Book: Легионы идут за Дунай



Легионы идут за Дунай

Амур Бакиев

Легионы идут за Дунай

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

РИМЛЯНЕ

Марк Ульпий Траян – император Римской империи.

Лаберий Максим – легат Нижней Мезии, полководец Траяна.

Публий Элий Адриан – двоюродный племянник Траяна, будущий император Римской империи.

Марциана – старшая сестра Траяна.

Матидия Старшая – дочь Марцианы, племянница Траяна.

Вибия Сабина – дочь Матидии, внучатая племянница Траяна и будущая жена императора Адриана.

Лициний Сура – друг и соправитель Траяна.

Авидий Нигрин – друг и наперсник Траяна.

Авл Корнелий Пальма – лучший полководец Римской империи в эпоху Траяна.

Гай Кассий Лонгин – приближенный императора Траяна.

Лузий Квиет – начальник конницы Траяна, по происхождению шейх одного из мавретанских племен.

Гай Клавдий Север – легат Траяна.

Манлий Клодиан – в романе легат Траяна.

Гай Светоний Транквилл – друг и личный секретарь будущего императора Адриана. В романе описаны молодые годы Светония.

Публий Корнелий Тацит, Плиний Младший, Яволен и Нераций Приски – выдающиеся люди эпохи, писатель-историк, ученый-публицист и ведущие юристы Римской империи в первой четверти II века н. э.

Апполодор из Дамаска – ведущий архитектор Римской империи.

Антоний Супер, Ювений, Минуций Квадрат, Меммий Милой – трибун, центурион и рядовые легионеры – действующие лица романа.

Луций Бебий Вер – в романе капитан Дунайской эскадры Римского флота.

Гай Аттий Непот – в романе командующий Дунайско-Черноморскими морскими силами Римской империи.

Марк Барбий Тициан – центурион легиона. Представитель средних слоев военачальников, выдвинувшихся за заслуги при императоре Траяне.

Агафирс – сармат-языг, шпион на римской службе.

Сатрак – сын вождя сарматов-языгов, подручный Агафирса.

Дакиск, Корат, Веджес – дакийские старейшины, перешедшие на сторону Траяна.

Сасиг – старейшина, изменивший Децебалу.

ДАКИ И СОЮЗНИКИ

Децебал – царь Дакии.

Котизон – сын Децебала.

Тисса – в романе дочь Децебала.

Тзинта – жена Децебала.

Регебал – брат Тзинты, шурин Децебала.

Диег – родной брат Децебала.

Сусаг – лучший полковник царя Децебала.

Плав – приближенный Децебала, воспитатель его сына Котизона.

Сервилий (Мукапор) – дакийский старейшина, живший среди римлян под видом торгового агента. Разведчик царя Децебала.

Мукапиус – верховный жрец культа Замолксиса при дакийском царе.

Тит, Леллий, Феликс – римляне, перешедшие на службу царю даков.

Скориб – строитель метательных машин царя Децебала.

Дриантилла – жена Скориба.

Мукапор, Сирм, Дарабал – сыновья Скориба.

Харальд Глаз Дракона – предводитель ватага германских берсеркров, союзник царя Децебала.

Хаген Убей Сразу – сын Харальда.

Ратибор, Борак, Адномат – вожди и старейшины карпов, сарматов и бастарнов, предводители военных отрядов союзников.

Верзон, Пируст, Дазий, Сабитуй, Тарскана – вожди дакийских племен, подданные Децебала.

Фаритак – старейшина степных сарматов. Союзник Децебала.

Мамутцис, Сиесиперис – старейшины даков, послы царя Децебала к парфянскому царю.

Белял – капитан пиратского судна, переправлявший дакийских послов в Парфию.

Дамосикл – трактирщик в Одессе, связной между даками и Белялом.

ПЕРСОНАЖИ, ФИГУРИРУЮЩИЕ В СОБЫТИЯХ, ПРОИСХОДЯЩИХ НА ГРАНИЦАХ ПАРФЯНСКОГО ЦАРСТВА

Бань Чао – наместник китайского императора на северо-западе Ханьской империи, получивший приказ предпринять военный поход и установить контакты с далекой Римской империей.

Гань Инь – посол Бань Чао к парфянскому царю.

Сюань Чжи, Цао Ли Дэ – в романе военачальники Бань Чао.

Пакор – парфянский царь.

Фраат – в романе визирь шаха Пакора.

Канишка – царь Кушанского царства, располагавшегося на юго-востоке Парфян. Пользуясь междоусобной борьбой за престол, вспыхнувшей в Парфянском царстве, Канишка начал военные действия против Пакора, но потерпел поражение от китайского корпуса Бань Чао.

Самудранас – в романе первый министр, визирь царя Канишки.

Лязг в предрассветной мгле,

Орлы священных знамен.

По древней дакийской земле

Римский идет легион.

Легионы идут за Дунай

ПРОЛОГ

1

– Правый недокручен!

Мускулистый бородач в безрукавке из волчьего меха несколько раз свирепо ударяет древком топора по дрожащим волокнам каната.

– Сколько раз надо говорить: по шестьдесят три оборота в каждую сторону, Тарб! Звук должен быть как у спущенной тетивы!

Две потных спины склоняются над рамой катапульты[1]. Опять опускается топор.

– Теперь пойдет. Копье!

Из рук в руки переходит тяжелое дубовое древко и плотно ложится в желоб.

– Целься!

Голос бородача теплеет, когда он смотрит на умелые расторопные действия своих подопечных. Парень с родинкой на щеке крутит бронзовый винт углового наклона. Левый глаз закрыт, другой крепко прищурен. Обожженный огнем для прочности наконечник зависает в воздухе.

– Готово!

– Бей!

Второй номер расчета деревянным молотом вышибает удерживающую шпильку. Хряский удар воловьих жил о подрамник. Удаляющийся свист. Тишина. Старший приставляет ладонь к глазам.

– Диспор, узнай, что там?

Молодой дак отвязывает лошадь от коновязи и сломя голову мчится в ту сторону, куда улетела стрела. Оставшиеся выжидающе молчат. Издали сначала неясно, потом все четче доносится топот копыт.

– Сам бог Тебелейзис не ударит молнией лучше! И это на полутора стадиях[2] дальности! Смотрите!

На землю летит мешок, набитый ивовыми прутьями. Снаряд из метательного аппарата пронзил его насквозь. Стоящих прорывает:

– Слава Децебалу[3]! Да будет милостив Замолксис[4] к нашему царю! Недаром мы губим лес и строим эти страшилища! Что ты молчишь, Скориб?

Бородатый дак не участвует во всеобщем ликовании. Он осматривает орудие. Грубые пальцы гладят оструганные деревянные части, пучки сухожилий. На коричневой от загара шее поблескивает серебряная гривна в виде сплетшихся змей.

– Трещин нет. Ни одна жила не лопнула. Но сдерживающие распорки надо обмотать дополнительными жгутами соломы – нагрузка слишком велика. Что встали? Пошевеливайтесь! До захода солнца мы должны испытать еще одиннадцать катапульт!

Окружающие смолкают.

– Заряжайте следующую, Тарб! Сасса и Гета, топите воск. Просмолите эту красавицу еще раз. Остальные – пошли.


Над поляной поднимается тонкая струйка дыма Год 97-й новой эры. В дальнем глухом углу тибусканского леса, среди отрогов Трансильванских гор дакийские мастера испытывают метательные машины, построенные по чертежам греческих и римских инженеров. Так приказал царь гетов и даков Децебал.

2

Темнело. Кое-где на небе зажглись звезды. Усталые воины подкатывали под опробованные механизмы дощатые платформы, запрягали быков. На разные голоса скрипели деревянные колеса. Из открытых дверей кузни доносился мелодичный перезвон молотов. На водопое у Тибискуса[5] громко фыркнул и заржал жеребец. Во влажном вечернем воздухе отчетливо слышались разговоры:

– Первыми дежурят Дадес и Тарб!

– Эпцидий! Спутай им только передние ноги!

– Диспор! Где вы там? Заканчивайте, садитесь есть.

– Затяни хорошенько холстину у комля, а то волос отсыреет...

– И-э-х! Великая матерь богов! И где моя жена?

Хохот десятка здоровых глоток.

Постепенно все стихло. Ночь властно вступила в свои права. От воды повеяло сыростью. Взошел месяц, заливая берег реки, лес и опушку призрачным сиреневым светом. Дважды ухнул филин. Попискивали мыши. Порыв ветра качнул верхушки сосен. От крайних стволов отделилась темная фигура. Голова человека была закутана остроконечным башлыком. Незнакомец присел, держа перед собой лук из рогов оленя с наставленной стрелой. Долго смотрел по сторонам. Наконец, крадучись, двинулся вперед. Бесшумно ступали ноги, обутые в мягкие скифские сапоги. Неизвестный обогнул поляну по большой дуге и вышел к самой реке. Здесь, укрытые от посторонних глаз, стояли орудия. Топорщились огромные «ложки» баллист и тяги скорпионов[6].

Подошедший спрятал в горит[7] лук, стрелу и прилет на край откоса. Комочки земли посыпались вниз. Голова в башлыке поднялась и сейчас же спряталась. Караульный дак, заслышав шорох, взял в зубы костяной свисток и отошел к воде. Взгляд его медленно скользил вдоль глинистой кромки обрыва. Шумно плеснула рыба. Рука с копьем опустилась, свисток повис на шнурке, раздалось короткое дакийское ругательство. Часовой зашагал дальше по песчаной косе. Лежавший наверху приподнялся и принялся считать орудия. Потом задом отполз, поднялся с колен и той же дорогой вернулся к опушке леса. Под старой елью его ждала лошадь. Морда и копыта ее были обвязаны тряпками. Ночной гость поправил чепрак из бараньей шкуры, вскочил в седло и шагом двинулся в глубь чащи.

3

Марк Минуций Квадрат, ветеран II когорты[8] VII Клавдиевого легиона[9], расквартированной к Транстиерне, отбывал свою смену на западных декуманских[10] воротах. С третьей стражи зарядил нудный осенний дождь, Лицо и амуниция воина покрылись каплями. Плащ с отброшенным капюшоном отсырел и плотно прилип к железным пластинам панциря. Вода затекла за поножи, студила колени. Ныли старые раны, полученные на островах Британии.

И все же в облике охранника не было и тени уныния. На караульной башне стоял легионер Римской империи, прошедший суровую школу победоносных походов. Из-под бронзовых нащечников и высокого налобника пронзительно глядели синие глаза. В уголках губ бугрились надменные складки. Опершись на щит, сжимая жилистой рукой копье-гасту, римлянин смотрел на темную полосу горизонта. Там находилась Дакия. Иной мир, иные люди. И от них, от этого чужого мира и его обитателей, оберегал покой римских границ Минуций Квадрат.

– Минуций!

Солдат посмотрел вниз. Петушиные перья на шлеме заколыхались. Кричал Меммий – ветеран третьего манипула[11].

– Чего тебе?

– Когда сменишься?

Квадрат сплюнул:

– С третьей ночной на первую дневную. А что ты хотел, Меммий?

Тот подмигнул многозначительно.

– Хотел, чтобы мы сходили в канабэ[12].

– Не выйдет.

– Почему?

– На этой стороне докончили вал и нарыли волчьих ям. И потом последний приказ...

– Слушай, Марк! Иди ты к Харону со своим приказом. Перекрыли декуманус, так выйдем через кардо!

От претория[13] прорезал воздух сигнал боевой трубы. Легионер на башне выпрямился, зрачки его заблестели.

– И так не получится!

Меммий разозлился.

– Ты не спятил там, наверху, от испуга?

– Разуй свои воловьи глаза. На южных воротах кардо работает весь первый манипул вместе с Фунисуланом. А сейчас, по сигналу, туда направились и из второго манипула.

– Проклятье!.. Ладно, сменишься – зайди к нам. Помпедий принес вчера неплохое вино.

– Дакийское?

– Как же, жди. Цекуба[14]! – Старый солдат язвительно рассмеялся и ушел.

Часовой развернулся и оторопел. За частоколом, на расстоянии выстрела из лука, рысили два всадника. Короткие кафтаны стянуты поясами, на головах кожаные шапки с наушниками.

«Даки? Нет, непохоже!» Мелькнули красные ножны длинных прямых мечей. «Сарматы-языги. Ясно!» Караульный приставил сигнальный рожок к губам.

В ответ послышался лязг железа. Дежурный наряд поспешно занял места за стеной. Девять саперов присели у трех легких крепостных скорпионов. Центурион взобрался на кастеллу[15].

– Докладывай, Марк!

– Сарматы!

Начальник сощурился.

– Только двое? Почему? И так близко от нас?

Свесился с перил и, сложив рупором ладони, крикнул саперам:

– Пеликан! Дай для пробы футов[16] на двадцать перед ними! Посмотрим!

Взвизгнули «улитки», и тяжелая стрела рассекла воздух. Всадники остановились. Один из них выехал вперед и поднял правую ладонь вверх. Жест означал – «Я без оружия». Еще мах рукой – «Дайте дорогу!»

От бойницы долетел голос солдата:

– Септимий! Это Агафирс! Я узнал его. Вот и Рестут подтвердит!

– А-а! Весталкина честь! – центурион с досадой повел плечами. – Не мог раньше сообразить! Отбой! Минуций, спускайся вниз. Публий – на пост! Апулей, сходи за стрелой! Машины навести на ворота! Фортунат, Феликс, поднимите решетку! Пропустить варваров!

Копыта рослых сарматских коней зацокали по мосткам, переброшенным через ров. Оба верховых, очутившись внутри укрепления, разом натянули поводья. От мокрых разгоряченных лошадей валил пар. Легионеры обступили приехавших, охлопывали коней.

– Salve[17], Агафирс!

– Salve, Септимий! Похоже, твои ребята от безделья разучились отличать даков от языгов. Или воины Децебала опять тревожили канабэ? – говор у языга был гортанный, с придыханием, но говорил он по-латыни правильно.

Центурион осклабился:

– Децебал соблюдает мир. Просто мы щекотали твои нервы. Чего не сделаешь со скуки. А это кто с тобой?

– Сатрак, сын Ресака, вождя сарматов, кочующих по Тизии[18].

– Он тоже друг и союзник Рима?

– Как и все языги.

Разговор прервал появившийся контубернал[19] префекта[20].

– В чем дело, Септимий?

Центурион подобрался. Стоявшие вокруг солдаты тоже вытянулись.

– Языги, подъезжая к кастре[21], вызвали тревогу.

– Кто первый заметил варваров?

– Минуций Квадрат, старослужащий первой центурии, первого манипула.

– От лица префекта объяви ему благодарность!

Контубернал бросил быстрый взгляд на сарматов.

– С чем пожаловал, Агафирс?

Всадник махнул рукой туда, откуда приехал:

– За лесом в одном перегоне отсюда я оставил двадцать бычков. Хочу узнать, не купят ли их римляне?

Контубернал остался равнодушным.

– Это решит квестор[22]. Коней привяжите у коновязей нашей алы[23], а сами следуйте за мной.

Языги спешились и, ведя лошадей в поводу, зашагали следом за неприветливым начальником. Мягкие кожаные сапоги одного из них покрывала засохшая желтая глина.

Возле длинного соснового хлыста, где на привязи бились сытые галльские жеребцы, степные воины оставили своих усталых лошадей, навесив им на морды походные торбы с овсом.

Утрамбованная дорожка декумануса вела на преторий. Римский лагерь жил размеренной боевой жизнью. Всюду царил порядок. У палаток и низких хижин галльской алы крепкие кавалеристы под надзором декурионов[24] точили оружие, чистили доспехи. Около турмовых котлов дежурные рубили хворост. Белели ребра подвешенных бараньих туш. Булькало варево. Два проштрафившихся солдата без поясов в подоткнутых туниках скребли лопатами доски нужника, таскали воду, окатывали пол. На южной стороне гремели команды. Мелькали десятки заступов, выбрасывая землю на вал. На глазах Агафирса и его товарища центурион огрел молодого служаку по спине обрубком виноградной лозы.

Открылся домик префекта, рядом блестел посеребренный сигнум[25]. Сопровождающий свернул направо к бараку квестора. Прошел между двумя постовыми в полном вооружении. Пригласил сарматов. Часовые скрестили копья, и гости отстегнули мечи, сняли гориты, сложили оружие на пороге.

Через промасленную холстину оконного проема сочился мягкий свет. Квестор – седой, коротко постриженный римлянин – сидел на скамье за низеньким столом. Земляной пол выложен грубой мозаикой из белой и черной гальки. К стене прислонена парма – круглый кавалерийский щит. Стол завален грудами папирусов и пергамента. Торчат острозаточеные стили[26] для письма. Когда вошли языги, казначей поднялся им навстречу. Поверх синей шерстяной туники на нем был подпанцирник тисненой кожи.

– Salve, Агафирс!

– Salve, Процилий!

Едва уловимым движением старший из сарматов оголил запястье левой руки. Сверкнуло золото. Римский бог времени Янус на браслете улыбался двумя ликами.

– Маний, ты свободен! Подожди на претории!

Мелькнули подметки подбитых гвоздями солдатских сандалий. Порученец исчез.

Агафирс мигнул родственнику. Юноша вытащил из-за пазухи сверток и протянул Процилию Нисету. Квестор взял пакет, испытующе посмотрел на стоящих перед ним лазутчиков. Привычно по-военному развернулся через левое плечо. Откинул крышку маленького сундучка на подставке, за ложем. Звякнули монеты. Пять аккуратных столбиков выстроились посреди кучки документов.

– Здесь пятьдесят ауреусов[27]!

Старший соглядатай презрительно усмехнулся.

– За содержание нашего мешочка Децебал заплатил бы 2000 драхм[28].

– Сколько же ты хочешь?

– Двести!

– Хм... А не много ли? Ведь это 20 000 сестерциев[29]. Послужное жалованье легионера преторианских[30] когорт!

– Вот пусть твои преторианцы и доставляют сведения из сердца дакийского царства! Я сказал – даки дадут мне в десять раз больше!

– Почему же ты не служишь дакам?

– Потому что я – языг и ненавижу их не меньше твоего, римлянин!

– Хорошо!.. Ты получишь двести ауреусов!

– Нет, Процилий! Ты дашь нам двести пять золотых монет. За тайну и два десятка быков, которые пасутся невдалеке. И тогда мы будем в полном расчете.

Римлянин махнул рукой.

– Пусть будет так. Завтра пригони скотину. На воротах сдашь любому центуриону. Будь здоров!

Сарматы сложили и спрятали деньги. На выходе подняли мечи и футляры луков. Квестор шел следом.

– Маний! Проводи наших друзей. Скажи интендантам, чтобы отмерили два модия[31] ячменя для их лошадей.



4

Легат[32] Нижней Мезии[33] Лаберий Максим мылся в бане. Блаженно зажмурив глаза, раскинулся на теплой мраморной скамье. Раб осторожными движениями мял располневшее, но все еще мускулистое тело господина. От бассейна, обложенного полированными гранитными плитками, волной поднимался нагретый воздух. Соседний – с холодной водой – был неподвижным, как зеркало. Наместник перевернулся на спину.

– Помягче у шеи, Бато!

– Да, патрон!

Девять лет назад дакийская стрела впилась в оголенную шею префекта легиона Лаберия Максима, разорвав мышцы над ключицей. Зажившая рана ныла в ненастные дни, острой болью отзывалась на каждое неосторожное движение. Пальцы раба нежно прихватывали податливую плоть. Кожа краснела, делалась упругой и гладкой. Хлопки ладоней бодрили и нежили одновременно.

– Будет... будет!

Максим бросился в горячий бассейн. Взметнулась вода. Бато спрыгнул следом – еще каскад брызг. Теперь он тер господина шероховатой александрийской губкой. Веки Максима потяжелели. Он обмяк, сидя на средней ступеньке. Струйки пара курились над его плечами и головой.

В мыльню вошли двое рабов. Один поставил на столик флаконы с сирийскими благовониями. Другой положил на скамью у входа полотняную тунику и белую шерстяную тогу с широкой красной каймой[34].

– Всеблагие лары[35]! Что может быть лучше дома и мира, Бато?

Банщик не ответил, продолжая методично чистить пятки патрона. Того бросило в жар. Сердце забилось часто и гулко. Наместник отстранил раба, набрал в легкие воздух и погрузился с головой. Вылез и не раздумывая бросился во второй, холодный водоем.

– Отлично! – воскликнул он и выбрался наверх. Слуга накинул на плечи хозяина льняное покрывало. Вытер. Сбрызнул душистым составом из сосудов. Подал тунику. Заколол тогу, строго уложив складки. Присел. Зашнуровал на лодыжках высокие замшевые сапоги.

В сопровождении Бато посвежевший, благоухающий Лаберий Максим прошел через зал-атрий в столовую-триклиний. Здесь уже была приготовлена легкая еда. Печеный хлебец, сыр, горсть маринованных маслин и кубок критского вина. Пятидесятилетний наместник легко опустился на ложе. Потянулся к подносу. Передумал. Трижды стукнул в гонг маленькой медной булавой. Феаген вошел, словно ждал за занавеской.

– Слушаю, патрон.

– Что у нас на сегодня?

Секретарь поджал губы.

– Первое. Из Дробеты и Транстиерны прибыли корникулярии[36] от Паулина и Супера. Посыльный Супера просит принять его в первую очередь.

– Проси сразу после трапезы.

– Квинт Помпедий Фалькон префект V Македонского легиона сообщает, что дезертировал солдат из охраны арсенала. Его искали, но не нашли. Видимо, беглец ушел за Данувий[37].

Оливковая косточка полетела на пол.

– Тьфу! Из арсенала что-нибудь пропало?

– Дезертир унес только свое оружие.

– Еще?

– От Фалькона же. В кастре V Македонского все бараки покрыли черепицей и замостили камнями не только дороги декумануса и кардо, но и переулки между кварталами. Префект лагеря жалуется на сбои в поставках зерна и масла. Не хватает бронзы и железа для гвоздей. При межевании земли под Димумом убит некий Теренций Либон.

– Я прикажу тебя высечь! К чему мне этот вздор?

– Как будет угодно светлейшему. Но хочу заметить, что этот Либон в прошлом – ветеран Девятой Преторианской когорты. Его друзья уже подали жалобу на имя патрона Дело может получить широкую огласку.

– Юпитер[38] и Фортуна[39]! Не хватало только судебного процесса. Займись делом сам, Феаген. Отыщи виноватых и как можешь успокой крикунов.

Легат нервно оттолкнул от себя блюдо с сыром.

– Я же просил не пичкать меня всякой ерундой! Меня интересуют вести из Рима Здоровье императора, вот что занимает подданных в период всей жизни! Почему до сих пор не прибыл Андротион?

– Презид[40] может не беспокоиться. У Андротиона есть еще два дня.

– Два дня! За два дня сигнальные факелы военных постов передадут известия три раза вокруг всей империи, клянусь Меркурием[41]!

– Через два дня здесь будет Андротион с самыми свежими новостями, – твердо повторил секретарь.

Наместник вдруг успокоился.

– Да помогут ему Фортуна, Термин[42] и Меркурий! Ступай, Феаген, и приведи ко мне в таблин[43] гонца Публия Супера!

Правитель Нижней Мезии покинул триклиний и направился в рабочий кабинет. Безмолвный раб-галл пододвинул хозяину светлое ореховое кресло. Руки сенатора властно легли на подлокотники.

Послышались четкие уверенные шаги. Занавеси колыхнулись, пропуская в помещение рослого плечистого воина. Корникулярий префекта Транстиерны был замызган грязью и выглядел усталым. Проконсул сразу обратил внимание на укороченные до икр галльские брюки на посланце» «О времена! О нравы! Вот и сыновья Ромула[44] одевают варварские штаны. Хотя, попробуй проходи в здешних краях без них хоть одну зиму».

– Публий Антоний Супер препозит[45] II когорты, префект кастра Транстиерна Марку Либерию Максиму говорит: Salve!

«Какой голос! Все-таки это истый римлянин» несмотря на варварский наряд. Клянусь водами Арверна[46]. Проконсул указал на скамью перед собой.

– Садись.

Вестовой опустился на самый краешек. Выпрямил спину.

– Имя? Откуда родом? Сколько лет в войсках?

Голос легата, обычно жесткий, изменился. В нем появились нотки участия.

– Авл Цециний Либер. Родом из Пизы. Фламиниевой трибы.

– Пизанец. Значит, немного этруск, как и твой великий земляк Вергилий?

– Все римляне немного этруски, совершеннейший.

– А ты, оказывается, философ, Авл, – живо откликнулся сенатор. – Что ж, ты прав.

Но ни мидийцев земля, что всех богаче лесами,

Ни в красоте своей Ганг, ни Герм от золота мутный,

Все же с Италией пусть не спорят; ни Бакрия с Индом.

Ни на песчаных степях приносящая ладан Панхайя[47], –

процитировал он ни с того ни с сего и нахмурился.

– Сколько лет на службе?

– Семь лет, презид!

– Звание?

– Бенефициарий[48] доблестного Антония Сапера.

– Где донесение префекта? Что он велел передать на словах?

Легионер вскочил, расшнуровал бок панциря, извлёк оттуда чуть сплющенную кожаную трубку-цисту, на черной бечевке болталась оловянная печать.

– Лично в руки презида! Устно сказано, что донесение чрезвычайной важности и требует немедленного принятия решения.

Лаберий Максим взял письмо, положил на стол. Хлопнул в ладони. Появился тот же раб-галл.

– Беровист! Проводи корникулярия в нашу баню. Думаю, она не успела остыть. Дай ему чистую одежду и поесть, – и, обращаясь к Либеру, добавил: – Отдохнешь, а завтра отправишься обратно. Vale.[49]

– Vale, светлейший!

Мелькнул полированный назатыльник шлема.

Оставшись один, легат изящным письменным ножичком вскрыл коробку, срезал печать, вынул узкий длинный лист папируса, развернул и погрузился в чтение. По мере того как он читал, лицо его делалось мрачнее и мрачнее. Резкая поперечная складка легла между бровями.

«Легату Нижней Мезии Марку Лаберию Максиму, проконсулу, сенатору, привет!

Затри дня до октябрьских нон (5 октября) в лагерь Транстиерны прибыл один из наших друзей в Дакии. По его словам выходит: Децебал готовится к новой войне. Дезертиры из наших войск находят у царя даков самый радушный прием. Ветеранов и декурионов из них он ставит начальниками своих косматых отрядов. Наставники-римляне или солдаты вспомогательных частей обучают варваров легионному строю. Под Тапэ у Децебал а есть уже два сформированных легиона из даков. Они не только вооружены щитами, испанскими мечами, шлемами и панцирями, но и имеют положенное легиону число баллист и скорпионов. В горах Тибуска и Берзовии даки строят метательные машины, а потом переправляют аппараты своим воинам в Тапэ и на стены Сармизагетузы. За последний год послы от германских квадов и маркоманнов[50] дважды побывали у дакийского царя.

Но самое серьезное следующее: Каллидром, ваш бывший раб, захваченный в прошлый набег полководцем Децебала Сусагом, стал доверенным лицом проклятого варвара. По слухам, этим летом он утонул в реке. На самом деле Каллидром со старейшинами костобоков[51] отправлен к парфянскому царю. Что может соединять Парфию[52] и Децебала, кроме ненависти к Риму? Посев такого союза прорастет неисчислимыми бедами для нас.

Цезарь, Сенат и народ римский должны знать о смертельной угрозе, нависшей над империей. Касательно наших дел тороплюсь известить презида о том, что лагерь когорты достроен окончательно. Канабэ и дорога за лимесом[53] находятся под надежной защитой. Триерархи[54] Флавиевого флота досматривают каждую лодку, идущую из Дробеты в Ледерату или Рациарию. Перевоз оружия на правую сторону Данувия полностью исключен. Письмо доставит самый надежный корникулярий VII Клавдиевого легиона Авл Цециний. Будь здоров!

97 год. В октябрьские ноны (7 октября). Кастра Транстиерна».

Папирус опустился на столешницу, свернулся сам собой. В кресле сидел пожилой, измученный заботами человек, и кисти рук его уже отнюдь не твердо, а скорее утомленно, лежали на поручнях. Мысли в голове проконсула были тяжелыми и бессвязными.

«Даки... Можно откупиться от германцев с их туполобыми конунгами[55], но как отделаться от Децебала, который сам покупает племена и натравливает на Рим. Когда не помогают уговоры, можно усмирить и хаттов[56], и квадов. Достаточно послать за Рейн три-четыре легиона. С даками этим не обойдешься. Сколько же надо сил, чтобы сломить их мощь? Спросить бы у Корнелия Фуска[57] или тех солдат легионов Жаворонка и Хищного[58], чьи кости белеют без погребения в поросших лесами жутких Трансильванских горах. А ведь тогда у них еще не было ни легионов, ни метательных машин. Ах, Децебал, Децебал!.. Что же будет теперь, когда ты снюхаешься с Пакором[59]? Рядом с твоим царством мириады голодных волков-германцев и сарматов. А мы только и делали, что вскармливали их ненависть. Юпитер Всеблагий! Да и кто поведет когорты в бой? Старый Нерва[60]? Продажные интриганы из сената? А что представляет собой этот верхнегерманский пасынок Траян? Отец его был исполнительный служака и только. Теттий Юлиан[61] мог одерживать победы, но речь идет не об одном или нескольких успехах. Кто возьмет на себя смелость развязать и выиграть войну? А будет ли вообще война, Максим? – спросил сам себя Наместник и не колеблясь ответил: – Да! И это, пожалуй, будет одна из труднейших войн за всю историю Рима. И тем неяснее ее конец, чем позднее она начнется».

Совсем некстати вспомнился покойный Домициан. Как он сказал тогда, когда первая сумма – 5000 золотых аурей уходила на барке на ту сторону Данувия: «Это золото мы даем в рост под хорошие проценты, вот только платить нам будут большой кровью». Давно это было. Девять лет назад. В глазах последнего из Флавиев отражались смертельная тоска и... страх. Кое-кто из лизоблюдов услужливо хихикнул: мол, отлично сказано, грязные даки еще оплатят своей кровью должок. Но Виттониан, Теттий Юлиан и он – Лаберий Максим – прекрасно поняли, что имел в виду император. Они только переглянулись тогда между собой.

Сенатор отмахнулся от воспоминаний. Заметно посвежело. Кусты и деревца из внутреннего сада-перисталя отбрасывали в таблин длинные тени. Мерно падали капли в водяных часах. «Шесть часов вечера. Легионеры на кастеллах заступают на вечернюю смену, – пришло в голову почему-то. – Пора и нам закончить дела».

– Феаген!

Грек появился молниеносно, как всегда.

– Папирус... нет, пожалуй, пергамент! Тростник, чернила, олово и приготовься писать.

Секретарь принес требуемое, устроился поудобнее на скамье, где час назад сидел гонец из Транстиерны. Положил на колени восковую табличку-церу и поднял глаза на хозяина.

– Пиши! Императору Марку Кокцею Нерве Августу Германскому, принцепсу, легат Нижней Мезии Лаберий Максим шлет привет и пожелание счастья...

5

Рано утром, когда трубы VII Клавдиевого легиона протрубили «подъем», от дома наместника Нижней Мезии отправились в дорогу два корникулярия. Бенефициарий II когорты Авл Цециний Либер вез запечатанный пакет с указаниями префекту Транстиерны. Второй – центурион по особым поручениям – ехал в Новиодун. В сумке, переброшенной через плечо, лежали квесторские счета IX Паннонской когорты. И никому, кроме проконсула и центуриона, не было дано знать о письме под туникой, адресатом которого являлся сам принцепс римского народа Август Нерва.

Часть первая КОЛОНИЯ АГРИППИНА

1

Свевы[62] появились неожиданно. Из предутренней мглы градом посыпались стрелы. Рухнули сраженные в глаз и горло часовые под козырьком наблюдательных вышек. На стыке участков первого и второго манипулов запылали сосновые бревна частокола. Несколько факелов, переброшенных через палисад, попали на осоковые навесы для лошадей. Кошмарный визг обезумевших от страха животных заполнил форт. В свете горящих крыш до трех сотен германцев, как кошки, вскарабкались по лестницам на стены и посыпались вниз. Дежурная центурия была изрублена, не успев даже развернуться для боя. Гастаты второго манипула оставили бараки и, отбиваясь, бросились к преторию.

– Вотан[63] с нами! Руби «петухов»[64]! Хох! Хох! – вопили свевы, наседая на пятки затравленных бегущих римлян. Один из германцев в начищенном до блеска шишаке с турьими рогами рубанул боевым топором по знамени когорты. Сигнум захвачен врагом! Веками воспитанное чувство долга взяло верх над страхом. Легионеры сомкнулись плотным кольцом и вступили в отчаянную неравную схватку. Римляне дорого продавали свои жизни. Все больше свевских воинов бросали грабеж лагеря и кидались в сечу, на помощь товарищам. Площадь полнилась криками:

– Теренций! Теренций!.. Прикрывай мне спину!

– Получай, гнида!

– Марс-Мститель! Ты не оставишь твоих сыновей! Где же третий манипул?! Неужели и они зарезаны сонными?!

– Заткнись, сволочь!

– Эльмер, меня ранили!

– Вотан с нами!!!

Перекрывая дикий шум боя, раздался громоподобный голос:

– Седьмая центурия в «черепаху»[65]! Прорвать окружение! Восьмая и шестая, зайти с переулков декумануса справа-слева! Лучникам приготовиться!

Рослый римский солдат сунул смоляной факел в тростниковую кровлю ближайшей хижины. Взметнулся слепящий сноп огня. Пораженные германцы на мгновение опешили. Невесть откуда взявшиеся, пугающие неживой слаженностью, шеренги легионеров приближались неотвратимо, как рок.

– К бою!!!

Передние латники опустили копья наперевес. Задние завели дротики за голову. Приказывал все тот же здоровяк-командир. Профессиональным движением он выхватил из ножен тяжелый испанский меч и поднял над собой.

– Лучники!

Батавы-стрелки натянули тетивы. Один из римлян, стоявших в гуще врагов, старый седой ветеран прошептал неверяще:

– Траян... Траян...

Потом закричал страшно и торжествующе:

– Траян!

По лицу его текли слезы.

– Траян! – взорвались все римские ряды.

– Траян! – отозвались свевы.

Теперь они поняли происходящее. Наместник Верхней Германии, Марк Ульпий Траян со свежими силами каким-то непостижимым образом пришел на помощь своим.

– Залп! – меч консула рванулся вниз.

Поток стрел и пилумов[66] обрушился на германцев. Отточенные острия ударили по металлу, с хрустом вошли в живую плоть.

– В атаку!

Война – дело богов. Люди лишь выполняют их волю. Почти одержавшие победу варвары сами оказались окруженными со всех сторон. Смерть распростерла над ними свои черные крылья. Скурхильд – предводитель дружины – не боялся смерти.

– Свевы! Вам ли, сыновья Вотана, бояться Валгаллы[67]? Смотрите, девы-валькирии[68] уже кружат над нами и зовут на пир богов! Или, может, вы хотите умереть в постели подобно старухам?

– Нет! – яростно воздели секиры соплеменники.

Закипело побоище. «Черепаха» римлян раскололась под бешеным натиском. Все перемешалось. Щетинистые каски, рогатые шишаки, суконные плащи, медвежьи шкуры. Легионеры и германцы. Посреди мятущихся языков пламени закрутился вихрь из железа и плоти. Испанские мечи и боевые топоры-оскорды взлетали и падали с немыслимой быстротой. Но соотношение сил изменилось. И дело было вовсе не в числе бойцов с той или иной стороны. Надломился боевой дух свевов. Перед ними стояла теперь задача: вырваться из тесного мешка укрепления. Поскорее затеряться под коронами могучих дубов родного леса.

Траян во главе десятка отборных воинов стоял на самом ответственном участке, напротив бреши в стене. Белокурые кряжистые германцы наседали как болотные духи. Щиты наместника Верхней Германии и его соратников содрогались под напором длинных мечей и усыпанных гвоздями узловатых палиц. Раненые враги валились под ноги. Хватали за пятки. Их добивали по голове, порой серией ударов кроша зубы, стиснутые волчьей хваткой.

Вперед по телам товарищей вырвался Скурхильд. Полоснул одного, второго римлянина. В третий раз посыпались искры. Сталь встретила сталь.

– А-а, римская падаль! Ты будешь достойным спутником в моем последнем путешествии, в Валгаллу!

Лицо Траяна исказилось:

– Мерзкий дикарь! Ты отправишься не в Валгаллу, а к лупанарной[69] проститутке между ног! Клянусь Юпитером и Беллоной!



Вождь не посрамил германской славы. Но его подвели свои же дружинники. Могучим усилием они подались вперед, когда предводителю нужно было ступить назад всего полшага. Меч легата задел бедро. Цевкой брызнула кровь. Гастаты наместника обрушились на растерявшихся свевов.

Уцелевшие германцы отходили в чащу. Поодиночке и группами. Батавы на лошадях помчались вдогонку. До двух сотен врагов остались лежать на поле боя убитыми и ранеными. Четырнадцать человек взяли живыми. Остальным удалось скрыться.

Потери римлян тоже были велики. Два манипула почти целиком истреблены. Один рассеян. Много раненых и притом тяжело.

Туман, лежавший в низине над Альбой[70], постепенно рассеивался. Солнце поднялось на высоту копья. Чернели головешки. Удушливый дым полз по всему лагерю. Тут и там сновали фигуры воинов в гребнистых шлемах. Римляне собирали павших товарищей, беспощадно резали тяжелораненых врагов. Сдирали с них теплые меховые куртки, беличьи брюки. Складывали оружие. Марк Ульпий Траян, легат верхнегерманских легионов, обходил поле битвы. Порез на плече наместника сочился кровью.

– Светлейший ранен?

– Пустяки! Сдохших варваров сложить отдельной кучей! Префект!

– Да, светлейший!

– Сложите погребальный костер. Раненых разместить в уцелевших домах! Сегодня же заделать брешь в стене. На восстановление и обустройство лагеря даю декаду месяца!

– Будет исполнено!

Во второй половине дня на поляне около реки собрались остатки солдат гарнизонной когорты и манипул, приведенный Траяном. Белели свежие повязки. Убитых римлян набралось так много, что костры для сожжения трупов пришлось вынести за пределы крепости. Четыре больших сруба из бревен и людских тел поднялись на берегу Альбы. Раненный в голову квестор с опустевшим денежным мешком сидел подле них. Каждому мертвецу была вложена в рот бронзовая монета для платы Харону за перевоз через реку мертвых. Живые подходили к ушедшим товарищам. Прощались. Скорбно пропели трубы. Манипулы выстроились в плотные кирпичи центурий. Показались жрецы во главе с распорядителем похорон. За ними тащили на веревке упирающегося черного быка. Несли амфору вина. В сопровождении трибунов появился Траян. Ветер теребил синие страусовые перья на его резном шлеме.

– Воины армии Рима! Солдаты германских легионов! Ныне вы хороните друзей, братьев по палатке. Кто виноват в их гибели? Вы сами! Варвары давно не переходили Альбу, но это совсем не значит, что они отказались делать вылазки! Нигде мирная тишина так не обманчива, как на берегах Рейна, Альбы и Данувия. Вы ограничились чисткой бесполезного оружия и праздным созерцанием со стен. И вот результат! Жалкое зрелище – воины Римской империи, избиваемые точно стадо апулийских[71] баранов! По законам римского народа я должен был применить децимацию[72]. Но топоры варваров произвели более страшную казнь. Оборванные жизни лежат на вашей же совести. Пусть пламя прощальных костров будет вечно напоминать вам о долге и бдительности!

Никто из легионеров не проронил ни слова. Молодые и старые, ветераны и новобранцы стояли, низко опустив головы. Старожил когорты, тот, что первым узнал Траяна, выговорил горько:

– В один год пришли мы с Луцием в легион. И в Африке вместе были, и в Британии, и здесь в Германии. Всего-то нам год оставался до отставки. Соседями быть хотели... Как же я без него?

По знаку распорядителя жрецы выкопали возле уложенных дров ямку. Дюжие центурионы подвели быка. Священнослужитель вынул из ножен кинжал, срезал прядь шерсти со лба между рогами. Бросил наверх сруба. Неуловимый удар. Телец глухо всхрапнул и повалился на колени. Пенящаяся кровь хлынула в углубление. Слуги богов громко нараспев читали молитвы Плутону[73]. Заклинали души усопших воинов не гневаться на оставшихся по эту сторону Стикса. Беречь и охранять живых солдат. Вместе с ними слова обращения истово повторяли рядовые, центурионы и трибуны.

Жрец извлек из распоротой туши печень и передал стоящему рядом авгуру[74]. Тот несколько минут рассматривал ее, потом возвестил:

– Плутон принял жертву! Путь ушедших будет легок, а жизнь живых спокойна и наполнена обычными заботами.

По колоннам прокатился вздох облегчения. Кто задумался в эту тяжелую для сердца минуту над смыслом прорицания? Что такое обычные заботы гарнизонного солдата? Те же бессонные караульные ночи, изнуряющий труд на строительстве укреплений, смерть, подстерегающая за каждым кустом, и стычки с неизвестно откуда появившимся и неизвестно куда исчезающим противником.

Жертвоприношение закончилось. Прощально зазвучали букцины[75]. Вперед вышли начальники сотен и манипулов. В полном вооружении, с нагрудными, шейными, наручными знаками отличия из золота и серебра. У некоторых к шлемам были припаяны дубовые венки из листовой бронзы – награда за спасение жизни римского гражданина в бою. С мрачными лицами трибуны и центурионы разобрали зажженные факелы и по сигналу служителей богов разом запалили все четыре костра. Шеренги легионов сверкнули обнаженными мечами. Рукоятки глухо застучали по щитам. Чеканный грохот понесся по округе. Манипулы отдавали погибшим последние воинские почести. Так завещали предки. Под звон оружия хоронили соратников в войнах с этрусками и галлами, карфагенянами и македонцами, при Тарквиниях[76] и Сципионах[77]. При Нерве. Так будет всегда Ибо остающиеся должны знать, что, когда придет и их последний час, живые совершат священный обряд. На этом держится боевое братство. Стоит армия.

Жар становился нестерпимым. Отряды развернулись кругом и потянулись в лагерь. Завтра они соберут пепел и насыплют над прахом насыпь. Легионные каменотесы высекут на каменной плите скупую эпитафию. И над берегом Альбы подымется еще один печальный холм. Последнее пристанище солдата.

* * *

В палатке наместника шло совещание.

– Потери очень велики, – говорил Траян громким командным голосом.

– Нам необходимо позаботиться, чтобы происшедшее быстрее стерлось из памяти воинов! Укрепление требуется восстановить в кратчайший срок. Фюреры[78] херусков, лангобардов и гермундуров[79] должны знать о бесполезности и безнадежности борьбы с властью Рима. Манипул моей охраны я оставляю в крепости!

Легат сделал паузу, прислушиваясь к происходящему снаружи.

– Дальше! Квестору раздать гастатам гарнизона тройную порцию вина. По две порции мяса и хлеба. Положенные нормы чечевицы и поминальных бобов. Пленных варваров отдать солдатам для свершения справедливого суда над ними. Добытое оружие и одежду, все до последнего, поделить в центуриях! Да помогут нам Марс и Юпитер!

Командиры расходились по подразделениям. Поднялась угрюмая суматоха. Солдаты отрезали от подвешенных туш куски мяса, жарили на вертелах. Наполняли вином кубки. Спустя час манипулы были пьяны. Озлобленные легионеры собрались на претории, где томились привязанные к столбам четырнадцать вражеских воинов во главе со своим вождем.

Похваляясь друг перед другом меткостью, легионеры бросали в жертвы дротики и свинцовые шары. Медленно, изуверски поражая руки, плечи, ноги. Свевские воины умирали молча, и только до крови сжатые губы выдавали их страдания. Пьяные лучники спорили, кто попадет в глаза с пятидесяти шагов. Наконец, у скончавшихся от ран германцев отрубили головы и насадили на столбы частокола. Голову и правую руку Скурхильда прибили отдельно над декуманскими воротами. Каждый входящий мог видеть страшный трофей.

Постепенно дурное настроение уступило место бесшабашному веселью. Когда батавская турма вместе с Траяном покидала кастру, ей вслед неслась разухабистая песня, сочиненная еще во времена Юлия Цезаря:

Прячьте, мамы, дочерей.

Мы ведем к вам лысого развратника!

2

Снег валил мокрыми крупными хлопьями. Оседал на доспехах. Таял, превращаясь в капли мутной воды. Зима – самое противное время года в Германии. Небо затянуто низкими вязкими тучами. То дождь пополам со снегом, то снег пополам с дождем. И холода нет особого, но сырость неимоверная. Хорошо тому, кто родился и вырос в этих краях. Но горе тому, кто прибыл сюда со знойного и сухого юга. Не раз вспомнит он прогретый солнцем ветер Средиземноморского побережья. Здесь даже самая пустяковая царапина заживает долгие месяцы.

Толстоногий фризский[80] жеребец тяжело ступал огромными с две ладони копытами. Потряхивал лохматой головой на короткой массивной шее. За гривой почти не было видно ремней узды и нагрудника. Траян сидел прямо, закутавшись в длинный кавалерийский плащ на лисьем меху. Батавы ехали сзади, приотстав на полкорпуса. Впереди и по бокам маячили группы охранения по два-три всадника. Везер остался далеко позади. Еще два дня пути, и Рейн. Консул придержал коня.

– Виллибальд!

– Да, вождь.

– Сколько до поста?

– К вечеру будет селение. За ним пост.

– Кто начальник?

– Хильперик.

– Старший или младший?

Батав изумился:

– Светлый конунг помнит всех германцев своей области?

Траян засмеялся. Сзади засмеялись конники, прислушивающиеся к разговору. Напряжение последних дней понемногу спадало. Инспекцию можно было считать успешной. Лагеря вспомогательных когорт и ал в зарейнской Германии находились в хорошем состоянии. Хуже обстояло дело в тех кастрах, где размещались отдельные италийские когорты рейнских легионов. «Варвары питают особую ненависть к нам, римлянам, потому охотнее нападают на наши гарнизоны, чем на своих соплеменников на имперской службе. Надо как можно скорее вывести легионеров и разместить вексиллатионы[81]. Заальбинские германцы презирают прирейнских. Считают предателями. Из этого тоже необходимо извлечь выгоду».

Легат прервал раздумья, посмотрел на небо. Огромная стая ворон проносилась над кавалькадой. «Что это? Предупреждение богов, или просто птицы чувствуют приближение весны?»

Батавы также суеверно смотрели вверх. На лицах варваров отражалось сильное волнение. Виллибальд снял с шеи амулет из высушенных лап волка и ворона и приложил ко лбу. Траян не вмешивался, ждал объяснений. Спрятав талисман, декурион хлестнул кобылу. Поравнялся с наместником.

– Не знаю, кто послал священных птиц, Вотан или Локи. Но появились они неспроста. Нас ждут важные перемены.

Будучи с 92-го года правителем Верхней Германии, Марк Ульпий Траян изучил нравы и обычаи зарейнских племен. По поверьям германцев волк и ворон – посланцы богов. Они сопровождают души погибших воинов в Валгаллу. И если батав говорит о каких-то больших событиях, то, пожалуй, ему стоило поверить.

– Хорошо, Виллибальд, я учту. А пока прикажи прибавить ходу. Кажется, тучи расходятся. Выглянет солнце, и путь раскиснет окончательно.

* * *

Возле милевого столба консул слез с коня. Прошелся взад-вперед, разминая ноги. Вечерние сумерки окрасили окружающие предметы в серые и черные цвета. Батавы звенели оружием, держали животных под уздцы. Латинская речь командира турмы сменилась резким германским говором. Он кого-то распекал.

– В чем дело, Виллибальд?

– Оттон, вождь.

– Что Оттон?

– У Оттона лопнула подпруга, он тайком вытащил из-под себя чепрак. Доигрался, что набил спину коню. Он не верховой батав римской армии, а жалкий квадский пешедрал! Ничего – доберемся до места, и я покажу ему, как ужи сбрасывают кожу!

Неожиданно из темноты крикнул батав-кавалерист:

– На посту – огонь!

Траян устремил взгляд в темноту. Яркая оранжевая точка светилась там, где находилась застава. Светлячок мигнул три раза и погас. Вспыхнул снова, помигал и опять погас. Третий раз то же самое.

– Позади такой же огонь!

Сердце легата учащенно забилось. «Сигнал вызова. И он принят, клянусь Марсом! Сейчас пойдет текст сообщения. Что-то случилось. Факелы передают только экстренные приказы, в рядовых случаях посылают корникуляриев».

«...Префектам германских легионов... – мигал огонек. – Божественный Нерва призван к себе... Юпитером Всеблагим... Величайшим... Сенат и народ римский вручают свои заботы сыну Божественного императора... Марку Ульпию Нерве Траяну Августу... Германскому... Слава императору Траяну!»

– Да будет легок его путь через реку! В порядке, предначертанном природой и бессмертными богами, мы все последуем за тобой!

По торжественному тону римлянина Виллибальд понял, что произошло. Старый батав опустился на колени и низко наклонил голову:

– Ave imperator, militis batavius te salutant[82].

Соплеменники последовали его примеру. И в непроглядный мрак ночи, навстречу сонным звездам понеслись подхваченные десятками голосов слова:

– Ave imperator, militis batavius te salutant.

3

– Марк, наконец-то!

Плотина подошла к мужу. Взяла его руки в свои. Вот стоит новый принцепс римского народа. Владыка жизни и смерти подданных обширнейшей из империй существующего мира. Но что ей титулы? Для нее он по-прежнему ее Марк. Ее Испанец.

– Милостивая Юнона услышала мои молитвы! Ты жив и невредим, мой неугомонный военачальник. Тебе надо отдохнуть.

Траян смотрел на жену грустно и нежно. С того мгновения, как он стал императором, между ним и окружающими словно пролегла пропасть. Люди будто уменьшились ростом. Рабы простирались ниц. Свободнорожденные застывали в глубоком поклоне. Слава императору! И только Плотина на фоне всеобщего раболепия и пресмыкательства осталась такой же, какой была всегда «Мой неугомонный военачальник». Можно лишь благодарить богов за то, что они послали ему в спутницы жизни эту умную, чуткую женщину.

Правитель Римской империи утомленно присел на простой дубовый табурет германской работы.

– Что, Помпея, будешь теперь императрицей?

Жена улыбнулась:

– «Куда ты, Гай, туда и я – Гайя». Разве я могу покинуть тебя?

– Да, Лонгина, жена Домициана, тоже, наверное, говорила мужу подобное, а потом завела себе актера Париса.

– Ах, Марк, – пальцы супруги разомкнули застежки плаща. Бурая ткань, подбитая рыжими шкурами лисиц, скользнула на пол. – У Лонгины не было Траяна, иначе бы она не бросалась на парисов.

– Ну ладно, Гайя, что тут у вас произошло без меня? Как Матидия, Марциана?

– Все в добром здравии, ждут тебя с нетерпением. Марциана на кухне. Матидия убирается у себя. Хочет предстать пред очи принцепса в лучшем виде. От Греченка[83] получили письмо. Сабина только о тебе и говорит.

– Ох уж эта Сабина. Помпея, вели принести мне в баню расшитую тунику и сапоги с серебряными гвоздиками.

Император снял перевязь с мечом, сбросил походную обувь и провожаемый банным рабом зашлепал босыми ногами по мозаике вестибюля.

* * *

Пламя шести масляных светильников на подставках из эбенового дерева ярко освещало таблин. Проходящие под полом глиняные трубы гиппокауса[84] распространяли сухое приятное тепло. Вокруг стола собралось все семейство вступившего в свои права престолонаследника. Справа от принцепса помещалась его старшая сестра Марциана. Пожилая, рано поседевшая женщина с проницательным прищуром окруженных морщинками глаз. По левую руку кресло занимала добродетельная Плотина – жена. Напротив – Матидия Старшая. Дочь Марцианы и племянница императора. Самая младшая представительница фамилии – четырнадцатилетняя Сабина – не сидела, а стояла подле дяди, и сильные жесткие пальцы Траяна ласково теребили блестящие черные волосы внучатой племянницы.

Играли в кости. Ставка: два сестерция серебром. Матидии невероятно везло.

– Испанец, – умоляюще-завистливо тянула Сабина, – дай мне. Ты сегодня плохо играешь, мама заберет все, и я буду плохо спать.

Траян, плутовато прикусив нижнюю губу, тряс стаканчик.

– Нет, сабинянка, нет. Я брошу сам. А вот если и в этот раз проиграю, тогда ты отдашь мне свои последние монеты и метнешь лично! Помоги нам, Меркурий и Фортуна!

Отполированные кубики слоновой кости мягко легли на шерстяную ткань скатерти.

– А-а! Барра! – закричал в азарте бывший наместник. – Меркурий! Сабинянка, мы выиграли! Гоните сюда ваши сестерции! Ставлю весь выигрыш и четыре монеты Сабины на квит.

Плотина звонко рассмеялась.

– Марк! Ты проиграешься, как подвыпивший булочник в таверне.

– Посмотрим! Призываю в свидетели Януса, что его милостью я опять буду в барыше, а ты, Помпея, останешься со своими тухлыми пророчествами.

Матидия решительно махнула рукой:

– Играть так играть! Я ставлю все деньги против суммы Сабины и Марка. А ты, мама?

Марциана отрицательно покачала головой.

– Ну нет. Как говаривал Божественный Август: Festina Lente[85]. Среди нескольких потерявших голову обязательно должен оставаться хоть один трезвомыслящий. Я лучше приберу пока серебро. И погляжу на вас.

Кубики вновь загремели в золотом стакане. Бросок. Все ахнули.

– Вот что значит призвать на помощь Януса, – напыщенно проговорил Траян. – На всех трех – Меркурий. Надо уметь рисковать. Запомни это, Сабина. Сгребай у горе-предсказательниц монеты, будем делить их.

– А сколько мне причитается?

– Десять процентов от вложенного. Ты дала мне два сестерция. Значит, получишь еще двадцать дупондиев.

– А сколько ты оставляешь себе?

– Свою долю принцепса. Будь здесь Адриан, он бы подтвердил мою правоту.

– А Адриан скоро приедет, дядя?

Женщины разом задвигались, заговорили. Игра потеряла интерес.

– Марк, действительно, ты послал вызов Греченку?

– Плотина, я отправил корникулярия еще на подъезде к Колонии Агриппина, когда находился по ту сторону Рейна.

– И он привезет мне паннонские украшения?

Траян коротко хохотнул.

– Боюсь, Сабина, тебе придется разочароваться. Он заявится сюда бородатый, как грекос, с двумя или тремя сочинениями какого-нибудь Клеанта Асосского. Расцелует вас и тут же запрется в дальнем таблинчике и будет корпеть над комком сырой глины, изображая ученика скульптора. Юпитер Всеблагий! И зачем я отправил его учиться в Афины! Покойный брат немало изумился бы, увидев, что дает прославленное эллинское воспитание!

Матидия ревностно вмешалась в эту тираду:

– Однако легат в Аквинке ни разу не вынес нареканий его службе в легионе. Все тяготы армейской жизни Адриан выносит с истинно латинской доблестью. Что же до философских упражнений, то они не мешают ему оставаться настоящим римлянином.

– Сдаюсь, сдаюсь, Матидия. Моими учителями были старый астур Бороат и отравленные стрелы иудеев. И хотя я тоже изучал Цицерона и Сенеку, но все же не променяю их риторические размышления на уроки реальной жизни.

Марциана поднялась из-за стола.

– Будет вам, спорщики. И что это за мода – перечить принцепсу. Марк, я надеюсь, ты не прикажешь ее обезглавить? Сабина, жаворонок мой кампанский, посмотри, сколько там на клепсидре? Давным-давно пора спать. Помолитесь ларам и своему Гению и отправляйтесь в постель.

Траян ущипнул Сабину за ушко.

– Доброй ночи, тарраконская лань. Плотина, не надо звать рабов. Спокойной всем ночи.

В одном из светильников выгорело масло. Фитиль зачадил и погас. На зеленом покрывале стола остались лежать разбросанные серебряные монеты, игральные кости и кем-то из женщин забытый черепаховый гребень.

Когда стихли все шорохи в доме, вошли две рабыни и принялись наводить порядок. Увидели деньги. Молча переглянулись и сунули за щеку по сестерцию. У ворот зазвенел цепью и несколько раз громко гавкнул здоровенный германский пес.

4

Столы ломились от яств. В центре на продолговатых серебряных и бронзовых подносах возвышались целиком зажаренные кабаны, добытые на охоте накануне. Вокруг громоздились блюда поменьше, с жареными сонями, жирными германскими колбасами, лосиными языками и телячьими сердцами, фаршированными фисташками. Горками высились дрозды, начиненные яичными желтками с орехами. Белые и черные маслины, очищенные гранатовые зерна лежали в серебряных и золотых ведерках. Стеклянные египетские смесители искрились красным лугдунским вином. Амфоры на подставках были наполнены густым, почти черным фалерном[86]. Отполированные мраморные плиты пола посыпаны лепестками роз. Всюду неповторимый аромат нарда и аравийских благовоний.

Гости, по двое и по трое, входили в триклиний и по указанию раба-распорядителя занимали пиршественные ложа Пестрели пурпурные тирские одежды, голубые, шафрановые туники и короткие паллии. Слышалась чеканная латинская речь. Из двух соседних комнат, где расположились музыканты, гремел хор флейт. Туда-сюда сновали рабы, разнося подносы, уставленные кушаньями или розовой водой для омовений.

Звонко пропели букцины. Разговоры, как по мановению руки, смолкли. Раздался слаженный топот десятков ног. Пропала музыка. В залу, звеня оружием, вошли десять центурионов. Начищенные до зеркального блеска шлемы украшены черными орлиными перьями. Большие овальные щиты отделаны серебром. Навершия копий и древка окованы золотом. Следом маршировали двенадцать ликторов[87] и имагинариев[88], несших отлитые из электрума[89] изображения императора. Еще раз взревели трубы, и в толпу упали слова:

– Император Цезарь Нерва Траян Август Германский, принцепс римского народа!!!

Появился Траян. Высокого роста. Гладко выбритый. Волосы по старинной латинской моде коротко подрезаны надо лбом. Он стремительно прошел к своему месту на возвышении, между шпалерами вытянувшихся воинов. Рабы упали на пол, не смея поднять головы. Остальные приглашенные бурно приветствовали правителя Римской державы.

– Ave imperator! Ave! Ave!

Принцепс сделал разрешающий жест.

– Прошу всех устроиться на своих местах и приступить к вкушению пищи!

Вновь зазвучала музыка. Виночерпии окружили пирующих. Рабы внесли венки из свежих роз и возложили на головы присутствующих. Поднялся иссеченный шрамами старший жрец культа Гения императора из Колонии Агриппина.

– Предлагаю выпить за здоровье императора Нервы Траяна Августа и во славу его Гения! Да хранит его нам Юпитер Всеблагий Величайший!!!

– Ave! Ave! Ave! – закричали гости.

Траян распорядился послать жрецу золотую чашу от своего имени, что было встречено долгими несмолкающими овациями.

– Живи вечно! Будь счастливее Августа[90]!

Особенно неистовствовали давние соратники принцепса легаты легионов Верхней Германии и префекты вспомогательных когорт. Их радовало, что Испанец совсем не изменился. И даже на первое торжество, посвященное вступлению в права императора, он явился не в длинном императорском одеянии, а в легионарной тунике. Пусть дорогой, сшитой из шелка, но все-таки тунике и пластинчатом панцире тусклого серебра. Всем видом Траян словно говорил: «Да, я – принцепс римского народа. Но прежде всего я – солдат. Был и останусь им всегда». Тридцатишестилетний Авл Корнелий Пальма сказал соседу:

– Два долгих года я ждал этого часа. Наконец-то у римского народа есть правитель, достойный его величия.

Собеседник – командир отряда мавретанской конницы Лузий Квиет – залпом осушил ритон.

– О чем говорить? Видел бы ты лица солдат, когда они приносили присягу новому принцепсу. Они ликовали. Да и то сказать, во время последней дакийской войны после того, как маркоманны с квадами прорвали лимес, Траян дрался в первых рядах, с рядовыми, пил простую воду и ночевал в центуриатных палатках. Нерва мудро поступил, усыновив Траяна, иначе бы легионы рейнского лимеса разорвали бедного сенатора на части.

– Добавьте к этому его честность! – вмешался в разговор третий. – Год назад он приказал распять на кресте легионного квестора и его подручных либрариев за недостачу денег в похоронном мешке. «Мошенников, ворующих сестерции, назначенные для погребения товарищей, надлежит предавать позорной рабской казни!» – таковы были его слова. Помяните, Траян Германский еще добавит к своему титулу не одно почетное имя.

До лежащего за соседним столом молодого племянника императора Публия Элия Адриана долетали обрывки беседы. Бородатый, в отличие от остальных, юный трибун – латиклав II легиона Помощник – смотрел на гостей умными карими глазами и покачивал головой в такт прекрасной мелодии флейт.

Пиршество затянулось далеко за полночь. После шестой и последней перемены блюд, состоявшей из огромных выловленных в Рейне осетров, пирующие получили подарки. Золотые и серебряные чаши, дорогое оружие, одежды, меха.

Захмелевший Гай Кассий Лонгин оттолкнул своих сотрапезников.

– Гай! Молчи! Во имя бессмертных богов и твоей матери! Гай!

Презрительная усмешка искривила губы военачальника:

– Рожденным рабами не понять квирита. Император! У римского гражданина Гая Кассия Лонгина есть к тебе вопрос!

Это была дерзость. Траян медленно вперил в храбреца тяжелый взгляд. Гости затаили дыхание. Адриан приподнялся на локте. Многие из присутствующих помнили, чем кончались подобные поступки два года назад, при Домициане.

– Слушаю тебя, Кассий Лонгин!

– Как свободнорожденный римлянин я хочу знать, каким правителем ты будешь для своих подданных?

Принцепс оглядел собравшихся. На лицах у них были написаны ужас и ожидание. Траян понимал этих людей. Мрак Домициановых казней еще не рассеялся в их душах. Голос властелина заполнил помещение:

– Я хочу быть таким императором, какого бы желал себе сам!

Назавтра ответ Марка Ульпия Траяна повторяла вся империя от Британии до Египта. От Пальмиры до Геркулесовых столбов[91].

5

Охотник подпрыгнул, вцепился руками. Повиснув всем телом, отломил засохший корявый сук. Бросил на землю. Подпрыгнул снова. Треск ветки. Еще. Еще. Когда набралась достаточно высокая куча, вынул из кожаных ножен широкий кельтский кинжал, присел возле нее и настрогал тоненьких стружек. Удар кремнием о лезвие того же кинжала. Брызнули искры. Запахло палеными волокнами высушенного трута. Человек втянул в легкие побольше воздуха и дунул. К сверкающей точке приложил пучок мха Потянуло дымком. Дунул во второй раз. Что-то затрещало, язычки пламени взметнулись вверх. Пока костер разгорался, путник снял с убитого зайца шкурку, выпотрошил тушку, время от времени вытирая окровавленные пальцы комьями снега. Готового зайца насадил на сырой, гладко оструганный прут, отгреб пылающие головни, приладил мясо жариться. Достал из мехового германского мешка серебряную флягу с вином, печеный хлебец и только после этого присел на заготовленные ветки.

Траян любил один бродить по лесам, взбираться на горы, пропадал порой по нескольку дней. И в этот раз ему хотелось побыть одному. Подумать о будущем. Предупредив жену, чтобы его не искали, принцепс взял тенктерский[92] лук и колчан со стрелами и ушел в лес.


Огонь с урчанием пожирал валежник. Дичь зарумянилась с одного бока, испускала дразнящий дух. Император перевернул ее на другую сторону и уставился на угли.

«Сенат спрашивает: когда я прибуду в Рим? Что им ответить? Что мне вообще сейчас делать в столице? Войска присягнули Цезарю Нерве Траяну. Нет, за власть опасаться нечего. Есть проблемы поважнее. Казна полупуста. Из средств государственного и личного казначейства не выплатишь даже жалованья легионам. А платить надо. Иначе жди беспорядков. Уже почти месяц, как я стою во главе государства, а все не выдал воинам положенной донативы[93]. В когортах скопилось много ветеранов, которым пора в отставку.

Им всем нужны земля и деньги. Деньги! Деньга! Где их взять? Сальтусы[94], отданные на откуп, выжаты до предела. Там требуются новые молодые рабы. Да, вопрос решается очень просто: рабы и деньги. Вот что нужно лично мне и империи. Хотя это одно и то же. Зачем ты кривишь душой, Марк, – кольнул себя Траян. – Ты прекрасно знаешь выход из положения. О нем ты думал дни и ночи последние пять лет».

Император помахал деревянной спицей в воздухе. Остудил жаркое. Вынул зубами тополевую затычку из фляжки, сделал длинный жадный глоток и принялся обгладывать истекающее жирным соком мясо. Когда заяц был большей частью съеден, царственный охотник собрал кости, прибавил к ним кусок жареной зайчатины и положил в костер. Плеснул немного вина в честь Дианы – покровительницы диких зверей. Оранжевое пламя охватило подношение. Это был добрый признак. Боги приняли жертву. Успокоившийся принцепс обернул ноги теплым плащом и предался раздумьям.

«Война! Победоносная война дает небывалое могущество стране и ее повелителю. Децебал – достойный противник. Разгромленная Дакия – это тысячи фунтов золота. Десятки, а может, сотни тысяч рабов. Бородатых здоровых увальней. Бессчетное число югеров свободных земель для поселенцев и моих сальтусов. Наконец – небывалый триумф и слава победителя. Но даки – это и страшная сила. Письмо Лаберия Максима, заботливо пересланное из столичного секретариата, открыло глаза на такие стороны проблемы, о которых раньше никто и не думал. Царь даков не терял даром времени. Каждый день прибавляет ему силы. Если мы промедлим сейчас, то нос к носу столкнемся с коалицией всего азиатско-варварского мира. Два, максимум три года на подготовку, и мы должны ступить в войну. Деньги нужны сейчас. Хочешь – не хочешь, а придется обращаться к толстосумам. Займ. Да, займ».

Траян торопливо встал. Разворошил золу кострища, затоптал тлеющие угли. Запихнул в суму накидку и емкость с вином. Подхватил оружие и двинулся с поляны широким размашистым шагом. Он почти бежал, скользя на оттаявших прогалинах и перепрыгивая через сгнившие пни и коряги, попадавшиеся по пути. Лес кончился. Открылись вспаханные наделы граждан Колонии Агриппина. Император поправил сползший с плеча лук, отер обильный пот со лба.

«Иди, Марк, – сказал он самому себе, – иди и помни, что жребий уже брошен и назад пути нет!»

Странно устроен мир. Где-то, может быть, совсем рядом, люди молились богам. Благодарили их за благополучно прожитый день. Матери кормили набегавшихся изголодавшихся детей, мужья целовали жен. А здесь, меж дремавших под парами полей, шел человек, задумавший войну. Ноздри его раздувались, губы были крепко сжаты. Он явственно слышал внутри себя гул горящих городов, вопли угоняемых в рабство и разрушительный стук бронзоволобых таранов.

6

Они внимательно разглядывали друг друга. Четыре чем-то неуловимо похожих друг на друга вольноотпущенника и атлет-император. Перед ними на столе – дорогие кипарисовые церы. Он поигрывает резным жезлом полководца из слоновой кости, увенчанным золотым легионным орлом. В углу, на резном стуле, личный врач и советник Критон. Первым подает голос Траян:

– Итак, почтенные граждане. Я пригласил вас поговорить о следующем. Мне нужны довольно большие суммы денег, и по здравому размышлению я предпочел занять их у вас.

Мысли всех четырех представителей богатейших торговых фамилий Италии и провинций примерно одинаковы. «Ты не первый, далеко не первый, кто обращается к нам с подобной просьбой. Весь вопрос лишь в том, сколько ты запросишь и какими обязательствами подкрепишь сделку?»

Молчание затягивается. Это может показаться непочтительным. Подымается самый опытный – Гай Барбий Прокул.

– Пусть светлейший принцепс примет мои слова не во гнев. Предложение императора очень заманчиво. Оно одновременно обрадовало и опечалило нас. Обрадовало тем, что мы можем и с радостью окажем необходимую услугу правителю римского народа. Опечалило же потому, что размер займа может оказаться непосильным. Осмелюсь напомнить императору: мы всего лишь клиенты своих патронов.

Сидящие Стаций, Цезерний, Квинкций согласно кивают головами. Критон поднимается с сиденья.

– Вы хотите знать требуемую сумму и гарантии ее возвращения?

Секст Цезерний отбрасывает щепетильность:

– Да!

– В таком случае знайте: Цезарь Нерва Траян просит у вас сто миллионов серебряных динариев[95].

– Сколько?

Император вступает в разговор сам:

– Вы не ослышались. Мне нужно четыреста миллионов сестерциев.

Гней Стаций окидывает взглядом компаньонов. Те опускают глаза.

– Хорошо! – звучит в комнате неожиданно для всех. – Большая сумма – больше доверия. Но сын Божественного Нервы должен знать наши условия. Процент от выданной нами суммы составит половину вклада.

Критон вскакивает в запальчивости.

– Двадцать пять процентов годовых – это самое большое, на что вы рассчитываете всегда. Пятьдесят процентов! Такое требование не просто беззаконие. Это – неприкрытый грабеж. И кого?!!

Фигуры трех вольноотпущенников съеживаются. Слова императорского врача подвели базу под один из самых жутких законов империи. Закон об оскорблении величия. Новый принцепс пока никак не выразил своего отношения к нему. Но что мешает Траяну воспользоваться подобной мерой? Он получит их конфискованное имущество, а заодно расправится с обнаглевшими выскочками, чтобы другим неповадно было. Будь проклят Стаций. Теперь все кончено.

Однако сам глава торгового дома Стациев из Аквилеи так не считает. Речь Гнея исполнена благородного негодования и почтительности одновременно.

– Да, ты прав, Критон, – обращается он подчеркнуто к врачу. – Пятьдесят процентов – это действительно неприкрытый грабеж, как ты изволил выразиться. Но вправе ли мы равнять долг какого-нибудь сенатора или всадника и долг императора? Я и мои коллеги заслуживали бы самого сурового наказания, если бы в присутствии Августа низким раболепием уравняли его с его же подданными. Четыреста миллионов сестерциев не просто деньги. Это половина римской казны! И если принцепс берет у своих граждан подобную сумму, значит, он твердо уверен, что получит вдесятеро против требуемого... Мы не спрашиваем: на какой срок понадобится наше серебро. Цезарь – единственный из смертных, кто вправе рассчитывать на бессрочный заем при таких числах. Вот какими соображениями я руководствовался, предлагая вернуть нам сто пятьдесят миллионов динариев взамен ста.

Резная кость скрипит в руках загадочно улыбающегося Траяна. Ростовщиков охватывает страх. Дробный перестук костяшек пальцев о дерево.

– Когда я получу деньги?

Критон изумленно раскрывает рот. Он берет золото на условиях этих латрункулов[96]? Непостижимо!

У деловых людей все делается быстро. Торговцы раскрывают таблички для письма.

– Соблаговолит ли принцепс приоткрыть завесу тайны над тем, куда пойдут средства?

