Книга: Аня из Шумящих Тополей



Аня из Шумящих Тополей

Люси Мод МОНТГОМЕРИ

АНЯ ИЗ ШУМЯЩИХ ТОПОЛЕЙ

Год первый

1

Письмо Анны Ширли, бакалавра гуманитарных наук,

директрисы Саммерсайдской средней школы,

Гилберту Блайту, студенту медицинского отделения

Редмондского университета в Кингспорте


Шумящие Тополя,

переулок Призрака,

Саммерсайд, о-в Принца Эдуарда.

Понедельник, 12 сентября.


Любимейший!

Вот это адрес! Тебе доводилось слышать что-нибудь более очаровательное? Шумящие Тополя — название моего нового дома, и оно мне очень нравится. Нравится мне и название переулка — «переулок Призрака», хотя официально его не существует. Переулок должен именоваться Трент-стрит, но никто его так не называет, если не считать редких случаев, когда о нем упоминают в «Еженедельном курьере», и тогда люди с недоумением переглядываются и спрашивают друг друга: «Трент-стрит? Да где ж это такая, скажите на милость?» А это просто-напросто переулок Призрака, хотя, по какой причине он так называется, не могу сказать. Я уже спрашивала об этом Ребекку Дью, но все, что она смогла сообщать, — это то, что он всегда был переулком Призрака и что когда-то, давным-давно, были какие-то россказни о якобы посещающем этот переулок привидении. Но, по ее словам, она никогда не видала здесь ничего такого, что было бы страшнее, чем она сама.

Однако мне не следует забегать вперед. Ты же еще ничего не знаешь о Ребекке Дью. Но узнаешь — и немало! Я предвижу, что ее имя будет часто фигурировать в моих письмах.

Смеркается. (Какое, замечу мимоходом, прелестное слово! Мне оно нравится гораздо больше, чем «темнеет». Оно звучит так бархатно, призрачно и… и… сумеречно.) При свете дня я принадлежу этому миру, во мраке ночи — сну и вечности. Но в сумерки я свободна и от одного, и от другого и принадлежу лишь себе… и тебе. Поэтому я намерена всегда посвящать этот час нашей переписке. Впрочем, это письмо не будет любовным. Сегодня у меня скрипучее перо, а я не могу писать любовные письма скрипучим пером… или царапающим… или тупым. Так что ты будешь получать от меня письма того рода только тогда, когда у меня под рукой окажется именно такое перо, какое нужно для этого. Пока же я расскажу тебе о моем новом жилище и его обитателях. Гилберт, они просто прелесть!

В Саммерсайд я прибыла еще вчера, чтобы подыскать себе жилье. Вместе со мной поехала миссис Линд, якобы для того, чтобы сделать кое-какие покупки, но на самом деле — я точно знаю — для того, чтобы выбрать для меня подходящую комнату. Несмотря на всю мою университетскую ученость и степень бакалавра, она все еще считает меня неопытным юным созданием, которое необходимо направлять, поучать и оберегать.

Приехали мы поездом, и тут, Гилберт, со мной произошел забавнейший случай. Я из тех, с кем вечно происходят всякие приключения, хотя мы их и не ищем. Я, так сказать, прямо-таки притягиваю их к себе.

Все произошло тогда, когда поезд уже подходил к нашей станции. Я встала и, наклонившись, чтобы поднять чемодан миссис Линд (она намеревалась провести воскресенье у своей саммерсайдской подруги), уперлась костяшками пальцев в то, что показалось мне гладкой, блестящей ручкой вагонного сиденья. В следующую секунду я получила сильнейший удар по руке, так, что чуть не взвыла от боли. Гилберт, то, что я приняла за ручку сиденья, было лысой головой какого-то мужчины! Он явно только что очнулся от сна и свирепо смотрел на меня. Я униженно извинилась и постаралась как можно скорее выбраться из вагона. Когда я бросила в его сторону последний взгляд, он все еще пристально смотрел на меня. Миссис Линд была в ужасе, а у меня до сих пор болит рука!

Я не ожидала, что столкнусь с какими-либо трудностями в поисках жилья, поскольку некая миссис Прингль, супруга мистера Томаса Прингля, на протяжении последних пятнадцати лет неизменно сдавала комнату сменявшим друг друга директрисам и директорам Саммерсайдской средней школы. Но по какой-то неизвестной причине она вдруг устала от «хлопот с жильцами» и не пожелала взять меня к себе. В нескольких других подходящих домах меня встретили той же вежливой отговоркой. Еще несколько домов оказались неподходящими. Мы бродили по городку всю вторую половину дня и начали страдать от жары, усталости, тоски и головной боли — по крайней мере, я начала. В отчаянии я уже была готова отказаться от дальнейших поисков… и тогда появился переулок Призрака!

Мы зашли повидать миссис Брэддок, давнюю близкую подругу миссис Линд. И миссис Брэддок сказала, что, вполне возможно, меня возьмут к себе вдовы.

— Я слышала, они хотят сдать комнату, чтобы иметь возможность платить жалованье Ребекке Дью. Они не смогут больше позволить себе держать Ребекку, если у них не появится какой-нибудь дополнительный источник дохода. А если Ребекка уйдет, кто будет доить их рыжую корову?

И миссис Брэддок устремила на меня суровый взор, словно считала, что мой долг — доить эту рыжую корову, но не поверила бы мне, заяви я хоть под присягой, что умею доить коров.

— Что это за вдовы, о которых ты говоришь? — спросила миссис Линд.

— Да это тетушка Кейт и тетушка Четти[1], — сказала миссис Брэддок таким тоном, будто все, даже любой невежественный бакалавр гуманитарных наук, должны это знать. — Тетушка Кейт — миссис Маккомбер (она вдова капитана Маккомбера), а тетушка Четти — миссис Маклин, обыкновенная вдова. Но все называют их тетушками. Они живут в самом конце переулка Призрака.

Переулок Призрака! Это решило дело. Я знала, что просто должна поселиться у вдов.

— Пойдемте прямо сейчас и поговорим с ними, — умоляюще обратилась я к миссис Линд. Мне казалось, что если мы потеряем хотя бы миг, переулок Призрака вернется в сказочную страну, из которой появился.

— Поговорить-то с ними вы можете, но на самом деле решать, возьмут они вас к себе или нет, будет Ребекка Дью. В Шумящих Тополях, уж поверьте мне, всем заправляет она!

Шумящие Тополя! Такого не могло быть — не могло! Я подумала, что все это мне снится.

Но рядом была миссис Линд, которая заявила, что это очень странное название для дома.

— Так уж его назвал капитан Маккомбер. Это был его дом. Он сам посадил все эти тополя вдоль ограды и очень ими гордился, хотя редко приплывал в Саммерсайд и никогда не оставался дома надолго. Тетушка Кейт обычно говорила, что это большое неудобство, но мы так никогда и не разобрались толком, имеет ли она в виду то, что он мало находится дома, или то, что вообще приезжает… Что ж, мисс Ширли, надеюсь, вам удастся пристроиться там. Ребекка Дью — отличная кухарка и истинный гений по части картофельных блюд. Если понравитесь ей, будете как сыр в масле кататься. Ну а не понравитесь — значит, не понравитесь, вот и весь сказ. Я слышала, тут у нас новый банковский служащий тоже ищет комнату. Может быть, она выберет его… М-да, что-то нечисто, если у Тома Прингля не захотели вас взять. В Саммерсайде полно тех, кто носит эту фамилию, да и многие из тех, кто ее не носит, наполовину Прингли. Их зовут у нас «королевским родом», и вам, мисс Ширли, придется постараться поладить с ними, а иначе дела у вас в нашей школе никогда хорошо не пойдут. Они всегда верховодили в здешних местах: есть даже улица, названная в честь старого капитана Эйбрахама Прингля. Это настоящий клан, а тон среди всей их братии задают две старые леди с Кленового Холма. Я слышала, они настроены против вас.

— Но почему? — воскликнула я. — Они меня совсем не знают!

— Какой-то их дальний родственник подавал заявление на должность директора школы, и все они считали, что ему она и достанется. Так что, когда на должность взяли вас, вся эта шатия запрокинула головы и завыла. Таковы уж люди! Надо принимать их такими, какие они есть. Прингли будут вести речи, сладкие как мед, но действовать во всем против вас. Я не хочу вас обескуражить, но думаю, что вам лучше узнать об этом сразу. Кто остережен, тот вооружен. Надеюсь, все у вас пойдет хорошо — им назло… А если вдовы возьмут вас, вы ведь не будете против того, чтобы есть за одним столом с Ребеккой Дью? Она, понимаете, не служанка, а дальняя родственница капитана Маккомбера. Когда приходят гости, она не садится со всеми за стол — в таких случаях она знает свое место, — но, если вы поселитесь у них, она, разумеется, не будет считать вас гостьей.

Я заверила встревоженную миссис Брэддок, что буду рада есть за одним столом с Ребеккой Дью, и потянула миссис Линд к двери. Мне было необходимо опередить банковского служащего.

Миссис Брэддок последовала за нами в переднюю.

— И постарайтесь не задевать чувства тетушки Четти, хорошо? Ее так легко обидеть. Она такая чувствительная, бедняжка! Понимаете, у нее нет таких денег, как у тетушки Кейт, хотя и у тетушки Кейт их вовсе не так уж много. И кроме того, тетушке Кейт очень нравился ее муж — ее собственный муж, я хочу сказать, — а тетушке Четти не нравился — не нравился ее собственный, я хочу сказать. И неудивительно! Линкольн Маклин был старый чудак… но она думает, что люди вменяют это ей в вину. Как удачно, что сегодня суббота! Будь это пятница, тетушка Четти и думать бы не захотела о том, чтобы взять вас. Казалось бы, эта тетушка Кейт, вдова моряка, должна быть суеверной, правда? Моряки как будто всегда этим отличаются. Но суеверна не она, а тетушка Четти, хотя ее муж был плотником. Она была очень хорошенькой в свое время, бедняжка!

Я заверила миссис Брэддок, что чувства тетушки Четти будут священны для меня, но она последовала за нами к воротам.

— Кейт и Четти не будут разглядывать ваши вещи, когда вас нет дома. Они очень щепетильны в этом отношении. Ребекка Дью, может быть, и взглянет, но сплетничать не будет. А еще я на вашем месте не пошла бы к парадной двери. Они пользуются ею в только по-настоящему важных случаях. Я думаю, ее не открывали со времени похорон капитана Маккомбера. Толкнитесь в боковую дверь. Ключ они держат под цветочным ящиком на подоконнике. Так что, если дома никого нет, просто откройте дверь ключом, войдите и подождите. И ни в коем случае не хвалите кота, так как Ребекка Дью его не любит.

Я пообещала не хвалить, и мы наконец все-таки ушли. Вскоре мы уже стояли в переулке Призрака. Это очень короткая боковая улочка, за которой начинается открытая местность, а виднеющаяся вдали голубоватая гора кажется красивым изображением на театральном заднике. По одну сторону улочки нет никаких домов, и большой участок земли отлого спускается к гавани. По другую сторону — домов всего лишь три. Первый — просто дом, больше о нем сказать нечего. Следующий — внушительный мрачный особняк из красного кирпича с отделкой из серого камня; из скатов мансардной крыши торчат козырьки слуховых окошек, а ее плоская верхняя часть обнесена железными перилами. Со всех сторон к дому подступает такое количество елей и пихт, что его стены едва видны с улицы. В нем, должно быть, ужасно темно. А третий и последний дом — Шумящие Тополя, расположенные прямо на углу поросшей травой улочки, куда выходит парадное крыльцо, и настоящей проселочной дороги, красивой и тенистой, идущей сбоку от дома.

Я влюбилась в него с первого взгляда. Знаешь, есть дома, которые сразу производят на увидевшего их человека огромное впечатление, и по какой-то едва ли поддающейся объяснению причине. Шумящие Тополя из их числа. Я могла бы описать тебе этот дом как белый каркасный домик — очень белый, с зелеными ставнями — очень зелеными, с башенкой на углу и слуховыми окошками по бокам, с отделяющей его от улицы низенькой каменной оградкой, вдоль которой через равные промежутки стоят тополя, и с большим огородом позади него, где в восхитительном беспорядке высажены цветы и овощи… Но это описание не может передать его очарования. Говоря коротко, это дом с пленительной индивидуальностью, в нем есть что-то напоминающее Зеленые Мезонины.

— Вот место для меня. Это было предначертано, — сказала я восхищенно.

Вид у миссис Линд был такой, словно предначертание не внушает ей доверия.

— Далековато от школы, — заметила она с сомнением.

— Ничего страшного. У меня будет хороший моцион. Ах, только взгляните на эту прекрасную рощу берез и кленов за дорогой!

Миссис Линд взглянула, но сказала лишь:

— Надеюсь, тебя не будут изводить комары.

Я тоже надеялась на это. Ненавижу комаров. Один-единственный комар может прогнать мой сон куда лучше, даже чем нечистая совесть.

Я была рада, что нам не пришлось входить в дом через парадную дверь. Она выглядит ужасно мрачно — большая, двустворчатая, выкрашенная в красный цвет, в каждой створке красное стекло с цветочным узором. Кажется, что она совсем от другого дома. Маленькая зеленая боковая дверь, к которой мы подошли по чудесной дорожке, выложенной плоскими плитами песчаника и кое-где совершенно утопающей в траве, показалась мне гораздо более приветливой и привлекательной. Дорожку окаймляют очень аккуратные, заботливо ухоженные клумбы, на которых растут канареечник, диликтра, тигровые лилии, турецкие гвоздики, кустарниковая полынь, красно-белые маргаритки и те цветы, которые миссис Линд называет пиниями. Конечно, сейчас не все они в цвету, но видно, что все цвели в положенное время, и цвели на славу. В дальнем уголке огорода — участок с кустами роз, а между Шумящими Тополями и мрачным соседним домом — кирпичная стена, заросшая диким виноградом, который увил и решетку, перекинутую в виде арки над тускло-зеленой дверью прямо посередине стены. Несколько виноградных побегов протянулись поперек двери — ясно, что в последнее время ее не открывают. На самом деле это даже и не дверь, а только нижняя половина двери, и через верхнюю открытую часть дверного проема мы могли мельком бросить взгляд в сад за стеной.

Едва мы вошли в ворота Шумящих Тополей, я заметила возле дорожки небольшой пучок клевера. Что-то заставило меня нагнуться и взглянуть на него поближе. Поверишь ли, Гилберт? Там, прямо перед моими глазами, были три четырехлистника![2] Вот это предзнаменование! Против него даже Прингли бессильны. И я сразу почувствовала, что у банковского служащего нет ни малейших шансов.

Боковая дверь была открыта — кто-то, очевидно, был дома, и мы могли не заглядывать под цветочный ящик. Мы постучали, и к двери подошла Ребекка Дью. Мы сразу поняли, что это Ребекка Дью, так как это не мог быть никто иной на всем белом свете. И она не могла бы носить никакое другое имя!

Ребекке Дью за сорок, и если бы у помидора были черные волосы, гладко зачесанные назад, маленькие блестящие черные глазки, крошечный носик с утолщением на конце и рот в виде щели, он выглядел бы в точности как она. Все в ней чуточку коротковато — руки и ноги, шея и нос — все, кроме улыбки. Улыбка у нее такая, что может протянуться от уха до уха.

Но в тот момент мы еще не удостоились ее улыбки. Когда я спросила, можно ли видеть миссис Маккомбер, Ребекка Дью взглянула на меня довольно мрачно.

— Вы имеете в виду вдову капитана Маккомбера? — уточнила она с упреком, словно в доме было не меньше десятка разных миссис Маккомбер.

— Да, — ответила я смиренно. И мы тотчас же были введены в гостиную и оставлены там. Это довольно приятная маленькая комната, пожалуй, с чрезмерным количеством вышитых салфеточек на спинках и ручках мягкой мебели, но пленившая меня своей тихой, уютной атмосферой. Каждый предмет обстановки имеет свое особое, отведенное именно для него и занимаемое им много лет место. А как блестит вся деревянная мебель! Ни один покупной полировальный состав никогда не производил такого зеркального блеска. Я поняла, что это результат неустанных трудов Ребекки Дью. Каминную полку украшает бутылка, в которой находится модель корабля с полной оснасткой и парусами. Этот корабль чрезвычайно заинтересовал миссис Линд, которая никак не могла догадаться, каким образом он попал в бутылку, но нашла, что благодаря ему у комнаты «очень мореходный вид».

Вошли вдовы. Они мне сразу понравились. Тетушка Кейт высокая, худая и седая, немного суровая — точно того же типа, что и Марилла, а тетушка Четти — маленькая, худая и седая, немного грустная. Возможно, когда-то она была хороша собой, но теперь от прежней красоты ничего не осталось, кроме глаз. Глаза у нее чудесные — нежные, большие, карие.

Я изложила цель моего визита, и вдовы переглянулись.

— Мы должны посоветоваться с Ребеккой Дью, — сказала тетушка Четти.

— Без сомнения, — отозвалась тетушка Кейт.

И Ребекка Дью была вызвана из кухни. Вместе с ней вошел кот — большой, пушистый мальтийский кот с белой манишкой и белым воротничком. Я охотно погладила бы его, но, памятуя о предостережении миссис Брэддок, сочла за лучшее проигнорировать его присутствие. Ребекка взирала на меня без тени улыбки.



— Ребекка, — сказала тетушка Кейт, которая, как я убедилась, зря слов не тратит, — мисс Ширли хочет, чтобы мы сдали ей комнату. Я думаю, мы не можем этого сделать.

— Почему нет? — возразила Ребекка Дью.

— Боюсь, Ребекка, у вас прибавилось бы хлопот, — сказала тетушка Четти.

— Мне к хлопотам не привыкать, — заявила Ребекка Дью.

Просто невозможно, Гилберт, отделить ее имя от фамилии — невозможно… хотя вдовы это делают. Они обращаются к ней «Ребекка». Не знаю, как им это удается.

— Мы, пожалуй, староваты, чтобы сдавать комнаты молодежи, — упорствовала тетушка Четти.

— Не говорите за других, — отрезала Ребекка Дью. — Мне еще только сорок пять, и я еще сохраняю и умственные, и физические способности. И на мой взгляд, было бы совсем неплохо, если бы в доме поселился кто-нибудь помоложе. Девушка, во всяком случае, лучше, чем молодой человек. Он курил бы и днем и ночью — спалил бы нас дотла прямо в постелях. Если вам нужен жилец, я посоветовала бы взять ее. Но, разумеется, это ваш дом.

«Сказала и исчезла», как любил выражаться Гомер[3]. Я поняла, что все уже решено, но тетушка Четти сказала, что я должна подняться наверх и посмотреть, устроит ли меня комната.

— Мы, душенька, дадим вам комнату в башне. Она не такая большая, как комната для гостей, но в ней есть отвод от дымохода, чтобы зимой ставить железную печечку, да и вид из окна гораздо приятнее. Вам будет видно старое кладбище.

Я знала, что полюблю эту комнату. Само название «комната в башне» вызвало у меня приятную дрожь. Я почувствовала себя так, словно очутилась в той старинной балладе, которую мы часто пели в авонлейской школе, о девице, что «жила в высокой башне у моря, у седого». Комнатка и в самом деле оказалась премилой. Мы поднялись в нее по маленькому пролету угловой лестницы, ведущей с лестничной площадки. Комнатка невелика, но совсем не такая маленькая, как та, ужасная, представлявшая собой просто отгороженную часть коридора, где я жила в первый год учебы в Редмонде. Здесь два слуховых окна — одно выходит на запад, другое на север, а в наружном углу башни еще одно окно, трехстворчатое, трехстороннее, с открывающимися наружу рамами и расположенными под ним полками для моих книг. Пол накрыт круглыми плетеными ковриками. Большая кровать с пологом и узорчатым стеганым одеялом производит впечатление столь безукоризненно ровной и гладкой, что спать на ней и тем нарушать эту красоту кажется преступлением. К тому же, Гилберт, она такая высокая, что взбираться на нее мне приходится по забавной маленькой лесенке, которая в дневное время убирается под кровать. Кажется, все это хитрое сооружение вывез из какой-то заграницы капитан Маккомбер.

Есть здесь прелестный угловой буфетик с нарисованными на дверце букетами и с полочками, украшенными вырезанной в виде фестонов белой бумагой. Есть и круглая голубая подушка на сиденье у окна — углубление, образованное пришитой посередине большой, обтянутой тканью пуговицей, придает этой подушке вид пухлого голубого пончика. И еще есть хорошенький умывальничек с двумя полочками: на верхней едва хватает места для миски и ярко-голубого кувшинчика, а на нижней для мыльницы и большого кувшина с горячей водой. При умывальнике небольшой ящик с медными ручками, заполненный чистыми полотенцами, а на полочке над ним сидит белая фарфоровая леди в розовых туфельках, с золотым поясом и красной фарфоровой розой в золотых фарфоровых волосах.

Вся комната позолочена светом, льющимся в нее сквозь пшенично-желтые занавески, а на стенах редкостные гобелены — причудливые тени растущих за окнами тополей… живые гобелены, вечно меняющиеся и трепещущие. Так или иначе, а комнатка сразу показалась мне веселой. Я почувствовала, что нет на свете девушки богаче меня.

— Здесь тебе будет спокойно, вот что я скажу, — заявила миссис Линд, когда мы уже уходили.

— Боюсь, после свободы Домика Патти кое-что здесь покажется мне немного сковывающим и стесняющим, — заметила я, просто для того чтобы поддразнить ее.

— Свобода! — фыркнула миссис Линд презрительно. — Свобода! Не уподобляйся янки, Аня.

А сегодня я перебралась сюда уже со всеми пожитками. Конечно же, мне очень не хотелось расставаться с Зелеными Мезонинами. Как бы часто и подолгу ни была я вдали от них, с той минуты, как начинаются каникулы, я вновь принадлежу Авонлее, словно никогда и не уезжала, и мое сердце разрывается при мысли, что надо снова покинуть родной дом. Но я знаю, что полюблю Шумящие Тополя. И они уже любят меня. Я всегда знаю, любит меня какой-нибудь дом или нет.

Виды из всех моих окон замечательные — даже вид на окруженное рядом темных елей старое кладбище, куда ведет петляющая дорожка с низкими каменными оградками по бокам. Из западного окна я могу видеть всю гавань до ее дальнего туманного берега и чудесные маленькие парусники, которые так люблю, и большие корабли, уходящие в плавание «к неведомым берегам», — чарующая фраза! В ней такой «простор для воображения»! Из северного окна я могу смотреть в рощу берез и кленов, раскинувшуюся по другую сторону проселочной дороги. Ты знаешь, я всегда боготворила деревья.

Когда в Редмонде в курсе английской литературы мы проходили Теннисона, я всегда грустила вместе с бедной Эноной, оплакивавшей свои утраченные навек сосны[4].

За рощей и кладбищем протянулась прелестная долина с блестящей красной лентой дороги и рассыпанными вдоль нее белыми домиками. Некоторые долины прелестны, хотя трудно сказать почему. Даже просто смотреть на них — удовольствие. А за долиной — моя голубая гора. Я дала ей название Король Бурь; такова уж моя неодолимая страсть — всему давать романтичные имена.

В моей комнатке я смогу быть в полном одиночестве, когда мне этого захочется. Знаешь, приятно иногда немного побыть одной. Ветры будут моими друзьями… белые зимние ветры… зеленые ветры весны… голубые ветры лета… пурпурные ветры осени… «Бурный ветер, исполняющий слово Его»[5]. Какой трепет всегда вызывает у меня этот стих Библии — словно каждый ветер несет мне свое откровение! Я часто завидовала в детстве мальчику, улетевшему на крыльях северного ветра, в той прелестной старой истории, рассказанной Джорджем Макдональдом[6]. Когда-нибудь ночью, Гилберт, я открою окно моей башни и шагну прямо в объятия ветра, и Ребекка Дью никогда не узнает, почему в ту ночь моя постель осталась непримятой.

Надеюсь, что когда мы с тобой, любимейший, найдем наш «дом мечты», вокруг него будут бродить ветры. Интересно, где он, этот неизвестный дом? Буду ли я любить его больше в сиянии луны или на рассвете? Этот дом будущего, где у нас будут любовь, дружба, радостный труд… и несколько забавных приключений, чтобы было над чем посмеяться в старости. Старость! Неужели мы когда-нибудь будем старыми, Гилберт? Это кажется невозможным.

Из левой створки окна в углу моей башни мне видны крыши городка — городка, где мне предстоит прожить по меньшей мере год. Люди, живущие под этими крышами, будут моими друзьями, хотя я еще не знаю их. А может быть, моими врагами. Ведь тех, что сродни Паям, можно найти повсюду и под самыми разными фамилиями, и я прекрасно понимаю, что с Принглями, хочешь не хочешь, придется считаться. Занятия в школе начинаются завтра. Мне предстоит преподавать геометрию! Хотя это, конечно, будет не тяжелее, чем было учить ее. Я лишь молю небо, чтобы среди Принглей не оказалось математических гениев.

Я здесь всего полдня, но чувствую себя так, словно знала вдов и Ребекку Дью всю мою жизнь. Они уже попросили меня называть их тетями, а я их называть меня Аней. Ребекку Дью я назвала «мисс Дью», но лишь один раз.

— Какая мисс? — переспросила она.

— Дью, — ответила я смиренно. — Разве это не ваша фамилия?

— Ну да, моя, да только меня не называют «мисс Дью» так давно, что когда я это услышала, вроде как даже испугалась. Лучше бы и вам, мисс Ширли, больше этого не делать. Я к этому непривычная.

— Хорошо, я запомню, Ребекка… Дью, — сказала я, изо всех сил стараясь опустить это «Дью», но безуспешно.

Миссис Брэддок была совершенно права, говоря, что тетушка Четти чувствительна. Я убедилась в этом за ужином. Тетушка Кейт сказала что-то о «шестидесятишестилетии Четти». Случайно взглянув в этот момент на тетушку Четти, я увидела, что она… нет, не разразилась слезами. Это явно слишком сильное выражение для описания ее поведения. Она просто переполнилась ими. Слезы подступили к ее большим карим глазам и перелились через край, без усилий и без звука.

— Ну, что еще случилось, Четти? — спросила тетушка Кейт довольно сурово.

— Это… это был мой… только шестьдесят пятый день рождения, — пробормотала тетушка Четти.

— Прошу прощения, Шарлотта, — извинилась тетушка Кейт. И снова засияло солнце.

Кот — красивый, крупный «мальтиец», с золотыми глазами, в элегантной дымчато-серой пушистой шубке и безупречно белом белье. Тетушки называют его Василек, так как это его имя, а Ребекка называет его «Этот Кот», так как у нее вызывает негодование как он сам, так и то, что ей приходится каждое утро и каждый вечер давать ему кусочек печенки, счищать старой зубной щеткой его шерсть с кресла в гостиной, куда он любит забираться, и разыскивать его, когда он не возвращается домой поздно вечером.

— Ребекка Дью всегда терпеть не могла кошек, — сообщила мне тетушка Четти, — а Василек ей особенно ненавистен. Его два года назад принес сюда в зубах пес старой миссис Кембл — она тогда держала пса. Он, вероятно, счел, что нести его к миссис Кембл бесполезно. Такой несчастный маленький котенок! Весь мокрый, замерзший, а бедные косточки почти торчали из шкурки. Даже каменное сердце не смогло бы отказать ему в приюте. Мы с Кейт решили взять его к себе, но Ребекка Дью так никогда и не простила нам этого. Мы в тот раз не были дипломатичны. Нам следовало отказаться взять его, и тогда… Не знаю, заметили ли вы, — тетушка Четти осторожно оглянулась на дверь, ведущую из столовой в кухню, — как мы справляемся с Ребеккой Дью.

О да, я заметила, и смотреть на это было одно удовольствие. Саммерсайд и Ребекка Дью могут думать, что она «заправляет всем», но вдовам лучше известно, как обстоит дело.

— Мы не хотели брать к себе этого банковского служащего. Молодой мужчина причинял бы столько беспокойства, и мы так расстраивались бы, если б оказалось, что он не ходит в церковь регулярно. Но мы сделали вид, будто собираемся сдать ему комнату, и тогда Ребекка Дью сказала, что и слышать об этом не желает. Я так рада, душенька, что вы будете жить у нас. Я уверена, нам будет очень приятно для вас готовить. Надеюсь, все мы вам понравимся. Ребекка Дью обладает многими прекрасными качествами. Правда, когда она поселилась у нас пятнадцать лет назад, то вовсе не была такой чистюлей, как теперь. Однажды Кейт пришлось написать ее имя — «Ребекка Дью» — прямо на зеркале в гостиной, чтобы показать, какое оно пыльное. Но делать это второй раз уже не потребовалось. Ребекка Дью способна понять намек. Надеюсь, вам будет удобно в вашей комнатке, душенька. Ночью можете держать окно открытым. Кейт не одобряет ночных проветриваний, но у жильцов должны быть свои привилегии. Мы с ней спим в одной комнате и договорились, что одну ночь окно закрыто — ради нее, а другую открыто — ради меня. Такие мелкие проблемы всегда можно разрешить к взаимному удовлетворению, ведь правда? Было бы желание, а возможность найдется. И не пугайтесь, если услышите, как Ребекка рыщет ночью по дому. Ей вечно мерещатся какие-нибудь звуки, и она встает, чтобы расследовать, что это могло бы быть. Я думаю, она именно поэтому не захотела, чтобы мы взяли к себе банковского служащего. Она боялась, что может натолкнуться на него ночью, когда будет лишь в ночной рубашке. Надеюсь, вы ничего не имеете против того, что Кейт мало говорит. Такая уж она неразговорчивая. А ведь ей есть что рассказать — и немало. В молодости она объездила с мужем весь свет. Хотела бы я, чтобы у меня были такие темы для разговоров, как у нее, но я никогда никуда не уезжала с нашего острова. Я часто удивляюсь, почему так устроено — я люблю поговорить, но говорить мне не о чем, а у Кейт есть что сказать, но она терпеть не может беседовать. Но, я полагаю, Провидению виднее.

Хотя тетушка Четти говорунья хоть куда, она не выложила все это без единой паузы. В подходящие моменты я вставляла собственные замечания, но они были малозначительны.

У тетушек есть корова, которая пасется у мистера Джеймса Гамильтона, чьи луга лежат к северу от дороги, и Ребекка Дью ходит туда доить эту корову. Так что сливок у нас сколько угодно, и по утрам и вечерам Ребекка Дью передает стакан парного молока через дверь в стене, увитой диким виноградом, Женщине миссис Кембл. Оно предназначается для маленькой Элизабет, которая должна пить его по рекомендации доктора. Кто такая Женщина и кто такая маленькая Элизабет, мне еще только предстоит выяснить. Миссис Кембл — обитательница и владелица расположенной рядом с нами мрачной крепости, которая носит название «Ельник».

Не думаю, что мне удастся заснуть в эту ночь. Я никогда не сплю, когда впервые окажусь на незнакомой кровати, а эта — самая необычная, какую мне только доводилось видеть… Но я не огорчаюсь — я всегда любила такие ночи. Буду лежать без сна и обдумывать все-все в этой жизни — прошлое, настоящее и будущее. Особенно будущее.

Я знаю, Гилберт, что это немилосердно длинное письмо. Впредь я не буду обрекать тебя на чтение таких писем. Но мне так хотелось рассказать обо всем сразу, чтобы ты мог представить себе мое новое окружение. А теперь — кончаю, так как в вышине над гаванью луна «скрывается медленно в царстве теней». Я еще должна написать письмо Марилле. В Зеленые Мезонины оно придет послезавтра, и Дэви принесет его с почты, и они с Дорой будут толкаться возле Мариллы, когда она распечатает конверт, а миссис Линд вся обратится в слух… Написала все это и затосковала по дому. Доброй ночи, любимейший, желает тебе та, что есть и вечно будет

твоя нежно любящая

Анна Ширли.

2

Отрывки из разных писем

от той же к тому же


26 сентября


Знаешь, куда я хожу читать твои письма? За дорогу, в рощу. Там есть неглубокая лощинка, где на зарослях папоротников играют веселые солнечные пятна. Вдоль лощинки вьется ручей, а возле него лежит искривленный обомшелый ствол упавшего дерева, на котором я обычно сижу. и стоят вряд молоденькие сестры-березки. И теперь, когда мне приснится особенный сон — золотисто-зеленый, с малиновыми прожилками — сон из снов, я буду тешить мою фантазию верой в то, что он пришел из моей потайной березовой лощинки и явился плодом таинственного союза самой стройной, самой воздушной из сестер с тихонько напевающим ручьем. Я люблю сидеть там и слушать безмолвие рощи. Ты когда-нибудь замечал, Гилберт, каким разным бывает безмолвие? Безмолвие лесов, побережья, лугов, ночи, летнего дня… И все они не похожи друг на друга, оттого что разнятся пронизывающие их, едва слышные звуки. Я уверена, что будь я даже совершенно слепой и бесчувственной к жаре и холоду, и то легко могла бы определить, где нахожусь, только вслушиваясь в окружающее меня безмолвие.

Занятия в школе идут уже две недели, и я неплохо организовала всю учебную работу. Но миссис Брэддок была права: Прингли — моя главная проблема. И пока я еще точно не знаю, как мне удастся разрешить ее, — даже несмотря и на три счастливых клеверовых листка. Как говорит миссис Брэддок, речи их сладки как мед, но сами они скользкие как змеи.

Прингли, в самом деле, что-то вроде клана, который ведет учет всех своих членов и в котором немало раздоров, но все встают плечом к плечу в борьбе с любым чужаком. Я пришла к выводу, что в Саммерсайде только два типа людей — Прингли и не Прингли.

В моем классе полно Принглей и немало тех, кто носит другую фамилию, но в чьих жилах течет кровь Принглей. За вожака у них, как кажется, Джен Прингль — зеленоглазое принглевское отродье, которое выглядит в точности так, как выглядела, должно быть, в четырнадцать лет Бекки Шарп[7]. Я уверена, что это она намеренно и искусно организует кампанию неподчинения и проявления неуважения, которой, я чувствую, мне будет трудно противостоять. Она обладает даром строить неотразимо комичные гримасы, и когда я слышу приглушенный смех, пробегающий по классу за моей спиной, мне отлично известно, что вызвало его, но до сих пор я не смогла поймать ее на этих проделках. К тому же ума ей не занимать — маленькая негодница! — она может писать сочинения, которые сродни литературе, и совершенно блестяще справляется с математикой — горе мне! Есть некая искра во всем, что она говорит и делает, и к тому же она хорошо чувствует комизм различных ситуаций, что могло бы породнить нас, если бы она не начала с того, что возненавидела меня. Но при том, как обстоят дела в настоящее время, боюсь, пройдет немало времени, прежде чем Джен и я сможем посмеяться над чем-нибудь вместе.



Майра Прингль, кузина Джен, — первая красавица в школе, но явно глупа и часто совершает забавные ошибки, как, например, сегодня, когда сказала на уроке истории, что индейцы считали Шамплена[8] и его спутников богами или «чем-то бесчеловечным».

В общественном отношении Прингли, как выражается Ребекка Дью, — «велита» Саммерсайда. Я уже была приглашена к ужину в два принглевских семейства, поскольку приличия требуют, чтобы новая учительница получила приглашение отужинать, а Прингли не намерены пренебрегать приличиями. Вчера вечером я была у Джеймса Прингля, отца вышеупомянутой Джен. У него внешность университетского профессора, но на самом деле он глуп и невежествен. Он много толковал о дисциплине, постукивая по накрытому скатертью столу указательным пальцем с далеко не безукоризненно чистым ногтем и иногда ужасно обращаясь с грамматикой. Саммерсайдская средняя школа всегда нуждалась в твердой руке — опытном учителе, предпочтительно мужчине. Он боится, что я не-емного слишком молода — «недостаток, который время исправит очень быстро», — добавил он с грустью. Я не сказала ничего, так как если бы заговорила, то могла бы сказать лишнее. Так что я была сладкой и скользкой, не хуже любого из Принглей, и довольствовалась тем, что смотрела на него ясными глазами и говорила про себя: «Ах ты, двуличный старый брюзга!»

Умом Джен, должно быть, пошла в мать, которая, как я с удивлением отметила, мне понравилась. Сама Джен в присутствии родителей была образцом благовоспитанности. Но хотя ее фразы были вежливыми, тон неизменно оставался дерзким. Произнося «мисс Ширли», она всякий раз ухитрялась сделать так, что эти слова звучали как оскорбление. И всякий раз, когда она останавливала взгляд на моих волосах, я чувствовала, что они совершенно морковного цвета. Никто из Принглей, я уверена, никогда не согласился бы признать, что они каштановые.

Семейство Мортона Прингля понравилось мне гораздо больше, хотя Мортон Прингль на самом деле никогда не слушает собеседника. Он говорит что-нибудь, а затем, пока ему отвечают, обдумывает свою следующую фразу.

Миссис Прингль, вдова Стивена Прингля (в Саммерсайде полно вдов), прислала мне вчера письмо — милое, вежливое, ядовитое. Милли получает слишком много домашних заданий… Милли — слабенький ребенок, и ей нельзя переутомляться… Мистер Белл никогда ничего не задавал ей на дом… Она очень впечатлительный ребенок, которого нужно уметь понять. Мистер Белл так хорошо понимал ее! Миссис Прингль уверена, что я тоже пойму Милли, если постараюсь.

Не сомневаюсь, миссис Прингль возлагает на меня вину за то, что у Адама Прингля сегодня на уроке пошла носом кровь, по причине чего он был вынужден уйти домой. А в прошлую ночь я проснулась и никак не могла уснуть снова, так как вспомнила, что не поставила точку над i в вопросе, который написала на доске. Джен наверняка заметила это, и теперь по всему клану пойдут разговоры.

Ребекка Дью говорит, что все Прингли пригласят меня к ужину — кроме старых леди с Кленового Холма, а затем перестанут меня замечать. А так как они здешняя «велита», это может означать, что в смысле светской жизни я окажусь в Саммерсайде отверженной. Ну что ж, посмотрим. Сражение идет, оно еще не выиграно и не проиграно. И все же я чувствую себя несчастной из-за всего этого. Бесполезно пытаться что-либо доказать, когда сталкиваешься с предвзятостью. А я до сих пор все такая же, какой была в детстве: для меня невыносимо сознавать, что я кому-то не нравлюсь. Неприятно всегда помнить о том, что семьи половины моих учеников ненавидят меня. И без всякой моей в том вины! Несправедливость — вот что уязвляет меня… Опять слово подчеркнуто! Но такие подчеркивания очень помогают отвести душу.

Если оставить в стороне Принглей, то должна сказать, что мне нравятся мои ученики. Среди них есть умные, целеустремленные, трудолюбивые, которые действительно заинтересованы в получении образования. Льюис Аллен платит своей квартирной хозяйке за стол и жилье тем, что выполняет работу по дому, и он ничуть этого не стыдится. А Софи Синклер ездит в школу верхом без седла на старой отцовской кобыле — каждый день, шесть миль туда и шесть миль обратно. Вот это мужество! И если у меня есть возможность чем-то помочь такой девочке, стану ли я обращать внимание на Принглей? Да только беда в том, что если я не сумею завоевать расположение «королевского рода», у меня будет мало возможностей помочь кому бы то ни было.

Но как я люблю Шумящие Тополя! Это не просто дом, где снимаешь комнату, это родной дом! И все в нем любят меня — даже Василек, хотя он и не упускает случая выразить мне иногда свое порицание тем, что демонстративно усаживается спиной ко мне и время от времени косит на меня через плечо золотистым глазом, чтобы посмотреть, как это на меня действует. Я стараюсь не ласкать его, когда Ребекка Дью находится поблизости, так как это ее ужасно раздражает. Днем Василек — домашнее, спокойное, склонное к размышлениям животное, однако ночью это совершенно дикое и таинственное существо. Ребекка Дью объясняет это тем, что ему никогда не позволяют оставаться на улице после наступления темноты. Ее раздражает то, что ей приходится стоять по вечерам на заднем дворе и зазывать его домой. Она говорит, что все соседи, должно быть, смеются над ней. А зовет она его так зычно и громогласно, что в тихий вечер это ее "Котик… котик… КОТИК!" слышит, без сомнения, весь городок. У вдов была бы истерика, если б Василька не оказалось дома, когда они ложатся спать. "Никто не знает, что я перенесла из-за Этого Кота, — никто !" уверяла меня Ребекка.

Вдовы выдерживают проверку временем: с каждым днем они нравятся мне все больше. Тетушка Кейт считает, что читать романы вредно, но сообщила мне, что не намерена следить за моим выбором книг для чтения. Тетушка Четти любит романы. У нее есть для них «тайничок» (она берет их в местной библиотеке и украдкой проносит в дом). В тайничок она кладет и колоду карт для пасьянса, и всякие другие предметы, которые не хочет показывать тетушке Кейт. Он устроен в сиденье стула, и никто, кроме тетушки Четти, не знает и не догадывается, что это не просто стул. У меня немалые подозрения, что она открыла мне свой секрет в расчете на мое пособничество в деле вышеупомянутого тайного проноса книг в дом. По правде говоря, в Шумящих Тополях не должно бы быть нужды в устройстве специальных тайников: я еще не видела дома, в котором было бы такое количество всяких таинственных буфетов и буфетиков. Хотя, конечно, Ребекка Дью не дает им оставаться таинственными и с неизменной свирепостью очищает их от всего лишнего. «Дом сам себя в чистоте содержать не будет», — заявляет она со скорбным видом, если та или другая вдова вздумает протестовать. Я уверена, она в два счета разделалась бы с романом или колодой карт, случись ей их обнаружить. И то и другое вселяет ужас в ее благочестивую душу. Она утверждает, что карты — «игрушки дьявола», а романы и того хуже. Единственное ее чтение, кроме Библии, — это светская хроника в монреальской «Гардиан». Она любит раздумывать над сообщениями о домах, обстановке и развлечениях миллионеров.

— Представьте только, мисс Ширли, — мыться в золотой ванне! — мечтательно сказала она мне как-то раз.

Но, право же, она прелесть! Раздобыла где-то удобнейшее старинное кресло с подголовником, обитое выцветшей парчой — как раз в моем вкусе, — и говорит: "Это ваше кресло. Мы будем держать его специально для вас". И не позволяет Васильку спать в нем, чтобы на моей юбке, в которой я хожу на работу, не оказалось — упаси Боже! — кошачьей шерсти и у Принглей не появился лишний повод почесать языки.

Всех трех очень заинтересовало мое колечко из жемчужинок и то, что с ним связано. Тетушка Кейт показала мне свое «колечко невесты» (она не может носить его теперь: оно ей мало) со вставкой из бирюзы. Но бедная тетушка Четти призналась мне со слезами на глазах, что у нее никогда не было такого колечка, — ее муж считал, что это ненужный расход. Она рассказала мне об этом, пока сидела в моей комнате с масочкой из пахты на лице. Она делает такую масочку каждый вечер, чтобы сохранить цвет лица, и взяла с меня клятву сохранить все в тайне, так как не хочет, чтобы об этом узнала тетушка Кейт.

— Она решит, что это смешное тщеславие для женщины моего возраста. А Ребекка Дью, несомненно, считает, что ни одна христианка не должна стараться быть красивой. Раньше я обычно прокрадывалась на кухню, когда Кейт заснет, но вечно дрожала от страха, что Ребекка Дью спустится за чем-нибудь вниз. У нее слух, как у кошки, — даже во сне. Если бы я могла потихоньку заходить вечером к вам и делать масочку здесь… Ах, спасибо, душенька!

Мне удалось разузнать кое-что о наших соседях из Ельника. Хозяйке дома, миссис Кембл (в девичестве она тоже была Прингль!), восемьдесят лет. Я не видела ее, но, насколько мне удалось выяснить, это очень мрачная старая леди. У нее есть служанка, почти такая же мрачная и древняя, Марта Монкман, которую обычно именуют «Женщиной миссис Кембл». А еще у нее живет ее правнучка, Элизабет Грейсон. Ей восемь лет, и она учится в начальной школе, куда ходит «короткой дорогой» — через огороды, так что я еще ни разу не встретила ее, несмотря на то что живу здесь уже две недели. Ее покойная мать, внучка миссис Грейсон, рано осталась сиротой и воспитывалась у бабушки, а потом вышла замуж за некоего Пирса Грейсона — «янки», как сказала бы миссис Линд, — и умерла при рождении Элизабет. Поскольку Пирсу Грейсону вскоре пришлось покинуть Америку, чтобы заняться делами парижского отделения своей фирмы, ребенка отправили к старой миссис Кембл. Говорят, будто он «видеть не мог» младенца, стоившего жизни несчастной матери, и поэтому до сих пор совсем не интересуется девочкой. Хотя, разумеется, это могут быть лишь пустые слухи, так как ни миссис Кембл, ни ее Женщина никогда ничего о нем не рассказывают.

Ребекка Дью говорит, что обе они слишком строги с маленькой Элизабет, и бедняжке живется невесело.

— Она не такая, как другие дети, — слишком взрослая для своих восьми лет… А уж скажет иногда такое! "Ребекка, — говорит мне как-то раз, — а что, если собираешься лечь спать и вдруг чувствуешь, что за ногу что-то схватило и держит?" Неудивительно, что она боится ложиться спать в темноте. А они бедняжку заставляют! Миссис Кембл говорит, что в ее доме трусов быть не должно. Следят за ней, как две кошки за мышкой, шагу ступить не дают. Едва лишь она зашумит немножко, они чуть в обморок не падают. Все время «тише» да «тише». Они ее в могилу вгонят этим своим «тише-тише»! А что тут сделаешь? Действительно, что?

Мне хотелось бы взглянуть на нее. Мне кажется, она должна вызывать жалость. Хотя тетушка Кейт говорит, что девочка ухожена, — на самом деле тетушка Кейт выразилась так: «Кормят и одевают ее хорошо». Но и ребенок живет не хлебом единым. Мне никогда не забыть, какой была моя собственная жизнь, прежде чем я поселилась в Зеленых Мезонинах.

В следующую пятницу я еду домой, чтобы провести два чудесных дня в Авонлее. Единственная неприятность — это то, что все, кого я там увижу, непременно будут спрашивать, как мне нравится учительствовать в Саммерсайде… Но только подумай, Гилберт, какая она сейчас — Авонлея… Голубая дымка над Озером Сверкающих Вод, начинающие алеть стройные клены за ручьем, золотисто-коричневые папоротники в Лесу Призраков и тени заката на Тропинке Влюбленных. И я всей душой хотела бы оказаться сейчас там с… с… угадай с кем?

Знаешь, Гилберт, порой у меня появляются большие подозрения, что я тебя люблю!


Шумящие Тополя,

переулок Призрака,

Саммерсайд.

10 октября.


Досточтимый и многоуважаемый сэр!

Так начинала свои любовные письма бабушка тетушки Четти. Восхитительно, правда? Какой трепет от сознания собственного величия ощущал, должно быть, дедушка, читая эти слова! Ты уверен, что не предпочел бы такое обращение простому «Гилберт, любимый»? Но, вообще говоря, я рада, что ты не тот дедушка… и совсем никакой не дедушка. Как чудесно знать, что мы молоды и перед нами целая жизнь — целая жизнь вместе, правда?


(Несколько страниц опущено; вероятно, на этот раз Анино перо не было ни царапающим, ни тупым, ни заржавленным.)


Я сижу у окна моей башни, глядя на деревья, покачивающиеся на фоне янтарного неба, и на протянувшуюся за ними гавань. Вчера вечером я совершила чудесную прогулку в своем собственном обществе. Я просто должна была куда-то уйти, так как в Шумящих Тополях стало вдруг немного уныло. В гостиной плакала тетушка Четти, из-за того что ее чувства были чем-то задеты. В спальне плакала тетушка Кейт, из-за того что была годовщина смерти капитана Маккомбера. В кухне плакала Ребекка Дью — по причине, которую мне так и не удалось узнать. Прежде я еще ни разу не видела ее плачущей. Но когда я попыталась тактично выяснить, что же стряслось, она раздраженно потребовала от меня ответа на вопрос: разве не может человек поплакать в свое удовольствие, если ему того хочется? Так что мне пришлось свернуть мои раскладные пяльцы и тихонько удалиться, оставив ее предаваться своим удовольствиям. Я вышла на дорогу и направилась к гавани. В воздухе стоял приятный запах октябрьских заморозков, слитый с чудесным ароматом свежевспаханных полей. Я шла и шла, пока сумерки, сгустившись, не превратились в лунную осеннюю ночь. Я была одна, но не одинока. Всю дорогу я вела воображаемые разговоры с воображаемыми спутниками и изрекла столько остроумных афоризмов, что была приятно удивлена своими способностями. Невозможно было не наслаждаться этой вечерней прогулкой — даже несмотря на все огорчения, связанные с Принглями.

Мне хочется снова поплакаться тебе из-за Принглей. Неприятно признаваться в этом, но дела в Саммерсайдской средней школе идут неважно. Нет сомнения, что против меня составлен заговор.

Начать с того, что домашние задания не выполняет никто из Принглей и полу-Принглей. И бесполезно взывать к родителям. Они обходительны, учтивы, уклончивы. Я знаю, что нравлюсь всем ученикам, не принадлежащим к «королевскому роду», но принглевская зараза непослушания подрывает моральный дух всего класса. Однажды утром я нашла все на моем столе и в нем перевернутым вверх дном. Ни один из учеников, разумеется, понятия не имел, кто мог это сделать. И в другой раз никто не смог или не захотел сказать, кто оставил на моем столе коробку, из которой, когда я открыла ее, выскочила игрушечная змея. Но все Прингли в классе визжали от смеха, глядя на мое лицо. Вид у меня, вероятно, был ужасно испуганный.

Джен Прингль через день опаздывает в школу, всегда имея наготове какую-нибудь убедительную отговорку, которую сообщает вежливым тоном, но с дерзким выражением лица. А во время уроков она рассылает по классу записочки под самым моим носом. Сегодня, надевая пальто после занятий, я нашла в кармане очищенную луковицу. Как мне хотелось бы посадить эту девчонку под замок на хлеб и воду, пока она не научится вести себя как следует.

Наихудшим из всего, что имело место до сих пор, была выполненная мелом карикатура на меня, которую я нашла однажды утром на классной доске, — белое лицо с алыми волосами. Все решительно отрицали свое авторство, и Джен в числе прочих, но я знаю, что она единственная в классе умеет так рисовать. А нарисовано было хорошо. Мой нос, который, как ты знаешь, всегда был моей единственной радостью и гордостью, был сделан горбатым, а мой рот явно был ртом брюзгливой старой девы, которая тридцать лет преподавала в школе, полной Принглей. Но это была я. В ту ночь я проснулась в три часа и содрогнулась при воспоминании об этом портрете. Не странно ли, что мы редко мучаемся по ночам из-за чего-нибудь дурного или порочного? Чаще из-за просто унизительного.

А чего только не говорят! Меня обвиняют в том, что я «занизила» оценки за письменные контрольные работы Хэтти Прингль только по тому, что она из Принглей. Говорят, что я «смеюсь, когда дети делают ошибки». (Я действительно засмеялась, когда Фред Прингль определил центуриона как «человека, который жил сто лет»[9]. Я не смогла удержаться.)

Джеймс Прингль не устает повторять: "В школе нет дисциплины — совершенно никакой дисциплины". И из уст в уста передается весть о том, что я «подкидыш».

Я начинаю сталкиваться с враждебностью Принглей и в других областях. Светская жизнь Саммерсайда, так же как и образование, целиком в руках Принглей. Неудивительно, что их называют «королевским родом». В прошлую пятницу меня не пригласили на увеселительную прогулку к Элис Прингль. А когда миссис Прингль, супруга Фрэнка Прингля, устроила благотворительный базар с угощением, чтобы собрать средства на «церковный проект» (Ребекка Дью сообщила мне, что дамы намереваются «возвести» новый шпиль!), я оказалась единственной девушкой-пресвитерианкой, которую не попросили торговать за каким-нибудь из столиков. Как я слышала, жена священника, которая лишь недавно поселилась в Саммерсайде, предложила пригласить меня в церковный хор, но ей было заявлено, что все Прингли до одного покинут его, если она это сделает. В результате остался бы лишь жалкий остов, и хору пришлось бы прекратить существование.

Конечно, я не единственная из учителей, у кого возникают трудности с учениками. Когда другие учителя присыпают ко мне нарушителей дисциплины (ненавижу это слово!), чтобы я решила, что с ними делать, половина этих нарушителей — Прингли. Но на тех учителей никто не жалуется.

Два дня назад я оставила Джен после уроков, чтобы она выполнила то домашнее задание, которое нарочно не сделала накануне. Через десять минут к школьному зданию подкатил экипаж с Кленового Холма, и в дверях класса появилась мисс Эллен — красиво одетая, сладко улыбающаяся старая леди, в изящных черных кружевных митенках и с тонким орлиным носом, которая выглядела так, словно только что сошла с картинки журнала мод 1840 года. Она просит прощения, что помешала, но нельзя ли ей забрать Джен? Она едет в гости к друзьям в Лоувэйл и обещала привезти с собой Джен. И Джен с торжеством вышла из класса, а я в очередной раз осознала, какие могучие силы противостоят мне.

В моем нынешнем пессимистичном настроении я смотрю на Принглей как на помесь Слоанов с Паями, но в глубине души знаю, что не совсем права. Они могли бы понравиться мне, если бы не были моими врагами. По большей части это искренние, веселые, надежные люди. Даже мисс Эллен могла бы мне понравиться. Мисс Сару я ни разу не видела. Говорят, что уже лет десять она не покидает Кленовый Холм.

— Стала слишком слаба здоровьем… или только думает так, — презрительно фыркнув, сказала Ребекка Дью. — Но уж ее гордость, конечно, ничуть не пострадала с годами. Все Прингли гордые, но эти две старухи всех превзошли. Послушали бы вы, как они рассказывают о своих предках! Впрочем, их отец, старый капитан Эйбрахам Прингль, действительно был славным человеком. А вот его брат Майром не был таким уж положительным, и поэтому вы не услышите, чтобы Прингли много толковали о нем… Ужасно боюсь, что вам тяжело придется со всей их компанией. Известно, что если они составят о чем-нибудь или о ком-нибудь свое мнение, так никогда его уже не меняют. Но выше голову, мисс Ширли, выше голову!

— Я так хотела бы получить рецепт фунтового пирога мисс Эллен, — вздохнула тетушка Четти. — Она мне его много раз обещала, но так и не дала. Это старый семейный рецепт, вывезенный еще из Англии. Они так и не любят давать чужим свои рецепты.

В безумных, фантастических мечтах я вижу, как вынуждаю мисс Эллен вручить, преклонив колена, рецепт фунтового пирога тетушке Четти, а Джен быть осмотрительной в словах и поступках… На самое досадное — то, что я легко могла бы сама заставить Джен вести себя как следует, если бы весь их клан не поддерживал ее в этих дьявольских кознях.


(Две страницы опущены)


Ваша покорная слуга

Анна Ширли.

Р. S. Так подписывала свои любовные письма бабушка тетушки Четти.


17 октября


Сегодня мы узнали, что прошлой ночью был ограблен один из домов на другом конце городка. Воры забрались в дом и унесли деньги и дюжину серебряных ложек. Ребекка Дью отправилась к мистеру Гамильтону, чтобы узнать, не может ли он одолжить нам своего пса. Она собирается привязать его на заднем крыльце, а мне посоветовала запереть мое колечко на ключ!

Между прочим, я все-таки выяснила, из-за чего она плакала. Как кажется, это была домашняя трагедия. Василек «опять напакостил» в передней, и Ребекка Дью заявила тетушке Кейт, что с Этим Котом нужно что-то делать. Он совершенно извел ее. Это уже третий раз за год, и она знает, что он делает это нарочно. Но тетушка Кейт сказала, что если бы Ребекка Дью всегда выпускала его во двор, когда он мяукает, не было бы никакой опасности, что он «напакостит» в доме.

— Это поистине последняя капля! — воскликнула Ребекка Дью.

А дальше — слезы!

Ситуация с Принглями становится все острее с каждой неделей. Вчера на одной из книг, лежавших на моем столе, было написано что-то очень дерзкое, а Хоумер Прингль, уходя после занятий, крутил сальто вдоль всего прохода между партами. А еще я получила анонимное письмо, полное злобных, гадких выпадов в мой адрес. Но почему-то я не возлагаю на Джен вину ни за надпись на книге, ни за письмо. Хоть она и сущий чертенок, есть вещи, до которых она не унизится… Ребекка Дью в ярости, и я содрогаюсь при мысли о том, что она сделала бы с Принглями, окажись они в ее власти, — жестокости Нерона[10] не пошли бы ни в какое сравнение с этим. И я, по совести говоря, не осуждаю ее, так как бывают моменты, когда я чувствую, что сама могла бы недрогнувшей рукой подать всем Принглям до единого кубок с напитком приготовления Борджиа[11].

Кажется, я еще не рассказывала тебе о других учителях. Их двое — заместительница директрисы Кэтрин Брук, которая занимается с младшими классами, и Джордж Маккей, отвечающий за приготовительный класс. О Джордже мне почти нечего сказать. Это застенчивый и добродушный двадцатилетний юноша, с легким, приятным шотландским акцентом, наводящим на мысли о горных пастбищах и туманных островах — его дедушка был родом с острова Скай[12], — и «приготовишки» его очень любят. Насколько я его знаю, он мне нравится. Но боюсь, мне потребуется немало усилий, чтобы полюбить Кэтрин.

Кэтрин — девушка лет двадцати восьми, как я полагаю, хотя выглядит не меньше чем на тридцать пять. Мне говорили, что она питала надежды на повышение, и, вероятно, возмущена тем, что должность директрисы досталась мне — тем более что я значительно моложе ее. Она хорошая учительница — немного властная, — но ее никто не любит. Впрочем, ее это ничуть не огорчает! У нее, похоже, нет ни друзей, ни родных, и она снимает комнату в мрачного вида доме на маленькой и грязной Темпль-стрит. Одевается она очень безвкусно и неряшливо, никогда никуда не выходит и, как говорят, «страшно скупая». Она очень язвительна, и ученики боятся ее колких замечаний. Мне говорили, что ее манера поднимать свои густые черные брови и растягивать слова, обращаясь к детям, приводит их в киселеобразное состояние. Хорошо бы и мне испробовать этот способ на Принглях! Но мне очень не хотелось бы править, как она, при помощи страха. Я хочу, чтобы мои ученики любили меня.

Несмотря на то что ей явно ничего не стоит заставить учеников ходить по струнке, она постоянно присылает некоторых из них ко мне — главным образом, Принглей. Я уверена в том, что это делается нарочно, и с горечью сознаю, что у нее вызывают ликование мои трудности и она была бы рада видеть меня потерпевшей поражение.

Ребекка Дью говорит, что с Кэтрин никто не может подружиться. Вдовы несколько раз приглашали ее к воскресному ужину — эти добрые души всегда приглашают по воскресеньям в гости одиноких людей и всегда угощают их чудеснейшим салатом-оливье с курицей, — но она гак и не пришла. И они перестали зазывать ее к себе, поскольку, как говорит тетушка Кейт, «всему есть предел».

По слухам, Кэтрин очень талантлива, умеет петь и читать стихи — «диколамировать», как выражается Ребекка Дью, — но не делает ни того, ни другого. Тетушка Четти однажды попросила ее выступить на церковном ужине.

— Мы нашли, что отказалась она очень нелюбезно, — заметила тетушка Кейт.

— Просто огрызнулась, — уточнила Ребекка Дью.

У Кэтрин глубокий грудной голос, почти мужской, и его звуки очень напоминают рычание, когда она не в духе.

Она не красавица, но при желании могла бы лучше использовать достоинства своей внешности. У нее смуглая кожа и великолепные черные волосы, гладко зачесанные над высоким лбом и свернутые в небрежный узел над самой шеей. Ее ясные, светло-янтарные глаза не гармонируют с волосами и густыми черными бровями. У нее ушки, которые не нужно стыдиться показывать, и красивейшие руки, какие я только видела. И рот у нее красивый, изящно очерченный. Но одевается она ужасно. Похоже, она обладает особым даром выбирать именно те цветы и фасоны, которых ей не следует носить: блеклый темно-зеленый и тусклый серовато-коричневый — в то время как она слишком желтовато-бледная для зеленого и серого, — и ткани в полоску, которые делают ее высокую худую фигуру еще более высокой и худой. К тому же ее платье всегда выглядит так, будто она спала в нем.

У нее очень неприятные манеры — «даже с виду заноза», как сказала бы Ребекка Дью. Каждый раз, проходя мимо нее по школьной лестнице, я чувствую, что она думает обо мне всякие гадости. И каждый раз, когда я разговариваю с ней, она дает мне понять, что я сказала что-то не то. Тем не менее мне очень жаль ее… хотя я знаю, моя жалость вызвала бы у нее яростное негодование. И я ничем не могу помочь ей, так как она не хочет, чтобы ей помогли. Я глубоко ненавистна ей, и она этого не скрывает. Однажды, когда все мы, трое учителей, находились в учительской, я сделала что-то, что, как и. кажется, нарушало одно из неписаных школьных правил, и Кэтрин язвительно заметила: "Вы, вероятно, считаете себя выше всяких правил, мисс Ширли". В другой раз, когда я предложила провести какие-то преобразования, которые, на мой взгляд, должны пойти на пользу школе, она ответила с презрительной улыбкой: «Меня не занимают сказки». А когда я как-то раз положительно отозвалась о ее работе и педагогических методах, она сказала: «И где же горькая пилюля во всем этом варенье?»

Но что задело меня глубже всего… Однажды, когда мне случилось взять в руки одну из ее книг, лежавших на столе в учительской, и взглянуть на форзац, я сказала:

— Мне нравится, что вы пишете свое имя через "К"[13]. Так оно выглядит гораздо обольстительнее, ведь буква "К" куда более оригинальная и богемная, чем чопорная "С"!

Она ничего не ответила, но под следующей запиской, полученной мною от нее, стояла подпись, в которой ее имя начиналось с буквы "С"!

Всю дорогу домой мне щипало глаза.

Я охотно отказалась бы от попыток подружиться с ней, если бы не странное, необъяснимое ощущение того, что под всей этой резкостью и равнодушием скрывается в действительности жажда дружеского общения.

В целом, при такой враждебности Кэтрин и Принглей, даже не знаю, что бы я делала, если б не дорогая Ребекка Дью, твои письма и маленькая Элизабет.

Да-да, я познакомилась с маленькой Элизабет. И она просто прелесть!

Когда три дня назад я понесла вечером стакан молока к двери в стене, там стояла, чтобы взять его, не Женщина, а сама маленькая Элизабет. Ее головка едва поднималась над нижней, закрытой частью двери, так что личико оказалось в раме из виноградных побегов. Она небольшого роста, бледная и печальная. В осенних сумерках на меня смотрели глаза — большие, золотисто-карие. Серебристо-золотистые волосы, разделенные пробором посередине и гладко зачесанные назад круглым гребнем, падали волнами на плечи. На ней было бледно-голубое полотняное платье, а лицо имело выражение принцессы страны эльфов. У нее, как говорит Ребекка Дью, «хрупкий вид», и она произвела на меня впечатление ребенка, более или менее недокормленного — не телесно, но духовно. В ней больше от лунного луча, чем от солнечного.

— Так это Элизабет? — сказала я.

— Сегодня нет, — ответила она серьезно. — В этот вечер я Бетти, потому что люблю все на свете. Элизабет я была вчера вечером, а завтра, наверное, буду Бесс. Все зависит от того, что я чувствую.

Это было прикосновение родственной души, и моя душа сразу отозвалась нежным трепетом.

— Как приятно иметь имя, которое можешь так легко изменить и все равно чувствовать при этом, что оно твое собственное.

Маленькая Элизабет кивнула.

— Я могу сделать из него столько имен! Элси, Бетти, Бесс, Элиза, Лизбет, Бетси… но только не Лиззи. Я никогда не могу почувствовать себя Лиззи.

— А кто мог бы? — воскликнула я.

— Вы не думаете, что это глупости, мисс Ширли? Бабушка и Женщина так думают.

— Совсем не глупости! Очень мудро и очень красиво, — сказала я.

Маленькая Элизабет поднесла к губам стакан и взглянула на меня поверх него широко раскрытыми глазами. Я почувствовала, что меня взвешивают на тайных духовных весах, и тут же с радостью поняла, что была найдена отвечающей требованиям: маленькая Элизабет попросила меня об одолжении, а она не просит об одолжении людей, которые ей не нравятся.

— Вы не могли бы поднять вашего кота и дать мне погладить его? — сказала она робко.

Василек терся о мои ноги. Я подняла его, и Элизабет, протянув руку, с восторгом погладила его по голове.

— Я люблю котят больше, чем малышей, — заявила она, взглянув на меня с чуть заметным вызовом, словно ожидала, что я буду возмущена, но не могла не сказать правду.

— Я думаю, ты имела мало дела с малышами и поэтому не знаешь, какие они милые, — с улыбкой ответила я. — А котенок у тебя есть?

Элизабет отрицательно покачала головой.

— Нет, бабушка не любит кошек. А Женщина их и вовсе терпеть не может. Сегодня ее нет дома, поэтому я смогла прийти за молоком сама. Я люблю приходить за молоком, потому что Ребекка Дью такая приятная.

— Ты жалеешь, что не она принесла тебе сегодня молоко? — засмеялась я.

— Нет. Вы тоже очень приятная. Я и прежде хотела с вами познакомиться, но боялась, что это случится не раньше, чем наступит Завтра.

Мы стояли возле двери в стене и беседовали. Элизабет пила маленькими глотками молоко и рассказывала мне о Завтра. Женщина сказала ей, что Завтра никогда не наступит, но Элизабет не так глупа, чтобы этому поверить. Когда-нибудь оно непременно наступит! В одно прекрасное утро она проснется и обнаружит, что это Завтра. Не Сегодня, а Завтра. И тогда произойдет… произойдет все самое замечательное. Она сможет провести день именно так, как ей нравится, и никто не будет следить за ней — хотя, как мне показалось, Элизабет чувствует, что это слишком хорошо, чтобы случиться даже в Завтра. Или она сможет пойти и узнать, что там, в конце прибрежной дороги — этой извилистой, петляющей, похожей на красивую красную змею, дороги, которая ведет — так думает Элизабет — на край света. Может быть, там находится Остров Счастья. Она уверена, что где-то есть такой Остров Счастья, где стоят на якоре все корабли, которые не вернулись в родные порты, и она найдет этот остров, когда наступит Завтра.

— И когда оно наступит, — сказала Элизабет, — у меня будет миллион щенков и сорок пять котят. Я сказала об этом бабушке, когда она не разрешила мне завести котеночка, а она рассердилась и сказала: «Я не привыкла, мисс Дерзкая, чтобы со мной так разговаривали». И меня отправили в постель без ужина… Но я совсем не хотела быть дерзкой. И я никак не могла уснуть, мисс Ширли, потому что Женщина сказала мне, что знала девочку, которая умерла во сне, после того как надерзила старшим.

Когда Элизабет допила молоко, послышался резкий стук в какое-то невидимое окно за елями. Я поняла, что все это время за нами наблюдали. Моя маленькая фея убежала; ее золотистая головка блестела в темноте еловой аллеи, пока не исчезла совсем.

— Эта малютка с фантазиями, — сказала Ребекка Дью, когда я рассказала ей о своем приключении, — право же, Гилберт, в этой встрече было что-то от настоящего приключения. — Говорит мне однажды: «Вы боитесь львов, Ребекка Дью?» — «Никогда ни одного не встречала, так что не могу сказать», — говорю. «В Завтра будет сколько хочешь львов, — говорит она, — но все это будут хорошие, дружелюбные львы». — «Детка, — говорю, — от тебя одни глаза останутся, если будешь так глядеть». — Она смотрела прямо сквозь меня на что-то, что видела в этом своем Завтра. «У меня глубокие мысли, Ребекка Дью», — говорит она. Беда этой девчушки в том, что она мало смеется.

Я вспомнила, что Элизабет ни разу не засмеялась во время нашего разговора. У меня такое ощущение, что она не умеет смеяться. Большой дом, где она живет, такой безмолвный, унылый, в нем никогда не звучит смех. Даже сейчас, когда повсюду буйство осенних красок, он остается скучным и мрачным. Маленькая Элизабет слишком часто вслушивается в неясные шорохи.

Я думаю, что одной из целей моей саммерсайдской жизни будет научить ее смеяться.

Ваш нежнейший и вернейший друг,

Анна Ширли.

Р. S. И это тоже из любовных писем, которые писала бабушка тетушки Четти.

3

Шумящие Тополя,

переулок Призрака,

Саммерсайд.

25 октября.


Гилберт, дорогой!

Только представь! Я ужинала у хозяек Кленового Холма!

Мисс Эллен собственноручно написала приглашение. Ребекка Дью была чрезвычайно взволнованна — она никак не думала, что они обратят на меня внимание, — и тут же выразила уверенность в том, что это сделано ими отнюдь не из дружеских побуждений.

— У них какие-то дурные намерения, это я точно знаю! — воскликнула она.

Да и саму меня тревожили те же подозрения.

— Непременно наденьте ваше лучшее платье, — распорядилась Ребекка Дью.

И я надела мое красивое новое платье из кремового чаллиса, приколола к нему лиловые фиалки и уложила волосы по-новому — волнами надо лбом. Эта прическа мне очень к лицу.

Хозяйки Кленового Холма, без сомнения, по-своему очаровательны. Думаю, Гилберт, что я могла бы полюбить их, если бы они позволили мне это сделать. Их дом — гордый особняк, отгородившийся деревьями от обыкновенных домов, с которыми не желает знаться. В саду рядом с ним стоит большая белая деревянная женская фигура, прежде украшавшая нос знаменитого корабля капитана Эйбрахама Прингля «Пойди и спроси у нее», а возле парадного крыльца вздымаются волны кустарниковой полыни, которую привезли с собой из Старого Света первые переселившиеся в Америку Прингли. У них есть еще один знаменитый предок, который сражался в битве при Миндене[14], и его шпага висит на стене в гостиной рядом с портретом капитана Эйбрахама Прингля. Капитан был отцом мисс Сары и мисс Эллен, и они им очень гордятся.

