Book: Дитя Всех святых. Перстень с волком



Дитя Всех святых. Перстень с волком

Жан-Франсуа Намьяс

Дитя Всех святых.

Перстень с волком


Первого ноября 1337 года Эдуард III Английский обращается с посланием к Филиппу IV, королю Франции: это объявление войны. В ту же ночь завывание волков возвещает о необычном рождении в одном из замков Бретани.

По предсказанию повивальной бабки, новорожденный — Франсуа де Вивре, сын Гильома де Вивре и Маргариты де Куссон, — должен прожить ровно сто лет. И это будут годы той самой Столетней войны, что началась в день его появления на свет.

Благодаря своей храбрости, умелому владению оружием и многочисленным приключениям рыцарь Франсуа де Вивре становится воплощением льва. Перстень с изображением этого геральдического зверя, олицетворяющего род де Вивре, он носит на руке.

Его младший брат Жан, студент богословия, является воплощением волка, эмблемы рода Куссон. Он наделен необычайной силой интеллекта и посвятил жизнь поискам истины — отчаянным и тщетным.

1380 год. Король Карл V скончался, дю Геклена тоже больше нет в живых. В Столетней войне наметился переломный момент. У Франсуа уже двое детей — Луи и Изабелла. Недавно умерла его любимая жена Ариетта.

Постепенно Франсуа осознает, в какое время ему довелось жить.

Письмо из Рима сообщает ему, что Жан, обвиненный в атеизме и брошенный в тюрьму, воззвал к Божьему Суду и просит брата выступить за него на поединке. Сражение назначено на День всех святых и должно состояться в Риме. Если Франсуа не успеет прибыть вовремя, Жан будет сожжен на костре. Франсуа пускается в путь…

Лев должен познать волка.

Часть первая

ЧЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Глава 1

БОЖИЙ СУД

Франсуа де Вивре ехал не останавливаясь. Теперь, когда тропинка шла вниз, его мул двигался веселее; так они миновали уже три горные деревушки. Когда проезжали мимо первой, на колокольне звонили сексту, мимо третьей — нону. Скоро наступит время вечерни, и солнце зайдет. Нельзя терять ни минуты.

По пути Франсуа рассеянно оглядывал дома и людей. Здесь все так похоже на то, что он недавно оставил! Такие же домики с покатыми крышами, жмущиеся друг к другу, словно спасаясь от зимней стужи. Только слова, которые порой он выхватывал, были другими. Но если Франсуа и не понимал их буквально, смысл, должно быть, оставался неизменным. По всему миру крестьяне говорят об одном и том же: работа, земля, погода, любовь, болезни, смерть.

Закат, как это часто бывает в горах, был внезапным и застиг его врасплох. Франсуа заметил половинку луны с еще размытым — от света последних солнечных лучей — контуром и решил продолжать путь. И лишь когда его сморил сон, он остановился.


***


Уже совершенно стемнело, и тут вдали, на возвышенности, Франсуа увидел огни. Из пылающего городка доносились приглушенные расстоянием крики. Франсуа пришпорил было мула, чтобы поспешить на помощь горожанам, но вскоре стал явственно различать пение. Не пожар бушевал на улицах — это были огни праздника. Жители, конечно же, отмечают Михайлов день.

Франсуа решил остановиться там. У него не было никакого желания принимать участие в празднестве, но он чувствовал настоятельную необходимость соприкоснуться с людским весельем. Слишком давно он забыл, что такое радость…

Радость? Как бы не так! Чем ближе он подъезжал, тем отчетливее слышал нечто варварское в выкриках и напевах. Вздымающийся на высоту домов костер был зажжен на дороге в городок и перекрывал единственный вход в него.

Сам город был окружен стеной, не слишком высокой, но длинной. Почему же его обитатели пожелали отгородиться от остального мира этим пожаром? Что намеревались делать они под защитой огненного занавеса? Франсуа спешился и, оставив мула, принялся искать проход в стене.

Каменные выступы позволяли ему карабкаться вверх без особого труда, хотя на нем по-прежнему оставались тяжелые доспехи, да и меч он решил не отцеплять, дабы быть готовым к любым случайностям. Спрыгнув на землю по другую сторону стены, Франсуа не поверил собственным глазам.

Полсотни мужчин, обряженных в костюмы животных, исполняли нечто вроде дикого варварского танца. Были здесь «бараны», «овцы», «телята» и один «козел», который, похоже, играл роль вожака. В левой руке каждый сжимал палку с привязанным наверху колокольчиком, а в правой — пылающий факел. «Телята» мычали, «бараны» и «овцы» блеяли…

Но нет, среди танцующих обнаружились не только «животные». Некоторые горожане вырядились младенцами! Их головы украшали чепчики, какие надевают грудным детям, а сами они были туго спеленуты по пояс. Как и все остальные, они держали факелы, но вместо палки с колокольчиками трясли трещотками, подражая младенческим крикам.

Франсуа был оглушен этим маскарадом. Что же здесь происходит?

Он поднял глаза. В окнах и на крышах домов за действом наблюдали женщины, дети и мужчины постарше. Они тоже по-своему принимали участие в празднике, колотя что есть сил по разным предметам и вопя во всю глотку:

— Sancte Michael! Defende nos, Archangele! [1]

Защитить от чего? Что это была за чудовищная опасность, заставившая горожан подобными действами призывать святого Михаила?

Ответ пришел почти тотчас же. Распахнулись двери одного из домов, и вырвавшаяся оттуда стая волков с воем понеслась по главной улице городка. Комедианты, переодетые животными и младенцами, тотчас же повернули им навстречу, и началась чудовищная свалка.

Волки ринулись в толпу переодетых людей. Те отбивались с помощью горящих факелов. Вскоре обезумевшие звери рассыпались в разные стороны, но все дома были крепко заперты, а сам городок наглухо огорожен стеной, и путь из него преграждал разведенный на дороге огонь. С крыш домов и из окон посыпались камни, и полился кипяток, и волки вновь устремились на главную улицу.

Франсуа начал постигать смысл этой жестокой игры. Переодетые горожане изображали традиционных жертв волков, а праздник святого Михаила стал чем-то вроде реванша.

Продолжая блеять, мычать и кричать по-младенчески, люди старались оттеснить своих противников на площадь.

Осыпаемые камнями и ошпаренные кипятком волки пытались скрыться в соседних улочках.

Франсуа становилось все неприятнее здесь находиться. До сих пор он ухитрялся держаться в тени. Какой-то неловкий мальчишка, бросив с крыши увесистый камень, попал не в волка, а в человека-«барана», и последовавшая за этим сумятица позволила Франсуа продолжать путь незаметно для окружающих. Он раздел упавшего без сознания крестьянина и набросил на себя атрибуты маскарада. Накидка и маска полностью скрыли доспехи. Франсуа взял факел и палку с колокольчиками и смешался с толпой.

Посреди деревенской площади была вырыта яма, и волки, спасаясь от факелов, бежали прямо к ней. Один за другим они падали туда, издавая дикий вой: на дне ямы пылали уголья. Круг пляшущих «баранов», «телят», «коз» и «младенцев» замкнулся с завываниями, блеянием и мычанием.

И тогда крупный самец сделал отчаянную попытку прорваться между своими мучителями. К удивлению Франсуа, никто не попытался остановить его. Вскоре лишь три несчастных волка барахтались в ловушке, откуда доносился запах горелой плоти.

Лишь только последний зверь исчез, началось настоящее столпотворение. Франсуа продвигался в общем потоке, не понимая, в чем смысл этого беспорядочного движения. Но переодетые в животных горожане, казалось, знали, что делают. Подхлестывая себя криками, они бросились в погоню за крупным самцом. Им удалось загнать его во двор. Они связали волку лапы, стараясь, впрочем, не причинять ему боли, подвесили на палку и поволокли на площадь. При виде этого зрелища остальные горожане покинули дома и присоединились к толпе.

Большого волка положили на землю. Переодетые горожане расставили факелы полукругом на земле. Лежа на боку, пойманный зверь тяжело дышал, и во взгляде его появилась покорность. Тогда от толпы отделился горожанин в костюме козла и, указывая на волка факелом, громко произнес:

— Ессо l'Archangelo! [2]

«Козёл» потряс палкой, бряканье колокольчика показалось зловещим.

— Portategli la sua sposa! [3]

Наступили гнетущая тишина. Франсуа почувствовал, как под доспехами и бараньей шкурой его начинает пробирать дрожь. Факелы в ночи, этот «козёл»… Зловещая фраза, которую Франсуа не понял… Во всем этом было что-то дьявольское.

На противоположной стороне площади раздались крики, и Франсуа увидел, как в большой клетке несут женщину. Вскоре она оказалась прямо перед ним. Она была полностью обнажена — светловолосая, пышнотелая, лет тридцати. Пленница отчаянно металась в своей деревянной тюрьме, обвязанной крепкими веревками.

Франсуа резко отступил, и чуть было не оказался в яме, где поджаривались волки.

— Теодора! — прошептал он.

Затем взгляд его обратился к крупному зверю, задыхавшемуся на земле, и мгновенно второе имя пришло ему в голову:

— Юг!

Сомнений больше не оставалось: перед ним были Юг и Теодора де Куссон, его легендарные предки. На какое-то время Франсуа застыл в неподвижности. Он стоял, полностью погрузившись в себя, не слыша и не видя того, что творилось вокруг. Впрочем, происходившее не слишком удивляло его. Франсуа всегда знал, что волки его рода должны вернуться. Иначе и быть не могло.

Реальность внезапно напомнила о себе. «Теленок» и «баран» открыли дверцу клетки, не позволяя женщине выскочить, в то время как «козёл» склонился над волком, чтобы развязать путы и загнать зверя к его «супруге».

Вмешательство рыцаря, сбросившего с себя баранье обличье, было столь стремительным, что никто не успел воспротивиться ему. Ударом кулака в латной рукавице Франсуа свалил на землю «козла» и вытащил женщину из клетки. Затем, склонившись, взвалил волка на плечи и побежал прочь с обоими пленниками.

Реакция горожан, хотя и запоздалая, оказалась бурной и неистовой. Орущая толпа бросилась в погоню. Франсуа быстро спустился по главной улице. Заслоном у него на пути встало ревущее пламя, но это не остановило его. Франсуа должен прорваться сквозь огонь, иначе его поймают и разорвут на куски.

К счастью, огонь полыхал уже не так сильно. Франсуа набросил на свою спутницу баранью шкуру и, по-прежнему держа волка на плечах, бросился в огонь.

Все трое благополучно выскочили из костра. Франсуа остановился и перерезал веревки, связывавшие лапы зверя. Освободившись от пут, волк с завыванием исчез в темноте.

Двое горожан, более расторопных, чем их собратья, тоже преодолели стену огня. Они уже собирались наброситься на беглецов. Вынув меч из ножен, Франсуа без всякой жалости расправился с ними.

Подняв женщину на мула, он запрыгнул в седло. Она произнесла несколько слов на странном гортанном наречии, которого он не понял. Тогда, вытянув руку, она показала, куда следует ехать. Это была крутая горная тропинка, по которой Франсуа и направился.

Горожане, похоже, отказались от всякой мысли преследовать беглецов. Тропинка поднималась все выше и выше, и вокруг путников стали все явственней раздаваться волчьи завывания. Обратившись к своей спутнице, Франсуа произнес:

— Теодора.

Ответа он не получил. Только когда они добрались до поляны, она сделала знак остановиться.

Франсуа спешился, женщина спустилась за ним. У Франсуа были с собой кое-какие пожитки, и он хотел разобрать их, чтобы устроиться на ночлег, но Теодора не позволила ему этого сделать. Мгновенно сбросив с себя баранью шкуру, она приблизилась к нему.

Намерения ее были вполне очевидны. Полностью обнаженная, она попыталась справиться с его доспехами, а когда ей это не удалось, принялась, коротко постанывая, быстрыми движениями тереться о стальные покровы.

Теперь, при свете луны, Франсуа смог рассмотреть ее лучше. У Теодоры были длинные светлые волосы, серые глаза, высокая грудь, гибкая талия.

Он отступил, но женщина не унималась. Не желая отпускать его, она принялась гладить его волосы, прижимаясь к нему все сильнее. Вокруг, словно наблюдая и подбадривая, все громче выли волки.

— Теодора! — произнес Франсуа умоляющим голосом.

Женщина ответила каскадом непонятных слов и принялась ласкать его с новой силой. Франсуа почувствовал, что его загнали в ловушку. В любых иных обстоятельствах самая мысль о том, чтобы броситься в объятия другой женщины сразу же после смерти жены, вызвала бы у него отвращение. Но он прекрасно понимал, что дело совершенно не в этом. Теодора оказалась у него на пути не случайно. Ему надлежало лишь подчиняться судьбе.

Франсуа нервно освободился от доспехов. Теодора не стала дожидаться, пока он снимет рубашку и штаны. С силой, которую трудно было заподозрить в молодой женщине, она опрокинула рослого мужчину на спину и, приоткрыв рот, набросилась на него. Он не смог удержаться от крика: женщина до крови укусила его в левое плечо.

Но боль мгновенно прошла, и Франсуа крепко сжал Теодору в объятиях. Ему казалось, что впервые после траура и болезни к нему возвращаются силы. Да, именно так: он почувствовал, что этим своим укусом Теодора возвратила ему энергию и мощь. Трижды сливались они, и крики их были такими громкими, что заглушали волчьи завывания. Затем они уснули на бараньей шкуре.


***


Франсуа проснулся и рывком вскочил. Было раннее утро. И первым, что осознал Франсуа, было отсутствие женщины.

Он позвал:

— Теодора!

Имя застряло у него в горле. Исчезла не только сама Теодора: беглянка прихватила с собой мула, доспехи, оружие, всю экипировку. Оставила только рубашку, штаны и накидку из бараньей шкуры.

Ощутив пустоту на пальце, Франсуа не смог сдержать крика. Перстень со львом! Его больше не было. Его она тоже украла!..

Но вдруг он заметил на земле блестящий предмет. Слава Богу, перстень! Должно быть, свалился с пальца. Франсуа надел его, но он вновь соскользнул. Тогда Франсуа понял, почему потерял свою дорогую реликвию. Во время болезни он страшно исхудал. Пока на нем были доспехи, кольцу не давала упасть латная перчатка, но без нее перстень просто не держался на руке. Сохранить перстень со львом было для Франсуа сейчас самой важной задачей: эта вещь была ему дороже собственной жизни.

Разодрав рукав рубашки, он сплел тонкую тесемку, которую продел в перстень и обвязал вокруг шеи. Затем сел и погрузился в размышления. Постепенно становилось светлее — занимался новый день.

Так вот как Теодора отблагодарила его за свое спасение! Обобрала до нитки! Обрекла на долгий и опасный путь пешком, без оружия и доспехов!

Франсуа поднес руку к слегка ноющему плечу и не смог сдержать улыбку. За одно, по крайней мере, он мог быть Теодоре благодарен: к нему возвратилась энергия, которой еще вчера так не хватало. Она вдохнула в него жизнь.

Франсуа поднялся. Какой толк сидеть на месте да раздумывать? Он чувствовал, что способен прямо сейчас, не мешкая, отправиться в путь. Он зашагал прочь от тропинки, по которой накануне продвигался на муле.

Он шел весь день, набросив на плечи баранью шкуру и опираясь на палку. Ближе к вечеру, желая удостовериться, что не сбился с пути, Франсуа спросил у какого-то крестьянина:

— Roma?..

Тот показал рукой прямо перед собой и протянул ему мелкую монетку. Франсуа догадался, что крестьянин принял его за странствующего монаха. Он остановился переночевать и вновь пустился в путь рано утром.

И так он шел еще день, и еще день, существуя на милостыню, что ему подавали прохожие, или, стучась в ворота монастырей, если какой-нибудь вдруг попадался на пути.

Гнев и разочарование постепенно отступали. Конечно, сейчас Франсуа продвигался куда медленнее, чем верхом на муле, зато ходьба представлялась ему весьма полезной для здоровья. Ослабшие за время вынужденной неподвижности мышцы постепенно наливались мощью. Франсуа чувствовал, что вскоре вновь окажется способным принять бой.

Так размышлял Франсуа, и новая реальность постепенно вырисовывалась перед ним. Открывающуюся истину еще трудно было выразить словами, но одно представлялось несомненным: отныне ничто уже не будет таким, как прежде…

Первое его впечатление по приезде в Италию оказалось ошибочным. Вопреки всякой очевидности, все здесь было иным. Переходя с одного горного склона на другой, он словно вступал в область другой жизни.

Существование рыцаря со львом было вполне ясным и определенным: любить жену, растить детей, сражаться за родину. Со всем этим покончено: он стал вдовцом, дети выросли, и Франция свободна. Теперь он жил в мире непонятном, изменчивом, запутанном, где ничто не определено, ничто не казалось ясным.

А Теодора? Ее появление в первую же ночь отнюдь не было случайным. Что она собиралась делать? Почему она обокрала своего спасителя? В чем причина такой невероятной несправедливости?

Один лишь Жан мог бы дать ответ на эти вопросы. От этого стремление Франсуа оказаться в Риме лишь возрастало.


***


Впрочем, ответ на последний из своих вопросов Франсуа получил, еще не достигнув конца своего путешествия.

На заре четвертого дня он добрался, наконец, до моря. Дорога — а это была, несомненно, дорога в Рим — вдруг стала мощеной и гораздо более широкой, чем прежде. Здесь Франсуа встретил группу всадников. Их было около тридцати — вооруженных монахов. Таких он никогда прежде не видел. На боку у каждого болтался меч, а откинутые капюшоны открывали головы в железных шлемах.



Их предводитель грубо окликнул путника по-итальянски.

На Франсуа нахлынули воспоминания юности. Словно въяве предстал перед ним образ студента в красно-синем капюшоне, какие носили сторонники Этьена Марселя, — Берзениуса, однокашника и смертельного врага Жана! Сходство было разительным. Не оставалось никаких сомнений: это мог быть только его брат Иоахим.

Не услышав ответа, тот выказал нетерпение и повторил свои вопросы:

— Cavaliere francese?.. Scudo rosso e nero?..

Франсуа почувствовал странное головокружение. Не говорит ли Иоахим Берзениус о французском рыцаре с красно-черным гербом? Совершенно ясно, что речь шла именно о нем. Это войско послано, чтобы убить его.

Разгневанный Берзениус протянул руку к мечу.

Франсуа простовато улыбнулся и протянул открытую ладонь:

— Caritas… [4]

Иоахим пожал плечами, сделал знак своим людям, и всадники исчезли в клубах пыли. Франсуа остался на дороге один, в своей грязной бараньей шкуре, с палкой в руке. Так, вопреки очевидному, Теодора, обокрав его, тем самым спасла ему жизнь. Если бы при нем по-прежнему были его доспехи и оружие, если бы обстоятельства не превратили его в жалкого безвестного путника, то в эту самую минуту он был бы уже мертв. Ибо, несмотря на всю свою храбрость, он не смог бы выстоять против стольких противников.

Теперь путь Франсуа стал гораздо проще. Он шел бодрым шагом по десять — двенадцать часов в день. Время от времени останавливался, чтобы поднять и подержать в руках какой-нибудь тяжелый камень, и руки его стремительно наливались силой. Чем ближе подходил он к Риму, тем яснее чувствовал, что готов к сражению.

Франсуа старался не потерять счет дням и по мере возможности справлялся о том, какое расстояние ему еще предстояло преодолеть.

Полученные им сведения вселяли надежду: судя по всему, он должен был оказаться в Риме до наступления Дня всех святых.

18 октября, в День святого Луки, когда уже виден был Гроссетто, Франсуа вновь заметил Берзениуса и его людей, возвращавшихся после тщетных поисков. Франсуа предпочел спрятаться. Жители маленького горного городка могли рассказать о таинственном спасителе женщины и волка. Быть может, в этот самый момент монахи разыскивают именно человека в бараньей шкуре…

Они стремительно пронеслись мимо Франсуа, притаившегося в зарослях кустарника. Поскольку он не был связан временем, то счел за лучшее переждать день, прежде чем вновь пуститься в дорогу.


***


Франсуа вошел в Рим во вторник 30 октября 1380 года, через месяц и один день после своего появления в Италии. Прежде он совершенно не представлял, на что похож папский город, но когда увидел его, никаких сомнений не осталось: путешественник у цели. Зрелище было столь впечатляющим, что Франсуа застыл, не в силах вымолвить ни слова.

Ему вспомнился тот вечер, когда с холма Шайо он впервые увидел Париж. Однако то, что находилось перед его глазами сейчас, невозможно сравнить ни с чем. Судя по длине стены, Рим значительно больше Парижа. Как же можно утверждать, будто Париж — величайший город в мире? Вот сейчас перед ним — настоящее чудо, воистину самый большой город на свете. Франсуа не мог даже предположить, что существует нечто подобное!

Когда путник приблизился к крепостной стене, его постигло удивление еще более сильное. Эта стена была сложена не из камней, как все виданные им до сих пор, а из кирпича.

Однако самое большое открытие подстерегало его внутри. Ибо, войдя, он оказался не в городе, а в лесу! Не в саду или парке, но в настоящем лесу с вековыми деревьями и непроходимыми зарослями.

Несколько долгих минут Франсуа продвигался, потрясенный, в этой недоступной разуму чащобе. Местами земля под ногами была вымощена камнями или мрамором. Время от времени среди дикой растительности вдруг вставала белая колонна, столь же прекрасная, сколь и бесполезная.

Франсуа был ошеломлен. Так значит, Рим — всего лишь мертвый город, подобный сгнившим орехам или трупам насекомых, которые растаскивают муравьи? Величественные гигантские стены оказались всего-навсего пустой раковиной, полой скорлупой!

Внезапно перед ним возникла картина, от которой у него перехватило дыхание. Среди зарослей открылось мраморное строение восхитительной архитектуры. Никогда еще не приходилось ему видеть такой безупречной красоты; даже собор Парижской Богоматери, даже Сен-Шапель или сарацинские дворцы не могли сравниться с нею.

Среди этих чудес какой-то крестьянин пас своих коз. Каким уродливым и ничтожным выглядело настоящее по сравнению с минувшим!

Франсуа почувствовал приступ дурноты. Прекрасный дворец или храм, возвести который было явно не под силу смертному существу, представлял собою очевидное свидетельство вырождения. Значит, некогда жизнь была восхитительней, богаче, прекраснее. Люди были более одаренными, более образованными, нежели ныне. Вследствие какого несчастья человечество постиг столь плачевный упадок? В наказание за какие грехи?

Франсуа добрался до площади, вымощенной мрамором. Повсюду возвышались статуи обнаженных мужчин и женщин, выполненные с безукоризненным вкусом и мастерством. Некоторые оставались совершенно нетронутыми, другие были изуродованы. Среди них выделялось венчающее колонну изображение волчицы с набухшими сосками.

Франсуа решил остановиться здесь. Наконец-то он добрался до цели своего путешествия. Завтра он отправится в папский дворец. А пока ему нужно собраться с силами. Франсуа растянулся на земле.

На мгновение мелькнула мысль о религиозной ситуации: ведь именно наличие двух противоборствующих Пап, одного в Риме, другого в Авиньоне, и являлось косвенной причиной присутствия его в этих местах. Франсуа не решился бы утверждать, будто все было ему ясно до конца. Он никогда особенно не вникал в проблемы духовенства, а недавние потрясения в собственной жизни поглотили его целиком. Так что папские дела станут еще одной вещью, которую Жан непременно объяснит своему брату, когда они встретятся. Сейчас самое главное — восстановить силы.

Хотя солнце стояло еще довольно высоко, Франсуа почти тотчас же заснул. После встречи с Теодорой он находился под защитой волчицы, и здесь, у подножия ее статуи, ему ничего не угрожало.


***


Раскол, разделивший христианский мир, был в какой-то степени делом случая.

Когда Папы в 1308 году покинули Рим по причине царившей в городе смуты и неразберихи и обосновались в Авиньоне, то казалось, будто речь идет лишь о краткосрочном отъезде. Но по множеству причин возвращение состоялось лишь при понтифике Григории XI, в 1377 году. Вскоре после этого, в начале 1378-го, папа Григорий XI умер, и, согласно правилам, кардиналы собрались на конклав, чтобы назначить ему преемника.

Шестнадцать представителей высшего духовенства заседали в соборе Ватикана, когда туда, взломав двери, ворвалась толпа римлян с криками:

— Мы хотим римлянина или итальянца!

Отъезд в Авиньон был воспринят жителями Рима как оскорбление и настоящая катастрофа, и они решили оставить святого отца у себя — даже силой, если в том возникнет необходимость. Кардиналы, по большей части французы, предпочли отказаться от бессмысленного сопротивления и тотчас же выбрали неаполитанца Бартоломео Приньято, епископа города Бари, принявшего имя Урбана VI. Его интронизация состоялась в соборе Святого Петра на Пасху, 18 апреля 1378 года, с очень большой помпой.

Несмотря на все беспокойства, выбор этот всех удовлетворил. В конце концов, вполне естественно, что произошло возвращение к традициям. К тому же Бартоломео Приньято, избранный за свою мудрость и воздержанность, мог бы стать безупречным понтификом.

Но вмешался случай. Бартоломео Приньято на поверку оказался совершенно не тем человеком, которым представлялся поначалу. За его мнимой мудростью скрывался характер поистине тиранический, и со дня коронации все изменилось. Он сурово обращался с избравшими его кардиналами, ставил им в вину их богатство и распущенные нравы и даже угрожал заточением.

Те только и успели, что бежать и обосноваться в Фонди, возле Казерты, что в Центральной Италии. Учитывая, что было их тринадцать, и они являли собою большинство Священной коллегии, беглые кардиналы отменили избрание как сделанное якобы под давлением, объявили об отрешении от власти Урбана VI и избрали вместо него Робера Женевского, который под именем Клемента VII поселился в Авиньоне.

Так во главе христианского мира оказалось сразу два Папы, и, учитывая смутную атмосферу того времени, дело тотчас приобрело политическую окраску. Франция, а вслед за нею Арагон, Кастилия, Наварра и Португалия признали Папу Клемента VII, между тем как Англия приняла сторону Урбана VI, равно как Германия и Италия.

Противоположность характеров этих двух независимых понтификов привела к тому, что компромисс стал невозможен. Урбан VI — человек происхождения весьма скромного, живущий строго и аскетично, считал извращением любое проявление независимости суждений и полагался лишь на силу. В его окружении, состоявшем в основном из итальянцев и немцев, были, как правило, военные, подобно монахам-солдатам Берзениуса. Однако имелись и исключения: к примеру, Филипп Алансонский, высокопоставленный дворянин и кузен короля Франции. Осыпанный милостями Урбана VI, он был избран протоиереем собора Святого Петра и стал во главе папской дипломатии.

В противоположность ему Клемент VII, принявший это имя в память о Клементе VI, Папе-гуманисте, принадлежал королевскому роду. Эрудит, образованный теолог, он собрал вокруг себя общество, которое без преувеличения можно было назвать блистательным. Он привлекал в свое окружение художников и всячески им покровительствовал. Он считал также своим долгом оказывать поддержку университетам, и в первую очередь парижскому.


***


Бросив последний взгляд на волчицу, возле которой он спал, Франсуа поднялся рано утром. День обещал быть прекрасным, и Франсуа снова пустился в путь, намереваясь отыскать жилые кварталы внутри этих крепостных стен.

На первый взгляд подобная планировка города могла бы показаться абсурдной, но в действительности она была не такой уж невероятной. Эти укрепления были воздвигнуты в III веке нашей эры, при Аврелиане, когда Рим насчитывал миллион двести тысяч жителей. А сейчас, в конце XIV века, здесь проживало не более пятнадцати тысяч душ, то есть, чуть ли не сотая часть! Горожане стремились поселиться прямо на берегу Тибра, в единственном месте, где можно отыскать воду, потому что гигантские акведуки, некогда снабжавшие водой термы и фонтаны, превратились ныне в развалины, величественные и бесполезные.

Франсуа долго шел по лесу, то тут, то там натыкаясь на остатки каких-то строений и заброшенные земельные хозяйства. Время от времени он видел даже жилые многоэтажные дома. Без сомнения, их построили в эпоху величия Рима, потому что ни один из нынешних архитекторов не был способен на подобное. Впрочем, сейчас в этих домах никто не жил.

В конце концов, Франсуа достиг того, что можно было называть «собственно городом». Хотя, скорее, следовало бы назвать нынешний Рим обычным поселением, по сравнению с которым какой-нибудь Ренн мог бы показаться настоящей метрополией! Дома, теснившиеся один подле другого, были бедны и уродливы. Те же, в которых, судя по всему, обитали богатые горожане, представляли собой не дворцы, но небольшие замки или укрепленные башни. Некоторые несли на себе следы пожара — свидетельства того, что сражения велись в самом городе.

Доказательства тому Франсуа получил незамедлительно. Улица, по которой он продвигался, была местом кровавого противостояния двух вооруженных отрядов. Одни кричали: «Колонна!», другие: «Стефанески!» Без сомнения, то были имена двух враждующих семейств.

Обличье несчастного путника позволило Франсуа проскользнуть между враждующими незамеченным, и он в очередной раз возблагодарил за это Теодору. В таком сомнительном городе рыцарская экипировка не защитила бы странника, но скорее сделалась бы предметом зависти и вожделения.

Несколько богомольцев шагали впереди, распевая по-латыни. Он последовал за ними, прошел по укрепленному мосту через реку, затем — мимо огромного замка круглой формы, что стоял на другом берегу, и продолжил путь вдоль высокой стены, возведенной явно позже, чем остальные постройки города.

При виде этого строения богомольцы опустились на колени, повторяя с преувеличенной набожностью:

— Sanctus Petrus!

Сжав зубы, Франсуа продолжал путь. Он хотел увидеть собор, воздвигнутый на том самом месте, где принял мученическую кончину святой Петр. Сейчас перед ним предстанет священнейшая церковь на земле, та самая, где на Карла Великого возложили императорскую корону. В воображении Франсуа уже рисовал себе невиданное прежде величие, которое затмит даже собор Парижской Богоматери!

Он вскарабкался по широкой лестнице, прошел через портик с круглыми сводами и застыл на месте от разочарования. Так это и есть собор Святого Петра в Риме? Всего-навсего?

Франсуа стоял в большом дворе внутри монастырской галереи. Посередине бил фонтан со святой водой, а в глубине возвышалось трехэтажное здание и два крыла пониже. В целом строение не превышало размеров большого монастыря, и его архитектура не представляла собой ничего особенного.

Группа людей, прохаживающихся под портиком монастырской галереи, вернула его к реальности. Это были кардиналы, которых легко узнать по красным мантиям и шляпам с широкими полями. Одного из кардиналов отличала вышитая горностаевая мантия. Это не был Папа, иначе он был бы одет в белое, но явно какая-то очень значительная особа, судя по тому, с каким почтением обращались к нему кардиналы.

Франсуа предстал перед ним и опустился на одно колено:

— Монсеньор, я Франсуа де Вивре, пришел сражаться во славу Господа по призыву моего брата Жана.

Тот взглянул на него удивленно и презрительно. Его французский был безупречен:

— Ты пустой мечтатель и фантазер, вот ты кто. Ступай своей дорогой, а не то прикажу бросить тебя в тюрьму.

Франсуа откинул баранью шкуру и отвязал ремешок, на которым держался перстень.

— Монсеньор, вот перстень, который в нашем семействе передается по старшинству.

Священнослужитель тотчас сменил тон:

— Мне доводилось слышать об этом кольце. Добро пожаловать, господин де Вивре. Я Филипп д'Алансон, протоиерей собора Святого Петра.

Крик ярости прервал его слова. Иоахим Берзениус только что появился в галерее во главе группы монахов-солдат и узнал путника, с которым столкнулся по дороге в Рим. Его душила досада оттого, что он упустил противника, когда тот полностью находился в его власти. Берзениус все не мог прийти в себя и только бормотал:

— Проклят! Будь ты проклят!

Усилием воли он взял себя в руки и обратился к протоиерею собора Святого Петра.

— Монсеньор, этот человек не может сражаться во славу Господа! Напротив, его следует незамедлительно арестовать.

Филипп д'Алансон невозмутимо смотрел на него. Лицо его казалось задумчивым и спокойным, в то время как черты собеседника были искажены яростью.

— Отчего же?

— Он спас колдунью и, без сомнения, имел с нею связь. Мне рассказали об этом горожане. Он и сам колдун. Его нужно сжечь вместе с тем, другим.

Протоиерей собора Святого Петра пожал плечами:

— Вы хотите, чтобы я послал человека на костер из-за россказней каких-то крестьян? Гнев застилает ваш разум, Берзениус!

Повернувшись спиной к воинственному монаху, он вновь обратился к Франсуа:

— Я велю проводить вас к вашему брату. Он заточен в замке Святого Ангела, который вы миновали на пути сюда.

К группе присоединилось новое лицо, и Берзениус позволил себе вновь заговорить:

— Коль скоро поединок должен состояться, позвольте представить вам вашего противника. Ги де Ферьер будет иметь честь защищать святое дело Церкви. Я выбрал его лично.

Ги де Ферьеру было лет двадцать, может, немного больше. В любом случае вряд ли он был старше двадцати пяти. Это был светловолосый красивый юноша, одетый с редким изяществом. На передней части камзола красовался вышитый герб: на червленом щите золотой шлем.

Будущий противник учтиво склонился перед Франсуа.

— Сударь, и речи не идет о какой-либо неприязни между нами. Мы все в руках Господа.

Его голос произвел на Франсуа странное впечатление. Сеньор де Ферьер не отличался ни ростом, ни особенно крепким сложением. Этот красавчик скорее походил на поэта или клирика. Однако же должна была иметься причина, по которой Берзениус выбрал именно его. Франсуа понял это, когда услышал голос молодого воина: в нем звучала необычайная уверенность.

Франсуа закрыл глаза. Ему хотелось, чтобы собеседник говорил еще и еще.

— Нам не приходилось встречаться прежде?

— Нет, сударь. При любом исходе дела встреча наша будет первой и последней.

Франсуа открыл глаза вновь. Дар узнавать людей по голосу, обретенный им в те времена, когда он был слеп, не мог обмануть его: этот тщедушный юнец был уверен, что справится с ним! В голосе Ферьера слышалось даже своего рода ликование. Он заранее упивался своей победой.



Сомнений не оставалось: здесь скрывается какая-то тайна. Причем речь не шла об обычном плутовстве. В самом юноше не было ничего дурного. Но неужели Ги де Ферьер одолеет Франсуа де Вивре благодаря этому таинственному превосходству?

Двое солдат приблизились к Франсуа, и Филипп д'Алансон вывел его из задумчивости:

— Рыцарь, пора вам встретиться с братом!

Внезапно Франсуа вспомнил:

— У меня нет доспехов.

— Я дам вам все необходимое. И прослежу, чтобы ваши доспехи были столь же прочны, как и у вашего противника.

— А боевой цеп?

— Нет. Поединок состоится на копьях и мечах.


***


Франсуа поприветствовал Филиппа д'Алансона и пошел следом за солдатами по направлению к замку Святого Ангела. По мере приближения к замку он все отчетливей понимал, насколько мрачным и зловещим было это здание. Совсем недавно оно получило повреждения: часть крепостной стены была сожжена, и обрушились целые куски.

Один из солдат обернулся к Франсуа с грубым смехом:

— Francesi!

И, проведя ладонью под подбородком, изобразил, что отрежет ему голову.

Замок Святого Ангела, занятый французским гарнизоном, и в самом деле был захвачен римлянами в прошлом году, и всех его защитников перерезали.

Но хотя он больше и не мог служить крепостью, однако вполне годился для тюрьмы. Оказавшись внутри замковых стен, Франсуа убедился, что в отличие от фасада вся внутренняя часть строения осталась нетронута.

Один из солдат постучал в тяжелые ворота, другие солдаты их открыли, и Франсуа следом за сопровождающими начал спускаться.

Широкие перила уходили вглубь, завиваясь подобно улитке. По мере погружения они делались все уже, а окружность, которую они описывали, — все меньше.

Центр замка Святого Ангела представлял собой широкий круглый колодец метров двадцати в диаметре. Как ни странно, это была единственная освещенная часть строения. Вверху, сквозь решетку, виднелось небо.

Вдоль стены имелись три широкие клетки, в каждой из которых мог бы поместиться человек. Первые две были расположены на средней высоте, около трех и пяти метров, а третья поднята отвесно вверх. Добраться до нее можно было, забравшись на камни, расположенные выступами на стене, — нечто вроде примитивной (и довольно опасной) лестницы.

Две первые клетки были пусты, а находился ли кто-нибудь в третьей, отсюда разглядеть было невозможно.

Ужаснувшись, Франсуа закричал охранникам:

— И вы засадили его туда?

Знакомый голос отозвался из глубины:

— Нет. Не вверху, а внизу.

Франсуа опустил глаза. Один из солдат с помощью веревочной лестницы собирался спуститься в какую-то вырытую в земле дыру. Франсуа оттолкнул солдата, схватил его факел и полез сам.

Жана он отыскал на самом дне. Дыра оказалась такой узкой, что вдвоем там трудно было разместиться. Франсуа разглядывал брата. Они не виделись уже двадцать лет, и он нашел Жана точно таким же, каким тот был в ту рождественскую ночь в хижине Ланноэ: очень худым, с лицом, похожим на обтянутый кожей череп; его украшали обвислые усы и острая бородка клинышком.

Волнение обоих было столь сильным, что поначалу они не могли выговорить ни слова. Они долго стояли, сжав друг друга в объятиях.

Наконец Жан произнес:

— Я знал, что ты придешь.

Франсуа отстранился от брата и окинул взглядом чудовищное место, где тот оказался заперт.

— И как долго ты уже здесь?

— Ровно сто девяносто восемь дней. Я их считаю. Ощущение времени позволяет сохранить чувство собственного достоинства.

Франсуа заметил, что дыра была настолько узкой, что там нельзя даже было вытянуться во весь рост.

— Как тебе удается спать?

— В земле есть отверстие, которое ведет в еще одно углубление. Не слишком удобно, но устроиться можно.

Франсуа содрогнулся при мысли о всех тех ночах, которые его брат провел в этой самой настоящей могиле. Сам он не хотел больше оставаться здесь ни секунды. Он помог Жану подняться по лестнице, и сам вскарабкался вслед за ним.

Оказавшись наверху, Жан без сил рухнул на землю. Слишком долго пришлось ему пробыть в этой дыре, и теперь он не способен был сделать ни шагу. Брат положил его руку на свое плечо и приподнял, чтобы помочь взойти по спиральной лестнице. И здесь Франсуа, наконец, заметил, что руки Жана представляют собой сплошные раны: на пальцах не было ногтей.

— Тебя пытали?

— Да. Берзениус… Еще до суда.

— Он хотел заставить тебя признаться, что ты не веришь в Бога?

— Да плевать он на это хотел! Он жаждал выведать, где моя золотая булла. Он знал, как она мне дорога, но я ему ничего не сказал.

Франсуа заметил, что на изможденной груди брата и в самом деле не висел больше заветный талисман.

— Ты ее потерял?

— Нет, она в безопасности.

Хотя уклон был довольно пологим, передвигаться Жану было очень трудно. Видя, каких усилий стоит ему не застонать, Франсуа представлял себе, как брат искалеченной рукой пишет ему в игривом тоне письмо, в котором намекает на свои «маленькие проблемы».

Жан прервал его размышления:

— Расскажи, как там твои.

Франсуа больших трудов стоило скрывать свое волнение. Ему тоже надлежит проявить мужество. В том состоянии, в каком находился Жан, и речи не могло быть о том, чтобы сказать ему правду. Он ограничился одной фразой:

— Твоя крестница выходит замуж.


***


Наконец им удалось подняться наверх. Толкнув тяжелую дверь, братья вышли на дозорный ход. Был полдень. Отвыкший от солнца и свежего воздуха Жан потерял сознание.

Франсуа усадил его, прислонив к крепостной стене, и, дожидаясь, когда брат придет в себя, озирался по сторонам, разглядывая то, что их окружало.

Замок Святого Ангела возвышался над Тибром, над нынешним Римом и над тем, другим Римом, существовавшим только в снах и сказаниях о прежних днях. Зрелище, открывающееся отсюда, было и прекрасным, и тягостным. Порой луч солнца выхватывал какой-нибудь мраморный фасад или колонну. Странный и чарующий город, состоящий из исчезнувших красот, сожженных замков, город, где коровий навоз лежит на плитах дворцов, а наемники убивают друг друга без причины, не говоря уж об этом Папе, который обитает в убогом монастыре на том самом месте, где находится могила святого Петра!

Наконец Жан пришел в себя, и братья вновь смогли пуститься в путь. Жану стало заметно лучше, и он в первый раз улыбнулся:

— А с тобой что случилось? Выглядишь ты не лучше моего.

Франсуа обещал себе рассказать Жану о происшествии с Теодорой, но теперь решил не делать этого. Причиной тому опять-таки было состояние брата. Рассказ о волках можно оставить на потом. Завтра предстоит победить в кровавой схватке; Франсуа должен быть львом, и никем другим, а Теодора может и подождать.

Жану он ответил, что по дороге его ограбили бандиты. Наконец они вышли на дорогу, ведущую к Ватикану. Видя, что брат постепенно приходит в себя, Франсуа стал расспрашивать его о случившемся. Жан кратко поведал ему о причинах раскола между кардиналами и перешел к рассказу о своем участии в этой истории.

— Я написал тебе, что речь идет о посреднической миссии, но это неправда. С таким характером, как у Урбана VI, это совершенно невозможно.

— Так что же тогда?

— Сначала давай расскажу тебе о папе Клементе. Это воистину удивительный человек! Я нашел в нем все лучшие качества покойного Клемента VI. Мой крестный стал его доверенным лицом. Папа утвердил его в должности библиотекаря, и думаю, что в один прекрасный день он станет кардиналом. Мне же его святейшество оказал честь, введя в свое окружение. И когда он спросил, готов ли я рисковать жизнью, я принял его поручение с восторгом!

— Это настолько опасно?

— Попытка примирения была всего-навсего предлогом, чтобы шпионить за Римом и переманить на свою сторону некоторых сторонников Урбана. Я почти уже договорился с Филиппом д'Алансоном, когда появился этот Берзениус и обвинил меня в атеизме. Меня судили, но Алансону удалось убедить Папу положиться на Божий суд.

Они добрались до Ватикана, где братьев разделили. Жан был помещен в погреб, превращенный ради такого случая в тюрьму, а Франсуа отвели в монашескую келью. Там его ожидал протоиерей собора Святого Петра.

— Не обижайтесь, что возле вашей двери я велел поставить двух солдат. Это для вашей же безопасности. Они принесут вам ужин. Ни к чему другому не прикасайтесь и постарайтесь до завтрашнего дня никуда отсюда не выходить. Учтите, здесь у вас имеются опасные враги.


***


Франсуа последовал всем советам протоиерея буквально, и назавтра, в час первой утренней молитвы, двое солдат вошли в его комнату с доспехами. Он облачился в них не без опасений, но Филипп д'Алансон оказался прав: не отличаясь особой красотой и искусной работой, они были весьма прочны, в них легко было передвигаться. Они обладали всеми качествами, которые требуются для участия в битве.

На острие шлема болтались две ленты: одна красная, другая черная. Они были сделаны не из шелка, а из какой-то неровной, шероховатой ткани. Впрочем, последнее обстоятельство было неважным — главное, цвета были такими, какими надо.

Франсуа также заметил не без удовольствия, что протоиерей Святого Петра не забыл и о гербе, «раскроенном на пасти и песок». Щит с гербом Франсуа повесил на грудь; затем, надев на правую руку перстень со львом, а сверху — латную перчатку, спустился во двор базилики.

Чтобы присутствовать на богослужении в честь Дня всех святых, которое должен был отслужить святой отец, собралась целая толпа. В монастырском дворе, где было черно от людей, можно было увидеть сразу всех: высокородных особ, торговцев, монахов, солдат-наемников, нищих. Франсуа намеревался было присоединиться к ним, но Филипп д'Алансон заметил его и сделал знак следовать за ним.

Пространство, прилегающее непосредственно к церкви, оставалось пустым: солдаты удерживали толпу на расстоянии. Именно туда Алансон и привел Франсуа. Там сиру де Вивре пришлось ждать довольно долго — одному, впереди всех остальных, — спрашивая себя, что все это означает. Наконец протоиерей вернулся в сопровождении его брата Жана и Ги де Ферьера, вставших рядом с ним.

Жан был одет в черное, как и приличествовало его сану. Он был чисто выбрит, вымыт, благоухал. Франсуа заметил, что у брата седые волосы! Накануне он не разглядел этого из-за слоя грязи.

Несомненно, за двадцать лет Жан должен был постареть, но все же он постарел слишком сильно. Теперь в нем ощущалось нечто значительное, безмятежное, строгое. Чувствовалось, что Жан не лишился той необузданной храбрости, что отличала его в молодые годы, но вместе с тем появилась некая потаенная глубина. Огонь уступил место непоколебимой стойкости. Жан походил на старого волка-вожака, которому инстинктивно подчиняются все члены стаи. Он излучал такую властность, что казался от этого почти прекрасным.

Стоящий рядом с братьями Ги де Ферьер со своим гербом — золотой шлем на красном щите — смотрел прямо перед собой, стараясь спрятать улыбку. Он по-прежнему был уверен в победе.

Франсуа подумал о том, что ему самому сейчас сорок три года — почти на двадцать лет больше, чем противнику. Это, конечно же, немалая разница, но и Франсуа тоже был уверен в победе.