– Частично!.. Триста пятьдесят миллионов сестерциев будут розданы войскам в виде донативы за вступление в императорские права Нервы Траяна Августа и на жалованье ветеранам, выходящим в отставку. Выплату донативы производить из расчета: 1500 сестерциев солдатам вспомогательных когорт, 2500 сестерциев легионерам легионов и 5000 сестерциев воинам преторианской гвардии. Ставки выбывающих из состава армии – согласно существующим расценкам!

Острые железные стили торопливо режут воск. Цифры выстраиваются в аккуратные столбики. Новый император мыслит удивительно ясно. Такое отношение к вещам заслуживает уважения.

– Окончательный подсчет израсходованных сумм надлежит произвести в моем личном табулярии. Остаток присоединить к пятидесяти миллионам и направить в фиск[97] Главное условие: я должен быть в курсе относительно каждого истраченного дупондия и асса. Если обнаружится пропажа – виновников ждет рабский крест.

Барбий Поркул в восхищении крутит головой.

– Цезарь может не беспокоиться. Наши агенты в Италии и провинциях выдадут легатам положенные суммы из местных контор в кратчайшие сроки. Счета предъявят Траяну Августу самое большее спустя две декады месяца.

– Далее, – в голосе Траяна звучит металл, – размер долга и процентов по нему не знает никто, кроме здесь сидящих и казначея фиска. Расписку и необходимые документы составите без меня с Критоном. В Риме их заверит Капитон. Vale!

Ошеломленные вольноотпущенники, кланяясь, пятятся к двери.

– Цезерний, останься!

В помещении два человека. Марк Траян поднимается во весь свой гигантский рост.

– То, что ты услышишь сейчас, должно умереть за порогом, или умрут твои жена, дети и клиенты до последнего раба.

– Император может приказывать.

– Мне необходимо до декабрьских календ будущего года (1 декабря) изготовить оружие на два полных легиона. Двенадцать тысяч щитов, шлемов, панцирей и кавалерийских катафрактов[98]. Двенадцать тысяч копий, тридцать тысяч дротиков. Наголенники. Полный комплект двенадцати когорт.

– За такой срок наши мастерские и кузни коллег не успеют. Соблаговолит ли светлейший принцепс привлечь к работе легионарных оружейников?

Траян некоторое время раздумывает.

– Хорошо. Если без их помощи не обойтись, то дай заказы и им. Но только не в легионах обеих Мезий, Нижней Паннонии и обеих Германий.

Сверкнули глаза. «Вон оно что». До последнего мига Секст Цезерний – крупнейший производитель железных изделий и оружия в Балканских провинциях империи, не мог поверить в реальность происходящего. Даже при самом благоприятном течении событий оскудевшие сальтусы Траяна и налоги не могли дать поступлений, которые позволили бы расплатиться с долгом в сто миллионов динариев. Но заказ на оружие и его секретность прояснили все.

– К ноябрьским идам (13 ноября) будущего года император может собирать новобранцев и освящать орлов[99].

Принцепс стягивает с безымянного пальца золотой перстень с сапфиром и протягивает отпущеннику. Они понимают друг друга.

7

Железо с натужным скрипом резало землю. Отточенными заступами и широколезвийными топорами римские саперы вырубали в дерне просеки травяные кирпичи и относили к обочине. Запах свежей земли кружил голову. С июльских ид (15 июля) 98 года по августовские календы (1 августа) 99 года легионеры VIII Августова легиона и приданных ему галльских и паннонских когорт прокладывали дорогу от крепости Интерцизы к главным магистралям лимеса вдоль Данувия. Солнечным сплетением рейнской и дунайской оборонительных линий назвал Интерцизу император Траян. Половина личного состава VIII Августова легиона, пять полных когорт день и ночь трудились над возведением башен и стен крепости. Сотни императорских рабов и колонов из принадлежащих Цезарю имений Верхней Германии, Реции и Норика доставляли на воловьих повозках камень к месту строительства.

Каменоломни работали на полную мощь. Нормы выработки повысились в два-три раза. Десятки рабов умирали от непосильного труда, недоедания и побоев, солдаты стирали ладони в кровь, но принцепс был безжалостен и неумолим. Светловолосый, голубоглазый Испанец неожиданно появлялся в самых различных местах. Сегодня он был в укреплениях вексиллатионов под Кастра Регина, назавтра его уже видели охранные когорты Могонциака, на следующий день император инспектировал лагеря Виндобонны[100].

Почерневшие от солнца, пропыленные Авл Корнелий Пальма, Гай Кассий Лонгин и сын покойного двоюродного брата Публий Элий Адриан сопровождали правителя. Траян, будучи человеком отчаянной храбрости и силы воли, ценил эти качества в других. Кассия Лонгина он приблизил к себе с того памятного вечера в Колонии Агриппина, когда молодой сенатор задал прямой вопрос о характере его власти. Авл Пальма, военачальник и дипломат от рождения, служил Августу незаменимым помощником в громаде дел Дунайского и Рейнского лимесов. Племяннику же дядя не переставал удивляться. Мечтательный философ, одухотворенный эстет в Адриане уступил место военному инженеру и расчетливому интенданту.

Окончательную доделку рубежей Интерцизы и устройство провиантских складов Траян поручил Пальме и Лузию Квиету, соратнику еще по временам подавления восстания иудеев. Облеченные доверием императора оба военачальника старались изо всех сил. К началу осени 99 года на башнях крепости были установлены метательные машины, арсеналы пополнены оружием и зажигательными снарядами. Тысячи модиев первосортного, просушенного зерна засыпаны в хранилища.

Освободившиеся рабочие перебрасывались на строительство стратегических коммуникаций. Прославленные римские дороги! Прямые, как стрела, покоящиеся на метровых гравийных подушках, вымощенные камнем, они летели через непроходимые чащи или вились серпантином по горным террасам.

Траян мял в руках белую жижу раствора, осматривал заготовленную брусчатку и торопил, торопил, торопил...

Если бы кто-нибудь мог чудом подняться в небо и окинуть взглядом северные границы империи, он увидел бы, что все подразделения ее армии, от изрезанных скалами берегов Германского[101] моря до голубых вод Данувия, пришли в движение. Строительные работы сменялись напряженной боевой учебой. В частях, удаленных от границы с Дакией, не проходило и дня без упражнений и маршировки.

* * *

За четыре дня до сентябрьских нон (2 сентября) 99 года, ранним погожим утром Траян в сопровождении Адриана, личного врача Критона и десятка контуберналов прибыл в Аквинк, главную квартиру легиона II Помощник.

Император долго смотрел с холма на постройки городка. Канабэ легиона было уже большим благоустроенным поселком с крытыми черепицей домами, выложенными булыжником улицами и даже театром и термой.

На поле между стенами лагеря и крайними строениями поселенцев блестела начищенная сталь и доносились звуки труб. Шло учение.

– Легат Север так старается оттого, что извещен о моем приезде? – обратился Траян к племяннику.

– Он регулярно проделывает это два раза в неделю, невзирая на погоду.

– Посмотрим, посмотрим... – принцепс тронул рыжую паннонскую лошадку.

Вблизи зрелище оказалось более впечатляющим и внушительным. Весь легион II Помощник отрабатывал организованный выход из боя и отход на запасную позицию. Две кавалерийские алы изображали наседающего противника. Повинуясь сигналу труб, первая линия гастатов образовала сплошную стену из щитов, ощетинилась копьями. Лучники, пращники и метатели дротиков бросали тупые учебные снаряды в мчавшиеся ряды всадников. Под этим прикрытием когорты тяжеловооруженных беглым шагом отошли на невысокую возвышенность в полутора стадиях от прежнего места. По мере их отхода пятились и шеренги гастатов. Конная центурия кавалеристов попыталась вклиниться в разрыв между пехотными линиями, но пехота с быстротой молнии выбросила клин, загородивший путь лаве. Баллисты и скорпионы, установленные на холме, обрушили залп снарядов перед мордами лошадей не на шутку перепугавшихся «неприятелей». Сменивший дислокацию легион перегруппировал ряды и, как отдохнувший дракон в чешуйчатой железной броне, перешел в наступление.

– Браво! Великолепно! – восхищенно кричал забывшийся император. – Ему бы еще послать несколько конных турм в дальний обход, и можно было бы изрубить весь отряд преследователей!

С высоты заметили гостей. Колонны манипулов замерли. Раздался слаженный хор букцин. Рукоятки мечей громыхнули по щитам.

II Помощник приветствовал Цезаря Нерву Траяна. Из самой гущи строя вырвался верховой и помчался к кавалькаде. Подъехал. Осадил скалящего зубы коня.

– Гай Клавдий Север, легат легиона II Помощник, приветствует императора и желает ему счастья и здоровья!

– Salve, – отозвался владыка Рима. – А скажи мне, Север, как бы ты поступил, если бы легион попал в окружение?

– Выстроил бы его ряды тяжелым ромбом и прорвался!

– Ты так уверен в слабости врага?

– Я уверен в силе и выучке своих воинов. Здесь находится трибун-латиклав Элий Адриан. Он будет поручителем моих слов.

Адриан, четыре года прослуживший под началом требовательного командира Севера, молча, уважительно наклонил голову.

– Верю! – Траян жестом подозвал крайнего контубернала, извлек из его сумки широкий серебряный браслет с надписью: «За доблесть» и протянул легату.

– Клавдий Север! Благодарю за подготовку вверенного тебе легиона и жалую отличием на запястье!

Север наклонил голову в шлеме, увенчанном синими перьями.

– Слава императору! Постараюсь и впредь оправдать твое доверие!

– Слава императору! – отозвалась свита.

Когорты пылили на полпути к укреплению. Легат и прибывшие хлестнули коней и помчались вдогонку.

Спустя три дня, осмотрев хозяйство и арсенал легиона, Траян наградил наиболее старательных солдат и еще не вышедших в отставку ветеранов и направился вниз по течению Данувия. Путь его лежал в Новиодун – главную стоянку Отдельного Флавиевого флота на реке и затем в Ледерату. До грузового баркаса принцепса сопровождал легат и чем-то приглянувшийся молоденький центурион Марк Тиций Тиберий Барбий Тициан. Император пристально посмотрел в глаза Гаю Северу, но так ничего и не сказал. Тициана же потрепал по плечу. Затем отцепил от пояса широкий астурский кинжал, с которым никогда не расставался, и протянул юноше.

– Возьми от меня, мой Марк. В самом ближайшем будущем он тебе понадобится. Да хранят тебя бессмертные боги! Vale!

– Vale, император! Я один сын у своей матери Ларции Веры. И моя мать и я будем вечно помнить римского принцепса, одарившего дружбой одного из подданных. Быть может, менее всех достойного.

Барка давно превратилась в едва заметную точку на водной глади, а легат с центурионом и солдаты сопровождения все смотрели ей вслед. Пройдет много лет, и прошедший обе дакийские войны и парфянский поход отставной центурион Марк Барбий Тициан скончается от ран в полученном за заслуги паннонском поместье. Его мать Ларция Вера прикажет выбить на плите послужной список сына. Минуют века, и древняя истертая посвятительная плита поведает потомкам о жизни римского гражданина в эпоху крушения царств и деяний грозного императора[102].

8

– Грек! Какой ты стал смешной! Куда ты дел бороду?

Сабина кокетливо сложила переплетенные пальцы на груди. Ей исполнилось шестнадцать лет. Из угловатого озорного подростка она превратилась в статную красивую девушку. Невольно он поймал себя на мысли, что чересчур откровенно смотрит на ее высокую налившуюся грудь. С усилием поднял глаза и улыбнулся.

– Находясь рядом с Траяном, недолго проносишь бороду. Ты сильно изменилась, сабинянка. Я даже не знаю, как вести себя рядом с тобой.

– Я подурнела? – Она поправила волосы.

– Наоборот! Ты стала сама Венера в ее земном обличий.

– Не говори так, Публий. Боги завистливы – могут наслать порчу. А я боюсь. Что ты стоишь? Пойдем.

Сабина схватила Адриана за локоть и потащила во внутренние покои. По пути она беззаботно щебетала, выкладывая ему последние семейные новости.

– Знаешь, а Аргенторат[103] мне нравится больше, чем Агриппина, хотя мама утверждает, что в Могонциаке было лучше. С тех пор как мы переехали сюда, она только об этом и говорит. И еще говорит, что с бесконечными переездами мы скоро переломаем остатки имущества и переморим рабов. Их, кстати, стало меньше. Умерла Эльпиника. Помнишь симпатичную служанку бабушки? И сбежал противный, обросший иллириец Ликкай. Рабы с кухни шепчутся, вроде он ушел к Децебалу. Что ни побег, то к Децебалу. Прямо ужас какой-то! Но, слава Изиде и милостивой Бона Деа, теперь с нами будешь ты. Ведь правда, Грек, ты не уедешь так быстро, как дядя Траян. Правда-а-а?

– Уеду, Сабина. Завтра на рассвете уеду.

– Ну вас всех! – Голос девушки дрогнул, вот-вот расплачется. – И куда же ты?

– Далеко. Сначала в Иллирик и Далмацию. Оттуда в Галлию, ну а потом в Италию.

– Боги! Так далеко и долго.

За обедом все говорили без умолку. Матидия живо интересовалась всем, что происходит на лимесе, в Британии и Риме. Адриан в который раз не мог надивиться живому уму и эрудиции женщины. Они всласть поговорили об Анакреоне, трагической любви Сапфо, об Аристотеле и Зеноне. Марциана и Плотина не вмешивались в разговор. Сабина жадно ловила каждое слово матери и Адриана. Беседа коснулась мечтаний человека.

– Публий, – неожиданно вмешалась она, – а какая у тебя самая заветная мечта?

Молодой трибун задумался.

– Моя мечта может показаться вам ничтожной и эфемерной, но, будь здесь даже подручный арретинского гончара, он понял бы меня. Я хочу отыскать самого красивого человека Ойкумены. Юношу, который представлял идеал рода HOMO. Я видел много людей – свободнорожденных и рабов, германцев, иллирийцев, галлов, сыновей Ромула, – но пока не встретил такого. Но я буду искать. И знаете: мне кажется, моя мечта сбудется. И я уверен: самым красивым человеком мира обязательно должен быть свободнорожденный и непременно эллин. Наследие классической Эллады и через тысячу лет проявится в одном из ее сыновей. Вспомните стихи Сенеки:

Греция, скошена ты многолетней военной бедою,

Ныне в упадок пришла, силы свои подорвав.

Слава осталась, но Счастье погибло и пепел повсюду,

Но и могилы твои также священны для нас.

Чуткая, все понимающая Марциана улыбнулась и сказала:

– Сабина не услышала то, на что надеялась.

Молодой человек спохватился.

– Сабина, клянусь Венерой, с идеалом женской красоты нет таких трудностей. Самую прекрасную девушку во всем мире я уже нашел. От Парфии до Испании – это ты! Наш кампанский жаворонок.

Плотина захлопала в ладоши.

– Браво, Публий!

Юная красавица с досадой прикусила губу. «Он сказал: «Наш кампанский жаворонок». «Наш», а не «мой». Бесчувственный философ-чурбан! Трибун-тупица! Нерастоптанная солдатская каллига!»

* * *

Часам к пяти пошел дождь. По-весеннему теплый и обильный. Капли по свинцовым желобкам, через отверстие в крыше атрия сбегали в имплювий серовато-белого мрамора. Рабы зажгли светильники по всему дому. Плотина, Марциана, Матидия и десяток рабынь перебирали пряжу в конклаве. Сидели на низеньких афинских скамеечках, мотали разноцветные шерстяные нити и судачили о последних слухах, охвативших Аргенторат. Тут не было места Анакреону. Говорили о крайнем распутстве жены префекта Аргентората. Бесстыжая матрона совсем свела с ума молодого трибуна. Жалели дочку севира августалов из Могонциака. Бедняга косит на оба глаза. Кто возьмет такую замуж? Оценивали и разбирали рабыню старшего эдила. Девчонка слишком хороша. Жене эдила следовало бы поостеречься, тем более что муж – бабник еще тот! Интересно, какие доводы он приводил своей благоверной, когда уговаривал, прости нас, Юнона, эту дуру купить себе служанку?

Сабину все сегодня раздражало. Дурацкие разговоры! Она сослалась на головную боль и отправилась к себе. Непонятное чувство толкнуло ее посмотреть, чем занят Адриан.

Таблин гостя манил приоткрытой дверью. Рабов поблизости не было. Напустив на себя равнодушный скучающий вид, она вошла в комнату. Трибун в накинутой на правое плечо односторонней спартанской тунике корпел над большущим комом влажной глины. Вылепленная фигура изображала толстого торговца с отвислым животом. Здесь же на столе стоял вычищенный бронзовый панцирь и лежал наведенный до остроты бритвы галльский меч наварной стали. Прослужив в легионе, родич императора следил за личным оружием сам, не перепоручая контуберналам.

– Как похоже, Публий. Ты, наверное, станешь вторым Фидием или Праксителем.

Скульптор остолбенело уставился на вошедшую девушку.

– Всеблагая Фортуна! Сабина! Откуда ты взялась? Тебе действительно нравится?

– Угу. А зачем ты положил полуспафу возле себя? Боишься нападения германцев?

– Вообще-то я больше боюсь тебя, – Адриан вытер руки мокрой тряпкой. От аравийских благовоний, которыми натиралась девушка, кружилась голова.

– Неужели я способна внушать страх?

– Даже больше. Ты способна убить человека одним взглядом.

Он, как-то странно улыбаясь, взял ее щеки в свои холодные крепкие ладони и вдруг жадно впился ей в губы.

«Смилуйся надо мной, Диана. Что он делает? Ведь он целует меня! Это плохо, низко с моей стороны позволять ему так обращаться со мной. И так сладко. Венера Искусительница! Сладко... Сладко... Сладко...»

Когда она открыла глаза, то с удивлением отметила, что лежит на кровати нагая и голова ее покоится на широкой загорелой груди Адриана. Он смотрел на нее долгим взором. Она повела глазами вокруг себя.

– Где моя линостолия?

Вместо ответа трибун схватил Сабину за плечи и привлек к себе.

– Чш-ш... Тихо! Ты спугнешь Амура...

– Амура?..

Горячие губы вновь касаются ее шеи, груди.

– Публий...

– Я люблю тебя, сабинянка.

– Я совсем, как та сабинянка, которую похитил Ромул?..

– Нет, ты лучше.

На книжной полке со свитками Овидия и Архилоха сидит маленький кудрявый карапуз с лебедиными крыльями за спиной. Он вынимает из колчана, сплетенного из лепестков роз, тоненькую стрелку и пускает ее в лежащих на ложе людей.

– Публий!.. – изгибается в истоме Сабина.

9

– Бей сильнее, ворона! Шит наискось! Левое колено вперед! Секи снизу вверх! Так! Еще раз! Шаг назад! Жестче! Нанеси удар наотмашь умбоном[104] щита мне по лицу! Не так, умбрийский осел! Живей, нож тебе в брюхо! Р-раз! Уже лучше!

На вытоптанном плацу военного лагеря в Сердике[105] под руководством опытных кампигенов и кампиктадоров[106] проходили обучение новички, набранные Адрианом за зиму и весну 99-100 года по балканским и галльским провинциям. К двадцати девяти легионам Римской империи прибавился тридцатый. В честь императора Траяна он получил название «Траянов». II Траянов легион имел не только полный штат личного состава, но и три вновь набранные когорты из перегринов[107] Нарбонской Галлии, Иллирика и Далмации, а также три приданные ему алы германских и фракийских всадников и одну союзническую алу из сарматов-языгов. Общая численность новой армии составляла почти девять тысяч человек.

Новобранцы были поделены поровну между четырьмя старыми легионами рейнского и дунайского лимесов, из которых в новый направляли пропорциональное количество старослужащих. Образовавшаяся войсковая единица с первых же дней представляла собой вполне боеспособную часть. Спустя два месяца после формирования молодые солдаты получили оружие. На торжественной церемонии в присутствии императора были освящены знамена когорт, ал и манипулов и вручен легионный Орел. Новички приняли присягу. Подручные квестора раскаленными печатками выжгли на правом плече тавро принадлежности к Армии Римской империи. С этого дня они становились винтиками гигантской машины, и их уделом на долгие двадцать лет становилось одно занятие – война.

Наступили июньские календы (1 июня). Солнце, горячее солнце Фракии припекало неимоверно. По лицам неопытных фехтовальщиков градом катился пот. Саднили красные пятна ожогов на плечах. Панцири стесняли дыхание. Немилосердно резали подбородки ремни нащечников. Но кампигены не замечали неудобств. Малейший сбой в выполнении упражнений, и виноградная лоза центуриона жалила неприкрытые доспехами ноги. Не вздумай хвататься за жезл власти руками! За такое грозит наказание розгами. А там отобьют почки или легкие. Армия гасит дурные примеры в зародыше. Утром подъем. Завтрак. Занятие на плацу. Чистка оружия. Обед. Занятия в поле. Хозяйственные работы. Поверка. Ужин. Занятия на плацу. Отбой. И так каждый день. Метали копья и дротики. С десяти-пятнадцати шагов бросали в цель глиняные и свинцовые шары. Кололи и рубили ивняк мечами. Бегали в полном вооружении. Строились и перестраивались. На месте и с ходу. И в дождь и в зной. И днем и ночью. Постепенно приходил навык. Расправлялись плечи. Мечи уже не съезжали с перевязи на живот. Тело свыклось с тяжестью лат и катафрактов. Шлемы не сползали на лоб. Вчерашние пахари, разорившиеся ремесленники, воры, сутенеры, поденщики и растерявшие патронов клиенты становились настоящими солдатами.

– Шиты за спину! Вложить мечи в ножны! Лечь! Встать! Лечь! Встать! Не поднимать головы! Ползи! Ниже задницы! Не то сарматы сделают из них ежей своими стрелами. Встать!

Избавляюще зазвучали трубы.

– Отбой! Перерыв полчаса. Разойтись по центуриям!

Легионеры следом за сотниками направлялись к палаткам. Подойдя, прислоняли расписанные специальными знаками щиты к стенке в определенном порядке (сказывалась вбитая дисциплина), составляли копья в козлы и садились в кружок. Блаженно вытягивали ноги. Расслабляли пряжки военных сандалий на толстенной подбитой гвоздями подошве.

– Еще пару таких дней, и я или попаду в лодку папаши Харона, или выживу и дослужусь до префекта лагеря, – коренастый крепыш с выбитым верхним зубом весело облизнул пересохшие губы.

– А на что тебя будут хоронить? Ты еще ни разу не получал жалованья. Нет, сосунок, ты пока не заслужил права умереть.

Краснорожий здоровяк центурион насмешливо оглядел рекрута.

– Да и какие это трудности, – продолжал он. – Лечь-встать! Собрал пару унций[108] пыли на брюхо, разве это тяготы? Э-э-х, сопляки...

Солдаты состроили минорные понимающие мины. За прошедшее время они успели узнать своего непосредственного командира. По достоинству оценили его до крайности грубую, но по-воински чуткую натуру. Любили послушать рассказы о службе, кровавых стычках, в которых перебывал сотник за долгие тридцать лет. Ювению, так звали центуриона, давно полагалась отставка, но он сам не желал покидать легион. Армия стала его вторым домом. Поговаривали, что ветеран мог стать префектом лагеря, но вышла гнусная склока с квестором и его не назначили. Ветераны легиона говорили, что прав был Ювений, а квестор – куриный помет и лупанарная проститутка. Сам служака, когда его об этом расспрашивали, только матерился отборной бриндизийской руганью. Он был с юга, с Калабрии. Обидчив до невозможности и злопамятен.

– Да, упражнения нужны, чтобы стать профессионалом, – подхалимским тоном заметил худощавый жилистый Лутаций, бывший кровельщик из Бурдигаллы в Галлии.

– Молчи, катастрофа! – Ювений скривился так, будто надкусил гнилую маслину. – Настоящими солдатами вы станете только в третьем бою. Конечно, те из вас, которые доживут до этого знаменательного часа в своей жизни. Первый бой для новичка почти всегда связан с ознобом кожи, загаженной дерьмом туникой и полной неразберихой в голове. Второй вы будете глазеть по сторонам, стараясь разобраться в происходящем, и прикрывать глаза в атаке. И только на третий миг встречи с врагом сопляки начинают понимать свое место в строе когорты и по-настоящему мечтают постучать мечом о чужую железку.

Тоже мне воины! Посмотрел бы я на вас, когда на ряды центурии налетит сотня бородатых даков. Односум мой Лабиен. Да успокоится его душа в Элиси, а и тот во время последней Домициановой войны с Децебалом, в битве, где он и погиб, толкнул меня: «Ну, Ювений, чует сердце, из сегодняшней каши мало кто выберется!» А уж он не ныл даже в Британии, где нас окружили скотты и каледонцы[109] в клетчатых пледах[110] с длинными мечами и железными топорами-кельтами в руках.

– И как же вы спаслись тогда от британцев?

– Спаслись уж... Построили «черепаху» и «Барра!» – вперед! Мне тогда щит раскололи секирой. Вот след на предплечье до сих пор ноет, – центурион ткнул пальцем в красный рубец повыше локтя. Лбы слушателей нахмурились.

– Так что, Ювений, выходит, даки – самый опасный противник из всех варваров?

– Даки-то? Дак в сражении поопасней мавретанского буйвола будет. Германец не такой. Если не из волков-луперков, конечно. Германец, чуть битва не по нему сложилась, сразу бежит. А дак да сармат – эти твари не бегут, отступают. Ты его вроде бы рассеял, отогнал, а он отскочит и, смотришь, опять вперед рвется. Накажи вас Марс их преследовать. Чуть ряды расстроите – конец. Прорвутся в строй и в два счета кривыми мечами головы скроят.

Лутаций отвращающе повел плечами.

– А как же тогда мы с ними деремся?

– Так и деремся. Сомкни строй плотно. Иди вперед ровным шагом. Сыпь без перерыва дротики. Аппаратами дай с близкой дистанции. Не давай отдышаться. А когда увидишь, что выдохлись, тут бей в копья, бери в плен, режь, сдирай одежду и украшения.

От площадки легата призывно ревут трубы.

– Стройся! По манипулам!

Сотник преображается. Свирепый командир выдергивает из-за пояса виноградный прут.

– Живей, во имя Марса и Януса! Ап! Ленивые псы!

Легионеры расхватывают гасты, затягивают застежки каллиг и, на ходу разбиваясь по трое, растянутой губкой несутся на плац.


За девятнадцать дней до июньских календ (14 июня) в Наиссусе было закончено формирование и вооружение еще одного легиона. Он получил название XXX Ульпиев. Секст Цезерний сдержал слово, данное императору. У Манлия Клодиана, вербовщика и легат-претория вновь набранной воинской части, не было никаких трудностей со снаряжением. Как и II Траянов, XXX Ульпиев сразу получил из арсеналов Фракии, Македонии и Далмации добротно откованное и отлитое наступательное и оборонительное оружие. К середине лета 100 года новой эры вооруженные силы Империи пополнились двенадцатью тысячами регулярных солдат и восемью тысячами вспомогательной пехоты и конницы. Казна опустела. Громадные массы черноморского и египетского зерна складированы вдоль всей линии дунайского лимеса. Колонны сенаторских и всаднических латифундий и поденщики из поселений ветеранов со страхом и удивлением озирали нагруженные обозы, ползущие к окраинам провинций.

Наступило непонятное затишье. Квесторы и казначеи недоуменно качали головами: «Набирать новые армии и вексиллатионы сейчас просто безумие. Кто и на что будет кормить такую ораву? Всего запасенного провианта хватит едва на три-четыре месяца».

Феаген, личный секретарь наместника Нижней Мезии Марка Лаберия Максима, на одном из разборов деловых бумаг позволил себе усмехнуться, указав хозяину на излишнюю (конечно, с его наивной точки зрения) претенциозность действий нового принцепса.

Проконсул долго не отвечал, рассматривая небольшой бюст Траяна, стоящий перед ним со дня воцарения императора. Затем смерил либрария взглядом и сказал, ни к кому не обращаясь:

– Легионы кормит война!

10

«Беллона», флагманский либурн[111] Мезийского Флавиевого флота, лениво покачивалась на упругой дунайской волне. С берега на борт были переброшены сходни, по которым дюжие мускулистые гребцы из паннонского племени варцианов таскали в трюм запечатанные амфоры с фракийским вином и плетенные из ячменной соломы кули с сухарями. Десяток матросов проводил осмотр и частичный ремонт такелажа. Меняли цепи крепления парусов у правого борта, вощили тросы. Плотник, изощренно матерясь, прощупывал каждый фут тонкого соснового бревна новой мачты. Старая – обожженная и переломленная пополам – лежала поперек палубы. До пятнадцати воинов в синих застиранных туниках, покрытые цветной татуировкой, – боевой экипаж – валялись вдоль борта и лениво переговаривались.

Три дня назад во время курсирования в районе Левкии[112] эскадра во главе с «Беллоной» напоролась на флотилию гениохов[113]. Латрункулы, завидев строй римских судов, поставили все паруса и попытались уйти. Но военные корабли, с большей площадью парусов и числом гребцов, после часовой гонки нагнали бандитов и навязали им бой. Из шести пиратских камар[114] две были потоплены, три взяты на абордаж и лишь одной удалось искусно сманеврировать и скрыться от преследования. Гениохи дрались отчаянно. «Беллона», неосторожно атаковавшая замыкающего грабителя, получила порцию глиняных сосудов с нефтью. Пожар охватил ют и носовую мачту. Опешивший от неожиданности либурн резко дал задний ход, стараясь освободиться от впившихся в борта абордажных крюков. Горящая рея с парусом обрушилась в море, а фор переломился пополам. Это спасло флагмана. Рассвирепевший триерарх вновь приблизился к камаре и изрыгнул дымные снаряды со всех башенных баллист. Пират запылал в нескольких местах. Три залпа подряд лучников смели с его палубы и заставили спрятаться все живое. Пираты так и не попрыгали в море. Они сгорели вместе с кораблем. Повреждения заработали, помимо «Беллоны», и «Изида», и «Рея Сильвия». Сейчас они стояли рядом с командирским либурном, залечивали раны.

Когда новехонькая, сочащаяся смоляной слезой мачта была установлена, на палубу по мосткам поднялся капитан эскадры, старый морской волк Луций Бебий Вер. Он проворно нырнул в люк, убедился в надежности дубовых хомутов, потрогал медные скобы и сдержанно похвалил работу. Плотник покраснел от удовольствия. Признания триерарха удостаивались немногие.

– Да, Никанор, старая все-таки казалась мне надежнее.

– Любая вещь рано или поздно становится вконец непригодной.

– Никанор, – моряк погрозил корабелу пальцем, – не утешай меня. Уж кто-кто, а ты прекрасно знаешь, что мачта прослужила бы еще три года, если бы я не бросился на лоханку гениохов, как мальчишка на краденую лепешку.

Оба засмеялись. Капитан досадливо, плотник от души.

– Ладно, пошли отсюда. Что там с «Изидой» и «Реей Сильвией»?

– У «Изиды» срезаны реи на мачтах и вывернут левый таран. С «Сильвией» хуже – пробит борт и сильно поврежден шпангоут. На починку уйдет декада, а то и полторы. Придется менять ребро.

– Наверное, души потопленных пиратов мстят нам за гибель хозяев.

Беседу прервали жуткие вопли. Все работавшие разом повернули головы в сторону берега. На соседней «Изиде» кто-то даже влез на мачту, чтобы лучше видеть.

Казнили морских разбойников, пойманных Бебием Вером. Гребцы с захваченных камар были проданы в рабство. Остальные члены экипажа разделены. Часть из них передали в руки властей Тиры, других доставили в Диногенцию. Суд единогласно приговорил латрункулов к смерти. Приговор утвердили наварх Флавиевого флота Гай Аттий Непот и наместник Нижней Мезии Лаберий Максим.

Зрелище было довольно неприглядным. Двадцать восемь пиратов, связанные, лежали на земле. Римские солдаты сгрузили с повозки груду сырых, только что срубленных стволов молодых акаций. Они были очищены от коры и тщательно заточены с одной стороны. Легионеры подтаскивали приговоренных к вырытым заранее ямам. Сильный тычок ногой в живот. Скорчившейся жертве задирали тунику и, разведя в стороны ягодицы, с размаху вгоняли в задний проход густо смазанный свиным салом кол. Раздавался нечеловеческий крик. Палачи плотно прикручивали ноги преступника к столбу, натужившись, поднимали его к яме вертикально и крепко утрамбовывали камнями и глиной. Через час двадцать восемь пиратов, посаженных на кол, неровной линией выстроились вдоль желтой кромки песка Почти все казненные скончались от болевого шока сразу, и лишь губы нескольких самых выносливых продолжали шевелиться. Но скоро и их головы безвольно опустились на грудь.

– Кончено! – вдосталь налюбовавшись сценой, резюмировал Никанор. – Что встали, проклятые лентяи? – прикрикнул он на столпившихся воинов и матросов корабля.

Моряки нехотя разошлись. Из люка поварни под палубой вылез огромных размеров черный египетский кот и, гадливо вскидывая лапы, спустился по доскам на берег. Задрал хвост трубой, помчался и исчез в зарослях кустарника.

Бебий, блаженно жмурясь на нежарком послеполуденном солнце, скинул сандалии и прилег на сложенный у грота полотняный парус. Яркие слепящие блики рябили по воде. Судно слегка качнуло. Задремавший капитан не заметил, когда к борту либурна пристал небольшой, просмоленный до черноты посыльный лемб[115].

Молоденький контубернал наварха в серебряном панцире центуриона из бляшек и колец приставил ладони ко рту и крикнул вахтенным:

– На «Беллоне»! Где ваш триерарх?

– Пошел в кусты с котом! Зачем он тебе?!

– Гай Аттий Непот, наварх флота, вызывает Бебия Вера к себе! Срочно!

Можно было не уважать сухопутного щенка адъютанта, но коль скоро Вер понадобился самому наварху Непоту, значит, дело нешуточное. Дежурный корабельщик рявкнул так, что заколыхались канаты:

– Турунна! Где этот придурок-варциан?

– Что там? Идем на дно?

– А-а! Турунна! Осьминога вызывают в Непоту! Пусть Никанор или Нивионий доложат ему. Лемб с контуберналом ждет у левого борта.

Проснувшийся и слышавший весь разговор Луций Бебий торопливо застегивал пряжки сандалий. Поправил висящий на правом боку короткий меч в ножнах, крашеных голубой «венедской» краской. Одернул тунику и, подхватив легкий кожаный шлем, направился к сходням.

– Луцию Бебию Веру, привет! По поруче...

– Не надо! Я все слышал!

Капитан флагмана ловко спрыгнул в челнок и уселся на сиденье. Завидев вахтенного, погрозил кулаком:

– Мурис, за кота, с которым я пошел в кусты, ты у меня еще половишь крыс в трюме!

Дежурный поспешно спрятался за носовой надстройкой.

– Вперед!

По команде центуриона усмехавшиеся гребцы дружно взмахнули веслами, и скоростная лодка понеслась к городской пристани.

11

Лупанар Орестиллы Приски считался лучшим в Диногенции. Кроме него, в городе существовали еще три публичных дома поменьше и несколько совсем уж низкопошибных притонов, но «Розовая пеламида» затмевала все.

Приска держала девчонок не старше восемнадцати-девятнадцати лет. Перешагнувшие возрастной ценз либо продавались с торгов, либо сплавлялись в другое учреждения, если работали по найму.

Дом был трехэтажный. На первом вдоль длинного коридора помещались маленькие тесные комнатушки. Всего их было двадцать две. На втором – только десять таблинов, по пять с каждой стороны от прохода. И наконец, на третьем ярусе всего три зала, убранные под «лесную дубраву», «спальные покои парфянского царя» и «тронный зал владыки морей Нептуна». Легионеры, городская стража и матросы посещали в основном первый этаж. Вход туда стоил восемь сестерциев. Зимой, правда, плата поднималась до десяти. Командиры частей и торговцы победнее ходили на средней уровень. Цена его кабинетов составляла от двадцати до пятидесяти монет. Мистерии под крышей исчислялись в динариях и служили предметом удовольствий богатых ростовщиков, верхушки провинциального руководства и состоятельных гостей.

Нынешний вечер шел своим чередом. С четырех часов, после второго приема пищи, повалили посетители. Старый одноглазый галл необычайной физической силы по прозвищу Цербер придирчиво оглядывал входящих. Клиентов, которые, по его мнению, были дрянновато одеты или еле держались на ногах, привратник разворачивал обратно. Пытавшиеся протестовать получали такой пинок ногой, что надолго потом обходили квартал стороной. Город помнил пример с членом коллегии хлебопеков. Прикосновение конечности Цербера стоило пекарю перелома таза, перелом руки добавила жена.

Орестилла в длинной коричневой столе и наброшенном на плечи паллии из нежной шерсти лично встречала гостей. С доброжелательной улыбкой на потасканном лице (она начинала карьеру рядовой проституткой с четырнадцати лет) взимала положенный гонорар, складывала деньги в потертый кожаный кошель. Болтала с завсегдатаями:

– Милон, ты опять к нам, дружочек. Когда же вы прибыли? Твою посудину еще не утопили ни зихи, ни тавры? По-прежнему возишь дохлых рабов и морочишь перекупщиков или занялся боспорской пшеницей?

– Ах, Приска, нежность моя, и до чего же у тебя едкий язык, – толстенький купчик из Херсонеса часто моргал глазками. – Ты бы лучше поведала мне, как поживает Хлоя? Ой, чувствую, не выдержит мое ретивое сердце, куплю ее у тебя.

– Так я и продала ее тебе! Ты ради нее тащился через весь Понт? Опоздал, милый, девчонка сейчас ублажает другого. Но не беда! Я быстро рассею твое горе: покажу тебе такую маркоманнку, пальцы оближешь и ее в придачу. Пятнадцать лет всего малышке, но такими формами не каждая нереида похвастать может. Да простят меня Нептун и Амфитрита!

– Не хочу я твою маркоманнку! Мне что германская дубина, что их жирная девка – все едино! Хлою! Хлою мне потребно, о коварная царица лупанаров! – купец дрожал в пароксизме похоти.

Орестилла брезгливо отмахнулась.

– Ладно уж, Орфей, поднимайся наверх, испей хорошего вина, мне только сегодня из самой Мессембрии прислали несколько амфор фалерна. Направлю твою красотку, как только освободится.

В дверь просунулась рожа Цербера.

– Хозяйка! К нам важного самца на носилках несут! – пробасил он на ужасном латинском языке с кельтским акцентом. Сводня сорвалась со своего места и выглянула на улицу. Шестеро мужчин в серо-желтых туниках коллегии носильщиков несли на Себе исцарапанную лектику. Орестилла мигом узнала в нарумяненном седоке торгового агента Цезерниев Деция Сервилия. Он появлялся в городе по два-три раза в месяц, не скупясь, снимал на ночь «покои парфянского царя», пил, веселился и снова исчезал. Приска давно заметила одну особенность: сколько бы вина или боспорской пшеничной водки ни выпил Сервилий, он никогда не заводил разговор о делах хозяев. Болтал о чем угодно, но стоило коснуться торговых операций, невпопад произнести имя известного клиента, как подручный Цезерниев замыкался в себе. В глазах его загорались насмешливые огоньки. Видимо, хозяева платили маклеру хорошо. Денег у него всегда было много. Девочки считали пребывание с Сервилием неприятной обязанностью. Он был жесток. Не раз после проведенных ночей они показывали Орестилле синие и красные пятна на теле. Следы его ласк.

– Пеламида! – заорал с носилок посетитель, завидев метрессу. – Я прибыл к тебе из самой Ледераты! Старая Парка! Кем ты сегодня угостишь своего Сервилия? Надеюсь, никто не успел занять мою «парфянскую спальню»?

Лицо содержательницы публичного дома выразило неподдельную радость.

– Милости просим, дорогой Сервилий! Кому-кому, а вам я всегда рада. Персонал ждет не дождется вашего приезда.

Лектикарии опустили носилки на землю. Торговец вылез из-под балдахина, расправил складки тоги. Почесал бровь мизинцем, на котором красовался витой золотой перстенек дакийской работы.

– Salve еще раз, великолепная Орестилла. Уверен, ты в добром здравии и не уморила Хлою работой без меня?

– Хлою? О Венера, покровительница нашего ремесла! Да я и выпускала-то ее к клиентам всего три раза со дня вашего последнего посещения.

Подымаясь по лестнице в сопровождении хозяйки и немого раба-порученца, Сервилий громогласно шутил, извещая все заведение о своем появлении.

Орестилла отперла изогнутым медным ключом дверь в комнату гостя.

– Прошу царя в его чертоги!

– Ха-ха-ха! Приска, веришь ли, когда я мотаюсь по делам патрона по всем провинциям, я вспоминаю не родной атрий, а вот этот самый зал.

Шуточный тон агента внезапно изменился.

– Послушай, мать гетер, в соседних мистериях есть кто-нибудь?

– Да. В «дубраве» расположился приезжий варвар-купец с того берега Данувия. Очень уважаемый человек. Заказал полный стол и щедро расплатился. Я направила к нему Эвридику.

– Он римлянин или эллин?

– Нет. Он – дак. Я же говорю: почтенный Эсбен с того берега Данувия, из Напоки. Варвар, а платит почище иного римлянина, прости меня, Юнона и Рея Сильвия.

– А в апартаментах Нептуна никого?

Сводня раздраженно покачала головой.

– Где они, настоящие мужчины? Я уже стала забывать те светлые дни, когда все три спальни были заполнены в одночасье. «Нептун» пустует.

Лицо Сервилия начало проясняться.

– И ты болтаешь такое в моем присутствии? А я? Я разве не мужчина? Сколько тебе дал этот напыщенный варвар?

Жадный зуд охватил Орестиллу.

– О! Он дал мне пятнадцать серебряных динариев и...

– Вот держи двадцать динариев и распорядись, чтобы через самый короткий промежуток времени все было готово. И во имя Венеры и Амура пришли мне скорее Хлою. Я привез моей куколке подарок. Да, кстати, Приска, конечно, ты вольна поступать со своими рабынями как тебе заблагорассудится, но предупреждаю, если ты еще раз отберешь у девчонки наивные безделушки, которыми я ее одариваю, я перестану посещать твой лупанар и, клянусь Эридой, натравлю на тебя всех эдилов Диногенции.

– Сколько шума из-за какой-то дрянной серебряной цепочки. Уверяю тебя, она отдала мне сама Но раз уж ты так недоверчив, клянусь тебе: я не коснусь ее жалкого имущества впредь и пальцем. А сейчас бегу исполнять твои пожелания.

* * *

Поздней ночью злой, как сама Медуза Горгона, купец из Херсонеса оттолкнул лежавшую под ним белокурую девку.

– Брехливая стерва! Ну погоди у меня, Орестилла! Я тебе покажу, как дурить Милона! Знать бы только, куда ты отправила мою крошку Хлою. Надолго запомнишь утренний расчет со мной, потаскуха!

Девица, вытиравшая бедра измятой льняной простыней, насмешливо посмотрела на пылавшего негодованием боспорянина.

– Заплатил бы получше, так и лег бы с Хлоей. А то притащатся с десятком сестерциев, что от жены месяц тайком копили, и требуют себе парфянскую принцессу. Хлоя под такими, как ты, Милон, часто не валяется. Ей сегодня одних украшений надавали шкатулку и еще Приске сорок динариев в руку сунули. Вот это поклонники. А ты?!

– Молчи, кефаль безмозглая! – озлился задетый за живое торговец. – Думаешь, у меня денег нет? Вот сейчас пойду к тем радетелям и перекуплю у них девчонку. Без твоей рухляди-хозяйки!

Мысль, озарившая Милона, показалась ему удачной. Подогретый страстью и парами вина, он сунул ноги в мягкие персидские башмаки и, накинув длинный хитон, выскочил из кабинета.

Скрипучие деревянные ступени вели на третий этаж. Коридор был темен. Свет лился лишь из двух дверных проемов, находящихся один за другим и распахнутых настежь. Пошатываясь, херсонесец приблизился к первому и заглянул внутрь. Разбросанные в беспорядке одеяла, кожаные подушки. Посреди «восточного великолепия» на залитом вином и заваленном объедками войлочном сарматском ковре спала Хлоя и ее товарка. Рты одалисок раскрыты. Хлоя даже чуть всхрапывала В воздухе стоял запах винного перегара и едкого женского пота. «Ага! Эти уже спят. Притомились, значит, бедняги. Ну-ну. Где же ваши благодетели, крошки? М-м-м... Наверняка продолжают ночные возлияния Вакху».

Деций Сервилий и русобородый плотный дак сидели на вязанках ореховых прутьев, покрытых козьими шкурами. Пламя большого масляного светильника освещало стены, расписанные толстенными дубами, кудрявыми орешниками и кустами. Охапки сена, разбросанные там и тут, дополняли впечатление. Казалось, что находишься на маленькой лесной полянке. Полюбовавшись несколько мгновений открывшейся сценой, Милон собрался было переступить порог и уже открыл рот, но его остановила последняя фраза, сказанная одним из собеседников. Удивило не содержание. Поразило, что Сервилий, римлянин по облику и поведению, произнес ее на чистом дакском языке. Херсонесец тринадцать лет ходил с товарами вверх по Данувию, бывал в столице даков Сармизагетузе и неплохо знал разговорную дакскую речь.

– Я не совсем представляю, как Рескупорид доставит оружие из Корнакума. Ведь судно будет идти на глазах у римских постов и патрульных лодок почти сто – сто десять римских миль.

Дак напротив нетерпеливо щелкнул пальцами.

– Успокойся, Мукапор. Корабль проплывет шестьдесят миль от силы, возле Акуминкума свернет в Тису, оттуда в Крит, а там волоком через Кришул – Репеде до самой Напоки.

Сервилий, которого почему-то назвали варварским именем Мукапор, покачал головой.

– Под Акуминкумом его обязательно досмотрят. Баркасу не дадут свернуть в Тису. Рескупорида продадут в рабство или гладиаторы, а то и того хуже – посадят на кол. Как это сегодня проделали с тремя десятками пиратов-гениохов.

– Замолксис не допустит подобного со своими сыновьями. Твои опасения напрасны. Начальник речной стражи в Акуминкуме любит золотые статеры не хуже всех продажных римских собак вместе взятых.

– Пропустить оружие к Децебалу не посмеет даже самый бессовестный и тупоумный римский легионер.

– А он и не узнает, что мы везем мечи. Поверх настила в трюме будут находиться памфилийские козы. И на палубе тоже. Глупые даки везут на расплод тонкорунных коз и все.

– Помоги вам Великая Матерь богов!

Русобородый гость пригубил вино, бросил в рот щепоть изюма.

– Что будет делать Рескупорид, мне понятно, а вот откуда ты раздобыл столько полных римских доспехов и как переправишь к нам, это для меня загадка.

Стоящего за дверью Милона прошиб холодный пот. Невероятно! В двух шагах от него сговариваются шпионы Децебала. Целыми кораблями переправляют кровожадному гетскому царю оружие, а корыстолюбивые римские чиновники способствуют им в грязном преступлении. «Интересно, сколько аурей награды я получу за столь ценное для империи разоблачение. Пожалуй, тысячи будет мало».

– Когда барка пристанет к берегу, – слышался голос Сервилия-Мукапора, – ты бросай все, лети в Сармизагетузу и передай мое письмо Децебалу или Диегу. Кажется, дело идет к войне. Мои хозяева Цезернии торговали оружием всегда. Полновесные золотые драхмы нашего царя для них нисколько не отличаются от золотых имперских аурей. Но никогда со времен последней Доминациановой войны мастерские Цезерниев не перерабатывали столько железа в клинки и наконечники, как в последние полтора года. Доспехи, что я достал, – это нераспроданные и недопоставленные кому следует остатки огромной партии. Они пойдут испытанным способом. Продадут оружие тому, кто больше заплатит. Истые римляне! Настолько уверены в силе и могуществе империи, что отдадут мечи даже в руки заклятых врагов. Военный либурн мезийского флота отбуксирует груз на нашу сторону. Триерарх давно куплен моим патроном со всеми потрохами. Да и рядовые матросы не остаются внакладе. А по Сирету подымать барку до Пироборидавы уже твоя забота, Эсбен.

Собеседник задумчиво потер прорезные серебряные бляшки на наборном сарматском поясе.

– Я все понял, Мукапор. А-а... А эта Хлоя – девочка что надо! Ей-ей, Мукапор, ты недурно проводишь время среди римлян!

– Замолчи! Замолчи во имя Кабиров нашего Неба. Я ненавижу! Ненавижу римлян и жизнь среди них. Из-за них я не смог жениться на Дриантилле и стал лазутчиком. Иногда кажется, не выдержу, воткну кинжал в глотку Сексту Цезернию и убегу в родные леса Пороллиса. А утром вновь сгибаю спину в покорном поклоне. У Дриантиллы, наверное, есть дети?

– Да, трое...

– Она любит Скориба?

– Она помнит тебя, Мукапор.

– Оставь, Эсбен, я перегорел давно. Во мне ничего не осталось, кроме ненависти и усталости.

Эсбен крепко сжал кисть старого друга.

– Старшего сына она назвала в честь тебя.

– А что Скориб? Наверное, стал старейшиной?

– Нет, он строит метательные машины для царя и его воинов.

– Он так и не заслужил себе войлочный колпак с серебряной расшивкой?

– Сусаг предложил ему шапку. Он ответил: я тружусь для Дакии и Децебала, а не за знатность.

Сердечные излияния варваров ни в коей мере не интересовали притаившегося грека. Он понял, что ничего полезного больше не услышит. Бесшумно приподнял левую ногу и ступил назад. Раз, второй. И... замер. Железные пальцы сомкнулись на его шее. Херсонесец покрылся бисеринками пота. Немой раб Сервилия держал торговца одной рукой. В другой находился отточенный киликийский нож. Раб выразительно качнул подбородком: «Иди вперед!»

Брови Сервилия и товарища удивленно взметнулись вверх при виде входящих.

– В чем дело, Денци?

Немой раб сильнее сжал горло соглядатая, принудил встать на колени.

– Этот человек стоял за стеною. Он слышал весь ваш разговор от первого до последнего слова.

После всего случившегося Милон не удивился тому, что увечный заговорил. Эсбен рывком поднялся и выглянул в проход.

– Кроме него, там никого не было?

– Нет. Он был один. Я следил за ним все время, как он появился на этаже.

Мукапор доброжелательно оглядел трясущегося в страхе молодчика, зашел за спину. Потом показал пальцем на навершие ножа и коснулся виска. Денци понял. Перевернул рукоятку и нанес короткий яростный удар. Тело Милона ничком ткнулось в ворох сена.

– Готов, крыса!

– Денци, возьми его и брось на лестнице между первой и второй площадкой. Пусть думают, что убился по пьянке. Не вздумай снимать с трупа кольцо. Эсбен, ты останешься в лупанаре до полудня завтрашнего дня. Нельзя вызывать подозрений городской стражи. А сейчас давайте разойдемся.

* * *

На следующий день город смаковал ночное происшествие в притоне Орестиллы. Смерть работорговца связывали с чем угодно: местью рабов хозяину, платой покупателя за плохой товар. Кое-кто склонен был согласиться с версией роковой предопределенности.

А один из постоянных ходоков в дом Приски сделал вывод:

– Все из-за Хлои вышло! Помяните меня, не одного мужика отправит к теням бедовая девчонка!

После этого авторитет работниц и хозяйки «Розовой пеламиды» поднялся на необычную высоту.

12

Поравнявшись со складами, лемб резко затормозил всеми веслами, взбил пенистые буруны. Правый ряд загребал, разворачивая суденышко к позеленевшему от времени и сырости причалу.

– Контубернал, мы, кажется, не туда направились.

– Триерарх может не беспокоиться. Приказано доставить командира «Беллоны», не привлекая лишнего внимания.

Центурион выпрыгнул на доски, подал руку Бебию Веру. Оба низко надвинули шлемы, запахнули военные плащи и двинулись по узенькой улочке.

Через полчаса хорошей ходьбы подошли к дому командующего Мезийским флотом. У ворот прикованный за пояс к железному кольцу в стене сидел обросший раб. Завидев подошедших, цепной привратник вытянулся во весь рост и постучал бронзовым молотком по окованной бронзовыми листами двери. Та бесшумно распахнулась. Ступив за порог, капитан Вер невольно замедлил шаги. Вестибюль был полон вооруженных легионеров. По росту и уверенности, с которой они держались, моряк догадался, что это переодетые преторианцы[116]. Контубернал наварха вытянулся перед их центурионом.

– По приказу Гая Аттия Непота триерарх патрульной эскадры Луций Бебий Вер прибыл для доклада.

Судя по всему, адъютант знал о цели визита несколько больше, чем старался показать. Преторианский сотник протянул растопыренную ладонь.

– Ваши мечи! Кинжалы! Еще какое-нибудь оружие есть с собой?

Бесцеремонно обыскали. Вытащили даже фибулу[117], скреплявшую плащ. Пришлось оставить его на скамье в вестибюле. Центурион был немногословен.

– Следовать за мной. Вопросов не задавать.

В сопровождении офицера миновали атрий, перистиль и очутились перед резной дверью личного таблина наварха. Центурион указал вперед. «Входите!» Бебий Вер сразу увидел несколько человек, склонившихся над столом. На хорошо выделанном листе пергамента был сделан чертеж Понта[118] и Данувия от истоков до устья. Нанесены все мало-мальски значительные пункты обоих Панноний, Верхней и Нижней Мезии и Фракии.

Крайний повернулся в сторону вновь прибывших. Близко посаженные глаза Аттия Непота уставились на командира эскадры.

Человек, сидевший на дальнем конце стола, махнул рукой, позволяя приблизиться.

– Легко служить с такими подчиненными. Бебий Вер не задержался ни одной лишней минуты.

Триерарх занял место на стуле, поднял на говорившего глаза. Перед ним находился сам император Римской империи Цезарь Нерва Траян. Старый служака вскочил со своего места и глубоко поклонился.

– Ave imperator!

Траян милостиво кивнул в ответ.

– Я вызвал тебя, Луций Вер, по следующему вопросу. Встречал ли ты во время обходов вверенных тебе берегов Понта корабли, чьими хозяевами были бы даки? Известны ли тебе имена пиратов, которые поддерживают отношения с Децебалом и оказывают ему услуги? Часто ли боспорские корабли с товарами ходят в дакийские земли и какие товары возят туда. Аттий Непот уверяет, что лучше тебя на это не ответит никто.

Командир «Беллоны» откашлялся.

– С позволения Величайшего принцепса я дам исчерпывающий ответ и покажу на карте.

Аккуратно подрезанный ноготь пополз вдоль извилистой береговой линии.

– Даки не имеют кораблей на Понте, Величайший принцепс. Хотя некоторые из пиефагов, кепакизов и других приморских гетов выходят на своих судах из Данувия в море, но они не представляют угрозы нашему мореплаванию, как тавры, зихи или гениохи. Если бы Децебал и захотел построить флот, он не нашел бы для него удобных стоянок. Берега Ахшена, как называют скифы Понт, от Каллатиса до Тиры низкие и песчаные. На тридцать миль к северу и югу от устья Данувия море изобилует отмелями и банками. Греки еще с древности заняли самые пригодные места и построили города. Чтобы стать с флотом на Понте, Децебал должен сначала отвоевать Томы, Каллатие, Тиру и Ольвию. Но такой шаг означает войну с Империей. На него Децебал не пойдет. Во всяком случае сейчас.

Спокойная, аргументированная речь капитана производила благоприятное впечатление на Траяна. Он внимательно слушал и в знак одобрения кивал головой. Аттий Непот же оставался равнодушным. Наварх был уверен в помощнике.

– Но когда варвары нуждаются в кораблях, – продолжал триерарх, – они обращаются за помощью к царям Боспора. Греки торгуют с даками и перевозят им грузы за плату. Не хочу тревожить императора понапрасну, но до меня доходили смутные слухи, что на верфях Херсонеса и Фасиса по заказам подставных лиц строится несколько либурнских кораблей и гемиолий[119]. Но сказать, что мероприятие финансирует дакийский царь, с уверенностью я не могу. Пираты из всех классов ценят в основном пароны и миапароны[120]. У них есть деньги, но вряд ли главари латрункулов тратили бы золото на строительство больших военных судов.

Наварх Мезийского флота перебил подчиненного и успокоительно добавил:

– Пусть бы даже Децебал и выстроил несколько боевых кораблей. Что из этого? Мы держим на Понте, в Новиодуне и здесь, в Диногенции, три полных эскадры в сорок либурнов, не считая гемиолий и лембов. Первый же выход флота даков в море станет последним.

Поднялся молодой трибун, сидевший справа от правителя Империи. Бебий Вер не мог знать Адриана, до воцарения Траяна бывшего безвестным офицером верхнегерманских легионов.

– Полагаю, что светлейший Непот в этом случае не прав. Позволю напомнить собравшимся, что царь Понта Митридат VI Евпатор пользовался в борьбе с Римом пиратскими кораблями, которые суть составляли его флот. Как только суда Децебала начнут бороздить воды, к ним примкнут шайки латрункулов с западного и восточного побережья.

Луций Вер с нескрываемым восхищением окинул взглядом Адриана. Трибун не был похож на тех петушков-латиклавов[121], что прибывают из Рима на службу в легионы лишь для того, чтобы положить начало своей служебной карьере. Грубый капитан-практик сумел по достоинству оценить и знание истории мореплавания, и трезвую оценку положения вещей. Он горячо поддержал симпатичного военного.

– Императорский трибун безусловно прав, Величайший принцепс. Варвары всегда варвары. И они гораздо легче столкуются между собой, чем даже мы – римляне. В пиратских шайках много всякого сброда. В том числе даков и гетов. Они отличные моряки и воины. Мало кто из них пожелает остаться в стороне, когда царь даков объявит прощение грехов и призовет соплеменников на службу.

Наступила тишина. Из-за двери доносились приглушенные голоса преторианцев и лязг их оружия. Присутствующие ждали решения Цезаря. Траян довольно долго молчал, обдумывая услышанное. Поднялся. Прошел из угла в угол. Вернулся к столу.

– Я не моряк и не знаком с морским делом. Но как император Рима заявляю следующее: мы не можем допустить появления на Понте чьих-либо кораблей, кроме римских. Приказываю вам обеспечить безопасность морских путей от латрункулов! Пресекать любые попытки Децебала проникнуть на море! Тщательно осматривать все мало-мальски значительные суда в поисках запрещенных для перевозок грузов и людей. Уклоняющихся от досмотра или сопротивляющихся топить и захватывать. Команда и груз корабля принадлежат добывшему их экипажу. Особенное внимание уделять грузовым кораблям, следующим в порты Восточного Понта: Трапезунт, Фасис и Диоскуриаду. Сведения о происшествиях присылать лично мне или префекту претория!

* * *

Ветер крепчал. На «Беллоне» взвился на мачту сигнальный флажок «Увеличить ход». Проворные либурны, на ходу распуская белые крылья парусов, как стая лебедей выстроились из кильватерной колонны в компактный клин. Одесс[122] остался далеко позади.

Адриан стоял на боевой башне, упираясь рукой в поперечный брус баллисты. Отсюда хорошо был виден весь строй эскадры. Бебий Вер сиплым командным голосом отдавал приказы. Брызги соленой пены из-под носа корабля оседали на плечах триерарха. Матросы с красными напряженными лицами крепили снасти. Нивионий – боцман из паннонских корнакатов дублировал команды капитана в кормовой части судна. Скоро должны были показаться белые стены Византии. Патрульная морская эскадра Мезийского флота совершала обычное крейсерское плавание вдоль побережья. На борту флагмана находился доверенный римского императора Публий Элий Адриан. Путь молодого легата лежал в провинцию Ахайя. Так победители римляне называли Грецию.

Самого Траяна не было ни на корабле, ни даже в Мезии. Приведя в порядок дела рейнского и дунайского лимесов, проверив состояние флота, принцепс поручил дальнейшее ведение их Марку Лаберию Максиму и Авлу Корнелию Пальме и спешно направился в Рим. Столица, не видевшая правителя со дня вступления на престол, нуждалась в присутствии цезаря. Адриан на миг представил себе, как Траян мчится в город на Тибре, сменяя по дороге уставших лошадей. Дела необъятной средиземноморской державы ждали своего решения. Впереди была война с Дакией. Колесо истории готовилось сделать еще один оборот.

ЦВЕТЫ МЭЙХУА

(Парфянское царство. Восточная граница. 98 год н. э.)

Бронзовая жаровня в виде свернувшегося огнедышащего чудовища Цзюина волнами испускала тепло. Сквозь «зубы» решетки малиново отсвечивали пылающие угли. Бань Чао, подвернув под себя ноги, склонился за низеньким лакированным столиком. На войлочных таримских кошмах лежала распоротая курьерская сумка с вышитым цветным шелком журавлем. Пестрым ворохом высились на полированной столешнице исписанные каллиграфическими иероглифами матерчатые листы указаний Двора. Приказ императора с оттиснутой на нем синей печатью Сына Неба[123] занимал весь правый угол столика. Рескрипты военного и финансового ведомств не особенно интересовали наместника. Успеется. Черные узкие глаза командующего с неослабевающим вниманием бегали сверху вниз по строчкам «Ди бао». Друзья из окружения Чжан-ди никогда не забывали вложить в почту несколько свежих номеров официальной газеты.

Новостей было много, но все какие-то незначительные. Пятая старшая наложница родила девочку. Маленькую принцессу купали в нефритовой колыбели, в росе утренних роз. Объединенные силы начальников северо-восточных округов разбили летучий отряд варваров-сяньби. «Сяньби. Интересно! Не успели покончить с сюнну, как им на смену появились уже сяньби. Что это? Жалкие остатки варваров Севера или новая волна кочевников, с которыми придется иметь дело не одному императору Китая. Так или иначе, хорошо, что их разбили».

Губернатор провинции Миньюэ[124] высочайшим указом назначен Гао Ли Вэнь. Прежний наместник вызван ко Двору. Причина не указана. «Впрочем, и без того понятно, что старая лиса Чжан Фу проворовался и погряз во взятках до такой степени, что владетели Миньюэ не пожалели тысяч связок монет и рулонов шелка для усиления партии его противников в Лояне». Цена доу проса в округе столицы поднялась до двух серебряных лянов. Объявлены государственные экзамены на соискание чиновничьего звания «цзюй жэнь». Срок сдачи будет объявлен месяц спустя после утверждения списка кандидатов. Бань Чао придержал пальцем сообщение. Вспомнил, как двадцать лет назад держал столичный экзамен на степень «цзинь-ши». Сказать, что было чрезвычайно трудно, значит ничего не сказать. И все-таки он вошел в десятку лучших. Был представлен Несравненному Минди. Отцу нынешнего императора Чжан-ди. Где они теперь, его товарищи? Судьба разбросала всех десятерых цзинь-ши по разным углам Поднебесной. А-а, вот наконец и о нем! «...Армия доблестного наместника земель Северо-Западного края Бань Чао завершила переход через границы Ферганы и, расположившись на рубежах Бактрии, готовится вступить в переговоры с владетелями Парфянского царства».

Остальное – указы о поимке беглых рабов и сообщения о борьбе с антиправительственными шайками в Шэньси – читать не стоило. Цзинь-ши небрежно бросил газету. Устало провел рукой по волосам, собранным на затылке в тугой узел, тщательно перевязанным шелковым шнуром и заколотым невидимыми серебряными шпильками. На движение тихим мелодичным звоном отозвался искусно вырезанный нефритовый шарик.

«Готовится вступить в переговоры!» Н-да... Это они хорошо сформулировали там, в Лояне. Так они писали и четыре года назад, когда ему предстояла решительная битва с ваном Бактрии Канишкой. Теперь перед ним новая армия. Самого вана Парфии при войсках нет, но его подчиненные собрали из своих отрядов внушительный тридцатитысячный корпус. Если завтра ханьское войско потерпит поражение, то все усилия двадцати пяти лет пойдут прахом. Не останется никакой надежды установить дипломатические контакты с Да-Цинь – Римом. Нет! О поражении не может быть и речи. Небо предполагает своей волей то, что ему угодно, но простой человеческий долг нужно выполнять до конца, не щадя сил. Так учит Конфуций».

Бань Чао щелкнул пальцем по тоненькой листовидной пластинке белого нефрита. Послышался чистый высокий звук. Полы сине-желтого шатра, раскрашенного красными Драконами Счастья, заколыхались. Ординарец склонился в низком поклоне.

– Позови Гань Иня и распорядись, чтобы нам принесли поесть. Заодно посмотри, чем занят Тао Шэн.

Адъютант громко зашипел в знак почтения и, пятясь, удалился. Главнокомандующий достал из-за пазухи свиток, который везде носил с собой, и развернул. Это была любимая часть «Шицзина» – сборника народных песен, та, где собраны военные стихи. Прочел начальные строки и, прикрыв глаза, досказал остальное по памяти.

На службе царю я усерден, солдат,

Я просо не сеял, забросил свой сад.

Мои старики без опоры... Мой взгляд

К далекой лазури небес устремлен;

Когда ж мы вернемся назад?

Я просо посеять не мог в этот год.

Отец мой и мать моя – голод их ждет!

Когда, о далекое небо, скажи,

Конец этой службе придет?

Еле слышно заскрипел песок под ногами человека. Драконы на занавесях заизвивались чешуйчатыми телами. Небольшая плечистая фигура Гань Иня заслонила свет масляного светильника. Офицер почтительно сложил ладони перед грудью и помахал ими в воздухе. Вслед за ним проскользнули еще две тени. Повар и ординарец с серебряными подносами в руках приблизились и расставили кушанья на принесенной чистой циновке. Так же бесшумно отошли к выходу. Бань Чао поднял тяжелые веки, уставился на адъютанта. Солдат весь подобрался.

– Тао Шэн в нескольких метрах от палатки занимается упражнениями у-шу и крошит пальцами камешки.

– Хорошо... можешь идти.

Генерал нетерпеливо пригласил помощника садиться. Отодвинул столик в сторону и, повернувшись к циновке, устроился поудобнее.

– Прошу уважаемого Гань Иня разделить мою скромную трапезу. Уверен, что вы в делах и заботах по лагерю еще не успели поесть.

– Цзинь-ши, как всегда, абсолютно прав. С удовольствием составлю вам компанию.

– В таком случае возьмите на себя роль хозяина. Мне это будет крайне приятно.

Помощник не заставил себя долго упрашивать. Сдернул с разносов тонкие белые салфетки, налил в маленькие яшмовые чашечки вина и в другие фарфоровые, побольше размером, ароматный зеленый чай.

– Десять тысяч лет жизни императору Чжан Ди!

Верноподданные осушили пиалы.

– Великолепный напиток, не правда ли?

– О да! Мне всегда казалось, что фрукты и виноград на землях Ферганы вдвое слаще, чем даже на юге Китая.

– Позвольте предложить вам эти цзяоцзы[125]. Повар, что и говорить, жуликоват, как и все люди его профессии, но в умении готовить ему не откажешь. Такой суп из верблюжьего копыта, который он делает, не всегда подадут и при дворе Сына Неба. Налейте мне еще чаю.

Гань Инь медленно, будто прислушиваясь к чему-то, разжевывал паровые пельмени и глотал, стараясь подольше продлить наслаждение.

– Командующий может не продолжать. Я до сих пор помню ту «битву дракона с тигром»[126] и лапшу, какой вы угостили меня накануне сражения с ваном Кушанского царства.

Когда с едой было покончено, командиры оставили на освобожденном от бумаг столе только чашки с чаем и завели беседу о делах.

– Внимательно ли вы ознакомились с состоянием армии на завтрашний день, почтенный Гань Инь?

– Все, что зависело от меня, я сделал. Остальное удел Неба. Солдаты вычистили лошадей и оружие. Накормлены и напоены. Уйгурские тысячи отведены в резерв. Отряды таримских князей перемещены в первую линию. Относительно тысячи ханьских стрелков вы еще не отдали распоряжение.

– Блестяще. По донесениям наших разведчиков почти четыре пятых корпуса парфян состоит из конницы. Пехота малочисленна и представляет ценность скорее как единица прикрытия и охраны. Вряд ли структура войск парфян сильно отличается от разбитой нами кушанской армии Канишки. Завтрашнее сражение выиграет тот, кто позднее введет в бой тяжелую кавалерию.

– Нужно ли понимать цзинь-ши так, что наш китайский стрелковый отряд вообще не примет участия в битве?

– Наоборот. Ханьская пехота должна сыграть роль приманки для противника и обеспечить весь последующий успех. Перед рассветом между двумя и тремя часами дня, но никак не раньше, раздайте арбалетчикам стрелы Огнедышащего Дракона.

– Я все понял, дорогой генерал. Отвод уйгурских всадников во вторую линию уже не вызывает моего недоумения.

– Ну вот и прекрасно. А сейчас, уважаемый Гань Инь, я просил бы вас об одной безделице.

Гань Инь, догадываясь, о чем пойдет речь, польщенно улыбнулся. Бань Чао протянул офицеру и земляку маленький изящный цинь.

– Памятуя изречение великого Сыма Цяня «Слова могут обманывать, люди могут притворяться. Только музыка не способна лгать», я прошу вас блеснуть искусством игры. Спойте что-нибудь свое, шаньдунское.

Гань Инь закатил полы синего шелкового халата. Попробовал пальцами струны, подкрутил колку, настраивая инструмент, и, аккомпанируя себе, запел высоким голосом.

На службе у князя супруг далеко...

Не день и не месяц проводит подряд!

Когда же домой возвратится солдат?

На службе у князя супруг далеко,

Пусть голод и жажда его пощадят!

Китайские солдаты из охраны командующего, расположившиеся возле походных костров, снимали шляпы и вслушивались в знакомые строфы песни. Пылающие будылья верблюжьей колючки озаряли их продубленные ветрами коричневые лица. Где-то за десять тысяч ли от этой песчаной пустыни и усыпанного звездами неба высятся крутые, покрытые хвойными лесами горы, течет полноводная бурная Янцзы-цзян. И в маленьких садах, где в прудах ковыряют ил сонные карпы, розовой кипенью цветут ветви прекрасной мэйхуа[127]. Это там, в Китае. А здесь только красноватый песок, верный халат из ячьей шерсти и воля Синего Неба на их жизнь и смерть в завтрашнем сражении.

* * *

Из-под низко надвинутого козырька шлема Бань Чао внимательно разглядывал боевые порядки парфян. Он сразу выделил тускло мерцающую тучу катафрактиев – тяжелой панцирной кавалерии на правом фланге. В первых рядах лохматились овечьи шапки да-юэчжи – массагетов. Немногочисленная, намного меньше, чем предполагал китайский полководец, парфянская пехота грудилась вокруг знамени командующего объединенными силами Арейи и Гиркании. В мозгу генерала моментально сложился план предстоящей битвы.

– Тао Шэн!

– Цзинь-ши может приказывать!

Личный телохранитель Бань Чао худощавый жилистый Тао Шэн неотлучно находился при нем последние семнадцать лет. Обученный горными отшельниками верховьев Янцзы искусству кун-фу, он днем и ночью не смыкал глаз, оберегая своего повелителя. Руки отшельника обладали дьявольской силой. Тао Шэн мог кулаком раздробить камень величиной с две человеческих головы. В бою он с величайшим мастерством действовал одновременно двумя ханьданскими мечами, рукоятки которых постоянно торчали за его плечами.

– Гань Иня, Цао Ли Дэ и Сюань Чжи ко мне!

Офицеры птицей взлетели на холм.