В доме — внушительных размеров зеркала над черными рифлеными каминными полками, старинная горка с восковыми цветами в ней, картины, запечатлевшие красоту когда-то бороздивших моря кораблей, венок из волос, в котором есть локон каждого из известных Принглей, множество больших морских ракушек, а на кровати в комнате для гостей стеганое одеяло с узором из крошечных крылышек.

Мы сидели в гостиной на шератоновских[15] стульях красного дерева. На стенах — обои в серебряную полоску, на окнах — тяжелая парча, на одном из массивных столиков с мраморной крышкой — красивая модель корабля с малиновым корпусом и снежно-белыми парусами, знаменитого «Пойди и спроси у нее». С потолка свисает огромная люстра — вся из стеклянных подвесок. Круглое зеркало с часами в центре было привезено капитаном Эйбрахамом из «чужих краев». Все это просто чудесно! Я очень хотела бы, чтобы что-нибудь в этом роде было в нашем доме мечты.

Даже самые тени на Кленовом Холме красноречивы и привержены традициям. Мисс Эллен показала мне миллион — или что-то около того — фотографий Принглей; многие из них — дагерротипы в кожаных футлярах. Большой пестрый кот вошел в гостиную и вскочил ко мне на колени, но был тут же выпровожен в кухню. Мисс Эллен извинилась передо мной, но, как я подозреваю, сначала она извинилась в кухне перед котом.

Разговор поддерживала главным образом мисс Эллен. Мисс Сара, маленькая, в черном шелковом платье на жестко накрахмаленной нижней юбке, со снежно-белыми волосами и черными, как ее платье, глазами, со сложенными на коленях худыми, жилистыми руками в изящных кружевных оборках, красивая, кроткая, печальная, казалась слишком слабой даже для того, чтобы разговаривать. И все же, Гилберт, у меня возникло впечатление, что все Прингли, включая саму мисс Эллен, пляшут под ее дудку.

Ужин подали великолепный. Вода была холодная, столовое белье красивое, блюда и бокалы тонкие. Прислуживала за столом горничная, почти такая же высокомерная и аристократичная, как и ее хозяйки. Но мисс Сара притворялась глуховатой всякий раз, когда я обращалась к ней, и, глотая каждый кусок, я боялась, что он застрянет у меня в горле. Вся моя храбрость испарилась. Я чувствовала себя, как несчастная муха, севшая на липкую бумагу. Нет, Гилберт, мне никогда, никогда не победить и не покорить «королевский род»! Мысленным взором я уже вижу, как подаю заявление об уходе с должности после Рождества. В борьбе против такого клана у меня нет никаких шансов на успех.

И все же я не могла не испытывать некоторой жалости к старым леди, когда смотрела на их великолепный дом. Когда-то он жил — здесь рождались и умирали, испытывали радость, любовь, надежду, страх, отчаяние, ненависть… А теперь у него нет ничего, кроме воспоминаний, которыми живут его хозяйки, и их гордости за предков…

Тетушка Четти ужасно расстроена: сегодня, доставая для меня чистые простыни, она обнаружила посередине одной из них залом в виде ромба. Она уверена, что это предвещает скорую смерть в доме. Тетушка Кейт очень недовольна такой суеверностью. Но мне суеверные люди, пожалуй, даже нравятся. Они придают жизни красочность. Разве не был бы этот мир слишком серым, если бы все в нем были умными, рассудительными и положительными О чем бы мы тогда говорили?

Два дня назад у нас произошла кот астрофа. Василек провел целую ночь на улице, несмотря на зычное «Котик! Котик!» Ребекки Дью, которым она весь вечер оглашала задний двор. А когда утром он вернулся… Ох, что за вид! Один глаз совсем заплыл, на скуле шишка величиной с яйцо, мех в засохшей грязи, а одна лапа прокушена насквозь! Но каким торжествующим, отнюдь не покаянным было выражение его здорового глаза! Вдовы пришли в ужас, но Ребекка Дью ликовала: "А то ведь Этот Кот до сих пор еще ни разу в жизни не подрался как следует. И я ручаюсь, тот кот выглядит гораздо хуже его!"

Сегодня вечерний туман медленно пробирается в гавань, скрывая из виду красную дорогу, до конца которой хочет дойти маленькая Элизабет. Во всех садах городка горят сорняки и листья, и дым, мешаясь с туманом, делает переулок Призрака заколдованным, жутким и чарующим местом. Становится совсем поздно, и моя кровать говорит: «У меня есть для тебя сон». Я привыкла взбираться на кровать по лесенке… и спускаться тоже. Ох, Гилберт, я никому не рассказывала, но это слишком забавный эпизод, чтобы продолжать держать его в тайне. Когда я проснулась утром после первой ночи, проведенной в Шумящих Тополях, я совсем забыла про лесенку и, бодро выскочив из постели, приземлилась на полу «как воз кирпичей», если воспользоваться выражением Ребекки Дью. Ни одной кости я, к счастью, не сломала, но целую неделю ходила в синяках.

С Элизабет мы уже стали большими друзьями. Она каждый день приходит за молоком сама, так как Женщина прикована к постели тем, что Ребекка Дью называет «браньхит». Я всегда нахожу Элизабет возле двери в стене. Она ждет меня, ее большие глаза полны полусвета вечерних сумерек. Мы разговариваем, а между нами калитка, которая не открывалась много лет. Элизабет пьет молоко маленькими глотками, как можно медленнее, чтобы продлить нашу беседу. И каждый раз, как только выпита последняя капля, раздается требовательное «тук-тук» в невидимое за елями окно.

Я узнала, что одно из тех приятных событий, которым предстоит произойти в Завтра, — это то, что она получит письмо от отца. До сих пор она ни одного не получала. Хотела бы я знать, о чем думает этот человек!

— Понимаете, мисс Ширли, ему невыносимо меня видеть. — сказала она, — но, может быть, он ничего не имеет против того, чтобы написать мне.

— Кто сказал, что ему невыносимо тебя видеть? — негодующе спросила я.

— Женщина. — (Всякий раз, когда Элизабет говорит «Женщина», я представляю эту старуху в виде большой и грозной буквы Ж — сплошь углы и выступы.) — И это, должно быть, правда, иначе он приезжал бы иногда, чтобы повидать меня.

В тот вечер она была Бесс — только когда она Бесс, ей хочется говорить об отце. Когда она Бетти, она строит рожи бабушке и Женщине за их спинами, но, сделавшись Элси, жалеет об этом и думает, что должна бы признаться, но боится. Очень редко она становится Элизабет, и тогда у нее лицо той, что вслушивается в волшебную музыку и знает, о чем шепчутся розы и клевер. Она удивительнейшее создание, Гилберт, — такая же чувствительная ко всему, как трепещущие листья шумящих тополей, и я очень люблю ее. Я прихожу в ярость, едва лишь вспомню, что эти две ужасные старухи заставляют ее ложиться спать в темноте.

— Женщина сказала, что я уже достаточно большая, чтобы засыпать без света. Но, мисс Ширли, я чувствую себя каждый вечер такой маленькой, потому что ночь такая громадная и страшная. А еще в моей комнате стоит чучело с вороны, и я его боюсь. Женщина сказала, что ворона выклюет мне глаза, если я буду плакать. Конечно, мисс Ширли, я не верю в это, но мне все равно страшно. Все вещи шепчутся в темноте… Но в Завтра я ничего не буду бояться — даже того, что меня украдут!

— Но и сейчас, Элизабет, нет никакой опасности, что тебя украдут!

— Женщина сказала, что это может случиться, если я пойду куда-нибудь одна или заговорю с кем-нибудь незнакомым. Но ведь вы не незнакомая, правда, мисс Ширли?

— Конечно, дорогая. Мы с тобой всегда знали друг друга в Завтра, — сказала я.

4

Шумящие Тополя,

переулок Призрака,

Саммерсайд

10 ноября


До сих пор самым противным человеком на свете был для меня тот, кто портил кончик моего пера. Но я не могу сердиться на Ребекку Дью, несмотря на ее привычку брать, когда я в школе, мое перо, чтобы переписать какой-нибудь кулинарный рецепт. Она только что снова сделала это, и в результате ты (любимейший!) на сей раз не получишь ни любовного, ни просто длинного письма.

Отзвучала последняя песня сверчка. Вечера такие холодные, что в моей комнате теперь стоит маленькая, толстенькая, продолговатая железная печечка. Ее установила Ребекка Дью. За это я прощаю ей мое испорченное перо… Нет ничего, чего эта женщина не могла бы сделать! И она всегда разводит в ней огонь к моему возвращению из школы. Это крошечнейшая из печечек — я могла бы взять ее в руки. На своих четырех кривых железных лапах она выглядит в точности как веселый маленький черный песик. Но когда наполнишь ее хворостом и зажжешь, она расцветает, словно красная роза, и льет чудесное тепло — ты представить не можешь, как с ней уютно! Вот и сейчас я сижу перед ней, поставив ноги на край маленькой каменной плиты, на которой она стоит, и, положив бумагу на колени, «царапаю» тебе это послание.

Все — или почти все — остальные на танцах у Харди Прингля. Меня не пригласили, и Ребекка Дью так сердита из-за этого, что я не хотела бы оказаться в шкуре Василька. Но как подумаю о дочери Харди, Майре, красивой и тупой, пытающейся доказать в контрольной работе, что квадрат гипопотамузы равен сумме квадратов катетов, я прощаю весь принглевский клан. На прошлой неделе она совершенно серьезно включила в перечень пород деревьев и генеалогическое дерево. Но, справедливости ради, надо сказать, что забавные ошибки делают не только Прингли. Блейк Фентон недавно определил аллигатора как «разновидность крупных насекомых»… Таковы радости нашей учительской жизни.

Похоже, что пойдет снег. Мне нравятся вечера перед снегопадом. Ветер веет «средь башен и дерев», и от этого моя уютная комнатка кажется еще уютнее. Сегодня с тополей слетит последний золотой лист.

Теперь я, кажется, отужинала по приглашению во всех домах — я имею в виду дома моих учеников — как в самом городке, так и в его окрестностях. И — ох, Гилберт! — мне надоел тыквенный джем! Давай никогда-никогда не будем держать его в нашем доме мечты!

Почти везде, где я была в гостях в прошлом месяце, к ужину подавали этот джем. Когда я впервые попробовала его, он мне очень понравился — он был такой золотой, что мне казалось, будто я ем варенье из солнечного света, и я имела неосторожность выразить свой восторг. Пошел слух, что я очень люблю тыквенный джем, и, приглашая меня к себе, хозяева заботились о том, чтобы он непременно был в доме. Вчера вечером я шла в гости к мистеру Гамильтону, и Ребекка Дью заверила меня, что уж там-то мне этот джем есть не придется, — никто из Гамильтонов его не любит. Но когда мы сели за стол, из буфета появилась неизбежная вазочка из резного стекла, наполненная тыквенным джемом.

— Своего-то тыквенного джема у меня не было, — сказала миссис Гамильтон, щедрой рукой накладывая мне целое блюдечко, — но я слыхала, что вы его ужасно любите. Ну и когда я была в прошлое воскресенье у моей кузины в Лоувэйле, то и говорю ей: «Слушай-ка, я на этой неделе жду к ужину мисс Ширли, а она большая охотница до тыквенного джема. Одолжила б ты мне баночку для нее». Она и одолжила. Вот он, пожалуйста, а что останется, можете взять домой.

Видел бы ты лицо Ребекки Дью, когда я вернулась от Гамильтонов со стеклянной банкой, на две трети заполненной тыквенным джемом! В Шумящих Тополях его тоже никто не любит, так что нам пришлось глубокой ночью тайно закопать банку в огороде.

— Вы ведь не вставите это в рассказ, нет? — с тревогой спросила Ребекка Дью. С тех пор как случайно выяснилось, что я иногда пишу рассказы для журналов, ее не покидает страх — или надежда, не знаю, что именно, — что я «вставлю» в какой-нибудь рассказ все происходящее в Саммерсайде. Она хочет, чтобы я «расписала и допекла» Принглей. Но, увы, до сих пор не я «допекаю» их, а они меня — и из-за них и моей работы в школе у меня почти не остается времени для литературного творчества.

В огороде теперь только увядшие листья и побитые морозом стебли. Ребекка Дью обмотала розовые кусты соломой, а сверху надела на них мешки из-под картошки, и в сумерки они выглядят как группа сгорбленных стариков, опирающихся на посохи.

Сегодня я получила открытку от Дэви с десятью поцелуями-крестиками и письмо от Присиллы на бумаге, которую прислал ей «знакомый из Японии», — тонкая, шелковистая бумага с изображенными на ней бледными, словно призрачными, ветками цветущей вишни. Я начинаю питать некоторые подозрения относительно этого «знакомого». Но твое большое, толстое письмо было лучшим из подарков, какие принесла мне эта неделя. Я прочитала его четырежды, чтобы впитать аромат каждого слова… точно пес, старательно вылизывающий свою миску! Конечно, это не романтичное сравнение; просто оно неожиданно пришло мне в голову… Но все равно письма, даже самые чудесные, не могут принести удовлетворения. Я хочу видеть тебя и очень рада, что до рождественских каникул остается только пять недель.

5

Поздним ноябрьским вечером Аня с поднесенным к губам пером и затуманенными мечтой глазами сидела у окна своей башни и смотрела на окутанный сумерками мир. Неожиданно ей захотелось прогуляться по старому кладбищу. Она еще ни разу не была там, предпочитая для своих вечерних прогулок другие места — рощу берез и кленов или дорогу, ведущую к гавани. Но в ноябре, после того как облетели листья, всегда наступал небольшой период, когда ей казалось, что вторгаться в леса — почти святотатство, ибо их земная слава прошла, а небесная слава духа, чистоты и белизны еще не сошла на них. И Аня решила отправиться не в рощу, а на кладбище. В эти дни она чувствовала себя такой удрученной и отчаявшейся, что даже кладбище представлялось ей сравнительно веселым местом. К тому же там, по словам Ребекки Дью, было полно Принглей. Их хоронили здесь не одно поколение, предпочитая старое кладбище новому, пока «ни одного из них больше уже нельзя было втиснуть». Аня почувствовала, что это будет весьма ободряющее зрелище — столько Принглей там, откуда они больше не могут никому досаждать.

В том, что касалось Принглей, Аня, как она ясно ощущала, исчерпала все свои возможности. Ситуация все больше и больше походила на страшный сон. Кампания неподчинения, искусно организованная Джен Прингль, достигла наконец своей критической стадии. На прошлой неделе Аня предложила ученикам старших классов написать сочинение на тему «Самое значительное событие недели». Джен Прингль написала блестящее сочинение — ума этому бесенку было не занимать! — злонамеренно включив в него оскорбление в адрес учительницы, причем столь явное, что оставить его без внимания было невозможно. Аня отправила Джен домой, сказав, что не позволит ей вернуться в школу, пока не получит от нее извинения. Явно заварилась каша, и теперь борьба между Аней и Принглями стала открытой. И у бедной директрисы не было никаких сомнений в том, чье знамя окажется победным. Попечительский совет поддержит Принглей, и она будет поставлена перед выбором: либо позволить Джен вернуться в класс, либо подать заявление об уходе с должности.

Ей было очень горько. Она сделала все, что было в ее силах, и добилась бы успеха, если бы его могла обеспечить воля к победе. «Это не моя вина, — думала она, чувствуя себе несчастной. — Кто мог бы устоять против такой когорты и такой тактики?»

Но вернуться в Зеленые Мезонины потерпевшей поражение! Выносить негодование миссис Линд и ликование Паев! Даже сочувствие друзей будет мучительно. А после того как слухи о ее саммерсайдской неудаче разойдутся по острову, ей уже не удастся получить должность директрисы ни в одной другой школе.

А все же в истории со школьным спектаклем им не удалось взять над ней верх! При этом воспоминании Аня чуть лукаво рассмеялась, а в ее глазах появилось озорное и радостное выражение.

Она основала школьный драматический клуб и поставила в нем небольшой, подготовленный в короткий срок спектакль с целью собрать средства на осуществление одного из ее давно лелеемых замыслов — покупки хороших гравюр для классных комнат. Она заставила себя, как это ни было неприятно, обратиться за помощью к Кэтрин, так как ей казалось, что ту всегда несправедливо оставляют в стороне от всех интересных затей. Впрочем, ей не раз пришлось пожалеть об этом, поскольку Кэтрин, хоть и согласилась помочь, была даже еще более резкой и язвительной, чем обычно. Редкая репетиция не сопровождалась ее колкими замечаниями, а уж ее брови — те работали без устали. И что еще хуже, Кэтрин настояла на том, чтобы роль Марии Стюарт[16] была поручена Джен Прингль.

— В школе нет никого другого, кто справился бы с этой ролью, — заявила она не допускающим возражений тоном. — Никого, кто обладал бы необходимой внешностью и характером.

Аня не была столь уверена в этом. Она, скорее, склонялась к мнению, что Софи Синклер, высокая, с большими карими глазами и великолепными каштановыми волосами, была бы гораздо лучше, чем Джен, в роли королевы Марии. Но Софи никогда не играла ни в какой пьесе и даже не была членом клуба.

— Абсолютные новички нам ни к чему. Я не собираюсь принимать участие в деле, обреченном на неудачу, — заявила Кэтрин ворчливо, и Аня уступила. Невозможно было отрицать, что Джен очень хорошо справляется с ролью. У нее, несомненно, были природные актерские склонности, и она явно всей душой предалась подготовке к спектаклю. Репетировали четыре вечера в неделю, и внешне все шло гладко. Джен, казалось, была так заинтересована постановкой, что вела себя на репетициях вполне сносно. Аня не вмешивалась ни во что, касавшееся главной роли, предоставив Кэтрин готовить Джен к спектаклю. Раз или два, впрочем, она заметила озадачившее ее злорадное выражение на лице Джен, но не смогла догадаться, что оно означает.

Однажды вечером, вскоре после того как начались репетиции, Аня обнаружила в дальнем углу раздевалки для девочек плачущую Софи Синклер. Сначала Софи, отчаянно моргая большими карими глазами, пыталась отрицать, что плачет, но потом не выдержала и разрыдалась.

— Я так хотела участвовать в постановке… играть королеву Марию, — всхлипывала она. — У меня никогда не было возможности попробовать свои силы… Папа не захотел, чтобы я вступила в клуб, потому что надо платить взносы, а у пас каждый цент на счету… И конечно, опыта у меня нет. Но мне всегда так нравилась королева Мария; само ее имя заставляет меня трепетать до глубины души. Я не верю — никогда не верила, — что она имела отношение к убийству Дарнли[17]. И как было бы чудесно вообразить, ненадолго, что я — это она!

Впоследствии Аня пришла к выводу, что ответ в ту минуту ей подсказал ее ангел-хранитель.

— Я перепишу для тебя текст роли, Софи, и помогу отрепетировать ее. Это окажется хорошей подготовкой для тебя. К тому же, так как мы планируем, если премьера пройдет хорошо, показать спектакль в других городках и поселках, будет неплохо иметь дублершу, на случай если Джен не сможет поехать. Но пока мы никому ничего об этом не скажем.

Софи выучила роль уже к следующему дню. Каждый день после занятий в школе она шла с Аней в Шумящие Тополя и там репетировала в башне. Они очень весело проводили время вдвоем, так как Софи отличалась живостью ума и приятной скромностью. Премьера должна была состояться в последнюю пятницу ноября в здании городского правления. Спектакль широко рекламировали, и билеты, все до одного, были распроданы заранее. Аня и Кэтрин потратили два вечера на то, чтобы украсить зрительный зал, был нанят оркестр, а из Шарлоттауна, чтобы петь в антрактах, должна была приехать известная певица-сопрано. Генеральная репетиция прошла успешно. Джен была великолепна, и все остальные участники спектакля старались играть на том же уровне. В пятницу утром Джен не пришла в школу, а после обеда ее мать прислала записку: у Джен болит горло, они боятся, что это ангина. Все очень огорчены, но об ее участии в назначенном на сегодня спектакле не может быть и речи.

— Придется отложить спектакль, — медленно произнесла Кэтрин. — А это означает полный провал. Ведь начинается декабрь — рождественский сезон, когда и так много всяких развлечений. Я с самого начала считала, что глупо ставить пьесу в это время года.

— Откладывать не будем! — сказала Аня; глаза ее при этом были такими же зелеными, как у самой Джен. Она не собиралась говорить об этом Кэтрин, но знала как нельзя лучше, что ангина угрожает Джен ничуть не больше, чем ей. Это был хорошо продуманный коварный план — неважно, имели к нему отношение другие Прингли или нет, — обречь на неудачу постановку только из-за того, что инициатором ее была она, Аня Ширли.

— О, если вы так настроены, то конечно! — отозвалась Кэтрин, раздраженно пожимая плечами. — Но что же вы собираетесь делать? Найти кого-нибудь, кто прочитает текст по бумажке? Это испортит спектакль… На Марии держится вся пьеса.

— Софи Синклер может сыграть эту роль не хуже Джен. Костюм будет ей как раз. К счастью, его сшили вы, и он у вас, а не у Джен.

Спектакль прошел в тот вечер при переполненном зале. Совершенно счастливая, Софи играла Марию — была Марией, что никогда не удалось бы Джен, выглядела Марией в бархатном платье, круглом плоеном воротнике и драгоценностях. Ученики Саммерсайдской средней школы, которые никогда не видели Софи ни в чем другом, кроме некрасивых, безвкусных, темных саржевых платьев, мешковатых пальто и потрепанных шляп, смотрели на нее в изумлении. Все тут же настояли на том, чтобы включить ее в число постоянных членов драматического клуба — Аня сама внесла за Софи вступительный взнос, — и с тех пор она была одной из тех учениц, с которыми «считались» в Саммерсайдской средней. Но никто не знал и даже не подозревал — и сама Софи меньше всех, — что в тот вечер она сделала первый шаг на дороге, ведущей к славе. Через двадцать лет Софи Синклер предстояло стать одной из лучших актрис Америки. Но, вероятно, никакие рукоплескания не были приятнее для ее слуха, чем бурные аплодисменты, под которые опустился в тот вечер занавес в здании саммерсайдского городского правления.

Миссис Прингль принесла своей дочери Джен известие о премьере, от которого у этой юной девицы, несомненно, позеленели бы глаза, не будь они и без того зелеными. На этот раз, как прочувствованно заявила Ребекка Дью, Джен получила по заслугам. Это и привело, по всей видимости, к появлению в ее сочинении оскорбительных выпадов в адрес Ани.

Аня дошла до старого кладбища по извилистой дорожке с глубокими колеями, лежавшей между двумя невысокими обомшелыми каменными оградками, украшенными султанами замерзших папоротников. Вдоль дорожки через равные промежутки, темнея на аметистовом фоне отдаленных холмов, стояли стройные пирамидальные тополя, с которых ноябрьские ветры еще не успели сорвать последние листья; само же кладбище, где не меньше половины могильных камней покосилось от времени, было обнесено рядом высоких угрюмых елей. Аня не предполагала, что встретит кого-нибудь на кладбище, и для нее оказалось полной неожиданностью то, что, едва войдя в ворота, она увидела мисс Валентину Кортлоу с ее длинным, благородной формы носом, тонким, благородной формы ртом, покатыми, благородной формы плечами и непобедимой изысканностью во всем ее облике. Аня, конечно же, как и все в Саммерсайде, знала мисс Валентину. Эта женщина была лучшей портнихой в городке, и то, чего она не знала о его обитателях, живущих или умерших, по всей вероятности, и не стоило знать. Аня надеялась, что будет бродить в одиночестве среди могил, читать необычные старые эпитафии и разбирать под лишайниками, покрывшими надгробные плиты, имена тех, что когда-то нежно любили друг друга. Но ей не удалось ускользнуть от мисс Валентины, которая подхватила ее под руку и, словно радушная хозяйка, повела по кладбищу, где родни Кортлоу было похоронено явно ничуть не меньше, чем Принглей. В жилах мисс Валентины не текло ни капли принглевской крови, а ее племянник был одним из любимых Аниных учеников, так что не требовалось особого душевного напряжения для того, чтобы быть любезной с ней, если, конечно, не считать необходимости соблюдать осторожность и не намекать на то, что она зарабатывает на жизнь шитьем. Говорили, что мисс Валентина очень чувствительна к таким намекам.

— Как хорошо, что я забрела сюда в этот вечер, — сказала мисс Валентина. — Я могу рассказать вам все о каждом, кто здесь похоронен. Я всегда говорю: чтобы на кладбище было действительно интересно, нужно знать все подробности о покойниках. Мне больше нравится гулять на этом кладбище, чем на новом. Здесь только старые семейства, а всяких там обыкновенных хоронят на новом. Кортлоу погребены в этой части кладбища. Боже, сколько похорон было в нашей семье!

— Как и во всякой старой семье, я полагаю, — отозвалась Аня, так как мисс Валентина явно ждала от нее каких-то слов.

— Не может быть, чтобы в какой-нибудь семье их было столько, сколько в нашей! — сказала мисс Валентина, ревниво оберегая репутацию Кортлоу. Мы очень предрасположены к чахотке. Большинство из нас умерло от нее… Вот здесь могила моей тети Бесси. Если уж была на земле святая, так это она. Но разговаривать было, без сомнения, куда интереснее с ее сестрой, тетей Сесилией. Когда я видела ее в последний раз, она сказала мне: «Садись, дорогая, садись. Я собираюсь умереть сегодня десять минут двенадцатого». Вы не можете сказать мне, откуда она это знала?

Нет, Аня не могла.

— А здесь похоронен мой прапрадедушка Кортлоу. Он приехал на остров в 1760 году, а зарабатывал на хлеб тем, что делал прялки. Мне говорили, что за свою жизнь он изготовил их не меньше тысячи четырехсот. Когда он умер, священник выбрал для проповеди библейский текст «Дела их идут вслед за ними»[18], и старый Майром Прингль сказал тогда, что в таком случае дорога на небеса за моим прапрадедушкой будет забита прялками. Вы не находите, мисс Ширли, что это замечание было не в лучшем вкусе?

Принадлежи эта шутка кому угодно, только не одному из Принглей, Аня, вероятно, не заявила бы с такой твердостью: «Разумеется, не в лучшем», глядя при этом на могильный камень так, словно сомневалась, был ли в лучшем вкусе украшавший его череп со скрещенными костями.

— А здесь похоронена моя кузина Дора. Она трижды выходила замуж, но все мужья умерли очень быстро. Бедняжке ужасно не везло — она никак не могла выбрать себе здорового мужчину. Ее третьим мужем был Бенджамин Беннинг — он похоронен не здесь, а в Лоувэйле, рядом со своей первой женой, — и он никак не мог смириться с тем, что умирает. Дора говорила ему, что его ждет лучший мир. «Возможно, возможно, — отвечал ей бедный Бен, — но я, похоже, слишком привык к несовершенствам этого…» Он испробовал шестьдесят одно лекарство, но, несмотря на это, тянул довольно долго… А вот здесь вся семья дяди Дэвида Кортлоу. В ногах каждой могилы посажен куст махровых роз, и видели бы вы, как они цветут! Я каждое лето прихожу сюда и срезаю их, чтобы поставить в мою хрустальную вазу. Жаль ведь, если они тут просто так отцветут. Как вы думаете?

— Я… д-да, вероятно…

— Здесь лежит моя бедная младшая сестра Гарриет, — вздохнула мисс Валентина. — У нее были великолепные волосы… почти такого же цвета, что и у вас… ну, может быть, не настолько рыжие. И доходили они ей почти до колен. Она была помолвлена незадолго перед тем, как умерла. Мне говорили, что вы тоже помолвлены. У меня никогда не было особенного желания выйти замуж, но я думаю, было бы очень приятно побыть помолвленной. О, возможности для этого у меня, разумеется, были. Вероятно, я была слишком разборчива, но девушка, если она Кортлоу, не может выйти замуж за первого попавшегося, правда?

Казалось очевидным, что не может.

— Фрэнк Дигби — вон в том углу, под сумахом, — хотел на мне жениться. Мне было немного жаль отказывать ему… ноДигби — помилуйте! Он женился на Джорджине Трупс. Она всегда немного опаздывала в церковь, чтобы все видели ее платье, когда она войдет. Боже, до чего она любила наряды! Ее похоронили в таком красивом голубом платье… Я сшила его ей, чтобы она пошла в нем на чью-нибудь свадьбу, но в конце концов она отправилась в нем на собственные похороны. У нее было трое прелестных маленьких детей. Они обычно сидели в церкви впереди меня, и я всегда угощала их леденцами. Как вы думаете, мисс Ширли, это нехорошо — давать детям леденцы в церкви? Не мятные. Если б мятные, так это ничего. В мятных леденцах есть что-то религиозное, вы не находите, мисс Ширли? Но бедные крошки их не любили… А это могила моего кузена Ноубла Кортлоу. Мы всегда потом немного боялись, не похоронили ли мы его живым: он был совсем не похож на мертвеца. Но об этом подумали лишь тогда, когда уже было слишком поздно.

— Это… печально, — глупо отозвалась Аня. Она чувствовала, что должна произносить какие-нибудь фразы всякий раз, когда мисс Кортлоу делает выжидательную паузу, но казалось абсолютно невозможным придумать что-либо уместное.

— Здесь лежит кузина Ида Кортлоу. Это была самая хорошенькая девушка из всех, каких я только видела за всю мою жизнь… и самая веселая. Но переменчива она была как ветер, да, моя дорогая, переменчива, как ветер… А вот здесь кузен Вернон Кортлоу. Он и Элси Прингль — вон там ее могила — были одно время безумно влюблены друг в друга и собирались пожениться; но сначала одно, потом другое — свадьбу откладывали, и в конце концов ни он, ни она этой свадьбы уже и не хотели…

Когда могилы Кортлоу остались позади, воспоминания мисс Валентины стали немного пикантнее. Это не имело такого уж большого значения, если речь шла не о Кортлоу.

— Здесь лежит старая миссис Прингль, вдова Рассела Прингля. Я часто думаю: интересно, на небесах она или нет?

— Но… почему? — почти задохнулась потрясенная Аня.

— Знаете, она всегда терпеть не могла свою сестру Мэрианн, которая умерла за несколько месяцев до нее. «Если Мэрианн на небесах, я там не останусь», — говорила она. А это, моя дорогая, была женщина, которая всегда держала слово… как все Прингли. Она и в девушках была Прингль, а потом вышла замуж за своего кузена Рассела… А здесь жена Дэна Прингля — Джанетта Бэрд. Ровно в семьдесят умерла — день в день. Говорят, она сочла бы грехом умереть хоть днем позже, так как семьдесят лет — предел, положенный Библией[19]. Люди говорят иногда такие забавные вещи, не правда ли? Я слышала также, что умереть — это единственное, на что она решилась, не спросясь мужа. Знаете, дорогая, что он сделал однажды, когда она купила шляпку, которая ему не понравилась?

— Понятия не имею.

— Он ее съел! — торжественно произнесла мисс Валентина. — Конечно, это была маленькая шляпка — кружева и цветы, без перьев. Но все равно она, должно быть, была довольно неудобоварима. Я предполагаю, что у него потом долго были ноющие боли в желудке. Конечно, я не видела, как он ел ее, но меня всегда уверяли, что это правда. А вы как думаете?

— Если речь идет о Прингле, я всему готова поверить, — с горечью сказала Аня.

Мисс Валентина сочувственно прижала к себе локтем Анину руку.

— Я вас понимаю… прекрасно понимаю. То, как они обходятся с вами, просто возмутительно. Но Саммерсайд — это не одни только Прингли, мисс Ширли.

— Иногда мне кажется иначе, — печально улыбнулась Аня.

— Нет-нет, здесь полно людей, которые были бы рады увидеть, как вы возьмете верх над ними. Не сдавайтесь, что бы они ни делали. В них будто сатана вселился. Но они всегда друг за дружку горой, а мисс Сара уж очень хотела, чтобы этот их родственник стал директором школы… Вот здесь Элен Авери. Она умерла дважды — во всяком случае в первый раз родственники думали, что она умерла, когда убрали тело и положили на стол для прощания. Когда она умерла в следующий раз — четыре года спустя, — ее муж был в отъезде, но он телеграфировал домой: «Убедитесь, что она действительно мертва, прежде чем тратиться на приготовления к похоронам»… А вот здесь Натан Прингль с женой. Натан всегда считал, что жена пытается его отравить, но ему это, похоже, было нипочем. Он говорил, что от этого жизнь вроде как даже интереснее. Однажды он заподозрил, что она насыпала ему в овсянку мышьяк. Он вышел во двор и скормил эту кашу свинье. Свинья через три недели умерла. Но он сказал, что, возможно, это простое совпадение и что он к тому же не совсем уверен, та ли это свинья или какая-то другая. В конце концов она умерла раньше его, и он говорил, что она всегда была ему очень хорошей женой, если не считать этого одного… Я думаю, будет милосерднее полагать, что он заблуждался насчет мышьяка.

— «Памяти мисс Кинси», — с удивлением прочитала Аня на одной из надгробных плит. — Какая странная надпись! Разве у нее не было имени, только фамилия?

— Если и было, то никто никогда его не слышал. Она приехала сюда из Новой Шотландии и сорок лет проработала у Джорджа Прингля. С самого начала она представилась как мисс Кинси, и все так ее звали. Умерла она скоропостижно, и тогда выяснилось, что никто не знает ее имени, а родственников, у которых можно было бы спросить, она не имела. Так что на камне сделали эту надпись. Джордж похоронил ее очень хорошо и заплатил за надгробие. Она была очень добросовестной и трудолюбивой, но если б вы увидели ее, то решили бы, что она с рождения так и была мисс Кинси… А здесь Джеймс Морли и его жена. Я была на их золотой свадьбе. Столько шума — подарки, речи, цветы, и все их дети приехали, и сами они улыбались и раскланивались, а ведь ненавидели друг друга всей душой.

— Ненавидели?

— Смертельно, дорогая. Все это знали. Они ненавидели друг друга много лет — по сути дела, всю их супружескую жизнь. Они поссорились на пути домой из церкви после венчания. Я часто удивляюсь, как они умудряются так мирно лежать здесь бок о бок.

Аня содрогнулась. Как ужасно — сидеть друг против друга за столом, лежать рядом ночью, идти в церковь крестить своих младенцев и все это время ненавидеть друг друга! Но ведь сначала у них, должно быть, была взаимная любовь. Не может ли быть так, что она и Гилберт когда-нибудь… Глупости! Эти Прингли действуют ей на нервы.

— Здесь похоронен красавец Джон Мактабб. Всегда подозревали, что это из-за него утопилась Аннета Кеннеди. Мактаббы все были красавцы как на подбор, но верить было нельзя ни одному их слову. Раньше здесь было и надгробие их дяди Сэмюела. Пятьдесят лет назад пришло известие, что он утонул в море, и тогда здесь поставили могильную плиту. А когда он явился живой и здоровый, семья забрала камень с кладбища. Человек, у которого они его купили, не согласился взять его обратно, и тогда жена Сэмюела приспособила его для разделки теста. Разделывать тесто на мраморной могильной плите! Но она говорила, что та могильная плита подходила для этого великолепно. Дети Мактаббов всегда приносили в школу печенье с выпуклыми буквами и цифрами на нем — фрагментами эпитафии. Они щедро раздавали всем это печенье, но я никогда не могла заставить себя съесть хотя бы одно. Я в этом отношении с предрассудками… А здесь мистер Харли Прингль. Он однажды проиграл предвыборное пари, и ему пришлось прокатить Питера Мактабба по главной улице в тачке, нарядившись в дамскую шляпку. Весь Саммерсайд вышел посмотреть, кроме Принглей, конечно. Они чуть не умерли со стыда… А здесь Милли Прингль. Я очень любила Милли, хоть она и из Принглей. Она была такая хорошенькая и с такой легкой походкой — как у феи. Иногда я думаю, дорогая, что в такие вечера, как нынешний, она, должно быть, выскальзывает из могилы и танцует, как танцевала прежде. Но, вероятно, у христианки не должно быть таких мыслей. Как вы считаете?.. А здесь могила Херба Прингля. Это был один из веселых Принглей. Он всегда всех смешил, а однажды расхохотался прямо в церкви, когда Мита Прингль склонила голову в молитве и из цветов на ее шляпке выскочила мышка. Мне было не до смеха. Я не знала, куда девалась эта мышка. Я обмотала подол юбки вокруг щиколоток, зажала и держала так до конца службы, но вся проповедь для меня была испорчена. Херб сидел позади меня, и что это был за хохот! Те, кому не было видно, что произошло, решили, что он сошел с ума. Мне казалось, что этот его смех не сможет затихнуть. Будь Херб жив, уж он бы непременно встал на вашу сторону, что бы там ни говорила Сара. А это, разумеется, памятник капитану Эйбрахаму Принглю.

Монумент господствовал над всем кладбищем. Четыре наклонные каменные плиты образовывали четырехугольный постамент, на котором возвышалась огромная мраморная колонна, увенчанная нелепой задрапированной урной, под которой дул в рожок толстый херувим.

— Какой уродливый! — с полной искренностью воскликнула Аня.

— О, вы так думаете? — Мисс Валентина была несколько шокирована. — Когда его поставили, все находили, что он очень красивый. Это должно изображать архангела Гавриила, трубящего в трубу. Мне кажется, что этот памятник придает кладбищу некоторую изысканность. Он обошелся в девятьсот долларов. Капитан Эйбрахам был славный старик. Так жаль, что его нет в живых. Будь он жив, они не изводили бы вас, как изводят сейчас. Неудивительно, что Сара и Эллен им гордятся, хотя, на мой взгляд, они заходят в своей гордости слишком уж далеко.

У ворот кладбища Аня оглянулась. Странная, мирная тишина окутала не тревожимую ветром землю. Длинные тонкие персты лунного света начинали пронзать темнеющие ели и тут и там касаться могильных плит, создавая причудливые тени. Но все же кладбище не было унылым местом. Люди на нем и в самом деле казались живыми после рассказов мисс Валентины.

— Я слышала, вы пишете, — обеспокоенно сказала мисс Валентина, когда они шли по дорожке мимо пирамидальных тополей. — Но вы ведь не вставите в свои истории то, что я вам рассказала, правда?

— Можете быть уверены, что не вставлю, — пообещала Аня.

— Вы думаете, что это очень нехорошо или рискованно — плохо говорить об умерших? — чуть встревоженно прошептала мисс Валентина.

— Не думаю, чтобы это было очень уж дурно или опасно, — ответила Аня. — Только… это немного нечестно… так же, как ударить того, кто не может себя защитить. Но вы не сказали ничего особенно плохого ни о ком, мисс Кортлоу.

— Я сказала, что Натан Прингль думал, что жена пытается его отравить…

— Но ведь вы отметили, что это были всего лишь подозрения…

И мисс Валентина пошла своей дорогой, совершенно успокоенная.

6

В этот вечер я направила стопы на кладбище, — писала Аня Гилберту по возвращении в Шумящие Тополя. — Мне кажется, что «направить стопы» — прелестное выражение, и я употребляю его, где только можно. Наверное, это прозвучит странно, если я скажу, что прогулка среди могил доставила мне большое удовольствие. Истории мисс Кортлоу были так забавны. Как тесно переплетены в реальной жизни комедия и трагедия! Единственное, что не дает мне покоя, это ее рассказ о тех двоих, что пятьдесят лет жили вместе и все это время ненавидели друг друга. Мне не верится, что это действительно было так. Кто-то сказал, что «ненависть — всего лишь сбившаяся с пути любовь». И я уверена, что на самом деле они любили друг друга — так же, как я на самом деле любила тебя все те годы, когда считала, что ненавижу, — и мне кажется, смерть показала им это. Как хорошо, что я поняла свою ошибку при жизни. А еще я поняла, что есть порядочные Прингли — среди умерших.

Вчера поздно вечером, спустившись в кухню выпить воды, я застала там тетушку Кейт, намазывающую лицо пахтой. Она попросила меня ничего не говорить Четти — та сочла бы, что это так глупо. Я обещала, что не скажу.

Хотя Женщина уже совсем поправилась, Элизабет по-прежнему сама приходит за молоком. Меня удивляет, что они ей это позволяют, особенно если учесть, что старая миссис Кембл тоже из Принглей. В прошлую субботу, расставшись со мной, Элизабет — я думаю, в тот вечер она была Бетти — вбежала в дом, напевая, и я ясно слышала, как Женщина сказала ей у входной двери: "Воскресенье совсем скоро, а ты поешь такую песню". Я уверена, что Женщина, если бы только могла, запретила бы Элизабет петь любую песню в любой день недели.

В тот вечер на Элизабет было новое платье красивого темно-красного цвета — они действительно хорошо ее одевают, — и она сказала с грустью: «Когда я надела его сегодня, мисс Ширли, то подумала, что выгляжу чуточку хорошенькой и что хорошо бы папа мог меня видеть. Конечно, он увидит меня в Завтра, но иногда мне кажется, что оно слишком уж долго не наступает. Я хотела бы, чтобы мы, мисс Ширли, могли немного поторопить время».

А теперь, любимейший, я должна решить несколько задачек по геометрии. Они заняли место того, что Ребекка Дью называет моими «литературными трудами». Призрак, который преследует меня изо дня в день, — ужас перед тем, что в классе неожиданно выскочит задачка, которую я не смогу решить. Что сказали бы тогда Прингли… о, что они сказали бы тогда!

Пока же — поскольку ты питаешь любовь ко мне и к кошачьему роду — молись за несчастного, убитого горем кота, подвергающегося жестокому обращению. На днях в кладовой под ногами у Ребекки Дью прошмыгнула мышка, и с тех пор Ребекка кипит негодованием. «Этот Кот ничего не делает — только ест да спит! А дом прямо-таки кишит мышами. Это поистине последняя капля!» Так что теперь она гоняет его с места на место, не дает спать на его любимой подушке и — я знаю точно, так как поймала ее на этом, — выпуская его во двор, помогает ему, отнюдь не любезно, ногой.

7

Однажды в пятницу вечером, на исходе довольно теплого и солнечного декабрьского дня, Аня отправилась в Лоувэйл. Все началось с того, что Уилфред Брайс, живший в тех местах у своего дяди, робко спросил ее, не хочет ли она поехать вместе с ним после школы, чтобы присутствовать на церковном ужине с индейкой и провести субботу у него дома. И Аня согласилась в надежде, что ей, возможно, удастся повлиять на упомянутого дядю, с тем чтобы он разрешил Уилфреду продолжить учебу в средней школе. Уилфред боялся, что ему не позволят вернуться в класс в новом году. Это был умный и целеустремленный мальчик, и Аня испытывала к нему особый интерес.

Нельзя сказать, что Аня провела время в Лоувэйле исключительно приятно — дядя и тетя Уилфреда были людьми довольно чудаковатыми и неотесанными, — и ее радовало лишь явное удовольствие, какое она доставила своим приездом самому мальчику. Субботнее утро выдалось на редкость мрачным и унылым, с сильным ветром и снегопадом, и сначала Аня растерялась: как она проведет этот день? Накануне, в пятницу, ужин с индейкой закончился поздно, и теперь она чувствовала себя утомленной и невыспавшейся. Уилфред должен был помогать дяде на скотном дворе, а в доме нигде не было видно ни одной книжки. И тогда она подумала о старом, видавшем виды, матросском сундучке, который накануне попался ей на глаза в углу лестничной площадки, и вспомнила о просьбе миссис Стэнтон.

Миссис Стэнтон писала историю острова Принца Эдуарда и спрашивала Аню, не слышала ли та о сохранившихся у кого-нибудь старых дневниках и документах, которые могли бы быть полезны в этой работе.

— У Принглей, разумеется, полно материалов, которые я могла бы использовать, — сказала она Ане. — Но у них я ничего не хочу просить. Прингли и Стэнтоны, знаете ли, никогда не были друзьями.

— К сожалению, я тоже не могу обратиться к ним, — заметила Аня.

— О, этого я от вас и не ожидаю. Все, чего я хочу, — это чтобы вы были внимательны, когда посещаете дома других людей. Если вы найдете какие-нибудь старые дневники, карты и прочее в этом роде, попросите их на время для меня. Вы и представить не можете, какие любопытные сведения я нахожу в старых дневниках — маленькие фрагменты реальной жизни, делающие первых поселенцев такими близкими нам. Я хочу получить побольше подобных сведений для моей книги, наряду со статистическими данными и генеалогическими таблицами.

Аня спросила миссис Брайс, тетю Уилфреда, не сохранилось ли у них в доме каких-нибудь старых записей. Миссис Брайс покачала головой.

— Нет, насколько я знаю… Вот разве только, — добавила она, оживляясь, — сундучок старого дядюшки Энди наверху — в нем может найтись что-нибудь. Он плавал вместе с капитаном Эйбрахамом Принглем. Пойду спрошу Дункана, нельзя ли вам порыться в этом сундучке.

Дункан велел передать, что она может «рыться» сколько хочет и если найдет какие-нибудь документы, взять их себе. Все равно он собирался сжечь все содержимое и употребить сундук для хранения инструментов. Воспользовавшись этим разрешением, Аня «порылась», но все, что ей удалось найти, — это старый пожелтевший дневник, или судовой журнал, который Энди Брайс, похоже, вел все годы, проведенные им в море. Аня коротала ненастный день, с интересом и удовольствием читая записи в этом дневнике. Энди был сведущ в морской науке и совершил немало плаваний с капитаном Эйбрахамом Принглем, которым чрезвычайно восхищался. Дневник был полон грешащих против орфографии и грамматики похвал храбрости и находчивости капитана, проявленных им в плаваниях, — особенно в одном, крайне трудном, вокруг мыса Горн. Однако восхищение Энди, судя по всему, не распространялось на Майрома, брата Эйбрахама, который также был капитаном, но другого судна.

"Сегодня вечером у Майрома. Жена разозлила его, и он выплеснул ей в лицо стакан воды.

Майром снова дома. Его корабль сгорел, и они пересели в шлюпки. Чуть не умерли с голода. Под конец съели Джонаса Селкирка, который застрелился. Ели его, пока их не подобрала «Мэри Дж.». Майром сам мне рассказал. Видать, считал, что это хорошая шутка".

Аня содрогнулась, читая этот последний абзац, казавшийся особенно ужасающим из-за той бесстрастной манеры, в которой Энди излагал мрачные факты. Затем она погрузилась в задумчивость. В дневнике не было ничего, что могло бы пригодиться миссис Стэнтон, но не вызовет ли он интерес у мисс Сары и мисс Эллен? Ведь в нем так много говорится об их обожаемом отце. Что, если она пошлет этот дневник им? Дункан Брайс позволил ей делать с этими записями все, что она захочет.

Нет, она не станет посылать им дневник. Зачем ей пытаться доставить им удовольствие и потакать их нелепой гордости, которая и так велика — без всякой дополнительной пищи? Они твердо решили выжить ее из школы, и это у них получается. Они и весь их клан нанесли ей поражение.

Вечером Уилфред отвез ее назад, в Шумящие Тополя. Оба чувствовали себя счастливыми. Аня сумела уговорить Дункана Брайса позволить Уилфреду закончить этот учебный год в средней школе.

— Тогда я поступлю на год в учительскую семинарию, а потом буду преподавать и сам учиться, — улыбаясь, сказал Уилфред. — Как смогу я отблагодарить вас, мисс Ширли? Дядя не послушал бы никого другого, но вы ему нравитесь. Он сказал мне, когда мы с ним были на скотном дворе: «Рыжеволосые женщины всегда могут добиться от меня всего, чего им хочется». Но я не думаю, что это из-за ваших волос, мисс Ширли, хотя они очень красивые. Это просто потому, что это… вы.

В два часа ночи Аня проснулась и решила, что все же пошлет дневник Энди Брайса хозяйкам Кленового Холма. В конце концов, старые леди ей чем-то немного симпатичны. А у них нет почти ничего, что согревало бы душу, — только их гордость за отца… В три часа она снова проснулась и решила, что не пошлет. Мисс Сара притворяется глухой! Вот уж действительно!.. В четыре она опять изменила свои намерения… В конце концов она решила, что пошлет дневник. Она не будет мелочной. Быть мелочной — как Паи — казалось Ане поистине отвратительным.

Остановившись на этом, она окончательно заснула, думая о том, как приятно проснуться ночью, послушать завывание первой в эту зиму снежной бури вокруг своей башни, а затем уютно свернуться в клубочек под одеялами и снова медленно поплыть в страну снов.

В понедельник утром она аккуратно завернула старый дневник в бумагу и послала его мисс Саре вместе с короткой запиской.


"Дорогая мисс Прингль!

Может быть. Вас заинтересует этот старый дневник. Мистер Брайс дал мне его для миссис Стэнтон, которая пишет историю нашего острова, но я думаю, он не содержит ничего, что могло бы пригодиться ей в ее работе, а Вам, возможно, захочется оставить его себе на память.

Искренне Ваша

Анна Ширли".


«Отвратительно сухая записка, — подумала Аня, — но я не могу быть естественной, когда пишу им. И я ничуть не была бы удивлена, если бы они высокомерно отказались и прислали его обратно».

В нежно-голубых сумерках того раннего зимнего вечера Ребекка Дью испытала самое сильное в жизни потрясение. Экипаж хозяек Кленового Холма проехал по рыхлому снегу вдоль переулка Призрака и остановился напротив Шумящих Тополей. Из экипажа вышла мисс Эллен, а за ней — ко всеобщему изумлению — мисс Сара, лет десять не покидавшая Кленовый Холм.

— Идут к парадной двери! — ахнула Ребекка Дью, охваченная паническим страхом.

— Куда же еще могут пойти Прингли, — спросила тетушка Кейт.

— Конечно… конечно… но она заедает, — трагически пробормотала Ребекка. Она заедает… вы же знаете. И ее не открывали с тех пор, как мы убирали весь дом прошлой весной. Это поистине последняя капля!

Парадная дверь действительно не хотела открываться, но Ребекка Дью отчаянным рывком распахнула ее и провела обеих мисс Прингль в гостиную.

«Слава Богу, сегодня мы там топили, — подумала она. — Надеюсь только, что Этот Кот не оставил на диване своей шерсти. Если платье Сары Прингль окажется в кошачьей шерсти, когда она посидит в нашей гостиной…»

Ребекка не решилась даже вообразить последствия. Она позвала Аню из ее комнаты в башне — так как мисс Сара спросила, дома ли мисс Ширли, — а затем удалилась в кухню, чуть не умирая от желания узнать, что же привело «девиц Прингль» к мисс Ширли.

«Неужто какие-то новые гонения…» — думала она с мрачным видом.

Да и сама Аня спускалась по лестнице с немалой тревогой в душе. Пришли ли они затем, чтобы с ледяным презрением вернуть ей старый дневник?

Маленькая, морщинистая, несгибаемая мисс Сара поднялась и заговорила без всяких предисловий, как только Аня вошла в комнату.

— Мы пришли, чтобы капитулировать, — сказала она с горечью. — Нам не остается ничего другого… Конечно, вы поняли это, когда нашли ту возмутительную запись о бедном дяде Майроме. Это неправда… этого не могло быть. Дядя Майром просто хотел подурачить Энди Брайса — Энди был такой легковерный. Но все, кто не принадлежит к нашему роду, с радостью подхватят эту выдумку. Все мы станем посмешищем… и даже хуже того. О, вы очень умны! Мы признаем это. Джен извинится и впредь будет вести себя образцово… Я, Сара Прингль, обещаю вам! Если только вы согласитесь ничего не говорить миссис Стэнтон… не говорить никому… мы сделаем что угодно… что угодно.

Мисс Сара крутила красивый кружевной платочек в маленьких с набухшими синими венами руках. Она буквально дрожала.

Аня уставилась на нее в изумлении и ужасе. Бедные старушки! Они решили, что она угрожает им!

— Ох, мисс Сара, вы совершенно неправильно поняли меня! — воскликнула она, хватая бедные, жалкие ручки мисс Сары. — Я… я и не предполагала, что вы подумаете, будто я пытаюсь… О, я просто думала, что вам будет приятно прочесть все эти интересные подробности о вашем замечательном отце… Мне и в голову не пришло бы рассказывать кому-то о той записи… Я считала, что она не имеет ни малейшего значения. И я никогда никому не скажу!

Последовало недолгое молчание. Затем мисс Сара мягко высвободила свои руки из Аниных, приложила платочек к глазам и села; слабый румянец окрасил ее морщинистое, с тонкими чертами лицо.

— Мы… мы действительно неправильно поняли вас, моя дорогая. Мы… мы вели себя отвратительно по отношению к вам. Вы простите нас?

Полчаса спустя — полчаса, которые чуть не свели в могилу Ребекку Дью, — обе мисс Прингль удалились. Это были полчаса дружеской беседы и обсуждения не столь волнующих фрагментов дневника Энди. Уже возле парадной двери мисс Сара — у которой не было ни малейших трудностей со слухом на протяжении всего разговора — обернулась на минуту и достала из своего ридикюля листок бумаги, исписанный изящным, тонким почерком.

— Чуть не забыла… Мы когда-то обещали миссис Маклин наш рецепт фунтового пирога. Вы не могли бы передать ей этот листок? И скажите ей, что процесс подъема теста имеет большое значение… решающее, по сути дела… Эллен, у тебя шляпка немного съехала на ухо. Лучше поправить ее, прежде чем мы выйдем на улицу. Мы… мы были немного взволнованны, когда одевались.

Вдовам и Ребекке Дью Аня сказала, что леди с Кленового Холма приезжали поблагодарить ее за старый дневник Энди Брайса, который она им послала. Этим объяснением всем в доме пришлось удовольствоваться, хотя Ребекка Дью чувствовала, что за ним скрывается нечто большее — значительно большее. Благодарность за старый, в табачных пятнах, пожелтевший дневник никогда не привела бы Сару Прингль к парадной двери Шумящих Тополей. Мисс Ширли была скрытна… очень скрытна!

— Теперь я непременно буду раз в день открывать парадную дверь, — клятвенно заверила Ребекка Дью. — Так просто, чтобы она была в действующем состоянии. А то я чуть не растянулась на полу, когда она наконец подалась… Ну, так или иначе, а у нас есть этот знаменитый рецепт фунтового пирога… Тридцать шесть яиц! Если бы вы избавились от Этого Кота и позволили мне завести кур, мы могли бы раз в год позволить себе такой пирог.

После этого Ребекка Дью отправилась в кухню и свела там счеты с судьбой, дав Этому Коту молока, хотя знала, что он хочет печенки.

Вражда Ширли — Прингль прекратилась. Никто, кроме самих Принглей, не знал о причине этого, но жителям Саммерсайда стало ясно, что мисс Ширли, без всякой посторонней помощи, каким-то таинственным образом нанесла поражение всему клану, который отныне беспрекословно слушался ее. Джен вернулась в школу на следующий день и кротко извинилась перед Аней в присутствии всего класса. С тех пор она стала образцовой ученицей, и все школьники-Прингли следовали ее примеру. Что же до взрослых Принглей, их враждебность растаяла как туман под лучами солнца. Никто не жаловался теперь на дисциплину или непосильное количество домашних заданий. Не было больше никаких утонченных оскорблений, в изобретении которых прежде так отличались члены клана. Теперь они с прямо-таки чрезмерным усердием старались быть любезны с Аней. Ни одна танцевальная вечеринка, ни одно катание на коньках не обходились без нее. Ибо, хотя мисс Сара собственноручно предала огню роковой дневник, память есть память, и мисс Ширли, если бы она только захотела, нашла бы что рассказать. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы эта дотошная миссис Стэнтон узнала, что капитан Майром Прингль был каннибалом!

8

Отрывок из письма Гилберту


Я сижу у себя в башне, а в кухне Ребекка Дью распевает рождественский гимн «Если б мне только подняться». И это напоминает мне, что жена священника пригласила меня петь в церковном хоре! Разумеется, сделать это ей велели Прингли. И я смогу петь в церкви в те воскресные дни, когда не уезжаю в Зеленые Мезонины. Прингли протянули мне руку дружбы — да еще какой дружбы! — и приняли меня благосклонно без всяких оговорок.

Я побывала уже на трех вечеринках у Принглей. Похоже, что все их девушки — пишу об этом без какого-либо злорадства — копируют мою прическу. Что ж, «подражание — самая искренняя лесть». И право же, Гилберт, они действительно нравятся мне — да я и всегда знала, что полюблю их, если только они дадут мне такую возможность. Я даже начинаю подозревать, что рано или поздно мне понравится Джен. Она может быть очаровательна, когда захочет, и совершенно очевидно, что теперь она этого хочет.

Вчера вечером я бесстрашно вошла в логово льва — иными словами, дерзко поднялась на квадратное, с четырьмя выбеленными чугунными урнами по углам парадное крыльцо Ельника и позвонила в колокольчик. Когда к двери вышла мисс Монкман, я попросила позволения взять Элизабет на прогулку. Я ожидала, что услышу отказ, но Женщина вошла в дом, посоветовалась с миссис Кембл, а затем вернулась и сказала довольно мрачно, что Элизабет может пойти со мной, но чтобы я, уж пожалуйста, не задерживала ее допоздна. Интересно, неужели даже миссис Кембл получила соответствующие указания от мисс Сары?

Элизабет, похожая на эльфа в своем красном пальтишке и зеленом капоре и почти онемевшая от восторга, вприпрыжку спустилась по темной лестнице.

— Я вся дрожу от волнения, мисс Ширли, — прошептала она, как только мы отошли от дома. — Я Бетти… я всегда бываю Бетти, когда у меня такое чувство.

Мы прошли по «дороге, ведущей на Край Света», настолько далеко, насколько у нас хватило смелости, а затем вернулись. Погружающаяся в сумрак гавань под малиновым небом с последними отблесками заходящего солнца, казалось, принадлежала миру исчезнувших сказочных стран, таинственных островов и неисследованных морей. Эта мысль пронзила меня трепетом, так же как и девочку, которую я держала за руку.

— Если бы мы бежали долго и изо всех сил, мисс Ширли, мы могли бы вбежать в закат? — спросила она. Я вспомнила Пола и его мечты о «стране Заката».

— Чтобы сделать это, придется дождаться Завтра, — ответила я. — Посмотри-ка на тот золотистый остров из облаков — он прямо над входом в гавань. Давай играть, что это и есть твой Остров Счастья.

— Где-то там в самом деле есть остров, — мечтательно сказала Элизабет. — Он называется Летящее Облако. Красивое название, правда? Можно подумать, что оно прямо из Завтра. Мне видно этот остров из чердачного окна. Он принадлежит какому-то человеку из Бостона, и у него там летний домик. Но я играю в то, что это мой остров.

Возле дверей Ельника я наклонилась и поцеловала девочку в щечку. Мне никогда не забыть ее глаза. Гилберт, этот ребенок просто изголодался по любви и ласке!

А сегодня вечером, когда Элизабет пришла за молоком, я заметила, что глаза у нее заплаканы.

— Они… они заставили меня смыть ваш поцелуй, мисс Ширли, — всхлипнула она. — Я собиралась никогда больше не мыть лицо. Я поклялась, что не буду мыть! Я не хотела смывать ваш поцелуй. И в школу сегодня пошла, не умывшись, но вечером Женщина просто взяла и оттерла его с мылом.

Я постаралась сохранить серьезное выражение.

— Ты не смогла бы, дорогая, прожить всю жизнь не умываясь. Но не огорчайся из-за поцелуя. Я буду целовать тебя каждый вечер, когда ты приходишь за молоком, и тогда то, что ты умоешься утром, не будет иметь большого значения.

— Вы единственная на свете, кто меня любит, — сказала Элизабет. — Когда вы говорите со мной, я чувствую запах фиалок.

Доводилось ли кому-нибудь получить более красивый комплимент? Но я не могла оставить без внимания ее первую фразу.

— Твоя бабушка тоже любит тебя.

— Не любит… Она меня терпеть не может.

— Ты просто не все понимаешь, дорогая. Твоя бабушка и мисс Монкман — старые женщины, а старые люди легко раздражаются. Ну и, разумеется, иногда ты им досаждаешь. И конечно, когда они сами были маленькими, детей воспитывали в гораздо большей строгости, чем теперь. Они держатся старых правил.

Но я чувствовала, что не могу убедить Элизабет. Они действительно не любят ее, и она это знает. Она бросила взгляд назад, на дом, чтобы убедиться, что дверь закрыта.

— Бабушка и Женщина — две старые тиранши, и когда наступит Завтра, я убегу от них навсегда!

Вероятно, она ожидала, что я умру от ужаса. Подозреваю, что это было сказано просто для с того, чтобы произвести сенсацию. Но я только засмеялась и поцеловала ее. Надеюсь, Марта Монкман видела это из кухни.

Из левого окна моей башни мне виден сверху весь Саммерсайд. Теперь это нагромождение дружеских белых крыш — наконец-то дружеских, после того как Прингли стали моими друзьями. Тут и там блестят огоньки в мезонинах и слуховых окошках. Тут и там поднимается из труб призрачный серый дым. Над крышами низко висят густо усыпавшие небо звезды. «Дремлющий город»… Прелестное выражение, правда? Помнишь: «Шел Галаад чрез дремлющие города»?[20]

Я чувствую себя такой счастливой, Гилберт. Мне не придется ехать в Зеленые Мезонины на Рождество побежденной и опозоренной. Жизнь прекрасна… прекрасна!

Так же как и фунтовый пирог мисс Сары. Ребекка Дью испекла его, дав тесту подняться в полном соответствии с указаниями; это просто означает, что она завернула его в несколько листов оберточной бумаги, а затем в несколько полотенец и оставила на три дня. Могу рекомендовать.

(Надо было сказать «порекомендовать» или «рекомендовать»? Несмотря на мою степень бакалавра гуманитарных наук, у меня часто возникают подобные сомнения. Представляешь, что было бы, если бы Прингли обнаружили это прежде, чем я нашла дневник Энди?)

9

В один из февральских вечеров, когда за окнами башни свистела метель, а раскаленная докрасна крошечная печечка мурлыкала как довольный черный кот, Трикси Тейлор, уютно устроившись на голубой подушке, изливала Ане свое горе. Аня обнаружила, что становится наперсницей все большего числа саммерсайдских девушек. Было известно, что она помолвлена, так что никто не опасался ее, как возможной соперницы; к тому же было в ней нечто такое, отчего становилось ясно, что можно без опаски поверять ей свои секреты.

Трикси пришла, чтобы пригласить Аню на завтрашний ужин. Она была веселым, пухленьким, маленьким созданием с искристыми карими глазами и розовыми щеками, вовсе не производившим впечатления, будто жизнь в двадцать лет может уж очень тяготить. Но оказалось, что и у нее есть свои огорчения.

— Завтра у нас ужинает доктор Ленокс Картер. Вот поэтому-то нам особенно важно, что бы ты пришла. Он недавно возглавил кафедру современных языков в Редмонде и страшно умный, так что нам хочется, чтобы кто-нибудь такой же умный с ним поговорил. Ты же знаешь что до ума, то тут ни мне, ни брату нечем похвастаться. А сестра… да, Эсми — премилая девушка и совсем не глупа, но такая робкая и стеснительная, что даже не может шевелить мозгами, когда доктор Ленокс Картер поблизости. Она в него смертельно влюблена. Прямо жалко на нее смотреть. Я сама очень люблю своего Джонни, но чтобы я так таяла перед ним — ну уж нет!

— Эсми и доктор Картер помолвлены?

— Еще нет, — многозначительно ответила Трикси. — Но, Аня, она так надеется, что на этот раз он сделает ей предложение. Разве поехал бы он в середине семестра сюда, на остров, чтобы навестить кузину, если бы не имел такого намерения? Надеюсь, так и будет, иначе она просто умрет от горя. Но, между нами говоря, я вовсе не горю желанием иметь его своим зятем. Сама Эсми признает, что он ужасно привередливый, и бедняжка отчаянно боится, что мы ему не понравимся, а тогда он ни за что не сделает ей предложение. Так что ты и представить не можешь, как она хочет, чтобы завтрашний ужин прошел хорошо. Не, знаю, почему бы ему не пройти хорошо… Мама замечательно готовит, и служанка у нас хорошая, и Прингля я подкупила, отдав ему половину моих карманных денег, чтобы вел себя за столом как следует. Конечно, ему тоже не нравится доктор Картер — Прингль называет его зазнайкой, — но он так любит Эсми. Только бы папа не был надутым.

— А у вас есть какие-то причины опасаться, и что он будет в плохом настроении? — спросила Аня. Все в Саммерсайде знали о том, что у Сайреса Тейлора бывают приступы плохого настроения.

— Никогда не угадаешь, что на него найдет, — печально заметила Трикси. — Сегодня он был страшно злой, из-за того что не мог найти свою новую фланелевую рубашку. Эсми положила ее не в тот ящик комода. Может быть, это пройдет у него до завтрашнего вечера, а может, и нет. Если нет, он опозорит всех нас, и доктор Картер не захочет породниться с такой семьей, как наша. Так, во всяком случае, говорит Эсми, и я боюсь, что она права. Мне кажется, что Ленокс Картер очень любит Эсми и считает, что она была бы для него подходящей женой. Но он боится поступить опрометчиво и никак не хочет пожертвовать ради любви частичкой своего великолепного "я". Я слышала, как он говорил своей кузине, что осторожность никогда не может быть чрезмерной, если стоит вопрос о том, с какой семьей мужчина породнится через брак. Сейчас он как раз в таком состоянии, когда любой пустяк может подтолкнуть его к одному или другому из двух возможных решений. А уж если на то пошло, папино плохое настроение далеко не пустяк.

— Разве ему не нравится доктор Картер?

— Очень нравится. Папа думает, что для Эсми это была бы отличная партия. Но когда папа не в духе, на него не могут повлиять никакие соображения. Упрямый, как все Прингли. Бабушка Тейлор в девичестве была Прингль… Ты даже представить не можешь, через что прошла наша семья. Понимаешь, он никогда не впадает в ярость, как, например, дядя Джордж. Дядина семья уже не обращает внимания на его вспышки. Когда он разъярится, за три дома слышно его крики; зато потом он сущий агнец и всем приносит новые платья в знак примирения. Но папа просто дуется, зло смотрит и не говорит ни слова никому за едой. Эсми считает, что это все же лучше, чем то, как кузен Ричард говорит колкости за столом и оскорбляет свою жену, но мне кажется, не может быть ничего хуже этого ужасного папиного молчания. Оно нас так угнетает, что мы не смеем и рта открыть. Конечно, все было бы не так плохо, если бы такое происходило только тогда, когда за столом все свои. Но так может быть и тогда, когда у нас гости. Мы с Эсми уже просто устали от вечных стараний как-то объяснить или оправдать папино, такое обидное для гостей, молчание. Эсми чуть не больна от страха, что он не забудет до завтрашнего ужина об этой рубашке… И что тогда подумает Ленокс? Эсми просит, чтобы ты надела свое голубое платье. Ее новое платье тоже голубое, так как Леноксу нравится этот цвет. Но папа его терпеть не может. Если ты тоже будешь в голубом, то, может быть, папа лучше отнесется и к ее платью.

— Ты не думаешь, что ей было бы лучше надеть что-нибудь другое?

— У нее нет ничего другого, что годилось бы для такого случая, разве только зеленое поплиновое, которое папа подарил ей на Рождество. Само по себе платье красивое. Папе нравится, когда у нас красивые вещи. Но трудно вообразить что-нибудь более ужасное, чем Эсми в зеленом. Прингль говорит, что она в нем выглядит так, будто у нее чахотка в последней стадии. А кузина Ленокса Картера как-то раз сказала Эсми, что он ни за что не женится на девушке, у которой слабое здоровье. Я невероятно рада, что мой Джонни не такой привереда!

— Ты уже сказала отцу о своей помолвке с Джонни? — спросила Аня, знавшая все о сердечных делах Трикси.

— Нет, — простонала та. — Никак не наберусь смелости. Я знаю, папа устроит ужасную сцену. Он вечно нападает на Джонни, а все потому, что Джонни беден. Папа забывает, что сам был еще беднее, когда только начинал торговать скобяными изделиями. Конечно, все равно скоро придется сказать ему об этом, но я хочу подождать, пока решится дело Эсми. Я знаю, папа не будет разговаривать ни с кем несколько недель, когда узнает о нас с Джонни, а мама будет в такой тревоге — для нее эти папины приступы угрюмости просто невыносимы. Мы все такие трусы, когда сталкиваемся с папой. Конечно, Эсми и мама от природы робкие, но мы с Принглем обычно очень даже бойкие, и только папа может нагнать на нас страху. Иногда я думаю, что если бы кто-нибудь поддержал нас… но поддержать совсем некому, а страх нас буквально парализует. Ты представить не можешь, Аня, что это такое — обедать у нас с гостями, когда папа дуется. Ах, но если он только будет вести себя как следует завтра вечером, я прощу ему все! Он может быть очень приятным собеседником, если захочет… Папа в точности как та маленькая девочка в одном из стихотворений Лонгфелло[21]: когда он хороший, то очень хороший, когда он плохой, то просто ужасный. Но я не раз видела, как он был, что называется, душой общества.

— Он произвел на меня очень приятное впечатление, когда я обедала у вас в прошлом месяце.