По правде сказать, ни разу с минуты своего появления в Риме он не задумался о предстоящем поединке всерьез. Воспоминания о Теодоре, сама волнующая атмосфера этого города и радость от встречи с братом затмевали все другие чувства и не позволяли останавливаться ни на чем другом.

Но вот присутствующие опустились на колени. Папа, одетый во все белое, только что появился из главных ворот церкви в сопровождении протоиерея и кардиналов.

Урбан VI был низеньким толстым человечком с бледным лицом. Он мгновенно нашел взглядом троих стоявших как раз напротив него: священника в окружении двух рыцарей. Бросив на Франсуа пронзительный взгляд, папа неожиданно высоким голосом пропел благословение. Колокола звонили во всю мощь. Франсуа поднялся и вошел в базилику.

Здесь он в очередной раз испытал разочарование. Пусть снаружи собор Святого Петра в Риме и выглядел довольно посредственно, однако Франсуа не расставался с надеждой на то, что хотя бы внутри его ожидают чудеса. Но там не оказалось ничего особенного. Алтарь, стоявший ровно на том месте, где находилась могила святого Петра, выглядел довольно изящно, с балдахином и витыми серебряными колоннами, но размеров был более чем скромных. Стену в глубине украшала мозаика, изображавшая Христа между святым Павлом и святым Петром. Разве можно было сравнить это с роскошью того, исчезнувшего Рима?

Месса, которую пели в сослужении папа и кардиналы, началась: «Gaudeamus omnes in Domino, diem festum celebrantes sub honore sanctorum omnium».

Франсуа стоял впереди остальных справа от своего брата Жана, в то время как Ги де Ферьер располагался слева от него. Сир де Вивре по-прежнему не чувствовал ни малейшего беспокойства. Для него этот День всех святых ничем не отличался от остальных, даже если, в силу обстоятельств, являл собою нечто исключительное.

В конце богослужения Папа отошел от алтаря и сам причастил троих, одному из которых оставалось жить не более дня.

Наконец под трезвон всех колоколов двери базилики открылись.

Оказавшись снаружи, толпа не расходилась. Она знала, что последует продолжение, и ждала, когда появится кортеж.

Возглавлял процессию сидящий в портшезе Урбан VI, увенчанный тиарой, в белой горностаевой мантии. Следом за ним на повозке, запряженной быками, во весь рост стоял Жан. Ему связали за спиной руки, а сопровождали его четыре монаха-солдата с мечами, в надвинутых на глаза капюшонах.

Далее на лошадях или на носилках восседали разные высокие церковные особы и рыцари, среди которых был и Франсуа. За ними валил простой народ. -

Ги де Ферьер ехал верхом рядом с Иоахимом Берзениусом, весело болтая с ним. Судя по всему, он находился в прекрасном настроении. Франсуа продвигался в одиночестве. Не для того, чтобы сосредоточиться и мысленно представить себе все выпады и приемы, которые вскоре предстояло проделать, а чтобы просто насладиться этой минутой.

Погода стояла прекрасная. Вместе с другими Франсуа двигался вдоль крепостной стены Ватикана. Он проследовал мимо замка Святого Ангела, вступил на укрепленный мост над Тибром, повернул направо и поехал вдоль реки.

В это самое мгновение с ним поравнялся Филипп д'Алансон.

— Вы знаете, что такое Большой цирк?

Франсуа вынужден был признаться протоиерею собора Святого Петра, что не имеет ни малейшего представления о том, что это такое.

— Это самая большая арена в мире. Там может одновременно разместиться двести пятьдесят тысяч человек. Именно там римляне в древности устраивали лошадиные бега. Там вам предстоит сразиться во славу Господа.

Франсуа недоверчиво рассмеялся. Такое попросту невозможно! Двести пятьдесят тысяч человек — это все население Парижа. А население Парижа не может разместиться на арене цирка!

Филипп д'Алансон улыбнулся, увидев реакцию своего собеседника.

— Вы мне не верите? Ну что ж, сами увидите!

Кортеж следовал по улицам современного Рима с его башнями и крепостями, несущими следы недавних сражений, с его глиняными хижинами, крытыми соломой. Возникающие порой, словно забытые здесь каким-то рассеянным творцом, пышные памятники былого казались неуместными и нелепыми.

Франсуа любовался многочисленными статуями обнаженных мужчин, по всей вероятности богов, без всякой скромности отмечая, что походит на них. Нельзя сказать, что он был совсем уж неправ. Точеный профиль, вьющиеся волосы, атлетическое сложение позволяли Франсуа де Вивре вполне соответствовать канонам античности.

Какое-то время процессия шествовала вдоль мраморной галереи с двумя надстроенными этажами: круглое здание было бесконечным, и его конец перетекал в начало. Посередине свода имелась увенчанная колесницей триумфальная арка с тремя пролетами.

Сначала в центральную арку проследовал портшез Папы, затем — повозка Жана, лошади знатных священнослужителей и рыцарей, среди которых был и Франсуа.

Филипп д'Алансон держался рядом с ним, чтобы самому увидеть изумление и восторг французского рыцаря. И восхищение в самом деле оказалось столь сильным, что Франсуа не смог сдержать крика.

Перед ним простирался Большой цирк! Так это вдоль его фасада так долго передвигался кортеж! Никогда в жизни Франсуа не мог представить себе, что на белом свете существует нечто подобное. Это было что-то неслыханное, гигантское! Диаметр арены достигал не менее пятисот метров. Она была разделена посередине мраморным возвышением, вокруг которого в древности бежали упряжки лошадей. Весь ансамбль представлял собой вытянутую площадку, оба края которой заканчивались широкими округлостями. Посередине центрального возвышения высотой в целый метр и шириной в четыре или пять стоял обелиск, а по обеим сторонам — крошечные храмы с колоннами и статуи богов и богинь. На каждом краю его тоже возвышалось по колонне.

Но самое впечатляющее зрелище представляли собой ступени: они опоясывали всю эту громаду, по крайней мере, на тридцати уровнях. Во многих местах на камнях проросли трава и кусты, но даже того, что осталось ближе к середине арены, напротив обелиска, было вполне достаточно, чтобы разместить тысячи людей…

Франсуа повернулся к протоиерею собора Святого Петра, который улыбался, качая головой. Нет, он не солгал: в своем прежнем виде Большой цирк мог вместить двести пятьдесят тысяч человек, то есть все население Парижа!

Франсуа попытался представить себе всех жителей французской столицы: короля и его двор, горожан, торговцев, священников, ремесленников, студентов, солдат, стражников, прислугу, проституток, нищих; он воображал, как они покидают свои дворцы, дома, церкви, мастерские, коллежи, казармы, бордели, трущобы и собираются все на этих ступенях… Все, до последнего человека! Здесь хватило бы места всем!

Так каким же городом был когда-то Рим, если жителей самого крупного из городов христианского мира не больше, чем публики на его ипподроме?

А публики и сейчас хватало. Папа и кардиналы в своих широкополых шляпах занимали места в первом ряду. За ними устраивались епископы, священники, рыцари и благородные дамы, желающие насладиться зрелищем. Кроме того, собралась большая толпа простолюдинов. Но на таком громадном пространстве их группа выглядела почти карикатурно.

Напротив, на центральном возвышении у подножия обелиска, солдаты разводили костер; Жан, спустившийся со своей повозки, стоял в стороне, окруженный четырьмя вооруженными монахами, капюшоны которых были по-прежнему опущены низко на глаза. В руке каждый из них держал незажженный факел. Другие солдаты были заняты тем, что прогоняли коров, баранов, коз и лошадей, которые обычно паслись на арене цирка.

Раздалась барабанная дробь. Франсуа, водивший в поводу лошадь, чтобы она хоть немного привыкла к нему, уселся напротив Папы, то же самое сделал и Ги де Ферьер.

К ним приблизился Филипп д'Алансон. Он развернул пергаментный свиток и заговорил громким голосом:

— Сегодня, в День всех святых, в год тысяча триста восьмидесятый от Воплощения, перед лицом Господа и его святейшества Урбана сойдутся в битве Ги де Ферьер, от лица Церкви и ее трибунала, и Франсуа де Вивре, от лица своего брата Жана.

Барабанная дробь завершила это первое заявление.

— Сражение начнется ровно в полдень, когда всякая тень на цоколе обелиска исчезнет. Соперники будут биться на копьях и мечах. Принесите оружие!

Под грохот барабанов появились два солдата, держащие каждый по копью. Они поставили копья рядом на землю, чтобы показать, что те — равной длины; затем вручили их рыцарям. Два других солдата, принесшие мечи, приложили клинки один к другому, чтобы удостоверить их равную длину, и также протянули оружие соперникам.

Алансон заговорил вновь, чтобы напомнить правила сражения.

— Поединок будет беспощадным. Если побежденный окажется лишь ранен, его забьют до смерти. Кому бы то ни было, под страхом смерти запрещается оказывать любую помощь сражающимся. Равно под страхом смерти не дозволено наносить удары лошади соперника или покидать это пространство. Если одержит верх господин де Ферьер, обвиняемый будет признан виновным в безбожии и предан огню. Если победит сир де Вивре, подсудимого объявят невиновным, и он будет тотчас же освобожден. Вперед, рыцари, и да рассудит вас Всемогущий Господь!

Барабаны выбивали медленную дробь. Повинуясь знаку протоиерея, Ги де Ферьер предстал перед Папой, опустив копье. Он низко склонил голову, в то время как святой отец благословлял его; затем то же самое сделал Франсуа.

Филипп д'Алансон, исполнявший роль распорядителя на этом поединке, указал каждому из противников его место. Франсуа отправился в сторону триумфальной арки, откуда они пришли, Ги де Ферьер — в противоположную.

Медленным галопом Франсуа приблизился к краю вытянутой арены. Оттуда, где он находился, зрители казались совсем крошечными, и он едва различал своего противника! Каким гениальным умом обладал Алансон, устроивший этот необычный турнир! Величайший турнир, какой можно было только себе представить!

Франсуа взглянул на солнце. Полдень еще не наступил. Он подошел к центральному возвышению. Самой близкой к нему оказалась статуя какой-то богини. Судя по всему, это было военное божество, потому что фигуру женщины украшали латы и шлем, но в то же время в ней не было ничего жестокого или грубого. Напротив, ее лицо светилось мудростью и пониманием. Она подпирала подбородок левой рукой, в которой держала копье, и задумчиво смотрела перед собой. Правая рука скульптуры была отбита.

Франсуа почувствовал, как сжалось его сердце. Вид этой вооруженной женщины не мог не напомнить ему об Ариетте, которая облачилась в рыцарские доспехи, чтобы спасти его. Но в то же самое время он с удивлением осознал, что ему не грустно. Впервые со времени траура он почувствовал, что счастлив.

Франсуа стал вспоминать о виденных прежде турнирах. В Иоаннов день, в 1340-м, в Ренне, — первое воспоминание; затем — в Бургосе, где его победил Хью Калверли. Какими убогими казались они все по сравнению с тем, что должно было произойти сейчас! Да, он, Франсуа де Вивре, счастлив! Одного этого момента достаточно, чтобы жизнь не казалась напрасной!

Франсуа постарался взять себя в руки… Он увидел, как вдалеке возле костра стоит Жан. А совсем далеко, на другом конце арены, виднелся его противник. Франсуа почти забыл о том, что ставкой в этом сражении была жизнь — Жана и его собственная. Даже если обстановка и была возбуждающей, речь шла всего-навсего о турнире. Если его ранят, если он будет повержен и не поднимется, его добьют. Он превратится в безоружную жертву, беззащитного агнца, которому только и останется, что подставить шею под нож.

Впервые за все это время Франсуа задумался, наконец, о своем противнике, до встречи с которым оставалось несколько мгновений. Кем был этот Ги де Ферьер? Возможно, самое время задать себе этот вопрос и позаботиться о тактике, которой следовало бы придерживаться.

И вновь взгляд Франсуа упал на великолепную богиню-воительницу. Прекрасная Леонора рассказывала о том, как божества приходили на помощь смертным в сражениях. И одна из таких богинь находится сейчас перед ним. Так почему бы ей не помочь ему? Почему бы не шепнуть ему на ухо секрет его противника?

Франсуа погрузился в созерцание прекрасного лица и руки, сжимающей копье. И внезапно в голову ему пришла одна мысль. Он не был полностью уверен, что это удачная мысль, но все совпадало.

Сформулировать ее до конца он не успел. Раздалась барабанная дробь, и Филипп д'Алансон, стоявший в самом центре арены, резким движением взмахнул хоругвью, на которой был вышит папский герб. Вот-вот должен начаться поединок…

Франсуа опустил забрало, пустил коня в тройной галоп и закричал во всю силу своих легких:

— Мой лев!

Но уже несколько мгновений спустя он натянул поводья и почти остановился. Он чуть было не совершил грубейшую ошибку! Он совсем забыл, что находится не на обычной площадке и Большой цирк, по крайней мере, раз в десять больше обычной арены. Если он будет и дальше мчаться таким галопом, его лошадь в момент столкновения окажется на исходе сил. Ги де Ферьер прекрасно его понял и тоже перешел на рысь.

И лишь оказавшись на расстоянии, обычном для состязания на копьях, то есть около пятидесяти метров, Франсуа снова пустился в галоп; противник последовал его примеру, и поединок начался по-настоящему.

Оба всадника схлестнулись со всего размаха и сломали копья. При этом им так и не удалось выбить друг друга из седла. Разогнавшись, они проскакали еще несколько десятков метров, потом остановились, обнажили мечи и сделали еще полкруга, чтобы, наконец, броситься навстречу друг другу под яростные крики публики. Это был решающий момент: Франсуа собирался проверить, верна ли мысль, внушенная ему богиней.

Увидев эту статую без правой руки, с копьем в левой, Франсуа вспомнил о Лекюйере, о том тщедушном молодом человеке, который одолел его в их первой схватке на копьях, потому что был левшой. А если именно в этом и заключается тайна Ги де Ферьера? Сейчас он скакал навстречу слева, держа меч в правой руке, но, быть может, он, как и Лекюйер, умеет владеть левой рукой так ловко, что ему ничего не стоит в последний момент переложить меч в другую руку и нанести удар с неожиданной стороны? Именно к такому удару на всякий случай и приготовился Франсуа.

И не ошибся! Ферьер ловко переменил руку, причем проделал это с величайшей легкостью, а затем яростно атаковал соперника.

Встретив сопротивление, Ги де Ферьер растерялся. Он рассчитывал удивить своего противника, а в действительности оказался удивлен сам. Теперь, когда хитрость его была раскрыта, Ферьер продолжал драться, держа меч в левой руке, но со все возрастающим отчаянием он осознавал, что в отличие от других рыцарей Франсуа де Вивре был подготовлен к сражению с левшой. Сам он не привык к сопротивлению в таких обстоятельствах и внезапно почувствовал, что пропал. Он испытал такую сильную боль, что не в силах был сдержать крик.

Франсуа услышал этот крик и отозвался торжествующим воплем. Он только что нанес Ферьеру сильный удар в правое плечо, и тот, истекая кровью, пустился в галоп.

Франсуа стал преследовать его на огромной арене. Его переполняла легкость. Интуиция не подвела, все оказалось очень просто. Этот день обещал стать самым прекрасным Днем всех святых!

Несмотря на рану, Ги де Ферьер держался на лошади весьма уверенно; доехав до конца прямой дорожки, он обогнул колонну на краю центрального возвышения, причем проделал это на удивление ловко, держась к возвышению как можно ближе, и поскакал обратно во весь опор.

Франсуа захотел последовать за ним. Он слишком поздно понял свою ошибку. За время долгого путешествия он хотя и восстановил силы, но потерял навыки верховой езды. На полном вираже его лошадь отпрянула, чтобы не столкнуться с мраморной глыбой. Франсуа отчаянно старался удержаться в седле, но напрасно.

Он тотчас же вскочил на ноги и попытался хладнокровно оценить свое положение. Первое: он ничего себе не сломал. Второе: лошадь. Франсуа поморщился, увидев, как та ходит неподалеку, сильно прихрамывая. И, наконец, меч. Здесь ему пришлось сделать неприятное открытие: два обломка лежали возле фрагмента колонны, о который, должно быть, и сломался клинок.

Ги де Ферьер приближался быстрым галопом с поднятым мечом в руке. Франсуа отреагировал очень быстро: как и в Пуатье, он в самый последний момент кинулся под ноги лошади, которая инстинктивно шарахнулась в сторону, обходя человека. Франсуа проворно вскочил и бросился бежать к центру арены. Публика, будучи целиком на стороне противника, провожала его радостными воплями. Жан по-прежнему стоял возле костра, держась совершенно невозмутимо.

Франсуа остановился на самом краю арены, возле входа и статуи богини, словно ей вновь предстояло защитить его. Ги де Ферьер приближался мелкой рысью, по-прежнему уверенный в себе. Он отнимал у противника последний шанс. Франсуа мог бы, в крайнем случае, надеяться, что соперник, потеряв много крови, быстро исчерпает силы и выдохнется, делая резкие движения, но Ферьер прекрасно понимал, что лишние усилия ему делать незачем. Он ехал нанести последний удар.

Франсуа отступал шаг за шагом. Если бы речь шла только о нем, то умереть в столь величественной, столь грандиозной обстановке было бы отнюдь не худшей долей. Однако ставкой в игре была и судьба Жана, а смерти брата Франсуа не хотел!

Под правой латной рукавицей он почувствовал прикосновение перстня со львом. Все не может закончиться так худо! Не может!

Приглушенный расстоянием рев публики дал ему понять, что происходит нечто необычное. Не понимая, в чем дело, Франсуа обернулся — и не смог сдержать крика радости. Какая-то белая лошадь, пробежав под триумфальной аркой, вступила на арену цирка и помчалась прямо к нему. Ее грива развевалась на ветру.

Ги де Ферьер пришпорил коня. Слишком поздно! Франсуа успел вскочить на спину лошади. Та несколько раз яростно взбрыкнула, однако ему удалось ее укротить. Ферьер знал, что под страхом смерти запрещено убивать лошадь противника, и не осмелился ударить ее.

Пустив белую лошадь в галоп, Франсуа стрелой промчался мимо публики.

Неожиданное происшествие прервало поединок. Растолкав всех, Иоахим Берзениус попытался выхватить арбалет у какого-то солдата. Филиппу д'Алансону в последний момент удалось помешать ему.

— Вы с ума сошли? Что вы собираетесь делать?

— Убить лошадь! Правила под страхом смерти запрещают кому-либо приходить на помощь сражающимся!

— Кому-нибудь, но не Господу, — возразил Алансон. — Разве появление этого животного может быть чем-либо иным, кроме Божьей воли?

Берзениус хотел было сделать по-своему и все-таки схватить оружие, но по сигналу протоиерея собора Святого Петра другие арбалетчики наставили на него стрелы, и он, белый от ярости, вернулся на свое место.

Франсуа ликовал. Он пустил свою белую красавицу по кругу этой восхитительной арены. Он испытывал радость оттого, что жив и свободен. И казалось, лошадь разделяет восторг всадника: словно стараясь показать себя с лучшей стороны, она выполняла все его желания, уверенно огибая колонны центрального возвышения.

Трижды, просто ради собственного удовольствия, Франсуа объехал Большой цирк. Его противник, стремившийся сберечь силы и еще не пришедший в себя после столь неожиданной развязки, не препятствовал ему. Он остановился в том самом месте арены, где начал турнир.

Все это время Франсуа, опьяненный, представлял, как гарцует в цирке, наполненном восторженной публикой; казалось, он слышит приветственные возгласы и овации. Он был героем, победителем!

Не прекращая галопа, Франсуа вернулся, наконец, к действительности: до победы ему было еще далеко. Разумеется, сейчас он мог бы укрыться от атак де Ферьера, но у того имелось оружие, а у него нет. Сидя верхом на лошади, он спокойно ждал своего часа, как кошка следит за порхающим насекомым.

В очередной раз проезжая мимо соперника, Франсуа получил сильный удар щитом с изображением герба, золотого шишака на красном поле. И как только что, когда он находился рядом с богиней, в голову ему пришла удачная мысль. Сильно сжав бедра, он заставил лошадь остановиться, повернуть назад и расположился на другом краю арены, возле входа.

Установилась полная тишина. Все понимали, что решающий момент наступил. Но что же сейчас произойдет?

Раздался возглас удивления, вырвавшийся из сотен глоток. Франсуа медленно снял свой шлем и размеренным шагом начал приближаться к своему противнику. Он ехал торжественно, выпрямив спину, высоко подняв голову и прижав шлем к груди.

Публика, поначалу сбитая с толку, поняла так, что Франсуа де Вивре признает свое поражение и, осознавая, что продолжать сражение не имеет никакого смысла, сам идет навстречу смерти. На скамьях амфитеатра зрители крестились и шептали молитвы. Хотя они и были не на его стороне, но то, как достойно он принимает неизбежное, не могло не вызвать восхищения.

Ги де Ферьер тоже подумал, что его соперник приносит себя в жертву, и двигался ему навстречу медленной рысью, подняв меч.

Ги де Ферьер ошибался, как ошибались все римляне и римлянки, собравшиеся на арене. Франсуа де Вивре отнюдь не собирался приносить себя в жертву. Во всем необъятном Большом цирке это понимал лишь один-единственный человек — Жан. Он догадался, что задумал его брат. И хотя до сих пор он хранил невозмутимый вид, следя за превратностями поединка, сейчас он ощутил прилив сил.

Жан видел, как брат едет по направлению к нему, по-прежнему шагом, с обнаженной головой, и то, что намеревался сделать Франсуа, казалось настолько безумным и безрассудным, что сдерживаться дольше обвиненный не мог. Кровь Вивре, текущая в его венах, дала о себе знать.

В одно мгновение Жан ощутил себя потомком Эда, самого храброго из всех истребителей сарацин, победителя при Дамьетте и Мансуре; в одно мгновение Жан почувствовал себя членом этой воинственной семьи, снискавшей себе славу в сражениях, семьи, которая из поколения в поколение знала лишь победы или геройскую смерть.

И он, человек из стаи волков, человек в черном одеянии священника, теолог, сила которого заключалась лишь в его ненависти, прокричал во всю мощь своих легких боевой клич де Вивре:

— Мой лев!

От этого крика Франсуа подскочил, словно от осиного укуса. Пустив лошадь галопом, он, ко всеобщему удивлению, взял свой шлем за ленты из черной и красной ткани, шероховатой и неровной, которая заменяла шелк, и начал вращать его над головой. Движения, поначалу медленные, все убыстрялись, и вскоре шлем стал вращаться так быстро, что скрылся из виду. Франсуа удалось сделать для себя боевой цеп!

Удивление Ги де Ферьера и ловкость Франсуа довершили дело. Оба всадника сошлись с металлическим грохотом, и Ферьер, раненый в голову и оглушенный, упал с лошади перед ступенями, почти к самым ногам Папы. На полном скаку Франсуа спрыгнул с лошади и ловко приземлился, несколько раз перевернувшись через голову. Меч его противника лежал в нескольких метрах от него. Сир де Вивре подобрал его, встал над де Ферьером, приставил оружие к его горлу и застыл…

В нескольких метрах от него Урбан VI вымученно улыбался. Наконец он недовольно произнес:

— Deus judicavit! [5]

Франсуа низко поклонился.

— Ваше святейшество, я прошу милости для сеньора де Ферьера. Он сражался достойно.

Ги де Ферьер с трудом приподнялся, еще не совсем придя в себя. Берзениус вскочил и вновь выхватил арбалет у одного из солдат. На сей раз, он сделал это так стремительно, что никто не успел вмешаться. Иоахим выстрелил в Ферьера, и тот обмяк, сраженный арбалетной стрелой прямо в глаз…

Филипп д'Алансон, вне себя от негодования, схватил Берзениуса за руку.

— Сир де Вивре просил для него милости!

— Он не заслужил милости! И к тому же правила строги: побежденный должен умереть.

Алансон повернулся к Урбану VI, который, взмахнув рукой, дал понять, что признает правоту за Берзениусом. Папа поднялся, подав тем самым пример остальным. Протоиерей собора Святого Петра собирался уже отдать приказ об освобождении Жана, но Франсуа не стал дожидаться. Мечом он перерезал веревки, и братья обнялись.

Протоиерей направился к ним.

— Немедленно покиньте Рим. Я дам вам охрану. Господь сделал свой выбор, но людям еще есть что сказать.

Жан помотал головой.

— Нет. У меня здесь есть дела.

— Тогда не теряйте времени даром. Берите лошадей!

Две лошади, казалось, ждали их: конь несчастного Ферьера, который так и стоял неподвижно с того самого момента, как упал его хозяин, и белая лошадь, навсегда признавшая Франсуа своим хозяином. Не заставив себя больше упрашивать, братья последовали совету Филиппа д'Алансона и галопом покинули Большой цирк.


***


Они медленно ехали по беспорядочному, фантастическому городу, который звался Римом, где убогие улочки переходили в глухие лесные заросли. В этом странном месте Жан, похоже, окончательно пришел в себя. Оба брата еще находились во власти переживаний, которые только что довелось им вынести, и в течение долгого времени не произносили ни слова.

Франсуа первым нарушил молчание.

— Куда мы едем?

— Забрать мою золотую буллу.

Франсуа погрузился в воспоминания о недавнем сражении. Он объяснил брату, как догадался, что противник левша, и как пришла ему в голову мысль вооружиться шлемом, точно боевым цепом, когда он увидел на щите Ферьера герб с золотым шлемом.

Жан по достоинству оценил рассказ брата, но запротестовал, когда тот увидел в этом вмешательство Божье.

— Бог здесь ни при чем. Неужели ты полагаешь, что Он станет вмешиваться в такую малость, как поединок между смертными?

— Тогда кто мог бы заставить разговаривать со мною статую и герб? Кто мог бы послать мне боевого коня?

Жан усмехнулся.

— Твой боевой конь — кобыла. Я ее разглядел во время сражения.

Франсуа заставил себя думать о другом. Ему пришла в голову мысль: надо дать кобыле имя. После Востока ни одну из своих лошадей ему называть не доводилось. Они были для него всего лишь механизмами, чтобы драться и перемещаться, такими же, как повозка или оружие. Но это великолепное белое животное было подарком небес, посланным, чтобы спасти его. Франсуа будет беречь эту лошадь и — ему только что пришло в голову — назовет Богиней!

Голос брата прервал его размышления.

— Ты слышал о Карруже и Легри?

Поглаживая шею Богини, Франсуа ответил отрицанием.

— Это произошло в Париже, не так давно. Карруж обвинил Легри в том, что тот изнасиловал его жену. Легри все отрицал. Они решили прибегнуть к суду Господню. Они сразились, и Карруж убил Легри, а какое-то время спустя истинный виновник был найден и повешен.

— Ты хочешь сказать… нечто похожее случилось и с нами? Ты и вправду безбожник? Значит, Берзениус прав?

— Я этого не говорил. Я не знаю. Сам пытаюсь понять… Во всяком случае, он не так уж и не прав.

У Франсуа перед глазами вновь возник несчастный Ги де Ферьер, принимающий причастие несколько часов назад, столь уверенный в себе и защищенный своей тайной. И потом он же, распростертый на земле, с арбалетной стрелой Берзениуса в глазу… Франсуа содрогнулся.

— Тогда, значит, Ферьер сражался за правое дело, а я — нет.

— Ты сражался за своего брата. Разве это не достаточная причина? Твоему противнику было всего двадцать. У него не было ни твоего опыта, ни твоего умения владеть оружием. Случилось то, что должно было случиться. Бог в такие дела не вмешивается, это я тебе точно говорю.

Жан остановился и опустил ногу на землю возле развалин величественного храма. Поблизости виднелась церковь. То, что осталось от языческого храма, представляло собой лишь бесформенные руины. Сохранилась только одна восхитительная статуя женщины, одетой в легкую тунику, прикрывавшую одну грудь. Она натягивала лук. У ее ног сидела борзая и, раскрыв пасть, смотрела на нее.

Жан стал скрести землю, попутно объясняя:

— Эта статуя Дианы — настоящий шедевр. Какой-то человек, не назвавший имени, хотел увидеться со мной в Сан-Джованни-ди-Латрано — вот в этой самой церкви. Я поостерегся. Перед тем как отправиться туда, я принес свою буллу в дар Диане. И оказался прав: меня вызывал Берзениус.

Пока Жан продолжал копать, Франсуа не мог оторвать взгляда от статуи. Да, это и в самом деле был шедевр. И все-таки изумительная работа не могла объяснить волнения, которое вызывала скульптура. Нечто таинственное в этих чертах и фигуре тревожило Франсуа. Но напрасно пытался он понять, что именно это было.

Жан поднялся, держа в руках цепочку с буллой, и поспешно повязал его вокруг шеи. Франсуа хотел задать ему вопрос, который давно уже вертелся на губах: почему брат так дорожит этой драгоценностью, — но не успел. Сюда вторглась орущая толпа: это был Иоахим Берзениус во главе своих монахов. Другого убежища, кроме церкви, у них не было, и они устремились туда.

Церковь Сан-Джованни-ди-Латрано была довольно странным местом. Когда-то это была папская базилика, но, поскольку она очень сильно пострадала от землетрясения, ей предпочли Ватикан. Много лет пребывая в запустении, она служила отхожим местом всяким нищим и попрошайкам, при этом, по-прежнему оставаясь культовым зданием, и время от времени здесь проходили службы.

Расталкивая толпу нищих, Франсуа и Жан подбежали к главному алтарю — пышному сооружению, выполненному, судя по всему, недавно и украшенному балдахином.

Но зрелище этого святого места отнюдь не остановило Берзениуса и его монахов, а, напротив, вызвало у них еще большую ярость. Подняв мечи и намекая на убийство, совершенное в соборе Парижской Богоматери, они, надрывая глотки, орали:

— Sic fratri fecisti! [6]

Франсуа сохранил свои доспехи и меч противника, но что мог он предпринять один против разъяренной толпы? Он уже приготовился храбро умереть, когда у входа в церковь послышалась какая-то возня и появилась еще одна толпа. Это был Филипп д'Алансон со своими людьми. Он отдал приказ, и монахи Иоахима Берзениуса замерли на месте. Их было раза в три меньше, чем вновь прибывших, и ни сочли благоразумным отказаться от бессмысленного сопротивления.

Но у Берзениуса этого благоразумия не хватило: подняв меч, он бросился на Жана. Не успел Иоахим сделать и шага, как рухнул: стрела пронзила его шею. Алансон повернулся к братьям Вивре.

— К счастью, я следил за вами издалека, иначе…

Жан смотрел на распростертое тело Берзениуса. Это был уже второй Берзениус, убитый в церкви.

— Нам пора отправляться в путь.

— Смотря как. Идя по дороге, вы во Францию не попадете никогда. Вас убьют прежде, чем вы доберетесь до границы. Есть только один надежный способ путешествовать — корабль. Идите за мной.

Франсуа и Жан последовали за Филиппом д'Алансоном, который, надо отдать ему должное, столь много сделал для них. Может быть, он поступал так просто из чувства симпатии, а может быть, потому, что желал, чтобы суд Божий уважали.

Выйдя из церкви, Жан не увидел своей лошади — конь господина де Ферьера исчез. Зато Богиня, напротив, мирно щипала траву у подножия статуи Дианы в ожидании своего хозяина, и пока Жан усаживался на лошадиный круп позади какого-то солдата, Франсуа вскочил на собственную лошадь.


***


В Остии, римском порту, было почти столько же древних развалин, как и в самом Вечном городе. Они добрались до него уже в сумерках. Франсуа не уставал восхищаться постройками, которые некогда были жилыми домами, элеваторами, погребами, магазинами, храмами, термами и захоронениями. Одно лишь портило зрелище: тучи насекомых, которые с омерзительным жужжанием роились над этими красотами. Франсуа в своих доспехах был относительно защищен от этой напасти, но другие, к примеру Жан, не переставая хлопали себя по лицу.

Филипп д'Алансон велел поторопиться. Он объяснил Франсуа, что местность эта всегда считалась очень нездоровой именно из-за полчищ насекомых, которые являются разносчиками тяжелой малярии.

Впрочем, порт был безлюден. Моряки причаливали сюда лишь для того, чтобы загрузить или разгрузить корабли или высадить пассажиров.

Средних размеров парусное судно ожидало путешественников у огромного причала. Капитан, предупрежденный об их появлении, крикнул им, веля поторопиться: он тоже хотел как можно меньше времени оставаться в этих нездоровых местах.

На корабле находилось человек десять матросов. Поначалу капитан отказывался принимать на борт Богиню, но Франсуа — не из тех, с кем можно спорить, и капитан вынужден был подчиниться.

Итальянский берег медленно удалялся в восхитительных осенних сумерках. Море было прекрасным. Дул свежий ветер — не слишком сильный, как раз такой, чтобы надуть паруса.

Франсуа, разбитый усталостью и переполненный впечатлениями минувшего дня — ничего подобного ему прежде проживать не доводилось, — растянулся прямо на палубе и заснул.

Его разбудил голос брата. Было совсем темно. Сверкали звезды, Жан сидел рядом. Луна светила достаточно ярко, чтобы они могли разглядеть друг друга.

— Что такое?

Жан дотронулся до брата рукой, и Франсуа почувствовал, что тот весь горит.

— Малярия, вот что!

На лбу Жана выступили крупные капли пота. Франсуа глядел на него с тревогой. Не может быть! После того как дважды в один день Жан спасся от смертельной опасности, сначала от костра, потом от меча Берзениуса, он не может умереть от укуса какого-то жалкого насекомого!

— Что надо делать?

— Я немного изучал медицину: остается только ждать. Лихорадка продлится всю ночь, потом будет уходить и возвращаться, сначала ежедневно, затем раз в три дня, в четыре. Может быть, я умру, а может, и нет, но здоровым не буду уже никогда. От малярии не выздоравливают.

Франсуа сжал руку брата, чтобы хоть немного его приободрить. Это было единственное, что мог он сделать. И вдруг резкий крик сорвался с его губ.

— Что с тобой? — удивился Жан.

— Ничего… Ничего серьезного, — ответил Франсуа.

Жан настаивал, но Франсуа так ничего ему и не объяснил.

К чему лишний раз беспокоить больного? Тем более не так уж это было и важно… Он только что понял, что именно так взволновало его в статуе Дианы: она была как две капли воды похожа на их мать.

Глава 2

КОЛЁСА ОРОНТА

Жан не спал всю ночь, сначала стонал, затем боролся с недугом молча. Франсуа тоже бодрствовал рядом с ним. Он начинал ощущать, что море становится все беспокойнее, но это не особенно его тревожило. Во-первых, он не был подвержен морской болезни, а во-вторых, в данную минуту его более всего занимало состояние брата.

Утром случилось нечто странное: рассвет не наступил. Густой туман мешал видеть дальше собственной руки, к тому же начал моросить мелкий дождь. Франсуа и Жан слышали, как капитан, стоя на корме корабля, отдавал приказы по-итальянски. В его голосе явственно слышалось беспокойство. Он, без сомнения, предвидел, что начинается шторм, а шторм в День поминовения усопших не сулит ничего хорошего.

И шторм действительно начался. Вздымались гигантские волны, и потоки воды обрушивались на корабль. Палуба стала такой шаткой и ненадежной, что приходилось постоянно цепляться за что-нибудь, чтобы не упасть.

Жан крикнул Франсуа, чтобы тот освободился от своих доспехов, и брату не без труда удалось проделать это. Одну за другой он стал снимать надетые на него вещи и, несмотря на все свои усилия, не смог сохранить ни одной. Все было мгновенно унесено морем.

Вскоре он остался стоять вымокший с ног до головы, в накидке, надевавшейся обычно поверх лат. Ему, по крайней мере, удалось сохранить свой перстень со львом. Снимая правую латную перчатку, он разглядел какую-то тесемку и, как ему уже приходилось делать, продел ее в перстень, крепко связал концы и повесил на шею.

Положение с каждой минутой становилось все опаснее. Братья цеплялись за центральную мачту, стараясь двигаться как можно меньше. В отличие от матросов им не нужно было выполнять никакую работу. Это их и спасло. Они увидели, как два человека, пытавшиеся спустить паруса, были унесены огромной волной.

Затем услышали раздирающий крик на корме: случилось несчастье с капитаном. И еще четыре моряка оказались слизаны с палубы в одно мгновение. Через несколько минут они увидели, как двое последних пытаются спастись, забравшись в трюм.

Братья поняли, что корабль посреди разбушевавшейся стихии остался предоставлен самому себе. По-прежнему цепляясь за мачту, они принялись горячо молиться — это было все, что им оставалось.

Волны не становились меньше. Дождь не прекращался, но туман вдруг в одно мгновение рассеялся. И тогда Франсуа и Жан поняли, в каком положении находятся. Кроме них, на палубе больше никого не было. Братьям поневоле пришлось сделать еще одно ужасающее открытие: неуправляемый никем корабль несся прямо на какой-то остров. Вдали они различали выступающие из воды скалы. Корабль должен был неминуемо разлететься на куски.

— Ты умеешь плавать? — спросил Франсуа брата.

Жан отрицательно покачал головой.

— Тогда я буду тебя держать. Главное, поменьше барахтайся, понял?

На этот раз Жан ответил утвердительно. Франсуа приготовился уже было прыгать, но внезапно передумал и, несмотря на всю опасность, какую представляло его решение, пополз к трюму. Там, привязанная к переборке, отчаянно ржала Богиня. При виде хозяина она успокоилась и послушно последовала за ним.

Еще Франсуа увидел двух матросов, жавшихся друг к другу в самом темном углу трюма. Он крикнул им, что сейчас корабль затонет и нужно уходить. Те его не поняли и ответили какой-то фразой по-итальянски.

Франсуа не стал больше терять времени, не без труда заставил Богиню вскарабкаться по довольно крутой лестнице и оказался вместе с нею на палубе.

Там он задержался не больше мгновения: резкий крен свалил их с ног и перебросил за борт. Видя, как исчезают в волнах его брат и лошадь, Жан отпустил мачту и тотчас тоже оказался за бортом. Франсуа видел, как он упал, и поспешил к нему на помощь.

Хоть Жан и наглотался воды, он не терял хладнокровия. Когда брат подхватил его под мышки, он старался не шевелиться, чтобы не мешать ему, и Франсуа греб за двоих.

В этот момент они увидели, как корабль разбился о скалы. Удар был столь силен, что они, несмотря на грохот моря и завывание ветра, услышали треск и грохот. Тех двоих несчастных, что остались на корабле, без сомнения, уже не было в живых.

Братья не погибли, но положение их было немногим лучше: Франсуа выбивался из последних сил, поддерживая Жана, и, несмотря на то, что был искусным пловцом, чувствовал, что долго не продержится. Будь Франсуа один, он, без сомнения, достиг бы берега, но о том, чтобы оставить Жана, не было и речи. Франсуа чувствовал, что вот-вот оба они пойдут ко дну.

Тут-то он и увидел белую лошадиную голову, выглядывающую из воды. Богиня проворно приближалась к ним. Неужели ей суждено спасти его во второй раз? Да, похоже, так оно и есть. Вскоре она оказалась совсем близко, и Франсуа крикнул брату:

— Держись за ее шею!

Жан повиновался, и Богиня невозмутимо приняла эту ношу. Передвигаясь сильными рывками, она продолжала плыть к берегу. Освободившись от своего груза, Франсуа почувствовал, как к нему возвращаются силы. Мощными, размеренными гребками он приближался к берегу.

Он не мог сказать, сколько времени они так плыли, — ему казалось, что бесконечно. Наконец Франсуа заполз на белый песчаный берег. Богиня и Жан, которых он давно потерял из виду, выбрались на сушу раньше его.

Его брат спал, несмотря на дождь. Кобыла стояла рядом неподвижно и, судя по всему, спала тоже. Франсуа не стал сопротивляться усталости и последовал их примеру.


***


Когда он проснулся, опять было утро. Он понял, что проспал почти целые сутки напролет. Дождь прекратился, но небо было грозовым, и море, похоже, не собиралось успокаиваться. Жан все еще был погружен в сон. Богиня мирно паслась неподалеку.

Франсуа обследовал островок, который оказался совсем крошечным. Судя по тому, что растительность была здесь скудной, пресной воды здесь не имелось, но в расщелинах скал оставались после дождя лужицы, так что питья хватит на несколько дней.

Франсуа вернулся назад, сел рядом с братом, разбудил его. Жан выглядел гораздо лучше. Кризис миновал. Франсуа почувствовал настоятельную необходимость говорить, поведать обо всех испытаниях, которые довелось ему вынести. Он начал с главного:

— Ариетта умерла…

И, сидя на берегу этого пустынного островка, он, не останавливаясь, рассказал брату обо всем: о смерти жены в родах, о встрече со своим незаконнорожденным сыном, Франсуа де Флёреном, и его гибели; о сложностях, которые возникли у него с законным отпрыском — Луи, о его ранении в руку, об угрызениях совести, которые он, Франсуа, испытывал теперь, осознавая, что не приложил достаточно усилий, чтобы понять сына.

Еще Франсуа рассказал своему брату, как получил его письмо вскоре после смерти дю Геклена и незадолго до смерти Карла V…

Жан слушал очень серьезно, и, когда брат закончил рассказ, ему не хватило слов, чтобы выразить свое волнение. Жан молча обнял его.

Тогда Франсуа заговорил о волках. Он подробно рассказал о варварском празднике в День святого Михаила, об освобождении Юга и Теодоры, об укусе женщины, их связи и краже вещей. Полный дурных предчувствий, он спросил брата, глаза которого ярко блестели от возбуждения:

— Жан, что все это означает?

— Волки пришли к тебе — вот что это означает!

— Это каким-то образом связано с кораблекрушением, с нашим островом?

— Места и события значения не имеют. Все происходит в тебе самом.

— Но я же не грезил! Я действительно всех их встретил. Кто это были? Призраки? Тогда кем они посланы? Богом? Дьяволом?

— Вполне возможно, это были существа из плоти и крови, обыкновенный волк и несчастная сумасшедшая. Главное — то, что ты сам решил: это они… В ночь на святого Михаила ты впервые принял волков. Остальное произойдет само собой.

— Жан, мне страшно!

— Это нормально. С тобой происходит то, что и должно внушать страх, — перевоплощение.

На том их беседа и прервалась, но весь остаток дня ни тот, ни другой не переставали об этом думать.

Назавтра погода улучшилась. Франсуа ловил морских ежей, они пили дождевую воду и так прожили еще два дня. На четвертый день около полудня они заметили вдалеке парус. Но радость их мгновенно рассеялась, когда они разглядели, что парус треугольный: значит, это сарацины.

Братья стали советоваться, что им надлежит делать. Ждать корабля христиан? Кораблекрушение произошло недалеко от Рима, и они были уверены, что островок лежит в местах, куда корабли заходят часто. Но с другой стороны, если больше не будет дождя, через два дня питьевая вода закончится, а до появления следующего корабля может пройти еще несколько недель.

Посовещавшись, они предпочли рабство возможной смерти от жажды. Они замахали руками, привлекая к себе внимание, и Богиня, словно поняв их намерения, тоже стала скакать по берегу.

С корабля их заметили. Судно остановилось неподалеку от того места, где их собственный корабль потерпел крушение. На воду была спущена большая барка.

Сарацины оказались в точности такими, как их описывали: смуглая кожа, на голове — странные сооружения из скрученной ткани. И вооружены они были кривыми саблями. На бедствующих людей они почти не обратили внимания, зато Богиня привела их в неописуемый восторг, и они стали расхваливать ее на непонятном языке. По всей вероятности, именно она и заставила их остановиться. Уж во всяком случае, не эти двое голодранцев, с которых явно нечего было взять: один в одеянии священника, другой в рванине.

Все вместе взошли на корабль, который поплыл своим прежним курсом. Франсуа и Жан успели заметить, что путь их лежал в сторону, противоположную той, которая была им нужна, — прямо на юг. Пленников почти сразу бросили в трюм.

В трюме было темно, пахло плесенью, и на обед им принесли всего-навсего по миске воды, но главное — они были живы и, во всяком случае, пока, не сожалели о своем решении. Неволя в чужом краю, которая ожидала братьев, возможно, до конца их дней, не ужасала их. Жан вспоминал о том, что многие древние философы были рабами. Франсуа поведал, что в плену пережил лучшие мгновения своей жизни. А еще он не забывал урока, преподанного Богом, и урок этот гласил: терпение.

Однако место назначения было очень далеко, они плыли много дней и ночей. Только на пятьдесят второй день корабль их, наконец, причалил к берегу. Они не потеряли счет времени и твердо знали, что сегодня именно 1 января 1381 года.

Когда они вышли на свет из трюма, перед ними предстал порт с белыми домами. Франсуа узнал эту архитектуру — ему уже приходилось видеть нечто подобное в Испании. А еще там были сарацинские церкви со странными куполами и остроконечными колокольнями.

Со связанными за спиной руками они спустились по трапу вслед за капитаном, Богиня шла рядом с ними. После темного трюма Франсуа был ослеплен солнцем, однако это обстоятельство не мешало ему смотреть во все глаза.

Их привели на большую рыночную площадь. Там он впервые увидел верблюдов, которых узнал по описанию в книгах. Было там и много других животных, которых торговцы предлагали покупателям: козы, куры, кролики.

И все же самой поразительной показалась толпа. Оживленная, как и в Париже, она была более шумной. На мужчинах красовались такие же головные уборы, что и на моряках, а одевались они в странного вида полосатые черно-белые балахоны. Женщины носили платья, скрывающие их с ног до головы, и белые покрывала на лице.