– Слушать приказ! Сразу вслед за атакой таримских конников Сюань Чжи с пехотой двигается в полуобход правого фланга неприятеля. Вас, Цао Ли Дэ, я прошу поставить арбалетчиков за копейщиками Сюань Чжи и поддержать марш стрелами Огнедышащего Дракона Ваша задача – смешать атаку тяжелой кавалерии парфян. Остальное довершат уйгуры. Правый фланг, уважаемый Гань Инь, остается за вами.

– Десять тысяч лет Сыну Неба! – ответили командиры.

По знаку Бань Чао таримская конница по касательной понеслась на центр и левый фланг парфян. От летящих стрел зарябило в глазах. Заржали и забились раненые лошади. Дата и массагеты с парфянской стороны стреляли из луков с не меньшей ловкостью и сноровкой. Описав полный круг, конные тысячи ринулись в новый бросок, на ходу наполняя колчаны из тороков верблюдов, стоявших позади войска.

Китайская пехота, в длинных халатах, мелькокольчатых кольчугах, с квадратными щитами и кривыми мечами в руках, выстроилась в четыре плотные шеренги. К ней примкнули пешие стрелки с дальнобойными арбалетами. Каждого арбалетчика сопровождал помощник с дымящимся трутом и просмоленной лучиной. Наместник медлил посылать часть вперед. Казалось, он чего-то ждал.

– Смотрите, дракон! – вдруг ахнул кто-то удивленно в рядах.

Солдаты и командующий задрали головы к небу. На высоте примерно сорока метров парил красный длиннохвостый дракон. Кто запустил летучего змея? Как он оказался в вышине? Воины не успели дать ответа на эти вопросы. Бань Чао указал на матерчатое чудовище соплеменникам.

– Ханьцы! Дракон в небе предвещает победу! Вперед, сыны Поднебесной! Над вами красный Дракон!

С ног до макушки закованный в железо, Сюань Чжи повторил команду:

– Вперед!

Вздымая густую красноватую пыль, китайские латники двинулись навстречу врагу.

Парфянские полководцы молниеносно отреагировали на попытку обхода их ударной группировки. Ими овладело желание не упустить подвернувшийся случай. Ударом бронированной лавы растоптать слабый фланг китайцев и на плечах деморализованного противника ворваться в центр и тыл. Раздалась дробь барабанов, прикрепленных к седлам катафрактиев, и по команде сотников парфянские конники поскакали на замедлившие шаг ряды ханьской пехоты.

Заранее зная, что произойдет в следующий момент, Бань Чао взмахом руки тронул с места резервные уйгурские тысячи. Панцирные уйгуры начали крадучись спускаться с холма на равнину.

– Первый ряд, на колено! Сомкнуть щиты! Второй, третий ряды, уплотнить строй! – командовал Сюань Чжи.

Сзади живой стены арбалетчики Цао Ли Дэ расположились в три линии, в шахматном порядке. Стрелки извлекли из колчанов длинные стрелы с двумя параллельными бамбуковыми трубками у оперения. Короткие хлопковые фитили торчали из набитых порохом и заткнутых промасленной шелковой ватой деревянных коленцев. Это и было Оружие Огнедышащего Дракона. Топот конницы становился все ближе. Передние парфяне угрожающе наклонили тяжелые четырехметровые копья-контосы. Цао Ли Дэ поднял изогнутый меч.

– Зажигай! Залп!

Подручные арбалетчиков разом поднесли пылающие лучины к фитилям. Сотни стрел, оставляя за собой дымные хвосты, взвились в небо. На середине полета яркое сверкающее зарево охватывало древко. Получившее дополнительный импульс оружие с утроенной пробивной силой устремлялось вперед. Пораженные парфяне, не помня себя от ужаса, разворачивали коней. В это скопище Цао Ли Дэ приказал дать еще три залпа. Машина боя была запущена, и остановить ее не смогли бы даже боги. Успевшая развернуться уйгурская конница кинулась преследовать удирающего неприятеля. Следом неспешно зашагала отлично поработавшая пехота. Страшные в наступлении, но беззащитные в бегстве катафрактии парфян валились под копыта уйгурских лошадей, десятками падали под ударами булав и кривых мечей.

Видя отступление главных сил, дахи и массагеты покинули место сражения. Пехота парфян, состоявшая из персов и греков Александрополя и Нисы, оказалась брошенной на произвол судьбы. Стиснутая с четырех сторон фаланга приготовилась подороже продать жизни. Гань Инь через переводчика предложил противнику сдаться. Тимолай, командир греков, опустил тяжелый акинак[128]. Капли пота струились по его лбу. Соратники угрюмо молчали. Грек посмотрел вслед клубящейся пыли, на запад уходила разбитая кавалерия, и грубо выругался.

– Сдаемся! – гаркнул он и первым воткнул меч в землю. Злобно матерясь, гоплиты бросали щиты и копья и понурой гурьбой спускались с высоты вниз. Китайцы безразлично глядели на них, потягивая из тыквенных фляг воду, заваренную зеленым чаем и верблюжьей колючкой.

* * *

Перед отъездом они долго молились, поставив возле табличек с именами предков множество ароматных курительных палочек. Немного риса и мяса с вином посвятили могущественному Шан-Ди – повелителю духов неба и земли.

– Ну вот, пожалуй, все! – проговорил Бань Чао. Гань Инь и другие офицеры поднялись с колен и вышли из сине-желтого шатра командующего. Тао Шэн держал в поводу четверых статных ферганских жеребцов. Неподалеку сидели в седлах тридцать ханьских кавалеристов. Стояли две арбы с подарками царю Парфии, на высоченных, в человеческий рост, колесах.

Бань Чао, прощаясь, сложил ладони и помахал ими в знак почтения. Гань Инь низко поклонился. Стоящие поодаль офицеры проделали то же. Два переводчика и Тао Шэн вскочили на коней.

– Да будет милостиво к вам Вечно Синее Небо, мой драгоценный Гань Инь. Я верю в успех. Что бы ни случилось, постарайтесь установить дипломатические отношения с ваном Римской империи. Если вам удастся добиться этого – ваше имя навеки останется в благородной памяти сынов Поднебесной. Прощайте!

Небольшой караван медленно тронулся в путь. Следом, правильным воинским строем, по три в ряд, зашагали отпущенные на свободу греки. Вчерашние враги, нагруженные мехами с водой, весело маршировали в обратную дорогу. Домой. Поравнявшись с китайским полководцем и его штабом, греки как один прокричали «Эвоэ!» и запылили дальше.

Часть вторая ЗЕМЛЯ ВОЛКОГОЛОВЫХ ДРАКОНОВ

1

Под утро ему опять приснился Диурпаней. Высокий властный, в расшитой золотыми бусинами долгополой куртке, свергнутый царь даков стоял напротив ложа и, поигрывая рукоятью гетского кинжала, сардонически улыбался. Он не боялся его приходов, просто надоело вести нескончаемые бесполезные споры. На этот раз призрак начал издалека.

– Что, Децебал, много золота принесли тебе шахты Алутуса и Ампела? Наверное, немало посуды и изделий отволок ты в горные тайники костобоков и патакензиев с тех пор, как завладел копиями?

– Чего тебе надо, Диурпаней? – Он с неприязнью отодвинулся к стене, кутаясь в медвежье одеяло. – Почему ты никак не оставишь меня в покое? Разве я не устроил тебе похороны, как подобает вождю своего народа? Тебе мало того золота и серебра, что положили в могилу? Или наложницы, задушенные на тризне, плохо ласкают тебя? Пятнадцать самых красивых сарматок и германок я отправил вместе с тобой к Замолксису. Что тебе за дело до моего золота?

– Да, ты торжественно проводил меня, Децебал. Не без твоего совета Мукапиус подсыпал яд и умертвил бессильного, но еще опасного для вас соперника.

– Я не несу никакой ответственности за решения верховного жреца Замолксиса, и ты не смеешь обвинять меня.

– Несешь, Децебал, несешь, и ты знаешь это. Теперь-то зачем темнить? Ты боялся, что могущественные роды трансильванских альбокензиев вернут мне отобранную власть. Ты опасался, что фюреры маркоманнов и квадов не пожелают иметь с тобой дело до тех пор, пока жив законный владыка Дакии. Ты боялся, наконец, что римляне придут на помощь обездоленному старику. О, вы вовремя отравили меня, Децебал!

Он рывком отбрасывает меховое покрывало, силится встать и никак не может этого сделать. Невидимая сила прочно удерживает тело в полулежачем положении. Странные тени чередой проходят за спиной умерщвленного царя.

– Ты надоел мне, Диурпаней! – кричит он тогда с ненавистью. – Ты каждый раз пытаешь об одном и том же! Да! Это по моему приказу тебе прислали настоянное на цикуте вино! Что ты сделал для Дакии?! По наущению ее врагов ты разграбил Мезию и убил римского наместника Это из-за твоей глупости пришли на нашу землю их легионы. Что ты делал тогда, когда солдаты Фуска разоряли наши селения? Старейшины и вожди альбокензиев и сельдензиев уже готовились продаться Домициану, и ты поддерживал эту шайку изменников. Вы решили сложить оружие, потому что боялись свободных бурров и костобоков больше, чем ненасытных римских свиней. В тот трудный час я забрал у тебя венец верховной власти, чтобы спасти родину. Это мой брат Диег и я вместе с вольными даками убили Фуска и истребили весь легион Жаворонка. Те, кого вы не успели сделать рабами, уничтожили вместе с германцами корпус Хищного. Они вместе со мной сражались с когортами Юлиана и вынудили наконец Домициана подписать мир. Как вы сбежались тогда, когда пришла пора делить уплаченные по договору деньги. Я никогда не жалею о том, что убил тебя, Диурпаней!

Призрак пятится под этим гневным напором. Децебал все время старается встретиться с ним взглядом. Но глаза бывшего вождя обладают странным свойством. Они тускнеют, как только глядят прямо. Бездонная пустота скрывается под прищуром тяжелых век.

– Запомни, Децебал, – каким-то сожалеющим тоном говорит пришелец из мира теней, – никогда и никто из тех, кто заигрывал с чернью, не добивался поставленных целей. Пока не поздно помирись со знатью трансильванов. Они самые могущественные во всей Дакии от земель котинов до берегов Ахшена. Их власть и золото безграничны. Нищие правители костобоков отвернутся от рода Дадесидов, как только почувствуют себя достаточно самостоятельными. Такова природа всех облагодетельствованных бродяг.

– Уходи, Диурпаней! Я плевать хотел на могущество придунайских поклонников Рима. Если возникнет нужда, я сломаю их силой оружия или золота, которого у меня ничуть не меньше!

Фигура собеседника тает на глазах. Багровые языки пламени пляшут по углам комнаты.

– Твое золото, Децебал? Ха-ха-ха! Вы слышите? Его золото? Ха-ха-ха!

Он все-таки сумел оторваться от пут, обвивших торс. Еще усилие и... Он проснулся.

Спальня была залита светом. В изголовье лежало скомканное одеяло. Мириады пылинок кружились в лучах солнца, льющихся сквозь открытые ставни окна. Децебал погладил мокрую от пота грудь. «Почему он смеялся, услышав о моем золоте? О чем хотел предупредить меня Замолксис, присылая покойного врага?»

Царь свесил ноги на пол. Босые ступни коснулись мягкой козьей шкуры, расстеленной возле ложа. Филипп, неотступно следовавший за хозяином с момента пробуждения, теперь покинул свое место и угодливо приблизился, помахивая хвостом.

– Ах ты, маркоманнский подхалим! Вместо того чтобы защитить своего благодетеля, он до последнего валяется на подстилке!

Пес виновато заскулил. Вытянул шею, тыкаясь головой в колени. Обнажились крепкие белые зубы.

– Ну хорошо! Хорошо! – пальцы трепали загривок собаки, поросший густой серо-черной шерстью.

Децебал отпихнул четвероногого любимца и прошелся по помещению.

– Муказен!

Скрипнули резные створки дверей. На пороге возник стройный шестнадцатилетний подросток.

– Царь может приказывать.

– Умывальня готова?

– Принести воду сюда?

– Не надо. Помоги мне одеться.

С помощью юноши владыка Дакии надел расшитые золотыми нитями и крашенные дорогой тирской багряницей штаны. Поверх накинул длинную, до колен, льняную рубаху с расшитым воротом. Обул крепкие кожаные сандалии, на скрестьях ремней которых горели оправленные в серебро рубины, и перепоясался старинным гетским поясом с бляшками, изображающими священные символы богов-всадников и Великой солнечной богини – рыбу, луну, солнце, собаку, барана, ворона, дерево и змею. Считалось, что ремень принадлежал легендарному Буребисте. Последующие правители гетов и даков превратили его в наследственный знак – главную регалию высшей власти.

Кувшин в умывальне был новый. Человек, задумавший создать могучую дакийскую державу, радовался как ребенок красоте ремесленных изделий своего народа. Децебал велел чаще менять предметы, которыми пользовался, дабы видеть успех мастеров из различных частей государства. Яркие краски геометрического орнамента покрывали сосуд. Он долго крутил его, поворачивая в разные стороны. Пропитанная красноватым лаком глина отзывалась веселым блеском.

– Откуда такой пузан, Муказен?

– Вчера вечером прислали из Священной округи. Почтенный Мукапиус велел передать, что это принесли в качестве дара в храм Сарманда[129]. Он выбрал, на его взгляд, самый красивый.

– Надо бы одарить святого старца. Пошли ему браслет и трех овец из малого стада.

– Да простит меня царь, но мне кажется, наш подарок намного дороже, чем кувшин верховного жреца.

Децебал еле сдержал улыбку.

– Ты глупец, Муказен. В этой глиняной емкости сосредоточена вся Дакия с ее талантливыми умельцами. Что такое по сравнению с ними жалкий браслет и раскормленные бараны. Они не сегодня, так завтра умрут под ножом мясника.

– Так ведь и сосуд может разбиться.

– До того как он разобьется, малыш, стараниями почтенного Мукапиуса люди узнают, что повелитель даков ценит простой кувшин своих ремесленников в пять раз дороже, чем признанную всем миром арретинскую посуду или даже вазы из коринфской бронзы. Понял? А теперь лей!

Холодная вода ожгла кожу лба и носа.

– Уф-ф! Ты что, напихал сюда льда?

– Привезли из родника как обычно...

Царь от души плеснул последнюю горсть мальчишке в лицо, стащил у того с плеча полотняный рушник и растерся. Золотым скифским гребнем расчесал волосы, усы и бороду. Муказен небрежно выудил из-за пазухи узкую царскую диадему. Подал. Децебал привычным движением надвинул обруч на голову. Посмотрел в чуть потускневшее бронзовое зеркало на стене.

– Ну, что нам подарит сегодняшний день?

А день начинался на редкость прекрасный. Предутренний туман разошелся. Солнце горячим сине-желтым шаром медленно подымалось по небосклону. Прозрачный воздух дрожал и струился в осознании собственной чистоты. Протянув руки животворному божеству, правитель задунайских земель громко нараспев читал слова молитвы. Он обращался к светилу и Утренней заре так же, как и тысячи его соплеменников в этот рассветный час.

В середине двора привязанный прочными конопляными веревками томился наказанный батогами раб. Красные полосы и струпья с засохшей кровью выделялись на теле несчастного.

Окончив молитву, царь спустился по ступеням вниз.

– За что он наказан?

Грек-управляющий склонился в поклоне.

– Отказался работать в поле, великий царь.

– Кто он такой, откуда прибыл на подворье?

– Это раб – один из пленных римлян. До недавнего времени трудился на литейных печах Пятра-Рошис, наказан там за попытку бежать и переведен сюда. Но, видимо, придется одеть ему колодки и отправить на мельницу.

Холеная кисть с витой сарматской плетью поднялась вверх. Конец кнутовища уперся в подбородок невольника. Глаза избитого медленно приоткрылись. Взгляд их был недобрым.

– Настоящий волк. Ничего, покрутишь колесо, пожрешь месяца три лепешки из плевел и шелухи – враз образумишься.

– А если не поумнеет?

– Ха! Пусть подыхает, он уже с лихвой отработал несколько своих стоимостей, светлый царь.

– Облейте его водой и развяжите руки!

Даки-конюхи приволокли здоровенное кожаное ведро, наполненное чуть подсоленной жидкостью для лошадей. С размаху окатили привязанного. Ослабили узлы бечевки.

– Твое имя? Кем ты был до того, как тебя продали?

– Меня зовут Римская Вонючка, и я закладчик шихты в литейную печь...

– Я спрашиваю, кем ты был в армии цезарей?

Ноздри раба раздулись. В осанке появилось нечто властное. Громким непохожим на прежний голосом он отчеканил:

– Марк Рутилий Фортунат, центурион первой когорты гастатов XXI Хищного легиона.

Децебал с непонятным самому уважением смотрел на человека, стоящего перед ним.

– Почему отказываешься работать? Ты знаешь, что тебя ждет?

– Знаю! Я вспомнил о том, что я – римлянин. И теперь хочу умереть.

Вмешался управляющий:

– Поздновато вспомнил.

Бывший центурион не ответил. Он смотрел куда-то поверх голов на поросшие лесом кодры, словно приветствовал и прощался с этим миром навсегда.

– Ты командовал сотней воинов...

– Тремя сотнями, – перебил Фортунат. – Я был центурионом первой когорты.

– Пусть так, это еще лучше! Что ты скажешь на то, если я отправлю тебя обучать центурии армии даков, подарю тебе свободу и дам землю.

– Слишком много для презренного раба.

Плеть управляющего обрушилась на плечо римлянина.

– Грязный хорек! Как ты разговариваешь с царем Дакии? Ты должен на коленях благодарить владыку за небывалую милость!

– Я всего лишь раб и не могу запретить тебе лизать понравившуюся задницу. Но сам скорее умру, чем стану заниматься тем же.

Голос Децебала оставался спокойным.

– Разве мало кампигенов из римлян и воинов вексиллатионов служат мне?

– Я слышал об ублюдках, продавшихся варвару за горсть золотых монет и клочок земли. Но солдат, прошедший Британию, Африку и Домициановы войны, не станет пятнать себя позором предательства!

– Для Цезаря и римского народа ты и так являешься предателем, Рутилий Фортунат!

– Важно, кем я предстану перед бессмертными богами. Ты надоел мне, варвар. Иди ищи проституток в другом месте.

Децебал повернулся и зашагал к резным столбам царского дома.

Грек нагнал его.

– Великий царь прикажет сослать строптивого грубияна в шахты или после примерного наказания прикрепить к мельничному жернову?

– Зачем? Ты же слышал: он не будет работать. Прикажи закопать его живым. И собери на казнь побольше других рабов.

– Я все понял, повелитель, – управляющий на ходу коснулся губами полы царской рубахи и кинулся исполнять указание.

Перед тем как войти в дверь, Децебал оглянулся. Римлянин, уже развязанный, стоял среди обступивших его кряжистых слуг. Глаза их встретились. Центурион отработанным за всю военную жизнь движением наклонил голову и крикнул:

– Благодарю!

Он и на казнь-то уходил, словно шел среди рядов своих легионеров на утренней поверке перед разводом. Расправив плечи и высоко держа голову. «Что же дает этим римлянам такую силу духа перед смертью в одном лишь осознании, что они – римляне!» Раба увели, а царь даков еще постукивал по виноградным кистям и яблокам, вырезанным на подпорках фасада, и думал о своем народе. Муказен несколько раз робко напоминал про завтрак. На лице мальчишки было написано выражение плохо скрытой досады и нетерпения. Ему очень хотелось ускользнуть и посмотреть, как будут зарывать приговоренного раба.

2

Ремень колчана невыносимо резал плечо. И зачем он приказал набить его тройным комплектом стрел? Нет, он поступил правильно. В бою с сарматами даже шести десятков может оказаться мало. Диег поправил снаряжение, приложил руку ко лбу. Фланговые сотни уже начали выдвижение. Левое крыло под командованием Регебалла прошло даже чуть дальше. Правое, наоборот, продвигалось нарочито медленно. Ну хорошо, Котизон еще малоопытный юнец, но План-то бывалый воин, мог бы поторопиться. Копья, которые даки держали наперевес, разом взметнулись ввысь. На ветру затрепыхались десятки сказочных драконов. Прикрепленные у оснований наконечников волчьи морды, украшенные разноцветными лентами, грозно скалили надраенные песком клыки. Глухо завыли пищалки, сработанные из берцовых костей человека.

– Пора!

Диег поднял правую руку, качнул вправо-влево, махнул вперед. Отборные отряды центра за его спиной также подняли своих драконов и перешли на рысь. Еще. Еще. Кони ударились галопом.

– Ау-у-у-у!!! У-ууу! У-у-у-уууууууу!

Древний боевой клич даков – подражание вою волка – заполнил окрестности.

Языги, застигнутые врасплох, метались между своих кибиток, стаскивая последние в круг. Воины их, всегда готовые к битве, запахивали длинные обшитые железной чешуей халаты до пят и садились на лошадей, привязанных возле каждого шатра на колесах. Охранная тысяча, на скаку распадаясь на три отряда, понеслась навстречу конникам Диега. Но время было потеряно. Даки преодолели больше половины пути, отделяющего от крайних повозок сарматские стойбища. В воздухе зарябили стрелы. Свистящие сарматские с трехгранным наконечником и свистулькой, и дакские, окрашенные черной краской. Языгские всадники по дуге проносились перед линией врагов и без промаха поражали неприятелей. Даки не оставались в долгу. Но их снаряды чаще отскакивали от прочных лат сарматов, у которых кожаные чепраки с наклепанными роговыми пластинами защищали даже лошадей. Диег считал про себя оставшиеся конные броски. Он видел, как на крыши составленных в линию телег взобрались сарматские женщины и дети с луками и пращами.

Его пальцы беспрестанно выхватывали из горита оперенные тростинки. Даки неслись за предводителем, держа перед собой тучу смертоносных, жалящих, как осы, стрел. Катафрактии языгов, расстреляв весь запас, побросали большие дальнобойные луки и, уставив длинные четырехметровые копья – контосы, ринулись вперед. Скакавшие во второй линии извлекали из ножен тяжелые, заточенные с одной стороны кавалерийские мечи-скрамасаксы.

Подростки и женщины обрушили на нападающих град черных речных голышей.

Диег забросил за спину лук. Продел руки в ремни щита и вытащил серповидный дакский меч-фалькату. Больше всего он боялся, что молодые воины из отряда Котизона сломают строй, не выдержав дождя метательных снарядов. Дико завизжали встретившиеся в схватке кони. Удар тяжеловооруженной сарматской лавы был ужасен. Немало всадников Диега полетели на землю, пронзенные безжалостными остриями. Скрамасаксы сарматов секли людские и лошадиные головы.

– Да хранит нас Бог Меч! Убивайте рыбоедов! – подбадривали себя языгские мужи.

Даки бились сплоченными рядами. По три-четыре воина наседали на одного неприятеля. С близкой дистанции всаживали маленькие стрелы в лица грозных врагов. Черными молниями то там, то тут взлетали сарматские и дакийские арканы. Полузадушенные противники выволакивались на простор из гущи свалки и либо спутанные, либо добитые оставались лежать в пожухлой, выгоревшей на солнце траве. И все-таки даки ломили. Преимущество внезапного нападения, да и численного превосходства сказывалось в полной мере. Опытные эскадроны Регебала прорвали редкие ряды врага на левом фланге и, разметав кибитки, устремились внутрь становища. Набрасывая петли на дуги оглобель, даки валили телеги набок вместе с защитниками. Заполыхали плетеные борта войлочных шатров. Истошно завопили женщины. Видя дело проигранным, уцелевшие языги прорубили себе путь сквозь толщу недругов и, отбиваясь короткими злыми наездами, ушли на запад. В сторону главных кочевий. Они бережно поддерживали в седле молодого Сатрака с разрубленным лицом. Горестные вести ждали его отца. Еще одно нападение соседей-даков лишило Ресака многих славных воинов, табунов коней и отар овец. А сколько их было, таких нападений!

* * *

Пока специально отряженные сотни вели преследование удирающего неприятеля, оставшиеся на месте грабили лагерь и делили скарб. Проезжая по стойбищу, Диег равнодушно смотрел, как его воины насиловали девиц, по нескольку человек столпившись возле счастливчиков, первыми завладевших лакомой добычей. Он видел пьяных от крови, дерущихся между собой конников Регебала и юнцов Котизона. Видел и молчал. Ибо знал, сразу после боя наступает такой момент, когда над бойцами не властны даже боги. Вмешаться сейчас означало поставить под угрозу собственную жизнь. Потому военачальник ждал. Пройдет совсем немного времени, схлынет волна послебоевого азарта, и эти свирепые, мало похожие на людей животные вновь станут послушными исполнителями его воли.

Имущества захватили немало. Две отары овец. Табун выносливых степных коней в шестьсот голов. Отдельно три косяка маток с жеребцами-производителями в пятнадцать, семнадцать и двенадцать голов. Пятьдесят восемь мужчин, двести сорок три женщины и девочки и сто четырнадцать мальчиков. Убитых и раненых сарматов набралось до четырехсот человек. Всем им отрубили головы и, надев на колья, поставили коптиться в дыму костров.

Захваченные в шатрах кошмы, ткани, украшения и предметы быта были рассортированы. Десятая часть отделена в пользу Децебала, еще десятая часть пошла Замолксису, остальное поделили между воинами, соблюдая старшинство и заслуги. Дележу подверглись также овцы и лошади. Все забракованное бросалось в огонь.

Через сутки, похоронив своих павших и подкормив коней, корпус Диега тронулся с места. С величайшей осторожностью, выставляя дозоры и далеко высылая разъезды, даки гнали добычу к переправам Тизии. На четвертый день благополучно перешли на свой берег. Диег принес родным богам благодарственные жертвы, положив под нож ослабевших от долгого и непосильного пути пленников. Кабиры должны были остаться довольными. От Тизии вдоль Муреша начиналась прямая дорога в Тапэ, Мисиа и Сармизагетузу. В сердце дакийского царства.

Переложив поудобнее телеги с захваченным добром, вычистив оружие, брат Децебала со своим войском повел пленных уверенными короткими переходами. По пути победителей встречали жители городков Горной Дакии. Выносили своим воинам крепкое прошлогоднее вино, овечий сыр. Захмелевшие вояки, распалясь, продавали старейшинам и главам родов рабов и скотину из своей доли. С каждым днем колонна невольников делалась все меньше и меньше. И только мужчины и женщины, составлявшие царскую и храмовую десятину, продолжали угрюмо шагать по выбитой копытами меловой пыльной дороге.

3

Скориб положил под котел несколько сухих тополевых поленьев. Пламя лизнуло закопченный медный бок. Желтоватое овечье молоко мелко подрагивало, пуская янтарные слезинки жира. Черными пятнышками выделялись на поверхности соринки. Дак окунул палец в жидкость, определил температуру. Потянулся. Достал с полки кувшин с сывороткой, энергично встряхнул и вылил в нагретое молоко. Принялся неторопливо помешивать раствор деревянным черпаком с резной рукояткой. Сыворотка делала свое дело. Молоко свернулось. Скориб, шепча благодарную молитву богам очага, сполоснул руки и начал горстями вынимать сырную массу, укладывая комки на мелкую деревянную решетку.

Скрипнула дверь. На пороге появился замызганный бутуз в одной рубашонке до пояса. Еще раз скрипнула дверь. Курчаволобый, такой же перепачканный козлик просунул голову вслед за другом. Матово светились нежные розовые ноздри.

– А-га-а! Кто это к нам пожаловал? Дарабал и его приятель Винуц!

Винуц, услышав свое имя, понимающе мемекнул и скрылся. Скориб притянул сына к себе и шутливо щелкнул его по предмету мужской гордости.

– Это что такое? Разве настоящие даки ходят в таком виде?

Дарабал сосредоточенно подумал и ответил:

– Ходят! Я же хожу!

Ответ был убийствен по своей логике. Скориб захохотал, раскачиваясь на низеньком табурете.

– Чего вы тут шумите?

В проеме подбоченившись застыла Дриантилла.

– Ну, мать, забирай своего дака, потешил он отца, нечего сказать! Настоящие даки, говорит, должны ходить без штанов, как я. Завтра же последую его примеру.

Жена махнула рукой.

– С тебя все станется. Любую дурость выкините. Одна порода.

В ее тоне сквозила материнская гордость.

Женщина подхватила малыша на руки, покрутила указательным пальцем у виска заливавшемуся мужу и хлопнула дверью.

Скориб последовательно набил рыхлым сыром пять круглых деревянных мисок, по возможности стараясь утрамбовать содержимое как можно плотнее. И оставил готовые круги на гладкой липовой доске пообсохнуть.

Переливчатый красно-зеленый петух надменно покосился на выходящего из сыроварни хозяина и суетливо заквохтал, подзывая жеманничающих кур. В тени пристройки лежала здоровенная пятнистая свинья. Откуда-то сверху доносился сочный утробный хруст. Отец Дарабала перевел взгляд наверх. Винуц, непостижимым образом взобравшись на покатую камышовую крышу дома, объедал яблоневые ветви.

– Геть! Сарматское семя! Пшел оттуда!

Свинья недовольно хрюкнула. Старший сын – четырнадцатилетний Мукапор – откинув калитку, вошел во двор, придерживая на плече связку нарезанных зеленых веток.

– Почему так долго? Где Сирм?

Мальчуган аккуратно сложил вязанку под навесом, поправил кожаную безрукавку.

– Идет следом. Задержались, потому что возле оврага все обчистили. И еще в город возвращаются наши из набега. Говорят, Диег привел рабов из-за Тизии.

– Вы их видели?

– Нет! Мерса сказала. Ее сын уходил с ними. Они у западных ворот расположились лагерем. Вот-вот будут входить в город.

– Ладно, давай есть. Потом пойдем встречать. Зови Сирма.

Скориб спустился по зеленым ступенькам в подвал под жилищем и нацедил из большой дубовой бочки объемистую кринку вина. Дриантилла поставила на стол глубокую глиняную сковородку с жаренной на масле курицей, отдельно тарелку, наполненную подсоленной и приправленной сметаной. Сдернула чистую белую холстину с широкого плоского блюда. Пар повалил от ломтей горячей просяной мамалыги.

Муж наполнил искристым темно-красным вином простые глиняные кубки. Три. Себе, жене и старшему сыну. Младшим пока не полагалось.

– Да будет милостивы к нам и нашему дому Замолксис и его всемогущие сыновья!

Глава семьи и его супруга залпом осушили свои сосуды. Глядя на них, Мукапор отпил немного, но не допил. Некоторое время все молча, сосредоточенно ели. Разламывая руками пахучее мясо с румяной кожицей. Обмакивали мамалыгу в сметану и торопливо совали в рот. Остерегайся капнуть! Боги не любят расточителей. Нос и щеки Дарабала были измазаны топленым коровьим маслом и просяной кашей. Скориб опрокинул кувшин, сливая остатки. Запил и вытер рот тыльной стороной кисти.

– Дриа! Я сейчас пойду в город. Говорят, Диег вернулся из сарматского похода. Посмотрим, что они там привезли. Да и на царя поглядеть охота. Я его не видел, почитай, с прошлого года Мукапор со мной! А вам, – отец строго обратился к среднему и младшему, – там делать нечего. Еще задавят ненароком.

– Чем ходить смотреть попусту, собрался бы да и пошел с ними хоть один раз. Рескупорид три раза подряд возвратился и не пустой. Их поле теперь шесть рабов обрабатывают. А сколько скотины он пригнал! Да и участок земли на троих выкупил у рода. А у нас всего только и есть, что звание: царский строитель.

– Замолчи, дура! Иным во двор вместо добычи оружие сына доставляют. Поймай я брюхом сарматскую стрелу или маркоманнское копье, кто вас кормить станет? Рескупорид? Тебе мало тех денег, что мне платят? Не гневи богов! Сказано: баба дура! Дура она и есть!

* * *

На главной площади Сармизагетузы, возле стен царского двора, царило оживление. Толпы народа собрались поглазеть на триумфальное возвращение дакийских войск из дальнего набега. Бородатые, одетые в разноцветные штаны и длинные до колен рубахи, мужчины размахивали руками, обсуждали вероятные размеры добычи, собственные потери и награды, которыми царь наделил участников.

Сделанные из толстенных дубовых досок с мощными коваными петлями ворота цитадели медленно распахнулись. Оттуда попарно вышли и, оттеснив зрителей, выстроились две шеренги царских телохранителей. У них были блестящие тяжелые, крепкие деревянные щиты, перекрещенные полосами бронзы. На головах – конические гетские шлемы. Конские хвосты, вделанные в навершия шишаков, спускались по спине до самого пояса На левом боку висели серповидные, страшные своим видом, фалькаты.

Гул толпы резко усилился.

– Да, с такими воинами можно кого угодно заставить подчиниться своей воле, – одобрительно отозвался широкоплечий человек в кожаном фартуке кузнеца и кожаной же налобной повязке. – Небось у альбокензийской шайки поджилки трясутся, когда они видят гвардию Децебала!

– Трясутся-то трясутся, да только не от страха, а от ярости. Им доверять нельзя. От бессилия на любую подлость пойдут.

– Пусть идут. Тогда хоть предлог будет одним разом с этой сволочью покончить!

– Говорят, одних только костобоков он в армию к себе набирает? – Красивая чернявая молодка с рысьими, вздернутыми к вискам глазами вмешалась в разговор.

– Брехня! Сам он из патакензиев и все Дадесиды из горных патакензиев. Берет и патакензиев, и костобоков, и бурров, и анартов, и теврисков. А уж моих сородичей, котензиев[130], сколько я встречал, так и не перечесть. Нету для нашего царя своих и чужих. Все мы, говорит, даки.

– Как же, альбокензии тоже даки?

– Даки и они. Это их Диурпаней покойный малость подпортил. Но я, когда мы с римлянами дрались, и трансильванов в наших отрядах знал. Честно воевали. За знатных сволочей в колпаках простые родичи не в ответе.

Хрипло заревели длинные дакские трубы. Послышался звонкий цокот. Окруженный нарядной свитой и отрядом конников на площадь выехал сам Децебал. Собравшиеся разразились приветственными криками.

Знаменосец подле царя держал на весу личное знамя повелителя задунайских земель. Серебряная волчья морда скалилась зубами. Легкий ветерок играл расшитыми зелеными лентами.

Рев, мычание и скрип заполнили воздух. Победители и добыча вступили в свободное от людей пространство. Сначала по четыре в ряд проехали кавалеристы победного корпуса. Казалось, прикрепленные под наконечниками, посвященные богу грома и молнии Тебелейзису волкоголовые драконы радостно улыбались всем встречающим.

За ними в полном безмолвии шагали связанные попарно измученные пленники: мужчины, женщины, дети. На мгновение наступила тишина. Торжество даков сменилось минутным состраданием. Но вскоре оно прошло. Пошли разговоры о хорошем состоянии рабов, вероятных ценах на них и завтрашней распродаже. А по улице уже катилась косматая волна овец и баранов. Покачивали рогами рыжеватые степные быки и коровы. Сдерживаемые со всех сторон табунщиками, дико косились на людское скопище норовистые сарматские лошади. Горой высились на походных двухколесных повозках медные и бронзовые котлы, тюки войлока и кожи, кипы шерсти и свернутые штуки тканей. Двое носильщиков несли корзину, наполненную снятыми с убитых врагов золотыми и серебряными браслетами, гривнами, серьгами и кольцами. Шествие замыкали три отряда верховых даков во главе со своими предводителями. Умудренный жизненным опытом, Диег ехал, приветливо подняв правую руку. Надменный, с брюзгливо поджатой нижней губой Регебал, шурин Децебала, не смотрел по сторонам. Конь его сиял набором дорогих украшений на сбруе. Сын царя безбородый Котизон в окружении таких же горделивых юношей весь светился сознанием собственной значимости, молодости и красоты.

Поравнявшись со свитой царя, полководцы приветствовали его. Телохранители Децебала выпустили в небо тучу свистящих стрел. Затем обе группы поворотили коней и направились по восточной дороге за город, в Священную округу. На стене появился глашатай. Зычным голосом он известил о том, что вечером повелитель Дакии устраивает для жителей пир на площади и улицах Сармизагетузы и приказывает явиться на празднество в лучшей одежде.

Сразу за башнями ворот восточной дороги столицы находились храмы дакийских божеств. В тенистой роще размещались святилища Великого бога Замолксиса – владыки неба и подземного царства. Капище бога грома и молнии Тебелейзиса, хозяина и повелителя несметного числа волкоголовых драконов. Там же находился большой храм Солнца и Утренней зари. Служители этого культа обожествлялись после смерти и почитались в образе небесных всадников. По верованиям даков «боги-всадники» гарантировали своим почитателям бессмертие. Они назывались по-разному. Кабиры у гетов. Диоскуры у фракийцев. И считались небесными сыновьями Замолксиса. Кроме перечисленных, в дубраве стоял дом Высочайшего Безымянного Бога, чьи лик и форма были покрыты мраком.

Молчаливые бесстрастные жрецы встретили приехавших возле высокой колючей изгороди. Царь, его военачальники спешились. Сошли с коней и все воины военных отрядов. Пятьдесят человек вошли следом за предводителями в Священный лес. Обложенная гранитными камнями тропинка вела к храмам. Возле орешника, дерева, наделенного мудростью, гостей встретил верховный жрец Замолксиса. Золотой обруч охватывал седую голову Мукапиуса. Пектораль[131] закрывала ворот белоснежного одеяния. Зрачки служителя богов сверлили человека насквозь. По знаку Диега конники положили у подножия ствола приношения. Двадцать полных сарматских доспехов посвятили они Замолксису. Кожаную конскую торбу с серебряными и золотыми украшениями. Цветные войлочные ковры. И усадили спиной к спине четырех мальчиков и девочек. Одна серебряная цепь сковывала надетые на невольников ошейники.

И последнее. Дюжие воины развязали мешки, и на сочную траву покатились сморщенные, иссушенные человеческие головы. Всего триста.

Жрец также равнодушно посмотрел на них и медленным исполненным достоинства шагом удалился в храм. Жертва была принята.

* * *

Костры ярко освещали столы, уставленные жареным и вареным мясом, амфоры и корчаги с вином. Насвистывали флейты, постукивали трещотки и барабаны. Сармизагетуза веселилась вовсю. Ряженые, в овчинных куртках мехом наружу, со страшными масками из дерева, кожи и материи носились по проулкам. Танцевали и пили. Некоторые, скинув обувь, по-фракийски бросались босыми ногами на пламенеющие угли и лихо отплясывали, потрясая деревянными пастушескими посохами и обнаженными ножами. Музыка неслась и из дворца царя.

Гости сидели по обе стороны зала. У дальнего конца, на возвышении восседал Децебал, по правую руку от него – верховный жрец, по левую – сын и наследник Котизон. Знатные даки теснились отдельно, своим кругом. Старейшины и вожди племен северной и центральной Дакии с непокрытыми головами, охваченными серебряными и золотыми повязками, неприязненно косились на спесивых южан в длиннорукавых галльских туниках, обшитых бахромой, и плотных войлочных колпаках.

Первые цари – создатели дакийского государства опирались в своей деятельности на богатые аристократические племена альбокензиев и сальдензиев, чьи земли по Голубому Дунаю граничили с владениями Рима. Так поступали и Буребиста, и Котизон Великий, родства с которым добивался сам император Август, предлагавший царю единственную дочь. Этим же путем шел и Диурпаней. Кичливые главы родов трансильванских племен втравили его в войну с Домицианом. Их не интересовала судьба Дакии. Им нужны были новые рабы и золото. Они презирали своих соплеменников, которых не коснулись блага греческой и римской торговли, чуждых иноземной культуры и обычаев. И тогда пришла беда. Дважды императорские легионы переходили Дунай и вторгались на территорию молодого царства. Ненависть народа вылилась не только на захватчиков римлян, но и на самого Диурпанея и продажную клику его альбокензийских покровителей. Поддержанный жрецами и вождями горных племен Децебал из рода Дадеса сверг Диурпанея и взял бразды правления страной. Железную длань нового правителя вскоре почувствовали все. Для альбокензиев Децебал был ненавистнее, чем десять римских императоров. В решающей битве под Тапэ с войсками римского наместника Теттия Юлиана знать трансильванов предала царя. Но и потери римлян были так велики, что уставший от войны Домициан согласился на мир.

Перед военной доблестью и мудростью нового царя склонилась вся Дакия. Дабы скрепить разрыв, образовавшийся между знатью юга и севера, Децебал взял в жены Тзинту – дочь влиятельного рода сальдензиев, и приблизил к себе ее брата Регебала.

Капли смолы падали с горящих факелов. Рабы вносили кушанья и выносили кости и пустые амфоры. Золотые гривны, браслеты и перстни украсили грудь и запястья победоносных командиров. Регебал получил в управление земли потулатензиев до берегов Пирета, стал начальником конницы царя. Почестей удостоились и остальные присутствующие. Без подарков и знаков царского внимания не остался никто.

– Он думает, что купит нас за десяток сарматских лошадей, – злобно шептал своему сотрапезнику Дакиск, старейшина рода альбокензиев, живущих по течению Тимишула.

– Молчи, Дакиск, не то тебя услышат прихвостни! Нет! Нас ему ни купить, ни запугать. А вот Регебала он, кажется, приручил.

За соседним столом слышалось:

– Не скажи! Их было трое, и я убил двух из них! Ты был тогда совсем в другом месте, Дазий!

Дазий, вождь сензиев, таращил выпуклые, налитые кровью глаза. Его плащ, скрепленный чеканной фибулой в виде лебедя, совсем съехал на живот.

– Если бы не я, ты валялся бы сейчас в степи за Тизией, брехливый сказочный герой План!

– Да если хочешь знать, ты вообще не участвовал в битве, пьяный сензийский пастух! Когда сарматы запороли твою лошадь, ты прятался за ее раздувшимся брюхом и икал от радости!

– Довольно, План! Я прощаю тебя только из уважения к любимому царю и еще потому, что ты пьян! А пьян потому, что совсем не умеешь пить. Да и когда сопливые кепакизы умели пить?! Знаешь анекдот про кепакиза, который на празднествах Диониса понюхал пробку от кувшина и так осоловел, что во время ночных оргий не смог покрыть пятнадцатилетнюю девчонку.

– Сейчас посмотрим, кто не умеет пить! – План, наставник и дядька царского сына, порывался залезть на столешницу. Сидящие рядом дружно удерживали вояку. – Эй! Кто там, несите сюда вина! Две амфоры! И не белого, а красного! Ты будешь валяться сегодня на полу, Дазий! И жалкие рабы будут спотыкаться о твою пьяную тушу!

Децебал ел жареных куропаток и беседовал с сыном и жрецом. Мукапиус время от времени бросал взгляд на пирующих. Сусаг – лучший полководец царя, в затканной золотом, замшевой одежде мрачно смотрел на веселье и не принимал участия ни в обжорстве, ни в разговоре Котизона с отцом. Он внимательно следил за поведением трансильванских подданных своего покровителя. Оценивал выправку и вооружение гвардейцев, стоящих у входа и вдоль стен, и думал о том, как много еще надо сделать, чтобы превратить разрозненные дружины своенравных властителей дакийских земель вот в такие дисциплинированные, обученные подразделения. Тогда не страшны ни римляне с их легионами, ни альбокензии с их богатством и коварством.

* * *

Рано утром Скориб поднял от подушки гудящую голову и, погладив плечо спящей жены, начал собираться. Оделся. Бросил в лицо несколько горстей холодной воды из деревянной лохани. Засунул за пояс блистающий плотницкий топор. Вскинул на плечо котомку с харчами. Не оглядываясь, вышел во двор. Лошади, основная и подсменная, хрустели овсом. Он накинул на спину одной покрывало из козьей шкуры и, ведя второго коня в поводу, выехал со двора.

На повороте, за городом, начальника артели поджидали Сасса и Гета. Юноши пробормотали слова приветствия хриплыми со сна голосами и зарысили следом. Они ехали в Тибуск, где три года строили метательные машины для обожаемого ими царя. Децебала Дадесида.

4

Миапарона осторожно, крадучись приближалась к берегу. Загорелые мускулистые зихи мерно взмахивали веслами. Сиесиперис и Мамутцис, стоя у борта, напряженно вглядывались в плавни. Обидно было бы, пройдя, проехав и проплыв десятки тысяч стадий, попасться боспорянам или римлянам в нескольких десятках шагов от родной земли. Беспокойство росло с каждым гребком. Казалось, вот сейчас раздвинутся тростники, вынырнут оттуда черные иллирийские лембы, взовьются кованые крючья кошек, и после, когда закончится неизбежная в таких случаях схватка, гладко выбритый римский центурион будет задавать им, избитым и связанным, вопросы. Но заросли были безмолвны. Ветер шелестел веночками метелок, где-то крякали и хлопали крыльями утки. Немилосердно палило солнце, Предводитель пиратов Белял, обритый, с длинным чубом, не обращал никакого внимания на землю. Его больше занимала глубина Понта под килем корабля. Свинцовый слиток с подвязанной бечевой то и дело булькал о воду.

– Табань! – зычно крикнул он наконец.

Зихи разом опустили широколопастные весла. Ослепительными алмазами вспыхивали на солнце сбегающие по дереву капли морской воды.

Мамутцис приказал слуге вынести на палубу кувшин вина и бронзовый кубок. Даки до краев наполнили сосуд и, прошептав слова благодарности владыке морей Посейдону и Амфитрите, вылили вино в море. Следом полетел кубок.

По приказу капитана моряки втащили обсушенные весла внутрь и сложили под скамьи. С носа и кормы в светло-зеленую воду полетели каменные якоря. Отдав соответствующие распоряжения, зих подошел к пассажирам.

– Я доставил вас куда вы просили, уважаемые мужи, – греческий язык пирата был безобразен до невозможности.

– И твой корабль и плаванье достойны всяческой похвалы, – польстил Сиесиперис хозяину миапароны. – Как мы и обещали, сразу после нашей высадки на берег ты получишь дополнительно к тем деньгам, что уже имеешь, тысячу золотых статеров.

Глаза атамана блеснули насмешливыми огоньками, но тут же погасли.

– Я очень рад! – только и ответил он. – Тогда будем высаживаться.

Часть матросов начала таскать из трюма завернутые в несколько слоев грубого холста тюки даков. Другие спустили на воду юркий челнок. Сиесиперис, измученный за долгий путь качкой, с явным облегчением уселся в него. Слуги приняли с борта поклажу, и маленькая лодка ходко пошла к берегу. Мамутцис, оставшись один, с завистью смотрел вслед товарищу. Пираты занимались своими делами. Крепили линями парус, мыли палубу и скамейки гребцов. Авторитет главаря был необычайно велик. Указания его – отрывистые резкие фразы – выполнялись беспрекословно.

За долгую дорогу Мамутцис присмотрелся к порядкам на миапароне. Они отличались от обычаев других, киликийских или греческих морских разбойников. Старейшина слышал рассказы о нравах латрункулов Эгейского и Средиземного морей от даков-кепакизов, служивших под его началом, в войске Децебала. Состоявшие из отпетых головорезов сбродные команды парон и гемиолий с неохотой подчинялись капитанам, пьянствовали, часто учиняли бунты, выбрасывая за борт неугодных атаманов.

Здесь иное. Молодые зихи относились к предводителю с уважением и достоинством. Дак заметил, что боцман и командир гребцов были люди в возрасте. Вооружены все, как на любом бандитском судне, до зубов. Только вместо широких киликийских ножей на поясах членов экипажа висели длинные кинжалы с деревянными или серебряными рукоятками. На зихском языке они назывались – кама. На левом боку, в отличие от прочих скифов, носящих акинаки справа, к поясам крепились широкие длинные мечи. Железные, бронзовые шишаки, топоры, тисовые луки, колчаны, полные стрел, дополняли арсенал. Волосы у всех обриты. Оставлены лишь узкие длинные чубы и усы. Белял объяснил Мамутцису назначение необычайных причесок.

– Мы, адыги, – так мы называем себя сами, зихами нас нарекли греки, – по обычаю предков отрубаем у убитых врагов головы. И потому каждый, кто идет на войну, должен оставить надо лбом прядь волос, чтобы победивший противник без трудностей отделил и наши. Это значит, что мы готовы к смерти и не должны бояться ничего.

«Совсем, как наши фракийцы», – подумали даки.

Челнок возвратился к кораблю. Мамутцис перелез через перила и спустился в суденышко. На весла сели сам главарь и три его молодца. Остающиеся прощально подняли руки. Прошло немного времени, и борта лодки зашуршали о стебли камышей лимана.

Сиесиперис терпеливо ждал на суше. Кладь спрятали подальше в заросли, тщательно укрыв нарезанным тростником. Старший от даков протянул чубатому Белялу увесистый кожаный мешок.

– В нем тысяча статеров! Ты честно заслужил их. Бери!

Зих взял кошель, прикинул на весу. Потом сказал:

– Ты очень мудрый человек, Сиесиперис, но совсем не знаешь адыге! Я вез вас через весь Понт не за золото. Оно давно было бы моим вместе с вашими пожитками. Дело в другом. Еще в начале плавания мы обыскали вас спящих. Ни один купец не прячет на теле золотой перстень с изображением дракона с волчьей головой. Это знак царя даков. Вы боретесь с римлянами. Зихи тоже ненавидят их. Они наложили оковы рабства на вольные волны Меотиды и Понта. Потому я отпускаю тебя и твоего друга живыми. Может быть, вам еще понадобятся морские дороги. Возьми мою шейную гривну, Сиесиперис: когда тебе потребуется Белял и его зихи, покажешь ее трактирщику Дамосиклу в порту Одесса. Добавишь при этом: «Скумбрия хороша свежекопченая», и мы придем к тебе. Хайре!

На миапароне выбрали якоря. Тридцать весел, по пятнадцать с каждой стороны, дружно вспенили воду. Разбойничий корабль повернул в открытое море. Пробираясь на нос, капитан отдавал последние распоряжения:

– Астемир! Задул Борей[132]! Пскоашь и Тха[133] благоволят к нам! Как отойдем подальше, ставь оба паруса! Идем к Каллатису! Всем смотреть «купца»!

Гребцы-зихи энергичней навалились на рукояти. Старший, отбивавший ладонями такт на барабане, затянул старинную меотскую песню. Остальные подхватили. Стая дельфинов нагнала судно. Они носились взад-вперед, высоко выпрыгивали, ныряли. А адыги гребли и пели. О меотской царице Тыргатао, о бескрайних просторах Понта, свободных альбатросах и коралловых ожерельях, что привозят любимым из далеких теплых морей.

5

Надсмотрщики усердствовали вовсю. То и дело раздавался свист длинных, обшитых кусочками свинца плетей. Худые, как скелеты, дети, появляясь из провалов шахт, высыпали породу в огромные деревянные ящики и также молча исчезали. Другие рабы оттаскивали короба к мельницам. Базальтовые жернова размалывали рыжеватые кварцевые куски в порошок. Крутильщики мельничных рукояток, прикованные к деревянным брусьям железными цепями, исходили жутким астматическим кашлем. Вольнонаемные рабочие, чьи рты были замотаны мокрыми тряпками, насыпали измельченную крошку в ведра. На невысоких козлах были закреплены шероховатые, выстланные дерюгой желоба. Вода подавалась на них прямо из речки. Оно было тяжелым, это золото. Сначала загруженная для промывки порода превращалась в густую пенистую жижу, потом мощная струя уносила вниз по наклону легкие примеси, и на мокрой темной ткани начинали маслянично поблескивать крупинки драгоценного металла Те, что покрупнее, выбирали руками. Мелочь стряхивали в отдельный железный котел и собирали непостоянным, живым куском ртути.

– За месяц, если попадается хороший пласт, берем около полутора-двух римских фунтов с одной проходки, – докладывал Децебалу начальник шахт в Ампеле.

Царь внимательно смотрел вокруг. Перебирал пальцами частицы золота, ссыпанные в маленькие огнеупорные тигельки для переплавки. На лице его явственно виднелось недовольство.

– На копях Алутуса добывают больше, чем вы. Почему?

Управитель склонился в подобострастном поклоне.

– Соблаговолит ли царь выслушать своего ничтожного раба? Способ, которым добывают золото на берегах Алутуса, и наш совершенно различны. Они не роют шахты под землей. Тамошние добытчики или копают длинные шурфы вдоль береговой полосы, или вообще берут песок для промывки прямо из реки. Мы же выносим золотоносную породу из недр земли, затем, как великий царь уже изволил видеть, мелем ее на горных мельницах и только после всего этого бросаем на промывочный лоток. Соответственно на весь процесс получения нашего золота уходит больше времени и труда рабов.

Котизон брезгливо поджал губы.

– Я еще никогда не видел таких заморенных, таких грязных рабов, как у тебя, свинячий выпороток! А мне доводилось бывать и на литейных печах Пятра-Рошие, и в кузнечных мастерских, и на полях и виноградниках отца! Или ты думаешь, что работников добывают, как эту дрянь, из-под земли, в каком угодно количестве?

– Прежде чем хоть один из этих скотов успевает сдохнуть, он окупает свою жизнь и жалкие гроши за еду в триста-четыреста раз.

Юный наследник дакийского царства весь вскипел от бешенства.

– Они приносили бы и в тысячу раз больше дохода, если бы ты, вонючий крот, получше их кормил и выдавал хорошую одежду. В следующий раз, когда Сусаг отправится в поход, я прикажу поставить тебя в первых рядах воинов и посмотрю, как ты одолеешь врага и приведешь его на веревке с собой.

Начальник царской золотодобычи ничком упал на рыхлую кучу промытого кварцевого песка под ноги требовательного престолонаследника и не смел поднять головы. Децебал жестом остановил не в меру разошедшегося сына и толкнул ногой валявшегося слугу.

– Я даю тебе три дня. Ты пересмотришь пайки рабов и осадишь самых распоясавшихся надсмотрщиков. Ты также дашь им новые рубахи и веревочные сандалии. Заболевших и надорвавшихся детей освобождай от работ и отдавай родителям, если тех не перевели в другое место или не продали. Преступников из даков ставь на не очень обременительную работу. Помни – они даки! Мне нужно золото! Много золота! И если кто-нибудь принесет нам весть, что ты воруешь драгоценный песок больше того, что тебе причитается по должности, или ты и твои подручные опять запустили вороватые руки в питание и одежду моего двуногого достояния, берегись! Я прикажу сбросить тебя в одну из этих нор и замуровать заживо!

Царю подвели коня. Молоденький стремянный встал с левой стороны животного на колени. Децебал наступил ему на спину и легко влез на лошадь. Котизон птицей взлетел на своего вороного жеребца. Даки-телохранители окружили отца и сына плотным кольцом, и вся группа неторопливо поехала с территории прииска по укатанной горной дороге.

Перед ними лежала прекрасная в своей первозданной красоте земля патакензиев. Где-то внизу шумела маленькая речка. Один из безымянных притоков Муреша. В густых буковых лесах, покрывающих горы, щебетали птицы.

– Смотрите, олень! – воин охраны указывал копьем куда-то вверх.

Децебал перевел взгляд в направлении наконечника.

Великолепный с ветвистыми рогами самец, остановившись на прогалине, следил за людьми влажными печальными глазами. Он горделиво повернулся, сделал большой скачок и исчез среди яркой зелени. Отчетливо мелькнул сероватый вздернутый хвост.

«Чудесна наша земля, – думал про себя владыка Дакии, – много в ее лесах зверя, в недрах металла. Недаром жадные римляне тянут к ней загребущие руки. А безмозглые старшины племен грызутся между собой, не хотят понять, что наша сила только в единстве. Каких трудов стоит мне уговаривать этих баранов создать из разрозненных племенных ополчений и дружин постоянное дакийское войско. Они боятся отдать соплеменников под начальство Децебалу, усилить мощь и без того забравшего небывалую власть царя. Знали бы скупердяи, чего ему стоит поддержание власти. Ничего, подождите! Если Замолксис дарует мне еще хотя бы пятнадцать лет жизни, я оставлю Котизону страну, где слово царя будет высшим законом. Котизону или Диегу? Неважно!»

Вождь бросил незаметный взгляд на сына Котизон беспечно смеялся сальным анекдотам, которые по очереди рассказывали дружинники. «Боги! Как ты еще юн, мой дорогой сын. Ты даже не представляешь себе, сколь тяжел пояс Буребисты, когда наденешь его».

Шустрые серые с полоской вдоль спинки белки то и дело перебегали дорогу. Лес с правой стороны начал редеть. Кое-где вместо деревьев торчали потемневшие пни. Река здесь текла спокойно. На противоположном склоне паслись овцы. Показалось селение патакензиев. Чуть выше и левее – маленький, сложенный из камней храм Замолксиса.

Нептомар встретил царя в воротах. Все жители поселка Серебряная Скала вышли посмотреть и почтить своего соплеменника, ставшего верховным вождем дакийских племен. Престарелый Пиепор – жрец Владыки Неба и Подземного мира – опираясь на длинный изогнутый посох стоял рядом со старейшиной. Он еще застал в живых самого Дадеса, родоначальника всего клана Децебала Помнил и отца и мать нынешнего царя. Белый как лунь служитель богов, словно тень ушедших времен, жил в своем домике у храма, появляясь на людях лишь в редкие дни праздников или чрезвычайных событий.

Децебал спешился. Белокурые улыбчивые девушки без тени смущения поднесли правителю выдержанного вина в серебряной чаше. Он принял ее осторожно, посмотрел по сторонам и выпил все до капли. То же самое сделал и Котизон. Правда, его больше занимало не вино, а те, кто подавал его. План, стоявший сзади и заметивший это, негодующе хмыкнул. Наследник состроил постную физиономию и отступил на шаг назад.

За трапезой Нептомар вспоминал совместно проведенные детские годы.

– Ты, Децебал, за делами, наверное, забыл старую Дрильгису.

Суровый, подчас жестокий с другими царь позволял Нептомару обращаться к себе по имени. Такого удостаивались не более трех человек из его окружения, не считая сына и брата.

– Да как-то не приходилось вспоминать, а что?

– Знаешь, странно, но когда я думаю о Децебале – владыке Дакии, я почему-то вижу другого Децебала. Маленького мальчика с обожженной перевязанной рукой, примостившегося на коленях у доброй няни. Я тогда сидел на полу и уплетал медовый пряник. Дрильгиса укачивала тебя и пела:

Богиня Утренней Зари вставала,

Децебала-птенчика миловала.

Будет день над землей светлым,

Подрастет Децебал смелым...

Я тогда вмешался: «А я разве не буду смелым?» И она спела еще раз, только уже про Нептомара.

Глаза царя увлажнились. Долго еще друзья детства сидели, обнявшись, и грубыми мужскими голосами напевали бесхитростную колыбельную песню. Вспоминали поселок Гранитный Лебедь в Бихорских горах. Праздник пробуждения Земли. Ряженых в причудливых масках. И первые поцелуи на полянах вокруг священных костров.

Когда домашние убрали со стола, высокий гость приказал удалиться всем, кроме Котизона и Плана. Они остались вчетвером.

– Как ты понимаешь, Нептомар, я приехал сюда из Сармизагетузы не затем, чтобы вспоминать нашу юность. Мы сражались с римлянами одиннадцать лет назад, и ты должен помнить, чего нам стоила война Ты знаешь мою мечту: обучить даков воевать римским строем. Теперь, когда прошло десять лет, у меня есть отряды, умеющие воевать по-римски. Но их очень мало. Мне нужны воины, Нептомар. И непросто мужчины с оружием. Дакии нужны солдаты. Такие же, как у Домициана и Траяна. Я хочу, чтобы на Совете патакензиев вожди и старейшины приняли решение выделить часть ополчения родов в постоянную армию царя. И первым предложить это должен ты!

Хозяин Серебряной Скалы огладил бороду и усы. Задумался.

– Ты знаешь и без меня, Децебал, что говорят многие знатные даки. Такое заявление сейчас способно раздуть пламя тлеющего недовольства. Действительно ли положение столь серьезно, чтобы даки содержали за свой счет несколько тысяч воинов? Заропщут не только «расшитые колпаки», но и простонародье.

План согласно кивнул головой. Котизон не мигая уставился на дрожащее пламя светильника. Царь заговорил опять:

– Когда патакензии, анарты, костобоки и тевриски пошлют мужчин служить Дакии, остальным ничего не останется, как сделать то же самое. Роды, которые не выставят воинов, дадут серебро и провиант. Моего золота, Нептомар, хватит на то, чтобы улестить не слишком сговорчивых. Пойми: Дакии нужна армия!

Распалившись, Децебал стукнул кулаком по столу. Расстегнул ворот рубахи. Ожесточенно потер ладони. Сын так же безучастно глядел на огонь.

– Ты спросил про наше положение. Когда оно не было серьезным? Все прошедшее после вторжения римлян время я посвятил укреплению страны. Единая и неделимая Дакия – это цель моей жизни. Но вся загвоздка в том, что как только она станет таковой, враги обязательно нападут на нее. Враги у нас одни – римляне. Старый Нерва умер. На смену пришел Траян. Новый император – дельный воин. Послы квадов рассказывали о нем. При Домициане он сражался с хаттами и гермундурами. Они не жаловались на слабость руки Траяна. Но если мы создадим войско, спаянное единой целью и волей, заключим союз с германцами и сарматами, нас не запугать даже Риму!

Дверная занавесь дрогнула. По стенам забегали причудливые тени; Все сидевшие разом повернулись к выходу. Пиепор неспешной старческой походкой шел к столу. Старейшина поднялся со своего места, помог старцу сесть. Свой посох с вырезанным на вершине скачущим Кабиром жрец прислонил к лавке рядом.

– Похож, – патриарх цепкими сильными пальцами потрепал плечо Котизона. – Нептомар! – продолжил он без всякой связи с предыдущим, – я слышал доводы, которые приводил тебе Децебал, и как слуга богов говорю от их имени: выполняй все, о чем просит, нет... приказывает твой царь. Пиепор верит ему. Значит, такова воля Замолксиса. На Совете мой голос раздастся в пользу того, кто поддержит старшего из ныне живущих Дадесидов.

Морщины на лбу царя лаков разгладились. Стащив массивную золотую цепь сложной формы с медальоном, Децебал протянул ее седовласому Пиепору.

– Возьми эту малость на нужды святилища. Как только я достигну Сармизагетузы, я пришлю еще больше даров храму Серебряной Скалы.

Священнослужитель сожалеючи посмотрел на отца сидящего рядом Котизона и начал подниматься.

– Знаешь, Децебал, – обратился он уже у самой двери, – в чем беда властелинов мира? Достигнув вершины, они стараются прочитать мысли своих подданных и не слышат, что говорят их сердца. Племена даков больше нуждаются в защитниках, чем Замолксис в приношениях знатных мужей. Запомни...

* * *

Сидя на постели и готовясь отойти ко сну, он любовно перебирал маслянисто-желтые бляшки на ремне Буребисты. «Полно, – думал он, – а был ли вообще тот маленький мальчик на коленях няни Дрильгисы, о котором говорил Нептомар?» Вздутый бугристый след от ожога на внутренней стороне запястья напоминал о чем-то далеком и невозвратном. И тогда он вспомнил. Ласковые женские руки с бронзовыми ножницами, подрезающие ему челку и скребущие непокорные намыленные вихры. Горницу с низеньким потолком, кроватку с белоснежными простынями. Почудился запах льна и золы. Дрильгиса всегда проваривала с ней белье, чтобы оно было мягче. Где она сейчас? Не знает. Что он делал с тех пор, как стал царем? Убивал, строил, метался из одного конца своей горной страны в другой, убеждал и опять бился с мечом в руках или травил ядом. И в круговерти забот не находилось времени заскочить в Гранитную Лебедь в родных кудрявых Бихорских горах. Комок стоял в горле сидящего на ложе человека. Он отшвырнул пояс дакийских вождей прочь. Это Власть отняла у него прошлое, иссушила ему сердце и омертвила глаза!

Под утро он забылся тяжелым неспокойным сном. По полю бежал черноглазый босоногий мальчик. «Децебал!» – звал удивительно знакомый женский голос. И он плакал во сне горячими, облегчающими душу слезами.

6

Три квадратика, одно кольцо. Пропуск и вновь три квадратика и кольцо. Отшлифованная, адской остроты игла легко проникала сквозь тканевую основу. Тонюсенькие ленточки расплющенного серебра, схваченные прочнейшими льняными нитками намертво, застывали прихотливым узором.

Тзинта расшивала плащ, как делают у нее на родине, на берегах Дуная. Так учили мать и старшие сестры. Отец любил ее, самую младшую из своих дочерей. Дарил ей наряды и драгоценности. Ни Бильта, ни Ляна, а она первая получила от него в подарок столу и палий редкостной работы. Восхищенно рассматривали Тзинту домашние, когда она надела римское платье. «Теперь я знаю, как выглядит богиня Утренней Зари», – только и вымолвил тогда отец и сделал при этом отвращающий знак, чтобы не прогневить всемогущую богиню от сравнения со смертной. Тиат мечтал выдать любимую дочь замуж за молодого Натопора из банатских альбокензиев. Но Великая Матерь Богов распорядилась иначе. Жутким демоном Тьмы пал на растерявшиеся роды приречных даков Децебал Дадесид со своими горными костобоками и патакензиями. Она еще не знала этого человека, но воспылала к нему неприязнью потому, что отец при упоминании о нем сжимал кулаки в лютой слепой злобе. Что же было потом? Память хранила события тех лет. Ей было восемнадцать, когда во двор родного дома пришли римские солдаты. Впервые Тзинта видела их так близко. Закованные в медь и железо мужчины в коротких бурых одеяниях, громыхающие оружием, переговаривались на звучном, изобилующем «р», «л», «с» языке. К ее удивлению, отец также свободно изъяснялся на нем. Гостям зажарили несколько баранов целиком, выкатили бочку старого вина из дальних подвалов. Напившись, легионеры бросали копья в столб для сушки глиняных горшков. На прощание отец подарил им по галльской тунике и по три золотые монеты. Когда они ушли дальше, Тиат показал дочери статуэтку неизвестного человека из слоновой кости. «Тзинта, – сказал он, – это Плавтий Сильван – наш благодетель. Запомни его хорошенько. Тебя еще не было на свете, а он – великий муж Римской империи разбил и кепакизов и роксолан и освободил малолетних заложников альбокензиев и сальдензиев, томившихся в плену. В числе их был и я. Много даков переселилось тогда во Фракию и Мезию за Дунай. А нас с братом твой дед отправил в Рим. Том я обучился латинскому языку и приобщился к итальянской культуре. Да, знаешь ли ты, что такое Рим? Невозможно описать в словах его здания и портики, его термы и библиотеки. А ристания колесниц?! Белые, зеленые, голубые одежды возниц! А гладиаторские бои, а кулачные состязания?! В амфитеатре я видел самого Флавия Веспасина, божественного принцепса! И это был еще старый маленький амфитеатр. Но перед самым отъездом домой мы были на открытии нового. Коллоссеум вмещал почти пятьдесят тысяч зрителей. В тот день бились знаменитый ретиарий Кассио и добровольно продавшийся бывший римский гражданин Грандений по прозвищу Пертинакс-Упрямый. Он выбил рету[134] из рук Кассио и гонял гладиатора по всей арене. И все-таки победил ретиарий. Грандений лежал на спине, из его глаз катились слезы. Он не хотел умирать. До конца контракта оставался месяц. Но ланисте[135] невыгодно было отпускать римского гражданина на волю. Говорили: он подкупил несколько крикунов на скамьях, и те подняли шум, возмущаясь поведением Упрямого и требуя его смерти. Призыв подхватил весь стадион. Кассио добил противника трезубцем в горло. Первые дни после возвращения домой я тосковал по городу на Тибре. Потом свыкся. Ты обязательно должна увидеть Рим своими глазами».

Под Тапэ, в самый разгар боя, Тиат первый увел сородичей и бросил Децебала и оставшихся верными царю даков на поживу легионам Теттия Юлиана. Он уходил в твердой уверенности, что вскоре к нему придут римляне и по достоинству наградят за помощь в борьбе. К нему действительно пришли. Сусаг с отрядом костобоков и роксолан выжег свыше десяти родовых гнезд приречной и горной альбокензийской знати. Убили и Натопора – жениха Тзинты. Отцу повезло больше других. План казнил старшего брата и его детей. Взял тридцать пять талантов золота и лошадей. Альбокензии склонились перед волею царя, признанного самим Римом. Децебал потребовал брачного союза. Так Тзинта стала царицей. Котизон невзлюбил мачеху с первого дня. За все. За красоту, молодость, за то, что встала между ним и отцом. Муж был ласков с нею. Но незримая пустота окружала ее во дворце Дадесидов в Сармизагетузе. Она утешалась шалостями дочери. Тиссе исполнилось уже десять лет. И она сильно напоминала саму Тзинту в детские годы. Долгими вечерами рассказывала мать девочке о знатности и богатстве ее деда, о Риме, где так и не побывала.

Нынешний день выдался нешумным и приятным. С утра отправила высечь всего одну рабыню. Ратопор донес, что глупая хаттка встречалась с помощником конюшего. После прогулки по саду, где деревья гнулись под тяжестью пушистых, краснобоких персиков, усадила дочь за пяльцы и принялась за вышивание сама.

– Мама! А почему противный дед План и Котизон уехали с папой на север, а дядю Регебала не взяли с собой?

Тзинта разглаживала ткань все более частыми раздраженными движениями. «В самом деле, почему?» Нет, не жалует Децебал своего шурина. Внешне ничего не скажешь. Брат царицы осыпан милостями, ему отдана в управление земля потулатензиев. На пирах он всегда сидит справа от царя. И все-таки он чужой среди всех этих Планов, Сусагов, Нептомаров или даже таких мужланов, как Скориб, – жалкий плотник из простонародья.

– Что ты говоришь, глупенькая? Ведь дядя Регебал устал после далекого похода, и потому папа оставил его с нами. Разве тебе плохо играть с ним? Он же так тебя любит.

Тисса некоторое время раздумывает.

– Нет, это очень хорошо, что он остался, но разве Котизон и дед План не устали? Они же тоже ходили в поход. У него даже шрам на груди не зажил.

– У кого?

– У Котизона... Мне няня говорила.

«Даже рабыни, и те замечают», – подумала мать, а вслух сказала:

– Папа хотел забрать дядю Регебала с собой, но тот сам упросил его поехать в другой раз. И потом он скоро действительно уедет по очень важному делу. Ну, поняла теперь?

– Да.

– А сейчас покажи мне, что ты накуролесила? О-о-о... Очень неплохо, только когда пришиваешь серебряную палочку, то делай стежку незаметней. Умница моя.

Царица отложила в сторону иглу и подошла к окну. Женская половина дома, в отличие от мужской, смотревшей во двор, была обращена в сторону сада. По выложенным камнем дорожкам между деревьями катил тележку раб-садовник с маленьким рабом-подручным. Они не торопясь накладывали в кузов перегнивший навоз из большой укрытой соломой кучи и затем разбрасывали жирные черные комья под стволами яблонь и слив. Лохматый пятнистый песик весело семенил за работниками туда и обратно.

Сзади раздался сухой предупредительный кашель. Тзинта моментально обернулась. На пороге стоял брат, неслышно вошедший в комнату. На нем был новый сарматский кафтан, малиновые галльские брюки и плотный колпак коричневого войлока, отороченный по краю узором из сердоликовых бус. На поясе висел старинный гетский кинжал в усыпанных драгоценными камнями ножнах.

– Регебал, как ты меня напугал. Ты уже вернулся с охоты?

Шурин Децебала приблизился к своей державной сестре.