— О, ты ему понравилась, я тебе уже говорила. И это одна из причин, почему мы так хотим, чтобы ты пришла. Может быть, ты на него положительно повлияешь. Мы не пренебрегаем ничем, что могло бы доставить ему удовольствие. Но когда у него особенно плохое настроение, он, похоже, ненавидит все и вся. И все же мы приготовили великолепный ужин с апельсиновым кремом на десерт. Мама хотела испечь пирог — она говорит, что все мужчины на свете, кроме папы, любят пирог на десерт… даже профессора кафедры современных языков. Но папа не любит, так что мы решили не рисковать завтра, ведь от этого ужина столько зависит. Апельсиновый крем — это любимый папин десерт. Что же до меня и бедняги Джонни, то, наверное, мне придется убежать с ним из дома, и папа никогда меня не простит.

— Я думаю, что если бы ты набралась смелости, чтобы сказать ему о вашей помолвке и вынести его раздражение, он примирился бы с этой мыслью, а ты избавила бы себя от долгих месяцев неизвестности и страдания.

— Ты не знаешь папу, — мрачно отозвалась Трикси.

— Возможно, я знаю его даже лучше, чем ты. Вы утратили чувство перспективы…

— Что утратили? Аня, дорогая, не забывай, что я не бакалавр гуманитарных наук. Я закончила только среднюю школу. Я хотела бы пойти в университет, но папа против того, чтобы женщины получали высшее образование.

— Я только хотела сказать, что ты слишком близко к нему, чтобы правильно понять его. Возможно, чужому человеку было бы легче увидеть его в ином свете и понять его недостатки.

— Я знаю только то, что ничто не может заставить папу заговорить, если он решил молчать, — ничто. Он гордится этим своим упорством.

— Тогда почему вы, все остальные, не разговариваете так, будто ничего необычного не происходит?

— Мы не можем. Я же говорю, страх парализует нас. Ты сама почувствуешь, что это такое, если он не забудет про злополучную рубашку. Не знаю, как это ему удается… но удается всегда. Я думаю, его злость так не действовала бы на нас, если бы он только говорил. Но это молчание нас изводит. Никогда не прощу папу, если он поведет себя так и завтра, когда столько зависит от этого ужина.

— Будем надеяться на лучшее, дорогая.

— Я стараюсь надеяться. Твое присутствие очень нам поможет, я уверена. Мама думала, что нам следует пригласить и Кэтрин Брук, но я сказала, что это плохо подействует на папу. Он ее терпеть не может. И должна сказать, за это я его не осуждаю. Я и сама не хочу иметь с ней никакого дела. Не понимаю, Аня, как ты можешь быть с ней такой любезной и приветливой.

— Мне жаль ее, Трикси.

— Жаль ее! Но то, что она не нравится людям, — ее собственная вина. Конечно, разные люди живут на свете… но мне кажется, что Саммерсайд вполне мог бы обойтись без Кэтрин Брук! Мрачная старая злыдня!

— Она прекрасная учительница.

— Мне ли не знать? Я была у нее в классе. Она вколачивала мне в голову школьную премудрость и одновременно допекала своими колкостями. А как она одевается! Папу раздражает вид безвкусно одетых женщин. Он говорит, что терпеть не может нерях, и уверен, что Бог их тоже не выносит… Ох, мама пришла бы в ужас, если б узнала, что я все это тебе рассказываю. Она прощает папе такие речи, потому что он мужчина. Но если бы нам приходилось прощать ему только это! А бедный Джонни едва осмеливается заходить теперь к нам в дом, потому что папа так груб с ним. В погожие вечера я потихоньку ухожу из дома, и мы с Джонни ходим и ходим вокруг нашего квартала, пока не окоченеем от холода…

Когда Трикси ушла, у Ани вырвалось нечто весьма напоминающее вздох облегчения. Она побежала вниз, чтобы, улестив Ребекку, чем-нибудь подкрепиться.

— Идете завтра ужинать к Тейлорам? Ну, надеюсь, старый Сайрес будет вести себя прилично. Если бы его домашние не боялись до такой степени этих его капризов, он не дулся бы так часто; я в этом убеждена. Поверьте, мисс Ширли, ему доставляет удовольствие дуться на них… А теперь придется, наверное, подогреть молоко для Этого Кота. Избалованное животное!

10

Вечером следующего дня, появившись у Тейлоров, Аня сразу, уже с порога, почувствовала, что атмосфера в доме ледянящая. Чистенькая, опрятная горничная повела ее наверх, в комнату для гостей, и, поднимаясь по лестнице, Аня мельком увидела миссис Тейлор, торопливо направляющуюся из столовой в кухню и вытирающую слезы, которые катились по ее бледному, изможденному, но все еще приятному лицу. Было очевидно, что Сайрес так и не забыл об истории с рубашкой.

Это подтвердила и расстроенная Трикси, прокравшаяся в комнату для гостей и взволнованно зашептавшая:

— Ох, Аня, он в ужасном настроении. Утром он показался нам немного более дружелюбным, и наши надежды возросли. Но днем Хью Прингль выиграл у него партию в шашки, а папа терпеть не может проигрывать. И надо же такому случиться именно сегодня! Он увидел, что Эсми «любуется собой в зеркале» — так он выразился, — и просто выпроводил ее из ее комнаты, а дверь закрыл на ключ. Бедняжка всего лишь хотела посмотреть, достаточно ли хорошо она выглядит, чтобы понравиться доктору философии Леноксу Картеру. Она даже не успела надеть свою нитку жемчуга. А посмотри на меня. Я не посмела завить волосы — папа не любит неестественные кудряшки — и выгляжу как огородное чучело. Конечно, что касается меня, это не так уж важно… но сама видишь… Папа выбросил цветы, которые мама поставила на обеденный стол, и ее это так огорчило — ей было очень трудно их достать. И еще он не позволил ей надеть ее гранатовые серьги. Последний раз он был в таком плохом настроении прошлой весной, когда вернулся домой с Запада и обнаружил, что мама купила и повесила в гостиной красные шторы, когда ему хотелось, чтобы они были бордовые. Ах, Аня, прошу тебя, болтай за столом напропалую, если он будет молчать. Иначе… страшно подумать!

— Буду стараться изо всех сил, — пообещала Аня, с которой, безусловно, никогда еще не случалось такого, чтобы она не нашла что сказать. Но, с другой стороны, она никогда еще не оказывалась в такой ситуации, с какой ей предстояло вскоре столкнуться.

Все собрались за столом — очень красивым, несмотря на отсутствие цветов. Лицо робкой миссис Тейлор было более серым, чем ее серое шелковое платье. Эсми, краса семьи — очень бледная краса, с бледно-золотистыми волосами, бледно-розовыми губами и глазами цвета бледных незабудок, — была настолько бледнее обычного, что казалось, вот-вот упадет в обморок. Прингль, толстощекий четырнадцатилетний, обычно веселый и бойкий мальчуган в очках, с круглыми глазами и светлыми, почти белыми, волосами, сидел съежившись, как побитый пес, а Трикси имела вид испуганной школьницы.

Доктор Картер, который был, бесспорно, красивым и благовоспитанным молодым человеком, с кудрявыми темными волосами, блестящими темными глазами и в очках в серебряной оправе, но которого Аня в его бытность ассистентом профессора в Редмонде считала чванливым занудой, явно был смущен. Он, очевидно, почувствовал, что что-то не в порядке — вполне обоснованный вывод, если хозяин дома тяжелой поступью проходит к своему месту во главе стола и опускается на стул, не удостоив ни вас, ни остальных присутствующих ни единым словом.

Читать молитву Сайрес не собирался. Миссис Тейлор, покраснев, как свекла, пробормотала едва слышно:

— Да будем мы всегда искренне благодарны, Господь, за все, что ты по милости твоей даешь нам.

Ужин начался плохо, так как взволнованная Эсми сразу же уронила на пол свою вилку. Все, кроме Сайреса, подскочили на стульях, поскольку нервы у каждого были напряжены до предела. Сайрес уставился на дочь своими выпуклыми голубыми глазами с выражением глухой ярости, а затем окинул остальных леденящим взглядом, лишившим их дара речи. Он свирепо посмотрел на миссис Тейлор, когда та наливала себе на тарелку хреновый соус, и бедняжка тут же вспомнила о своем слабом желудке. После этого она уже не могла есть соус, а ведь она так его любила и считала, что он не причинил бы ей вреда. По правде говоря, она не могла есть и никакие другие блюда, точно так же как и Эсми. Обе только делали вид, что едят. Ужин проходил в неприятном молчании, нарушаемом лишь время от времени отрывистыми замечаниями Трикси и Ани о погоде. Трикси взглядом умоляла Аню не молчать, но та впервые в жизни обнаружила, что ей абсолютно нечего сказать. Она чувствовала, что должна говорить, но в голову приходили только самые идиотские мысли — мысли, которые было никак нельзя высказать вслух… Неужто Сайрес заколдовал их всех? Удивительно, какое воздействие может оказать на целую компанию людей один надутый упрямец! Аня и не предполагала, что такое возможно. К тому же он, вне всякого сомнения, наслаждался сознанием того, что вызывает у каждого из присутствующих мучительное чувство неловкости. Да о чем, скажите на милость, думает этот человек? Подскочил бы он, если бы кольнуть его булавкой? Ане хотелось отшлепать его, дать ему по рукам, поставить в угол — поступить с ним, как с испорченным ребенком, каким он, в сущности, и был, несмотря на свои колючие седые волосы и свирепо встопорщенные усы.

Больше всего ей хотелось заставить его заговорить. Она инстинктивно чувствовала, что самым тяжким наказанием для него было бы оказаться вовлеченным в разговор, когда он твердо вознамерился не произносить ни слова.

А что, если она встанет и нарочно разобьет эту огромную, некрасивую и старомодную вазу, которая стоит на столике в углу, за спиной Сайреса?.. Аня знала, что вся семья ненавидит эту аляповатую вазу, сплошь покрытую выпуклыми венками роз, с которых невероятно трудно вытирать пыль, но Сайрес и слышать не желает о том, чтобы отправить ее на чердак, ведь раньше она принадлежала его матери. Аня подумала, что разбила бы эту вазу без всякого страха и угрызений совести, если бы только была уверена, что тем самым заставит Сайреса излить свою ярость вслух.

Почему молчит Ленокс Картер? Если бы он заговорил, то она, Аня, сумела бы что-нибудь ответить, а тогда, вероятно, Трикси и Прингль вырвались бы из-под власти роковых чар и стало бы возможным какое-то подобие застольной беседы. Но доктор Картер просто сидел и ел. Может быть, он думал, что так лучше. Может быть, он боялся сказать что-нибудь, что еще больше разгневало бы и так уже недовольного родителя дамы его сердца.

— Не хотите ли начать эту баночку с соленьями, мисс Ширли? — тихо и с трудом произнесла миссис Тейлор.

Что-то озорное шевельнулось в Аниной душе. Она начала баночку… и кое-что еще. Даже не дав себе времени подумать, она слегка наклонилась вперед — ее большие серо-зеленые глаза блестели ясным, чистым блеском — и вкрадчиво сказала:

— Вероятно, вы удивились бы, доктор Картер, если бы услышали, что мистер Тейлор неожиданно оглох на прошлой неделе?

Бросив эту бомбу, Аня снова выпрямилась на стуле. Она не могла сказать точно, чего она ожидала или на что надеялась. Если у доктора Картера создастся впечатление, что хозяин дома не разъярен, а просто глух, это, возможно, развяжет ему язык. Она не сказала неправду. Она не сказала, что Сайрес Тейлор действительно оглох… Но если она надеялась заставить Сайреса заговорить, то просчиталась. Он лишь свирепо уставился на нее, по-прежнему в полном молчании.

Но на Трикси и Прингля Анино замечание подействовало так, как ей никогда и не приснилось бы. Трикси и сама была в безмолвной ярости, поскольку за минуту до того, как прозвучал Анин полуриторический вопрос, видела, что Эсми украдкой вытирает слезу, ускользнувшую из ее полных отчаяния голубых глаз. Надежды не было. Теперь Ленокс Картер ни за что не предложит Эсми стать его женой. И больше не имело никакого значения, что любой из них скажет или сделает. Внезапно Трикси охватило жгучее желание расквитаться со своим жестоким отцом. Слова Ани принесли роковое вдохновение, а Прингль, этот дремлющий вулкан озорства, несколько мгновений ошеломленно моргал белесыми ресницами, а затем с живостью последовал примеру сестры. Никогда, сколько они ни живи, Аня, Эсми и миссис Тейлор не смогли бы забыть ужасных пятнадцати минут, последовавших за этим.

— Такое несчастье, — сказала Трикси, обращаясь через стол к доктору Картеру. — А ведь бедному папе еще только шестьдесят восемь.

Два маленьких белых клыка показались под усами Сайреса Тейлора, когда он услышал, как дочь увеличила его возраст на шесть лет. Но он продолжал молчать.

— Такое удовольствие — хорошо пообедать, — заметил Прингль. Его голос звучал ясно и отчетливо. — Что вы подумали бы, доктор Картер, о человеке, который заставляет свою семью питаться фруктами и яйцами — одними только фруктами и яйцами — просто потому, что ему так нравится?

— Неужели ваш отец… — смущенно начал было доктор Картер.

— А что вы подумали бы о муже, который укусил свою жену, когда она повесила занавески, которые ему не понравились, — нарочно укусил? — спросила Трикси.

— До крови, — добавил Прингль торжественно.

— Вы хотите сказать, что ваш отец…

— А что подумали бы вы о человеке, который изрезал на куски шелковое платье жены только потому, что ему не понравился фасон этого платья? — спросила Трикси.

— И что подумали бы вы, — продолжил Прингль, — о человеке, который ни за что не хочет позволить своей жене держать собаку?

— Когда она давно об этом мечтает, — вздохнула Трикси.

— И что подумали бы вы о человеке, — не унимался Прингль, которому эта игра начинала доставлять чрезвычайное удовольствие, — который подарил жене на Рождество пару галош — пару галош и ничего больше?

— Галоши не греют душу, — признал доктор Картер. Он встретился глазами с Аней и улыбнулся. Аня подумала, что еще никогда не видела, чтобы он улыбался. Его лицо удивительно изменилось, став гораздо приятнее. Да что же еще выдумает эта Трикси? Кто бы мог предположить, что в ней сидит такой чертенок?

— Вы когда-нибудь задумывались, доктор Картер, о том, как, должно быть, ужасно жить под одной крышей с человеком, которому ничего не стоит швырнуть в горничную жаркое, если оно плохо прожарено?

Доктор Картер с опаской взглянул на Сайреса Тейлора, словно боялся, что тот может запустить в кого-нибудь из присутствующих куриными костями. Но затем молодой профессор, похоже, успокоился, вспомнив, вероятно, что хозяин глух.

— Что вы подумали бы о человеке, который считает, что земля плоская? — поинтересовался Прингль.

Ане показалось, что теперь Сайрес заговорит. Судорога прошла по его багровому лицу, но слов не прозвучало. И все же она была уверена, что его усы торчат чуть менее вызывающе.

— Что вы подумали бы о человеке, который допустил, чтобы его тетя — его единственная тетя — оказалась в богадельне? — спросила Трикси.

— И пас свою корову на кладбище? — добавил Прингль. — Саммерсайд еще не оправился от этого зрелища.

— Что вы подумали бы о человеке, который каждый день записывает в дневник, что он ел за обедом? — спросила Трикси.

— Великий Пипс[22] делал это, — заметил доктор Картер, снова улыбнувшись. Он явно сдерживал смех. Может быть, подумала Аня, он все же не гордец и не зануда, а просто молодой, застенчивый и чрезмерно серьезный. Но она, безусловно, была в ужасе. Ей вовсе не хотелось, чтобы дело зашло так далеко. Оказалось, что гораздо легче положить чему-нибудь начало, чем конец. Трикси и Прингль были дьявольски хитры. Они не сказали, что их отец действительно сделал хоть что-то из того, о чем они упомянули. Аня легко могла вообразить, как Прингль говорит с притворной наивностью, еще больше округлив свои и без того круглые глаза: "Я задавал эти вопросы доктору Картеру, только для того, чтобы узнать, что он подумал бы".

Что вы подумали бы о человеке, — продолжила Трикси, — который вскрывает и читает письма, адресованные его жене?

— Что вы подумали бы о человеке, который пошел на похороны — похороны своего отца — в рабочем халате? — спросил Прингль.

Что еще они выдумают? Миссис Тейлор открыто плакала, а Эсми сидела неподвижно в спокойствии отчаяния. Больше ничто не имело значения. Она обернулась и прямо взглянула в лицо доктора Картера, которого потеряла навсегда. Впервые в жизни, побуждаемая душевной болью, она сказала нечто действительно умное.

— Что, — произнесла она тихо, — вы подумали бы о человеке, который потратил целый день на поиски котят несчастной застреленной кошки, так как ему было невыносимо думать, что они умрут с голоду?

В комнате воцарилось странное молчание. Пристыженные Трикси и Прингль переглянулись. И тогда миссис Тейлор, чувствуя, что ее супружеский долг — поддержать неожиданное выступление Эсми в защиту отца, робко добавила:

— И он умеет так красиво вышивать тамбуром… вышил прелестнейшую салфетку для стола в гостиной прошлой зимой, когда лежал в постели с прострелом.

Выдержка каждого человека небезгранична, и Сайрес Тейлор достиг наконец предельной точки. Он с такой силой оттолкнул назад свой стул, что тот в одно мгновение пролетел по натертому полу и ударился о столик, на котором стояла ваза. Столик опрокинулся, и ваза разлетелась на традиционную тысячу осколков. Сайрес — его лохматые белые брови встопорщились от гнева — встал и разразился негодованием:

— Я не вышиваю тамбуром, женщина! Неужели одна-единственная жалкая салфетка должна навсегда погубить репутацию мужчины? Мне было так плохо из-за этого проклятого прострела, я не знал, что делаю! И я глухой, мисс Ширли? Я глухой?

— Она не сказала, что ты глухой, папа! — воскликнула Трикси, которая не боялась отца, когда тот изливал свой гнев вслух.

— О, разумеется, она этого не сказала! Никто из вас ничего не сказал! Ты не сказала, что мне шестьдесят восемь, когда мне еще только шестьдесят два! Ты не сказал, что я не позволяю твоей матери держать собаку! О Господи! Да ты можешь держать хоть сорок тысяч собак, женщина, если хочешь, и тебе это прекрасно известно! Когда это я отказывал тебе в чем-нибудь, чего ты хотела… когда?

— Никогда, папочка, никогда, — судорожно всхлипнула миссис Тейлор. — И я никогда не хотела никакой собаки. Даже не думала хотеть, папочка.

— Когда я вскрывал адресованные тебе письма? Когда же это я вел дневник? Дневник! Когда, скажите на милость, я появлялся на чьих-нибудь похоронах в рабочем халате? Когда я пас корову на кладбище? Какая это такая моя тетка в богадельне? Я хоть когда-нибудь швырнул в кого-нибудь жаркое? Я когда-нибудь заставлял вас питаться одними только фруктами и яйцами?

— Никогда, папочка, никогда, — плакала миссис Тейлор. — Ты всегда был хорошим кормильцем… наилучшим.

— Разве ты не сказала мне, что хочешь галоши на Рождество?

— Да, да. И я действительно хотела, папочка. И всю зиму мне было так приятно и тепло ногам.

— Итак! — Сайрес окинул всех торжествующим взглядом и встретился глазами с Аней. Вдруг случилось нечто неожиданное. Сайрес рассмеялся! На его щеках даже появились ямочки, как по волшебству преобразившие все лицо. Он снова придвинул свой стул к столу и сел.

— У меня, доктор Картер, скверная привычка — дуться на домашних. Какая-нибудь дурная привычка есть у каждого; у меня вот такая. Впрочем, только одна. Ну, ну, мамочка, перестань плакать. Я признаю, что заслужил все это. кроме твоего выпада насчет вышивания тамбуром. Эсми, девочка моя, я никогда не забуду, что ты единственная выступила в мою защиту. Скажи Мэгги, пусть придет и уберет осколки. Я знаю, вы все рады, что эта чертова штука разбилась… И принесите наконец пудинг!

Аня ни за что не поверила бы, что вечер, начавшийся так ужасно, может кончиться так приятно. Более добродушного и приветливого собеседника, чем Сайрес, не могло и быть; очевидно, обошлось и без последующего сведения счетов, так как несколько дней спустя Трикси зашла к Ане для того, чтобы сообщить, что наконец набралась храбрости и сказала отцу о Джонни.

— Ну и как? Он очень рассердился?

— Он… он совсем не рассердился, — сконфуженно призналась Трикси. — Он только фыркнул и сказал, что Джонни самое время на что-нибудь окончательно решиться, после того как он два года крутился возле меня и заставлял всех остальных кавалеров держаться поодаль. Я думаю, он чувствует, что не может позволить себе во второй раз за такое короткое время прийти в плохое настроение, а в промежутках между приступами раздражения он обычно просто прелесть.

— Я считаю, что для вас он гораздо лучший отец, чем вы заслуживаете, — сурово заявила Аня, вполне в духе Ребекки Дью. — За ужином в тот вечер вы вели себя просто возмутительно!

— Ну, ты же сама начала, — улыбнулась Трикси, — а дружище Прингль мне немного помог. Все хорошо, что хорошо кончается… И — хвала небесам! — мне уже никогда не придется вытирать пыль с той вазы!

11

Две недели спустя.

Отрывок из письма Гилберту


Объявлено о помолвке Эсми Тейлор и доктора Ленокса Картера. Насколько я могу понять из доходящих до меня обрывков местных слухов, в тот роковой пятничный вечер он решил, что должен защитить бедняжку и спасти ее от ее отца и домашних… а возможно, и от друзей! Сознание всей тяжести ее положения, очевидно, пробудило в его душе рыцарские чувства. Трикси уверяет, что такое развитие событий — моя заслуга, и возможно, я действительно приложила к этому руку, но не думаю, чтобы мне когда-нибудь захотелось повторить подобный эксперимент. Слишком уж он напоминает попытку поймать молнию за хвост.

Право, Гилберт, даже не знаю, что нашло на меня в тот вечер. Должно быть, это были остатки моего прежнего отвращения ко всему, что отдает «принглевщиной». Теперь это отвращение кажется делом прошлого. Я почти забыла о нем. Но другие все еще строят догадки о причинах произошедшей перемены. Я слышала, что, по словам мисс Валентины Кортлоу, она совсем не удивлена тем, что я покорила сердца Принглей, так как у меня «столько обаяния», а жена священника полагает, что просто подействовали ее молитвы. Кто скажет, что это не так?

Вчера мы с Джен Прингль прошли вместе часть дороги, возвращаясь домой из школы, и беседовали о «ложках, лодках, сургуче, капусте, королях»[Цитата из сказочной повести «Алиса в Зазеркалье» английского писателя Льюиса Кэрролла (1832 — 1898).

] — почти обо всем на свете, кроме геометрии. Этой темы мы избегаем. Джен понимает, что я не слишком много знаю о геометрии, но это вполне компенсируется той крупицей сведений о капитане Майроме, которой я обладаю. Я дала Джен почитать «Книгу мучеников» Фокса[Джон Фокс (1516 — 1587) — английский богослов, составитель жизнеописаний христианских мучеников. «Книга мучеников» впервые была издана в 1563 г. ]. Терпеть не могу одалживать кому-нибудь книжку, которую люблю. Она всегда кажется мне уже не той же самой, когда я получаю ее обратно. Но «Мучеников» Фокса я люблю только потому, что мне вручила ее дорогая миссис Аллан в награду за успехи в воскресной школе. Мне не нравится читать про мучеников, так как потом я обычно чувствую себя отвратительно малодушной и терзаюсь стыдом — мне стыдно признаться, что я ужасно не люблю вылезать из постели морозным утром и стараюсь, если можно, уклониться от посещения зубного врача!

Ну что же, я рада, что Эсми и Трикси счастливы. С тех пор как цветет мой собственный роман, я очень интересуюсь сердечными делали других людей. Это хороший интерес — не любопытство, не злопыхательство, а просто радость оттого, что так много счастья вокруг.

Все еще стоит февраль, и «снег на крышах монастырских сверкает под луной»… только здесь это не монастырь, а всего лишь скотный двор мистера Гамильтона. Но я начинаю думать: "Остается лишь несколько недель до весны… и еще несколько до лета… и тогда — каникулы… Зеленые Мезонины… золотистое сияние солнца на авонлейских лугах… залив, который будет серебристым на рассвете, сапфировым в полдень и малиновым на закате… и ты".

У нас с маленькой Элизабет столько замечательных планов на эту весну. Мы такие добрые друзья. Каждый вечер я приношу ей молоко, а иногда ей позволяют пойти со мной на прогулку. Мы обнаружили, что наши дни рождения приходятся на один и тот же день, и это открытие заставило Элизабет вспыхнуть от восторга «божественным румянцем красной розы». Она так хороша, когда краснеет. Обычно лицо у нее слишком бледное, и даже то, что она пьет каждый день парное молоко, не дает ей румянца. Лишь когда мы с ней возвращаемся в сумерки с наших свиданий с вечерними ветрами, ее щечки бывают прелестного розового цвета. Однажды она очень серьезно спросила меня: «Мисс Ширли, будет ли у меня, когда я вырасту, такая же чудесная кремовая кожа, как у вас, если я стану каждый вечер намазывать лицо пахтой?» Похоже, пахта — излюбленное косметическое средство в переулке Призрака. Я открыла, что им пользуется и Ребекка Дью. Она взяла с меня обещание держать это в секрете от вдов, так как они сочли бы, что в ее возрасте такое поведение — непростительная фривольность. Количество тайн, доверенных мне в Шумящих Тополях, старит меня раньше времени! Интересно, исчезли бы с моего носа еще остающиеся на нем семь веснушек, если бы я намазывала его пахтой? Между прочим, сэр, вы когда-нибудь замечали, что у меня «чудесная кремовая кожа»? Если да, то вы никогда мне об этом не говорили. И вполне ли вы сознаете, что я «сравнительно красива»? Сама я только что сделала это открытие.

— А каково это — быть красивой, мисс Ширли? — спросила меня на днях Ребекка Дью, когда на мне было мое новое платье из светло-коричневой вуали.

— Я тоже часто задаюсь таким вопросом, — ответила я.

— Но вы же красивы, — сказала Ребекка Дью.

— Вот уж не предполагала, что вы можете быть язвительной, Ребекка. — Я с упреком взглянула на нее.

— Я и не думала язвить, мисс Ширли. Вы красивы… сравнительно.

— О! Сравнительно!

— Ну да, посмотрите в зеркало. — И Ребекка Дью указала пальцем на зеркало в створке буфета. — По сравнению со мной вы красивы.

Что ж, это действительно так!

Но я не кончила об Элизабет… Однажды вечером, в штормовую погоду, когда в переулке Призрака отчаянно завывал ветер, мы не могли пойти на прогулку. Тогда мы поднялись в мою башню и начертили карту сказочной страны. Я положила на стул мою голубую, похожую на пончик, подушку, чтобы Элизабет могла сесть повыше, и, склоняясь над картой, она выглядела как серьезный и важный гном.

Наша карта еще не закончена; каждый день мы придумывали что-нибудь новое, что можно на ней обозначить. Вчера вечером мы нанесли на нее домик Снежной Чародейки, а за ним изобразили три холма, сплошь покрытые цветущими дикими вишнями. (Кстати, Гилберт, я очень хочу, чтобы возле нашего дома мечты тоже росли дикие вишни.) Разумеется, на нашей карте есть Завтра — оно лежит к востоку от Сегодня и к западу от Вчера, — и еще у нас бесконечное число всяких «времен» в этой сказочной стране: «летнее время», «долгое время», «короткое время», «время новолуния», «время спокойной и ночи», «будущее время» (но никакого «прежнего времени», так как это слишком печальное время для сказочной страны), «старое время», «молодое время» (так как, если есть «старое», то должно быть и «молодое»), «горное время» (так как это столь чарующе звучит), «ночное время» и «дневное время» (но никакого «времени ложиться спать» или «времени идти в школу»), «время каникул» (но никакого «одного времени», так как это тоже слишком печально), «потерянное время» (ведь его так приятно найти), «некоторое время», «прекрасное время», «скорое время», «медленное время», «время поцелуя», «время возвращаться домой» и «время оно» (так как это одно из самых красивых выражений на свете)… И везде маленькие, аккуратные красные стрелки, указывающие путь к каждому «времени». Я знаю, Ребекка Дью считает меня весьма ребячливой. Но, Гилберт, дорогой, давай никогда не вырастать слишком большими и умными… нет, слишком большими и глупыми для страны сказок.

Ребекка Дью — я это ясно чувствую — не совсем уверена в благотворности моего влияния на Элизабет и считает, что я поощряю фантазии девочки. Однажды вечером, когда меня не было дома, Ребекка Дью сама понесла молоко к двери в стене сада и нашла там Элизабет, которая так напряженно всматривалась в небо, что даже не слышала (отнюдь не волшебно легких) шагов Ребекки.

— Я вслушивалась, Ребекка, — объяснила она.

— Ты слишком много вслушиваешься, — неодобрительно заметила Ребекка.

Элизабет улыбнулась так, словно мыслями была где-то далеко. (Ребекка Дью не употребила этого сравнения, но я хорошо знаю, как улыбается Элизабет.)

— Вы удивились бы, Ребекка, если бы узнали что я иногда слышу, — сказала она таким тоном, что у Ребекки мурашки по всему телу забегали, — так, во всяком случае, она утверждает.

Но Элизабет всегда под властью волшебных чар, и что с этим поделаешь?

Твоя

Аня из Ань.

Р. S. 1. Никогда, никогда, никогда мне не забыть, какое лицо было у Сайреса Тейлора, когда жена «обвинила» его в том, что он вышивает тамбуром. Но я всегда буду питать к нему теплые чувства из-за тех котят, которых он искал. И Эсми мне тоже нравится, потому что вступилась за отца даже тогда, когда думала, что все ее надежды пошли прахом.

Р. S. 2. Я вставила в ручку новое перо… И я люблю тебя, потому что ты не чванливый, как доктор Картер… и я люблю тебя, потому что у тебя не оттопыренные уши, как у Джонни. И — самая главная из всех причин — я люблю тебя просто потому, что ты Гилберт!

12

Шумящие Тополя,

переулок Призрака.

30 мая.


Любимейший и еще более любимый,

чем любимейший!

Весна!

Может быть, там, в Кингспорте, погрузившись с головой в водоворот экзаменов, ты не знаешь об этом. Но я, от макушки до пят, ощущаю ее присутствие, как ощущает его весь Саммерсайд. Усыпанные цветами ветви деревьев, протянувшиеся из-за старых дощатых заборов, и яркая кайма травы и одуванчиков вдоль тротуаров преобразили даже самые некрасивые улицы. И даже фарфоровая леди на полочке над моим умывальником чувствует, что на дворе весна, и я знаю, что если бы я только могла неожиданно проснуться среди ночи, то увидела бы, как она танцует pas seul[23] в своих розовых туфельках на позолоченных каблучках.

Все кричит мне: «Весна!» — маленькие смеющиеся ручейки, голубая дымка, окутывающая Короля Бурь, клены в роще, где я читаю твои письма, цветущие вишни в переулке Призрака, дерзкие малиновки, порхающие на заднем дворе с полным пренебрежением к присутствию Василька, дикий виноград, свесивший свои зеленые побеги над калиткой в стене, куда приходит за молоком маленькая Элизабет, ели вокруг старого кладбища, украсившие концы своих лап новыми светло-зелеными кисточками… и даже само старое кладбище, где всевозможные цветы, посаженные у могил, разворачивают листики и раскрывают бутоны, словно для того чтобы сказать: «Даже здесь жизнь торжествует над смертью». На днях я опять с большим удовольствием побродила по кладбищу. (Ребекка Дью, очевидно, считает, что мое пристрастие к подобным прогулкам носит нездоровый характер. «Не понимаю, чем вас так привлекает это небезопасное место», — говорит она.) Я прогуливалась там в благоуханные зеленоватые сумерки и думала о том, закрылись ли в конце концов глаза Стивена Прингля и действительно ли жена пыталась отравить Натана Прингля. Ее могила, обрамленная молоденькой травкой и июньскими лилиями, выглядела так невинно, и я сделала вывод, что бедняжку просто оклеветали.

Всего лишь еще один месяц, и я еду домой на каникулы! Я не перестаю думать об Авонлее… старый сад Зеленых Мезонинов, где деревья стоят сейчас, словно занесенные снегом… мост, отражающийся в Озере Сверкающих Вод… отдаленный рокот моря… солнечные блики на Тропинке Влюбленных… и ты!

Сегодня у меня как раз такое перо, какое нужно, и потому, Гилберт…

(Две страницы опущены.)


Сегодня я снова заходила к миссис Гибсон и ее дочери. Марилла была знакома с ними, когда они жили в Уайт-Сендс, и попросила меня навестить их. Я исполнила ее просьбу и с тех пор бываю у них почти каждую неделю, так как Полине это, похоже, доставляет большое удовольствие, а мне ее так жаль: она настоящая рабыня своей матери — кошмарной старухи.

Миссис Гибсон восемьдесят лет, и она проводит свои дни в кресле на колесах. В Саммерсайд она и ее дочь переехали лет пятнадцать назад. Полина — ей сорок пять — младшая в семье; все ее братья и сестры давно обзавелись собственными семьями, и все непреклонны в своей решимости никогда не жить под одной крышей с миссис Гибсон. Полина ведет хозяйство и всегда готова исполнить любую прихоть матери. Они довольно зажиточны, и, если бы не миссис Гибсон, ее дочь могла бы вести приятную, легкую жизнь. Она невысокая, с бледным лицом, большими ласковыми серо-голубыми глазами и золотисто-каштановыми волосами, все еще красивыми и блестящими. Ее очень привлекает церковная работа, и она была бы совершенно счастлива, трудясь в благотворительном и миссионерском обществах и участвуя в подготовке церковных ужинов и приемов. Но ей с трудом удается вырваться из дома даже для того, чтобы просто посетить воскресную церковную службу. Я не вижу никакого спасения для нее, так как старая миссис Гибсон, вероятно, проживет до ста лет. А хотя эта почтенная леди не владеет ногами, ее язык в полной исправности. Меня всегда душит бессильная ярость, когда я сижу у них и слушаю, как она делает Полину мишенью своих ядовитых замечаний. И однако, как сказала мне Полина, ее мать «очень высокого мнения» обо мне и бывает гораздо добрее к ней, когда я рядом. Если так, то я просто содрогаюсь при мысли о том, что, должно быть, приходится выносить Полине, когда меня нет поблизости.

Полина не смеет сделать абсолютно ничего без позволения матери. Она не может сама купить себе одежду — даже пару чулок. Все приводится представлять на высочайшее одобрение миссис Гибсон, и все должно носиться до тех пор, пока не будет перелицовано дважды. У Полины четвертый год все та же единственная шляпа.

Миссис Гибсон не выносит ни малейшего шума в доме, ни единого дуновения свежего ветерка. Говорят, она ни разу в жизни не улыбнулась — я, во всяком случае, еще никогда не поймала ее на этом и, когда смотрю на нее, часто спрашиваю себя, что случилось бы с ее лицом, если бы на нем вдруг появилась улыбка. У Полины даже нет своей спальни. Ей приходится спать в одной комнате с матерью и вскакивать по ночам чуть ли не каждый час, чтобы растереть ей спину, или дать таблетку, или приготовить грелку с горячей водой — горячей , а не чуть теплой! — или взбить подушку, или выяснить, что за странные звуки доносятся с заднего двора. Миссис Гибсон спит днем, а по ночам изобретает задания для Полины.

Однако Полина ничуть не озлобилась. Она ласкова, бескорыстна и терпелива. И я рада, что у нее есть хотя бы собака, которую она любит. Завести эту собаку — единственное, что Полине удалось сделать по своему желанию, да и то только потому, что незадолго до этого в городке кого-то обокрали и миссис Гибсон подумала, что собака будет защитой от воров. Полина скрывает от матери свою привязанность к этому животному. Миссис Гибсон терпеть не может собаку, но никогда не заводит речь о том, чтобы от нее избавиться, хотя часто жалуется, что та приносит в дом кости.

Но теперь мне наконец-то представляется случай сделать Полине подарок. Я собираюсь подарить ей выходной день, хотя для меня это будет означать отказ от субботней поездки в Зеленые Мезонины.

Когда я зашла к ним сегодня, то сразу заметила, что Полина плакала. Миссис Гибсон не стала долго держать меня в неведении относительно причины этих слез.

— Полина хочет уехать и бросить меня одну. Добрая, благодарная дочь у меня, не правда ли, мисс Ширли?

— Всего лишь на один день, мама! — сказала Полина, подавляя рыдание и силясь улыбнуться.

— «Всего лишь на один день!» Только послушайте, что она говорит! Ну, вы-то, мисс Ширли, знаете, каковы мои дни… каждый знает, каковы мои дни. Но вы не знаете… пока не знаете, мисс Ширли, и я надеюсь, никогда не узнаете, каким долгим может быть день, когда страдаешь.

Мне прекрасно известно, что миссис Гибсон не испытывает сейчас никаких страданий, поэтому я даже не старалась выразить сочувствие.

— Я, конечно же, нашла бы кого-нибудь, кто остался бы с тобой, мама, — сказала Полина. — Понимаете, — обратилась она ко мне, — в следующую субботу моя кузина Луиза будет праздновать свою серебряную свадьбу в Уайт-Сендс. Она очень хочет, чтобы я приехала. Я была подружкой у нее на свадьбе, когда она выходила за Мориса Хилтона. И я с таким удовольствием съездила бы к ней теперь, если бы мама дала на это согласие.

— Если я должна умереть в одиночестве, ничего не поделаешь, — вздохнула миссис Гибсон. — Я оставляю это на твоей совести, Полина.

Я знала, что сражение проиграно для Полины с той минуты, когда миссис Гибсон «оставила это на ее совести». Миссис Гибсон всю жизнь добивалась своего, «оставляя все на совести» того или иного человека. Я слышала, что много лет назад кто-то хотел жениться на Полине, но миссис Гибсон воспрепятствовала браку тем, что «оставила последствия на совести» Полины.

Полина вытерла глаза, улыбнулась через силу и снова взялась за старое платье, которое переделывала, — из отвратительно некрасивой ткани в зеленую и черную клетку.

— Ну, только не дуйся, Полина, — сказала миссис Гибсон. — Терпеть не могу людей, которые надуваются. И изволь пришить воротник к этому платью. Поверите ли, мисс Ширли, она хотела сделать платье без воротника! Эта сумасбродка носила бы декольте, если бы я ей позволила.

Я взглянула на бедную Полину с ее стройной шейкой — все еще округлой и довольно красивой, — закрытой высоким воротником из жесткого тюля.

— Платья без воротников входят сейчас в моду, — заметила я.

— Платья без воротников, — решительно заявила миссис Гибсон, — неприличны.

Замечу в скобках: на мне было платье без воротничка.

— А кроме того, — продолжила миссис Гибсон так, словно одно имело непосредственное отношение к другому, — мне всегда не нравился Морис Хилтон. Его мать была урожденная Крокетт. Он никогда не имел никакого понятия о приличиях… Куда и где он целовал свою жену! Вечно выбирал самые неподходящие места!

(Ты уверен, Гилберт, что целуешь меня в подходящие места? Боюсь, миссис Гибсон сочла бы, например, заднюю часть шеи совершенно неподходящим местом.)

— Но, мама, ты же знаешь, это было в тот день, когда она лишь чудом не попала под копыта коней Харви Уайтера, которые понесли на лугу возле церкви. Вполне естественно, что Морис был взволнован.

— Полина, прошу, не спорь со мной. Я по-прежнему считаю, что ступени церкви — неподходящее место для того, чтобы целоваться. Но разумеется, мое мнение больше никого не интересует. Все хотят, чтобы я умерла. Что ж, в могиле для меня места хватит. Я знаю, какая я для тебя обуза. Никто не пожалеет обо мне, если я умру. Я никому не нужна.

— Не говори так, мама, — взмолилась Полина.

— Буду говорить! Вот ведь ты собираешься пойти на эту серебряную свадьбу, хотя знаешь, что я возражаю.

— Мама, дорогая, я не пойду… Я даже не думала идти, если ты не согласишься. Не волнуйся так…

— Вот как? Я не могу даже немного поволноваться, чтобы оживить мое скучное существование?.. Надеюсь, вы еще не уходите, мисс Ширли?

Я чувствовала, что если задержусь немного дольше, то или сойду с ума, или дам пощечину этой беззубой старухе, у которой нос почти смыкается с подбородком. Так что я сказала, что мне нужно идти проверять контрольные работы.

— — Ах, ну конечно, две старухи вроде нас не такое уж приятное общество для молодой девушки, — вздохнула миссис Гибсон. — Полина не очень приветлива сегодня — а? Полина? — да, не очень приветлива. Я не удивляюсь, что мисс Ширли не хочет побыть у нас подольше.

Полина вышла со мной на крыльцо. Лунный свет озарял ее маленький садик и сверкал на поверхности гавани. Пленительно легкий ветерок шептал что-то яблоне, усыпанной пушистыми белыми цветами. Во всем ощущалась весна… весна! Даже миссис Гибсон не могла запретить цвести старым сливам… А кроткие серо-голубые глаза Полины были полны слез.

— Мне так хотелось пойти на серебряную свадьбу Луизы, — сказала она с долгим вздохом безнадежной покорности судьбе.

— Вы пойдете, — твердо заявила я.

— О нет, дорогая! Я не могу пойти. Бедная мама никогда не согласится отпустить меня. Я просто постараюсь выбросить это из головы… Какая сегодня красивая луна, правда? — добавила она громче и более оживленным тоном.

— Никогда не слышала, чтобы что-нибудь хорошее вышло из того, что люди таращатся на луну, — отозвалась из гостиной миссис Гибсон. — Хватит тебе щебетать, Полина, иди сюда и подай мне мои красные тапочки, обшитые мехом. Эти туфли ужасно жмут мне ноги. Но никому нет дела до того, как я страдаю.

Я почувствовала, что мне, действительно, нет дела до того, как она страдает. Бедная милая Полина! Но выходной день у нее будет, и она поедет на серебряную свадьбу своей кузины. Я, Анна Ширли, говорю это!

Вернувшись домой, я рассказала Ребекке Дью и вдовам все о своем визите, и мы неплохо позабавились, придумывая всякие чудесные колкости, которые я могла бы сказать миссис Гибсон. Тетушка Кейт полагает, что мне не удастся заставить миссис Гибсон отпустить Полину в Уайт-Сендс, но Ребекка Дью в меня верит.

— Во всяком случае, если уж вы не сможете, так, значит, никто не может, — сказала она.

Недавно я ужинала у миссис Прингль, супруги мистера Томаса Прингля, — той самой, что когда-то не захотела сдать мне комнату. (Ребекка говорит, что я самый «выгодный» жилец, о каком ей только доводилось слышать, поскольку меня так часто приглашают в другие дома на обеды и ужины.) Я очень рада, что она не взяла меня тогда к себе. Хоть она и приятная, и голос у нее мягкий и мурлыкающий, и «прославляют ее у ворот» пироги ее[24], но ее дом не Шумящие Тополя, и стоит он не в переулке Призрака, и сама она не тетушка Кейт, тетушка Четти и Ребекка Дью, вместе взятые. Я люблю всех трех и собираюсь жить у них следующие два года. В столовой мой стул носит название «стул мисс Ширли», и тетушка Четти сказала мне, что, когда меня нет, Ребекка Дью все равно ставит на стол четвертый прибор, чтобы мое место «не выглядело так сиротливо». Иногда чувства тетушки Четти немного осложняют наши взаимоотношения, но, по ее словам, теперь она понимает меня и знает, что я никогда не обижу ее умышленно.

Теперь мы с маленькой Элизабет ходим на прогулку дважды в неделю. Миссис Кембл поставила условием, что это будет не чаще и ни в коем случае не в воскресенье. С приходом весны жизнь Элизабет стала немного веселее. Лучи солнца проникают и в мрачный старый дом, а снаружи он кажется даже красивым, когда на его стенах танцуют тени верхушек стройных елей и пихт. И все же Элизабет стремится вырваться из него, когда только есть такая возможность. Иногда мы ходим в центр городка, чтобы Элизабет могла посмотреть на яркие витрины магазинов, но чаще мы идем и идем по «дороге, ведущей на Край Света», — вдали жмутся друг к другу маленькие зеленые холмики, освещенные вечерним солнцем, а мы шагаем, полные отваги и надежды, словно за следующим поворотом нам предстоит найти Завтра.

Среди прочих удовольствий, которые Элизабет собирается доставить себе, когда наступит Завтра, есть и такое: «поехать в Филадельфию и посмотреть на ангела в церкви». Я не сказала ей (и никогда не скажу), что Филадельфия, о которой писал святой Иоанн[25], — вовсе не та Филадельфия, что находится в штате Пенсильвания. Нам и так слишком быстро приходится расставаться с нашими иллюзиями… К тому же, кто знает, что мы нашли бы в Завтра, если бы нам удалось туда попасть? Возможно, ангелы там повсюду.

Иногда мы наблюдаем, как по блестящему пути, проложенному закатом на поверхности воды, в гавань с попутным ветром входят, медленно двигаясь в прозрачном весеннем воздухе, большие корабли, и Элизабет задумывается, не может ли на борту одного из них оказаться ее отец. Она не теряет надежды, что когда-нибудь он все-таки приедет. Не понимаю, почему он до сих пор все еще не приехал. Я уверена, он давно был бы здесь, если бы знал, какая у него прелестная маленькая дочка и как она тоскует о нем. Наверное, он не осознает, что она выросла, и по-прежнему думает о ней, как о малютке, ставшей причиной смерти его горячо любимой жены.

Подходит к концу первый год моей работы в Саммерсайдской средней школе. Первое полугодие было поистине кошмаром, но второе оказалось таким приятным. Прингли — чудесные люди. Как могла я когда-то сравнивать их с Паями? Сегодня Сид Прингль принес мне букетик триллиума. Джен кончает этот учебный год первой ученицей в классе, и, как мне передали, мисс Эллен говорит, что я первая учительница, которая действительно «поняла этого ребенка». Единственная ложка дегтя в моей бочке меда — это Кэтрин Брук, которая продолжает держаться отчужденно и враждебно. Скорее всего мне придется бросить попытки подружиться с ней. В конце концов, как говорит тетушка Кейт, «всему есть предел».

Ах да, чуть не забыла написать… Салли Нельсон попросила меня быть подружкой на ее свадьбе, которая состоится в конце июня в Боннивью, летнем доме доктора Нельсона. Она выходит замуж за Гордона Хилла. Теперь из шести дочерей доктора только Нора останется незамужней. Джин Уилкокс ухаживает за ней вот уже несколько лет — «в общей сложности», как уточняет обычно Ребекка Дью, — но ничего из этого, похоже, не вышло, и никто уже не надеется, что выйдет. Я очень люблю Салли, но мне так и не удалось поближе познакомиться с Норой. Она гораздо старше меня и к тому же довольно сдержанная и гордая. И все же мне очень хотелось бы стать ее подругой. Ее не назовешь красивой, остроумной или обаятельной, но так или иначе, а в ней есть изюминка. Я чувствую, что Нора стоит того, чтобы постараться узнать ее получше.

Кстати, о свадьбах. В прошлом месяце Эсми Тейлор вышла замуж за своего доктора философии. Так как это было в будний день, я не смогла пойти в церковь, чтобы посмотреть на них, но все говорили, что она была очень красивой и счастливой, а Ленокс имел вид человека, который знает, что поступает правильно и что его совесть чиста. С Сайресом Тейлором мы теперь большие друзья. В разговорах со мной он часто вспоминает о том ужине и считает все, что произошло тогда, отличной шуткой.

— С тех пор я ни разу не посмел надуться, — сказал он мне. — А то ведь мамочка могла бы обвинить меня и в том, что я шью лоскутные одеяла.

И еще он всегда просит меня непременно передать привет вдовам.

Ах, Гилберт, люди прекрасны, жизнь чудесна, а я

на веки вечные

твоя !

Р. S. У нашей старой рыжей коровы хорошенький пятнистый теленочек. Последние три месяца мы покупали молоко у Лью Ханта. Как говорит Ребекка Дью, она давно слышала, что у Ханта молока «хоть залейся», и теперь охотно этому верит. Но теперь у нас опять будут свои сливки. Сначала Ребекка и слышать не хотела ни о каком теленке. Тетушке Кейт пришлось попросить мистера Гамильтона, у которого пасется наша корова, сказать Ребекке, что корова слишком старая, чтобы иметь теленка; только тогда Ребекка уступила.

13

— Ах, когда вы станете старухой и окажетесь, как я, на много лет прикованной к постели, вы будете более сострадательны, — плаксиво предрекла миссис Гибсон.

— Пожалуйста, не думайте, будто я не сочувствую вам, миссис Гибсон, — сказала Аня, которая после получасовых бесплодных усилий переубедить старую леди была готова свернуть ей шею. Только полные мольбы глаза сидящей чуть поодаль бедной Полины удерживали добровольную посредницу от того, чтобы в отчаянии махнуть на все рукой и уйти домой. — Уверяю вас, вам не будет одиноко и вы не останетесь без ухода. Я проведу с вами весь день и позабочусь о том, чтобы вы не испытывали неудобств ни в каком отношении.

— О, я прекрасно знаю, что никому не нужна, — заявила миссис Гибсон без всякой видимой связи с тем, что было сказано Аней. — Так что ни к чему постоянно подчеркивать это, мисс Ширли. Я в любую минуту — в любую минуту! — готова отойти в другой мир. Тогда Полина сможет шляться, где ей только заблагорассудится. Меня здесь не будет — некому будет чувствовать себя заброшенным. Теперешняя молодежь ничего не понимает. Легкомысленны… ужасно легкомысленны.

Аня не была уверена в том, кто именно — она сама или Полина — является легкомысленной и ничего не понимающей особой, но все же решила прибегнуть к своему последнему доводу.

— Понимаете, миссис Гибсон, если Полина не поедет на серебряную свадьбу своей кузины, пойдут всякие толки.

— Толки! — резко отозвалась миссис Гибсон. — Какие еще толки?

— Милая миссис Гибсон («Да простится мне это прилагательное!» — подумала Аня), за свою долгую жизнь вы, несомненно, успели угнать, на что способны языки праздных людей.

— Вовсе не обязательно постоянно напоминать мне о моем возрасте, — раздраженно отозвалась миссис Гибсон. — И нечего говорить мне о том, что в этом мире все готовы осуждать ближнего. Слишком, слишком хорошо я это знаю! Можете не говорить мне и о том, что в этом городке полно мерзких болтунов. Но я, пожалуй, не хотела бы, чтобы они болтали обо мне… Скажут, наверное, что я старая тиранша. Но ведь я не запрещаю Полине ехать. Разве я не оставила это на ее совести?

— Так мало людей поверит этому, — ответила Аня предусмотрительно печальным тоном.

Минуту или две миссис Гибсон ожесточенно сосала мятный леденец, а затем сказала:

— Я слышала, что в Уайт-Сендс эпидемия свинки.

— Но, мама, дорогая, ты же знаешь, я болела свинкой.

— Некоторые болеют дважды. Ты именно из таких, Полина. К тебе всегда приставали все болезни. Ах, те ночи, когда я сидела у твоей постели, не смея надеяться, что ты доживешь до утра! Боже мой, о материнской самоотверженности быстро забывают… К тому же как бы ты добралась до Уайт-Сендс? Ты столько лет не ездила по железной дороге. Да и обратного поезда в субботу вечером нет.

— Она могла бы поехать в субботу утренним поездом, — вмешалась Аня. — А обратно, я уверена, ее охотно привезет мистер Джеймс Грегор.

— Мне он всегда не нравился. Его мать была урожденная Тарбуш.

— У него двухместный кабриолет. К сожалению, ему надо быть в Уайт-Сендс уже в пятницу. Если бы не это, Полина могла бы ехать с ним в оба конца. Но и поездка по железной дороге не будет представлять для нее никакой опасности. Ей просто нужно сесть в поезд в Саммерсайде и выйти в Уайт-Сендс — никаких пересадок.

— Что-то за этим кроется, — с подозрением заметила миссис Гибсон. — Почему вы, мисс Ширли, так настаиваете на том, чтобы она поехала? Признайтесь.

Аня улыбнулась, глядя в морщинистое лицо с глазами-бусинками.

— Потому что Полина — хорошая, добрая и заботливая дочь, и ей точно так же, как и любому другому, нужен время от времени день отдыха.

Большинство людей были не в силах противиться очарованию Аниной улыбки. И то ли из-за этой покоряющей улыбки, то ли из-за страха перед сплетниками, но миссис Гибсон наконец сдалась.

— Никому, я полагаю, не приходит в голову, что мне хотелось бы денек отдохнуть от этого кресла на колесах. Но я прикована к нему и должна терпеливо переносить свой недуг. Что ж, если Полина должна ехать, пусть едет. Она всегда умела настоять на своем. Если она подхватит свинку или ей отравят кровь своими укусами какие-нибудь чужие комары, не возлагайте вину за это на меня. А мне придется перебиваться, как смогу… Конечно, вы будете здесь, но вы не знаете моих привычек так хорошо, как Полина. Возможно, один день я выдержу. Если же нет… что ж, я уже много лет краду у смерти каждый день, так что какая разница?

Такое согласие никак не назовешь любезным, но все же это было согласие, и Аня, почувствовавшая облегчение и благодарность, неожиданно для себя обнаружила, что делает нечто совершенно невероятное: наклонившись, целует миссис Гибсон в жесткую морщинистую щеку.

— Спасибо, миссис Гибсон.

— Нечего подольщаться, мисс Ширли, — сказала миссис Гибсон. — Возьмите-ка лучше мятный леденец.

— Чем смогу я отблагодарить вас, мисс Ширли? — воскликнула Полина, когда вышла на улицу вместе с Аней, чтобы немного проводить ее.

— Тем, что поедете в Уайт-Сендс с легким сердцем и будете наслаждаться каждой минутой отдыха.

— О, конечно же буду! Вы и представить не можете, что эта поездка значит для меня. Я надеюсь не только встретиться с Луизой. Рядом с ее фермой находится участок Лакли, который скоро будет продан, и я так хочу взглянуть на их старый дом, прежде чем он перейдет в чужие руки. Мэри Лакли — теперь она миссис Флемминг и живет на Западе — была когда-то моей лучшей подругой. Мы с ней были как сестры. Я проводила так много времени в их доме и так его любила. Я часто мечтаю о том, что вернусь туда и все будет как прежде… Мама говорит, что я уже слишком старая, чтобы мечтать. Вы тоже так думаете, мисс Ширли?

— Никто никогда не бывает слишком старым для того, чтобы мечтать. Так же как и сами мечты никогда не стареют.

— Я рада, что вы так считаете. Ах, мисс Ширли, подумать только! Я снова увижу залив[26]. Я не видела его пятнадцать лет. Здешняя гавань тоже красива, но это не залив. Я ног под собой не чую от радости. И всем этим я обязана вам. Мама отпустила меня только потому, что вы ей нравитесь. Вы осчастливили меня! Вы всегда делаете людей счастливыми. Да-да, стоит вам лишь войти в комнату, мисс Ширли, как люди в ней сразу чувствуют себя счастливее.

— Это самый приятный комплимент из всех, какие я когда-либо получала, — улыбнулась Аня.

— Только вот одно, мисс Ширли… Мне совсем нечего надеть, кроме моего старого платья из черной тафты. Но оно слишком мрачное для свадьбы, правда? И оно мне широко, так как я похудела. Его сшили шесть лет назад.

— Постараемся уговорить вашу маму позволить вам купить себе новое платье, — с надеждой в голосе сказала Аня.

Но это оказалось выше ее сил. Миссис Гибсон была неумолима: для серебряной свадьбы Луизы Хилтон черное платье Полины даже чересчур хорошо.

— Шесть лет назад я купила эту тафту по два доллара за ярд и еще три заплатила Джейн Шарп за шитье. Джейн — хорошая портниха. Ее мать была урожденная Смайли. И что за фантазия, Полина, хотеть «что-нибудь светлое»! Эта сумасбродка нарядилась бы в алое с головы до ног, если бы я ей позволила, мисс Ширли. Она ждет только моей смерти, чтобы это сделать. Скоро ты, Полина, освободишься от досадной помехи, какой я для тебя являюсь. Тогда ты сможешь носить такие яркие и легкомысленные наряды, какие пожелаешь. Но пока я жива, ты будешь одета прилично. И чем плоха твоя шляпа? Да тебе, пожалуй, уже пора носить чепец.

Бедная Полина содрогнулась от ужаса при мысли, что ей придется носить чепец. Уж лучше ходить до конца своих дней в этой старой шляпе!

— Я собираюсь просто радоваться всей душой и совсем забыть о своей одежде, — сказала она Ане, когда они вдвоем вышли в сад, чтобы набрать букет июньских лилий и диликтры для вдов.

— У меня есть план, — сказала Аня, бросив осторожный взгляд в сторону дома, чтобы убедиться, что миссис Гибсон хоть и следит за ними из окна гостиной, но не может расслышать их слов. — Помните мое платье из серебристо-серого поплина? Я одолжу его вам на тот день.

От неожиданности Полина уронила корзинку с цветами, разлив у Аниных стоп бело-розовую пахучую заводь.

— О дорогая, я не могла бы… Мама мне не позволила бы.

— Она ничего не будет знать. Слушайте. В субботу утром вы наденете его под ваше черное платье. Я знаю, оно будет вам в самый раз. Правда, оно немного длинновато, но я завтра же заложу на нем несколько складочек — складки сейчас в моде… Оно без воротника, рукава до локтя, так что никто ничего не заметит. А как только вы доберетесь до Галл-Коув, сразу же снимете черное. Потом, когда будете возвращаться домой, оставите мое платье в Галл-Коув, и я заберу его в следующую субботу, когда поеду домой.

— Но не слишком ли я стара для такого платья?

— Ничуть. Серое можно носить в любом возрасте.

— Вы думаете, это будет… правильно… обмануть маму? — неуверенно пробормотала Полина.

— В данном случае совершенно правильно, — без всякого стыда заявила Аня. — Вы ведь знаете, Полина, что нельзя надевать черное платье, когда идешь на чью-то свадьбу. Этим можно принести невесте несчастье.

— Ax нет, я ни за что не хотела бы подвергать ее такой опасности… Да и маме, конечно, не будет неприятно. Надеюсь, она хорошо перенесет эту субботу. Боюсь только, что она не съест ни крошки, пока меня не будет дома. Она ничего не ела целый день, когда я ездила на похороны кузины Матильды, — так сказала мне мисс Праути, которая оставалась тогда с ней, Она была так сердита, я хочу сказать.

— Она будет есть. Я позабочусь об этом.

— Да, вы прекрасно знаете, как с ней обращаться, — согласилась Полина. — И вы не забудете вовремя дать ей ее лекарство? Не забудете, дорогая? Ох, может быть, мне все-таки не стоит уезжать.

— За то время, что вы там бродили, можно было набрать сорок букетов, — с раздражением заявила миссис Гибсон. — Не знаю, зачем вдовам твои цветы. У них полно своих. Долго пришлось бы мне сидеть без цветов, если бы я ждала, когда Ребекка Дью пришлет мне букетик. Я умираю от жажды. Но никому нет дела до меня.

В пятницу вечером Полина позвонила Ане по телефону. Бедняжка была в ужасном волнении. У нее болит горло, и не думает ли мисс Ширли, что это, возможно, свинка? Аня побежала успокаивать ее, захватив с собой серое поплиновое платье, упакованное в оберточную бумагу. Она спрятала его в кустах сирени, а поздно вечером Полина, обливаясь холодным лотом, украдкой пронесла его наверх, в маленькую комнатку, где хранила свои вещи. В этой комнатке она обычно одевалась, хотя спать там ей не разрешалось. Полину мучили укоры совести. Может быть, боль в горле была наказанием за обман? Но она не могла пойти на серебряную свадьбу Луизы в этом ужасном старом черном платье… просто не могла!

14

В субботу Аня явилась в дом миссис Гибсон рано утром. Аня всегда выглядела особенно хорошо, когда выдавалось такое ясное, сверкающее летнее утро. Она, казалось, искрилась и блистала вместе с ним и, плавно двигаясь в золотистом воздухе, напоминала стройные фигуры на греческих вазах. Самая мрачная комната наполнялась блеском и жизнью, когда Аня входила в нее.

— Идете так, словно вам принадлежит весь мир, — язвительно заметила мисс Гибсон.

— Но ведь так оно и есть, — весело отозвалась Аня.

— Ах, вы очень молоды, — раздражающе снисходительным тоном заявила старуха.

— «Не возбранял я сердцу моему никакого веселия»[27], — процитировала Аня. — Вот, миссис Гибсон, подходящее к случаю указание Библии.

— "Человек рождается на страдание, как искры, чтобы устремляться вверх[28]. Это тоже из Библии, — возразила миссис Гибсон. То, что ей удалось так ловко парировать довод мисс Ширли, бакалавра гуманитарных наук, привело ее в сравнительно хорошее расположение духа. — Не такой я человек, чтобы льстить, мисс Ширли, но эта соломенная шляпа с голубым цветком вам к лицу. Ваши волосы под ней не кажутся такими рыжими. А ты, Полина, разве не восхищаешься этой свежей, юной девушкой? Разве тебе не хотелось бы самой быть такой же свежей и юной?

Полина была слишком счастлива и взволнованна, чтобы желать в эту минуту быть кем-либо, кроме себя самой. Аня пошла вместе с ней наверх, чтобы помочь ей одеться.

— Так приятно думать обо всех тех радостях, которые ждут меня сегодня, мисс Ширли. Горло у меня совсем прошло, и мама в таком хорошем настроении. Вы, возможно, думаете иначе, но я-то знаю, что это так, ведь она хоть и язвительно, но все же разговаривает. Если бы она была сердита или раздражена, то сидела бы молча и мрачнее тучи… Картофеля я начистила, бифштекс в леднике, а бланманже для мамы в погребе. Банку с курицей для ужина и бисквитный торт я оставила в кладовой. Ах, я прямо к на иголках — боюсь, что мама все же передумает. Я этого не пережила бы! О, мисс Ширли, вы в самом деле думаете, что мне лучше надеть это серое платье? В самом деле?

— Надевайте, — сказала Аня своим самым учительским тоном.

Полина повиновалась, и вскоре перед Аней предстала совсем другая, преображенная Полина. Серое платье с вырезом по шее и с изящными кружевными оборочками на рукавах сидело на ней великолепно. А когда Аня еще и уложила ей волосы, Полина едва узнала себя в зеркале.

— Ужасно, мисс Ширли, что такую-то красоту надо прятать под этим отвратительным старым черным платьем.

Но сделать это все же пришлось. Черная тафта надежно скрыла серебристый поплин, Надета была и старая шляпа, но ее тоже предстояло снять по приезде к Луизе. Туфли же у Полины были новые. Миссис Гибсон соблаговолила дать разрешение на покупку, хотя и заметила при этом, что каблуки «возмутительно высокие».

— Люди будут поражены, когда увидят, что я куда-то еду на поезде одна. Надеюсь, они не подумают, что кто-то умер. Я не хотела бы, чтобы серебряная свадьба Луизы каким бы то ни было образом связывалась с мыслью о смерти. Ах, духи, мисс Ширли! Яблоневый цвет! Ну не прелесть ли? Лишь капельку… Я всегда думала, что душиться — это так изысканно. Мама не разрешает мне покупать духи… Вы ведь не забудете накормить мою собаку, мисс Ширли? Я оставила кости в кладовой в закрытой миске. Надеюсь, — добавила она, стыдливо понизив голос почти до шепота, — надеюсь, что она не… набезобразит в доме, пока меня нет.

Прежде чем выйти из дома, Полине пришлось явиться к матери и подвергнуться придирчивому осмотру. Волнение из-за предстоящей поездки и чувство вины из-за спрятанного серого платья стали причиной появления на ее лице крайне необычного для нее яркого румянца. Миссис Гибсон смотрела на дочь с большим неудовольствием.

— Ну и ну! Едем в Лондон посмотреть на королеву, да? Слишком уж у тебя яркий цвет лица. Люди подумают, что ты нарумянена… Ты вправду не румянилась?

— Нет, мама… что ты! — смущенно пробормотала Полина.

— Последи за своими манерами. Когда сядешь, держи колени вместе. Не сиди на сквозняке и не говори слишком много.

— Не буду, мама, — горячо пообещала Полина, с тревогой взглянув на часы.

— Я посылаю Луизе бутылку моего сассапарелевого вина, чтобы пить тосты. Саму Луизу я никогда не любила, но ее мать была урожденная Такберри. Бутылку привези обратно и не соглашайся, если Луиза захочет навязать тебе котенка. Она всегда всем раздает котят.

— Хорошо, мама.

— Ты уверена, что не оставила мыло в воде?

— Совершенно уверена, мама. — Полина снова бросила страдальческий взгляд на часы.

— Шнурки хорошо завязала?

— Да, мама.

— Ты надушена до неприличия.

— Ax нет, мама, дорогая, что ты! Совсем чуть-чуть… только крошечную капельку…

— Я сказала «до неприличия», и сказала именно то, что думаю. Нет ли у тебя там прорехи под мышкой?

— Нет, мама.

— Покажи, — неумолимо потребовала миссис Гибсон.

Полина задрожала. Что, если подол серого платья станет виден из-под черного, когда она поднимет руку?

— Ну, хорошо, поезжай. — Миссис Гибсон тяжело вздохнула. — Если меня уже не будет в живых, когда ты вернешься, не забудь, что я хотела, чтобы мое тело выставили для прощания в моей кружевной шали и черных атласных туфлях. И позаботься о том, чтобы мои волосы были завиты и уложены.

— Тебе хуже, мама? — Серое платье сделало Полину еще чувствительнее к укорам совести. — Если так… то я не поеду…

— Чтобы оказалось, что деньги на эти туфли истрачены зря! Конечно же ты поедешь. Только смотри не съезжай там по перилам.

Но тут даже терпению смиреннейшей из смиренных пришел конец.

— Мама! Неужели ты думаешь, что я могу это сделать?

— Именно это ты сделала на свадьбе Ненси Паркер.

— Тридцать пять лет назад! И ты считаешь что я и сейчас могу съезжать по перилам?

— Тебе пора идти. Что ты тут все тараторишь? Хочешь опоздать на поезд?

Полина торопливо ушла, и Аня вздохнула с облегчением. Она боялась, что миссис Гибсон охватило в последнюю минуту дьявольское желание задержать Полину до тех пор, пока не уйдет поезд.

— Ну вот, теперь хоть немного покоя, — сказала миссис Гибсон. — В доме ужасный беспорядок, мисс Ширли. Надеюсь, вы понимаете, что это не всегда так. Последние несколько дней Полина не соображала, что делает. Пожалуйста, передвиньте эту вазу на дюйм влево. Нет, поставьте обратно. Абажур на лампе покосился. Да, так, пожалуй, немного прямее. Но вот та штора опущена на дюйм ниже другой. Я хочу, чтобы вы ее поправили.

Аня слишком энергично дернула за шнурок, он выскользнул у нее из пальцев, и штора со свистом взлетела вверх.

— Вот видите, — сказала миссис Гибсон.

Аня «не видела», но все же старательно отрегулировала длину шторы.

— А теперь, миссис Гибсон, не хотите ли, чтобы я приготовила вам чашечку чая?

— Мне в самом деле нужно чем-то подкрепиться. Я совершенно измотана всеми этими хлопотами и суетой. Меня как будто наизнанку выворачивает, — жалобно простонала миссис Гибсон. — А вы можете приготовить приличный чай? Я скорее буду пить воду из лужи, чем чай, кой заваривают некоторые.

— Заваривать чай меня научила Марилла Касберт. Вот увидите, вам понравится. Но сначала я хочу вывезти вас на крыльцо, чтобы вы могли порадоваться солнечному свету.

— Я уже много лет не бываю на открытом воздухе, — возразила миссис Гибсон.

— Ничего, сегодня такая чудесная погода; воздух вам совсем не повредит. Я хочу показать вам прелестную дикую яблоню в цвету. Отсюда, из дома, ее не видно. И ветер сегодня южный, так что вы почувствуете запах клевера с полей Нормана Джонсона. Я принесу чай, и мы вместе выпьем по чашечке, а потом я возьму свое вышивание и мы посидим там и поболтаем обо всех, кто пройдет мимо.

— Я не одобряю тех, кто критикует ближних, — заявила миссис Гибсон с добродетельным видом. — Это не по-христиански. Вы не могли бы сказать мне, это все ваши собственные волосы?

— Все — до единой волосинки, — засмеялась Аня.

— Жаль, что рыжие… Хотя рыжие волосы, похоже, входят сейчас в моду. Мне нравится и ваш смех. Судорожное хихиканье Полины всегда действует мне на нервы. Ну что ж, если я должна выйти на крыльцо, никуда не денешься. Я скорее всего простужусь насмерть, но ответственность будете нести вы, мисс Ширли. Помните, мне ни много ни мало восемьдесят лет… хотя я слышала, что старый Дэви Акман уверяет всех в Саммерсайде, будто мне только семьдесят девять. Его мать была урожденная Уотт, а Уотты всегда были страшно завистливы.

Аня проворно и ловко выкатила кресло на крыльцо и доказала, что умеет взбивать и поправлять подушки. А вскоре она принесла чай и удостоилась похвалы миссис Гибсон.

— Да, это пить можно, мисс Ширли. Ах, Боже мой, целый год мне пришлось жить на одной только жидкой пище. Все думали, что я уже не выкарабкаюсь. И я часто думаю, что, возможно, это было бы к лучшему… Это та самая яблоня, которую вы так расхваливали?

— Да… разве она не прелестна?.. Такая белая на фоне темно-голубого неба.

— Я не поэтическая натура, — единственное, что ответила миссис Гибсон. Однако после двух чашек чая она заметно подобрела, и первая половина дня прошла довольно быстро. Настало время подумать об обеде.

— Я пойду и все приготовлю, а потом принесу еду сюда на маленьком столике.