Как ни странно, но Франсуа не чувствовал ничего, кроме восхищения. Всю жизнь он мечтал увидеть сарацинскую землю. Разумеется, он появился здесь не на лошади и при оружии, не в роскошном плаще поверх доспехов, его привели сюда как животное, но в тот момент об этом он даже не думал!

Наконец, братья остановились на том месте, которое им указали, неподалеку от чернокожих, скованных цепями мужчин. По толпе прошло какое-то движение. Многие бросились к капитану, и, бурно жестикулируя, принялись что-то ему говорить. Франсуа догадался, что объектом их интересов была Богиня, хотя некоторые поглядывали и на него самого. Жан, судя по всему, ничьего внимания не привлек.

От группы возможных покупателей отделился какой-то человек. У него было лицо с резкими чертами, седые борода и волосы, и Франсуа не мог не обратить внимания на его благородное обличье. Одет он был не лучше других и уж никак не богаче, но, казалось, внушал всем большое уважение. Судя по всему, это была влиятельная особа, ибо все знали его имя: «Хаджи».

Хаджи заговорил с капитаном. Какое-то время они торговались, затем он вытащил несколько монет и взял Богиню за веревку, которую ей привязали за шею. Но, даже не думая ему повиноваться, кобыла словно обезумела от ярости, встала на дыбы и заржала. Капитан поспешил Хаджи на помощь, к нему присоединились и другие, но даже их совместные усилия ни к чему не привели — лошадь едва не зашибла их насмерть. Франсуа понял, что самое время вмешаться. Он крикнул: «Богиня!», и животное тотчас же успокоилось, подбежало к нему и встало рядом.

На лице Хаджи читалось глубокое изумление. Несколько мгновений он внимательно разглядывал Франсуа, а затем вновь заговорил с капитаном. На сей раз торг был короче. Хаджи протянул еще несколько монет и сделал Франсуа знак следовать за ним.

Но история повторилась. Франсуа не стал подчиняться и, когда капитан захотел было схватить его, разбил ему лоб ударом головы. Зрители опять вмешались, повалили пленника наземь и стали бить. Франсуа защищался, как бешеный, раздавая удары направо и налево.

Резкой командой Хаджи прекратил схватку. Франсуа встал рядом с братом и больше не двигался. Хаджи посмотрел на него еще более удивленным взглядом и показал на Жана капитану, который поднимался с земли с залитым кровью лицом. Тот, раздраженно махнув рукой, сделал ему знак забирать и Жана тоже. Так и вышло, что Франсуа, Жан и Богиня оказались куплены все трое.

У Хаджи имелся мул. Он покинул рыночную площадь, развязал братьев, жестом велел им сесть на лошадь и следовать за ним. О бегстве и речи быть не могло. В этой неизвестной, столь непохожей на их собственную стране попытка удрать была бы равносильна самоубийству.


***


Порт оказался маленьким городком, который вскоре сменился сельской местностью. Вид у нее был самый убогий: худосочные злаки, чахлые деревца. По краям дороги притулились глиняные, крытые соломой домишки. Несмотря на зиму, было довольно тепло, и Франсуа ощущал, что в нем нарастает беспокойство. Если такая жара стоит в первый день января, то можно себе представить, что здесь творится в разгар лета! Им предстоит жить и работать под адским солнцем, еще более жарким, чем в Испании, а, учитывая здешнюю бедность, есть им досыта не придется. Братья обречены на медленную смерть.

Весь день мул Хаджи и Богиня тащились со своими всадниками по пустынным неприветливым местам, а потом, уже почти на закате, перед ними возникло зеленое пятно. И мгновенно они оказались в саду, а затем в городе.

Это было какое-то чудо! Воздух внезапно сделался свежим и благоухающим, бедные домишки, слепленные из грязи и сухой соломы, уступили место красивым каменным строениям с искусно вырезанными окнами. Следуя за своим хозяином, Франсуа и Жан проезжали мимо величественного трехэтажного дворца со сводчатыми окнами, мимо сарацинских церквей и, наконец, мимо высокой кирпичной башни, увенчанной остроконечной крышей.

Непонятно откуда доносился какой-то странный жалобный стон. Звук был мелодичным, почти музыкальным, он успокаивал и утешал, словно колыбельная. Захваченный его очарованием, Франсуа спрашивал себя, благодаря чему стало возможным появление этого рая. Здесь, без сомнения, имелась река. Но где же она?

И она появилась — за поворотом улицы. Ничего подобного видеть ему прежде не доводилось: гигантские вертикальные колеса, каждое размером с дом, медленно переворачивали пласты воды. Они подавали воду в каменные акведуки, которые разносили ее по всем направлениям. Именно они издавали этот характерный скрежет, похожий на стон.

Франсуа даже остановил Богиню, настолько пленительным был этот пейзаж. Над колесами поднимались водяные струи, сверкающие в лучах заходящего солнца. Вода в реке была необыкновенно чистой, темно-зеленоватого цвета, но сквозь нее хорошо различалось каменистое дно. В воде, брызгаясь и хохоча, плескались мальчишки.

В одно мгновение настроение Франсуа скакнуло, подавленность сменилась восторгом: здесь даже рабство не будет, похоже, слишком тягостным. Люди, живущие в таком раю, не могут быть жестокими хозяевами. Через несколько лет этого приятного плена братья обязательно найдут способ выбраться отсюда.

Но их ожидал неприятный сюрприз: Хаджи не остановился в этом городе. Миновав последний дом, он продолжал идти дальше по дороге, которая поднималась вверх. Конечно, пейзаж был отнюдь не таким удручающим, как поначалу, но следовало признать очевидное: их хозяин не жил в том чудесном раю.

Однако далеко от города Хаджи уходить не стал. Через несколько минут они остановились на плоскогорье, возвышающемся над рекой. Здесь Франсуа опять довелось испытать удивление, настолько необычным оказалось новое зрелище. Перед ними простирался другой город, состоявший из странных домов: белых, круглых, с остроконечными крышами. Они были похожи на пирожные, глиняные горшки или ножки грибов. Некоторые отделялись от соседних небольшими садиками, другие лепились вплотную, как бусинки в четках.

Хаджи медленно ехал по городу. В домах не имелось ни окон, ни печных труб. Единственным отверстием в этих жилищах был высокий вход без двери. Крестьяне стояли перед домами и с уважением приветствовали путника, а на двух его рабов смотрели с нескрываемым удивлением.

Дом Хаджи не был похож на другие. Он был такой же ослепительно-белый, но гораздо больше и другой формы: квадратный и с окнами. В центральном дворе имелся огородик, за которым тщательно ухаживали. Хаджи спустился на землю, братья сделали то же самое. Он махнул рукой по направлению к дому: они поняли, что там они и должны будут жить. Затем Хаджи указал на часть строения, три окна которого были забраны решетками, и резко затряс рукой. Франсуа и Жан догадались, что это жилище их хозяина и его жены, и они не имеют права там появляться.

Вдали послышалось пение. Братья увидели, как Хаджи снял с седла своего мула небольшой коврик, расстелил его, направив в нужную сторону, и простерся ниц, бормоча молитвы. Не сговариваясь, Франсуа и Жан опустились на колени, осенили себя крестом и тоже стали молиться, ибо перед лицом ожидавших их испытаний помощь Господа была бы совсем не лишней.

В комнате, где они разместились, уже обитал какой-то любезный старик. Он поприветствовал их на своем языке, они смогли ответить ему только улыбками. Затем он пожелал им кое-что объяснить, но то, что он говорил, понять им так и не удалось. Впрочем, старик не настаивал. Он улегся спать на циновке, разложенной прямо на земле. Братья последовали его примеру.

Назавтра Хаджи послал за Франсуа и Богиней. Он хотел забраться на лошадь и думал, что легко сделает это с помощью ее прежнего хозяина. У него ничего не вышло. Богиня позволила надеть на себя седло, но, когда Хаджи поставил ногу в стремя, взбрыкнула так сильно, что он упал. Напрасно Франсуа пытался заставить ее повиноваться: поглаживал, кричал на нее и даже бил, — она не разрешала Хаджи даже приблизиться к себе. Зато когда Франсуа, стремясь ее успокоить, вспрыгивал в седло, она радостно трогалась с места.

На исходе этого утра, прошедшего в тщетных усилиях, Хаджи тяжело вздохнул, расседлал лошадь, водрузил вместо седла вьюк, прикрепил к нему два больших кувшина и рукой указал Франсуа, что следует отправиться к реке. Затем он отыскал старого слугу, работавшего в огороде. Жан шел рядом с ним, размахивая руками. Смирившись, Хаджи велел ему помочь товарищу и вышел из дома.

Когда они остались одни, Жан, приблизившись к старику, стал быстро шевелить губами. Старик вначале решил, что Жан голоден, но тот вывел его из заблуждения. И старик понял, наконец, что Жан хочет разговаривать с ним, что новый раб желает выучить язык. Весьма удивленный, слуга постучал себя в грудь, затем показал на своего собеседника и медленно произнес два слога. Жан перевел: «я», «ты», и урок начался в ущерб огородным работам.

В это самое время Франсуа медленно спускался с возвышенности, держа Богиню в поводу. Город был хорошо виден, но Франсуа не спешил возвращаться туда: ему хотелось продлить удовольствие. Он разглядывал безводные, засушливые земли, окружавшие его. Он думал об Эде, предке семейства Вивре, и о пустыне с вкраплениями оазисов, где проходила знаменитая охота на льва. Все это случилось в подобных же местах. Франсуа находится в краю львов! Жан ошибался: волков здесь нет, волки остались далеко позади, на его холодной, туманной родине.

Миновав дворец и странную башню с остроконечной крышей, Франсуа, наконец, подошел к реке. Он вновь увидел каскад капель, услышал жалобный скрип, ощутил эту воду и восхитительное движение колес, медленное, размеренное, столь же совершенное и прекрасное, как смена времен года, течение лет, ход жизни…

Франсуа был одет в голубой халат, который дал ему Хаджи, такой же, как и у других крестьян, но его необычная внешность, светлые вьющиеся волосы и прекрасная белая лошадь привлекали всеобщее внимание. Дети с громкими криками окружили его, мужчины сдержанно рассматривали странного человека, а женщины при виде его разбегались. Он улыбнулся всем этим людям сразу, наполнил до краев оба кувшина и пустился в обратный путь.


***


Так прошел месяц спокойной размеренной жизни. Богиня окрепла и поздоровела, и Франсуа мог по десять раз на дню отправляться с ней за водой. Он вскоре перезнакомился со всеми. Дети перестали им интересоваться, а взрослые больше его не опасались. Его светлые волосы и белая лошадь стали привычной частью окружающего пейзажа.

Жан, в свою очередь, с помощью старого слуги продолжал знакомиться с началами арабского языка.

В комнате, что служила им жилищем, на Сретение — ибо Франсуа и Жан по-прежнему старались не терять ощущения времени и продолжали жить по своему календарю в стране, столь непохожей на их собственную, — разразилась драма.

Внезапно Жана охватил страшный озноб.

Поначалу Франсуа не придал этому особого значения, потому что в тот вечер дул довольно прохладный ветерок, но Жан стал содрогаться всем телом и метаться на циновке, скрипя зубами. С досадой в голосе он произнес:

— Вот она, малярия!

Больше он не мог произнести ни слова. Его вырвало только что съеденным ужином и продолжало выворачивать наизнанку, хотя из него ничего уже больше не выходило, кроме слюны и желчи. Так он мучился более часа, все больше теряя силы. Франсуа вытирал ему рот и старался согреть. Он накрыл брата собственным халатом, старик-сосед сделал то же самое, но это не помогало, кожа Жана оставалась ледяной. Откидываясь навзничь между двумя рвотными позывами, он стучал зубами от холода. Впрочем, Жан оставался в ясном уме и время от времени отчетливо произносил:

— Мне холодно!

Так продолжалось около двух часов, а затем Франсуа показалось, что брату становится лучше: Жан согревался, его кожа стала приобретать обычный оттенок.

Но облегчение было недолгим. Вскоре из ледяной кожа стала пылающе-жаркой, влажной, а лицо ярко-красным. Больной принялся стонать. Внезапно его охватывало возбуждение, и он бормотал какие-то бессвязные слова.

Вдруг Жан рывком поднялся, пугая брата пылающими, безумными глазами:

— Франсуа, копай скорее, они идут!

Франсуа содрогнулся. Он знал, что именно пытается в бреду произнести брат, но ни за что на свете не желал это слушать.

— Замолчи! Успокойся!

— Ты на поляне. Ты роешь могилу нашей матери… Лес, а вокруг леса холмы. Похоже на арену цирка. Волки на вершине холма — они смотрят на тебя. Ты не можешь их видеть, но ты слышишь их. Правда ведь, ты их слышишь?

— Нет, я ничего не слышу!

— Слышишь, ты их слышишь!

И Жан принялся выть. Его крик был так похож на волчий, что от этого звука мороз пробегал по коже.

Придерживая брата, чтобы тот не причинил себе вреда, Франсуа вновь переживал давний ужас. Тут Жан был прав: волки приближаются к ним. Они преследовали их даже в этой далекой стране, в краю жары и яркого солнечного света, в краю львов. Но ни эта жара, ни этот свет не причиняли волкам никакого вреда, потому что находились они в нем самом…

Разбуженный воем, Хаджи появился в их комнате. Жан мгновенно успокоился. Лицо его потеряло красный оттенок, стало не таким горячим, но теперь покрылось обильным потом. Видя, в каком состоянии находится его слуга, и, узнав симптомы малярии, Хаджи сжалился. Он приказал старику:

— Сходи принеси белье.

Теперь, когда температура упала, к Жану вернулся рассудок. Он слабо улыбнулся Хаджи:

— Спасибо.

Тот подскочил от удивления:

— Ты говоришь на нашем языке?

— Я только учу его.

Хаджи не мог сдержать изумления:

— Зачем ты это делаешь?

Жан ответил поговоркой, которую слышал от старика:

— Лишь у пленника найдется время выучить язык птиц.

Тогда с нескрываемым уважением Хаджи приблизился к больному, помог ему встать и отвел в другое крыло здания, в комнату, предназначенную для гостей. Он тщательно обтер его лицо от пота и сидел у его постели, пока тот, наконец, не заснул.

В течение целой недели приступы повторялись у Жана ежедневно, затем раз в два дня, потом раз в три, в четыре дня. Эта периодичность должна была стать для него обычной на долгие годы.

Пока брат находился в доме Хаджи, Франсуа не мог навещать его, но однажды ночью, услышав, как тот бредит и стонет, он приблизился к окну и смог расслышать:

— Волки уже на вершине холма.


***


Жан не умер от малярии. Кризис миновал, и его единственным результатом стало то, что больной навсегда получил отвращение к мясу. Когда Жан поправился, Хаджи пожелал оставить его у себя, чтобы самому выучить язык франков. Когда же он узнал, что Жан — духовное лицо и принадлежит к окружению главы христиан, его интерес к этому рабу возрос еще больше.

Хаджи был не ученым, но святым человеком, и в голове его возникла мысль убедить Жана в превосходстве своей религии. Он объяснил, что «Хаджи» — это вовсе не имя, так называют тех, кто совершил паломничество в Мекку. Хаджи — единственный из всей деревни, кому довелось проделать святой путь. В один прекрасный день он выступил в странствие без единого динара — ибо паломник должен жить только подаянием — и всю дорогу то шел один, то присоединялся к какому-нибудь каравану.

Жан с жадным вниманием слушал рассказы об этих запретных местах и ритуалах, которые его собеседнику доводилось исполнять.

— У Высокочтимого Дома четыре угла. Первый угол из черного камня. Правоверный отступает от него, пятясь задом, чтобы миновать как можно быстрее. Следующий угол, который встречается на его пути, — это иракский угол, он обращен на север, затем — сирийский угол, он обращен на запад, потом — йеменский угол, обращенный на юг. Таким образом, паломник возвращается к черному камню, который обращен на восток.

От Хаджи Жан узнал, что город, возле которого они живут, называется Хама, а река, его орошающая, — Оронт. Порт же, в котором они высадились, носит имя Латакия.

Правителем Хамы был знатный человек по имени Абдул Феда, внук другого Абдула Феды, умершего почти полвека назад. Высокая кирпичная башня с остроконечной крышей, которую они видели в день приезда, была его мавзолеем.

Первый Абдул Феда, самый ученый человек своего времени, носил титул «владыки географов» за свои обширные познания в этой области. В своем дворце он собрал столь богатую библиотеку, что ученые из Дамаска и даже Багдада приезжали работать в ней.

Его сын, Омар Феда, тоже был весьма образованным человеком, но внук, Абдул Феда, почти сравнялся в учености с дедом, в честь которого получил имя. Географ, историк, философ, математик, он имеет особую страсть — шахматы. И он в этом искусстве так силен, что никто, как он утверждает, не обыграл его с тех пор, как ему исполнилось тринадцать лет. Вот почему его прозвали «властелином шахмат».

Хаджи тоже увлекался игрой в шахматы и захотел сделать Жана своим партнером. Жан был знаком лишь с начатками этой игры, но вскоре стал в ней так силен, что выигрывал у своего хозяина все партии подряд.

За доской они разговаривали. Оценив ироничный склад ума своего собеседника, Хаджи отказался от мысли убедить его в превосходстве своей религии, но не переставал расспрашивать его буквально обо всем, не уставая выслушивать рассказы о разных городах, обычаях и нравах христиан.

В это время Франсуа тоже вел жизнь спокойную и размеренную. Поскольку Хаджи, слишком занятому разговорами с Жаном, стало некогда продавать на рынке выращенные им продукты, он решил взять это на себя, а старый слуга стал ходить на реку с мулом. Теперь каждый день Франсуа спускался с Богиней на главную площадь Хамы и сбывал свою продукцию раньше всех других торговцев — может быть, потому, что этот красивый, молчаливый, приветливый человек, так отличающийся от других, вызывал удивление и умел нравиться.

В конце концов, Хаджи стал испытывать благодарность к Франсуа и позволил ему разделить с Жаном комнату для гостей. И, впервые принимая Франсуа за своим столом, Хаджи в витиеватой форме выразил свое отношение к покупке в Латакии лошади и двух братьев в придачу.

— Я хотел сорвать плод, но плод не пожелал отделиться от ветки, тогда я вздумал сорвать ветку, но ветка не стала отделяться от ствола. И я взял дерево целиком и могу сказать, что это Аллах меня вразумил, ибо теперь ветка приносит много плодов, а ствол дерева — много веток.


***


Так Франсуа и Жан прожили у Хаджи полтора года. После того памятного припадка на Сретение 1381 года Жан чувствовал себя хорошо. Он научился бегло говорить по-арабски и весьма преуспел в шахматном искусстве. Франсуа тоже приспособился к новой жизни. Время от времени он еще задумывался о побеге, но не слишком серьезно. И в самом деле, во Франции у него не осталось особенных дел. К тому же не хотелось покидать Жана, который вполне освоился на новом месте и бежать вовсе не собирался.

23 июля 1382 года, ближе к вечеру, в городе, в его больших домах с остроконечными крышами, возникло какое-то волнение. Караван, состоявший из несметного количества верблюдов, с трудом передвигался по узким улочкам. Это правитель соседнего Хомса прибыл с визитом к правителю Хамы. Но по пути он пожелал заехать к Хаджи и поприветствовать его.

Властитель Хомса увидел его на пороге дома, играющим в шахматы с Жаном. При виде правителя Хаджи пожелал было упасть ниц к его ногам, но тот не позволил этого сделать и сам склонился перед святым человеком.

Правитель Хомса был красивым молодым человеком лет тридцати, со смуглой кожей и черными волосами. Он указал на Жана:

— Кто он, Хаджи?

— Господин, это христианский священник, я купил его в Латакии.

— Ты играешь в шахматы со своим рабом?

— Этот раб — самый удивительный человек из всех, кого мне когда-либо доводилось встречать.

— Хаджи, если ты говоришь правду, я куплю его у тебя.

Правитель Хомса отдал приказ. Его солдаты велели верблюдам опуститься на колени, и бесчисленная свита спустилась на землю. Затем правитель занял место Хаджи и начал партию в шахматы с Жаном.

Длилась она недолго. Правитель Хомса, оставленный позади с самого начала и терявший важные фигуры одну за другой, предпочел сдаться, чтобы избежать унизительного поражения. Он поднялся, вконец очарованный.

— Это великолепно! Я подарю его правителю. Никакой подарок не доставит ему большего удовольствия. Продай его мне.

— Я не осмеливаюсь отказать тебе, господин, только ты должен соблюсти одно условие: тебе придется взять дерево целиком. Я хотел сорвать один лишь плод, а пришлось забирать и ветку, и ствол.

Правитель Хомса удивленно огляделся по сторонам:

— Ну что ж… А где же ветка и ствол?

Заметив издали Франсуа, который возвращался вместе с Богиней с рынка, Хаджи улыбнулся:

— Вот они.

Правитель Хомса взглянул на белое пятно, которое представляли собой человек и его лошадь. Это зрелище ослепило его. Он вскричал:

— Белый всадник!

Хаджи бросил на него удивленный взгляд.

Правитель хлопнул в ладоши.

— Сейчас поймешь. Приведите фигуры!

Солдаты подбежали к каравану и тут же вернулись, толкая впереди себя довольно необычную компанию из шестнадцати очень странно одетых человек. Восемь из них были стариками, седыми и белобородыми. Они были облачены во все белое, а на поясе у каждого висела кривая турецкая сабля из выкрашенного белой краской дерева. Восемь других были неграми, носили такую же одежду, только черного цвета, и такими же черными были деревянные сабли.

Правитель Хомса объяснил:

— Я хочу подарить Абдулу Феде шахматы в натуральную величину, где фигуры и пешки представляются живыми людьми. Клянусь, никто никогда не видел ничего подобного!

Подошел Жан. Казалось, он восхищен.

— А где остальные? Слоны? Ладьи?

— Вот те, что вы зовете слонами. Мы называем их воинами.

По его приказу привели еще двух седых стариков и двух чернокожих. Их одежда была украшена более богато, и на головах у них красовались тюрбаны, соответственно белые и черные, увенчанные золотыми полумесяцами. Лиц их не было видно. Одежды прямого покроя ниспадали до самой земли, на головах были надеты шлемы франкских рыцарей, древние шлемы, цилиндрические, с крестообразными прорезями. Было совершенно очевидно, что их взяли у убитых в сражении крестоносцев.

На Жане по-прежнему оставалось одеяние священника. Правитель Хомса взял выкрашенный в черный цвет шлем «ладьи» и протянул ему.

— Завтра ты будешь играть с другими. И когда я отдам тебя правителю, то-то он удивится!

Всадники появились в клубах пыли. Черные были особенно великолепны: два царственных африканца на вороных лошадях без малейшего белого пятнышка; пышные одежды развевались на ветру. Одним из белых всадников оказался юный сарацин-альбинос; его лошадь была такой же белоснежной, как и Богиня. Второй выглядел куда менее впечатляющим. Это был пожилой христианин с седоватыми волосами. Да и лошадь у него была скорее серой, нежели белой. Правитель поставил рядом с ним Франсуа на Богине и пришел в восторг.

— Лучше и быть не может! Ты был прав, Хаджи, нельзя отделять ветки от ствола.

Жан вмешался вновь:

— А короли? Здесь нет королей!

— Ими будем Абдул Феда и я сам. Как того требуют правила учтивости, я стану черным, а он — белым.

— Королев я тоже пока не вижу…

— Скоро увидишь!

Тут послышалось какое-то позвякивание, и к дому подали два паланкина, лежащих на спинах мулов. Закрытые глухие занавески были украшены монетками и золотыми полумесяцами весьма искусной работы.

Правитель отдал приказ, и занавески были подняты.

Белая королева оказалась христианкой. Это была очень красивая молодая светловолосая женщина с бледным лицом. Она едва сдерживала слезы. Ее нарядили по последней западной моде, в белое шелковое платье с корсажем и разрезами по бокам. Глубокий вырез на груди был так искусно задрапирован муслином, что тело было совершенно скрыто. Края одежды подчеркивались оторочкой горностаевым мехом. В причудливую прическу вплели жемчужины, которые образовывали серебряный полумесяц. Легкий слой пудры подчеркивал бледность лица.

Черная королева, одетая с куда большей простотой, была сарацинкой. Она носила черное обтягивающее шелковое платье, которое переливалось при каждом движении. Согласно предписаниям религии лицо женщины пряталось под черным покрывалом, виднелись только глаза. Ее волосы цвета воронова крыла свободно струились по спине до самого пояса. Глаза, подведенные углем, были единственной не черной деталью во всем ее облике. Они были зелеными — глубокого изумрудного цвета.

Правитель Хомса повернулся к Хаджи.

— Что ты об этом думаешь? После партии я подарю обеих Абдулу Феде для его гарема.

— Я удивлюсь, если он не окажется удовлетворен.

Они принялись оживленно беседовать. Правитель хотел купить Франсуа, Жана и Богиню на вес золота, но Хаджи не желал принять цену большую, чем заплатил за них сам. Наконец правителю пришлось уступить, и он горячо поблагодарил святого человека.

Тем временем Жан объяснял Франсуа, что происходит.

— Нам предстоит поменять хозяина, а для начала мы станем фигурами в шахматной партии.

Франсуа спешился. Черная королева оказалась прямо перед ним. Волнуемое ветром, ее платье переливалось, и изумрудные глаза, казалось, тоже меняли цвет. Они напоминали воды Оронта — воды столь прозрачные, что в них невозможно было что-либо скрыть.

— Вижу.


***


Правитель Хомса вместе со свитой в тот же вечер отправился во дворец Абдула Феды. Этот дворец стоял на самом берегу реки и представал перед путниками во всей своей красе. Пологими склонами спускался дивный сад. Здесь росли все виды деревьев, какие только бывают на свете: клены, вязы, абрикосовые, миндальные деревья, не говоря уже о виноградниках. Между ними вились желобки — ответвления оросительных каналов.

Справа возвышалось высокое здание со слепыми, без окон, стенами, видом напоминающее тюрьму. Судя по всему, это и была тюрьма, точнее сказать, гарем.

Стоя среди живых шахматных фигур, Франсуа упивался дурманящими ароматами жасмина, мелодичным пением колес Оронта и дребезжанием паланкина. Время от времени он посматривал на паланкин черной королевы, но тот неизменно оставался закрытым.

Тем не менее, вскоре его все-таки открыли. Узнав об удивительных планах своего гостя, Абдул Феда пожелал немедля взглянуть на участников партии. Когда две королевы отодвинули занавеси, он не смог сдержать крика восторга. Франсуа и Богиня также удостоились его одобрения.

Абдул Феда поражал своим величием. Это был человек лет пятидесяти, с посеребренными висками, крепкого сложения. У него были полные губы сластолюбца, но взгляд казался спокойным и глубоким. Глядя на него, можно было безошибочно определить в этом сарацине великого правителя.

Франсуа вместе с другими привели в подвал дворца, чтобы они провели там ночь. Белые и черные фигуры разделились, обе королевы были заперты отдельно.

Франсуа оказался в большой комнате со сводчатым потолком, в окружении седобородых стариков. Некоторые кашляли от сырости, другие переводили дух, вытянувшись на земле или усевшись возле стены. Кроме стариков, были здесь обе «ладьи» — сарацины, совершенно неотличимые друг от друга, потому что не было видно их лиц. Во время партии их станут различать по цвету шлема. Ночевал здесь и всадник-альбинос с неприятными красными глазами, и другой белый всадник, тот, которого заменил Франсуа и которого оставили пока вместе с остальными.

Франсуа подошел к нему. Тот оказался французом, и они смогли поговорить. Франсуа представился, его сосед тоже.

— Меня зовут Тома Ларше. Они схватили меня на Провансальском берегу. Время от времени я меняю хозяев. Я уже тридцать лет у сарацин.

Когда Франсуа пожалел собеседника, тот только рассмеялся:

— Судя по тому, какие вести приходят из Франции, здесь сейчас жить гораздо лучше, чем там.

Франсуа ничего не оставалось, как согласиться. Тома Ларше поведал, что до своего пленения был виноградарем, и это давало ему здесь определенные преимущества. Хотя религия это и запрещает, почти все знатные сарацины производят вино — по официальной версии, чтобы приободрить рабов; в действительности же пьют его сами, тайком. Поскольку производство вина правоверным запрещено, виноградари из христианских стран, такие как Ларше, ценятся на вес золота. Он завершил свой рассказ так:

— И здесь тоже меня ждут виноградники. Другие рабы, когда их покупает новый хозяин, боятся, как там будет на новом месте, а я всегда уверен в том, чем стану заниматься.

— А вообще-то менять хозяина опасно?

— Конечно. Никогда не знаешь, что тебе предстоит. Может быть, более тяжелая работа. Я уж не говорю о том, что некоторых превращают в евнухов. И такое здесь бывает!

Франсуа передернуло от отвращения. Он счел за лучшее переменить тему.

— Расскажи мне о королеве.

— Матильда де Боржон? У правителя из Хомса она месяца два, не больше. Вечно хнычет. Кажется, муж ее был каким-то важным господином. Сарацины захватили их корабль, когда они оба направлялись в Неаполь. Его сразу бросили на съеденье рыбам, а ее оставили. Ну что тут можно поделать? Благородные или крестьяне, здесь все равны теперь!

— Я не о белой королеве, а о черной.

— А-а, эта… Ее зовут Зулейка. Черкесская принцесса, военный трофей.

— А где это — Черкесия?

— Не знаю. Далеко, наверное.

— А что вы знаете еще?

— Говорят, она очень красивая. Но правителю, конечно же, больше понравится Матильда. Блондинки здесь редкость.

Франсуа внезапно почувствовал за спиной взгляд и обернулся. Альбинос неотрывно смотрел на него своими красными глазами. В его взгляде было что-то злобное и безжалостное. Наконец он отошел, неприятно ухмыляясь. Тома Ларше понизил голос.

— Опасайтесь его! Его зовут Эль-Биед, что означает «Белый» по-сарацински. Он злится на весь мир из-за того, что таким уродился.


***


Назавтра с самого утра поднялась суматоха. Слуги постоянно вбегали в комнату с ворохами новых одежд, потому что и речи быть не могло, чтобы фигуры играли партию в нечистых платьях. «Пешки», «слоны», «ладьи» поспешно переодевались. Франсуа, единственный, кто не был одет раньше, облачился в свой костюм в первый раз. Костюм оказался тяжелым, из шерсти самого высшего качества. Длинный плащ скреплялся золотой пряжкой.

Вскоре появились и лошади. Все они были тщательно вымыты, обтерты соломенными жгутами, вычищены скребницей, а Богиня просто сияла. Эль-Биед и Франсуа одновременно вскочили в седла.

Покинув здание, в котором провели ночь, они увидели другие шахматные фигуры и пешек. Все вместе прошли через сад и оказались на широкой террасе, на самом берегу Оронта… Всю ночь люди Абдула Феды трудились, не покладая рук. Огромная шахматная доска, открывшаяся взорам присутствующих, состояла из квадратов со сторонами около четырех метров. Черные клетки были посыпаны золой, белые — песком.

Появились оба короля. На них были туники, какие носят путешествующие в пустыне, и эти одежды полностью закрывали их тела и лица, оставляя лишь глаза. Туника Абдула Феды, белого короля, была серой, а туника правителя Хомса — темно-коричневой. От этого фигуры королей казались еще более изящными и изысканными.

Короли отдали приказы, и армии заняли надлежащие места. Белые остались там, где стояли, черные выстроились напротив. Франсуа оказался на правой стороне, между «ладьей» и «слоном», который отделял его от Абдула Феды. Он тоже стоял на черной клетке.

Франсуа не знал правил игры и был уверен, что так оно и лучше. С того места, где он находился, все перемещения казались таинственными, магическими…

Как и у трех других всадников, у него было преимущество: он мог видеть всё и всех и любовался необычайной красотой открывающегося перед ним зрелища. Рядом расположилась белая армия, напротив — пешки и фигуры противника. Те, что стояли на черных клетках, были почти незаметны, другие же резко выделялись. К их числу принадлежал и Жан. Он стоял в противоположном от Франсуа углу шахматной доски, и, несмотря на большое расстояние, легко можно было разглядеть его священническое одеяние на светлом пятне песка.

К несчастью, Зулейка заняла место на квадрате из золы. Видны были лишь ее лоб и обнаженные руки. Но какое это имело значение! Она двигалась, и Франсуа двигался тоже. У него создалось впечатление, что единственной целью этой партии было их передвижение навстречу друг другу, что все эти непонятные перестановки, которые их заставляли делать, нужны лишь для того, чтобы они смогли встретиться.

Сидя на Богине в золотой упряжи, Франсуа представлял, что находится на турнире. Сегодня был как раз Иоаннов день: всем известно, что он наиболее благоприятен для турниров. Яркий свет и жара были просто нестерпимыми. Аромат жасмина казался сладким, как никогда, а где-то вдали колеса Оронта все пели и пели свою нескончаемую жалобу.

Да, то, что сейчас должно было начаться, действительно являлось турниром, и ничем иным. Турниром мечты. Армии приготовились сразиться за черную даму с изумрудными глазами.

У обоих королей в руках было по небольшой шахматной доске, чтобы отмечать ходы и видеть всю партию целиком.

Абдул Феда что-то прокричал, и стоявшая перед ним пешка передвинулась на две клетки. Правитель Хомса отдал приказ, и его пешка сделала то же самое. Игра началась.

Франсуа очень удивился тому, что так скоро настал его черед сменить клетку. Абдул Феда отдал ему распоряжение, но, вспомнив, что белый всадник ничего не понимает, послал слугу, чтобы тот указал нужное место: две белые клетки вперед и одна влево. Богиня переместилась туда двумя изящными скачками.

Затем бесконечно долгое время Франсуа не трогался с места вообще. Он видел, как перед ним проходят пешки и фигуры; постепенно шахматная доска пустела. День клонился к зениту, старики все больше страдали от нестерпимой жары.

Две белые пешки упали без сознания, и их пришлось заменить другими, которые до этого уже вышли из игры. К великой досаде Франсуа, черная королева оставалась бесконечно далеко. Она едва передвинулась на одну клетку. Единственным преимуществом было то, что теперь она стояла на песке, и он прекрасно ее видел.

Зато вместо черной к нему приблизилась белая королева. Ход игры привел ее на соседнюю с Франсуа клетку, и он смог убедиться, до какой степени точно Тома Ларше описал ее. Она подняла на него глаза.

— Вы рыцарь, мессир?

— Да, мадам.

Она разразилась рыданиями и стала жаловаться на потерю мужа, а также своего замка в Боржоне, своих титулов, драгоценностей, всего своего состояния.

В конце концов, Франсуа не выдержал.

— Мадам, у меня было два замка. Я сир де Вивре и де Куссон, испанский гранд. Мой брат, которого вы видите вон там, исполняющий роль ладьи, — магистр богословия Парижского университета. Он был доверенным лицом Папы.

Матильда де Боржон разрыдалась еще пуще.

— Но ведь с вами не сделают того, что со мной! Нынче ночью меня положат в постель этого варвара!

— С нами, мадам, могут поступить еще хуже.

Голос Абдула Феды прервал их разговор. По его приказу Матильда де Боржон должна была передвинуться вперед и захватить пешку противника.

Немного времени спустя у Франсуа появился другой сосед. Эль-Биед, второй белый всадник, встал в том же ряду, что и он, на расстоянии всего лишь одной черной клетки. Они посмотрели друг на друга…

Насколько Богиня была спокойна, настолько нервной выглядела другая белая лошадь. Что касается ее седока, то его красные глаза дьявольски сверкали, и Франсуа вынужден был признаться себе, что тот его ненавидит. За что? Просто потому, что физический недостаток сделал его злобным? Потому что он слышал, как накануне Франсуа расспрашивал про Зулейку?

Продолжая не без внутренней тревоги разглядывать это молодое лицо, обрамленное волосами старика, Франсуа чуть было не пропустил момента, которого давно уже ждал. К нему приближалась Зулейка. Мелкими шажками она наискосок пересекала шахматную доску. Наконец она подошла и встала в ряду впереди, как раз между белыми всадниками.

Два белых коня и черная королева находились сейчас на трех смежных клетках, образующих треугольник. Стоя между двух фигур противника, Зулейка могла смотреть либо на того, либо на другого, либо ни на одного из них. Но она не колебалась ни секунды: подняла свои изумрудные глаза и взглянула прямо на Франсуа. У Эль-Биеда вырвалось проклятие, а лошадь его нервно приплясывала, не в силах стоять на месте.

Сомнений больше не оставалось. Франсуа, нисколько не сдерживаясь, улыбнулся, причем видеть эту улыбку мог не только злобный альбинос, но и оба гигантских африканца, которые не упускали ничего из того, что происходило на площадке. Франсуа был уверен, что под своим черным покрывалом Зулейка улыбнулась ему тоже.

Повинуясь приказу правителя Хомса, черная королева переместилась вновь. И что это был за ход! Пройдя клетку наискосок направо, она встала прямо под ногами лошади Эль-Биеда. Одним движением она смахнула альбиноса, который в ярости удалился, подняв тучи золы и песка. Она осталась наедине с другим белым всадником.

Теперь Зулейка остановилась справа от Франсуа. Тот, пренебрегая всякой осторожностью, повернулся к ней лицом. Она не решилась сделать то же самое, но быстро кивнула, и этот кивок говорил обо всем яснее ясного. Зулейка стояла неподвижно, однако время от времени все же бросала на него взгляды, и Франсуа наблюдал, как черная статуя испускает изумрудные лучи.

Тем временем произошло некое происшествие, привлекшее внимание Франсуа. Абдул Феда резко окрикнул правителя Хомса, который, поначалу удивившись, набросился с руганью на одну из своих фигур. Причиной этого стал не кто иной, как Жан. В то время как наступила очередь правителя Хомса делать очередной ход, Жан переместился самостоятельно, не дожидаясь распоряжений. Рассерженный правитель велел ему вернуться на место, сделал другой ход — и игра продолжилась.

Белый всадник, к глубокому своему сожалению, вынужден был покинуть черную королеву. После того как он столько времени простоял неподвижно, Абдул Феда решил, наконец, использовать коня. Франсуа один за другим сделал несколько ходов, перемещаясь вперед и назад по шахматной доске и по ходу дела взяв двух пешек. Королева армии противника тоже много ходила. Фигуры покидали доску одна за другой. Было очевидно, что партия подходит к концу.

Франсуа получил новый приказ. Его он не понял — так же, как и предыдущие, — но по голосу Абдула Феды, в котором сквозило неприкрытое торжество, догадался, что удар должен стать решающим. Он ступил на клетку, которую указал ему слуга, неподалеку от Зулейки и правителя Хомса. Увидев, как тот побледнел, Франсуа понял, что предчувствия его не обманули. Тот же слуга показал ему, куда он должен встать теперь: не оставалось никаких сомнений, это была клетка черной королевы! Ему предстоит убрать ее!

Богиня переместилась в два прыжка. Если какое-то время назад Франсуа спрашивал себя, действительно ли Зулейка ему улыбалась, то теперь не оставалось никаких сомнений: оказавшись рядом, он услышал ее смех. Она бросила на него веселый взгляд. В тот же миг правитель Хомса склонил голову, признавая свое поражение. Он сделал знак всем фигурам, еще остававшимся на доске, расходиться. Партия была завершена.

Белому всаднику пришлось расстаться с черной королевой. Два мускулистых сарацина с обнаженными торсами куда-то увели ее и показали Франсуа, чтобы он присоединился к другим фигурам.

Тем временем правитель Хомса поздравлял своего противника с победой. Абдул Феда снимал белое одеяние.

— Знаешь ли ты, что если бы ты тогда сделал тот ход, на который твоя ладья решилась самостоятельно, все могло бы сложиться иначе?

Черная ладья оказалась в тот момент рядом и все слышала: Жан как раз снимал свой шлем.

— Я знаю это.

Абдул Феда с удивлением взглянул на человека с болезненным лицом, который был так не похож на местных и при этом изъяснялся на безупречном арабском языке.

— Кто он?

Правитель Хомса ответил вместо Жана:

— Это христианский священник и, без сомнения, лучший шахматист после вас. Это мой последний подарок вам.

Вечером в ярко освещенном саду дворца состоялось пышное празднество. Франсуа, Жан и другие участники партии, по-прежнему в своих костюмах, подносили блюда гостям. Под жалобные мелодии танцевали полуобнаженные женщины. Абдул Феда сидел между Зулейкой и Матильдой де Боржон и, как и предсказывал Тома Ларше, отдавал явное предпочтение последней.

Когда рабы закончили свою работу, им было разрешено поесть самим. После этого дня, наполненного столькими волнениями, Франсуа ужинал с большим аппетитом.

Ночью поднялся легкий ветерок. Франсуа услышал голос Жана, лежащего рядом:

— Мне холодно!

Да, это опять была она, малярия! Жан затрясся, заскрипел зубами. Его мучительно рвало. На Франсуа все еще оставалась теплая шерстяная накидка, он отдал ее брату, но кожа Жана по-прежнему оставалась ледяной.

Чуть позже их привели вместе с другими в большое сводчатое помещение, в котором Франсуа провел предыдущую ночь. Жан, не теряя здравого рассудка, боролся с недугом. Около часа он молчал, затем вдруг произнес:

— Книга…

Франсуа решил было, что начался очередной приступ бреда, но он ошибался.

— Книга, которая говорит истину, книга, в которой заключена великая тайна. Я говорил тебе о ней в хижине Ланноэ. Ты помнишь?

— Конечно!

— Франсуа, я знаю, что книга здесь. Она ждет меня! Я не могу, не имею права умереть. Я должен жить ради этой книги!

Мертвенно-бледное лицо Жана побагровело, и он запылал от жара. Ему стало нечем дышать. Внезапно одним рывком он поднялся.

— Они приближаются! Торопись!

В порыве отчаяния Франсуа закрыл руками уши, но все равно расслышал:

— Волки сошли с вершины холма. Они уже спускаются!

Глава 3

«КОГДА ТЮЛЬПАН УВЯЛ, РАСЦВЕСТЬ НЕ МОЖЕТ ОН»

Всю следующую неделю фигуры и пешки, принимавшие участие в игре, оставались запертыми в сводчатом зале, который служил им тюрьмой, и всю эту неделю Жан страдал от приступов малярии. За ним ухаживали Франсуа и Тома Ларше, они пытались успокоить его и приободряли, как могли.

Когда у него мутилось сознание и начинался бред, перед его внутренним взором вставала одна и та же сцена: Франсуа роет могилу для их матери, а волки стоят на холме и наблюдают за ним. В те минуты, когда бред отступал, Жан начинал говорить о книге.

Кормили их два раза в день другие рабы Абдула Феды. От них-то они и узнали причину их затянувшегося заключения: правитель Хомса по-прежнему оставался во дворце, а участь пленников должна была решиться лишь при его отъезде.

2 июля, в день Посещения Богородицей святой Елизаветы, впервые за много дней у Жана не было приступа: болезнь вступала в новую стадию, теперь приступы должны были повторяться реже, через день.

И мысли, которые из-за болезни брата Франсуа спрятал подальше, стали оживать вновь: шахматная партия, черная королева, изумрудный взгляд… Но это видение не успокаивало и не ободряло его, а, напротив, вызывало боль.

2 июля 1380 года, предсказание Тифании Рагнель, роды… 2 июля было днем смерти Ариетты. И вместо того, чтобы думать о ней, Франсуа уносится мыслями к другой женщине!..

Он закрыл глаза. Прошло уже два года, но образ жены оставался таким ярким, как будто он расстался с ней только вчера. Ничего удивительного: когда он отправлялся на войну, им случалось разлучаться надолго, и он всегда хранил воспоминания о ней.

На этот раз ему приходилось убеждать себя, что встречи не будет и всадница больше не помчится к нему по дороге, ведущей в замок. Все было кончено!.. Или нет, не кончено: Ариетта по-прежнему ждет его, только на этот раз под покрывалом с геральдическими лилиями, в их семейном склепе…

Жан уже уснул, и под удивленным взглядом Тома Ларше Франсуа тихо заплакал.

Слезы принесли облегчение. Кроме того, они помогли взглянуть на ситуацию с другой стороны. Ему сорок четыре года. Франсуа чувствовал, что находится в расцвете мужских сил. Он не мог даже предположить, что сулит ему будущее, но коль скоро случай представился, он не пойдет против природы, ибо до сих пор не утратил плотских желаний. Бог отобрал у него Ариетту, а его самого оставил в живых. Значит, следовало повиноваться воле Всевышнего. Причем незамедлительно!

Франсуа обернулся к Тома Ларше:

— Ты не знаешь, как попасть в гарем?

Винодел не мог сдержать удивления, услышав, что Франсуа задает ему столь легкомысленный вопрос после того, как только что плакал. В конце концов, он расхохотался:

— Есть только один способ, зато верный: сделаться евнухом!

Франсуа вспомнил, какие сложные уловки придумывал Геклен, чтобы пробраться в самые защищенные места.

— А если применить хитрость — переодеться, спрятаться?

Ларше покачал головой.

— Войти вы туда сможете, если повезет, а вот выйти живым — нет. Когда я жил у другого хозяина, мне довелось стать свидетелем одной такой попытки. У моего господина был самый красивый гарем на всем Востоке: триста шестьдесят пять комнат. На каждую ночь — новая женщина! Одному смельчаку удалось проникнуть туда, но он тотчас же был обнаружен и схвачен.

— Евнухами?