– Чего тебе бояться, ты же хозяйка. Охота сегодня не удалась. С трудом отыскали одну косулю, но тварь ушла от собак, не подпустив нас и на выстрел из лука. Но не это главное... Тзинта, знаешь, кого мы встретили на пути в город?

– Децебал возвращается?..

Регебал помотал головой. Усмехнулся.

– Соскучилась по дорогому мужу...

Жена Децебала бросила возмущенный взгляд и показала глазами на дочь, с интересом прислушивавшуюся к разговору.

– Тисса, пойди поиграй немного с девочками и помни – ты царская дочь. Не позволяй жалким рабыням помыкать тобой. Бей их сразу по лицу!

Юная вышивальщица капризно надула губки:

– Ну, мама...

– Делай, что я сказала!

– Я совсем забыл, Тиа, – дядя залез в карман куртки и присел перед девочкой на колени, – смотри... это тебе от меня подарок.

На раскрытой ладони лежали серебряные с гранатами дакийские серьги.

– Дядя Регебал! – в восторге закричала племянница. Она схватила украшение и выбежала из комнаты, крича:

– Няня! Няня! Неси мне зеркало, я буду примерять подарок дяди!

Брат с сестрой посмотрели ей вслед, молча переглянулись.

– Так кого же ты встретил у ворот Сармизагетузы?

– Сиесипериса с Мамугцисом и двумя слугами.

– Великая богиня Солнца, а кто они такие?

– Тому два года назад твой муж отправил этих старейшин костобоков послами к парфянскому царю для заключения военного союза. И вот они возвратились. Кстати, Мамутцис был в числе воинов Плана, убивших твоего жениха Натопора.

Тзинта недовольно сощурилась.

– Может, и так, но, Регебал, я почти не знала его, да и какое это имеет значение сегодня?

– Ты не знала, зато я знал и твой отец тоже. Конечно, сейчас он недосягаем, но придет время, и я еще посажу его на кол. И Кабиры отца и Натопора успокоятся на небесных просторах Замолксиса.

– Регебал, а ведь ты забываешь, что я уже не прежняя Тзинта. Я – царица Дакии! – Глаза женщины спесиво сверкнули. – И могу поделиться с мужем твоими речами.

– Не поделишься. Ты не настолько любишь его. Муж... – брат фыркнул. – Да если, не допусти того Замолксис, с Децебалом сейчас что-нибудь случится, то Котизон с Диегом отправят тебя с дочерью за Пирет[136] в захудалые городища восточной Дакии, и это будет лучшим исходом. А то ведь они могут просто отравить. Или ты забыла, что стало с Диурпанеем?

– Я мать дочери Децебала!

– И прекрасно! Подросшую Тиссу выдадут замуж за какого-нибудь роксоланского или квадского вождя, чтобы укрепить отношения с соседями. Хватит! Вспомни отца, Тзинта! То, что мы получили взамен, неизмеримо больше, но не стоит нашего прошлого. Власть не должна находиться в руках полудикого патакензия и банды костобокских прихлебателей.

– Будьте вы все прокляты! – царица опустилась на стул и закрыла лицо руками...

* * *

Во дворе к всесильному царскому шурину приблизился грек-управитель.

– Из загородного дома могучего Регебала прибыл посыльный, ваш эконом прислал его за вами.

– Что там стряслось?

– Какой-то сарматский торговец Агафирс доставил вашей милости отменных боевых коней на продажу.

– Агафирс! Великие Кабиры! Старый приятель не забыл своего обещания! Где посланец?

– Он отбыл сразу же после того, как передал сообщение.

– Не важно. Эй, кто там, коня мне!

Выехав из городских ворот, Регебал в сопровождении двух молоденьких родичей переехал переброшенный через реку мост из камней и бревен и направился по дороге в сторону Пятра-Рошие. Там, в сотне стадиев, находилось пожалованное ему царем загородное имение.

Скакуны поражали статью. Восемь одинаковых, черных как смоль жеребцов и две рыжие кобылы прядали ушами и высоко вскидывали умные широколобые головы.

Регебал не мог оторвать от животных восхищенного взгляда. Гость тоже был доволен.

– Где ты взял таких божественных коней, Агафирс? Сам владыка морей Посейдон не постеснялся бы запрячь их в свою колесницу.

– Да, действительно хороши! Это аланские лошади, Регебал. Тому лет восемь назад танаисские[137] сарматы угнали у аланов табун чистых кобылиц с жеребцами и продали несколько штук дунайским роксоланам. Стоящие перед тобой существа – отпрыски тех коней во втором поколении. За каждого из них заплачено чистым золотом и наложницами, клянусь Папаем!

– Сколько же ты просишь за них, лукавый скиф?

Барышник вытянул левую руку, указывая пальцем. На запястье сверкнул золотой браслет с ликом римского бога Януса.

– Трех жеребцов от того конца коновязи отдам по двадцать пять золотых статеров. Трех средних – по тридцать. Кобылы идут по сорок пять статеров.

Регебал запустил пятерню в мелкозавитую по греческому обычаю бороду.

– А какова же будет цена оставшихся? Они лучшие из всех?

– Эти кони бесценны. Ты можешь целый день не покидать седла, участвовать в любой сече, они отовсюду вынесут тебя живым и невредимым. Объездку жеребцов делал лучший знаток лошадей среди роксолан – Мадий. Конюхов, равных ему, нет.

– Цена, Агафирс!!!

– Я повторяю тебе, дак, эти кони бесценны... потому дарю их тебе.

– Я никогда не забуду такого подарка, проси у меня, что хочешь.

Торговец нахмурился.

– Видел ли ты когда-нибудь скифа просящим? Я сказал: дарю, значит – даю от сердца.

– Хорошо. Но я буду твоим должником даже против твоей воли. А теперь прошу в дом. Зови своего приятеля.

Напарник скифа, молодой сармат с лицом, обезображенным багровым рубцом от меча, без слов направился вслед за ним и хозяином.

– Здорово его отделали? Где он заработал такое украшение?

Лошадник манерно рассмеялся, но взгляд его, обращенный к товарищу, оставался серьезным.

– Поплатился за собственную глупость. По молодости соблазнился замужней девкой из языгов и украл ее. Ну, муж явился следом и потребовал оружием решить спор. Шрам достался парню вместе с женой.

– А с законным супругом что?

– Он навсегда оставил нас!

– Ну, молодец мальчишка. Я награжу его за доблесть.

За трапезой Регебал пил много вина и хохотал по любому поводу.

– Агафирс! – кричал он. – Ты думаешь, я не знаю, что ты не скиф, а сармат! Нет, приятель, я помню тебя еще по вашим торговым делам с отцом.

Собеседник испуганно откидывался на лавке.

– Регебал, я хвалю твою память, но мой отец один из потомков родовых вождей скифов-агафирсов, а мать, что правда, то правда, сарматка. Но я скиф, ясно тебе!!!

– Ого-хо-ха-ха-ха!!! Все-таки ты боишься, приятель! Пей!!! Такого вина не надоишь от скифской кобылы!

Юноша со шрамом тоже засмеялся глухим кашляющим смехом.

– Кстати, где ты раздобыл эту приятную безделушку на руке? Сознавайся, зарезал римлянина возле Транстиерны или Дробеты?

– Браслет я выменял у римлян на баранов. С ними гораздо выгоднее торговать, чем воевать. Но при случае я не против разжиться за их счет и секирой. Видел бы ты, какой городишко они выстроили на месте своего лагеря. Там, если пошарить, найдется много добра. Хочешь, я скажу тебе прямо: при покойном Диурпанее было лучше. Война, она и есть война. Сколько рабов я перегнал в Одесс тогда! А сейчас с паршивым Децебаловым миром нельзя и носа высунуть. Не римляне, так сами даки накажут. Слышал про недавний налет даков на тизийских языгов? Одни головешки от селения остались. Так-то, а ты говоришь, убил римлянина.

Приближенный дакийского царя разом оборвал смех. Кивнул виночерпию. Тот проворно наполнил чеканный ампельский кубок вином. На полированном серебре выделялись люди, несущие приношения Замолксису.

– Значит, даже сарматам худо от власти Децебала. Вот как далеко простерлось могущество Дакии! Выпьем за Децебала Дадесида. Выпьем за наследника Котизона!

Регебал, распаляясь, провозглашал здравицы, но тон свидетельствовал об обратном тому, что он говорил. Все трое осушили чаши. Хозяин дома залпом. Гости медленными частыми глотками. Агафирс совсем опьянел. Он залихватски крутил головой. Впадал в глубокую задумчивость. Проникновенно подпирал щеку рукой и, пытаясь свести глаза в одну точку, внимательно слушал речи сармизагетузского вельможи.

– Регебал, – доверительно зашептал сармат, – знаешь, что я тебе скажу? Если бы твой царь договорился с парфянами, то даки могли бы попросту плевать на римлян. Но это безнадежное предприятие. Слишком велико расстояние между царствами и чересчур строго императорские корабли охраняют побережье.

– Ты плохого мнения о Децебале, мой наивный приятель, – Регебал состроил многозначительное лицо. Пьяная ухмылка должна была изобразить превосходство и осведомленность. Торговец шумно икнул и толкнул приятеля.

– Сатрак, этот муж держит нас за глупых сарматских дикарей и хочет, чтобы мы поверили, что посланцы дакийского царя умеют летать по воздуху.

Высокопоставленный шурин осоловело захохотал. Теперь уже Агафирс сделал знак кравчему налить бокалы. Регебал героически отвел локоть в сторону и торжественно выцедил сосуд до дна:

– Выпьем за благополучное возвращение наших старейшин из далекого Ктесифона! Выпьем за степную глупость!

Молодого сармата передернуло. Шурин Децебала не мог видеть, как увещевающе уперлась нога старшего товарища тому в колено под столом.

Белки дака налились кровью:

– Я никогда не врал, сарматский лошак! И если Регебал говорит, что послы костобоков побывали у Пакора, значит, так оно и есть на самом деле!

Агафирс вскочил и закричал плачущим голосом:

– Я вовсе не хотел обидеть знаменитого мужа! И если я виноват, прогневив тебя, то во искупление вины не потребую платы и за кобылиц. Пусть Регебал Храбрый возьмет их в подарок!

Негодованию хозяина не было предела. Он выхватил сверкающий гетский кинжал и заорал, багровея.

– Ты считаешь меня нищим?! Ты надеешься, что я, вождь сальдензиев в седьмом колене, приму даром паршивых кляч! Как ты мог такое помыслить?! Завтра же управитель выдаст вам не по сорок пять, а по шестьдесят статеров за жеребцов и кобыл без различия. Чтобы никто не посмел сказать, что брат царицы покупает дешевку!

Агафирс еще раз дернул напарника. Оба сармата повалились на колени.

– А-а, жалкие плуты... – плюхнувшись на покрытую ковром лавку, пробормотал знатный аристократ, – вот, теперь будете знать, как перечить мне! Но я добрый! Я вас прощаю! Сасиг! Несите еще вина и перемените блюда! Встань, Агафирс, я хочу выпить с тобой в память моего отца.

Лежавшие на полу поднялись с колен и уселись на прежние места. Грандиозный ужин завершился под утро. Уткнувшись друг другу в бороды и широко раскинув ноги, хозяин и оба гостя полнили помещение богатырским храпом. У Сатрака за пазуху была заткнута подаренная серебряная чаша. Рукав спящего Агафирса задрался. Чеканный Янус на золотом браслете по-особому, зловеще, улыбался двумя ликами.

7

Звон несся по кварталу. Маленькие молоточки выбивали на таких же крохотных наковаленках звучную веселую мелодию. Ювелиры сидели в своих мастерских-хижинах, низко склонившись над верстаками. Малиново полыхали сложенные из красного обожженного кирпича жаркие горны. Бус – начальник царских мастерских, из племени карпов, скрупулезно, по нескольку раз выверяя и взвешивая, выдавал серебряные и золотые слитки мастерам. Капал растопленный воск, визжали напильнички, крутился войлочный шлифовальный круг, и происходило чудо.

В руках простых дакийских златокузнецов бесформенные куски драгоценного металла превращались в витые серебряные гривны-змеи с бусинками глаз из рубина и сапфира, круглые и граненые кубки, искусные фибулы, формой напоминающие плывущего лебедя. Серьги, кольца, браслеты, вышедшие из-под молотка, радовали глаз изяществом, теплотой полировки, разнообразием исполнения. Готовая продукция также тщательно оценивалась, учитывалась и отправлялась на склады Бурридавы. Оттуда же непосредственно в царскую сокровищницу в Сармизагетузе.

Самородки и золотой песок давали промывальни Алутуса. Бурридава с ее мастерами жила за счет его переработки в украшения и посуду. Специально сформированный из бурров отряд охранял глубокое подземное хранилище ценностей. Рассказывали, что в давние времена, еще при Буребисте, который и положил начало добыче золота в этих местах, сензии сделали налет на копи бурров. Им удалось перебить охрану и проникнуть в комнату на первом уровне подземелья. Никто из тех, кто спустился туда, не остался в живых. Старуха Цата, завывая от страха, говорила: «Из-за каменных стен неслись только вопли обезумевших воинов и громкое шипение змей!» Так поведала ей ее мать, а той мать ее матери.

Бус, когда слышал эту историю, усмехался себе в усы. Свою долю в поделках смотритель мастерских продавал греческим и римским торговцам. Слава о дакийских ювелирах разошлась далеко по всем землям и достигла даже Геракловых Столбов.

Низенький, толстый начальник стоял у двери дровяного сарая и ломал голову над тем, зачем к нему пожаловал брат самого Децебала Диег, да еще в сопровождении младшего жреца бога Замолксиса из Сармизагетузы. Родич владыки первым долгом заглянул в арсенал и хорошенько осмотрел хранящееся там оружие.

– Много ли на добыче металла в Алутусе работает даков, проданных в рабство за долги или осужденных за преступления? – осведомился он.

– Об этом надо спросить управителя копей на реке, – ответил тот.

Бус сгорал от любопытства Но к чести его, умел выдерживать паузы. Диег сам разрешил все сомнения.

– Брат поручил мне найти таких людей. Я должен набрать из них с полсотни воинов. Принести очистительные жертвы, если они преступники, или внести сумму залога, если они должники. Ты, Бус, выдашь им одежду и оружие из запасов.

Смотритель мастерских недоверчиво покачал головой. Затея ему явно не понравилась.

– У меня в арсенале очень мало фалькат и панцирей. На всех хватит лишь копий и кинжалов.

Диег переглянулся со жрецом.

– Хорошо. Им большего и не надо. Остальное получат в Пороллисе. Не все же из них пойдут в пехоту. Кого направим в лучники, кого в легкую конницу.

* * *

Через три дня сорок семь человек выстроились пестрой линией во дворе внутренней бурридавской цитадели. Чисто вымытые, с аккуратно подрезанными волосами и бородами, они ничем не напоминали недавних работников речных приисков: грязных, косматых, втягивающих головы в плечи при окрике надсмотрщика.

Диег в резной римской лорике обратился к ним с речью.

– Даки! Разными путями пришли вы к цепям рабства. Но одна воля освободила вас от их позорной тяжести. Воля царя Децебала. Он – дак из даков, простил вас, виновных и невиновных, и не иначе как по наущению Замолксиса берет к себе на службу. Вы принесли искупительные жертвы Великой богине Солнца и Утренней Зари и Владыке Неба и Подземного мира. На ком была кровь – на том ее нет. Силы Тьмы оставили вас в покое. С этого часа все стоящие здесь станут воинами моей личной дружины, получат оружие и по пять статеров!

– Слава Децебалу! – грянули ошалевшие от свалившегося на них счастья новоявленные дружинники. – Слава! Слава! Слава! Слава!

* * *

Небольшой караван выступил поздней ночью. Подчиняясь приказу Буса, стража распахнула ворота Бурридавы. Закутанный до глаз, Диег ехал во главе колонны. За ним следовали десять конников, увешанных оружием. Каждый из них вел в поводу по две навьюченных лошади. Бойко, но не в ногу прошагали по пяти десятков разномастно вооруженных новонабранных воинов личной дружины царственного военачальника. Замыкали обоз покрытые рогожами телеги с припасами для людей и коней. Грубые створки со скрипом захлопнулись. Сонные охранники заложили кленовый брус за скобы запора.

Старый карп бессильно опустился на дубовый чурбак у ворот. Перед его глазами все еще стояла вечерняя сцена. После ужина брат Децебала достал болтавшийся у него на шее перстень с царской печатью.

– Слушай приказ, Бус! Сегодня ночью мои люди упакуют все имеющиеся у тебя изделия из золота и серебра и отправят в Сармизагетузу!

Начальника прошиб холодный пот.

– Но их очень много... И потом, какие люди? Те каторжники, которых могучий Диег набрал на Алутусе?

– Со мной пришли десять моих воинов. Я не настолько глуп, чтобы доверять первому встречному сброду. Что касается количества драгоценностей, то можешь не беспокоиться: я думаю, десяти-пятнадцати грузовых лошадей будет достаточно.

– Да, но ведь взятые тобою ублюдки будут сопровождать золото до самой столицы. Это же опасно, Великий Кабиры! Да это не просто опасно! Это неразумно наконец!

– А что, ты собираешься известить их о том, что они повезут богатство Децебала? Или, может, думаешь, что я сделаю такую дурость? Делай, как тебе велят, и держи язык за зубами!

Может быть, хранитель сокровищ и поспорил бы еще для очистки совести, но странное дело – пугало присутствие жреца. Молчаливый, с недобрым прищуром, священнослужитель внушал беспокойство и страх. «Кто он? Зачем здесь? И что вообще делает возле блистательного полководца?» – эти вопросы неоднократно задавал себе комендант Бурридавы за те несколько дней, что гостили в городе высокие лица.

...Факелы освещали подземелье чадными огнями. В их свете рослые сноровистые воины ссыпали в мешки ювелирные изделия и, проложив соломой, вьючили на откормленных перед дальней дорогой коней. До того часа, пока он не понадобился, Бус просидел в своих покоях. В ушах его стоял жадный, забивающий рассудок звон золота.

* * *

Потаисса осталась далеко позади. Почти три с половиной недели отряд Диега шел на север малохоженными дикими местами. В попадавшихся по пути селениях патакензиев останавливались только, чтобы подкормить животных и передохнуть самим. Первые две недели требовательный военачальник замучил бывших рабов военными упражнениями. Разбив их на десятки, приставил к каждой группе по одному бывалому всаднику из десяти, заставил научиться ходить в ногу. Перестраиваться, сдваивать и страивать ряды. На ходу и на месте. К концу второй недели вчерашние землекопы превратились пусть в не совсем вышколенных, но старательных, подчиняющихся командам солдат.

Чистка оружия и проверка состояния одежды и обуви проводились ежедневно. Диег сам осматривал подметки сандалий. Работать приходилось помногу. Чистили лошадей. Для телег рубили просеки. Через горные речушки перебрасывали не меньше десятка жердевых мостиков. Когда подошли к верховьям Муреша, для переправы понадобились уже не жерди – целые деревья. Повозки оставили на левом берегу. Высокие, поросшие густым лесом вершины Восточных Карпат поднимались теперь со всех сторон. Проводник – старый охотник патакензий, вел караван звериными тропами. Порой идти можно было только гуськом, соблюдая известную дистанцию между людьми и тяглом.

Перевалив безымянную с проплешинами гору, путешественники вышли на маленькое плато, обрамленное меловыми и песчаными скалами со множеством трещин и пещер. В этом месте Диег приказал остановиться. Обученные за месяц воины быстро разбили маленький лагерь. Сняли с измученных коней поклажу. Расставили караулы, хотя самим было непонятно, от кого и зачем оберегать себя в этих диких и непреступных краях.

Брат Децебала и старик охотник ушли вперед. Остальные принялись приводить в порядок кинжалы и копья, чинить платье, сбрую и скоблить лошадей. Четверо поваров установили два котла, бросили в них разрубленную на половины тушу косули. Налили воды из козьих бурдюков. В воздухе поплыл аромат варящегося мяса. Жрец Замолксиса с похудевшим осунувшимся лицом сидел возле костра, отрешенно глядя в огонь. Дежурные даки не обращали на него внимания. Крошили сухую морковь, замачивали пшено. Что-то бормоча себе под нос, священнослужитель выпростал из-под полы рваного кафтана костлявые руки. Медленным взором обвел окружающих. Все были заняты делами. Слуга богов плавным незаметным движением, по очереди, бросил щепотку серого, похожего на золу порошка в пенистое клокочущее варево. Повар ополоснул пальцы, чуть дотронулся до плеча сидящего ладонью, прося посторониться, и начал помешивать похлебку деревянной поварешкой.

Диег с проводником вернулись, когда все поели. Полководец торопился. Не терпящим возражений голосом он приказал разобрать мешки и следовать за собой. Ноша была тяжелой. Пыхтя и отдуваясь, дружинники тащили кладь вверх по склону. За маленьким гребнистым выступом пряталась незаметная пещера с очень узким входом. По приказу военачальника воины сложили тюки у ее задней стенки и забросали отверстие глыбами песчаника, горстями песка и ползучими стеблями ежевики. В таком же быстром темпе спустились обратно на стоянку и, подгоняемые окриками, выплеснули остатки еды, собрали вещи и двинулись в обратный путь. Шагалось легко. Многие из бывших рабов понимающе переглядывались. Новое место для ночлега выбрали у подножия памятного плоскогорья на берегу ручейка с хрустальной прозрачности водой. Командир отряда сильно нервничал. Охранники, сидя возле гудящих костров, переговаривались пониженными до шепота голосами. Жрец, наблюдавший за поведением руководителя, пристально на него посмотрел и успокоительно коснулся бедра. Старый патакензий безмятежно спал, подложив под щеку видавший виды кожаный горит с роговым луком и тростниковыми стрелами. Многие даки, запихав в угли сырые трухлявые коряги, чтобы скорее разжечь огонь утром, укладывались вокруг, следуя примеру проводника. Через час бодрствовал лишь Диег, жрец и пять часовых по периметру поляны. Вдруг... Один из караульных выронил пику и зашатался. Глаза его вылезли из орбит. На губах выступила обильная пена. Он широко разевал рот, пытаясь что-то сказать, но кошмарные боли в животе не давали ему возможности сделать это. С глухим утробным мяуканьем несчастный повалился на землю, засучил ногами и испустил дух. Четверо других, забыв обо всем, сбежались к товарищу, бесполезно тормошили бездыханное тело. Неожиданно для них самих, охранники почувствовали такую же боль, жидкая слюна заполнила их рты, и, визжа и катаясь, они умерли той же смертью, что и напарник. Весь лагерь наполнился стонами и криками отчаяния. Некоторым «повезло» – они отправились в иной мир, так и не проснувшись. Зрелище потрясло. Родич царя, закрыв уши ладонями, уткнулся в свой плащ, дабы ничего не видеть и не слышать. Провожатый, забыв про сон, с ужасом оглядывался вокруг. Уголки рта священнослужителя искривила жестокая усмешка. Он вытянул из-за пояса узкий храмовый кинжал и пошел среди корчившихся людей, вонзая милосердное лезвие в сердца.

Когда показались в синей утренней дымке стены Потаисы, Диег придержал коня. Телеги остановились тоже. Полководец подъехал к крайней. Проводник-охотник, насупившись, полулежал на ворохе сена.

– Отсюда мы доберемся сами, Дриепор. Благодарю за все, что ты для нас сделал. Ты умеешь хранить тайну, и потому я не боюсь за тебя. Возьми этот кошель. Здесь триста тетрадрахм.

Старик отчужденно посмотрел на вышитый кожаный мешочек с бахромой на нижней части и, не вымолвив в ответ ни слова, слез с повозки. В тот момент, как он, повернувшись спиной к всаднику, потянулся за колчаном, Диег наотмашь рубанул фалькатой. Меч рассек провожатого почти до середины груди. Кровь ручьем хлынула на дорогу. Старый патакензий бросил на убийцу взгляд, полный презрения, ненависти и еще чего-то такого, от чего брату Децебала стало не по себе. Лошадь в постромках всхрапнула и шарахнулась. Покачавшись, Дриепор рухнул навзничь.

Возница с первого экипажа натянул маленький изогнутый лук и пустил стрелу в щею наблюдавшему за разыгравшейся сценой жрецу. Наконечник ударил чуть выше последнего позвонка и вышел с противоположной стороны. Воин спрыгнул с сиденья и, наклонившись над парализованным отравителем, вытащил у того из-за пазухи свернутый кожаный лоскут и подал Диегу. Военачальник развернул пергамент. На листе цветными красками была нарисована карта-схема с местонахождением тайника. Полководец сунул указатель себе под панцирь. Задание, порученное ему царем, исполнено. В горах патакензиев запрятан еще один клад Децебала И все те, кто причастны к делу, унесли тайну в могилу. Придет нужный час, золото достанут и употребят для укрепления могущества Дадесидов или на иные нужды. Но пока оно будет лежать втуне, дожидаясь своего срока. «Странная вещь золото, – подумал Диег, отъезжая. – Его ценят за блеск, теплоту, красоту, но истинную цену металлу сообщает только кровь, пролитая людьми».

8

Пятнистая сука нетерпеливо заскулила. Забеспокоилась вся свора. Шерсть на загривках псов ощетинилась – почуяли зверя.

– Хеть, Лиза, – свирепым шепотом зашипел ловчий. Сука взвизгнула просяще-плачуще. Псарь изо всей силы секанул непослушную тварь бичом.

– Бвау-у, – Лиза захлебнулась на самой высокой ноте. Собака легла, положив голову на вытянутые лапы.

Издалека донеслись неясный шум, крики. Стая сорок взлетела над лесом, тараторя и описывая круги.

– Загонщики начали гай! – доложил Децебалу распорядитель охоты.

Царь кивнул. Мамутцис на маштаковатом низеньком жеребчике жестом отпустил исполнительного слугу. Сусаг, Котизон, Регебал, План, не отрываясь, смотрели на полосу крайних деревьев. Два серых стремительных комка выскочили из кустарников и понеслись по опушке.

– Есть! Зайцы, как всегда, первые!!!

Появилось целое семейство лис. Огненно-красный лисовин, оглядываясь, бежал прямо на засаду. Шум, поднятый гайщиками за спиной, притупил у всегда осторожного зверька чувство опасности. За ним, стараясь не отстать, буквально стелилась в беге лиса. Последним поспешали три некрасивых белесо-рыжих лисенка Наконец раздался громкий треск ломаемых сучьев. Огромный олень и две самки круто забрали вправо от охотников. План, успевший несколько раз приложиться к небольшому козьему меху с вином, заорал со всей мочи:

– Спускай собак! Если уйдут – повешу!!!

Псарь засунул два пальца в рот и оглушительно свистнул.

– Взы, Лиза!!! Ату! Ату! Ату его!!! ... твою мать!!!

Свору как ветром сдуло. Заливаясь истеричным лаем, гончие помчались наперерез убегавшим вдоль кромки леса оленям. Подручные – подростки из знатных родов, состоявшие при особе покровителя Дакии, подали каждому участнику по три широколезвийных охотничьих дротика. Диег отклонил протянутые древка.

– Не надо! Я буду из лука.

Беспорядочный топот. Врассыпную, широким веером летело напролом стадо кабанов.

– План! Вот это я понимаю добыча! – в восторге кричал Котизон.

Еще четыре группы собак, руководимые расторопными командами ловчих, включились в преследование и загон обезумевших от страха животных.

– Помоги нам, Сарманд! Пошли!!!

Кавалькада бешеным аллюром поскакала навстречу стиснутым со всех сторон обитателям леса. Диег на скаку пустил одну за другой две стрелы. Пригвожденные зайцы закричали по-человечески пронзительно.

– Сразу видно воспитанника сарматов! – восхищенно ревел грузный Сусаг, занося для броска руку с копьем. Расстояние становилось все меньше и меньше. Вот они – кабаны.

– Артемида, помоги! – выдохнул полководец и метнул дротик. Острие впилось свинье точно под левую переднюю ногу. Кабаниха, истошно визжа, несколько раз перевернулась на бегу. Котизон метался повсюду и бил длинным боевым контосом в животы и под затылочный выступ щетинистых сильных тварей. Поле покрылось беспорядочно лежавшими тушами зверей.

Диег расчетливо метал стрелы в дичь помельче. Под его меткими выстрелами пали все пять лисиц.

Децебал с шурином и Мамутцисом, оторвавшись от других, преследовали оленей. Самец изнемогал в неравной борьбе с остервенелыми псами, отбиваясь острыми ветвистыми рогами и копытами. Самки были в еще худшем положении. Первые дротики угодили им в шеи. Мамутцис, рискуя собой, спрыгнул с лошади и начал оттаскивать беснующихся от крови собак. Он очень хотел спасти от повреждения шкуру убитой оленихи редкостного седоватого цвета, с темным ремнем вдоль спины.

Копье царя ударило неудачно. Железное жало натолкнулось на кость и, поболтавшись несколько мгновений, выпало из раны. Олень присел на задние ноги, но тут же выпрямился. Из глаз благородного животного потекли слезы. В азарте вождь переменил оружие и развернул коня, собираясь нанести решительный удар, но Регебал опередил царственного зятя. Брат Тзинты на скаку выпрыгнул из седла, ухватил могучей левой рукой рога самца, а правой несколько раз вонзил в горло привезенный в подарок Мамутцисом парфянский нож. Олень опрокинулся набок. Кровь со свистом и хрипом хлестала из многочисленных ран. Децебал в ярости вздернул коня на дыбы. Регебал отпрянул. Взгляды их встретились. В глазах царя горело ничем не прикрытое бешенство. Зрачки шурина полыхали огнем неподдельной ненависти. На какой-то миг отдалились и крики загонщиков и лай гончих. Пространство наполнилось стуком сердец и гулом кипящей крови родственников. Раньше опомнился Децебал. Искусный дипломат, он расслабился и криво усмехнулся.

– Ты превзошел самого себя, Регебал! Опоздай на несколько мгновений, и, пришпоренный моим незадачливым дротиком, олень ушел бы обратно в чащу. Я благодарю тебя!

– Царь простит мою дерзость. Но я видел, что зверь действительно может скрыться. Даже бросок копья не спас бы положение.

– Возьми себе рога самца, Регебал, пусть они напоминают хозяину о его подвиге.

Владыка повернул купленную недавно у шурина гнедую кобылу с белой полосой на лбу и устало поехал к маячившим вдали фигурам участников охоты.

Рабы отыскивали в густой траве убитых зверей. Найдя, связывали лапы попарно и, продев свежевырубленные жерди, тащили к низкобортным четырехколесным телегам. Крупные туши кабанов, оленей потрошили, у зайцев отжимали мочу, сильно проведя по брюшку сверху вниз. С лисиц и барсука, с перепугу выскочившего из своей норы и поплатившегося за это жизнью, обрезав скрюченные лодыжки, чулком стащили шкуры.

Котизон, План и оба военачальника, донельзя довольные удачно проведенной охотой, пересев на свежих коней, обсуждали события, развернувшиеся на опушке. Безбожно хвастались и выпячивали свои заслуги.

– Мамутцис, за то время, что ты провел вдали от дома, ты совсем разучился владеть копьем! Бери пример с Котизона. Он один уложил пять кабанов! – План хвалил воспитанника, не без тайной надежды на ответную речь со стороны Котизона. Его ожидания оправдались полностью.

– План, не скромничай! Все видели, как ты ровно тремя ударами сразил трех тварей, не потратив ни одного лишнего дротика!

Старейшина костобоков отмахнулся от бахвалов.

– Там, где я побывал, по-настоящему оценили бы умение только одного Диега. Парфяне высоко ставят отличных лучников. Покор не раз приглашал меня на облавную охоту на джейранов. Это такие дикие горбоносые козы. Во время преследования важно не только удержаться в седле, но уметь бросать коня туда-сюда, загоняя свою жертву до полного изнеможения, и когда она замедлит ход, попасть в нее стрелой. Многие знатные беки били джейранов на полном ходу, по пятнадцать-двадцать штук. К таким охотам надо готовиться с самого детства. У персов, парфян, горных согдов есть для выработки навыков специальные игры. Первая – човган. Всадники делятся на две команды и с кривыми палками в руках катают верхом тряпичный мяч, стараясь загнать его в лунку противника. Тот из них, кто забивает больше мячей, считается победителем. Вторая – козлодрание. Один всадник хватает за шкуру живого козла и удирает от других. Они же его преследуют, стараясь отобрать животное. Победит тот, кто, опередив всех, доставит козла распорядителю состязаний. Это почти настоящий бой. Не раз бывает, что слуги выносят хозяев искалеченными или раздавленными. Так-то!

Децебал слушал, не перебивая. Брови царя были мрачно насуплены. Когда Мамутцис закончил повествование, он сказал:

– Ну что ж, у каждого народа свои обычаи. Мы, даки, больше живем в горах, поросших лесом, и потому славимся, как хорошие пехотинцы. Дакские воины умеют драться в пешем строю получше, чем парфяне на конях. Всадники же наши не намного хуже стреляют из лука и рубят фалькатами, чем хваленые азиатские конники.

* * *

Стены маленькой горной крепости, затерявшейся в окрестностях городища Альбурнус-Майор, были сложены из толстых сосновых бревен. Потемневшие от времени стволы высились в четыре человеческих роста. Дома внутри палисада срублены из дерева и покрыты кусками коры. Как и все укрепления патакензиев, крепость стояла на удобном для обороны месте. Имела источник воды и два подземных выхода. Отсюда, из сердца Бихорского нагорья, вниз по течению Сомешул-Мика путь лежал в родные места Децебала, в селение Гранитная Лебедь. Здесь же среди крутых откосов и скал таились многочисленные кладовые царя с золотом и серебром, окутанные мраком пугающей неизвестности. Много раз бывал создатель дакийской державы в глухой крепостице. Отдыхал от дел государства, охотился. Но ни разу так и не смог вырваться и навестить отчую обитель, где появился на свет. Казалось, нить судьбы последнего Дадесида, сотканная бессмертными богами, прошла через многие земли и веси, но так и не пересекла порог родного дома.

Нынче жизнь в цитадели била ключом. Рабы отпирали пустующие большую часть года дома, протирали пыль, мыли тесаные деревянные полы, застилали пышными мехами постели. В огромных дубовых чанах грелась вода для высоких гостей. Специально назначенные слуги раскаляли в огне камни и затем опускали в бадьи. К тому времени, когда охотники поднялись на холм и въехали в ворота, купальни были готовы. Часть рабов бросилась к дичи, привезенной на телегах. Олени, кабаны, зайцы прямым ходом отправились на кухню.

Царь и его окружение, переодевшись в чистую дорогую одежду, собрались в длинном бревенчатом строении за кувшином старого сальдензийского вина. Кованые железные подставцы с пылающей лучиной и висящими под ними глиняными плошками с водой от пожара освещали помещение. На стенах висели морды кабанов, оленей, волков и медведей, убитых на прежних охотах и посвященных духам леса и Замолксису.

Мукапиус, верховный жрец всей Дакии, не принимавший участия в травле и ждавший ее окончания здесь, совершил возлияние богам. Каждый из сидящих за столом плеснул немного драгоценной влаги на пол. Безмолвные рабы быстро поставили плетеные туески с очищенным фундуком, жаренным в соли, и сушеными сливами. Присутствующие выпили свои чаши. Заедали сливами, неторопливо грызли орехи. Жрец не притронулся к вину. Децебал отставил кубок подальше и, облокотившись на столешницу, начал разговор.

– Я хочу, уважаемые первые мужи Дакии, чтобы вы послушали те известия, которые привез из Парфии наш посол Мамутцис. Выслушайте старейшину внимательно и примите правильное решение, – царь кивнул ожидающему соратнику. Мамутцис выложил правду без обиняков.

– Дела обстоят плохо. Вы помните, я должен был заключить с парфянами союзный договор на случай войны. Чтобы, если на нас нападут римляне, они напали на восточные провинции империи, или мы проделали бы то же самое, если нападению подвергнется Парфия. Вы так же должны помнить и Каллидрома – грека, секретаря, захваченного Сусагом у наместника Нижней Мезии Лаберия Максима. Наш царь подарил ему свободу и отправил к парфянскому царю, как своего представителя. Каллидром при дворе Пакора постарался за прошедшие годы для Дакии вовсю. Но положение Ктесифона[138] сильно пошатнулось. С момента получения письма грека и до моего приезда туда многое изменилось. Во-первых, Пакор II сын Вологеза непрочно сидит на троне. Брат его мечтает овладеть престолом. Знать разделилась на две противоборствующие группировки. Во-вторых, на отдаленных восточных рубежах Парфии из окраинной страны серов[139], что простерлась до берегов Мирового океана, появилась большая армия. Во главе ее стоит умелый и опытный полководец. Зовут сера Банча[140]. Он разгромил войска северного соседа парфян кушанского царя Канишки, принудил отступить пограничные парфянские отряды и занял все области до Антиохии Маргианы. В создавшихся условиях Пакор не в состоянии помочь Дакии. Каллидром утешал нас с Сиесиперисом. Просил немного обождать. «Ничто не вечно, скоро все переменится», – говорил он. Но мы решили не тратить время понапрасну и вернуться назад. Греку наказал постараться чаще ставить нашего царя в известность обо всем происходящем в Парфии. Напоследок Пакор сказал нам с глазу на глаз, что, как только его дела придут в порядок, он вернется к разговору о союзе. «В борьбе с Римом я готов заключить договор с самим Ахриманом[141], а уж Децебал может положиться на меня во всем! Если я сам не смогу вступить в войну, я натравлю на границы империи аравийские племена, взбунтую Палестину, Сирию и Иудею», – обещал Аршакид.

Установилось тяжелое молчание. Сидящие переглядывались, качали головами. План первым нарушил тишину:

– Да-а... Обещал костобок жениться на аболькензийке, да вот уж сын растет, а жениха так и не видно.

Сусаг согласно шлепнул ладонью о доску.

– Это уж точно. От парфян помощи ждать нечего. Во всяком случае сейчас. Надо искать друзей в другом месте.

Регебал заговорил, поглядывая при этом то на Децебала, то на верховного жреца.

– А почему мы должны убиваться из-за того, что договор с Пакором не состоялся? В прошлую войну мы были в худшем положении. Домициан поставил царем Диега, отстранил Децебала, и все-таки Дакия нашла выход. Разве квады и маркоманны были плохими союзниками? Они ударили по римлянам в нужный нам момент и смешали их планы. Сарматы вместе с германцами и нашей помощью истребили вспомогательные римские части и корпус Хищного. Обратимся к ним опять и все.

– Верно! – Котизон, не любивший брата мачехи, на этот раз не мог не согласиться с логикой его доводов.

Мукапиус бросил быстрый взгляд на царского шурина и поджал губы. Выражение лица стало презрительным, сожалеющим.

– Да, ты сказал хорошо! Но это правда Регебала, а не правда Дакии. Домициан бросил силы на Сармизагетузу, и квады прорвали римские укрепления. Император договорился с нами и обрушился на германцев. Мы были спасены. Но думал ли ты над тем, Регебал, что бы было, если бы в Британии и Африке стояло затишье и римляне высвободили все свои силы. Тогда их легионы вторглись бы и за Данувий и за Рейн. Кто поможет дакам в этой ситуации? Сарматы? Но их земли подле наших. Вот почему дакам настоятельно нужен союз с Парфией. Только объединившись и стиснув империю с трех сторон, мы можем успешно противостоять их ненасытным властителям. И не обороняться, а самим переходить в наступление. Диурпаней, нападая на Мезию, не брал в расчет соотношение сил и чуть не погубил усилия Буребисты и Котизона Великого. Он раньше времени раскрыл врагу возможности нашего царства, и если римляне извлекли из прошедшего уроки, то они не будут сидеть сложа руки.

Мукапиус пригубил чашу с простой ключевой водой, перевел дыхание. Полководцы угрюмо мяли морщинистые упругие сливы. Диег продолжил беседу.

– Мукапиус сказал истину. Траян готовится к войне. Не просто к войне. Новый император римлян хочет воевать с даками. Во Фракии и Мезии его легаты набрали два легиона. Снабдили оружием. Остатки доспехов перекупил у Цезерниев Мукапор и через Эсбена отправил моим воинам в Тибуск. Еще одну партию доставил в Напоку Рескупорид. У нас стало больше солдат, обученных римскому строю и вооруженных римским оружием, но стало ли у нас больше солдат вообще? Сейчас не время рассуждать, «что случится, если...», надо немедленно отправлять посольства и к сарматам, и к маркоманнам, и к квадам. Послать лазутчиков в Паннонию, Иллирию и Фракию. Необходимо ускорить достройку стен наших городов и установку метательных машин. Надо постараться успеть закончить все приготовления до лета будущего года.

Децебал обхватил руками плечи:

– Неужели все произойдет так скоро?

– Да, царь! – вмешался опять Мамутцис. – Во время моего плавания по Понту пираты, которые везли нас с Сиесиперисом, не раз указывали на то, что в последнее время римские эскадры и корабли их боспорских подручных рыскают по всему морю, обыскивают торговые суда. Особенно усилен контроль за устьем Данувия. На верфях римские ищейки проверяют все строящиеся по заказам боевые корабли. Как бы не обнаружили те десять либурнов, что собирают для нас в Фасисе и Трапезунде. Римские гемиолии сопровождают большое количество торговых посудин с зерном из Херсонеса и Египта, идущих в Империю. Так-то!

– Значит, это война, – повторил Децебал. – Кто же поедет к сарматам и германцам?

– Разрешите мне, царь, – голос Сусага стал непривычно тихим. – Как-никак я жил среди них. Знаю почти всех вождей роксолан. И позволь оттуда ехать дальше, предупредить бастарнов и сарматов затирасских.

– Хорошо! Но с германцами говорить должен я сам! Пусть завтра же пошлют гонца к карпам и квадам. Он передаст вождям, что Децебал, царь Дакии, хочет встретиться с ними и потому приглашает к себе в Пороллис.

Регебал озабоченно:

– А не покажется ли наше предложение слишком заносчивым?

– Нет! Гонец поедет с хорошей охраной и повезет князьям карпов и конунгам квадов отменные подарки.

– Децебал, доверь мне принести грозные новости старейшинам альбокензиев, сальдензиев и бурров.

Широкие рукава белого одеяния Мукапиуса взвились протестующим взмахом.

– Из всех перечисленных тобой, Регебал, сказать следует лишь буррам. Прочие должны оставаться непосвященными.

План благоговейно извлек из ножен широкий гетский нож и с размаху всадил стальное лезвие в столешницу. Все коснулись указательными пальцами клинка и вслед за жрецом произнесли страшную клятву молчания и верности.

Сусаг увесисто стукнул кулаком в стенку. Дверь распахнулась, и повара-рабы внесли на толстом еловом вертеле темно-красного истекающего жиром кабана.

9

Римляне называли их луперками. В родных германских деревнях соотечественники звали этих людей «берсеркрами». Сами же они именовали себя «фридлозе». Отверженные. На тысячу, на три тысячи человек рождались в воинственных зарейнских племенах мужчины, которым претило мирное занятие общинника. Их не влекли ни плодородные поля, ни тучные стада коров. Подлинным уделом настоящего мужа считалась у отверженных только война. Уже с детских лет по целому ряду признаков отличали друиды-жрецы мальчишек, одержимых кровавым заклятием Вотана. Зеленый огонь бешенства вспыхивал по временам в глазах детей, и с годами крепло его зарево, превращаясь в негасимый пламень. Не пашня, но лес манили подросших юношей.

Наступал день, что писали магическими рунами на стреле жизни каждого из смертных жители страны Богов. В темных, непролазных чащобах молодой воин убивал хищного зверя. Медведя ли, волка, рысь и обряжался в сырую, еще окровавленную шкуру. С этой минуты он становился вервольфом. Оборотнем. Воином-волком.

Рядовые родичи, прослышав о том, что соплеменник стал берсеркром, избегали такого. Боялись его. Угрюмые в будние дни, зловеселые в праздники, берсеркры наводили страх. Они заходили в дома, брали все, что понравится. Ели запасы хозяев, пили пиво и вино. Каждый старался без ссоры спровадить нежданных гостей.

Заслышав о появлении в их округе бродячей ватаги человеко-зверей, молодые навсегда исчезали из родной деревни и присоединялись к ней. В боевом братстве отверженных все они становились побратимами. Название рода терялось в туманных далях прошлого. Оставалось только собственное имя и кличка, заработанная в свирепой, полной опасностей жизни оборотня. Старшие товарищи заклепывали на шею посвященцу широкий обруч из зернистого болотного железа и, нацедив в чашу крови новичка, пускали вкруговую. Вечным бременем мщения за погибших братьев становились для вновь принятого шейное кольцо из металла войны и выпитая кровь товарищей. Конунги и фюреры, уходившие в поход, приглашали фридлозе на службу. Одаривали конями и золотом. Не было воинов преданнее, чем они. Раздетые до пояса, прикрытые лишь собственным мечом, воя и рыча по-звериному, оборотни кидались в сечу, презирая вражеские лезвия и копья. Непокорные, гордые, богатые сегодня и нищие завтра, скитались парии войны от одного вождя к другому. Теряли в кровавых битвах соратников. Залечивали раны в святилищах друидов у заветных источников и дубов. Пополняли ряды за счет подросших наследников.

* * *

Атаульф, конунг хаттов, живущих на среднем Рейне вдоль Герцинского леса, приехал к царю даков в Пороллис случайно. Мелкие стычки с тенктерами с нижнего Рейна грозили перерасти в большую и ненужную хаттам войну. Особенно сейчас. Осенью. Когда накануне был сбор урожая, Атаульф с ближней дружиной направился к маркоманнам за помощью. Особых надежд вождь не питал. Гораздо важнее была демонстрация. На худой конец можно пригласить шайку маркоманнских берсеркров и поручить им потрепать тенктеров с востока, через непролазные дебри. В его отряде тоже немало оборотней. Они знают друг друга от владений певкинов и бастарнов, до пенных волн Германского моря. Как-нибудь договорятся.

Гуннерих – фюрер маркоманнов – встретил Атаульфа озабоченно. Идею совместных действий против нижнерейнских родов отверг начисто. Про фридлозе сказал, что недавно была у него в городке ватага Эльмера Медные Когти, но с неделю назад ушла к вандалам. Дескать, там найдется дело мечам. Бервольф Вандальский второй год воюет с гутонами. Рассеян был при встрече Гуннерих. Вечером все раскрылось. За столом показал маркоманнский вождь Атаульфу чернобородого дака в дорогой одежде. Представил послом от великого конунга даков Децебала. Поели хорошей свинины, выпили выдержанного пива. Посланец царя подарил хаттскому гостю длинный галльский меч наварной стали. Клинок стоил, наверное, пять быков. К оружию прибавил наручные браслеты и гривну из светлого радующего глаз золота. В беседе дунайский друг просил уважаемых вождей, если те выберут время, откликнуться на просьбу царя посетить его в пограничном городе задунайского царства Пороллисе. Никто не будет обижен. А проблемы предстоит обсудить важные. Как-никак соседи. Конунги колебались недолго. Встретиться с Децебалом Железная Рука не позор. Слава о нем дошла и до их ушей. Да и подарки действовали сильнее всяких слов. Атаульф приказал половине дружины возвращаться назад. Гундобальд Медведь, берсеркр с тридцатилетним стажем, получил от вождя приказ отыскать ватагу воинов-волков и договориться с ними о войне против тенктеров. Прошел всего день, и дакийский посол выехал в дорогу с двумя германскими предводителями в сопровождении сотни воинов. По пути остановились у Зигфрида квадского. Оказалось, дак побывал здесь ранее, когда направлялся к маркоманнам. Старый Зигги ожидал возвращения доверенного Децебала. Он выставил всем прибывшим обильное угощение и наутро отправился вместе с ними дальше.

Ехали кратчайшим путем по землям котинов и озов. Слева все время лежали отроги Рудных гор. Адномат – дукс котинов, живущих на Гроне, узнав о целях посольства, сам не поехал, но дал провожатых и направил от себя доверенного. Ингенуй – средний сын кельтского вождя – присоединился к миссии с тридцатью конниками. От старейшин озов узнали, что их глава Эмерий за сутки до приезда сам тронулся к царю даков.

В верховьях Тизии, там, где в великую реку, младшую сестру Данувия, впадает Сомеш, произошла еще одна встреча. Харальд Глаз Дракона с сыном и своими фридлозе преградил отряду дорогу. Неприятное это было столкновение. Ходили слухи, что Глаз Дракона в бою не щадит никого и питается человеческим мясом. Четырнадцати лет еще не было ему, когда он убил рогатиной первого медведя. Мало кто из берсеркров помнил о том, что молодые годы свирепый тенктер провел в окружении самого Цивилиса[142]. Когда знаменитый тенктер скрылся от римлян, он освободил своих соратников от клятвы верности. В налетах на римские пограничные укрепления в районе Декуманских полей пали последние дружинники Цивилиса. Харальд объявился одиннадцать лет спустя. Не было у римлян врага, ненавистнее этого оборотня. Одноглазый, исполинского роста и неимоверной силы германец встревал в любое дело, если оно сулило столкновение с римлянами. В 89 году на квадов с тыла обрушился легион XXI Хищный. Сформированный Домицианом как отдельный корпус, легион насчитывал до 10 тысяч солдат. И тогда... По зову Харальда Глаз Дракона со всех концов Германии сошлись братства воинов Вотана. Две с половиной тысячи фридлозе вызвали страх самих квадских и маркоманнских вождей. Жуткая это была битва. Из ринувшихся в атаку берсеркров уцелели едва триста человек. Много погибло простых квадских воинов. От римской армии не осталось ничего. Тех, кто избежал меча, хватали арканами сарматские всадники и продавали в рабство. Легионный орел, сделанный из чистого серебра, разрубили на куски и поделили между победителями.

Все обошлось благополучно. Едва передовые котины изготовились к бою, Харальд один подъехал к посольству. Приветствовал вождей. Его оборотни сидели на конях, не выказывая никаких враждебных намерений.

– Я слышал от Эльмера Медные Когти, что конунг даков Децебал Железная Рука предложил вождям всех народов, живущих по течению Данувия, встретиться на его земле. Хочу присутствовать на Совете вместе с вами. Я и мои фридлозе не будут лишними там.

Зигфрид, Гуннерих и Атаульф не имели ничего против. Дакский посол торопился. Под самым Пороллисом нагнали группу Эмерия. Но доверенный Децебала повел приглашенных не в город. На востоке от стен в предгорьях Восточных Карпат лежала безымянная каменная крепость. Туда и доставили давно ожидаемых гостей.

10

Цитадель. Плотно утрамбованная земляная площадь. Посреди нее разложен большой костер. Вокруг огня на скамьях, покрытых шкурами зверей, в окружении преданных воинов сидят вожди сарматов, бастарнов, роксолан, карпов, квадов, маркоманнов, паннонцев и кельтов. Позади лавок горят костры поменьше. Все пространство ярко освещено. Когда пламя начинает затухать, даки из патакензийской гвардии царя подбрасывают в них смолистые сосновые сучья и коряги. На стенах темнеют фигуры часовых. Ворота на запоре. Вокруг на три римские мили расставлены секреты и караулы. Конные разъезды высланы до самого Пороллиса.

В круг, освещенный мятущимися языками пламени, вступает человек. Золотые бляшки на наборном поясе отбрасывают багровые отблески. Узкая диадема украшает высокий чистый лоб. Децебал. Вождь объединенного союза гетских и дакийских племен, живущих за Данувием. Он подымает руки, украшенные драгоценными браслетами.

– Уважаемые вожди сарматские, конунги германские, дуксы иллирийские, кельтские, князья карпские! Я благодарю вас зато, что вы откликнулись на мой призыв собраться и обсудить наши общие проблемы. Никто не скажет, что мы всегда жили в мире и согласии. Но неразумен будет тот, кто сегодня вспомнит о наших взаимных обидах. Пришел срок, когда мы должны подумать о наших общих врагах. Есть ли такие? Да, скажу вам я! Римляне! Вот общий недруг и германцев, и даков, и иллирийцев, и сарматов, и кельтов, и карпов! Нынче их армии стоят на границах наших с вами земель. Только ли стоят? Когда взбредет в голову их ополоумевшим от жира властителям, горят наши селения, угоняется скот, женщины и дети продаются в рабство. Римляне захватили столько земель, что даже боги не успевают облететь их на своих крыльях. Но императору этого мало. В своей жажде ограбить весь мир они готовы хватать новые и новые территории.

Еще каких-то десять лет назад на просторах между верховьями Рейна и Данувия жили хатты. Теперь там поселились римляне. Частокол, рвы и метательные машины ограждают изгнанных германцев от родных мест. Чья очередь завтра? Пришла пора нам всем страдающим от насилия Рима объединиться и заключить союз о совместных действиях против захватчиков! Римляне ловко пользуются нашей разобщенностью, но, соединившись, мы будем неодолимы! В прошлую Домицианову войну даки, договорившись с сарматами, разгромили легионы Фуска. Потом, когда Флавий послал Хищный легион на германцев через наши земли, мы предупредили маркоманнов, и те вместе с сарматами уничтожили захватчиков. Когда легионы появятся в следующий раз? Через год? Два? А может быть, завтра? Кто знает ответ на этот вопрос? Что скажут на мой призыв вожди? Поднимается Гуннерих.

– То, что сказал здесь Децебал Железная Рука, все правильно. Но правильно также и то, что Диурпаней дакский захватил земли языгов между Данувием и Тизией и пробовал покорить и маркоманнские земли. Так ли искренен конунг даков в своем стремлении заключить военный союз? Сейчас, когда нет войны, такой договор необычайно усилит даков. Где гарантии, что они, как десять лет назад, пользуясь этим, вновь не нападут на римские владения за Данувием и не втравят нас в свою войну? В моем племени все знают: римляне по ту сторону реки не думают нападать. Они строят пограничные укрепления и дороги. Откуда Децебал взял, что новый император собирается переходить Данувий и захватывать наши земли?

Подле дакийского царя появляются два человека. Брат царя Диег в скрепленной серебряной цепью бараньей куртке. Второй не известен никому из сидящих. Скуластое лицо, длинные волосы до плеч и черная с проседью борода. На нем одежда дружинника. Добротный римский панцирь, бронзовые налокотники. На левом боку серповидная дакийская фальката. На ногах кожаные иллирийские лапти с опорками и тесемками. Диег подталкивает воина вперед.

– Этот человек – бывший раб наместника Верхней Германии Марка Ульпия Траяна! Зовут его Ликкай! Никто из присутствующих не знает нового императора римлян и его дел лучше, чем он. Говори.

Иллириец начинает хриплым простуженным голосом. Толмачи из окружения гостей торопливо переводят на германский, сарматский и кельтский язык сбивчивую азальскую речь.

– Траян очень храбрый начальник. Воины его любят. Не было ни одного похода, чтобы он вернулся пустым и не привел рабов. В последнюю кампанию Траян дрался с маркоманнами. Жена Траяна под стать ему. Быстрая в решениях. Есть еще сестра, племянница и ее дочь. Живут все дружно. Смутьяны из римлян Траяна боятся. Когда из Рима приехали большие начальники вместе с каким-то Касперием, нынешний император, он тогда был наместником и считался только сыном прежнего, приказал их убить. Я не видел, как это было, но рабы рассказывали. Приезжих убили прямо посреди двора. Касперия ударил кулаком в живот сам Траян. Уже когда тот упал, его дорезали мечом солдаты. Вроде убитый хотел свергнуть «отца» Траяна. Перед самым моим побегом сюда в доме императора собирались большие римские командиры. Был даже чернокожий, как мореный дуб, Лузий Квиет. Плохой человек. Это он сделал меня рабом. Они пили вино. Точнее, пили вино командиры. Сам Траян почти не прикасается к нему. Он пьет воду или солдатскую поску[143]. Я заносил блюда в триклиний. Про что говорили, не слышал, но вряд ли таких знаменитых командиров собирают просто для того, чтобы поесть вместе. Потом приезжали еще торгаши. Нас, рабов, удалили из покоев. Но после их приезда легионы на Рейне получили денежные подарки в честь воцарения Траяна. Даже мы – слуги неделю очень хорошо питались, и нам выдали новую одежду. Траян прирожденный солдат. Он и дома почти не бывал. Вряд ли такой человек будет долго поддерживать мир. Я думаю так: если те торгаши, что приезжали к нему, дали взаймы деньги, то надо чем-то отдавать. Нужно золото. Где взять столько? Надо кого-нибудь ограбить.

Ликкай кончил говорить, оглянулся и, видя устремленные на него со всех сторон взгляды, отступил в тень. Диег продолжил:

– Мои лазутчики на той стороне Данувия принесли еще вести. На паннонской границе римляне достроили и укрепили Интерцизу. Запасы крепости снабдят необходимым все римские войска от Сингидуна до Кастра Регина. Такие приготовления ведутся только к войне. Во Фракии и Мезии император набрал два свежих легиона. Не к обороне готовится Траян, а к нападению. Гуннерих говорит, что солдаты строят заборы и башни вдоль его границ. Да! Траян помнит, что именно там прорвали заслоны империи германцы в прошлую войну и помешали Теттию Юлиану выжечь Дакию. Он укрепляет свои фланги и тылы, дабы смелее и безопаснее было вторгнуться за Данувий, в царство Децебала. Ты прав, Гуннерих! Союз, которого мы просим, усилит даков. Но именно даки понесут всю тяжесть войны с римлянами. Разве пример хаттов, потерявших все свои земли, не научил нас всех разуму. Если падет Сармизагетуза, поздно будет браться за оружие остальным.

Вожди согласно кивают головами. Ратибор – князь карпов – покидает свое сиденье.

– Хорошо! Я принимаю все, что высказал нам брат Децебала. Но все ли согласятся так же, как и я? Я положу около ног пустой тул[144], и пусть каждый, кто решит присоединиться к союзу с дакийским князем, вложит в него стрелу. Иначе мы будем говорить до рассвета.

Посол карпов жестом подозвал соплеменника. Юноша проворно расстегнул пряжку, скинул с плеч берестяной колчан. Ратибор вытянул весь пук стрел, отделил одну и подчеркнуто медленно, так, чтобы все видели, опустил оперенное лебединым пером древко в пустой футляр.

Вожди по очереди, неспешной походкой выходили к костру и склонялись над прошитой оленьими жилами трубкой из коры. Последним вернулся на место Адномат – предводитель бастарнов. Голосование закончилось.

Зарево горящих огней, в которые подбросили охапки ветвей, поднялось, казалось, до самых стен, целые снопы искр мириадами светлячков уносились в звездное небо. Караульные на башнях смотрели вниз.

Диег поднял потяжелевший чехол. Брат Децебала вытягивал стрелы за ушки и, внимательно рассмотрев их, торжественным тоном называл племя, вступившее в союз:

– Бастарны!

– Роксоланы!

– Сарматы затирасские!

– Карпы!

– Анарты!

– Озы!

– Котины!

– Даки!

Полководец нагнулся и выдернул из земли еще две стрелы, не положенные в колчан, а воткнутые рядом.

– Конунги маркоманнов и квадов принесли свои инсигнии, но не поместили вместе с остальными! – возгласил он.

Зазвенели чешуйки сплошного сарматского панциря. Фаритак – старейшина затирасских степных сарматов – выпрямился на своем месте.

– Пусть объяснят!

Зигфрид с Гуннерихом молча переглянулись. Младший по возрасту склонился перед старшим, предоставляя ему говорить от своего имени.

– Мы не против договора с даками, но заключать такой союз сейчас не считаем нужным. Римляне не проявляют враждебных намерений. Во всяком случае теперь. Мы вернемся домой, посоветуемся на осеннем тинге с друидами и воинами и весной будущего года дадим окончательный ответ. Но мы кладем стрелы рядом с колчаном. Это значит, что если все будет, как предсказывал Децебал Железная Рука, то он может рассчитывать на нашу помощь. Так, как это было четырнадцать лет назад!

Молодой, никому не известный вождь сарматов с рваным шрамом через все лицо с ненавистью кричит Зигфриду:

– Конечно! За зиму германцы узнают, сколько даст Траян маркоманнам и квадам за разглашение тайны и обещание воевать на его стороне!

Фаритак и другие старейшины с неодобрением воспринимают выходку молодого глупца Так оскорблять именитых конунгов могут лишь безмозглые юнцы или специально подосланные враги.

– Кто он? – спрашивает Фартак у свиты.

– Неясно... Судя по одежде и кинжалу, из Танаисских аорсов. Аланского корня.

– А кто известил аланов о сходе вождей?

Свита пожимает плечами.

– У молвы длинные крылья.

– Странно...

Гуннерих маркоманнский презрительно пропускает мимо ушей выходку выскочки.

– Я мог бы обидеться на такие речи, но Децебал слишком хорошо знает цену германскому слову, – говорит он.

В центр круга неслышными кошачьими шагами выходит воин огромного роста и, судя по стати, такой же богатырской силы. Под оленьей курткой мехом наружу блестит дорогой римский панцирь. Обе ноги затянуты в железные поножи. Длинный германский меч на боку кажется игрушкой. «Харальд Глаз Дракона хочет сказать от себя», – слышится шепот.

– Конунги могут и должны быть осторожными в принятии решений. Они распоряжаются не только своей жизнью, но и судьбой племен. Но я – предводитель ватаги фридлозе – сам являюсь фюрером своих воинов и волен заключать союзы от имени побратимов. Я знаю истинную цену римским обещаниям получше, чем многие сидящие здесь. И потому, – в этом месте речи Харальд берет из левой руки заготовленную тяжелую тенктерскую стрелу и рывком вгоняет ее в колчан, – присоединяюсь к договору Децебала вместе с моими берсеркрами! Фюреры сарматов, даков и карпов могут рассчитывать на всех фридлозе, которые связаны с воинами моего братства узами железа и крови! Хох!

Сармат со шрамом на щеке удаляется за спины старшин. Наступает заключительная торжественная минута съезда. Откуда-то, из-за спин, сначало тихо, потом все отчетливей и громче доносится гулкая дробь барабанов. На площадке появляется верховный жрец Мукапиус. Сопровождающие его младшие жрецы ведут под руки стройного юношу. На глазах у парня белая повязка. Барабаны бьют сильнее. Парень еле передвигает ноги. Священнослужители опоили его напитком забвения. Мукапиус простирает ладони к небу. Хриплым исступленным голосом обращается к Владыке Неба и Подземного мира Замолксису. Скороговоркой бормочет непонятные тексты древних заклинаний. Подручные выстраиваются ровной шеренгой. Прочно упирают в землю древка коротких побуревших от крови копий. Стук барабанов достигает апогея. Кажется, вот-вот лопнут ушные перепонки. Верховный жрец срывает белую ткань со лба жертвы. Теперь видно, что это римлянин. Коротко остриженные волосы завиты и уложены.

– Отправляйся к Замолксису и передай ему, что даки и соседи в борьбе со своими врагами стоят заодно и уповают на его милости!

Мощные длани подхватывают отрешенно улыбающегося юношу и подбрасывают вверх. Тело на доли секунд замирает в воздухе и ничком обрушивается прямо на подставленные острия.

– И-я-я-к!!!

– Замолксис принял подношение! – возглашает Мукапиус.

Децебал возвышает свой голос в наступившей тишине.

– В колчане союза у даков девять стрел! Когда наступит час, гонцы принесут вождям инсигнии с полоской красной материи. Это будет сигнал к выступлению!

* * *

Две недели спустя квестор II когорты в Кастра Транстиерна Процилий Нисет получил секретное донесение от своих лазутчиков в Дакии. Послание передал офицеру молодой варвар с ужасным шрамом во всю правую половину лица. Вглядевшись повнимательнее, казначей узнал в стоящем перед ним сармате давнего знакомого.

– Ты тот самый Сатрак, который два года назад вместе с Агафирсом известил нас о военных приготовлениях Децебала? Но шрам? Кто оставил по себе память такой отметиной? Даки?

– Даки! – степняк многообещающе улыбнулся.

Процилий Нисет провел в легионах достаточно времени, чтобы привыкнуть к жестокостям войны и облику чужеземных воинов. Но здесь, увидев гримасу сармата, казначей содрогнулся. «Можно ли назвать службу юноши римлянам платным предательством? – подумал он. – Нет. Люди, сделавшие ему подобную зарубку, становятся врагами на всю жизнь, и расплата за рану становится смыслом существования. Этот варвар служит не за страх, не за деньги. За совесть!» Вслух же сказал:

– Н-да... не завидую я тому из них, кто встретится на твоем пути. А где же твой старший родич?

Сатрак не церемонился в выражениях и огорошил квестора откровенной дерзостью, ответив вопросом на вопрос.

– А где твой начальник? Если ты беспокоишься о деньгах Агафирса, то напрасно. Я увижу родственника на четвертый день после отъезда отсюда и передам все, что ему причитается!

Казначей, не спрашивая более ни о чем, отсчитал положенное число аурей и динариев и вручил грубому варвару. Сатрак ушел, не попрощавшись. Прочитав письмо, Процилий Нисет изменился в лице. Наскоро свернув написанное, он помчался к префекту когорты. Через полчаса по лагерю была объявлена общая тревога. Напряженным голосом в самых энергичных выражениях Антоний Супер потребовал от солдат максимальной бдительности при несении боевой службы. Заявил о возобновлении практики высылки дальних секретов на передовые рубежи варварской Дакии. Запретил самовольные отлучки в канабэ кастры под страхом строжайшего наказания. Легионеры внимали командиру, насупив брови.

– Ну вот, точно жди инспекции из Рима, – пробурчал Минуций Квадрат, как все ветераны не любивший показухи и щелкоперства.

Приятель его Меммий, стоявший позади в шеренге иммунов[145], прозорливо прищурился.

– Нет, Минуций, тут не проверка. Чую, мы еще пошарим по дакийским амбарам. Да помогут нам в этом Беллона, Марс-Мститель и Митра Многомощный.

– Неужели война?! – отозвался с левого фланга солдат-новобранец.

– Кто тебе сказал война?! – сдавленно рявкнул матерый вояка. – Сказано, усилить бдительность, значит, стисни копье и выполняй приказ. Сопляк! После развода подойдешь ко мне, дам тебе работу за болтливость.

Ветераны насмешливо оглядели попавшего впросак сосунка и лениво засмеялись. Минуций состроил постную служебную физиономию. В его сторону смотрел префект.

Часть третья ДВОРЦЫ ПАЛАТИНА

1

Амфитеатр был полон. Игры давал Линий Сура, консул 97 года. Праздник Виналий в честь Юпитера Всеблагого соправитель Траяна устраивал с подобающей его положению щедростью. За десять дней до сентябрьских календ (23 августа) порочный, жадный до развлечений римский плебс всласть обсудил в трактирах, публичных домах, тесных каморках и игорных притонах предстоящие зрелища. Особенно смаковали цифру истраченных на мероприятия денег. Двести тысяч сестерциев. Объявления о гладиаторских боях, раздаче хлеба, вина, масла пестрели на каждом пригодном и неисписанном углу домов. Куртизанки рангом повыше и низкопошибные проститутки из лупанаров Виминала и Циспия готовили невероятные оргии. Ждали пьяную клиентуру с дармовыми деньгами.

В утро праздника Глитий Агрикола, префект Рима, распорядился вывести на улицы дополнительные наряды городской стражи. Три полные преторианские когорты в сверкающем вооружении проследовали спозаранку к Колоссеуму и заняли посты по улице Патрициев и на внутренних переходах цирка.

Всякий прибывающий в амфитеатр просовывал в окошечко кассы специальный жетон-тессу, по которому получал небольшой хлебец, секстарий вина в подставленную кружку и три дупондия денег. Слышались реплики:

– Сатурн Карающий! Ты накажешь подлецов, которые разбавляют тускульское, предназначенное римскими гражданам, и превращают его в кислое пойло!

– Куда смотрят цензоры и эдилы? Прохвоста Памфилия со всей его шкурной коллегией виноторговцев давно пора распять на крестах вдоль Фламиниевой дороги!

– Отстань, потаскуха!

– Рестут! Анций крутился здесь с твоей девчонкой! Ты бы видел ее тунику! Задница оголена до половины. Держу пари – он притащил ее сюда облапошить какого-нибудь богатого импотента, вроде трактирщика Помпония!

– А пошла она...

– Ладно! Твое дело. Увидимся на скамьях.

Легионеры в проходах матерились по-черному. Пихали щитами. Шпыняли древками копий.

– Живее проходи! Давай не толпись, мокрица! Башку раскрою!

– Не прикасайтесь ко мне! Я римский гражданин!

– Что-о? Я вот сейчас вмажу в твое грязное ухо и сразу вспомнишь, как твой папаша пас коз в Лукании!

При появлении центуриона перебранка стихала.

– Граждане римские, поторопитесь! Аристократы заняли ложи. Вот-вот появится Божественный император!

У центуриона свой интерес к посетителям. Вон протискивается хорошенькая девчонка. Венера-Прародительница! Когда эта глупышка успела отрастить такую грудь? Рука сотника в серебряном налокотнике выхватывает красотку.

– Стой! Ты куда?

– Пустите, господин центурион!

– Что-то я тебя раньше не видел.

– Я дочь пекаря Витурия. Субурской трибы!

– У Витурия нет никакой дочери. Ты не имеешь права присутствовать на боях. Здесь необходимо разобраться. Пройдем со мной! Пульхр! Замени меня на время! Да смотри построже тут!

Через некоторое время девушка выныривает из помещения сторожки. Она стыдливо прячет глаза и оправляет задравшуюся тунику. Центурион занимает прежнее место на посту. Взгляд у него опустошенный и довольный. Легионеры понимающе перемигиваются и покашливают.

– Скажи ты. Действительно дочь Витурия, – лукаво говорит начальник.

– Похоже, идут последние, Маний! – докладывает солдат.

– С этих сдерите несколько ассов[146] за опоздание и можете отдыхать! Увижу в караульне спящего – отлуплю лозой!

* * *

Трибуны пестрят разноцветием одежд. Внизу, на первых радах, переливается тончайшая шерсть сенаторских тог, белоснежные паллии весталок. Крашеные тирские платья матрон и их прелестных дочек. Легкие полотняные зонтики от солнца над головами сибаритов. Будто подброшенный, в едином порыве вскакивает стадион:

– Ave imperator Trayan August Germanicus![147]

Траян в сопровождении жены, сестры, племянницы, личного друга Авидия Нигрина, Адриана, соратников и преторианцев охраны усаживается под тисненный золотом балдахин сирийской кожи. Руки принцепса приветливо машут народу. На арене появляется глашатай с папирусом.

– Именем сената и римского народа! Перед началом боев состоится публичная казнь преступников – римского гражданина Маркиана сына Домниона из Виминальского квартала и Деция Диалога из того же квартала Оба приговоренных в течение двух лет занимались вооруженными грабежами в восточной части города. Сыщики Скратей Манилиан и Луций Стай за поимку убийц получили награду в пять тысяч сестерциев. Декурион городской стражи Гней Сатрий отмечен шейным отличием от префекта Рима.

– Слава префекту Рима Глитию Агриколе!!!

Траян приподымается с места и посылает приветствие градоначальнику. Трибуны неистовствуют.

– Слава! Слава! Слава!

Звонко трубят букцины. Давно канули в прошлое времена, когда бандитов казнили в Мамертинской тюрьме, сбрасывали с Тарпейской скалы или распинали вдоль капуанской дороги. В эпоху империи даже казни обставляют так, чтобы доставить максимум наслаждения и зрелищности пресыщенному римскому плебсу. Глашатай зычным голосом объявляет, что сегодня преступники покончат счеты с жизнью, изображая гибель Геракла и Икара.