— Ну уж нет, мисс! Эти обезьяньи фокусы не для меня! Люди сочли бы это ужасным чудачеством — есть на виду у всех! Я не отрицаю, что посидеть здесь довольно приятно — хотя от запаха клевера меня всегда тошнит, и утро прошло гораздо быстрее обычного, — но я не собираюсь потакать ничьим прихотям и обедать на улице. Я не цыганка. Вымойте как следует руки, прежде чем начнете готовить обед… Ну и ну, миссис Стори, должно быть, опять ожидает гостей — вывесила на просушку все парадное постельное белье. Никакое это не гостеприимство — просто хочет произвести сенсацию. Ее мать была урожденная Кэри.

Обед, приготовленный Аней, понравился даже миссис Гибсон.

— Вот уж не думала, что тот, кто пишет для газет, умеет и готовить. Но, разумеется, вас вырастила Марилла Касберт. Ее мать была урожденная Джонсон. Надеюсь, Полина не объестся до тошноты на этой свадьбе. Она никогда не знает меры, совсем как ее отец. Я видела, как он с жадностью ел землянику, хотя знал, что час спустя будет корчиться от боли. Я когда-нибудь показывала вам его портрет, мисс Ширли? Нет? Пойдите в комнату для гостей и принесите его сюда. Он под кроватью. Только смотрите не заглядывайте в ящики комода, когда будете наверху. Но под сам комод загляните и проверьте, нет ли там комков пыли. Я не доверяю Полине… Да, это он. Его мать была урожденная Уокер. Теперь таких мужчин нет. Наш век — век вырождения, мисс Ширли.

— Гомер говорил то же самое за восемь веков до нашей эры, — улыбнулась Аня.

— Некоторые из этих пророков Ветхого Завета вечно брюзжали, — хмыкнула миссис Гибсон. — Думаю, мисс Ширли, вы поражены моими словами, но мой муж отличался широтой взглядов. Я слышала, вы помолвлены… со студентом-медиком. Все эти студенты, я думаю, пьют — им приходится пить, чтобы вынести занятия в анатомическом театре. Ни в коем случае, мисс Ширли, не выходите за мужчину, который пьет. Или за такого, что не может заработать на жизнь. На цветах и лунном свете не проживешь — в этом я могу вас заверить. Не забудьте вычистить кухонную раковину и выполоскать тряпки, которыми мыли посуду. Терпеть не могу жирных кухонных тряпок. Я думаю, вам придется покормить собаку. Она страшно толстая; Полина ее вечно перекармливает. Я иногда думаю, что придется все же избавиться от этого животного.

— Ах, миссис Гибсон, я на вашем месте не стала бы этого делать. Кражи часто случаются, и к тому же ваш дом стоит на отшибе, в стороне от других. Вам очень нужна собака как хороший сторож.

— Ох, мне все равно; я согласна на все, лишь бы ни с кем не спорить, особенно когда у меня такая странная дрожь в шее сзади. Наверное, это значит, что у меня будет удар.

— Вам нужно вздремнуть. Тогда вы сразу почувствуете себя лучше. Я укрою вас пледом и опущу пониже спинку кресла. Хотите, я вывезу вас на крыльцо и вы там подремлете?

— Спать у всех на виду! Это еще хуже, чем обедать на улице! У вас престранные фантазии. Оставьте меня здесь, в гостиной; только опустите шторы и закройте дверь, чтобы мухи не залетали. Смею думать, вам и самой будет неплохо посидеть немного в тишине, а то ваш язык мелет без умолку.

Миссис Гибсон неплохо вздремнула, но проснулась совсем не в духе и не позволила снова вывезти ее на крыльцо.

— Хотите, наверное, чтобы я простудилась насмерть на этом сыром и холодном вечернем воздухе, — проворчала она сердито, хотя было еще только около пяти. Все раздражало ее, всем она была недовольна. Питье, которое принесла Аня, оказалось слишком холодным, а следующая чашка — недостаточно холодной… но, конечно, она удовлетворится и таким. Где эта противная собака? Наверняка паскудит где-нибудь в доме… Ох, как болит спина… болят колени… болит голова… болит за грудиной. Никто ей не сочувствует, никто не знает, что ей приходится выносить. Спинка кресла поднята слишком высоко. Спинка кресла опущена слишком низко. Ей нужны шаль на плечи, плед на колени и подушка под ноги. И не посмотрит ли мисс Ширли, откуда такой ужасный сквозняк? Она хотела бы выпить чашечку чая, но не хочет никому доставлять хлопот и, наверное, скоро успокоится в могиле. Может быть, люди оценят ее должным образом, когда ее уже не будет.

Но «будь долог иль короток день — все ж ляжет на землю вечерняя тень». Хотя были моменты, когда Ане не верилось, что это произойдет. Но все же солнце наконец закатилось, и миссис Гибсон начала удивляться, почему Полина не возвращается. Наступили сумерки — Полины все не было. Темнота сгустилась, на небо взошла луна — Полина все не появлялась.

— Я знала, что так будет, — загадочно пробормотала миссис Гибсон.

— Вы же знаете, она не может уехать оттуда без мистера Грегора, а он всегда мешкает с отъездом, — попыталась успокоить ее Аня. — Вы не позволите мне уложить вас в постель, миссис Гибсон? Вы устали… Я понимаю, это немного утомительно, когда рядом все время кто-то чужой вместо того, к кому вы привыкли.

Складки в углах рта миссис Гибсон стали глубже, придав ее лицу еще более упрямое выражение.

— Я не лягу, пока эта девчонка не вернется домой. Если вы так хотите уйти, идите. Я могу остаться одна… или умереть одна.

В половине десятого миссис Гибсон пришла к выводу, что Джим Грегор не вернется домой раньше понедельника.

— На Джима Грегора никогда нельзя было положиться. Он вечно меняет свои планы. А уж в воскресенье он никуда не поедет, даже домой, — он считает, что это грех. Кажется, он член попечительского совета вашей школы, да? Что вы думаете о нем и о его взглядах на образование?

Ане захотелось созорничать. В конце концов, ей тоже пришлось в этот день выслушать немало неприятного от миссис Гибсон.

— Я считаю, что этот человек — психологический анахронизм, — с серьезным видом заявила она.

Миссис Гибсон и бровью не повела.

— Я согласна с вами, — сказала она, но вскоре сделала вид, что спит.

15

Часы пробили десять, когда наконец появилась Полина с пылающими щеками и сияющими, как звезды, глазами. Несмотря на старое черное платье и потертую шляпу, она казалась помолодевшей лет на десять. В руках у нее был большой красивый букет, который она поспешила вручить суровой и мрачной старой леди, сидевшей в кресле на колесах.

— Вот, мама, невеста посылает тебе свой букет. Прелесть, правда? Двадцать пять белых роз.

— Очень он мне нужен! А вот прислать мне хотя бы крошку свадебного пирога никто, я полагаю, не догадался. Люди в наши дни, похоже, забыли, что такое родственные чувства. Я помню день, когда…

— Но они прислали и пирог. У меня здесь, в сумке, большущий кусок. И все спрашивали про тебя, мама, и просили передать привет.

— Вы довольны? Приятно провели время? — спросила Аня.

— Очень приятно, — сдержанно ответила Полина, опускаясь на жесткий стул. Она знала, что, если сесть на мягкий, мать тут же выразит негодование по этому поводу. — Обед был великолепный, а мистер Фриман, священник из Галл-Коув, снова обвенчал Луизу и Мориса…

— По-моему, это святотатство…

— А потом пришел фотограф, и мы все фотографировались. Цветы были просто чудесные! Луиза превратила гостиную в настоящий цветник…

— Точно как на похоронах…

— Ах, мама, и Мэри Лакли была там, она приехала с Запада… Теперь она миссис Флемминг, ты ведь знаешь. Помнишь, как я с ней дружила? Мы называли друг друга Полли и Молли…

— Очень глупо…

— И было так приятно снова увидеться с ней и поговорить о прошлом. Ее сестра Эм тоже приехала… и с таким сладким малюткой!

— Ты говоришь так, будто это что-то съедобное, — проворчала миссис Гибсон. — Обыкновенный младенец.

— О нет, миссис Гибсон, младенцы никогда не бывают обыкновенными, — возразила Аня, внося в комнату вазу с водой, чтобы поставить в нее розы. — Каждый из них — чудо.

— Хм, у меня их было десять, и я никогда не замечала ни в одном ничего чудесного. Полина, прошу, посиди смирно, если можешь. Ты меня ужасно нервируешь… И ты даже не спросила, как я провела этот день. Но, вероятно, мне и не следовало рассчитывать на подобное проявление внимания с твоей стороны.

— Я и не спрашивая ни о чем могу сказать, каким был для тебя сегодняшний день. — Полина все еще была в таком приподнятом настроении, что могла говорить немного игриво и лукаво даже со своей матерью. — У тебя очень свежий и бодрый вид. Я уверена, что вы с мисс Ширли прекрасно провели время вдвоем.

— Мы сумели поладить. Я просто позволила ей делать все, что она хочет. Признаться, впервые за много лет я услышала интересные речи. Я не так близка к могиле, как хотелось бы думать некоторым. Я, слава Богу, не глуха и не впала в детство… Ну, в следующий раз ты, вероятно, отправишься на луну. А мое вино, я полагаю, им не особенно понравилось?

— Ах, очень понравилось. Все нашли, что вино отменное.

— Долго же ты, однако, ждала, чтобы сообщить мне это. Ты привезла обратно бутылку… или рассчитывать на то, что ты вспомнишь об этом, было бы слишком большой дерзостью?

— Бу… бутылка разбилась, — дрожащим голосом ответила Полина. — Кто-то уронил ее в буфетной. Но Луиза дала мне другую, точно такую же. Так что не расстраивайся, мама.

— Эта бутылка была у меня с тех пор, как я начала вести свое хозяйство. Бутылка Луизы не может быть точно такой же. Таких бутылок теперь не делают. Не могла бы ты принести мне еще одну шаль? Я так чихаю. Наверное, я ужасно простудилась. Ни одна из вас не вспомнила о том, что нужно беречь меня от холодного вечернего воздуха. Теперь, вероятно, у меня снова обострится мой неврит.

В этот момент на огонек заглянула соседка, и Полина воспользовалась этим, чтобы немного проводить Аню.

— До свидания, мисс Ширли, — довольно любезно сказала миссис Гибсон. — Очень вам благодарна. Если бы в этом городке стало побольше таких, как вы, это пошло бы ему на пользу. — Она усмехнулась беззубым ртом и, притянув Аню к себе, шепнула: — Мне нет дела до того, что люди говорят; я все-таки считаю, что вы очень миловидная девушка.

Полина и Аня медленно шли по улице, ощущая свежую прохладу зеленой летней ночи. Полина дала наконец волю своим чувствам; сделать это в присутствии матери она не осмеливалась.

— Ах, мисс Ширли, это было восхитительно! Как смогу я отблагодарить вас? Никогда еще я не проводила время так чудесно. Я уверена, что долгие годы буду жить воспоминаниями о сегодняшнем дне. Это было так забавно — снова стать подружкой невесты. А капитан Айзек Кинт был шафером. Он… он раньше был моим поклонником… ну, нет, не то чтобы поклонником. .. я не думаю, что он имел какие-то серьезные намерения, но в прежнее время мы с ним часто катались по округе в его экипаже. А сегодня он сделал мне два комплимента. Он сказал: «Я помню, какой красивой была ты на свадьбе Луизы в том темно-красном платье». Разве не удивительно, что он все еще помнит, в каком платье я была? И еще он сказал: «Твои волосы по-прежнему точно такого цвета, как патока». Ведь в этом не было ничего неприличного, правда, мисс Ширли?

— Абсолютно ничего.

— А когда все ушли, Луиза, Молли и я так мило поужинали вместе. Я чувствовала себя ужасно голодной… у меня давно не было такого аппетита. И как это приятно, когда можно есть все, что хочешь, и никто не говорит тебе, что то или иное блюдо повредит твоему желудку. После ужина мы с Мэри пошли к ее старому дому и побродили по саду, беседуя о прежних днях. Мы видели кусты сирени, которые когда-то посадили. Мы с ней чудесно проводили вместе летние месяцы, когда были школьницами. А потом, когда село солнце, мы пошли на наш любимый старый берег и посидели там на скале в молчании. Со стороны гавани доносился иногда звон корабельного колокола, и было таким блаженством снова чувствовать порывы морского ветра и смотреть, как дрожат на воде отражения звезд. За последние пятнадцати лет я успела забыть, что ночь на заливе может быть так прекрасна. Когда совсем стемнело, мы вернулись в дом, где меня уже ждал мистер Грегор… и, — заключила Полина со смехом, — «старушка вернулась в тот вечер домой».

— Я хотела бы… я очень хотела бы, Полина, чтобы ваша жизнь здесь не была такой тяжелой…

— Ах, дорогая мисс Ширли, теперь я не буду принимать свои неприятности близко к сердцу — торопливо отозвалась Полина. — В конце концов, бедная мама действительно нуждается во мне. А это очень приятно — быть кому-то нужной.

Да, это очень приятно, когда ты кому-то нужна. Аня думала об этом в своей башне, где на высокой кровати лежал, свернувшись клубочком, Василек, сумевший ускользнуть и от вдов, и от Ребекки Дью. Аня думала о Полине, спешащей назад, к своему ярму, но сопровождаемой «бессмертным духом одного счастливого дня».

— Надеюсь, я всегда буду кому-нибудь нужна, — сказала Аня, обращаясь к коту. — Как это чудесно, Василек, иметь возможность осчастливить другого человека. Подарив Полине этот день, я почувствовала себя такой богатой… Но ты ведь не думаешь, Василек, что я когда-нибудь буду такой, как миссис Гибсон… даже если доживу до восьмидесяти лет? А, Василек. ты ведь так не думаешь?

И Василек глубоким, мягким мурлыканьем заверил ее, что он так не думает.

16

В Боннивью Аня приехала в пятницу вечером, накануне свадьбы. В этот день Нельсоны устраивали обед для близких друзей семьи и тех гостей, что жили за пределами острова и прибыли на свадьбу заранее в связи с пароходным расписанием.

Большой, с множеством пристроек, дом, называвшийся «летней резиденцией» доктора Нельсона, стоял среди елей на узком длинном мысе, омываемом водами бухты и отделенном от остального берега грядой золотистых дюн, знавших все, что только можно знать о ветрах. Дом понравился Ане в ту самую минуту, когда она впервые увидела его. Старые каменные дома, не боящиеся ни дождей, ни ветров, ни изменчивой моды, всегда кажутся спокойными и величественными. Но в этот июньский вечер дом на мысе кипел юной жизнью — шум, волнение, девичий смех, приветствия старых друзей, подъезжающие и отъезжающие экипажи, бегающие повсюду дети, прибывающие по почте подарки. Все были захвачены радостной предсвадебной суматохой, и лишь два черных кота доктора, нареченные Варнавой и Саулом[29], неподвижно сидели на перилах веранды и наблюдали за происходящим, словно невозмутимые сфинксы.

Салли вынырнула из толпы и быстро увлекла Аню наверх.

— Мы оставили комнату в северном мезонине для тебя. Но, конечно, тебе придется ночевать там по меньшей мере с тремя другими девушками. Здесь настоящий хаос! Папе придется разбить палатку среди елей для мальчиков, а на ночь мы сможем поставить раскладные кровати и на задней застекленной веранде. Большинство детей, разумеется, поместили на сеновале. Ах, Аня, я так взволнована! Это бесконечно весело — выходить замуж! Мое свадебное платье только сегодня пришло из Монреаля. Не платье — мечта! Кремовый шелк в рубчик, большой кружевной воротник и вышивка жемчугом! А сколько прелестнейших подарков!.. Вот твоя кровать; на трех других будут спать Мейми Грей, Дот Фрейзер и Сис Палмер. Мама хотела поместить здесь и Эми Стюарт, но я не позволила. Эми на тебя страшно сердита — она хотела быть моей подружкой. Но не могла же я взять в подружки такую толстенькую коротышку, правда? Да и в зеленом платье она выглядит так, будто страдает морской болезнью. Ох, Аня, и тетка Ищейка здесь! Она только что приехала, и мы все просто в ужасе. Конечно, нам пришлось послать ей приглашение, но мы и не предполагали, что она явится уже в пятницу.

— Да кто же это такая — тетка Ищейка?

— Папина тетя, миссис Кеннеди. О, разумеется, ее настоящее имя — Грейс, но Томми прозвал ее Ищейкой, так как она всегда высматривает и вынюхивает все, что мы хотели бы скрыть. От нее не спрячешься — первая встает и по утрам и последняя ложится спать из опасения, что пропустит что-нибудь важное. Но это еще не самое скверное. Если есть что-то, чего не следует говорить, она непременно это скажет, она все еще не поняла, что есть вопросы, которые нельзя задавать. Папа называет ее речи «поздравлениями» тетки Ищейки. Я знаю, она испортит нам весь обед. Вот она идет.

Дверь открылась, и в комнату, распространяя вокруг себя запах нафталина, вошла тетка Ищейка — маленькая, толстая, смуглая, с глазами навыкате и привычно озабоченным выражением лица. Если не считать этого выражения, она действительно была очень похожа на собаку-ищейку или на кошку, подстерегающую мышь.

— Значит, вы та самая мисс Ширли, о которой я столько слышала. Ну, вы ничуть не похожи на ту мисс Ширли, с которой я когда-то была знакома. У той были такие красивые глаза… Ну, Салли, выходишь-таки наконец замуж. Бедная Нора одна остается незамужней. Да, повезло твоей матери, что удалось сбыть с рук пять дочек. Восемь лет назад я сказала ей: «Джейн, как ты думаешь, неужели все твои девочки выйдут замуж?» Что ж, муж — это одни только хлопоты, на мой взгляд, а брак — самая ненадежная из всех ненадежных вещей, но что еще остается женщине в этом мире? Именно это я только что говорила бедной Hope. «Попомни мое слово, Нора, — мало радости быть старой девой. О чем только думает Джим Уилкокс?» — сказала я ей.

— Ох, тетя Грейс, лучше бы вы этого не говорили! Джим и Нора поссорились еще в январе, и с тех пор он у нас не бывает.

— Я всегда говорю, что думаю. О таких вещах лучше не молчать. Я слышала об их ссоре и поэтому-то спросила Нору о нем. «Тебе следует знать, — сказала я ей, — что, по слухам, он ухаживает за Элеонорой Прингль». Она сделалась красная и злая и убежала. А что здесь делает Вера Джонсон? Она же вам вовсе не родня.

— Вера всегда была моей близкой подругой, тетя Грейс. Она будет играть свадебный марш.

— Она, вот как? Ну, надеюсь только, что она не ошибется и не заиграет похоронный марш вместо свадебного, как это случилось с миссис Скотт на свадьбе Доры Бест. Такое дурное предзнаменование! Не знаю, куда вы денете на ночь всю эту толпу. Я думаю, некоторым из нас придется спать, повиснув на веревках для белья.

— О, мы найдем место для каждого, тетя Грейс.

— Что ж, Салли, надеюсь, что ты не передумаешь в самый последний момент, как случилось с Элен Саммерс. Это вызвало бы такой переполох. Твой отец в чрезвычайно приподнятом настроении. Я никогда не принадлежала к тем людям, которые так и ждут какого-нибудь несчастья, но надеюсь, что его не хватит удар. Я не раз видела подобные случаи.

— Папа отлично себя чувствует, тетя. Просто он немного взволнован.

— Ах, Салли, ты слишком молода, чтобы знать обо всем, что может случиться. Твоя мать говорит, что церемония состоится завтра ровно в полдень. Обычаи меняются, как и все остальное, но отнюдь не в лучшую сторону. Когда я выходила замуж, венчание происходило вечером, а вина для свадьбы было приготовлено двадцать галлонов. Теперь времена уж не те! А что случилось с Мерси Даниелс? Я встретила ее на лестнице. У нее ужасно землистый цвет лица.

— «Не действует по принужденью милость»,[30] — хихикнула Салли, крутясь и оправляя свое вечернее платье.

Тетка Ищейка взглянула на нее с осуждением.

— Не произноси слова Священного Писания всуе. Вы уж извините ее, мисс Ширли. Ей в новинку выходить замуж… Ну, надеюсь только, что жених не будет походить на затравленного зайца, как это бывает со многими из них. Вероятно, они на самом деле чувствуют себя затравленными, но нельзя же показывать это так явно. И надеюсь, он не забудет дома обручальное кольцо. Так было с Антоном Харди. Ему пришлось обвенчаться с Флорой, дав ей металлическое колечко, снятое с карниза. Ну, пойду взгляну еще раз на подарки. Ты получила кучу замечательных вещей, Салли. Надеюсь только, что эти замысловатые ручки твоих новых серебряных ложек будет не так тяжело чистить, как кажется на первый взгляд.

Парадный обед на большой застекленной веранде проходил в тот вечер очень весело. Развешанные повсюду разноцветные китайские фонарики бросали нежных оттенков световые пятна на красивые платья, блестящие волосы и белые, без единой морщинки, лица девушек. Варнава и Саул сидели, как эбеновые скульптуры, на широких подлокотниках кресла доктора, и он давал им поочередно лакомые кусочки.

— Ты ничуть не лучше, чем Паркер Прингль, — заметила тетка Ищейка. — Он сажает своего пса, у которого есть собственные стул и салфетка, за стол вместе со всеми домашними. Что ж, рано или поздно суд Божий свершится.

Компания собралась большая, так как кроме шаферов и подружек приехали четыре замужние дочери Нельсонов вместе со своими супругами. Всем было весело, несмотря на «поздравления» тетки Ищейки… или, возможно, благодаря им. Никто не принимал ее всерьез; для молодежи она была постоянным предметом шуток. Когда ей представили Гордона Хилла и она сказала: «Вот так так! Вы совсем не такой, каким я вас представляла. Я всегда думала, что Салли подцепит высокого и красивого», — все расхохотались, и Гордону, который «не вышел ростом» и которого даже лучшие друзья называли не более чем «симпатичным», показалось, что смех никогда не утихнет. А когда она сказала Дот Фрейзер: «Ну и ну! Каждый раз вижу тебя в новом платье! Надеюсь, что кошелек твоего отца выдержит это еще несколько лет, пока ты не выйдешь замуж», — та, разумеется, была готова сварить ее живьем, но некоторые другие девушки нашли это очень забавным. А когда, обсуждая приготовления к завтрашнему свадебному обеду, тетка Ищейка с мрачным видом заметила: «Надеюсь только, что потом все получат свои чайные ложечки обратно. На свадьбе Герти Пол пропало пять штук. Так их потом и не нашли», — миссис Нельсон и ее золовки, одолжившие ей три дюжины ложечек, от ужаса изменились в лице.

Но доктор Нельсон только хохотнул:

— Ничего, тетя Грейс, мы заставим каждого перед уходом вывернуть карманы.

— Смейся, смейся, Сэмюел! Но, по совести говоря, тут не до шуток, когда в семье случается что-нибудь вроде этого. Ведь у кого-то они должны быть, эти ложки. У кого бы я ни была в гостях, всегда смотрю в оба — я узнаю их, как только увижу, хотя это было двадцать восемь лет назад. Бедная Нора была тогда совсем крошкой. Помнишь ее, Джейн, в белой вышитой рубашечке? Двадцать восемь лет! Ах, Нора, ты стареешь, хотя при таком освещении это не очень бросается в глаза.

Нора не присоединилась к последовавшему за этим заявлением дружному смеху. Она выглядела так, будто в любую минуту могла метнуть в тетку молнию. В противоположность блондинке Салли с ее холодной красотой у Норы Нельсон были густые черные волосы, глубокие темно-голубые глаза, тяжелые черные брови и бархатистый румянец на щеках. Ее нос начинал становиться слегка крючковатым, да она никогда и не считалась красавицей; но даже несмотря на угрюмое, наводящее на мысль о тлеющем огне выражение лица, Нора вызывала у Ани странную симпатию и сознание того, что как подруга эта замкнутая девушка была бы гораздо интереснее, чем всеми любимая, общительная Салли.

После обеда начались танцы. Из широких низких окон старого каменного дома неслись музыка, смех, обрывки разговоров. В десять Нора исчезла. Аня, немного уставшая от шума и веселья, незаметно проскользнула через холл к задней двери, открывавшейся чуть ли не над самым заливом. Сбежав по ступеням, вырубленным в скале, она обогнула несколько тесно прижавшихся друг к другу островерхих елей и оказалась на берегу. Как восхитительно приятен прохладный соленый воздух после духоты переполненных гостями комнат! Как причудливы серебряные узоры лунного света на поверхности воды! Как сказочно красив корабль, который отплыл от берега после восхода луны и теперь приближался к выходу из гавани! В такую ночь кажется, что можно набрести на танцующих у берега русалок.

Нора, сгорбившись, сидела в густой тени скалы у самой кромки воды и была мрачнее грозовой тучи.

— Можно мне немного посидеть с тобой? — спросила Аня. — Я устала от танцев, да и жаль пропустить такую чудесную ночь. Как я тебе завидую — целая гавань вместо заднего двора!

— А что ты чувствовала бы в такую ночь, если бы у тебя не было жениха? — резко и угрюмо отозвалась Нора, — И никакой надежды, что он появится, — добавила она еще более угрюмо.

— Я думаю, что если у тебя никого нет, то по твоей собственной вине, — сказала Аня, садясь рядом с ней.

И вдруг неожиданно для себя Нора заговорила о своих горестях — в Ане всегда было что-то такое, что вызывало людей на откровенность.

— Ты говоришь так, конечно, из вежливости. Это ни к чему. Ты не хуже меня знаешь, что я не из тех девушек, от которых все мужчины без ума… Я — «некрасивая мисс Нельсон». Это не моя вина, что у меня никого нет… Я не могла больше оставаться там, в доме. Мне пришлось убежать, чтобы позволить себе предаться отчаянию. Я устала улыбаться, быть со всеми любезной и делать вид, будто меня не задевают их насмешки надо мной — старой девой. Они задевают… больно задевают. Я единственная из девочек Нельсон остаюсь в родительском доме. Четыре уже замужем, пятая выйдет завтра… Ты ведь слышала, как тетка Ищейка напомнила мне за столом о моем возрасте. А сама я слышала вдобавок, как перед обедом она говорила моей матери, что я «заметно постарела» с прошлого лета. Конечно, постарела! Мне уже двадцать восемь. Пройдет еще двенадцать лет, и мне исполнится сорок. Смогу ли я выносить эту жизнь, Аня, если к тому времени мне не удастся пустить собственные корни?

— На твоем месте я не стала бы огорчаться из-за того, что говорит какая-то глупая старуха.

— Вот как? Ну, конечно, у тебя не такой нос, как у меня. Лет через десять я буду такой же горбоносой, как отец… И если бы ты ждала не один год, что мужчина сделает тебе предложение, а он все не делал бы, то ты, вероятно, тоже не стала бы огорчаться?

— Конечно, стала бы! И даже очень!

— Вот в этом-то вся моя беда. Я думаю, ты слышала о Джиме Уилкоксе. Старая история… Он увивается вокруг меня много лет, но ни разу не сказал ни слова о свадьбе.

— Ты любишь его?

— Конечно, люблю! Я всегда притворялась, что равнодушна к нему, но теперь, как я уже сказала, с притворством покончено. Я не видела его с января. Мы поссорились, но и до этого сотни раз ссорились. Прежде он всегда возвращался… а теперь не вернулся… и никогда не вернется. Не хочет. Взгляни, вон его дом в свете луны на другом берегу бухты. Он там, а я здесь… и целая бухта между нами. И так будет всегда. Это… о ужасно! И я ничего не могу поделать.

— Разве он не вернулся бы, если бы ты послала за ним?

— Послать за ним! Неужели ты думаешь, я могла бы сделать это? Да я скорее умерла бы! Если он хочет прийти, ничто ему не мешает. Если же нет, то и я не хочу, чтобы он пришел. Ax, хочу… хочу! Я люблю Джима… и хочу выйти замуж. Я хочу иметь собственный дом, и быть не «мисс», а «миссис», и заткнуть рот тетке Ищейке. О, как я хотела бы стать на несколько минут Варнавой или Саулом только для того чтобы зашипеть на нее. Если она еще раз назовет меня «бедной Норой», я швырну в нее ведерко с углем. Но, в конце концов, она ведь говорит только то, что все думают. Мать давно потеряла надежду, что я когда-нибудь выйду замуж, и оставила меня в покое, но другие говорят мне колкости. Ненавижу Салли! Конечно, это отвратительно с моей стороны, но все равно я ее ненавижу! У нее будет хороший муж и чудесный дом. Это несправедливо, что у нее должно быть все, а у меня ничего. Она не лучше, не умнее и даже не намного красивее меня… только удачливее. Ты, наверное, думаешь, что я просто ужасна… но меня не очень волнует, что ты думаешь.

— Я думаю, ты очень, очень устала за эти последние недели приготовлений и волнений, и то, что всегда было тяжело, показалось вдруг невыносимым.

— Ты меня понимаешь… Да-да, я всегда знала, что ты поймешь. Мне давно хотелось подружиться с тобой, Аня. У тебя такой приятный смех. Хорошо бы мне уметь так смеяться. Я вовсе не такая угрюмая, какой кажусь. Это все из-за бровей. Я думаю, что именно они отпугивают мужчин. Да и настоящей подруги у меня никогда не было. Но, конечно, у меня всегда был Джим. Мы с ним были… друзьями… с самого детства… Обычно, когда мне хотелось, чтобы он был здесь, я ставила зажженную лампу вон у того маленького чердачного окошка, и он сразу приплывал ко мне на лодке. Мы везде ходили вместе. Ни у одного другого мальчика или юноши никогда не было возможности… да, впрочем, никто из них, я полагаю, ее и не искал. А теперь все кончено. Я просто надоела ему, и он обрадовался, что ссора будет хорошим предлогом, чтобы отделаться от меня. Ох, завтра я, наверное, возненавижу тебя за то, что все это тебе рассказала!

— Почему?

— Мы всегда ненавидим людей, которым неожиданно для себя раскрыли свои секреты, — печально сказала Нора. — Но свадьба — такой момент, когда что-то находит на человека… и мне ни до чего нет дела… абсолютно ни до чего. Аня, я так несчастна! Дай хоть тебе поплачусь. Мне просто необходимо сегодня выплакаться. Завтра я весь день должна буду улыбаться и выглядеть счастливой. Салли думает, что я из суеверного страха отказалась быть ее подружкой. Ты, наверное, тоже слышала о примете: «Три раза на свадьбе подружкою стать, и собственной свадьбы уже не видать». Но дело вовсе не в этом! Просто для меня было бы невыносимо стоять там и слышать, как она говорит Гордону заветное «да», и знать, что у меня никогда не будет возможности сказать такое же «да» Джиму. О, я запрокинула бы голову и завыла! Я хочу быть невестой… и чтобы у меня было приданое… и белье с вышитой монограммой… и красивые подарки. Пусть даже будет серебряная масленка тетки Ищейки. Она дарит такую масленку каждой невесте… Отвратительная штуковина с крышкой наподобие купола собора святого Петра. Мы ставили бы ее на стол, просто для того чтобы Джим мог за завтраком отпускать шуточки насчет нее… Ох, Аня, мне кажется, я схожу с ума!

Когда девушки рука об руку вошли в дом, танцы уже кончились. Гости начинали устраиваться на ночлег. Томми Нельсон понес в амбар Варнаву и Саула. Но тетка Ищейка все еще сидела на диване, размышляя обо всех тех ужасах, которые, как она надеялась, не произойдут завтра.

— Надеюсь только, что никто не выступит в самый последний момент и не приведет причину, по которой этот брак не может быть заключен. Такое случилось на свадьбе Тилли Хатфилд.

— Ну, Гордону нечего и надеяться на такое счастье, — засмеялся шафер. Тетка Ищейка вперила в него суровый неподвижный взгляд своих выпуклых карих глаз.

— Молодой человек, свадьба — дело нешуточное.

— Это точно! — согласился тот, ничуть не устыдившись. — Эй, Нора! Когда же мы сможем сплясать на твоей свадьбе?

Нора ничего не сказала в ответ. Она подошла к весельчаку и ударила его — сначала по одной щеке, потом по другой. Пощечины были не «понарошку», а самые настоящие. Затем она отвернулась и, не оглядываясь, ушла по лестнице наверх.

— Эта девушка, — заметила тетка Ищейка, — перетрудилась.

17

Первая половина субботнего дня прошла в суете последних приготовлений. Аня, надев поверх платья один из больших передников миссис Нельсон, провела все утро в кухне, где помогала Hope готовить салаты. Нора была сердитой и колючей; она, очевидно, как предсказывала, успела пожалеть о своих вчерашних признаниях.

— Мы все до того измотаны, что целый месяц нам будет не прийти в себя, — ворчала она. — Да и отцу вряд ли по карману все это пускание пыли в глаза. Но Салли так хотела, чтобы у нее была, как она выражается, «красивая свадьба», и отец уступил. Он всегда ей потакал.

— Злость и зависть, — заявила тетка Ищейка, неожиданно высунув голову из дверей буфетной, где она изводила миссис Нельсон, продолжая выражать свои надежды, питаемые наперекор всему.

— Она права, — с горечью сказала Нора Анне. — Совершенно права. Да, я зла и завистлива. Мне ненавистен даже самый вид счастливых людей… Но все равно я не жалею, что дала вчера вечером пощечину Джаду Тейлору. Я лишь жалею, что не дернула его за нос в придачу… Ну вот, салаты готовы. Выглядят великолепно, правда? Я люблю — когда я в обычном состоянии — готовить красивые блюда для праздничного стола… Я все же хотела бы, чтобы все прошло хорошо — ради Салли. Наверное, я все-таки люблю ее, хотя в эту минуту мне кажется, что я ненавижу каждого, а Джима Уилкокса больше всех.

— Надеюсь только, что жених не пропадет в самый ответственный момент, — донесся из кладовой замогильный голос. — Так было с Остином Кридом. Он просто забыл, что женится в этот день. Криды всегда были забывчивы, но забыть про собственную свадьбу — это, на мой взгляд, уж слишком!

Девушки переглянулись и разразились веселым смехом. Все лицо Норы изменилось, когда она засмеялась, — просветлело… оживилось… зажглось огнем. Но тут кто-то заглянул в кухню, чтобы сказать, что Варнаву стошнило на лестнице, — вероятно, объелся куриной печенкой. Нора помчалась уничтожать следы кошачьей неделикатности, а тетка Ищейка вышла из буфетной, чтобы выразить надежду, что свадебный пирог не исчезнет подобно тому, как это случилось десять лет назад на свадьбе Элмы Кларк.

К полудню все было в безукоризненном порядке: стол накрыт, кровати красиво застелены, повсюду корзины с цветами; а в одной из больших комнат второго этажа Салли и ее три подружки, во всей красе и блеске, с трепетом ожидали торжественной минуты. Аня в желто-зеленом платье и такой же шляпке смотрела на себя в зеркало и жалела, что Гилберт не видит ее в эту минуту.

— Ты очаровательна, — не без зависти заметила Нора.

— Ты сама прелестно выглядишь. Нора. Это дымчато-голубое платье и эта хорошенькая шляпка подчеркивают блеск твоих волос и голубизну глаз.

— Здесь нет никого, кому было бы небезразлично, как я выгляжу, — с горечью возразила Нора. — Аня, последи за тем, чтобы я улыбалась. Я не должна быть призраком смерти на пиру. Играть свадебный марш все-таки придется мне — у Веры страшно болит голова. Но я куда охотнее сыграла бы похоронный марш, в полном соответствии с дурными предчувствиями тетки Ищейки.

Тетка Ищейка, которая все утро бродила, всем мешая, по дому в не очень чистом пеньюаре и когда-то накрахмаленном, но давно успевшем поникнуть будуарном чепчике, теперь явилась во всем великолепии темно-бордового шелкового наряда. Она сообщила Салли, что один рукав свадебного платья вшит неправильно, и выразила надежду, что ни у кого не покажется из-под платья подол нижней юбки, как это случилось на свадьбе Анны Крусон. Вошедшая в комнату миссис Нельсон, увидев, как прелестна Салли в своем свадебном наряде, расплакалась от избытка чувств.

— Ну, ну, не будь такой сентиментальной, Джейн, — успокаивала тетка Ищейка. — При тебе еще остается одна дочка… и, судя по всему, надолго. Слезы на свадьбе — плохая примета… Надеюсь только, что никто не упадет замертво посреди церемонии, как это произошло со старым дядей Кромвелем на свадьбе Роберты Прингль. Новобрачная провела две недели в постели после пережитого потрясения.

После этого вдохновляющего напутствия невеста и ее подружки спустились в парадную гостиную, где прозвучал свадебный марш, несколько бравурно исполненный Норой, и Салли с Гордоном были благополучно обвенчаны — никто не упал замертво, и кольцо оказалось на месте. Новобрачные выглядели так красиво, что даже тетку Ищейку на несколько минут покинули тревожные мысли.

— В конце концов, — оптимистично сказала она потом Салли, — даже если ты будешь не очень счастлива в браке, ты была бы, вероятно, еще менее счастлива, если бы не вышла замуж.

Нора продолжала с угрюмым видом сидеть перед фортепьяно, однако спустя минуту встала, подошла к Салли и крепко обняла ее, не обращая внимания на вуаль и прочее.

— Ну вот, все и кончилось, — мрачно произнесла Нора, когда после парадного обеда молодые и большинство гостей уехали. Она окинула взглядом комнату, которая, как это всегда бывает после праздника, казалась унылой и заброшенной из-за царящего кругом беспорядка: увядший, затоптанный букетик с чьего-то корсажа, криво стоящие стулья, оторванный кусочек кружева, два оброненных носовых платка, крошки печенья, разбросанные повсюду детьми, темное пятно на потолке, где вода из кувшина, опрокинутого теткой Ищейкой в комнате для гостей, просочилась насквозь. — Нужно убрать все это безобразие, — сердито продолжила Нора. — По расписанию следующий пароход отплывает только в понедельник, так что здесь остается еще довольно много гостей. Молодежь собирается развести на берегу большой костер и устроить танцы при луне. Можешь представить, насколько подходящее у меня настроение для того, чтобы танцевать при луне. Мне больше хочется лечь в постель и поплакать.

— После свадьбы дом всегда кажется печальным и опустевшим, — сказала Аня. — Но я помогу тебе привести все в порядок, а потом мы выпьем по чашечке чая.

— Анна Ширли, по-вашему, чашечка чая — универсальное средство от всех зол и бед? Это тебе следовало бы стать старой девой, а не мне!.. Нет-нет, не обижайся. Я не хочу быть грубой, но, вероятно, такие уж у меня врожденные склонности. Мысль об этих танцах на берегу ненавистна мне даже больше, чем сама свадьба. Раньше Джим всегда бывал у нас на таких танцах… Знаешь, Аня, я решила: возьму и выучусь на сиделку. Я заранее знаю, что эта работа будет вызывать у меня отвращение — да поможет небо моим будущим пациентам! — но я не собираюсь торчать в Саммерсайде и выслушивать насмешки по тому поводу, что осталась на бобах… Ну, давай возьмемся за эту гору жирных тарелок и постараемся сделать вид, будто нам нравится наше занятие.

— Мне оно действительно нравится. Я всегда любила мыть посуду. Это так весело — сделать снова чистым и блестящим что-нибудь грязное и тусклое.

— Тебя следовало бы выставить в музее, — раздраженно отозвалась Нора.

К тому времени, когда на небе появилась луна, на берегу все было готово для танцев. На мысе ярко горел огромный костер, который развели мальчики, набрав прибитых волнами к берегу бревнышек и палок. Воды бухты пенились и сверкали в лунном свете. Аня была полна радостных ожиданий, но смутилась, когда мельком увидела лицо Норы, спускавшейся по лестнице с корзинкой бутербродов для танцующих.

«Она так несчастна. Если бы я могла что-нибудь сделать для нее!»

И тут совершенно неожиданно ей в голову пришла замечательная идея. Аня всегда становилась жертвой внезапных душевных порывов. Бросившись в кухню, она схватила горевшую там маленькую керосиновую лампу и, взбежав по задней лестнице на чердак, поставила этот яркий огонек возле слухового окошка, из которого был виден другой берег бухты. Деревья скрывали это окошко от танцующих.

«Может быть, он увидит огонек и приплывет. Нора, вероятно, ужасно рассердится на меня, но это не будет иметь никакого значения, если он только приплывет. А теперь надо пойти и завернуть в бумагу кусок свадебного пирога для Ребекки Дью».

Джим Уилкокс не приплыл. Вскоре Аня перестала ждать его, а потом среди шумного веселья и вовсе забыла о нем. Нора куда-то пропала, а тетка Ищейка, как ни странно, легла спать. В одиннадцать часов усталые танцоры, зевая, разбрелись по спальням второго этажа. Аня была такой сонной, что даже не вспомнила об оставленной на чердаке лампе. Но в два часа ночи в комнату на цыпочках вошла тетка Ищейка с зажженной свечой в руке, разбудив и ослепив ярким светом девушек.

— Господи помилуй! Что случилось? — испуганно пробормотала Дот Фрейзер, садясь в постели.

— Ш-ш-ш, — предостерегающе зашипела тетка Ищейка; ее глаза почти выскакивали из орбит. — В дом кто-то забрался… Я точно знаю. Что это за звуки?

— Да вроде как кошка мяукает или собака лает, — хихикнула Дот.

— Ничего подобного, — сурово возразила тетка Ищейка. — Я знаю, собака лает в амбаре, но не это меня разбудило. Я слышала глухой удар — громкий, отчетливый звук.

— От привидений, вампиров, длинноногих чудищ и тварей, что стучат в ночи, избави нас, Господь, — пробормотала Аня.

— Тут не до смеха, мисс Ширли! В доме воры. Пойду позову Сэмюела.

Тетка Ищейка исчезла за дверью. Девушки переглянулись.

— Вы не думаете, что… Все свадебные подарки внизу, в библиотеке… — сказала Аня.

— В любом случае — я встаю, — заявила Мейми. — Аня, ты когда-нибудь видела такое лицо, какое было у тетки Ищейки, когда она стояла здесь, низко держа свечу, а тень от ее головы со всеми этими космами падала на стену и потолок? Пострашнее Аэндорской волшебницы![31]

Четыре девушки в пеньюрах выскользнули из комнаты в коридор. Тетка Ищейка снова приближалась, ведя за собой доктора Нельсона в халате и шлепанцах. Миссис Нельсон, которая не могла найти пеньюар, выглядывала с испуганным лицом из-за двери спальни.

— Ох, Сэмюел, не подвергай себя опасности! Если это воры, они могут выстрелить!

— Чушь! Я не верю, что там кто-то есть, — проворчал доктор.

— Говорю тебе, я слышала удар, — с дрожью в голосе сказала тетка Ищейка.

К компании, собравшейся в коридоре, присоединилось несколько юношей. Все вместе они осторожно спустились по лестнице — доктор шел первым, а тетка Ищейка, со свечой в одной руке и кочергой в другой, замыкала шествие.

Из библиотеки в самом деле доносились какие-то звуки. Доктор открыл дверь и вошел.

Варнава, ухитрившийся остаться незамеченным в библиотеке, когда Саула уносили в амбар, сидел на спинке дивана, насмешливо щуря глаза. В тусклом свете мерцающей свечи посреди комнаты стояли Нора и какой-то молодой человек… Молодой человек обнимал Нору и прижимал к ее лицу большой белый носовой платок.

— Хлороформирует ее! — взвизгнула тетка Ищейка, упустив кочергу, которая со страшным грохотом упала на пол.

Молодой человек обернулся и выронил носовой платок. Несмотря на довольно нелепый вид, это был очень симпатичный молодой человек, с лучистыми карими глазами, вьющимися каштановыми волосами, не говоря уже о подбородке, решительно бросавшем вызов всему миру.

Нора подхватила падающий платок и снова прижала его к лицу.

— Джим Уилкокс, что это значит? — с преувеличенной строгостью спросил доктор.

— Яне знаю, что это значит, — довольно сердито ответил Джим. — Знаю только, что Нора вызвала меня нашим старым способом. Я был на масонском банкете[32] в Саммерсайде и вернулся домой только в час ночи, но как только увидел, что в слуховом окошке вашего дома горит свет, так сразу поплыл прямо сюда.

— Никаким сигналом я тебя не вызывала! — возмущенно воскликнула Нора. — Ради Бога, не смотри так, отец! Я не спала. Я сидела у своего окна — я не раздевалась — и вдруг увидела, что со стороны берега приближается какой-то мужчина. Когда он подошел к дому, я узнала в нем Джима и побежала вниз. И я… я наткнулась на дверь библиотеки и разбила нос. Джим как раз пытался остановить кровь.

— Я прыгнул в окно и опрокинул эту скамью…

— Я же говорю вам, что слышала удар, — вставила тетка Ищейка.

— …Но теперь Нора говорит, что не звала меня, так что я готов немедленно избавить вас от моего нежеланного присутствия и принести извинения всем заинтересованным лицам.

— В самом деле очень жаль, что твой ночной покой был нарушен и ты пересек всю бухту по такому нелепому поводу, — отозвалась Нора, стараясь говорить как можно более холодным тоном и усиленно отыскивая еще не испачканное кровью место на платке Джима.

— «Нелепому» — вот именно, — заметил доктор.

— Ты бы все-таки лучше проверил, закрыта ли задняя дверь, — вмешалась тетка Ищейка.

— Это я поставила лампу в окне, — со стыдом призналась Аня, — а потом про нее забыла…

— Как ты посмела! — воскликнула Нора. — Никогда тебе этого не прощу!

— С ума вы, что ли, все сошли? — рассердился доктор. — Из-за чего весь этот переполох? Ради Бога, Джим, закрой окно! Ты продрогнешь до костей на этом сквозняке. Нора, запрокинь голову, и с твоим носом все будет в порядке.

Слезы ярости и стыда, мешаясь с кровью на лице Норы, придавали ей пугающий вид, а Джим Уилкокс выглядел как человек, горячо желающий, чтобы пол, расступившись, помог ему благополучно опуститься в подвал.

— Ну, — воинственно заявила тетка Ищейка, — все, что ты можешь теперь сделать, Джим Уилкокс, — это жениться на ней. Она никогда не найдет себе мужа, если по округе разойдется слух, что ее застали здесь с тобой в два часа ночи.

— Жениться на ней! — раздраженно воскликнул Джим. — О чем я мечтал всю жизнь, как не о том, чтобы жениться на ней? Только этого я всегда и хотел!

— Тогда почему же ты мне давно об этом не сказал? — спросила Нора, резко обернувшись, чтобы взглянуть ему в лицо.

— Не сказал? Да ты всегда была холодна, насмехалась, пренебрегала мной. Несчетное число раз ты превосходила самое себя, стараясь выказать мне свое презрение! Я чувствовал, что нет ни малейшего смысла делать тебе предложение. А в январе ты сказала…

— Ты сам меня на это вызвал!

— Я вызвал! Это мне нравится! Ты искала повод для ссоры, чтобы отделаться от меня!

— Неправда! Я…

— А я еще, как дурак, помчался сюда среди ночи! Думал, ты выставила в окне лампу и хочешь меня видеть. Сделать тебе предложение! Что ж, я сделаю прямо сейчас, чтобы навсегда с этим покончить, и ты можешь иметь удовольствие отказать мне на глазах всей этой компании. Нора Эдита Нельсон, вы согласны стать моей женой?

— О, конечно! Еще бы! — воскликнула Нора так возмутительно нескромно, что даже Варнава покраснел за нее.

Джим бросил на Нору один недоверчивый взгляд, а затем подскочил к ней. Может быть, кровь из носа уже не текла… а может быть, и текла. Это не имело значения.

— Вы, я думаю, совсем забыли, что уже наступило воскресенье, — сказала тетка Ищейка, сама только что вспомнившая об этом. — Я охотно выпила бы чашечку чая, если бы кто-нибудь его приготовил… Я не привыкла к таким сценам. Но, надеюсь, бедная Нора его все-таки заполучила. Во всяком случае, свидетели у нее есть.

Они пошли в кухню, и миссис Нельсон спустилась к ним и приготовила чай. Джим и Нора остались наедине в библиотеке, с Варнавой в качестве дуэньи. Аня не видела Нору до утра… а утром это была совсем другая Нора, лет на десять моложе, счастливая и сияющая.

— Я обязана этим тебе, Аня. Если бы ты не поставила лампу в окне… хотя прошлой ночью две с половиной минуты у меня было такое ощущение, что я могу оторвать тебе уши!

— И подумать только, что я все это проспал! — сокрушался Томми Нельсон.

Но последнее слово осталось за теткой Ищейкой.

— Надеюсь только, что это не будет брак на скорую руку да на долгую муку.


18


Отрывок из письма Гилберту

Сегодня закончился учебный год. И теперь на два месяца — Зеленые Мезонины, и высокие, окропленные росой, ароматные папоротники у ручья, и ленивые, с расплывчатыми очертаниями тени на Тропинке Влюбленных, и лесная земляника на пастбище мистера Белла, и очарование сумрачных елей в Лесу Призраков! Сама моя душа обретает крылья.

Джен Прингль принесла мне букетик ландышей и пожелала счастливых каникул. Она приедет ко мне на субботу и воскресенье как-нибудь в следующем месяце. Кто говорит, что чудес не бывает?

Но маленькая Элизабет убита горем. Я очень хотела, чтобы она тоже приехала ко мне погостить, но миссис Кембл сочла, что «это неразумно». К счастью, я ничего не говорила Элизабет о том, что собираюсь обратиться с такой просьбой к ее бабушке, так что девочка избавлена от горького разочарования.

— Наверное, я буду Лиззи все время, пока вас нет, мисс Ширли, — сказала она. — Во всяком случае, я буду чувствовать себя Лиззи.

— Но только подумай, как будет весело, когда я вернусь, — возразила я. — И ты никак не можешь быть Лиззи. В тебе нет совсем ничего от Лиззи. А я обещаю писать тебе каждую неделю, моя маленькая Элизабет.

— Ах, мисс Ширли, правда? Я еще никогда не получала писем. Как это будет интересно! И я напишу вам… если они дадут мне денег на марку. Но даже если не дадут, вы все равно знайте, что я думаю о вас. Я назвала бурундука, который живет на заднем дворе, в честь вас — Ширли. Вы ведь не против, правда? Бурундуки такие милые, правда? Но Женщина говорит, что они едят корни розовых кустов.

— Только такое она и может сказать! — рассердилась я.

Я спросила Кэтрин Брук, где она собирается провести лето; она ответила коротко:

— Здесь. А вы думали где?

Я почувствовала, что мне, вероятно, следует пригласить ее в Зеленые Мезонины, но я просто не смогла это сделать. Впрочем, я полагаю, она все равно не поехала бы. Но как подумаю, что она все лето проведет без всякого общества в этом отвратительном доме на Темпль-стрит, меня начинает мучить совесть.

На днях Василек принес живого ужа и положил на полу в кухне. Если бы Ребекка Дью могла побледнеть, то, несомненно, побледнела бы.

— Это поистине последняя капля! — воскликнула она.

Нора Нельсон и Джим Уилкокс поженятся в сентябре. Все пройдет очень тихо — без суеты, без толпы гостей, без подружек. Я, однако, получила приглашение и буду присутствовать, хотя вроде как неофициально. Нора говорит, что Джим никогда не вернулся бы к ней, если бы я не поставила в ту ночь лампу у слухового окошка. Он собирался продать свой небольшой магазин и уехать на Запад. Ну и ну! Как подумаю обо всех тех браках, которые, как считается, я устроила…

Салли говорит, что Джиму и Hope предстоит почти все время ссориться, но что, несмотря на это, каждый из них будет гораздо счастливее, чем если бы жил в согласии с кем-нибудь другим. Но я думаю, что они не будут ссориться… На мой взгляд, источник большинства неприятностей в этом мире — обычные недоразумения. Давно ли мы с тобой…

Доброй ночи, любимейший. Твой сон будет сладок, если это зависит от пожеланий

вечно твоей.

Р. S. Последнее предложение — точная цитата из письма, написанного бабушкой тетушки Четти.

Год второй

1

Шумящие Тополя,

переулок Призрака.

14 сентября.


Мне трудно смириться с тем, что наши два прекрасных месяца уже позади. Они действительно были прекрасны, правда, дорогой? И теперь остается всего два года до…


(Несколько абзацев опущено.)


Но и возвращение в Шумящие Тополя было очень приятным — возвращение в мою собственную, личную башню, к моему собственному, особому креслу, к моей собственной, необыкновенно высокой кровати… и даже к Васильку, греющемуся в лучах осеннего солнца на кухонном подоконнике.

Вдовы были очень рады меня видеть, а Ребекка Дью сказала со всей искренностью:

— Хорошо, что вы снова здесь.

Маленькая Элизабет испытывает те же чувства. Мы восторженно встретили друг друга у зеленой двери в стене сада.

— Я немного боялась, что вы попали в Завтра раньше, чем я, — сказала Элизабет.

— Какой сегодня прелестный вечер, — заметила я.

— Где вы, там всегда прелестный вечер, мисс Ширли, — ответила она.

Что за чудесный комплимент!

— Как ты провела лето, дорогая? — спросила я.

— В размышлениях, — мягко ответила маленькая Элизабет. — Я размышляла и воображала все то чудесное, что случится в Завтра.

А потом мы поднялись в мою башню и прочитали рассказ о слонах. В настоящее время маленькую Элизабет очень интересуют слоны.

— Есть что-то волшебное в самом слове «слон», правда? — заметила она с серьезным видом, подперев по своей привычке подбородок обеими руками. — Я рассчитываю встретить множество слонов в Завтра.

Мы обозначили парк слонов на нашей карте сказочной страны. И бесполезно, мой любезный Гилберт, принимать высокомерный и пренебрежительный вид, какой, я знаю, будет у тебя, когда ты дойдешь до этих строк. Совершенно бесполезно. В мире есть и всегда будут феи. Он не может обойтись без них. И кто-то должен его ими обеспечить.

Довольно приятным для меня оказалось и возвращение в школу. Правда, Кэтрин Брук ничуть не приветливее, чем прежде, но мои ученики, похоже, рады меня видеть, а Джен Прингль хочет, чтобы я помогла ей сделать из фольги венчики для головок ангелов — этими головками будет украшен зал, в котором состоится концерт воскресной школы.

На мой взгляд, учебная программа в этом году гораздо интереснее, чем в прошлом. В ней появился такой предмет, как история Канады. Завтра мне предстоит прочесть маленькую «лекцийку» о войне 1812 года[33]. Возникает такое странное чувство, когда перечитываешь, что пишут в учебниках о тех войнах — о событиях, подобных которым никогда больше не будет на нашей земле. Я полагаю, что ни для кого из нас война никогда не станет ничем большим, чем вызывающими чисто академический интерес «битвами давно минувших дней». Невозможно представить себе Канаду вновь ввергнутой в войну. Я счастлива, что тот исторический период давно завершился.

Мы намерены срочно реорганизовать наш драматический клуб, для чего проводим сбор пожертвований по подписке среди всех семей, где есть школьники. Я и Льюис Аллен выбрали зоной своих действий Долиш-роуд и собираемся посетить все расположенные вдоль нее дома в ближайшую субботу. Льюис попробует убить двух зайцев одним ударом: он участвует в конкурсе на лучший фотоснимок живописного фермерского домика. Конкурс объявлен журналом «Сельский дом». Приз составляет двадцать пять долларов, и получение его будет означать для Льюиса возможность купить новый костюм и пальто, крайне необходимые ему. Все лето он трудился на ферме, а теперь опять выполняет работу по дому и прислуживает за столом у своей квартирной хозяйки. Он, должно быть, терпеть не может то, чем ему приходится заниматься, но ни разу ни словом не обмолвился об этом. Мне очень нравится Льюис — он такой решительный и целеустремленный, с очаровательной усмешкой вместо улыбки. Он явно перегружен работой и учебой. В прошлом году я даже боялась, как бы он не заболел от переутомления. Но лето, проведенное в деревне, как кажется, укрепило его здоровье. Будущей весной он закончит среднюю школу, а затем постарается пройти годичный курс занятий в учительской семинарии. Вдовы собираются как можно чаще приглашать его в эту зиму к воскресному ужину. Предварительно мы с тетушкой Кейт обсудили вопрос о «путях и способах» изыскания необходимых для этого средств, и я уговорила ее позволить мне вносить соответствующую и дополнительную плату. Уговаривать Ребекку Дью мы, разумеется, даже не пытались. Я просто спросила тетушку Кейт в присутствии Ребекки, могу ли я хотя бы два раза в месяц приглашать к ужину Льюиса Аллена. Тетушка Кейт холодно ответила, что, по всей вероятности, они не смогут позволить себе такие расходы в дополнение к тем, какие уже несут, принимая у себя по воскресеньям ту или иную одинокую девушку.

У Ребекки Дью вырвался страдальческий возглас:

— Это поистине последняя капля! Так обеднели, что не можем хотя бы изредка покормить бедного, трудолюбивого, серьезного мальчика, который старается получить образование! Да вы тратите куда больше на печенку для Этого Кота, а он и так уже чуть не лопается от жиру. Платите мне на доллар меньше, но приглашайте Льюиса.

Проповедь Ребекки Дью была воспринята должным образом. Льюис будет приходить, но ни Василек, ни Ребекка Дью от этого не пострадают. Милая Ребекка Дью!

Вчера вечером ко мне в башню украдкой пробралась тетушка Четти, чтобы сказать, что ей очень хочется купить себе вышитый бисером чепчик, но что тетушка Кейт считает ее слишком старой для такого чепчика. Чувства тетушки Четти были задеты.

— А вы, мисс Ширли, тоже думаете, что я слишком старая, чтобы носить чепчик, вышитый бисером? Разумеется, я не хочу выглядеть легкомысленной, но я всегда мечтала именно о таком. Они всегда казались мне, если можно так выразиться, изысканными, и теперь они снова в моде.

— Слишком старая! Конечно нет, дорогая, — заверила я ее. — Никто не бывает слишком стар, чтобы носить то, что ему хочется. Если бы вы были слишком старой для такого чепчика, вам не хотелось бы носить его.

— Я куплю его и тем самым брошу вызов Кейт, — заявила тетушка Четти, отнюдь, впрочем, не вызывающе.

Но я думаю, она все же купит себе такой чепчик… и кажется, я знаю, как примирить с этим тетушку Кейт.

Я сижу одна в моей башне. Снаружи, за ее стенами, тихая, тихая ночь, и безмолвие кажется бархатным. Даже тополя не шелохнутся. Я только что высунулась из окна и послала воздушный поцелуй кому-то — в направлении Кингспорта.

2

Долиш-роуд была из числа извилистых, а чудесный, погожий субботний день, казалось, предназначался именно для путников — во всяком случае, так думали Аня и Льюис, когда брели по этой дороге, изредка останавливаясь, чтобы полюбоваться сапфировым блеском пролива, неожиданно мелькнувшего в просвете между деревьями, или чтобы сфотографировать особенно красивый пейзаж или живописный маленький домик среди густой листвы в тенистой лощине. Было, по всей вероятности, далеко не так приятно заходить в сами домики и просить о пожертвованиях в пользу драматического клуба, но Аня и Льюис разделили свои обязанности и действовали по очереди — он уговаривал женщин, она «обрабатывала» мужчин.

— Возьмитесь за мужчин, если идете в этом платье и шляпке, — посоветовала Ребекка Дью. — В свое время я накопила немалый опыт, собирая пожертвования, и весь он говорит о том, что чем красивее и лучше вы одеты, тем больше денег — или обещаний их пожертвовать — вы получите, если вам придется иметь дело с мужчинами. Но если это женщины, надевайте самую старую и некрасивую одежду, какая у вас есть.

— Разве не интересная вещь дорога, Льюис? — сказала Аня мечтательно. — Не прямая, а вот такая — с тупиками и поворотами, за которыми, возможно, скрываются всякие красоты и сюрпризы. Я всегда любила повороты на дорогах.

— Куда идет эта Долиш-роуд? — спросил Льюис, глядя на дело с практической точки зрения, хотя в то же время думая о том, что голос мисс Ширли всегда вызывает у него мысли о весне.

— Я могла бы оказаться противной и по-учительски педантичной, Льюис, и сказать, что она , никуда не идет, а стоит на месте. Но я этого не скажу. Что же до того, куда она идет или куда ведет, не все ли равно! Может быть, на край света и обратно. Вспомни слова Эмерсона: «О, что мне до времени?»[34] Это наш сегодняшний девиз. Я полагаю, что мир как-нибудь просуществует, если мы предоставим его на время самому себе. Взгляни на эти тени облаков… на то спокойствие зеленых долин… на тот дом с яблоней на каждом углу. Вообрази, как он выглядит весной. Сегодня один из тех дней, когда люди чувствуют, что живут, и когда каждый ветер в мире — добрый друг. Я рада, что вдоль этой дороги растет так много душистых папоротников — папоротников с прозрачными, легкими паутинками на них. Это напоминает мне о тех днях, когда я играла или верила — пожалуй, я действительно верила — в то, что эти паутинки — скатерти эльфов.

В неглубокой золотой лощинке они нашли придорожный родник и, присев на мху, казавшемся зарослями крошечных папоротничков, попили из кружки, которую свернул из бересты Льюис.

— Пока человек не иссохнет от жажды и не найдет после долгих поисков воду, — сказал Льюис, — он не знает, что значит испытать настоящее удовольствие от питья. В то лето, когда я работал на Западе, на строительстве железной дороги, я заблудился в один из знойных дней и долгие часы бродил по прерии. И когда мне уже казалось, что я умру от жажды, я неожиданно набрел на хижину какого-то поселенца. Возле нее в рощице ив был маленький родничок, вроде этого. Как я пил! С тех пор я стал лучше понимать Библию и ее любовь к хорошей, чистой воде.

— Нам предстоит получить воду из совсем другого источника, — с тревогой заметила Аня. — Приближается огромная туча и… Льюис, я люблю проливные дожди, но на мне моя лучшая шляпа и одно из лучших платьев. А до ближайших домов не меньше полумили.

— Вон там старая заброшенная кузница, — указал рукой Льюис, — но нам придется бежать…

И они побежали, а потом из укрытия любовались ливнем, как прежде любовались всем остальным, что видели в этот день беззаботного бродяжничества. Сначала мир окутала глухая тишина. Все молоденькие ветерки, что с такой важностью шелестели и шептались в кустам и деревьях, вдруг сложили крылья и сделались неподвижными и беззвучными. Не шевелился ни один лист, не трепетала ни одна тень. Листья кленов на повороте дороги обратились нижней стороной вверх, так что казалось, будто деревья побледнели от страха. Огромная прохладная тень поглотила их, словно зеленая волна — до них добралась туча. Затем стремительный порыв ветра — и хлынул дождь. Он обрушился на листья, затанцевал на дымящейся пылью красной дороге и весело забарабанил по крыше старой кузницы.

— Если это надолго… — сказал Льюис.

Но это было ненадолго. Ливень прекратился так же внезапно, как начался, и солнце брызнуло ярким светом на мокрые, блестящие деревья. В разрывах белых облаков появились слепящие проблески голубого неба. Очертания виднеющегося вдали холма все еще были неясными за пеленой дождя, но расположенная внизу чаша омытой ливнем долины уже переполнялась персикового цвета дымкой. Леса вокруг стояли в сверкающем великолепии почти весеннего наряда, и в ветвях большого клена над самой кузницей запела птичка, словно обманулась и поверила, что это действительно весна, таким изумительно свежим и душистым стал вдруг мир.

— Давай исследуем вот это, — сказала Аня, когда они возобновили свое путешествие. Она смотрела на узкую боковую дорогу, которая протянулась между двумя утопающими в высоком золотарнике старыми редкими изгородями из жердей.

— Не думаю, чтобы кто-нибудь жил на этой дороге, — с сомнением покачал головой Льюис. — Скорее всего, это просто одна из дорог, ведущих к гавани.

— Это неважно. Давай пройдем по ней. Я всегда питала слабость к боковым дорогам, как к чему-то лежащему в стороне от проторенного пути, к чему-то затерянному, зеленому, уединенному. Вдохни запах этой мокрой травы, Льюис. К тому же я всем своим существом чувствую, что на ней есть дом… определенного рода дом… очень фотогеничный дом.

Анина интуиция ее не обманула. Вскоре они увидели дом — и к тому же фотогеничный. Это был необычный, старинный дом, с низкими свесами крыши, с квадратными окнами, каждое из которых делилось рамой на множество звеньев. Почтенные старые ивы покровительственно простерли над ним свои ветви, а вокруг со всех сторон теснились явно неухоженные кусты и другие многолетние растения. Он был обветшавшим и серым от непогоды, но видневшиеся за ним амбары производили впечатление крепких и современных во всех отношениях, их вид говорил о зажиточности.

— Я не раз слышал, мисс Ширли, что когда хозяйственные постройки фермера лучше, чем его дом, это верный признак того, что его доходы превышают расходы, — заметил Льюис, неторопливо шагая рядом с Аней по поросшей травой дорожке с глубокими колеями.

— Скорее это признак того, что он больше думает о своих лошадях, чем о семье, — засмеялась Аня. — Я не надеюсь, что здесь пожертвуют что-нибудь на наш клуб, но из всех домов, какие мы видели до сих пор, у этого больше всего шансов оказаться самым живописным. На фотографии не будет видно, какой он серый.

— Непохоже, чтобы по этой дорожке много ездили, — сказал, пожав плечами, Льюис. — Очевидно, люди, живущие здесь, не особенно общительны. Боюсь, выяснится, что они даже не знают, что такое драматический клуб. Пожалуй, я сделаю снимок, прежде чем мы поднимем кого-нибудь из этой берлоги.

Дом казался нежилым, но все же, после того как фотография была сделана, они открыли маленькую белую калитку, пересекли двор и постучали в выгоревшую на солнце голубую кухонную дверь — парадная явно была так же, как в Шумящих Тополях, больше для вида, чем для использования (если про дверь, буквально скрытую за побегами дикого винограда, можно сказать, что она «для вида»).

Они рассчитывали, по меньшей мере, на вежливость — такую, с какой их встречали до сих пор в других домах (неважно, сопровождалась она щедростью или нет), и потому пришли в полное замешательство, когда дверь распахнулась и на пороге вместо улыбающейся жены или дочери фермера, которых они ожидали увидеть, появился высокий широкоплечий мужчина лет пятидесяти с седеющими волосами и кустистыми бровями, бесцеремонно спросивший:

— Чего надо?

— Мы зашли в надежде заинтересовать вас нашим школьным драматическим клубом, — довольно неуклюже начала Аня. Но она была избавлена от дальнейших усилий.

— Никогда о нем не слыхал. И слышать не точу. Это меня не касается, — бескомпромиссно перебил ее хозяин, и дверь быстро захлопнулась перед носом посетителей.

— Похоже, мы нарвались на грубость, — заметила Аня, когда они зашагали прочь.

— Любезный и обходительный джентльмен, — усмехнулся Льюис. — Жаль мне его жену, если она у него есть.

— Не думаю, чтобы у него была жена, иначе она его немного пообтесала бы, — сказала Аня, стараясь вернуть себе утраченное душевное равновесие. — Хотела бы я, чтобы за него могла взяться Ребекка Дью. Но так или иначе, а мы сфотографировали его дом, и я предчувствую что этот снимок получит первый приз… Вот досада! Мне в туфлю попал камешек, и я намерена вытряхнуть его, для чего присяду на каменную оградку, принадлежащую этому джентльмену, — с его разрешения или без оного.

— К счастью, здесь нас уже не видно из дома, — заметил Льюис.

Аня только что снова зашнуровала туфлю, когда они услышали, как кто-то осторожно пробирается к ним справа через густой кустарник. Вскоре из зарослей появился мальчик лет восьми с большим полукруглым пирогом с начинкой, крепко зажатым в пухлых ручках. Он остановился чуть поодаль, застенчиво глядя на Аню и Льюиса. Это был красивый ребенок с блестящими каштановыми кудрями, большими доверчивыми карими глазами и тонкими чертами лица. Несмотря на то что он был с непокрытой головой и голыми икрами, а весь его наряд состоял из полинявшей голубой хлопчатой рубашки и потрепанных вельветовых бриджей, его облик дышал изяществом и благородством. Он выглядел как переодетый маленький принц.

За его спиной стоял большой черный ньюфаундленд, голова которого была почти на уровне плеча мальчика.

Аня смотрела на них с улыбкой, неизменно завоевывавшей детские сердца.

— Привет, сынок! — сказал Льюис. — Ты чей?

Мальчик шагнул вперед с ответной улыбкой, протягивая свой пирог.

— Это вам, — робко произнес он. — Папа испек его для меня, но я лучше отдам вам. У меня и так много всякой еды.

Аня быстро подтолкнула локтем Льюиса, который хотел было, не слишком тактично, отвергнуть любезное предложение. Поняв намек, он с серьезным видом принял угощение и передал Ане. Она с такой же серьезностью разломила пирог пополам и вернула ему половину. Оба знали, что должны съесть его, но испытывали тягостные сомнения относительно «папиных» кулинарных способностей. Впрочем, едва отведав угощение, они успокоились: хоть «папа» и не отличался вежливостью, печь яблочные пироги он, бесспорно, умел.

— Очень вкусно, — сказала Аня. — Как тебя зовут, дорогой?

— Тедди Армстронг, — ответил маленький благодетель. — Но папа всегда зовет меня Малышом. У него только я и есть. Папа ужасно любит меня, а я ужасно люблю папу. Боюсь, вы подумали, что он невежливый, потому что он так быстро закрыл дверь. Но он не хотел вас обидеть. Я слышал, что вы просили поесть. («Мы не просили, но это неважно», — подумала Аня.) Я был в саду, за штокрозами, и сразу решил, что отдам вам мой пирог, потому что мне всегда жаль людей, которым не хватает еды. Мне хватает — всегда. Мой папа замечательно готовит. Знали бы вы, какой рисовый пудинг он делает!