— Нет, другими женщинами. Они-то и есть самые лучшие стражники. Все свое время они только и делают, что шпионят одна за другой — из ненависти. Если у какой-нибудь появляется поклонник, другая непременно выдаст их. Кстати, вы заметили два столба при входе?

Франсуа отрицательно покачал головой.

— Это колы. Один — для любовника, которого захватят в гареме, другой — для главного евнуха, который допустил его вторжение. А между ними заживо сожгут саму женщину. Таковы здешние обычаи.

— Как это все ужасно!

Проснулся Жан. Он услышал их разговор и вскочил, крайне возмущенный. Франсуа не привык к такой непримиримости со стороны брата. Болезнь, без сомнения, повредила его рассудок. Франсуа попытался было его успокоить:

— Я не хотел ничего плохого!

— Здесь и нет ничего плохого. Если женщина тебе нравится, ты имеешь полное право хотеть ее. Но не таким способом!

— Тебе известен другой?

Взгляд Жана заблестел.

— Книга! Все в этом дворце вертится вокруг книги, и добыть ее можно с помощью шахмат. Шахматы и книга — вот два ключа, с помощью которых ты получишь черную королеву!

Все больше и больше Франсуа убеждался в том, что брат опять находится во власти бреда. Он заговорил с ним мягко, как с больным:

— Но ведь в шахматы играешь ты, а не я.

— Это все равно.

— Разве ты и я — это одно и то же?

— Почти! Неужели ты не понял, что с тех пор, как мы нашли друг друга, мы с каждым мгновением сближаемся все больше? Мы и дальше будем сближаться, пока однажды не соприкоснемся.

На этот раз Франсуа был убежден, что брат не бредит. То, что говорил Жан, несомненно, имело смысл. И хотя пока Франсуа не мог ухватить этого смысла, он предчувствовал нечто ужасное.

Франсуа спросил:

— Когда?

— В день моей смерти, конечно.

После этих слов они замолчали. Возможно, через какое-то время их разговор возобновился бы, но им помешал приход Абдула Феды. Он явился в сопровождении охранников с факелами. Как и в предыдущие разы, при виде правителя Франсуа был поражен его величественной и благородной осанкой. Абдул Феда излучал мудрость и спокойную уверенность. И в то же время было видно, что человек это суровый и даже порой жесткий.

Абдул Феда заговорил на своем языке, а Жан переводил брату. Прежде всего, он обратился к Тома Ларше, которому подтвердил, как последний и предполагал, что намерен использовать его навыки винодела. Он велел ему начать выполнять свои обязанности тотчас же, и Ларше покинул помещение в сопровождении охранника.

Затем правитель Хамы повернулся к чернокожим, которые участвовали в шахматной партии в качестве пешек и фигур на стороне противника. Он сказал, что их отправляют на работы в принадлежащих ему мраморных карьерах, и те тоже ушли с охранниками.

Затем хозяин сделал несколько шагов сторону Эль-Биеда, альбиноса.

— Тебя я назначаю главным.

Эль-Биед хотел было поклониться, чтобы выразить свою признательность, но Абдул Феда остановил его:

— Главным над моими евнухами. Предыдущий начальник только что умер.

Гримаса ужаса исказила лицо альбиноса.

— Почему меня?

— Потому что ты зол: это написано на твоем лице.

— Ты хочешь меня наказать?

— При чем здесь наказание? Злоба — главное достоинство евнуха. Ступай!

Эль-Биеду нечего было ответить, и двое солдат увели его. Затем правитель Хамы обратился к старикам, которых правитель Хомса подарил ему в большом количестве.

— Я долго размышлял, что делать с вами. Думаю, вы могли бы пригодиться здесь, если не заставлять вас находиться на солнце. Вы будете спать днем, и работать ночью. Вы станете охранять дворец. Ночью вас никто не увидит.

Наконец в комнате остались только Жан и Франсуа. Правитель обратился к последнему.

— Ты тоже будешь работать в карьере. Если я не отослал тебя с остальными, так это потому, что исполняю волю правителя Хомса. Он пожелал, чтобы ты оставался со своим конем. Иди за ним!

Франсуа последовал за последним оставшимся солдатом, и Жан остался наедине с Абдулом Федой.

— Теперь ты, черная ладья.

Жан последовал за правителем через сады, затем через комнаты дворца. Наконец они оказались в огромном помещении, выложенном белыми и черными плитами, как клетки шахматной доски. Оно выходило на террасу с увитой виноградом беседкой. Там, как разглядел Жан, стояли два стула и низкий столик. Именно здесь должна была состояться партия. Неподалеку лежали подносы с фруктами и прохладительными напитками. Приближался вечер.

— Как тебе нравится эта доска, черная ладья? Она принадлежала самому Саладину. Это как раз для нас, не правда ли?

Шахматные фигуры, сделанные из искусно расписанного фарфора, были восхитительны. Черные представляли собой крестоносцев с их шлемами, кольчугами, мечами и копьями. Король имел обличье Людовика Святого, и королева одета, как христианка. Белые, напротив, были сарацинами. Головы их венчали тюрбаны, на боках болтались кривые сабли, а лицо королевы скрывала вуаль.

Абдул Феда объяснил свои намерения Жану:

— Сейчас мы сыграем первую партию, чтобы я оценил твои возможности. Если ты окажешься слишком слаб, то вместе с остальными отправишься в карьер. Если покажешь себя сильным игроком, мы станем играть каждый день, и если ты выиграешь хотя бы раз, то я освобожу тебя и твоего брата. Ты, конечно, будешь христианином, возьми черные фигуры.

Жан молча сел на указанное ему место. Абдул Феда сделал то же самое и двинул вперед пешку.

— Теперь ты, черная ладья.

Жан сделал свой ход, и правитель увидел его искалеченную руку.

— Кто так поступил с тобой?

— Один монах.

— В твоей стране монахи пытают?

— Конечно. А у вас такого не бывает?

— Бывает иногда. Играй.

Эта партия завершилась довольно быстро. Жан, хотя и очень старался, явно уступал правителю и после безнадежного сопротивления вынужден был сдаться.

Правитель улыбнулся.

— Так я и думал! Ты выигрывал у Хаджи, но этот святой человек гораздо лучше разбирается в Коране, чем в шахматах. Что же касается правителя Хомса, он еще слабее в этой игре. В тот раз я специально затянул партию, чтобы не огорчать его.

Жан поднялся.

— Ты куда?

— В карьер.

— Оставайся. Я не закончил. Ты проиграл, но у тебя есть вкус к игре. Тебе просто не хватает умения.

Абдул Феда встал и взял с соседнего стола искусно переплетенную книгу.

— Это трактат о шахматах, который я сам написал. Поскольку ты знаешь наш язык, возьми ее и прочти, а когда закончишь, мы сыграем снова.

— Я говорю на вашем языке, но читать не умею.

Правитель покачал головой и принес из комнаты другой том.

— Здесь ты найдешь соответствия твоих букв нашим.

Между тем вот уже более часа Жан чувствовал, что подступает очередной приступ малярии. Он дрожал от холода и старался скрыть это от правителя. Но все-таки лихорадка одолела его, он начал стонать и дрожать всем телом.

— Что с тобой? Ты болен?

— Да. Малярия.

Абдул Феда положил Жана на диван и велел позвать врача. Когда тот появился, Жан бредил вовсю. Он выл по-волчьи и испуганно кричал, как будто перед его глазами стояло нечто ужасное…

Врач долго осматривал его. Это был человек пожилой и весьма знающий. Он прекрасно разбирался в заболевании, довольно часто встречающемся в здешних краях. В конце концов, оставив больного, врач обратился к правителю:

— Он слишком истощен. Очевидно, ему пришлось пережить большие лишения и страдания.

— Он умрет?

— Не думаю. В нем чувствуется какая-то невероятная сила, и это — сила духа. В этом христианине есть нечто исключительное.

На мгновение Абдул Феда задумался.

— Мне тоже так показалось. Вылечи его! Мне нужно, чтобы он жил. Мне нужен кто-то, с кем я мог бы играть в шахматы, и кто-то, с кем бы я мог разговаривать.

Правитель отошел и долго стоял на террасе. Было совсем темно. На шахматной доске остались фигуры проигранной Жаном партии. Два старика ходили дозором по саду. Правитель взял в руки черную ладью, долго смотрел на нее, осторожно поставил на место и прошептал про себя:

— Вылечи его, врач! У меня есть сто женщин, тысяча слуг, сто тысяч подданных, и ни одного друга…


***


Как только приступ миновал, Жан принялся за учебу. Чтобы быть уверенным, что тот не теряет времени понапрасну, Абдул Феда запер его в помещении, выглядевшем довольно зловеще: это был подвал с такими узкими окнами, что его постоянно приходилось освещать факелами. В конце концов, от постоянного дыма все кругом закоптилось, и Жан в своем одеянии священника почти сливался с окружающей обстановкой.

Опасения Абдула Феды были напрасными. Его пленник совершенно не желал терять времени зря. Ничто не казалось ему более важным, чем та цель, за достижение которой он взялся. Он трудился как каторжный день и ночь, замурованный в месте, где день не отличался от ночи. Ибо трактат не только позволил бы ему однажды стать достойным шахматистом. Овладев языков сарацин, он, вероятно, сумел бы когда-нибудь прочесть ту самую книгу.

Так прошла осень 1382 года, затем миновала и зима. Жан все больше убеждался в своем невежестве касательно шахмат, а это — как хорошо было ему известно — является первым признаком развития и прогресса. В то же время он понимал сарацинские буквы уже с такой легкостью, что и сам не отдавал себе отчета в том, на каком языке читает.

А Франсуа трудился в карьере. Это была огромная разработка в месте пустынном, опаляюще-жарком днем и холодном ночью. Ежедневно ему приходилось извлекать тяжелые глыбы белого мрамора, которые он складывал в корзины, прикрепленные на спине у Богини, а потом вываливал на большие повозки. Мрамор продавался по всей Европе, умно-богатства правителя Хамы.

Ночью Франсуа спал, как и его товарищи, в примитивной пещере, которую сам выкопал на склоне холма. В тусклом свете небольшой лампы, которая имелась у него, он видел лишь белое пространство, гладкое, как будто ледяное. Он сохранил теплую одежду, оставшуюся после шахматной партии, и очень ею дорожил, потому что никакого одеяла у него не было.

Ночью Франсуа посещали горькие мысли. И задорные взгляды Зулейки, и его надежды покорить ее были так далеко! Должно быть, ему суждено закончить свои дни в этом ослепляющем и пустынном месте… Он спрашивал себя, что сейчас делает Жан, как продвинулся он в игре, не было ли у него нового приступа. Он думал о своих близких, мертвых и живых, которых он, без сомнения, никогда уже больше не увидит.

Франсуа пытался найти утешение в учении Господа — терпении, но с каждым днем это слово казалось ему все более отвлеченным. Еще он пытался держать в голове христианский календарь, но и это начинало представляться все более нереальным, почти абсурдным. Так, 25 марта 1383 года, Благовещение, было днем, похожим на все другие, и в определенный час все вместе, рабы и надсмотрщики, падали ниц, распевая непонятные молитвы. Где же здесь, среди этой яркой чужой белизны, потерялась Дева Мария, где Ее Сын Иисус, который должен родиться через девять месяцев? Франсуа чувствовал себя безнадежно одиноким.


***


Между тем он не знал, что именно этот день, 25 марта, является важным и даже решающим в его судьбе. Утром Жан объявил Абдулу Феде, что готов, и вечером они начали свою вторую партию.

С самого начала стало очевидно, что на первую она не похожа. Жан играл жестко и точно. Он отбил несколько атак правителя Хамы и атаковал сам. Абдул Феда долго размышлял над каждым ходом, подперев рукой голову. В конце концов, он все-таки выиграл партию, но не без труда. Сияющий, он поднялся со своего места.

— Наконец-то у меня появился достойный противник! Мы станем играть каждый день. Скажи мне, какую милость ты хотел бы получить от меня? Если это будет в моих силах, я окажу тебе ее.

— Посетить твою библиотеку.

— Нет ничего проще. Иди за мной!

Библиотека, гордость дворца Хамы, представляла собой длинное помещение, занимающее все крыло. При виде многочисленных томов Жан застыл в восхищении. Такого количества книг он не встречал еще никогда! На украшение зала он почти не обратил внимания, хотя там было на что посмотреть. Между полками располагались трофеи, захваченные в крестовых походах: доспехи, мечи, щиты, предметы культа христиан — например, большой крест на золотом шесте, который несли во время крестных ходов.

Абдул Феда подвел Жана к столу, покрытому плотным белым платком, и приподнял ткань:

— Смотри: вот чудо из чудес!

Перед ними открылась карта мира, невероятно точная, — ничего подобного Жану прежде не попадалось.

— Ее сделал мой дед Абдул Феда. Самые великие ученые признали, что лучше и точнее не бывает.

— Где находимся мы?

Правитель показал Сирию.

— Хама здесь. Недалеко от Иерусалима, который ты видишь здесь.

Жан восхитился искусной работой, но география не являлась объектом его особого интереса. Он вернулся к стеллажам. Абдул Феда указал на одну из стен.

— Здесь стоят христианские книги, мы изучаем ваших мыслителей. Я читал Евангелие, святого Августина, святого Ансельма и святого Фому.

— Мы тоже изучаем ваших. Я читал Аль-Кинди, Аль-Фаради, Авиценну и Аверроэса.

Абдул Феда взглянул на Жана с возросшим вниманием.

— Что ты хочешь здесь найти?

— Книгу, которая говорит истину. Книгу, которая открывает великую тайну.

— Это Коран.

— Нет. И не наши священные тексты. Я ни в чем не уверен, я просто чувствую, что она существует и должна быть здесь!

Абдул Феда указал рукой на многочисленные стеллажи.

— Ну так ищи, если хватит мужества. Только не забывай про шахматы.

— Я хотел бы попросить тебя еще об одной милости.

— Тебе не кажется, что сегодня я и так сделал достаточно?

— Это может оказаться полезным не только мне, но и тебе. Мой брат — воин, каких мало. Вместо того чтобы посылать его на работу в карьер, почему бы не воспользоваться его военным опытом?

— Ты полагаешь, мои люди не умеют сражаться?

— Только попробуй. Ты ничем не рискуешь.

Правитель Хамы долгим взглядом посмотрел на своего раба, который осмелился говорить с ним с такой уверенностью.

— Думаю, ты сошел с ума, черная ладья. Именно поэтому я и уступаю тебе. С безумцами не спорят.

Назавтра солдаты пришли за Франсуа рано поутру, когда он, покинув свою вырытую в холме нору, собирался отправиться в карьер. Вместо этого ему пришлось последовать за ними совсем в противоположную сторону. Он не понимал, куда и зачем его ведут. Так добрались они до Хамы, и путь длился целый день, а на заре следующего дня они оказались в садах дворца.

Охранники как раз тренировались, сражаясь на кривых турецких саблях. Это были сильные и здоровые парни, обладающие, несмотря на кажущуюся неповоротливость, необыкновенной ловкостью. Повинуясь приказам Абдул а Феды, который в тот день сам руководил упражнениями, они невероятно быстро вращали над головами сабли, наклоняясь то в одну, то в другую сторону, приседая на корточки, подпрыгивая, — и все это необычайно слаженно и проворно. Ни один балет не был поставлен лучше, и ни один танец не мог показаться прекраснее…

Заметив появление Франсуа на Богине, Абдул Феда дал ему знак спешиться и подойти. Рядом с правителем держался какой-то торговец-еврей, случайно оказавшийся во дворце, — его попросили быть переводчиком.

— Твой брат предположил, что ты лучший воин, чем мои люди. Посмотри на них хорошенько и, если найдешь какой-нибудь недостаток, скажи мне. Если нет, отправишься туда, откуда пришел.

Тон господина был довольно резким. По всей вероятности, правитель Хамы не был человеком, способным проявлять терпение.

Франсуа понял важность этой ситуации. Реагировать надлежит быстро. Он смотрел на идеально отрепетированный танец, движения которого казались безукоризненными. Если через несколько мгновений он не найдет, что сказать, ему придется возвращаться в свой белый ад, и на этот раз навсегда.

Солдат было около тридцати. Франсуа отчаянно всматривался в их движения, пытаясь найти хоть какой-нибудь недостаток. Но нет, они походили на отлично работающие автоматы. Разве что… Да, у одного наблюдалась какая-то неточность в движениях.

Франсуа пришла в голову удачная мысль. Он показал переводчику на солдата:

— Я хотел бы поговорить с этим человеком.

Торговец перевел просьбу, солдат подошел, и Франсуа, опять-таки с помощью переводчика, стал его расспрашивать:

— Ты не так ловок, как другие. Почему?

— Просто левой рукой я владею лучше, чем правой. Если бы я делал движения в другую сторону, у меня получалось бы лучше.

— Покажи!

Солдат исполнил приказание. В самом деле, взяв саблю в левую руку и двигаясь в обратную сторону, он добился гораздо лучших результатов, хотя и не превзошел товарищей.

Абдул Феда, следивший за диалогом, не выдержал и вмешался:

— Чего ты хочешь от этого человека?

— Прикажи ему сразиться левой рукой с любым из твоих солдат.

По приказу Абдула Феды от группы отделился человек — без сомнения, лучший воин из всех. Он ловко стал биться на саблях, но, к всеобщему удивлению, вскоре оказался повержен. Если бы это был настоящий бой, а не тренировка, он был бы уже убит.

Когда Абдул Феда вновь заговорил с Франсуа, тон его заметно смягчился:

— Это действительно странно! Как ты это объяснишь?

— Очень трудно сражаться с левшой, разве только человек специально обучен этому. Даже лучшие из воинов могут попасться в такую ловушку.

— И что ты предлагаешь?

— Объехать страну в поисках левшей и набрать из них личную гвардию для тебя. Это будет непобедимое войско.

— Ты сумеешь их обучить?

— Да. Это искусство мне знакомо.

Правитель Хамы похлопал Франсуа по плечу.

— Твой брат был прав: воистину, ты исключительный воин. С завтрашнего дня поедешь по деревням и начнешь собирать людей. Ты обучишь их и станешь начальником моей гвардии. Отныне ты будешь жить во дворце и можешь ходить куда захочешь, только не в гарем. У тебя есть какое-нибудь пожелание?

Франсуа подумал о Ги де Ферьере, воспоминания о котором помогли ему найти решение. В самом деле, левши играли важную роль в его жизни! Он склонился перед правителем.

— Я хотел бы увидеться с братом.

— Он в библиотеке. Тебя туда проводят.

Встреча была радостной. Братья рассказали друг другу все, что произошло с ними за те десять месяцев, пока они не виделись. Франсуа спросил у Жана, нашел ли он книгу. Тот ответил, что нет, но ему кажется, что он уже подбирается к ней. Под конец Жан посоветовал:

— Восстанавливай боевые навыки, вот твоя задача. Если я отыщу книгу, тебе придется защищать ее.

Назавтра рано утром Франсуа во главе небольшого отряда выехал из дворца. Он с трудом осознавал невероятные перемены, которые произошли в его жизни. Все в самом деле зависело от Жана. Почему так происходило, было недоступно его пониманию, да это и не так важно. Франсуа оставалось только довериться брату и не сопротивляться. Он упивался свободой, он скакал на Богине и забавлялся удивлению прохожих, не понимающих, как это вышло, что христианин командует солдатами-сарацинами.

Несколькими днями позже Франсуа обратился к Абдулу Феде за еще одной милостью. Поскольку торговец-еврей отбывал в Европу, Франсуа попросил дозволения отправить письмо родным.

Послание оказалось длинным. Франсуа подробно описывал в нем все события, произошедшие с ним со дня отъезда. Он посылал самые искренние пожелания счастья своей дочери Изабелле и Раулю де Моллену, которые должны были пожениться два года назад, и их ребенку, если таковой уже родился. Он благодарил своего сына Луи за письмо, говорил, как был тронут его благородством. Сожалел о том, что не ценил его по достоинству, когда был моложе, и подавал ему отеческое благословение.

Заканчивал Франсуа уверениями в том, что, несмотря на положение раба, жизнь его отнюдь нельзя назвать несчастной благодаря благосклонности хозяина, и объяснял, как Жан может добиться их освобождения.

Но освобождение наступило не так скоро, как можно было бы ожидать. Прошел еще год, а в положении братьев Вивре не произошло особых изменений. Франсуа, собравший тридцать молодых левшей, методично и твердо обучал их, как он умел делать. Сам он упражнялся с кривой турецкой саблей, радуясь возможности обучиться владению оружием, доселе ему не знакомым. И как всегда, довольно скоро преуспел.

Все это время Жан ежедневно играл в шахматы с правителем Хамы, ни разу не одержав над ним верх, и продолжал исследовать библиотеку.

Между этими двумя столь разными людьми установились доверительные отношения, и даже нечто вроде дружбы. Абдул Феда всячески одобрял занятия Жана и зачастую присоединялся к нему. Они могли весь день напролет читать, сидя рядом за столом и не произнося ни слова. А иногда оставляли чтение, чтобы обменяться мнениями по разным вопросам: религия, философия, музыка, женщины…

16 марта 1384 года, в средопостье, Жан, со вздохом закончив очередную сарацинскую книгу и не найдя в ней ничего для себя интересного, отправился к стеллажам в поисках очередного тома. Один из них привлек его внимание, причем не названием, но оформлением.

Книга не была переплетена в шкуру газели, как прочие. Ее твердый оклад с золотой застежкой украшала искусно обработанная эмаль, как это делали на Западе. Жан не мог не заинтересоваться книгой, похожей на ту, какую когда-то он заказал для своей крестницы Изабеллы, по которой учил ее читать и пытался привить любовь к чтению. А если здесь и заключается знак, которого он ждал так долго?

Изнутри книга оказалась столь же красива, как и снаружи. И вновь Жан подумал о книге Изабеллы. Первую страницу сверху донизу занимали изображения орнаментов в сарацинском стиле. Невозможно было описать блеск красок: красная была торжественной, зеленая — сияющей, синяя — глубокой, а золотые линии сверкали ярче, чем если бы это был настоящий металл. В оправе из этого великолепия три слова, состоящие из сарацинских букв, начертание которых так походило на рисунок, казалось, служили дополнительным орнаментом.

Жан прочел: «Омар Хайям. Рубайат», и застыл в недоумении — он ничего не понимал! Он быстро пробежал глазами несколько следующих страниц. Они были столь же великолепны, что и первая: богато украшенные, на каждой четыре короткие линии с серебряными буквами. Жан мог их прочесть, мог произнести, но смысла этих слов не понимал. Он подозвал правителя Хамы, который стоял неподалеку, изучая карту.

Абдул Феда склонился над его плечом.

— Это не наш язык, а персидский. Используются одни и те же буквы, но это разные языки, как латинский и французский.

— Ты читаешь по-персидски?

— Нет. Но Омар Хайям, автор этой книги, писал и на нашем языке.

— Кем он был?

— Говорят, это был самый крупный поэт и самый крупный ученый своего времени. Он жил около трехсот лет назад, родился и умер в Нишапуре.

Правитель открыл карту своего деда и показал довольно далекую точку на Востоке. Затем обернулся к стеллажам.

— У меня здесь есть его книги на арабском. Он изобрел особую математическую систему.

Хотя Жан и был от этой науки весьма далек, он захотел увидеть произведение. Он без труда разобрал название — «Аль-Джабр» — и тотчас погрузился в чтение.

Но дальше нескольких страниц дело не пошло. Жана начала колотить дрожь, и на лбу выступил холодный пот. Заметив это, Абдул Феда немедленно послал за врачом. Тот, сразу определив, что нынешний приступ будет сильнее предыдущих и больному угрожает смерть, предписал ему сильный наркотик, вытяжку из цветов и растений. Жан почувствовал себя лучше, но когда понял, что начинается горячка, стал метаться и позвал брата.

Франсуа пришел, снедаемый тревогой и беспокойством. Фраза, которую он расслышал, повергла его в настоящий ужас:

— Волки! Они сошли с холма! Они вошли в лес!..


***


Жан не умер от этого нового приступа малярии, однако последствия оказались тяжелыми. Он страшно похудел и осунулся, живот его вздулся. Он совсем потерял аппетит, но внезапно нестерпимо захотел вина. Посоветовавшись с врачом, Абдул Феда разрешил дать больному выпить. Ухудшить физическое состояние это никак не могло, но, возможно, поддержало бы дух, а единственно от силы духа и зависело теперь здоровье Жана.

Тома Ларше получил приказ являться в библиотеку по любому требованию Жана; кроме того, Тома приносил вино во время шахматных партий.

За несколько лет Тома Ларше сильно постарел. Из грязно-серых волосы его стали совсем белыми, что придавало ему вид патриарха. Кроме того, его разум — вероятно, вследствие злоупотребления продукцией собственного производства — заметно ослабел. Он без конца бормотал какие-то невнятные песни, и когда его спрашивали, что они означают, отвечал, приложив палец к губам, как будто выдавал какую-то важную тайну:

— Я бог вина…

В конце июля 1384 года Жан закончил читать «Аль-Джабр». Для него это стало сильным разочарованием. Нет, это не та книга! «Аль-Джабр» представлял собой произведение чисто техническое, которое Жан не полностью понял, поскольку весьма слабо разбирался в материале.

Тогда он принялся за другой том, случайно взятый им с полки, но через несколько строчек бросил и вернулся к книге с эмалевым переплетом, чтобы вновь перелистать. От бессилия он впадал в отчаяние. Тянулись однообразные долгие дни. Жан открывал любую книгу наугад, но тут же отбрасывал ее, наливал бокал вина из глиняного кувшина, который Ларше принес для него, размыкал золотую застежку и рассматривал удивительные страницы, каждая из которых всего-то и содержала, что четыре строчки, обрамленные орнаментом.

Так проводил он целые сутки. Он проговаривал непонятные слова вслух, с ощущением, что в этих коротких фразах таится истина. Но истину эту он мог только произнести, мог даже прокричать. Это не имело значения. Он не понимал ее. Ему был доступен всего-навсего невразумительный набор звуков. И Жан начинал метаться по огромной библиотеке, завывая, как раненый зверь:

— Рубайят! Рубайят!

Но что означало слово «рубайят»? «Душа»? «Истина»? «Ключ»? «Тайна»? Вскоре он оставил всякие попытки проникнуть в тайну книги и только пил. В шахматы он играл все хуже и хуже, и Абдул Феда не раз упрекал его, а однажды даже пригрозил отправить в карьер.


***


11 ноября 1384 года, в День святого Мартина, Франсуа как раз занимался со своими людьми в садах дворца, когда увидел зрелище столь ослепительное, что бросил все, чтобы полюбоваться картиной.

Во дворец вступал караван из десятка верблюдов. Со спины каждого животного свисали сарацинские ковры. Это было какое-то чудо, сказка! Франсуа вспомнились гобелены, которые ему доводилось видеть в Париже. Какими бледными казались они по сравнению с этими! Ему захотелось потрогать их: никогда еще он не ощущал под пальцами такой мягкости! Франсуа решил показать это Жану. Быть может, чудесные ковры избавят брата от меланхолии?

Войдя в библиотеку, Франсуа застал Жана пьяным, хотя было еще раннее утро.

— Прибыл торговец сарацинскими коврами.

— Что ты сказал?

— Я говорю, торговец…

Жан вскочил с места как оглашенный и ринулся из библиотеки. Франсуа рванулся за ним, пораженный эффектом, который произвело известие о сарацинских коврах на брата.

Прибежав в сад, Жан растолкал охранников и погонщиков и остановился перед торговцем, которого нашел возле головного верблюда.

— Ты перс?

— Конечно. Только персы ткут такие ковры.

— И ты говоришь по-арабски?

— Ты же слышишь.

Несказанная радость озарила лицо Жана. Он задохнулся так, что не мог произнести ни слова, а когда перевел дыхание, спросил:

— Что означает «рубайят»?

— «Четверостишия». А что?

Жан расхохотался. Вот забавно! Он-то представлял себе тысячу значений этого слова, одно важнее другого, а оказалось все до смешного просто: на каждой странице четыре строчки, четыре линии. Сборник четверостиший. И назывался он — «Четверостишия»!

Когда Абдул Феда вышел из дворца, Жан поспешил к нему.

— Умоляю тебя! Ради всего святого, попроси этого человека научить меня персидскому языку!

Правитель Хамы взглянул на человека, которого страдания, болезни и вино довели до столь жалкого состояния. Надо бы прогнать раба с его бессмысленной просьбой. Но Абдул Феда не сделал этого. Он поступил так не из жалости, не из сострадания к отчаянию, искажавшему голос и взгляд христианина. Он поступил так из уважения. Жан искал истину, искал ее безнадежно, мужественно, из последних сил, которые еще у него оставались. Абдул Феда не имел права лишить его последнего шанса…

Переговоры с торговцем оказались непростыми. Обучение персидскому языку обещало быть делом долгим. Торговцу пришлось бы остаться в этом дворце на много месяцев, а значит, он потеряет деньги, которые мог бы заработать…

В конце концов, Абдул Феда вынужден был купить весь его товар, чтобы тот согласился.

Уже на следующий после своего приезда день торговец, послушный приказам правителя, вошел к Жану в библиотеку. Тот взял книгу, открыл золотую застежку и развернул ее. При виде первой страницы перс отпрянул с негодованием.

— Я прочту все книги, какие ты хочешь, только не эту! Это проклятая книга! Она обжигает, как солнце и ветер пустыни!

Жану вспомнились слова, произнесенные им в шутку много лет тому назад, в таверне, когда он показывал студентам ковчег, в котором якобы была заключена великая тайна. Почти те же самые слова он слышал сейчас из уст перса! На сей раз Жан был уверен, что цель близка.

— Я хочу прочесть ее. Мой хозяин тебе заплатил.

— Никогда! Лучше я верну ему деньги.

Перс был охвачен ужасом. Жан почувствовал, что ничто на свете не заставит его переменить решение.

— Ладно. Учи меня по какой-нибудь другой книге.

Лицо торговца прояснилось.

— У меня есть одна в караване. Это книга самого великого нашего поэта. Она называется «Сад роз».

— Хорошо, пусть будет «Сад роз».

«Гюлистан», хотя и не обещал приобщения к великим таинствам, оказался милой, очаровательной книгой, благодаря которой Жан не без удовольствия погрузился в мелодичный персидский язык. Его природные способности восхищали торговца. Шесть месяцев спустя, в середине июня 1385 года, он вынужден был признать, что ему больше нечему учить своего ученика. Теперь Жан в состоянии прочесть что угодно из написанного на персидском языке. В том числе, если ему по-прежнему этого хочется, ту проклятую книгу…

Жан отпустил своего учителя и оказался один.

Впрочем, книгу четверостиший он открыл не сразу. Ради такого события он решил дождаться 24 июня. Так он отметит третью годовщину своего пребывания во дворце. Ибо только эта торжественная дата могла быть достойна события, которому — Жан предчувствовал это — суждено стать самым важным в его жизни.


***


24 июня 1385 года около полудня Жан де Вивре, осушив бокал вина, взял книгу в эмалевом переплете, расстегнул золотую застежку, взглянул на титульную страницу, перевернул ее и принялся разбирать первое четверостишие. Оно начиналось словами: «Выпей вина». Жан прочитал его целиком, побледнел, обхватил голову руками и прошептал:

— Боже мой!

Вечером, пошатываясь, он вошел в помещение, где должна была состояться очередная шахматная партия. Увидев, в каком он состоянии, Абдул Феда сразу все понял.

— Ты прочел книгу?

— Да.

— Ты понял тайну?

— Да.

— И в чем же она состоит, эта великая тайна?

— Она совсем не великая. Она крошечная и умещается в четырех стихотворных строчках. Но чтобы открыть ее тебе, мне нужно выпить вина. Позови, пожалуйста, Ларше.

По приказу Абдула Феды появился Тома Ларше, и не осталось больше разницы между виноградарем и безумцем. От постоянного пьянства Тома сделался багрово-красным, его голову венчал венок из виноградных листьев и гроздьев зеленого винограда. Он наполнил кубок Жана.

Тот встал и произнес:


— Пей, ибо скоро в прах ты будешь обращен.

Без друга, без жены твой долгий будет сон.

Два слова на ухо сейчас тебе шепну я:

«Когда тюльпан увял, расцвесть не может он» [7]

Наступила напряженная тишина. Правитель Хамы и его раб смотрели друг на друга, не произнося ни слова, в то время как Тома Ларше бормотал свои невразумительные песни. Когда, наконец, Абдул Феда заговорил, голос его слегка дрожал:

— Так значит, это для тебя решающее слово? Ты и впрямь полагаешь, будто мы все ничтожества?

— Выпей. Прошу тебя!

— Отвечай!

Жан походил на одержимого. Он протянул свой бокал Ларше, который потряхивал головой, увенчанной виноградными гроздьями.

Абдул Феда вспылил:

— Ты пьян! Ты сейчас не в состоянии играть. Убирайся!

С удивительной легкостью Жан сменил тон и теперь изъяснялся с невероятной непринужденностью:

— Мы будем играть! Я желаю, чтобы теперь в нашей игре была другая ставка: освобождение черной королевы.

Правитель Хамы почувствовал, что обычный ход вещей нарушен. Отныне правила, соблюдения приличий ничего не значили. Ничто уже не могло его поразить и удивить.

Абдул Феда спокойно ответил:

— Почему, скажи на милость, я должен отдать тебе Зулейку?

— Потому что лишь опьянение и любовь имеют значение. Вина я уже выпил, мне не хватает женщины.

Абдул Феда улыбнулся, выражая жалость к собеседнику:

— И что ты с ней будешь делать в твоем-то состоянии?

— Я прошу ее не для себя, а для брата.

— Разве твой брат и ты — одно и то же?

— Мы неразрывны. Мы различны настолько, насколько это возможно, именно это нас и связывает. С тех пор как мы родились, судьбой нам предназначено сближаться, чтобы составить единое целое.

— Я тебя не понимаю.

— Когда я был еще ребенком, эти самые слова я сказал главе всех христиан, которого мы называем Папой. Он не только прекрасно меня понял, но и осыпал золотом. И подарил одну драгоценность.

Правитель Хамы внимательным взглядом посмотрел на своего собеседника.

— Черная ладья, я уверен, что ты безумен. Однако твои слова являются пророческими.

Жан выпил еще вина и ждал продолжения.

— Я скажу тебе, именно тебе, раб, то, что я не доверял никому. Тебе я открою тайну моего сердца. Я люблю Матильду, женщину вашего народа, и она отвечает на мою любовь. Для нее я готов на любые жертвы. А она давно уже просит, чтобы я отослал Зулейку, и я решил уступить ей. Теперь это решено.

Жан покачал головой.

— Нет, не так. Шахматы сильнее, чем ты и я. Это им решать, что предстоит.

— Каким образом? Наши правила давно установлены. Если ты выиграешь, ты свободен, если проиграешь, ничего не изменится. И речи не может быть о другой ставке!

— Сыграем — там видно будет.

Партия длилась всю ночь напролет, и оба игрока показали равные силы. Ни одна из атак не принесла преимущества никому: фигуры исчезали одна за другой. Впервые Жану удалось свести партию к ничьей.

Абдул Феда серьезно смотрел на шахматную доску, на своего противника.

— У меня белая королева, у тебя черная. Шахматы и в самом деле все решили.

Он отдал приказ привести Зулейку и Франсуа и, пока Жан наливал себе очередной стакан, произнес:

— Я не сожалею. Можно иметь сто женщин, но не двух королев.

Спустя несколько минут в комнату вошел Франсуа. Он был еще полусонный и задавался вопросом, зачем он понадобился правителю в такое время. Когда он увидел пьяного, смеющегося Жана, ему показалось, что он понял.

— Ты выиграл партию? Мы свободны?

— Нет, лучше!

— Ты нашел книгу?

— Да. Я ведь говорил тебе, что книга и шахматы — это ключ!

— Ключ к чему?

— К черной королеве!

Франсуа с удивлением увидел, как в комнату в сопровождении охранника входит Зулейка.

Абдул Феда обратился к нему:

— Она твоя. Возьми ее! И коль скоро, согласно вашим обычаям, женщины не носят покрывал, сними его!

Франсуа не двигался, захваченный далеким воспоминанием: сарацинка и испанские разбойники. Она тоже спряталась под покрывало, но то была всего лишь игра, притворство, между тем как та, что стояла сейчас перед ним, была настоящей!

Правитель Хамы вспомнил, что начальник его отряда леворуких воинов не говорит на их языке, и приказал Зулейке самой снять с себя покрывало.

Не веря собственным глазам, Франсуа наблюдал, как молодая женщина, повернувшись к нему, поднимает руки к лицу и отодвигает квадратик ткани. Под зелеными глазами показались нос и губы.

Поскольку раньше никто не мог видеть ее лица, Франсуа сделал много открытий. Губы Зулейки оказались очерчены ярко-красным, почти коричневым. Нос был тонким, слегка вздернутым, и все лицо ее сияло какой-то дикой красотой. Франсуа был восхищен: именно так он представлял себе восточное великолепие. Но он все еще не решался поверить, что она принадлежит ему.

Жан подошел к Тома Ларше, краснолицему патриарху, увенчанному виноградными листьями и гроздьями, и положил ему руку на плечо.

— Франсуа, послушай, что говорится в книге:


Сад цветущий, подруга и чаша с вином

— Вот мой рай. Не хочу очутиться в ином.


В садах дворца начинали петь первые птицы. Старики, ночные стражники, молча возвращались к себе, чтобы улечься спать. Жан смотрел то на Зулейку, улыбающуюся его брату, то на Ларше, который вновь принялся за свои невразумительные песнопения.

— Богиня любви и бог вина!..

Видя, что Франсуа еще не справился с волнением и не может двинуться с места, Жан сделал ему знак подойти.

— Давай! Чего же ты ждешь?

Франсуа вернулся с небес на землю. Он взял Зулейку за талию и направился к двери. Прежде чем выйти, он еще успел услышать оставшиеся две строчки стихотворения:


Да никто и не видел небесного рая!

Так что будем пока утешаться в земном [8].

Комната Франсуа находилась на первом этаже дворца. Не в силах сдержать нетерпения, они шли туда, все ускоряя шаги. Оказавшись внутри, они бросились друг к другу. Каждый говорил на своем языке, но оба были убеждены, что говорят об одном и том же и выражают общее желание. Франсуа не прикасался к женщине с того памятного Дня святого Михаила 1380 года, то есть вот уже пять лет. Зулейка же, которой господин предпочитал Матильду, много месяцев сгорала от желания.

Обоими овладело лихорадочное нетерпение. Сбросив с себя одежду, они хотели было рассмотреть друг друга, чтобы усилить удовольствие, но выжидать далее не могли: в неудержимом порыве тело женщины устремилось к телу мужчины.

В течение следующих дней и месяцев Жан читал и перечитывал книгу, делал письменный перевод, который без конца оттачивал и доводил до совершенства. Теперь свои разговоры с правителем он без конца пересыпал цитатами из этой книги, в которых говорилось о вине, женщинах и небытии. Вместе с тем Жан совершенствовал свое шахматное искусство. Теперь уже довольно часто он заканчивал партию ничьей и несколько раз оказывался в двух шагах от победы.

Франсуа наслаждался ласками Зулейки. Их страсть оставалась чисто физической, ибо они не имели возможности общаться с помощью слов, но это их вполне устраивало. Чувственная Зулейка подчинялась инстинктам, а Франсуа требовалась именно такая, плотская любовь, которая не претендует ни на что большее, которая хороша сама по себе и не требует бесполезных доказательств и подтверждений.

Понемногу Франсуа становился весьма влиятельным лицом во дворце. Его отряд левшей, превосходно обученных, сделался гордостью Абдула Феды. Вот почему в начале 1386 года Франсуа позволил себе просить о милости, которую хотел получить уже давно: участвовать в охоте на льва.

Властитель счел идею превосходной и решил устроить такую охоту в начале весны. 3 апреля, на святую Ирину, внушительный отряд покинул Хаму и направился в сторону пустыни.

Погода была великолепной, и Франсуа светился от счастья. Впервые после Эда, основателя их рода, один из Вивре будет охотиться на льва. Удастся ли Франсуа де Вивре сравняться подвигом со знаменитым предком? Будет ли воздвигнута на песке пустыни башня из семи окровавленных львиных голов?

Одет Франсуа был по местному обычаю, в длинную белую шерстяную накидку с капюшоном. С собой у него имелось несколько дротиков и кривая турецкая сабля. Время от времени Франсуа бросал взгляд на льва, изображенного на его кольце. То был единственный лев, которого он видел в эту минуту, хотя и ожидал появления других.

Жан остался во дворце, поскольку в подобного рода мероприятиях ему делать было нечего. Зато обе шахматные королевы не преминули принять участие в охоте. Зулейка скакала на лошади рядом с Франсуа. Из кокетства она выбрала черную лошадь, столь отличающуюся от Богини. Одета она была на западный манер, в красное платье с вырезом и разрезами по бокам, купленное у проезжего византийского торговца. Два этих цвета — ярко-красный и черный — делали женщину похожей на оживший герб рода де Вивре. Только изумрудный блеск глаз выделялся неожиданным пятном на смуглом лице.

Матильда де Боржон ехала в занавешенном паланкине, похожем на тот, в каком ее доставили во дворец. Она передвигалась в окружении Эль-Биеда и других евнухов на лошадях, и, разумеется, к ней категорически запрещалось приближаться, кому бы то ни было. Однако через некоторое время, когда они находились уже недалеко от пустыни, она попросила у Абдула Феды позволения переговорить с Франсуа.

Матильда хотела поговорить с кем-то на родном языке. Властитель Хамы позволил: он слишком любил Матильду, чтобы идти против ее желания, и к тому же доверял командиру своей гвардии.

По его знаку Франсуа приблизился к паланкину вместе с Зулейкой. Впервые за несколько лет Франсуа вновь увидел альбиноса. Во взгляде Эль-Биеда горела невыразимая ненависть. Франсуа окликнул даму, и Матильда де Боржон приподняла плотную занавеску, скрывающую ее от посторонних взглядов.

Она была в белой накидке и белом шелковом платье. Она значительно располнела. Франсуа бросил взгляд на Зулейку, гарцевавшую рядом с ним. Христианка превратилась в сарацинку, а сарацинка — в христианку! Какие странные капризы порой позволяет себе судьба!

Матильда де Боржон увидела Зулейку, дружески кивнула ей и обратилась к Франсуа:

— Я должна поблагодарить вас, рыцарь. Когда мы встретились на шахматной доске, ваши благородные слова помогли мне вынести тяготы судьбы в первые дни моего пребывания здесь. Бог довершил остальное.

И Матильда де Боржон объяснила, что ее господин сразу же проникся к ней страстью и она не замедлила ответить на его любовь. С тех пор она властвует в сердце Абдула Феды, как и в самом его дворце. Он ничего не делает, не посоветовавшись с ней.

Они находились уже в самом сердце пустыни. Перед ними расстилалась каменистая равнина, а вдали, очень далеко, виднелись жидкие деревца. Вокруг раздавались крики: охота началась.

Матильда улыбнулась.

— Ваши львы ждут вас. Прощайте, рыцарь.

И задернула занавес.

Несколькими минутами спустя, отъехав от Зулейки, проводившей его взмахом нежной руки, Франсуа галопом скакал по равнине. Он взял один из дротиков и направился к рощице. Именно так Эд убил своего первого льва. Прибыв на место, он перешел на шаг и стал прислушиваться, ожидая львиного рычания.

Но рычания все не было. Рощица оказалась пуста, и Франсуа понапрасну объезжал ее снова и снова…

Целый день Франсуа продвигался вперед, не отдавая себе отчета в том, что слишком далеко забирается в глубь пустыни и давно потерял из виду остальных охотников.

Его обеспокоил цвет солнечного диска. Солнце уже не обжигало глаз и кожи, оно было красным, большим, необыкновенно четким. Оно клонилось к закату. Если Франсуа хочет присоединиться к остальным, следует поторопиться.

Его насторожил шум, который послышался в этот момент в ближних кустах. Нижние ветки дрогнули, обнаруживая присутствие довольно крупного зверя. Франсуа поднял дротик. Наконец-то настал момент, которого он так ждал.

Зверь выбежал из-за деревьев. Франсуа не успел остановить руку, ему удалось лишь в последний момент опустить ее, и дротик вонзился в песок… Потому что перед ним оказался не лев, это был волк!

Несколько долгих минут Франсуа оставался неподвижен. Он стоял, задыхаясь, покрытый испариной. Произошло худшее. До сих пор Франсуа еще верил, что зловещие предсказания Жана удастся предотвратить. Он хотел доказать брату и, главное, самому себе, что тот ошибается. Но вопреки тому, что полагал Франсуа, волки в этой стране все-таки водятся, а вот львы на встречу так и не пришли… Истина оказалась ужасной.

Солнце неуклонно скатывалось к горизонту. Франсуа повернул назад и поскакал. Но он был не уверен, что взял правильное направление: все вокруг казалось таким однообразным!

Тут он увидел, как к нему кто-то движется. Это был всадник. Какое-то мгновение Франсуа думал, что ошибся, но нет! Это и в самом деле оказался Эль-Биед, альбинос на своей белой лошади. Подняв облако песка, сарацин остановился возле Франсуа, сделал ему знак следовать за собой и ускакал быстрым галопом.

Отправляясь вслед за начальником евнухов, Франсуа не мог прийти в себя от изумления. Конечно же, Эль-Биед действовал не по своей воле, а повиновался приказу правителя, но Франсуа ожидал спасения от кого угодно, только не от него.