– Ну-ка, ну-ка, как они это продемонстрируют? – престарелый вольноотпущенник Филемон маниакально жует сухие сморщенные губы.

Откуда-то сверху доносится визгливый крик.

– Нет! Не хочу! Пустите! Апеллирую к императору!!!

Взгляды всего амфитеатра обращаются на угловую часть Колоссеума. С западной стороны на восточную перекинута и под небольшим наклоном натянута прочная пеньковая веревка. Крошечные издалека палачи, словно в игре, прицепляют за поясное кольцо Маркиана Домниона с подвязанными на спине тростниковыми крыльями. Еще миг, и смертник с ускорением несется по наклонной струне вниз. Крылья захватывающе развеваются в потоках воздуха. Хряск! Подрезанная на середине веревка с треском обрывается, и тело, беспорядочно кувыркаясь, летит на мраморную арену.

– Браво, Икар!!! А теперь – Геракла! Геракла!

Донельзя довольная толпа опять ни с того ни с сего принимается скандировать:

– Ave imperator!!!

Лорарии – служители арены – утаскивают бездыханное тело с перешибленными костями и засыпают кровь песком. Наступает очередь Деция Диалога. Раздетый догола, натертый смесью нефти, скипидара и оливкового масла так, что рельефно выделяются все мышцы, «Геракл» обреченно выходит на середину площадки. Лорарий подносит к нему кусок тлеющей веревки. Преступник вспыхивает, как факел. До самых верхних рядов разносится запах горелого мяса. Трибуны в совершеннейшем восторге. На скамьях жуют жареные бобы и лепешки, пьют вино, лузгают тыквенные семечки. Девиз «Panem et circenses»[148] выполняется безукоризненно. Что ж, Глитий Агрикола свою долю развлечений подготовил недурно. Что там за молодцов выставит Лициний Сура? А пока:

– Ave imperator Trayan!

Трубы трубят еще раз. Двери нижних помещений распахиваются, оттуда попарно выходят сорок гладиаторов в тяжелом вооружении. За ними, пригнувшись (притолок? низкая), выезжают восемнадцать всадников в батавском и парфянском снаряжении. Замыкают шествие два бойца традиционного поединка. Идущий справа ретиарий вооружен сетью-ретой и трезубцем. Слева – в полном самнитском доспехе. Со щитом, в поножах и пластинчатом нарукавнике.

– Сильвио!!! – ревет толпа, узнав в самните своего любимца.

– Ты только посмотри, в какой он сегодня отличной форме! – кричит Спурий, глава коллегии красильщиков, сидящему ниже приятелю Магненцию из коллегии изготовителей надгробных памятников.

Оживляется даже отставная императрица Домиция Лонгина, вдова покойного Домициана. Лицо бывшей первой женщины империи покрывает толстый слой персидских румян и пудры. По Риму ходят слухи, что развратная баба совсем свихнулась.

– Секст из коллегии парикмахеров рассказывал, что слышал о ее нынешних проделках.

– Ну?..

– Как приходит ночь, запирается у себя в спальне сразу с тремя молодыми рабами!

– Не может быть?! До этого даже Мессалина[149] не додумалась.

– Да... рабы не Парис[150]. Что значит возраст! Поневоле сдуреешь. Рассказывают, что Домициан...

– Ливии, спорим на сто сестерциев: Сильвио за три приема порежет сегодня сопляка-ретиария.

– Я на то же самое заключил пари с Квириной!

Квирина в коротеньком хитоне с открытой по египетской моде грудью зазывно хохочет:

– Только платить я буду не сестерциями!

– Замолчите, вы, там!

– А тебе чего, лысый придурок?

– Да что это такое? – плешивый, с крашеной бородой сириец возмущенно моргает. – Стража! Выведите этих развратников вон!

– О-го-го-хо-ха-ха!!! Как же! Уже ведут!

Выше по проходу иноземные купцы делают ставки на парфян и батавов.

– У батавов Иблиомар! В прошлом году на играх в память Божественного Нервы он один сбил семерых!

– К корявому Пану вашего Иблиомара! Одно облако не делает погоды! У парфян Фортунат, что запродался в гладиаторы в год смерти последнего Флавия. Вот это боец! Уже одно то, что он до сих пор таскает шкуру непродырявленной, заслуживает внимания. Да еще перс Ормизд. Тот даст, так три Иблиомара в евнухи готовы.

– Уважаемый Бен Мордехай, почему вы навязываете нам, на кого ставить! Слава Яхве, я не первый год живу в Риме и в курсе мало-мальских стоящих гладиаторов империи. Вы бы вспомнили еще покойного самнита Петинакса-Упрямого, убитого на этой арене. При Тите.

– Простите великодушно! – тучный Бен Мордехай язвительно кланяется оппонентам. – Я больше не скажу ни слова. Делаем наши ставки! Элиав, записывай! – толкает он смуглого кучерявого секретаря.

Тем временем гладиаторы трижды обходят арену. Всякий раз, поравнявшись с ложей императора, они поднимают оружие:

– Ave, imperator! Morituri te selutant![151]

На площадке остаются сорок бойцов в тяжелом вооружении. Двадцать человек в одежде иберийских лузитанов и двадцать в темных африканских туниках. Цирк замирает. В полном молчании шеренги сближаются. Котлообразные шлемы с трапециевидными гребнями и сплошным дырчатым забралом скрывают известные по всем аренам Италии и провинций лица. Напряжение настолько велико, что легионеры охраны на внешнем бордюре выставляют щиты и берут гасты на изготовку.

От этих обреченных всего можно ожидать. Старики помнят, как при Веспасиане паннонец Рата, вместо того, чтобы кинуть дротик в африканского леопарда, метнул его в сенаторскую ложу и наповал уложил старика Сальвидиена.

Первый грохот мечей по щитам. Звон стали. Черные туники мешаются с голубыми. Хрипы. Вой. Стоны и топот. Трибуны взрываются ревом:

– Так, так!!! Бей их! Африка, вперед!!!

– Лузитаны, молодцы! Так держать!

– Ты видел, как он его ткнул?! Смотри, смотри! Волочит за собой грязные потроха! Вон наступили на кишки! Здорово! Африка, вперед!

Ставки растут. В сенаторской и всаднической ложах секретари записывают суммы в три и пять тысяч динариев. Трудно понять, где арена, а где зрители. Амфитеатр представляет собой одно целое. Искаженные лица гладиаторов и искривленные хари пьяных от крови людей на скамьях сливаются в один образ. Низменный порочный облик Рима. В хохоте и улюлюканье выигрывающих и просаживающих деньги граждан бесчеловечного города мира совсем не слышны проклятья и мольбы гладиаторов, умирающих на арене.

Еще двадцать минут напряженного боя, и четыре оставшихся в живых лузитана приставляют мечи к обнаженным грудям двух последних африканцев.

На трибунах мат и ругань. Ставившие на «черных» требуют их смерти.

– Добить грязных свиней! Варвары! Падаль! Добить!

Получившие выигрыш более милосердны.

– Первого добить! Он плохо дрался! А второй, маленький, пусть живет! Маленькому – жизнь!!!

Израненные, шатающиеся от потери крови «лузитаны» в четыре меча приканчивают товарища с несчастливым жребием и под гром аплодисментов удаляются в каморки, вниз.

Траян под балдахином утирает пот со лба.

– Адриан! Узнай имя того лузитана, что уходил вторым от конца За ним большое будущее. Ну, что, Сабина? Ты сейчас выплатишь мне выигрыш или на Палатине?

Молодая женщина капризно надувает губы. Адриан ловит себя на мысли, что с неприязнью смотрит на родственницу. Кто бы мог подумать. Такой тяжелый мелочный, спесивый характер. Матидия рядом жадно пьет апельсиновый сок и обмахивается веером.

Авидий Нигрин, Глитий Агрикола и Лициний Сура с жаром обсуждают закончившийся бой. Нигрин перехватывает взгляд Адриана на Сабину и понимающе опускает глаза. Что ж, это его дело. Он только друг императора и приятель племянника по увлечению Грецией.

На арене ржут и беснуются лошади. «Парфяне» палицами молотят по обшитым кожей щитам «батавов». Те, не оставаясь в долгу, орудуют тяжелыми мечами. Схватка заканчивается вничью. Три на три. Но при отъезде с площадки контуженный мечом по голове «парфянин» валится с седла. Траян высочайшим повелением присуждает победу «батавам».

– Ave, imperator Trayan!

Гвоздь сегодняшних боев. Друг против друга стоят Сильвио в тяжелом вооружении и высокий худощавый далмат с сетью и трезубцем. Сильвио знает вся Италия. О безвестном далмате забудут к концу дня. Он всего лишь декорация, на фоне которой знаменитый боец блеснет своим высоким искусством.

– Браво, Сильвио!!!

Чемпион, стоя спиной к трибунам, поднимает тяжелый меч. Приветствует болельщиков и обещает: «Не стоит волноваться! Сейчас я устрою вам пантомиму!» Это его первая и последняя ошибка. Непростительная такому опытному профессионалу. Зрители погубили любимца.

Едва меч гладиатора вертикально вздымается вверх, далмат, как молния, бросает сеть-рету. Прочные волосяные петли намертво охватывают руку, голову и часть левого плеча. Сильвио бешено отпрыгивает назад и пол-оборота влево. Поздно. Ретиарий удивительно пластичным жестом затягивает нижный шнур. Мгновенно наступает левой ногой на конец удавки и сильно бьет правой по щиту противника. Спутанный тяжеловооруженный гладиатор валится навзничь. В тот момент, как бесполезный теперь уже щит отклоняется в сторону, далмат точным скорпионьим ударом вонзает трезубец. Податливая мягкая плоть живота Вскрик. Все происходит в одно мгновение. Присутствующие парализованы. Немыслимо.

Сторож Паллантовых садов и два-три недоумка из всей массы зрителей, поставившие на щенка-далмата, выигрывают по ставкам сто тысяч сестерциев. Завтра они уже купят себе дома в западной части Рима и будут разъезжать на носилках. А сейчас сидят, обалдевшие от счастья, и дурацки хохочут над всем стадионом. Цирк взрывается криками:

– Слава императору!!!

– Имя! Имя! – орут люмпены.

Глашатай объявляет в огромный рупор из медной жести:

– Рохо! Далмата-победителя зовут Рохо! Двадцать три года!

– Слава ловкому Рохо!

– Да здравствует придурок Рохо!

Император уходит в боковой проход. Зрители начинают покидать места, толпами устремляются к выходам. В общем гуле отдельные голоса:

– Да, повезло дуралею Тиберию. Больше не будет стучать в колотушку, гоняя в Паллантовых садах проституток и пьяниц. Завтра пролезет в квириты средней руки!

– Эх, мне бы эти сестерции!

Ливий жадно хватает Квирину за грудь:

– Я проспорил и готов платить!

– Ну не здесь же мне брать с тебя плату, ослик мой квиринальский! Пойдем в таверну Лукиана. Там в комнате и отдашь мне долг.

Прощелыга в застиранной тунике и веревочных сандалиях бьет себя в грудь:

– Сегодня же пропью все полученные от императора дупондии!

Почтенная матрона в окружении рабов морщит нос:

– Фу! Как пахнет кровью и потом! Хрис, подай мне флакон с духами!

2

Толстые, на тройной подошве, солдатские сандалии, подбитые бронзовыми гвоздями, гулко топали по брусчатке мостовой. Выйдя из амфитеатра, император повернул не налево, к Палатину, а в противоположную сторону, к Золотому дому Нерона. Телохранители из преторианской гвардии, успевшие за год привыкнуть к особенностям нового монарха, на ходу обогнали его и, следуя в некотором отдалении впереди, по бокам и сзади, принялись расчищать путь от народа. Плотина следовала за мужем, приотстав на три-четыре шага. Римские граждане, теснившиеся по обе стороны, низко кланялись цезарю:

– Ave imperator!

Траян, украшенный лавровым с красными розами венком, милостиво кивал в ответ. Внешность и одежда представляли собой разительный контраст в сравнении с покойным Домицианом. При проездах последнего Флавия, за десять-пятнадцать минут до его появления, мордастые раскормленные преторианцы очищали улицы с обеих сторон чуть не на целую милю. Переодетые охранники из городской стражи шныряли в толпе. Наконец, после всех принятых мер предосторожностей появлялись носилки, которые несли рослые лоснящиеся от масла негры и окружали тесным кругом личные телохранители. Орава музыкантов сотрясала воздух приторно-слащавыми аркадийскими мелодиями.

Рассказывали, когда первому цезарю поднесли лектику[152] для первого выноса в город, он недоуменно осмотрел лакированные столбики навеса, пуховые подушки и, расхохотавшись, объявил окружающим, что не страдает ни геморроем, ни параличом ног. «Впрочем, сохраните это сооружение, – добавил Траян, отсмеявшись, – через два десятка лет, глядишь, оно и понадобится!» От парадного императорского одеяния, введенного Домицианом, он отказался наотрез. Пурпурная, расшитая золотом стола отправилась в сокровищницу насыщать моль. Латинская туника с короткими рукавами старинного покроя и парадный панцирь воловьей кожи, украшенный серебряными бляшками, а также прочные солдатские каллиги, кое-где отделанные камнями, составляли повседневный наряд Цезаря Нервы Траяна.

На правом боку императора висел на перевязи неизменный меч спартанского типа с расширяющимся книзу лезвием.

В сопровождении десятка латников охраны и двух-трех приближенных, иногда жены, император быстрым, легким шагом ходил по Риму. Первое время это вызывало удивление. Потом оно сменилось уважением, граничащим с преклонением. Гермолай, известный грабитель Затибрского района, сложил с себя полномочия «отца», распустил свою отчаянную шайку и заявил: «Пока в Риме Правит такой человек, я не имею никакого права разбойничать». Вместе с ним Рим покинули многие из бывшей «семьи». Ходили слухи, что они поступили на службу во вспомогательные части армии империи.

Траян самолично вместе с префектом анноны, ведавшим снабжением города хлебом, маслом и водой, или смотрителем столичных акведуков заходил в пекарни, наблюдал выпечку булок. Пробовал воду в фонтанах, контролировал весы на рынке. Рим удовлетворенно потирал руки, узнав о казни ста шестидесяти трех солдат, курионов и центуринов преторианской гвардии, замешанных в заговоре бывшего префекта претория Касперия Элиана против старого императора Нервы в 98 году. Завсегдатаи таверн и карманные политики избирательных триб[153] с воодушевлением цитировали слова цезаря, брошенные по этому поводу в сенатской курии. «Итак, отцы сенаторы! Отдавая приказ о казни легионеров гвардии, я руководствовался только тем убеждением, что смысл деятельности преторианцев в защите законности, а не в террористических эксцессах и нарушении ее! Случившееся да послужит уроком всем, кто впредь попытается испытать прочность установок, завещанных нам предками и Божественным Августом! Dura lex – sed lex»[154].

Но как показало будущее, это было не все. Римлян ожидали новые сюрпризы. Сотни платных доносчиков Домициана с убийством последнего остались не у дел. Наушники, кляузники и сутяги не верили, не могли поверить, что во главе империи встал человек, не опасающийся окружающих, а следовательно, и абсолютно не интересующийся тем, что о нем говорят и думают. Даже покойный Нерва не смел окончательно отказаться от услуг анонимщиков, и хотя при нем обвиненных сенаторов не казнили, канцелярии принимали доносы и порой выдавали вознаграждение. Солдатской натуре Траяна была противна сама мысль о наличии в Риме этой незримой армии мерзавцев. Донос – худший из пороков в глазах дорожащего честью военного. Месяц спустя после прибытия в столицу, на заседании императорского Совета цезарь твердым, не терпящим возражений голосом заявил о своем намерении немедленно покончить с кляузниками, терзающими Рим. Империя не верила себе. В считанные дни тысячи профессиональных доносчиков, состоящих на жалованье императорской канцелярии и преторских участков, были арестованы и переправлены в гавань Остии. Там их загнали на полусгнившие рассохшиеся корабли, наспех починенные по такому случаю. Боевые либурны средиземноморской эскадры отбуксировали заваливающиеся набок посудины в открытое море. Здесь, вдали от берега, моряки прорубили днища проклятых кораблей. Траян смотрел на погружавшиеся в пузырях воздуха, обреченно вопящие баржи, и ноздри его раздувались от гнева.

Когда император возвестил сенат о проделанном, сенаторы встали со своих мест и встретили речь правителя долгими несмолкающими овациями. Корнелий Тацит, не переставая хлопать, обратился к стоящему ниже Яволену Приску:

– Марку Кокцею Нарве и его сыну Траяну Цезарю, пожалуй, удалось совместить две несовместимые вещи: неограниченную власть и свободу!

Приск одобрительно кивнул головой и передал слова историка не жалевшему ладоней Плинию Младшему.

* * *

...Дом Нерона поражал роскошью внешней отделки. Тридцать восемь лет прошло со дня смерти сумасбродного деспота, а мрамор, отполированный искусными руками строителей, блестит так, будто здание закончили лишь вчера Траян и Плотина постояли у входа.

– Хочешь войти и посмотреть, Марк?

Принцепс покачал головой.

– Нет! Когда что-то созерцаешь слишком часто – начинает приедаться. Знаешь, Адриан рассказывал, что на сооружение дворца ушло четыреста миллионов сестерциев. На инкрустацию личного кабинета потратили почти все драгоценные камни" императорской сокровищницы. Нерон явился на открытие и освящение дворца изрядно выпившим. Осмотрел входные двери, вошел внутрь и, брюзгливо выпятив нижнюю губу, воскликнул: «Наконец-то я хоть смогу жить по-человечески!»

– Чего же ты ожидал от Нерона?

Траян не ответил жене. Взгляд его скользил вдоль вершины Оппийского холма. Шагах в трехстах от дома Нерона возвышался небольшой, но роскошный храм Изиды и Сераписа. Сзади него – беломраморный портик Ливии. Оппий густо порос кустарником и деревьями. Посреди трех-, четырехэтажных домов квартала холм возвышался островком девственного леса. Немой ровесник ушедших в туман столетий первых римских царей.

Преторианцы, воспользовавшись остановкой, расслабляли ремни нащечников. Помпея, чтобы не мешать супругу, отошла в сторону. Траян еще раз мысленно измерил высоту подъема.

«Хорошее место. Прекрасное для того, чтобы оставить по себе память строительством. Храм? Нет, пожалуй, базилику. Базилика Траяна. Не звучит. Термы Траяна. Это как раз то, что нужно. Вопрос – на что строить? Спасибо Нерве, старик был экономнее Веспасиана. На нужды двора не издержал ни одного лишнего медного асса. Но финансы в ужасном состоянии. Провинциям простили свыше четырехсот миллионов сестерциев недоимок. Но тяжким грузом лежит мой личный заем в 400 миллионов сестерциев. На что соорудить термы? В сальтусах, на рудниках не хватает рабов. Александр Великий все проблемы решил за счет золота Персидской державы. Цезарь добился власти с помощью золота галлов. Золото! Золото! Золото! Траян должен укрепить империю золотом Децебала. Когда же наконец настанет миг и зазвучат боевые трубы? Он придет! Он обязательно придет. И тогда на Оппийском холме Рима будут выситься термы Траяна!»

Кисть императора непроизвольно легла на рукоять меча. Пальцы судорожно стиснули резную слоновую кость. Первый человек Римской державы круто повернулся и зашагал по выбитым камням улицы Патрициев.

– Марк, что с тобой? Куда ты бежишь? – Плотина придержала мужа за локоть.

– Прости, Гайя... я, кажется, чересчур увлекся думами. На Палантин! – прибавил он телохранителям.

3

«Сравнительные жизнеописания» Плутарха[155] можно было читать и перечитывать, и каждый раз открывалось нечто новое. «Эта книга уже начала свой путь в бессмертие», – подумал Адриан, откладывая папирусный свиток. Тит Авидий Квиет, наместник провинции Ахайя, за те два месяца, что племянник императора провел у него, показал все лучшее, чем, на его взгляд, славилась Греция. Забросив дела, легат с Адрианом ходили по памятным местам Афин и говорили, говорили, говорили.

Сады знаменитой Академии, когда-то вырубленные Суллой, теперь вновь шелестели бархатистыми листьями платанов. Ликей, основанный Аристотелем, гремел возвышенными, раздумчивыми, саркастическими речами философов и их учеников. Здесь Адриан впервые услышал Исея Ассирийского. Высланный из Рима Домицианом, ритор после долгих лет изгнания собирался возвращаться в Италию. Познакомившись с родственником нового императора, Исей тысячу раз выверенным жестом взмахнул рукой и заметил:

– Позволю повторить слова моего друга Диона Хрисостома о том, что на свете есть два типа порядочных людей. Это философы и сознающие свой долг солдаты. Наступившие времена с полной очевидностью подтверждают правоту его слов.

Адриан потом тайком от всех не раз и не два копировал движение оратора.

Плутарх писал свою историю в Беотии, съездить туда не хватало времени. Покидал Грецию Адриан с мыслью о возвращении на священную землю Эллады. Скульптуры Фидия с фронтонов эгинских храмов бередили воображение молодого трибуна.

– Так и будем сидеть? – Светоний Транквилл[156], распаренный, красный, с мокрыми прилипшими волосами, вынырнул сзади, из-за плеча. Адриан ценил умного, дерзкого на язык всадника. Впрочем, Светонию, который был старше родича цезаря на шесть лет, это не мешало подтрунивать над эллинофильскими привычками приятеля.

– Прошу сиятельного Элия Адриана забросить подальше нудного моралиста Плутарха, тем более что это грек, – в этом месте Светоний лукаво прикусил язык. – А ознакомиться с только что вышедшей, новой сатирой нашего земляка и соотечественника Юния Ювенала. Клянусь музами Каллиопой и Талией, он затмит славу удравшего в Испанию Марциала. Эпиграммы того – жалкие булавочные уколы в сравнении со стихами этого человека. Вот послушай-ка! Тут как раз о греках:

Стоит лишь греку вложить в легковерное ухо патрона

Малую долю отрав, свойственных этой природе, –

Гонят с порога меня и забыты былые услуги:

Ценится меньше всего такая утрата клиента[157].

Адриан вырвал свиток у гримасничающего Транквилла.

– Сатира всегда остается сатирой... она отражает недостатки сегодняшнего дня. Но можем ли мы, римляне, отрицать и то, что взяли от эллинов столько же хорошего, сколько сейчас пытаемся списать на них плохого? Ювенал, судя по психологии его строк, просто клиент и ничего больше. Ему никогда не подняться до вершин, с которых виден вклад Греции в культуру Италии и всей Ойкумены.

– Ты победил, Адриан! Сдаюсь! – Светоний с пафосом простер руки вверх. – А сейчас, прошу тебя, отложи осточертевшие свитки и пойдем, сыграем партию в мяч. Или ты раздумал ехать в цирк?

На игровой площадке никого не было. Адриан с упоением швырял набитые опилками мячи в Светония. Друг хватал их на лету и неожиданными, то из-под ноги, то через спину, движениями отправлял обратно. Рабы подавали из корзин новые взамен оброненных. Среди «золотой молодежи» Рима Транквиллу не было равных в игре в мяч. Адриан проиграл все три партии.

– Хватит! – выдохнул он, устав бегать.

Из тепидария – отделения с бассейном горячей воды – послышались пронзительные крики посетителей и банных рабов.

– Что там такое? – племянник Траяна удивленно приподнял брови.

На площадку из соседнего помещения гимнасия вышел Авидий Нигрин и старший сын лучшего юриста империи Нерация Приска Луций. В спешке молодой Приск забыл положить бронзовую гантелю и теперь сжимал ее в кулаке.

– Ничего страшного, Элий! Вольноотпущенника Протогена от тепла хватил удар. Слуги в один голос орут, что откупщик сожрал не меньше трех блюд с муренами и заливное из павлина перед приездом в термы. Удивляюсь, как этого глупца вообще живым дотащили до бань. По всем божеским и человеческим законам он должен был умереть еще в дороге.

– А Протогена пытались спасти?

– Врач пустил кровь, но я уверен, что это уже бесполезно, – Луций покрутил гантелю и вернулся в зал гимнасия.

Адриан подошел к другу дяди.

– Авидий, мы со Светонием сейчас отправимся в Большой цирк. Там нас дожидается Фаворин. Пошли кого-нибудь из своих рабов сказать во дворце, что вернемся поздно. Пусть ужинают без меня.

– Да, но что скажет Сабина?

Адриан пристально посмотрел в глаза старшего товарища.

– Авидий, на твой вопрос даже я не знаю точного ответа.

– Хорошо! Я исполню все, о чем ты просишь.

У входа в термы, построенные еще сподвижниками Августа Випсанием Агриппой, возницы держали под уздцы две пары лошадей, запряженных в широкие устойчивые колесницы. Для седока внутри кузова было устроено маленькое сиденье, обитое кожей. Кучер правил стоя. Светоний и Адриан уселись в повозки и быстро помчались мимо театра Помпея к мостам Цестия и Свайному, переправились через Тибр и, разбрызгивая колесами грязь Бычьего форума, выехали прямо к ипподрому.

Фаворин уже давно дожидался друзей. В цирке шли обычные вечерние хлопоты. Конюхи выгребали навоз из стойл. Несколько бродяг шарили под верхними скамьями, отыскивая затерявшиеся монеты или забытые вещи. По беговой дорожке умеренным галопом скакали запряженные в легкие колесницы четверки лошадей. Наездники «зеленых» проводили тренинг своих квадриг.

– Где же обещанные тобой, Фаворин? Эти четверки я видел на прежних заездах.

– Ты думаешь, Эллий, что «голубые» выставят главный козырь в предстоящих ристалищах на всеобщее обозрение? Это же наивность. Мне еле удалось уговорить клиентов Итала хоть краем глаза взглянуть на скакунов. Они там, в нижних конюшнях.

– Кто хозяин лошадей? – заинтересовался Светоний.

– Сам префект анноны Гай Миниций Итал. Как мне сообщил Тимофей, Итал нанял за двадцать тысяч сестерциев знаменитого наездника Гая Апулея Диокла и хочет взять главный приз в сорок тысяч сестерциев!

– И Диокл согласился? – Адриан затаил дыхание.

– Да! Он осмотрел лошадей и сказал, что согласен.

– Ну, Фаворин, если уж такой возница, как Диокл, подрядился надеть голубую тунику, значит, кони вселяют в него надежду. Я хочу их видеть.

Коней нельзя было описать словами. В слабом свете масляных светильников животные казались четырьмя застывшими сгустками огня. Чалой, неуловимо-неопределенной масти с тонкими в струнку ногами и маленькой гордой головой, лошади настороженно следили за людьми. Трепетные черные ноздри бесшумно и часто раздувались... Конюх-перс, размешивавший в корыте сухую люцерновую муку и конопляное семя, поправил повязку, закрывавшую рот, и неприязненно покосился на знатных римлян.

Адриан подошел к барьеру денника. Жеребец вскинулся на дыбы и пронзительно заржал. Глаза перса превратились в щелки. Внезапно племянник императора понял, в чем дело.

– Пойдем отсюда! На завтрашних бегах ты, Фаворин, поставишь на упряжку голубых сто тысяч сестерциев.

– Как скажешь, Элий.

Когда они опять очутились на воздухе, родич цезаря спросил друга:

– Откуда Итал достал коней?

– Вывез из Азии, будучи прокуратором провинции, он здорово научился разбираться в лошадях. А эти, по словам Тимофея, родились где-то в глубине Парфянского царства.

Адриан кивнул, будто слова Фаворина подтверждали какую-то его мысль.

«Это, наверно, и есть знаменитые нисайские скакуны. Геродот писал, что персы разводили их и посвящали своему богу Ахурамазде. Вот откуда белая повязка на лице конюха. По верованиям родины, он не смел смешивать свое дыхание с благородным дыханием священных животных. Вот откуда и его злой взгляд. Не имея возможности помешать чужеземцам выставлять животных на скачках, он хотел оградить их от лишних прикосновений нечистых рук».

Друзья терпеливо ждали, когда Адриан вернется к окружающей действительности. Тот задумчиво потер двумя пальцами губы.

– Мне надо съездить в храм Сераписа!

Светоний посмотрел на Фаворина.

– Может быть, в другой раз? Уже темнеет, Элий.

– Вот именно поэтому мне и надо быть там сегодня.

Закатное солнце посылало последние темно-оранжевые лучи из-за вершины Яникульского холма. Рабы, дожидавшиеся господ около колесниц, набросили им на плечи теплые шерстяные плащи. Все три аристократа, не сговариваясь, достали небольшие изящные мечи и надели перевязи: вечерний Рим сулит всякие неожиданности. Тонкие дощатые днища повозок заскрипели под тяжестью тел.

– Давай по улице Патрициев через Субурский квартал к Санквальским воротам. Оттуда в храм Изиды! – ткнул Адриан кучера.

Колеса, ошиненные мягкими полосами бронзы, застучали по брусчатке главной магистрали столицы. По обе стороны дороги, как в театре, разыгрывались сцены из самой простой и гениальной постановки – жизни.

Легионеры преторской стражи в районе Палатинского холма переговаривались хриплыми голосами. Чему-то смеялся молоденький центурион с таким пышным плюмажем на каске, что, казалось, на его плечах растопырил хвост и крылья целый африканский страус. Хромой сторож с выправкой бывалого ветерана длинным смоляным светочем зажигал прикрепленные на угловых столбах факелы. Четверо бездельников-плебеев обступили приземистую накрашенную женщину. Слышался визгливый разговор на повышенных тонах. Слов разобрать не удалось – колесница мчалась на хорошей скорости.

Трех-, четырехэтажные дома Субуры светились многочисленными огнями. Двери полуподземных таверн и кабачков хлопали, пропуская первых вечерних посетителей. Хлопало мокрое белье. Кричали дети. Где-то под самой крышей обшарпанного, давно предназначенного под снос и тем не менее населенного дома нестройный хор пьяных голосов затянул популярную песню. Ее перекрыли крики скандала.

– Где мой сестерций?!! – вопил женский голос с сильным кампанским акцентом.

– Откуда у такой мегеры мог взяться сестерций? – раздраженно отзывалась мужская глотка.

– Украл! Сознавайся, украл, проклятый пропойца! Чем я заплачу булочнику, недорезанная гладиаторская падаль?!!

– Лутация, заткнись, или я выпущу твою дрянную кровь!

– Это ты умеешь! Три года лил кровь невинных варваров на арене! Пьянь! Я не я буду, если не притащу ланисту и не запродам тебя в гладиаторы, когда ты напьешься! И всем расскажу, кому вы с Варинием продаете краденные в амфитеатре плащи и сандалии. Банный вор!

– Заткнись, гадина!

На повороте у Виминальского квартала кудрявый разбойного вида мальчишка задрал хитон и показал зад. Светоний расхохотался до слез и бросил сорванцу пару сестерциев. Мальчишка вмиг подхватил монеты и скрылся в темном проулке.

Проехали Санквальские ворота Старые крепостные стены, выстроенные еще царем Сервием Туллием, выглядели обветшалыми. Между пятой и шестой башнями сразу за воротами целый участок стены был снесен и в проеме выстроен великолепный храм Изиды и Сераписа. Вместе с территориальными захватами на Востоке в Рим пришли и культы восточных божеств.

Изуверившиеся, напуганные пожарами, нищетой, гражданскими войнами простые люди Италии готовы были искать заступничества у любых богов.

Возле маленькой кипарисовой рощицы перед площадкой святилища Адриан и его спутники оставили колесницы и рабов. Отстегнули оружие и медленным, исполненным достоинства, лишенным суеты шагом поднялись по ступеням и вступили под сень колоннады. Храм подавлял величием. Толстые колонны шлифованного красного гранита уходили ввысь, сливаясь с сумраком звездного неба. Из раскрытых дверей лился мягкий свет. Пахло пьянящими египетскими благовониями. Племянник цезаря повернулся к товарищам:

– Светоний, и ты, Фаворин. Часы на большой храмовой клепсидре показывают восемь с половиной часов вечера. То, что я хочу спросить у божества, должен знать я один. Вы пройдете во внутренние помещения к жрицам и потом встретимся здесь же, когда часы будут показывать десять. Самое позднее – половину одиннадцатого. Ступайте.

Друзья, покоренные торжественностью полупросьбы-полуприказа, направились к правому боковому входу. Храмовый привратник поспешно распахнул перед ними маленькую дверь на медных петлях. Внутри длинного наклонного помещения пришедших встретила красивая надменная жрица.

– Пришли ли вы сюда как страждущие по женскому телу, либо как желающие познать мощь и величие Богини?

Фаворин немного неуверенно ответил:

– Мы хотели приобщиться к таинствам Великой Богини!

Жрица с удовлетворением оглядела рослые мускулистые фигуры мужчин, стоящих перед ней, но продолжала также надменно:

– Хватит ли у вас платы за приобщение к тайне?

– Мы не знаем, сколько стоят тайны Священной Телицы[158].

– Вам это будет стоить десять золотых монет.

Светоний извлек из кошеля деньги и передал служительнице из рук в руки. Женщина небрежно опустила аурей в карман у пояса.

– Совершили вы сегодня омовение или нуждаетесь в храмовой купальне?

– Мы только что из терм.

– Следуйте за мной!

Ни Фаворин, ни Светоний так и не могли понять потом, куда девалась старшая жрица и чьи руки втолкнули их в разные боковые комнаты.

Фаворин потом рассказывал другу, что очутился в помещении, где в углу на подставке стояла небольшая статуэтка Великой Богини с коровьей головой и длинными изогнутыми рогами. На руках у Изиды примостился младенец Гор. Перед фигуркой горела маленькая серебряная лампада. Легкое колебание пламени заставило его оглянуться. В дверях застыла обнаженная девушка редкостной дикой красоты. Кожа незнакомки, натертая ореховым маслом, отливала светлой кельтской бронзой. Но волосы, разделенные на три волны и перевитые золотыми нитями, были чернее африканской ночи. Глаза в опушке ресниц, подведенные сурьмой к самым вискам, горели влекущим огнем желания. Жрица начала медленно кружиться в танце вокруг охваченного страстью мужчины. Круги становились все уже, уже. Тонкие руки легли ему на плечи. Фаворин рывком притянул к себе олицетворение Изиды и впился губами в свежий пунцовый рот. Будто тысячи кинжалов пронзили тело.

* * *

...Адриан шагнул в створы главного входа. Шестиметровые статуи Сераписа и Изиды плавали в тумане курений. Откуда-то сверху с затянутых тканью хоров неслась тихая мелодия флейт. Молодая римлянка, задрав повыше подол нарядной столы и прижавшись животом к подножию изваяния Великой Богини, громко нараспев просила на латыни:

– Изида! Матерь Богов! Ты, потерявшая мужа, молю тебя, даруй мне ребенка! Даруй мне ребенка! Я не пожалею тебе и супругу твоему и сыну десяти быков, только даруй мне дитя! Сжалься надо мной!

Бритоголовый жрец в белоснежном одеянии выступил из-за балюстрады.

– Что хочешь ты, пришедший в обитель богов?

– Спросить о своем будущем!

– Иди за мной!

Маленький тщедушный старик с лицом типичного египтянина указал Адриану на стул. В бронзовом котле тлели угли. Прорицатель раскинул в стороны ладони. В помещении начала сгущаться темнота. Вскоре виднелись только светлячки на дне жаровни. Резкий запах кедровой смолы поплыл по воздуху.

– Человек! Я слушаю тебя!

– Каково мое настоящее? Чего мне ждать от будущего?

– Смотри на священные угли!

Предсказатель взмахнул полной горстью над сосудом. Ярко вспыхнуло и тут же погасло пламя. Адриан вздрогнул. Черные глаза мага, не мигая, смотрели на него.

– Вижу дремучие леса на берегах неведомой северной реки, – монотонным голосом забормотал жрец. – Вижу молодого воина с честолюбивыми замыслами. Он идет рука об руку с великим человеком. Вижу кровь! Много крови! Огни пожаров! Идут бесчисленные армии! И всюду молодой рядом со своим могучим спутником. Вижу юную женщину, прекрасную, как прохлада северного ветра на Ниле. Молодой честолюбец рядом с нею. Нет в его сердце любви к девушке. Вижу сверкающую вершину власти. Вижу ложь и обман! Ложь и обман! Ложь и обман! Лжет старая женщина, мать девушки! Как много солдат! Слышу ржанье лошадей. Чур меня! Чур меня! Меден аган! Серапис! Серапис! Серапис! Умирает могучий властелин! Вновь вижу молодого честолюбца. Нога в солдатской сандалии наступает на лоно нелюбимой женщины! По ней, как по ступеньке, молодой честолюбец подымается и восседает на трон. Как шатается кресло! Как оно шатается! Вижу мечи! Много мечей! Катятся головы!! Трон спокоен. Молодой честолюбец на нем! А-а!!! Демоны! Уходите прочь! Прочь! Прочь!

Еще взмах рук. Новая вспышка света. Горячие глаза мага. Тьма. Чьи-то мощные длани подхватывают Адриана и выводят в главную залу. Ошеломленный, он смотрит вокруг себя. Римлянки уже нет у постамента статуи. Вместо нее две старушки просят жизни и здоровья своим сыновьям-легионерам британских легионов. Адриан достает из поясного кошелька горсть золотых аурей и сыплет к ногам Сераписа с розовыми мраморными ногтями.

«Кому он предсказал все это! Неужели мне? Я тот молодой честолюбец? Непостижимо! Боги! Я действительно не люблю Сабину. Значит бог знает то, на что я не ответил еще себе сам?! Нет, это невозможно! Бог знает... или маленький тщедушный гадатель слишком хорошо знает людей! Всемогущий Серапис! Сабина и ее мать только ступеньки к императорскому титулу Публия Элия Адриана! Он не мог ничего видеть на углях. Он все время смотрел на меня. Он читал будущее в моих глазах...»

Уровень делений на храмовой клепсидре показывал половину одиннадцатого. Возница Светония спал возле лошадей, подстелив попону. Двое других ели лепешки, купленные у разносчиков святилища. Фаворин мечтательно смотрел на звезды. Голубые зрачки галла не воспринимали окружающее. Он весь был погружен в воспоминания о покоях в нижней галерее.

Светоний при виде выходящего племянника Траяна отбросил плащ и выпрямился в кузове во весь рост. Адриан без слов взобрался на экипаж.

– Буди своего возничего, Гай! Домой! На Палатин!

Тщетно пытался Гай Светоний Транквилл, будущий секретарь и библиотекарь императора Адриана, прочесть хоть что-нибудь на лице друга, но губы того были плотно сжаты.

4

– Даю тебе фору в четыре попадания из десяти! – Траян пригубил кубок с вином и зачем-то потрогал тетиву лука. Она отозвалась гулом рассерженного шмеля. Лициний Сура тяжко вздохнул.

– Марк! Ты же знаешь, я все равно проиграю. Возраст уже не тот.

– Ты так же объяснил это германцам, когда отражал их набеги на Галлию?

Титиний Капитон, секретарь Траяна, вольготно раскинувшийся на спине в отделанном малахитом бассейне, фыркающе рассмеялся. Услышав этот смех, Сура порывисто схватился за оружие.

– Хорошо! Стреляем без форы! В конце концов дело не в тебе, Марк, но чтобы доказать брюхану в бассейне, что такое старые вояки, я пойду на любые условия!

Капитан скорчил подчеркнуто презрительную мину и комически демонстративно отплыл подальше. Траян расхохотался.

– Капитон! Благодаря тебе Лициний сегодня, пожалуй, победит.

Командующий войсками западных провинций натянул лук и, тщательно прицелившись, спустил тетиву. Стрела пролетела над водоемом и воткнулась в мишень, установленную на противоположном конце зала.

– Есть! Ну, Лициний!

Капитон опустил лицо в воду и стал издевательски выдувать пузыри. Император выстрелил на одном дыхании.

– Один – один!

Снова свист стрелы. Счет. И опять звон тетивы. Капитон перестал сопеть в воду.

– Десять – десять!

Сура блаженно улыбнулся, отер пот со лба. Траян, допивая вино, исподтишка наблюдал за ним. Полководец сбросил купальную простыню.

– Н-да! С твоего позволения, Божественный принцепс, я окунусь. Полагаю, я заслужил право утопить бездельника Капитона. Империя не нуждается в насмешках над ее военачальниками. Критон прекрасно справлялся с секретарскими обязанностями на рейнском лимесе. Так что замена нашему толстяку есть.

Траян важно кивнул ему головой.

– Постарайся и в воде продемонстрировать свое умение и утопи бездельника в три приема.

Мускулистое, покрытое несходящим загаром тело Лициния Суры взметнулось в воздухе и обрушилось в бассейн. Едва кончики пальцев соправителя императора коснулись поверхности воды, как Капитон истерически метнулся к бордюру и, вскарабкавшись по ступенькам, прошлепал к сдерживавшему смех цезарю.

Сура вынырнул, отфыркиваясь и отплевываясь. Капитон сделал озабоченное лицо и спросил:

– Не соблаговолит ли светлый принцепс ответить своему покорному слуге, куда девался только что стоявший здесь Лициний Сура? Право же, за ним водятся странности.

Все трое хохотали несколько минут.

Наплававшись вдосталь, Траян взял в обе руки по гире и принялся за упражнения. Равномерно вздымались и опускались шары мускулов на плечах. Послышались размеренные шаги. В сопровождении трех массажистов появился бессменный врач императора Критон. По его знаку Траян присел на мраморную скамью. Грек измерил пульс на запястье, под предплечьем, в ключной впадине. Поставил маленькие песочные часы.

– Пусть цезарь посидит неподвижно некоторое время.

То же самое врач проделал и с Сурой и Капитоном. Немного погодя вновь сосчитал пульс.

– Император может быть спокоен. У него все в норме. Светлейший Сура тоже. А вот Капитону необходимо чаще бывать на воздухе и возможно несколько дней попить на ночь отвар макового семени.

По указу медика первые люди государства улеглись на ложа, и массажисты принялись делать им трехвидовой: расслабляющий, согревающий и мобилизующий ионийский массаж. Критон щедро поливал тела пациентов настоянным на мирре оливковым маслом.

После процедуры рабы обмыли императора и приближенных горячей водой и насухо обтерли белоснежными льняными египетскими простынями. Появилось ощущение блаженства и огромного прилива сил. Траян отстранил раба и сам сноровисто с каким-то особым солдатским фасоном зашнуровал сандалии. Капитон, не в силах согнуться из-за порядочного слоя жира на животе, меланхолично смотрел на действия государя.

– К делам! К делам! – воскликнул император.

И Лициний, и Капитон невольно залюбовались цезарем. Высокий, крепкий, он был само олицетворение власти.

* * *

...На очередном заседании императорского Совета присутствовали, помимо Капитона и Суры, префект Рима Глитий Агрикола, префект анноны Марк Милиций Итал, давний друг Траяна сенатор Авидий Нигрин, крупнейший правовед и юрист эпохи Нераций Приск. За столом сидели также консулы 97 года Тит Фульв Аррий Антонин[159] и Корнелий Тацит – известный уже писатель, автор «Жизнеописания Юлия Агриколы» и недавно вышедшего труда «Германия». Не было Домиция Аполлинара и Секста Юлия Фронтина – семидесятилетний консул, смотритель всех римских водопроводов, часто болел.

Обсуждали текущие вопросы. Наиболее важными из них были: финансы и алиментарная помощь[160] по Италии, введенная в практику Божественным Нервой. Докладывал префект анноны и Титиний Капитон.

– После того как рескриптом светлейшего цезаря казна простила провинциям недоимку в сумме четыреста восемнадцати миллионов сестерциев, у нас образовался изрядный дефицит. Положительным моментом мы можем считать то, что Палатин теперь благодаря мудрости императора потребляет всего десять-двенадцать миллионов сестерциев в год, что в двадцать раз меньше, чем при ненавистном всем нам Домициане. Но эта экономия лишь малая толика недостающей суммы.

Траян движением руки прервал его.

– Капитон! Все похвалы в мой адрес не так давно изложил в своем «Панегирике Траяну» Плиний Младший по случаю своего вступления в консульство на текущий год. Приступай к делу!

– Как сообщил мне префект анноны (кивок в сторону Итала), на государственных складах Эмпория хлеба запасено на три года вперед, масла на два года. К концу месяца силами коллегии землекопов и работников префектов Рима и анноны будет закончено устройство винных подвалов. В настоящее время на складах Остии и в столичной округе до 23 милевого столба запасено вина пять тысяч мехов[161].

Со дня воцарения Божественного Траяна гражданам Рима пять раз раздавали хлеб, масло и вино за счет казны и три раза за счет частных лиц.

Император уставился на Агриколу.

– Каково настроение плебса в городе?

Префект столицы откашлялся.

– Цезарь может не беспокоиться! Плебс боготворит Нерву Траяна Августа за введенную им систему дополнительных раздач масла и вина. Все предшественники императора ограничивались только «хлебом и зрелищами».

– Хорошо! Что там с Египтом?

– Подать в личную императорскую казну поступила исправно. За этот год мы имеем с египетского сальтуса пятьдесят миллионов сестерциев. Треть суммы получена в виде зерна и полотна, а также папирусом.

– Значит, на складах египетский хлеб?

– Нет! До половины зерна получено из Боспора.

Траян удовлетворенно кивнул головой.

– Корнелий! Что ты хотел сообщить нам относительно дополнительных средств для алиментарного вспомоществования многодетным гражданам и сиротам?

Тацит неторопливо раскрыл лежащие перед ним исписанные церы и заговорил с едва уловимым галльским акцентом. (Сенатор был уроженцем Бетики.)

– Положение с рождаемостью в Италии таково, что если мы не предпримем добавочных мер, то преемник Высочайшего принцепса будет набирать новобранцев в легионы среди варваров. Итак, ваш отец Божественный Нерва из средств фиска создал фонд, по которому землевладельцы всего за 5 процентов годовых могли получать кредит. Доход от этого идет в казну местных муниципиев на вспомоществование многодетным семьям и на воспитание сирот. Но уже сейчас видно, что этого мало. В одном только Риме ответственные секретари кварталов насчитывают пять тысяч круглых сирот. Предлагаю вниманию императора следующее. Если некоторые владельцы имений согласятся заложить их в императорский фиск или частным откупщикам под соответствующие суммы, но с правом немедленного востребования, то процент с дохода латифундий составит дополнительные дотации алиментарному фонду в несколько миллионов в год. Детали юрисдикции по острым углам таких соглашений пусть утрясет сиятельный Нераций Приск. Императору останется ратифицировать новый эдикт, и он получит законную силу. Теперь о возможности решения вопроса. В Велейе мои клиенты переговорили с пятьюдесятью двумя владельцами имений, и те дали согласие заложить свои усадьбы. К числу таких владельцев относятся Марк Вирий Непот, Публий Афраний Аптор, Публий Атилий Сатурнин и другие. Полный перечень имен на этих церах, – Тацит потряс восковыми табличками.

Капитон восхищенно покрутил головой.

– Осмелюсь заметить, предложение Тацита вполне приемлемо!

Нераций Приск, молчавший до сих пор, подал наконец голос:

– Для совершения подобной сделки не потребуется издания отдельного императорского эдикта, аналогичные операции совершаются по уже установленным законам о закладе и найме. Думается, что необходимо поощрить владельцев следовать примеру велейских граждан, для чего отличить перечисленных в списке у Корнелия Тацита Кроме того, выпустить посвятительную таблицу и установить ее в Велейском округе.

– В какую же сумму вы думаете обеспечить детей? – Траян спросил по-деловому просто, словно вопрос о закладах имений под проценты был давно решен.

Тацит перевернул страницу восковой таблички.

– Секретари произвели предварительный расчет, но мне он кажется неплохим и для окончательного варианта. В месяц мальчики будут получать 16 сестерциев, а девочки – 12. Итого общая сумма на алиментарную помощь почти тремстам детям велейского округа составит 52 200 сестерциев, что как раз соответствует процентам с означенных участков. Двенадцать сестерциев девочкам и шестнадцать мальчикам это как раз столько, сколько нужно на содержание ребенка. Не много и не мало.

Император несколько раз хлопнул в ладоши, Тацит остался сидеть с непроницаемым лицом.

– Благодарю сиятельного Публия Корнелия Тацита за найденный блестящий выход из положения. Мечта каждого правителя, чтобы все трудные вопросы решались так же просто и эффективно. Теперь следующее. Сельское хозяйство Италии приходит во все больший упадок. Об этом говорили мне и Плиний и Нигрин. Об этому упомянул в своей «Германии» и присутствующий здесь Тацит. Я имел возможность наглядно убедиться в запустении земель и отводе огромного количества югеров под доходные виноградники в ущерб ячменю и пшенице во время своей поездки в Беневетум. Предлагаю вниманию Совета свои соображения.

Сенат, как вам известно, пополнен мною и Божественным Нервою новыми людьми из нобилитета провинций Востока. Они не связаны с Италией ничем, кроме домов в Риме. Все их имения находятся на территориях Ахайи, Азии, Вифинии и так далее. Можем ли мы издать эдикт о том, чтобы каждый сенатор, и старый и новый, одну треть состояния употребил на покупку земли в Италии. Нераций Приск уверял меня на предварительном обсуждении, что этим мы добьемся трех выгод. Первое: новые сенаторы из провинций будут прочно связаны с Италией. Второе: в сельское хозяйство хлынет поток денег, столь необходимый для его подъема. И третье: маломощные владельцы смогут продать свои истощенные участки за хорошую сумму новым владельцам, а сами за ту же сумму наладят доходные имения в провинциях, где земля более дешева. К тому же вывод такого количества римлян на земли варваров несомненно будет способствовать приобщению провинций к нашим законам. Итак, сиятельные члены Совета, я жду ваших решений.

Лица сидевших за столом стали предельно серьезными. Первым нарушил молчание Глитий Агрикола:

– Я не хочу показаться Божественному цезарю льстивым, но если предложение исходило от сиятельного Нерация Приска, то можно смело ручаться, что оно продумано со всех сторон. Меня больше волнует иное. Количество рабов и посаженных на землю колонов в империи останется на прежнем уровне. Где новые владельцы в провинциях найдут работников для распашки приобретенных угодий? Да и земли провинций вряд ли удастся легко пустить в свободную продажу. Могут произойти нежелательные волнения. Блеск успехов римского оружия изрядно потускнел со времен дакийских походов Флавия Домициана – будь проклято его имя. На Востоке нависает Парфия. Пакор не преминет воспользоваться нашими затруднениями. Я не говорю о нашем рейнском лимесе и зоне Декуманских полей. В любую минуту можно ожидать нападения квадов и маркоманнов. Где гарантии, что их не поддержит какой-нибудь новый Цивилис изнутри. Да не допустят подобного боги!

Взгляды присутствующих обратились на императора. Агрикола задел больное место. Жилы на лбу Лициния Суры вздулись. Командующий легионами от Бетики до Испании зло теребил красную кайму на тоге. Траян повел плечами и улыбнулся. Улыбка получилась хорошая. Только верхняя упрямая губа принцепса осталась неподвижной. Тот, кто близко знал наместника Верхней Германии Марка Ульпия, помнил такие улыбки. Ими Траян одаривал подчиненных в самые тяжелые и решительные минуты боя.

– А что, если предположить, просто предположить... что не сегодня-завтра империя вступит в войну...

Капитон проницательно прищурил веки.

– С кем, Божественный?

– Я повторяю, Капитон, просто предположить.

– Смотря какая это будет война, – хмыкнул Авидий Нигрин.

Траян пристукнул кулаком по столу:

– Войны сената и народа римского могу быть только победоносными, с кем бы они ни велись!!!

– В таком случае император может быть уверен, что все проводимое им в Италии и Риме получит согласие сената и завершится благополучно, – вставил Нераций Приск.

Заседание кончилось. Члены Совета нестройно поднялись и, поклонившись цезарю, направились к выходу.

– Глитий! – позвал император, когда сенаторы почти все вышли.

– Да, Божественный!

– Я хотел только сказать тебе, что мне тоже очень не нравится поведение Децебала и Пакора на наших дунайских и восточных границах.

Агрикола смотрел бесстрастным взором.

– Через декаду в Рим прибудут Лузий Квиет и Авл Корнелий Пальма с отчетом о состоянии дел на рейнском и дунайском лимесах. Твое присутствие, а также Суры, Нигрина и Адриана обязательно.

Полководец повернулся и пошел к дверям, уже вслед ему прозвучало:

– И соблюдение тайны обязательно тоже!

5

В дверь робко заглянул рослый преторианец в синей тунике и позолоченном панцире.

– Что случилось, Сильван?

– Прошу императора простить меня, но супруга Божественного, сиятельная Помпея Плотина просила Нерву Траяна Августа прибыть к ней по очень важному делу.

– А она не сказала, по какому?

– Нет, Божественный! – легионер вытянулся в полный рост и скрылся за стеной.

* * *

...Плотина была слишком умна для того, чтобы разыгрывать мелодрамы. К тому же за 23 года совместной жизни с мужем прекрасно изучила его характер. С Траяном можно было разговаривать только начистоту, отметая все сомнения и расчеты.

– Марк! Я вовсе не намерена вмешиваться в твои дела по государству, но действительность, заметная своей неприглядностью даже мне – женщине, побуждает к этому!

– Плотина! Перво-наперво дай мне отдышаться. Я не узнаю свою жену. Что может происходить в империи такого, отчего бы ты изменила своему постоянному спокойствию?

– Марк! Будь трижды неладно такое императорство, которое заставляет человека потворствовать безобразиям в собственном доме!

– Объяснишь ты мне наконец, в чем дело?

– Я говорю о вымогательствах твоих прокураторов и наместников в провинциях! Что толку в твоей личной порядочности, если под ее сенью и ее именем совершаются чудовищные беззакония и поборы. Император ходит по Риму пешком, проверяет унции недовеса в хлебах, предназначенных плебсу, а его доверенные берут миллионные взятки.

Траян почувствовал некоторое смущение.

– Помпея, видишь ли, я не могу одновременно курировать все стороны жизни империи. На все нужно время.

– Марк, прекрати во имя добрых манов наших предков! Я больше склонна думать, что ты закрываешь глаза на непрекрытый грабеж провинций только из расчета заполучить часть этих грязных денег в фиск! Всего два года понадобилось, чтобы некий Марк Ульпий Траян, перед честностью и неподкупностью которого преклонялись даже германские фюреры и конунги, превратился в двуличного скрягу и вора-императора!

Цезарь вскочил как ужаленный змеей. Жена знала, куда ударить почувствительнее.

– Помпея, прекрати! Я не заслужил подобных упреков!

Послышался шорох. Император перевел взгляд на дверь. Будучи профессиональным военным, Траян знал: ни один опытный боец не подглядывает куда-либо на уровне своего роста. На войне можно получить стрелу в глаз. Дневную стражу во внутренних покоях сегодня стоит Валерий Прокул. Вояка с двадцатилетним стажем. Император перевел взгляд на основание косяка, ближе к полу. Так и есть! Маленький кончик красного пера от султана на шлеме предательски выглядывал из-за лакированного дерева. Траяну вдруг стало смешно.

«Ну, Прокул! Ну!.. Завтра об этом разговоре императора с женой будет захлебываясь судачить на каждом перекрестке Рима, от Яникула до Тибурских ворот».

– Что ты мне предлагаешь, о мудрая и справедливая Минерва[162]?

– Ну, наконец-то! Немедленно передай дело бывшего наместника Африки Мария Приска на судебное разбирательство в сенат. И потребуй от Нерация, чтобы этот вымогатель был осужден.

– Плотина, Приск отправлял должность суффекта в текущем году.

– Марк, ты знаешь, какими словами наместник Африки Марий Приск встречал просителей, чье состояние насчитывало более двухсот тысяч сестерциев?

– Какими?

– «Откуда ты это взял? На каком основании это у тебя? Выкладывай, что у тебя есть?» За два года магистратуры он обобрал Африку на три миллиона сестерциев.

– Капитон говорил мне...

– Капитон скажет тебе еще больше. Этот мудрый муж, переживший трех цезарей, начиная от божественного Веспасиана Флавия, драл взятки и с паршивых и здоровых овец! Не стоит во всем так легко доверяться Капитону. Если ты во всем будешь потакать Капитонам и Прискам, то завтра о нечистом на руку императоре римлян будут рассказывать анекдоты при дворе Пакора Парфянского!

Траян успокоенно прошел в глубь таблина и уселся в кресло, набитое высушенной морской травой.

– Плотина, признайся мне честно, сколько дней Марциана с Матидией готовили тебя к этому разговору?

Супруга не могла сдержать улыбки.

– Ты считаешь, что твоя жена, Марк, не столь умна?

– Нет! Просто мы слишком долго живем под одной крышей, Гайя! И все-таки, как давно паршивец Адриан беседовал с Матидией на тему о взяточниках в провинциях и подрыве ими моего авторитета?

– Три дня назад, мой всевидящий супруг.

Цезарь удовлетворенно пошлепал ладонями о подлокотники.

– Хорошо! Я отдам под суд Мария Приска, и пусть сенат своей властью вынесет ему приговор. Кроме того, я создам судебную комиссию и три специальные инспекции по делам вымогателей в провинциях. Адриан будет доволен. Это его идея. Вообще, знаешь, Плотина, иногда наш императорский фиск я сравниваю с лианой, от процветания которой гибнут все другие растения.

Жена приблизилась к креслу и, обойдя сзади, принялась ласкать пальцами жесткие, по-военному коротко остриженные волосы Траяна.

– Испанец, у тебя стало больше седины. Ты совсем не отдыхаешь, как раньше. В Могонциаке вы с Авидием ходили на охоту, когда он приезжал.

Муж погладил ее прекрасные руки.

– Стареем, Помпея. Не забывай, что у Януса два лика. Мы стареем – Сабина же делается все краше и краше. «Все меняется, в одну и ту же воду нельзя войти дважды» – так утверждают Гераклит и Сенека.

Принцепс еще раз посмотрел на портьеру. Пера на месте не было. Снизу из сада донесся резкий крик павлина. Гонг пробил полдень...

* * *

Аврелий Виктор, писатель четвертого века, писал два столетия спустя:

«Кажется невероятным, насколько Помпея Плотина содействовала славе Траяна. Когда его прокураторы (финансовые чиновники) стали допускать притеснения в провинциях и клевету – она упрекала за это мужа, ругая его, что он не заботится о своем добром имени, и так на него воздействовала, что он впоследствии не допускал незаконных изъятий и осудил взяточников».

(Авр. Виктор. Извлечения XI, II.)

6

Дождь лил как из ведра. Преторианцы наружной охраны дворца, нахлобучив шлемы пониже и закутавшись плотными суконными плащами, следили за потоками воды, низвергавшимися по углам черепичной кровли. Все было непонятно в этот вечер. Центурионы рычали и огрызались, как звери. Да что там центурионы? Все три трибуна преторианских когорт, и те лично обходили посты. Приказ по караулам был дан столько же ясный, сколько и загадочный: «Во внутренние покои пропускать всех, кто предъявит пропуск с императорской печатью. Не требовать показать лицо, если оно будет закрыто. Из здания никого не выпускать. Под страхом строжайшего наказания. Соблюдать полное молчание об увиденном!»

– Лициний! Ты стражу на этих дверях восемь лет стоишь. Бывало ли раньше что-нибудь подобное? – молодой легионер встряхнул головой, разбрызгивая тяжелые капли.

– Бывало, воробышек. При покойном Домициане, когда к нему шлюх из театра по ночам таскали, тройной караул выставляли. Пароли – отзывы. Умереть со смеху можно было. Сам префект наш Корнелий Фуск, которого потом даки прирезали, пьяный в доску из этого вертепа выходил и начинал стражу досматривать. За эти «проституткины дежурства», как мы их между собой называли, нам потом отличия давали. Валерий Прокул свое наручное украшение в одну такую ночь получил. Правда, и другое бывало...

– Какое, Лициний? – юный преторианец от любопытства даже приспустил край накидки, выставив горящее розовое ухо.

Его старый напарник осторожно огляделся по сторонам. Качнул тяжелым квадратным щитом.

– Когда трупы отравленных или обезглавленных по высочайшему повелению из дворца вытаскивали, так вся третья когорта от Палатина до Свиного моста выстраивалась.

– А зачем?

– Этого уже я не знаю. Мое дело стоять и молчать. Ч-ш-ш! Идут!

Сквозь пелену дождя приближались две фигуры в запахнутых плащах с накинутыми капюшонами. Поравнявшись с гвардейцами, подошедшие разом выпростали руки из-под одеяний и показали небольшие квадратные кусочки кожи с проставленной печатью цезаря. На безымянных пальцах обоих гостей тускло блеснули массивные сенаторские перстни. Преторианцы безмолвно распахнули двери.

– Ты видел, Лициний? У того, что повыше, кисти черные. Клянусь Юпитером Всеблагим – это мавр!

– Молчи, сопляк! Ты ничего не видел!

Минут пятнадцать спустя подошел еще один человек. Он нетерпеливо предъявил пропуск и, на ходу распуская шнуровку насквозь мокрого плаща, прошел в вестибюль. Вдали послышались чеканные лязгающие металлическими подковками шаги. Шла смена. Лициний не удержался от замечания.

– Готов поклясться чем угодно, но все трое не из Рима. Ты обратил внимание на обувь? Таких сапог сейчас в городе не носят. С тех пор как в октябре Диокл выиграл заезд, в моду вошли наезднические. А у этих трех – низкие, на прочной шнуровке и пластинки на лодыжке. Такие носят в Британии или на рейнской и дунайской границах.

– И как ты все замечаешь, Лициний?

– Поживи с мое, воробышек, и не тому научишься. А теперь стой смирно, центурион с нарядом на подходе.

* * *

Он вынул из стоящего подле алтаря садка жирного годовалого кролика и, придерживая за загривок, усадил животное на мраморный парапет. Кролик свесил одно ухо и начал обнюхивать краешек резного бордюра, мелко подрагивая красноватым носом и поглядывая с высоты вниз, на пол.

Он чувствовал на себе взгляды и знал, что в этот момент недопустима никакая оплошность. В высоком сводчатом таблине Нервы громко, отдаваясь под потолком, зазвучали слова молитвы, посвященной Юпитеру, Марсу-Мстителю, Янусу и Консу. Император вытащил из черепаховых ножен широкий самнитский кинжал и, прижав грызуна мощной дланью к алтарю, одним махом отсек ему голову. Подхватил дергающуюся тушку, и кровь хлынула на угли. Появился удушливый запах. Но вентиляция в стенах вокруг алтаря была настолько хороша, что чад моментально улетучивался. Мертвый кролик полетел в заранее подставленную корзину. На огонь были положены пшеничные зерна, шарики аравийского нарда. И наконец, нараспев произнося слова обращения, Цезарь плеснул прямо в жар густого красного вина сорокалетней выдержки. Языки огня взметнулись вверх. Жертвоприношение закончилось.

Траян приблизился к столу и сделал знак всем присутствующим сесть. Песочные часы, вделанные в подставку, за которой стоял бронзовый бюст Божественного Нервы, показывали – одиннадцать часов вечера.

На этот раз на совещании императора из членов Совета принцепса присутствовали только люди, имеющие отношение к армии. Гай Луций Лициний Сура, Квинт Публий Глитий Агрикола, Гай Миниций Итал, Авидий Нигрин, Публий Элий Адриан. Среди сидящих в креслах полукругом сподвижников цезаря загорелостью лиц и побитостью рук выделялись трое. Начальник отдельного отряда галльской и мавретанской конницы нумидиец Лузий Квиент, командующий легионами рейнского лимеса Авл Корнелий Пальма и командующий Мезийским Флавиевым Флотом Гай Аттий Непот. Отдельно помещались двое. Наместник Нижней Мезии Марк Лаберий Максим и бывший при Домициане консулом Теттий Юлиан. Из всех присутствующих только они были одеты в шерстяные зимние тоги, остальные пришли в туниках и плащах дорожного типа.

– Итак, почтенные гости, – начал Траян без приветствий и предисловий, – я собрал вас затем, чтобы заявить: весной следующего года империя вступит в войну с даками. Для меня, как и для каждого из вас, ясно одно – положение, сложившееся на границе с царством Децебала, в том виде, в котором оно существует, долго продолжаться не может. По донесениям нашей разведки из Варварской Дакии стало известно, что варвары готовятся к войне. Децебал заключил договоры с вождями сарматов, роксоланов и бастарнов. В Верхней Скифии его поддерживают карпы. Но и это не все. Планы дакийского царя гораздо шире. За истекшие два года он дважды посылал людей ко двору парфянского царя. Последние же известия еще тревожнее. Децебал и Пакор одновременно направили послов к боспорскому царю Юлию Савромату. Ни для кого не секрет, что Децебал тайком строит суда для овладения западным побережьем Понта. Я спрашиваю вас, сиятельные мужи, что будет делать сенат и народ римский, когда в ближайшем будущем столкнется с могущественным союзом варваров и парфян на своих восточных границах? Какими эпитетами наградит императора и его людей у кормила власти, прозевавших такую опасность? Ответ вам хорошо известен! Ваше мнение?

Ответ написан на лицах присутствующих. В желваках под скулами, решительных линиях ртов читается только одно слово...

Траян поудобнее устраивается в своем кресле из золота и слоновой кости.

– Итак, война! Теперь обговорим ее детали. Что скажет нам почтенный Теттий Юлиан, сиятельный муж, которому Империя обязана победами в последней дакийской войне?

Поднимается Теттий Юлиан. Глаза шестидесятилетнего полководца устремлены в одну точку. Образы десятилетней давности плывут перед его мысленным взором.

– Я полагаю, императору необходимо услышать только одно – каким образом побыстрее и с минимальными потерями выиграть войну с Децебалом? Отвечу так. В столкновении с даками рассчитывать на легкость не приходится. Гористая, поросшая лесом местность затрудняет действия больших масс пехоты и конницы, что во все времена являлось решающим при ведении войны римлянами. Все боевые действия будут сводиться к стычкам небольших отрядов численностью от трех до пяти когорт. Причем, говорить о тылах, фронте и флангах не придется. Нападений следует ожидать отовсюду и порой одновременно. Даки – отличные бойцы пешего строя. Их серповидные мечи способны вносить огромные опустошения в наши порядки. Даки никогда не отступают, они отходят. Огрызаясь и отбиваясь. Конница Децебала состоит из собственно даков и союзных им сарматов и бастарнов. Конные даки в бою не стойки. Вооружены легко. Небольшими луками, мечами и щитами. Сарматская конница вооружена длинными до пят чешуйчатыми панцирями, длинными копьями и мечами. Атаки ее во фронт расстроенного метательными снарядами неприятеля заканчиваются обычно полным разгромом последнего. Ей можно противостоять лишь плотным построением манипулов и когорт и залпами баллист и скорпионов. Впрочем, я говорю о войне, подобно которой вел сам. У меня же под началом было пять полных легионов и вспомогательные когорты. Чего для полной победы над Децебалом недостаточно. А в нынешних условиях, когда у царя даков появились отряды, обученные римскому строю, пять легионов – это армия поражения, а не победы. Теперь о направлениях движения войск. Печальный опыт Корнелия Фуска, попавшего в засаду с двумя легионами на реке Алугус, ясно говорит нам – этот путь непригоден! Направление же, выбранное мною: из Ледераты, через Дунай вдоль течения Караша на Тибуск, Берзовию, Тапэ и, наконец, на Сармизагетузу – ведет к разгрому врага и скорейшему занятию его столицы. К тому же действующая армия все время держит под угрозой тыл и левый фланг дунайского и рейнского лимесов. А это в условиях негласной поддержки Децебала германцами немаловажно!

Император в знак благодарности наклонил голову. Все с уважением посмотрели на занявшего свое место старого военачальника.

– Соответственно докладной записке Лузия Квиета и Авла Корнелия Пальмы, здесь присутствующих, – продолжает Траян, – я составил план предстоящей кампании на лето будущего года и предлагаю его вашему вниманию. Присутствующий здесь Лициний Сура знаком с ним в общих чертах.

Для войны с Децебалом привлекаются шестнадцать полных легионов и соответствующих им вспомогательных когорт. Это не предел. Возможно, со временем в Дакию потребуется перебросить дополнительные силы. Для этого во внутренних областях балканских провинций, Германии, Реции и Норике необходимо сосредоточить еще несколько вексиллатионов и четыре легиона. Говорить о том, какие именно части мы можем направить за Дунай, сейчас еще рано, ибо неизвестно, как сложится обстановка в Британии и на Востоке. Практически все силы империи, за исключением когорт и легионов Восточных провинций, примут участие в дакийской войне.

Переправу через Дунай должен обеспечить Мезийский флот под командованием сиятельного Аттия Непота. Патрульные эскадры на Понте обязаны полностью блокировать западное побережье моря и высадить когорты в Ольвии, Херсонесе и Одессе. Это отобьет у боспорского царя охоту заводить интриги с врагами римского народа.

Далее, армия выступает из Виминация на Ледерату двумя колоннами. Переправившись через реку, в том же порядке двигается в направлении вдоль водной линии Караша на городок Арцидаву. Оттуда на Центуль – Путею, дальше по реке Берзовии на Берзовию, Ацидис и Тибуск. Конечной целью нашей воины с даками является занятие столицы варваров и присоединение пограничных областей. Впрочем, если царь даков сразу признает поражение, то, видимо, придется ограничиться разоружением Децебала и взиманием крупных денежных сумм для покрытия издержек войны.

Лициний Сура отрывает взгляд от грубого чертежа дакийского царства, привезенного Авлом Пальмой и расстеленного на полу.

– Соблаговолит ли император выслушать меня?

Траян кивает.

– Как долго легионы и вспомогательные части будут находиться в Дакии?

Вместо цезаря отвечает чернокожий Лузий Квиет.

– Мы уже думали над этим, совершеннейший Сура. Войска не пробудут без надобности за Дунаем ни одного лишнего дня. По мере прекращения военных действий когорты будут перебрасываться в места постоянной расквартировки, за исключением тех отрядов, что необходимы для защиты возведенных укреплений.

Командующий западными провинциями удовлетворенно откидывается в кресле. Слово берет Глитий Агрикола.

– Мне кажется, памятуя о том, что существует постоянная опасность вступления в войну квадов и маркоманнов на рейском лимесе, нам необходимо уплотнить там оборону за счет нескольких легионов из Галлии и Испании, а может быть даже с началом войны разжечь среди германцев распри или совершить демонстрационные вылазки сразу по нескольким направлениям.

Император постукивает ладонями по подлокотникам.

– Подобная возможность учитывается нами. Ты, Глитий, и займешься этим, как новый начальник рейнского лимеса. И теперь, последнее. Война, которую мы задумали, должна начаться абсолютно неожиданно не только для дакийского царя, но даже для римского народа. Полная сохранность тайны обеспечит нам половину успеха. За семь дней до апрельских ид (7 апреля) армия должна быть сосредоточена в Ледерате. На переправу два, самое большое три дня. Высшее командование легионами, волею Юпитера Величайшего, я возлагаю на себя. Итак, готовьтесь!

Траян выпрямился во весь свой огромный рост. И словно в подтверждение его последней фразы в дверном проеме таблина, в квадратном отверстии крыши зала ослепительно сверкнула молния и загрохотал гром.