— А изюм он в него кладет? — спросил Льюис, лукаво блеснув глазами.

— Уйму. Мой папа совсем не жадный.

— У тебя нет мамы, милый? — спросила Аня.

— Нет. Моя мама умерла. Миссис Меррилл сказала мне однажды, что мама ушла на небеса но папа говорит, что никаких небес не существует, а он, я думаю, должен знать. Он ужасно умный. Он прочитал тысячи книг. И я хочу стать точно таким, как он, когда вырасту… только я всегда буду давать людям поесть, если они просят. Понимаете, папа не очень любит людей, но ко мне он всегда ужасно добрый.

— Ты ходишь в школу? — спросил Льюис.

— Нет. Папа учит меня дома. Но попечители сказали ему, что со следующего года я должен ходить в школу. Я думаю, мне понравится. Там будут другие мальчики, с которыми я смогу играть. Конечно, у меня есть Карло, и с папой очень весело играть, когда у него есть свободное время. Но папа очень занят. Ведь ему приходится самому делать все на ферме, да еще и содержать в чистоте дом. Поэтому-то он и не хочет, чтобы люди приходили и его отвлекали. Я буду ему помогать, когда подрасту, и тогда у него появится больше времени для того, чтобы быть вежливым.

— Пирог что надо, Малыш, — сказал Льюис, проглотив последнюю крошку.

Глаза Малыша засияли от удовольствия.

— Я так рад, что он вам понравился.

— Хочешь сфотографироваться? — спросила Аня, чувствуя, что никак не годится предлагать деньги этой маленькой щедрой душе. — Если хочешь, Льюис тебя снимет.

— Конечно хочу! — горячо воскликнул Малыш. — И Карло тоже?

— Разумеется, Карло тоже.

Аня красиво расположила обоих на фоне кустов. Малыш стоял, обняв за шею своего большого лохматого друга — и мальчик, и пес, похоже, были одинаково довольны. Льюис сделал снимок, использовав оставшуюся у него последнюю фотопластинку.

— Если выйдет хорошо, пришлю тебе снимок по почте, — пообещал он. — Как написать адрес?

— Мистеру Джеймсу Армстронгу, для передачи Тедди Армстронгу, Гленкоув-роуд, — сказал Малыш. — Вот будет здорово, если что-то придет по почте лично мне! До чего я буду рад! Я не скажу папе ни слова заранее, так что для него это будет замечательный сюрприз.

— Ну, через две-три недели жди посылку, — сказал Льюис, когда они прощались с мальчиком.

Аня вдруг наклонилась и поцеловала загорелое личико. В нем было что-то, тронувшее ее сердце. Мальчик был такой милый… такой мужественный… и без матери!

Дойдя до поворота дорожки, они оглянулись и увидели, что он стоит на каменной оградке вместе со своим псом и машет им рукой.

Разумеется, Ребекка Дью знала все об Армстронгах.

— Жена Джеймса Армстронга умерла пять лет назад. Он так и не оправился после этой утраты. Прежде он не был грубым — довольно приятный мужчина, хотя немного отшельник. Такой уж уродился. Он души не чаял в своей маленькой жене — она была на двадцать лет моложе его. Я слышала, что ее смерть стала для него ужасным ударом. После этого его характер, похоже, совсем изменился. Он стал угрюмым и чудаковатым. Не хочет даже взять служанку. Сам следит за домом и за ребенком. Он много лет жил холостяком, так что опыт у него есть.

— Но для ребенка это не жизнь, — заметила тетушка Четти. — Отец никогда не водит его в церковь или еще куда-нибудь, где он видел бы людей.

— Я слышала, Джеймс боготворит мальчика, — откликнулась тетушка Кейт.

— «Да не будет у тебя других богов пред лицем Моим»[35], — неожиданно процитировала Ребекка Дью.

3

Прошло почти три недели, прежде чем Льюис нашел время, чтобы проявить фотографии. Он принес их в Шумящие Тополя воскресным вечером, когда в первый раз пришел к ужину. И дом, и Малыш вышли замечательно. Мальчик улыбался с фотографии, по словам Ребекки Дью, «точь-в-точь живой».

— Да он похож на тебя, Льюис! — воскликнула Аня.

— Действительно похож, — согласилась Ребекка Дью, бросив беспристрастный взгляд на снимок. — Как только я увидела это лицо, сразу поняла, что оно мне кого-то напоминает, только не могла догадаться кого.

— Ну да… глаза… лоб… выражение в целом — твои, Льюис! — сказала Аня.

— Не верится, что я когда-то был таким хорошеньким мальчуганом, — пожал плечами Льюис. — У меня где-то есть снимок, сделанный, когда мне было лет семь. Надо будет его поискать и сравнить. Вот бы вы посмеялись, мисс Ширли, если бы увидели! Я там наисерьезнейший ребенок с длинными кудрями и кружевным воротником и стою прямой, как палка. Я думаю, мою голову зажали в одной из тех трехпалых штуковин, какими пользовались раньше фотографы. Если между мной и Малышом действительно есть какое-то внешнее сходство, то это простая случайность. Он не может быть моим родственником. У меня нет никакой родни здесь, на острове… теперь.

— Где ты родился? — поинтересовалась тетушка Кейт.

— В Нью-Брансуике. Отец и мать умерли, когда мне было десять, и я приехал сюда к двою родной сестре отца — я звал ее тетя Ида. Она как вы знаете, тоже умерла — три года назад.

— Джим Армстронг родом из Нью-Брансуика, — вмешалась Ребекка Дью. — Он не настоящий «островитянин», а иначе не был бы таким чудаком. У нас есть свои странности, но мы, по меньшей мере, люди воспитанные.

— Я не уверен, что хотел бы найти родственника в этом любезном мистере Армстронге, — усмехнулся Льюис, с аппетитом принимаясь за коричные гренки. — Но, пожалуй, когда фотография будет доделана и наклеена на картон, я сам отвезу ее на Гленкоув-роуд и попробую кое-что разузнать. Возможно, мы какие-нибудь дальние родственники. Я почти ничего не знаю о родне моей матери — живы ли они еще или нет. Я всегда считал, что нет. Из родственников отца никого не осталось, это я точно знаю.

— Но, если ты отвезешь фотографию сам, не будет ли Малыш немного разочарован? — спросила Аня. — Ведь он лишится волнующего удовольствия получить что-нибудь по почте.

— Я возмещу ему эту потерю. По почте он получит от меня что-нибудь другое.

В следующую субботу после полудня Льюис подъехал к Шумящим Тополям в древней повозке, запряженной еще более древней клячей.

— Мисс Ширли, я еду на Гленкоув-роуд, чтобы отдать фотографию Малышу Армстронгу. Если вы уверены, что от стремительного бега моего рысака у вас не будет замирать сердце, я хотел бы, чтобы вы поехали со мной. Надеюсь, ни одно из колес не отвалится.

— Где же ты нашел эти мощи, Льюис? — спросила Ребекка Дью.

— Не смейтесь над моим лихим скакуном, мисс Дью. Имейте уважение к возрасту. Мистер Бендер одолжил мне кобылу и повозку, с тем чтобы я выполнил его поручение на Долиш-роуд. А на то, чтобы идти пешком туда и обратно, у меня сегодня нет времени.

— Времени! — фыркнула Ребекка Дью. — Да я сходила бы туда и обратно куда быстрее, чем эта животина!

— И принесли бы оттуда мешок картошки для мистера Бендера? Вы удивительная женщина!

Красные щеки Ребекки Дью сделались краснее обычного.

— Нехорошо смеяться над старшими, — с упреком сказала она, а затем, воздавая добром за зло, добавила: — Не хочешь ли съесть несколько пончиков, перед тем как поедете?

Тем не менее, оказавшись на открытой местности, белая кобыла неожиданно развила удивительную тягловую силу. Они трусили по дороге, и Аня посмеивалась про себя. Что сказала бы миссис Гарднер или даже тетя Джеймсина, если бы они видели ее сейчас? Впрочем, ее это мало заботило. Это был чудесный день для поездки через леса и поля, соблюдающие свой прелестный старинный осенний ритуал, а Льюис был замечательным спутником. Никому другому из ее знакомых и в голову не пришло бы пригласить ее проехаться в допотопной бричке Бендера. Но Льюис даже не предполагал, что в таком приглашении есть что-либо странное. Какая разница, как вы путешествуете, если в конце концов доберетесь туда, куда нужно? В каком бы экипаже вы ни ехали, мирные вершины холмов в глубине острова будут такими же голубыми, дороги такими же красными, клены в таком же великолепии осеннего убранства. Льюис был философом и так же равнодушно относился к тому, что люди могли посмеяться над его конем и бричкой, как и к тому, что некоторые из одноклассников называли его «девчонкой», поскольку он платил за стол и жилье тем, что выполнял самую разную работу по дому для своей квартирной хозяйки. Пусть называют! Он все равно осуществит свои замыслы и когда-нибудь сам посмеется над теми, кто сейчас смеется над ним! Может быть, его карманы и пусты, но голова — нет… Ну а пока, в этот прекрасный день, все вокруг казалось настоящей идиллией, и им предстояло снова увидеться с Малышом. О своем намерении заехать к Армстронгам и о цели этого визита они сказали шурину мистера Бендера, когда тот поставил мешок картошки на задок их брички.

— Вы хотите сказать, что у вас есть фотография маленького Тедди Армстронга? — воскликнул мистер Меррилл.

— Именно так, и притом совсем неплохая. — Льюис развернул бумагу и с гордостью протянул ему снимок. — Не думаю, чтобы даже профессиональный фотограф сумел снять лучше.

Мистер Меррилл звучно хлопнул себя по бедру.

— Вот это да! Ведь Малыш Армстронг умер…

— Умер! — в ужасе вскрикнула Аня. — Не может быть! Ох, мистер Меррилл, не говорите мне… что этот милый мальчик…

— Мне очень жаль, мисс, но это так. Его отец вне себя от отчаяния, тем более что у него не осталось даже портрета мальчика. А тут у вас отличный снимок! Ну и ну!

— Это… это кажется невозможным! — Глаза Ани были полны слез. Она снова видела перед собой стройную маленькую фигурку, стоящую на низком каменном парапете и машущую им на прощание рукой.

— Сожалею, но это чистейшая правда. Скоро три недели, как он умер. Воспаление легких. Мучился, говорят, ужасно, но был мужественнее и терпеливее любого взрослого. Не знаю, что теперь будет с Джимом Армстронгом. Говорят, он совсем как безумный — ни на что не глядит и лишь бормочет все время про себя: «Если бы у меня только был портрет моего Малыша!»

— Мне очень жаль этого человека, — неожиданно произнесла миссис Меррилл. Она стояла рядом с мужем — сухопарая, с седеющими волосами, в потрепанном ситцевом платье и простом клетчатом переднике — и до сих пор не вмешивалась в разговор. — Он довольно зажиточный, и я всегда чувствовала, что он смотрит на нас свысока, так как мы бедны. Но у нас есть наш мальчик. А пока у людей есть что любить, не имеет никакого значения, насколько они бедны.

Аня взглянула на миссис Меррилл с особым уважением. Запавшие серые глаза этой женщины не были красивы, но когда она встретилась взглядом с Аней, обе почувствовали, что между ними существует нечто вроде духовного родства. Аня никогда прежде не видела миссис Меррилл и никогда больше не встречалась с ней, но всегда вспоминала ее как женщину, которая постигла глубочайший секрет жизни: вы не бедны, если у вас есть что любить.

Этот чудесный осенний день вдруг потерял для Ани всю свою прелесть. Малыш каким-то удивительным образом сумел покорить ее сердце за время их короткой встречи. В молчании она и Льюис проехали по Гленкоув-роуд и затем по узкой, поросшей травой дорожке. На камне перед голубой дверью лежал Карло. Когда они вылезли из брички, он подошел к ним и, лизнув Анину руку, взглянул ей в лицо большими печальными глазами, словно желая узнать, нет ли каких-нибудь новостей о его маленьком друге. Дверь была открыта, и в тускло освещенной комнате они увидели человека, который сидел уронив голову на стол. Когда Аня постучала, он вздрогнул, встал и подошел к двери. Аню поразило то, как он изменился, — изможденный, небритый, с впалыми щеками и ввалившимися глазами, то и дело вспыхивавшими странным огнем. В первый момент ей показалось, что она услышит какую-нибудь грубость, но он узнал ее и сказал вяло и равнодушно:

— Это опять вы? Малыш рассказывал мне, что вы говорили с ним и поцеловали его. Вы ему понравились. Я пожалел, что был так нелюбезен с вами в тот раз. Что вам нужно?

— Мы хотим показать вам кое-что, — мягко ответила Аня.

— Может быть, вы войдете и присядете? — предложил он угрюмо.

Льюис без лишних слов достал фотографию Малыша и протянул мужчине. Тот схватил снимок, бросил на него изумленный, жадный взгляд и, упав на стул, разразился слезами. Никогда еще Аня не видела, чтобы мужчина так плакал. Она и Льюис в сочувственном молчании стояли чуть поодаль, пока он не овладел собой.

— О, вы не знаете, что этот снимок значит для меня, — наконец сказал он прерывающимся голосом. — У меня не было портрета Малыша. А я не такой, как другие: я не могу вспомнить лицо. Большинство людей умеют мысленно видеть лица, а я нет. И с тех пор как Малыш умер, это было ужасно. Я даже не мог вспомнить, как он выглядел. А теперь вы принесли мне это… после того как я был так груб с вами. Садитесь! Садитесь! Я не в силах выразить мою благодарность. Я думаю, вы спасли мой рассудок… а может быть, мою жизнь. О мисс, до чего похож! Можно подумать, сейчас заговорит! Мой дорогой Малыш! Как я буду жить без него? Мне теперь незачем жить. Сначала его мать, теперь он…

— Такой милый мальчуган, — сказала Аня с нежностью.

— Да, вы правы. Маленький Тедди — Теодор, это имя дала ему мать. Он был для нее «даром Бога» — так она говорила… И умереть такой мучительной смертью! Он был таким бойким и полным жизни… и быть сокрушенным болезнью! А он оставался терпелив и совсем не жаловался. Однажды он улыбнулся, глядя мне в лицо, и сказал: «Знаешь, папа, мне кажется, в одном ты ошибался — только в одном. Наверное, небеса все-таки есть, правда? Правда, папа?» И я сказал ему, что есть. Прости меня, Господь, за то, что я когда-то пытался учить его другому! И он снова улыбнулся, вроде как был доволен, и добавил: «Ну вот, папа, я тоже иду туда. Там мама и Бог, так что мне будет хорошо. Но я тревожусь о тебе, папа. Тебе будет ужасно одиноко без меня. Но ты сделай все, что в твоих силах, и будь вежливым с людьми, а когда-нибудь потом приходи к нам». Он заставил меня пообещать, что я постараюсь не отчаиваться, но, когда он умер, я просто не мог вынести эту пустоту. Я сошел бы с ума, если бы вы не принесли мне этот снимок. Теперь будет не так тяжело…

Некоторое время он говорил о Малыше, находя в этом, по-видимому, утешение и удовольствие. Его сдержанность и неприветливость исчезли, словно скинутое одеяние. Наконец Льюис достал другую, маленькую, пожелтевшую от времени фотографию и показал ему.

— Вам это кого-нибудь напоминает, мистер Армстронг? — спросила Аня.

Мужчина с недоумением вглядывался в снимок.

— Ужасно похоже на Малыша, — пробормотал он. — Кто бы это мог быть?

— Это я, — сказал Льюис, — когда мне было семь лет. Именно из-за этого моего удивительного сходства с Тедди мисс Ширли заставила меня привезти с собой и показать вам эту фотографию. Я подумал, что, возможно, я и Малыш какие-нибудь дальние родственники. Меня зовут Льюис Аллен. Я родился в Нью-Брансуике. Моего отца звали Джордж Аллен.

Джеймс Армстронг отрицательно покачал головой, а затем спросил:

— Как звали твою мать?

— Мэри Гардинер.

Несколько мгновений Джеймс Армстронг смотрел на него молча.

— Она моя единоутробная сестра, — сказал он наконец. — Я почти не знал ее — видел лишь однажды. После смерти моего отца я воспитывался в семье дяди. Мать вышла замуж второй раз и уехала. Она приезжала повидать меня и однажды привезла с собой маленькую дочку. Вскоре после этого мать умерла, и я больше никогда не видел свою сестру. А переехав на остров, я и вовсе потерял ее след. Так что ты мой племянник и двоюродный брат Малыша.

Это была поразительная новость для юноши, считавшего, что он один как перст на этом свете.

Льюис и Аня провели весь вечер у мистера Армстронга и нашли его очень начитанным и умным человеком. Оба почувствовали симпатию к нему. Оказанный им прежде нелюбезный прием был совсем забыт, и они видели подлинную ценность характера под доселе скрывавшей его непривлекательной оболочкой.

— Конечно, Малыш не мог бы так горячо любить своего отца, если бы тот не был хорошим человеком, — заметила Аня, когда на закате они с Льюисом возвращались в Шумящие Тополя.

А когда в следующую субботу Льюис зашел повидать своего дядю, тот сказал ему:

— Вот что, парень, приходи и живи у меня. Ты мой племянник, и я могу неплохо обеспечить тебя — так, как я обеспечил бы Малыша, если бы он был жив. Ты один на свете, и я тоже один. Ты мне нужен. Я опять стану черствым и желчным, если буду жить здесь в одиночестве. Я хочу, чтобы ты помог мне выполнить обещание, которое я дал Малышу. Его место свободно. Приди и займи его.

— Спасибо, дядя. Я постараюсь, — ответил Льюис, подавая ему руку.

— И привози иногда твою учительшу… Мне нравится эта девушка. Малышу она тоже нравилась. «Папа, — сказал он мне, — я не думал, что мне будет приятно, если кто-нибудь, кроме тебя вдруг меня поцелует, но мне было приятно, когда она это сделала. Было что-то особенное в ее глазах, папа».

4

— Старый термометр на крыльце показывает ноль, а новый у боковой двери плюс десять[36], — заметила Аня в один из холодных декабрьских вечеров. — Так что даже не знаю, брать с собой муфту или нет.

— Лучше верить старому термометру, — посоветовала осторожная Ребекка Дью. — Он, вероятно, привычнее к нашему климату. А куда вы идете в такой холодный вечер?

— На Темпль-стрит. Хочу предложить Кэтрин Брук провести рождественские каникулы вместе со мной в Зеленых Мезонинах.

— Испортите себе все праздники, — внушительным тоном заявила Ребекка Дью. — Она и ангелам стала бы выказывать свое презрение, эта особа… то есть в том случае, если бы соизволила почтить своим присутствием небеса. А хуже всего то, что она гордится своими дурными манерами. Считает — я уверена, — что они свидетельствуют о силе характера.

— Мой ум соглашается с каждым вашим словом, но сердце просто отказывается верить, — сказала Аня. — Несмотря на все, я чувствую, что под неприятной оболочкой скрывается всего лишь застенчивая и несчастная девушка. Здесь, в Саммерсайде, мне никогда не удастся улучшить наши отношения, но если я сумею зазвать ее в Зеленые Мезонины, мне кажется, она оттает.

— Ничего не получится. Она не поедет, — уверенно предсказала Ребекка Дью. — Скорее всего, она сочтет ваше приглашение оскорблением — подумает, что вы хотите оказать ей благодеяние. Мы приглашали ее однажды на Рождество, за год до вашего приезда, — помните, миссис Маккомбер, тот год, когда нам подарили двух индюшек и мы не знали, как их съедим? — и вот что она сказала: «Нет, спасибо. Что я ненавижу, так это слово „Рождество“».

— Но это ужасно — ненавидеть Рождество! Что-то нужно сделать! Я намерена пригласить ее в Зеленые Мезонины, и что-то говорит мне, что она поедет.

— Почему-то, когда вы говорите, что произойдет та или иная вещь, веришь, что так и будет, — неохотно призналась Ребекка Дью. — Нет ли у вас дара ясновидения? У матери капитана Маккомбера был. Меня всегда прямо в дрожь бросало.

— Не думаю, чтобы я обладала чем-то таким, от чего вас должно бросать в дрожь. Только… у меня вот уже некоторое время такое ощущение, что, несмотря на всю свою язвительность, Кэтрин Брук едва не сходит с ума от одиночества и что мое приглашение поступит в благоприятный психологический момент.

— Разумеется, я не бакалавр гуманитарных наук, — с глубочайшим смирением отвечала Ребекка Дью, — и я признаю ваше право употреблять не понятные мне слова. Не отрицаю я и того, что вы можете из людей веревки вить. Взять хотя бы то, как вы справились с Принглями. Но повторяю, жаль мне вас, если вы возьмете с собой на Рождество это сочетание айсберга с теркой для мускатных орехов.

Аня была далеко не так уверена в себе, как она пыталась это изобразить, шагая в направлении Темпль-стрит. В последнее время Кэтрин Брук была просто невыносима. Снова и снова Аня, сталкиваясь с враждебностью и пренебрежением, повторяла так же мрачно, как ворон Эдгара По: «Никогда!»[37] Не далее как вчера поведение Кэтрин на педагогическом совете было прямо-таки оскорбительным. Но в какой-то момент, неожиданно взглянув на нее, Аня увидела в глазах девушки страстное, почти неистовое выражение, словно у запертого в клетке существа, сходящего с ума от тоски. Первую половину ночи Аня не спала и все пыталась решить, приглашать Кэтрин в Зеленые Мезонины или нет. Лишь приняв окончательное решение, она уснула.

Квартирная хозяйка Кэтрин провела Аню в гостиную и пожала пухлыми плечами, когда та спросила, можно ли видеть мисс Брук.

— Я скажу ей, что вы здесь, но спустится ли она, не знаю. Злится. Я сказала ей сегодня за обедом, что миссис Ролинс говорит, что то, как она одевается, просто неприлично для учительницы саммерсайдской школы. Ну а она приняла это, как всегда, высокомерно.

— Мне кажется, вам не следовало говорить мисс Брук об этом, — с упреком взглянула на нее Аня.

— Но я подумала, что надо, чтобы она это знала, — несколько желчно возразила миссис Деннис.

— А вы не подумали, что надо, чтобы она знала и то, что инспектор назвал ее одной из лучших учительниц в приморских провинциях? — спросила Аня. — Или об этом вы не знали?

— Да, я слышала об этом. Но она и без того заносчива. Гордыня — недостаточно сильное слово, чтобы это описать… хотя чем ей гордиться, я не знаю. Конечно, она и так уже была зла на меня, так как я сказала, что не позволю ей завести пса. Сказала, что будет платить за его прокорм и следить, чтобы он не причинял беспокойства. Но что я стала бы делать с ним, пока она в школе? Я решительно воспротивилась. «Я не сдаю жилье собакам», — заявила я ей.

— Ах, миссис Деннис, позвольте ей держать пса! Он не причинял бы вам беспокойства… большого беспокойства. А пока она в школе, вы могли бы держать его в подвале. К тому же собака — такой надежный сторож по ночам. Я так хотела бы, чтобы вы согласились… пожалуйста!

В Аниных глазах всегда, когда она произносила «пожалуйста», было что-то такое, отчего людям было трудно отказать ей в ее просьбе. Миссис Деннис, несмотря на пухлые плечи и болтливый язык, вовсе не была жестокосердна. Просто Кэтрин Брук задевала ее порой за живое своей неучтивостью.

— С какой стати вам волноваться, есть у нее собака или нет? Вот уж не думала, что вы с ней в дружбе. У нее нет никаких друзей. В жизни не видела таких необщительных квартиранток.

— Я думаю, что именно потому ей и хочется завести собаку. Никто из нас, миссис Деннис, не может жить без хоть какого-нибудь рода дружеского общения.

— Ну, это первый проблеск чего-то человеческого, какой я в ней замечаю, — заявила миссис Деннис. — Пожалуй, у меня нет особых возражений против пса, но она вроде как раздражила меня этой своей язвительной манерой спрашивать. «Я полагаю, миссис Деннис, вы ответили бы отказом, если бы я спросила вас, можно ли мне держать собаку?» — говорит мне и с самым высокомерным видом. «И правильно полагаете», — говорю, так же высокомерно, как она. Я, как большинство людей, не люблю брать назад свои слова, но разрешаю вам передать ей, что она может держать пса, если ручается, что он не будет пакостить в гостиной.

С содроганием глядя на пропыленные кружевные занавески и отвратительные фиолетовые розы на ковре, Аня подумала, что вид этой гостиной не стал бы намного хуже, даже если бы в ней и «напакостил» какой-нибудь пес.

"Мне жаль любого человека, которому приходится проводить Рождество в такой квартире, — думала она. — Неудивительно, что Кэтрин ненавидит это слово. Я хотела бы хорошенько проветрить этот дом. Здесь какой-то застарелый запах стряпни. Почему, почему Кэтрин продолжает жить здесь, когда у нее хорошее жалованье?"

— Она говорит, что вы можете подняться к ней, — такое сообщение принесла миссис Деннис. К ее удивлению, мисс Брук поступила в соответствии с правилами приличия.

Узкая, крутая лестница вызывала неприятные чувства. Никто, у кого не было такой необходимости, не стал бы подниматься по ней. Линолеум на лестничной площадке второго этажа был истерт до дыр. Маленькая задняя комната, где вскоре очутилась Аня, казалась даже еще более унылой, чем гостиная. Свет единственного газового рожка, не прикрытого абажуром, слепил глаза. В комнате была железная кровать с продавленным матрасом и узкое, скудно задрапированное окно, из которого открывался вид на огород с его богатым урожаем жестяных консервных банок. Но за огородом было чудесное небо и ряд пирамидальных тополей на лиловом фоне отдаленных холмов.

— Ax, мисс Брук, взгляните на закат! — восхищенно сказала Аня, садясь в скрипучее, жесткое кресло-качалку, на которое нелюбезно указала ей Кэтрин.

— Я видела немало закатов, — холодно отозвалась последняя, не двигаясь с места, а про себя с горечью подумала: «Снисходишь до меня с этими твоими закатами!»

— Этого заката вы не видели. Нет двух похожих закатов. Только присядьте здесь, и пусть наши души впитают его, — сказала Аня, а про себя подумала: «Ты хоть когда-нибудь говоришь что-нибудь приятное?»

— Без глупостей, прошу вас!

Самые обидные на свете слова! Да еще и это оскорбительное презрение в резком тоне Кэтрин. Аня отвернулась от заката и, уже желая встать и уйти, взглянула на Кэтрин. Но глаза Кэтрин выглядели как-то странно. Не было ли в них слез? Конечно нет. Невозможно было представить себе Кэтрин Брук плачущей.

— Вы не слишком радушно принимаете меня, — медленно произнесла Аня.

— Я не могу притворяться. Я не обладаю вашим замечательным даром вести себя по-королевски: всегда говорить каждому именно то, что приличествует случаю. Вы не желанная гостья, и разве в такой комнате можно радушно принимать кого бы то ни было?

Кэтрин презрительным жестом указала на выцветшие обои, обшарпанные жесткие стулья и шаткий туалетный столик с его обвисшей нижней юбочкой из ненакрахмаленного муслина.

— Это неуютная комната, но почему вы живете в ней, если она вам не нравится?

— Почему, почему! Вам не понять. Да это и неважно. Меня не волнует, что думают другие… Что привело вас сюда сегодня? Не думаю, что вы пришли только для того, чтобы «впитывать закат».

— Я пришла, чтобы спросить, не хотите ли вы провести рождественские каникулы вместе со мной в Зеленых Мезонинах.

«Ну вот, — подумала Аня, — теперь меня ждет град саркастических замечаний! Хоть бы она, по крайней мере, села, а то стоит так, словно ждет, когда же я наконец уйду».

Однако в комнате на несколько мгновений воцарилось молчание. Затем Кэтрин медленно заговорила:

— Почему вы приглашаете меня? Не потому же, что я вам нравлюсь. Даже вы не могли бы притвориться, что это так.

— Я приглашаю вас потому, что мне невыносима мысль о человеке, проводящем Рождество в таком месте, — чистосердечно ответила Аня. И тогда прозвучало саркастическое:

— О, понимаю! Обычный для рождественского сезона порыв сострадания к ближнему. Пока еще, мисс Ширли, я едва ли кандидат в объекты благотворительности.

Аня встала. Это странное, равнодушное существо вывело ее из терпения. Она подошла к Кэтрин и взглянула ей прямо в глаза.

— Кэтрин Брук, знаете вы это или нет, но в чем вы нуждаетесь, так это в том, чтобы вас хорошенько отшлепали.

Мгновение они пристально смотрели друг на друга.

— Вы, должно быть, отвели душу, сказав это, — заметила Кэтрин. Но все же ее тон уже не был оскорбительным, а уголки рта даже слегка дрогнули.

— Да, — ответила Аня. — Я давно хотела сказать вам это. Я приглашаю вас в Зеленые Мезонины не из желания оказать вам благодеяние, и вы это отлично знаете. Я назвала вам настоящую причину. Никому не следует проводить Рождество здесь. Сама мысль об этом возмутительна.

— Вы приглашаете меня в Зеленые Мезонины просто потому, что вам жаль меня.

— Мне действительно жаль вас. Жаль потому, что вы отгородились от жизни, а теперь жизнь отгораживается от вас. Положите этому конец, Кэтрин. Откройте двери, и жизнь войдет.

— О! Анна Ширли предлагает свой вариант одной из самых избитых фраз:

Чтобы зеркало улыбкой отвечало,

Сам ты улыбнись ему сначала,

— сказала Кэтрин, пожав плечами.

— Как и все банальности, эта абсолютно справедлива. Ну, так едете вы в Зеленые Мезонины или нет?

— А что вы сказали бы — про себя, не мне, — если бы я согласилась?

— Сказала бы, что это первый слабый проблеск здравого смысла, какой я у вас замечаю, — сказала Аня, отвечая колкостью на колкость.

Удивительно, но Кэтрин засмеялась. Она прошла к окну, взглянула, нахмурившись, на огненную полоску — единственное, что осталось от заката, которым пренебрегли, — и снова обернулась к Ане.

— Хорошо. Я поеду. Теперь вы можете сказать мне, как полагается в подобных случаях, что вы очень рады и что мы весело проведем время.

— Я действительно очень рада. Но не знаю, весело вы проведете время или нет. Это в большой мере будет зависеть от вас самой, мисс Брук.

— О, я буду вести себя вполне прилично. Вы даже удивитесь. Я полагаю, что вы найдете меня не особенно интересной гостьей, но обещаю вам, что не буду есть с ножа или грубить людям, когда они скажут мне что-нибудь насчет хорошей погоды. Говорю откровенно, я еду с вами по той единственной причине, что даже мне невыносима мысль о том, чтобы провести праздники здесь в одиночестве. Миссис Деннис собирается на Рождество к своей дочери в Шарлоттаун. Это такая скучища — заботиться самой о своем завтраке и обеде. Кухарка из меня никудышная. Так что это торжество материи над духом. Но вы дадите честное слово, что не станете желать мне веселого Рождества? Я вовсе не хочу быть веселой на Рождество.

— Хорошо. Но я не отвечаю за близнецов.

— Я не предлагаю вам посидеть здесь. Вы замерзнете. Но я вижу, что вместо вашего заката на небе появилась очень красивая луна, и я провожу вас до дома и буду помогать вам восхищаться ею по дороге, если хотите.

— Хочу, — ответила Аня. — Но мне также хотелось бы, чтобы вы знали, что у нас в Авонлее луна бывает гораздо красивее.

— Так она едет? — сказала Ребекка Дью, наполнив горячей водой Анину грелку. — Ну, мисс Ширли, надеюсь, вам никогда не придет в голову попытаться обратить меня в магометанство… так как вы, вероятно, добились бы успеха. Да где же Этот Кот? Разгуливает по Саммерсайду, а на дворе нулевая температура.

— Но не по новому термометру. А Василек лежит, свернувшись в кресле-качалке возле моей печечки в башне и мурлыкает от удовольствия.

— А! Что ж, — сказала Ребекка Дью, поеживаясь и закрывая входную дверь, — я хотела бы, чтобы всем в мире было так же тепло и уютно, как нам в этот вечер.

5

Аня не знала, что за тем, как она уезжает на каникулы, наблюдает из чердачного окошка Ельника печальная маленькая Элизабет — наблюдает со слезами на глазах, чувствуя себя так, словно все, что делает жизнь стоящей того, чтобы жить, исчезло до поры до времени из ее существования и теперь она самая несчастная из всех несчастных Лиззи. Но когда наемные сани скрылись за поворотом переулка Призрака, Элизабет пошла и опустилась на колени у своей кровати.

— Дорогой Бог, — прошептала она, — я знаю, бесполезно просить у Тебя веселого Рождества для меня, ведь бабушка и Женщина не могут быть веселыми. Но, пожалуйста, сделай так, чтобы у моей дорогой мисс Ширли было веселое, веселое Рождество, и благополучно привези ее назад ко мне, когда каникулы кончатся… Ну вот, — заключила она, поднимаясь с колен, — я сделала все, что могла.

Тем временем Аня уже вкушала рождественское счастье. Она прямо-таки сияла, когда поезд отходил от станции. За окном промелькнули некрасивые окраинные улочки. Она ехала, домой — домой, в Зеленые Мезонины! За городской чертой весь мир был золотисто-белым и бледно-лиловым с вплетенным в него тут и там колдовством темных елей и изяществом обнаженных берез. Поезд мчался вперед, и низко висящее за лесом солнце стремительно неслось сквозь голые верхушки деревьев, словно сверкающее божество. Кэтрин была молчалива, но не казалась нелюбезной.

— Не ждите от меня разговоров, — коротко предупредила она Аню.

— Хорошо. Надеюсь, вы не думаете, что я из тех ужасных особ, в обществе которых чувствуешь себя обязанным постоянно с ними беседовать. Мы будем говорить только тогда, когда нам захочется. Хотя признаюсь, что мне, скорее всего, будет хотеться этого значительную часть времени, но никто не требует от вас обращать внимание на то, что я говорю.

В Брайт-Ривер их ждал Дэви с большими санями, заваленными меховыми полостями, и с медвежьими объятиями для Ани. Девушки удобно устроились на заднем сиденье. Поездка от станции до Зеленых Мезонинов всегда была очень приятной частью Аниных выходных, проводимых дома. Каждый раз ей вспоминалась ее первая поездка из Брайт-Ривер в Авонлею с Мэтью. Тогда была поздняя весна, а теперь стоял декабрь, но все вдоль дороги, казалось, говорило ей: а помнишь? Снег скрипел под полозьями; музыка колокольчиков неслась сквозь ряды заснеженных островерхих елей, стоящих на обочине. Белый Путь Очарования украшали маленькие гирлянды звезд, словно запутавшихся в ветвях деревьев. А с предпоследнего холма девушки увидели залив — огромный, белый и таинственный под яркой луной, но еще не скованный льдом.

— Есть одно место на этой дороге, где у меня всегда вдруг появляется ощущение, что наконец— то я дома, — сказала Аня. — Это вершина следующего холма, откуда мы увидим огоньки Зеленых Мезонинов. Я только что подумала об ужине, который приготовила для нас Марилла. Мне кажется, я уже здесь чувствую аппетитный запах. О как хорошо, хорошо, хорошо снова быть дома!

Каждое дерево во дворе Зеленых Мезонинов, казалось, приветствовало ее, каждое освещенное окно звало к себе. И как чудесно пахло в кухне Мариллы, когда они открыли дверь! Были и объятия, и восклицания, и смех. Даже Кэтрин казалась не посторонней, а просто одной из них. Миссис Линд зажгла и поставила на стол, накрытый к ужину, свою драгоценную банкетную лампу. Это было поистине уродливое сооружение с уродливым красным абажуром в виде шара, но каким приятным, теплым розовым светом заливала она все вокруг! Какими теплыми и дружескими были тени! А как выросла и похорошела Дора! А Дэви, право же, был на вид почти взрослым мужчиной.

А сколько новостей! У Дианы родилась дочка; за Джози Пай ухаживает молодой человек; Чарли Слоан, по слухам, помолвлен. Все это было так же интересно и захватывающе, как какие-нибудь сообщения о событиях мирового значения. Новое лоскутное одеяло, только что законченное миссис Линд и сшитое из пяти тысяч кусочков ткани, было продемонстрировано и получило заслуженные похвалы.

— Когда ты приезжаешь домой, Аня, — сказал Дэви, — все словно оживает.

Ах, такой и должна быть жизнь, промурлыкал Дорин котенок.

— Мне всегда было трудно противиться искушению лунной ночи, — сказала Аня после ужина. — Не прогуляться ли нам на снегоступах[38], мисс Брук? Кажется, я слышала, что вы ходите на снегоступах.

— Да. Это единственное, что я действительно умею, но я не ходила на них уже лет шесть, — пожала плечами Кэтрин.

Аня принесла с чердака свои снегоступы, а Дэви сбегал в Садовый Склон, чтобы одолжить старые снегоступы Дианы для Кэтрин. Девушки прошли по Тропинке Влюбленных, заполненной чарующими тенями деревьев, и по полям, окаймленным растущими вдоль изгородей маленькими пушистыми елочками, и через леса, которые выглядели так, словно вот-вот шепотом поведают о своих тайнах, и через широкие поляны, похожие на сказочные серебряные пруды.

Они не разговаривали, да им и не хотелось разговаривать. Обе как будто боялись, что, заговорив, испортят что-то удивительно прекрасное. Но никогда прежде Кэтрин Брук не казалась Ане такой близкой. Своим особенным, неповторимым волшебством эта зимняя ночь соединила их — почти соединила, хотя и не совсем.

Когда они вышли на большую дорогу, мимо пронеслись чьи-то сани. Звенели колокольчики, звучал серебристый смех. Обе девушки невольно вздохнули. Обеим казалось, что они покидают мир, не имеющий ничего общего с той жизнью, к которой им предстоит вернуться, — мир, вечно юный, не ведающий о существовании времени, мир, где души общаются между собой способом, не требующим ничего столь несовершенного, как слова.

— Это было чудесно, — сказала Кэтрин, явно про себя, так что Аня ничего не ответила.

Они прошли по дороге и затем по длинной тропинке к Зеленым Мезонинам, но, почти добравшись до ворот двора, вдруг остановились, охваченные одним и тем же чувством, и замерли в молчании, опершись о старую обомшелую изгородь и глядя на задумчивый, матерински приветливый старый дом, смутно вырисовывающийся за вуалью деревьев. Как красивы были Зеленые Мезонины в зимнюю ночь!

Внизу виднелось Озеро Сверкающих Вод, закованное в лед и разрисованное по краям узорчатыми тенями деревьев. Повсюду была тишина, если не считать глухого стаккато быстрые копыт лошади, рысцой бегущей по мосту. Аня улыбнулась, вспомнив, как часто она слышала этот звук, когда лежала в своей постели в мезонине и воображала, что это галоп скачущих в ночи сказочных лошадей.

Неожиданно тишину нарушил еще один звук.

— Кэтрин! Вы… неужели вы плачете?

Почему-то казалось невероятным, что Кэтрин может плакать. Но она плакала. И слезы неожиданно придали ей что-то очень человеческое. Аня больше не боялась ее.

— Кэтрин, дорогая Кэтрин, что случилось?

— Тебе не понять! — задыхаясь, отозвалась Кэтрин. — Для тебя все всегда было легко. Ты… ты живешь, словно в маленьком магическом кругу красоты и романтичности. «Интересно, какое восхитительное открытие сделаю я сегодня?» — вот, похоже, твое отношение к жизни. Что же до меня, то я забыла, как жить… нет, я никогда этого и не знала. Я… я как существо, пойманное в капкан. Никак не могу выбраться из своей клетки. И мне кажется, что кто-то вечно тычет в меня палками сквозь прутья решетки. А ты… у тебя счастья в избытке. Друзья повсюду… жених! Не то чтобы я хотела иметь жениха; ненавижу мужчин. Но если бы я умерла в этот вечер, ни одной живой душе не стало бы меня не хватать. Как бы тебе понравилось не иметь ни единого друга на всем белом свете? — Голос Кэтрин снова прервался, послышалось рыдание.

— Кэтрин, ты говоришь, что любишь откровенность. Я буду откровенна. Если ты так одинока, то это твоя собственная вина. Я хотела подружиться с тобой, но ты была сплошь шипы и колючки.

— О, я знаю, знаю! Как я ненавидела тебя, когда ты приехала. Выставляя напоказ свое колечко из жемчужинок…

— Кэтрин, я не выставляла его напоказ!

— Наверное, нет. Это просто моя природная злобность. Но оно само бросалось в глаза. Нет, я не завидовала тому, что у тебя есть жених. У меня никогда не возникало желания выйти замуж: я насмотрелась на это, пока были живы отец и мать. Но меня злило то, что я старше, а ты моя начальница. Я радовалась, когда Прингли доставляли тебе неприятности. Ты, казалось, имела все то, чего не имела я, — обаяние, дружбу, юность. Юность!.. Моя юность была безрадостной и тоскливой. Ты ничего не знаешь об этом! Ты не знаешь… ты не имеешь ни малейшего понятия, что это такое, когда ты никому не нужна — никому!

— Это я-то не имею? — воскликнула Аня и в нескольких исполненных горечи фразах обрисовала свое детство, каким оно было до ее приезда в Зеленые Мезонины.

— Жаль, что я не слышала об этом прежде, — сказала Кэтрин. — Я отнеслась бы к тебе по-другому. А то ведь ты казалась мне одной из любимиц фортуны. Зависть к тебе терзала мою душу. Ты получила должность, о которой я мечтала. Да, я знаю, ты лучше меня подготовлена к этой работе, но я все равно завидовала. Ты красива — по крайней мере, у людей возникает впечатление, что ты красива. Самое раннее из моих воспоминаний — это чьи-то слова: «Какой некрасивый ребенок!» А как очаровательно ты входишь в комнату! Я помню, как ты вошла в школу в то первое утро. Но, пожалуй, настоящая причина моей ненависти к тебе заключалась в том, что ты всегда казалась мне охваченной каким-то тайным восторгом, словно каждый день жизни был для тебя приключением. Но, несмотря на всю мою ненависть, бывали моменты, когда я признавалась себе самой, что ты, вероятно, просто попала к нам с какой-то далекой звезды.

— Право же, Кэтрин, у меня захватывает дух от всех этих комплиментов. Но ведь ты больше не испытываешь ненависти ко мне, правда? Теперь мы можем подружиться.

— Не знаю. Я никогда не имела подруг, тем более почти одного со мной возраста. У меня нет никакого круга общения — и никогда не было. Пожалуй, я и не знаю, как это — дружить. Нет, я больше не чувствую ненависти к тебе. Не знаю, как я отношусь к тебе… О, наверное, это твое знаменитое обаяние начинает оказывать действие на меня. Знаю только, что мне очень хотелось бы рассказать тебе о том, какой была моя жизнь. Я никогда не смогла бы сделать это, если бы ты не рассказала мне о своем детстве. Я хочу, чтобы ты поняла, что сделало меня такой, какая я есть. Не знаю, почему я хочу, чтобы ты поняла это, но чувствую, что хочу.

— Расскажи мне все, Кэтрин, дорогая. Мне очень хочется понять тебя.

— Да, тебе — я признаю это — действительно известно, что значит быть никому не нужной, но ты не знаешь, каково чувствовать, что ты не нужна собственным родителям. Моим я была не нужна. Они ненавидели меня с момента моего рождения — и даже до него — и ненавидели друг друга. Да, это так. Они постоянно ссорились — это были мелкие, гадкие свары. Мое детство вспоминается мне как ночной кошмар. Они умерли, когда мне было семь лет, и я перешла жить в семью дяди Генри. Им я тоже была не нужна. Они смотрели на меня свысока, так как я «пользовалась их благодеяниями», я помню все презрительные замечания в мой адрес, все оскорбления — все до единого. Я не слышала ни одного доброго слова. Одевали меня в обноски моих двоюродных сестер. Особенно запомнилась мне одна шляпа; я выглядела в ней как гриб. И они смеялись надо мной всякий раз, когда я ее надевала. Однажды я не выдержала, сорвала шляпу и бросила в огонь. Всю оставшуюся зиму мне пришлось ходить в церковь в ужаснейшем старом берете. У меня были способности к учебе. Я очень хотела пройти университетский курс и получить степень бакалавра, но, естественно, с тем же успехом я могла хотеть луну с неба. Дядя Генри все же согласился отдать меня в учительскую семинарию с условием, что я возмещу ему расходы, когда получу место учительницы. Он платил за мое проживание в жалком третьеразрядном пансионе, где я ютилась в комнатушке над кухней. Зимой там было холодно, как в леднике, а летом жарко, как в печке, и в любое время года стоял невыветривающийся застарелый запах стряпни. А одежда, которую мне приходилось носить!.. Но я получила лицензию и место заместительницы директора в Саммерсайдской средней школе — единственная удача в моей жизни. С тех пор я экономила на всем, чтобы вернуть дяде Генри не только то, что он потратил на меня, пока я училась в семинарии, но и все, во что обошлось ему мое содержание в те годы, когда я жила у него. Я твердо решила, что не останусь должна ему ни единого цента. Вот почему я жила у миссис Деннис и ходила в потрепанной одежде. И я только что кончила платить ему. Впервые в жизни я чувствую себя свободной. Но за это время у меня сформировался дурной характер. Я знаю, что я необщительна, что в разговоре никогда не могу найти уместных слов. Знаю, что по моей собственной вине мною всегда пренебрегают и оставляют меня в стороне от всех светских развлечений. Знаю, что я довела до совершенства свое умение быть неприятной. Знаю, что я язвительна. Знаю, что мои ученики видят во мне тираншу, что они ненавидят меня. Ты думаешь, меня это не уязвляет? У них всегда такой вид, будто они меня боятся, — терпеть не могу людей, которые смотрят на меня со страхом. Ох, Аня, похоже, ненависть стала моей болезнью. Я очень хочу быть такой, как другие люди, и не могу. Вот это и ожесточает меня.

— Но ты можешь быть такой, как другие! — Аня одной рукой обняла Кэтрин. — Ты можешь забыть о ненависти, излечить себя от нее. Жизнь для тебя теперь только начинается, так как ты наконец совершенно свободна и независима. А человек никогда не знает, что может оказаться за следующим поворотом дороги.

— Я и раньше слышала, как ты говорила это. И я смеялась над твоим «поворотом дороги». Но беда в том, что на моей дороге нет поворотов. Я вижу ее, тянущуюся прямо передо мной до самого горизонта, — бесконечное однообразие! Ах, Аня, пугала ли тебя когда-нибудь жизнь своей пустотой, своими толпами холодных, неинтересных людей? Нет, конечно, не пугала. Тебе-то ведь не придется учительствовать всю оставшуюся жизнь. К тому же ты, как кажется, находишь интересным любого, даже это маленькое, круглое, красное существо, которое ты называешь Ребеккой Дью. По правде говоря, учительская работа мне глубоко противна, а ничего другого я делать не умею. Школьный учитель — всего лишь раб времени. Я знаю, тебе нравится эта работа. Не понимаю, как ты можешь любить ее. Знаешь, Аня, я хочу путешествовать! Это единственное, о чем я всегда мечтала. Я помню ту одну-единственную картинку, которая висела на стене моей комнатки на чердаке дома дяди Генри, — выцветшая старая гравюра. Она изображала пальмы вокруг источника в пустыне и караван верблюдов, уходящих куда-то вдаль. Эта гравюра буквально зачаровывала меня. Я всегда хотела поехать и найти этот источник. Я хочу увидеть Южный Крест, и Тадж-Махал, и колонны Карнака[39]. Я хочу знать, а не просто верить, что земля круглая. Но я никогда не смогу осуществить свою мечту на скромное жалованье учительницы. Мне придется вечно молоть всякую чепуху о женах Генриха VIII[40] и неистощимых природных ресурсах Канады.

Аня засмеялась. Теперь можно было смеяться без всяких опасений, так как в голосе Кэтрин уже не было горечи. В нем звучали лишь сожаление и раздражение.

— Во всяком случае, мы будем подругами, и наша дружба начнется с того, что мы весело проведем здесь следующие десять дней. Я всегда хотела подружиться с тобой, Кэтрин, через богемную "К"! Я всегда чувствовала, что под всеми твоими шипами и колючками есть нечто такое, ради чего стоит постараться подружиться с тобой.

— Так вот что ты на самом деле думала обо мне? Я часто задавалась вопросом, какой ты меня видишь. Что ж, барсу придется заняться изменением своих пятен[41], если это вообще осуществимо. Я могу поверить почти во что угодно в этих твоих Зеленых Мезонинах. Из всех мест, в каких я была, это первое, где я чувствую себя дома. Я хотела бы быть более похожей на других людей… если еще не поздно. Я даже попрактикуюсь в изображении солнечной улыбки, чтобы встретить ею этого твоего Гилберта, когда он приедет сюда завтра вечером. Конечно, я уже забыла, как говорить с молодыми людьми… если вообще когда-либо это знала. Он просто будет считать меня старой девой и третьей лишней… Интересно, буду ли я, когда лягу сегодня в постель, злиться на себя за то, что сняла маску и позволила тебе заглянуть в мою трепещущую душу?

— Нет, не будешь. Ты подумаешь: «Я рада, что теперь она увидела во мне просто человека». Мы уютно свернемся под теплыми, пушистыми шерстяными одеялами — скорее всего, в каждой постели окажутся две грелки с водой, так как, вероятно, обе — и Марилла, и миссис Линд, — опасаясь, что другая об этом забыла, положат по грелке. И ты ощутишь восхитительную сонливость после этой прогулки в морозном лунном свете. А потом не успеешь оглянуться, как уже будет утро и ты почувствуешь себя как первый человек, открывший, что небо голубое. А еще ты углубишь свои знания о плам-пудинге, так как поможешь мне приготовить его ко вторнику — великолепный, с коринкой и множеством изюма.

Аня была поражена тем, какой миловидной показалась ей ее спутница, когда они вошли в дом. После долгой прогулки на морозном воздухе у Кэтрин был великолепный румянец, а именно цвет лица имел решающее значение в том, что касалось ее внешности.

«Да она была бы настоящей красавицей, если бы носила шляпы и платья, которые ей к лицу, — размышляла Аня, пытаясь вообразить Кэтрин с ее черными волосами и янтарными глазами в слегка надвинутой на лоб темно-красной бархатной шляпе, которую недавно видела в одном из саммерсайдских магазинов. — Я непременно должна подумать, что тут можно сделать».

6

В субботу и понедельник в Зеленых Мезонинах происходили веселые события. Был приготовлен плам-пудинг и привезена в дом рождественская елочка. Кэтрин, Аня и близнецы ходили в лес за ней, красивой маленькой елью, срубить которую Аня согласилась лишь потому, что принадлежащий мистеру Харрисону расчищенный участок, где росло деревце, все равно должны были раскорчевать и вспахать предстоящей весной.

Собирая ползучую хвою и плаун для венков — им даже попалось несколько папоротничков, всю зиму остававшихся зелеными в одной глубокой лощине, — они бродили по лесу, пока день и ночь не обменялись улыбкой поверх спрятанных под белым покровом холмов, а тогда все четверо с триумфом возвратились в Зеленые Мезонины, где их уже ждал высокий молодой человек с карими глазами и небольшими усами, делавшими его настолько старше и солиднее, что Аня на один ужасный момент засомневалась, действительно ли это Гилберт или кто-то незнакомый.

Кэтрин, слегка улыбнувшись — она пыталась сделать улыбку насмешливой, но это ей не вполне удалось, — оставила их вдвоем в гостиной, а сама весь вечер играла в разные игры с близнецами в кухне. К своему удивлению, она нашла, что это доставляет ей удовольствие. А как интересно было отправиться вместе с Дэви в подвал и обнаружить, что в самом деле остались еще на свете такие невероятно вкусные вещи, как сладкие яблоки! Кэтрин никогда прежде не бывала в подвале сельского дома и понятия не имела, каким восхитительным, пугающе таинственным, полным теней может быть это помещение при свете свечи. Мир уже казался теплее. Кэтрин впервые осознала, что даже для нее жизнь может быть прекрасной.

В рождественское утро, ни свет ни заря, Дэви поднял невообразимый шум, зазвонив в старый коровий колокольчик и принявшись бегать с ним вверх и вниз по лестнице. Марилла пришла в ужас оттого, что он вытворяет такое, когда в доме гостья, но Кэтрин вышла из спальни смеясь. В ее отношениях с Дэви как-то сам собой возник дух товарищества. Она чистосердечно призналась Ане, что ей не нравится безупречная во всех отношениях Дора, но что Дэви — ее поля ягода.

Открыть парадную гостиную и раздать подарки пришлось еще до завтрака, иначе близнецы — даже Дора — были бы не в состоянии есть. Кэтрин, которая не ждала ничего, кроме, быть может, подарка по обязанности от Ани, обнаружила, что получает подарки от всех: связанную крючком яркую шерстяную шаль от миссис Линд, саше с фиалковым корнем от Доры, ножик для разрезания бумаги от Дэви, корзинку крошечных баночек с разными желе и вареньями от Мариллы и даже маленькое бронзовое пресс-папье в виде чеширского кота[42] от Гилберта. А еще, свернувшись на кусочке теплого мохнатого одеяла, лежал привязанный к елочке милый маленький щенок с темными глазками, чуткими шелковистыми ушками и обворожительным хвостиком. К его шейке была привязана карточка с надписью: «От Ани, которая все же берет на себя смелость пожелать тебе веселого Рождества!»

Кэтрин схватила в объятия шевелящееся мохнатое тельце и сказала дрожащим голосом:

— Аня, он прелесть! Но миссис Деннис не позволит мне держать его. Я просила у нее позволения завести собачку, и она отказала.

— С миссис Деннис я все уладила. Вот увидишь, она не будет возражать. Да и в любом случае, Кэтрин, ты не останешься у нее надолго. Ты должна найти себе приличное жилье, теперь, когда ты выплатила то, что считала своим долгом. Взгляни на этот чудесный почтовый набор, который прислала мне Диана. Разве не увлекательно смотреть на чистые листы бумаги и спрашивать себя, что же будет написано на них?

Миссис Линд была рада, что Рождество в этом году белое, не быть тучной могильной земле, если Рождество белое, — но Кэтрин оно казалось и пурпурным, и малиновым, и золотым. И последовавшая за ним неделя была так же прекрасна. Прежде Кэтрин часто с горечью задумывалась о том, что чувствует тот, кто счастлив. Теперь она узнала это. Она расцвела совершенно поразительным образом. Аня чувствовала, что наслаждается ее обществом.

«А я-то боялась, что она испортит мне Рождество!» — удивилась Аня про себя.

«Подумать только, что я чуть не отказалась поехать сюда!» — говорила себе Кэтрин.

Они ходили на долгие прогулки вдоль Тропинки Влюбленных и через Лес Призраков, где сама тишина казалась дружелюбной; по холмам, где легкий снежок кружился в зимнем танце гоблинов[43]; через старые сады, полные лиловых теней… через великолепие предзакатных лесов.

Не было ни щебечущих птиц, ни журчащих ручьев, ни верещащих белок. Но ветер изредка создавал свою музыку, возмещавшую выразительностью краткость своего звучания.

— Человек всегда может найти что-нибудь ласкающее взор и слух, — заметила Аня.

Они говорили о «королях и капусте» и «впрягали звезды в свои повозки»[44], а домой приходили с аппетитом, подвергавшим суровому испытанию кладовую Зеленых Мезонинов. Один день штормило, и они не могли выйти из дома. В свесы крыши бил восточный ветер, ревели серые волны заливы. Но даже буря в Зеленых Мезонинах имела свое очарование. Было так приятно сидеть возле печи и мечтательно следить, как мерцают на потолке отблески огня, пока вы грызете яблоки и сосете конфеты. А как весело было ужинать под звуки завывающей за окнами бури!

Однажды вечером Гилберт повез их навестить Диану и ее новорожденную дочку.

— Я никогда раньше не держала в руках младенца, — призналась Кэтрин, когда они ехали домой. — Прежде у меня не возникало такого желания. Я боялась, что раздавлю его своими лапищами. Ты не можешь представить, Аня, что я чувствовала — такая большая и неуклюжая, — когда держала в руках это миниатюрное, изящное создание. Я знаю, миссис Райт боялась, что я в любую минуту могу уронить ее малютку. Я видела, что она прилагает героические усилия, чтобы скрыть свой ужас. Но это как-то подействовало на меня… младенец, я хочу сказать. Правда, я еще не поняла, как именно.

— Младенцы — удивительные создания, — мечтательно отозвалась Аня. — Помню, в Редмонде кто-то назвал их «потрясающим сгустком скрытых возможностей». Только подумай, Кэтрин: Гомер[45] был когда-то младенцем — младенцем с ямочками и большими, полными света глазами. Тогда он, конечно же, еще не был слепым.

— Как жаль, что его мать не знала, кем он будет! — заметила Кэтрин.

— Но я, пожалуй, рада, что мать Иуды[46] не знала, кем будет ее сын, — мягко сказала Аня. — Надеюсь, она никогда об этом не узнала.

В один из вечеров в клубе проходил рождественский концерт, после которого должна была состояться вечеринка в доме Эбнера Слоана, и Аня уговорила Кэтрин посетить и то, и другое.

— Я хочу, Кэтрин, чтобы ты почитала нам стихи в дополнение к основной программе концерта. Говорят, ты замечательно декламируешь.

— Да, раньше я декламировала; пожалуй, мне это даже нравилось. Но позапрошлым летом я уступила в прибрежной гостинице на концерте, который организовали отдыхающие, и слышала потом, как они смеялись надо мной.

— Откуда ты знаешь, что смеялись над тобой?

— Наверняка надо мной. Больше там не над чем было смеяться.

Аня постаралась скрыть улыбку и продолжила уговоры.

— На бис прочти «Гиневру»[47]. Мне говорили, что у тебя это великолепно получается. Миссис Прингль, вдова Стивена Прингля, сказала мне, что всю ночь не могла сомкнуть глаз, после того как услышала этот отрывок в твоем исполнении.

— Нет, «Гиневра» мне никогда не нравилась. Но это произведение есть в хрестоматии, поэтому я иногда пытаюсь показать ученикам, как надо его читать. Меня Гиневра просто раздражает! Почему она не кричала, когда обнаружила, что ее заперли? Ведь они искали ее повсюду, и кто-нибудь непременно услышал бы крики.

Наконец Кэтрин пообещала, что выступит на концерте, но насчет вечеринки все еще пребывала в сомнении.

— Я, конечно, могу пойти. Но никто не пригласит меня танцевать, и я опять стану язвительной, враждебной ко всем и пристыженной. Я всегда чувствовала себя несчастной на тех немногих вечеринках, где бывала. Никому, похоже, не приходит в голову, что я умею танцевать, а ведь я умею — и неплохо. Я научилась еще в доме дяди Генри. Бедная горничная, которая у них служила, тоже хотела научиться, и мы с ней обычно танцевали вдвоем по вечерам под музыку, доносившуюся из гостиной. Пожалуй, я хотела бы потанцевать… с подходящим партнером.

— На этой вечеринке ты не будешь несчастной. Ты не будешь смотреть на происходящее со стороны. Видишь ли, вся разница в том, быть ли частью того, что происходит, или смотреть со стороны… У тебя такие красивые волосы, Кэтрин. Ты не будешь возражать, если я попробую уложить их по-новому?

— Попробуй. Моя прическа, должно быть, выглядит ужасно, но у меня нет времени, чтобы каждый день укладывать волосы. Да и выходного платья у меня нет. Вот это, из зеленоватой тафты, подойдет?

— Придется обойтись им, хотя зеленый, моя Кэтрин, — это тот цвет, которого тебе следует избегать более, чем какого-либо другого. Но ты приколешь вот этот красный шифоновый воротничок, который я сделала для тебя… Да, приколешь ! Тебе следовало бы сшить себе красное платье, Кэтрин.

— Всю жизнь терпеть не могу красное. Когда я жила у дяди Генри, тетя Гертруда заставляла меня носить передники из ярко-красной ткани. Все дети в школе кричали: «Пожар!», когда я входила в класс в таком переднике. Да и не хочу я беспокоиться о своей одежде!

— Боже, пошли мне терпение! Одежда — это очень важно, — строго заметила Аня, продолжая заплетать и укладывать волосы Кэтрин. Затем она взглянула на свою работу и осталась ею довольна. Обняв Кэтрин за плечи, они повернула ее к зеркалу и, смеясь, спросила: — Тебе не кажется, что мы пара довольно миловидных девушек? И разве не приятно подумать, что наш вид доставит удовольствие тем, кто будет на нас смотреть? Есть так много некрасивых людей, которые стали бы выглядеть вполне привлекательно, если бы приложили немного усилий. Три недели назад в церкви — помнишь тот день, когда проповедь читал бедный старый мистер Милвейн, у которого был такой ужасный насморк, что никто не мог разобрать слов, — так вот, в тот день я провела время, занимаясь тем, что делала людей вокруг меня красивыми. Я дала миссис Брент новый нос; прямые волосы Мэри Аддисон я завила, а жирные Джейн Mapден ополоснула водой с лимонным соком; я переодела Эмму Дилл из коричневого платья в голубое, а Шарлотту Блэр из клетчатого в полосатое; я удалила несколько бородавок; я сбрила длинные, песочного цвета бакенбарды Томаса Андерсона. Ты не узнала бы их, когда я все это проделала. И — кроме, быть может, миссис Брент — они могли бы сделать сами все то, что сделала я… Да у тебя, Кэтрин, глаза точно такого цвета, как чай — янтарный чай! Ну же, будь в этот вечер достойна своей фамилии. Ручей должен быть искрящимся, светлым, веселым[48].

— Все те свойства, каких у меня нет.

— Все те свойства, какие были у тебя в эту последнюю неделю. Так что ты можешь быть именно такой.

— Это всего лишь чары Зеленых Мезонинов. С возвращением в Саммерсайд для Золушки пробьет полночь.

— Ты заберешь эти чары с собой. Взгляни в зеркало — на этот раз ты выглядишь так, как тебе следовало бы выглядеть все время.

Кэтрин всматривалась в свое отражение, словно сомневаясь, она ли это.

— В самом деле, я кажусь гораздо моложе, — признала она. — Ты была права. Одежда и вправду украшает человека. Да, я знала, что выгляжу старше своего возраста. Но мне было все равно. Почему это должно было меня волновать? Ведь никого другого не волновало. И я не такая, как ты, Аня. Можно подумать, что ты родилась, уже зная, как жить. А я не знаю об этом ничего — даже самых азов. Интересно, не слишком ли поздно начать учиться? Я так долго была язвительной, что не уверена, смогу ли теперь стать иной. Сарказм представлялся мне единственным способом, каким я могла произвести впечатление на других людей. И еще мне кажется, что я всегда боялась, когда была в обществе, — боялась сказать какую-нибудь глупость, боялась, что надо мной будут смеяться…

— Кэтрин, взгляни на себя в зеркало. Унеси с собой этот образ — великолепные волосы, обрамляющие лицо, глаза, сверкающие как звезды, легкий румянец волнения на щеках, — и ты не будешь бояться. Ну же! Идем! Мы наверняка опоздаем, но, к счастью, для всех исполнителей места, как выразилась Дора, «законсервированы»[49].

Гилберт отвез их в клуб. Все было как в прежние времена! Только вместо Дианы рядом с Аней сидела Кэтрин. Аня вздохнула. У Дианы теперь было так много других интересов. Беготня по концертам и вечеринкам — это больше не для нее.

Но что это был за вечер! Какой серебристый атлас дорог и бледная зелень неба на западе после недавно выпавшего снежка! Орион[50] величественно шествовал по небосводу, а холмы, поля и леса лежали в жемчужном безмолвии.

Стихи в исполнении Кэтрин захватили слушателей с первой же строчки, а на вечеринке желающих потанцевать с ней было намного больше, чем объявленных танцев. Она вдруг заметила, что смеется без всякой горечи. А потом — домой, в Зеленые Мезонины, греть ноги у огня в гостиной при ласковом свете двух свечей, стоящих на каминной полке. Миссис Линд, хоть час был и поздний, на цыпочках вошла к ним, чтобы спросить, не нужно ли им еще одеял, и успокоить Кэтрин сообщением, что ее маленькому песику уютно и тепло в корзине за кухонной плитой.

«Я по-новому смотрю на жизнь, — подумала Кэтрин, впадая в дрему. — Я и не знала, что есть на земле такие люди, как эти».

— Приезжайте еще, — сказала Марилла, прощаясь с гостьей. А не в привычках Мариллы было говорить такое кому бы то ни было из простой любезности.

— Конечно же, она будет приезжать, — отозвалась Аня. — На выходные. А летом погостит несколько недель. Мы будем разводить костры, собирать яблоки, пригонять коров с пастбища, кататься в лодке по пруду, бродить по лесу. Я очень хочу показать тебе, Кэтрин, сад Эстер Грей, Приют Эха и Долину Фиалок, когда она полна цветов.

7

Шумящие Тополя,

улица, по которой (должно быть)

ходят призраки.

5 января.

Мой почтенный друг!

Нет, это не из письма бабушки тетушки Четти. Это всего лишь те слова, которые она написала бы, если бы они пришли ей в голову.

Я решила, что начиная с Нового года буду писать содержательные любовные письма. Как ты полагаешь, такое возможно?

Я покинула любимые Зеленые Мезонины, но вернулась в любимые Шумящие Тополя. Ребекка Дью заранее развела огонь в моей башне и положила в постель грелку с горячей водой.

Как хорошо, что мне нравятся Шумящие Тополя! Было бы ужасно жить в доме, который я не люблю, который не кажется дружески расположенным ко мне, который не говорит: «Я рад, что ты вернулась», как говорят Шумящие Тополя. Это немного старомодный и немного чопорный дом, но я ему нравлюсь.

И я была очень рада снова увидеть тетушку Кейт, тетушку Четти и Ребекку Дью. Я не могу не видеть того, что есть в них смешного, но, несмотря на это, очень люблю их.

Ребекка Дью сказала мне вчера такие приятные слова:

— Переулок Призрака стал совсем другим местом, с тех пор как сюда приехали вы, мисс Ширли.

Я очень довольна тем, что тебе, Гилберт, понравилась Кэтрин. Она была удивительно любезна с тобой. Просто поразительно, до чего приветлива она может быть, если постарается. И я думаю, что саму себя она удивила этим ничуть не меньше, чем других. Она и не предполагала, что быть любезной окажется так легко.

В школе будет совсем другая атмосфера теперь, когда у меня заместительница, с которой действительно можно работать вместе. Она собирается сменить квартиру, а я уже уговорила ее купить ту бархатную шляпу и еще не оставила надежду убедить ее присоединиться к церковному хору.

Вчера к нам во двор забежал пес мистера Гамильтона и погнался за Васильком.

— Это поистине последняя капля! — воскликнула Ребекка Дью. И со ставшими еще краснее, чем обычно, щеками, с дрожащими от негодования пухлыми плечами и в такой спешке, что надела шляпу задом наперед и даже не заметила этого, она засеменила по дороге, чтобы выложить мистеру Гамильтону начистоту все, что она о нем думает. Так и вижу перед собой глуповатую, добродушную физиономию, с которой он слушает Ребекку Дью.

— Я не люблю Этого Кота, — сказала она мне потом, — но он наш, и пусть никакой пес Гамильтонов не смеет являться сюда и задирать его на его собственном заднем дворе. «Он гонялся за вашим котом просто для забавы», — говорит мне Джеймс Гамильтон. «Представления Гамильтонов о забаве отличаются от представлений Маккомберов и Маклинов, и если уж на то пошло, то и от представлений Дью», — говорю я ему. «Фу-ты, ну-ты! Вы, должно быть ели на обед капусту, мисс Дью», — говорит он. "Нет, — говорю, — но могла бы. Вдова капитана Маккомбера не продала осенью все свои кочаны до единого и не оставила домашних без капусты, хотя цены и были очень хороши. Есть люди, — говорю, — которые, кроме звяканья денег в собственном кармане, ничего не слышат!" И с этим я его оставила — пусть подумает! Но чего ждать от этих Гамильтонов? Негодяй!

Совсем низко над белым Королем Бурь висит темно-красная звезда. Как я хотела бы, чтобы ты был здесь и смотрел на нее из окна вместе со мной! Я, право же, уверена, что в этот миг мы испытывали бы нечто большее, чем простое чувство дружбы и взаимного уважения.


12 января.

Позапрошлым вечером ко мне зашла маленькая Элизабет, чтобы спросить, не знаю ли я, что это за странная разновидность каких-то ужасных животных — «папские буллы»[51], и с грустью рассказать мне о том, что учительница попросила ее спеть на концерте, который устраивает школа, но миссис Кембл решительно воспротивилась и с чрезвычайной твердостью сказала «нет». Когда же Элизабет попыталась переубедить ее, то услышала в ответ: «Будь так добра — не дерзи».

В тот вечер в моей башне Элизабет пролила немало горьких слез, чувствуя, что эта неудача навсегда сделает ее Лиззи. Она никогда больше не сможет называться ни одним из своих остальных имен.

— На прошлой неделе я любила Бога. На этой — нет, — с вызовом заявила она.

Весь ее класс принимает участие в концерте, и она чувствует себя «словно прожженная». Я думаю, бедняжка хотела сказать, что чувствует себя «словно прокаженная», и это ужасно. Милая Элизабет не должна чувствовать себя прокаженной, и потому я придумала предлог для того, чтобы на следующий же вечер посетить Ельник.

Женщина — вполне можно было бы поверить, что эта особа жила еще до всемирного потопа, такая дряхлая она на вид, — холодно взглянула мне в лицо своими большими серыми, ничего не выражающими глазами, затем с мрачным видом провела меня в гостиную и вышла, чтобы передать миссис Кембл, что я хочу ее видеть.