Эль-Биед скакал во весь опор по дну узкого оврага. Судя по всему, это было русло пересохшей реки. В какой-то момент альбинос резко послал свою лошадь вправо — Франсуа не понял почему. Когда он тоже подъехал к этому месту, ему показалось, что следует двигаться прямо, но вдруг Богиня тоже инстинктивно сделала такой прыжок. Альбинос обернулся, и Франсуа услышал крик ярости. Эль-Биед вытащил свою саблю и помчался назад, размахивая ею над головой.

Франсуа также обнажил саблю и стал ждать атаки. Он не понимал намерений Эль-Биеда. Вне всяких сомнений, альбинос собирался завлечь своего недруга в какую-то ловушку, которой избежала Богиня.

Видя, как сарацин несется на него во весь опор с саблей наголо, Франсуа понимал лишь одно: альбинос принадлежит к числу тех, кто не может допустить, чтобы тайны были раскрыты, кто свято хранит порядок, кто ненавидит свободу. И эту самую свободу, как Жан и предсказывал, Франсуа предстояло сейчас защищать с оружием в руках.

Он видел, как яростным огнем сверкают глаза альбиноса и багрово сверкает сабля одного цвета с заходящим солнце. Еще минута, и схватка начнется.

Однако Франсуа охватило странное ощущение: казалось, противник стремится не задеть его, а заставить отступить. Что бы это могло означать? Почти тотчас же он получил ответ. Франсуа почувствовал, как Богиня, покачнувшись, отходит назад, как если бы она падала спиной в воду.

Лошадь тревожно заржала, в то время как Эль-Биед испустил торжествующий крик. Франсуа понял, наконец, в чем заключалась смертельная ловушка. Он уже встречался с такими на бретонских берегах: зыбучие пески!

Эль-Биед не спешил уезжать. Он стоял поблизости, желая сполна насладиться зрелищем. Франсуа больше не имел возможности достать его своей саблей, но у него еще оставались дротики. Действовать следовало быстро, чтобы противник не успел отреагировать. Дротики были привязаны к седлу. Богиню все глубже засасывало вниз. Франсуа быстро схватил один из своих дротиков и, не успев прицелиться, метнул наугад изо всех сил.

Во всадника он не попал, зато задел лошадь, и результат все-таки был достигнут: заржав от боли, животное сигануло вперед и стало погружаться в зыбучие пески прямо перед Франсуа и Богиней.

Противники находились слишком далеко, чтобы достать друг друга саблями. У Эль-Биеда дротиков не имелось, а у Франсуа они еще оставались, но он не собирался ими воспользоваться. Он не хотел дарить альбиносу скорую смерть, в то время как его самого ожидала жестокая пытка.

Погружаясь в пески и смирившись с неизбежным концом, они молча смотрели друг на друга, словно сойдясь в жестоком, бессловесном поединке. Затем Эль-Биед принялся молиться, а Франсуа изо всех сил звать на помощь.

Всадники тонули в песке с разной скоростью. Богиня держалась спокойно, и погружение происходило медленно, между тем как другая белая лошадь, возможно из-за своей раны, судорожно билась, и каждое ее движение приближало гибель. Вскоре песок стал доходить Эль-Биеду до плеч, затем до подбородка. Альбинос испустил чудовищный крик, тотчас заглушённый песком. Еще какое-то мгновение два его красных глаза, огромные от ужаса, следили за врагом, а потом белый всадник исчез: на поверхности не осталось никаких следов.

Франсуа уже опустился в могилу по грудь. Он начал было молиться, как вдруг заметил вдали облачко пыли и вновь принялся кричать изо всех сил. Это действительно были люди правителя, спешившие ему на помощь. Через несколько мгновений они были на месте. Спасатели бросили утопающему веревку, которую ему не без труда удалось схватить, и стали рывками тянуть ее, чтобы освободить всадника. Наконец он выбрался из смертельной ловушки.

Но спасти Богиню было уже невозможно. Несчастное животное погрузилось в песок по самую голову. Лошадь по-прежнему не двигалась и спокойно смотрела на Франсуа. Великолепная белая грива развевалась на вечернем ветру.

Франсуа не мог отвести взгляда от этого восхитительного существа, которое пришло с ним из исчезнувшего Рима и трижды спасло ему жизнь, чтобы теперь исчезнуть в песках пустыни… Через несколько мгновений Богиня встретит Востока в далеком лошадином раю — ибо, если Творец не создал рая для этих животных, он недостоин имени Бога!

Наконец Богиня отчаянно заржала, и Франсуа отвернулся, что не видеть конца.

Чуть позже он присоединился к Абдулу Феде и его кортежу, который оказался гораздо ближе, чем он предполагал.

Солдаты словоохотливо рассказывали о произошедшей в песках драме. Зулейка подвинулась, чтобы Франсуа смог подняться на спину ее лошади. Она обернулась, и он впервые увидел слезы в ее прекрасных зеленых глазах. Самому Франсуа с трудом удалось сдержаться, но после смерти своей жены подобного потрясения он еще не испытывал.


***


20 июля 1386 года, в День святой Маргариты, около полудня один из евнухов подошел к Абдулу Феде, который смотрел, как тренируется отряд левшей.

— Господин, случилось несчастье! Твоя любимая…

Правитель побледнел и поспешил в гарем. Матильда, задыхаясь, металась на постели. Он взял ее за руку.

— Что с тобой?

Из любви к правителю Матильда выучила его язык у одной образованной рабыни, бывшей принцессы, в обязанности которой входило заниматься с христианкой.

— Ничего, господин, я умираю…

Абдул Феда с ужасом увидел, что кожа ее стала землисто-серой, яркие губы обесцветились, а тонкий рот подрагивает.

— Яд! Тебя отравили!

— Нет. Моя мать умерла так же. Она тоже сильно поправилась незадолго до смерти. Врач сказал, что это излишек крови.

— Я позову своего врача.

— Бесполезно, господин, он ничего не сможет сделать. Мне нужен не врач, а священник.

— Священник!

— Ведь во дворце есть священник.

— Я велю отвести тебя к нему.

Матильда де Боржон задыхалась.

— Нет! Любое движение приведет к немедленной смерти. Пусть он придет.

— Сюда?!

— Ради любви ко мне, господин…

Абдул Феда отдал приказ, и евнух побежал искать Жана. Он нашел христианского священника в библиотеке — смертельно пьяным. Жан сидел перед книгой с кубком в руке и заплетающимся языком, то и дело икая, декламировал четверостишия.

Раб в нескольких словах объяснил, что происходит, и выражение лица Жана тотчас же изменилось. Он поднялся и, пошатываясь, подошел к стене. Жан сразу нашел то, что искал: крест на золотом шесте, который несли во время процессий. Священник взял крест и направился к двери.

Постепенно все признаки опьянения исчезали: вот он уже передвигается уверенным шагом, лицо становится серьезным и сосредоточенным.

Жан прошел по саду, остановился перед мрачным зданием со слепыми, без окон, стенами. Тяжелые ворота были открыты; двое стражников расступились, пропуская его.

Тогда Жан поднял крест, запел «Kyrie» и вслед за этим символом Христа вошел в гарем.

У Жана был красивый чистый голос. «Christe eleison… Kyrie eleison…» Звуки григорианского пения летали под сарацинскими сводами, украшенными арабесками. Жан шествовал мимо музыкальных комнат, бассейнов, покоев. Когда он проходил, закутанные в покрывала или обнаженные женские фигуры с криками бросались врассыпную.

Наконец Жан подошел к изголовью ложа Матильды.

Услышав приближающееся песнопение, Матильда успокоилась; когда же она увидела крест, на губах ее заиграла улыбка.

— Мир этому дому и его обитателям. Ессе crux Domini [9]

Крест опустился к ее губам, и женщина поцеловала его.

Затем, прислонив длинный шест с крестом к стене, Жан опустился на колени перед постелью Матильды и благословил ее.

Абдул Феда не узнавал человека, с которым ежедневно играл в шахматы. Сейчас в нем не было ничего странного или циничного. Словно сам Бог поселился в нем и вместе с ним вошел в эту комнату.

Голос Жана звучал спокойно и умиротворяюще:

— Я обращаюсь к тебе, святой Иосиф, защитник всех умирающих. Помоги рабе Божьей Матильде, стоящей на пороге смерти, пусть с твоим благословением освободится она от дьявольских пут и достигнет вечной радости благодаря Господу нашему Иисусу Христу.

Матильда де Боржон не отрывала глаз от Жана.

— Спасибо, отец мой, я так давно не видела священника.

— Исповедуйтесь, дочь моя, настал час.

Она с трудом приподнялась и склонилась к нему.

— Отец моя, я грешна, потому что сомневалась в Господе. Я и сейчас сомневаюсь. Почему позволил он, чтобы муж мой был убит, чтобы я стала пленницей и оказалась здесь? Без сомнения, я обрела здесь счастье, но почему же не возле своих родных?

Умирающая, задыхаясь, металась на постели.

— Отец мой, правда ли, что вы магистр богословия?

— Да, правда.

— И что были советником Папы Римского?

— Да, был.

— Тогда просветите меня! Не оставляйте душу мою в отчаянии! Не позволяйте мне уйти с сомнением, которое давит мне на сердце!

Правитель Хамы с болью наблюдал за страданиями Матильды.

Жан заговорил прерывающимся голосом:

— Да, это правда, я постиг немало наук. Но чтобы открыть Господа, не обязательно открывать книги. Он везде: в цветах и животных, которые суть Божьи твари, в солнце и звездах, он в сердцах. Если вы не находите его в себе, взгляните на меня!

Неподвижным взглядом он смотрел на Матильду. Он весь словно светился изнутри. Во взгляде его читалось бесконечное доверие и почти детская надежда.

Внезапно лицо Матильды озарилось невыразимой радостью:

— Я вижу Господа, отец мой!

— Теперь, в Его присутствии, давайте вместе прочтем «Отче наш».

И они начали: «Отче наш, иже еси на небесех…» Дальше Матильда продолжить не смогла. Тело ее содрогнулось, и голова откинулась на подушку. Она улыбалась, ее широко раскрытые глаза светились радостью, почти лукавством.

Жан поднялся. Правитель Хамы не отрываясь смотрел на него:

— Что ты ей сказал? Она так страдала, но умерла почти счастливой…

— Я говорил ей о вере, о надежде.

— Ты опять обрел свою веру?

Согласно обычаю, служанки принесли факелы, чтобы поставить их по четырем углам постели.

Жан заговорил вновь, и голос его опять стал таким, какой привык слышать Абдул Феда: в нем звучали насмешка и горечь.


— Смерти я не страшусь, на судьбу не ропщу,

Утешенья в надежде на рай не ищу,

Душу вечную, данную мне ненадолго,

Я без жалоб в положенный срок возвращу [10].


Абдул Феда был так потрясен поведением Жана, что на мгновение забыл о смерти Матильды и о своей печали.

— Значит, ты по-прежнему не веришь?

— Как можно быть таким непостоянным? Истина — в «Четверостишиях», я знаю это раз и навсегда.

— Но тогда как смог ты дать умирающей то, чем сам не обладаешь?

— Я только что понял смысл самой глубокой из всех книг: существуют одни лишь слова. Вера, надежда — только звук. Я обладаю словами, и у меня есть власть отдавать их тому, кто просит. Позволь мне удалиться. Мне необходимо поразмыслить над этим открытием.

Слуги приступили к последнему туалету Матильды де Боржон. Абдул Феда внезапно ощутил, как нестерпимая боль овладевает им. Он повернулся к Жану.

— Я тоже страдаю. Какие слова ты найдешь для меня?

— Я дам тебе то единственное, что не является пустым словом: мою руку.

И правитель Хамы взял руку, которую протянул ему раб-христианин, руку, изуродованную пытками, сильно сжал ее и прошептал:

— Спасибо, друг мой.


***


Шахматных партий не было почти целый месяц. Охваченный горем, Абдул Феда потерял интерес ко всему на свете и не хотел никого видеть. Что касается Жана, им овладел очередной приступ малярии, еще более жестокий, чем предыдущий, и врач, который боялся, не окажется ли натиск болезни в этот раз смертельным, не отходил от постели Жана. Франсуа тоже беспрестанно находился с братом и вынужден был выслушивать страшные слова: волки подошли еще ближе, они уже выбрались из леса, они рыщут по поляне…

Приступ закончился незадолго до Успения. И именно 15 августа Абдул Феда решил положить конец своему трауру и попытаться вновь обрести вкус к жизни. Первое, что он сделал, — это позвал Жана сыграть с ним партию в шахматы.

Жан явился, как обычно, на закате. Видно было, что на этот раз, против обыкновения, он не выпил ни капли. Повелитель сразу заметил это.

— Ты больше не пьешь?

— После смерти этой женщины все изменилось. Я понял, что роль моя состоит не в том, чтобы напиваться допьяна. Моя задача важнее: раздавать слова.

— Даже если сам ты в них не веришь?

— От этого я только лучше стану их произносить. Я буду говорить их каждому так, как он хочет их услышать.

— И кому ты намерен раздавать их, эти слова?

— Вот это главный вопрос. Именно поэтому я должен уехать. Здесь я чужак — и почти бессилен что-либо сделать. Мое слово я смогу принести только своим.

Абдул Феда покачал головой.

— Я понимаю тебя, черная ладья. Но при всем благородстве и величии твоих планов не уступлю. Правила остаются неизменными. У тебя есть лишь одна возможность уехать: выиграть у меня в шахматы.

— Знаю. Вот почему сегодня вечером я выиграю у тебя.

— Ты так уверен в выигрыше?

— Да.

— Прежде я не замечал, что ты хвастлив.

— Я не хвастлив. Давай играть.

Партия началась так же, как и все предыдущие. Два игрока, уверенные в том, что силы их равны, вступили в поединок со всей возможной осмотрительностью, и долгое время положение на доске оставалось равным. Но наступил момент, когда все изменилось. До сих пор на этой стадии игры партия в лучшем случае сводилась вничью, но чаще — каждым своим ходом Абдул Феда демонстрировал полное владение ситуацией. Это приносило ему преимущество, а затем и победу.

На сей же раз преимущество оказалось на стороне Жана. Напрасно Абдул Феда пытался изменить положение и подолгу напряженно размышлял над фигурами. Вскоре он оказался зажат со всех сторон, и все его усилия освободиться приводили лишь к тому, что он запутывался еще сильнее, как рыба в ячейках сетки.

После очередного хода противника правитель побледнел, губы его задрожали. Он произнес несколько аятов из Корана:


— Когда неотвратимое событие наступит —

Нет ни одной души,

Которая в приход его не верит, —

Одних повергнув в униженье,

Других почетом увенчав;

Когда смертельной дрожью сотрясется вся земля,

И горы раскрошатся в пыль,

Став рассыпающимся прахом [11]


Жан спросил:

— Зачем ты читаешь суру «Неотвратимое событие»? Это ведь не час твоей смерти и уж тем более не час Высшего суда.

— Именно этот час! Я всегда знал, что он придет, и все-таки не хотел верить.

Властитель указал на шахматную доску.

— Взгляни! Вот она, моя смерть. Она начертана здесь. Эти фигуры стали ее отражением. Я могу еще сделать несколько ходов, но знаю, что все равно проиграю. День этот неминуемый, потому что можно выиграть десять тысяч партий, а потом случится последняя.

Абдул Феда решился на ход, который, как ему казалось, мог бы немного отсрочить разгром. Он ошибался. Жан ответил, не задумавшись ни на мгновение. Ход черных оказался столь же блестящим, сколь и неожиданным: христианин пожертвовал королевой. Это был удар, которого противник отразить не мог.

Повелитель Хамы поднялся.

— Спасибо, черная ладья. Благодаря тебе моя агония была краткой. Больше я никогда не буду играть.

Он бросил на своего соперника острый взгляд.

— Но если сегодня ты точно знал, что выиграешь у меня, значит… ты мог это сделать уже давно?

— Да.

— Ты проигрывал специально?

— Да.

— Но почему? Почему ты избрал рабство? Ведь ты был бы уже свободным!

— Потому что я хотел найти книгу и понять ее. Дозволишь ли ты мне позвать брата?

— Ты хочешь уехать прямо сейчас? Нынче ночью?

— У меня осталось не очень много времени.

Абдул Феда вспомнил про Зулейку.

— А черная королева?

— Она не была ставкой в нашей игре. И потом, ей будет лучше здесь. Возможно, черная королева заполнит пустоту, оставленную в твоем сердце белой.

Франсуа был поднят с постели и приведен к игрокам. На сей раз у него не оставалось никаких сомнений по поводу причины этого пробуждения. Впрочем, Жан сразу сказал ему:

— Мы уезжаем.

Франсуа спросил у брата, поедет ли с ними его подруга. Услышав отрицательный ответ, он почувствовал укол в сердце. Даже если Франсуа и не любил Зулейку настоящей любовью, они стали очень близки и понимали друг друга с полуслова. В их отношениях таилось что-то чарующее. И даже вернее, чем их ночи любви, в его памяти останется первая их встреча: черная королева поднимает на него глаза цвета прозрачных вод Оронта…

Властитель Хамы распорядился:

— Мои люди проводят вас до Латакии. Вы получите золото, чтобы заплатить за путешествие. Там, в порту, всегда можно найти византийский корабль, который торгует с вашей страной.

Жан попрощался с ним и повернулся, чтобы уйти, но Абдул Феда задержал его, тронув за рукав.

— Прошу тебя, черная ладья, еще одно четверостишие, последнее…

Жан подошел к шахматной доске. Рядом на низеньком столике стояла коробочка резного дерева, в которой лежали засахаренные фрукты — игроки лакомились во время партии.

Жан взял в руки черного короля — христианского, смутно напоминающего Людовика Святого, — и бросил его туда. Чудесная фарфоровая фигурка разбилась, рассыпавшись на тысячи кусочков. Затем поднял белого короля, великолепного сарацина, который мог быть Саладином, и сделал с ним то же самое. Блестящие белые и черные осколки смешались.

А Жан снимал с доски все фигуры и пешки, одну за другой, и отправлял их в общую кучу обломков, произнося при этом:


Мир я сравнил бы с шахматной доской:

То день, то ночь. А пешки? —

Мы с тобой. Подвигают, притиснут — и побили;

И в темный ящик сунут на покой [12].


Глава 4

ПЕРСТЕНЬ С ВОЛКОМ

В 1386 году Французское королевство оставалось в том же состоянии, в каком шестью годами раньше покинул его Франсуа, то есть в состоянии мира. Карлу V наследовал после его смерти двенадцатилетний сын. В ожидании совершеннолетия юный Карл VI передал бразды правления своим дядьям: Людовику Анжуйскому, Жану Беррийскому, Филиппу Бургундскому и Людовику Бурбонскому.

Все они более или менее достойно выполняли возложенную на них задачу. Прежде всего, они посоветовали королю вместо дю Геклена назначить коннетаблем его друга Оливье де Клиссона. Воспользовавшись заменой суверена, многие провинции и города, и среди них Париж, решили было взбунтоваться, но их тут же присмирили, и порядок был восстановлен.

В области внешней политики дела шли неплохо. Чтобы установить союз с Германией, юный король женился на очаровательной Изабелле Баварской. Без сомнения, самые большие проблемы всегда возникали с Англией, хотя в данный момент здесь все выглядело относительно спокойным. Перемирие установилось длительное и прочное.

Впрочем, и во многом другом схожесть между двумя королевствами была поразительной. Ричарду II было десять лет, когда он стал наследником Эдуарда III. Он тоже доверил управление страной дядьям.

По мере того как юные суверены росли и взрослели, становилось все яснее, что они чрезвычайно походят друга на друга. Оба в своих высказываниях проявляли ту же сдержанность, то же искреннее стремление к миру. Когда же они сместят дядьев, чтобы управлять самостоятельно, — что не замедлит произойти, — они, несомненно, постараются встретиться и договориться.

Во Франции сын Карла V Мудрого уже заслужил имя «Возлюбленный». Вне всякого сомнения, этот юноша должен стать столь же великим королем, что и его отец.


***


После спокойного морского путешествия на корабле византийского торговца Франсуа и Жан де Вивре 21 сентября 1386 года, в День святого Матфея и первый день осени, достигли берегов Франции в Эг-Морте.

Франсуа был не на шутку взволнован при виде этих величественных стен. Именно отсюда в 1248 году Людовик Святой отправился в Седьмой крестовый поход. На одном из многочисленных кораблей его войска плыл никому не известный воин с ярко-рыжей бородой, которого звали еще не Эд де Вивре, а просто Эд.

Едва причалив к берегу, оба брата поспешили в Авиньон. Франсуа купил лошадь, но Жан был слишком слаб, чтобы скакать на столь норовистом животном, и вынужден был довольствоваться мулом. Братья путешествовали вдоль правого берега Роны, совершая множество мелких перегонов, потому что, помимо всего прочего, было очень жарко и Жану приходилось прятаться от солнца.

Во время пути он почти все время молчал. Отыскав книгу, Жан мало что объяснил брату. Тот понял только, что для автора «Четверостиший» значение имели лишь вино и женщины, а Бог представлялся иллюзией. Но если так, то зачем все-таки Жан хотел вернуться к Папе?

Следуя вдоль реки, Франсуа задавался множеством других вопросов. Что он будет делать дальше? Вообще-то следовало бы вернуться в Вивре, но Франсуа не мог скрывать правду от самого себя: дни его брата сочтены, и если тот попросит его остаться, Франсуа не сможет отказать ему в поддержке.

Поддержка… Действительно ли дело заключается в ней? Франсуа вспомнил о волках, которые приближались к нему с каждым новым приступом болезни брата, и о его таинственных словах: «Однажды мы соприкоснемся: это случится в день моей смерти»…

По мере того как они подходили к Авиньону, Франсуа чувствовал, как страх охватывает его все сильнее.


***


Утром в субботу 29 сентября показались стены папского города. Франсуа был поражен совпадением: ровно шесть лет назад он покинул Францию и по ту сторону Альп оказался на диком празднике святого Михаила. Проезжая по улицам Вильнев-лез-Авиньон, затем по бесконечному мосту Сен-Бенезе, самому длинному, какой ему когда-либо приходилось видеть, он пытался вспомнить, когда в последний раз случалось ему бывать в этих местах.

Вспомнил: в 1370 году, когда он возвращался из Испании с дю Гекленом. Франсуа внимательно смотрел по сторонам. Прошло шестнадцать лет, но с тех пор ничего не изменилось. Все тот же дворец с гладкими стенами, с массивными остроконечными башнями…

Поскольку они уже подъезжали к концу моста, Жан остановился и тоже окинул взглядом дворец, четко вырисовывающийся в чистом сентябрьском воздухе. Он задумчиво произнес:


— В Книге Судеб ни слова нельзя изменить.

Тех, кто вечно страдает, нельзя извинить.

Можешь пить свою желчь до скончания жизни:

Жизнь нельзя сократить и нельзя удлинить [13].


Потом пришпорил своего мула и устремился вперед по улочкам города.

Когда они были здесь вместе с дю Гекленом, Франсуа не въезжал в город — ни на пути туда, ни при возвращении обратно. Слишком осторожный Папа не открыл ворота войску. И сейчас Франсуа оказался в Авиньоне впервые.

Он сразу окунулся в поистине космополитический мир. Были здесь евреи, легко узнаваемые по своим ермолкам, жители южных стран с матовой кожей (и среди них — женщины в пестрых платьях), бледные французы, разговорчивые итальянцы. На лангдойле говорили мало, больше на окситанском языке [14], который Франсуа знал весьма посредственно, но в основном изъяснялись на латыни.

Ведь в конечном итоге больше всего поражало собравшееся в Авиньоне множество священнослужителей. Встречались они повсеместно и принадлежали к всевозможным сословиям, начиная с тринадцатилетних причетников, учащихся первого года, и заканчивая кардиналами, выступающими в сопровождении огромной толпы приближенных, которая шествовала впереди и громкими криками освобождала для своих повелителей улицу.

Несколькими минутами позже Франсуа вступил в ворота дворца, украшенные гербом Клемента VII, и оказался в огромном внутреннем дворе. Несмотря на раннее утро, там царило оживление. Проходили, уходили, собирались группами разные люди, причем не только священнослужители: встречались там рыцари, солдаты, слуги всех мастей.

Но Жан видел лишь одного человека. Расталкивая всех, он приблизился и опустился перед ним на колени.

Это был худой, высокий кардинал, довольно пожилой. Судя по всему, он отличался завидной энергией. У него были впалые щеки и пронзительный взгляд; из-под широкополой шляпы выбивались седые вьющиеся волосы.

Жан заговорил с ним:

— Ваше преосвященство…

Священник отпрянул от удивления, но потом рывком поднял его и заключил в объятия.

— Жан! Ты жив!

— Да, ваше преосвященство.

— Ты не называешь меня отцом? Разве я не твой духовный отец?

— Больше, чем когда-либо, pater.

— Что с тобою случилось?

Жан не ответил. Он вновь опустился на колени, и Франсуа последовал его примеру. Во дворе появился какой-то человек, одетый в белое. Это был он, Папа в Авиньоне!..

Клемент VII был высокого роста и держался важно и величественно. Трудно представить себе больший контраст с Урбаном VI. Казалось, Клемент излучает мудрость, ученость, уверенность в себе.

— Вы что-то припозднились по пути из Рима, сын мой. Ваш крестный отец успел сделаться великим исповедником [15]. Так где же вы были?

— У сарацин, ваше святейшество.

— И что вы там делали?

— Боюсь, нашел там истину.

— Истину… Вижу, разговор нам предстоит трудный. Идемте. И вы тоже, кардинал.

Клемент VII поднял Жана, затем Франсуа.

— Что касается вас, сир де Вивре, я помню о вас.

Франсуа увидел, как Папа в сопровождении кардинала и Жана выходит со двора. По взгляду, брошенному на него Клементом VII, у Франсуа создалось странное впечатление: Папа его прекрасно знает… Конечно, Клемент осведомлен о поединке и его результатах, но он знает о сире де Вивре что-то еще. Нечто более глубинное и куда более личное.

Между тем Папа, пройдя через весь двор, вошел в зал для аудиенций, огромное помещение с двойным сводом, где тоже было очень много людей, приближенных и просто просителей, которые при виде Папы бросились к нему.

Но Клемент приказал стражникам отстранить всех. Остановившись возле круглой скамьи, на которой заседал высший церковный суд, Папа велел Жану говорить.

Тот не стал скрывать ничего. Он рассказал о своем пленении, о болезни и найденной книге. Не цитируя четверостишия дословно, он изложил их содержание, которое отныне стало для него истиной. Затем поведал о смерти Матильды де Боржон и о том, какое откровение снизошло на него благодаря ей: он, Жан де Вивре, должен нести слово истины тому, кто в нем нуждается.

Закончив свое повествование, он соединил ладони в молитвенном жесте:

— Я ничего не скрыл от вас, святейший отец. Теперь я хотел бы уйти. Я должен ходить из города в город. Хотя Бог и покинул меня, я надеюсь сеять вокруг себя добро.

Клемент VII улыбнулся.

— Вы не уйдете! Я хотел бы вознаградить вас по заслугам. Епископ Бергамский только что скончался, и вы займете его место. Ваше посвящение состоится завтра, на большой воскресной мессе. Поскольку епархия находится на территории, принадлежащей Урбану, появиться там вы не сможете. Вы останетесь здесь.

Жан пробормотал:

— Но, ваше святейшество, я же только что признался вам…

Клемент VII взял его искалеченные руки в свои.

— Ваша плоть страдала ради меня: нужны ли какие-то слова? Но еще сильнее страдало ваше сердце. Я хочу, чтобы вы распространяли слово Господа от моего имени. Ибо что бы вы об этом ни думали, именно Господь вещает вашими устами.

Жан молчал несколько секунд, затем с умоляющим видом поднял голову.

— Остается еще мой брат, ваше святейшество. Нам нельзя разлучаться: я могу умереть в любую минуту, а вы знаете, что мне нужно выполнить важную миссию по отношению к нему.

— Знаю. Приведите его.

Когда Жан вышел, аббат Монт-о-Муана, ставший великим исповедником, испустил глубокий вздох:

— Святой отец, он всегда был мне как сын. Я обучил его всему, что знал сам, и вот результат!

— Вам не в чем упрекнуть его, кардинал. Все силлогизмы, все книги Аристотеля и отцов Церкви ничего не значат рядом с такой душой, как душа Жана де Вивре.

— Но кем он теперь станет?

— Тем, для чего приуготовил его Господь, — святым.

Папа замолчал: перед ним предстал Франсуа.

— Сир де Вивре, вы достойно сражались в Риме ради нашего дела, и я хочу вознаградить вас. Вы станете рыцарем моей почетной гвардии. Вы получите доспехи и щит с моим гербом. Но это еще не все. Вы мечтали о крестовом походе?

— Всю свою жизнь, ваше святейшество.

— Так вот, поговорите об этом с кардиналом камерарием. Вы были в стране сарацин, ваш опыт может оказаться бесценным. Ваше мнение будет изучено самым внимательным образом.

Явился еще один рыцарь почетной папской гвардии и увел Франсуа, чтобы тот примерил форму и знаки отличия, приличествующие его новым обязанностям: доспехи наитончайшей работы, с перевязью наискосок, на которой были вычеканены два скрещенных золотых луча.

Своего брата Франсуа увидел только на следующий день при обстоятельствах самых поразительных. Франсуа только что узнал, что Жан назначен епископом, и присутствовал на его посвящении Клементом VII, которое происходило в Клементинской капелле папского дворца.

Сира де Вивре посадили в первый ряд. Облаченный в свою великолепную форму, он присутствовал на службе и видел, как Папа у подножия алтаря передал Жану ризу, жезл и митру. Итак, Жан сделался епископом, а Франсуа — рыцарем папской гвардии и в скором времени станет участником крестового похода! А ведь всего каких-нибудь три месяца назад они оба были рабами. Почти невозможно вообразить такую резкую перемену положения. Просто чудо!

Восторженное состояние не покидало его весь день. Наконец Франсуа добрался до пожалованного ему особняка, который располагался неподалеку от папского дворца. К услугам нового хозяина отныне были оруженосец, повар, двое слуг и горничная.


***


Уже назавтра Пьер де Крос, кардинал камерарий, вызвал Франсуа во дворец. Франсуа испытал глубокое волнение, представ перед этим знаменитым человеком, вторым лицом в Церкви после Папы. Сир де Вивре долго рассказывал о пребывании в плену у сарацин, о своем военном опыте, проявленном на службе у правителя Хамы.

Внимательно выслушав рассказ, Пьер де Крос заговорил в свою очередь. Его точка зрения была хорошо известна. В полной мере его правоту Франсуа осознает позже, ведь проблема эта является не столько военной, сколько — и, прежде всего — политической. Для начала следует добиться, чтобы между Францией и Англией был подписан мир и чтобы была одержана победа над тем Папой, который находится в Риме. И в том и в другом направлении дела идут весьма неплохо.

Что касается Жана, ему тоже был подарен дом неподалеку от церкви Сен-Дидье, прекрасное строение в провансальском стиле, украшенное фресками работы итальянских мастеров.

В следующее воскресенье, 7 октября, собралась толпа — дворяне, горожане, простой народ, — чтобы послушать его первую проповедь, ибо в городе быстро распространились слухи о Жане, епископе Бергамском. Это тот самый, который был в тюрьме у Урбана VI, а потом в плену у сарацин? Это тот самый выдающийся теолог, одно из светил Парижского университета? Нет никаких сомнений, человеком он должен быть необыкновенным.

Когда настал час проповеди и Жан поднялся на кафедру, наступила такая тишина, что, казалось, выражение «благоговейное молчание» не могло бы найти лучшего применения. Жан долго разглядывал собравшихся, переводя взгляд с одного человека на другого, а затем сильным голосом резко бросил в толпу:

— Нет!

Наступило замешательство. Верующие смотрели на епископа Бергамского и молчали, а он тоже внимательно рассматривал их лица, словно изучая в мельчайших подробностях.

Затем он продолжил голосом спокойным и хорошо поставленным:

— Братья мои, я здесь, чтобы научить вас любви к словам, и первое среди них — это слово «нет».

Проповедь, которую стал читать Жан, не была классической, она держала собравшихся в постоянном напряжении, настолько тон ее был простым и проникновенным. «Нет» — необходимое условие чистоты, нравственности, достоинства. Нужно уметь говорить «нет» даже в самых трудных и жестоких обстоятельствах: «нет» искушениям, компромиссам, лжи, предательству. «Нет» было по преимуществу словом честных людей, святых, мучеников. И только после «нет» можно сказать «да»…

Жан говорил голосом прерывистым, задыхающимся. Верующие в церкви Сен-Дидье видел, как двигаются на кафедре его руки, более чем красноречивые свидетельства того, как порой приходится говорить «нет» мученикам!..

И вот он заговорил о «да»: «да» Богу, «да» любви, «да» вечной жизни… Голос проповедника внезапно переменился. Теперь в нем появилось нечто божественно небесное. Показав своим слушателям муки борьбы с самим собой, другими людьми и демоном, теперь он увлекал их в благословенные края. Каждый из присутствующих, не в силах оторваться от его губ, почти явственно ощутил, как вступает в область чудесного блаженства, возносится вместе с ним к небесам мыслями своими и сердцем.

По окончании мессы в рядах верующих, покидающих церковь, кто-то произнес:

— Иоанн Златоуст!

Имя подхватили, и вскоре его уже повторяла вся толпа. Да, Жан, епископ Бергамский, походил на того святого грека, прозванного Златоустом за восхитительную чистоту его слов. Он действительно был Иоанном Златоустом, а быть может, в дальнейшем — как знать? — и святым Иоанном Златоустом!

Слава Жана де Вивре, прозванного Жаном Златоустом, вскоре вышла за пределы Авиньона. Из соседних деревень родители стали приносить своих немых детей, чтобы он помог им заговорить. Они убедили себя, что человек, столь проникнутый божественным словом, может с легкостью распространять это слово вокруг себя.

Чуда не произошло: немые дети не заговорили, но Жан оставил их у себя, чтобы научить читать. Вскоре их собралось уже столько, что ему пришлось снять дом неподалеку от своего и пригласить других священников, чтобы те занимались детьми.

Но и умирающих Жан не забывал. Никто лучше его не умел найти слов утешения в последний миг. Слухи распространяются быстро, и отныне все хотели именно его, звали именно его. И он приходил даже в самые отдаленные деревни, даже в самую смрадную хижину, даже глубокой ночью или в грозу.

Считая торжественность признаком уважения, особенно по отношению к беднякам, Жан, епископ Бергамский, всегда надевал парадное облачение, ризу, митру, брал жезл. Его сопровождали пятеро священников. Первый шел впереди, неся крест на длинном золотом шесте, четверо других окружали его, держа в руках по зажженной свече. Войдя, он произносил:

— Мир дому сему и его обитателям. Ессе crux Domini.

Затем ставил свечи по четырем сторонам постели и наклонялся к умирающему:

— Пусть эти огни символизируют зарю, которая ожидает тебя.

Выслушав исповедь больного, для того чтобы тот в свою последнюю минуту чувствовал себя как можно ближе к Богу, Жан просил принести умирающему то, что было предметом его забот, трудов и любви в его земной жизни. Так, виноградарю подавали стакан вина, крестьянину — колос, сорванный в его поле, столяру — изготовленное им изделие, к матери Жан подводил детей. Затем, выполнив свою миссию, он удалялся, оставляя позади себя мир и покой.

Через несколько месяцев не осталось ни одного человека, который не знал бы о епископе Бергамском, и в святости его никто не сомневался.

Все это время Франсуа, потеряв брата из виду, уже скучал в своих прекрасных доспехах в ожидании крестового похода, который все никак не объявляли.


***


Ровно через год — день в день — после их приезда в Авиньон словно гром грянул среди ясного неба. В среду 2 октября 1387 года в папском городе стала известна страшная новость: по ту сторону Роны, в Вильнев-лез-Авиньон, объявилась чума!

В течение всего дня вместе с другими рыцарями почетного караула Франсуа объезжал местность, организовывал патрули, отдавал приказы солдатам. Болезнь ни в коем случае не должна перебраться через реку! Если кто-либо попытается переплыть Рону на лодке, он немедленно должен быть убит. И, разумеется, единственный мост, мост Сен-Бенезе, становился объектом самого строгого наблюдения.

Франсуа вернулся к себе лишь вечером. Гарнизон был весьма многочисленным: около тридцати человек. Удостоверившись в том, что каждый находится на своем посту, Франсуа отдал приказ на ночь:

— Мост должен освещаться факелами. Пусть лучники стреляют во всякого, кого увидят. И не только в человека. Собаки, кошки, крысы — ни одно живое существо пройти не должно!

Командира уверили, что приказ будет выполнен, и он отправился к дому.

Шагая по авиньонским улицам, Франсуа чувствовал сильнейшую тревогу. Много раз после Черной Чумы болезнь опять посещала землю Франции, но он надеялся, что ему никогда больше не доведется встретить ее на своем пути. Внезапное возвращение чумы принесло множество воспоминаний, которые он хотел бы забыть навсегда.

Внезапно какой-то священник преградил ему путь и заговорил, разом вырвав Франсуа из глубокой задумчивости:

— Монсеньор!.. Епископ Бергамский!.. Ему очень плохо. Он требует вас!

Оглушенный этим известием, не в силах справиться с волнением, Франсуа бросился бежать вслед за священником и ворвался в дом Жана, расположенный рядом с церковью Сен-Дидье. Он поднялся на второй этаж, где Жан устроил себе спальню.

Некогда жилище епископа Бергамского отличалось роскошью и было устроено с прекрасным вкусом. Но когда здесь поселился Жан, он превратил свое обиталище в монастырскую келью. Роскошную мебель он отдал Папе, велел замазать известью фрески на потолке и выстелить соломой мраморные плиты. В просторной спальне он оставил лишь большой сундук, служивший ему одновременно постелью.

Там Франсуа и нашел его. Жан дрожал и стонал. При виде брата он принялся кричать:

— Волки!..

Франсуа сделался бледнее стен, выбеленных известью… Чума! Волки! Безмятежность и покой, обретенные им в Авиньоне, исчезли в один миг. Разве такое должно было с ним случиться? В глубине души он с самого начала был убежден, что никакого крестового похода не будет, что все разговоры о священной войне — всего лишь комедия, предлог, чтобы заставить его остаться. Истинная причина заключалась в этой ужасной встрече с братом.

Тот смотрел на него, не узнавая.

— Волки! Они вышли на поляну! Осторожнее: они вокруг тебя. Они подходят! Они касаются тебя!

«Мы соприкоснемся в день моей смерти…»

Франсуа охватила паника. Он схватил руки Жана в свои:

— Не умирай!

Какое-то мгновение Жан де Вивре неподвижно смотрел на своего брата. Затем температура резко упала, а лицо больного покрылось обильным потом. Период сильной лихорадки и бреда миновал.

Он слабо улыбнулся.

— Пытаюсь…


***


Жан не умер. Этот приступ, более жестокий и продолжительный, чем все прежние, чуть было не унес его навсегда, но больной собрал все оставшиеся у него силы, чтобы поддерживать в себе жизнь.

Франсуа не оставил его и пережил настоящий кошмар. По ту сторону Роны продолжала свирепствовать чума, но, учитывая состояние его брата, святой отец временно избавил его от службы.

Несчастное тело Жана казалось таким истощенным, что на него невозможно было смотреть без содрогания. Исхудавшие руки и ноги напоминали конечности скелета, золотая булла с сухим шелестом терлась о выступающие ребра, вид иссохшей, с ввалившимися щеками, головы внушал настоящий ужас, настолько походила она на череп.

Франсуа постелил для себя в комнате брата соломенный матрас. Он оставался здесь днем и ночью. Он дрожал, когда настигнутый рвотным позывом Жан начинал кашлять, задыхаясь и сотрясаясь всем телом; он дрожал, когда во сне пульс брата становился таким слабым, что почти не прощупывался. Ужас охватывал Франсуа, когда во время приступов лихорадки Жан кричал, глядя на него глазами, вылезшими из орбит:

— Волки! К тебе приближаются волки!

Когда приступ ослабевал, Жан набирался новых сил для борьбы: вытягивался на сундуке, служившем ему постелью, и молчал. Франсуа молчал тоже. В глубине его души росло удивление. Он давно уже смутно догадывался, что в момент смерти Жан сообщит ему нечто, явит перед ним сокровенную тайну. Но тот все хранил безмолвие.

В течение недели приступы случались ежедневно. На улице перед домом жители Авиньона на коленях молились об исцелении своего Жана Златоуста. В церкви Сен-Дидье, где горели сотни свечей, одна месса сменяла другую.

Кардинал великий исповедник ежедневно являлся навестить и ободрить своего крестника. Папа Клемент VII тоже лично приходил к изголовью больного. Но в тот момент Жан пребывал в сильном бреду и не узнал его. Получая благословение, он выл по-волчьи.

В течение десяти последующих дней приступы случались через день, затем в течение еще девяти — через два. Наконец на День всех святых приступа не было третий день подряд: все закончилось, кризис миновал.

Франсуа вернулся к себе, чтобы немного отдохнуть. На улицах говорили о чуме, о которой он уже почти забыл, хотя она свирепствовала совсем рядом. Сильный очаг ее по-прежнему находился в Вильнев-лез-Авиньон, но благодаря суровой бдительности стражей реку она не пересекала.

Пробили повечерие, и Франсуа собирался отправиться спать, когда услышал, как кто-то сильно колотит в дверь. Подойдя к окну, он узнал того священника, который сообщил ему о болезни Жана.

— Монсеньор, епископ вас зовет.

— Только не говорите, что…

— Нет, болезнь не возобновилась. Он чувствует себя хорошо, насколько это возможно в его состоянии. Просто он хочет вас видеть. Еще он просит, чтобы вы принесли свой герб.

— Герб!

— Да, монсеньор, ваш семейный герб.

Франсуа охватила дрожь. Необычность и торжественность этой просьбы, почти трагический голос, передавший ее, внушали ему благоговейный ужас.

— Вы мне объясните, в чем дело?

— Я ничего не могу объяснить, монсеньор. Монсеньор епископ Бергамский сам все скажет… Пора идти. Думаю, времени терять нельзя.

Франсуа наскоро оделся и поверх одежды повесил на грудь свой герб, «раскроенный на пасти и песок». Затем вслед за священником отправился к церкви Сен-Дидье, к дому брата.

На первом этаже, беленом известью и пустом, как и весь остальной дом, молились на коленях четыре священника; они были так погружены в молитву, что не обратили никакого внимания на вновь пришедших. Пятый священник тотчас присоединился к ним.

Сходя с ума от беспокойства, Франсуа бросился вверх по лестнице. Жан лежал на своем сундуке-постели. При виде брата он приподнялся на локтях. Он по-прежнему был чудовищно бледен, но взгляд его стал живым и ясным. Франсуа счел, что Жан выглядит гораздо лучше, чем несколько часов назад, когда они расставались.

— Что с тобой?

Брат ответил ему спокойно, с легкой улыбкой:

— Я умираю.

Франсуа бросился к нему:

— Но ведь ты же выздоровел!

— Да, но я умираю.

— Откуда ты можешь знать?

— Потому что я так решил!

Франсуа взял руку брата и, забыв о его состоянии, принялся сильно ее трясти.

— Ты же не собираешься покончить с собой? Совершить преступление?

— Оставь самоубийц в покое! Это несчастные люди, они могут называться как угодно, только не преступниками. Во всяком случае, я не собираюсь сам положить конец своему существованию.

— Тогда что?

— Скажу позже. Сейчас речь не об этом.

Они замолчали. Жан посмотрел брату прямо в глаза и снова слабо улыбнулся.

— Ты знаешь, который час?

— Я слышал, как не так давно пробили повечерие.

— А ты знаешь, в каком часу ты родился?

— Перед заутреней.

— Значит, скоро ровно пятьдесят лет. Минута в минуту.

Сам не замечая, Франсуа задрожал.

— При чем здесь пятьдесят лет? И почему ты попросил меня прийти к тебе с гербом?

— Не догадался?

— Клянусь, что нет.

Голос Жана внезапно стал торжественным:

— Скоро прозвонят заутреню! Если ты задашь мне вопрос, я отвечу. Если нет, сообщу тебе о том, как умру; но не более.

— Какой вопрос?

— Главный вопрос. Есть только один такой. И ты прекрасно это знаешь!.. Обратись к себе и подумай.

Франсуа закрыл глаза. Вопрос… Конечно же, он знал. Знал всегда, но никогда не осмеливался не только произнести его вслух, но даже и подумать об этом. Франсуа спрятал его, этот самый главный вопрос, зарыл глубоко в себя, чтобы он никогда не вышел на поверхность, потому что был самым страшным из всех.

Именно он скрывался за бесконечными волками, сновидениями, полными кошмаров, за всеми страхами, которые довелось испытать ему в жизни, и когда он был подростком, и когда стал взрослым мужчиной. Это был ужас из ужасов, единственное, чего он, Франсуа де Вивре, действительно боялся в этом мире.

Но он также знал — и знал с самого начала, — что вопрос этот сильнее его. Однажды он окажется у него на губах. И этот день, это мгновение, наконец, наступили.

Франсуа услышал собственный голос:

— Жан, что сказала тебе наша мать перед смертью?

Он вновь открыл глаза. Казалось, Жан испытывает невероятное облегчение. Он прошептал:

— Наконец-то!

С начала болезни на Жане была лишь рубашка с вырезом на шее. Золотая булла раскачивалась у него на груди. Он расстегнул застежку на цепочке.

— Помнишь, что я сказал тебе, когда мы были в плену у правителя Хамы: «В день моей смерти мы соприкоснемся»?