7

Теперь, когда он закончил речь, все присутствующие в курии поняли, почему на нем вместо парадного императорского одеяния было надето походное снаряжение солдата Пригнанный по фигуре панцирь из воловьей кожи тускло мерцал чешуей бронзовых пластин. Тацит, сидевший в правом полукружии скамей, заметил, что у Адриана, Агриколы, Суры и некоторых других сенаторов из-под белоснежных тог с широкой красной каймой выглядывали короткие рукава бурых армейских туник. Ног сидящих не было видно. Но консул был уверен: все они обуты в такие же кованые легионарные каллиги, что охватывали лодыжки стоящего в центре зала цезаря.

– Итак отцы сенаторы, я жду вашего решения. Считает ли сенат и народ римский нужным объявить войну дакам или он больше склоняется к миру с варварами?

Томительные мгновения ожидания. Каждый из сидящих в зале, прищурив глаза, осмысливал сказанное. Искал нужные слова ответа. И в то же время ни одного из присутствующих не покидала мысль, что конечное решение уже принято. Ибо сто лет господства системы принципата, потоки пролитой крови инакомыслящих выработали главную формулу империи: «Воля цезаря – высший закон!»

Первым поднялся Гай Лициний Сура. Как соправитель Траяна. Как префект преторианской гвардии. Как второе лицо в государстве, имеющий среди всех сидящих в курии сенаторов право первого голоса. Жестом давно ушедшего в мир теней Катона Цензора Сура захватил на тоге широкую складку и, распуская материю, отчеканил:

– Война!

Решение сената было единодушным. Его и возгласил собравшимся на площади гражданам глашатай канцелярии.

– Римляне! Имеющие право голоса в трибах и перегрины! Иноземцы и гости! Сенат и народ римский, принцепс народа римского Марк Ульпий Нерва Траян Август объявили войну Дакии и ее царю Децебалу!

Толпа разом смолкла. Преторианцы на ступенях лестницы громыхнули копьями о щиты. Тысячи глаз следили за неподвижными половинками простых дубовых дверей курии. Створки медленно распахнулись. Траян в сопровождении центурионов претория, сенаторов торжественно направился к запертому маленькому храму Януса. Великий понтифик – верховный жрец всей империи, он один имел право носить ключ от его входа. Храм был заперт. Это означало, что по всей империи, от Геркулесовых столбов до Пальмиры, царил мир. Открыть святилище означало начать войну. Траян без колебаний вставил ключ в замочную скважину. Было так тихо, что даже в дальних рядах услышали звон проворачиваемой бронзы. Император на мгновение скрылся внутри помещения и тут же вышел с перевитым красными лентами Копьем Войны.

Глаза легионеров охраны превратились в холодные черные агаты. Подул ветерок. Среди стоящих на площади никто не усомнился в том, что это дыхание Марса Бог был здесь. Рядом.

Цезарь поднял реликвию над головой и обратился к толпе с традиционными словами:

– Укажите мне, в какой стороне Дакия?

Людское море заколыхалось. Сотни рук взвились вверх, указывая перстами направление.

– Там, там!!! Там Дакия! Там варвары! Там Децебал! Накажи их, Божественный! Отомсти за прошлые поражения! Юпитер с нами!

Траян отточенным за годы службы движением размахнулся и метнул оружие. Копье, дрожа и хлопая лентами, полетело и впилось в землю. Древко качнулось и начало медленно крениться вниз. Еще. Еще. Но... не упало. Капли пота катились по лицу императора. «Война будет такой же, как и бросок. Долгой и тяжелой. Но конечная победа останется за нами. Иначе и не может быть. Боги даровали Великому Риму власть над всем миром».

Заревели букцины преторианских когорт. По знаку Лициния Суры обе линии солдат спустились со ступеней на брусчатку мостовой и расчистили проход по улице. Грохот подбитых гвоздями воинских сандалий. Вздыбленный оквадраченный лес копий. Две полных когорты преторианцев со значками манипулов и серебряными орлами знамен маршировали в направлении Фонтинальских ворот. Рабы-конюхи подвели храпящих и скалящих зубы сирийских коней, покрытых дорогими ковровыми чепраками. Наступил миг прощания. Сенаторы полукругом окружили цезаря и уходящих с ним военачальников. Траян принял из рук молодого центуриона железный шлем с пышным плюмажем красных страусовых перьев. Надел на голову и застегнул ремни под подбородком. Адриан, Авидий Нигрин, Агрикола, Светоний, Фаворин проделали то же. Заколыхались белые и черные султаны, щетинистые гребни из конского волоса.

Незримая черта разделила стоявших на ступенях форума. Лица под высокими резными налобниками в обрамлении металлических нащечников посуровели, отдалились. Траян приблизился к Суре. Невозмутимый Итал стоял рядом. Император молчал, глядя в глаза наперсников. Друзья пожали друг другу руки по старинному этрусскому обычаю – на локтях. С незапамятных времен этот жест символизировал расставание только на войну.

– Оставляю тебе Рим, Лициний, а тебе Египет, мой Миниций. Надеюсь на вас. Vale!

– Ты можешь быть спокоен, Марк, – голос верного Суры был тверд.

В толпе окружения Адриан задумчиво обратился к Светонию:

– Спартанцы в таких случаях говорили: «in scuto aut cum scuto»[163].

Что ответит нам судьба?

Светоний даже здесь не удержался от шутки:

– Она скажет: «sub scuto»[164].

– Ты неисправим, Транквилл!

В толпе сенаторов шептались:

– Он забирает с собой в поход две когорты преторианцев из трех. По мне лучше, если бы он вывел все три части.

– Ты не прав, Валерий. Кто оградит сенат от нападок в случае волнений плебса? Нет, одна когорта все-таки нужна в городе, хотим мы этого или не хотим.

– На коней! – властно скомандовал цезарь.

Перья на шлемах заколыхались высоко над землей. Цокот копыт, хруст зубов об удила. Всадники, крутясь на месте, разобрали ряды. По три.

Император поднял ладонь.

– Когорты! За мной! Вперед! Марш!

Сигнальные рожки, букцины и трубы заиграли триумфальный марш. Манипулы преторианцев четким парадным шагом замаршировали вслед за небольшим отрядом кавалерии. Легионеры шли по Широкой улице, по Фламиниевой дороге. Справа и слева толпы празднично одетого народа осыпали любимого императора и солдат цветами и зернами ячменя. Воздух полнился криками:

– Возвращайтесь с победой! Да помогут вам Юпитер Всеблагий Величайший, Марс и Беллона! Слава императору!

Через северные Фламиниевые ворота отряды вышли за городскую черту и повернули налево, к пристани Тибра. Здесь их дожидались убранные цветными штандартами грузовые барки. Без суеты и спешки когорты погрузились на суда, и флотилия отплыла вверх по Тибру. Спустя трое суток император и его гвардия сели на корабли эскадры Равенского флота в Анконе и пошли в порт Салоны, на Балканском побережье. По прибытии на землю Далмации и Иллирика Траян дал воинам сутки отдыха, а затем форсированным маршем повел кратчайшим путем в Верхнюю Мезию. В пути принцепс широким шагом шел впереди солдат, не зная усталости. На привалах выставлял караулы и сам заколачивал колья палатки. Адриан и его товарищи, ничему не удивляясь, натягивали веревки креплений.

Недалеко от Виминация встретили верховой патруль конной фракийской алы. Загорелые, в добротных начищенных катафрактах одрисы[165] по всем правилам оцепили когорты с трех сторон и выслали двух дозорных.

Траян одобрительно следил за их действиями.

– Ну что ж, война уже началась, – загадочно сказал он.

Предводитель патруля был римлянин.

– Кто вы? – крикнул декурион, занося руку с дротиком.

– Император Траян с когортами преторианской гвардии! – сложив рупором ладони, отвечал трибун претория.

– Пароль!

– Беллона! Отзыв!

– Сильван! Можете идти!

Принцепс выступил вперед:

– Декурион! Приказываю приблизиться! Я – Траян!

Всадник хлестнул мохнатого сарматского коня.

– Слушаю, Величайший!

– Твое имя! Срок и место службы!

– Домиций Януарий! Родом из Капуи, Аквилиевой трибы. Место службы IV Флавиев легион. В настоящее время командир, вспомогательной фракийской конной алы при легионе.

– Говоришь по-фракийски?

– Да, Величайший!

– Как далеко до Виминация?

– Пять миль до поворота. Там вас остановит второй пост!

– Я спросил все расстояние, Домиций Януарий!

– На это ответит декурион второго поста, мой император!

– Ты не подчиняешься своему принцепсу?

– Я подчиняюсь войне и приказам легата IV Флавиева легиона. Прошу прощения, но император еще не во главе армии и не в Виминации!

Траян с неподдельным восхищением оглядел старого солдата.

– Ты достоин награды, Домиций! Благодарю за службу! Можешь идти!

– Слава! – ответил кавалерист и, развернув лошадь, помчался к своим.

В конной свите Светоний толкнул коленом Адриана.

– Публий! Мы выиграем войну. Я понял это, когда слушал ответы Януария.

Когорты сделали поворот направо и, утрамбовывая подсыхающую, по-весеннему еще сырую гладь грунтовой дороги, тронулись дальше. На высокой пике колыхался личный значок Траяна.

Часть четвертая СТОЛКНОВЕНИЕ

1

Легионы шли за Дунай. По двум понтонным мостам, составленным из лодок, тюков камыша, бревен, под охраной боевых кораблей Мезийского флота римская армия переправлялась на дакийский берег. На противоположном конце, на земле варварской Дакии, переправы оберегали временные полевые укрепления, воздвигнутые второй когортой VII Клавдиева легиона.

Траян на флагманском корабле Дунайской флотилии «Беллона» курсировал между качавшимися на волнах плавучими мостами. Оценивал состояние войск, чистоту оружия, выправку. Многих из командиров или рядовых узнавал в лицо, перебрасывался словами. Поплыли значки когорт II Помощника. Солдаты, завидев стоящего на палубе императора, прямее вскидывали копья, расправляли плечи.

– Север! – крикнул принцепс легату, ведшему коня в поводу впереди. Лошадь испуганно косила глазом на воду, перехлестывающую поверх настила.

– Да, Величайший!

– Твои центурии в отличном состоянии! Желаю к тому наручному отличию, что я вручил тебе в Аквинке, прибавить золотой венок!

– Оправдаю доверие принцепса!

– А где мой тезка? Молодой Марк Барбий Тициан?

– Ведет манипул сзади!

Поравнявшись с либурном, легионеры вздымали оружие:

– Ave imperator Trayan.

– Ave legio II Adiutrix![166]

Пошли когорты гастатов второй линии. Молодой центурион шагал во главе подразделения, сняв шлем и подставив щеки нежному весеннему солнцу.

– Как дела, Марк?! – окликнул юношу Траян.

Сотник, опомнившись, мгновенно водрузил каску на место.

– Мои дела – дела моего цезаря!

– Каковы наши шансы, Марк?

Гастаты с интересом прислушивались к разговору властелина с рядовым центурионом.

– Все сто – наши, Божественный! У Децебала нет ни одного. Мы победим!

– Почему?

– С нами Траян! У даков его нет!

– Благодарю, Тициан. Как поживает мой кельтский кинжал?

– Он день и ночь просит варварской крови, Величайший!

– Что ж, удовлетворим его просьбу!

– Vale!

Пятнадцать полных легионов со всеми приданными им вспомогательными пехотными когортами, кавалерийскими алами, отрядами метательных машин, осадными орудиями и провиантскими командами два дня и две ночи безостановочно переходили полноводный Дунай. Такого количества войск империя не бросала против врага со времен гражданских войн Октавиана Августа. Ударный костяк армии составляли испытанные в многочисленных стычках и сражениях на рейнском и дунайском лимесах VII Клавдиев, XI Клавдиев, V Македонский, IV Скифский, IV Флавиев, I Италийский, XIII Сдвоенный, XV Аполлонов легионы.

Все силы были поделены на два корпуса. Восточный, под командованием Авидия Нигрина, получил задачу наступать вдоль отрогов Банатских гор на Тапэ. Западный, во главе которого стоял сам Траян, двигался более длинным путем: по Карашу на Берзовию.

* * *

Гигантский лагерь на левобережье Дуная поражал образцовым порядком. Прибывшие тысячи расторопно и умело занимали расписанные квартирьерами места, отмеряли прямые улицы, устанавливали шатры. Под страхом смертной казни воинам разных манипул и когорт запрещалось без дела бродить по территории соседних соединений. Дымились десятки тысяч костров, ржали лошади, туда-сюда мчались на взмыленных конях контуберналы.

Накануне апрельских ид (12 апреля) 101г. вся огромная стопятидесятитысячная римская армия выстроилась для торжественного богослужения с жертвоприношениями. Вспомогательные вексиллатионы и номерные когорты стояли отдельно от линейных легионов со своими знаменами и командирами. Желтели безрукавки из львиных шкур мавретанской и нумидийской конницы Лузия Квиета. Яркими красками переливались щиты галльской и батавской кавалерии. Ровными слитками металла продавливали землю закованные в медь и железо манипулы римлян и италиков.

Кровь сотни породистых быков оросила чернозем придунайской низменности. Вызолоченные рога животных мертво сверкали у ног одетых в белое жрецов. Великий понтифик – Цезарь Нерва Траян Август протянул главному гаруспику империи печень черной овцы для предсказания. Гадатель рассек орган на две части. «Юпитер дарует нам победу», – объявил священнослужитель. Тессерарии громко разнесли слова старца по рядам. С речью к воинам обратился Траян. Он хвалил рядовых и начальников. Призывал приложить все силы для скорейшего разгрома Децебала, не посрамить славы предков. В награду император обещал римским гражданам рабов, золото и участки земли во вновь захваченной провинции. Солдатам вексиллатионов – права италийского и римского гражданства, деньги и также землю.

Жадный огонь запылал в зрачках застывших в шеренгах легионеров. В едином порыве армия извлекла из ножен и подняла блистающие клинки к небу.

– Ave imperator.

За девятнадцать дней до майских календ (14 апреля) двумя семидесятипятитысячными колоннами соединения Траяна и Авидия Нигрина двинулись в глубь дакийского царства. Император был воин. Он не обольщался обманчивой тишиной в этих поросших густым лесом трансильванских горах. Отряды паннонских и галльских лучников, повинуясь приказам цезаря, занимали господствующие высоты и гребни по пути следования войска. Переносные карробаллисты, установленные на повозках, заполняли интервалы между марширующими когортами. Высланные на несколько миль вперед и в стороны дозорные отряды союзной языгской кавалерии приносили одни и те же известия: «Никаких сил даков поблизости нет». Теттий Юлиан, будь он сейчас при императоре, сказал бы: «Узнаю Децебала». Но старый полководец остался далеко в Риме, и молодые и иссеченные шрамами командиры продолжали внимательно вглядываться в темнеющую стену растительности перед собой.

2

Известие о вторжении римлян застало Децебала в Напоке. Выслушав гонца, царь ни единым движением не выдал своих чувств.

– Кто первым оповестил Диега о переходе армии «петухов» на наш берег?

– Верзон. Его посты не спускали с римских собак глаз с первых мгновений. Они продолжают следить и сейчас. Когда я выехал в дорогу, Траян уже тронулся по землям альбокензиев. Идя по следам этой оравы, воины Верзона наверняка соединились с отрядами Плана и Пируста.

– Ораву... Что, их действительно так много?

– Да, царь, на осмотр всего римского лагеря нам понадобилось полных три дня.

– Как же он думает прокормить когорты?

– Траян предусмотрел все. «Петухи» движутся к Тапэ двумя дорогами, грабя селян, и потом...

– Не надо! – Децебал почти крикнул. Он прекрасно понял невысказанную мысль умудренного жизнью соплеменника. Многие из вождей альбокензиев давно ждали этого часа Они перейдут на сторону врага. Если уже не перешли. Царь снял с указательного пальца дорогой перстень и протянул вестнику.

– Возьми, не отказывай мне.

Старый дак отступил на шаг.

– За горькие вести не дают награды, Децебал!

Друг против друга стояли два дака. Два мужа. И то, что простой воин назвал его по имени, отбросив титулы, сладкой болью кольнуло владыку в сердце.

– Разве призыв защищать родину плохая новость? Нет. Умирать за свой очаг нужно с радостью.

– Я возьму кольцо, Децебал! И пусть Замолксис поможет нам отстоять Дакию.

Гонец повернулся и, тяжело ступая, направился к своему коню.

Царь еще долго смотрел ему вслед. Вернувшись в дом, приказал позвать Котизона. На лицах слуг застыла тревога: как быстро все-таки распространяются слухи. Сын не вошел, а буквально влетел в комнату. Белоснежная баранья куртка поверх длинного пластинчатого панциря. Молодой, статный, красивый. Копия отца в дни юности.

– Отец!

– Молчи и слушай! Ты не поедешь ни к Верзону, ни к Пирусту. Там справятся и без тебя. Сейчас самое главное – выиграть время и успеть собрать армию. Ты понял?

Скулы наследника превратились в медные слитки.

– Да, царь!

– Котизон! Именем Замолксиса, дарующего бессмертие, приказываю тебе не медля ни минуты отправиться в горы патакензиев и потулатензиев и привести под Мисиа и Тапэ ополчения племен. От них скачи к бастарнам. Передай Адномату его стрелу и скажи: «Децебал, царь даков, просит твою конницу. Пришла пора сдержать обещание». Торопись... – Голос царя дрогнул. – От того, насколько быстро ты справишься с поручением, зависит, жить или не жить Дакии. Ты не должен знать усталости, иначе... – Он махнул рукой.

– Я понимаю... и выполню все так... как ты наказал.

Отец заключил сына в объятия.

– Иди! И да хранит тебя богиня Утренней Зари.

– Удачи и тебе, великий царь.

Едва вышел Котизон, раздался топот. На пороге возникли Сусаг и несколько военачальников-римлян, в разное время перебежавших к Децебалу и теперь командующих подразделениями даков, обученных легионному строю. Шея лучшего полководца дакийского царя была обмотана черным шерстяным шарфом. Курируя войска по городищам северной Дакии, Сусаг сильно застудил мышцы.

Правитель задунайских земель предложил всем сесть. Этим римлянам он верил. Все они состояли в браке со знатными дакийками. Имели от них детей и дело Децебала считали своим, кровным.

– Феликс! Как вы думаете использовать три ваших легиона в начавшейся войне?

Феликс, бывший трибун британских когорт, подстриженный по-гетски, с бородой, в дакийской же одежде поднялся с места.

– Император привел пятнадцать полных единиц. Три наших для них, как куриная кость пастушескому псу. Мне кажется, пускать их в бой сразу неумно, да и пагубно.

Сусаг поморщился, усаживаясь поудобнее.

– Все силы надо собирать под Тапэ. Траян с армией идет именно туда. Наверняка старые полководцы Домициана советовали ему двигаться кратчайшим путем к Сармизагетузе. Наши три легиона смогут сказать свое решающее слово только там. Но битву необходимо оттянуть, насколько возможно. Даже если даки и проиграют сражение, а я не исключаю и такую возможность, то наступившая зима заставит римлян уйти на зимние квартиры. Мы же соберем новые силы и ударим по ним опять. Дакам, сарматам и германцам не привыкать драться по снегу.

Сидящие согласно закивали. Многие глубоко задумались. Нелегко будет скрестить мечи в смертельной схватке с бывшими сослуживцами, а может быть, и родственниками. Но, видно, такова воля богов. Траян привел армию. Пусть на него и падет проклятие братоубийства.

– Хорошо, – Децебал сжал рукой эфес подвешенной на левом боку фалькаты. – Я пошлю римскому императору посольство с условиями мира и требованием соблюдать договор. Конечно, раз он привел на левый берег Дуная за сто тысяч солдат, вряд ли, устыдившись, уведет их обратно. Но на прием послов, обсуждение и дачу ответа цезарь потратит не меньше трех дней. А для нас и день значит многое. После получения отказа мы начнем на законном основании тревожить римлян. Запрещаю ввязываться в серьезные сражения. Заставьте «петухов» потерять покой и сон. Убивайте заготовщиков провианта и фуражиров! Вырезайте посты и дозоры. Во всех подходящих местах устраивайте засады. Сусаг! Пируст и Верзон должны объявить всем воинам своих отрядов, что царь требует от каждого из них добыть голову римлянина, И еще. В городках по пути римской армии угоняйте скот, прячьте женщин и детей, но оставляйте мужчин с приказом защищаться до последнего. Чем больше Траян протопчется на территории альбокензиев, тем лучше для всей Дакии.

Встал Тит, пятидесятилетний римлянин, командир легиона даков. Старший его сын в гвардии царя. Две младших дочери замужем за вождями бастарнов. Громкий приказной тон. Чистая дакийская речь.

– Я римлянин, царь! И то, что я скажу, покажется тебе и моим товарищам кощунством. Но мать моих детей дакийка, и им грозит гибель.

Военачальники испытующе смотрели на Тита.

– Говори!

– Если дакам попадутся в плен легионеры Траяна, следует без жалости убивать римлян и италиков, но немедленно и без всякого вреда отпускать на волю паннонцев, галлов и фракийцев. Тем самым мы подорвем доверие солдат римской армии друг к другу. Вражда вспыхнет в душах воинов и рано или поздно выльется в открытое столкновение.

Сусаг кряхтит, растирая шею пальцами.

– Совет дельный. Последуем ему незамедлительно. У нас нет выбора.

Командиры поднимаются со скамей. Леллий, самый молодой из всех, клятвенным жестом протягивает ладонь.

– Что ж, будем драться. Касательно слов Тита о нас римлянах скажу: мы никогда не забывали о том, что мы латиняне. Но с момента начала войны и до ее окончания – мы даки! Таковыми и призываем в свидетели богов!

* * *

Поздней ночью на самой высокой башне Напоки вспыхнул сигнальный костер. Вскоре на дальних вершинах гор, сторожевых вышках во все концы горной дакийской державы протянулись мерцающие нити тревожных огней. Децебал принимал вызов, брошенный его народу. Далеко на юге выбивали редкую по-весеннему траву грозные римские армии. А здесь, на просторах исчерченного метеоритами неба, собирались в незримые эскадроны священные всадники Кабиры, благословляя ныне живущих даков на смерть за отчую землю.

3

Солдаты строили укрепление. Памятуя наставления Теттия Юлиана, Траян закреплял за собой каждый мало-мальски важный участок местности. Война стерла различия между иммунами и молодыми легионерами. Составив щиты и копья, ветераны и новобранцы рыли рвы. Вкапывали столбы частокола. Император ходил среди работающих воинов. Ударами ноги пробовал прочность врытых кольев. Потные саперы втаскивали по крутому склону тяжелые неуклюжие баллисты. Старый, весь покрытый шрамами легионер злобно матерился, удерживая из последних сил канат сползающей метательной машины. Траян отреагировал мгновенно:

– Адриан, помоги!

Все. Трибуны свиты, Адриан и два молоденьких контубернала дружно впряглись в постромки.

– Р-р-раз-два взяли! И-эх!

Огромная «ложка» аппарата качнулась взад-вперед. Заскрипели цельновытесанные дубовые колеса. Оставляя за собой глубокие колеи, баллиста нехотя влезла на холм и замерла в отведенном ей месте.

– Ave imperator! – выдохнул старый служака.

Траян только махнул рукой: «Продолжайте». И, потирая мозоли, направился к своей палатке. Воздух прорезал сигнал боевой трубы. Заклубилась пыль под копытами несущихся аллюром всадников.

– Даки!!! Боевая тревога! Даки!!!

В разных концах пункта эхом отозвались букцины. Набежали озабоченные преторианцы, прикрывая цезаря огромными квадратными щитами. Центурии и манипулы IV Скифского легиона, находившегося на острие наступления, занимали места согласно боевому расписанию. Вдали на горизонте подымались высокие черные дымы. Горели разграбленные дакийские села. Откуда-то, как из-под земли, вырос закованный в посеребренные доспехи Лузий Квиет.

– Я приказал кавалерии занять фланги. После того как варваров встретит пехота, брошу своих конников с двух сторон. Лишь бы не подвели аппаратчики. Хороший залп баллист и скорпионов разом смешал бы их ряды!

Траян застегивал широкий ремень шлема. Пряжка неудачно подогнулась, и штырек не попадал в дырку.

– Странно, зачем они появились? Децебал не настолько самонадеян, чтобы атаковать всю колонну. Он же должен понимать, что от его отрядов не останется почти ничего. Нет, не так я представлял себе нашу первую встречу. Здесь что-то не то. Отставить атаку, Лузий!

К стене палисада подошла команда галльских лучников. Громко лаяли свирепые галльские псы. Почти каждый второй галл держал в поводу огромную боевую собаку.

– Сообщение цезарю!

С ног до головы покрытый пылью контубернал соскочил со взмыленного коня. Перья на шлеме стали неопределенного цвета. Кожа покрытых грязью ног темно-коричневого цвета. Мавр. Соплеменник Квиета.

– Я от Махарбала! Даков немного. Около сотни всадников. Они едут рысью. Не особенно торопятся. Хотят, чтобы мы узнали об их приближении. Впереди молодой вождь с зелеными ветвями на копье.

– Хорошо! Передай Махарбалу: пусть пропустить прибывших внутрь наших порядков! Я жду!

Эруций Клар легат IV Скифского легиона кричит галльским стрелкам:

– Иблиомар! Как только даки появятся на близком расстоянии, взять их на прицел!

Чисто выбритый кельт с мясистым носом щелкает пальцами.

– Префект может не беспокоиться!

Вдали видно: центральные шеренги фронта расходятся в стороны, открывая широкую брешь в линии. Адриан козырьком приставляет кисть ко лбу. Галлы вытаскивают из колчанов стрелы. Гавкает серый мохнатый пес.

– Вот они!

Волкоголовые матерчатые драконы на копьях скалят зубы. Кони воинов Верзона покрыты дорогими красными чепраками. Щиты желтеют бронзовыми полосами обивки. Сам вождь на молочно-белом сарматском жеребце. Лица даков, заросшие черными и светлыми бородами, насуплены, суровы. Постукивают о бедра кривые фалькаты.

– Какие кони! – восхищенно цокает начальник нумидийской и мавретанской конницы.

Адриан, Клар, Траян переглядываются. Адриан высказывает общую мысль вслух:

– Если у Децебала наберется пять-шесть тысяч таких кавалеристов, то, видят боги, молодцам Квиета и языгам придется несладко. Признаться, я ожидал увидеть что-нибудь попроще.

Эруций Клар откашливается и далеко сплевывает.

– Наберется и больше. Говорят, в союз с царем входят и сарматы. А уж их конники экипированы почище даков. Но с другой стороны: если это посольство, значит, варвары прислали лучших. Остальные, как правило, одеты победнее и похуже вооружены. Я почти уверен в этом.

Эскадрон даков останавливается и выстраивается неровной прядающей лошадиными головами линией. Вперед выезжает Верзон.

Траян в простом солдатском панцире верхом на толстоногом галльском мерине в сопровождении катафрактиев Квиета спускается с холма навстречу прибывшему посольству. Теперь он понимает цель визита даков.

Предводитель дакийского отряда говорит без церемоний и излишней уважительности:

– Децебал, царь гетов и даков, приветствует императора Траяна на своей земле и желает, чтобы повелитель римлян прочитал вот это!

Верзон извлекает из седельной сумы больших размеров березовый гриб-чагу и передает рядом стоящему воину. Тот, хлестнув скакуна, вылетает из рядов и, осадив животное прямо перед остриями римских копий, вручает необычное послание Лузию Квиету.

– За ответом мы придем завтра в такое же время.

Сотня разом разворачивается и, взяв с места в карьер, уносится прочь. Ряды гастатов впереди снова смыкаются в сплошной строй. Трубы неверяще сигналят отбой.

* * *

«...Переправившись через Дунай, вы, римляне, нарушили договор, заключенный вами же при императоре Домициане двенадцать лет назад. У вас есть еще время подумать и решить: война или мир? Если через три дня с момента получения нашего послания твоя армия, император, начнет отход, даки простят тебе свои разграбленные деревни и насилия и обещают не преследовать. Если же войска твои двинутся вперед, их ждет смерть».

Траян отложил сыроватый, пряно пахнущий гриб в сторону. Трибуны и легаты криво усмехались.

– Неужели у Децебала не нашлось куска пергамента? Писать цезарю на каком-то грибе?

Адриан разглядывал необычное письмо. Умелая рука процарапала буквы на шляпе острым костяным стилем.

– Не знаю почему, но мне кажется, что это писал римлянин. А что касается материала, то варвары высказывают нам свое презрение. Они считают ниже своего достоинства тратить на нарушителей соглашения кожу или папирус.

Траян разом прекратил завязавшиеся разговоры.

– О нашем отступлении не может быть и речи. Децебал не так прост, как хочет казаться! Ему нужно время для сбора войска. Мы этой возможности ему не предоставим. Завтра, когда даки придут за «ответом», встретим их стрелами. Движение армии не прекращать ни на секунду. Любой пункт, вызывающий у вас сомнение, укрепляйте палисадом и рвами и оставляйте для его защиты и контроля небольшие гарнизоны. От центурии до манипула. Большего не надо. Мы не имеем права распылять силы до решающего сражения. Все свободны!

* * *

Даки не вернулись за известиями. Возобновившийся марш римских легионеров был красноречивее любых слов. Объятые пожарами хижины. Рев утоняемого скота. Вопли и плач женщин, взятых в рабство. Такие вехи отмечали путь захватчиков.

Верзон долго смотрел с высоты на равнину. Желтая пыль подымалась столбом. Римляне извилистой змеей буквально текли по долине. Сверкающими зайчиками вспыхивали начищенные до блеска панцири и шлемы пехотинцев. Пируст, спешившись, кормил своего коня с рук кусочками ячменного хлеба.

– А те, с собаками на поводу, кто?

Пируст посмотрел в ту сторону, куда указывал товарищ.

– Галлы! На лошадях с красными щитами, то германцы – батавы. Отсюда толком не различить, но поближе я по значкам и знаменам угадаю всех.

– Ночью уже не разглядишь. Надо сейчас выбрать, на кого ударить. Ну, ладно. Поехали.

Предводители дружин шагом тронулись с горы вниз к поджидавшим в нетерпении сотням.

4

Часового сняли без шума. Прикрывая оружие полами плащей, даки проскользнули на территорию лагеря и рассыпались между палаток. Двое караульных на противоположном конце оторопели, завидев ночных гостей. Церемониться было ни к чему. Да и некогда. Десяток стрел впился в неприкрытые медью части тел.

– Начинай! – рявкнул Пируст, извлекая из ножен серповидную фалькату. С бешенством диких зверей воины Децебала принялись рубить погруженных в глубокий сон врагов. Жуткие крики и всхрипы разрезали темноту. Внезапно все озарилось яркой вспышкой. Разом загорелись десятки шатров. Бойня продолжалась уже при пожаре. Часть даков бросилась к метательным машинам, изрубила кожаные и волосяные канаты, предала их огню. Пируст метался посреди криков и смерти злобным демоном.

– Хватайте побольше «петухов» живыми! Диспор! Заканчивайте!

На помощь легионерам Траяна спешила подмога. Призывно зазвучали горны. Рассеявшиеся по стоянке даки вступили в бой со свежими силами.

Манипулы римлян наступали, то и дело спотыкаясь об истекающие кровью, раздетые тела зарезанных сонными товарищей. Рядовые и центурионы видели, как варвары на ходу отсекали у мертвых головы и уносили с собой.

– Уходим! Уходим! – кричал своим Пируст, вращая кривой меч.

Засвистели тучи дротиков, брошенных легионерами. Последние фигуры налетчиков исчезали в ночи. Каскады искр от пылавших хижин и палаток устремлялись в небо.

Преследовать проклятых варваров было бессмысленно. Из тьмы летели меткие стрелы, поражавшие в глаза и ноги. Нечего было и думать что-либо разглядеть в окружающем лесу до наступления рассвета.

* * *

II Траянов легион потерял в ночном нападении почти два полных манипула Двести десять солдат. Втрое больше оказалось раненых и уведенных даками. Новички из центурии Ювения со страхом и брезгливостью стаскивали трупы на погребение. Они впервые так близко столкнулись со смертью.

– Да, повезло нам, ничего не скажешь, – пробурчал сотник. – Пролезь эти волки на сотню шагов правее, и не они, а мы валялись бы среди горелых досок.

Юст, Лутаций, сблизившиеся с начальником еще во время формирования, испуганно жались друг к другу. С очевидной ясностью стало понятно, что такое война.

– Храни нас, Юпитер Всеблагий и добрые маны!

Остатки седьмой когорты легат легиона раскидал по девяти другим.

– Пожалуй, прогулка с ловлей баб и потехами закончилась, – мрачно заявил Ювений солдатам. Его жгли стыд и раскаяние. Когорта не уберегла свой сигнум, и потому была расформирована. Центурионы из соседних манипулов при встречах презрительно оглядывали уцелевших.

– Ну погодите, сволочи! – погрозил сотник в сторону леса. – Я приложу все силы, чтобы вернуть знамя. Заодно и расквитаться с вами! А вы, – заорал он на легионеров, – если хоть в чем-то допустите сбой – ответите не шкурой, но жизнью! Лично убью!

* * *

Избитые в кровь римляне толпились на середине поляны. Даки, верхом на лошадях и пешие, окружали потерявших былой лоск и надменность захватчиков. Верзон выругался матом.

– Ну что, красавцы? Много получили от похода? – Его душила ярость. Разрушенные дакийские дома стояли перед глазами. Дак-переводчик слово в слово повторил вопрос вождя.

Пленные безразлично шевелили опухшими губами.

– Сейчас-то вы смирные, а как бы кичились с мечами и копьями? Никого не пощажу! – снова вскипел предводитель.

– Есть ли среди вас фракийцы, галлы или паннонцы? – спросил переводчик.

Выделявшийся среди других осанкой солдат ответил:

– Нет! Среди нас нет перегринов. Здесь одни римляне и италики. Ищи сродственников дальше, варвар!

Услышав перевод, Верзон облегченно ухмыльнулся:

– Перебейте их!

Даки засыпали пленных стрелами. У всех без исключения убитых были отрублены головы и правые руки.

– Пируст! – приказал Верзон. – Все это мясо ты развесишь вдоль дороги, по которой идут римские собаки! Они должны знать, что их «доблестные дела» не остаются без ответа. А сейчас – вперед! Тцина! Возьми десять человек и отравите цикутой[167] все источники и колодцы от поворота Берзовии в горы, насколько у вас хватит яда!

Тцина встряхнул кожаный бурдюк с отваром цикуты.

– Боюсь, будет мало, Верзон.

– Когда кончится цикута, забивайте водопои падалью. Великий Замолксис, сделай так, чтобы римляне передохли от жажды или поумирали от черной болезни живота!

По три в ряд сотни Децебала потянулись в лес.

5

Траян перебирал пальцами золотые гривны-змеи с искусно вделанными рубинами на месте глаз. Три полных этрусских сундука-скриниума заняла его императорская доля, доставшаяся после взятия Арцидавы и Центуль-Путеи. На штурм дакийских городов ушло по нескольку дней. Помпедий Фалькон и Юлий Александр отлично справились со своей задачей. Новый XXX Ульпиев легион ничем не запятнал чести присвоенного ему имени. Правда, когорты понесли потери. Но это война. Кто-то должен быть убитым.

Золото приятно ласкало взор. Если начало войны принесло такую добычу, какие же размеры приобретет прибыль по ее окончании? Цезарь опустил крышку. Браслеты, цепи, перстни исчезли. Щелкнули бронзовые запоры.

Император повернулся к грубому дакийскому столу. Через отверстие в стене в комнату проникал свет. Грубый чертеж Дакии весь испещрен красными отметками с расположением вспомогательных когорт, выстроенных опорных пунктов и путями движения армии. Места столкновений с даками помечены синими кружочками. Их много. И с каждым днем становится все больше. Растет число убитых. Контуберналы наряду с победными реляциями приносят горькие новости. Источники воды отравлены. На днях умерло триста батавов, напившихся из колодца, передохли и все их лошади. Целая конная ала. Невероятно. Даки, как ящерицы, подкрадываются по ночам к постам, режут и воруют часовых.

Многие укрепления из выстроенных и оставшихся в тылу осаждены варварами. Префекты просят о помощи. Целые центурии, отправившись за сеном и зерном, исчезают бесследно. Да, это война на уничтожение. И головы, головы, головы. Отрубленные головы его солдат. Везде. На кольях штурмуемых городков, на деревьях у дороги. Глядя на противника, и римляне не заботятся о пленных. Убивают без пощады. Необходимо издать приказ, чтобы большую часть схваченных оставляли в живых. Истреблять рабов, захваченных ценой таких усилий, преступно. Сколько варваров бесцельно замучено! В конечном итоге солдаты губят свое же двуногое достояние.

Необходима остановка. Надо дать Децебалу собраться с силами и в большом сражении покончить с ним разом. Партизанская война изматывает силы и не ведет ни к чему хорошему. Теттий предупреждал об этом. «Решено. Подождем, подтянем тылы, очистим коммуникации и пойдем к Тапэ во всеоружии. Если же там не встретим крупной армии противника – тем лучше. Возьмем и разграбим город, а оттуда двинемся прямо на столицу. Не может же Децебал вечно играть в прятки. Его косматое воинство само потребует битвы с римлянами, терзающими страну».

Траян успокоенно откинулся к стене. Налил себе из серебряного дакийского кувшина полный кубок густого красного вина Жадно глотая, выпил на одном дыхании. В дверь громко постучали.

– Да!

Вошел начальник охраны. Медуза Горгона на его лорике угрожающе высунула язык.

– Послы от даков, Величайший!

Траян медленно поднялся с места.

– Проси! И пришли мне переводчика.

Полоса света от входа стала шире. Пятеро богато одетых бородатых мужчин в войлочных колпаках переступили порог. На шеях у всех массивные золотые цепи причудливой формы. Темнеют щели пустых ножен. Мечи на входе отобрали преторианцы. Все пятеро повалились в ноги. Старший простер руки к потолку.

– Старейшины и вожди альбокензиев рады приветствовать своего освободителя и избавителя от тирании проклятого Децебала! Великий! Могучий! Приди к нам и владей нами.

Лицо императора осветилось торжеством. Вот оно. Не могло быть, чтобы все варвары были довольны царем. Слава Юпитеру! Боги услышали его молитвы. Теперь посмотрим, дорогой Децебал, в чью пользу пойдут события.

– Встаньте! Как твое имя, мудрый муж?

Посол и остальные поднялись с колен.

– Дакиск, Великий царь! Рядом со мной ты видишь самых знатных мужей альбокензиев. Ненавистный Децебал отобрал у нас почти все, но мы еще в состоянии сделать императору подарок, достойный его имени.

По сигналу бровей Дакиска четверо старейшин вытащили из-под кафтанов золотые с драгоценными камнями блюда и резные кубки.

Щеки цезаря порозовели. Он не скрывал радости.

– Я верю тебе, Дакиск. Тебе и твоим друзьям. Объявляю вас союзниками Рима. Только ответьте мне: почему вы явились с таким опозданием? Ведь приди ко мне главы альбокензиев раньше, они уберегли бы селения от грабежа и огня?

– Отряды проклятого Децебала мешали сделать это. Явись мы сюда сразу, и наших родичей не осталось бы в живых. План, Сусаг, Пируст не пощадили бы ни старого, ни малого. Но теперь можно. И мы не медлили ни одного часа.

Траян уселся на скамью.

– Значит, войска даков покинули землю альбокензиев?

Дакиск согласно кивнул. Вслед ему опустили бороды и другие.

– Совершенно верно, Великий царь! Где-то в горах по течению Караша и Берзовии, наверное, и остались небольшие заслоны, но основные силы направились к Тапэ. Таков приказ самого Децебала и его брата Диега.

Император вновь поднялся. Подошел к гостям, поочередно пожал руки.

– Я отблагодарю вас за добрые вести.

Хлопнул в ладоши.

– Адриан!

Племянник ждал за дверью. На зов явился мгновенно.

– Прикажи принести нагрудные знаки союзников римского народа! Выдай каждому присутствующему по две тысячи золотых аурей. Пурпурных тирских тканей. Тонкой шерстяной материи...

Когда гости вышли из дома цезаря, на груди каждого блестели широкие пластины, на которых указывалось, что носители их считаются союзниками сената и Рима, а следовательно, имущество и жизнь последних находится под охраной. Каждый римлянин – от наместника провинции до простого солдата – должен оказывать хозяину жетона всяческое содействие.

Запястья старейшин украшали золотые наручные отличия «За доблесть». Преторианцы помогли донести до лошадей новоявленных союзников свернутые штуки дорогого финикийского пурпура и галльских одежд белоснежной шерсти, кожаные мешки с деньгами.

Худощавые высокие нумидийцы подвели почтенным мужам нетерпеливо пляшущих африканских коней вороной масти.

– Нерва Траян Август, божественный император, просит принять в подарок!

Даки ошеломленно гладили бороды. Щедрость грозного полководца воистину не знала предела.

– Мы никогда не забудем милостей великого царя. Сделаем для него все, что сможем. Передайте ему.

Командир мавретанской алы одобрительно качнул плюмажем из перьев на шлеме.

– У меня приказ: проводить вас до родного селения.

Дакиск уважительно оглядел сидящих верхом темнокожих всадников, покрытых латами серой коринфской бронзы.

– Почтем за великую честь.

По команде префекта конные африканцы окружили альбокензиев с четырех сторон, и весь отряд неспешной рысью направился к выбитым воротам.

* * *

Дальновидный шаг Траяна полностью себя оправдал. С незапамятных времен там, где были бессильны мечи, в ход шло предательство. Червь измены точит любую храбрость. Различные оттенки предательства, положенные римлянами в основу известного принципа «Divide et impera»[168], на протяжении столетий приносили великолепные плоды. Нынешняя война с Децебалом не являлась исключением. Заслышав о приеме, оказанном императором сановным старцам, в римский лагерь потянулись все недовольные правлением дакийского царя. Вожди сальдензиев и котензиев привели с собой дружины. Римская армия пополнилась союзной конницей даков. Проводники из перешедших на сторону завоевателей родов безошибочно указывали римским трибунам тайные горные тропы, чистые источники воды, поселки с жителями, оставшимися верными властителю Дакии. Движение легионов резко ускорилось.

Но наряду с успехами по организации раскола неприятельского стана приходили и другие неутешительные новости. От командиров V Македонского, XIII Сдвоенного, XV Аполлонова легионов поступили сведения о появлении и участии в налетах кавалерии бастарнов и сарматов. То же самое сообщал Авидий Нигрин. Его трибуны прямо говорили о неспособности в ряде случаев галльских и римских ал противостоять закованным в чешуйчатые доспехи воинам степи. В известном смысле измена верхушки трансильванских племен оказала Децебалу услугу. У дакийского царя остались преданные, сплоченные и проверенные общей бедой дружины и соединения. Траян не мог не понимать этого. Приближалась осень. Стычки с небольшими по численности отрядами даков только подчеркивали тщетность усилий огромных сил вторжения. Уйти на зимние квартиры, не дав ни одного решающего сражения, было немыслимо. На нет сводился сам смысл переправы на левый берег Дуная. Оставить войско зимовать на разоренной малообеспеченной провиантом местности, да еще под ударами летучих отрядов варваров означало обречь его на потери и лишения. Нужно было во что бы то ни стало навязать дакам бой. Римская армия рвалась к Тапэ.

* * *

За 16 дней до сентябрьских календ (17 августа) 101 г. корпус Авидия Нигрина вышел к Берзовии. На предложение сдаться даки ответили презрительным отказом. Крепость была заблаговременно подготовлена к осаде. Большинство жителей ушли, гарнизон из горожан-ополченцев и профессиональных воинов надолго обеспечен припасами и водой. Число защитников Берзовии составляло 7 тысяч человек. Очень мало по сравнению с осаждающими, но в лесах вокруг таились всадники Пируста и Верзона. Отряды бастарнов и сарматов.

По приказу Нигрина части приступили к планомерной осаде. Нечего было и думать о возможности взять крепость с налета. Стены из грубо отесанных камней, набитые бутом, достигали высоты 25 футов. Угловые башни равнялись 40 футам. Перед ними заполненный водой из одноименной реки глубокий ров. Укрепления защищены метательными машинами, стреляющими камнями и зажигательными снарядами. Оборону Берзовии Децебал возложил на Плана и Тита.

Подразделения саперов принялись рубить деревья и строить подкатные башни. Камнеметчики римлян устанавливали аппараты, обводили позиции защитным частоколом. В центуриях и манипулах солдаты сколачивали лестницы, плели фашины для забрасывания рвов и волчьих ям. С южной стороны в самом укрепленном месте, откуда противник не ждал, вспомогательные соединения фракийцев-бессов начали вести подкоп.

Работа сопровождалась обстрелами со всех сторон, схватками и ночными тревогами. Даки из города засыпали скопления врагов стрелами. Длинные с железными остриями на конце снаряды крепостных скорпионов пробивали доспехи римлян насквозь. Круглые горшки, заполненные составом из нефти, селитры и серы со смолой, разбиваясь о бревна палисада, груды деревянных заготовок, вызывали пожары. План неоднократно устраивал вылазки. Сигнализируя дымом костров со стен, даки указывали находившимся в лесах товарищам места и направления ударов. В одно из таких нападений части I Минервиного легиона, подвергнувшиеся одновременной атаке с фронта и тыла, потеряли убитыми и ранеными до двух когорт. Стены Берзовии украсились отрубленными головами.

Но невзирая ни на какие задержки, легионы Нигрина продолжали все теснее сжимать кольцо окружения. Бесперебойно дежурившие под копьем манипулы отражали отчаянные броски осажденных, баллистарии и катапультарии отвечали градом камней и зажигательных сосудов на залпы со стен. Наиболее опасные места со стороны леса и ворот перекрывались траншеями, ямами-западнями с острыми кольями на дне. Любые мало-мальски пригодные для действий конницы полянки вокруг римского лагеря заставлялись «чесноком» – круглыми деревянными шарами, унизанными металлическими шипами. Семисотлетний опыт победоносных войн, железная дисциплина и выучка римлян делали свое дело.

За 8 дней до сентябрьских календ (25 августа) 101 г. армия Авидия Нигрина начала штурм Берзовии. Взревели трубы и горны. Под рокот барабанов с развевающимися значками и знаменами легионы пошли на приступ. Заскрипели исполинские колеса осадных башен-гелепол. Катапульты, баллисты, скорпионы раз за разом изрыгали все новые порции камней, копий и дымных снарядов. Лучники метали стрелы, поддерживая движения панцирных колонн. Тысячи мешков с землей полетели в ров. Связанные веревками наплавные мостики пролегли по воде. Центурии бегом преодолевали остающееся до стен пространство, приставляли лестницы и цепко карабкались по перекладинам.

Их встретил дождь бревен, глыб, дротиков и другого всевозможного метательного оружия. Аппараты даков ударами в упор вносили в отряды штурмующих страшное опустошение. Камни убивали по пять-семь человек кряду. Защитники крепости длинными рогульками отталкивали выступающие за гребни части лестниц, и те опрокидывались вместе с лезущими воинами. Все пространство от подножья до зубцов заполнилось бранью, призывными криками, стонами и воплями.

Сражение за город завязалось со всех четырех сторон. У Тита и Плана не было возможности снять с какого-либо участка стены свободные силы и перекинуть на ослабленное место. Бой шел везде. Наступление римлян осложнялось схваткой в тылу. Специально оставленные для прикрытия I и II легионы Помощники вступили в сражение с пехотой и конницей даков и их союзников, высыпавшей из леса. Развернутые в ту сторону метательные машины вынуждены были обеспечивать перемещения когорт.

Раздался грохот. Легионеры, невзирая на смерть, реявшую в воздухе, сумели подвести бронзовые лбы таранов к стенам крепости. На восточной зоне штурма гелеполы тоже перевалили ров, и экипажи начали обстреливать защитников Берзовии на одном уровне.

Попытки даков поджечь навесы таранов и конструкции башен не имели успеха. Все деревянные части машин были заранее укрыты мокрыми кожами и войлоками или пропитаны квасцовым раствором.

Штурм продолжался и днем и ночью. В зареве горящих домов города и бочек со смолой, специально установленных римлянами, тараны продолжали разрушительную работу. Защитники несли большие потери. Все попытки Верзона и Пируста прорваться к крепости на помощь своим окончились неудачей. Нигрин и его военачальники контролировали положение полностью. Сменяя друг друга, легионы изматывали силы осажденных.

На третий день рухнули значительные участки стен на северной и восточной стороне Берзовии. Закрытая плотно составленными щитами двухэтажная «черепаха» XI Клавдиева легиона ринулась в пролом. Даки кинулись ей навстречу. Тит снял с зубцов каждого второго воина. Этим не преминули воспользоваться осаждающие. С гелепол на стены полетели перекидные мостики-вороны. В дело пошли мечи и копья. Началась рукопашная схватка. Все больше и больше закованных в панцири легионеров врывались внутрь кольца обороны.

Бои шли на улицах и переулках города. Озверевшие от крови и потерь римляне убивали всякого, кто попадался им в домах. Захваченных женщин насиловали, вязали ремнями и, подгоняя ударами, гнали в лагерь. План с Титом поняли, что дальнейшая защита невозможна. Собрав остатки гарнизона в северо-восточном районе, предводители приказали поджечь уцелевшие строения. Берзовия запылала. Легионы попятились из огня. Солдаты торопились разграбить город до того, как он выгорит дотла. Команды мародеров тащили посуду, вещи, зерно, материю, граждан. Погром достиг апогея. Двумя отрядами, поделив защитников, Тит и План повели даков на прорыв. У самых стен пришлось разделиться на еще более мелкие группы. Занятые добыванием ценностей, легионеры почти не обращали внимания на шнырявшие группки варваров. Изредка какой-нибудь ретивый центурион или трибун приказывал своим вступить в бой, догнать, истребить. Основная масса войск больше интересовалась содержанием берзовианских подвалов. К ночи в горах за дотлевавшим городом собрались вышедшие из окружения. Набралась почти тысяча человек. Девять десятых гарнизона полегла на стенах и улицах крепости, выполнив свой долг перед царем и Дакией до конца.

Через два дня, соединившись с силами Верзона и Пируста, План повел на восток измученный и израненный отряд. На носилках из жердей и веток несли раненного в обе ноги Тита. Седой римлянин тихо стонал и звал по имени оставленную в Напоке дакийку-жену.

* * *

Траян со штабом подошел к Берзовии, когда все было кончено. В воздухе пахло горелым мясом. Всюду летала мелкая красноватая зола. Корпус Нигрина чистился, приводил себя в порядок. Потери римлян исчислялись в две тысячи убитых и три с половиной тысячи раненых. Лекари, напоив вином до полубессознательного состояния, ампутировали зубчатыми ножами раздробленные руки и ноги участников штурма. Вправляли вывихи. Накладывали швы. Длинные санитарные обозы потянулись на юг к Дунаю, в тыловые укрепления и селения даков.

После торжественного богослужения и раздачи наград отличившимся император дал войску трое суток отдыха. Здесь на развалинах Берзовии Траян встретился с парламентерами Децебала. Пятеро скромно одетых простоволосых мужей в длинных дакийских рубахах, но все с золотыми гривнами на шее проехали через расположение римской армии и спешились у самой палатки цезаря. Здесь они увидели нечто донельзя утонченное. На кольях по обе стороны от входа сидели тридцать защитников города из числа взятых в плен. Трупы были тщательно просмолены, во избежание разложения и заразы.

Император в доспехах, но без шлема в окружении рослых преторианцев встретил гостей неласково.

– Ну, с чем пожаловали на этот раз? – спросил он, наигранно склоняя голову к правому плечу усталым движением. Потом, не глядя на реакцию послов, шепнул что-то на ухо стоящему рядом телохранителю. Солдат звякнул металлическими поножами и отправился выполнять поручение.

План, Пируст, Верзон, Скориб и Эсбен, владевший латинским языком и взятый в качестве переводчика, молча ждали, когда Траян предложит им сесть. Рассматривали прославленного владыку Рима, о котором были наслышаны. Но тот и не думал оказывать прибывшим какие-либо почести.

Послышались голоса. К возвышению шли высшие римские командиры. И с ними... Оживленно переговариваясь, приближались те, чье присутствие заставило послов сжать кулаки в бессильной ярости. Дакиск и другие старейшины в богато расшитых золотым шитьем галльских туниках, в прочных римских сапогах, увешанные римскими наградами, отчужденно и насмешливо разглядывали соплеменников.

– Итак, я слушаю вас! – нарушил неприязненное молчание Траян.

Корат, вождь приречных сальдензиев, рисуясь, повторил вопрос императора по-дакийски. План брезгливо пристукнул по отделанному золотом гориту с луком. Преторианцы предусмотрительно захватили копья поудобнее.

– Великий правитель Римской империи не будет позорить себя, разговаривая со своими противниками через грязных изменников. Мы слышали, что Цезарь Нерва Траян – честный воин и умеет ценить достойных врагов! Один из нас не хуже знает латынь, чем грошовая сальдензийская проститутка.

Траян смутился. Посланцам Децебала нельзя было отказать в дипломатической находчивости. Упоминанием о достойных противниках и его солдатской порядочности седой, заросший густой бородищей дак расположил цезаря к себе.

– Хорошо. Я не буду настаивать на участии моих дакийских союзников в нашей беседе. Говорите!

– Децебал, царь даков и гетов, живущих за Дунаем, предлагает императору Траяну заключить перемирие на время сбора урожая. Кому бы боги ни послали власть над этими землями по окончании войны, он не должен обрекать жителей на голод. Это противно всем законам. И божеским, и человеческим!

«Хитрецы! – Траян восхитился царем даков и его советниками. – Наверняка еще не все, на кого ты рассчитывал, Децебал, пришли к тебе со своими отрядами, раз ты посылаешь болтать о перемирии накануне решающего боя. Но я ведь не настолько глуп, чтобы предоставить почти загнанному зверю подобную возможность».

И тут неожиданно для всех в нарушение этикета в разговор вмешался Дакиск.

– Перемирие?! Вы приехали заключать перемирие с самым могущественным царем на всей земле! Вы?! Это неслыханное оскорбление! Великий цезарь! Среди стоящих перед тобой мужланов нет ни одного, чей род в знатности насчитывал хотя бы два колена! Это жалкая шваль, извлеченная беспутным Дадесидом из вонючих винных подвалов, в забытых Замолксисом горных селениях!

Римский император внимательно слушал гневные выкрики рассвирепевшего не на шутку старейшины. Дакиск, не отдавая себе отчета, подсказал цезарю превосходный повод отклонить переговоры. Корат пересказывал длинные дакийские фразы короткими римскими предложениями, иногда для пояснения добавляя и от себя.

– Что, Децебал, да будет проклято его имя, не мог прислать на встречу с самим Траяном, да будут милостивы к нему Кабиры, своего брата Диега? Или Сусага? Или Котизона? На худой конец сошли бы Нептомар с Мамутцисом и Мукапиус с Сиесиперисом! Но только не вы! Грабители, виноделы, конюхи и плотники!

– Правда ли все то, что сказал мой дакийский друг? – спросил полководец римлян, когда Дакиск откричался.

Вперед выступил Эсбен.

– Мой род не из последних среди предавензиев и уж подревнее, чем все продажное семя Дакиска. Но что бы ни говорили накормленные ворованным куриным мясом лживые лисы, великий император, мы – подданные и приближенные дакийского царя! – Затем, перейдя на наречие альбокензиев, Эсбен продолжал, обернувшись в сторону Дакиска: – В моих торговых путешествиях по Галин и Иллирику я видел, Дакиск, как кричат потаскухи, когда, переспав с ними, клиенты забывают заплатить положенные деньги. Ты можешь так не переживать. Римляне уплатят по полному счету и даже подотрут тебя!

Даки из свиты Траяна аж зарычали от злобы и оскорбления. Напротив, План и его соратники откровенно захохотали. Адриан, стоявший в рядах легатов и трибунов, почувствовал, что ему гораздо симпатичнее посланники Децебала, чем перешедшие на сторону римлян старейшины.

Император остановил поднявшийся шум.

– То, что я услышал от своего дакийского союзника, повергло меня в сомнение. Я не могу сейчас заключить перемирие с дакийским царем. Честь сената и римского народа не позволяют мне сделать этого. Передайте своему владыке – я жду от него более представительной делегации!

План сверкнул очами. И не прибавив ни слова, молча поклонился. Даки повернулись и приняли из рук легионеров застоявшихся, постукивающих копытами коней. Уже когда они были в седле, Корат, демонстративно взявшись за рукоять своей фалькаты, крикнул:

– Даст Замолксис, мы еще встретимся, План!

Ответил Верзон, натягивая поводья.

– Я только об этом буду молить Кабиров и Величайшего Безымянного! Единственное, о чем скорблю, что ты уже ни с кем не поделишься впечатлениями о нашей встрече, жалкий прыщ Корат!

В сентябрьские ноны (5 сентября) 101г. армия Траяна вновь пришла в движение. Объединившиеся силы римлян наступали на участке шириной до восьмидесяти километров. Небольшие по численности дружины местных котензийских вождей вступали в отчаянные неравные схватки с вражескими дозорами и штурмовыми отрядами. Вновь заполыхали стены поселков, неубранные, пересохшие на корню нивы. Проселки заполнились стадами отбитого скота, вереницами исхлестанных бичами захваченных в рабство женщин и детей.

Специально выделенные галльские и языгские алы людоловов охотились повсюду за беженцами. Мужчин-даков тут же, на месте поимки, клеймили раскаленным железом и заколачивали в колодки. Квесторы и казначеи легионов скрупулезно подсчитывали добычу. Она была велика. Очень велика в сравнении с понесенными потерями. Командиры легионов и конных ал сказочно обогащались. Будь благословенна война! И да здравствует император Нерва Траян Август!

За три дня до сентябрьских ид (11 сентября) 101 г. передовые разъезды нумидийской конницы и когорты охранения V Македонского легиона вышли на подступы к Тапэ. Здесь их ждало готовое к бою войско дакийского царя. Столкновение стало лишь вопросом времени.

6

– Позиция у нас отличная, вот только выдержат ли даки?

Сусаг в круглом гетском шишаке с длинным, до верхней губы, наносником разбирал вслух расположение дакийской армии. Децебал ничего не ответил. В своих он как раз был уверен. Им не впервой драться с римлянами. Легионы Тита и Феликса поражали прямотой строя и четкостью действий. Обучены на совесть. Размещенные на высотах метательные машины и боевые расчеты вызывали чувство гордости. Не хваленые римляне и даже не македоняне и греки, а простые даки смотрят сквозь прицельные планки катапульт и карробаллист. А это что-то да значит. План на правом фланге вывел вперед две колонны.

– Ситалк! Скачи туда, узнай, зачем вышли вперед те тысячи у Плана?

Молоденький дак из отряда телохранителей воткнул в землю длинное копье и налегке поскакал выполнять поручение.

С левой стороны доносился топот тысяч копыт. Сведенные воедино конные сотни Регебала, Диега, бастарнов и сарматов стягивались в плотный ударный кулак. Целое море пестрых волкоголовых драконов реяло над людскими головами. Царь разглядел брата. Красный шерстяной плащ с золотым позументом четко выделялся на фоне бурых рубах и тусклых медных панцирей. «Напрасно он так вырядился. У римлян глазастые лучники. Все стрелы в первую очередь полетят в него».

Оглянулся. Костобоки личной гвардии сидели неподвижно. Некоторые шуршали точильными оселками, еще раз наводя тяжелые блистающие фалькаты.

– Котизон!

Сын подъехал шагом. Куда девалась былая ребячливость. Из поездки он вернулся враз повзрослевшим. Суровая поперечная складка залегла между бровей. Все былые набеги, походы казались невинными забавами в сравнении с той бедой, что ныне навалилась на отца и государство. Децебал любовно коснулся колена наследника.

– Не увлекайся слишком! Помни, ни в коем случае нельзя допустить разрыва между твоей кавалерией и карпами Ратибора. Если придется отступать, жмись ближе к центру, там вас прикроют аппараты. И не бойся обхода. Да хранят тебя Замолксис и Величайший Безымянный.

Котизон понесся вниз направо, ведя за собой трехтысячный корпус конных патакензиев. На ветру забились зеленые ленты личного знамени Дадесидов.

С противоположных холмов доносились сигналы римских труб. Восемь полных легионов, вспомогательные алы союзников и выставленные вперед отряды легковооруженных воинов широким шагом шли на сближение с противником. Сражением руководил лично император Траян Август. Левым флангом командовал Авидий Нигрин. Правым – прибывший из Верхней Мезии Авл Корнелий Пальма. Конница под началом Лузия Квиета прикрывала боевые порядки.

В первых рядах на острие атаки, плотно сомкнув щиты, накатывались когорты ХШ Сдвоенного, V Македонского, IV Скифского, IV Флавиевого легионов. Силы римлян превышали войска даков по численности. Семьдесят три тысячи Траяна против шестидесяти Децебала. Но даки занимали удобную, заранее подготовленную к битве позицию. Это частично сводило на нет количественный перевес противника.

Адриан и Светоний в качестве трибунов I Италийского легиона маршировали во второй линии. Север, легат II Помощника, бывший начальник императорского племянника, одобрительно кивнул, встретив друзей не в окружении цезаря, а среди солдат.

– Salve, Элий!

– Salve, сиятельный! Надеешься добыть золотой венок?!

– Нет, Адриан, пока моя задача разгромить варваров на своем участке, а там будет видно. Как Светоний?

Транквилл ухмыльнулся.

– Солдаты обещали показать мне настоящее сражение и привести назад невредимым и с подарком!

Легионеры захохотали, скаля зубы в пространстве, свободном от железа нащечников. Мужественный, неунывающий Светоний давно пришелся по сердцу умеющим ценить шутку и храбрость солдатам.

Центурии маршировали тем же размеренным быстрым шагом.

– Пока есть время, могу рассказать анекдот! – заорал друг Адриана. Даже свирепые центурионы не могли удержаться от улыбки.

– Слушаем, светлый трибун!!!

– Два новобранца идут в наступление на противника, который вовсю лупит по манипулу стрелами. «Маний, – страдающим голосом спрашивает один у другого, – какого цвета кровь?» – «Коричневая», – отвечает тот. «О, я ранен!»

– А-га-ха-ха-ха-ха!!! Ха-ха-ха!!!

Адриан поправляет ремень щита. Курчавая борода трибуна вызывающе торчит наружу.

– Отставить разговоры! – это уже легат.

Центурионы повторяют команду.

– Отставить разговоры! Первые три ряда – дротики на изготовку! Четче шаг!

Расстояние между армиями сокращается. Ближе. Ближе. Четыреста шагов. Триста. Двести. В воздухе свистят стрелы и маленькие, размером с желудь, снаряды от пращи. С той и с другой стороны все чаще из строя валятся на землю убитые или раненые. Камешки бьют в глаза, переносицы. Ломают ключицы. Стрелы разят неприкрытые доспехами ноги, плечи. Поток метательного оружия становится гуще. Ряды римлян тесно сомкнуты. Щиты представляют собой сплошную стену. Шлемы один к одному, как булыжники в мостовой. На место вывалившегося из ряда воина тотчас выдвигается другой сзади. Пехота даков наступает более свободно. Потери в ее шеренгах заметнее. Только три легиона в центре, поражая врага выучкой и дисциплиной, ничем не отличаются от когорт ветеранов Траяна. Сто шагов. Семьдесят. Тридцать.

– Солдаты! Залп!!!

По команде сотников легионеры разом мечут в надвигающиеся толпы даков дротики и пилумы с гибким закаленным на огне острием. Первый ряд уступает место второму. Тот третьему. И так до пятого. Свет темнеет от заполнивших пространство смертоносных копий. Даки со своей стороны не остаются в долгу. Земля за уходящими подразделениями покрывается корчащимися и неподвижными телами.

Десять шагов. Пять. Ряды и римлян и даков ощетиниваются копьями. Вторая, третья шеренги в центуриях Траяна достают из подшитых с внутренней стороны щитов карманов свинцовые шары. Громкий рев. Римляне устремляются вперед с боевым кличем:

– Барра!!! Барра!!! Баррррраааааа!!!

Дождь свинца хлещет в лица воинов Децебала. Навстречу ответный шквал камней, стрел, копий, метательных топоров.

По всему фронту тысячи наконечников вонзаются в шиты, ломаются от ударов, с хрустом входят в живую плоть.

– А-у-у!!! Кабиры с нам-и-и!!! Бей римских собак!!!

– Падаль!!! Варвары!!! Всех загоним в шахты на поживу крысам!!! Вперед, ветераны, не позорьте орлов V Македонского легиона!!!

Битва закипела повсюду. Натиск даков был настолько силен, что в центре IV Флавиев легион подался назад. I Италийский кинулся ему на помощь. Даки Сусага расторопно работали серповидными мечами. Убитые и оглушенные валились друг на друга. Даки. Римляне. Вперемешку. Воины Децебала свирепо выли, подражая волкам. Безрукавки из волчьего меха дополняли впечатление. Некоторые из прославленных бойцов отсекали у сраженных врагов головы и, раскрутив за волосы, бросали в ряды противника для устрашения. Адриан, покрытый холодным потом, едва успевал отражать направленные на него со всех сторон молнии варварских выпадов. Рядом бились и умирали легионеры. Светоний затерялся в круговерти. Доносился только его голос. Трибун не терял чувства мрачного юмора и здесь. Постепенно положение выправилось. Порядком расстроенный IV Флавиев легион сумел перестроить поредевшие манипулы и медленно начал продвигаться вперед. Сусаг приказал бить в барабаны, призывая увлекшихся и оторвавшихся бойцов. Даки, не слишком обращавшие в пылу боя внимание на сигналы, теперь оказались в затруднении. Подвижные манипулы римлян вклинились в разрывы строя и принялись теснить корпус Сусага. Центр боевого порядка даков прогнулся и стал все быстрее и быстрее отступать. Сусаг, собрав вокруг себя наиболее стойких воинов, отчаянными усилиями старался остановить истекающие кровью отряды. Помощь подоспела в самый последний момент. Леллий, командир третьего резервного легиона Децебала, без приказа бросил когорты костобоков в образовавшуюся брешь. Ратники Сусага проскочили интервалы между колоннами Леллия, едва успев оторваться от преследующих по пятам римлян. Воя и рыча по-звериному, костобоки набросились на не ожидавшего такого исхода врага. Одновременно машины даков с холма принялись метать камни и дротики по сбившимся рядам легионеров IV Флавиевого легиона. Трибуны заставили манипулы бегом выйти из-под обстрела.

На правом фланге патакензии Котизона и дружины карпов Ратибора стойко отражали все попытки Нигрина вклиниться между ними и центром. Солнце стояло в зените. Сражающиеся задыхались от пыли, поднятой тысячами конских и людских ног. Траян внимательно следил за действием своих легионов. Посылал подкрепления. И ждал. Как всякий опытный полководец император понимал, что решающая минута боя еще не наступила. Даки демонстрировали чудеса героизма и самоотверженности, но в выучке и дисциплинированности римлян Траян не усомнился ни на минуту. А эти качества решают все в любом сражении. Налитые нерастраченной силой за его спиной стояли II Траянов и I Помощник легионы. На пригорок выскочил окровавленный, в изрубленных доспехах контубернал:

– Величайший, Пальма просит помощи!

Траян поморщился.

– Что там случилось?

Всадник облизал пересохшие губы.

– Варвары теснят наши когорты. Вспомогательные алы галлов и языгов отступают перед сарматами и бастарнами.

– А что Квиет?

– Начальник конницы выделил всего две алы римских граждан!

Император, не отвечая, долго смотрел на солнце. Потом перевел взгляд на ординарца и приказал решительным злым тоном:

– Скажи Пальме, пусть отступает! Отступает поспешно и так далеко, насколько можно в его положении! Подожди! – добавил Траян. – Секст, дай ему напиться!

Кавалерист бережно сделал десяток глотков из переданной серебряной фляги. Глаза его засветились благодарностью.

– Будет исполнено, мой император! – отчеканил он и поскакал к своим колоннам.

Траян протянул правую руку не глядя:

– Шлем!

Преторианцы разом подобрались. Алые страусовые перья заколыхались на ветру.

– Приказ: легатам поднять когорты! Аппаратчикам приготовиться! После атаки мавретанской конницы II Траянов и I Помощник должны ударить в разрыв между центром и левым флангом Децебала! Лонгин! Ты отвечаешь за успех наступления!

Гай Кассий Лонгин в простых пехотных латах бегом помчался к ожидавшим центуриям.

Регебал и Диег жестокими наездами теснили части Авла Корнелия Пальмы. Сарматы и бастарны врубались в самую гущу откатывавшихся когорт. Отход римлян на правом фланге сделался повсеместным.

– Клянусь Кабирами, это победа! – шурин дакийского царя юзом вертелся на беснующемся коне.

– Нажми еще раз, Регебал! – приказал Диег.

Натиск даков и их союзников усилился. Легионы уже почти бежали, выстилая трупами по-осеннему пожухлую траву. Сарматы били неприятеля длинными контосами в лицо. Стреляли из больших дальнобойных луков.

– Даки, вперед! Добейте подраненного вами шакала!

Забыв об осторожности, Диег и Регебал удлинили фронт и, полуобойдя растрепанные легионы Пальмы, ушли вслед за ними, оторвавшись от сражающегося с переменным успехом и неподвижно стоящего центра.

Децебал с холма увидел опасность, нависшую над его войском. Он немедленно послал вернуть зарвавшиеся отряды. Но... Было поздно. Согласно замыслу Траяна дотоле стоявшие неподвижно мавретанские и батавские алы атаковали конных бастарнов и сарматов. Свежие, застоявшиеся лошади африканцев и германцев яростно кусались с утомленными двухчасовой битвой степными конями. Перестроенные ряды пехоты, выставив копья, снова устремились на остановленные толпы варваров. Баллисты и скорпионы обстреливали с высот оказавшихся в губительной близости даков.

Ситуация резко изменилась. Удар двух резервных легионов между центром и левым флангом дакийской армии предрешил ее судьбу. Теснимый в лоб и сбоку центр дрогнул и побежал. Легионы ринулись вдогонку. I Помощник повернул, замыкая окружение левого фланга Регебала и Диега. Завидев римлян в своем тылу, сарматы и бастарны, отстреливаясь на скаку, помчались прочь. Следом за ними – пехотные отряды даков. Децебал еще пытался что-то сделать. Он сам во главе личной конной гвардии вступил в бой, но этим шагом только на некоторое время замедлил натиск римлян.

– Все кончено... – прошептал дакийский царь, опуская зазубренную обагренную кровью фалькату. Нумидийцы с визгом рубились с патакензиями, стараясь добраться до блиставшего золотой отделкой оружия всадника, а он не обращал на опасность никакого внимания.

Даки отступали. Бывший правый фланг под командованием Котизона, волею судьбы оказавшийся теперь арьергардом бегущей армии, ожесточенно сражаясь, прикрывал отход.

Траян, замызганный кровью, вырвался из гущи бойни, бросив добивать один из окруженных отрядов варваров.

Лошадь дико косила глазом на грудами лежавшие под ногами трупы.

– Эй, кто там! Контубернал! Немедленно скачи вперед к Нигрину и Квиету и передай, чтобы преследовали Децебала до тех пор, пока не свалятся от усталости. Ни в коем случае нельзя давать дакам войти в Тапэ. Гоните их прочь. Скажи Нигрину: к лаврам[169] всю добычу, главное – истреблять людей!!!