Думаю, что солнце не заглядывало в эту гостиную со времен постройки дома. Там есть пианино, но я уверена, что на нем никогда не играли. Жесткие стулья в парчовых чехлах выстроились в ряд вдоль стены, да и все прочие предметы меблировки, кроме расположенного в центре стола с мраморной крышкой, стоят вдоль стен, и кажется, что ни один из них не знаком с остальными.

Вошла миссис Кембл, которую до этого я ни разу не видела. У нее седые волосы и тонкое старческое лицо, которое вполне могло бы быть мужским, с черными глазами и черными кустистыми бровями. Она не совсем отказалась от суетного стремления украсить бренное тело: большие черные серьги из оникса доставали ей почти до плеч. Она была подчеркнуто вежлива со мной, а я с ней. Несколько минут мы сидели и обменивались любезными замечаниями о погоде — обе, как сказал несколько тысяч лет назад Тацит[52], «с выражением лица, приличествующим случаю». Я сказала ей — и это была правда, — что пришла узнать, не согласится ли она одолжить мне на время мемуары его преподобия Джеймса Уоллеса Кембла, так как, по моим предположениям, в них содержится много интересных сведений об истории острова Принца Эдуарда и я хотела бы использовать их на занятиях в школе.

Миссис Кембл заметно оттаяла и, позвав Элизабет, велела ей пойти наверх и принести мемуары. На лице Элизабет были заметны следы слез, и миссис Кембл снизошла до объяснений — учительница прислала вторую записку с просьбой позволить девочке выступить на концерте, но она, миссис Кембл, написала очень резкий ответ, который Элизабет завтра утром отнесет в школу.

— Я против того, чтобы дети такого возраста, как Элизабет, выступали перед публикой, — заявила миссис Кембл. — Это ведет к тому, что они становятся дерзкими и развязными.

Как будто что-то может сделать Элизабет дерзкой и развязной!

— Вероятно, это вполне благоразумно с вашей стороны, миссис Кембл, — заметила я самым снисходительным тоном. — Во всяком случае, Мейбл Филипс будет петь на концерте, а как мне говорили, у нее такой чудесный голос, что она совершенно затмит всех остальных. Без сомнения, гораздо лучше, чтобы Элизабет не участвовала в этом состязании с Мейбл.

На лицо миссис Кембл в ту минуту стоило посмотреть. Внешне она, может быть, и Кембл, но внутри до мозга костей Прингль. Однако она ничего не ответила, а я знала, в какой момент лучше всего остановиться. Так что я просто по— благодарила за мемуары и ушла. На следующий вечер, когда маленькая Элизабет пришла к двери в стене сада за обычным стаканом молока, ее бледное, напоминающее цветок лицо буквально сияло. Миссис Кембл сказала ей, что она все же сможет выступить на концерте, если постарается «не раздуться от гордости».

Видишь ли, как я узнала от Ребекки Дью, кланы Филипсов и Кемблов издавна соперничают в том, что касается хороших голосов!

На Рождество я подарила Элизабет картинку, чтобы девочка повесила ее над кроваткой, — испещренная пятнами света лесная тропинка, ведущая к необычного вида маленькому домику, который стоит на холме в окружении нескольких деревьев. Элизабет говорит, что теперь ей не так страшно ложиться спать в темноте: как только она заберется в постель, так сразу же воображает, будто идет по дорожке к домику, открывает дверь, а внутри все залито светом и там ее отец.

Бедняжка! Я не могу не испытывать отвращения к этому ее отцу!


19 января.

Вчера состоялась вечеринка с танцами у Кэрри Прингль. Кэтрин была там в темно-красном шелковом платье с оборками на боках по новой моде, а прическу она сделала у парикмахера. Поверишь ли? Когда она вошла в комнату, люди, а которые знали ее с тех самых пор, как она приехала в Саммерсайд работать учительницей, спрашивали друг у другу, кто эта девушка! Но я думаю, что решающее значение имели не только платье и прическа, сколько какие-то не поддающиеся определению перемены в ней самой.

Прежде, когда она бывала в обществе, ее отношение к окружающим, как кажется, всегда заключалось в следующем: «Мне скучно этими людьми. Им, вероятно, скучно со мной и я даже надеюсь, что это так». Но вчера вечером все выглядело так, словно она выставила зажженные свечи во всех окнах дома своей жизни.

Мне было трудно, когда я завоевывала дружбу Кэтрин. Но ничто ценное не достается легко, а я всегда чувствовала, что эта дружба стоит того, чтобы к ней стремиться.

Вот уже два дня тетушка Четти в постели с температурой и насморком и, возможно, завтра вызовет врача, на случай если это воспаление легких. Так что Ребекка Дью, повязав голову полотенцем, весь день яростно чистила дом, чтобы привести его в совершеннейший порядок в преддверии возможного визита доктора. Сейчас она в кухне — гладит белую хлопчатую ночную рубашку с вышитой кокеткой, чтобы тетушка Четти могла надеть ее поверх своей фланелевой, когда придет врач. Рубашка и так была безупречно чистой, но Ребекка Дью сочла, что после долгого лежания в ящике комода у ткани не совсем хороший цвет.


28 января.

Январь был месяцем холодных серых дней с налетавшими порой метелями, которые кружили над гаванью и заваливали сугробами переулок Призрака. Но вчера вечером началась серебристая оттепель, а сегодня весь день сияло солнце. Моя кленовая роща была местом невообразимых красот. Даже самые обыкновенные предметы стали вдруг чарующе прекрасны. Каждое звено чугунной ограды превратилось в кусочек чудесного хрустального кружева.

Весь этот вечер Ребекка Дью сосредоточенно изучает один из моих журналов, где напечатана иллюстрированная фотографиями статья «Типы женской красоты».

— Не правда ли, мисс Ширли, было бы замечательно, если бы кто-нибудь мог одним взмахом волшебной палочки сделать всех красивыми? — сказала она печально. — Только вообразите, мисс Ширли, что я почувствовала бы, если бы вдруг сделалась красавицей! Но с другой стороны, — добавила она со вздохом, — если бы мы все были красавицами, кто тогда выполнял бы за нас нашу работу?

8

— Я так устала, — вздохнула кузина Эрнестина Бьюгл, опускаясь на стул перед накрытым к ужину столом в Шумящих Тополях. — Я иногда не решаюсь сесть — боюсь, вдруг потом не смогу подняться.

Кузина Эрнестина — четвероюродная сестра покойного капитана Маккомбера, но все же, по мнению тетушки Кейт, весьма близкая родственница — пришла в тот день пешком из Лоувэйла навестить хозяек Шумящих Тополей. Нельзя сказать, чтобы хоть одна из вдов оказала ей особенно сердечный прием, несмотря на священные семейные узы. Кузина Эрнестина не вносила оживления в общество, будучи одной из тех несчастных, которые постоянно тревожатся не только за свои собственные дела, но и за дела всех других людей, и не дают ни себе, ни им никакого отдыха от этих тревог. Однако ее вида, как утверждала Ребекка Дью, было достаточно, чтобы вы почувствовали, что жизнь — юдоль скорби и слез.

Кузину Эрнестину, безусловно, нельзя было назвать красавицей, и крайне сомнительно, что она была ею когда-нибудь прежде. У нее было сухое маленькое лицо с заостренными чертами, тусклые бледно-голубые глаза, несколько весьма неудачно расположенных бородавок и плаксивый голос. Пришла она в порыжевшем черном платье и потертой горжетке из поддельного котика, которую, опасаясь сквозняков, не пожелала снять даже за столом.

Ребекка Дью могла бы сесть за стол вместе со всеми, если бы захотела, поскольку вдовы не считали кузину Эрнестину гостьей. Но Ребекка всегда заявляла, что «не получает удовольствия от еды», находясь в обществе этой старой брюзги. Так что она предпочла «съесть свой кусок» в кухне, но это не помешало ей, пока она прислуживала за столом, высказать все, что было у нее на душе.

— Это, вероятно, весна так на вас действует, — заметила она без всякого сочувствия.

— Ах, мисс Дью, хорошо, если все дело только в этом. Но боюсь, со мной то же самое, что и с бедной миссис Гейдж. Прошлым летом она поела грибов, но среди них, должно быть, попался какой-то ядовитый, так как с тех пор она чувствует себя не так, как прежде.

— Но ты-то еще не могла есть грибы в этом году, — возразила тетушка Четти.

— Нет, но боюсь, я съела что-то другое. Не старайся ободрить меня, Шарлотта. У тебя добрые намерения, но это бесполезно. Слишком многое я испытала… Ты уверена, Кейт, что в кувшинчике со сливками не было паука? Боюсь, я видела его, когда ты наливала сливки в мою чашку.

— В наших кувшинчиках со сливками никогда не бывает пауков, — угрожающе заявила Ребекка Дью и хлопнула кухонной дверью.

— Может быть, это была лишь тень, — кротко предположила кузина Эрнестина. — Глаза у меня уж не те, что были. Боюсь, скоро я совсем ослепну. Да, кстати, заглянула я сегодня к Марте Маккей, а ее знобит и вся она покрылась чем-то вроде сыпи. «У тебя, похоже, корь, — говорю я ей. — И скорее всего, после нее ты останешься почти слепой. В вашей семье у всех слабые глаза». Я подумала, что следует подготовить ее к этому. Ее мать тоже не совсем здорова. Доктор говорит, что это несварение, но боюсь, на самом деле это опухоль. «А если им придется делать тебе операцию и давать хлороформ, — сказала я ей, — то боюсь, ты потом не придешь в сознание. Не забывай, ты из Хиллисов, а у всех Хиллисов слабое сердце. Ты же знаешь, твой отец умер от сердечного приступа».

— В восемьдесят семь лет! — вставила Ребекка Дью, быстро унося тарелки.

— А ведь ты знаешь, что семьдесят лет — это предел, положенный человеку Библией, — бодро подхватила тетушка Четти.

Кузина Эрнестина взяла третью ложечку сахара и печально помешала чай в своей чашке.

— Так сказал царь Давид[53], Шарлотта, но боюсь, он был не очень хорошим человеком в некоторых отношениях.

Аня поймала взгляд тетушки Четти и, не удержавшись, рассмеялась.

Кузина Эрнестина взглянула на нее неодобрительно.

— Я слышала, вы большая хохотушка. Что ж, хорошо, если так будет и впредь, но боюсь, вы слишком быстро поймете, что жизнь — вещь печальная. Да-а, я и сама была когда-то молода.

— В самом деле? — язвительно спросила Ребекка Дью, внося оладьи. — Я думаю, что вы, должно быть, всегда боялись быть молодой. Поверьте мне, мисс Бьюгл, для этого нужна смелость.

— У Ребекки Дью такая странная манера выражаться, — пожаловалась кузина Эрнестина. — Не то чтобы мне это досаждало, конечно… Это хорошо — смеяться, когда можешь, мисс Ширли, но боюсь, вы искушаете Провидение тем, что так счастливы. Вы ужасно похожи на тетю жены нашего покойного священника. Она всегда смеялась и умерла от удара. Третий удар бывает смертельным. Боюсь, наш новый лоувэйлский священник склонен к легкомыслию. Как только я увидела его, так сразу сказала Луизе: «Боюсь, мужчина с такими ногами должен увлекаться танцами». Я полагаю, он бросил танцевать, с тех пор как стал священником, но боюсь, эта черта проявится в его детях. У него молодая жена, и говорят, что она влюблена в него самым возмутительным образом. Мне, похоже, никогда не свыкнуться с мыслью, что кто-то может выйти замуж за священника по любви. Боюсь, это проявление ужасного неуважения. Он читает неплохие проповеди, но боюсь, он слишком вольно толкует Библию, если судить по топу, что он сказал в прошлое воскресенье о лакомке Илии[54].

— Я узнала из газет, что Питер Эллис и Фанни Бьюгл поженились на прошлой неделе, — сказала тетушка Четти.

— А, да. Боюсь, это будет брак на скорую руку да на долгую муку. Они знакомы друг с другом всего лишь три года. Боюсь, Питер очень скоро убедится, что красота ох как обманчива. Боюсь, Фанни очень ленива. Она гладит столовые салфетки только с правой стороны. Совсем не то что ее безгрешная мать. Если уж была на свете женщина, которая все делала на совесть, так это она. Когда она была в трауре, то всегда надевала черную ночную рубашку. Говорила, что ей так же грустно ночью, как и днем. Я была у Энди Бьюгла — помогала им готовить парадный обед, и когда утром в день свадьбы я спустилась в кухню, то — вы только подумайте! — увидела Фанни, которая ела яйцо на завтрак! Ела в тот самый день, когда ей предстояло выйти замуж! Я думаю, вы не верите. Я сама не поверила бы, если бы не видела это собственными глазами. Моя бедная покойная сестра не ела ни крошки целых три дня перед тем, как выйти замуж. А после смерти ее мужа мы все боялись, что она никогда больше не будет есть. Бывают моменты, когда я чувствую, что уже не в состоянии понять нынешних Бьюглов. Было время, когда человек знал, чего ждать от своей родни; совсем не то теперь.

— Это правда, что Джин Янг собирается снова выйти замуж? — спросила тетушка Кейт.

— Боюсь, что так. Конечно, считается, что Фреда Янга нет в живых, но я ужасно боюсь, что он еще объявится. Этому человеку никогда нельзя было доверять. Она собирается замуж за Айру Роберта. Боюсь, он женится на ней только для того, чтобы она была довольна. Его дядя Филип когда-то хотел жениться на мне, но я сказала ему: «Бьюгл я родилась, Бьюгл я и умру. Брак — это рискованный шаг, — говорю, — и я не допущу, чтобы меня подбили на такой прыжок в неизвестность». Этой зимой в Лоувэйле было ужасно много свадеб. Боюсь, теперь все лето будут похороны, чтобы восстановить равновесие. В прошлом месяце поженились Анни Эдвардс и Крис Хантер. Боюсь, через несколько лет они уже не будут так любить друг друга, как любят сейчас. Он просто увлек ее своим бахвальством. Его дядя Хайрам был сумасшедший. Много лет он считал себя собакой.

— А где проводит эту зиму миссис Лили Хантер? — спросила тетушка Четти.

— У сына в Сан-Франциско, и я ужасно боюсь, что там произойдет еще одно землетрясение[55], прежде чем она оттуда выберется. Когда путешествуешь, вечно не одно, так другое. Но люди, похоже, помешались на путешествиях. Мой кузен Джим Бьюгл провел зиму во Флориде. Боюсь, он становится богатым и суетным. Я сказала ему, перед тем как он уехал — помню, это было вечером, накануне того дня, когда у Коулманов сдохла собака… или не тогда?.. Да, тогда. «Погибели, — говорю, — предшествует гордость, а падению надменность»[56]. Его дочь работает учительницей в школе на Бьюгл-роуд и все никак не может решить, за кого из поклонников выйти замуж. «Единственное, в чем я могу заверить тебя, Мэри-Аннетта, — говорю я ей, — так это в том, что ты никогда не получишь в мужья того, кого любишь больше всех. Так что тебе лучше выйти за того, кто любит тебя… если, конечно, можно быть в этом уверенной». Надеюсь, она сделает более разумный выбор, чем Джесси Чепмен. Боюсь, та собирается выйти за Оскара Грина просто потому, что он всегда крутится поблизости. "И этого ты выбрала?" — говорю я ей. Его брат умер от скоротечной чахотки. «И ни в коем случае не выходи замуж в мае, — говорю я ей. — Май — ужасно несчастливый месяц для свадеб».

— Как вы всегда умеете ободрить! — вставила Ребекка Дью, внося блюдо с миндальными пирожными.

— Не можете ли вы сказать мне, — продолжила кузина Эрнестина, не обращая внимания на Ребекку Дью и накладывая себе вторую порцию грушевого варенья, — кальцеолярия — это цветок или болезнь?

— Цветок, — ответила тетушка Четти.

Кузина Эрнестина, казалось, была несколько разочарована.

— Ну, что бы это ни было, у вдовы Сэнди Бьюгла это есть. Я слышала, как она сказала своей сестре в церкви в прошлое воскресенье, что теперь у нее появилась кальцеолярия. У вас, Шарлотта, ужасно чахлая герань. Боюсь, вы неправильно ее удобряете… Вдова Сэнди Бьюгла уже не носит траур, а ведь прошло всего четыре года с тех пор, как умер ее бедный муж. Да-а, в наши дни мертвых быстро забывают… Моя сестра носила траур по мужу двадцать пять лет.

— А вы знаете, что у вас не застегнуты крючки на юбке? — спросила Ребекка Дью, ставя на стол кокосовый пирог.

— У меня нет времени, чтобы вечно таращиться на себя в зеркало, — отозвалась с кислой миной кузина Эрнестина. — Если и не застегнуты, что из того? Разве на мне не три нижние юбки? Мне говорили, что теперь девушки носят только одну. Боюсь, мир становится ужасно легкомысленным и беспечным. Думают ли они когда-нибудь о Судном дне, вот что я хотела бы знать.

— Вы полагаете, что в Судный день нас спросят, сколько на нас нижних юбок? — поинтересовалась Ребекка Дью и ускользнула в кухню, прежде чем кто-либо успел изобразить на лице ужас.

— Вы, вероятно, прочли на прошлой неделе в газетах о смерти старого Алека Крауди, — вздохнула кузина Эрнестина. — Его жена умерла два года назад — буквально вогнали в могилу бедняжку. Говорят, Алеку было с тех пор ужасно одиноко, но что-то не верится. И его родне предстоит еще немало хлопот из-за него, даром что он уже похоронен. Я слышала, он не оставил завещания, и боюсь, все теперь передерутся из-за наследства…

— А что поделывает в эту зиму Джейн Голдуин? — спросила тетушка Кейт. — Она давно не была в Саммерсайде.

— Ах, бедная Джейн! Она просто чахнет по какой-то таинственной причине. Никто не знает, что с ней, но боюсь, это окажется алиби… Над чем это Ребекка Дью хохочет в кухне точно гиена? Боюсь, она еще доставит вам хлопот. Среди Дью ужасно много слабоумных.

— Я узнала из газет, что Тайра Купер родила ребеночка, — сказала тетушка Четти.

— А, да, бедный малютка! Только один, слава Богу. Я боялась, что будет двойня. У Куперов часто бывают близнецы.

— Тайра и Нед — такая славная молодая пара, — вставила тетушка Кейт, словно вознамерившись спасти хоть что-нибудь от неизбежного и всеобъемлющего краха.

Но кузина Эрнестина вряд ли согласилась бы признать, что есть бальзам в Галааде[57], — а что уж говорить о Лоувэйле!

— Тайра была очень рада, когда наконец его заполучила. Одно время она боялась, что он так и не вернется с Запада. Я предостерегала ее: «Можешь быть уверена, что он обманет твои ожидания. Он всегда обманывал ожидания людей. Все думали, что он умрет в младенчестве, но ты видишь, он до сих пор жив». Когда он купил ферму Джозефа Холли, я вновь предостерегла ее. «Боюсь, тамошний колодец сплошь тифозный, — сказала я ей. — Пять лет назад батрак, живший у Холли, умер от тифа». Так что уж меня-то им не в чем будет упрекнуть, если что-нибудь случится. Джозеф Холли жалуется на боль в спине. Он считает, что это прострел, но я боюсь, что у него начинается спинномозговой менингит.

— Дядюшка Джозеф — один из лучших людей на свете, — заявила Ребекка Дью, внося вновь наполненный заварной чайник.

— Да, он хороший человек, — мрачно согласилась кузина Эрнестина, — слишком хороший! Боюсь, все его сыновья собьются с пути истинного. Так часто бывает. Придется мне уйти, не попрощавшись с вами как следует, а то стемнеет, прежде чем я доберусь домой. Не хочется промочить ноги; я так боюсь аммонии[58]. У меня всю зиму что-то ходило из руки в нижние конечности. Каждую ночь из-за этого я лежала без сна. Ах, никто не знает, через что я прошла, но я не из тех, кто жалуется. Я была настроена прийти повидать вас еще раз, так как, возможно, меня уже не будет на этом свете следующей весной. Но вы обе страшно сдали и, может быть, покинете этот мир еще раньше, чем я. Да-а, лучше уйти из жизни, пока есть кто-нибудь родной, чтобы тебя похоронить… Боже мой, какой ветер поднимается! Боюсь, если будет буря, с нашего амбара сорвет крышу. Столько ветреных дней этой весной; боюсь, наш климат меняется… Спасибо, мисс Ширли, — поблагодарила она Аню, помогавшую ей надеть пальто. — Будьте повнимательнее к своему здоровью. У вас ужасно изможденный вид. Люди с рыжими волосами никогда не бывают по-настоящему крепкого сложения.

— Я думаю, с моим сложением все в порядке, — улыбнулась Аня. — Просто у меня сегодня чуточку болит горло, вот и все.

— А! — У кузины Эрнестины возникло еще одно мрачное предчувствие. — За больным горлом надо следить. Симптомы ангины и дифтерита совершенно одинаковы до третьего дня болезни. Но есть одно утешение: вы будете избавлены от великого множества хлопот, если умрете молодой.

9

Комната в башне,

Шумящие Тополя.

20 апреля.

Мой бедный дорогой Гилберт!

"О смехе сказал я: «глупость!», а о веселии: «что оно делает?»[59] Боюсь, я поседею молодой. Боюсь, я кончу свои дни в богадельне. Боюсь, ни один из моих учеников не сдаст выпускные экзамены. Пес мистера Гамильтона облаял меня в субботу вечером, и боюсь, теперь я заболею бешенством. Боюсь, ветер вывернет мой зонтик наружу, когда я пойду сегодня гулять с Кэтрин. Боюсь, Кэтрин так глубоко любит меня сейчас, что не сможет всегда любить столь же глубоко. Боюсь, мои волосы все-таки не каштановые. Боюсь, у меня вырастет бородавка на кончике носа, когда мне будет пятьдесят. Боюсь, моя школа — настоящая «ловушка», из которой будет трудно выбраться в случае пожара. Боюсь, сегодня вечером я найду мышь в моей постели. Боюсь, ты сделал мне предложение только потому, что я всегда была поблизости. Боюсь, у меня скоро появится привычка теребить край постельного покрывала.

Нет, любимейший, я не сошла с ума — пока еще нет. Просто кузина Эрнестина Бьюгл заразна!

Теперь я понимаю, почему Ребекка Дью всегда называет ее «мисс Всего Опасающаяся». Бедняжка заранее придумала себе и другим столько неприятностей, что, должно быть, истощила все запасы рока.

В мире так много Бьюглов, хотя, возможно, не все они зашли в своем бьюглизме так далеко, как кузина Эрнестина. И все же их так много — людей, вечно думающих о том, что может случиться завтра, и из-за этого боящихся предаться веселью сегодня.

Гилберт, дорогой, давай никогда ничего не бояться. Вечные опасения — это такое отвратительное рабство. Давай будем дерзкими, отважными, полными надежд. Давай весело шагать навстречу жизни и всему, что она может принести, пусть даже она принесет нам кучу забот, тиф и близнецов!

Сегодня был день, попавший в апрель из июня. Снег совсем сошел, и желтоватая луна и золотистые холмы прямо-таки поют о весне. Я уверена, что слышала Пана[60], играющего на свирели в зеленой лощинке посреди моей кленовой рощи, а на Короле Бурь поднят флаг воздушнейшей лиловой дымки. В последнее время было много дождей, и я полюбила сидеть 5 моей башне в тихие часы влажных весенних сумерек. Но сегодняшний вечер ветреный и куда-то торопящийся. Даже облака мчатся по небу в отчаянной спешке, а лунному свету, который прорывается между ними, не терпится залить мир.

Что, если бы в этот вечер мы с тобой, Гилберт, шли рука об руку по одной из длинных авонлейских дорог?

Боюсь, Гилберт, я влюблена в тебя «самым возмутительным образом». Тебе не кажется, что это проявление ужасного неуважения? Но ведь ты же не священник!

10

— Я так не похожа на других, — вздохнула Хейзл.

Это было поистине ужасно — так отличаться от других людей — и вместе с тем, пожалуй, даже восхитительно, как будто ты случайно залетела на землю с далекой звезды. Хейзл ни за что не согласилась бы принадлежать к «толпе», как бы ни страдала она по причине своей непохожести на других.

— Все не похожи друг на друга, — сказала Аня, позабавленная прозвучавшим утверждением.

— Вы улыбаетесь. — Хейзл сцепила очень белые, очень пухлые ручки и устремила на Аню полный обожания взгляд. Она выделяла по меньшей мере одно слово в каждом предложении, какое произносила. — У вас такая чарующая улыбка — такая запоминающаяся улыбка. Я знала уже в тот момент, когда впервые увидела вас, что вы поймете все. Мы люди одного уровня. Иногда я думаю, мисс Ширли, что я, должно быть, медиум. Я всегда инстинктивно чувствую в момент встречи, понравится мне человек или нет. Я сразу почувствовала, что вы отзывчивы, что вы поймете. Это такое счастье — быть понятой. Никто не понимает меня, мисс Ширли, — никто. Но когда я увидела вас, какой-то внутренний голос шепнул мне: "Она поймет. С ней ты можешь быть такой, какая ты на самом деле". Ах, мисс Ширли, давайте будем искренними! Давайте всегда будем искренними! Мисс Ширли, вы любите меня хоть малейшую, крошечнейшую капельку?

— Я думаю, что ты прелесть, — сказала Аня, слегка рассмеявшись и перебирая своими изящными, тонкими пальцами золотые кудри Хейзл. Полюбить Хейзл было совсем нетрудно.

Хейзл изливала Ане душу в башне Шумящих Тополей, откуда был виден висящий над гаванью молодой месяц и сумрак майского вечера, заполняющий темно-красные бокалы растущих , под окнами тюльпанов.

— Давайте не будем пока зажигать свет, — попросила Хейзл, и Аня согласилась:

— Не будем. Так приятно, когда темнота — твой друг, правда? А когда зажигаешь свет, она становится твоим врагом и смотрит на тебя сердито и обиженно.

— Я могу воображать что-нибудь в этом роде, но мне никогда не выразить мои мысли так красиво, — простонала Хейзл в муках восторга. — Вы говорите языком фиалок, мисс Ширли.

Хейзл не смогла бы дать абсолютно никаких объяснений относительно того, что она имеет в виду, но это было неважно. Главное, звучало так поэтично.

Комната в башне была в этот день единственным спокойным местом во всем доме. Утром Ребекка Дью сказала с затравленным видом:

— Мы должны оклеить новыми обоями парадную гостиную и комнату для гостей наверху, перед тем как здесь состоится собрание дамского благотворительного комитета, — и тотчас вынесла и вывезла всю мебель из обеих этих комнат, чтобы было где развернуться обойщику, который затем отказался прийти раньше чем на следующий день. Шумящие Тополя были пустыней беспорядка с единственным оазисом покоя в башне.

Хейзл Марр, как говорится, «совсем потеряла голову» из-за Ани. Марры были новыми людьми в Саммерсайде, куда они переехали этой зимой из Шарлоттауна. Хейзл, «октябрьская блондинка», как она любила себя называть, с золотисто-бронзовыми волосами и карими глазами, ни на что, по утверждению Ребекки Дью, не годилась, с тех пор как обнаружила, что красива. Однако она пользовалась успехом, особенно у юношей, находивших ее глаза и кудри совершенно неотразимыми.

Ане она нравилась. В начале этого вечера Аня была утомлена и смотрела на мир немного пессимистично, как это бывает после долгих часов однообразной работы в классе, но теперь почувствовала себя отдохнувшей. Что подействовало на нее — дующий в окно майский ветерок, напоенный сладким ароматом цветущих яблонь, или болтовня Хейзл, — она вряд ли могла бы сказать. Вероятно, то и другое вместе. Хейзл вызывала у Ани воспоминания о собственной ранней юности с ее восторгами, идеалами, романтическими видениями.

Хейзл схватила Анину руку и благоговейно прижалась к ней губами.

— Я ненавижу всех, кого вы любили до меня, мисс Ширли. Я ненавижу всех, кого вы любите сейчас. Я хочу владеть вами безраздельно.

Не кажется ли тебе, дорогая, что ты несколько неразумна? Ведь сама ты любишь не только меня. Как насчет Терри, например?

— Ах, мисс Ширли, именно об этом я и хотела с вами поговорить. Я больше не могу выносить это молча. Не могу! Я должна с кем-нибудь поговорить — с кем-нибудь, кто понимает. Позавчера вечером я вышла из дома и все ходила и ходила вокруг пруда всю ночь… Ну, почти всю; до двенадцати, во всяком случае. Я выстрадала все, все.

Хейзл выглядела так трагично, как только позволяли ей круглое бело-розовое лицо, обрамленные длинными ресницами глаза и ореол золотистых кудрей.

— Что ты, Хейзл, дорогая! Я думала, вы с Терри так счастливы теперь, когда все решено.

В том, что Аня так думала, не было ее вины. На протяжении предыдущих трех недель в разговорах с ней Хейзл бурно восторгалась Терри Гарландом, поскольку позиция Хейзл заключалась в следующем: какой смысл иметь поклонника, если нельзя с кем-нибудь о нем поговорить?

— Все так думают, — с глубокой горечью отозвалась Хейзл. — Ах, мисс Ширли, жизнь, похоже, полна неразрешимых проблем. Иногда у меня такое чувство, словно я хотела бы лечь где-нибудь — где угодно, — сложить руки и никогда больше ни о чем не думать.

Но, моя дорогая девочка, что же случилось?

— Ничего… и все. Ах, мисс Ширли, можно мне рассказать вам об этом? Можно мне излить вам всю мою душу?

— Конечно, дорогая.

— Мне, право же, негде излить душу, — жалобно продолжила Хейзл. — Если, конечно, не считать моего дневника. Вы позволите мне показать вам когда-нибудь мой дневник, мисс Ширли? В нем я раскрываюсь до конца. И все же я не могу писать о том, что горит в моей душе. Это… это душит меня!

Хейзл драматическим жестом схватилась за горло.

— Конечно, я посмотрю твой дневник, если ты этого хочешь. Но что же вышло между тобой и Терри?

— Ax, Терри! Мисс Ширли, поверите ли вы мне, если я скажу, что Терри кажется мне незнакомым? Незнакомым! Кем-то, кого я никогда прежде не видела, — добавила Хейзл, чтобы тут не могло быть никакой ошибки.

— Но, Хейзл, я думала, ты любишь его. Ты говорила…

— О, я знаю. Я тоже думала, что люблю его. Но теперь я понимаю, что все это была ужасная ошибка. Ах, мисс Ширли, вы не можете представить, как тяжела моя жизнь… как невыносима.

Мне тоже знакомо это состояние, — сказала Аня сочувственно, вспоминая Роя Гарднера.

— Ах, мисс Ширли, я уверена, что люблю его не настолько глубоко, чтобы выйти за него замуж. Я осознала это теперь — теперь, когда слишком поздно. Просто меня околдовал лунный свет, и мне показалось, что я люблю Терри. Я уверена, что если бы не луна, я попросила бы дать мне время подумать. Но у меня просто вскружилась голова. Теперь я это понимаю. Ах, я убегу! Я сделаю что-нибудь отчаянное!

— Но, Хейзл, дорогая, если ты чувствуешь, что совершила ошибку, почему не сказать ему прямо…

— Ах, мисс Ширли, я не могу! Это убило бы его; он просто обожает меня. Право же, нет никакого выхода из этого положения. А Терри начинает говорить о свадьбе. Только подумайте, ведь я еще совсем ребенок! Мне всего лишь восемнадцать. Все друзья, которым я сказала по секрету о моей помолвке, поздравляют меня, и это такой фарс! Они считают Терри завидным женихом, так как он получит десять тысяч долларов, когда ему исполнится двадцать пять. Эти деньги оставила ему его бабушка. Как будто меня интересует такая презренная вещь, как деньги ! Ах, мисс Ширли, почему это такой корыстный мир? Почему?

Я полагаю, что он корыстен в некоторых отношениях, но не во всех, Хейзл. А если у тебя такие чувства к Терри… что ж, все мы совершаем ошибки. Порой бывает очень трудно разобраться в собственных желаниях…

— Ах, не правда ли? Я знала, что вы поймете. Я и вправду думала, что люблю его, мисс Ширли. Когда я впервые увидела его, то просто сидела и не сводила с него глаз целый вечер. Волны накатывали на меня, когда наши взгляды встречались. Он был так красив… хотя даже тогда я подумала, что волосы у него чересчур кудрявые, а ресницы слишком белесые. Одно это должно было предостеречь меня. Но я всегда и во все вкладываю всю свою душу. Я такая впечатлительная. Я ощущала легкую дрожь восторга всякий раз, когда он близко подходил ко мне. А теперь я не чувствую ничего. Ничего! Ах, мисс Ширли, я постарела за эти последние недели. Постарела! Я почти ничего не ем, с тех пор как помолвлена. Мама могла бы это подтвердить. Я уверена, что не настолько люблю его, чтобы выйти за него замуж. В чем другом я еще могу сомневаться, но это я знаю твердо.

— Тогда тебе не следует…

— Даже в тот лунный вечер, когда он сделал мне предложение, я думала о том, какое платье надену, когда пойду на маскарад к Джоуне Прингль. Я думала, как было бы чудесно нарядиться «королевой мая»[61] и прийти в бледно-зеленом платье с темно-зеленым поясом, в венке из бледно-пунцовых роз и с жезлом, увитым малюсенькими розочками и увешанным розовыми и зелеными лентами. Это было бы прелестно, правда? А потом дядя Джоуны взял да и умер, и она не смогла устроить маскарад, так что все было зря… Но суть в том, что если мои мысли так блуждали, я, очевидно, не была влюблена в него, не правда ли?

— Не знаю. Наши мысли иногда играют с нами странные шутки.

— На самом деле, мисс Ширли, я не думаю, что мне когда-нибудь вообще захочется выйти замуж. У вас случайно нет под рукой палочки из апельсинового дерева? Спасибо. Что-то ногти у меня становятся немного шероховаты. Я вполне могу отполировать их, пока разговариваю с вами. Не правда ли, это прелестно — поверять друг другу свои тайны? У человека редко появляется такая возможность. Мир всегда бесцеремонно нарушает наше уединение… Так о чем я говорила? Ах да, Терри. Что мне делать, мисс Ширли? Мне нужен ваш совет! Ах, я чувствую себя, точно в капкане!

— Но, Хейзл, это так просто…

— Ах, совсем не просто, мисс Ширли. Все ужасно запутанно. Мама невероятно довольна, но тетя Джин — нет. Ей Терри не нравится, а все говорят, что она очень проницательна. И вообще, я не хочу ни за кого выходить замуж. Я честолюбива. Я хочу иметь профессию. Иногда мне кажется, что я хотела бы стать монахиней. Разве не чудесно быть невестой Неба? Католическая церковь, на мой взгляд, так живописна. Вы согласны? Хотя, разумеется, я не католичка, и к тому же я полагаю, это вряд ли можно назвать профессией… Я всегда чувствовала, что мне понравилось бы быть сестрой милосердия. Это такая романтичная профессия, не правда ли? Разглаживать пылающие чела и все такое, и какой-нибудь красивый пациент-миллионер влюбляется в тебя и увозит на Ривьеру проводить медовый месяц на вилле, обращенной к утреннему солнцу и голубому Средиземному морю. Я видела себя там. Глупые мечты, быть может, но какие сладкие! Я не могу отказаться от них ради такой прозаичной действительности, как брак с Терри Гарландом и устройство своего дома в Саммерсайде!

Хейзл содрогнулась при одной мысли об этом и критически взглянула на очередной ноготь.

Я полагаю… — начала было Аня.

— Понимаете, мисс Ширли, у нас с ним нет ничего общего. Его не волнуют поэзия и романтичность, а они сама моя жизнь. Иногда мне кажется, что я, должно быть, реинкарнация Клеопатры[62]… или, может быть, Елены Прекрасной[63]. Во всяком случае, одного из тех томных, обольстительных созданий. У меня такие чудесные мысли и чувства. И если это не объяснение, то, право, не знаю, откуда бы им взяться. А Терри такой ужасно прозаичный. Уж он-то не может быть ничьей реинкарнацией. И то, что он сказал, когда узнал о пере Веры Фрай, доказывает это. Ведь правда, мисс Ширли?

— Я ничего не слышала о пере Веры Фрай, — терпеливо ответила Аня.

— Неужели? Мне казалось, я уже рассказывала вам об этом. Я столько всего вам рассказывала. Жених Веры подарил ей птичье перо для письма. Оно выпало из вороньего крыла, а он его подобрал. И он сказал Вере: «Пусть всякий раз, когда ты пользуешься этим пером, твой дух воспаряет к небесам, подобно той птице, что когда-то носила его». Разве не чудесно ? Но Терри сказал, что перо очень быстро придет в негодность, особенно если Вера пишет так же много, как говорит, и что — во всяком случае на его вгляд — вороны не воспаряют к небесам. Он совершенно не понял, в чем был смысл этого подарка, не понял самого существенного.

— А в чем был его смысл?

— Ах, ну… ну… понимаете, воспарить. Убежать от всего земного. Вы обратили внимание на кольцо Веры? Сапфир. Мне кажется, сапфиры слишком темные для кольца невесты. Я предпочла бы такое милое, романтичное колечко из жемчужинок, как у вас. Терри хотел сразу дать мне кольцо, но я сказала: «Подождем немного». Это напоминало бы оковы… так неотвратимо, понимаете. У меня не было бы такого чувства, если бы я действительно любила Терри, не правда ли?

— Боюсь, что так.

— Как это чудесно — рассказать кому-нибудь о том, что действительно чувствуешь! Ах, мисс Ширли, если бы я только могла снова оказаться свободной, чтобы искать сокровенный смысл жизни! Терри не понял бы, что я имею в виду, если бы я сказала это ему. И я знаю, он ужасно вспыльчивый: все Гарланды такие. Ах, мисс Ширли, если бы вы только поговорили с ним, рассказали ему, что я чувствую… Он считает вас и просто чудесной. Он вас послушается.

— Хейзл, дорогая моя девочка, да как же я могла бы это сделать?

— Не понимаю, почему нет. — Хейзл кончила полировать последний ноготь и с трагическим видом отложила палочку апельсинового дерева. Если уж вы не сможете, то нет спасения нигде. Но я никогда, никогда, НИКОГДА не смогу выйти замуж за Терри Гарланда.

— Если ты не любишь Терри, тебе следует пойти и сказать ему об этом, несмотря на то что ему будет очень тяжело. Когда-нибудь, Хейзл, дорогая, ты встретишь человека, которого сможешь полюбить по-настоящему. Тогда у тебя не будет никаких сомнений. Ты будешь знать, что любишь его.

— Я никогда больше никого не полюблю, — заявила Хейзл с холодным спокойствием. — Любовь приносит только горе. Хоть я и молода, это я усвоила. Какой чудесный сюжет для одного из ваших рассказов, не правда ли, мисс Ширли?.. Ах, мне пора. Я понятия не имела, что уже так поздно. Мне настолько лучше, после того как я открылась вам… «в стране теней души коснулась вашей», как говорит Шекспир.

— Мне кажется, это сказала Полина Джонсон, — мягко заметила Аня.

— Ну, я знала, что это был кто-то, кто жил. Думаю, мисс Ширли, что сегодня я смогу заснуть. Я почти не спала с тех пор, как обнаружила, что помолвлена с Терри… не имея ни малейшего понятия о том, как это произошло.

Хейзл взбила волосы и надела шляпку, подшитую розовой тканью до краешков полей и с гирляндой розовых цветочков вокруг тульи. В этой шляпке она была так умопомрачительно хороша, что Аня не удержалась и поцеловала ее, восхищенно заметив:

— Ты прелестнейшее создание, дорогая.

Хейзл стояла совершенно неподвижно. Затем она возвела глаза к потолку и устремила взгляд прямо сквозь него и сквозь чердак над башней, ища звезды в небесах.

— Я никогда, никогда не забуду это чудесный миг, мисс Ширли, — пробормотала она восторженно. — У меня такое чувство, словно моя красота — если я действительно красива — была освящена. Ах, мисс Ширли, вы не знаете, как это ужасно — считаться красавицей и всегда бояться, что когда люди увидят тебя, ты покажешься им не такой хорошенькой, какой слывешь. Это пытка. Иногда я просто умираю от унижения, так как мне кажется, что они разочарованы. Возможно, это только мое воображение. У меня такое богатое воображение — слишком богатое, чтобы это было мне на пользу. Понимаете, я вообразила, что влюблена в Терри. Ах, мисс Ширли, вы чувствуете аромат цветущих яблонь?

Нос у Ани был, так что она чувствовала.

— Просто божественный, правда? Надеюсь, в раю будут сплошь цветы. Человек мог бы быть необыкновенно хорошим, если бы жил в лилии, не правда ли?

— Боюсь, это его немного сковывало бы, — с лукавой строптивостью заявила Аня.

— Ах, мисс Ширли, не смейтесь, не смейтесь над вашей маленькой обожательницей! От язвительных слов я просто вяну, как лист.

— Ну, вижу, она еще не заговорила вас до смерти, — заметила Ребекка Дью, когда Аня вернулась, проводив Хейзл до конца переулка Призрака. — Не понимаю, как вы ее выносите.

— Она нравится мне, Ребекка, в самом деле нравится. Я сама была в детстве ужасной трещоткой. Интересно, казались ли мои речи тем, кто меня слушал, такими же глупыми, какими кажутся мне иногда речи Хейзл?

— Я не знала вас, когда вы были ребенком, но уверена, что такой, как она, вы не были, — заявила Ребекка. — Потому что, как бы вы ни выражали свои мысли, вы говорили то, что думали, а Хейзл Марр — нет. Она просто-напросто снятое молоко, изображающее из себя сливки.

— О, разумеется, она немного рисуется, как большинство девушек, но мне кажется, кое-что она говорит вполне искренне, — сказала Аня, думая о Терри.

Вероятно, именно потому, что сама Аня была невысокого мнения об упомянутом Терри, она решила, что все, сказанное о нем Хейзл, было сказано совершенно серьезно и что Хейзл порывает с ним, несмотря на десять тысяч долларов, оставленных ему в наследство его бабушкой. Аня считала Терри симпатичным, но довольно слабохарактерным молодым человеком, который влюбился бы в первую же хорошенькую девушку, какая вздумала бы строить ему глазки, и с равной легкостью влюбился бы в следующую, если бы красавица номер один отвергла его или слишком надолго оставила в одиночестве.

Аня довольно часто встречала Терри той весной, поскольку, по настоянию Хейзл, обычно сопровождала влюбленных для приличия. Ей было суждено видеться с ним еще чаще: Хейзл уехала в Кингспорт навестить друзей, и в ее отсутствие Терри почувствовал особую привязанность к Ане — брал ее на прогулки в своей двуколке, провожал домой с вечеринок и танцев. Они были приблизительно одного возраста и называли друг друга «Аня» и «Терри», хотя Аня испытывала к нему почти материнские чувства. Терри было чрезвычайно лестно, что «умной мисс Ширли», очевидно, нравится его общество, и во время вечеринки у Мэй Коннели, в залитом лунным светом саду среди теней раскачиваемых ветром акаций он сделался до того сентиментален, что Ане пришлось насмешливо напомнить ему об отсутствующей Хейзл.

— А, Хейзл! — отозвался Терри. — Этот ребенок!

— Ты помолвлен с «этим ребенком», не так ли? — строго сказала Аня.

— Не то чтобы помолвлен… так… всего лишь маленькое увлечение. Я… я думаю, просто мне вскружил тогда голову лунный свет.

Аня торопливо рассуждала: если Хейзл действительно так мало значит для Терри, будет гораздо лучше избавить девочку от него. Вероятно, это ниспосланная небесами возможность вывести их обоих из глупейшего затруднительного положения, в которое они сами себя поставили и из которого ни один из них, принимая все со смертельной серьезностью юности, не знал, как выпутаться.

— Конечно, — продолжил Терри, неправильно истолковав ее молчание, — я готов признать, что попал в несколько неловкое положение. Боюсь, Хейзл приняла меня чуточку слишком всерьез, а я не знаю, как лучше вывести ее из заблуждения.

Аня, всегда склонная действовать под влиянием первого побуждения, приняла самый что ни на есть материнский вид.

— Терри, вы двое детей, играющих во взрослых. На самом деле Хейзл любит тебя ничуть не больше, чем ты ее. Очевидно, лунный свет подействовал на вас обоих. Она хочет снова быть свободна, но не решается сказать об этом, так как боится тебя обидеть. Она просто романтичная девочка с путаницей в голове, а ты мальчик, влюбленный в любовь, и когда-нибудь вы оба хорошенько посмеетесь над собой.

«Кажется, я выразила все это очень мило», — , не без самодовольства подумала Аня.

Терри глубоко вздохнул.

— Ты сняла большую тяжесть с моей души, Аня. Конечно, Хейзл — милая крошка. Мне очень не хотелось обижать ее, но вот уже несколько недель, как я осознал свою… нашу ошибку. Когда встречаешь женщину… ту женщину… Ты же еще не идешь в дом, Аня? Неужели весь этот чудный лунный свет пропадет зря? Ты похожа на белую розу в свете луны… Аня…

Но Аня исчезла.

11

Аня, тихим июньским вечером проверявшая экзаменационные работы в своей башне, сделала паузу, чтобы вытереть нос. Она вытирала его в тот вечер так часто, что он сделался ярко-красным и к нему было больно прикасаться. Все дело в том, что Аня стала жертвой очень сильного и очень неромантичного насморка. Он не позволял ей радоваться ни нежно-зеленому небу над Ельником, ни серебристо-белой луне, висящей над Королем Бурь, ни дурманящему запаху сирени под окном, ни снежно-белым, с голубыми прожилками, ирисам в вазе на ее столе. Этот насморк омрачал все ее прошлое и бросал тень на все ее будущее.

— Насморк в июне — это аморально, — сказала, она Васильку, в размышлении сидевшему на подоконнике. — Но через две недели я буду в моих дорогих Зеленых Мезонинах, и мне уже не надо будет пыхтеть над экзаменационными работами, полными глупейших ошибок, и вытирать свой измученный нос. Подумай об этом, Василек!

Очевидно, Василек подумал об этом. Возможно, он подумал и о том, что юная леди, торопливо шагающая по выложенной каменными плитами дорожке к Шумящим Тополям, выглядит не по-июньски сердитой и раздраженной. Это была Хейзл Марр, только накануне возвратившаяся из Кингспорта. Несколько минут спустя, явно весьма взволнованная, она стремительно ворвалась в комнату в башне, не ожидая ответа на свой резкий стук в дверь.

— Как, Хейзл, дорогая (апчхи!), ты уже вернулась из Кингспорта? Я не ждала тебя раньше следующей недели.

— Да уж, наверное, не ждали! — язвительно сказала Хейзл. — Да, мисс Ширли, я вернулась. И что же я нахожу? Что вы делаете все, что в ваших силах, чтобы отбить у меня Терри… и это вам почти удалось!

— Хейзл! (Апчхи!)

О, я знаю все! Вы сказали Терри, что я не люблю его, что я хочу разорвать нашу помолвку — нашу священную помолвку!

— Хейзл, детка! (Апчхи!)

О, можете глумиться надо мной — глумиться над всем. Но не пытайтесь ничего отрицать. Вы сделали это, и сделали намеренно.

Конечно сделала. Ты просила меня об этом.

— Я… вас… просила!

— Ну да, здесь, в этой самой комнате. Ты сказала мне, что не любишь его и никогда не смогла бы выйти за него замуж.

— О, вероятно, просто у меня было такое настроение. Я и представить не могла, что вы примете мои слова всерьез. Я думала, что уж вы-то поймете мою артистическую натуру. Разумеется, вы на сто лет старше меня, но даже вы наверняка еще не забыли, как сумбурно девушки говорят… чувствуют. Вы, притворявшаяся моим другом!

«Это, должно быть, дурной сон», — подумала бедная Аня, вытирая нос.

— Сядь, Хейзл, прошу!

— Сесть! — Хейзл стремительно расхаживала взад и вперед по комнате. — Как могу я сесть? Кто мог бы сидеть, когда вся его жизнь лежит вокруг него в руинах? О, если такими делает людей возраст — завидующими счастью молодых и стремящимися его разрушить, — я буду молиться о том, чтобы никогда не стареть.

У Ани вдруг зачесалась рука дать Хейзл пощечину — странное, отвратительное, примитивное желание. Она подавила его столь молниеносно, что никогда потом не могла поверить, что действительно ощутила нечто подобное. Однако она сочла, что какое-то мягкое наказание все же необходимо.

— Если ты, Хейзл, не можешь сесть и говорить разумно, то я хочу, чтобы ты ушла. (Очень сильное апчхи.) У меня много работы. {An… an…чхи !)

— Я не уйду, пока не скажу вам, что я о вас думаю. О, я знаю, что могу винить во всем только себя. Я должна была знать… и я знала. Я инстинктивно почувствовала, когда впервые увидела вас, что вы опасная. Эти рыжие волосы, эти зеленые глаза! Но мне никогда и в голову не приходило, что вы дойдете до того, чтобы ссорить меня с Терри. Я думала, что вы, по крайней мере, христианка. Я никогда не слышала, чтобы кто-нибудь так поступал. Что ж, вы разбили мое сердце… если вы находите в этом какое-то удовлетворение.

— Ты маленькая дурочка…

— Я не желаю разговаривать с вами! О, мы с Терри были так счастливы, прежде чем вы все испортили! Я была так счастлива… первая из нашей компании помолвлена! У меня даже было продумано все, что касается свадьбы: четыре подружки в прелестных бледно-голубых платьях с оборками, обшитыми черной бархатной ленточкой. Так эффектно! О, даже не знаю, чего я испытываю к вам больше — ненависти или презрения! О, как могли вы поступить со мной таким образом… когда я так любила вас… так полагалась на вас… так верила в вас!

Голос Хейзл прервался, глаза наполнились слезами. Она изнеможенно опустилась в кресло-качалку.

«У тебя больше не осталось восклицательных знаков, — подумала Аня, — но запас подчеркиваний неистощим».

— Это совершенно убьет бедную мамочку, — всхлипнула Хейзл. — Она была так довольна… Все были так довольны… Все считали, что это идеальная партия. О, сможет ли что-нибудь хоть когда-нибудь быть таким, как прежде?

— Подожди следующего лунного вечера и попробуй еще раз, — мягко сказала Аня.

— О да, смейтесь, мисс Ширли… смейтесь над моими страданиями. У меня не было ни малейшего сомнения, что вы найдете все это забавным, очень забавным! Вы не знаете, что такое страдание! Это ужасно… ужасно!

Аня взглянула на часы и чихнула.

— Тогда не страдай, — посоветовала она Хейзл без всякого сочувствия.

— Буду страдать. Мои чувства очень глубоки. Конечно, мелкие натуры не страдали бы. Но я рада, что, какой бы я ни была, я не мелкая. Имеете ли вы, мисс Ширли, хоть какое-нибудь представление о том, что значит любить? По-настоящему глубоко, чудесно любить? А потом довериться и быть обманутой? Я ехала в Кингспорт такая счастливая, любящая весь мир! Я велела Терри быть внимательным к вам, пока меня нет, чтобы вы не чувствовали себя одинокой. И вчера вечером я приехала домой такая счастливая. А он сказал мне, что больше не любит меня, что все это была ошибка — ошибка! — и что вы сказали ему, будто я не люблю его и хочу быть свободна!

— Мои намерения были вполне благородными, — засмеялась Аня. Ее озорное чувство юмора пришло ей на выручку, и она смеялась столько же над собой, сколько над Хейзл.

— О, как я только пережила эту ночь! — в исступлении продолжала Хейзл. — Я все ходила и ходила по комнате. И вы не знаете — вы не можете даже вообразить, — что я вынесла сегодня. Мне пришлось сидеть и слушать — да-да, слушать, — как люди говорят о безумной страсти Терри к вам. О, люди наблюдали за вами! Они знают, что вы делали. Но зачем? Зачем? Вот чего я не могу понять. У вас есть свой жених, почему же вы не захотели оставить мне моего? Что вы имеете против меня? Что я вам сделала ?

Я думаю, — сказала окончательно выведенная из себя Аня, — что вас с Терри нужно как следует отшлепать. Если бы ты не была слишком раздражена, чтобы прислушаться к доводам рассудка…

— О, я не раздражена, мисс Ширли, я лишь оскорблена — глубоко оскорблена, — возразила Хейзл, в голосе ее явно слышались слезы. — Я чувствую, что меня предали во всем — и в дружбе, и в любви. Что ж, говорят, что после того как сердце разбито, не испытываешь страданий. Надеюсь, что это правда, но боюсь, все окажется не так.

— А что же стало с твоими честолюбивыми мечтами, Хейзл? Как насчет пациента-миллионера и медового месяца на вилле у голубого Средиземного моря?

— Понятия не имею, о чем вы говорите, мисс Ширли. Я совсем не честолюбива. Я не из этих отвратительных новых женщин. Моей высочайшей мечтой было стать счастливой женой и устроить счастливый дом для моего мужа. Это было моей мечтой! Было! Подумать только, я должна говорить об этом в прошедшем времени! Что ж, нельзя доверять никому! Это я поняла. Горький, горький урок!

Хейзл вытерла глаза, Аня — нос, а Василек с выражением мизантропа созерцал вечернюю звезду.

— Тебе, пожалуй, лучше уйти, Хейзл. Я действительно очень занята, а продолжение этой беседы вряд ли принесет какую-то пользу.

С видом Марии Стюарт[64], всходящей на эшафот, Хейзл подошла к двери и театрально обернулась.

— Прощайте, мисс Ширли! Оставляю вас наедине с вашей совестью.

Аня, оставленная наедине со своей совестью, отложила перо, трижды чихнула и поговорила с собой начистоту.

— Может быть, вы, Анна Ширли, и бакалавр гуманитарных наук, но вам надо усвоить еще кое-что — то, что даже Ребекка Дью могла бы вам сказать… да и сказала. Не обманывай себя, моя дорогая девочка, и проглоти эту горькую пилюлю, как подобает храброй леди. Признай, что ты была «околдована лунным светом» и лестью. Признай, что Хейзл вскружила тебе голову своим притворным обожанием. Признай, что ты находила приятным быть предметом поклонения. Признай, что тебя привлекала идея стать чем-то вроде deusex machines[65], спасающего людей от их собственной глупости, когда они вовсе не желают чтобы их от нее спасали. И, признав все это и чувствуя себя умудренной опытом и ставшей на тысячу лет старше, возьми свое перо и продолжи проверять экзаменационные работы, задержавшись на мгновение, чтобы отметить мимоходом, что, по мнению Майры Прингль, серафим — «животное, обитающее в Африке».

12

Неделю спустя Аня получила письмо, написанное на бледно-голубой бумаге с серебряной каемочкой.


Дорогая мисс Ширли!

Я пишу, чтобы сообщить Вам, что все недоразумения, имевшие место между мной и Терри, устранены, и мы так глубоко, всецело, чудесно счастливы, что решили простить Вас. Терри говорит, что его просто околдовал лунный свет и ему захотелось поухаживать за Вами, но что по существу его сердце никогда не нарушало верности мне. Он говорит, что ему — как всем мужчинам — нравятся милые, простодушные девушки и что он терпеть не может коварных, строящих козни. Мы не понимаем, почему Вы так поступили с нами; нам никогда этого не понять. Возможно, Вам просто нужен был материал для рассказа, и Вы решили, что сможете получить его путем безответственных экспериментов с первой, сладкой и трепетной девичьей любовью. Но мы благодарим Вас за то, что Вы помогли нам познать самих себя. Терри говорит, что никогда прежде не сознавал сокровенного смысла жизни. Так что, по существу, все к лучшему. Мы так близки по духу; мы можем читать мысли друг друга. Никто, кроме меня, не понимает его, и я хочу всегда быть для него источником вдохновения. Я не так умна, как вы, но чувствую, что могу быть этим источником, так как мы связаны духовными узами и поклялись друг другу блюсти верность и постоянство, сколько бы завистников и мнимых друзей ни пыталось нас поссорить.

Мы поженимся, как только будет готово мое приданое. Я еду за ним в Бостон. Здесь, в Саммерсайде, ничего нет. Мое подвенечное платье будет из белого муара, а дорожный костюм — голубовато-серого цвета с ярко-голубой шляпой, перчатками и блузкой. Конечно, я очень молода, но я хочу выйти замуж, именно пока я молода и пока жизнь не утратила своей свежести.

Терри — все, что я могла нарисовать себе в самых смелых мечтах, и каждая моя сокровенная мысль о нем одном. Я знаю, мы будем восхитительно счастливы. Когда-то я думала, что все мои друзья будут радоваться вместе со мной моему счастью, но с тех пор я успела получить жестокий урок житейской мудрости.

Искренне Ваша

Хейзл Марр.

P. S. Вы говорили мне, что Терри очень вспыльчивый. Да его сестра уверяет, что он сущий агнец!

Х.М.

Р. S. 2. Я слышала, что лимонный сок обесцвечивает веснушки. Вы могли бы попробовать протирать им свой нос.

Х.М.


— Если процитировать Ребекку Дью, — заметила Аня, обращаясь к Васильку, — постскриптум номер два — это поистине последняя капля.

13

Аня ехала домой на свои вторые саммерсайдские летние каникулы со смешанным чувством. Гилберта в Авонлее этим летом не ждали. Он уехал на Запад работать на строительстве железной дороги. Но Зеленые Мезонины по-прежнему оставались Зелеными Мезонинами и Авонлея Авонлеей. Озеро Сверкающих Вод блестело и искрилось, как встарь. Заросли папоротников возле Ключа Дриад были все такими же густыми, а бревенчатый мостик, хоть и становился с каждым годом чуть более шатким и обомшелым, все еще вел к нарушаемой лишь песнями ветра тишине и теням Леса Призраков.

Аня убедила миссис Кембл отпустить маленькую Элизабет на две недели в Зеленые Мезонины — но только на две недели, не больше. Впрочем, Элизабет в предвкушении этих целых двух недель, которые ей предстояло провести с мисс Ширли, и не просила большего у судьбы.

— Я чувствую себя сегодня мисс Элизабет, — сказала она Ане со вздохом радостного волнения, когда они уезжали из Шумящих Тополей. — Пожалуйста, назовите меня «мисс Элизабет», когда будете представлять меня вашим друзьям в Зеленых Мезонинах. Я почувствую себя от этого такой взрослой.

— Хорошо, — очень серьезно пообещала Аня, вспоминая маленькую рыжеволосую особу, некогда просившую называть ее Корделией.

Поездка из Брайт-Ривер в Зеленые Мезонины по дороге, какую можно видеть только на острове Принца Эдуарда в июне, привела Элизабет почти в такой же восторг, как саму Аню в памятный весенний вечер много лет назад. Мир был прекрасен: волнуемые ветром луга по обе стороны дороги и восхитительные неожиданности, скрывающиеся за каждым поворотом. Она со своей любимой мисс Ширли; она избавлена от Женщины на целых две недели; у нее новое розовое клетчатое платье и пара прелестных новых коричневых ботинок. Это было почти как если бы Завтра уже наступило, а за ним должны были последовать еще четырнадцать Завтра. Глаза Элизабет светились мечтой, когда бричка наконец повернула на обсаженную кустами шиповника дорожку, ведущую к Зеленым Мезонинам.

Казалось, все волшебным образом изменилось для Элизабет с той минуты, как она приехала в Зеленые Мезонины. Две недели она жила в мире чудес. Невозможно было шагнуть за порог, без того чтобы не ступить во что-то романтическое. Что-то непременно должно было произойти в Авонлее, если не сегодня, то завтра. Элизабет знала, что попала еще не совсем в Завтра, но была уверена, что она на самой его границе.

Все в Зеленых Мезонинах и вокруг них было как будто знакомо ей. Даже парадный чайный сервиз с розовыми бутонами казался старым другом. Комнаты смотрели на нее так, будто всегда знали и любили ее; сама трава была здесь зеленее, чем в любом другом месте, а люди, жившие в Зеленых Мезонинах, были именно такими, какие населяют Завтра. Она любила их, и они любили ее. Дэви и Дора баловали ее; Марилла и миссис Линд отзывались о ней с похвалой: она отличалась аккуратностью, благородством манер, была вежлива со старшими. Они знали, что Ане не нравятся методы, применяемые миссис Кембл, но было очевидно, что свою правнучку она воспитала должным образом.

— Я не хочу спать, мисс Ширли, — шепнула Элизабет, когда после замечательно проведенного вечера они легли в постели в маленьком мезонине над крыльцом. — Мне жаль потерять на сон хоть одну минуту из этих чудесных двух недель. Хорошо, если можно было бы обойтись совсем без сна, пока я здесь.

Какое-то время она не спала. Это было восхитительно — лежать и слушать великолепный, низкий и раскатистый звук, который, как сказала ей мисс Ширли, был гулом моря. Он очень понравился Элизабет, и вздохи ветра возле свесов крыши тоже. Элизабет всегда боялась ночи — кто знает, что необычное может выпрыгнуть на вас из темноты? — но теперь ей больше не было страшно. Впервые в жизни ночь казалась ей другом.

Завтра, как обещала мисс Ширли, они пойдут к морю, чтобы искупаться в тех набегающих на берег, голубых с серебряными гребнями волнах, которые они видели за авонлейскими дюнами, когда въезжали на последний холм перед Зелеными Мезонинами. Элизабет казалось, что она видит, как они приближаются, следуя друг за другом. Одна из них была громадной темной волной сна. Она накатила прямо на постель. Элизабет утонула в ней с восхищенным и покорным вздохом.

«Здесь… так… легко… любить… Бога» — это было последнее, что она подумала, засыпая.

Однако каждую ночь своего пребывания в Зеленых Мезонинах она не спала еще долго после того, как уснет мисс Ширли, и лежала, Размышляя. Почему жизнь в Ельнике не может быть такой, как жизнь в Зеленых Мезонинах?

Элизабет никогда еще не жила в таком месте, где могла бы шуметь и кричать, если б захотела. В Ельнике все должны были двигаться тихо, говорить тихо и даже — так казалось Элизабет — думать тихо. И порой ее охватывало упрямое желание кричать, громко и долго.

— Здесь ты можешь шуметь сколько хочешь, — сказала ей Аня. Но странное дело — теперь, когда ничто не мешало, ей больше не хотелось кричать. Ей нравилось двигаться бесшумно, легко ступая среди окружающих ее прелестных предметов. Но за эти две недели, проведенные в Зеленых Мезонинах, Элизабет научилась смеяться. И когда пришло время возвращаться в Саммерсайд, она увезла с собой чарующие воспоминания, а Зеленые Мезонины еще много месяцев казались их обитателям полными столь же чарующих воспоминаний о маленькой Элизабет. Для них она была «маленькой Элизабет», вопреки тому обстоятельству, что Аня торжественно представила ее как «мисс Элизабет». Она была так мала, так прелестна, так похожа на эльфа, что они не могли мысленно называть ее иначе как «маленькой Элизабет»: маленькая Элизабет, танцующая в сумерки в саду среди белых июньских лилий; маленькая Элизабет, уютно устроившаяся на суку большой яблони и читающая сказки, не спросив ни у кого разрешения и не нарушив ничьих запретов; маленькая Элизабет, почти утонувшая в полевых цветах, среди которых ее золотистая головка кажется просто большим, чем остальные, лютиком; маленькая Элизабет, гоняющаяся за серебристо-зелеными бабочками или пытающаяся пересчитать светляков на Тропинке Влюбленных; маленькая Элизабет, слушающая, как жужжат шмели в больших розовых и голубых колокольчиках; маленькая Элизабет, лакомящаяся земляникой со сливками в буфетной или красной смородиной во дворе («Спасибо, Дора. Красная смородина такая красивая, правда? Как будто ешь драгоценные камешки, правда?»); маленькая Элизабет с пальцами, липкими от сладкого сока больших махровых роз, которые она собирала; маленькая Элизабет, созерцающая огромную луну, которая висит над долиной, где течет ручей («Кажется, что у луны озабоченные глаза, правда, миссис Линд?»); маленькая Элизабет, горько плачущая из-за отчаянных затруднений героя в очередной главе повести из журнала, получаемого Дэви («Ах, мисс Ширли, я уверена, он этого не переживет!»); маленькая Элизабет, свернувшаяся калачиком и задремавшая после обеда на диване в кухне среди прижавшихся к ней Дориных котят, румяная и прелестная, словно дикая роза; маленькая Элизабет, взвизгивающая от смеха при виде почтенных старых кур, которым озорной ветер задувает хвосты на спины (неужели это маленькая Элизабет так смеется?); маленькая Элизабет, помогающая Ане глазировать маленькие кексы, миссис Линд — нарезать лоскутки для и ее нового одеяла с узором под названием «двойная ирландская цепочка», а Доре — начищать старые медные подсвечники до такого блеска, что в них можно увидеть свое отражение. Право же, в самом доме и вокруг его не было ни одного предмета, ни одного уголка, при взгляде на который обитателям Зеленых Мезонинов не вспомнилась бы маленькая Элизабет.

«Хотела бы я знать, будут ли у меня еще когда-нибудь две такие же счастливые недели», — думала Элизабет, покидая Зеленые Мезонины. Дорога на станцию была так же красива, как и две недели назад, но видеть ее Элизабет мешали слезы, то и дело застилавшие глаза.

— Никогда бы не поверила, что буду так скучать по какому-нибудь ребенку, — заметила миссис Линд.

Когда маленькая Элизабет вернулась в Ельник, в Зеленые Мезонины на оставшуюся часть лета приехали Кэтрин Брук и ее песик. Кэтрин подала заявление об уходе из Саммерсайдской школы и собиралась осенью начать учебу на годичных секретарских курсах в Редмондском университете. Сделать это посоветовала ей Аня.

— Я знаю, тебе понравится быть секретаршей, а преподавать ты никогда не любила, — сказала Аня, когда они вдвоем сидели однажды вечером в заросшем папоротниками уголке близ клеверища и любовались красотой закатного неба.

— Жизнь должна мне больше, чем заплатила до сих пор, и я намерена взыскать с нее все, что мне причитается, — решительно сказала Кэтрин. — Я чувствую себя гораздо моложе, чем ровно год назад, — добавила она со смехом.

Год третий

1

Шумящие Тополя,

переулок Призрака.

8 сентября.

Любимейший!

Лето кончилось — лето, за которое я видела тебя лишь один раз — в те майские выходные. И вот я снова в Шумящих Тополях, начинаю третий — и последний — год работы в Саммерсайдской средней. Мы с Кэтрин замечательно провели время в Зеленых Мезонинах, и мне будет ужасно не хватать ее в этом году. Новая учительница младших классов — веселая маленькая особа, пухлая, румяная и дружелюбная, как щенок, но почему-то, кроме этого, о ней нечего сказать. У нее блестящие, лишенные глубины голубые глаза, в которых не скрыто никакой мысли. Мне она нравится; она всегда будет мне нравиться — ни больше, ни меньше. В ней нечего отбывать. А как много можно было открыть в Кэтрин, стоило только преодолеть ее настороженность.

В Шумящих Тополях все по-старому… нет, не все. Старая рыжая корова покинула этот бренный мир, о чем с грустью сообщила мне Ребекка Дью, когда я спустилась к ужину в понедельник. Вдовы решили больше не обременять себя скотиной, а покупать молоко и сливки у мистера Черри. Это означает, что маленькая Элизабет уже не будет приходить за стаканом парного молока к двери в стене сада. Но миссис Кембл, кажется, примирилась с тем, что девочка посещает нас, когда хочет, так что теперь это неважно.

Надвигается и еще одна перемена. Тетушка Кейт сказала мне, к моему большому огорчению, что они с тетушкой Четти решили расстаться с Васильком, как только найдут для него подходящих новых хозяев. Когда я запротестовала, она объяснила, что они вынуждены сделать это ради мира и спокойствия в доме. Ребекка Дью все лето не переставала жаловаться на него, и похоже, нет другого способа удовлетворить ее, кроме как избавиться от кота. Бедный Василек! Такая крадущаяся, мурлыкающая, мохнатая прелесть!

Завтра суббота, и мне предстоит провести ее, присматривая за близнецами миссис Раймонд, которая едет в Шарлоттаун на похороны какой-то родственницы. Миссис Раймонд — вдова, переехавшая в наш городок прошлой зимой. Ребекка Дью и вдовы из Шумящих Тополей (право же, Саммерсайд на редкость богат вдовами) считают ее «слишком уж тонной»[66] для Саммерсайда, но она оказала нам с Кэтрин поистине неоценимую помощь в подготовке спектаклей нашего драматического клуба. Ну а как известно, долг платежом красен.

Джеральду и Джерадьдине восемь лет — пара ангельского вида детишек, но Ребекка Дью «сделала кислую мину» — если воспользоваться одним из ее собственных выражений, — когда я сказала ей, что собираюсь провести с ними субботу.

— Но я люблю детей, Ребекка.

— Детей — да, но эта парочка — сущие чертенята. Миссис Раймонд против того, чтобы наказывать детей, что бы они ни вытворяли. Она говорит, что хочет, чтобы ее дети вели себя «естественно». Они вводят людей в заблуждение своим невинным видом, но я слышала, что рассказывают о них соседи. Жена священника зашла к ним как-то раз. Миссис Раймонд, конечно, вела медовые речи, но, когда гостья уходила, с лестницы градом посыпались луковицы и одна из них сбила с нее шляпку. «Дети, как правило, ведут себя отвратительно именно тогда, когда нам особенно хочется, чтобы они были хорошими» — вот и все, что сказала об этом миссис Раймонд, вроде как гордясь тем, что они такие необузданные. «Они из Штатов», — говорит, как будто это оправдание!

Ребекка проявляет по отношению к янки такую же нетерпимость, как миссис Линд.