— Я все время думал об этом.

Жан вложил золотую буллу в руку брата.

— Вот. Это случилось. Мы соприкоснулись.

Франсуа стоял неподвижно с буллой в руке.

— Какое отношение имеет булла к моему вопросу?

— Открой.

— Она открывается?

— Конечно! Это просто коробочка, которую заказал папа Иннокентий VI, чтобы она хранила мою тайну.

Буллу и в самом деле можно было открыть. Повернув маленький винтик, Франсуа медленно поднял крышку. Словно просверк молнии осветил комнату. На свет появился серебряный перстень в виде волчьей головы с оскаленными клыками; на месте глаз сверкали два черных гагата.

— Перстень с волком!

— Дай его мне, пожалуйста.

Франсуа машинально повиновался. Жан надел перстень на безымянный палец левой руки. Он был таким худым, что перстень, сделанный для женской руки, пришелся ему впору.

— Скоро он возвратится к тебе. Ты подгонишь по размеру и будешь носить. А теперь верни мне буллу. Она пуста и ляжет со мною в гроб как доказательство того, что я выполнил свою миссию: вручил тебе перстень с волком.

Мысли в голове у Франсуа путались.

— Тебе передала перстень наша мать? Об этом она с тобой говорила?

— Нет. Я взял его у нее после смерти. Под перстнем на ее пальце был след сильного ожога. Всю жизнь я задавал себе вопрос, что бы это могло означать. И так и не нашел ответа. Думаю, перстень с волком и страдание как-то связаны.

Страдание… Франсуа сейчас не страдал. Он находился где-то очень далеко. Только что услышанные слова казались какими-то нереальными, и, тем не менее, он был уверен: они навечно отпечатались у него в памяти и раз и навсегда изменят его жизнь.

На другой стороне улицы, на колокольне церкви Сен-Дени оглушительно пробили два удара заутрени. Жан выпрямился на своем ложе.

— День всех святых закончился. Настал День поминовения усопших. Ты — как раз на середине своей жизни.

— Я не понимаю.

— Тебе пятьдесят лет, и еще пятьдесят лет жизни ожидают тебя. Ты проживешь целый век — вот что сказала мне мать перед смертью.

Франсуа повторил:

— Я не понимаю…

— Есть такое поверье: дети, родившиеся в последний час Дня всех святых, проживут целый век. А ты появился на свет как раз на «Отче наш» перед заутреней. Так сказала нашей матери повивальная бабка, женщина по имени Божья Тварь.

Божья Тварь… Это она передала ему свою науку — терпение. Все сходится! Франсуа почувствовал, как под ногами его разверзлась бездна. Или нет: внезапно на его пути выросла гора — огромная, непреодолимая, высотою в полвека…

Он резко встряхнул головой.

— А почему я должен верить? Может, это просто легенда?

— Наша мать верила. Это было смыслом ее жизни.

— А ты, ты тоже веришь?

— Я думаю о ее смерти. Кашляя кровью, она повторяла мне: «Жан, сделай так, чтобы он поверил!» Когда глаза ее заволокла дымка, она все повторяла: «Поклянись мне, что он поверит!» Ее последним словом было: «Поклянись!» Она задохнулась и больше не смогла ничего произнести. Франсуа, я поклялся, и ты должен поверить. Ради нее, которая умерла, ради меня, который умрет скоро.

Однако не воспоминания об агонии матери, которые ему довелось услышать впервые, потрясли Франсуа в эту минуту больше всего. Пока брат говорил, Франсуа не отрывал взгляда от его рук. Два гагатовых волчьих глаза посылали ему свой свет… Жан все произносил какие-то слова, но Франсуа больше не слышал его. Перстень с волком оказался красноречивей Жана Златоуста. Это кольцо тоже приказывало поверить, и ему ничего не оставалось, как повиноваться!

В этот момент Франсуа проникся убеждением, что действительно проживет век, что перед ним лежит такая же длинная и опасная дорога, как и та, которую он уже прошел.

Так было начертано на серебряном кольце, и, в сущности, в этом не было ничего удивительного. Франсуа давно знал о том, какой властью обладает перстень со львом. Теперь ему предстояло познать могущество кольца с волком…

И он прервал брата, который, ничего не замечая, все продолжал говорить:

— Я верю тебе.

Пораженный, Жан замолчал и перевел дыхание, поскольку такая длинная речь истощила его. Франсуа из уважения не нарушал эту тишину, которая длилась очень долго.

Он вновь закрыл глаза. Теперь он был на поляне — заканчивал рыть могилу для матери. Жан оставался с нею на холме. Младший брат собирался спуститься с холма, держа умершую мать на руках…

Наконец, Жан вновь нарушил безмолвие:

— Как все было очевидно, и как же мы были слепы! Мы — дети волчицы и льва, но каждый из нас оказался на какой-то одной, своей стороне: ты — на стороне льва, я — на стороне волка… Ты знаешь, что это за лев и волк?

— Отец рассказывал мне о льве.

— Волк и лев — два самых несчастных создания Господа! Лев обладает невероятной силой, но он боится самого себя. Он только и может, что рычать, кромсать и рвать на части. Он мчится вперед, к свету, пока не падет под копьем охотника и не погибнет мужественно, ибо лев — храбр.

Франсуа узнал в этом описании себя и промолчал.

— Волк тоже смел, но его смелость — совсем иного свойства. Он гонится за истиной. Никакая посторонняя находка не собьет его пути. Он живет ночью, но ничто не ускользнет от него. Он умеет читать в душах, он властен распутывать клубки мыслей и страстей, но не имеет сил передать эти удивительные знания другим. Тело его чересчур немощно. Он лишь беспомощно наблюдает за происходящим и умирает в своем логове от тоски.

Жан вложил в руку брата свою, на которой блестел серебряный перстень.

— Франсуа, мы были безумны! Мы хотели идти каждый по собственному пути и зайти по нему как можно дальше. Как это было глупо! Ведь истина находилась между королем-львом и принцем-волком.

— А как мы могли поступить еще?

— Быть обоими сразу!.. Таков был наш долг. Никогда еще приказ не был столь ясен и четок, и, тем не менее, ни один, ни другой не расслышали его!

— Каков же он, этот приказ?

— Дай мне наш герб.

— Ты сказал — «наш» герб? Я думал, для тебя он ничего не значит.

— Я ошибался.

Франсуа, растерянный, снял с груди щит и протянул брату. Тот долго рассматривал геральдические фигуры.

— Герб, «раскроенный на пасти и песок». Черный и красный цвета! Что может быть яснее?

— Это изображение восходит к крестовому походу, к охоте на львов.

— Глупости! Я никогда не верил в эти истории. Они годятся разве что для малых детей.

— Но Эд…

— В начале всего действительно стоит Эд де Вивре. Но это был не мясник, это был философ!

Жан говорил страстно, водя пальцем по обеим сторонам герба.

— Красное и черное, жизнь рыцаря и жизнь отшельника, смерть в бою и смерть от чумы, храбрость тела и мужество души, действие и размышление, свет и мрак… Мы с тобой оба ничего не понимали. Мы ведь жили так, как если бы нашими цветами были только красный и только черный. Ты проливал кровь, я проливал чернила.

Жан был настолько взволнован, что Франсуа опасался, выдержит ли он такое напряжение. Но и сам он не мог совладать с растущей тревогой.

— А ведь приказ Эда де Вивре был более чем ясен: один из потомков должен совместить обе стороны герба, объединить две противоположности, примирить две непримиримости. Нашему отцу и тем, кто был до него, это не удалось. Из-за тщеславия, из-за того, что все они мало размышляли. У меня тоже ничего не вышло — именно по этим причинам. А у тебя должно получиться.

— Но почему именно у меня?

— Потому что у тебя есть бесценный козырь — время. До сих пор ты был человеком со львом, человеком красного поля. Теперь ты должен стать человеком с волком, человеком черного поля. И только потом обретешь надлежащий облик — лев с головой волка или нечто подобное.

Жан вернул Франсуа щит с гербом. Надевая его обратно себе на грудь, тот вдруг ощутил невероятную тяжесть.

— Жан, я страдаю.

— Отныне тебе придется страдать еще больше. Потому что идти тебе доведется дальше и выше, чем другим. Ты все сильнее будешь чувствовать свое одиночество.

Франсуа обвел взглядом пустую комнату. На стене не было даже распятия. Только известка, покрывающая фрески, и солома, застилающая мраморный пол. Ничего, что могло бы отвлечь от жутких откровений, которые он сейчас выслушивал от брата…

Жан сел на своем сундуке.

— Час настал.

Франсуа сделал вид, что не понял.

— О чем ты?

— О смерти, ты прекрасно знаешь.

— Но тебе ведь стало лучше! Ты преодолел кризис.

— Выслушай меня и успокойся. Моя смерть не будет тяжелой. Напротив — чудесной! Она позволит мне сделать то, чего я всегда так ждал: соединиться с нашей матерью!

Несмотря на трагизм происходящего, Франсуа не мог удержаться от радостного восклицания.

— Так значит, ты снова веришь! Ты веришь в Бога и рай.

— Я по-прежнему верю в то, что говорит моя книга: ларчик пуст. Наш последний вздох ведет нас в бесконечность.

— Не понимаю.

— Ты не спрашиваешь, почему я так сопротивлялся этому приступу? А ведь он был гораздо страшнее предыдущих и должен был погубить меня. Я выжил, потому что боролся. Даже в самом горячечном бреду я боролся изо всех сил. Да, я хотел умереть, но не от приступа малярии!

— Только не говори, что…

— Да. Еще до приступа я узнал, что в Вильнев-лез-Авиньон вспышка чумы. Я уже готовился, когда болезнь настигла меня.

Франсуа похолодел. Лицо брата, похожее на лицо мертвеца, внезапно осветилось.

— Франсуа, я умру, как она! Поскольку никакого «потом» не существует, это — единственный способ соединиться с нею. Я все запомнил о чуме, которая ее унесла: первые судороги, головокружение, потеря сознания, розовая пена изо рта при кашле. Затем она начала задыхаться, на лбу выступил пот, она все время кашляла, один раз ее вырвало… Теперь я сам хочу испытать все это. Агония станет моим последним счастьем, моим утешением, моим раем.

— Не ходи туда!

— Ты предпочитаешь увидеть, как я издохну при очередном приступе малярии, в бреду, с ногами, похожими на палки, и вздувшимся, как бурдюк, животом? Те пятеро священников, которых ты видел внизу, обычно ходят со мной на последние причастия. Когда я рассказал им о своем намерении, все они вызвались разделить мою участь. Мы перейдем мост Сен-Бенезе, отправимся к зачумленным и больше не вернемся. Я хочу, чтобы это случилось ночью. Днем мой поступок вызовет слишком сильное волнение среди горожан. Люди привязались ко мне… Чересчур.

Франсуа знал, что жители Авиньона прозвали епископа Бергамского святым Жаном Златоустом, но все эти дни, поглощенный собственными заботами, не слишком интересовался делами брата. Теперь же, при виде его лица, решительного и властного, он понимал тех людей. Как можно было не подчиниться ему?.. Но ведь это его младший брат, это Жан, и Франсуа должен попытаться остановить его — пусть даже без надежды на успех.

— Почему ты утратил веру в Бога? Что касается меня, я верую твердо. Не хочешь же ты сказать, что моя вера значит меньше, чем твое безверие?

— Я не хотел бы сейчас вступать в дискуссию. Столько я в своей жизни спорил, и все напрасно. Скажу тебе только одно: мне не хватает воображения. Что такое рай без тела? Знаешь, что бы я сказал Богу, если бы вдруг случайно оказалось, что он все-таки существует, и я предстал бы перед ним? Я сказал бы Создателю: «Верни мне мои глаза!»

— Можно быть счастливым и без глаз.

— Откуда ты знаешь?

— Когда я попал в плен в Англии, я ослеп, но был счастлив.

— Ты мне никогда не рассказывал.

— Это единственное, что я от тебя скрыл.

— И что было причиной твоего счастья?

— Я любил…

Лицо Жана, до сих пор столь жесткое, внезапно изменилось. Решимость его как будто слегка сгладилась: теперь он казался задумчивым и растерянным.

— Впервые мне нечего возразить. Полагаю, ты на правильном пути. Слепой пойдет далеко!

— Но я не убедил тебя?

— Нет. Это было бы слишком просто, слишком быстро. И все же я сохраню это твое «я любил» и унесу с собой.

Жан опять приподнялся на сундуке. Франсуа хотелось остановить время, но он знал, что это невозможно. Наступила минута последних слов, последних признаний.

— Почему она? Почему только она? Разве больше ты никого не любил?

— Я любил и тебя, и отца, очень любил. Но единственное существо, значившее для меня бесконечно много, была она.

— Скажи мне, почему?

— Не могу. Это тайна, и, прежде всего, тайна для меня самого. Я пытался понять, но так и не смог. У меня остается последняя надежда: когда мое тело охватит та же чума, когда я почувствую все, что чувствовала она, — тогда, возможно, я стану так близок к ней, что смогу…

Жан поднялся.

— Теперь открой сундук. Возьми мои одеяния и помоги мне облачиться. У меня нет сил сделать это самому.

Франсуа поднял деревянную крышку. Внутри сундука лежало епископское платье, которое он надел на брата, — риза, расшитая золотыми и серебряными нитками и украшенная эмалью. На дрожащую голову епископа Бергамского Франсуа возложил митру и, наконец, протянул ему жезл. Жан, который шатался под тяжестью этого облачения, оперся на него, как на посох.

За все это время он не произнес ни слова. Пытаясь восстановить равновесие, он сделал несколько шагов по комнате. Величественное одеяние скрыло ужасающую худобу. Лицо в обрамлении митры напоминало теперь лицо статуи. Прикованный к постели больной уступил место князю Церкви, величественному и внушительному.

— Книга в сундуке. Возьми ее тоже.

Франсуа обернулся к открытому сундуку. На самом дне действительно оставался еще какой-то черный кожаный мешочек. Франсуа открыл его и обнаружил листки рукописи, исписанные неровным почерком.

— Спрячь у себя, потому что никто не должен ее видеть, читай иногда и люби ее.

Франсуа повиновался и сунул черный мешочек под камзол. Он хотел подать брату руку, чтобы помочь ему, но тот отвел ее:

— Подожди. Ты должен еще выслушать мою последнюю волю.

Франсуа остановился перед братом, который качался от слабости, опираясь на свой золотой жезл.

— Когда-то очень давно, в Париже, когда мы были совсем юными, я привел тебя на кладбище Невинно Убиенных Младенцев, чтобы показать тебе мою могилу. Я заставил тебя поклясться, что ты похоронишь меня в общей яме, чтобы кости мои потом были перенесены в оссуарий.

— Я поклялся.

— К сожалению, до поры это будет невозможно. Меня зароют где-то в Вильнев-лез-Авиньон. Ты дождешься, пока время сделает свою работу. Тогда ты откроешь гроб, возьмешь мои кости и отвезешь в Париж. Обещаешь?

— Но как я узнаю, что время пришло?

— Я подам знак, чтобы предупредить тебя.

— Жан!

— Так ты клянешься? Памятью нашей матери? Перстнем с волком?

— Клянусь.

— На кладбище Невинно Убиенных Младенцев ты поместишь мой череп в оссуарий на Скобяной улице, тот, что обращен к северу.

— Почему именно в этот?

— Потому что это единственная сторона, куда не попадает свет, потому что он самый холодный, самый скромный. Почему свет никогда не появляется на севере? Ты разве не замечал, насколько северная розетка собора Парижской Богоматери красивей, чем южная? Тебе приходилось любоваться глубиной ее цветов: синего, зеленого и фиолетового?.. Франсуа, я верю, что, если ты справишься со своей задачей, ты сможешь увидеть свет Севера. Я буду уже скелетом, но ты увидишь это, оставаясь живым.

— Я тебя не понимаю.

— Я себя тоже не понимаю. Просто кое о чем догадываюсь. Теперь подойди, я благословлю тебя!

Франсуа приблизился к брату и встал перед ним, не зная, как себя следует вести. Жан ударил жезлом об пол.

— Я епископ! На колени!

Франсуа опустился на колени на застланные соломой мраморные плиты. Впервые на глаза его навернулись слезы. Он склонил голову, между тем как Жан медленно поднял правую руку и начертил в воздухе крест:

— In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti, Amen. Поцелуй мой перстень, так принято.

Серебряный перстень с гагатовыми глазами приблизился к его губам. Сквозь слезы Франсуа увидел, как надвигается на него раскрытая пасть. Он ощутил прикосновение клыков, словно легкий укус.

— Поднимись и протяни мне руку.

Жан снял перстень и вложил его в раскрытую ладонь брата.

— In nomine matris et fratris et omnium luporum [16].

Затем, не добавив больше ни слова, подошел к выходу и спустился по лестнице. Какое-то мгновение Франсуа стоял неподвижно, затем последовал за ним. Ему казалось, что перстень, который он сжимал в кулаке, обжигает его, как огонь.

Внизу молча собирались пятеро священников. У четырех из них в руках были тяжелые зажженные свечи, не меньше двадцати фунтов каждая, пятый взял длинный шест, увенчанный крестом. Они начали шествие: тот, кто нес крест, шагал впереди, четверо других окружили епископа.

Франсуа следовал за ними на некотором расстоянии по пустынным авиньонским улицам. Колокольни церквей и монастырей ударили два раза подряд: закончилась вечерня, второй час первой ночной стражи.

К удивлению Франсуа, шествие направилось не к мосту Сен-Бенезе. На какое-то мгновение у него вспыхнула безумная надежда: Жан отказался от своих планов!.. Но когда тот остановился перед величественным дворцом, где жил главный исповедник, он все понял.

Жан постучал в ворота. Прошло довольно много времени, прежде чем слуга открыл их.

— Подите скажите кардиналу, что его просит его крестник, епископ Бергамский.

— Что вы хотите от него в такое время?

— Благословения.

— Это не может подождать до завтра?

— Завтра мы будем в Вильневе — помогать больным чумой.

Слуга вскрикнул и исчез. Прежде чем кардинал появился, пришлось подождать еще. При виде крестного Жан опустился на колени. Священники отошли подальше, чтобы не слышать их разговора.

— Благословите меня, отец мой.

Кардинал окинул его взглядом с ног до головы. Его худое лицо, обрамленное седыми волосами, было твердым и непроницаемым.

— Никто не имеет права выбирать себе смерть! Тебя обуяла гордыня, она властвует в твоей душе.

Жан рассеянно смотрел на него. Казалось, мысли его витают где-то далеко.

— Первый священник, которого я попросил меня благословить, тоже сказал: «Твоя душа слишком сильна…» Это было очень давно, во время другой чумы. Великой чумы.

— Чего же ждешь ты от моего благословения? Ты ведь не надеешься на прощение Божие и не боишься его кары!

— Мне нужен только жест, отец мой.

— И что будет означать этот жест?

— Что вы не проклинаете меня. Что вы, возможно, любите меня.

Видно было, что кардинал очень взволнован. Он благословил Жана, тот поднялся, занял свое место в процессии и молча пустился в путь. Его крестный шел рядом с ним, между монахами, несущими факелы. Франсуа замыкал шествие. Ему было дурно, и то, что он находился рядом с братом, лишь усиливало его страдания.

Мост Сен-Бенезе был недалеко. Они достигли его за несколько минут. Стража, состоящая из тридцати солдат, находилась, разумеется, на своем посту. При виде монахов и епископа командующий охранниками сержант разинул рот от удивления.

— Ваше преосвященство!

Великий исповедник приблизился к нему.

— Епископ Бергамский идет причащать больных чумой. Пропустите его.

— Но если он перейдет через мост, то не сможет вернуться обратно!

— Он не вернется.

Сержант, как и все солдаты, испытывал безграничное уважение к епископу. Если бы речь шла о каком-нибудь другом священнике, возможно, он и пропустил бы его, но святого Жана Златоуста — нет! Того, кто обучал их детей, кто преподавал последнее утешение умирающим, — нет!..

Командир стражи решил укрыться за инструкциями.

— Я сожалею, ваше святейшество, но без приказа командования я ничего не решаю.

Шествие остановилось у входа на мост, перед двойным оцеплением. Окруженный четырьмя священниками с факелами, Жан ждал, дрожа на ночном ветру.

Франсуа выступил из мрака. Брат повернул к нему голову, и они безмолвно обменялись взглядами.

Франсуа знал, какого решения от него ждут. Это не было изощренной жестокостью судьбы, просто именно так все и должно было произойти. Он, и только он, собственной рукой, обязан послать брата на смерть. На ту смерть, которую тот выбрал для себя сам. Таким образом, Франсуа примет его наследие, наследие матери и всех волков.

Он сжал в руке перстень, словно прося у него поддержки и мужества. Да, мужества. Ему предстоит сделать первый шаг на черную сторону своего герба.

Франсуа приблизился к сержанту.

— Вы узнаете меня?

— Да, монсеньор.

— Я ваш командир, не так ли?

— Да, монсеньор.

— В таком случае я приказываю вам пропустить епископа Бергамского и его людей.

Жан ничего не сказал, но взгляд его выражал признательность и даже восхищение. Он отвернулся и запел «Mise— rere». Никогда еще его голос не звучал так красиво. Возвышенные напевы казались небесными, почти ангельскими.

— Miserere mei, Deus, secundum magnam misericordiam tuam.

И пятеро священников ответили ему:

— Et secundum multitudinen miserationum tuarum, dele iniquitatem meam [17].

Их строгие голоса были так не похожи на звенящий голос солиста…

Солдаты опустились на колени. Все плакали, в то время как епископ благословлял их. В памяти Франсуа возникли другие плачущие солдаты: это было в минуту смерти дю Геклена и вызванной ею скорби.

Пока процессия стояла рядом со стражей, взгляд Франсуа скользил по Сен-Бенезе. Мост был освещен по обеим сторонам равномерно расставленными факелами, так что никто не мог пройти по нему незамеченным. В первой его трети над правой аркой возвышалась небольшая часовня Сен-Никола, а позади нее было воздвигнуто заграждение. Оно и обозначало границу, которую не имели права пересечь зачумленные.

Епископ и священники вновь пустились в путь, распевая стихи псалма.

— Amplius lava me ab iniquitate mea et a peccato meo munda me [18].

— Quoniam inquitatem meam ego congosco et peccatum meum contra me est simper [19].

Франсуа побежал за ними:

— Жан, ларчик не пуст! Я любил, когда был слепым! Я любил, слышишь?

Он тоже упал на колени. Его душили рыдания.

— Бог существует, Жан.

Он почувствовал руку на плече: это был великий исповедник.

— Разве подобные вещи говорят епископу?

— Но, ваше преосвященство, он не…

— Знаю. Но я знаю также, что сейчас он выполняет волю Господа, даже если и сам не осознает этого… Смотрите!

Процессия, продолжая распевать, остановилась перед часовней Сен-Никола. На другой стороне моста появился какой-то силуэт, закутанный в плащ. Мужчина или женщина? С точностью определить было невозможно. Да это и не имело значения: там стоял больной, умирающий, который услышал божественное пение.

Остановка епископа и священников перед часовней была долгой. При каждом куплете все новые силуэты появлялись за заграждением. На этот раз разглядеть их было легче: опирающиеся на палку старики, женщины с детьми на руках…

Вильнев-лез-Авиньон пробудился и спешил сюда. Нет, святейший отец не покинул их! Он посылает им Бога в лице этого епископа и священников, которые согласились разделить их страдания и смерть.

Miserere закончилось. Процессия подошла к заграждению. Зачумленные открыли его и закрыли вновь.

Все еще стоя на коленях, Франсуа прошептал:

— Жан!

Митра и жезл стали неразличимы, их поглотили силуэты на мосту. Все было кончено…

Великий исповедник, оставшийся с этой стороны, велел Франсуа подняться.

— Идемте, сын мой! Вы подверглись тяжкому испытанию. Ибо я предполагаю, что перед смертью брат открыл вам все.

— Вы знаете?

— Я знаю, что он рассказал о вас Иннокентию VI, затем Клементу VII. Герб вашего рода, «раскроенный на пасти и песок», перстень со львом и перстень с волком, дело, которое вы должны исполнить во вторую половину своей жизни… Я знаю все.

У Франсуа перехватило дыхание. Два Папы! Жан говорил о нем с двумя Папами, которые еще задолго до него самого узнали наиболее сокровенные его тайны! Франсуа был потрясен до глубины души. За последние несколько часов на его плечи опустилась неподъемная ноша откровений и страдания. Он пошатнулся и чуть было не потерял равновесие.

— Идите, сын мой! Отдохните несколько часов в моем особняке. Одиночество было бы для вас слишком тяжко.

Крестный Жана поддерживал его, когда Франсуа брел по пустынным улочкам Авиньона в сопровождении единственного слуги, несущего фонарь. Франсуа услышал пение петуха и два удара на колокольне, возвещающие первый час [20].

День начинался, первый день второй половины его жизни.

Глава 5

СРЕДИ МЕРТВЫХ

Несмотря на терзающую его боль, Франсуа вновь принялся выполнять обязанности, от которых его отвлекла болезнь брата. Проходили дни, а чума продолжала свирепствовать в Вильнев-лез-Авиньон. Он убеждался в этом каждый раз, когда оказывался на крепостной стене или какой-нибудь возвышенности. В полях вокруг Вильнева устроили кладбища, и повозки регулярно подъезжали туда со своим зловещим грузом. Слышался беспрестанный похоронный звон, а когда ветер дул в сторону Авиньона, чувствовался отчетливый запах разложения и смерти.

Франсуа отчаянно пытался разглядеть брата. Он думал, что процессию из пяти священников с большим крестом пропустить невозможно, но ничего не видел…

Во всех церквях Авиньона беспрестанно молились за больных чумой на том берегу, и волнение, вызванное уходом туда святого Жана Златоуста, было огромным. Перед домом, который прежде принадлежал ему, ставили свечи и клали пожертвования. Говорили, что, когда придет точное известие о смерти святого отца, его немедленно канонизируют.

Все эти страшные дни Франсуа не переставал думать о том, что сказал ему брат: две стороны герба, приказ Эда де Вивре, который в действительности был не мясником, а философом. Но разум его был переутомлен. Слишком много всего случилось, и слишком мало времени прошло с того памятного дня.

Вечером 30 ноября 1387 года Франсуа был назначен командиром гарнизона моста Сен-Бенезе. После исхода Жана с четырьмя священниками Франсуа впервые вернулся на эти памятные места. Он созерцал расставленные на мосту факелы, маленькую часовню Сен-Никола и страшное заграждение, и мысли его были мрачны, как никогда.

Только что отзвонили первый час, и занимался грустный день поздней осени, когда на том конце моста Франсуа заметил оживление. Он тут же дал приказ арбалетчикам приготовиться. Вскоре перед заграждением предстала дюжина жителей Вильнева. Размахивая кусками белой материи, они закричали:

— Чумы больше нет!

Чумы больше нет? Да возможно ли такое?.. Франсуа стал размышлять и вспомнил, что действительно последние дни не было слышно погребального звона и повозки не отвозили на кладбище мертвецов.

Когда жители Вильнева попытались отодвинуть перегородку заграждения, их командир велел арбалетчикам стрелять поверх голов. Люди поспешно отступили.

Следовало сохранять хладнокровие. Франсуа решил остаться здесь, чтобы следить за мостом, и послал сержанта в папский дворец, чтобы сообщить новость и получить соответствующие распоряжения. Посланник вернулся час спустя с инструкциями от самого Клемента VII: до 24 декабря объявить карантин; если к этому дню не будет выявлено ни одного нового случая чумы, сообщение по мосту будет восстановлено и святой отец лично прибудет в Вильнев отслужить полуночную мессу.

Делегация из Вильнева вернулась к заграждению, держась на почтительном расстоянии. Франсуа прокричал им приказ Папы. Ответом ему стали радостные восклицания. Он увидел, как люди уходят, чтобы сообщить новость другим обитателям предместья.


***


В течение последующих недель в Вильневе не произошло ни одного нового случая чумы, и утром 24 декабря Франсуа в составе офицеров папского отряда участвовал в торжественном подъеме заграждения. На мосту было черно от людей, и ликование жителей Вильнева было неописуемо. Первый же человек, которого Франсуа спросил о брате, рассказал ему все.

— Где епископ Бергамский?

— Увы, он умер, монсеньор.

Такой ответ не вызвал у Франсуа никаких эмоций. Мысль о том, что брат мог остаться в живых, ни на минуту не приходила ему в голову.

Он резко произнес:

— Мне известно, что он умер. Я хочу знать, где он похоронен?

— В картезианском монастыре Валь-де-Бенедиксьон, монсеньор.

Франсуа быстро прошел сквозь толпу. Как и все в Авиньоне, он хорошо знал Валь-де-Бенедиксьон, самое значительное религиозное сооружение, возведенное совсем недавно папой Иннокентием VI. Именно в этой церкви Клемент VII собрался отслужить полуночную мессу.

Вскоре Франсуа уже входил в новые ворота монастыря. Монах, открывший ему, очень разволновался, узнав, что перед ним — брат епископа Бергамского.

— Святой, сын мой! Это был святой!

Он провел посетителя на обширное монастырское кладбище и показал скромную плиту из песчаника, возле которой на коленях молился какой-то священник.

— Здесь.

Франсуа прочел: «Жан де Вивре. 1339-1387»…

Молившийся поднял голову. Франсуа узнал священника, который приходил за ним в ту памятную ночь. Франсуа тоже опустился на колени и скрестил руки. Голова его была абсолютно пуста. Он не способен был о чем-либо думать и не мог даже молиться. Он долго стоял так, будто окаменев, затем поднялся. Священник поднялся тоже. Монах, открывший ему ворота, исчез. Они остались на кладбище одни.

Священник указал на плиту:

— Никакой другой надписи он не хотел. Даже епископского сана. Но если бы вы знали, какой мужественный конец он принял, какой пример подавал нам всем!

— Когда он умер?

— На День святого Мартина, вечером, между вечерней и повечерием.

— А где другие? Вы — единственный, кто остался в живых?

— Да. Четверо моих товарищей заразились, едва лишь мы оказались на другой стороне моста. Они заболели на следующий же день, а еще через день были уже мертвы. Мы остались вдвоем, епископ и я.

Тогда Франсуа понял, почему он так ни разу и не заметил на том берегу брата с процессией. Никакой процессии больше не было.

Он стал медленно прохаживаться по внутренним монастырским галереям вместе со своим собеседником. Голос священника дрожал от волнения.

— Ах, монсеньор! Какое самопожертвование! Он приходил во все дома, куда его звали. Он не боялся прикоснуться к больному и даже поцеловать его. Вам ведь известно, что болезнь может проявляться двумя способами: у одних возникают бубоны, другие кашляют кровью. У таких конец наступает быстрее, бубоны не успевают вызреть.

Франсуа представил себе, как это выглядит, и поморщился.

— Я знаю.

— Так вот, к тем, кто сразу начинает кашлять, приближаться опаснее всего, но он именно к ним и спешил. Никогда еще с языческих времен и эпохи первых мучеников мир не видел такого мужества! Я пытался остановить его, призывал к осторожности, но он мне отвечал: «Чего мне опасаться, разве только рая?»

Они завершили круг и вернулись к голой плите с надписью «Жан де Вивре. 1339-1387».

— Долго казалось, что перед лицом такого мужества Господь совершит чудо. Люди запирались в домах, закрывали все отверстия — двери, окна, камины, но болезнь все равно настигала их и убивала. А он, который соприкасался с чумой каждое мгновение, оставался невредим… Увы, неизбежное все-таки произошло.

Прежде чем продолжить, священник какое-то время собирался с силами.

— Десятого ноября, в девятом часу, прочитав молитву над общей могилой, мы увидели на краю дороги одну больную. Это была очень красивая женщина с длинными темными волосами. Она кашляла кровью. Епископ тотчас приблизился к ней. Никогда еще он не казался таким величественным. Он крепко сжал несчастную в объятиях и не разжимал рук, пока она не испустила последний вздох. Он сам на руках отнес ее в могилу. Потом мы с ним вернулись в наши кельи здесь же, в этом монастыре.

— Где его келья?

— Как раз напротив могилы. Моя находилась рядом.

Франсуа захотел отправиться туда, и здесь, на месте смерти Жана, в пустой комнате с кроватью, сундуком и распятием, он услышал завершение истории.

— Утром одиннадцатого ноября я вошел к нему, чтобы вместе с ним выйти на нашу ежедневную работу. Обычно в такое время суток он был уже на ногах. Однако в тот день я застал его спящим. Потом он пробудился и встал, но у него началось такое головокружение, что он вынужден был сесть. И тут его начала бить дрожь. Все эти ужасные признаки болезни ничуть не испугали его. Напротив, его лицо осветилось невыразимой радостью. Он попытался приподняться, опять упал и стал кашлять. И тогда в каком-то упоении он произнес: «Я счастлив».

Франсуа смотрел на постель, застланную соломенным матрасом, белые стены, пол, выложенный крупными желтоватыми плитами, затем перевел взгляд на перстень с волком и больше не отрывал от него глаз.

— Его агония длилась целый день, и он не переставая повторял: «Я счастлив». Вскоре он стал задыхаться, и лоб его покрылся испариной. Он все сильнее кашлял кровью. Один раз его вырвало. Но, несмотря на это, он все равно твердил: «Я счастлив». Узнав о его болезни, пришли все здешние монахи. Они собрались в монастырской галерее и, встав на колени, молились в полный голос. Только я один оставался с ним в келье, но на меня он даже не смотрел. Казалось, он обращается к кому-то невидимому, может, к ангелу, которого послал ему в помощь наш Господь.

Франсуа было трудно говорить, такие сильные спазмы сжимали горло.

— Больше он ничего не сказал?

— Сказал. В какой-то момент он произнес странные слова. Он закрыл глаза, и, казалось, ушел глубоко в себя. И произнес: «Неужели это возможно, несмотря ни на что?» Потом долго молчал, не открывая глаз, а когда открыл, то прошептал: «Быть может. Да, быть может…»

Ноги у Франсуа подкосились, и он вынужден был опереться о стену. Не оставалось никаких сомнений: в предсмертный час Жан думал о словах брата — «я любил». Умирая, он вспомнил о той единственной услышанной им в жизни фразе, которая, по его собственному признанию, привела его в смятение. Именно эта фраза заставила его произнести:

«Быть может». В минуты мучительной агонии надежда, пусть робкая, пусть мимолетная, все же снизошла к нему… Священник с беспокойством смотрел на Франсуа.

— Что с вами, монсеньор?

— Ничего. Продолжайте.

— В конце разум его помутился. Он все время повторял: «Лев с головой волка». Это были его последние слова. С глубоким вздохом он отдал Богу душу. Мы сразу же похоронили его — так, как он и просил, то есть полностью обнаженным, завернутым в саван, с золотой буллой, которая висела у него на шее. Монахи, помогавшие мне его хоронить, потом все умерли.

Священник замолчал. Порывшись в суме, висевшей у него на поясе, он достал оттуда какой-то маленький предмет из черной кожи.

— И вот еще, монсеньор.

— Что это?

— Епископ Бергамский велел мне передать вам этот пакетик, который он привез из страны сарацин. Там порошок, он смягчает боль и вызывает мечтания. Ему дали это, чтобы облегчить приступы малярии. Требуется совсем немного.

— А зачем это мне?

— Не знаю. Я просто выполняю его волю. Я вам еще нужен?

— Нет. Я хотел бы побыть один.

Священник ушел, и Франсуа остался в пустой келье. Последние минуты жизни брата, «лев с головой волка», этот белый порошок — все перемешалось в его сознании, и Франсуа погрузился в беспорядочные воспоминания.

Он утратил чувство времени и все еще был поглощен своими мыслями, когда в келье появился монах со свечой в руке. Франсуа, до этого пребывавший в полной темноте, словно очнулся.

— Пора, сын мой. Святой отец здесь.

Внезапно Франсуа вспомнил о полуночной мессе.

— Святой отец? Так который сейчас час?

— Повечерие давно уже пробили.

Франсуа последовал за монахом в своих доспехах с портупеей, украшенной папским гербом. Выйдя из кельи, он бросил взгляд в сторону кладбища и могилы Жана, но ночная тьма была такой густой, что слабый свет свечи не в силах был рассеять ее.


***


Простой народ не был допущен в монастырскую церковь к полуночной мессе: не хватало места. Возле алтаря стояли Клемент VII и два кардинала, которые должны были помогать ему. Франсуа узнал кардинала камерария и кардинала великого исповедника. В первых рядах заняли места другие кардиналы, затем епископы, аббаты и другие высшие церковные чины, сзади — монахи картезианского ордена и рыцари папской гвардии, в числе которых был и Франсуа. Наконец, в самой глубине церкви разместились светские особы из Авиньона, знатные дворяне и дамы.

На колокольне пробили два удара утрени, и месса началась.

Лишь кратким взглядом Франсуа окинул убранство церкви. Всего несколько мгновений он помедлил у могилы Иннокентия VI — надгробного памятника в виде лежащей справа от алтаря беломраморной фигуры. Когда голос Папы начал произносить первые слова мессы, Франсуа закрыл глаза.

Он вспоминал сейчас другую полуночную мессу, отслуженную ровно тридцать лет назад. Это было в Англии, в поместье Хертфорд. Он тогда был слеп, но Ариетта стояла рядом, и время от времени он чувствовал ее руку в своей. Да, в ту минуту он был счастлив! И это было такое счастье, какого Франсуа желал Жану в раю, где — он был в этом уверен — тот сейчас находился.

Но сам он, Франсуа де Вивре!.. Месса продолжалась, а он все не открывал глаз. В этой теперешней своей слепоте он обрел отнюдь не мир и покой, но сумерки с их тайнами и страхами. В конце службы, как положено после рождественской мессы, святейший отец начал петь De profundis, поминая всех умерших от чумы.

Выводя слова погребального песнопения, Франсуа думал не о брате, которому предназначалась эта молитва, но о себе самом. «Из бездны». Да, это именно он, Франсуа де Вивре, взывает к Спасителю из бездны, безнадежно моля о помощи. Никогда еще не чувствовал он себя таким потерянным, как в эту ночь, даже когда рыл могилу для своей матери. Кто мог бы его услышать, кто мог бы ему помочь, если не сам Господь?

Франсуа открыл глаза. De profundis закончился. Папа и кардиналы один за другим покидали церковь. Именно тогда Франсуа и принял решение остаться в монастыре Валь-де-Бенедиксьон. Он обещал Жану перенести его останки в Париж — после того, как получит знак. Здесь он мог бы, в ожидании этого знака, пожить монашеской жизнью. Если возможно, даже в келье брата.

Впрочем, что оставалось ему делать еще? Вернуться к своим? Он хотел этого меньше, чем когда-либо… По прибытии в Авиньон Франсуа послал письмо в Вивре. В ответ он получил краткую записку от Луи, в довольно холодных выражениях приветствующего возвращение отца. Сын сообщал, что у него все в порядке, что Изабелла живет в Моллене и также находится в полном здравии, но детей у нее еще нет. Нет, в самом деле, никто его там не ждал.

Выйдя из церкви, Франсуа захотел снова увидеть келью брата. Вступив в крытую галерею, он заметил свет и, приблизившись, разглядел великого исповедника, молящегося на могиле своего крестника в окружении слуг с факелами. Франсуа встал позади него, дожидаясь окончания молитвы. Наконец кардинал обернулся и узнал его.

— Наберитесь мужества, сын мой. В эту минуту он среди избранных Господом, даже если он и не верил.

— Возможно, он уверовал, ваше преосвященство. В последнее мгновение для него блеснул луч надежды.

Франсуа передал кардиналу рассказ священника, затем поведал ему о своем желании занять бывшую келью брата. Крестный отец Жана задумчиво покачал головой.

— Вообще-то это невозможно. Эти кельи предназначены для монахов, причем самых достойных.

— Вы не могли бы походатайствовать? Я прошу вас, ваше преосвященство!

— Могу. Настоятель, без сомнения, не откажет мне в этой просьбе. Много монахов умерли во время чумы, и кельи пустуют. К тому же память о вашем брате для них священна. Да поможет вам Бог, сын мой.

Франсуа вошел в келью Жана. Там не было никакого освещения, и он долго оставался в темноте. Через какое-то время три монаха принесли ему свечу, молитвенник, монашеское одеяние, кувшин с водой, кусок хлеба, ночную вазу и безмолвно удалились. Таково было правило жизни картезианского монаха. Крестный Жана выполнил его просьбу. Начиналось его добровольное одиночество.

Он избавился от своих доспехов. На широком поясе он носил книгу Жана, тщательно спрятанную согласно его наставлениям. Теперь надлежало прятать ее снова. Помогая себе мечом, Франсуа поднял одну из плит, вырыл ямку в земле, положил туда мешочек из черной кожи, а также пакетик с белым порошком и как можно тщательнее закрыл тайник плитой. Облачившись в монашеское одеяние, он при колеблющемся свете свечи опустился на колени перед распятием.

Внезапно Франсуа почувствовал себя совершенно раздавленным и обессиленным. Что мог он делать здесь? Размышлять? Но для него не было ничего хуже размышлений. Это молчаливое уединение с самим собой, это нагромождение беспорядочных мыслей, которым он не мог сопротивляться, приводило его в ужас. Франсуа вспомнил о ночи перед посвящением в рыцари. Если бы дядя Ангерран не подсказал ему тему для раздумий, ему пришлось бы пережить один из тяжелейших моментов своей жизни. И вот такой момент настал. Он находился здесь, чтобы размышлять о том, чего боялся больше всего на свете: о смерти матери, о волках Куссона.

В его жилах текла волчья кровь де Куссонов. Франсуа всегда стремился утаить это от себя самого, и ему это почти удавалось. Но теперь он больше не мог уходить от правды. В нем таилось нечто ужасное, и он сам не мог определить природу этого. Франсуа больше не знал, кто он такой, — только чувствовал, что его разрывают, раскалывают две силы.

Что делать? Будь Жан здесь, не было бы так страшно, достаточно просто поговорить с братом. Но Жан умер, и Франсуа чувствовал себя совершенно потерянным. Раздавленный волнениями, усталостью, болью, он повалился на постель.

…И оказался на лестнице главной башни замка Вивре! Он не хотел по ней идти, но выбора у него не было. Франсуа попытался подняться наверх, но ступени сами собой опускались, увлекая его вниз. Раздался женский крик… А он все опускался и опускался, пока не оказался на площадке. Открылась какая-то дверь. Франсуа не хотел входить, но кто-то сильно толкнул его в спину. Он оказался в комнате, кишащей змеями… Тут он проснулся, весь покрытый холодным потом. Ему приснился черный сон! Время кошмаров вернулось!

Охваченный безумием, он выбежал из кельи, и его чуть не оглушил чудовищный грохот. Разразилась гроза, и галерея сотрясалась от ветра. Но Франсуа едва осознавал это. Он устремился к могиле брата, бросился на колени и закричал:

— Жан, помоги мне!

Так он долго стоял на коленях, поливаемый дождем, в луже воды, ожидая, что душа усопшего внушит ему какую-нибудь мысль. Одна мысль действительно появилась, но вместо того, чтобы принести успокоение и поддержку, наполнила его еще большим страхом.

В откровениях брата шла речь не только о льве и волке, а еще и о том, что Франсуа проживет сто лет. Впервые он по-настоящему задумался над тем, что это могло означать, и ужаснулся.

Если это правда, то, что бы он ни делал, он не умрет, пока ему не исполнится сто лет! Конечно, он мог бы воспользоваться этим, чтобы без особого труда сделаться героем. Первым подняться на вражеский бастион с обнаженной головой, в одиночку сдерживать армию противника — ведь камни и стрелы будут его избегать, как заговоренного. Ни один меч, ни один кинжал не настигнет его.

Но можно поступать и наоборот: совершать самые страшные преступления, не опасаясь наказания. Веревка виселицы порвется, топор палача затупится, вода в котле окажется не горячее, чем море в летний день. Если он убьет самого короля и его приговорят к четвертованию, лошади выбьются из сил, не в силах разорвать его!

Безнаказанность, абсолютная свобода творить добро или зло — вот такое открытие сделал он внезапно.

Это оказалось уж слишком! Франсуа охватила такая слабость, что он опустился на плиту из песчаника и разразился рыданиями. Здесь монахи и нашли его поутру, под проливным дождем, который не прекращался всю ночь. Они привели его в келью, где Франсуа, ни на что не реагируя, позволил уложить себя в постель.

Монах приходил в келью и ухаживал за ним, но Франсуа делал все, чтобы не выздороветь. Он отказывался пить микстуру, поднимался ночью, чтобы босиком походить по ледяному кладбищу. В конце концов, монахи начали думать, будто он потерял рассудок, и молились за исцеление его души.

Франсуа попросту играл со смертью. Он хотел узнать, правда ли это, выживет ли он, если будет подвергать собственное тело страшным испытаниям.

Весной следующего года он вынужден был признать: да, это правда. Похоже, ему и в самом деле суждено прожить сто лет. И если не совершать самоубийство — а такого намерения у него не было, — он должен решиться жить.

Как ни болезненно это было для него, он вновь приступил к размышлениям и начал с того самого места, на котором оборвал их. Необходимо уважить желание брата и соединить обе стороны герба, красную и черную, стать одновременно человеком черного поля и человеком красного поля…

Внезапно Франсуа вообразил, что речь идет о том, чтобы стать ученым и рыцарем. Нужно только взять какую-нибудь книгу в библиотеке монастыря, например «Метафизику» Аристотеля, и начать ее изучать.