Сражение закончилось. Поле боя осталось за римлянами. К вечеру преследовавшая врага кавалерия Лузия Квиета возвратилась обратно. Нумидийцы и батавы выполнили приказ Траяна. Защищать Тапэ было почти некому. Опасаясь резни и скученности у ворот, даки оставили город и ушли дальше, к Мисиа.

Децебал потерял убитыми и ранеными пятнадцать тысяч человек. Римлян полегло пять тысяч. Весь следующий день легионы Траяна бродили по полю и грабили павших. Рубили головы, руки, собирая гривны, кольца и браслеты. Стаскивали в кучу меховые одежды, украшенное серебром и золотом оружие. Легкораненых и контуженых варваров вязали и препровождали работорговцам в обоз. Тяжелораненых добивали.

Оставшийся без защитников Тапэ сдался римскому императору без боя. Траян отдал город на разграбление своим воинам. Запретив, впрочем, жечь и разрушать строения.

Две недели спустя после неудачной для него битвы Децебал прислал к цезарю второе посольство из знатных старейшин и вождей костобоков и патакензиев. Послы сложили к ногам Траяна дорогие подарки.

– Царь гетов и даков готов принять любые условия, которые выдвинет владыка Рима.

Император-полководец рассматривал дары.

Наступили октябрьские календы (1 октября) 102 г. Листья на деревьях окрасились в желтый цвет. По утрам наползали холодные осенние туманы. Во всем облике природы явственно чувствовалось увядание. Впереди ждала хмурая дождливая осень. За нею – зима.

– Хорошо! Передайте Децебалу, римляне согласны на перемирие до весны будущего года.

Даки облегченно вздохнули.

* * *

Либурн резко качало на встречной волне. Рулевой, здоровый краснорожий корнакат, удерживая в парусах ветер, правил прямо против течения. Команда коротала время в трюме под палубой. Не считая наблюдателя на носу и кормчего, наверху находились три человека. Запахнувшись в теплые войлочные плащи и надвинув на лоб фракийские шапки из лисьего меха, они стояли у резных перил борта и смотрели на проплывающие в морозной утренней дымке берега Дуная.

Император закрепил за Римом территории по Берзовии и Карашу и направлялся в Сингидун, захватив с собой Авидия Нигрина.

– Мне кажется, Марк, что наш друг Децебал нарушит мир и нападет на гарнизоны гораздо раньше, чем мы того желаем.

– Может быть, Авидий. Всего предусмотреть нельзя. Если это и произойдет, исход войны будет зависеть от того, насколько быстро мы успеем подоспеть с основными силами.

Аттий Непот, дотоле молчавший, вмешался в разговор:

– Будет очень плохо, когда на реке станет лед. По чистой воде флот мог бы воспрепятствовать переправе варваров на мезийский берег. Зимой же для ударов доступны все города и кастры от Интерцизы до Диногенции.

– Весной мы сами нарушим перемирие, и как только очистится Дунай и пригреет солнце, перейдем в наступление. Война не может считаться законченной до тех пор, пока существует государство даков и не тронута их столица.

Нигрин выпрямился, звякнув навершием ножен.

– Да-а... Децебал наверняка догадывается о наших планах.

Траян хлопнул старого друга по плечу.

– Тем лучше! Значит, ни у него, ни у нас не существует никаких иллюзий насчет будущего.

ПАРФИЯ, ГОД 101-й

С высоты стен царского дворца Гань Инь любовался открывшейся панорамой. Сотни маленьких юрких лодок сновали по мутной воде Тигра. Купцы из Селевкии перевозили на левую сторону реки товары. Огромные двугорбые верблюды, отсюда, с высоты, казавшиеся крохотными, с тоскливым ревом становились на колени. Погонщики свирепо дергали продетые в ноздри животных веревки, вьючили тюки. Блеяли козы и овцы. Уже сформированные караваны, позвякивая колокольцами, протискивались через толпу по людным улицам парфянской столицы.

Гань Инь перевел взгляд на небо. Странно. За тридцать тысяч ли от Поднебесной оно такое же высокое и синее, как и дома. Может, все мираж? Долгий путь. Сражения. Крики и ржание лошадей внизу отрезвили. Нет, не мираж. Во дворе молодые парфяне играли в човган[170]. Разодетые в парчу и шелка юнцы в белоснежных кисейных чурбанах по индийской моде гоняли клюшками тряпичный мяч. Гань Инь поискал глазами. Пакор сзади партии «парчовых», красуясь, восседал на золотистом нисайском скакуне. Вот мяч вылетел из-под копыт борющихся и подкатился прямо к шаху. Пакор не спеша, с достоинством толкнул лошадь и ловким ударом отправил снаряд в конное месиво. Вновь захрипели лошади, завопили, заулюлюкали всадники. Гонг прервал состязание. Похоже, сегодня обошлось без увечья.

Царь милостиво кивнул китайскому послу. Гань Инь поклонился в ответ и, переступая через ступеньку, стал спускаться вниз по винтовой башенной лестнице. Пугливая тень поспешно метнулась куда-то в сторону. «Будет в этом дворце место, где я не встречу приставленного соглядатая?» – подумал наперсник Бань Чао.

Пакор, уже спешившийся, в сопровождении первого министра ожидал высокого гостя. От стены отделился молчаливый Тао Шэн и мгновенно заступил за спину начальнику. Парфянские телохранители меж зубцами стен тоскливо сжали древка копий. Жилистый, юркий китаец, даже без своих знаменитых мечей за плечами, внушал тревогу и страх. Гань Инь почтительно сложил ладони и зашипел в знак величайшего почтения. Пакор еле заметно склонил голову.

– Сегодня мы ждем высокого гостя из далекой империи Хань на наш царский обед! Будут присутствовать все сановники дворца и князья союзных державе земель!

Китаец-переводчик перевел сказанное со староперсидского языка на китайский. Посол кивнул и улыбнулся самой широкой улыбкой, на какую только был способен.

– Весьма рад. Льщу себя надеждой, что в ближайшее время я получу от вашего величества ответ на интересующие меня и моего государя вопросы.

Визирь шаха подался вперед. Халат первого министра, расшитый символами бога Митры[171], на миг прикрыл роскошное одеяние царя.

– На вечерней аудиенции у моего владыки после сегодняшнего пира высокий гость получит ответы на все вопросы. До встречи в Зале Приемов! Кстати! Всем ли доволен дорогой Гань Инь?

Улыбка китайца сделалась еще шире.

– О, да! Благодаря заботам Драгоценного шаха Парфии мои слуги не испытывают недостатка ни в чем. Осмелюсь только потревожить слух первого министра сущей безделицей.

Глаза визиря мгновенно сверкнули недоверчивым огнем. Гань Инь заметил, как министр незаметно толкнул владыку. Переводчик бесстрастно продолжал переводить китайские фразы на язык парфян.

– Мы слушаем с искренним вниманием.

– Дозволит ли Пакор Великолепный, брат Сына Неба, закупить караван с местными товарами и несколько рабов для показа моему государю?

Визирь с царем переглянулись.

– Пусть посол Китая представит казначею дворца список товаров, и он незамедлительно получит все в качестве подарков. Ворота же Дома Аршакидов всегда открыты для дорогого гостя. Завтра охранная сотня проводит посла и слуг на рынок Ктесифона, а если надо, на царском судне перевезет и на базар Селевкии!

Гань Инь еще раз поклонился и шипел до тех пор, пока Пакор с визирем не скрылись за беззвучно раскрывшимися дверями слоновой кости.

* * *

Лезвие бритвы поскрипывало в ворохе душистой мыльной пены. Брадобрей, высунув от усердия и трепета кончик языка, короткими умелыми движениями брил скулы шаха. Прикрыв левый глаз, для точности, подровнял линию бороды. Отложил бритву. Сдернул с бронзового кувшина с кипятком пропаренное горячее полотенце и виртуозным жестом прикрыл бритье. Сильными мягкими пальцами прижал ткань к лицу и принялся массировать. Пакор застонал от удовольствия. Смочил нежнейшую аравийскую губку слабым раствором винного спирта, настоянного на индийских благовониях, и обтер сверкающие первозданной чистотой места. Склонился в низком поклоне.

– Все, повелитель!

– Бахрам, ты превзошел самого себя!

– Если шах прикажет мне обратиться в мыльную пену, я проделаю это немедленно.

– Бахрам, твою душу заберет Ахриман, ты каждый раз вводишь меня в расточительство!

Нарочито покачивая головой, царь сдернул с мизинца тончайшей работы перстень с кушанским лазуритом и бросил цирюльнику. Парикмахер простерся ниц и задом выполз из покоев.

– Изрядный плут! – восхищенно молвил молча наблюдавший за сценой визирь.

– Пускай ему, Фраат! Не будь Бахрама, мы знали бы только половину разговоров, ходящих по дворцу и Ктесифону. Пока нас окружают такие люди, как Бахрам, Хозрой[172] и его друзья нам не страшны.

– Митра Многопастбищный да будет свидетелем моих слов, но иногда мне хочется охладить оптимизм владыки: Хозрой, наверное, точно такими же словами отзывается о вашем парикмахере.

Пакор побледнел. Миндалевидные глаза парфянского царя заискрились бешеным огнем.

– Ты... Неужели?

– Да, мой царь. Люди, приставленные к нему, видели его входящим в час летучих мышей в склады армянских купцов Селевкии. Он встречался с Вахиаздатом.

– Шакал! Прикажи сегодня же бросить двурушную тварь в Тигр!

– Стоит ли? Появится новый Бахрам. Вот и все!

– Ты хочешь сказать: его надо пощадить?

– Пусть все идет, как и шло. Настанет время, и Бахрам передаст нашим врагам нужное нам. Убить глупца никогда не поздно, но курица должна нести яйца. И она исправно делает это.

– Поступай как знаешь, Фраат. Теперь о главном! Посол китайского царя чересчур долго загостился в Ктесифоне. Такое непростительно! Пора ему отправляться в обратную дорогу!

– Все уже подготовлено! Но государь и сам не представляет себе степень опасности!

Пакор жестом прервал говорившего и хлопнул в ладоши. Статный слуга-арамей, лишенный языка, внес золотой поднос с разрезанной на ломти дыней и серебряным кувшином. Раб поставил поднос на ковер и налил гранатовый шербет в кубок из рога носорога.

– Продолжай, Фраат!

– За прошедшие месяцы мы достаточно убедили посла в недостижимости границ Рима по суше. Никто в его свите, от конника охраны до молчаливого демона-телохранителя, не сомневается в наших доводах. Осталось убедить Гань Иня в невозможности добраться до империи и морем.

Пакор острейшим ножом маргианской стали вырезал сочные ломти и неспешно отправлял в рот.

– Фиоуз отвезет китайцев в Харакс. Там, на берегу Залива Парсуа[173], он покажет послу «морской путь» в Да-Цинь и укажет расстояние. После того Гань Иню только останется распрощаться с гостеприимным двором Ктесифона и убыть восвояси.

– В чем же опасность?

– Ходят смутные слухи, что римский торговец Май Титиан из Суры послал своих людей дойти до рубежей страны Хань[174]. Наши лазутчики прозевали отправку каравана. Человек Рима находится в пути уже год!

Шах вонзил нож в мякоть дыни.

– А ты знаешь, Фраат, что будет с Парфией, если сер Танча сумеет договориться с румийцем Траяном?

– Да, Солнцеподобный! Но этого не произойдет!

– Почему?

– Кушанский Канишка тоже не заинтересован в союзе Китая и Рима. Такая коалиция раздавит не только Парфию, но и Кушаны. Траяну сейчас не до Парфии и Китая. Он начал войну с даками. Обломает зубы, как и Домициан, и успокоится. Децебал – слишком твердый орешек для Траяна.

– А если все-таки римляне победят?

– Будем договариваться с Канишкой! Он не может не понять, что Парфия между Римом и Кушанами все же лучше, чем Кушаны между Римом и Китаем.

Пакор долго поглаживал бороду. Маленький мраморный фонтан в середине комнаты переливчато журчал, наполняя помещение свежей прохладой.

– Не знаю... – наконец вымолвил царь. – Успехи вскружили Канишке голову. Если бы не отрезвляющая зуботычина со стороны Банчи, то трудно представить, в каком положении мы оказались бы сейчас. Горные бактрийцы – хорошие воины. Не забывай и о том, что князья Индии предоставили Кушанам боевых слонов.

– Армия серов не испугалась и слонов!

– Да, серы – хорошие солдаты. Они превзошли даже бактрийцев. И потому... Я не могу довериться Канишке. Как только китайцы отведут войска, Канишка примется за старое. Угроза Рима для него – пустой звук. Будем готовить посольство к царю серов.

Фраат проницательно прищурился. Пальцы визиря заученными движениями перебирали узлы на молитвенной зороастрийской веревке.

– Предложим ему военный союз?

– Это покажет будущее. Прежде посмотрим, как поведет себя Канишка. Помоги нам, Митра! Сейчас же главное – услать обратно Гань Иня. И помни, Фраат, – голос шаха опустился до свистящего шепота, – ты ответишь за неудачу головой!

* * *

Лазурная гладь залива расстилалась до самого горизонта. У самой его черты глаз не различал грани моря с синевой небес. Корабли, одетые в белоснежные одежды парусов, оставляя за собой пенные следы, исчезали в манящей дали. Индийские, аравийские, парфянские. Коричневые тела матросов, кольца серег в ушах. Скрип уключин. Смех. Разноязыкий говор. Красочные картины Залива Парсуа проходили перед взором Гань Иня.

Посол Бань Чао влез на мачту, чтобы лучше все видеть. Фраат, китаец-переводчик, секретари-парфяне и Тао Шэн, задрав головы, следили за главой посольства. Большой купеческий корабль Товарищества парфянских купцов, почтительно предоставленный визирю, грузно покачивался на сонной волне. Команда вывела парусник на внешний рейд Хараксанского порта и бросила якоря. Поверенный Товарищества иудей Бар Хисуссаким хитро поглядывал то на первого министра, то на стоящего в полный рост в наблюдательной «бочке» китайца. Купец имел самые строжайшие инструкции.

Неподалеку вздымались и опускались несколько тростниковых лодок ловцов жемчуга. Гань Инь жадно всматривался в действия водолазов. Просоленные, загорелые до черноты мужчины жадно дышали, уцепившись руками за борта. Отдышавшись, принимали у подростков и женщин камни, зажимали костяными рогульками нос и, стиснув груз коленями, погружались на дно. Томительная минута ожидания, и пловец, отфыркиваясь и отплевываясь, выныривал на поверхность. Сидящие в лодках вытряхивали раковины-жемчужницы из сетки ныряльщика. И все повторялось. Белоснежные чайки полнили воздух пронзительными криками.

Гань Инь отодвинул задвижную доску в днище «бочки» и полез по просмоленной веревочной лестнице на палубу. Тао Шэн подал начальнику руку.

– Как далеко лежит путь в Да-Цинь через море?

Переводчик перевел вопрос главы посольства, умудрившись сохранить даже интонацию. Фраат повернулся к Бар Хисуссакиму и сделал незаметный знак бровями. Купец откашлялся.

– Лучше всех нас ответит человек, три раза совершивший плавание в Рим, – визирь указал на иудея.

Поверенный Товарищества низко, но с достоинством поклонился послу могучего царя серов.

– Дорога в один конец занимает два года, уважаемый.

– Море так велико? – воздел в удивлении брови ошарашенный китаец.

Бар Хисуссаким снисходительно усмехнулся.

– Это море, – палец купца небрежным жестом обвел синь за бортом, – лишь малая толика другого, неизмеримо большего по размерам Внешнего моря, а оно, в свою очередь, только преддверие Мирового океана. На пути из Внешнего моря в Мировой океан корабли делают остановку три раза, чтобы пополнить запасы воды и продовольствия. Потом плавание продолжается. В Океане лежит неведомая земля. Размеров ее не в состоянии исчислить ни один смертный. Корабли идут вокруг земли и к концу второго года достигают пределов Внутреннего моря, на берегах которого и находится Рим. Тот самый Да-Цинь, что вы хотите увидеть.

Гань Инь прикрыл веки, стараясь мысленно представить весь путь. Поверенный и министр переглянулись. Китаец открыл глаза. Он смотрел на рассказчика с нескрываемым восхищением.

– Но как же вы отважились плыть в Мировой океан вокруг неведомой земли?

Бар Хисуссаким хватким жестом вытащил из-за шерстяного пояса пять золотых римских аурей с изображением Домициана, Нервы и Траяна.

– Вот сила, что заставляет пускаться в столь далекие и рискованные странствия. Товары, доставленные в Рим, окупают себя в десятки и сотни раз! Взамен мы получаем полновесное золото императоров! На этих монетах выбиты три последних владыки Рима Я дарю их дорогому послу серов с тем, чтобы ваш государь мог воочию увидеть лица правителей далекой земли.

Гань Инь бережно принял драгоценный дар и по одному опустил портреты царей за пазуху синего шелкового халата. Глаза китайца увлажнились.

– Теперь, на досках вашего прекрасного корабля, я окончательно убедился, что желанный и необходимый народу и повелителю Поднебесной Да-Цинь недостижим из-за дальнего расстояния. Мне остается только уведомить о безрадостной новости наместника императора на северо-западе. Прикажите поворачивать назад, в порт!

Фраат, враз покрасневший от непонятного ликования, громко отдал распоряжение по-парфянски. Волосатые, татуированные моряки-вавилоняне и карманийцы, шлепая босыми ногами, полезли на ванты. Два ряда длинных весел вспенили воду. Судно зарылось носом, выпрямилось и ходко пошло к берегу. Бар Хисуссаким и визирь торжествующе щерили губы в завесе бороды и усов. Гань Инь грустным взглядом ловил линию горизонта. Мог ли хоть один из них представить, что пройдет неполных пятнадцать лет, и волны залива Парсуа понесут на себе остроносые римские либурны. И старый седой император Рима Нерва Траян Август Германский, Дакийский и Парфянский совершат возлияние владыке морей Нептуну почти на том же самом месте, где ныне плещут весла их круглобортого «купца».

Часть пятая ОРЕЛ И ДРАКОН

1

Истертые, облезлые кисти на навесе носилок колыхались в такт шагам носильщиков. Холод проникал даже под плотно подоткнутые занавеси из шерсти. Если бы не солидных размеров тыквенная фляга разбавленного с медом вина, к которой Сервилий то и дело прикладывался, можно было давно закоченеть. В оставленную для глаз щелку виднелись только облачка морозного пара, выдыхаемого шестью лектикариями. Мужики тащили на себе лектику[175] и переругивались сиплыми голосами. Агент привалился к пуховым подушкам и надолго задумался.

«В том, что нанял носилки, а не повозку, я поступил заведомо правильно. Один вынос на парадной лектике стоит порядочно. Солдаты сразу поймут, что заявился не какой-нибудь вшивый перекупщик, но солидный торговец и с тугой мошной. Н-да... У кого бы спросить, зачем я делаю это? Разве такое объяснишь словами? Для того, чтобы понять, нужно родиться по ту сторону Данувия. Кто расскажет словами плач тростниковой свирели дакийского пастуха? Прости меня, Великий Замолксис. Я сын своего народа».

Снаружи донеслось поскребывание:

– Почтенный Сервилий, мы прибыли!

Купец последний раз булькнул содержимым сосуда, отер губы и скомандовал:

– Опускай потихоньку!

Раздался легкий толчок. Стойки мягко коснулись запорошенной снегом земли. Сервилий одернул полог. Яркий свет, отраженный от белой поверхности, хлынул внутрь. Сидевший выпростал ноги в зимних скифских сапогах и, потягиваясь, вылез наружу. Широкий двор, обнесенный с четырех сторон стенами из дикого камня, истоптан следами конских ног. Там и сям бугрились комья лошадиного навоза. Носильщики грудились вокруг, потирая побелевшие уши. Под черепичным навесом четверо легионеров в плащах на дешевой заячьей подбивке играли в кости. Сидящие старательно делали вид, что приезд гостя их абсолютно не интересует. Но Сервилий несколько раз поймал на себе внимательный изучающий взгляд. Низенький плотный крепыш с выбитым зубом, по-видимому, проигрывал. Суетился и ворчал. Наконец, посчитав достаточным время, отведенное посетителю на ожидание, все четверо разом повернулись к купцу.

– Кто такие? Чего надо? – раздраженно буркнул высокий и костлявый римлянин. Левая рука его висела на перевязи.

– Агент торгового дома Цезариев в Рациарии Деций Сервилий, – представился маклер. – Хотел бы встретиться и поговорить с вашим начальником.

– Ишь чего захотел. Он сейчас отдыхает. Стоит ли его будить?

Сервилий напустил сожалеющее выражение на лицо.

– Ну что ж, в другой раз... Жаль.

– Да ты погоди! Выкладывай, зачем явился? – Все четверо поднялись и выступили из-под крыши.

– Насчет ваших рабов. Хотел посмотреть. Глядишь, может, и сторговались бы.

Легионеры переглянулись. Высокий с нашитым на плече знаком старшего по палатке кивнул крепышу:

– Ну-ка, Юст, сходи за Ювением! Быстро!

Низенький сорвался с места. Отсутствовал он довольно долго. Но поручение выполнил добросовестно. Вернулся в сопровождении мордастого здоровяка-центуриона. Сотник, облаченный в дакийские штаны на беличьем меху и дакийскую же баранью дубленую куртку, заговорил зло:

– Какие еще рабы? Сказано было, мы ими не торгуем! Нет, они прутся и прутся. Вчера одного такого пришлось взашей со двора вытолкать.

Сервилий понял, что пришла пора брать инициативу в разговоре.

– А не отойти ли нам, уважаемый Ювений, в сторонку для беседы? Она не займет много времени.

Центурион шагнул к столику с костями, покинутому игроками. Жестом пригласил садиться торговца.

– Ну!

– Я хочу, чтобы вы, уважаемый, только выслушали мои соображения, а решать будете без меня или при мне, это уже как угодно. Итак. То, что вы держите своих рабов и не выставляете на обозрение, – ваше дело. Поступок вполне логичный, если подумать, что, придержав самый ходовой сейчас товар, вы, когда спрос на людей вновь поднимется, спустите его с максимальной выгодой. Но не забывайте: цены на пленных даков сильно упали. Рынки обеих Мезий забиты ими. До весны плата вряд ли составит сотню денариев, а это лишь на двадцать, тридцать денариев больше того, что за них дают сейчас. Ваши рабы, если и переживут зиму, то потеряют вид, и вы продадите их за те же деньги, если не дешевле, к тому же, как говорят все в округе, весной император собирается возобновить войну. Не пришлось бы потом в спешке сбывать за половину стоимости заморенных скотов с отмороженными струпьями кожи. Я уверяю вас, Ювений, в Африке и на Востоке цены на живой товар никогда не превышают в лучшее время пятьдесят или семьдесят монет. Дети идут от двадцати пяти и ниже. Сдав своих пленников по сотне, вы возьмете наибольший барыш из всего возможного.

Центурион кисло слушал собеседника. Внутренне он не мог не согласиться со справедливостью его слов, но приобретенный за годы службы в армии командирский гонор и деловое тугодумство мешали принять окончательное решение.

– А ну как завтра цены повысятся?

– А ну как завтра вы выступите за Данувий? – в тон вопросу спросил Сервилий.

Начальник надолго задумался. Потом подозвал к себе костлявого десятника. Зашептались. Десятник убеждающе несколько раз что-то показывал на пальцах. Сотник хлопнул пятерней по колену.

– Ладно... Посмотрим... Какие в аварийном состоянии, тех, может, и сплавим вам, если договоримся, конечно.

Купец про себя усмехнулся. Полдела сделано. Остальное пойдет как по маслу. Сервилий знал людей. Жадность – одно из основных чувств, правящих миром.

Легионеры прицепили мечи и разобрали прислоненные к столбу, заточенные до игольной остроты копья. В глубине подворья находился скрытый среди хозяйственных построек длинный глинобитный сарай. Римляне сняли тяжеленный дубовый засов и распахнули скрипучие ворота.

– Выходи! Все, живее... мать вашу!

Послышался кашель, шорох соломы, и из помещения, щурясь на блеклое зимнее солнце, вышли пятнадцать мужчин и юношей разного возраста.

Все они были даки. У некоторых сквозь распахнутые вороты грубых холщовых рубах виднелись татуированные тотемные изображения животных. Коней, волков и рысей. Один показался странно знакомым. Сервилий вгляделся в заросшее исхудалое лицо. Не может быть. Скориб?! Вмиг в памяти всплыли картины далекой юности. Осенние состязания. Скориб положил тогда на лопатки всех противников и сбил стрелой платок с шеста. Он чуть не задохнулся от ярости, когда увидел взгляд Дриантиллы. Победитель при всех вручил ей свой приз. Наверное, именно в тот миг в ее сердце проснулась любовь к Скорибу. Сколько лет прошло! И вот они снова встретились. Он – человек без имени. Агент Цезерниев. Соперник – пленник, предназначенный для продажи в рабство. И все-таки он спасет его. Ради Дриантиллы. Ради своей первой, так до конца и невыстраданной любви.

– Кто-нибудь из вас говорит по-дакийски?

Солдаты Ювения грубо захохотали.

– Для того, чтобы вспороть варвару брюхо или связать веревкой, вовсе не требуется ломать себе язык их звериным ворчанием!

– В таком случае, – Сервилий тоже улыбнулся, – я буду разговаривать с ними сам. Должен же я знать, что они умеют делать.

– Валяйте!

Сервилий повернулся к пленникам. Скориб потупился. «Он узнал меня».

– Как вы попали в руки к римлянам?

Заслышав родную речь, даки гордо распрямились. Сервилий говорил на наречии горных костобоков. Племени, испокон веков славившемся за Данувием своей храбростью.

– Трое после сражения под Тапэ ранеными... Другие – при штурме Берзовии. А я и эти пятеро, – угрюмый патакензий указал на своих соседей с голубыми рысями на правом полукружье груди, – когда защищали город. Римские собаки подожгли стены. Мы почти задыхались в дыму, но пускали стрелы до конца. Когда очнулись, на нас уже были веревки.

Скориб молчал, не глядя. Торговец обернулся к Ювению и легионерам и решился.

– Слушайте меня внимательно. Я такой же дак, как вы. У меня есть деньги, и я хочу выкупить вас у солдат. Когда спрошу вас, что умеете делать, показывайте жестами, как работают плотники, кузнецы или гончары. И еще. Даки! Вы должны стойко вынести всю процедуру продажи. Я буду осматривать на совесть. Иначе враги тут же нас заподозрят.

И перейдя на латынь, добавил, обращаясь к центуриону:

– Похоже, уважаемый Ювений, я нашел среди этих скотов умеющих держать в руках молот или топор.

– Уж что-что, а топоры они таскать умеют! – с ненавистью процедил долговязый Лутаций и ни с того ни с сего ударил древком копья крайнего парня по животу.

Сервилий тщательно ощупал каждого из пленных. Заставлял раскрывать рот. Смотрел зубы. Порой даже проверял на шатание. Ругался с Ювением.

– Я же не собираюсь продавать тебе всех, – рычал старый служака, обиженный за нелестные отзывы о состоянии его рабов. – Возьмешь трех, и хватит с тебя!

Наконец Сервилий угомонился и вытер пальцы о штаны.

– Дерьмо! Ни одного стоящего болвана. Они годны только для шахт! Ты что, сутки напролет лупил их по морде? Ни одного с неиспорченным и крепким зубом! Если бы не указание патрона, я бы тотчас ушел. И ты еще надеялся держать подобную падаль до весны?! Ну ладно, мои замечания вы мне не оплатите! Итак, последнее слово такое: вот те четверо малость показистее, я даю за них по восемьдесят денариев и ни одним медным ассом больше, клянусь Меркурием и Консом! Но предлагаю и другой вариант. Если отдадите мне всех разом, дам за каждого по семьдесят пять денариев.

Центурион побагровел:

– Что-о?! Нашел придурков! Четверых по восемьдесят – еще куда ни шло, но всех по семьдесят пять?! Ищи дураков в другом месте!

Лутаций с рукой на перевязи сделал начальнику знак. Матерясь и возмущаясь, центурион приблизился к десятнику.

– Ювений, верь мне! Сделка выгодная. Я торговал черепицей в Бурдигале и знаю, что значит сдать оптом. По семьдесят пять за рыло – самая подходящая цена. Учти, за сопляков и двух стариков нам никогда не дадут больше пятидесяти. А так – все по семьдесят пять! По семьдесят пять, Ювений!.. Итог составит тысячу сто двадцать пять денариев. Считай по двадцать денариев на человека в центурии. И даже больше! Ведь нас в строю осталось сорок семь человек. Хватит и на подношение трибуну. Соглашайся, Ювений!

Они секретничали битый час. Легионеры мерзли, переминаясь с ноги на ногу. Соображения центуриона были исчерпаны. Он сдался.

– Хорошо! Пусть будет по-твоему, грабитель! Но у нас условие! Весь барыш ты уплатишь нам золотыми ауреями. Иначе мы не согласны.

– Идет! Ну и жук же ты, Ювений! В ауреях эта сумма составит... составит... Двести восемьдесят один золотой и один серебряный денарий. Такие деньги есть у меня с собой. Я добавлю к ним еще по денарию на человека, если ты выделишь мне воинов для транспортировки купленной скотины до дома.

– За этим дело не станет!

Легионеры, переминаясь, принялись надевать на шеи проданных рабов увесистые деревянные колодки, скованные одной железной цепью.

– За упаковку товара сорок сестерциев!

Сервилий вяло махнул рукой, широко зевнул и зашагал устраиваться в манящие раскрытыми занавесями носилки.

* * *

Скориб глотал куски вареного мяса, не разжевывая. Исхудавшей волосатой рукой хватал глиняный кубок с красным хиосским вином и буквально вливал в горло. Две бараньи ляжки и кусок на десяток ребер обглодал в считанные мгновения. Насытившись, тяжело облокотился о стол и, не мигая, уставился на Сервилия.

– Тебе надо отдохнуть, Скориб. Только прежде чем ты отправишься спать, расскажи мне, как там... как все было?

– Мукапор... я не буду говорить: «Я никогда не забуду, что ты для меня сделал!» Но если тебе понадобится жизнь товарища твоей юности, я без колебаний отдам ее!

Сервилий наполнил два кубка густой красной жидкостью.

– Скориб! Ты можешь отблагодарить меня уже сегодня. На это потребуется очень немного. Чаще обращайся ко мне по имени Мукапор.

Несколько минут оба молчали. Потом выкупленный на свободу раб заговорил:

– Мы бились как... как даки! Никто не посмеет упрекнуть нас в понесенном поражении. Сколько римских свиней полегло под Центуль-Путеей, под Берзовией? Мои орудия ни разу не подвели Децебала! Но их больше, Мукапор! Видел ли ты когда-нибудь, как надвигаются закованные в железо легионы? Такое не опишешь словами. Они не люди. Кажется, что движется само железо, ожившее на погибель народов. На место одного убитого тут же встают двое живых. При Тапэ я сам наводил с холма баллисту. Громадные камни убивали по пять римских упырей сразу. Но они ни разу не побежали, Мукапор. Мы стреляли до конца. Мимо нас неслась отступающая сарматская конница, уходили костобоки и патакензии Котизона, а мы, аппаратчики Децебала, накручивали свои канаты и били, били, били! Все полегли там. Совсем молодые парни. Сасса, Гета, Диспор. С ним и я строил машины в лесу Тибуска. Но они раньше меня обрели бессмертие на небесных полях Кабиров. Самое обидное не в том, что я попал в плен. Нет. Погибшему всегда найдется замена. Самое обидное это то, что мои аппараты, захваченные римлянами, теперь станут рушить стены дакийских городов и пронзать тела даков. И потому я должен немедленно вернуться назад, за Данувий.

– Скориб, через три дня я всех вас переправлю на ту сторону. Не пустыми. Повезете серу и оружие. На том берегу барки встретят наши люди. Но у меня к тебе будет просьба.

Мастер Децебала отставил вино.

– Сделаю все, что ни попросишь.

Мукапор не мог удержаться от лукавой улыбки:

– Измерь Траяну задницу.

Брови плотника удивленно взметнулись вверх.

– Ха-ха-ха-ха!!!

– Гм-гы-гы-хы-ха-ха-ха-ха!

Похлопывая друг друга, оба бывших соперника долго хохотали.

– Ну, а теперь серьезно. Нашим нужно знать, какие легионы остались по Карашу, в Транстиерне и Дробете, а какие император разместил здесь, в Мезиях. И где расквартированы обескровленные в боях части с большим числом раненых легионеров.

Глаза у Скориба начали слипаться. Сказывались усталость и голод, месячное сидение в затхлом сарае. Слова Мукапора доносились, как из тумана:

– Ты задержишься у меня на срок, который понадобится, чтобы все выведать и рассмотреть. А когда я соберу сведения, отвезешь в Сармизагетузу. Эсбен, раньше занимавшийся доставкой моих писем, запропастился с начала войны. Вся надежда теперь на тебя, Скориб. От того, как мы справимся с разведкой, зависит весь дальнейший ход борьбы.

– Эсбен? Какой Эсбен? Сын старейшины из нашего селения?

– Да.

– Он не вышел из боя под Тапэ. Сам План несколько раз справлялся о нем.

Мукапор ничего не ответил. Он только налил до краев чашу, плеснул на пол в память об ушедшем друге и так же молча выпил остальное.

– Он был смелый воин, Мукапор. Кабиры даровали ему бессмертие.

– Я знаю, Скориб. Он... А ведь я выкупил у Орестиллы Хлою. Хотел порадовать его, как только заявится. У старухи теперь пополнение. Римляне пригнали с той стороны много молоденьких девчонок. Впрочем, это долго объяснять. Иди спать, приятель.

Когда оба отправились ложиться, помощник и наперсник Сервилия силач Денци, изображающий глухонемого, погасил светильники, устроился на лавке и махом допил оставшееся в кувшине хиосское.

2

Пятый выпад едва не свалил его с ног. Светоний отступал под бурным натиском Адриана, но когда друг, зарываясь, сделал три длинных броска вперед, резко отпрянул в сторону и коротким ударом сверху опустил меч противника долу и тут же увесисто стукнул того по плечу и лицу в плетеной медной каске.

– Это конец! Ты мертв, Адриан.

Племянник императора с досадой бросил серповидную дакийскую фалькату и, сняв с головы учебный шлем, вытер пот со лба.

– Да, для колющих движений она малопригодна. И все же под Тапэ мы имели время убедиться, что в умелых руках фальката ужасна.

Скрипнула дверь, и в гимнасий неслышно вошел слуга Лаберия Максима галл Беровист.

– Наместник Верхней и Нижней Мезии просит Элия Ариадна и Светония Транквилла в таблин.

Трибун кивнул:

– Передай, сейчас будем.

Ополоснувшись теплой водой, друзья надели шерстяные туники, набросили поверх узорчатые галльские плащи с бахромой и, шагая в ногу, отправились в кабинет правителя обеих Мезий.

В комнате было приятно тепло. Рабы, топившие гиппокаус, старались на совесть. Максим, уютно устроившись в светлом ореховом кресле, держал на коленях жирного фракийского кота с пушистой мордой и длинными усами. Вошедших встретил приветливо:

– Прошу, садитесь где вам будет удобно. Феаген советует при головной боли брать на руки эту домашнюю тварь и гладить. Утверждает, что таким способом лечились в Египте фараоны. Не знаю, как там, в Египте, но мне действительно помогает. К тому же стервец, – проконсул тряхнул животное, – удивительно умиротворенно мурлычет.

Кот открыл огромные зеленые глаза с вертикальными, через все яблоко, зрачками, и предостерегающе качнул хвостом туда-сюда. Уловив шкурой слабину в сдерживающих его руках, мягко соскочил на пол. Задрал хвост трубой и, испуская громкое «р-р-р-р-р-р-р», заходил под столом, потираясь о ноги гостей. Вдруг зверь присел на все четыре лапы и, судорожно крякнув, кинулся вон из комнаты. Лаберий Максим удивленно раскрыл веки. Адриан, наоборот, низко наклонился, давясь беззвучным смехом. Он прекрасно видел изо всех сил придавившую хвост кота ступню Светония.

– Наверное, кошку почуял, – бесстрастным тоном резюмировал Транквилл. Наместник укоризненно покачал головой:

– Ах, Светоний! Ты не можешь без своих фокусов. В наказание за проступок почитай-ка нам «Энеиду»!

Секретарь Адриана смущенно потупился. Потом расправил плечи и, обратись на пламя светильника, начал прекрасно поставленным голосом декламировать бессмертные строки Вергилия:

Битвы и мужа пою, кто в Италию первым из Трои –

Роком ведомый беглец – к берегам приплыл Лавинийским.

Долго его по морям и далеким землям бросала

Воля богов, злопамятный гнев жестокой Юноны.

Долго и войны он вел, – до того, как, город построив,

В Лаций богов перенес, где возникло племя латинян[176].

Поэма увлекала, чеканные строфы будили скрытые в глубине души чувства патриотизма. Старый проконсул в такт водил кистью по воздуху и время от времени тихо восклицал: «Великолепно!»

По окончании первой книги оба слушателя искренне поаплодировали чтецу.

– Видят боги, но ты, Транквилл, лучший декламатор из всех, с кем мне доводилось встречаться. Бато! – хлопнул в ладоши Максим, – принеси нам вина и печенья. Сейчас самое время подкрепиться.

За десертом правитель Мезий изложил цель вызова.

– Сегодня утром я получил письмо от Нигрина. Он просит тебя, Адриан, и твоего друга отправиться вниз по Данувию от Эска до Тоэзма и Диногенции проинспектировать состояние зимующих когорт. Выздоровевших легионеров направлять в легионы. Оставшимся обеспечить хороший уход. На носу февральские иды (13 февраля). К началу марта центурии необходимо пополнить. Особое внимание – состоянию вспомогательных подразделений.

Адриан задумчиво следил за игрой пурпурной влаги в стеклянной чаше в свете трех горящих фитилей.

– Когда мы должны уехать?

– Завтра же! Пропуска с моими печатями и коней получите утром. Эскорт – на ваше усмотрение.

Светоний, по-мальчишески аппетитно уплетавший печенья на медовом сахаре, ввернул:

– Одной турмы из алы граждан V Македонского легиона будет вполне достаточно.

* * *

Под черепичными кровлями, на грубо обтесанных деревянных столбах манипулы V Македонского легиона занимались ежедневными военными упражнениями. Кампигены из ветеранов учили молодых солдат сражаться с двумя и тремя противниками. Молодые старательно рассыпали удары во все стороны. На заснеженном поле конная ала на скаку метала дротики во врытые и обмотанные соломой бревна. Зима зимой, а учеба продолжается. Освободиться от нее дано лишь нескольким десяткам иммунов или тем, кто в состоянии сунуть на лапу своему центуриону десяток-другой сестерциев.

Адриан и Светоний с отрядом кавалерии привлекли внимание. Командир алы и пехотный трибун толково объяснили положение дел. Здесь, на шестнадцатом милевом столбе от Эска, стоят третья и четвертая когорты и отдельная фракийская ала. Остальные – дальше. Сам командир легиона Помпедий Фалькон – в Эске. Другие когорты – за городом по дороге на Димум. Советуем быть осторожнее. Солдаты, ходившие в лес за дровами, видели позавчера незнакомых всадников. Числом до сотни человек. Скорее всего даки. На Данувии лед трухфутовой толщины. Варвары спокойно могут переходить реку. Схватят – никто не успеет прийти на помощь. Перемирие – басня для школяров.

Адриан поблагодарил и рысью повел маленький отряд по засыпанному снегом тракту. Решили объехать Эск стороной и следовать прямо на Азамум. Помпедий Фалькон сам разберется в делах своего легиона.

Светоний, нахлестывая коня, спросил на скаку Адриана:

– Ты узнал префекта алы?

– Еще бы! Это тот самый Домиций Януарий, который до начала войны встречал императора и преторианские когорты возле Виминация.

– Да-а, только тогда у него не было шейного отличия.

– Ничего удивительного! В летней кампании он наверняка заслужил свою награду.

Эскорт, вздымая за собой мелкую снежную пыль, тройками в десять рядов поспешал сзади широким галопом.

3

Таверна «Золотой Орфей» была одним из лучших заведений в Дуросторе. Хозяин ее – толстый Филемон – лично готовил для своих гостей тунца на вертеле, по-делосски. Помещение отличалось достаточно внушительными размерами. За десятками грубо сколоченных столов в часы пик могло поместиться шестьдесят человек. Филемону помогали двое нанятых в городе поваров и три раба-иллирийца, разносивших кушанья и убиравшие объедки. Счета посетителям предъявляла жена Филемона, необъятная (пошире мужа) фракийка Пассия. В «Орфее» не было еще случая, чтобы кто-нибудь отказался платить. Хотя туда частенько заходили такие рожи, при виде которых в ужас приходили целые подразделения городской стражи и сам префект Дуростора.

Трактирщик гордился своей супругой необычайно и, выпив с обедавшими приятелями стаканчик вина, обещал: «Видят Фортуна и Меркурий, я обязательно закажу дураку Афанасию мраморный бюст своей благоверной Пассии. В Дуросторе должны знать собственных знаменитостей!» Друзья реготали в ответ: «А надпись сделаешь такую: «Пассия, жена жулика Филемона Прощай! Ничто не потревожит твой покой – ведь деньги требовать не с кого!» Филемон разъярялся и подсылал к выпивохам жену. Те сразу съеживались и выкладывали на три-четыре дупондия больше положенного.

С началом войны дела содержателя «Золотого Орфея» пошли в гору. Филемон за бесценок скупал у пьянствующих легионеров награбленные за Данувием меха, одежду, серебряные украшения. Не гнушался и живым товаром. Мало кто знал о двух тесных каморках под чердаком, где наиболее доверенные посетители могли провести время с молоденькими дакийками, приобретенными по случаю специально для этой цели.

С началом зимы основными клиентами стали бессы и одрисы из вспомогательных фракийских когорт XI Клавдиева легиона, размещенных в Дуросторе.

...Чад из поварни проникал в зал, наполняя помещение горьковатым запахом. Одрисы в шерстяных туниках и теплых галльских штанах сидели за столом, жуя ячменный хлеб с сыром и запивая выдержанным, но изрядно разбавленным вином. В очаге гудел большой огонь, распространявший тепло до самых дальних уголков таверны.

– Филемон, проклятый кровосос! Скоро ты принесешь нам своего знаменитого тунца по-делосски? Если будешь тянуть, мы поужинаем другим блюдом: Филемоном по-дуросторски!

– Ха-ха-ха-ха-ха-ха!!!

Дверь широко распахнулась. Клубы морозного пара заколыхались у порога.

– Ба! Кого я вижу?! Сервилий собственной персоной! – трактирщик покинул наблюдательный пост у кухни и заспешил навстречу желанному посетителю. Направо и налево крича остальным:

– Угомонитесь, фракийские головорезы! Ваш тунец никуда не уйдет! Сию минуту будет подан! Пейте пока вино за здоровье моего дорогого Сервилия из Рациарии!

Вошедший снисходительно обнял хозяина «Орфея».

– Похоже, твои дела идут отлично, а, Филемон? Год назад у тебя на столах не было столько оловянной посуды. Все больше глина.

– А-а, – грек плутовато щурил пронзительные черные глазки. – Тебя, Сервилий, я угощу на серебряной!

– Ого! Ну вот, теперь и без расспросов вижу, что процветаешь. Кстати, как тебе мой новый раб?

Филемон придирчиво оглядел Скориба и почесал нос.

– Ты что, Сервилий, обменял эту обросшую худобу на Денци?

– Неужели я похож на идиота, Орфей? Этого дака я по дешевке взял в Рациарии у наших доблестных солдат. Были еще четырнадцать, но тех я отправил в Италию загнать подороже. Мастера на вилле обучат их ремеслам, и я перепродам бездельников через год за хорошую цену.

Губы трактирщика затряслись от жадности.

– И что, много рабов припрятали вояки?

– Да если хорошенько пошарить, то наберется не одна сотня! Ты хочешь войти к кому-нибудь в долю?

Филемон осекся. С Сервилием надо держать ухо востро. Не то перехватит товар. За ним не станется.

– Откуда у меня такие деньги, римлянин? Ну ладно. Пойдем наверх, устрою тебя в лучшем виде.

– Нет, Филемон! Я хочу немного посидеть здесь, внизу, среди храбрых фракийцев. А то все один да один. Подавай мне тунца и баранину прямо сюда.

– Но, Сервилий...

– Делай что тебе говорят. За деньги можешь не беспокоиться. Уплачу как за отдельный номер.

В этот вечер Филемону и его жене пришлось пережить много неприятных минут. Кто мог ожидать, что Сервилий так напьется? За десять лет знакомства муж Пассии, почитай, впервые видел агента Цезерниев в подобном состоянии. Поначалу все шло гладко. Торгаш со своим молчаливым рабом подсел к столу, за которым ели десятники и сотники фракийцев. Самому старшему из них, Сирмию, Сервилий выставил кувшин хорошего кампанского вина из запасов «Золотого Орфея». Сирмий не имел ничего против. Первую здравицу провозгласили за принцепса римского народа Цезаря Нерву Траяна Августа. Все солдаты в трактире встали и осушили свои бокалы. Через час фракийцы в зале напряженно прислушивались к пьяным разглагольствованиям Филемонова гостя:

– Кто скажет, что мы, римляне, не будем властвовать над всем миром?! Кто?! Мы уже властелины половины Ойкумены. Даки?! Какие там даки?! Плевать! Вот сидит дакийская скотина! Вчера он мычал, шляясь по своим заросшим лесам и горам, а сегодня притих, а завтра будет прилежно молоть зерно на моей мельнице! Да! Да! Клянусь Юпитером, только так!!! Вот, например, вы, фракийцы, Сирмий – вы мужественный народ, но мы, римляне, покорили вас, и теперь все одрисы и бессы, и прочие молодчики из ваших льют свою кровь за наше италийское господство в Дакии! И будете лить!!! Потому что наша римская каллига раздавит брюхо любому, кто пикнет против! Это от самих богов! От Юпитера и Юноны! Вся ваша фракийская гордость кончается там, где обещают горсть золота и права нашего великого италийского гражданства! Сколько варваров фракийцев сигают от радости, получив это право на своей собственной земле. Плевать им на какую-то вшивую Фракию! Им дорого гражданство! Да здравствует сенат и народ римский! Да здравствует Божественный император Нерва Траян Август!

Римлянин пьяно визжал и тыкал ногой в грудь хмурому рабу даку.

– Вытри сапоги, мерзкий дикарь! Дак-вонючка! Фракийцы, вытирайте об него свои ноги. Вы солдаты Траяна! Вы почти римляне! По крайней мере, в одежде! Разве мало вы убивали этих децебаловых блох за Данувием?!

Раб не проронил ни слова. Но его горящие глаза были красноречивее любых слов. Филемон в страхе ожидал погрома. Воины Сирмия сидели, сжав кулаки от ярости, готовые ко всему. Но сам Сирмий, видимо, рассудил иначе.

– Добро! – сказал он, нехорошо улыбнувшись. – Наш римский знакомый, похоже, хватил лишку, но, с другой стороны, не согласиться с ним нельзя. Да и нам пора к себе. Дандарид! Помогите рабу Сервилия втащить господина наверх! Пускай проспится! Все остальные – в казарму!

Не прощаясь с хозяином таверны, солдаты фракийского вексиллатиона гурьбой повалили на улицу.

Наверху, когда все утихло, Сервилий приподнял красные, распухшие веки и молвил лежавшему на войлоке у входа товарищу:

– Прости меня, Скориб! Так было нужно! Для нас, для Дакии.

К его удивлению, с кошмы послышался смех:

– О чем ты говоришь, Мукапор? Видел бы ты выражение лица трактирщика' А о фракийцах я вообще молчу – упаси, Замолксис, какому-нибудь римлянину попасться им на темной дороге. От Рациарии до Дуростора ты, Мукапор, даешь уже третье выступление и везде с неизменным успехом. Ручаюсь, плоды созреют довольно скоро.

Мукапор не ответил. Он вовсю сопел носом, распространяя вокруг себя горячее дыхание винных паров.

* * *

Лошади, болезненно оттопырив верхнюю губу, с недоумением взирали на своих хозяев. Никогда за все время пребывания на строевой службе люди с таким ожесточением не терли щетками их бока и бабки у копыт. Шкура горела огнем. Жеребцы лягались и кусались. Фракийцы отводили душу. Пехота драила доспехи и оружие с не меньшим рвением. Бляшки панцирей сияли, словно солнце.

Речи пьяного римлянина в «Золотом Орфее» молнией облетели солдат вспомогательных фракийских частей в Дуросторе. Воины не смотрели друг на друга. Война за Данувием неожиданно приобрела совсем иной смысл. Центурион Искар на одной из сходок процедил, сплюнув:

– Под Берзовией я красивую девчонку добыл и припрятал, а в Транстиерне продал грекам за сорок денариев. А теперь, после болтовни той римской свиньи, думаю: лучше бы на волю выпустил.

Ептетрас-знаменосец из когорты Искара, оглянувшись, нет ли поблизости префекта или контуберналов из римлян, добавил раздумчиво:

– Дерьмо мы все последнее! Все – дерьмо! Я родом из-под Берои. Дед мой с римлянами за свою землю сражался. А отец вступил в вексиллатион. Двадцать пять лет как один оттарабанил, таскаясь по Африке и Востоку. При штурме Иерусалима левой ноги лишился. Как раз в последний месяц службы. Отпустили без задержки. Так он, когда права италийского гражданства и участок получил, чуть не плакал от радости. А я думаю, чему радоваться-то? На своей родине свою же землю в награду получаешь. Суки! Римские живоглоты! За тот клочок в тридцать югеров сколько человек отец в Сирии или Кирене с земли согнал. А кому она досталась? Римлянам!

Фракийцы вразнобой кивают:

– Верно! Точно так!

Молодой одрис, жуя кусок лепешки (не избавился еще от детской привычки), проникновенно шепчет:

– От Берзовии правее миль на двадцать во время нашего наступления я и покойный Дижапор, да упокоится его душа у Диоскуров, на заготовке мяса попались дакам. Расспросив нас да узнав, что мы фракийцы, они ничего нам не сделали. Помолчали презрительно, а старший их напутствовал: «Идите и передайте товарищам, что у даков с фракийцами одни боги и судьба одна, а враги и у тех, и у других – римляне! Негоже поклоняющимся Диоскурам для жадных римских шакалов землю своих братьев завоевывать. Достаточно одной Фракии, подаренной Риму!»

Аналогичные разговоры шли практически в каждой центурии или конной турме. Теперь любое поручение, полученное от начальника-римлянина, воспринималось как личное оскорбление. У молвы длинные крылья. И чем дальше уносятся слухи, тем большим комом подробностей они обрастают. Подспудно, незаметно для глаза трибунов и легатов во вспомогательных подразделениях фракийцев и мезов зрело и росло недовольство. Мужество даков, соседей по Данувию, вызывало уважение. Легенды о Децебале передавались у костров все новым и новым слушателям. Разведчики дакийского царя, проникавшие в манипулы, нагнетали страсти. Достаточно было малейшей искры, чтобы тщательно скрываемое недовольство прорвалось наружу. В преддверии весеннего возобновления боевых действий вексиллатионы фракийцев были идейно разложены и как военная сила представляли угрозу самой римской армии.

4

Тзинта не находила себе места. Могла ли она подумать о таком? Скажи ей кто-нибудь раньше, рассмеялась бы в лицо. Полюбить мужа? Но вот любит! До беспамятства. Речи отца, нашептывания брата – все померкло перед заполнившим сердце чувством. После поражения даков Регебала не могла видеть. Считала, что он – главный виновник неудачи. Брат догадывался о ее настроении. Старался не попадаться на глаза. За все время после заключения перемирия с римлянами Децебал лишь два раза появился в Сармизагетузе. Почерневший, осунувшийся. Виновато сгорбившись в кресле, брал на руки подросшую Тиссу:

– Совсем большая выросла. Что тебе подарить, Тиа?

Девочка напускала важный вид:

– Ничего не надо, папа. Я же царская дочь и ни в чем не нуждаюсь. – И в следующее мгновение просила: – А ты покатаешь меня на своей лошади, папа?

Царь счастливо улыбался:

– Я подарю тебе самую красивую сарматскую лошадку. А хочешь, достану маленького коня из римской Британии? Феликс рассказывал мне, – обращался Децебал к жене, – на Альбионе разводят карликовых коней[177]. Они пятнистой расцветки, с длинными гривами и хвостом и очень своенравны. Ну как, хочешь?

Тисса с немым обожанием смотрела на отца:

– Не-а, только на твоей и обязательно с тобой.

– Решено. Завтра с утра и катаемся. Да, забыл, от сына Ратибора, вождя карпов, тебе передали эти браслеты.

Отец доставал из карманов сплетенные из золотых проволочек ажурные украшения.

– Сын Ратибора? И откуда он меня знает?

Отец подмигивал матери:

– Если бы только он один знал про тебя! А то ведь отбоя нет. Но, браслеты я взял пока у одного сына Ратибора.

– Он... Он... красивый?

– Похож на деда Плана, ну, может, нос побольше.

– На П-ла-на-а-а?

– Да-а.

– Не нужны мне его браслеты.

– О-хо-хо-хо! – царь закатывался безудержным заразительным смехом. За ним начинала смеяться Тзинта. Дочка догадывалась, что ее разыгрывают, и обиженно сопела.

Это были радостные мгновения в их жизни. Ночами она исступленно ласкала мужа, торопясь наверстать упущенное. Он был благодарен ей. За любовь. За дочь. Просто за нее саму. Тзинту.

И Диег, и Котизон замечали происшедшую с ней перемену. Пасынок делался мягче, видя ее заботы об отце. Диег относился ко всему философски. Она по-своему, по-женски, любила и ненавидела их одновременно. Любила за то, что готовы отдать за Децебала жизнь. Ненавидела потому, что все время становятся между ней и мужем, разлучают. Умом понимала – война. Государство и войско требуют неусыпного внимания. Будучи слишком женщиной, Тзинта до конца не осознавала нависшей над Дакией смертельной опасности. И что муж ее, брат, сын и сама она волею Судьбы поставлены на наковальню Времени под сокрушительный молот Истории.

* * *

Сусаг явился во дворец, когда уже стемнело. На морозном небе застыли звезды. Во дворе мелькали факелы, лаяли собаки. Полководец бросил поводья подбежавшему телохранителю. Скорибу, неподвижно восседавшему на заиндевелом мохнатом коне, кивнул:

– Слезай, пойдешь со мной!

Мастер, свесив ноги на один бок, тяжело сполз на землю. Во внутренних покоях рослые стражники в чешуйчатых сарматских панцирях безмолвно расступились, узнав военачальника в лицо. Перед резной дверью из белоснежной липы приехавшие остановились.

– Доложи! – приказал слуге Сусаг и привычно оправил широкий военный пояс с изогнутым серповидным мечом.

– Входите, царь ждет вас!

Децебал выжидательно посмотрел на гостей, когда они переступили порог. Он был не один. В комнате находились также Диег, Котизон, Регебал и командир третьего легиона даков римлянин Леллий. Сусаг низко поклонился властелину.

– Да будут милостивы Кабиры к тебе и твоему дому, царь.

Скориб молча склонился в глубоком поклоне.

– Какие вести ты принес, Сусаг? – Децебал сделал приглашающий жест.

– Вот этот человек, – полководец подтолкнул вперед аппаратчика, – расскажет все.

Царь гетов и даков, прищурившись, разглядывал Скориба.

– Разве ты не погиб в битве при Тапэ, мастер?

– Нет, великий царь. Я защищал твои машины до последнего вздоха. Но меня оглушили топором по затылку и продали в рабство.

– Как же ты овободился?

– В Рациарии меня выкупил у римских солдат твой слуга Мукапор. Он же прислал меня и моих товарищей с оружием, серой и донесением на этот берег.

Царь сощурился:

– Кто такой Мукапор?

Скориб непонимающе отшатнулся. «Неужели Децебал не знает собственного соглядатая на римской стороне? Или Мукапор соврал?» Вслух же ответил:

– Греки зовут его Сервилием.

– Ах, Сервилий! – Владыка облегченно расслабился. – Что же он велел сообщить нам?

– Разное. Например: как только на Данувии сойдет лед, Траян без предупреждения начнет военные действия. Многие части «петухов» к тому времени, когда я переходил реку, тянулись с машинами и обозами из Троэзма, Карсия и Диногенции к Виминацию.

Присутствующие переглянулись, Диег, стоявший у окна, скрестив на груди руки, придвинулся ближе.

– Дальше, – продолжал Скориб, – Сервилий сделал все от него зависящее и сумел настроить некоторые фракийские отряды против императора. Многие мезы и одрисы давно тяготятся войной против даков. Они перейдут на нашу сторону при первой же возможности. Но нужно золото. И среди фракийцев есть колеблющиеся. Золото сделает таких сговорчивее. Если царь согласится с ним, то пусть шлет деньги. В этом вопросе Сервилий просил не медлить.

– Надо дать, – вмешался Регебал. Остальные ждали продолжения рассказа.

– И последнее: я с Сервилием проехал по дорогам от Рациарии до Диногенции. Все главные силы Траяна собраны в основном в Верхней Мезии. От Алмуса до Эска стоят отдельные когорты и вексиллатионы из галлов и паннонцев. За Эском и до самого устья Данувия расположены лишь малочисленные гарнизоны и при них вспомогательные когорты из фракийцев, мезов и иллириков. Тех племен, кому Траян меньше доверяет. Половина римлян – это раненые и выздоравливающие после летних сражений.

Строитель метательных машин замолчал, переводя дыхание.

– Я благодарю тебя за верную службу, мастер, и награжу по заслугам. Ты можешь идти. Распорядитесь относительно ужина и сна нашего друга, – указал Децебал явившемуся слуге. – Подожди решения до утра. Ты еще понадобишься, Скориб.

«Великий Замолксис, царь не забыл моего имени!» Когда вышитые занавеси сомкнулись за вышедшим, владыка Дакии повернулся к ожидавшим в нетерпении соратникам:

– Ну, что скажете?

Первым заговорил Регебал:

– Сервилию нужно послать золото, как он просит. Сумма ничтожна, а результаты могут превзойти все ожидания. Траян оставит помыслы о войне, если в его армии вспыхнут мятежи.

Диег был настроен менее оптимистично:

– Преувеличивать влияние бунта нескольких вексиллатионов на исход войны слишком неразумно. Иное дело – переход фракийских отрядов на сторону даков в решающем сражении. Такая победа дорого обошлась бы римлянам. Но меня сейчас больше занимает другое. Ждать ли нам нового наступления римлян весною или нападать раньше самим? И где нанести свой удар?

Сусаг звякнул большим украшением, висевшим на груди на золотой цепи.

– В том, что мы должны перейти Данувий до ледохода, не должно быть никакого сомнения. У нас нет обязательств перед богами, когда враг готовит вероломство. Не мы, так Траян сделает это. А место для нападения хорошо указано Сервилием. В Нижней Мезии римляне оставили когорты с большим числом раненых. Нам не составит большого труда справиться с ними. В случае успеха мы истребим пятую часть войска Траяна. Тогда все замиренные мезы и фракийцы возьмутся за оружие и начнут отвоевывать у Рима потерянную свободу. Есть и еще причина, по которой нам выгодно вести войну на юго-востоке. Юг Дакии – сплошные равнины и степь. Конница роксоланов, сарматов и бастарнов развернется там во всю свою мощь. И превосходство императорских легионов уступит силе ее натиска.

Диег пристукнул ребром ладони о ладонь.

– Правильно! Царь, – обратился он к брату, – на подготовку у нас остается очень мало времени. Выступать должно не медля ни дня. С роксоланами и бастарнами соединимся где-нибудь напротив римской Капидавы. Замолксис помогает решительным!

Децебал не возражал доводам военачальника, но он хотел взвесить все «за» и «против», не оставив неучтенными даже мелкие детали.

– А как вы намерены штурмовать римские укрепления и башни пограничной линии? И чем нам кормить воинов в Мезии зимой?

Диег не заставил долго ждать с ответом.

– Для штурма стен мы захватим с собой метательные машины. Поставим аппараты на полозья, и лошади помчат их по снегу быстрее, чем на колесах. Этим пусть займется Скориб. Теперь о продовольствии. Каждый дак возьмет продуктов на неделю. Кони роксоланов не нуждаются в сене. Они роют траву из-под снега копытами. Остальное дадут римские склады. Мы не сможем закрепиться в Мезии. Потому будем грабить по пути все. И сжигать то, что не сможем забрать. Надо оставить Траяну выжженный и разоренный тыл! Посмотрим, как станут сражаться его солдаты, когда им нечего будет жрать!

На следующий день Скориб в новой волчьей шубе с золотой змеей – гривной вокруг шеи и дорогими браслетами на руках отправил Дриантилле со слугой из дворца тяжелый кошелек с деньгами и так, не заскочив домой, помчался с двумя подсменными конями в Альбурнус-Майор. Оттуда он вернулся во главе длинного санного обоза с баллистами и скорпионами. Получив свежих лошадей, артиллерия выступила в сторону ущелья Красной Башни, вниз по Олту на Бурридаву. Замерзшая река служила прекрасной дорогой. Сам царь с основными силами тронулся в путь три дня спустя. Во время марша к нему присоединялись дружины бурров и сальдензиев. Быстрыми переходами привычное к зиме дакийское войско преодолело расстояние от Бурридавы до Данувия и, соединившись с конными отрядами роксоланов и бастарнов, сосредоточилось на левом берегу дремавшей под толстым слоем льда реки. Прямо напротив укрепленного пункта римлян – Карсия.

...В ночь перед переходом Данувия Децебал пошел по стоянке войска от костра к костру. Поверх простой бараньей шубы царя блестел пластинчатый римский панцирь. На голове пушилась серая с черными полосками барсучья шапка. Котизон, одетый так же, но в кольчуге, отделанной по краям золотом, сопровождал отца Даки узнавали царя. Кланялись. Децебал кивал в ответ. Приветствовал пожилых, в летах воинов. Возле хрупающих овсом лошадей, впряженных в сани с баллистами, остановился. Скориб молчал, притулившись к раме аппарата.

– О чем задумался, мастер?

– Прости, царь! Думаю о доме. Я не смог повидаться с женой и детьми. А теперь не знаю, вернусь ли живым?

Децебал без слов и несколько виновато потрепал плотника по плечу. Что он мог обещать этому человеку? Всем собравшимся на заснеженной равнине соплеменникам? Он вел их в бой за родину. На смерть. А значит, не имел права на жалость.

5

За восемь дней до ид февраля (6 февраля) 102 года Децебал с сорокатысячной армией переправился через замерзший Данувий и вторгся в Нижнюю Мезию. Немногочисленные римские полевые лагеря, расположенные в зоне болот и озер нижнего течения реки и считавшиеся неприступными летом, теперь сжигались и брались штурмом без особого труда. В короткий срок даки уничтожили свыше пятидесяти укреплений противника. Разделив силы на три части, дакийский царь направил их разорять Мезию по трем направлениям. На север – к Троэзму, на запад – на Дуростор и на юг – в сторону Дионисополиса. Мезия запылала. Головные отряды сарматской конницы рыскали под самыми стенами Каллатиса и Том. Штурмовать такие первоклассные крепости у варваров не было ни возможностей, ни желания. Они только разграбили близлежащие поселки и сожгли несколько десятков купеческих и военных кораблей, проходивших ремонт и вытащенных по такому случаю на берег.

Пока россоланы и бастарны разоряли провинцию, Децебал во главе наиболее крупного корпуса, состоявшего из собственно даков и союзных карпов, осаждал крупные крепости римлян вдоль Данувия. Самым неприятным для солдат Траяна было наличие у одетых в косматые шкуры варваров осадной техники. Гарнизон Капидавы не смог долго удерживать разрушенные ударами баллист стены. Даки захватили кастру и перебили римлян до последнего человека. Карсий сопротивлялся дольше. Приступы не приносили дакам успеха. Децебал приказал сжечь городок. Тысячи глиняных сосудов с нефтью и серой полетели через головы защитников на крыши домов. Карсий выгорел дотла Вспомогательные отряды, состоявшие из фракийцев и мезов на римской службе, частью перешли на сторону Децебала, частью сдали свои укрепления и, не желая сражаться с даками, ушли под защиту городских стен Диногенции, Истрии и Троэзма. Во второй декаде февраля конные дозоры роксоланов принесли царю даков известие о движении римской армии во главе с самим Траяном по центральному тракту Нижней Мезии.

– Сколько «петухов» ведет с собой император? – спросил Децебал разведчиков.

– Точно не знаем, но римлян не меньше, чем нас, если взять всех, кто перешел Данувий.

– Та-ак, – Децебал повернулся к костру, вокруг которого сидели на свернутых лошадиных попонах Сусаг, Котизон, Леллий и князь карпов Ратибор. – Дождались наконец! Котизон, дай храбрым роксоланам трех баранов из наших запасов. Пусть хорошо поедят перед битвой. Спасибо вам, богатыри!

Степные воины втащили в седла за косматые бока овец и, развернув скакунов, умчались на свою стоянку.

Через некоторое время к шатру Децебала подъехали вождь роксоланов Фратанч, князь бастарнов Адномат и предводитель отряда германских фридлозе Харальд Глаз Дракона.

Военачальники объединенной дакийской армии открыли военный совет. Отрезая от истекающей соком и жиром бараньей туши куски пахучего мяса, вожди решали, как им поступить дальше. Первым по обычаю высказался самый молодой.

– Я считаю, нам надо немедленно сниматься с места и идти навстречу Траяну! У даков и союзников достаточно войска для того, чтобы обратить императора в бегство! – пылко воскликнул Котизон.

Леллий, командир сводного пехотного корпуса даков, обученных легионному строю, швырнул в угли обглоданную кость:

– Идти вперед – значит подставить себя под угрозу удара с трех сторон! На флангах у нас будут висеть гарнизоны Дуростора и Кандидианы, в лоб ударит Траян!

– Верно! Так мы не продержимся и часа! – кивнул Адномат.

Сусаг вытер клинок кинжала концом конского чепрака, на котором восседал:

– Лучше всего отойти к Адамклисси. На север от города хорошие ровные поля, там есть где развернуться роксоланской и сарматской кавалерии, да и наша пехота не будет стеснена. И если придется отступать, то в тылу будут сожженная Капидава и разрушенный Карсий, а не Дуростор.

Ратибор, князь карпов, был осторожен:

– А успеем мы в случае неуспеха уйти за Данувий? На носу ледоход!

Ответил ему роксолан Фратанч:

– Успеем! Весна в этом году запоздалая. Данувий тронется не раньше чем через неделю. Но даже если река и вскроется, выберем морозную ночь и в часы ледостава перейдем на тот берег.

Децебал, поглаживая бороду, подвел итог:

– Значит, отходим к Адамклисси? Может, кто-нибудь из сидящих хочет что-нибудь добавить?

– Да! – Харальд Глаз Дракона, заткнув большие пальцы рук за кожаный пояс с серебряными фигурками валькирий, ощерил усы:

– Куда мы денем пленных римлян, захваченных нами в Мезии?

Адномат досадливо сплюнул:

– Тащить с собой этих свиней нет ни времени, ни выгоды! Греки Каллатиса и Томы сейчас не настроены торговать людьми.

Жесткая складка пересекла лоб Децебала:

– Что делают римляне с даками или сарматами, попавшими к ним в руки?

– Убивают!

– Отправляют в рудники или себе на потеху заставляют подыхать на арене под хохот толпы!

– Вот! Потому и мы не можем отпустить их живыми. Я предлагаю центурионов и трибунов оставить на обмен, а всех остальных перебить и головы выставить по дороге. Траян еще летом показал, что ведет войну не на выгоду, а на уничтожение!

Харальд Глаз Дракона возвысил голос:

– Я не согласен! Один центурион стоит десятка простых легионеров. Возвращенные командиры завтра поведут манипулы против наших воинов. Умереть должны все!

– Согласен!

– Согласен!

– Согласен!

– Передайте всем, – закончил беседу дакийский царь, – с наступлением темноты войско уходит к Адамклисси!

6

Траян, подоткнув полы бурого солдатского плаща, широким, размашистым шагом шел впереди войска. Глядя на императора, не знающего ни усталости, ни жажды, когорты подтягивались, ускоряли темп марша.

– Быстрей! Быстрей! – торопил цезарь. – В Дуросторе гибнут наши товарищи! Передайте по манипулам – дневного привала не будет!

Легионеры, заслышав приказ, только сплевывали в сердцах. Сапоги отсырели. Подтаявший снег образовал на дороге многочисленные лужи. Почти каждый солдат тащил на себе щит, мешок с провизией на три дня, сучья для костра и кол для лагерного палисада.

VII Клавдиев легион возглавлял колонну. Несколько раз вдали, на холмах, маячили конные даки. Завидев врага, алы прикрытия выезжали на фланги и пускали кавалерийские турмы в преследование. Варвары, крича что-то презрительное, уносились прочь. Одна стрела, пущенная из дальнобойного лука, вонзилась в щит Минуцию Квадрату. Старый солдат, расшатав, с усилием выдернул окрашенную в красный цвет хворостину. Меммий, шедший рядом, толкнул товарища в плечо:

– Ну-ка, дай сюда! – повертел между пальцев, потрогал отточенное острие с двумя загнутыми крючками на лопастях. – Сарматская! Сволочь! Войдет в тело – без надреза ножом не вытащишь!

Фортунат, третий в шеренге, указал подбородком на коричневую массу в углублении наконечника:

– Еще и отравлена к тому же!

– Слава Юпитеру Величайшему и Фортуне! Ткни она в щеку, и я лежал бы на грязном снегу!

– Покажи!

Сарматская стрела пошла по рукам. В строю вспыхнули разговоры.

Траян остановил армию перед самым наступлением темноты:

– Привал! Передайте по рядам – лагеря не разбивать! Выставить караулы и оставить на ночное дежурство по три когорты на легион. Пароль – Дуростор. Отзыв – Диногенция. Сменять охрану каждые два часа.

Римляне, сдвинув щиты в плотный помост, укладывались спать, прикрывшись теплыми суконными и шерстяными плащами. Дежурные разжигали костры, жарили на углях извлеченные из сум куски подвяленного мяса. Император присел на настил II когорты. Ветераны потеснились, уступая своему полководцу место. Меммий, взболтнув, протянул цезарю тыквенную флягу с солдатским напитком поской, приготовленным из воды, уксуса и взбитых яиц. Траян напился и возвратил сосуд. Поска пошла по кругу. Центурион Септимий отрезал солидный шматок копченого сала и протянул императору вместе с куском ячменной лепешки. Траян снял шлем и, блаженно вытянув ноги, принялся за еду.

– Ничего, завтра уже Дуростор. Там передохнем. Как Меммий?

Иммун жевал сало, глядя в одну точку.

– Боюсь, император, Децебала уже нет под Дуростором. Варвар – умный полководец. Что ни говори, а он провел нас.

– Думаешь, нужно забирать правее? – цезарь перестал есть.

Центурион вытащил из ножен тяжелый испанский меч и начал протирать отполированное до зеркального блеска лезвие.

– Да! Он наверняка дожидается нас у Адамклисси. – Меммий отбросил неподатливую шкурку. – Мы стояли там гарнизоном. Помнишь, Минуций? Вокруг бескрайние луга и поля. Приволье для конницы.

В свете огня появилась раздувающая ноздри конская морда. Контубернал Корнелия Пальмы искал императора.

– Чего ему?