2

В субботу незадолго до полудня Аня отправилась на тихую окраинную улочку, где в одном из беспорядочно разбросанных вдоль нее домиков — красивом старинном коттедже — жили миссис Раймонд и ее знаменитые близнецы. Миссис Раймонд была готова к отъезду. Одета она была, пожалуй, слишком нарядно для похорон, особенно если принять во внимание разукрашенную цветами шляпу, водруженную на гладкие темные волнистые волосы, но выглядела очаровательно. Восьмилетние близнецы, которые явно унаследовали ее красоту, сидели на лестнице; выражение на их бело-розовых, с тонкими чертами личиках казалось почти херувимским. У них были большие голубые глаза и венчики прелестных пушистых бледно-золотистых волос.

Оба подкупающе сладко улыбнулись, когда мать представила их Ане и сказала им, что дорогая мисс Ширли любезно согласилась прийти и позаботиться о них, пока мама будет на похоронах дорогой тети Эллы, и что, конечна они будут хорошими и не причинят мисс Ширли ни капельки хлопот, правда, любимые?

Любимые серьезно кивнули и ухитрились хотя это казалось невозможным, принять еще более ангельский вид.

Миссис Раймонд увлекла Аню на дорожку, ведущую к воротам.

— Они — все, что у меня есть… теперь, — жалостно сказала она. — Возможно, я немного избаловала их… Я знаю, люди говорят, что это так. Люди всегда знают гораздо лучше, чем вы сами, как вам воспитывать ваших детей; вы замечали это, мисс Ширли? Но я считаю, что ласка всегда лучше, чем шлепок; вы не согласны, мисс Ширли? Я уверена, у вас не будет с ними никаких хлопот. Дети всегда знают, над кем можно подшутить, а над кем нет; вы так не думаете? Эта бедная старая мисс Праути с нашей улицы — я оставила ее однажды с ними, но мои дорогие просто не могли ее выносить. Ну и конечно, они ее в тот день изрядно подразнили — вы ведь знаете, каковы дети. В отместку она разнесла нелепейшие истории о них по всему городку. Но вас они непременно полюбят, и я знаю, они будут сущими ангелами. Конечно, они бойкие, но дети и должны быть бойкими, не правда ли? Так грустно смотреть на детей, у которых запуганный вид, правда? Я люблю, чтобы дети вели себя естественно, а вы? Когда дети слишком хорошие, это кажется неестественным, ведь так? Только не позволяйте им пускать кораблики в ванне и бродить по пруду, хорошо? Я так боюсь, что они простудятся. Их отец умер от воспаления легких.

Казалось, большие голубые глаза миссис Раймонд вот-вот переполнятся влагой, но она мужественно сморгнула слезы.

— И не тревожьтесь, если они немного повздорят — дети всегда ссорятся, не правда ли? Но если кто-нибудь чужой вздумает им угрожать — мой Бог! Они просто обожают друг друга. Я, конечно, могла бы взять одного из них на похороны, но они и слышать об этом не пожелали. Они никогда в жизни не разлучались ни на один день. А приглядывать на похоронах сразу за двумя я не смогла бы, ведь правда?

— Не волнуйтесь, миссис Раймонд, — ласково сказала Аня. — Я уверена, что мы с Джеральдом и Джеральдиной прекрасно проведем время. Я люблю детей.

— Я это знаю. С той минуты, как я увидела вас, у меня не было никаких сомнений в том, что вы любите детей. Это всегда сразу видно, не правда ли? Есть что-то такое в человеке, который любит детей. Бедная старая мисс Праути их терпеть не может. Она ищет в детях самое плохое и поэтому, конечно, находит. Вы не можете себе представить, какое это для меня облегчение — знать, что мои дорогие под опекой человека, который любит и понимает детей. Я уверена, что проведу день спокойно и приятно.

— Могла бы взять нас на похороны! — пронзительно крикнул Джеральд, неожиданно высунувшись из окна второго этажа. — Мы еще никогда не видели ничего такого занятного.

— Ох, они в ванной комнате! — с трагическим видом воскликнула миссис Раймонд. — Дорогая мисс Ширли, пожалуйста, пойдите и заберите их оттуда. Джеральд, дорогой, ты же знаешь, что мама не может взять вас обоих на похороны. Ох, мисс Ширли, он опять взял шкуру койота с пола в парадной гостиной и связал лапы узлом у себя на шее. Он разорвет шкуру! Пожалуйста, заставьте его немедленно снять ее. А я должна спешить, иначе опоздаю на поезд.

Миссис Раймонд плавно и грациозно удалилась; Аня же бросилась наверх, где обнаружила, что ангелоподобная Джеральдина схватила брата за ноги и явно пытается вышвырнуть его в окно.

— Мисс Ширли, скажите Джеральду, чтобы он не показывал мне язык, — гневно потребовала она.

— Тебе от этого больно? — с улыбкой спросила Аня.

— Мне он пусть не смеет показывать язык, — твердо заявила Джеральдина, метнув злобный взгляд на брата, который в ответ взглянул на нее еще более злобно.

— Это мой язык, и ты не можешь заставить меня его не высовывать. Ведь она не может, правда, мисс Ширли?

Аня оставила этот вопрос без внимания.

— Дорогие, до обеда еще целый час. Давайте пойдем в сад — посидим, поиграем, расскажем друг другу интересные истории. И пожалуйста, Джеральд, положи эту шкуру обратно на пол.

— Но я хочу играть в волка, — возразил Джеральд.

— Он хочет играть в волка! — воскликнула Джеральдина, неожиданно встав на сторону брата.

— Мы хотим играть в волка! — закричали оба в один голос.

Трезвон дверного колокольчика разрубил гордиев узел[67] дилеммы, вставшей перед Аней.

— Побежим и посмотрим, кто это! — крикнул Джеральд.

Близнецы бросились к лестнице и, съехав вниз по перилам, оказались у парадной двери раньше Ани — шкура койота при этом развязалась и соскользнула на пол.

— Мы ничего не покупаем у разносчиков, — заявил Джеральд даме, стоящей на пороге.

— Могу я видеть вашу мать? — спросила посетительница.

— Нет. Мама уехала на похороны тети Эллы. За нами сегодня присматривает мисс Ширли. Вон она спускается по лестнице. Уж она-то вас сейчас отсюда выставит!

Когда Аня увидела, кто стоит в дверях, у нее, пожалуй, и в самом деле возникло желание выставить посетительницу. Мисс Памела Дрейк не считалась в Саммерсайде приятной гостьей. Она вечно распространяла что-нибудь по подписке, и, как правило, было совершенно невозможно отделаться от нее, пока не купишь предлагаемый товар, поскольку она была совершенно нечувствительна к любого рода намекам и оскорблениям и явно располагала уймой свободного времени.

На этот раз она «принимала заказы» на энциклопедию — то, без чего не может обойтись ни один школьный учитель. Напрасно Аня уверяла, что ей не нужна энциклопедия; в школе уже есть одна, очень хорошая.

— Десять лет, как устарела, — твердо заявила мисс Памела. — Только присядем на эту садовую скамью, мисс Ширли, и я покажу вам рекламные проспекты.

— Боюсь, у меня нет времени, мисс Дрейк. Мне надо присматривать за детьми.

— Это займет всего лишь несколько минут. Я собиралась зайти к вам, мисс Ширли, и считаю настоящей удачей то, что застала вас здесь. Бегите, дети, поиграйте, а мы с мисс Ширли пока просмотрим эти красивые проспекты.

— Мама наняла мисс Ширли присматривать за нами, — сказала, тряхнув своими воздушными кудрями, Джеральдина, но Джеральд потянул ее обратно в дом, и они захлопнули за собой дверь.

— Вот видите, мисс Ширли, что представляет собой эта энциклопедия. Взгляните на эту прекрасную бумагу… Пощупайте ее… Великолепные гравюры… Ни в одной другой из имеющихся в продаже энциклопедий нет и половины такого количества гравюр. Чудесный шрифт — тут и слепой прочитает, — и всего за восемьдесят долларов: восемь долларов — задаток, и затем восемь долларов в месяц, пока все не будет выплачено. Вам никогда больше не представится такая возможность.

Мы продаем ее сейчас на льготных условиях только для того, чтобы познакомить с ней читателей. В следующем году она будет стоить сто двадцать.

— Но, мисс Дрейк, мне не нужна энциклопедия, — в отчаянии возразила Аня.

— Вам, безусловно, нужна энциклопедия. Каждому нужна энциклопедия — Национальная энциклопедия. Не знаю, как я жила, пока не познакомилась с Национальной энциклопедией. Жила ! Я не жила; я лишь существовала. Взгляните, мисс Ширли, на эту гравюру, изображающую казуара[68]. Вы когда-нибудь прежде по-настоящему видели казуара?

— Но, мисс Дрейк, я…

— Если вы находите, что условия несколько обременительны, то, я уверена, мне удастся устроить для вас подписку по особому соглашению, поскольку вы учительница: шесть долларов в месяц вместо восьми. Вы просто не можете отказаться от такого предложения, мисс Ширли.

Аня начинала чувствовать, что не может. Не стоит ли шести долларов в месяц возможность избавиться от этой ужасной женщины, которая явно решила не уходить, пока не получит заказ? Кроме того, чем заняты близнецы? Они как-то подозрительно тихи. Что, если они пускают кораблики в ванне? Или выскользнули из дома через заднюю дверь и бродят но пруду?

Она предприняла еще одну робкую попытку отделаться от мисс Дрейк.

— Я обдумаю ваше предложение и дам вам знать…

— Сейчас самое подходящее время, — сказала мисс Дрейк, проворно вынимая свою авторучку. — Вы знаете, что возьмете Национальную, так что вполне можете подписаться на нее прямо сейчас. Отсрочка никогда не приносит никакой выгоды. Цена может подняться в любую минуту, и тогда вам придется платить сто двадцать. Подпишитесь здесь, мисс Ширли.

Аня почувствовала, что в руку ей всунута авторучка. Еще момент… и тут мисс Дрейк издала такой жуткий, пронзительный крик, что Аня уронила авторучку под кусты «золотой осени», которых стояла скамья, и уставилась в изумлении и ужасе на свою собеседницу.

Неужели это была мисс Дрейк — это неописуемо нелепое существо, без шляпы, без очков, почти без волос? Шляпа, очки, накладная челка болтались в воздухе на полпути от ее головы к окну ванной комнаты, откуда свешивались две золотистые головки. Джеральд держал в руке удочку с привязанными к ней двумя бечевками на конце каждой из которых висел рыболовный крючок. Каким чудом ему удалось подцепить сразу три предмета, мог сказать только он сам. Скорее всего, это была чистая случайность.

Аня бросилась в дом и взбежала наверх. К тому времени, когда она добралась до ванной комнаты, близнецы успели бросить удочку и убежать. Украдкой выглянув из окна, Аня увидела взбешенную мисс Дрейк, возвратившую себе свое имущество, включая авторучку, и шагающую к воротам. Единственный раз в жизни мисс Памела Дрейк не сумела получить заказ на свой товар.

Аня обнаружила близнецов на заднем крыльце, где они с ангельским видом ели яблоки. Трудно было решить, как поступить в данном случае. Конечно, было никак нельзя не сделать выговор за такое поведение, но Джеральд, несомненно, помог ей выйти из затруднительного положения, а мисс Дрейк действительно была отвратительным существом, которое стоило проучить. И все же…

— Ты проглотила большущего червяка! — взвизгнул Джеральд. — Я видел, как он исчез у тебя в горле!

Джеральдина отложила яблоко, и у нее тут же началась рвота — сильная рвота. В следующие полчаса у Ани хлопот был полон рот. А когда Джеральдине стало лучше, подошло время обеда, и Аня неожиданно решила ограничиться очень мягким упреком в адрес Джеральда. В конце концов, никакого существенного ущерба мисс Дрейк не понесла и, понимая, что сохранение тайны в ее же интересах, будет, вероятно, надежнейше держать язык за зубами.

— Как ты считаешь, Джеральд, — мягко спросила Аня, — то, что ты сделал, было поступком джентльмена?

— Не-а, — сказал Джеральд — но это была отличная шутка. Вот так! Я удильщик что надо, а?

Обед был великолепный. Его приготовила перед отъездом миссис Раймонд, а каким бы несовершенным проводником идеи дисциплины она ни являлась, кухарка из нее была замечательная. Джеральд и Джеральдина, с аппетитом принявшиеся за еду, были заняты и не ссорились, а их манеры за столом были не хуже, чем у большинства детей. После еды Аня вымыла посуду, поручив Джеральдине вытирать тарелки и чашки, а Джеральду аккуратно ставить их в буфет. Оба выполняли эту работу довольно ловко и Аня не без самодовольства подумала, что все, в чем они нуждаются — это разумный подход и немного твердости со стороны воспитателя.

3

В два часа зашел мистер Джеймс Гранд. Мистер Гранд был председателем попечительского совета школы и хотел подробно обсудить некоторые важные вопросы, перед тем как отправиться в понедельник в Кингспорт на конференцию по проблемам образования. Аня спросила, не может ли он прийти вечером в Шумящие Тополя. К сожалению, он не мог.

Мистер Гранд был по-своему хорошим человеком, но Аня давно убедилась в том, что обращаться с ним надо деликатно. Более того, ей очень хотелось, чтобы в предстоящей битве за новое школьное оборудование он был на ее стороне. Она вышла к близнецам.

— Дорогие, вы поиграете спокойно во дворе, пока я немного поговорю с мистером Грандом, хорошо? Это совсем ненадолго. А потом мы устроим пикник на берегу пруда, и я научу вас пускать мыльные пузыри, подкрашенные красной краской, — чудеснейшие пузыри.

— Дадите нам по двадцать пять центов, если мы будем хорошо себя вести? — спросил Джеральд.

— Нет, Джеральд, дорогой, — сказала Аня твердо. — Я не собираюсь подкупать вас. Я знаю, ты, как следует джентльмену, будешь хорошим просто потому, что я прошу тебя об этом.

— Мы будем хорошими, мисс Ширли, — торжественно пообещал Джеральд.

— Ужасно хорошими, — с равной торжественностью подтвердила Джеральдина.

Вполне возможно, что они сдержали бы слово, если бы почти сразу после того, как Аня удалилась в гостиную на совещание с мистером Грандом, во двор не явилась Айви Трент. А близнецы терпеть не могли непогрешимую Айви Трент, которая никогда не делала ничего дурного и всегда была донельзя чистенькой и опрятной.

Не могло быть никаких сомнений, что в этот день Айви Трент пришла для того, чтобы похвастаться своими красивыми новыми коричневыми ботинками, алым поясом и алыми бантами на плечах и в волосах. Миссис Раймонд, каковы бы ни были ее недостатки, придерживалась вполне здравых идей в том, что касалось детской одежды, — впрочем, по утверждению ее добросердечных соседей, она так много тратила на себя, что на близнецов ничего не оставалось, — так что Джеральдина никогда не имела возможности пройтись по улице такой же щеголихой, как Айви Трент, у которой было по нарядному платью на каждый день недели. Миссис Трент всегда одевала свою дочь в «безукоризненно белое». Во всяком случае, Айви всегда была чистенькой, когда выходила из дома. Если она не была такой же чистенькой, когда возвращалась с прогулки, то в этом, конечно же, были виноваты «завистливые» дети, в большом количестве жившие по соседству.

Джеральдина действительно завидовала. Ей очень хотелось иметь алый пояс, банты на плечах и белые вышитые платья. Чего бы не отдала она за такие коричневые ботиночки на пуговках!

— Как вам нравится мой новый пояс и банты на плечах? — с гордостью спросила Айви.

— Как вам нравится мой новый пояс и банты на плечах? — ядовито передразнила ее Джеральдина.

— Но у тебя нет бантов на плечах, — высокомерно возразила Айви.

— Но у тебя нет бантов на плечах, — пропищала Джеральдина.

Айви, казалось, была в недоумении.

— У меня есть банты. Разве ты не видишь?

— У меня есть банты. Разве ты не видишь? — снова передразнила Джеральдина, очень довольная этой блестящей выдумкой — повторять все, что говорит презрительным тоном Айви.

— За них не заплачено, — вмешался Джеральд.

Айви Трент явно была вспыльчива: ее лицо стало таким же красным, как банты на плечах.

— Заплачено. Моя мама всегда платит по счетам.

— Моя мама всегда платит по счетам, — нараспев повторила Джеральдина.

Айви чувствовала себя неуверенно. Было не совсем ясно, как справиться с такой противницей. Она снова обратилась к Джеральду, который, несомненно, был самым красивым мальчиком на их улице. Айви уже приняла окончательное решение насчет его.

— Я пришла сказать тебе, что ты будешь моим кавалером, — сказала она, выразительно глядя на него большими карими глазами, которые, как Айви уже успела узнать к семи годам, оказывали сокрушительное действие на большинство знакомых ей маленьких мальчиков.

Джеральд побагровел:

— Я не буду твоим кавалером.

— Тебе придется, — невозмутимо заявила Айви.

— Тебе придется, — подхватила Джеральдина, кивая головой.

— Не буду! — в ярости закричал Джеральд. — И не смей больше дерзить мне, Айви Трент!

— Тебе придется, — упрямо повторила Айви.

— Тебе придется, — передразнила Джеральдина.

Айви свирепо уставилась на нее:

— Заткнись, Джеральдина Раймонд!

— Я думаю, что имею право говорить в моем собственном дворе, — возразила та.

— Конечно, она имеет право, — поддержал сестру Джеральд. — А вот если ты, Айви Трент, не заткнешься, я пойду к тебе во двор и выковыряю глаза твоей кукле!

— Моя мама отшлепала бы тебя, если бы ты это сделал! — крикнула Айви.

— Отшлепала бы, вот как? Ну а знаешь, что моя мама сделала бы с ней за это? Она просто дала бы ей в нос!

— Все равно тебе придется быть моим кавалером, — сказала Айви, спокойно возвращаясь к наиболее существенному вопросу.

— Я… я суну тебя головой в бочку с водой! — завопил разъяренный Джеральд. — Я разотру твоей рожей муравейник! Я… я сорву с тебя эти банты и пояс! — Последнюю угрозу он выкрикнул с торжеством, так как она, по крайней мере, была осуществима.

— Давай сорвем! — крикнула Джеральдина.

Как фурии они налетели на несчастную Айви, которая брыкалась, визжала, пыталась кусаться, но не могла справиться с ними двумя. Объединенными усилиями они проволокли Айви через двор и втащили в дровяной сарай, откуда никто не мог слышать ее воплей.

— Живей! — задыхаясь, воскликнула Джеральдина. — Пока мисс Ширли не вышла!

Нельзя было терять ни минуты. Джеральд держал Айви за ноги, а Джеральдина, сжимая ее запястья одной рукой, другой сорвала с нее все банты и пояс.

— Давай покрасим ей ноги! — крикнул Джеральд, взгляд которого упал на пару банок с краской, оставленных малярами, работавшими в доме на прошлой неделе. — Я буду держать се, а ты крась!

Напрасно Айви отчаянно визжала. С нее стянули чулки, и в несколько мгновений ее ноги были украшены широкими красными и зелеными полосами. Изрядное количество краски попало при этом на вышитое платье и новые ботинки. В довершение всего близнецы натолкали ей в волосы репейника.

Когда они наконец отпустили ее, она являла собой жалкое зрелище. Глядя на нее, оба завопили от радости. Они наконец были отмщены за те долгие недели, когда им приходилось терпеть важничанье и высокомерие Айви.

— Теперь иди домой, — сказал Джеральд. — Будешь знать, как ходить и говорить людям, что им придется быть твоими кавалерами!

— Я все скажу маме, — плакала Айви. — Я пойду прямо домой и нажалуюсь на тебя, противный, противный, гадкий мальчишка! Урод !

Не смей называть моего брата уродом! — крикнула Джеральдина. — Подумаешь, банты! Вот, забери их с собой! Мы не хотим, чтобы ты замусоривала ими наш сарай.

Айви, вслед которой полетели ее банты, выскочила за ворота и, рыдая, побежала по улице.

— Скорее! Проберемся по задней лестнице в ванну и отмоемся, прежде чем мисс Ширли нас увидит! — торопливо выкрикнула запыхавшаяся Джеральдина.

4

Мистер Гранд исчерпал имевшиеся у него темы разговора и откланялся. С минуту Аня стояла на пороге, с тревогой ища ответа на вопрос, где же могут быть ее подопечные. Но тут с улицы в ворота вошла разгневанная леди, ведя за руку несчастную и все еще рыдающую маленькую девчушку.

— Мисс Ширли, где миссис Раймонд? — сурово потребовала ответа миссис Трент.

— Миссис Раймонд…

— Я настаиваю на том, чтобы ко мне вышла миссис Раймонд. Она должна увидеть собственными глазами, что ее дети сделали с бедной, беспомощной и невинной Айви. Посмотрите на нее, мисс Ширли, вы только посмотрите на нее!

— О, миссис Трент, мне так неприятно! Это все моя вина. Миссис Раймонд в отъезде, и я обещала присмотреть за ними. Но пришел мистер Гранд…

— Нет, вы ни в чем не виноваты, мисс Ширли. Вас я не виню. Никто не может совладать с этими дьяволятами. Вся улица их знает. Что ж, если миссис Раймонд отсутствует, мне незачем здесь оставаться. Я заберу моего бедного ребенка домой. Но миссис Раймонд еще услышит об этом, да, она еще… Мисс Ширли, вы слышите это ? Неужто они рвут друг друга на части?

«Это» было доносившимся сверху хором визгов, воплей и завываний, которому вторило эхо на лестнице. Аня побежала в дом. На лестничной площадке ее глазам предстала извивающаяся, корчащаяся, кусающаяся, брыкающаяся, царапающаяся масса. Аня с трудом разняла разъяренных близнецов и, крепко держа каждого за дергающееся плечо, потребовала объяснить ей, что означает такое поведение.

— Она говорит, что мне придется быть кавалером Айви Трент! — прорычал Джеральд.

— Да, придется! — взвизгнула Джеральдина.

— Я не буду…

— Тебе придется…

— Дети! — сказала Аня.

Что-то, прозвучавшее в ее голосе, заставило близнецов притихнуть. Они взглянули на нее и увидели такую мисс Ширли, какой не видели прежде. Впервые за свою недолгую жизнь они почувствовали силу власти.

— Ты, Джеральдина, — спокойно продолжила Аня, — пойдешь на два часа в постель. Ты, Джеральд, проведешь столько же в этом чулане возле лестницы. Ни слова! Вы вели себя отвратительно и должны понести наказание. Ваша мать оставила вас на мое попечение, и вы будете меня слушаться.

— Тогда накажите нас вместе, — заплакала Джеральдина.

— Да. Вы не имеете права нас разлучать. Нас никогда не разлучали, — пробормотал Джеральд.

— Теперь это произойдет. — Аня по-прежнему была очень спокойна.

С покорностью Джеральдина разделась и легла в одну из кроваток в детской. С покорностью Джеральд вошел в чулан. Это был большой, просторный чулан, с окном и стулом, так что никто не мог бы назвать это наказание чрезмерно суровым. Аня закрыла дверь чулана на ключ и села с книгой у окна передней. По меньшей мере, на два часа она обретет спокойствие духа.

Заглянув несколько минут спустя в детскую, и она обнаружила, что Джеральдина сладко спит. Спящая выглядела так прелестно, что Аня почти пожалела о проявленной строгости. Ну, ничего, непродолжительный сон пойдет ей лишь на пользу. Когда она проснется, ей будет позволено встать, даже если два часа еще не истекут.

К концу часа Джеральдина все еще спала. Джеральд сидел в чулане так тихо, что Аня, отметив, как мужественно он переносит наказание, сочла возможным простить его. В конце концов, Айви Трент была противной тщеславной кривлякой и, вероятно, очень раздражала.

Аня повернула ключ в замке и открыла дверь чулана. Джеральда в чулане не оказалось. Окно, выходящее прямо на крышу заднего крыльца, было распахнуто. Аня плотно сжала губы. Спустившись вниз, она вышла во двор. Нигде ни следа Джеральда. Она обследовала дровяной сарай и бросила взгляд в оба конца улицы. По-прежнему ни следа.

Она пробежала через сад и выскочила из калитки на тропинку, ведущую через заросший высокими кустами участок к маленькому пруду на лугу мистера Роберта Кридмора. Джеральд, очень довольный, отталкиваясь от дна шестом, разъезжал по пруду в маленькой плоскодонке, которую держал там мистер Кридмор. Как раз тогда, когда Аня наконец прорвалась через заросли, шест, который Джеральд слишком глубоко воткнул в грязь, подался с неожиданной легкостью при третьем рывке, и Джеральд мгновенно полетел вверх ногами в воду.

У Ани вырвался невольный крик ужаса, хотя настоящей причины для тревоги не было. Даже в самой глубокой части пруда вода не доходила Джеральду до плеч, а в том месте, где он упал, она была ему чуть выше пояса. Он кое-как поднялся на ноги и, имея довольно нелепый вид, с прилипшими к голове, мокрыми золотистыми волосами, стоял посреди пруда, когда Анин крик эхом отозвался позади нее и Джеральдина, в ночной рубашке, стремглав пронеслась через кусты и вдоль деревянных мостков, к которым обычно привязывали плоскодонку. С отчаянным криком «Джеральд!» она с разбега прыгнула с мостков и с ужасающим всплеском опустилась в воду рядом с Джеральдом, чуть не окунув его снова.

— Джеральд, ты утонул? — взвизгнула она. — Ты утонул, дорогой?

— Нет… нет… дорогая, — стуча зубами, заверил ее Джеральд.

Они горячо обнялись и поцеловались.

— Дети, сию же минуту идите сюда! — крикнула Аня.

Они побрели к берегу. Сентябрьский день, такой теплый с утра, стал теперь, ближе к вечеру, холодным и ветреным. Дети ужасно дрожали, их лица посинели. Аня, без единого слова осуждения и упрека, поторапливала их, чтобы скорее добраться до дома. Сняв с них мокрую одежду, она уложила обоих, с грелками у ног, в постель миссис Раймонд. Дети продолжали дрожать. Неужели они простудились? Неужели у них будет воспаление легких?

— Вам следовало получше присматривать за нами, — сказал Джеральд, все еще стуча зубами от холода.

— Конечно, следовало, — поддержала его Джеральдина.

В полном смятении Аня бросилась вниз и вызвала по телефону доктора. К тому времени, когда он пришел, близнецы уже согрелись, и он заверил Аню, что им ничто не угрожает. Если они останутся в постели до утра, все будет в порядке.

На обратном пути доктор встретил идущую пешком со станции миссис Раймонд, и вскоре она, бледная, почти в истерике, ворвалась в дом.

— О, мисс Ширли, как вы могли допустить, чтобы мои маленькие сокровища оказались в такой опасности!

— Именно это мы ей сказали, мама! — хором отозвались близнецы.

— Я надеялась на вас. Я говорила вам…

— Не думаю, чтобы меня можно было в чем-то винить, миссис Раймонд, — сказала Аня; ее глаза были холодными, как серый туман. — Я думаю, вы поймете это, когда немного успокоитесь. С детьми все в порядке. То, что я вызвала доктора, было всего лишь мерой предосторожности. Если бы Джеральд и Джеральдина слушались меня, этого не произошло бы.

— Я думала, что учительница будет иметь хоть какую-то власть над детьми, — с горечью проронила миссис Раймонд.

"Над детьми — да, но не над юными демонами, — подумала Аня; вслух она сказала только:

— Так как вы уже здесь, миссис Раймонд, я, пожалуй, пойду домой. Не думаю, что я могу быть еще чем-то полезна здесь. А у меня есть еще работа на сегодняшний вечер.

Как один, близнецы выскочили из постели и обхватили Аню с двух сторон.

— Я хочу, чтобы похороны были каждую неделю, мисс Ширли, — закричал Джеральд, — потому что вы мне понравились! И я хочу, чтобы вы приходили присматривать за нами каждый раз, когда мама уходит.

— И я хочу! — воскликнула Джеральдина.

— Вы понравились нам гораздо больше, чем мисс Праути.

— Гораздо больше! — воскликнула Джеральдина.

— Вы вставите нас в рассказ? — спросил Джеральд.

— О, вставьте! — воскликнула Джеральдина.

— Я уверена, у вас были добрые намерения, — дрожащим голосом сказала миссис Раймонд.

— Благодарю вас, — ледяным тоном ответила Аня, пытаясь высвободиться из цепких рук близнецов.

— Давайте не будем ссориться из-за этого! — умоляюще произнесла миссис Раймонд; ее огромные глаза наполнились слезами. — Для меня невыносимо с кем-либо ссориться.

— Не думаю, что у нас с вами есть хоть малейшая необходимость ссориться, — Аня приняла свой самый величественный вид, а она, если хотела, могла быть очень величественна. — Я полагаю, что Джеральд и Джеральдина провели день довольно приятно, хотя не могу сказать того же о бедной маленькой Айви Трент.

Домой Аня шла, чувствуя себя постаревшей на много лет.

«И подумать только, что я когда-то считала озорным нашего Дэви!» — размышляла она по дороге.

Она застала Ребекку собирающей поздние анютины глазки в сумраке вечернего сада.

— Знаете, Ребекка Дью, раньше я думала, что пословица «Дети должны быть видны, но не слышны» является чересчур суровым предписанием. Но теперь я вижу ее достоинства.

— Бедняжечка вы моя! Я приготовлю вам вкусный ужин, — сказала Ребекка Дью. И не добавила: «Я же вам говорила».

5

Отрывок из письма Гилберту

Миссис Раймонд пришла вчера вечером в Шумящие Тополя и со слезами на глазах умоляла меня простить ее за необдуманное поведение. «Если бы вы, мисс Ширли, знали, что такое сердце матери, то не нашли бы трудным простить».

Но я и так не нашла трудным простить. Право, есть в миссис Раймонд что-то, что не может не нравиться; к тому же она так помогла нам тогда с нашим драматическим клубом. И все же я не сказала: «В любой субботний день, когда вам потребуется куда-нибудь уехать, я пригляжу за вашими отпрысками». Человек учится на опыте, даже если это такая неисправимо оптимистичная и доверчивая особа, как я.

Я нахожу, что определенную часть саммерсайдского общества в настоящее время очень волнует любовная история Джарвиса Морроу и Дови Уэсткотт, которые, как говорит Ребекка Дью, «помолвлены больше года, но дальше помолвки продвинуться не могут». Тетушка Кейт, которая приходится Дови дальней родственницей — — точнее говоря, она тетя троюродной сестры Дови с материнской стороны, — очень интересуется этим делом, поскольку считает Джарвиса отличной партией для Дови, а также, как я подозреваю, потому, что терпеть не может Франклина Уэсткотта, отца Дови, и хотела бы видеть его потерпевшим сокрушительное поражение. Не то чтобы тетушка Кейт согласилась признать, что кого-то «терпеть не может», но в юности миссис Уэсткотт была ее близкой подругой, и тетушка Кейт утверждает, что муж вогнал ее в могилу.

Меня же эта история интересует отчасти потому, что мне очень нравится Джарвис и умеренно нравится Дови, а отчасти, как я начинаю и подозревать, потому, что я закоренелая охотница вмешиваться в дела других людей — всегда, разумеется, из наилучших побуждений.

Вкратце ситуация такова. Франклин Уэсткотт — высокий, угрюмый, без всяких сантиментов торговец, очень скупой и необщительный. Он живет в большом старинном доме, который носит название Вязы и стоит на самой окраине городка близ дороги, ведущей в гавань. Раз или два я встречала его, но не знаю о нем почти ничего, кроме того, что он имеет пугающую привычку — сказать что-нибудь, а затем разразиться долгим беззвучным смехом. Он никогда не ходит в церковь, с тех пор как в моду вошло пение гимнов, и настаивает на том, чтобы все окна в его доме были приоткрыты даже в зимние бури. Признаюсь, что в связи с последним обстоятельством испытываю к нему тайную симпатию, но я, по всей вероятности, единственная такая в Саммерсайде. Его привыкли считать влиятельным лицом, и городские власти не осмеливаются принять ни одного решения, не заручившись его согласием.

Его жена умерла. По слухам, это была настоящая рабыня, не имевшая права распоряжаться собой. Говорят, Франклин, когда ввел ее в свой дом, сразу заявил, что главой семьи будет он.

Других детей, кроме Дови[69] (ее настоящее имя — Сибилла), у Франклина Уэсткотта нет. Дови — очень хорошенькая, полненькая, привлекательная девятнадцатилетняя девушка, с красным ротиком, всегда немного приоткрытым, так что видны маленькие белые зубки, с рыжеватыми проблесками в темных волосах и с манящими голубыми глазами, обрамленными темно-коричневыми ресницами, такими длинными, что даже сомневаешься, могут ли они быть настоящими. Джен Прингль говорит, что именно в эти глаза и влюблен Джарвис. Мы с Джен уже все это обсудили. Джарвис — ее любимый кузен.

(Между прочим, ты не поверил бы, до чего Джен любит меня, а я Джен. Она поистине смышленейшее создание!)

Франклин Уэсткотт никогда не позволял Дови иметь кавалеров. Когда на нее начал обращать внимание Джарвис Морроу, Франклин отказал ему от дома и предупредил дочь, что «беготни с этим парнем» больше быть не должно. Но худшее уже произошло. Дови и Джарвис успели без памяти влюбиться друг в друга.

Все в городке сочувствуют влюбленным. Франклин Уэсткотт, право же, неразумен. Джарвис — преуспевающий молодой адвокат, из хорошей семьи, с прекрасными видами на будущее, да и сам по себе очень милый, порядочный юноша.

— Более подходящего жениха быть не может, — утверждает Ребекка Дью. — Джарвис Морроу мог бы жениться налюбой саммерсайдской девушке, на какой только захотел бы. Просто Франклин Уэсткотт решил, что Дови должна остаться старой девой. Он хочет, чтобы, когда умрет тетка Мэгги, у него по-прежнему была надежная экономка.

— Неужели нет никого, кто имел бы какое-то влияние на этого человека? — спросила я.

— Никто не может спорить с Франклином Уэсткоттом. Слишком уж он язвителен. А если вы берете над ним верх, он выходит из себя. Я никогда не видела его во время такого приступа раздражения, но слышала, как мисс Праути рассказывала, что он вытворял однажды, когда она шила у них. Разозлился вдруг из-за чего-то — никто не знал, из-за чего — и принялся хватать все, что было под рукой, и швырять из окна. Поэмы Мильтона полетели прямо через забор в маленький пруд, где у Джорджа Кларка растут лилии. И всегда-то он вроде как недоволен жизнью. Мисс Праути говорит, будто ее мать рассказывала ей, что его вопли, когда он родился, превосходили все, что она когда-либо слышала. Вероятно, у Бога есть какие-то причины создавать подобных людей, но трудно не удивляться этому. Нет, я не вижу никакого выхода для Джарвиса и Дови, кроме как убежать и обвенчаться тайно. Конечно, такое бегство — дело скверное, хоть и болтают на этот счет много всякой романтической чепухи. Однако здесь тот случай, когда любой их оправдает.

Я не знаю, что делать, но чувствую, что должна чем-то помочь. Я просто не могу спокойно сидеть и смотреть, как под самым моим носом люди губят свою жизнь, и мне нет дела до того, сколько приступов раздражения будет у мистера Уэсткотта. Джарвис Морроу не собирается ждать вечно. Ходят слухи, что он уже теряет терпение, и кто-то видел, как он яростно кромсал ножом ствол дерева в том месте, где прежде вырезал имя Дови. Говорят также, что какая-то хорошенькая дочка Палмеров давно вешается ему на шею и что его мать сказала, будто ее сыну нет необходимости годами сидеть на привязи возле одной девушки.

Право, Гилберт, все это меня очень огорчает.

Сегодня светит луна, любимый: лунный свет лежит на тополях во дворе, серебристая рябь покрывает всю гавань, откуда медленно выплывает корабль-призрак, лунный свет заливает старое кладбище и мою личную потайную лощинку в кленовой роще и Короля Бурь. И наверное, он заливает сейчас и Тропинку Влюбленных, и Озеро Сверкающих Вод, и Лес Призраков, и Долину Фиалок. В такой вечер на холмах должны танцевать феи. Но, Гилберт, дорогой, лунный свет, когда рядом нет никого, с кем можно было бы им любоваться, — это всего лишь лунный свет.

Жаль, что я не могу взять сегодня на прогулку маленькую Элизабет. Она любит прогулки под луной. У нас было несколько таких прогулок, когда она гостила в Зеленых Мезонинах. Но дома маленькая Элизабет видит лунный свет только из окна.

Я начинаю немного тревожиться за нее. Ей скоро десять, а эти две старые леди не имеют ни малейшего понятия о ее потребностях, духовных и эмоциональных. Пока она хорошо накормлена и хорошо одета, им и в голову не придет, что ей нужно что-то еще. И с каждым годом положение будет только ухудшаться. Какое девичество ждет этого бедного ребенка?

6

После большого школьного праздника, где вручались награды за успехи в учебе и где присутствовал чуть ли не весь Саммерсайд, Джарвис Морроу провожал Аню домой и рассказывал ей о своих горестях.

— Тебе придется убежать с ней, Джарвис. Все так говорят. Как правило, я не одобряю таких действий — («Я сказала это, как какая-нибудь сорокалетняя учительница», — подумала Аня, незаметно улыбнувшись), — но нет правил без исключений.

— Для такого дела, Аня, нужны двое. Не мог же я убежать один! А Дови так боится своей отца, что я никак не могу добиться ее согласия на побег. Да по правде говоря, это вовсе и не было бы побегом. Ей просто надо было бы прийти как-нибудь вечером к моей сестре Джулии — миссис Стивенс, ты ее знаешь. Там нас уже ждал бы священник, и мы могли бы пожениться, так что никто не обвинил бы нас в несоблюдении приличий, а потом поехали бы к тете Берте в Кингспорт и провели там медовый месяц. Все так просто! Но я не могу уговорить Дови пойти на это. Бедняжка так долго мирилась с прихотями и капризами своего отца, что у нее совсем не осталось силы воли.

— Ты просто должен заставить ее сделать это, Джарвис.

— Боже мой, неужели ты думаешь, что я не пытался? Я уговаривал до хрипоты. Когда она со мной, то почти обещает, что убежит, но как только снова окажется дома, так извещает меня, что убежать не может. Это кажется странным, Аня, но бедная девочка действительно любит своего отца, и для нее мучительна мысль о том, что он ее никогда не простит.

— Скажи ей, что она должна выбирать между тобой и отцом.

— А что, если она выберет его?

— Не думаю, что существует такая опасность,

— Кто знает… — мрачно возразил Джарвис. — Но какое-то решение должно быть принято в ближайшее время. Вечно так продолжаться не может. Я схожу с ума по Дови. Все в Саммерсайде это знают. Она словно маленькая красная розочка, до которой не дотянуться. Я должен дотянуться до нее, Аня.

— Поэзия очень хороша, когда она к месту, но в данном случае никакой пользы от нее не будет, Джарвис, — невозмутимо заявила Аня. — Что требуется тебе сейчас — это простой и суровый здравый смысл. Скажи Дови, что ты устал от неопределенности и что она должна или выйти за тебя замуж, или забыть о тебе. Если она любит тебя не настолько, чтобы расстаться с отцом, будет лучше, если ты осознаешь это.

Джарвис застонал.

— Тебя не держал всю жизнь в ежовых рукавицах Франклин Уэсткотт. Ты понятия не имеешь, что он за человек. Ну что ж, я сделаю последнюю, окончательную попытку. Как ты говоришь, если Дови действительно любит меня, она убежит со мной, если же нет, пусть мне будет известно худшее. Я начинаю чувствовать, что выгляжу в этой ситуации довольно смешно.

«Если у тебя появляется такое чувство, — подумала Аня, — Дови лучше быть начеку».

Несколько дней спустя сама Дови заглянула под вечер в Шумящие Тополя, чтобы посоветоваться с Аней.

— Что мне делать, Аня? Что я могу сделать? Джарвис хочет, чтобы я убежала с ним… то есть, по сути дела, это будет побег. На следующей неделе отец проведет один вечер в Шарлоттауне, на масонском банкете, и это был бы такой удобный случай. Тетя Мэгги ничего не заподозрила бы. Джарвис хочет, чтобы я пришла в дом миссис Стивенс и чтобы мы там поженились.

— А почему ты не хочешь, Дови?

— Ах, Аня, ты действительно думаешь, что мне следует так поступить? — Прелестные глаза Дови были полны мольбы. — Пожалуйста, пожалуйста, реши за меня! Я в полной растерянности… — Голос Дови прервался на слезной ноте. — Ох, Аня, ты не знаешь моего отца. Он прямо-таки ненавидит Джарвиса. Я не могу даже представить почему, а ты? Как кто-то может ненавидеть Джарвиса? Когда он зашел ко мне в первый раз, отец запретил ему приходить и сказал, что спустит на него собаку, если он когда-нибудь снова появится возле дома, — нашего большого бульдога. Они, знаешь, уж если схватят, так ни за что не отпустят. И он никогда не простит меня, если я убегу с Джарвисом.

— Ты должна выбирать между ними, Дови.

— То же самое Джарвис сказал, — заплакала Дови. — Ох, он был такой суровый. Я никогда прежде не видела его таким. И я не могу, не могу жи-и-ить без него, Аня…

— Тогда живи с ним, моя дорогая девочка. И не называй это побегом. Просто прийти в Саммерсайд и пожениться в присутствии его родных и друзей — это не побег.

— Отец назовет это именно так, — возразила Дови, глотая слезы. — Но я последую твоему совету, Аня. Я уверена, что ты не посоветуешь дурного. Я скажу Джарвису, чтобы он получил брачную лицензию, а я приду к его сестре, когда отец уедет в Шарлоттаун.

Джарвис с торжеством сообщил Ане, что Дови наконец уступила его просьбам.

— В следующий вторник я встречу ее вечером в конце тропинки, которая идет от их дома. Она не хочет, чтобы я подходил к самому дому, — боится, что тетка Мэгги увидит меня. Ну, и мы просто зайдем к Джулии и мигом поженимся. Вся моя родня будет там, чтобы бедняжка чувствовала себя вполне уверенно и спокойно. Франклин Уэсткотт сказал, что я никогда не получу его дочь. Я докажу ему, что он ошибся.

7

Наступил ожидаемый вторник — пасмурный день в конце ноября. Время от времени над холмами проносились гонимые ветром холодные ливни. Сквозь серую пелену измороси мир казался мрачным, забытым жизнью.

«Бедная Дови! Не очень-то приятный день для свадьбы, — подумала Аня. — Что, если… что, если, — она содрогнулась, — что, если дело все же примет неблагоприятный оборот? Это будет моя вина. Дови никогда не решилась бы на такой шаг, если бы не мои советы. И что, если Франклин Уэсткотт никогда не простит ее… Анна Ширли, прекратите! Просто это на вас действует погода».

К вечеру дождь прекратился, но воздух по-прежнему был холодным и сырым, а небо хмурым. Аня сидела в своей башне, проверяя школьные тетради, в обществе Василька, свернувшегося возле ее печечки. Неожиданно раздался оглушительный стук в парадную дверь.

Аня побежала вниз. Ребекка Дью с тревогой выглянула из своей спальни. Аня сделала ей знак вернуться.

— Кто-то стучит в парадную дверь ! — гробовым голосом произнесла Ребекка.

— Все хорошо, Ребекка, дорогая. То есть, боюсь, все плохо. Но так или иначе, это всего лишь Джарвис Морроу. Я видела его из бокового окна башни и догадываюсь, что он хочет меня видеть.

— Джарвис Морроу! — воскликнула Ребекка Дью, возвращаясь к себе и закрывая дверь. — Это поистине последняя капля!

— Джарвис, что случилось?

— Дови не пришла! — сообщил Джарвис вне себя от волнения. — Мы ждали два часа ! Священник уже там… и мои друзья… и у Джуди готов ужин… а Дови не пришла! Я ждал ее в конце дорожки, пока чуть с ума не сошел. Я не смею подойти к дому, так как не знаю, что случилось. Этот старый изверг Франклин Уэсткотт мог неожиданно вернуться. Тетка Мэгги могла запереть ее. Но я должен знать, что произошло! Аня, ты должна пойти в Вязы и выяснить, почему она не пришла.

— Я пойти? — недоверчиво и грамматически неправильно спросила Аня.

— Да, ты. Мне больше некому довериться; никто другой не знает о побеге. Аня, не подведи меня в этот решающий момент! Ты всегда поддерживала нас. Дови говорит, что ты ее единственная настоящая подруга. Время еще не позднее — только девять часов. Пойди к ней!

— И пусть тебя сжует бульдог? — иронически уточнила Аня.

— Этот старый пес! — пренебрежительно отозвался Джарвис. — Он и бродягу-то со двора не прогонит. Не думаешь же ты, будто я боюсь собаки? К тому же они всегда запирают своего пса по вечерам. Просто я не хочу устраивать Дови лишние неприятности, если ее отец и тетка уже что-то узнали. Аня, ну пожалуйста!

— Что ж, другого выхода у меня, полагаю, — с безнадежностью в голосе сказала Аня, пожав плечами.

Джарвис довез ее до тропинки, ведущей к Вязам, но она не позволила ему пойти вместе с ней к дому.

— Ты правильно сказал, что это может только осложнить положение Дови, в случае если ее отец вернулся.

Аня торопливо зашагала по длинной, обсаженной с двух сторон деревьями узкой дорожке. Изредка сквозь гонимые ветром облака прорывалась луна, но все остальное время было пугающе темно; к тому же у Ани были немалые опасения по поводу возможной встречи с бульдогом.

Казалось, в доме был лишь один огонек: он сиял в окне кухни. Боковую дверь Ане открыла тетка Мэгги, очень старая сестра Франклина Уэсткотта, морщинистая, немного сгорбленная женщина, которая никогда не считалась особенно быстрой умом, хотя и была отличной хозяйкой.

— Тетя Мэгги, Дови дома?

— Дови в постели, — флегматично отвечала тетка Мэгги.

— В постели? Она больна?

— Да нет, насколько я знаю. Просто весь день была какая-то взбудораженная, а после ужина сказала, что устала, и пошла наверх, в постель.

— Мне надо увидеться с ней, тетя Мэгги. Только на минуточку! Я… я только хочу узнать у нее кое-что очень важное.

— Тогда вам лучше подняться к ней. Первая дверь направо, как подниметесь. — Тетка Мэгги указала рукой в сторону лестницы и вразвалку побрела обратно в кухню.

Увидев Аню, которая довольно бесцеремонно, после торопливого и негромкого стука в верь, вошла в комнату, Дови сразу же села в постели. При свете крошечной свечи можно было разглядеть, что Дови плачет, но ее слезы вызвали у Ани только раздражение.

— Дови Уэсткотт, вы забыли, что обещали сегодня вечером сочетаться браком с Джарвисом Морроу — сегодня вечером ?

Нет… нет, я не забыла, — захныкала Дови. — Ох, Аня, я так несчастна! Какой это был ужасный день! Ты никогда, никогда не узнаешь, что я пережила.

— Зато я знаю, что пережил бедный Джарвис, пока битых два часа дожидался тебя на той тропинке в холод и под дождем, — безжалостно возразила Аня.

— Он… он очень сердит?

— Едва заметно, — таков был иронический ответ.

— Ох, Аня, я просто испугалась. Всю прошлую ночь я глаз сомкнуть не могла. Я не перенесла бы этого… я не перенесла бы! Я… Есть что-то позорное в таком бегстве, Аня. И я не получила бы свадебных подарков… Ну, если бы и получила, то во всяком случае немного. И я всегда хотела венчаться в церкви… где все было бы в чудесных украшениях… а я под белой вуалью и в белом платье… и в серебряных туфельках!

— Дови, вылезай из постели — сию же минуту ! Одевайся и пойдешь со мной.

— Ах, Аня, теперь уже слишком поздно.

— Не поздно. Сейчас или никогда. Ты должна понимать это, Дови, если у тебя есть хоть капля здравого смысла. Ты должна понимать что Джарвис Морроу никогда больше не захочет даже говорить с тобой, если ты поставишь его в такое дурацкое положение.

— Ах, Аня, он простит меня, когда узнает…

— Не простит. Я знаю Джарвиса Морроу. Он не позволит тебе без конца играть его судьбой. Дови, ты хочешь, чтобы я вытащила тебя из постели, применив силу?

Дови содрогнулась и вздохнула.

— У меня нет подходящего платья.

— У тебя с полдюжины красивых платьев. Надень свое платье из розовой тафты.

— И у меня нет никакого приданого. Родня Джарвиса всегда будет колоть мне этим глаза.

— Приданое получишь потом. Дови, неужели ты не взвешивала все эти доводы прежде?

— Нет… нет… В этом-то вся беда. Я начала думать об этом только прошлой ночью. А отец… Ты не знаешь моего отца, Аня.

— Дови, я даю тебе десять минут на то, чтобы одеться!

Спустя отведенное ей время Дови была одета.

— Это платье с-становится мне узко, — всхлипывала она, пока Аня застегивала крючки. — Если я еще больше растолстею, Джарвис меня, наверное, разлюбит. Я хотела бы быть высокой, стройной и бледной, как ты, Аня. Ох, Аня, а вдруг нас услышит тетка Мэгги?

— Не услышит. Она закрылась в кухне, а ты же знаешь, что она глуховата. Вот твоя шляпа и пальто, а в эту сумку я затолкала кое-какие вещи.

— Ох, сердце у меня так и трепещет. Я ужасно выгляжу?

— Ты выглядишь прелестно, — со всей искренностью ответила Аня.

Лицо Дови пылало румянцем, а глаза были ясными, несмотря на все пролитые ею слезы. Но Джарвис не видел в темноте ее глаз. Он был немного сердит на свою обожаемую красавицу и держался довольно холодно, пока они проезжали через городок.

— Ради всего святого, Дови, не гляди ты так испуганно из-за того, что выходишь за меня замуж, — сказал он с досадой, когда она спустилась по лестнице из комнаты для гостей в доме Стивенсов. — И не плачь. А то нос распухнет. Уже почти десять, а нам надо успеть на одиннадцатичасовой поезд.

Дови вполне пришла в себя, как только обнаружила, что она окончательно и бесповоротно замужем за Джарвисом. На ее лице уже было выражение, которое Аня в письме к Гилберту довольно язвительно определила как «медово-месячное».

— Аня, дорогая, всем этим мы обязаны тебе. Мы никогда этого не забудем, правда, Джарвис? Ах, Аня, дорогая, пожалуйста, сделай еще кое-что для меня. Пожалуйста, сообщи как-нибудь поосторожнее отцу о нашей свадьбе. Он будет дома завтра вечером, и кто-то должен принести ему эту новость. Ты сумеешь смягчить его, если это вообще возможно. Пожалуйста, сделай все, что в твоих силах, чтобы он успокоился и простил меня.

Аня чувствовала, что в этот момент ей скорее нужно успокоиться самой, но вместе с тем с некоторым беспокойством сознавала свою ответственность за исход дела и потому дала требуемое обещание.

— Конечно, он будет ужасен, просто ужасен, но он тебя не убьет, — успокаивающе добавила Дови. — Ах, Аня, ты не знаешь, ты не можешь представить, в какой безопасности чувствую я себя с Джарвисом.

К тому времени, когда Аня вернулась домой, Ребекка Дью достигла такого состояния, в котором она должна была либо удовлетворить свое любопытство, либо сойти с ума. В ночной рубашке, с головой, обмотанной куском фланели, она проследовала за Аней в башню и выслушала всю историю.

— Что ж, полагаю, это и есть то, что называется жизнью, — заметила она саркастически. — Но я очень рада, что Франклин Уэсткотт получил по заслугам, и миссис Маккомбер тоже будет довольна. Но вы должны сообщить ему эту новость, и я вам не завидую. Он наверняка придет в ярость и наговорит всяких грубостей. Будь я на вашем месте, мне не удалось бы заснуть в эту ночь.

— Я предчувствую, что это будет не очень приятная встреча, — уныло согласилась Аня.

8

На следующий вечер Аня отправилась в Вязы. Она брела, глядя сквозь ноябрьский туман на призрачный пейзаж, и ощущение подавленности пронизывало все ее существо. Поручение трудно было назвать приятным. Конечно, как сказала Дови, Франклин Уэсткотт ее не убьет. Аня и не опасалась физического насилия, хотя если все, что рассказывали о нем, было правдой, он мог швырнуть в нее чем-нибудь. Будет ли его душить ярость? Аня никогда не видела человека, которого душит ярость, но полагала, что это, должно быть, весьма отталкивающее зрелище. Впрочем, скорее всего он прибегнет к своей знаменитой злой иронии, а такая ирония со стороны мужчины или женщины была единственным оружием, которого Аня страшилась. Оно всегда ранило ее, оставляя на душе волдыри, причинявшие жгучую боль на протяжении долгих месяцев.

«Тетя Джеймсина говаривала: „Никогда — если только можно избежать этого — не становись посланцем, приносящим дурные вести“, — думала Аня. — И она была, как во всем, права. Ну, вот я и пришла».

Дом Уэсткоттов был старинной постройки, с башенками по углам и луковицеобразным куполом посередине крыши. На верхней из ступеней, ведущих к парадной двери, лежал бульдог.

«Они уж если схватят, так ни за что не отпустят», — вспомнила Аня. Не лучше ли обогнуть дом и подойти к боковой двери? Но затем мысль что Франклин Уэсткотт, возможно, наблюдает за ней из окна, помогла ей собраться с духом. Никогда не доставит она ему удовольствия видеть, что она боится его пса! Высоко держа голову, она решительно поднялась по ступеням мимо собаки и позвонила в дверной колокольчик. Пес не шевельнулся. Аня бросила на него осторожный взгляд через плечо: он явно спал.

Выяснилось, что Франклина Уэсткотта нет дома, но его ждали с минуты на минуту, так как вечерний шарлоттаунский поезд прибывал как раз в это время. Тетка Мэгги провела Аню в помещение, которое назвала «библетекой», и оставила там. Проснувшийся пес последовал за ними в дом и устроился у ног севшей в кресло гостьи.

Аня нашла, что «библетека» ей нравится. Это была светлая, уютная, давно не ремонтированная комната с весело горящим в камине ярким огнем и медвежьими шкурами, лежащими на полу поверх истертого красного ковра. Но ни в книгах, ни в трубках Франклин Уэсткотт явно себе не отказывал.

Вскоре она услышала, как он вошел в дом. Повесив в передней шляпу и пальто, он остановился в дверях библиотеки с весьма решительным и мрачным видом. Аня вспомнила, что, когда она впервые увидела его, он показался ей похожим на благородного пирата, и теперь у нее возникло то же ощущение.

— А, это вы! — сказал он довольно неприветливо. — Ну и что же вам нужно?

Он даже не подал ей руки. «Из этих двоих, — подумала Аня, — собака, бесспорно, воспитана куда лучше».

— Мистер Уэсткотт, пожалуйста, выслушайте меня терпеливо, прежде чем…

— Я терпелив, очень терпелив. Продолжайте!

Аня решила, что, имея дело с таким человеком, как Франклин Уэсткотт, нет смысла начинать разговор издалека.

— Я пришла сообщить вам, — сказала она спокойно и решительно, — что Дови вышла замуж за Джарвиса Морроу.

Затем она подождала землетрясения. Его не последовало. На худом смуглом лице Франклина Уэсткотта не дрогнул ни единый мускул. Он вошел и сел в кожаное, с изогнутыми ножками кресло напротив Ани.

— Когда?

— Вчера вечером, в доме его сестры, — сказала Аня.

Франклин Уэсткотт на мгновение остановил на ее лице взгляд своих светло-карих, глубоко посаженных глаз, поблескивающих из-под нависших седоватых бровей. Аня на миг задумалась, как он выглядел, когда был младенцем. Неожиданно он запрокинул голову и разразился приступом беззвучного смеха.

— Вы не должны винить за это Дови, — горячо продолжила Аня; теперь, когда ужасное известие было доведено до сведения собеседника, она снова обрела дар речи. — Это была не ее вина…

— Бьюсь об заклад, что не ее! — усмехнулся Франклин Уэсткотт.

Была ли это с его стороны попытка съязвить?

— Нет, во всем виновата я, — просто и смело сказала Аня. — Это я посоветовала ей убеж… выйти замуж. Я заставила ее сделать это. Так что, пожалуйста, простите ее, мистер Уэсткотт.

Франклин Уэсткотт спокойно взял одну из своих трубок и начал ее набивать.

— Если вам, мисс Ширли, удалось заставить Сибиллу убежать с Джарвисом Морроу, вы совершили больше, чем я мог ожидать от кого бы то ни было. Я начинал бояться, что у нее никогда не хватит на это силы воли. И тогда мне пришлось бы отступить, а — мой Бог! — до чего мы, Уэсткотты, не любим отступать! Вы спасли мою репутацию, мисс Ширли, и я вам глубоко благодарен.

Последовало продолжительное молчание. Франклин Уэсткотт набивал трубку и с насмешливым огоньком в глазах поглядывал на Аню. Она же была в полном недоумении и не знала, что сказать.

— Я полагаю, — наконец продолжил он, — что вы явились сюда со страхом и трепетом, чтобы сообщить мне эту ужасную новость?

— Да, — немного отрывисто ответила Аня.

Франклин Уэсткотт беззвучно засмеялся.

— Вам не к чему было волноваться. Вы не могли принести мне более приятной вести, чем эта. Дело в том, что я выбрал Джарвиса Морроу для моей Сибиллы еще тогда, когда они были детьми. Как только другие юноши начинали обращать на нее внимание, я прогонял их. Тогда-то Джарвис впервые и заметил ее. Уж он-то покажет старику! Однако он пользовался таким успехом у девушек, что я едва мог поверить в свою невероятную удачу, когда он по-настоящему увлекся Сибиллой. И тут я разработал план кампании. Я знаю семью Морроу как свои пять пальцев. Вы-то их не знаете. Они хорошие люди, но их мужчины не хотят того, что могут получить с легкостью. Зато они полны решимости получить то, что, как им говорят, не для них. Они всегда действуют наперекор. Отец Джарвиса разбил сердца трех девушек, а все из-за того, что их семьи отдавали их ему с руками и ногами. И в случае с Джарвисом я отлично знал, что произойдет. Сибилла влюбится в него по уши и надоест ему в два счета. Я понимал, что он потеряет интерес к ней, если окажется, что ее слишком легко добиться. Поэтому я запретил ему подходить близко к нашему дому, а ей разговаривать с ним, и вообще безупречно сыграл роль сурового родителя. Говорят о притягательной силе того, что еще не поймано! Да она ничто в сравнении с притягательной силой того, что нельзя поймать!.. Все шло по плану, но я натолкнулся на неожиданное препятствие — нерешительность Сибиллы. Она милая девочка, но слабохарактерная. Мне стало казаться, что у нее никогда не хватит смелости выйти за него не считаясь со мной… Ну, а теперь, если у вас уже не захватывает дух, моя дорогая юная леди, поведайте мне всю историю.

На выручку Ане вновь пришло ее чувство юмора. Она никогда не отказывалась от возможности хорошо посмеяться, хотя бы и над собой У нее вдруг возникло ощущение, что она очень хорошо знает Франклина Уэсткотта.

Он слушал ее рассказ молча, с наслаждением попыхивая трубкой, а когда Аня кончила, удовлетворенно кивнул.

— Вижу, что я даже в большем долгу перед вами, чем предполагал. Если бы не вы, она никогда не набралась бы смелости убежать. А Джарвис Морроу не пошел бы на риск оказаться одураченным во второй раз — нет, не пошел бы, уж я-то их породу знаю! Ну и ну, я был на волоске от провала! Я ваш покорный слуга до конца моих дней. Вы просто молодчина, что, веря всем небылицам, которые вам рассказывали обо мне, все же пришли сюда. Ведь вам наговорили кучу всякого, а? Скажите-ка.

Аня кивнула. Бульдог положил голову ей на колени и блаженно похрапывал.

— Все сходились во мнении, что вы раздражительны, сварливы и привередливы, — откровенно призналась она.

— И, как я полагаю, они говорили вам, что я деспот, отравил всю жизнь своей жене и держу домашних в ежовых рукавицах?

— Да, но я относилась ко всем этим разговорам довольно скептически. Я понимала, что Дови не могла бы любить вас так, как она любит, если бы вы действительно были таким ужасным человеком, каким изображает вас молва.

— Разумная девушка! Моя жена была счастливой женщиной, мисс Ширли. А если капитанша Маккомбер скажет вам, что я грубым обращением вогнал бедняжку в могилу, намыльте ей голову за меня! Простите за вульгарное выражение. Молли была очень хорошенькая — красивее, чем Сибилла. Какое бело-розовое лицо, какие золотисто-каштановые волосы, какие голубые, с поволокой глаза! Она была самой красивой женщиной во всем Саммерсайде. Иначе и быть не могло. Я не потерпел бы того, чтобы какой-нибудь мужчина пошел в церковь с женой, которая красивее, чем у меня. Я правил своими домашними, как и следует мужчине, но не деспотически. Конечно, мне случалось вспылить, но Молли перестала обращать внимание на мои вспышки, после того как привыкла к ним. Мужчина имеет право иногда поругаться со своей женой, разве не так? Женщинам надоедают мужья, которые всегда одинаковы. Кроме того, успокоившись, я всегда дарил ей кольцо, ожерелье или еще какую-нибудь безделушку. Ни у одной женщины в Саммерсайде не было более красивых драгоценностей. Нужно достать их и отдать Сибилле.

Аня лукаво взглянула на него.

— Ну а как насчет поэм Мильтона?

— Поэм Мильтона?.. А, вот вы о чем! Это был не Мильтон, это был Теннисон[70]. Я с почтением отношусь к Мильтону, но не выношу Альфреда. Слишком уж он слащав. Эти две последние строчки «Эноха Ардена»[71] до того разозлили меня однажды, что я швырнул книгу в окно. Но я подобрал ее на следующий день из-за Песни рожка. Тому, кто написал это, я простил бы что угодно. И она вовсе не попала в пруд Джорджа Кларка. Туда полетела вышивка старой Праути… Вы уже уходите? Останьтесь и поужинайте с несчастным одиноким стариком, лишившимся единственного чада.

— К сожалению, мистер Уэсткотт, не могу. Я должна присутствовать сегодня вечером на собрании школьного персонала.

— Ну, ничего, мы с вами скоро увидимся. Мне наверняка придется устроить вечеринку в честь молодых, когда они вернутся… Боже мой, какой груз вы сняли с моей души! Вы даже представить не можете, как мне было бы тяжело, если бы пришлось отступить и сказать: «Женись на ней». Зато теперь все, что от меня потребуется, — это сделать вид, будто я убит горем и смирился с судьбой, и простить ее ради ее бедной матери. Я проделаю все это как нельзя лучше. У Джарвиса не должно возникнуть никаких подозрений. И вы смотрите не сболтните лишнего.

— Хорошо, — пообещала Аня.

Франклин Уэсткотт любезно проводил ее до двери. Бульдог сел и заскулил ей вслед.

Возле двери Франклин Уэсткотт вынул трубку изо рта и постучал ею по Аниному плечу.

— Всегда помните, — сказал он наставительно, — что есть много способов содрать шкуру с кошки. Можно сделать это так, что животное ни о чем и не догадается. Передайте привет Ребекке Дью. Милая старая кошка… если гладить ее по шерсти. Спасибо… Спасибо.

Теплым тихим вечером Аня шагала домой. Туман рассеялся, ветер переменился, вид бледно-зеленого неба предвещал заморозки.

«Люди говорили мне, что я не знаю Франклина Уэсткотта, — думала Аня. — Что ж, они были правы: я действительно не знала его. Но и они тоже».

— Как он это принял? — не терпелось узнать Ребекке Дью. Она сидела как на иголках все то время, пока Аня отсутствовала.

— В целом не так уж плохо, — доверительно сообщила Аня. — Я думаю, что со временем он и простит Дови.

— В жизни не встречала никого, кто сравнился бы с вами, мисс Ширли, в умении переубеждать, — восхищенно заявила Ребекка Дью. — У вас, бесспорно, есть подход к людям.

— «Взялся за дело, сделал его — и отдых ночной заслужен»[72], — устало процитировала про себя Аня, взобравшись по лесенке на свою кровать в тот вечер. — Но пусть только кто-нибудь еще попробует спросить у меня совета насчет побега с возлюбленным!

9

Отрывок из письма Гилберту

Я получила приглашение отужинать завтра вечером у одной саммерсайдской леди. Я знаю, ты не поверишь мне, Гилберт, когда я скажу, что ее фамилия — Томгаллон. Мисс Минерва Томгаллон! Ты подумаешь, что накануне я слишком долго и слишком поздно читала Диккенса.

Любимейший, разве ты не рад, что твоя фамилия — Блайт? Я уверена, что никогда не смогла бы выйти за тебя замуж, если бы ты был Томгаллон. Только вообрази — Анна Томгаллон! Нет, ты не сможешь это даже вообразить.

Высочайшая честь, какую только может оказать Саммерсайд, — это приглашение в Дом Тамгаллонов. У него нет другого названия. Всякие глупости, вроде Вязов или Тополей, — это не для Томгаллонов.

Насколько мне известно, в давние дни они были здешним «королевским родом». По сравнению с ними Прингли — просто выскочки. Но теперь мисс Минерва — единственная оставшаяся в живых представительница шести поколений Томгаллонов. Она живет одна в огромном доме на Куин-стрит, доме с громадными дымовыми трубами, зелеными ставнями и витражными окнами — единственными на весь городок витражными окнами в частном доме. В нем вполне хватило бы места для четырех семей, но занимают его только мисс Минерва, кухарка и горничная. Дом в прекрасном состоянии, но почему-то, когда бы я ни проходила мимо него, у меня возникает ощущение, что это место, забытое жизнью.

Мисс Минерва редко выходит куда-либо, кроме англиканской церкви, и я впервые увидела ее лишь несколько недель назад, когда она пришла на собрание учителей и попечителей, чтобы официально передать в дар школе ценную библиотеку своего отца. Выглядит она именно так, как, предположительно, и должна выглядеть Минерва Томгаллон — высокая, худая, с длинным, узким лицом, длинным, тонким носом и длинным, тонким ртом. Все это звучит не очень привлекательно, однако мисс Минерва — весьма интересная женщина величественного аристократического типа и одевается с большим вкусом, хотя и немного старомодно. В молодости, по словам Ребекки Дью, мисс Минерва была настоящей красавицей, да и сейчас ее большие глаза все еще полны блеска и огня. Она не из тех, кому не хватает слов, и не думаю, что мне доводилось видеть дарителя, который произносил бы свою официальную речь с большим удовольствием, чем она.

Мисс Минерва была со мной чрезвычайно любезна, а вчера я получила от нее маленькую официальную записочку с приглашением на ужин. Когда я сказала об этом Ребекке Дью, она так широко раскрыла глаза от удивления, как будто меня пригласили в Букингемский дворец[73].

— Это огромная честь — быть приглашенной в Дом Томгаллонов, — заметила она довольно благоговейным тоном. — Я еще никогда не слышала, чтобы мисс Минерва приглашала к себе директора школы. Конечно, до сих пор школу всегда возглавляли мужчины, так что, я полагаю, подобное приглашение едва ли было бы уместно. Ну что ж, надеюсь только, что она не заговорит вас до смерти, мисс Ширли. Все Томгаллоны могли кого угодно замучить своими разговорами. Они всегда хотели быть на виду. По мнению некоторых, мисс Минерва живет так замкнуто потому, что теперь, в ее возрасте, уже не может задавать тон в обществе, а играть вторую скрипку не желает. Что вы собираетесь надеть, мисс Ширли? Я хотела бы видеть вас в вашем кремовом платье из шелковой кисеи и в черном бархатном болеро[74]. Это так изысканно.

— Боюсь, это будет слишком уж «изысканно» для тихого вечера в гостях, — сказала я.

— Мисс Минерве, я думаю, это понравилось бы. Все Томгаллоны любили, чтобы их гости были нарядно одеты. Говорят, что дедушка мисс Минервы однажды захлопнул дверь перед носом приглашенной к ним на бал женщины, так как она пришла в будничном платье.

Тем не менее я думаю, что надену платье из зеленой вуали, а духи Томгаллонов должны мужественно перенести это огорчение.

Я собираюсь признаться тебе, Гилберт, в том, что сделала на прошлой неделе. Вероятно, ты сочтешь, что я опять вмешиваюсь в чужие дела. Но я просто вынуждена была что-то сделать. В следующем году меня не будет в Саммерсайде, а мне невыносима сама мысль о том, что я оставлю маленькую Элизабет на милость этих двух нелюбящих старух, которые с каждым годом становятся все более упрямыми и узколобыми. Какое отрочество будет у нее в этом мрачном старом доме?

— Интересно, — задумчиво сказала она мне не так давно, — каково бы это было — иметь бабушку, которой не боишься?

И вот что я сделала. Я написала ее отцу. Он живет в Париже, и я не знала его адреса, но Ребекка Дью когда-то слышала и запомнила название фирмы, отделение которой он там возглавляет, так что я воспользовалась случаем и отправила письмо на адрес фирмы. Я постаралась написать как можно дипломатичнее, но заявила прямо, что ему следует забрать ее. Я сказала, как она тоскует и мечтает о нем и что миссис Кембл действительно слишком строга и сурова с ней. Возможно, ничего из этого и не выйдет, но если бы я не написала, меня вечно преследовало бы сознание того, что я должна была это сделать.

Такая идея пришла мне в голову после того, как Элизабет очень серьезно рассказала мне однажды, что «написала письмо Богу» с просьбой привезти к ней ее отца и сделать так, чтобы он полюбил ее. Она сказала, что, возвращаясь из школы домой, остановилась посреди небольшого пустующего участка и, глядя в небо, прочитала свое письмо вслух. Я знала, что она сделала что-то необычное, так как мисс Праути, видевшая эту сценку, рассказала мне о ней, когда на следующий день пришла шить к вдовам. Она сочла, что Элизабет явно становится чудаковатой, если «разговаривает с небом таким вот образом».