Однако Франсуа почти сразу отбросил эту мысль. Такой путь никуда его не приведет. Бог не подарил ему того изощренного ума, каким обладал Жан, равно как не дал Жану такого мощного тела, каким наделил его старшего брата. Вообразить, будто в один прекрасный день он, Франсуа, станет выдающимся теологом, было столь же абсурдно, как и предположить, что Жан мог бы, даже в расцвете молодости, вдруг одержать победу в рыцарском поединке.

Но эти идеи навели Франсуа на другую мысль. У него же имеется книга, книга Жана, в которой заключена великая тайна! Она спрятана здесь, в его келье. С тех пор как он стал ее обладателем, он пережил слишком много потрясений. У Франсуа до сих пор не было сил и времени открыть ее.

Его охватила сильная тревога. Может, главная тайна книги в том и состоит, что ларчик пуст, что Бога не существует? И, прочитав ее, он тоже станет безбожником, познает отчаяние в этом мире и вечное проклятие в мире ином?

Франсуа сделал над собой невероятное усилие. Он должен прочесть эту книгу, которая была разумом и душой Жана. Он молил Бога помочь ему в предстоящем испытании, и немного уверенности вернулось к нему. Разве, обладая более слабым умом, чем брат, он не сумел поколебать его во время их последнего разговора?

Франсуа поднял плиту и достал черный кожаный мешочек, лежавший рядом с пакетиком с белым порошком.

Дрожа всем телом, он открыл книгу. Отрывистый, нервный почерк брата взволновал его и вместе с тем ободрил. Ему показалось, что Жан здесь, что это не Франсуа читает книгу, а Жан произносит слова своим страстным, чуть ироничным голосом.

Первое четверостишие начиналось так: «Выпей вина…»

Франсуа прочел, не останавливаясь, и его удивление оказалось столь же велико, как и восхищение. Об этой ли книге шла речь? В «Четверостишиях» не таилось ничего серьезного или безнадежно печального. Это был урок мудрости, непринужденный и радостный, творение человека легкомысленного, нежного поэта, предпочитавшего женщин и вино тщетным раздумьям о Боге. Автор «Четверостиший» сумел сказать об этом с непревзойденным изяществом. Разумеется, он написал, что «когда тюльпан увял, расцвесть не может он», но действительно ли был в этом так уверен? Выводом после прочтения книги стало не безнадежное «нет», но, как и у самого Жана, «может быть»…

«Четверостишия» Омара Хайяма вернули Франсуа вкус к жизни. Она действительно прекрасна, и следует наслаждаться ею. И коль скоро покинуть Валь-де-Бенедиксьон, не получив знака от Жана, он не мог, надлежало наладить свое существование здесь.

И Франсуа безотлагательно принялся за дело. Ему недоставало физической активности. Его тело всегда испытывало потребность трудиться. А он уже столько месяцев оставался бездеятелен. Он отыскал отца настоятеля и попросил дать ему любую работу, требующую применения силы. Священник, обрадованный тем, что тот здоров и даже выражает желание быть полезным, доверил ему работу землекопа и могильщика.

Месяцы и годы Франсуа де Вивре перекапывал землю Валь-де-Бенедиксьон для нужд живых и умерших. Он был на правильном пути, и каждый прошедший день придавал ему уверенности.

Он работал лопатой и киркой, и всегда перед глазами у него было два кольца. Это видение, ни на минуту его не покидавшее, стоило больше, чем все рассуждения. Он был человеком льва и человеком волка, человеком красного поля и человеком черного поля, поскольку обе его руки трудились ради одной цели.

Физическая работа была его способом рассуждать; перед лицом неизвестности он действовал. Разве не таким был он всегда? В момент смерти матери он рыл ей могилу, в то время как Жан внимал ее последним словам.

Возвращаясь каждый вечер к себе в келью, доведенный до изнеможения, Франсуа чувствовал себя хорошо. Он произносил молитву и тотчас же засыпал. Он не испытывал никакого страха, что тревожные мысли настигнут его, что его станут преследовать кошмары. Он думал о завтрашнем дне, который будет подобен дню только что завершенному.

Даже работа могильщика не была ему в тягость. Он любил общество мертвых. Это были соседи Жана, и он чувствовал свою близость к ним. Зарывая их в землю, он разговаривал с ними. Он просил их передать брату привет.

В конце концов, он пришел к мрачной мысли, которая, впрочем, нисколько его не огорчила: он оказался здесь, чтобы измениться внутренне. И в течение всего этого времени Жан тоже изменялся — по-своему: он разлагался в своей могиле. Они всегда были очень близки, так близки, как только возможно. И по ту сторону смерти брат стал ему еще ближе. Когда Жан подаст ему знак, сообщая, что уже превратился в скелет, в нем, Франсуа, тоже завершатся необходимые изменения. Он будет готов…


***


24 июня 1392 года, четыре с половиной года спустя после своего появления в картезианском монастыре, возвращаясь в келью с лопатой и киркой на плече, Франсуа вдруг вспомнил одно из четверостиший книги. Он даже прочел его вслух:


— Часть людей обольщается жизнью земной,

Часть — в мечтах обращается к жизни иной.

Смерть — стена. И при жизни никто не узнает

Высшей истины, скрытой за этой стеной [21].


У Франсуа всегда была неважная память. Еще в детстве он с большим трудом запоминал молитвы. Это стихотворение он в свое время прочел вместе с другими, но то, что он вспомнил его вот так и дословно, казалось просто чудом! Или, вернее…

Знак! Это знак от Жана! Именно брат заставил его вспомнить это четверостишие. 24 июня, в свой праздник, он приказывал ему захмелеть и увидеть все самому.

Франсуа отправился к настоятелю картезианского монастыря Валь-де-Бенедиксьон, горячо поблагодарил за гостеприимство и сообщил ему, что завтра утром он уезжает. Затем спустился в винный погреб.

Он выбрал бочонок вина и направился к крытой галерее. Оказавшись в своей келье, вынул пробку и стал пить. Он пил торопливо, большими глотками, ибо не ставил целью получить удовольствие от вина. Речь шла и не о том, чтобы напиться пьяным, но о том, чтобы через опьянение попасть в таинственный край, где брат назначил ему встречу.

Перед его глазами все поплыло, и тут он вспомнил: черный кожаный мешочек, порошок, вызывающий галлюцинации… Не настал ли момент воспользоваться им?

Франсуа поднял плиту, под которой был спрятан мешочек. Он лежал рядом с книгой. «Нужно совсем немного», — сказал тогда монах.

Франсуа насыпал в стакан порошка, налил еще вина и залпом проглотил. Он почувствовал, что поднимается какой-то вихрь и уносит его. Спотыкаясь, он проделал короткий путь, отделяющий келью от могилы брата, и опустился на колени. Книгу «Четверостиший» он не выпускал из рук.

Сгущались сумерки. Синее небо было сумрачным, с небольшими розоватыми облачками. Пробили два удара вечерни. Монахи выходили из келий со свечами в руках и шли к службе. Они нисколько не удивились, увидев Франсуа на коленях на могиле брата. Они уже знали о его предстоящем отъезде и думали, что он пришел проститься.

Франсуа тоже видел, как они один за другим покидают внутреннюю галерею. Когда из глаз скрылся последний, он пошел по плитам вдоль стены и лег на спину. Голова кружилась все сильнее. Он открыл книгу наугад и прочел при последних отблесках дневного света:


— Жизнь уходит из рук, надвигается мгла,

Смерть терзает сердца и кромсает тела… [22]

Головокружение было слишком сильным. Листки выскользнули у него из рук, и он уснул, не закончив четверостишия.


***


Франсуа проснулся оттого, что чья-то рука трясла его, пытаясь разбудить. Ему понадобилось время, чтобы понять, где он находится. Но он все-таки вспомнил: это был парижский трактир «Старая наука», где он встретил Жана. Впрочем, брат был здесь же, рядом с ним, за тем же столом, где они когда-то заснули. Помещение было пусто.

Жан снова встряхнул его. На этот раз Франсуа ясно увидел брата. Одетый в черное, он был в расцвете своей студенческой юности, не то чтобы красивый, но очень привлекательный: бледное лицо с выпуклым лбом, живые глаза и длинные черные волосы, обрамляющие тонзуру.

— Проснись, уже утро!

Франсуа чувствовал себя неважно.

— Мне плохо!

— Это вполне естественно — после того, что ты проглотил. Поторопись, у нас много дел!

— Каких? Гулять по Парижу?

— Нет, навестить мертвых.

Жан прошел в угол комнаты и вернулся с каким-то золотым предметом в руках. Франсуа узнал фальшивый ковчежец, который брат показывал студентам, говоря, будто в нем хранится великая тайна, и который затем разбил на тысячи осколков.

— Он цел?

— Как видишь.

— Где мертвые?

— Здесь.

— Так ларчик не пуст?

Жан не ответил. Он открыл ковчежец, и наступила тьма. Ни единого луча света сквозь густой туман.

— Смотри, вот они!

Вдалеке появились мертвые, теряясь в глубине пейзажа, которого Франсуа не мог рассмотреть. Скелеты шли тесными рядами, как воины в бой. Иногда попадались совсем маленькие — то были дети… Они шествовали нескончаемым потоком. Жан показал рукой на их процессию.

— Ты никогда не задумывался над тем, насколько мертвых больше, чем живых? Представь себе, сколько их было после Адама и Евы! Это похоже на море. Вы, живые, — всего лишь последняя волна, несколько капелек пены на гребне для равновесия; нас же, мертвых, неисчислимое множество. Когда через несколько мгновений вы разобьетесь о песок, мы вдохнем вас, и вы к нам присоединитесь.

Франсуа охватила внезапная тревога. Брат заметил это и положил ему руку на плечо.

— Успокойся, все они сюда не придут. Ты увидишь только семерых, включая и меня. И у всех нас есть одна общая черта, которая нас объединяет, и тебе это будет приятно.

— Какая?

Жан исчез, и в тумане ответил его невидимый голос:

— Мы любили тебя…


***


Атмосфера нереальности усиливалась. Поднимался розоватый туман, а воздух наполнялся затейливыми ароматами, которые жгли в кадильнице. Разливалась медленная нежная музыка. Франсуа показалось, что он очень долго простоял один в этих райских кущах.

Наконец из тумана выступил какой-то силуэт. Это была Жилетта из Берси. На ней было голубое платье с декольте, прикрытым куском муслина, который скорее подчеркивал, чем скрывал ее грудь. Вокруг шеи у нее обвивался золотой поясок, на котором она повесилась и который казался теперь странным украшением.

— Жилетта!

Казалось, Жилетта не идет, а скользит по воздуху.

— Ты вспомнил меня! Я боялась, что ты забыл.

— Как я мог забыть тебя?

Молодая женщина протянула ему руку.

— Ты пригласишь меня танцевать?

Франсуа тотчас же согласился, и они сделали первые па танца.

— Мы одни?

— Да, как в летаргии. Я была так счастлива тогда, а потом ты обрел память, и я стала несчастна.

Музыка становилась все мелодичнее, а улыбка Жилетты — все нежнее, но Франсуа чувствовал себя плохо.

— Помнишь тот день, когда ты вернулся в Париж с королем Иоанном, чтобы присутствовать на Те Deum в соборе Парижской Богоматери?

— Не говори мне об этом!

— Ты был со своей невестой, а я смотрела на тебя из окна. Но ты не поднимал глаз на наше окно. Ты должен был уехать, а мне оставалось только принять твое решение. Я не просила у тебя даже слова прощания. Я просила у тебя лишь единственного взгляда. Один только взгляд, всего-навсего взгляд — и я бы не покончила с собой.

— Жилетта!

— После церемонии вы поднялись в дом и обнаружили меня. Ты закричал от ужаса. Но это из-за нее. Повешенная — не то зрелище, которое следует показывать невесте, особенно когда она знатна и красива!.. Ты закричал, Франсуа, но не заплакал. Одна слеза, единственная слеза, смыла бы твою вину.

— Умоляю!

Жилетта по-прежнему нежно улыбалась. Она обвила руками его шею, медленно кружась с ним в тумане.

— Потом ты вызвал патруль и ушел… Ты знаешь, как патруль обращается с самоубийцами? Меня привязали, обнаженную к доске и поволокли по парижским улицам. Женщины плевали на мое тело, мужчины выкрикивали непристойности, мальчишки пытались вырвать волосы…

— Не надо!

— Потом они бросили меня в поле вместе с другими самоубийцами. Мне повезло: это было в Берси, я вернулась домой. Но меня не похоронили. Днем меня приходили пожирать собаки, вечером — волки.

Продолжая танцевать с Жилеттой под звуки пленительной музыки, Франсуа зарыдал.

— Я — твоя вина, Франсуа! Твоя единственная настоящая вина…

— Я понял это, клянусь тебе!

— Понял — хорошо, но это только начало. Хочешь поцеловать меня?

— От всего сердца!

Франсуа приблизил губы к ее лицу, но золоченый поясок, плавающий в воздухе и повторяющий все их движения, вдруг застыл, встав между их губами.

— Мешает? Подожди, я уберу его.

Жилетта сняла поясок и подбросила в воздух. Какое-то время он парил, словно большая блестящая птица, а потом опустился на руку Франсуа. Но вес его оказался таким, что Франсуа вынужден был отпустить Жилетту и упасть на колени.

— Тяжелый, правда? Вина всегда тяжела, даже если она соткана всего лишь из нескольких золотых нитей.

Франсуа казалось, что он держит наковальню, которую ему положили на грудь в Бринье.

— Всей моей жизни не хватит, чтобы искупить ее.

— Хватит. Ибо, к счастью для тебя, жизнь твоя будет долгой.

Жилетта повернулась и пошла прочь, теряясь и расплываясь в розоватом тумане. Поясок тут же улетел, освободив Франсуа от непомерной тяжести. Какие-то мгновения он парил над молодой женщиной, а потом опустился ей на плечо и вновь обвился вокруг шеи. Музыка вдруг смолкла, и наступила полная темнота.


***


Все вокруг резко переменилось. Франсуа оказался в часовне Куссона, где провел у алтаря ночь перед посвящением в рыцари. Вошел его дядя Ангерран в доспехах, со щитом с изображением двух муравленых волков на серебряном поле.

Франсуа поднял глаза.

— Что я здесь делаю?

— Тебя будут торжественно посвящать в рыцари.

— Но меня уже посвятили!

— Ты должен быть посвящен снова. Именно теперь и начинается твоя настоящая битва.

Небольшая часовня Куссона вдруг стала огромной, как собор Парижской Богоматери в Париже. Теперь алтарь оказался далеко. Но, несмотря на расстояние, Франсуа четко различал три стоящие фигуры. Это были три рыцаря в доспехах, с опущенными забралами, держащие щиты с изображением герба Вивре, «раскроенного на пасти и песок». Кто были эти три подобия его самого? Кто были эти три призрака?

Ангерран положил ему руку на плечо.

— Идем.

Он поднялся, и дядя, по-прежнему держа руку у него на плече, подвел его к алтарю.

Он велел ему опуститься на колени перед рыцарем, стоявшим слева. Тот обнажил меч и поднял шлем.

— Я твой отец, Гильом де Вивре. Одетый в эти доспехи и с этим гербом, я был похоронен в аббатстве де Монтеней, возле Креси, после того как погиб славной смертью. Всю свою жизнь я нежно любил тебя и защищал. Я буду и впредь защищать тебя в испытаниях, которые тебе предстоят.

Он возложил меч на голову Франсуа.

— Иди и верь!

Затем Франсуа преклонил колени перед рыцарем, стоящим посередине. Забрало поднялось, обнажив рыжую шевелюру и зеленые глаза.

— Я ваша супруга, Ариетта де Вивре. Одетая в эти доспехи и с этим гербом, я сражалась вместо вас на турнире в Вестминстере. Я любила вас больше всего на свете. Всю жизнь мы поддерживали друг друга и защищали. Я буду и дальше защищать вас в испытаниях, которые вам предстоят.

Она возложила меч на голову Франсуа.

— Идите и верьте!

Франсуа преклонил колени перед последним рыцарем. Забрало поднялось: он узнал юное лицо и завитки светлых волос.

— Я сын ваш, Франсуа де Флёрен. Одетый в эти доспехи и с этим гербом, я был похоронен в монастыре Шалье. Я преклонялся перед вами и любил более, чем могут передать это слова. Всю свою жизнь вы защищали меня. Я хочу, в свою очередь, защищать вас в испытаниях, которые вам предстоят.

И он последним повторил жест своих предшественников.

— Идите и верьте!

Франсуа поднялся. Три рыцаря с красно-черными гербами исчезли, пропал и Ангерран.

Вернулся Жан. Он взял брата за руку и повел к дверям церкви.


***


Выйдя наружу, они оказались у моря. При отливе Франсуа узнал очертания береговой линии — это был берег Маргаритки. Он поискал глазами девушку, но ее нигде не было. Вдали он увидел русалочью могилу. Его охватило желание подойти и растянуться прямо на ней.

Несколько минут спустя, бросив взгляд на небо, Франсуа заметил, наконец, Маргаритку. Облако приняло форму ее тела, сохраняя очертания неизменными среди других облаков, постоянно изменяющихся.

Франсуа узнал детский, слегка шепелявый голосок:

— Я тоже помогу вам, рыцарь. Вы помните линии моря?

— Конечно.

— Там было их три, и вторая отделяла рай от ада. Вы только что переступили ее.

— Так я сейчас в аду?

— Да. И вы здесь встретите свою последнюю любовь.

— Я буду любить дьявольскую женщину?

— Да, рыцарь.

Тон Маргаритки, как и прежде, оставался жизнерадостным, даже когда ей доводилось сообщать дурные новости.

— Я помогу вам, но не сейчас. Именно я приду в ваш последний день, чтобы проводить вас от жизни к смерти. До скорой встречи!

Франсуа, вытянувшись на скале, улыбался.

— Мне осталось жить еще сорок шесть лет!

— Они пройдут быстро!

Франсуа позвал:

— Маргаритка!..

Но очертания облачка уже смазались. Тогда рядом вновь появился Жан.

— Ты знаешь, с какой стороны север?

— Море от нас — на юге, а север — в сторону берега.

— Именно так. Смотри!

Внезапно наступила ночь. Затем поднялось солнце. Но встало оно со стороны берега — на севере. Франсуа видел свет Севера! Затем этот свет оказался на западе, потом на юге и, наконец, на востоке. И день стал таким же ярким, как и прежде.


***


Берег и море исчезли… Жан и Франсуа вновь оказались в пустом зале трактира «Старая наука», они рядком сидели за столом. На столе лежал золотой ковчежец. Жан закрыл его дверцы.

Франсуа поднялся. В голове все вертелось. Он собирался было спросить у Жана, что произойдет дальше, но внезапно одна мысль пронзила его:

— А Туссен? Я не видел Туссена!

— Это правда.

— Разве такое возможно? Неужели он не любил меня?

— Вероятно, как раз напротив. Его не было среди мертвых, потому что он живет в тебе… Теперь нужно торопиться. Ведь там, в живом мире, пока ты спишь, время идет.

Жан встал со скамьи.

— Смотри и не бойся.

Жан стоял неподвижно. Он улыбался, неправдоподобно юный, но Франсуа вдруг увидел, как щеки и подбородок брата обросли бородой, а волосы на голове свалялись и повисли клочьями. Жан худел прямо на глазах: именно таким его и встретил Франсуа в хижине Ланноэ, в день свадьбы.

У него вырвался крик ужаса.

Жан повторил:

— Не бойся! Я твой брат.

Теперь он предстал перед Франсуа таким, каким был в дни римского плена. Вырванные под пыткой ногти отлетели, и руки оказались искалеченными, какими и оставались до конца. Жан вновь сделался аккуратно причесанным и безбородым. Всего лишь мгновение лицо его оставалось красивым и благородным лицом зрелого человека, но тут же покрылось потом: малярия! Руки и ноги истощали, а живот неимоверно вздулся. Это длилось довольно долго, затем лицо застыло, а на лбу проступило черное пятно: Жан умер.

К большому облегчению Франсуа, покойный тут же скрылся под белым покрывалом, прятавшим от глаз то, что происходило под ним. Но саван был плохого качества и довольно скоро расползся. Тогда Франсуа увидел быстро разлагающиеся останки: вылезли из орбит глаза, оголились ребра, живот провалился, обнажив кости таза.

К счастью, кошмар длился недолго. Вскоре Франсуа созерцал лишь чистый белый скелет с золотой буллой на груди. И скелет этот заговорил.

— Вот таким я и лежу в могиле. Как видишь, ничего неприятного, ни плоти, ни запаха. Пришло время тебе исполнить обещанное.

— Сделаю.

— Тогда просыпайся!

Внезапно Франсуа схватил лишенную плоти руку брата.

— Подожди… Но если я все это видел, значит, существует некое «потом». Я был прав!

— Твое видение ничего не доказывает. Возможно, то были просто образы в твоей голове, навеянные вином и белым порошком.

— Но возможно также, они были мне посланы оттуда.

Череп приблизился к его голове. На него уставились пустые орбиты.

— Быть может…


***


Франсуа проснулся. Он лежал, распростершись на могиле Жана. Он чувствовал омерзительный привкус во рту, и голова раскалывалась от боли. Но заниматься собой времени не было. В монастыре Валь-де-Бенедиксьон засветились огоньки: монахи со свечами в руках отправлялись к последней ночной службе.

Франсуа посмотрел на небо: появились первые розоватые проблески. Действовать нужно быстро! Сейчас он был один. Чтобы выполнить работу, у него оставалось время до конца мессы.

Он бросился в свою келью, взял кирку и, вернувшись к могиле брата, стал отодвигать плиту. Через какое-то время камень поддался. Франсуа отодвинул его и увидел гроб.

Это не был добротный гроб из прочных досок. Во дни чумы, когда умер Жан, никто не мог претендовать на приличный гроб, даже епископ. Не попасть в общую могилу уже было большой привилегией.

Доски поддались сразу, и при первых лучах рассвета взору Франсуа предстало тело брата. Оно было таким, каким привиделось во сне: чистый белый скелет с золотой буллой на груди. Франсуа склонился над ним. Пустые глазницы уставились на брата и, казалось, повторяли:

«Быть может…»

Франсуа взял в руку одну из костей. Звякнула золотая булла. Он спросил себя, что должен сделать с ней. Сохранить как память о брате? Какое-то мгновение он подумывал было так и поступить, но вдруг ему вспомнились слова брата: «Она ляжет со мною в гроб как доказательство того, что я выполнил свою миссию: отдал тебе перстень с волком».

Франсуа осторожно положил скелет на землю, снял буллу и вновь опустил ее в ящик, который тщательно закрыл: эта пустая булла в пустом гробу будет свидетельствовать о том, что некий человек прошел по земле и занял достойное место в великой цепи всех умерших людей. Затем он вновь аккуратно положил плиту на место. Если повезет, никто ничего не заметит.

В последний раз Франсуа вернулся в келью. Вновь надел свои доспехи, уложил кости в монашеское платье и увязал их в сверток, стянув его веревкой, служившей ему поясом. Затем взял книгу и спрятал ее под доспехами, так же как и мешочек с порошком.

В конюшне он подошел к своей лошади. Месса еще не закончилась, и монастырь был пуст. Прикрепив сверток к седлу, Франсуа навсегда покинул монастырь Валь-де-Бенедиксьон.

Он ехал вдоль берега Роны на север и всю дорогу слышал постукивание костей, завернутых в монашеское одеяние. После выпитого вина и порошка Франсуа чувствовал себя совершенно больным и разбитым, но так было даже к лучшему: недомогание мешало ему думать о другом, а он и не хотел ни о чем думать.

Он следовал вдоль берега Роны, как вдоль своей судьбы. Необходимо добраться до кладбища Невинно Убиенных Младенцев, а там видно будет.

Однако некоторые мысли все же пришли ему в голову, и он не смог помешать им. Его ждут испытания гораздо более тяжелые, чем те, что довелось ему пережить в своей рыцарской жизни. Как раз это обстоятельство не вызывало у него ни сомнений, ни удивления. Если что и интересовало его и — что скрывать? — страшило, так это предстоящая встреча с роковой дьявольской женщиной.

Занималась заря. По небу пробегали легкие облачка, предвещавшие ясный день. Трудно себе представить, но это было именно так: 25 июня 1392 года Франсуа де Вивре покидал рай и отправлялся в ад.

Глава 6

МАНСКИЙ ЛЕС

Во время добровольного изгнания Франсуа течение жизни во Франции и Англии шло параллельными путями. Передавшие на долгие годы власть своим дядьям Карл VI и Ричард II практически одновременно и в одном возрасте вступили на престол.

Король Франции сделал этот шаг первым. 3 ноября 1388 года он поблагодарил своих дядьев Иоанна, герцога Беррийского, и Филиппа Смелого, герцога Бургундского, и призвал к себе бывших советников своего отца, славившихся мудростью. Шесть месяцев спустя, 3 мая 1389 года, Ричард II собрал свой первый совет и объявил дядьям, герцогам Ланкастерскому, Йоркскому и Глостерскому, что в свои двадцать два года он считает для себя возможным приступить к правлению. Отныне оба короля могли посвятить свои дни тому, что являлось их общей задачей, — миру.

Начались переговоры, но они тут же натолкнулись на значительное препятствие: Кале. Французы хотели любой ценой заполучить свой город обратно, а англичане ни за что не хотели отдавать его. Единственным ощутимым результатом дискуссий стало продление перемирия до Дня святого Михаила 1393 года. Тем не менее, обе стороны были убеждены, что непременно придут к согласию.

Единственным явным противником мира был герцог Бретонский Иоанн IV. Заклятый враг французов, он проклинал примирительную политику Англии и призывал к возобновлению конфликта. При такой позиции, поскольку любые попытки примирения оказались обречены на провал, Карл VI вынужден был объявить ему войну. Против французской армии Бретань не имела никаких шансов, и последнее препятствие на пути к миру должно было быть устранено.


***


Франсуа въехал в Париж 15 июля через заставу Сен-Женевьев, называвшуюся также Папской, потому что именно через нее прибывали в столицу Франции посланцы из Авиньона.

Франсуа не захотел делать крюк, чтобы взглянуть на Корнуайльский коллеж, где когда-то учился брат: ему было бы слишком больно, к тому же темнело и нельзя было терять времени… Кости глухо постукивали, ударяясь друг о друга. Ему вдруг вспомнился детский ответ Жана Бедовому Жилю, так поразивший его:

«И каким ты будешь через много лет, со всеми твоими знаниями?» — спросил Жиль.

«Мертвым», — ответил Жан, тогда еще мальчик.

Так оно и вышло. Все выученные наизусть силлогизмы, все книги на французском, на латыни, на греческом и арабском исчезли в зияющей черноте пустого черепа. На какое-то мгновение Франсуа охватило отчаяние, но он справился с собой и продолжил путь. Нет, Жан учился не зря. Он передал ему часть своих мыслей, лучшую, без сомнения, часть, и он сам попытается, когда придет время, передать это тому, кого сочтет достойным…

Сам не заметив, когда и как, Франсуа переехал через Сену и оказался перед воротами кладбища Невинно Убиенных Младенцев. Он нашел стойло для лошади, отвязал от седла узел из монашеского платья, взвалил его на плечо и вошел.

Внутри царило обычное оживление. Галереи оссуария были полны зевак и торговцев. Как и в тот, самый первый раз, обнаружилась там торговка платками, которая размахивала над головой сверкающими, яркими кусками ткани:

— Шелковые платки по последней сарацинской моде! Разноцветные платки!

Франсуа не стал покупать. Единственным цветом, который подошел бы ему, был черный, а такого у торговки не оказалось. Он прохаживался по галерее в ожидании наступления ночи. Он шел, опустив глаза, и видел те же надгробные камни. Вот этот с черепом, двумя скрещенными костями и предупреждением «Hodie mihi, eras tibi» — «Сегодня я, а завтра ты» — нисколько его не взволновал. В данный момент eras не означало ровным счетом ничего, день его смерти был так далек… Зато другая могила, та, на которой ему удалось прочитать половину четверостишия:


Мужчина, женщина, младенец нежный,

— Смерть — общий удел неизбежный…


потрясла его. Из всех стихотворных строчек сохранились лишь два слова, первое и последнее: «мужчина»… «неизбежный». После предсказания Маргаритки, которая обещала ему любовь в аду, он не мог не увидеть здесь нового предупреждения.

— Боже, кто хочет забыться? Боже, кто хочет забыться?

Снаружи, на улице, кричал продавец свернутых в трубочку вафель. Люди начали расходиться с кладбища.

Франсуа спрятался в темном углу и стал ждать. Ударили колокола, и со скрежетом закрылись ворота. Он остался на кладбище один. Франсуа решил дождаться наступления ночи. Тогда выйдет луна, и он сможет увидеть все…

На смену городскому гомону пришла тишина, когда он решился, наконец, покинуть свое убежище. К одному из разрезов оссуария, тому самому, что со стороны Скобяной улицы, то есть с северной, была приставлена лестница. Значит, здесь…

Франсуа развязал узел, взял череп Жана, стал карабкаться по ступеням. Он осторожно положил свою ношу поверх других черепов. Две глазницы неотрывно следили за ним. Франсуа отступил, созерцая картину с каким-то священным ужасом. Все мертвецы смотрели на него одинаково. Один и тот же пустой взгляд, один и тот же бессмысленный оскал: нищий и сумасшедший, рубака и магистр богословия, советник Папы и епископ.

Франсуа уже собирался сказать брату последнее «прощай», как вдруг визгливый голос окликнул его.

— Здравствуй, приятель!

Он обернулся. У подножия лестницы стояла какая-то старуха в лохмотьях, грязная и всклокоченная.

— Кто вы?

— А кто вы такой, если не знаете меня? Я отшельница кладбища Невинно Убиенных Младенцев. Вот уже двадцать лет, как я здесь.

Франсуа на мгновение забыл о своем мрачном деле.

— Двадцать лет? Разве такое возможно?

— Я убила моего мужа. Кладбище — священное место, и люди короля не могут войти сюда. Я здесь укрылась и уже никогда не выйду наружу. А этого вы тоже убили?

— Нет. Он умер от чумы.

— Кто он был? Разбойник?

Франсуа спустился по лестнице, забрал остальные кости и поднялся снова.

— Это был святой…

В этом самом месте часть покатой крыши, что нависала над отверстиями оссуария, была проломлена. Франсуа скользнул в дыру, сложил останки Жана поверх кучи других костей и опять спустился.

Отшельница кладбища Невинно Убиенных Младенцев ждала его. Она взяла его исхудалую руку в свою.

— Поверьте мне, приятель, не выходите отсюда!

Франсуа разглядывал старую женщину, которая, судя по всему, была немного не в себе.

— Почему это?

— В компании мертвых так хорошо! Они — единственные, кто хранит молчание, они вас не тревожат, они — единственные, кого не надо опасаться. Опасность — там, снаружи.

Франсуа ничего не ответил. Отшельница стала бормотать что-то похожее на слова песни, а сам он погрузился в размышления. Старуха права в своем безумии: опасность таится снаружи. Если бы он захотел, он мог бы уподобиться ей. Спрятаться в своем Вивре или Куссоне, скрыться от всех. В его возрасте он уже не обязан воевать. Никто не смог бы его ни в чем упрекнуть. Забытый всеми, он окончил бы свои дни в покое и безопасности.

Франсуа встряхнул головой. Затворничество выглядело весьма привлекательно, но именно этого и не следовало делать ни в коем случае. Это означало бы отречение, отказ от жизни, трусость. Женщина, живущая среди мертвецов, сама была мертва. Бесполезная жизнь. Франсуа, напротив, должен идти к людям, сметая все опасности, и с Божьей помощью следовать прямой дорогой.

Так в обществе отшельницы кладбища Невинно Убиенных Младенцев он дожидался наступления утра. Прислонившись спиной к оссуарию, той его части, что была обращена на север, Франсуа смутно надеялся разглядеть какой-нибудь свет, но тщетно.

Напротив, свет не замедлил появиться там, где ему положено, — на востоке, со стороны улицы Сен-Дени. Пропел первый петух, за ним другие. На Скобяной улице раздался голос:

— В «Убегающей свинье» открыли новую бочку вина Шайо. Пять денье пинта. Не упустите такую возможность!

Это был разносчик вина. Да, новый день начинался. Открылись ворота кладбища… Отшельница исчезла. Франсуа поднял глаза к отверстию оссуария. С большим трудом отыскал взглядом череп брата среди остальных. Перекрестившись, Франсуа вышел.

Чтобы получить Божью помощь, в которой он так нуждался, он решил отправиться в собор Парижской Богоматери.

Войдя в собор, он встал возле хоров, опустился на колени и сложил руки. Он поочередно смотрел то на южную розетку слева, с ее теплыми тонами, то на северную, с ее фиолетовыми, синими и зелеными оттенками. Он вспомнил день Вербного воскресенья в 1358 году, когда в отблесках южной розетки он любовался перстнем со львом. Жан стоял рядом, повернувшись к северу, и волчий перстень прятался на его груди, в золотой булле.

Теперь у него были оба перстня. Поднимающееся солнце внезапно упало на льва. Франсуа увидел, как освещенное фантастическим светом кольцо засияло всеми огнями. Волк скрывался в тени и оставался безнадежно темным.

В голову Франсуа пришла странная мысль: если однажды оба кольца окажутся освещенными в одно и то же время, одно — светом Юга, другое — светом Севера, это и будет означать, что он выполнил свою задачу. Но для подобного совпадения требовалось чудо, а кто он такой, чтобы надеяться на Божье чудо?

И Франсуа вышел. От первого же встреченного нищего он узнал, что король больше не живет во дворце Сите, оставленном Карлом V после убийства маршалов, но по-прежнему занимает покои во дворце Сент-Поль. Франсуа отправился туда по улице Сент-Антуан, в конце которой возвышался величественный замок с крепостными стенами — Бастилия.

По пути он стал свидетелем одной уличной сценки, которых происходило в ту пору множество: королевские стражники пинками выгоняли из дверей молодого человека лет двадцати. Тот поднялся, потирая место пониже спины. Вид у него был смышленый, да и выглядел он симпатично.

Франсуа подошел к нему.

— Что с тобой случилось?

— Я был поваром во дворце. Но меня застали за кражей куска мяса, и вот я остался не у дел!

Франсуа вдруг подумал: рыцарь, достойный этого звания, не может предстать перед королем без оруженосца. Почему бы не выбрать именно этого крепкого парня, которого посылает ему сам случай? Но, прежде всего, следовало задать простой вопрос:

— Тебя как зовут?

— Жак Прессар, монсеньор.

— Слушай, Жак, я предлагаю тебе стать моим оруженосцем.

Бывший повар, не раздумывая, согласился на столь неожиданное и заманчивое предложение. Вместе они пошли к старьевщику. Франсуа купил снаряжение для себя и ливрею для Жака. Затем приобрел ему лошадь, которую привязал вместе со своею в конюшне особняка на улице Сент-Антуан, где снял две комнаты, и вечером они отправились к королю.

Франсуа был поражен роскошью королевского жилища. Витражи, гобелены, посуда, светильники — все сияло красотой и свидетельствовало о прекрасном вкусе. На стенах он заметил изображение странного герба: крылатый олень, бело-зелено-красный, и слово «Никогда». Франсуа спросил у Жака Прессара, что это означает.

— Это герб короля, монсеньор. Он взял его, потому что в день его восшествия на престол олень, которого он преследовал, сам подошел к нему. Король украсил голову животного цветком лилии и отпустил на свободу.

— Но что означает слово «никогда»?

— Не знаю, монсеньор.

В сопровождении стражи Франсуа и его оруженосец вошли в приемную, кишащую людьми. Франсуа невольно залюбовался изысканностью костюмов и причесок. С тех пор как он удалился от мира, мода претерпела значительные изменения. Особенно его поразили женские головные уборы: одни напоминали рога, другие имели форму купола, третьи — конуса.

Короля он узнал без труда. Атлетический силуэт, прекрасные светлые волосы, увенчанные короной, не оставляли никаких сомнений.

Рядом с королем шествовала красивая темноволосая женщина с матовой кожей. Ее черные волосы были убраны изящной сеточкой. Она тоже носила корону, и никто бы не усомнился в том, что это и есть королева Изабо Баварская. Франсуа был удивлен ее внешностью. Она больше походила на испанку или на сарацинку, чем на немку. Однако Изабо не лишена была своеобразного очарования.

Франсуа де Вивре собирался представиться королю, но не успел. Тот сам сделал шаг по направлению к нему.

— Кто вы, рыцарь? Я вижу вас здесь впервые.

Франсуа преклонил колено.

— Франсуа де Вивре, ваше величество. Я прибыл, чтобы служить вам, как служил вашему отцу.

Карл VI улыбнулся.

— Поднимитесь, рыцарь. Все, кто служил моему отцу, — достойные люди. Вы поедете со мной на войну против Бретани?

— С радостью, государь.

Франсуа поднялся. Его лицо оказалось совсем близко от лица короля, и он был поражен его бледностью. Лоб молодого властителя покрылся потом, а взгляд казался блуждающим. Неужто король болен?

Рядом стоял его брат, Людовик Орлеанский. Он нисколько не походил на короля. Маленький, злобный, он был похож на своего отца, Карла V. И явно унаследовал его интеллект, лишним доказательством чему являлся его живой, смышленый взгляд. Возле брата короля стояла красавица с матовой кожей, точная копия Изабо. Франсуа поинтересовался у Жака Прессара, не сестра ли это королевы.

— Свояченица… Валентина де Висконти — жена Людовика Орлеанского.

Чуть поодаль Франсуа увидел дядьев Карла VI. От Филиппа Смелого, герцога Бургундского, которого Франсуа впервые увидел при Пуатье, когда тот сражался рядом с его отцом, веяло высокомерием и властолюбием. Жан Беррийский, толстый и розовощекий, казалось, создан был для удовольствий. Его держала за руку совсем молоденькая девушка. Франсуа принял ее было за младшую сестру или дочь герцога, но Жак вновь вывел его из заблуждения.

— Это его супруга, Жанна Булонская. Ей было двенадцать, когда он женился на ней. Я прислуживал на их свадьбе. Теперь ей шестнадцать, а ему — пятьдесят два.

Жан, герцог Беррийский, простовато улыбался. Франсуа не без отвращения смотрел на этого сына короля, который какое-то время правил Францией, а теперь стал жирным старикашкой, выставляющим себя напоказ. Мысленно Франсуа попросил Небо, чтобы никогда ему не довелось превратиться в подобное посмешище.


***


На следующий день Франсуа де Вивре покинул Париж и отправился в путь по направлению к городу Ману, где был назначен сбор армии, которой предстояло сражаться в Бретани. Двигаясь небольшими переходами, Франсуа оказался на месте 25 июля и смог наблюдать, как один за другим подъезжают рыцари. Той радостной атмосферы, которая царила в Шартре перед битвой в Пуатье, не было и в помине. Все выглядели хмурыми и сосредоточенными, они прибыли выполнить свой долг — и только.

Подобное отсутствие энтузиазма объяснялось множеством причин. Прежде всего, противником на этот раз был не англичанин, а бретонец, а сражаться с кузеном всегда неприятно. Помимо этого беспокоили тревожные слухи: герцоги Беррийский и Бургундский откровенно выступали против этой войны. Среди солдат было довольно много их людей: не перейдут ли они на сторону неприятеля в самый разгар битвы?

И, кроме того, здоровье короля определенно внушало опасение. С Пасхи его беспрестанно лихорадило, и все его приближенные утверждали, что он не в состоянии отправляться на войну. Зачем же он так рискует собой? Новая вспышка болезни может оказаться весьма серьезной, если не роковой.

Помимо этого у Франсуа имелись личные причины для беспокойства. При виде всех этих солдат Жак Прессар перепугался. Но это не был благородный страх, как у Франсуа де Флёрена, которому требовалось, чтобы им кто-то управлял; нет, то был животный, утробный страх.

Жак оказался трусом. Он был рожден поваром, а не оруженосцем. Новые обязанности при особе рыцаря поначалу восхитили его, но довольно скоро он осознал, что они налагают на него обязательства участвовать в сражении, а на это он был решительно неспособен. Жак умолял Франсуа позволить ему уехать, но тот оставался неумолим: слишком поздно. Если кража бараньей ноги стоила нескольких пинков в зад, то дезертирство с поля боя каралось смертью.

В конце концов, Жак смирился со своей участью, но от страха превратился в собственную тень и стал походить на зеленоватый, дрожащий призрак…

В начале августа прибыли король с принцами, и стало очевидно, до какой степени слухи были оправданны. Жан Беррийский и Филипп Бургундский тут же удалились в свои палатки, открыто демонстрируя недовольство.

Что же до Карла VI, его состояние, похоже, только ухудшилось. И дело заключалось явно не в обыкновенной лихорадке. Временами молодой король казался совершенно растерянным и сбитым с толку. Врачи и близкие многократно пытались отговорить его от опасной затеи, но своего решения Карл менять не стал. Выступление было назначено на утро 5 августа.

В означенный день королевский посланник предупредил Франсуа, что тот будет принимать участие в битве непосредственно в отряде короля. Эта честь была предоставлена сиру де Вивре как человеку, служившему еще под началом отца нынешнего государя, короля Карла V. Королевскому отряду предстояло сражаться в арьергарде, поэтому Франсуа видел, как перед ним проходит все войско.

Беспощадно палило солнце. Когда, наконец, после долгого ожидания он смог пуститься в путь, жара стала просто нестерпимой.

Едва миновав городские крепостные стены, Франсуа оказался в лесу Мана и здесь, укрывшись от солнечных лучей в тени деревьев, наслаждался относительной прохладой. Ехавший рядом с ним Жак Прессар казался не таким бледным, как обычно: его утешало то, что сражаться им предстоит в арьергарде.

Будучи в королевском отряде, Франсуа предпочел держаться как можно ближе к королю. Карл VI ехал в форпосте. Одет он был не в доспехи, но в черный бархатный камзол, а на голове его красовалась багровая шапочка, тоже бархатная. Франсуа как раз думал о том, что подобное одеяние вовсе не соответствует столь жаркой погоде, когда неожиданное происшествие прервало ход его мыслей.

Из лесных зарослей вышел какой-то старик, босой, с непокрытой головой, облаченный в выцветший кафтан из грубой шерстяной ткани, висевший на нем лохмотьями. Во всем облике старца было что-то устрашающее. Он подбежал к королю, взял его лошадь под уздцы и закричал:

— Остановись, благородный король! Не ходи дальше, тебя предали!

Солдаты бросились к нищему, чтобы заставить того выпустить поводья — впрочем, не причинив ему при этом вреда: согласно древнему поверью, нельзя мешать юродивому обращаться к королю, ибо это приносит несчастье.

Старик продолжал бежать рядом с Карлом VI, который оставался внешне безучастным к происходящему, и беспрестанно повторял:

— Предательство! Тебя предали!

Лес становился все гуще, жара — все невыносимей, и наблюдать эту сцену было неимоверно тягостно, она казалась какой-то ирреальной, чудовищной. Не часто Франсуа приходилось испытывать такое острое чувство тревоги. Во внезапном появлении всклокоченного, оборванного старика было нечто дьявольское. Безумец размахивал руками, тряс своими ветхими лохмотьями и упорно твердил одно и то же:

— Не ходи дальше! Тебя предали!

Наконец по прошествии получаса так же неожиданно, как и появился, старик исчез в лесных зарослях, словно дьявол, умчавшийся обратно в свой ад. Никто и не подумал броситься ему вдогонку. Войско продолжало свой путь.

Прежде чем они вышли из леса, прошло не менее часа. Наступил полдень, когда среди деревьев показался просвет. Без всякого перехода на смену деревьям пришло белое море песка. Жара достигла своего предела, и солнечные лучи жгли невыносимо. Франсуа закрыл глаза. Ему больно было смотреть, свет нещадно слепил его.

Чтобы королю не пришлось глотать пыль, впереди него не ехал никто. Он один выступал во главе войска, а позади следовали несколько пажей. Принцы и другие рыцари скакали чуть дальше небольшими группами. Повернув голову, Франсуа мог видеть герцогов Орлеанского и Бургундского — брат и дядя держались рядом.

Время, казалось, остановилось в этом белом пекле. Так они двигались очень долго, не встретив ни единой живой души. В какой-то момент Франсуа разглядел вдали серые стены. Что это за строение на краю света? Должно быть, лепрозорий…

Странный металлический звук отвлек его внимание. Один из пажей, шедших за королем, задремал, и его копье, падая, задело шлем товарища. Тотчас же раздался рев:

— Вперед! Бей предателей!

Карл VI взмахнул мечом и, прежде чем кто-либо успел понять, что происходит, насмерть поразил одного из своих пажей. Затем, пришпорив коня, он во весь опор бросился к своему брату. Филипп Бургундский, по-прежнему ехавший рядом с племянником, понял, на кого направлен гнев короля, и закричал:

— Бегите, племянник! Монсеньор убьет вас!

Людовик Орлеанский, слетев с лошади, распластался на земле. Поднялась невероятная суматоха. Продолжая кричать «Бей предателей!», король убил еще двух своих солдат.

С ужасом Франсуа увидел, что король несется прямо на него. Что делать? Бежать? Но времени на это не оставалось. Обнажить меч? Даже ради того, чтобы защитить себя, он не мог позволить себе такой жест, ведь речь шла о короле…

Франсуа действовал интуитивно. Мгновенно сорвал с шеи свой герб и, прикрываясь им, как щитом, отразил первый выпад. Король не унимался. Защищаясь как мог, Франсуа видел лицо властелина Франции совсем близко. Зрелище было ужасным: вылезшие из орбит глаза налились кровью, рот искривился злобной усмешкой — король утратил рассудок. Теперь это был разъяренный безумец!