– Просит пожаловать на ночлег. Из пятой алы римских граждан прислали сено специально для цезаря.

Траян грязно выругался:

– Передай Пальме, я ночую с центуриями VII Клавдиева легиона. А префекту пятой алы скажи: если еще раз вздумает корм лошадей класть кому-нибудь под задницу, даже из лучших побуждений, я выгоню его из кавалерии! Выполнять!

Ординарец испуганно прошептал: «Слава» – и, разбрызгивая комья снега, ускакал в темноту.

Солдаты уважительно рассмеялись. Из ночной тьмы донесся голос Публия Антония Супера – препозита когорты:

– Что там за смех? Септимий! Башку оторву!

Император подмигнул легионерам и плаксивым голосом проныл:

– Ну сколько можно? Позавчера руку оторвали, вчера ногу, сегодня вот голову! На что я шлем завтра надевать буду?

Хохотом взорвалась вся когорта.

К полудню следующего дня армия вышла к Дуростору. На месте стоянки даков чернели только головешки и валялся лошадиный помет. Командир дуросторского гарнизона указал направление, в котором ушли варвары.

– Огромное войско, мой император! В обозе – метательные машины. Децебал снялся вчера вечером. Правда, мы узнали об этом только утром. Арьергард всю ночь жег костры. Последними отступили конные сарматы.

Цезарь присоединил воинов гарнизона к армии, оставив за его стенами измученных и ослабевших солдат. Здесь же, под Дуростором, посыльные из Троэзма и Диногенции известили Траяна о мятеже фракийских вексиллатионов.

– Пресечь все слухи! – распорядился правитель Римской империи. – За болтовню сечь розгами и рубить головы. Разберемся после сражения. Вспомогательные подразделения, идущие со мной, еще ни о чем не догадываются. На отдых даю целый день. Завтра идем к Адамклисси. Пальму, Нигрина и Квиета ко мне!

* * *

За 12 дней до февральских календ (21 февраля) 102 года римская армия, развернувшись на ходу в боевой порядок, подошла к кастра Адамклисси. Расставив пехотные и кавалерийские заслоны, римляне на виду у даков выстроили обширный лагерь с двухметровым рвом, валом и частоколом. Децебал не препятствовал строительству. Бастарны и сарматы подъезжали ближе к охранным манипулам и, задрав хвосты своих коней, демонстрировали врагу зады животных.

– Похоже на вашего Траяна?! Эй, «петухи»! Чего стоите? Выходи, кто храбрый? Сразимся!

Римляне угрюмо молчали. Наконец, сердце одного декуриона не выдержало.

– А ну заткнись, сарматская сволочь! Кто со мной?

Мощная фигура римлянина рельефно выделялась на гнедом толстоногом жеребце. Всадники Децебала заулюлюкали и разъехались. Остался лишь воин на приземистом и сильном, как кабан, степном коне. Мохнатая коническая шапка из волчьей шкуры покрывала голову сармата. Враги начали сближаться. Декурион погнал лошадь галопом, занося на скаку правую руку с копьем. Сармат тронулся с места крадущейся неспешной рысью. Римлянин на скаку метнул копье. Получай, варвар! Сармат мгновенно свалился под брюхо коня. Снаряд со свистом пролетел мимо и воткнулся в снег. В следующее мгновение молнией взвилась черная петля аркана, и захлестнутый вокруг шеи декурион вывалился из седла. Воин Децебала спрыгнул наземь и серией ловких пассов замотал ноги и руки противника. Потом выхватил кинжал и вонзил римлянину в горло. В рядах манипулов послышалась ругань. Сармат вскочил на лошадь и шагом поехал к своим.

Победитель почти поравнялся с другими варварами, когда снаряд, выпущенный из римской карробаллисты, пронзил ему спину. Обливаясь кровью, сармат запрокинулся в седле. Товарищи погибшего, посылая подлым римлянам проклятия, потянули из горитов луки. Меткие разящие стрелы посыпались на центурии. Солдаты Траяна сомкнули щиты в «черепаху». Катапульты с визгом начали бросать копья, отгоняя варваров подальше. Потеряв еще одного человека, сарматы отступили. Из «черепахи» вышел раненый легионер и, прихрамывая на правую ногу, с торчащей стрелой, направился в лагерь. На полпути он вдруг зашатался и упал. Наконечник стрелы был отравлен.

7

Пламя большого жаркого костра хорошо освещало лица лежавших в разных позах воинов. Сарматы, расстелив прямо на снегу толстые войлочные и меховые чепраки, отдыхали перед завтрашним сражением. Вощили тетивы больших луков, изготовленных из цельного черепа горного козла с рогами. С визгом затачивали напильниками стрелы. Наводили острия тяжелых мечей-скрамасакс. Седой старик с длинным чубом опускал наконечники в маленький горшочек с растительным ядом, сваренным на жидкости из бородавок болотных жаб, и возвращал владельцам.

На шесте, воткнутом неподалеку, сушились скальпы, снятые с убитых римлян. Перед боем их наденут на поводья уздечки. В котле, висящем на железной цепи с крюком, булькала жирная мясная похлебка. Сидящие по очереди зачерпывали варево бронзовыми и серебряными чашами и, заправив жареной мукой, задумчиво пили. Разговаривать не хотелось. Борак, напитывавший стрелы ядом, затянул старинную степную песню:

Табун белых кобылиц мне не радует взора.

И давит на сердце черный камень обиды.

У вождя танаисских сираков есть красавица дочь,

Прародитель наш Меч! Я только тогда успокоюсь,

Когда скальп спесивого старца украсит сбрую моего альпа[178]

И пылкогрудая дочка его возляжет на мое ложе.

Сарматы подтягивали наставнику звонкими голосами, и вскоре группы товарищей у ближайших костров замолкли, зачарованно слушая древние слова печали молодого кочевника.

В непроницаемой мгле звонко заржал конь. Жеребцы, дремавшие меж огней на вбитых в землю приколах, отозвались призывным кличем. Топот становился все ближе. Лежавшие на подстилках набросили на ушки луков тетивы и наставили длинные отравленные стрелы. До тридцати всадников вынырнули из темноты и въехали в освещенный круг.

– Клянусь прародителем Мечом, это наши – сарматы! – радостно закричал предводитель прибывших. Он спрыгнул с лошади и, косолапо ступая, подошел к крайнему огню. Борак отложил работу и, завязав горло горшочка, скрестил ноги, с достоинством ожидая, что скажет ночной гость.

– Да будут крепки копыта ваших коней и здоровы все ваши дети! – произнес обычные слова приветствия незнакомец.

– И твои тоже! – ответили ему.

– Фаритак, один из отцов степных сарматов, послал нас вдогон тем храбрецам, что ушли за Данувий с Децебалом Железной Рукой. Чрезмерное мудромыслие Фаритака лишило нас возможности принять участие во многих славных поединках, но в завтрашней битве степные сарматы не посрамят имени своего рода. Диег, брат Децебала, приказал мне и остальным стать рядом с бастарнами Адномата!

Стоявшие вокруг котла убрали стрелы и колчаны. Сели на свои места, жестом предложили то же гостю.

– Выпей с нами горячего. Да, припозднились люди Фаритака. Голова Децебалова брата, видно, совсем забита посторонними мыслями, если он направляет вас в противоположную от бастарнов сторону!

– Мы неправильно взяли направление? – изумился предводитель Фаритаковых всадников.

И молодые, и старые снисходительно засмеялись.

– Это смотря как хочешь ехать! Можно искать свое место в бою и три дня. Пока он не закончится. Бастарны – на другом конце поля.

Вождь пришельцев досадливо и одновременно виновато улыбнулся и протянул руку к поданной серебряной чаше с похлебкой. На левом запястье маслянисто заблестел золотой браслет с обращенными в противоположные стороны лицами римского бога Януса. Чеканный властелин Времени отрешенно улыбался двумя ликами.

– Может, он указал правильно, да мы сами сбились с пути. Недалеко от шатров даков голова моего отряда наткнулась на торчащие деревяшки. Я понял, что это изгородь, и взял направо. Но лагерь неожиданно кончился, и пришлось возвращаться. Первыми, кого мы встретили, были вы, – рассказывал, прихлебывая из чаши, носитель браслета.

Борак вытащил из-за спины и положил в жар сосновую корягу:

– Да, ты действительно сбился. Эти деревяшки, что встретили твои воины, были на самом деле метательными машинами даков. Они установлены прямо впереди шатров Диега за спиной пехоты Децебала. Вы проехали между карпами Ратибора и даками и выехали в поле. Зарвись твой отряд чуть дальше, и римляне быстро разъяснили бы, где кто. Но, слава Мечу, этого не случилось. Отправляйся налево и там встретишь сначала костобоков Котизона, а за ними уже бастарнов!

По степному обычаю гость двумя руками протянул пустую чашу старшему и прижал ладонь к сердцу:

– Благодарю почтенно! В завтрашнем бою мои воины постараются загладить не только позднее прибытие, но и сегодняшнее блуждание в ночи.

Он быстро подошел к своему коню и вскочил в седло. Напарник, молодой воин с огромным шрамом через всю щеку, зажег длинный смоляной факел. Весь отряд натянул поводья и, разбрасывая комья из-под копыт, скрылся во мраке.

Через час Цезарь Нерва Траян Август точно знал расположение частей армии Децебала. Прибывший по вызову Авидий Нигрин сообщил, что на западных воротах кардо полностью вырезан караул. Тело центуриона среди других не нашли.

Даки тоже интересовались планами врага.

8

За 10 дней до мартовских календ (23 февраля) 102 года Траян и Децебал вывели свои войска для решающего сражения. На заснеженных полях с проглядывавшими там и сям прогалинами сырой земли, неподалеку от городка Адамклисси, сошлось почти сто тысяч человек.

И царь даков, и император римлян понимали, что от исхода битвы зависит весь дальнейший ход войны. Решимость даков и их друзей отбросить захватчиков наталкивалась на неменьшее стремление римлян разбить варваров, а затем покончить с ними навсегда.

Ревели трубы даков и букцины римлян. Сверкали начищенные ртутью серебряные орлы легионов и украшенные разноцветными лентами волкоголовые дакийские знамена.

Траян в кованых железных катафрактах с двумя мечами – длинным галльским и тяжелым испанским, – с когортой преторианцев занял место впереди, среди солдат IV Скифского легиона.

Децебал, вооруженный кривой дакийской фалькатой и прочным круглым щитом, возглавил I легион костобоков в центре своих боевых порядков.

Зарокотали тысячи сарматских и роксоланских барабанов, привязанных к седлам. Степные воины, надышавшись дымом сожженной конопли, двинулись на неприятеля, безразличные к смерти, с глазами, светящимися бешенством. С небывалой легкостью натягивали они огромные луки и посылали на манипулы Траяна отравленные стрелы.

Карпы Ратибора, наступавшие вперемешку с даками, потрясали в воздухе топорами и секирами. Сам князь возвышался среди рослых белокурых соплеменников на молочно-белом жеребце с тонкой, атласной кожей.

Отдельно от всех вел в бой своих фридлозе Харальд Глаз Дракона. Раздетые до пояса, с пеной ярости на губах, германские берсеркры грызли окованные железом края щитов, размахивали широкими обоюдоострыми мечами. Торсы побратимов сковывала длинная бронзовая цепь. Триста воинов в шесть рядов по пятьдесят человек наступали, скрепленные одним чувством – ненавистью. Предводитель свербил единственным глазом шеренги товарищей и низким хриплым голосом призывал бога войны:

– Вотан!!!

– Вотан!!! – подхватывали натертые кабаньим жиром соратники.

Навстречу неотвратимо, как рок, двигались блистающие начищенными доспехами железные линии римских когорт. Впереди панцирной пехоты по всему фронту бежали небольшие отряды легковооруженных пращников и велитов[179]. Забрасывая массы даков глиняными шариками и дротиками, стрелки беспрерывно маневрировали, то сбиваясь в густые ударные кулаки, то рассыпаясь под стрелами сарматов поодиночке. И с той, и с другой стороны беспрерывно били баллисты и катапульты, внося в наступавшие сотни ощутимое опустошение. Трибуны и центурионы римлян изощренно ругались, заставляя когорты держать строй.

Раздался громкий многоголосый вопль. С каким-то сырым лязгом застучали тысячи клинков. Затрещали древки копий. IV Скифский легион вступил в сражение. Свинцовые шары и дротики полетели градом. С противником сошлись ХШ Сдвоенный, V Македонский и X Близнец легионы. Убитые кучами устилали пространство под ногами сражающихся. Даки ожесточенно ревели, высоко прыгали, обрушивались на ощетинившуюся гастами стену римских щитов. Кривые фалькаты секли лица, выбивали снопы искр из полированных шлемов и лат. Воины Траяна бились десятками, помогая друг другу. Каждый легионер, покончив с одним врагом, не искал нового, а старался убить противника дерущегося рядом товарища.

Император сражался в самой гуще боя. Карпы Ратибора, вооруженные топорами, шаг за шагом неуклонно врубались в глубину легионных порядков. Один за другим падали вокруг цезаря гиганты – преторианцы. Всего футов сто левее бился царь даков Децебал. 1 и 2 дакийские легионы костобоков и патакензиев под предводительством своего царя теснили неприятеля. IV Скифский нес громадные потери. Завидев успех центра, Скориб обрушил на задние шеренги римлян залпы своих аппаратов. Когорты дрогнули. Обливаясь кровью, IV Скифский прогнулся и начал отступать. На левом фланге германские берсеркры неприступным островом посреди бушующего моря смертоносного железа преградили путь манипулам XV Аполлонова легиона. Никто из побратимов не отступил даже на одну пядь. Когда падал убитый фридлозе, товарищи становились теснее, чтобы цепь не мешала сражаться. Авл Пальма, командовавший правым флангом императора, отвел XV Аполлонов легион назад и бросил в атаку на германцев и бастарнов кавалерию. И тут произошло ужасное. Вспомогательная ала фракийских всадников, выхватив мечи, развернула коней и кинулась истреблять центурии Аполлонова легиона. Когорты растерянно шарахнулись в стороны. Префект алы Домиций Януарий вихрем вертелся посреди взбунтовавшегося эскадрона, отбиваясь от нападавших на него подчиненных.

– Фракийцы наших бьют!

Истерический крик полетел во все концы. Вспомогательная пехотная когорта фракийцев, приданная XI Клавдиеву легиону, покинула свое место и, построившись на ходу клином, начала протискиваться навстречу ломившим бастарнам и германцам.

– Фракия и Децебал! – орали солдаты-одрисы.

Это был жуткий момент. Казалось, чаша весов склоняется на сторону даков. Будь на поле парфяне или кто другой, в исходе не было бы никакого сомнения. Но под Адамклисси сражались римляне. Вбиваемая веками железная дисциплина и здесь оставила за собой последнее слово. Авл Пальма вывел резервный легион II Помощник.

– Север! – рявкнул он легату. – Ты зажмешь своими алами мятежную фракийскую мразь и истребишь ее! Трем когортам XV Аполлонова легиона развернуться кругом и прижать когорту одрисов к передовой линии II Помощника. Истребить всех! Остальным сдерживать натиск варваров! Адриан, ко мне!

Племянник цезаря в резном серебряном шлеме с черной волосяной щеткой гребня громыхнул поножами:

– Приказывай!

– Скачи назад, приведи мне шесть команд баллистариев и карробаллистариев! Как можно быстрее! Отвечаешь головой!

Адриан ни на минуту не сомневался, что Пальма отрубит ему голову в случае провала. Он хлестнул лошадь и, едва не падая из седла, понесся в тыл.

Неоценимую услугу оказал Светоний. Сняв перевязь с мечом, сбросив панцирь, трибун налегке побежал за когортой второй линии. Ярости легата не было предела:

– Убью! Руфин! Как вернется, бичевать и казнить!

Легионерам не верилось в беспредметность ухода Транквилла. Они зашагали в сечу, качая султанами шлемов и переговариваясь:

– Не таков наш трибун, чтобы струсить!

– Под Тапэ он спас мне жизнь!

– Попомнит нас еще Север!

Сражение превратилось в побоище. Кровь лилась потоками. Траян, отбросив щит, с быстротой молнии вращал зажатыми в обеих руках мечами. Даки валились, как снопы, от его выпадов.

– Вперед! Сейчас подоспеет помощь, – хрипел император.

IV Скифский, потерявший более трети личного состава, дрался вяло. На каждые три удара отвечал тремя шагами назад. Цезарь отпрыгнул за первую линию, подскочил к знаменосцу и вырвал у него серебряного легионного орла. Распростерши могучие крылья, священная птица Ромула сжимала кривыми когтями поперечную бронзовую планку с куском материи и буквами «SPQR»[180]. Ряды легионеров дрогнули и вытянулись. Траян повыше поднял знамя, чтобы все видели, и, широко размахнувшись, забросил сигнум в самую толщу даков. Когорты опешили.

– Достать, – мрачно улыбнулся полководец и первым скрестил мечи с воинами в мохнатых куртках. Легионеры IV Скифского злобными фуриями устремились на ратников Децебала. Римский знаменосец, сбросив со шлема волчью морду и зажав зубами золотую цепь, рвался к знамени, мерцавшему между коваными каллигами и кожаными сапогами сражавшихся. Загрохотали метательные машины римлян. Нигрин прислал на помощь Траяну пять полных паннонских и далматинских вексиллатионов. Азалы и корнакаты сразу выровняли положение. Когорта далматинцев сомкнулась в плотную «черепаху». Легионеры подняли щиты над головами. На этот живой помост взбежали пращники и велиты и начали забрасывать воинов Децебала и Ратибора свинцовыми пульками и стрелами. Поток снарядов со стороны аппаратчиков Скориба уменьшился. Римские камнеметчики вывели из строя до половины расчетов даков.

На правом фланге союзной армии кипела беспощадная кавалерийская схватка. Тяжеловооруженные батавы, чернокожие всадники Лузия Квиета резались с затянутыми в чешуйчатые латы сарматскими катафрактиями Фратанча. Строгие квадраты римских турм рвались под натиском вооруженных четырехметровыми контосами и изогнутыми скрамасаксами степных латников. Отравленные стрелы с костяными свистульками полнили воздух леденящим душу гулом. Накурившиеся конопли сарматы с бесшабашностью кидались на острия пик и рвали голыми руками клинки мечей. Конница цезаря несла большие потери. Квиет ввел в дело резервные алы галлов. Накал бойни достиг апогея. Сусаг, наблюдавший за сражением, не колеблясь, послал вперед Регебала с последними всадниками:

– Давай! Сейчас в самый раз! Да поможет тебе Замолксис!

Даки, воя и визжа по-волчьи, ударили по резервам Квиета.

Шурин Децебала горел жаждой мести.

– Тапэ! – кричал он, опуская фалькату на головы африканцев и батавов.

...Север истребил полностью блокированную пехотную когорту фракийцев. Центурион одрисов бросился на меч. Освободившиеся манипулы развернулись и устремились на берсеркров Харальда. Сын вождя – оборотень Хаген – вывел свои скованные пять десятков навстречу.

– Вотан с нами! Бей «петухов»!

Послышался истерический собачий лай. Отдельная галльская разведывательная когорта подоспела на опасный участок. Светоний Транквилл, замызганный грязью, перевел дыхание, нагнулся, поднял валявшиеся среди трупов щит и меч и скомандовал:

– Галлы, вперед!!!

Более трехсот владельцев отстегнули поводки от ошейников и натравили боевых псов:

– Фас! Фас! Фас!!

Гигантские волкодавы трансальпийской породы гельветов, рыча и воя, застелились в беге. Ряды воинов содрогнулись от ужаса. Транквилл не терял ни мгновения:

– Когорта, в бой! Привет ветеранам II Помощника!

– Слава доблестному Светонию!!! – заорали легионеры.

– Я же говорил: он обязательно что-нибудь выкинет!

Север нагнулся с коня к контуберналу:

– Напомнишь мне: наградить Светония Транквилла трибуна – ангустиклава третьей когорты!

Адъютант засмеялся:

– Еще недавно сиятельный приказывал бичевать и казнить негодяя.

– Не помню такого!

Сражение закипело с новой силой. Собаки сыграли свою роль. Они рвали обнаженные тела фридлозе зубами. Хватали за горло, валили с ног. Оборотни целиком переключили внимание на обезумевших от ярости и крови тварей. Рослый бородатый галл метнул дротик в статного молодого дака в отделанном золотом панцире. Всадник сполз с коня. «Котизон убит!» – раздались возгласы. И почти в тот же миг:

– Хаген, сын Харальда, ранен!

Берсеркры, подхватив тело предводителя и волоча на цепи трупы павших, начали отходить. Сам Харальд Глаз Дракона, размахивая секирой, прикрывал отступление. Вид его был настолько ужасен, что римляне, не приближаясь, издали швыряли в вождя копья. Одно из них воткнулось ему в плечо, но он, как соломинку, выдернул острие из раны и отбросил назад врагам.

Тяжело раненного Котизона уносили даки. Адномат с бастарнами не смог сдержать натиск легионов. Левый фланг даков неудержимо откатывался назад. Когда подведенные Адрианом аппараты начали обстреливать варваров камнями и дротиками, отход убыстрился. Повторялась история битвы при Тапэ. Но все-таки первыми побежали не даки.

Конные алы Лузия Квиета сломали сопротивление сарматов. Потерявшие ориентировку, пребывающие в трансе катафрактии в ходе схватки сильно отклонились влево и расстроили боевой порядок костобокских легионов. В разрывы строя вклинились когорты XIII Сдвоенного и V Македонского легионов римлян. Все перемешалось. Даки, сарматы, римляне. Солдаты Траяна кололи лошадей в неприкрытые доспехами животы. Сарматы начали сквозь строй союзников прорываться из круговерти. Манипулы римлян, грозные своей правильностью, сминая разрозненные группы противника, пробивались дальше, вперед. Бегство воинов Фратанча стало массовым. Лузий Квиет без шлема, с перевязанным предплечьем, в измятых доспехах свел воедино расстроенные отряды конницы и таранным ударом в лоб смел еще державшиеся дакийские когорты.

Огрызаясь и отстреливаясь, армия Децебала покинула поле сражения и беспорядочной массой устремилась на север, к Данувию. Победа римлян была полной. Но силы легионов исчерпались настолько, что они смогли преследовать врага только две мили.

Победители сбрасывали с рук ремни щитов, втыкали иззубренные мечи в землю и не верили сами себе. Неужели они победили? По-весеннему яркое солнце клонилось к закату. Невероятно. Сражались целый день!

Огромное поле стонало и ревело на разные голоса Темнели лужи алой крови. Раненые корчились, ворочались под грудами наваленных друг на друга тел. Восемь тысяч римлян и двадцать две тысячи воинов Децебала полегли на этом огромном торжестве смерти. Траян с Нитридам, Пальмой, Адрианом, личным врачом Критоном, ординарцами шел по местам, где еще час назад бушевала резня. По значкам на плащах и щитах распознавал номера когорт и мани пулов. Больше всего полегло солдат IV Скифского легиона. Центуриатные лекари собирали раненых, укладывали их на щиты, затягивали в лубки, перевязывали. К императору приблизился префект лагеря.

– Божественный, раненых такое множество, что у нас не хватает полотна для их перевязки!

Траян горящими глазами на почерневшем, осунувшемся лице долго смотрел на префекта, потом, не говоря ни слова, скинул с себя обе туники и аккуратно начал рвать на ровные полосы нижнюю, полотняную. Материя была мокрой от пота.

– Вели смачивать такие бинты вином, чтобы очистить от грязи, – наконец разнял губы император. Он встал на колени перед молодым гастатом с рассеченной головой и бережными движениями замотал измазанный кровью лоб юноши.

– Ave, imperator, – прошептал легионер.

Адриан, стоявший позади, в свите цезаря, саркастически усмехнулся. Жутко пахло извлеченными внутренностями и кровью. Везде, куда ни кинь взгляд, чернели кучи трупов. «Никто, никто из стоящих здесь не понимает, что мы не победили, нет! Мы потерпели поражение. Столько воинов пало в одном лишь бою! Траян?! Ты не политик – ты всего-навсего хороший полководец. Кто будет удерживать захваченные тобой земли? Империи не нужны более захваты. Август был мудр, прекратив завоевания. Чтобы удерживать провинции, еле хватает тех сил, которые мы имеем сейчас. А ты, цезарь, не задумываясь, посылаешь на смерть столько сыновей Италии. Сегодня это приносит победу. Завтра обернется бедой. Бедой для самого Рима. Но кто выскажет тебе подобные мысли, Траян? Ужели я? Нет! Я еще не император!»

Адриан поймал взор Светония, полный отвращения. Транквилл разглядывал мертвых солдат Децебала. Почти все даки пали, сраженные в грудь. Похоже, они мыслили одинаково. Авидий Нигрин, переступая через безжизненные руки и ноги, восторженно воскликнул:

– Какая победа! Тысяч двадцать пять, а то и больше перебили!

«И этот тоже...» – подумал Адриан и, повернувшись, зашагал к лагерю, на ходу снимая ставший неожиданно тяжелым резной серебряный шлем. Где-то на том конце поля завыл смертельно раненный пес.

БРИТАНИЯ, ГОД 102-й

«У славного Буана был сын, который своей добротой и благородством снискал любовь всех. Звали его Байле Добрая Слава.

А у Лугайда была дочь по имени Айлин, девушка очень красивая, с душой, чистой, как горные озера в стране скоттов.

Полюбили друг друга Байле и Айлин, и назначили они свидание в местечке Росс-на-Риге.

Об этом прослышал Буллах, коннахтский воин, который долгое время добивался руки прекрасной Айлин.

И стал он думать, как бы помешать свиданию влюбленных.

Наступил день свидания. Байле вышел из Эмайн-Махи и пошел по долине Муртемне в сторону горы Фуат. День был солнечный и теплый. Тихо пела трава под ветром, и ярко зеленели вдалеке дубовые рощи. Вот возле такой рощицы и решил Байле слегка отдохнуть. Только он расположился у ручья в тени старого дуба, как видит, идет странник, притом идет быстро, как будто спешит по важному делу.

Не утерпел Байле и спросил:

– Куда спешишь, прохожий?

– В Эмайн-Маху, юноша, – отвечал тот. – Страшную весть я несу и даже не знаю, как ее передать.

– Что же случилось? – встревожился Байле.

– Дело в том, что дочь Лугайда полюбила Байле, сына Буана, и шла к нему на свидание. И тут на нее напали разбойники и убили. Недаром ведь предсказали друиды, что не быть им вместе при жизни, а только после смерти.

Сказав так, странник, а это был не кто иной, как Буллах, поспешил прочь.

Когда услышал Байле столь ужасную весть, упал бездыханным на землю, и похоронили его друзья здесь же.

Вокруг могилы насыпали вал, на нее водрузили камень, а потом вырос рядом с камнем тис.

Айлин же спешила на свидание к Байле. Навстречу бежит гонец.

– С какой вестью бежишь ты? – спросила Айлин.

– С ужасной, – отвечал гонец, прикрывая лицо плащом. – По дороге из Эмайн-Махи я видел, как улады поминали Байле.

Услышала это Айлин и упала замертво на землю. И похоронили ее подруги здесь же. И скоро рядом с могилой выросла прекрасная яблоня. Прошло семь лет. Друиды и барды срубили тис, сделали из него деревянные дощечки, на которых стали записывать легенды о любви. Так же поступили и лагены с яблоней, что росла возле могилы Айлин. Однажды на праздник собрались поэты и принесли с собой дощечки. И как только соприкоснулись яблоневая и тисовая дощечки, так и остались вместе. Ни в чьих силах их было разъединить.

Яблони Айлин чистый дух,

Тиса могучего крепость –

Вот что ласкает влюбленного слух![181]»

Раудикка закончила рассказывать сказку и принялась большим деревянным черпаком накладывать из медного котла овсяную кашу. Калгак и Блофут пододвинулись к миске поближе и застучали ложками. Козленок, привязанный в передней части комнаты, пронзительно мемекнул. Распахнулась дверь, и вошел отец. Пятидесятилетний ветеран IX Испанского легиона, расквартированного в Британии под Лондиниумом[182].

– Рауа, поди сюда!

Мать поднялась с колен и, поправив уложенные на затылке золотистые с проседью волосы, приблизилась к мужу.

– Что такое, Квинт? Ты был на поле?

– Не до поля тут! Фидель с когортой отправляется в Галлию, оттуда за Данувий, воевать с Децебалом.

– Как в Галлию? Почему?

– Не знаю! – раздраженно крикнул муж. – Декурион сам бросил рабов и помчался в город.

Блофут, пользуясь занятостью родителей, подтащил стоявший на скамье горшок с медом и вывалил половину содержимого в чашку с овсянкой. Калгак торопливо задвинул сосуд за спину и, пятясь, водрузил на место. Братья размешали и принялись, сопя, уничтожать медовую кашу. Воистину: «Чужое да ворованное – всего слаще». Родители продолжали о чем-то спорить. Потом мать заплакала. Подобные мелочи подельщиков не интересовали. Товарищески передавая миску друг другу, мальчишки вылизали ее дочиста и, крадучись, прошмыгнули мимо отца во двор. Тройкл – здоровенный черный хряк, пожиравший гороховый силос, осоловело покосился на братьев. За соседней оградой копошились Волумний и его сестренка Файда.

– Волум! Давай к нам! – крикнул Калгак.

– Не могу!

– Почему?

– Патер[183] наказал пойти в рощу и набрать прошлогодних желудей!

Блофут потеребил брата за край застиранной туники.

– Идем с ними, мать довольна будет.

– Подожди, мы с тобой! – Калгак толкнул брата: – Возьми в хлеву мешок, только не кожаный, а рогожный.

Из дома отозвалась Раудикка:

– Калгак! Захвати плед и себе, и Блофуту. В роще еще сыро!

Братья с форсом, по скоттской[184] моде, повязали шерстяные пледы вокруг пояса и, забросив мешок за спину, вышли за ворота.

Файда шлепала по молодой траве босыми ногами. Отойдя от дома, дети перешли на кельтский язык. Как и все отпрыски отставных римских легионеров, они при отцах разговаривали на латыни, но стоило выйти из-под надзора или оказаться в компании матерей, начинали тараторить на наречиях британских племен.

В роще они первым долгом набили желудями котомки. Затем бросили их на землю и принялись играть. Волумий и Калгак изображали римский легион, отдавая приказы одновременно и за легата, и за трибуна, и за центурионов. Блофут был отдельной вспомогательной британской когортой. Файда исполняла роль колонны захваченных рабынь-пиктянок. Три дня назад с пограничного лимеса солдаты привели пленных женщин из племени пиктов[185], предназначенных для продажи в Лондиниуме.

Калгак, сжимая в пальцах увесистую жердь-копье, рычал подслушанными от конвойных легионеров словами:

– Живее!.. мать! Пошевеливайтесь, пиктские суки!

Файда громко плакала, время от времени падала в изнеможении. Напоследок кинулась бежать.

– Центурия! – орал Блофут. – Догнать стерву! Не убивать! Она стоит сотню денариев!

Войдя в раж, пацаны всерьез таскали девчонку за шиворот.

Наконец, угомонившись, присели на поваленный дуб и завели разговор.

– А у нас Фиделя забирают в Галлию.

Файла, расчесывая волосы, поинтересовалась:

– А где Галлия?

– А где-то за морем!

– Как здорово! Он женится там на красивой девушке и вернется домой.

– Косматая дура! – презрительно процедил Волумний, обрывая сестру. – Стоит тащиться в Галлию из-за одной девки! Он привезет из Галлии трех здоровых рабов, два воза награбленного имущества, три тысячи денариев наградных и получит права италийского гражданства! А потом поселится в Лондиниуме или Комулодуне и станет декурионом, как отец Кривого Ирдуцисса!

Мальчишки напыжились. Кровь завоевателей-отцов заговорила в них со всей силой. Они расправили плечи, выставили подбородки и заговорили рублеными фразами на вульгарной латыни с большой примесью кельтских слов.

Файда только вздохнула: «Дураки».

На обратном пути дети вышли на поляну со священным источником. Обложенный камнями ручей булькал и звенел на разные голоса. Отцы часто поили здесь скотину, но матери, оставшиеся верными учению друидов, приносили священной воде подношения и совершали очистительные моления за святотатства мужей.

– Напьемся! – предложил Блофут и первым устремился к воде.

– Блофут, не надо! – умоляюще просила Файда. – Ты заболеешь и умрешь, как Файф из Брокорнахта. Помнишь, он тоже пил воду из священной ниши!

– Ха-ха-ха!! – смеялись мальчишки.

– Смотрите! – вдруг побледнел Калгак. Дети замерли. К стволу дуба, под которым бил родник, длинным бронзовым гвоздем была прибита отсеченная человеческая голова. Прибита недавно. Капли крови на траве не успели потемнеть. Вмиг ожили все наставления матерей.

Девочка и мальчишки повалились на колени и, касаясь щекой земли, зашептали:

– Владыка подземного мира, Суцелл! Прости неразумные речи своих детей. Тебе, властелину сущего, живого и мертвого, вверяем наши души...

Хрипло каркнул сидевший на ветвях ворон.

– Суцелл ответил нам! Он не гневается! Пойдемте!

Назад они почти побежали.

Почти сто лет назад пришли в Британию римляне. В Лондиниуме, Комулодуне и Эбораке высились Храмы Юпитера, Весты и Меркурия, а затаившиеся коллегии друидов, насмехаясь над пришельцами, продолжали приносить кровавые жертвы древним суровым богам.

* * *

На пристани Лондиниума швартовались военные корабли. Много. Римские магистраты, легионеры и знатные британцы из числа перешедших на сторону завоевателей встречали гостей. Местная знать возвышалась на богато изукрашенных колесницах из орехового и березового дерева, инкрустированного серебром. Кельты так и не смогли отказаться от этого архаичного рода оружия. У дальних складов рабы разгружали с грузовых барок корзины с черным горючим камнем, добывавшимся по всей Британии и употреблявшимся для обогрева домов и в литейных печах.

Бряцающие оружием центурии и турмы фракийцев спускались по сходням на берег. Сводили растерянных, ослабевших от морской качки коней. Почти шесть когорт и две алы прибыли в главный город Британии, резиденцию наместника.

Жители ничего не понимали.

– Наверное, новый император замышляет поход в страну скоттов. Вот и прислал этих чубатых истуканов!

– А кто будет содержать эту компанию? Опять увеличат налоги?

Прибывшие построились в колонны и, звякая коваными сандалиями, по булыжной мостовой направились к казармам британских когорт IX Испанского легиона.

Магистраты окружили прибывшего с войсками легата. Знатные кельты развернули свои колесницы и, громыхая ошиненными березовым деревом колесами, поехали по делам.

Наутро все прояснилось. Вновь прибывшие фракийские подразделения оставались в провинции, а на материк, в Галлию, отправлялись несколько манипулов IX Испанского легиона и пять британских вексиллатионов и ал.

Наместник Британии отвел на сборы два дня. По истечении этого срока воины собрались на той самой набережной Темзы, где трое суток назад ссаживались фракийцы. Солдаты номерных когорт в национальной одежде и со своим традиционным оружием заполнили пристань. Пестрели замотанные вокруг бедер шерстяные с длинной бахромой пледы, кожаные пирожком шапочки на темени. За пояса заткнуты остроклювые железные топоры-кельты. Рядом же расположились британцы вспомогательных когорт в римских доспехах. Плакали женщины и дети. Жены, сыновья и дочери отъезжавших.

Седой, враз сгорбившийся Квинт и Раудикка гладили загрубелые руки Фиделя. Бронзовотелый, рослый, как отец, воин щурил синие материнские глаза. Блофут с Кал-гаком терлись о ноги брата, восхищенно рассматривали его экипировку. Медный панцирь, широкий меч-полуспафу в замшевых ножнах.

– Смотри, слушайся там центуриона, – наказывал сыну ветеран. – От своих не отрывайся, но и вперед не лезь. Словом, сам понимаешь.

Фидель согласно кивал головой, не перебивая. По щекам матери текли слезы.

– На корабли!!! – раздалась команда. Заревели римские букцины. Им вторил мощный хор волынок скоттов. Наместник Британии произнес речь. Говорил о высокой миссии, выпавшей на долю солдат – сражаться с царем диких даков, которые не знают власти римского императора и питаются мясом младенцев. Уповал на то, что воины не посрамят славы Британии, – далеко по империи разнесут весть о своей доблести.

Кто из стоящих в строю знал истинное положение вещей? Напуганный переходом фракийских и мезийских отрядов на сторону Децебала, Траян спешным порядком разбрасывал по провинциям мятежные вексиллатионы, а взамен направлял части вспомогательных войск из Дальней Испании, Британии и Востока. Людей, чуждых языку и культуре племен, сражавшихся с римлянами.

...Тяжелые грузовые барки в окружении эскорта быстроходных либурнов, выйдя из устья Темзы, взяли курс в Океан. Постепенно туманная дымка заволокла высокие меловые скалы Альбиона. Чайки реяли в воздухе, садились на снасти. Британские легионеры печальными взглядами провожали остающиеся родные берега.

Часть шестая «МИРНЫЙ» ДОГОВОР

1

Смоченная в уксусе тряпка легла ему на лоб. Котизон открыл глаза. Первое, что увидел, были белоснежные мягкие руки мачехи.

– Очнулся?! – удивленно и радостно воскликнула Тзинта.

Наследник попытался пошевелить головой и не смог. Пронзила острая боль. Она заметила гримасу на его губах.

– Лежи, не двигайся, Котизон! Дротик разорвал тебе шейные мышцы и задел артерию. Рана может вновь открыться.

– Пить, – слабо выдавил он.

Кисло-сладкая густая жидкость полилась в рот. «Вареное вино», – понял он. Тзинта, радуясь его приходу в сознание, словоохотливо болтала:

– Почтенный Мукапиус сам осматривал тебя. Похвалил тех воинов, которые еще там, в бою, перевязали туго-натуго твое горло. Если бы не это, сказал он, ты истек бы кровью. Мазал рану своими снадобьями и велел больше давать тебе красного вина Вареного и с медом. Так что скоро поправишься! Тисса! Принеси мне новое полотенце! А это хорошенько смочи в уксусе и отожми.

Дочка, со страхом и жалостью глядя на сводного брата, бежала исполнять поручение.

– А где отец? – спросил Котизон, напрягшись.

На лицо мачехи набежала тень.

– На войне. Все с войсками. И Регебал, и План, и царь с братом. Римляне опять перешли Данувий. Почтенный Мукапиус говорит, пока никаких известий не получал. Да и разве привезут что-нибудь утешительное?! Котизон, я начала бояться, что Траян придет к Сармизагетузе. Поправляйся быстрее. Ты так нужен мне и сестре! Может, нам уже сейчас подумать об отъезде? Поехать в Пороллис?

Пасынок устало опустил веки. Брови сошлись в одну черту.

– Тзинта, корми меня чаще. Понемногу, пять-шесть раз в день. И когда придет верховный жрец, проводи его ко мне. Я непременно должен поговорить с ним. И еще. Пока я не забыл. Пошли гонца к отцу и передай, что Фратанч сарматский перед боем под Адамклисси рассказывал о каком-то вожде танаисских сарматов с золотым браслетом на руке. Так вот, тот человек никакой не сирак. Он предатель на римской службе. И скорее всего языг. Пусть остерегутся. Сарматы и даки должны поймать и убить лазутчика... Слышишь меня, Тзинта?

Женщина отерла испарину со лба юноши.

– Котизон, ты бредишь. Фратанч сарматский и сын Ратибора-карпа погибли в сражении на мезийских полях. Да и какой, скажи, сармат не носит браслетов на руках?

– Я не брежу! У изменника особый браслет! Всадники Фратанча, видевшие негодяя в ночь перед битвой, узнали его и его приятеля в бою. Он во главе языгской конницы дрался вместе с маврами римлян против них и роксоланов. На украшении изображен двуликий римский бог Времени. Пошли гонца к отцу, Тзинта...

– Я сделаю все, как ты велишь, Котизон.

На четвертый день, когда раненый мог уже свободно глотать твердую пищу, из-под Тибуска приехал Регебал. Шурин царя похудел и был вымазан грязью с ног до головы. Рабы во дворе со страхом поглядывали на господина. Сестре не сказал ничего. Сразу прошел в комнату Котизона. Увидев зятя, тот приподнялся и сел на постели.

– Какие новости, Регебал?

– Плохие. Очень плохие.

– Отдали Тибуск?

– Нет. Тибуск держится. Защитой его командует Сусаг. От раны скончался Тит. Тяжело ранен Леллий.

– Тит? Когда?

– Несколько дней тому назад в Тибуске. – Регебал налил из стоявшего на столе перед ложем выздоравливающего кувшина вареного вина. – Во время вылазки ему попали в ногу языгской стрелой. Рана начала гноиться. Сделали прижигание, но не помогло. Нога распухла со ствол сосны. Потом красные пятна перешли на живот. Тит сам попросил о смерти. Хотел, чтобы его закололи мечом по римскому обычаю, никто из воинов не смог. Тогда жрецы дали ему напиток смерти.

– Да упокоится его душа на небесных просторах Замолксиса. Он заслужил бессмертие у Кабиров!

Регебал залпом осушил кубок и наполнил вновь.

– Котизон, Гуннерих и Зигфрид германские не пришли к нам на помощь. Мы дважды посылали гонцов. «Римляне воюют с даками, – ответили вожди квадов и маркоманнов, – с нами Траян соблюдает мир». Они или боятся тех легионов, что эта римская собака оставила напротив их границ, или предали нас!

Сын Децебала горестно дернул уголком рта:

– Скорее всего, и струсили, и предали. Глупцы! Но так или иначе мне больше нельзя валяться в постели! Муказен!

Личный постельничий царя, восемнадцатилетний Муказен, влетел в помещение.

– Слушаю.

– Принеси мою одежду и оружие. Стой! Панцирь не надо!

Юноша вытаращил глаза.

– Царственная Тзинта запретила мне...

– Делай и не рассуждай! – рявкнул в бешенстве наследник.

Утром Регебал с Котизоном отправились в дорогу. Путь лежал в Тибуск. Молодой полководец был еще очень слаб, но всей силой воли заставлял себя сидеть в седле прямо и улыбаться. Костобоки личной охраны сына Децебала с уважением поглядывали на командира. Они знали ему цену. И под Тапэ, и при Адамклисси юноша сражался в первых рядах. Шурин обнял на прощание царицу и шепнул ей на ухо:

– Тзинта, будет лучше, если ты потихоньку начнешь собирать вещи. После падения Тибуска римляне обязательно придут к Сармизагетузе. Тиссу заблаговременно отправь в Пороллис. Но только не посвящай в свои планы Мукапиуса. Старику будет спокойнее спать, когда он ни о чем не будет догадываться. В случае чего, младшие жрецы успеют вывезти богатства храмов в крепости под Кумидавой!

Глаза брата бегали по сторонам, и от этого у Тзинты на душе стало совсем плохо. Не желает добра Децебалу его приближенный. «Может, предупредить мужа? Но о чем? Регебал заботится о жене царя и его дочери. Он как будто даже радуется приближению войск Траяна. Или мне кажется? О, великая Богиня Утренней Зари, помоги найти правильный выход!»

Супруга дакийского царя наверняка знала бы, как поступить, если бы кто-нибудь рассказал ей о встрече ее ближайшего родственника в тибусканском лесу с сарматским воином с золотым браслетом на левой руке. Степняк передал вельможе привет от Дакиска и Кората. Они говорили менее получаса, и этого оказалось вполне достаточно, чтобы дальнейшая судьба войны окончательно предрешилась в пользу римлян. Ни один из тысячи даков не мог себе даже представить, что рядом с царем Дакии во главе армии находится изменник.

2

Подходила к концу третья декада осады Тибуска. Обновленная за счет вспомогательных когорт британцев и испанцев, александрийских греков и пальмирских стрелков-сирийцев, римская армия в середине апреля вновь форсировала Данувий и перешла в наступление. Корпуса Авидия Нигрина и Траяна теперь двигались с двух сторон вокруг Банатского нагорья. Обойдя крутые густо заросшие лиственными и хвойными лесами горы, римляне вышли к Тибуску. Укрепленный перешедшими на сторону Децебала римскими инженерами город являлся ключом к проходам в Южных Карпатах. Отсюда лежал прямой путь на Сармизагетузу. Сердце и мозг дакийского царства.

Тщательно осмотрев оборонительные рубежи Тибуска, Траян взял его в планомерную осаду. Выведенные на тридцать – сорок миль к северо-востоку XVI Флавиев и XII Сдвоенный легионы преградили доступ любой помощи осажденным со стороны Децебала.

Новая кампания приняла еще более ожесточенный характер. Не проходило ни одного дня без известий о нападении даков на посты и укрепления римлян. Солдаты Траяна штурмовали поселения и крепостицы, с беспощадной жестокостью уничтожали целые местечки за каждый дерзкий налет. Эта изощренная война с невидимым дерзким врагом изматывала силы, постоянно держала в напряжении. Заступить в караул и выстоять его всю смену считалось верхом геройства и доблести. Каждый четвертый пост вырезался дакийскими налетчиками. За зверства воины Децебала платили римлянам той же монетой. Легионеры уже не шарахались в стороны от рядами уложенных вблизи лагерных стен голов или висящих на суках кож, заживо содранных со своих попавших в плен товарищей.

Императора не смущало ничто. Он был воин до мозга костей и все неудачи и промахи относил за счет издержек войны. На разорение родины противник отвечал ожесточением борьбы. Это было естественным. Но ожесточение было одновременно и свидетельством слабости. Страх не мог овладеть римской армией, скованной железной дисциплиной и опьяненной жаждой близкой наживы. Десятки тысяч угнанных в рабство даков, разграбленные святилища богов, стада и гурты захваченного скота наглядно давали каждому легионеру, от новобранца до легата, воочию убедиться в размерах военной добычи. Солдаты считали, сколько придется на долю каждого, и неистовый всепожирающий огонь жадности загорался в их глазах. С этим пламенем они уходили в дозор, лезли на плюющиеся смолой стены городов, умирали на полях сражений.

Лагерь осаждающих под Тибуском гудел, как растревоженный улей. Когорты рыли подходы, оборудовали позиции метательных машин, готовили осадные материалы. Южные ворота кардо не запирались ни на мгновение. Сюда пригонялись толпы пленных и свозилась захваченная добыча Квесторы и казначеи осматривали и клеймили людей, считали золотые и серебряные изделия, рулоны материи, кожи, меха, одежду, вещи, и затем в сопровождении отрядов охраны все отправлялось в тыл, в Дробету. Оттуда через Данувий в Виминаций и Рим. Навстречу ехали подводы с оружием, слитками железа и бронзы, амфоры с зерном и маслом. Горшки с нефтью и серой. Двигались свежие манипулы из залеченных раненых, вставших в строй.

Всюду, на высотах и перекрестках путей, дыбились частоколы полевых крепостей, оснащенных катапультами и скорпионами. Рядом с таким укреплением высилась сигнальная башня. По ночам длинные пунктиры факельных огоньков уносились со скоростью ветра к ставке армии, под Тибуск. Римляне не скрывали, что они пришли надолго. Навсегда Под контролем свирепых галлов с собаками и целых центурий легионеров сотни пленных даков рыли землю, срезали склоны гор, валили лес. Там, где еще совсем недавно шумели кронами вековые дубы и сосны, теперь ложились отесанные камни дорог, вкапывались милевые столбы, перебрасывались добротные арочные мостики. Деревья вдоль магистралей и кастр вырубались на расстояние броска копья. Казалось, гигантский паук заплетает в свою паутину все новые и новые территории. Даки, совершавшие рейды по тылам римской армии, с ненавистью наблюдали следы деятельности чудовищной военной машины.

Пируст и Дазий, рыскавшие во главе отряда сензийской конницы в сорока милях от ставки Траяна, слезли с лошадей на полотне одной из магистралей. Вождь сензиев нагнулся, ощупывая руками брусчатку.

– Хорошо уложили, гады. Давай разберем сколько сможем и разбросаем камни! А когда придут чинить, нападем и перебьем десяток-другой «петухов»!

Пируст покачал головой. «Нереально».

– Это ничего не даст, Дазий. Они на таких работах стараются на совесть. Булыжники уложены на жидкий бетон. Чтобы отколоть их, потребуются железные ломы. Мы только иступим все топоры. Да и чинить дорогу придет не одна центурия. Добавь к солдатам несколько десятков рабов. Нет, Дазий! Зачем нам разрушать то, что римляне строят для нас самих? После того, как прогоним Траяна, у Дакии уже будут хорошие пути на юг.

– Римляне!!! Конные! Много! – крикнул с сосны наблюдатель.

Дазий и Пируст вскочили на коней.

– Слазь! Уходим! Дадес! Положи поперек дороги те башки, что мы накосили вчера! Пусть порадуются! Живей!

Даки проворно извлекли из седельных тороков пятнадцать отрубленных голов римских солдат, попавшихся отряду во время заготовки фуража, и ровной линией разложили поперек дороги. Дадес подумал немного и поместил под носом одной из них обглоданную баранью кость. Все захохотали:

– О-го-ха-ха!!! Смысл понятен! Это все, что вы получите на нашей земле!

Густые ветви сомкнулись за последними всадниками. Лес на склоне звучно шумел, словно одобряя действия своих сыновей.

3

Скориб с высоты стен рассматривал римлян, осадивших город. Сверху они казались размером с ягоды сливы, не больше. Играя важную роль форпоста дакийской столицы, охранявшего проходы Южных Карпат, Тибуск представлял собой первоклассную крепость. Он был заложен еще Котизоном Великим на вершине крутой горы. При Децебале на месте обветшалых глинобитных стен и дубовых бревен возвели новые, каменные. Толщина их достигла пяти-шести метров. Между двумя рядами параллельных кладок с перемычками засыпали глину с гравием. Такая бутовая стена отличалась большой прочностью. В ряде случаев тараны не в состоянии были проломить ее. Бут служил прекрасным амортизатором. Инженеры Децебала поставили на каждую башню до пяти метательных машин различного назначения. В арсеналах хранились тысячи зажигательных снарядов с нефтью, смолой и серой. В промежутках, за зубцами, сложены груды камней. Круглых, отесанных и грубо отколотых, с острыми краями, для метания.

Римляне методично, изо дня в день, все ближе и ближе подводили линии траншей к валам. Толпы безжалостно избиваемых пленных даков таскали в мешках и корзинах землю, возводили насыпь. Катапультарии со стен тщательно целились и стреляли длинными аппаратными дротиками в солдат, прячущихся за рабами. Однажды Скориб увидел, как работавший невольник выдернул из земли прилетевшее со стены копье и свирепым ударом в горло сразил ничего не ожидавшего охранника. Другие набросились и изрубили смельчака в куски. Это навело командира баллистариев на смелую мысль. И вот теперь он стоял за зубчатым бордюром и следил за перемещениями врагов внизу.

Тяжелая ладонь легла на плечо камнеметчика. Скориб обернулся. Рядом, прикрыв глаза от солнца полой рубахи, возвышался Сусаг.

– Как тут у тебя, мастер?

– Все в порядке. Трубы прозвучали три раза. Скоро начнут работу.

Лучший полководец царя нахмурился и устало присел на обмотанные ветошью и пропитанные смолой камни.

– Худо, Скориб. Сарматы хотят уходить. Борак сказал мне, что не намерен сидеть в каменном мешке и ждать смерти. Я просил его спешить воинов и поставить на стены, но он ответил: «Место сармата на коне и в чистом поле, а не в мышеловке». Регебал с Котизоном уже не смогут пробиться в Тибуск. Когда Траян докончит насыпь, я прикажу заложить ворота глыбами, и тогда мы не впустим никого.

Скориб, прищурив один глаз, что-то соразмеряя, то приближал, то удалял от носа большой палец правой руки.

– Так... Есть... Как раз! Один полный бросок! Знаешь, Сусаг. Лучше отпусти сарматов. Проку от них здесь все равно не будет, А там, – строитель кивнул на окружающие горы, – Борак и его ребята попортят римлянам немало крови. Что, если мы раздачу оружия, которую я придумал, приурочим к вылазке сарматов? А-а?

Лицо Сусага прояснилось. Военачальник вскочил и в волнении прошелся туда-сюда.

– Гм! Заманчиво. Да нам ничего не остается. Все равно укрыться в воротах эти бедняги не успеют, а так сарматы выведут их к лесу. Ну, Скориб! Ну, голова! Зови мне сюда Борака и Феликса. А сам иди готовь все, что нужно!

Мастер ушел. Немного погодя явился старейшина степных конников и Феликс – римлянин на службе у Децебала. Командир сильно сдал, похоронив верного друга Тита.

Начальник тибусканского гарнизона щелкнул пальцами:

– Борак! Ты рассудил правильно! Сарматам нечего делать в Тибуске. Сегодня твои воины покинут крепость. Но я прошу тебя хорошенько потрепать римлян во время ухода!

Старик осклабился:

– Об этом, почтенный Сусаг, можешь не беспокоиться – перебьем столько, сколько попадется на пути.

Феликс не задавал лишних вопросов. Внимательно слушал.

– Теперь о деле, – продолжал Сусаг. – Вы знаете – на строительстве насыпи работают рабы-даки. Так вот. Скориб предложил сбросить им от нас оружие. Топоры, копья, несколько десятков мечей. Как только внизу начнется потасовка, выводи свои сотни и дуй прямо на Сармизагетузу, Борак. И прихвати с собой всех, кого успеешь, из освободившихся рабов. Крикни им, чтобы хватались за хвосты лошадей. Ты, Феликс, выйдешь с тремя сотнями пеших. Постарайся поджечь скрепы насыпи. Если римляне подоспеют быстрее, чем мы надеемся, – сразу уходи. Учти, я закрою ворота при малейшей опасности. Слишком дорогой подарок Траяну – сдать Тибуск без сопротивления!

В одиннадцать часов утра, после смены стражи, тридцать семь баллист Скориба перекинули через зубцы вниз до пятисот единиц оружия. Даки из числа работающих сориентировались мгновенно. Расхватав ножи, палицы и топоры, они с бешенством накинулись на караульную центурию. Центурион позорно бросил своих воинов и сбежал. Вслед за этим распахнулись окованные медными листами ворота и три тысячи сарматов в чешуйчатых панцирях до пят кинулись на прорыв. За ними вышла полная легионерная когорта костобоков под командованием Феликса. Даки волокли горшки с нефтью, комки протухшего сала и смолу. По всему римскому лагерю поднялась тревога. К месту схватки Траян направил два полных легиона. VII Клавдиев и XXX Ульпиев во главе со своими легатами и самим императором бегом помчались остановить уходящих варваров.

К чести римлян, они преодолели расстояние между лагерем и местом вылазки за предельно короткий срок, но... опоздали. Хвост сарматского клина пылил далеко впереди. Часть Феликса, выполнив задание, отошла в город, не потеряв ни единого человека. На пятачке, где все произошло, остались лежать только трупы саперов, охранного манипула и погибших рабов. Угловые балки насыпи, обильно политые горючими составами, полыхали жарким огнем. Клодиан, командир XXX Ульпиева легиона, приказал отвести когорты назад.

– Быстрее! Насыпь сейчас рухнет!

Раздался оглушительный треск. Нижние столбы скрепов подломились, и вся масса земли, насыпанная с таким трудом, осела на добрых пять метров. Даки на башнях торжествующе вопили:

– Эй, «петухи»! Кто из вас Траян? Передайте ему, пусть сам берет лопату и ковыряет землю! И кладите в основание побольше ослиного помета! Говорят, он не горит! Ха-ха-ха!!!

В обстановке всеобщего опьянения от успеха только Сусаг оставался спокойным и угрюмым. Он понимал, что генеральный штурм не за горами. Передовые траншеи вплотную подступили к основаниям стены. Камнеметчики врага закончили оборудование позиций. У лагеря легионеры сложили огромные баррикады из фашин и мешков с песком.

Накануне майских нон (6 мая) саперные подразделения закончили длинный и достаточно широкий подкоп под оборонительные рубежи Тибуска. Траян, не медля ни мгновения, послал войска на приступ.

– Передайте солдатам, – приказал император, – город я отдаю им на разграбление!

Легионы озверело полезли на стены. Сверху лилась расплавленная смола, сыпался раскаленный песок. Горящая нефть разлеталась из разбитых горшков брызгами, воспламеняла плащи, щиты. То и дело валились убитые и раненые.

* * *

...В свете маленького чадящего факела еле проглядывали закопченные, перемазанные лица легионеров. С каждой минутой становилось труднее дышать. Впереди, в темноте, двое вовсю орудовали заступами.

– Долго там еще? Меммий! Что ты возишься, как александрийский евнух! Давай быстрей, а то мы все тут передохнем!

II когорта VII Клавдиева легиона, введенная в подкоп, длинной змеей теснилась в душной земляной галерее. Антоний Супер, префект когорты, отковыривал от пластин панциря свечное сало.

– Меммий, сволочь!

– Минуций, заткнись! – рявкнул выведенный из себя иммун.

– Откликнулся, – радостно вздохнул приятель. – Ты не злись. Это я так, для собственного успокоения. Второй раз мы с тобой под землю лезем.

– Да, только под Иерусалимом земля полегче была. Песок да камешки. А здесь, – ветеран длинно, искусно выругался. – О! Есть! Лопата прошла наружу. Передайте префекту.

Антоний Супер разом оживился, бросил под ноги свечу.

– Меммий, скорее расширяйте отверстие. Неизвестно, где мы выйдем. Одна связка горящих куриных перьев, и мы перемрем, как хорьки!

Скрежет лопат сделался явственнее и торопливее. Впереди вверху забрезжил свет.

– Проулок! Юпитер Всеблагий! Сюда идет баба! Волочит раненого варвара! – ветеран хихикнул.

Начальника взорвало от этих наблюдений:

– Ты что, идиот, в цирке? Немедленно наверх! Убей ее! Минуций, за ним! Все наверх!

Помогая один другому, солдаты полезли в отверстие. Пожилая дакийка онемела от ужаса, увидев вылезающих из-под земли римлян. Дак, лежавший на бычьей коже у ее ног, сообразил, что произошло:

– Что стоишь, дура? Бросай меня, и беги зови наших. «Петухи» прорыли ход! Быстро!

Женщина опомнилась и, истошно вопя, бросилась в промежуток между домами:

– Римляне пролезли под землей у храма Сарманда!!! Римляне!!!

Меммий пронзил гастой раненого дака:

– Тварь! Успел! Ко мне! – прислушался и уверенно сказал: – Стены в той стороне. Слышите шум боя? За мной!

Легионеры, разбирая места в колонне, бегом устремились по улице. За первой когортой в ход полезли еще три. Авдий Нигрин понимал важность закрепления достигнутого. Манипулы рассыпались по проулкам. Сусаг, извещенный о появлении в его тылу римских солдат, понял – кончено. Оставалось сражаться до последнего.

– Все отлично! – крикнул комендант. – Держите стены! Я сниму с северной стороны воинов Феликса!

Гастаты Супера, перебив охрану ворот, начали лихорадочно разбирать каменный завал, стараясь добраться до засовов. Даки с воротных башен посыпались вниз. Закипела рукопашная. Меж оставленных зубцов тут же появились крючья лестниц. Легионеры, взбиравшиеся с внешней стороны, полезли густо, как тараканы. Кованые сандалии громыхали по внутренним переходам стен. Показался султан из красных страусовых перьев. Траян перепрыгнул через парапет.

– Не задерживаться! – приказал цезарь. – Всем пробиваться к цитадели!

Даки набросились на ненавистного предводителя захватчиков. Принцепс орудовал блистающим, расширенным книзу испанским мечом. Варвары падали под его ударами. Траян почти добрался до лестницы и уже поставил ногу на ступеньки, когда притаившийся на башне под видом мертвого дак метнул булыжник. Камень грохнул императора по голове. Траян покатился вниз, звеня доспехами. Шлем слетел, и показались волосы, залитые кровью. Римляне взвыли от горечи и отчаяния.

– Август ранен! Бей дакийскую падаль!!!

Траян открыл глаза. Стиснул зубы.

– Не надо орать! Все в порядке. Помогите мне подняться!

С помощью подоспевших преторианцев он вылил на темя флягу воды и забинтовал ссадину. Легионеры протянули каску.

– Вперед!

Бой шел везде. Все новые и новые когорты вваливались в занявшийся пожарами Тибуск. Даки остервенело защищали каждый дом, каждую пристройку. Цитадель не успела запахнуть ворота. Но под сводами ее башни произошла такая резня, что вал трупов поднялся до верхней перекладины. Авл Пальма моментально оценил обстановку. По его указанию солдаты сволокли со стен брошенные даками аппараты и притащили их в центр города. Горшки с нефтью и серой полетели на защитников. Воздух наполнился удушливым желтым дымом.

Четыре полных дня и ночи дрались на улицах родного города его последние защитники. К исходу пятого сопротивление прекратилось за полным истреблением всех, кто мог держать оружие.

Закопченный император с кровавой повязкой на лбу ходил по площади, загроможденной убитыми, в сопровождении приближенных. По соседству в домах шел вселенский грабеж. Легионеры тащили утварь, ценности, отыскивали спрятавшихся жителей. На лице Траяна лежала печать безмерной усталости. Вглядевшись в распростертого на земле римлянина с проломленным черепом, цезарь молвил Авидию Нигрину:

– Когда я после сражений с даками начинаю прикидывать свои потери, мне кажется, что не Децебал, а я проигрываю войну. Эти варвары способны дать пример, достойный подражания.

И, к удивлению присутствующих, выругался по-дакийски.

4

– Значит, ваш царь предлагает мне мир?

Нептомар, Мамутцис, Сиесиперис и Котизон, тяжело вздыхая, опускают головы. Нет ничего унизительнее разговора с победителем.

– Да, великий император!

Преторианцы в золоченых доспехах стоят, как истуканы. Лишь перья на шлемах колышутся ветром.

– Но могу ли я доверять слову Децебала, после того, что он сделал с императорскими владениями в Нижней Мезии? Ведь это ваш царь первым нарушил перемирие и напал на римские гарнизоны.

Глаза стоящих даков загораются гневным огнем. Они могли бы напомнить Траяну о том, кто действительно первым затеял войну, кто грабил и разрушал. Но сейчас у них нет такого права. Надо стиснуть зубы и терпеть. Во имя родины.

Мамутцис оглядел своих товарищей, будто просил у них прощения. Старейшина костобоков выступил вперед и опустился на колени. Пальцы дака захватили горсть буроватой лесной земли.

– Великий цезарь римлян! – он посыпал свои волосы прахом. – Мы готовы расплатиться с тобой и твоим народом за любые издержки, причиненные в этой войне... Наш царь согласен на любые условия мира, которые ты предложишь.

Три спутника посла тоже встали на колени. Котизон с повязкой на шее, морщась от боли, склонил спину, но голова осталась неподвижной. И потому поклон казался отнюдь не покорным, а дерзким, вызывающим.

Полководец римлян прикрыл глаза. Перед взором встали картины недавнего прошлого. Солдаты, валящиеся с лестниц, трупы на площади Тибуска, головы на сучьях деревьев и удар камнем... Он вновь поднял веки:

– Я хочу увидеться с вашим царем. Все разговоры о мире немногого стоят, если не ведутся руководителями воюющих сторон. Передайте Децебалу мое пожелание. Ответ я буду ждать десять дней, ведя отсчет с сегодняшнего.

Послы поднялись на ноги. Котизон возвысил голос:

– Соблаговолит ли великий император римлян Траян прибыть на третий день к главному храму Замолксиса, что в земле предавензиев в двух конских переходах от разрушенного Тибуска к северо-востоку?

– Да!

– Тогда пусть император не берет с собой больше трех сотен вооруженных воинов.

– При условии, что столько же будет и с Децебалом!

– Итак, через три дня!

Посланцы дакийского царя уже скрылись между деревьями за оградой лагеря, когда контубернал цезаря доложил божественному, что с ним хотят говорить старейшины Дакиск и Корат.

– Проси!

Гости, простирая руки, повалились в ноги. Траян никогда не требовал оказания себе божественных почестей, но если кто-то делал это, не препятствовал.

– Подымись, Дакиск, и ты, Корат, тоже. Я слушаю вас внимательно!

Начал Дакиск, время от времени делая короткие паузы и оглаживая бороду.

– Мы узнали от ординарцев императора, Цезарь Нерва Траян Август договорился с послами ненавистного Децебала встретиться с узурпатором в лесах за Тибуском.

– Абсолютно верно, мой друг!

– Но разумно ли это, мой господин?

Траян поднялся с походного стульчика и, повернувшись спиной к альбокензиям, оглядел стоянку войска.

– Думаю, разумно, проницательный старик. Децебал не может не понимать, что война им проиграна. Но даки – очень мужественный народ. Я не могу не признать этого факта. Зачем продолжать сражаться и лить кровь понапрасну, когда представляется возможность разом получить требуемое?

Корат как-то хитро покрутил головой.

– Но у императора была возможность взять Децебала за горло сегодня.

– Каким образом?

Вождь альбокензиев с ненавистью сжал кулаки:

– Знает ли Траян Август, кто тот молодой человек, который предлагал цезарю встретиться с царем даков?

– Нет.

– Котизон, сын Децебала!

– Разве это что-нибудь меняет?

Старый Дакиск перешел на захлебывающийся шепот:

– Великий император мог бы приказать схватить волчонка, и тогда отец его беспрекословно выполнил бы все приказы Нервы Траяна!

Траян развернулся. Под гладко выбритыми скулами принцепса катались желваки.

– Марк Ульпий Траян всегда был честным солдатом, Дакиск! То, что ты предлагаешь, хуже самого грязного предательства! Мне нет дела до того, кем является гость! Особа посла неприкосновенна! По всем законам! Во время войны и во время мира!

Корат рухнул на колени, потянув за собой старшего товарища.

– Мы вовсе не хотели оскорбить Величайшего! Мы действительно хотели облегчить завершение войны и скорейший разгром ненавистного нам человека.

Белки Дакиска налились кровью:

– Соблаговолит ли император дослушать меня до конца?

– Говори.

– Цезарь не имеет счетов с царем даков, кроме счетов войны. Он может ехать на переговоры с чистой совестью. Но может ли Траян Август запретить своим дакийским союзникам отплатить их злейшему врагу сполна за все, что он им причинил?

– О чем ты?

– Будет ли принцепс препятствовать моим воинам захватить или убить Децебала после того, как он сам закончит с ним все дела и удалится с места встречи?

Наступила тишина. Траян в молчании тер ладони. Наконец сказал:

– Я не вмешиваюсь в ссоры своих союзников, если они не касаются интересов сената и римского народа.

Корат с Дакиском переглянулись.

– Благодарим! Желаем императору здравствовать!

...Вечером, просматривая почту из Рима, цезарь задумчиво бросил верному другу Авидию:

– Знаешь, наверное, самый ужасный груз на сердце – груз предательства.

Военачальник, писавший на столе приказы, отвлекся от папируса:

– Брось, Марк! В войне с варварами нет понятия предательства. Это называется иначе: военная хитрость. Хотя, признаться, я не понимаю, о чем ты?

– Да так, – Траян взломал восковую печать на цере.

– Еще великий Гай Юлий Цезарь говорил: «Задача полководца побеждать столько же умом, сколько мечом».

– Н-да... Цезарь... Ну ладно, посмотрим, что пишет нам Плотина.

5

Снизу подымался всадник. Он то скрывался за выступами скал, то вновь показывался. Децебал терпеливо ждал. Котизон крутил головой направо и налево, разрабатывая свою закосневшую после ранения шею. Наконец верховой добрался до гребня, на котором ожидали царь и сопровождающие.

– Что случилось? Что говорит Верзон?

Воин спрыгнул с коня.

– Царь, Верзон велел передать тебе: Траян на встречу не поехал, вместо него из римского лагеря выехали два человека. Видимо, важные птицы. Один – светлый римлянин с горбатым носом и голубыми глазами. Другой – чернокожий, как мореный дуб. С ним ровно столько конных воинов, сколько положено по договору.

Децебал указательным пальцем приподнял золотую диадему на лбу.

– Понятно. Сам не доверяет. Но кто могут быть эти двое?

Диег сзади подсказал:

– Чернокожий, скорее всего, начальник конницы Квиет. Дакам он хорошо известен. Храбрый. Под Адамклисси разогнал сарматов. У Траяна в чести. Наград на нем, как на сарматском шамане побрякушек. А второй – это наверняка Авл Пальма Нигрин, друг Траяна, тот черный и высокий. Так или иначе император доверяет своим порученцам. Я думаю, из-за того, что вместо самого Траяна к нам едут другие, встречу откладывать не следует.

Децебал натянул поводья.

– Хорошо! Ты прав, Диег. Котизон, спускайся с дружиной первым!

В светлой буковой рощице, за три выстрела из лука от храма Замолксиса, царя и его свиту нагнал еще один гонец. Сармат. Но лошадь под ним была дакийская. Это Децебал определил сразу. И свежая. Значит, сменил недавно.

– Царь! Я от Борака. Не ходи к храму. Тебя ждет смерть!

Телохранители при последних словах степного воина хлестнули своих коней и, проехав вперед, прикрыли господина со всех сторон.

– Объясни!

Диег торопливо переводил сбивчивую речь сармата:

– К северу от храма в лесу бастарнам встретились всадники. На копьях у них скалились волчьи головы. Бастарны, не таясь, подъехали к ним. Они же...

– Ну!

– Они убили всех бастарнов. Подло в спину. Из луков и копьями. Спаслись только двое. Борак велел скакать к тебе.

– Передай ему мою благодарность, – ошеломленно пробормотал дакийский царь. Он сгорбился. Постарел.

Сын изо всех сил ударил лошадь. И тут же натянул поводья, удерживая жеребца.

– Скажи, храбрец, какого цвета ленты были под волчьими мордами?

– Черные. Да. Черные.

– Ясно! – яростно заревел Котизон. – Ублюдки! Это Дакиск, Корат и их прихвостни. Теперь понятно, почему не появился сам Траян. Не хотел быть соучастником клятвопреступления. Жалкая римская дрянь. Сам он, видите ли, не марает своих рук, но другим не запрещает.

– Отец! – крикнул наследник. Децебал понял, о чем просил сын.

– Иди. Но будь осторожен.

Юноша поднял руку.

– Даки, за мной! Накажем подлых изменников!

– Смерть! – отозвались гвардейцы патакензии и костобоки.

Взяв с места в галоп, дружина умчалась за Котизоном. Оставшись один, царь сокрушенно покачал головой.

– Я надеялся на эту встречу...

Регебал примиренчески повел плечами:

– Но, может, нам все это кажется? Почему бы не подъехать к храму? По-моему, мы придаем чрезмерное значение всяким мелочам. Ведь римляне ждут нас. А если Котизон столкнется с предателями Дакиска, нам и вовсе некого бояться.

Диег насмешливо присвистнул:

– Ты что, Регебал? Эскорт царя отбыл за его сыном. Весь. Или ты забыл?

Шурин отвел глаза. В самом деле, он оплошал.

– Н-да. В заботах и думах о судьбе Сармизагетузы я совсем потерял способность соображать.

Децебал долго смотрел на родича. «А ведь он – сальдензий», – подумалось вдруг царю. Но он тут же отогнал эту мысль.

* * *

Разведка вернулась мгновенно. Не успели отъехать и трех сотен шагов, как наткнулись на таких же дозорных со стороны противника. Даки ничем не обнаружили себя. Тихо отползли назад и доложили военачальникам.