Когда я спросила об этом саму Элизабет, она все мне объяснила.

— Я подумала, что, может быть. Бог обратит больше внимания на письмо, чем на молитву, — сказала она. — Я молилась так долго. Но Он, должно быть, получает слишком много молитв.

В тот вечер я написала ее отцу.

Прежде чем кончить это письмо, я должна рассказать тебе о Васильке. Еще в сентябре тетушка Кейт говорила мне, что ей нужно подыскать ему других хозяев, так как Ребекка Дью постоянно жалуется на него и это становится невыносимым. И вот однажды вечером на прошлой неделе, когда я пришла из школы домой, Василька нигде не было. Тетушка Четти сказала, что они отдали его миссис Эдмондс, которая живет на другом конце Саммерсайда. Я огорчилась, так как мы с Васильком были большими друзьями. «Но, — подумала я, — по крайней мере, Ребекка Дью будет теперь счастлива».

Ребекки Дью в тот день дома не было — она ушла в деревню, чтобы помочь какой-то родственнице вязать крючком половики. Когда в сумерки она вернулась, о коте ничего сказано не было, но позднее, когда, перед тем как лечь спать, она вышла на заднее крыльцо и принялась звать Василька, тетушка Кейт спокойно сказала:

— Вам не нужно звать Василька, Ребекка. Он не здесь. Мы нашли для него другой дом. Больше он не будет вам досаждать.

Если бы Ребекка Дью могла побледнеть, она, несомненно, побледнела бы.

— Не здесь? Нашли для него дом? Боже правый! Разве его дом не здесь?

— Мы отдали его миссис Эдмондс. Ей было очень одиноко, с тех пор как ее дочь вышла замуж, и она подумала, что с хорошим котиком ей будет не так скучно.

Ребекка вошла в дом и захлопнула дверь. Она явно была вне себя от гнева.

— Это поистине последняя капля! — сказала она. И в самом деле казалось, что это так. Я никогда не видела, чтобы глаза Ребекки метали такие искры ярости. — Я беру расчет с конца этого месяца, миссис Маккомбер, и даже раньше, если вас это устроит.

— Но, Ребекка, — растерянно взглянула на нее тетушка Кейт, — я не понимаю… Вам всегда не нравился Василек. Не далее как на прошлой неделе вы сказали…

— Правильно, — с горечью перебила ее Ребекка. — Сваливайте вину за все на меня! Не считайтесь с моими чувствами! Этот бедный дорогой Кот! Я ухаживала за ним, и баловала его, и вставала по ночам, чтобы впустить его в дом. А теперь его унесли — тайком, за моей спиной, даже без такой малости, как «с вашего позволения». И отдали Джейн Эдмондс, которая, даже если бедное животное будет до смерти хотеть печенки, не купит для него ни кусочка!.. Единственный, кто помогал мне скоротать время в кухне!

— Но, Ребекка, вы же всегда…

— О, продолжайте, продолжайте! Не давайте мне ни словечка вставить, миссис Маккомбер. Я вырастила этого котенка. Я заботилась о его здоровье и его морали. И для чего? Чтобы Джейн Эдмондс получила прекрасно воспитанного кота и не скучала. Что ж, может быть, она будет, как это делала я, стоять по вечерам на морозе часами, зазывая Этого Кота в дом, лишь бы он не остался мерзнуть на улице; но я сомневаюсь, что она будет это делать. Я серьезно сомневаюсь в том, что она будет это делать. Ну, миссис Маккомбер, надеюсь только, что вас не будет мучить совесть в следующий раз, когда градусник покажет десять ниже нуля. Я глаз не сомкну, когда будет такая температура, но, разумеется, до этого никому нет никакого дела.

— Ребекка, если вы только…

— Нет, миссис Маккомбер, я не жалкий червь и я не тряпка. Что ж, я получила урок — полезный урок. Никогда больше не позволю я себе дарить привязанностью животное какого бы то ни было рода или вида. И если бы вы сделали это открыто и честно… Но за моей спиной, обманув меня подобным образом! Я никогда не слышала ни о чем столь гнусном. Но, разумеется, кто я такая, чтобы рассчитывать на то, что кто-то будет считаться с моими чувствами!

— Ребекка, — в отчаянии сказала тетушка Кейт, — если вы хотите, чтобы Василек снова был здесь, мы можем взять его обратно.

— Почему же вы раньше об этом не сказали? — строго спросила Ребекка Дью. — И я очень сомневаюсь в этом. Джейн Эдмондс наверняка вцепилась в него. Можно ли рассчитывать на то, что она согласится его вернуть?

— Я думаю, она согласится, — сказала тетушка Кейт, сделавшаяся, судя по всему, мягче воска. — А если он вернется, то вы ведь не уйдете от нас, правда, Ребекка?

— Я подумаю об этом, — ответила Ребекка с дом человека, делающего огромную уступку.

На следующий день тетушка Четти принесла Василька домой в закрытой корзинке. Я перехватила взгляд, которым она обменялась с тетушкой Кейт, после того как Ребекка унесла Василька в кухню и закрыла за собой дверь. Интересно! Неужели все это было коварным планом, составленным вдовами и осуществленным при пособничестве Джейн Эдмондс?

С того дня Ребекка ни разу не пожаловалась на Василька, а когда она зазывает его в дом, перед тем как лечь спать, ее голос звенит по-настоящему победно, словно она хочет, чтобы весь Саммерсайд знал, что Василек снова там, где ему и положено быть, и что она еще раз взяла верх над вдовами!

10

В темный ветреный мартовский вечер, когда даже облака, стремительно скользившие по небу, казалось, куда-то спешили, Аня легко и плавно поднялась по широким низким ступеням трех пролетов лестницы с расположенными по бокам каменными урнами и еще более неподвижными каменными львами — лестницы, которая вела к массивной парадной двери Дома Томгаллонов. Обычно, когда Аня проходила мимо нею после наступления темноты, он был мрачен и угрюм, с тускло мерцающим светом в одном или двух окнах. Но теперь весь он сиял огнями, даже флигеля с обеих сторон были ярко освещены, словно мисс Минерва принимала у себя в гостях целый городок. Такая иллюминация в ее честь растрогала Аню. Она едва ли не жалела, что не надела платье из кремовой кисеи.

Тем не менее она выглядела прелестно и в своем платье из зеленой вуали, и вероятно, мисс Минерва, встретившая ее в холле, подумала то же самое, так как ее голос и выражение лица были очень приветливыми. Сама мисс Минерва была царственно великолепна в черном бархате, с бриллиантовым гребнем в тяжелых завитках темных с проседью волос и с массивной брошью, представлявшей собой большую камею в плетеном кольце волос кого-то из усопших Томгаллонов. Весь ее наряд был немного старомодным, но мисс Минерва держалась в нем так величественно, что он, подобно королевскому, казался не относящимся к какому-то определенному времени.

— Добро пожаловать в Дом Томгаллонов, моя дорогая! — сказала она, подавая Ане костлявую руку, также густо усыпанную бриллиантами. — Мне очень приятно принимать вас у себя.

— Я…

— В былые дни Дом Томгаллонов всегда был обителью юности и красоты. Мы устраивали здесь великое множество балов и вечеров и принимали у себя всех приезжих знаменитостей, — продолжила мисс Минерва, ведя Аню к большой лестнице по выцветшему красному бархатному ковру. — Но теперь все и изменилось. У меня очень редко бывают гости. Я последняя из Томгаллонов. Возможно, это и к лучшему. На нашей семье, моя дорогая, лежит проклятие.

Мисс Минерва придала своему голосу такой брачный оттенок тайны и ужаса, что Аня содрогнулась. Проклятие рода Томгаллонов! Какое название для рассказа!

— Это лестница, с которой упал и сломал себе шею мой прадедушка Томгаллон в тот вечер, когда после завершения постройки дома праздновал новоселье. Этот дом был освящен человеческой кровью. Он упал там.

Мисс Минерва с таким драматизмом указала длинным белым пальцем на лежащую в холле тигровую шкуру, что Аня почти увидела умирающего на ней Томгаллона. Она совершенно не знала, что сказать, и произнесла лишь бессмысленное «О!».

По длинному коридору, который был увешан портретами и фотографиями и заканчивался знаменитым витражным окном, мисс Минерва провела Аню в большую, с высоким потолком, весьма внушительную комнату для гостей. Высокая орехового дерева кровать с огромной спинкой у изголовья была покрыта таким великолепным шелковым стеганым одеялом, что положить на нее пальто и шляпу было, как чувствовала Аня, святотатством.

— У вас очень красивые волосы, моя дорогая, — восхищенно сказала мисс Минерва. — Мне всегда нравились рыжие волосы. У моей тети Лидии были такие. Она была единственная рыжеволосая среди Томгаллонов. Однажды ночью, когда она расчесывала их в северной спальне, они вспыхнули от ее свечи, и она, охваченная пламенем, с криком бросилась вниз, в холл. Все это из-за проклятия, моя дорогая, все из-за проклятия.

— И она…

— Нет, она не умерла от ожогов, но потеряла всю свою красоту. Она была очень красива и тщеславна. С того вечера и до дня своей кончины она не выходила из дома и оставила распоряжение не открывать ее гроб во время похорон, чтобы никто не мог увидеть ее обезображенное ожогами лицо. Пожалуйста, присядьте здесь и снимите галоши, моя дорогая. Это очень удобное кресло. Моя сестра умерла в нем от удара. Она была вдова и вернулась сюда после смерти мужа. Ее маленькая дочка опрокинула на себя кастрюлю с кипящей водой в нашей кухне. Трагическая смерть для ребенка, не правда ли?

— Ох, как…

— Но, по крайней мере, мы знаем, как она умерла. А вот моя единокровная тетя Элиза — во всяком случае, она была бы моей единокровной теткой, если бы жила — так та просто исчезла, когда ей было шесть лет. Никто так и не узнал, что стало с ней.

— Но несомненно…

— Обыскали все, но никаких следов так и не обнаружили. Говорили, что ее мать — мачеха моей матери — была очень жестока к воспитывавшейся здесь сироте, племяннице моего дедушки. Однажды в жаркий летний день она в наказание за что-то заперла ее в чулане под самой крышей, а когда вернулась, чтобы выпустить ее, нашла девочку мертвой. Некоторые считали, что исчезновение ее собственного ребенка — кара Божия за ее жестокость к сироте. Но я думаю, все дело просто в нашем проклятии.

— Кто наложил…

— Какой у вас высокий подъем, моя дорогая! Моим подъемом раньше тоже восхищались. Говорили, что под ним могла бы пройти струя воды — доказательство аристократического происхождения.

Мисс Минерва скромно высунула туфельку из-под бархатной юбки и открыла взору несомненно очень стройную ножку.

— Это бесспорно…

— Вы не хотели бы осмотреть дом, моя дорогая, прежде чем мы сядем ужинать? Раньше он был гордостью Саммерсайда. Я полагаю, все в нем кажется очень старомодным теперь, но, возможно, есть и кое-что интересное. Та шпага, что висит на верхней площадке лестницы, принадлежала моему прапрадеду, который служил офицером в британской армии и был пожалован за это землей на острове Принца Эдуарда. Он никогда не жил в этом доме, но его жена, моя прапрабабушка, жила здесь несколько недель. Она ненамного пережила своего трагически погибшего старшего сына, моего прадедушку. После того потрясения у нее было слабое сердце, и когда ее младший сын Джеймс застрелился в подвале, этот новый неожиданный удар окончательно сразил ее. Дядя Джеймс застрелился из-за того, что девушка, на которой он хотел жениться, бросила его. Она была очень красива — слишком, пожалуй, красива, чтобы быть вполне добродетельной, моя дорогая. Быть красивой — большое искушение. Боюсь, на ее совести было много разбитых сердец, помимо сердца моего бедного дяди.

Мисс Минерва безжалостно заставила Аню пройти по всему огромному дому, где было полно больших квадратных комнат: бальная зала, оранжерея, бильярдная, три гостиных, комната для завтрака, бесчисленное множество спален и гигантский мезонин. Все они были великолепными и мрачными.

— Это мои дяди — Рональд и Рубен, — сказала мисс Минерва, указывая на двух достойных джентльменов, которые, казалось, со злобой взирали друг на друга с противоположных концов камина. — Они были близнецами и люто ненавидели друг друга с самого рождения. Дом гудел от их ссор и перебранок. Это отравляло жизнь их матери. И во время их последней ссоры в этой самой комнате, когда над городком бушевала гроза, Рубен был убит молнией. Рональд так никогда и не оправился после этого потрясения. С того дня его преследовал призрак брата… Его жена, — добавила мисс Минерва, увлекшись воспоминаниями, — проглотила свое обручальное кольцо.

— Какой необы…

— Рональд счел, что это было очень легкомысленно с ее стороны, и не захотел принять никаких мер. А ведь, срочно прибегнув к рвотному, можно было бы… Но больше о кольце ничего не слышали. Это происшествие испортило ей всю жизнь. Она всегда чувствовала себя такой незамужней без обручального кольца.

— Какая красивая…

— Да, это моя тетя Эмилия. Не родная тетя, конечно. Всего лишь жена дяди Александра. Она славилась своим одухотворенным взглядом, но отравила своего мужа тушеными грибами — поганками, по существу. Мы всегда делали вид, что это была случайность, поскольку убийство в семье — это такая грязная вещь, но все мы знали правду. Конечно, она вышла за него против своей воли. Она была веселая молоденькая девушка, и он был явно слишком стар для нее. Цветущий май и седой декабрь, моя дорогая. Тем не менее это отнюдь не основание для того, чтобы накормить мужа поганками. Она сама зачахла вскоре после этого. Они похоронены вместе в Шарлоттауне. Все Томгаллоны похоронены в Шарлоттауне… А это портрет моей тети Луизы. Она выпила настойку опия. Доктор откачал его из желудка и спас ей жизнь, но все мы чувствовали, что никогда больше не сможем доверять ей. И когда она наконец умерла — вполне прилично, от воспаления легких, — мы вздохнули, в известной мере, с облегчением. Конечно, некоторые из нас не особенно винили ее. Видите ли, моя дорогая, ее отшлепал муж.

— Отшлепал…

— Именно так. Есть, право, такие вещи, какие ни одному джентльмену не следует делать, моя дорогая, и одна из них — это шлепать жену. Сбить ее с ног — возможно, но шлепать — никогда! Хотела бы я, — добавила мисс Минерва очень величественно, — посмотреть на мужчину, который осмелился бы шлепать меня.

Аня почувствовала, что ей тоже хотелось бы посмотреть на него. Она осознала, что воображение все же имеет пределы. Никакой полет фантазии не обеспечил бы ей возможность представить мужа, шлепающего мисс Минерву Томгаллон.

— Это комната, где мой бедный брат Артур и его жена поссорились в тот вечер, когда он привез ее домой после свадьбы. Она ушла от него и больше не вернулась. Никто так никогда и не узнал, из-за чего все это вышло. Она была так красива и величественна, что мы всегда называли ее королевой. Некоторые говорили, будто она вышла за него только потому, что не хотела обижать отказом, и пожалела об этом, когда было слишком поздно. Этим она погубила жизнь моего брата. Он стал коммивояжером. Ни один Томгаллон, — трагическим голосом произнесла мисс Минерва, — никогда не был коммивояжером… Это бальная зала. Разумеется, теперь она никогда не используется. Но в свое время здесь было дано множество балов. Томгаллоны славились своими балами. Люди съезжались на них со всего острова. Та люстра стоила моему отцу пятьсот долларов. Его тетя Пейшенс танцевала здесь однажды и упала замертво — прямо здесь, в том углу. Она растравляла себе душу из-за мужчины, который обманул ее надежды. Не представляю себе, как девушка может убиваться из-за какого-то мужчины. Мужчины, — заявила мисс Минерва, глядя на фотографию своего отца, человека с колючими бакенбардами и орлиным носом, — всегда казались мне такими заурядными созданиями. У нас есть старая легенда о том, что однажды во времена дедушки, когда его и бабушки не было дома, семья в субботу вечером устроила здесь танцы, которые затянулись до воскресного утра, и, — мисс Минерва понизила голос так, что у Ани мурашки забегали по телу, — вошел сатана. В том эркере на полу есть странная отметина, очень напоминающая выжженный отпечаток ступни. Но, конечно, в эту историю я не очень верю.

Мисс Минерва вздохнула, словно ей было очень жаль, что она не может поверить.

11

Столовая была под стать всему дому. В ней Аня увидела еще одну перегруженную украшениями люстру, столь же перегруженное украшениями зеркало в позолоченной раме над каминной полкой и стол, красиво накрытый серебром, хрусталем и старинным фарфором. Ужин, поданный довольно мрачной и дряхлой служанкой, оказался обильным и очень вкусным, так что Анин здоровый юный аппетит отдал ему должное сполна. Мисс Минерва некоторое время хранила молчание, и Аня не осмеливалась сказать ни слова из опасения, что это может вызвать новый поток рассказов о трагических событиях. В какой-то момент в комнату вошел большой, холеный черный кот и сел у ног мисс Минервы с хриплым «мяу». Мисс Минерва налила в блюдечко сливок и поставила на пол перед ним. После этого она стала казаться настолько более похожей на обычное человеческое существо, что Аня в значительной мере освободилась от благоговейного страха, который внушала ей последняя из Томгаллонов.

— Возьмите еще персиков, моя дорогая. Вы ничего не ели — абсолютно ничего.

— О, мисс Томгаллон, мне так понра…

— Томгаллоны всегда угощали на славу, — сказала мисс Минерва не без самодовольства. — Моя тетя София пекла лучший бисквитный торт из всех, какие я когда-либо ела. Я полагаю, что единственной особой, которую мой отец не любил видеть у нас в гостях, была его сестра Мэри — у нее был плохой аппетит. Она брала себе маленький кусочек кушанья и только пробовала. Он воспринимал это как личное оскорбление. Отец вообще был неумолимым человеком. Он так никогда и не простил моего брата Ричарда за то, что тот женился против его воли. Отец велел ему покинуть дом, и Ричарду никогда больше не было позволено появляться здесь. Отец всегда читал «Отче наш», когда семья становилась утром на молитву, но после того как столкнулся с таким проявлением неуважения со стороны сына, неизменно пропускал слова: «Прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим». Я так и вижу его, — задумчиво добавила мисс Минерва, — как он стоит на коленях и пропускает эту фразу.

После ужина хозяйка и гостья перешли в самую маленькую из трех гостиных — но которая все же была довольно большой и мрачной — и провели вечер перед огромным, приветливо горящим камином. Аня вышивала тамбуром набор замысловатых салфеточек, а мисс Минерва непрерывно вязала шерстяную шаль и продолжала то, что было по существу монологом, состоявшим большей частью из краткого изложения эпизодов яркой истории Томгаллонов. Одна солгала своему мужу, и он никогда больше ей не верил, моя дорогая. Другая, в ожидании скорой смерти мужа, заказала для себя полный комплект траурной одежды, а муж не оправдал ее надежд и выздоровел. Оскар Томгаллон умер, а потом воскрес. "Но они не хотели, чтобы он воскресал, моя дорогая. В этом была трагедия". Клод Томгаллон нечаянно застрелил собственного сына. Дэвид Томгаллон обещал своей умирающей ревнивой жене, что никогда больше не женится, а потом все-таки женился, и, как предполагали, с тех пор его преследовал призрак покойной ревнивой супруги.

— Его глаза, моя дорогая… казалось, они всегда устремлены не на тебя, а на что-то за твоей спиной. Люди ужасно не любили находиться в одной комнате с ним. Никто другой никогда не видел этого призрака, так что, возможно, он просто испытывал угрызения совести. Вы верите привидения, моя дорогая?

— Я…

— Конечно, у нас есть настоящее привидение — в северном флигеле. Очень красивая молодая девушка — тетка моего отца Этель, которая умерла в расцвете лет. Ей очень хотелось жить — она собиралась замуж. Это дом трагических воспоминаний.

— Мисс Томгаллон, неужели в этом доме никогда не происходило ничего приятного? — Аня сумела закончить эту фразу лишь по счастливой случайности — мисс Минерве пришлось прервать речь на время, необходимое для того, чтобы высморкаться.

— Полагаю, что происходило, — сказала мисс Минерва таким тоном, словно ей было очень неприятно признаваться в этом. — Да, конечно, мы часто проводили время довольно весело, когда я была девушкой. Мне говорили, что вы пишете книгу обо всех жителях Саммерсайда, моя дорогая.

— Я не пишу никакой книги. Нет ни слова правды…

— О! — Мисс Минерва явно была несколько разочарована. — Ну, если вы все же захотите написать такую книгу, то можете использовать любую из наших историй, изменив, быть может, имена. А теперь — как насчет партии в парчизи?[75]

— Боюсь, мне пора уходить.

— Ax, моя дорогая, вы не сможете уйти домой сегодня. Дождь льет как из ведра. И прислушайтесь — что за ветер! Я не держу теперь экипаж — мне он почти не нужен, — а вы же не можете идти пешком полмили в такой ливень. Вам придется остаться у меня в гостях на ночь.

Аня не была уверена, что хочет провести ночь в Доме Томгаллонов. Но идти пешком до Шумящих Тополей в мартовскую бурю ей тоже не хотелось. Так что они сыграли партию в парчизи — мисс Минерва так увлеклась, что перестала вспоминать и рассказывать ужасы, — а затем «перекусили на ночь». Они ели коричные гренки и пили какао из старинных, удивительно тонких и красивых чашек Томгаллонов.

Наконец мисс Минерва отвела ее наверх, в комнату для гостей.

— Это комната тети Аннабеллы, — сказала мисс Минерва, зажигая свечи в серебряных подсвечниках на довольно красивом зеленом туалетном столике и выключая газ — Мэтью Томгаллон задул огонек в газовом рожке однажды вечером, и Мэтью Томгаллона не стало. — Она была самой красивой из всех Томгаллонов. Это ее портрет над зеркалом. Вы обратили внимание, какой у нее гордый ротик? Это разноцветное лоскутное одеяло из кусков разной формы сшила она. Надеюсь, вам будет покойно здесь, моя дорогая. Мэри проветрила постель и положила в нее два горячих кирпича. И эту ночную рубашку она тоже проветрила для вас. — Мисс Минерва указала на вместительное фланелевое одеяние, свисающее со стула и сильно пахнущее нафталином. — Надеюсь, она будет вам как раз. Ее не надевали с тех пор, как в ней умерла бедная мама. Ах да, — обернулась у двери мисс Минерва, — чуть не забыла сказать вам, что тетя Аннабелла повесилась в этом стенном шкафу. Она была… в меланхолии… довольно долго, а под конец ее не пригласили на свадьбу, на которую, по ее мнению, должны были пригласить, и это ее угнетало. Тетя Аннабелла всегда любила быть в центре внимания. Надеюсь, вы будете спать хорошо, моя дорогая.

Аня не знала, сможет ли она вообще уснуть. Комната вдруг показалась ей какой-то странной, необычной, немного враждебной. Но разве нет чего-то странного в любой комнате, которую занимали, сменяя друг друга, представители нескольких поколений? Здесь рождались, здесь таилась смерть, здесь любовь цвела как роза, здесь были пережиты все страсти, все надежды. Она была полна видений прошлого.

Однако это и в самом деле был довольно страшный старый дом, где толпились призраки былой ненависти и жестоких разочарований, где скопилось немало темных дел, которые никогда не были извлечены на свет и гнили в его углах и тайниках. Слишком много женщин, должно быть, плакало здесь… Ветер завывал в елях под окном так, что кровь стыла в жилах. На Мгновение Ане захотелось убежать, несмотря ни на какую бурю.

Затем она решительно взяла себя в руки и призвала на помощь здравый смысл. Если когда-то, в туманном прошлом, здесь имели место трагические и страшные события, то забавные и приятные тоже должны были происходить иногда. Здесь танцевали и делились друг с другом своими восхитительными секретами веселые и красивые девушки; здесь рождались пухлые младенцы; здесь были свадьбы и балы, звучали музыка и смех. Тетушка, которая пекла вкусный бисквитный торт, была, должно быть, весьма располагающей особой, а непрощенный Ричард — галантным возлюбленным.

— Я подумаю об этом и лягу в постель. Ну и одеяло! Интересно, будет ли у меня в голове утром такой же хаос, как на нем? И это комната для гостей! Мне никогда не забыть, какая дрожь восторга пронзала меня раньше, когда мне доводилось спать у кого-нибудь в комнате для гостей.

Аня распустила волосы и расчесала их под самым носом Аннабеллы Томгаллон, смотревшей на нее сверху вниз с выражением, в котором были гордость, тщеславие и что-то от дерзости светской красавицы. Аня слегка содрогнулась, взглянув в зеркало. Кто знает, чьи лица могут выглянуть оттуда? Может быть, лица всех тех несчастных дам, которые когда-либо смотрелись в него. Она храбро открыла дверь стенного шкафа, почти ожидая, что оттуда на нее вывалится множество скелетов, и повесила там свое платье. Спокойно сев на жесткий стул, выглядевший так, словно сесть на него означало нанести ему смертельное оскорбление, она разулась. Затем она надела фланелевую ночную рубашку, задула свечи и влезла в постель, приятно нагретую кирпичами Мэри. Некоторое время звуки струящегося по оконным стеклам дождя и завывания ветра под низкими свесами крыш мешали ей уснуть. Но вскоре она забыла обо всех трагедиях Томгаллонов, погрузившись в сон без сновидений, и спала, пока вдруг не обнаружила, что смотрит на тяжелые лапы елей, темнеющие на фоне алой утренней зари.

— Мне было очень приятно принимать вас у себя, моя дорогая, — сказала мисс Минерва, когда Аня после завтрака собралась уходить. — Мы по-настоящему весело провели время, не правда ли? Хотя я так долго живу одна, что почти разучилась вести беседу. И вряд ли нужно говорить, какое это удовольствие встретить такую очаровательную и неиспорченную юную девушку в наш легкомысленный и пустой век. Я не сказала вам вчера, но это был мой день рождения, и мне доставило большую радость присутствие в моем доме юного существа. Теперь нет никого, кто помнил бы мой день рождения, — мисс Минерва слегка вздохнула, — а некогда таких было множество.


— Ну думаю, вам пришлось выслушать довольно мрачную хронику, — заметила в тот вечер тетушка Четти.

— Неужели же все то, о чем рассказала мне, мисс Минерва, действительно имело место? — спросила Аня.

— Как ни странно, это так, — сказала тетушка Четти. — Много ужасных событий произошло в семье Томгаллонов.

— Не думаю, что их было намного больше, чем в любой большой семье, насчитывающей шесть поколений, — пожала плечами тетушка Кейт.

— О, я полагаю, что больше! Похоже, на их семье действительно лежит проклятие. Так много их умерло скоропостижно или насильственной смертью. Конечно, у них в роду есть склонность к умопомешательству — все знают. Это само по себе проклятие. Но я слышала старую историю — подробностей, правда, не припомню — о плотнике, который строил дом и проклял его. Что-то такое насчет контракта… Старый Пол Томгаллон заставил плотника выполнять все условия их соглашения, и тот разорился: дом стоил гораздо больше, чем предполагалось во время заключения контракта.

— Мисс Минерва, как кажется, в известной мере гордится этим проклятием, — заметила Аня.

— Бедная старушка, это все, что у нее осталось, — отозвалась Ребекка Дью.

Аня улыбнулась, услышав, как величественную мисс Минерву называют «бедной старушкой». Вернувшись в свою башню, она написала Гилберту: "Я думала, что Дом Томгаллонов — сонное старое место, где никогда ничего не случается. Что ж, возможно, там ничего не случается сейчас, но явно случалось. Маленькая Элизабет всегда говорит о Завтра. Но старинный Дом Томгаллонов — это Вчера! И я рада, что не живу во Вчера и что Завтра — все еще мой друг.

Конечно, мисс Минерва любит — как любили все Томгаллоны — быть в центре внимания и черпает бесконечное удовлетворение в воспоминаниях о семейных трагедиях. Они для нее то же, что муж и дети для других женщин. Но Гилберт, как бы ни постарели мы в предстоящие годы, давай никогда не позволим себе видеть жизнь одной сплошной трагедией и упиваться этим. Мне бы очень не хотелось жить в доме, которому сто двадцать лет. Надеюсь, что когда у нас появится наш дом мечты, он будет или совсем новым, без призраков и традиций, или таким, в котором до нас жили сравнительно счастливые люди. Я никогда не забуду ночь, проведенную в Доме Томгаллонов. К тому же единственный раз в жизни я встретила особу, которая сумела меня переговорить".

12

Такой уж была рождена маленькая Элизабет Грейсон: она всегда ожидала каких-нибудь событий. И даже то обстоятельство, что под бдительным оком бабушки и Женщины события происходили редко, никогда ни в малейшей степени не омрачало ее надежд. Что-то обязательно должно было когда-нибудь случиться — если не сегодня, то завтра.

Когда в Шумящих Тополях поселилась мисс Ширли, Элизабет почувствовала, что Завтра, должно быть, совсем близко, а поездка в Зеленые Мезонины помогла ей еще лучше представить, каким оно должно быть. Но теперь в июне, в конце третьего и последнего года работы мисс Ширли в Саммерсайдской средней школе, сердце маленькой Элизабет упало — упало прямо в хорошенькие ботиночки на пуговках, в которые бабушка всегда обувала ее. Многие дети в школе, где училась Элизабет, с завистью смотрели на эти красивые ботиночки из козловой кожи. Но маленькая Элизабет была равнодушна к любым красивым ботиночкам, если не могла шагать в них путем, ведущим к свободе. А теперь еще и ее обожаемая мисс Ширли уезжает от нее навсегда! В конце июня она расстанется с Саммерсайдом и вернется в прекрасные Зеленые Мезонины. Мысль об этом была просто невыносима для Элизабет. И напрасно мисс Ширли обещала, что летом, прежде чем выйдет замуж, возьмет ее погостить в Зеленые Мезонины. Маленькая Элизабет почему-то чувствовала, что бабушка не отпустит ее во второй раз. Элизабет знала, что бабушка никогда не одобряла ее близких отношений с мисс Ширли.

— Это будет конец всему, мисс Ширли, — всхлипывала она.

— Давай надеяться, дорогая, что это только начало чего-то нового, — бодро возразила Аня. Однако и сама она была удручена. От отца девочки не было никаких вестей. То ли письмо, отправленное на адрес фирмы, не попало в его руки, то ли ему не было дела до положения дочери. А если ему нет дела, то что будет с маленькой Элизабет? Уже сейчас, в детстве, ей приходится нелегко, но что будет потом?

— Эти две старушенции замуштруют ее насмерть, — сказала Ребекка Дью, и Аня почувствовала, что правды в этом замечании куда больше, чем изящества.

Элизабет понимала, что ее «муштруют». Особенное возмущение вызывало у нее то, что этим занималась не только бабушка, но и Женщина. Конечно, было неприятно терпеть это и от бабушки, но, скрепя сердце, можно все же согласиться с тем, что бабушка, возможно, имеет определенное право командовать тобой. Но какое право имеет Женщина? Элизабет всегда хотелось прямо спросить ее об этом. Она спросит когда-нибудь — когда наступит Завтра. И с каким удовольствием посмотрит она тогда, какое выражение лица будет у Женщины!

Бабушка никогда не позволяла Элизабет ходить на прогулку одной — из опасения, как она говорила, что девочку могут украсть цыгане. Они украли какого-то ребенка однажды, лет сорок назад. Теперь цыгане появлялись на острове очень редко, и Элизабет чувствовала, что эти опасения — всего лишь предлог. Ну зачем бабушке беспокоиться, украдут ее или нет? Элизабет знала, что бабушка и Женщина совсем не любят ее. Да они никогда даже не называли ее по имени, когда говорили о ней. Для них она всегда была просто «ребенок». Как неприятно было Элизабет слышать, что о ней говорят «ребенок», точно так же, как могли бы сказать «собака» или «кошка», если бы в доме были эти животные. Но когда Элизабет осмелилась возразить против этого, бабушкино лицо сделалось красным и сердитым и Элизабет была наказана за дерзость, а Женщина наблюдала за происходящим, и вид у нее был очень довольный. Элизабет часто спрашивала себя, почему Женщина ее ненавидит. Зачем кому-то ненавидеть тебя, если ты такая маленькая? Стоишь ли ты того, чтобы тебя ненавидеть? Элизабет не знала, что ее мать, которой рождение дочери стоило жизни, была любимицей этой ожесточившейся старой женщины, да если бы даже и знала, все равно не смогла бы понять, какие извращенные формы принимает порой столкнувшаяся с роковыми обстоятельствами любовь.

Элизабет питала отвращение к бабушкиному мрачному и великолепному дому, где все казалось ей чужим, несмотря на то что она прожила в нем всю жизнь. Но после того как в Шумящие Тополя приехала мисс Ширли, все чудесным образом изменилось. Теперь Элизабет жила в чарующем романтическом мире. Куда ни посмотришь, всюду была красота. К счастью, бабушка и Женщина не могли помешать Элизабет смотреть, хотя она не сомневалась, что они сделали бы это, если бы могли. Короткие прогулки вдоль красной, ведущей в гавань дороги — прогулки, которые ей так редко позволяли совершать с мисс Ширли, были яркими моментами в ее мрачной жизни. Ей доставляло удовольствие все, что она видела. Странные красно-белые кольца далекого маяка, берега в голубой дымке, маленькие серебристо-голубые волны, портовые огоньки, мерцающие в фиолетовых сумерках, — все это доставляло ей до боли глубокую радость. А гавань с ее туманными островами и пылающими закатами! Элизабет всегда подходила к мансардному окошку, чтобы полюбоваться ими сквозь верхушки деревьев. А корабли, с восходом луны отправлявшиеся в плавание! Корабли, которые возвращались, и корабли, которые не возвращались никогда. Как хотелось Элизабет отправиться на одном из них в путешествие к Острову Счастья. Корабли, которые никогда не возвращались, оставались там, где всегда было Завтра.

А таинственная красная дорога бежала все дальше и дальше, и Элизабет томило непреодолимое желание пройти по ней до самого конца. Куда она вела? Порой Элизабет думала, что умрет от любопытства, если не выяснит это. Когда на самом деле наступит Завтра, она пройдет по этой дороге и, может быть, найдет свой собственный остров, где сможет жить вдвоем с мисс Ширли и куда бабушка и Женщина никогда не доберутся. Обе они терпеть не могут воды, а в лодку на за что и ногой не ступят. Элизабет любила воображать, как она насмехается над ними со своего маленького острова, в то время как они в тщетной злобе смотрят на нее с берега острова Принца Эдуарда.

— Это Завтра, — дразнила бы их она. — Вы не можете схватить меня! Вы всего лишь в Сегодня.

Как это было бы весело!

И вот однажды вечером в конце июня случилось нечто поразительное. Мисс Ширли сказала миссис Кембл, что на следующий день едет на Летящее Облако с поручением к некоей миссис Томсон, возглавляющей комитет по приготовлению угощения для собраний дамского благотворительного общества, и попросила позволения взять с собой Элизабет. Бабушка согласилась, как всегда, угрюмо, — Элизабет, ничего не зная о сведениях, имевшихся в распоряжении мисс Ширли и наводивших ужас на Принглей, никогда не могла понять, почему бабушка вообще согласилась, — но она согласилась.

— Мы дойдем до самого выхода из гавани, — шепнула Аня, — после того как я выполню поручение комитета на Летящем Облаке.

Элизабет отправилась спать в таком волнении, что и не надеялась уснуть. Наконец-то она откликнется на зов дороги, которая так долго манила ее к себе. Но, несмотря на возбуждение, она добросовестно совершила обычный маленький ритуал отхода ко сну: аккуратно сложила свою одежду, почистила зубы, расчесала волосы. Она подумала, что у нее довольно красивые волосы, хотя, конечно, не такие, как восхитительные рыжевато-золотые волосы мисс Ширли, волнистые и с маленькими завитками возле ушек. Элизабет отдала бы все на свете, лишь бы иметь такие волосы, как у мисс Ширли.

Прежде чем лечь в постель, Элизабет выдвинула один из ящиков высокого, покрытого черным лаком старинного комода и достала из-под стопки носовых платков заботливо спрятанный портрет мисс Ширли, который был вырезан из специального выпуска «Еженедельного курьера», поместившего на своих страницах портреты учителей Саммерсайдской средней школы.

— Доброй ночи, дорогая мисс Ширли.

Она поцеловала портрет и вернула его в тайничок. Затем она забралась в кровать и уютно свернулась под одеялами. Июньская ночь была прохладной, из гавани дул пронизывающий ветер. Он был куда сильнее, чем обычный ветер. Он свистел, и хлопал, и раскачивал ветви деревьев, и бился с глухим шумом в окно, и Элизабет подумала, что гавань, должно быть, превратилась сейчас в огромное пространство вздымающихся и опускающихся волн, освещенных луной. Как было бы интересно пробраться в такую лунную ночь поближе к морю! Но такое возможно только в Завтра.

Где находится это Летящее Облако? Что за название! Тоже прямо из Завтра. Как это досадно, что Завтра так близко, а ты не можешь попасть туда!.. Но что, если ветер надует дождь? Элизабет знала, что ее никуда не отпустят, если будет дождь.

Она села в постели и молитвенно сложила руки.

— Дорогой Бог, я не хочу вмешиваться не в свое дело, но не мог бы Ты позаботиться о том, чтобы завтра было ясно? Пожалуйста, дорогой Бог!

Следующий день оказался совершенно великолепным. Элизабет чувствовала себя так, словно сбросила невидимые оковы, когда вдвоем с мисс Ширли они уходили прочь от этого дома мрака и уныния. Она полной грудью вдыхала свободу, хотя Женщина и смотрела со злобой им вслед через красное стекло большой парадной двери. Как это замечательно — идти по прекрасному широкому миру с мисс Ширли! Что будет, когда мисс Ширли уедет? Но Элизабет тут же решительно отбросила эту мысль. Она не будет думать о грустном, чтобы не портить этот чудесный день. Может быть — очень может быть, — они с мисс Ширли попадут сегодня вечером в Завтра, и тогда их никогда не разлучат. Элизабет хотелось просто спокойно шагать вперед к чарующей голубизне края света, впивая окружающую красоту. За каждым поворотом дороги взору открывались новые прелести, а поворачивала и петляла она без конца, повторяя все изгибы невесть откуда взявшейся речушки.

С обеих сторон тянулись поля лютиков и клевера, над которыми жужжали пчелы. Порой дорога превращалась в «млечный путь» — столько белых маргариток теснилось на ее обочинах.

Вдали смеялся пролив, весь в серебряных гребнях волн. Гавань напоминала синий муар[76]. Такой она понравилась Элизабет еще больше, чем прежде, когда была похожа на бледно-голубой атлас. Они шли и пили свежий ветер. Это был очень ласковый ветер. Он мурлыкал и, казалось, ластился к ним.

— Приятно идти с таким ветром, правда? — сказала Элизабет.

— Милый, попутный, благоуханный ветер, — произнесла Аня скорее про себя, чем отвечая Элизабет. — Такой ветер, каким я раньше представляла себе мистраль[77]. Название «мистраль» звучит именно так. Какое это было разочарование, когда я узнала, что мистраль — резкий, неприятный ветер!

Все это было не совсем понятно Элизабет — она никогда не слышала о мистрале, — но ей было достаточно одной музыки любимого голоса… Само небо было радостным. Моряк с золотым кольцом в ухе — точно такой, какие встречаются в Завтра, — улыбнулся им, проходя мимо. Элизабет вспомнила строчку из стиха, который выучила в воскресной школе: «И всюду радостно исполнены холмы». Видел ли тот, кто написал это, такие холмы, как те голубые и над гаванью?

— Я думаю, что эта дорога ведет прямо к Богу, — мечтательно сказала она.

— Возможно, — согласилась Аня. — Возможно, все дороги ведут к Нему. Но сейчас нам придется свернуть. Мы должны перебраться вон на тот остров. Это Летящее Облако.

Летящее Облако представляло собой небольшой вытянутый островок в четверти мили от берега. На нем стоял домик и росли деревья. Элизабет всегда хотелось иметь свой собственный остров с маленькой бухтой, дно которой выстлано серебристым песком.

— А как мы туда доберемся?

— На этой плоскодонке, — сказала мисс Ширли, взяв весла в маленькой лодке, привязанной к склонившемуся над водой дереву.

Мисс Ширли умела грести! Да было ли что-нибудь, чего мисс Ширли не умела? Когда они добрались до острова, оказалось, что это очаровательнейшее место, где, несомненно, могут происходить самые удивительные события. Конечно же, он был в Завтра. Таких островов не бывает нигде, кроме Завтра. Они не имеют ничего общего со скучным, однообразным Сегодня.

Маленькая горничная, встретившая их в дверях домика, сказала Ане, что миссис Томсон можно найти на дальнем конце островка, где она собирает лесную землянику. Подумать только, остров, на котором растет лесная земляника!

Аня пошла отыскивать миссис Томсон, но сначала спросила, нельзя ли Элизабет подождать ее в гостиной. Ане показалось, что Элизабет выглядит довольно утомленной после непривычно долгой прогулки пешком. Сама Элизабет не думала, что нуждается в отдыхе, но малейшее желание мисс Ширли было для нее законом.

Гостиная — с расставленными повсюду цветами и врывающимися в окна буйными морскими ветрами — была великолепна. Элизабет понравилось зеркало над каминной полкой, в котором так красиво отражалась комната и открытое окно с видом на пролив, гавань и гору.

Неожиданно в дверях появился какой-то мужчина. На мгновение Элизабет охватил ужас. Неужели это цыган? По ее представлениям, он не был похож на цыгана, но ведь она никогда ни одного цыгана не видела. Так что он все же мог быть цыганом. И тут в мгновенной вспышке интуиции Элизабет решила, что ничего не имеет против того, чтобы он ее украл. Он понравился ей. Ей понравились его карие глаза в лучиках морщинок, и вьющиеся каштановые волосы, и квадратный подбородок, и улыбка…

— Кто же вы? — спросил он.

— Я… это я, — запнувшись, произнесла Элизабет, все еще немного взволнованная.

— О, разумеется! Вынырнула из моря, я полагаю. Сошла с дюн. Нет имени, известного смертным.

Элизабет почувствовала, что ее вышучивают. Но она не возражала. Пожалуй, это ей даже понравилось. Однако ответила она немного чопорно:

— Меня зовут Элизабет Грейсон.

Последовало молчание, очень странное молчание. С минуту мужчина смотрел на нее, не говоря ни слова. Затем он вежливо предложил ей сесть.

— Я жду мисс Ширли, — объяснила Элизабет. — Она пошла поговорить с миссис Томсон насчет ужина, который устраивает благотворительное общество. Когда она вернется, мы пойдем на край света.

— Разумеется! Но пока вы вполне могли бы расположиться поудобнее, а я должен исполнить обязанности хозяина, принимающего гостью. Чем вас угостить? Кот миссис Томсон, вероятно, что-нибудь принес.

Элизабет села. Она была странно счастлива и чувствовала себя вполне непринужденно.

— А у вас найдется именно то, что я хочу?

— Конечно.

— Тогда, — с торжеством объявила Элизабет, — я хотела бы мороженого с земляничным вареньем.

Мужчина позвонил в колокольчик и отдал необходимые распоряжения. Да, не могло быть никаких сомнений, это Завтра! Мороженое и земляничное варенье не появляются таким сказочным образом в Сегодня — и неважно даже, приносит их Кот или кто-то другой!

— Мы оставили немного и для вашей мисс Ширли, — сказал мужчина.

Они сразу стали добрыми друзьями. Мужчина говорил мало, но очень часто останавливал взгляд на Элизабет, и в лице его была нежность, с какой на нее не смотрел никто, даже мисс Ширли. Элизабет чувствовала, что нравится ему, и была уверена, что он нравится ей. Под конец он взглянул в окно и встал.

— Пожалуй, я должен уйти. Я вижу, ваша мисс Ширли идет сюда по дорожке, так что вы будете не одна.

— Разве вы не хотите подождать и познакомиться с мисс Ширли? — спросила Элизабет, облизывая ложку, чтобы не была потеряна последняя капля варенья. Бабушка и Женщина умерли бы от ужаса, если бы видели это.

— В другой раз, — сказал мужчина.

Элизабет поняла, что у него нет ни малейшего намерения украсть ее, и испытала самое странное, самое необъяснимое чувство разочарования.

— До свидания и спасибо, — сказала она вежливо. — Здесь, в Завтра, очень приятно.

— В Завтра?

— Да, это Завтра, — объяснила Элизабет. — Я всегда хотела попасть в Завтра и теперь попала.

— О, понимаю! К сожалению, меня не очень интересует Завтра. Я хотел бы снова оказаться и во Вчера.

Элизабет стало очень жаль его. Но как он мог быть несчастен? Как можно быть несчастным, если живешь в Завтра?

Элизабет с грустью оглядывалась на Летящее Облако, пока мисс Ширли гребла в сторону острова Принца Эдуарда. Как только они выбрались на дорогу из прибрежных зарослей молоденьких елочек, она обернулась, чтобы бросить еще один прощальный взгляд на чудесный островок. Из-за поворота на бешеной скорости вылетела пара лошадей, запряженных в повозку, — возница явно потерял всякую власть над ними.

Элизабет слышала крик мисс Ширли…

13

Комната странно кружилась. Мебель кивала и приплясывала. Кровать… как она оказалась в кровати? Кто-то в белом чепчике только что вышел за дверь. Что это за дверь? Какое непривычное ощущение в голове! Где-то звучали голоса — приглушенные голоса. Она не видела говорящих, но почему-то знала, что это мисс Ширли и тот мужчина.

Что они говорят? Элизабет разбирала лишь некоторые фразы, выделявшиеся из общего потока произносимых вполголоса слов.

— В самом деле? — Голос мисс Ширли звучал так взволнованно.

— Да… ваше письмо… убедиться самому, прежде чем обратиться к миссис Кембл… Летящее Облако — летний домик нашего главного управляющего…

Если бы только эта комната перестала кружиться! Право же, вещи в Завтра вели себя довольно странно. Если бы только можно было повернуть голову и увидеть говорящих… У Элизабет вырвался протяжный вздох.

Тогда они подошли к ее постели — мисс Ширли и тот мужчина. Мисс Ширли, высокая и белая, похожая на лилию, выглядела так, словно недавно пережила что-то ужасное, но вместе с тем вся светилась каким-то внутренним светом. Мужчина смотрел на Элизабет и улыбался ей. И она почувствовала, что он очень любит ее и что их связывает какая-то тайна, нежная и драгоценная. Эту тайну она узнает, как только научится языку, на котором говорят в Завтра.

— Тебе лучше, дорогая? — спросила мисс Ширли.

— Я заболела?

— Тебя сбила упряжка лошадей на дороге, ведущей в гавань, — сказала мисс Ширли. — Я оказалась недостаточно проворна. Я… я думала, ты погибла. Я перевезла тебя в плоскодонке назад, на Летящее Облако, и твой… этот джентльмен вызвал по телефону доктора и сиделку.

— Я умру? — спросила Элизабет.

— Нет, конечно нет, дорогая! Ты была лишь оглушена ударом и скоро поправишься… И, Элизабет, это твой папа.

— Папа во Франции. Я тоже во Франции? — Элизабет не удивилась бы, если бы оказалось, что это так. Разве она не в Завтра? К тому же предметы вокруг все еще немного покачивались.

— Папа очень даже здесь, моя прелесть. — У него был такой чудесный голос; можно было полюбить его уже за один только голос. Он нагнулся и поцеловал ее. — Я приехал за тобой. Мы никогда больше не расстанемся.

В дверях снова появился кто-то в белом чепчике. Элизабет почувствовала, что если она хочет что-либо сказать, это должно быть сказано прежде, чем обладательница чепчика войдет в комнату.

— Мы будем жить вместе?

— Всегда, — сказал папа.

— А бабушка и Женщина будут жить с нами?

— Не будут, — сказал папа.

Золото заката тускнело; сиделка взглядом выражала свое неодобрение. Но Элизабет было все равно.

— Я нашла Завтра, — сказала она, в то время как сиделка выпроваживала из комнаты папу и мисс Ширли.

— Я нашел сокровище, которым, сам не зная об этом, обладал, — сказал папа, когда сиделка закрывала за ним дверь. — : И я никогда не смогу в полной мере отблагодарить вас, мисс Ширли за то письмо.

«Вот так, — писала Аня Гилберту в тот вечер, — таинственная красная дорога, о которой столько думала Элизабет, привела ее к счастье и на край света — к началу новой жизни».

14

Шумящие Тополя,

переулок Призрака

(в последний раз)

27 июня.

Любимейший!

Я подошла к новому повороту на дороге. Немало писем к тебе было написано мной в этой старой башне за прошедшие три года. И вот я пишу последнее, а потом мне, вероятно, долго, долго не придется писать, так как просто не будет нужды в письмах. Всего через несколько недель мы станем принадлежать друг другу навсегда. Мы будем вместе. Только подумай — быть вместе, говорить, гулять, обедать, мечтать, строить планы вместе, разделять радости друг друга, превращать наш дом мечты в родной дом! Наш дом! Разве это не звучит «таинственно и чудно», Гилберт? Всю жизнь я строила воображаемые дома, и теперь один из них станет реальностью. Что же до того, с кем я хочу жить в моем доме мечты…

Сначала три года казались вечностью. А теперь они позади — прошли, не оставив следа. Это были очень счастливые годы, если не считать тех первых месяцев, которые отравили мне Прингли. Потом жизнь текла как прекрасная золотая река. Моя вражда с Принглями кажется мне дурным сном. Теперь они любят меня за мои качества; они забыли, что когда-то питали ненависть ко мне. Вчера Кора Прингль, одна из многочисленных принглевских вдов, принесла мне букет роз, и на бумажной полоске, обмотанной вокруг стеблей, была надпись: «Самой милой из всех учительниц на свете». Подумать только! Кто бы мог ожидать такого внимания от Принглей!

Джен в глубоком горе из-за того, что я уезжаю. Я буду с интересом следить за ее успехами. Она незаурядна и в какой-то мере непредсказуема. Одно несомненно: ее жизнь не будет бесцветным существованием. Недаром она так похожа на Бекки Шарп.

Льюис Аллен собирается в Мак-Гил[78]. Софи Синклер поступает в учительскую семинарию; затем она собирается преподавать, пока не накопит достаточно денег, чтобы пойти в школу драматического искусства в Кингспорте. Майра Прингль осенью начнет выезжать в свет. Она так хороша собой, что если даже не узнает сослагательное наклонение, встретившись с ним на улице, это не будет иметь абсолютно никакого значения.

И нет больше маленькой соседки по другую сторону увитой диким виноградом стены сада. Маленькая Элизабет навсегда уехала из мрачного дома, куда не заглядывает солнце, — уехала в свое Завтра. Если бы я оставалась в Саммерсайде, мне было бы очень грустно — мне не хватало бы ее. Но при нынешних обстоятельствах я только радуюсь. Пирс Грейсон увез ее с собой. Он не возвращается в Париж, а будет жить в Бостоне. Элизабет горько плакала, когда мы расставались, но ей так хорошо с отцом, что, я уверена, ее слезы скоро высохнут. Миссис Кембл и Женщина весьма мрачно отнеслись к тому, что произошло, и возложили вину за все на меня — с чем я согласилась охотно и без раскаяния.

— Здесь она жила в хороших условиях, — с величественным видом заявила миссис Кембл.

«Но никогда не слышала ни единого ласкового слова», — добавила я про себя, но вслух этого не сказала.

— Теперь, дорогая мисс Ширли, я, наверное, всегда буду Бетти, — это было последнее, что сказала Элизабет. — Только, — сделала она одну оговорку, — когда я буду скучать о вас, тогда я буду Лиззи.

— Не смей быть Лиззи, что бы ни случилось! — сказала я.

Мы обменивались воздушными поцелуями, пока могли видеть друг друга, и я поднялась к себе в башню со слезами на глазах. Она была так прелестна, это милое золотистое создание, и всегда представлялась мне маленькой эоловой арфой[79], готовой мгновенно отозваться на легчайшее дуновение любви, коснувшееся ее.

Дружба с ней была необыкновенным переживанием. Надеюсь, Пирс Грейсон поймет, что за дочь у него, — и, мне кажется, он уже понимает. В его словах звучали глубокая благодарность и раскаяние.

— Я не сознавал ни того, что она больше не младенец, ни того, как чуждо ей по духу ее окружение. Спасибо, тысячу раз спасибо за все, что вы сделали для нее.

Я отдала оправить в рамку карту нашей сказочной страны, а потом подарила ее Элизабет на память.

Мне жаль покидать Шумящие Тополя. Конечно, я немного устала от жизни на чемоданах, но я любила эту комнату — любила прохладные утренние часы, которые проводила у моего окна, любила мою кровать, на которую, в подлинном смысле слова, взбиралась каждый вечер, любила мою голубую, похожую на пончик, подушку, любила все ветры, что дули вокруг башни. Боюсь, я никогда больше не буду так дружна с ветрами, как была здесь. И будет ли у меня когда-нибудь опять комната, из которой я смогу наблюдать и рассветы, и закаты?

Шумящие Тополя и связанные с ними годы становятся для меня прошлым. Я сдержала свои обещания. Я никогда ни словом не обмолвилась о существовании тайничка тетушки Четти и не выдала ничей секрет употребления пахты.

Я думаю, всем им грустно, оттого что я уезжаю, и мне это приятно. Было бы ужасно знать, что они рады моему отъезду или что им не будет чуточку не хватать меня, когда я уеду. Вот уже неделю Ребекка Дью готовит все мои любимые блюда — и даже дважды пожертвовала десяток яиц на бисквитный торт, — а накрывая на стол, каждый раз достает парадный сервиз. А кроткие карие глаза тетушки Четти переполняются слезами всякий раз, когда я упоминаю о моем отъезде. Даже Василек, похоже, смотрит на меня с укором, когда сидит поблизости.

На прошлой неделе я получила длинное письмо от Кэтрин. У нее большой талант писать интересные письма. Она получила место личного секретаря какого-то постоянно разъезжающего по свету члена парламента. Какая это поражающая воображение фраза — «разъезжать по свету»! Человек, который может сказать: «Поехали в Египет», как другие говорят: «Поехали в Шарлоттаун» — и поехать! Такая жизнь — именно то, что нужно Кэтрин.

Она упорно продолжает считать, что переменами в своей внешности и видах на будущее обязана мне. «Как я хотела бы суметь рассказать тебе, что ты внесла в мою жизнь!» — написала она. Пожалуй, я действительно помогла ей. И на первых порах это было не так-то легко. Она редко говорила что-либо без намерения уколоть, а любое мое предложение, касающееся школьных дел, и выслушивала с пренебрежительным видом человека, ублажающего сумасшедшего. Но почему-то я все это забыла. Ее язвительность была порождена тайным озлоблением против жизни.

Все пригласили меня к себе на ужин, даже Полина Гибсон. Старая миссис Гибсон несколько месяцев назад умерла, так что Полина отважилась на такой шаг. И я вновь посетила Дом Томгаллонов, где еще раз отужинала с мисс Минервой Томгаллон и выслушала еще один ее монолог. Впрочем, я очень приятно провела время за восхитительными кушаньями, которыми угощала меня мисс Минерва, а она получила большое удовольствие, изложив еще несколько семейных трагедий. Она не до конца сумела скрыть тот факт, что ей жаль каждого, кто не Томгаллон, но все же сделала мне несколько приятных комплиментов и даже подарила прелестнейшее кольцо с аквамарином — переливы голубого и зеленого в лунном свете, — которое подарил ей на восемнадцатилетие отец, "когда я была молода и красива, моя дорогая, по-настоящему красива. Вероятно, я могу сказать это теперь". Я была рада, что оно принадлежало мисс Минерве, а не Аннабелле. Иначе я, несомненно, никогда не смогла бы надеть его. Есть какое-то таинственное очарование в этих драгоценных камнях, напоминающих о море.

Дом Томгаллонов, бесспорно, великолепен, особенно сейчас, когда прилегающий к нему сад весь в листве и в цвету, но я не променяла бы мой, пока еще не найденный дом мечты на дом Томгаллонов с его садом и с фамильным призраком в придачу… Хотя присутствие призрак в окрестностях, возможно, было бы чем-то весьма изысканным и аристократичным. Единственное, за что я в обиде на переулок Призрака, — это за то, что здесь нет никаких призраков.

Я немного устала после месяца экзаменов, прощальных визитов и всевозможных «последних дел». Неделю после возвращения в Зеленые Мезонины я намерена посвятить праздности — не буду делать абсолютно ничего, только бегать на свободе по зеленому миру летнего очарования. Я буду мечтать в сумерки у Ключа Дриад, буду медленно скользить по Озеру Сверкающих Вод в ладье из лунного луча — или в плоскодонке мистера Барри, если ладьи из лунных лучей не соответствуют сезону; буду собирать перелески и июньские лилии в Лесу Призраков; отыщу на пастбище мистера Харрисона места, где растет лесная земляника; присоединюсь к танцу светляков на Тропинке Влюбленных; навещу старый забытый сад Эстер Грей и посижу на каменной ступеньке заднего крыльца под звездным небом и послушаю сонный зов моря.

А когда неделя кончится, ты будешь дома — и я уже не буду хотеть ничего другого.

15

Когда на следующий день для Ани настало время попрощаться с обитателями Шумящих Тополей, Ребекки Дью поблизости не оказалось. Однако тетушка Кейт с очень серьезным видом вручила Ане письмо.


Дорогая мисс Ширли!

Я пишу это прощальное письмо, поскольку не уверена в том, что смогла бы выразить в устной форме все мои чувства. Три года прожили Вы под нашим кровом. Счастливая обладательница веселого характера и естественной склонности к развлечениям юности, Вы никогда не предавались пустым удовольствиям легкомысленной и непостоянной толпы. Вы вели себя во всех обстоятельствах и по отношению к каждому, в особенности к той, что пишет эти строки, с самой изысканной учтивостью. Вы всегда были чрезвычайно предупредительны и доброжелательны, и мысль о Вашем отъезде приводит меня в глубокое уныние. Но мы не должны роптать на то, что ниспослано нам Провидением. (Первая книга пророка Самуила, стих 18-й[80].)

Сожалеть о Вашем отъезде будет каждый в Саммерсайде, кто имел честь быть знакомым с Вами, и одно простое, но верное сердце будет всегда питать почтение и признательность к Вам, а мои молитвы всегда будут о Вашем счастье и благополучии в этом мире и о Вашем вечном блаженстве в мире грядущем.

Что-то шепчет мне, что Вы недолго останетесь «мисс Ширли», но в недалеком будущем соединитесь в союзе душ с избранником Вашего сердца — весьма незаурядным молодым человеком, судя по тому, что я о нем слышала. Пишущая эти строки, не обладая большим личным обаянием и начиная чувствовать бремя возраста (хотя здоровье вполне позволит мне прожить еще немало лет), никогда не позволяет себе лелеять какие-либо матримониальные замыслы. Однако она не отказывает себе в удовольствии проявить интерес к бракосочетаниям своих друзей, и будет ли мне позволено выразить мое горячее желание, чтобы Ваша супружеская жизнь была непрерывным и ничем не нарушаемым блаженством? (Только не ожидайте слишком многого от мужчины, каков бы он ни был.)

Мое уважение и — могу ли я выразиться так? — моя любовь к Вам останутся вечно неизменными, и порой, когда у Вас не будет лучшего занятия, вспоминайте, пожалуйста, что есть на свете такая особа, как

Ваша покорная слуга,

Ребекка Дью.

Р. S. Благослови Вас Господь!


Когда Аня свернула письмо, ее глаза были затуманены слезами. Хотя она сильно подозревала, что Ребекка Дью взяла большинство фраз из своей любимой книги «Манеры и этикет», это отнюдь не сделало их менее искренними, а постскриптум, несомненно, вылился прямо из любящего сердца Ребекки Дью.

— Скажите дорогой Ребекке Дью, что я никогда ее не забуду и что я каждое лето буду приезжать повидать вас.

— Ничто не сотрет из нашей памяти воспоминания о вас, — всхлипнула тетушка Четти.

— Ничто, — выразительно подтвердила тетушка Кейт.

Но когда Аня отъезжала от Шумящих Тополей, последним приветом, посылаемым оттуда, было развевающееся в окне башни белое банное полотенце. Им махала Ребекка Дью.

Примечания

1

Chatty(англ.) — болтливый, разговорчивый; здесь уменьшительное отCharlotte(Шарлотта).

2

По поверью, четырехлистный клевер приносит счастье.

3

Гомер (IX в. до н. э.) — греческий поэт, автор «Илиады» и «Одиссеи».

4

Речь идет о стихотворении А. Теннисона «Энона».

5

Библия: Псалтырь, псалом 148, стих 8.

6

«На крыльях северного ветра» — стихотворение шотландского поэта Джорджа Макдональда (1824 — 1905).

7

Бекки (Ребекка) Шарп — умная, красивая, эгоистичная и алчная молодая женщина, героиня романа «Ярмарка тщеславия» (1848) английского писателя У. Теккерея (1811 — 1863).

8

Сэмюэл де Шамплен (1567 — 1635) — французский мореплаватель и путешественник, исследователь Канады и ее первый губернатор, основатель города Квебека.

9

Английское словоcenturyозначает «сто лет»; отсюда ошибка мальчика. Центурион — начальник центурии (отряда в сто человек) в древнеримском войске.

10

Нерон, Клавдий Цезарь (37 — 68 гг. н. э.) — римский император, проводивший политику репрессий и конфискаций. В числе жертв Нерона были его ближайшие родственники и многие выдающиеся люди.

11

Борджиа — аристократический род, игравший значительную роль в XV — начале XVI в. в истории Италии. Члены семейства Борджиа устраняли своих политических противников при помощи яда и кинжала.

12

Остров Скай — шотландский остров, расположенный у северо-западного побережья Великобритании.

13

Имя Кэтрин в английском языке имеет два варианта написания:"Katherine"и"Catherine".

14

Минден — город на территории Германии, близ которого в 1759 г., во время Семилетней войны, войска англичан и их союзников нанесли поражение французской армии.

15

Шератон — стиль мебели XVIII в.

16

Мария Стюарт (1542 — 1587) — шотландская королева (1542 — 1567), по приказу английской королевы Елизаветы была заключена в тюрьму, а затем казнена.

17

Дарнли, Генри (1545 — 1567) — второй муж Марии Стюарт; был убит в результате заговора, якобы с согласия самой Марии.

18

Библия: Откровение святого Иоанна, гл. 14, стих 13.

19

Библия: Псалтырь, псалом 89.

20

Строка из поэмы А. Теннисона «Рыцарь Галаад».

21

Лонгфелло, Генри (1807 — 1882) — американский поэт.

22

Пипс, Сэмюель (1633-1703) — знаменитый английский мемуарист.

23

Сольный балетный номер (франц.).

24

Перифраза библейского стиха: «Да прославят ее у ворот дела ее» (Притчи, гл. 31, стих 31).

25

Библия: Откровение святого Иоанна, гл. 3, стих 7 — 11.

26

Залив Святого Лаврентия.

27

Библия: Екклесиаст, гл. 2, стих 10.

28

Библия: Книга Иова, гл. 5, стих 7.

29

Имена библейских персонажей.

30

Цитата из трагедии У. Шекспира «Венецианский купец». Английское имя Мерси(Mercy)означает «милость».

31

См. Библия: Первая книга Царств, гл. 28.

32

Масонство — религиозно-этическое движение, возникшее в начале XVIII века в Англии и широко распространившееся во всех ее колониях.

33

Война, объявленная в июне 1812 г. США Великобритании в связи с блокадой американских портов британскими военными кораблями и продолжавшаяся два года; военные действия при этом происходили и на территории Канады.

34

Эмерсон, Ральф Уолдо (1803 — 1882) — американский писатель, философ.

35

Библия: Исход, гл. 20, стих 3.

36

Ноль и плюс десять градусов по Фаренгейту составляют соответственно минус восемнадцать и минус двенадцать по Цельсию.

37

Речь идет о стихотворении «Ворон» американскогопоэта и прозаика Эдгара Аллана По (1809 — 1849).

38

Род обуви для хождения по глубокому снегу.

39

Южный Крест — созвездие, видимое только из Южного полушария Земли. Тадж-Махал — мавзолей из белого мрамора в Агре (Индия), выдающийся памятник индийского зодчества XVII в. Карнак — комплекс храмов (XX в. до н. э. — конец I тыс. до н. э.) на территории Египта. Особенно знаменит его грандиозный многоколонный зал в храме бога Амона — Ра.

40

Генрих VIII (1491 — 1547) — второй английский король из династии Тюдоров, был женат шесть раз; казнил двух своих жен и с двумя развелся.

41

Намек на строфу из Библии (Книга пророка Иеремии, гл. 13, стих. 23): «Может ли Ефиоплянин переменить кожу свою и барс — пятна свои? Так и вы можете ли делать доброе, привыкши делать злое?»

42

Английское выражение «улыбаться, как чеширский кот» означает «улыбаться во весь рот». Оно приобрело особую популярность благодаря сказке «Алиса в Стране чудес» (1865) английского писателя Льюиса Кэрролла.

43

В английском фольклоре — духи, домовые.

44

Выражение «короли и капуста» (т. е. «все на свете», «всякая всячина») вошло в английский язык из сказочной повести английского писателя Л. Кэрролла «Алиса в Зазеркалье», а выражение «впряги звезду в свою повозку» (т. е. «задайся честолюбивой мечтой») было создано американским писателем Р. У. Эмерсоном (1803 — 1882).

45

См. сноску на с. 16.

46

Иуда Искариот — ученик Иисуса Христа, предавший его.

47

«Рыцарь Ланселот и королева Гиневра» — поэма Теннисона.

48

«Брук»(Brook)буквально означает по-английски «ручей».

49

Дора перепутала слова «законсервировать» и «зарезервировать».

50

Орион — созвездие; в древнегреческой мифологии возлюбленный богини Артемиды, убитый ею из ревности и помещенный богами на небо в виде созвездия.

51

Слово"bulls"в английском языке может означать как буллы" (скрепленные особой висячей печатью грамоты или постановления Папы Римского), так и «быки».

52

Тацит Корнелий (I — II вв.) — древнеримский историк, слог которого отличался необыкновенной краткостью и выразительностью.

53

Библия: Псалтырь, псалом 89.

54

См. Библия: Третья книга Царств, гл. 17, стих 4 — 6. (По воле Бога вороны приносили пророку Илии хлеб и мясо, чтобы он не голодал.)

55

Значительная часть города Сан-Франциско была разрушена в результате сильного землетрясения 18 апреля 1906 г.

56

Библия: Книга Притчей Соломоновых, гл. 16, стих 18.

57

Библейское выражение «Разве нет бальзама в Галааде?» (Книга пророка Иеремии, гл. 8, стих 22) часто употребляется в значении «Разве нет утешения?» или «Разве нет исцеления?». (Бальзам, якобы исцелявший от всех болезней, приготовлялся из сока кустарника, росшего в окрестностях Галаада.)

58

Кузина Эрнестина путает слова «аммоний» и «пневмония».

59

Библия: Книга Екклесиаста, или Проповедника, гл.2, стих 2.

60

Пан — в древнегреческой мифологиибог лесов, покровитель стад, изображался в виде человека с рогами и ногами козла.

61

«Королева мая» — девушка, избранная за красоту «королевой» в первомайских народных играх; коронуется венком из цветов.

62

Клеопатра — царица Египта (69 г. до н. э — 30 г. до н. э), красивая, умная и образованная. Ее образ и трагическая судьба нашли широкое отражение в литературе.

63

Елена Прекрасная — в древнегреческой мифологии дочь Зевса и Леды, славившаяся красотой жена спартанского царя Менелая, была похищена троянским царевичем Парисом, что якобы и послужило поводом к Троянской войне.

64

См. сноску на с. 68.

65

«Бог из машины» (лат.) — неожиданно появляющееся лицо, спасающее положение, казавшееся безнадежным. (В античной трагедии развязка неожиданно наступала благодаря вмешательству одного из богов, появлявшегося на сцене при помощи механического приспособления.)

66

Тонная — элегантная, с изысканными манерами.

67

Разрубить гордиев узел — разрешить затруднение энергичными действиями, насильственным способом и т. п. (Как рассказывают древние историки, царь Фригии Гордий прикрепил чрезвычайно запутанным узлом ярмо к дышлу колесницы. Согласно предсказанию оракула, тому, кто развяжет этот узел, предстояло стать властителем Азии. Александр Македонский вместо распутывания разрубил этот узел мечом.)

68

Казуар — крупная бегающая птица с неразвитыми крыльями; водится в Северной Австралии, на Новой Гвинее и островах Малайского архипелага.

69

Дови — голубка, голубушка (англ.).

70

Джон Мильтон (1608 — 1674) и Альфред Теннисон (1809 — 1892) — выдающиеся английские поэты.

71

«Энох Арден» (в русском переводе «Спасенный») — поэма А. Теннисона.

72

Строка из стихотворения Г. Лонгфелло «Деревенский кузнец».

73

Букингемский дворец — королевская резиденция в Лондоне.

74

Болеро — короткая курточка без рукавов.

75

Парчизи — настольная игра (напоминает трик-трак), для которой нужна специальная крестообразной формы доска.

76

Муар — шелковая ткань с волнообразным отливом.

77

Мистраль — ветер с гор в Южной Франции, приносящий зимой холодную погоду.

78

Университет Мак-Гил — старейший независимый университет Канады; находится в Монреале.

79

Эолова арфа — в древнегреческой мифологии арфа бога ветров Эола, издававшая нежные звуки при восходе солнца и легчайшем ветерке.

80

В русском переводе Библии: Первая книга Царств, гл. 3, стих 18.


на главную | моя полка | | Аня из Шумящих Тополей |     цвет текста