Устав преодолевать сопротивление Франсуа, король обратил свой гнев на его оруженосца. Жак Прессар был охвачен ужасом. Он застыл на месте, не в силах пошевелиться, парализованный страхом, как несчастное животное, осознающее, что вот-вот попадет в лапы хищника. Он даже не попытался защититься, и меч раздробил ему голову.

Король тотчас же отъехал, и на белой песчаной равнине началась паника. Рыцари кружили вокруг него на расстоянии, в то время как Карл вращал мечом над головой. Никто не осмеливался обнажить оружие. Когда король подъезжал слишком близко к кому-нибудь из своих людей, тот, уклоняясь от удара, падал с лошади.

Около часа продолжалась эта карусель, пока жара и усталость не сморили безумца. Видно было, что силы покидают его. Одному из рыцарей, нормандскому камергеру Гильому Марселю, в конце концов, удалось приблизиться к королю сзади, вскочить на круп лошади и разоружить несчастного. Все было кончено.

Карла VI связали и усадили в повозку. Его дядья и брат попытались заговорить с ним. Никого не узнавая, король лишь вращал бешеными глазами.

Тогда герцоги Беррийский и Бургундский взяли командование на себя. Они послали гонцов остановить войско и приказали ему вернуться обратно в Ман. Война с Бретанью завершилась, продлившись всего лишь несколько часов.

Карла VI перевезли в аббатство Мана. На смену ярости пришли подавленность и равнодушие. Физическое состояние молодого короля опасений не внушало: сердце работало нормально, дыхание было ровным, лихорадки не наблюдалось. Но он потерял рассудок.

В Мане родственники государя провели короткое расследование, попытавшись выяснить, не был ли он отравлен. Но слуги, в обязанности которых входило пробовать блюда, поданные его величеству, утверждали: Карл ничего не ел и не пил, кроме того, что пробовали они.

Итак, король Франции впал в безумие. Жан Беррийский и Филипп Бургундский снова взяли власть в свои руки. Они тотчас же отослали вновь назначенных советников, в то время как посланцы разносили во все уголки Франции известие о новой беде.

Похороны четырех жертв королевского гнева прошли весьма скромно. Позже здесь воздвигли покаянную часовню, чтобы снять порчу с места невиданной доселе драмы. Франсуа тоже присутствовал на церемонии, взволнованный и, более того, потрясенный судьбой двадцатилетнего мальчика, которого кража бараньей ноги привела к смерти от рук самого короля.

Но что значило все это по сравнению с безумием Карла VI! Новый удар судьбы ставил под сомнение будущее целой страны. Что станется с ним, этим хрупким миром, о котором так горячо заботились два юных властелина, равно руководимые добрыми намерениями? Один из них только что был поражен недугом, может быть, навсегда…

А Франция, что станет с нею? С обезглавленной страной, раздираемой интригами и амбициями баронов?


***


На следующий день, 7 августа, Франсуа пустился в путь. Ему опять предстояло ехать через Манский лес. Но теперь он был один. После двенадцати лет отсутствия он отправлялся в Вивре.

На этот раз в лесную чащу Франсуа вступил с облегчением. Он пришпорил коня и за первый день проделал добрых сорок километров. На следующий день события, которые ему только что довелось пережить, почти изгладились из его памяти. Возвращаясь домой, он испытывал такое сильное волнение, что места никаким другим чувствам попросту не оставалось. Скоро он вновь обретет воспоминания детства: увидит свою комнату, комнату брата и ту комнату, в которой Маргарита учила его читать; дозорный ход, на котором настиг его красный сон, лестницу с ее черным сном…

По мере того как он приближался к родным местам, волнение росло. Первое, что он сделает, — отправится в часовню Людовика Святого, и будет предаваться размышлениям у витража с изображением короля, жалующего дворянство Эду со словами: «Мой лев!». Затем спустится в склеп и преклонит колени перед могилой жены, умершей двенадцать лет назад. Однажды он воссоединится с нею, но произойдет это еще очень нескоро…


***


Франсуа де Вивре вступил на свои земли утром 10 августа 1392 года, в День святого Лорана. Удивленные и радостные крики первых встреченных им крестьян наполнили его сердце теплом.

И тут он увидел, что к нему во весь опор мчится какой-то всадник. Франсуа узнал его издалека: это был Луи, его сын. Луи де Вивре уже перешел от юности к зрелости, но сохранил свою выправку и стать.

Франсуа не без тревоги спрашивал себя, какой будет их встреча после разлуки. Но долго размышлять об этом у него не было времени. Подъехав к отцу, Луи перегородил ему путь, заставив его лошадь взвиться на дыбы.

— Стойте, отец! Речь идет о вашей жизни!

Франсуа в недоумении остановился. Ему показалось, что он вновь слышит голос того старика из леса: «Стой, благородный король! Тебя предали!..» Луи торопливо заговорил:

— Вивре стал английским бастионом. Там вас ожидает смерть. Следуйте за мной. Я отведу вас в безопасное место.

Франсуа не двигался. Несмотря на возраст, он не утратил своего обычного хладнокровия. Даже в самой необычной ситуации его реакцию отличали взвешенность и здравый смысл.

— Почему я должен верить вам? Возможно, вы как раз пытаетесь заманить меня в ловушку.

— Я говорю правду! Поверьте мне, отец!

Франсуа закрыл глаза.

— Пусть будет так. Объяснитесь!

— Вивре заправляет теперь Иоанн Четвертый, незаконнорожденный сын Скаэра. Я получил задание привести вас туда, где вы немедленно будете преданы смерти. Умоляю вас довериться мне. То, что я вам скажу, может вызвать у вас сомнение, но в моей жизни лишь два идеала: служить Франции и прославить мой герб. Заклинаю вас именем моей матери!

Франсуа открыл глаза. Он не утратил способности судить о людях по голосу. Речь Луи была сбивчивой и недоступной его пониманию, но одно было очевидно: он говорил правду. И Франсуа просто произнес:

— Я верю вам.

Лицо Луи выразило невероятное облегчение. Он пустил свою лошадь в галоп, и Франсуа сделал то же самое.

— Как же Вивре оказался в руках англичан?

— Это я им его отдал.

— Что вы такое говорите?

— Иначе не могло быть. Я — один из советников Иоанна Четвертого.

Потрясение Франсуа было столь велико, что в течение какого-то времени он не мог произнести ни звука. Наконец, он проговорил почти беззвучно:

— Может, объясните мне?

Они только что доскакали до поляны, за которой виднелся густой лес. Луи указал на узкую тропинку.

— Туда.

— Куда она ведет?

— В одно убежище, о котором никто не знает.

Это был мрачный путь, настоящее ущелье. Луи только что признался отцу в худшем из предательств, и, тем не менее, Франсуа следовал за ним. Ибо голос сына не мог лгать. Это был голос благородный, искренний, любящий.

Они спешились одновременно.

После довольно долгого пути, проделанного в полном молчании, Луи раздвинул густые ветки, и открылся вход в пещеру. Отверстие оказалось достаточно большим, чтобы туда могли войти и лошади. Затем Луи прикрыл за ними вход, оставил животных и стал карабкаться по самодельной лестнице, сделанной из связанных ветвей.

— Я открыл это убежище случайно, когда еще был ребенком. Я часто приходил сюда помечтать.

— Вот как? Я никогда не замечал.

— Вы всегда были в отъезде, отец.

Голос сына был грустным. Франсуа ощутил укол в сердце и еще раз осознал, насколько же плохо он знал собственного сына. Так значит, Луи мечтал! Когда появлялась возможность, он забирался в эту пещеру и здесь чувствовал себя защищенным от мира, а может быть, и от него тоже.

Они добрались до открытой площадки. Внизу, под ногами, весь лес был как на ладони. Отсюда можно было видеть всех, кто проезжал мимо, оставаясь незамеченным.

Луи сел.

— Вот здесь.

Впервые за все это время Франсуа внимательно взглянул на сына. Бесспорно, он был красив. Красив до такой степени, что отсутствие правой руки не бросалось в глаза. Был он среднего роста, но хорошо сложен, с правильными чертами лица. В глазах светился ум. Аккуратно остриженные короткие волосы были великолепны: черные, цвета воронова крыла и столь блестящие и тонкие, что казались шелковыми…

Наконец Франсуа вернулся к действительности.

— Вы знаете, что случилось с королем?

— Да, в Вивре был гонец. Если разум не вернется к Карлу Шестому, придется следовать за герцогом Орлеанским, потому что герцоги Беррийский и Бургундский не заслуживают никакого доверия, Бургундский — в особенности.

— Похоже, вы в курсе всех событий.

— Это естественно, отец.

Над Вивре и его окрестностями вставал чудесный день. После стольких волнений Франсуа постепенно приходил в себя.

— Теперь объясните мне все.

— После замужества Изабеллы я покинул Вивре. Мне хотелось действовать, но, лишившись руки, я потерял и возможность выбора. Я решил шпионить за бретонским двором в пользу короля Франции. Я прибыл в Париж, и мое предложение было принято. Затем я отыскал Иоанна Четвертого, который тотчас же сделал меня своим советником.

— И он ни разу не заподозрил вас?

— Ни разу.

— Но моей крестной была Жанна де Пентьевр, и я всегда сражался против него!

— Именно так.

— Не понимаю…

Внезапно Луи смутился.

— Понимаете, отец… Ходили слухи, — под которыми нет, конечно, никаких оснований, — что, когда я был ребенком, между нами не было… понимания…

Теперь настала очередь Франсуа смутиться. Луи между тем продолжал:

— Когда я впервые предстал перед Иоанном, я кипел ненавистью по отношению к вам. Я заявил, что хочу посвятить свою жизнь мщению. И это было встречено весьма благосклонно. К несчастью, мне пришлось пожертвовать Вивре, иначе мне бы не поверили.

Франсуа покачал головой.

— А Куссон?

— Герцог потребовал и его тоже. Зная, что этот наш замок неприступен, я послал тайную депешу Мардохею Симону, приказав ему не слушаться меня ни в коем случае. И когда я отдал ему официальный приказ открыть мне ворота, он отказался. Успокойтесь, Куссон принадлежит нам. И Вивре тоже вернется к нам, когда наступит подходящий момент.

Франсуа посмотрел на сына с недоумением. Уверенность, с которой говорил Луи, непринужденность, с которой он разбирался в вещах, для него, Франсуа, совершенно чуждых и непонятных, приводили Франсуа в замешательство.

— И что вы делаете при бретонском дворе?

— Мало говорю, много наблюдаю и слушаю.

— И зачем все это?

— А почему, как вы думаете, король Франции был так уверен, что соглашение с Иоанном Четвертым невозможно?

— Так это ваша работа?

— Моя и других. Король Франции всегда выслушивал все стороны, прежде чем принять решение. Это мудрец. То есть он был мудрецом…

После недолгого молчания Луи продолжил свою удивительную исповедь:

— Но эффективнее всего я действую даже не при бретонском дворе, а при английском.

— Вы уже ездили туда?

— Дважды. И собираюсь поехать снова. Когда Ричард Второй начал проводить политику сближения с Францией, герцог Бретонский решил послать к нему шпиона. Выбор, естественно, пал на меня.

— Почему «естественно»?

Луи де Вивре грустно улыбнулся.

— Вы забываете, что я наполовину англичанин.

Действительно, Франсуа забыл это. На мгновение он задумался. Никогда бы он не подумал, что его брак с Ариеттой может иметь такие последствия.

— В Лондоне я встретил самый теплый прием. Я познакомился с Реджинальдом Синклером, моим титулованным кузеном. Ему двадцать лет, это очаровательный молодой человек, на удивление наивный. Мне очень помогло одно забавное обстоятельство. Судя по всему, я вылитый портрет своего прадедушки Ричарда Синклера. Его еще называли Ричардом Молчаливым, и был он заклятым врагом Франции. Естественно, я делал вид, что испытываю те же чувства. Вы даже не представляете, до какой степени люди склонны судить по наружности.

Франсуа вспомнил, как, в первый раз взяв своего сына на руки, с огорчением обнаружил, что тот на него не похож. Ему стало стыдно.

— Представляю. Продолжайте.

— При английском дворе в окружении герцога Глостерского существует довольно сильная партия сторонников продолжения войны. Реджинальд входит в нее. Именно он и ввел меня туда. Они затевают заговор, чтобы свергнуть Ричарда Второго, и я в нем участвую. Обо всем услышанном я регулярно сообщаю Иоанну, и он счастлив, что я так проворно принялся за дело. Герцог Бретонский демонстрирует мне безграничное доверие. Разумеется, наша задача — в нужный момент провалить заговор. Но дела, по правде сказать, продвигаются не так быстро, как хотелось бы. В разговорах и намерениях недостатка нет. Я вступлю в игру, когда придет пора действовать. Ставка велика. Не обманывайте себя, отец: именно в Англии будет решаться судьба Франции.

Франсуа слушал рассказ сына с каким-то боязливым восхищением. Ему на память пришел Протоиерей. Тоже двойная личина, тоже увертки и уловки. Намерения, разумеется, у Луи были совершенно другими, но не рисковал ли он слишком увлечься двойной игрой и потерять собственное лицо, более того — потерять душу? Франсуа задал сыну этот вопрос.

Луи покачал головой:

— Успокойтесь. По поводу моей души можете не беспокоиться — с ней все в порядке: она абсолютно верна Франции и королю. Кроме того, меня связывает дружба с Людовиком Орлеанским. Если когда-нибудь у меня появится дитя, я вынужден буду крестить его у врага, но настоящими крестными станут Людовик и Валентина Орлеанские.

Эти слова напомнили Франсуа о другом. Луи уже исполнилось двадцать девять лет, а он все еще не был женат.

— Вы не женаты?

— Нет. Женщины слишком болтливы. Они представляют для меня смертельную опасность.

— Но вы обязаны найти себе супругу! Имя Вивре не может исчезнуть вместе с вами. Я должен передать наследнику перстень со львом…— Франсуа поколебался. — И перстень с волком.

— Позднее, быть может. Если все закончится успешно, я смогу явить свое истинное лицо и взять жену. Но не сейчас.

— Луи, я приказываю вам!

— Я огорчен, что вынужден ослушаться вас, отец. Интересы Франции превыше всего.

— Луи!..

— Послушайте меня! Мирные соглашения — всего лишь видимость. На самом деле мы находимся в состоянии войны. Пока пожар потушен, но угли еще тлеют. Надо погасить их навсегда. У меня в памяти остались ваши страшные рассказы. Я не хочу, чтобы наша страна вновь пережила подобные ужасы. А для этого существует лишь одно средство: действовать так, как действую я. Действовать тайно.

Голос Луи де Вивре внезапно пресекся. Он повторил с отчаянием:

— Тайно…

Франсуа видел, что сын едва сдерживает слезы.

— Простите эту слабость, отец, но я впервые могу позволить ее себе. До сих пор я был один, совершенно один.

— Вы больше не одиноки. Скажите мне все.

— Моя жизнь — это череда усилий, направленных против себя самого. Я любезен с теми, кого ненавижу и презираю, и избегаю тех, к кому испытываю уважение и дружеские чувства. Я получаю позорные деньги и трачу их еще более позорными способами. Но не это самое страшное.

— Говорите же! Скажите все!

— Самой страшной будет моя смерть. Я знаю это заранее. Рано или поздно меня обязательно разоблачат. Меня заключат в тюрьму, станут пытать и потом убьют. Я даже не буду иметь права на эшафот. Он — для знатных заговорщиков, а не для шпионов. У меня не будет последнего утешения, мне не позволят показать свою храбрость толпе, обратиться с героическими словами к палачу. Я умру так же, как и жил: тайно, во мраке…

Луи взглянул на отца и показался вдруг ему маленьким, растерянным ребенком.

— Именно этого мне больше всего будет не хватать: света. Однажды днем или ночью — даже этого мне не суждено будет узнать — в мою камеру войдут трое. Двое станут держать меня, а третий занесет нож или накинет петлю. Может быть, мне дадут время помолиться, а может, и нет… И лишь тогда, только тогда я пойму, кто я есть на самом деле и кем я никогда не переставал быть. Вивре. В смертный миг, в первый и в последний раз, я воскликну: «Мой лев!» И трое этих головорезов узнают тайну моей жизни, но поспешат забыть ее, отправившись пропивать полученные за убийство деньги.

— Сын мой…

Лицо Луи смягчилось. Он попытался справиться с волнением.

— Вам надо уехать. Вы давно должны были прибыть в Вивре. Наверняка вас ищут.

— Я отправлюсь в Куссон.

— Нет, на дороге солдаты. Вы не успеете доехать, вас убьют. Вам надо вообще покинуть Бретань. Поезжайте в Моллен, Изабелла скоро должна родить.

Столько событий произошло за последнее время! Франсуа не успел еще даже подумать о дочери. Когда он спросил, что с ней, Луи нахмурился.

— Новости не очень хорошие. У нее до сих пор не рождалось живых детей. Кажется, она слабого здоровья.

Франсуа спустился по ступеням-веткам и объявил, что немедленно отправляется в Моллен.

— Но потом я смогу вернуться в Куссон?

— Не советую вам, отец. И ради себя, и ради вас.

— Вы хотите сказать, что это может погубить вас?

— Боюсь, что да.

Они вновь сели на лошадей.

— Что вы скажете этому ублюдку Скаэру? Что мне удалось скрыться?

— Нет, он мне не поверит. Если бы я действительно хотел вас схватить, у вас не было бы шансов. Перед Иудой даже сам Господь бессилен. Я скажу ему правду. По крайней мере, часть правды.

— Вы с ума сошли!

— Это единственно верное решение. Я признаюсь, что, когда я вас увидел, во мне заговорил голос крови. Мне, конечно же, поставят это в вину, но простят. Герцог не снимет с меня моих обязанностей. Он нуждается в моих услугах. Он все же отправит меня в Англию.

Они подъехали к краю узкой тропинки. Луи, державшийся впереди, привстал в стременах.

— Через несколько недель я буду в Лондоне. Партия предстоит трудная. Я могу только повторить: судьба Франции решится в Англии.

— Сойдите с коня!

— Время не ждет…

— Сойдите!

Луи повиновался. Франсуа крепко сжал его в объятиях. Так они стояли несколько мгновений, потом помчались галопом в противоположные стороны.


***


В Моллене, в Нормандии, недалеко от Танкарвиля, Франсуа оказался 18 августа. Вид замка удивил его. Очевидно, когда-то он был возведен на высоком мысе, возвышающемся над морем, но море со временем отступило. Моллен все больше и больше заносило песком. Рвы, некогда заполненные водой, тоже замело. Взамен соорудили палисад из остроконечных кольев, но все равно замок выглядел незащищенным и уязвимым.

Франсуа велел доложить о своем прибытии. Узнав новость, зять выбежал ему навстречу. Рауль де Моллен был красивым тридцатитрехлетним мужчиной, хорошо сложенным, с изящной светлой бородкой.

— Монсеньор, это просто чудо! Я не надеялся вас когда-либо увидеть.

Франсуа тепло поздоровался с ним и поинтересовался, где дочь. Мужественное лицо Рауля внезапно исказило отчаяние.

— В своей комнате. Быть может, ваш визит хоть как-то взбодрит ее.

— Она больна?

— Нет. Но у нее случилось три выкидыша, и после последнего в ней что-то надломилось. Сейчас она снова беременна, однако складывается такое впечатление, что ребенок не слишком ее интересует. А я между тем пригласил крестными родителями Гильома де Танкарвиля, сына шамбеллана Франции, крестного вашего сына, и Мари де Лаваль, вторую супругу дю Геклена.

Мари де Лаваль — крестная мать его будущего внука или внучки! Франсуа был искренне взволнован.

— Это и в самом деле большая честь. А что сказала Изабелла, когда узнала?

— Ничего. Даже внимания не обратила.

На этот раз Франсуа действительно ощутил сильное беспокойство и, ускорив шаг, поспешил за Раулем де Молленом в комнату дочери.

Хотя окна спальни выходили на юг, она была погружена во мрак. Окно на три четверти скрывала штора. Изабелла лежала на кровати с балдахином. Она узнала его.

— Отец!..

В ее восклицании слышались и радость, и удивление, но они были словно приглушены огромной усталостью. Рауль удалился. Отец и дочь остались одни. Несмотря на прекрасный теплый августовский день, в камине горел огонь. Франсуа обнял Изабеллу. Щеки ее были прохладными, никакой лихорадки. Франсуа изо всех сил постарался выглядеть веселым.

— И когда же родится наследник?

— В конце сентября.

— Осталось всего полтора месяца! На этот раз все пройдет хорошо!

— Конечно…

Изабелла де Моллен отвечала тусклым, невыразительным голосом. Франсуа еще раз внимательно посмотрел на нее. Она казалась очень бледной и сильно похудела. На лбу виднелась морщинка. Бледные губы с трудом складывались в улыбку. Все же она была больна, больна самой коварной и скрытой из всех болезней — болезнью души.

— Как вы назовете ребенка?

— Рено или Элен. Я молюсь, чтобы это был мальчик. Я подарю Раулю наследника и выполню свой долг.

— Если сейчас родится девочка, то мальчик будет потом.

— О, потом…

Изабелла обессилено опустилась на подушку.

Франсуа вздохнул.

— Тебе даже не интересно, что со мной произошло?

— Интересно, конечно.

Франсуа оживленно принялся рассказывать о своих приключениях в Италии, о сражении в римском цирке, о множестве открытий, сделанных им в краю сарацин. Изабелла слушала, не задавая вопросов.

Он специально размахивал руками, демонстрируя дочери перстень со львом и перстень с волком. Казалось, она их не видела.

В конце концов, Франсуа остановился.

— Тебе неинтересно.

— Что вы, интересно.

Франсуа вспомнил, какой была Изабелла в детстве: девочка, жадно слушающая рассказы о военных приключениях, сражающаяся с мальчишками-сверстниками, вечно режущая пальцы об острия мечей. Изабелла, парень в юбке, так похожая на дю Геклена, маленький неудержимый ураган. Изабелла, которая поранилась, отрабатывая удары копьем на специальном чучеле. Шрамик до сих пор был виден на ее виске. Франсуа погладил его.

— Где же моя воинственная девочка?

— Я больше не девочка, отец.

— Можно взрослеть, не теряя юношеского воодушевления. А твой муж? Ты больше не любишь его?

— Я любила его всей душой, но слишком долго ждала его. Когда он приехал, было уже поздно. С ребенком — то же самое: я слишком долго ждала.

Она указала на большую книгу, лежащую на специальном возвышении посреди комнаты.

— Книга моего дяди Жана. Та, по которой я училась читать. Она по-прежнему закрыта. Ей остается, как и мне, ждать.

Франсуа ничего не ответил. Жизнь Изабеллы заносило песком, как и замок Моллен. Тоска покрывала его и вот-вот должна была поглотить навсегда.

Вновь обретя своих детей, Франсуа оба раза почувствовал удивление. Луи, которого он считал бессердечным, оказался человеком особенным, способным на беззаветную самоотверженность и готовым пожертвовать жизнью ради высокой цели. А Изабелла, такая стремительная, вся наполненная жизненной силой, отказывалась бороться за жизнь.

Франсуа заговорил вновь:

— Есть еще одно, о чем ты обязательно должна знать: как умер твой крестный.

И Франсуа стал рассказывать о жизни Жана в Авиньоне, затем о его поведении во время чумы, скрыв все, что имело отношение к его атеизму. Когда он закончил, Изабелла впервые искренне улыбнулась.

— Это был святой! Как же я буду счастлива воссоединиться с ним!

— Так ты думаешь только о смерти? Мой приход не принес тебе никакой радости, никакой надежды?

Изабелла вновь улыбнулась, но на этот раз грустно.

— С вами то же, что и со всеми остальными, отец. Вас не было так долго. И вы появились слишком поздно.

Ему нечего было добавить. Франсуа поцеловал дочь и вышел из комнаты. Рауль де Моллен встретил его взглядом, в котором сквозили одновременно страх и отчаяние. Франсуа, не отвечая, опустил голову…

30 сентября 1392 года, в День святого Иеронима, Изабелла де Моллен почувствовала сильные боли. За несколько дней до этого прибыл Гильом де Танкарвиль, а также Мари де Лаваль в огромном экипаже. Рауль хотел позвать повитуху, но Изабелла отказалась: сначала она потребовала священника. Пришлось подчиниться ее просьбе. И только лишь после исповеди повивальная бабка смогла войти в ее комнату.

Муж и отец дожидались в соседней комнате. Рауль де Моллен был мрачен.

— Этой ночью она слышала колокола Нотр-Дам де ля Ликорн. Для нее это знак приближающейся смерти.

— Что это за Нотр-Дам де ля Ликорн?

— Часовня, построенная Обером де Молленом на том месте, где он нашел свой рог. Но песок засыпал и ее тоже, и теперь виден лишь крест на крыше. Там были похоронены все Моллены.

Прошло около часа. Наконец дверь открылась, и появилась повитуха. В руках она держала ребенка. Без всякой радости в голосе она объявила:

— Мальчик.

Мгновенно все поняв, мужчины бросились в комнату. Изабелла лежала на постели спокойная, с закрытыми глазами, со скрещенными руками. Она уже не дышала.

Чуть погодя в комнату вошла акушерка.

— Она потратила столько сил на рождение ребенка, что на жизнь их уже не осталось. Перерезав пуповину, я хотела показать ей ребенка, но она была мертва. Она сама закрыла глаза и скрестила руки. Она не видела своего ребенка и даже не узнала, что это мальчик.

Повитуха хотела вручить ребенка Раулю де Моллену, но тот не мог справиться со своей болью. Встав на колени возле кровати, он плакал горькими слезами. Тогда женщина протянула мальчика Франсуа.

Он принял на руки Рено, своего первого внука, который тут же принялся кричать, и посмотрел на мертвое лицо Изабеллы. Жизнь как будто перешла от одного к другому. Повитуха была права: в Изабелле оставалось ровно столько сил, чтобы родить. Произведя на свет ребенка, она угасла, словно свеча, которую задули.

Франсуа де Вивре молча смотрел на мертвую женщину. Французская Мадемуазель, его старшая… Он не плакал. Он ожидал, что так случится. Настоящую боль он испытал, когда впервые увидел ее после разлуки. Уже тогда Изабеллы не было с ними. Лишь крошечная часть ее продолжала жить, словно крест часовни Нотр-Дам де ля Ликорн, неумолимо заносимой песком.

Франсуа думал о себе самом. Ему только что открылось еще одно последствие обещанной ему долгой жизни: он обречен на траур. Ему суждено пережить своих детей, а может, и внуков.


***


Рене де Моллена крестили на следующий день, сразу после похорон матери. Это была очень грустная церемония, и проходила она в часовне замка. Несмотря на то, что сына его несла к купели одна из самых высокопоставленных особ, вдова знаменитого полководца, Рауль де Моллен не мог сдержать слез. Словно присоединяясь к его горю, во время крестин разразилась чудовищная гроза. Посыпался град, и в какой-то момент кюре вынужден был остановиться, потому что его не было слышно.

Франсуа уехал на следующий день, 2 октября. Он поцеловал внука, лежащего в колыбельке, и отправился на поиски Рауля, чтобы попрощаться с ним. Ему сказали, что он на берегу. Франсуа вскочил на лошадь и поехал туда.

Рауль де Моллен стоял на коленях перед крестом Нотр-Дам де ля Ликорн, выступающим из влажного, подернутого рябью песка. При виде подъезжающего на лошади Франсуа он улыбнулся.

— Вы помните, где впервые застали нас вместе, меня и Изабеллу?

— Нет.

— На берегу. Мы держались за руки. И теперь, тоже на берегу, вы видите меня в последний раз. Это не может быть случайностью. Иначе быть не могло, такова воля Божья!

— У вас остается Рено.

— Я воспитаю его достойно. Другой жены у меня не будет.

Франсуа спешился, тоже преклонил колени перед крестом, обнял зятя и уехал.

И лишь когда берег скрылся из виду, он впервые задал себе простой вопрос, на который, тем не менее, так трудно было найти ответ: куда же ему ехать? В Моллене, в ожидании родов Изабеллы, а затем во время траура, он не задумывался над этим всерьез. Но теперь он действительно был в замешательстве. Его никто не ждал. Дочь умерла, сын — в Англии. Никого из тех, кого он знал прежде, насколько ему известно, не было больше в живых.

Какой-то момент Франсуа подумывал над тем, чтобы отправиться в Куссон. Несмотря на предостережение Луи, появившись там, Франсуа ничем не рисковал. Но он отказался от своего намерения — именно из-за Луи. Сын сказал, что приезд Франсуа де Вивре в замок Куссон может навредить ему, и Франсуа не мог этого допустить.

Остается Париж, служба при дворе — у короля или того, кто возьмется править от его имени. Разумеется, так и следовало поступить, но Франсуа испугался. Он ощутил опасность. Не зная почему, он был убежден, что дьявольская женщина ждет его именно там…

Так он ехал наугад и в какой-то момент на краю дороги увидел великолепный куст дикой розы с красными цветами. Франсуа даже вскрикнул от радости. Роза! Он забыл о Розе де Флёрен! Если она еще жива, именно к ней и следовало отправиться. Роза, нежная и страстная! Внезапно он испытал непреодолимое желание оказаться рядом с этой женщиной. С ней ему нечего опасаться, ведь они так любили друг друга, так любили!

Франсуа и сам удивился, заметив, что насвистывает какую-то мелодию, чего с ним не случалось никогда. Окрыленный надеждой, он направился в сторону Флёрена.

Глава 7

ПОСЛЕДНЯЯ РОЗА

Путь из Моллена во Флёрен был нетруден. Достаточно было ехать вдоль Сены до Уазы и затем переправиться через реку. Не спеша Франсуа пустился в путь. Он сидел верхом на лошади, а за ним плелся мул, на которого были навьючены доспехи и оружие. При себе он оставил только кинжал.

В лес Шантийи Франсуа вступил утром 8 октября. Это место навеяло тягостные воспоминания, тем более что, как и во времена Жакерии, внезапно надвинулся густой туман. Призраки Юга и Теодоры перед ним не возникли, но как только видимость вновь вернулась по прошествии доброго часа, Франсуа понял, что заблудился окончательно.

Неподалеку он заметил крестьянина, собиравшего желуди.

— Далеко ли до Флёрена?

Человек взглянул на него с недоверием.

— Вы что, врач?

— Нет, а в чем дело?

— Тогда не ходите туда. Вас не пустят.

— Хозяйка больна?

Ничего не ответив, крестьянин убежал. Франсуа бросился было ему вдогонку, но не смог настичь его даже на лошади. Беглец, судя по всему, прекрасно знал лес и быстро скрылся в зарослях.

Франсуа долго пробирался по чащобе, не встретив ни единой живой души. А когда, наконец, наткнулся на еще одного крестьянина, то услышал тот же странный вопрос:

— Вы врач?

На этот раз Франсуа не дал себя провести.

— Да, я врач. Так где Флёрен?

— Я вам не скажу!

Это было произнесено с необъяснимой ненавистью, и второй крестьянин, как и предыдущий, тоже бросился бежать.

Целый день блуждал Франсуа по огромному лесу и тщетно задавал свой вопрос всякому, кого встречал на пути. Он ничего не понимал. По всей очевидности, Роза была больна и ждала врача. Но когда, представившись таковым, он спрашивал дорогу, крестьяне отказывались помогать ему. Неужели они до такой степени ненавидели свою хозяйку? Неужели желали ее смерти? Или отголоски Жакерии, давно канувшей в небытие, по-прежнему давали о себе знать во Флёрене?

Наступил вечер, а Франсуа все еще бился над этой загадкой, отчаявшись добраться до цели своего путешествия. Внезапно лес кончился, и прямо перед ним встал замок Флёрен.

Франсуа вздохнул с облегчением, хотя до конца пути было еще далеко. Мост через ров оказался поднят, но Франсуа уже знал, что по неким причинам, еще ему не ясным, войти в замок мог только врач. Из поклажи, что была навьючена на мула, он достал накидку, чтобы скрыть свое одеяние, слишком явственно выдававшее в нем рыцаря, и предстал перед воротами.

— Откройте! Я — врач.

Минуту-другую ему пришлось подождать, наконец, в амбразуре появилась голова.

— Уже!

К большому удивлению Франсуа, в голосе явственно слышалось отчаяние. Но то, что последовало дальше, удивило его еще сильнее.

— А епископа с вами нет?

Ему ничего другого не оставалось, как только продолжать играть роль в этой непонятной игре.

— Он едет. Будет завтра.

Голова исчезла, человек, видимо, пошел открывать ворота, но Франсуа успел услышать, как тот произнес:

— Будьте вы прокляты!

С глухим скрипом медленно опустился мост. Отворились широкие ворота. Франсуа въехал в замок и оказался перед человеком лет сорока, лицо которого смутно напоминало ему о чем-то.

Франсуа резко произнес:

— Кто ты такой, что проклинаешь человека, который будет лечить твою хозяйку?

Человек злобно усмехнулся.

— Лечить! Вы смеетесь надо мной?

— Ты мне не ответил: ты кто?

— Перрен Белло, командир отряда солдат. В замке только солдаты и остались.

Франсуа вспомнил лицо Тома Белло, тоже командира отряда, только во времена Жакерии. Так значит, сейчас перед ним стоял его сын. В это мгновение накидка внезапно соскользнула, обнаружив его доспехи.

Перрен Белло отпрянул.

— Так вы не врач! Вы меня обманули!

Франсуа живо соскочил с лошади, вынул кинжал и приставил его к горлу Белло.

— Неважно, кто я такой! Веди меня к ней!

— Это невозможно.

Франсуа не собирался отступать.

— Вы можете перерезать мне горло, но все равно ничего не добьетесь. Я ничего не могу сделать. Она заперлась в башне с запасом продовольствия и откроет только врачу.

— Ты лжешь!

— Клянусь всеми святыми!

Франсуа ослабил хватку. Командир отряда поднес руку к шее и взглянул на гостя с удивлением.

— Почему вы так хотите увидеть мою хозяйку?

— Потому что я ее знаю. И твоего отца, Тома Белло, я тоже знал. Мне приходилось бывать здесь. Давно.

— Рыцарь Жакерии… это вы?

Теперь настал черед Франсуа удивляться.

— Кто говорил тебе обо мне?

— Мой отец, конечно. Он скрывал ваш приезд сюда от господина де Флёрена, который умер, так ничего и не узнав.

— Тогда объясни мне, что здесь происходит?

Перрен Белло мгновение помедлил.

— Простите меня, монсеньор, но правда слишком жестока. Против хозяйки Флёрена ведется дознание, ей грозит процедура отчуждения.

Франсуа никогда не слыхал ни о чем подобном.

— Что же она сделала?

— Ничего, монсеньор. Речь не о преступлении, а о болезни. Когда идет молва, что у кого-то появились признаки проказы, епископ может назначить дознание. Приглашают врача. Если он все подтверждает, больной приговаривается к отчуждению, его отсылают в лепрозорий и согласно закону он объявляется умершим.

— У Розы де Флёрен проказа?

— Увы!

Не часто в жизни приходилось испытывать Франсуа подобные потрясения. Перед глазами возникли давние картины: толпа, бичующая прокаженных, отвалившееся ухо, гниющие культи, изъязвленная плоть. Все эти ужасные образы никак не подходили к Розе де Флёрен. Такое просто невозможно себе представить!

— Не может быть! Как же она могла заразиться?

— Очень просто: посещая прокаженных.

— Но что она там делала?

Голос командира дрожал от волнения:

— Когда она узнала о смерти сына, то не могла ничем заниматься, кроме благотворительности. Она все время навещала бедняков, лечила больных, ухаживала за ними и, несмотря на все предупреждения, ходила даже в лепрозорий. Она стала святой. Здесь все ее боготворят.

— Тогда почему же на нее донесли?

— Это сделали не крестьяне. Все давно уже замечали подозрительные следы на ее лице, но молчали и никому не говорили. Должно быть, это какой-нибудь путешественник. Наверное, странствующий монах. Он-то и принес известие епископу Бове. А уж тот, конечно, не упустил такую возможность.

— Какую возможность?

— Моя хозяйка завещала все свое имущество Церкви. А по закону при отчуждении моя хозяйка объявляется умершей, и все отойдет к епископу. Он сам объявил о начале дознания во всех приходах епархии еще неделю назад, на святого Реми.

Теперь Франсуа стало понятно, почему убегали от него крестьяне, которые встретились ему в лесу: отнюдь не испытывая к своей хозяйке недобрых чувств, они пытались защитить ее от того, кого считали вестником несчастья и смерти.

Франсуа вернулся к реальности. Решение было принято.

— Веди меня к ней!

— Но, монсеньор, у нее действительно проказа!

— Это мое дело! Веди и объяви, что я врач.

Охваченный волнением, Франсуа пошел по дороге, так хорошо ему знакомой, и, наконец, очутился перед центральной башней замка. Как и в прошлый раз, стены оказались голыми. Она не посадила других роз.

Перрен Белло крикнул, что прибыл врач. Сверху раздалось восклицание, которое Франсуа уже слышал.

— Уже!

Чуть погодя дверь открылась. Прикрыв лицо накидкой, Франсуа вошел и быстро затворил за собой дверь.

В руках Роза де Флёрен держала факел, который довольно нечетко освещал ее лицо. На коже и в самом деле можно было различить круглые коричневатые пятна.

Франсуа нежно произнес:

— Уарда…

Роза вскрикнула и упала без чувств. Он поспешил поднять ее, но она тут же пришла в себя и попыталась оттолкнуть его.

— Уходите! Вы что, не знаете?

— Знаю. Я пришел сюда, чтобы разделить свою жизнь с вашей. Но коль скоро Господь распорядился иначе, я подожду рядом с вами прихода врача и епископа.

— У меня проказа. Вы подвергаетесь смертельной опасности.

— Только не я.

— Вы что, не такой, как другие?

— Да. Поднимемся в вашу комнату. Я вам все объясню.

Роза де Флёрен смотрела на него, не в силах скрыть ужаса.

— Вы не человек! Вы призрак, посланный мне демоном, чтобы смущать мой покой!

— Я Франсуа, которого вы хорошо знаете. Пойдемте, Роза…

Хозяйке замка ничего не оставалось, как подчиниться. В комнате, освещенной множеством свечей, Франсуа смог, наконец, как следует разглядеть ее. Розе де Флёрен шел уже шестой десяток, но она казалась еще красивее, чем в тот последний раз, когда он видел ее с сыном. Заботы по делам благотворительности, которой она занималась беспрестанно, убавили ей дородности, но сохранилась в неприкосновенности та милая полнота, что составляла ее очарование. По-прежнему пышными были ее белокурые волосы. На груди она носила свое драгоценное украшение — розу из золота, серебра и эмали, инкрустированную бриллиантами и рубинами.

Франсуа поведал ей о предсказании, согласно которому он обречен прожить сто лет. Потеряв всех близких, он решил, что оставшийся путь они с Розой пройдут вместе. Теперь же, когда оказалось, что и это невозможно, он желал запереться вместе с нею и ждать минуты, когда им придется расстаться навсегда.

Убедить Розу оказалось непросто.

— Но кто вам сказал, что этому предсказанию можно верить? Даже если оно и верно, вы разве не знаете, что проказа проявляется не сразу и убивает не всегда? Вы подвергаете себя опасности прожить до ста лет… с этим.

— Я согласен подвергнуться такой опасности.

Они долго молчали. Роза подошла к окну, за которым когда-то цвел розовый куст Уарда.

— О смерти сына я узнала от посланника маршала де Сансера. Он рассказал мне, какое мужество вы проявили, заслоняя его собственным телом. Но есть одна вещь, о которой он мне не сообщил. Мой сын — знал? Вы успели открыть ему правду?

— Да, Роза. Он испытал невыразимую радость. Он умер счастливым. Последними его словами были: «Отец, я хочу пить…»

Впервые Роза де Флёрен улыбнулась. Она подняла руку и сильно сжала брошь на груди.

— Почему вы сами не приехали, чтобы поведать мне об этом? Это стало бы для меня таким облегчением, таким утешением!

— Жизнь распорядилась иначе. Меня призвал лев. Мне даже довелось быть пленником у сарацин.

Франсуа присел на кровать, Роза опустилась рядом. Между ними вновь, почти безотчетно, возникла тесная связь, как будто они расстались всего несколько дней назад.

— Что вы привезли оттуда? Розовый куст?

— Нет, один порошок, он усмиряет боль и вызывает мечтания. У вас есть вино?

Роза де Флёрен взяла кувшин и наполнила кубок. Франсуа достал черный мешочек и всыпал в вино щепотку белого порошка.

— Достаточно совсем малой крупинки.

Отпив половину, он протянул кубок подруге. Роза спросила:

— А теперь что делать?

— Ничего. Ждать…

Не двигаясь, они сидели друг подле друга. Постепенно питье начало действовать, но боль, вместо того чтобы утихнуть, стала еще сильнее. Роза разрыдалась.

— Вы знаете лепрозорий Эрменонвиля?

— Не думайте об этом, умоляю вас.

— Там огромная пустыня белого песка, где не живет ни одной живой души. Именно на этом месте и был построен лепрозорий. Своими серыми стенами он навевает ужас.

У Франсуа перед глазами вновь возникло скорбное пространство, от одного вида которого на пути к лесу Мана сжималось его сердце. Нечто подобное он заметил в тот день, когда король потерял рассудок.

— В лепрозории три крыла. Левое — для вновь прибывших женщин, правое — для мужчин, тоже оказавшихся там недавно. У них ранняя стадия болезни. На них даже можно смотреть без особого отвращения. При помощи одежды им удается скрыть некоторые изуродованные части тела. Но есть еще и центральное крыло. Там находятся больные на последней стадии, мужчины и женщины вперемешку, потому что различать их уже не имеет смысла: у них нет носов, ушей, ничего… Там я и закончу свои дни, Франсуа!

Франсуа взял ее за руку.

— Ваши глаза не изменятся. Давайте посмотрим друг другу в глаза. Это единственная из принадлежащих нам частей тела, которая не изменится и не состарится.

Роза постепенно успокаивалась. После нескольких минут тишины она вдруг прислушалась.

— Разве вы не слышите, как поют крестьяне?

— Слышу. Они вернулись. Найдите какой-нибудь музыкальный инструмент.

В комнате нашлась лютня. Роза стала играть. Франсуа достал книгу четверостиший и, опуская стихи, в которых говорилось о смерти, стал читать те, в которых воспевались любовь и вино.

Роза вдруг перестала играть. Он тоже замолчал. Вдруг она коротко рассмеялась.

— Где вы посадили розовый куст Уарда? Под окном вашей брачной спальни?

— Нет. На могиле моего оруженосца.

— Того, кого я видела здесь?

— Да. Даже сейчас я помню его лучше, чем других. Может, я любил его больше вас, больше собственной жены?

— Он, без сомнения, был вашим вторым «я».

Лицо Розы исказилось. Покой вновь уступил место тревоге.

— Я боюсь процедуры отчуждения почти так же, как и лепрозория. Вы ведь знаете, как это происходит, правда?

Франсуа уверил ее, что нет.

— Вот и прекрасно! Лучше не знать.

Внезапно Роза сорвала с себя одежду и бросилась на Франсуа. Подхваченный и опрокинутый этим ураганом, он тоже кое-как разделся и закричал от радости. Он вновь обрел Розу, пылкую, необузданную Розу, его первое поражение. Розу, которая когда-то открыла ему восторги тела.

Как и в первый раз, она не дала ему ни мгновения передышки, захватив его всего целиком и не отпуская… Франсуа не знал любовной близости со времени своего отъезда из Хамы, а было это 15 августа 1386 года, больше шести лет назад. Роза оставалась в одиночестве еще дольше.

За первым порывом последовал второй, третий, они бросались друг к другу, забыв о своем возрасте, забыв обо всем, что ожидало их обоих.

Так прошло много дней. Они сами не могли бы сказать, сколько именно, потому что потеряли счет времени. Отдыхая между любовными атаками, Роза играла на лютне, он читал четверостишия, они жгли благовония, пили и ели.


***


Любовники яростно наслаждались мгновениями, которые украли у самого Господа. Их больше не было во Флёрене, их не было и на земле. Им казалось, будто башня превратилась в корабль, который плывет по небесным волнам… Но вот однажды вечером раздался стук в ворота, и искаженный от волнения голос Перрена Белло объявил:

— Монсеньор епископ со своей свитой!

Все обрушилось в единый миг. Велев Франсуа оставаться в комнате, Роза спустилась вниз открывать. Епископ Бове был толстым и розовощеким. Он выдавил из себя приветливую улыбку, которая не могла скрыть лицемерия и притворства. Он протянул руку. Роза преклонила колено и поцеловала его перстень.

— Мне не хотелось оставлять вас одну в такой день, как сегодня, дочь моя.

— А какой сегодня день?

— Сегодня Рождество! Какими бы ни оказались результаты освидетельствования, я совершу для вас богослужение. Вы давно уже не присутствовали на мессе?

— Не знаю, монсеньор.

Епископ Бове не мог скрыть неодобрительной гримасы. Он указал на свою многочисленную свиту.

— Это мои певцы и музыканты. С вашего позволения они займут места в часовне.

Он отдал приказ, и его люди ушли. С епископом осталось только четверо. Он представил их хозяйке.

— Отец Роже и отец Филипп — мои капелланы, они будут свидетелями. Господин Ланнуа, нотариус, сделает соответствующую запись, если, к несчастью, в этом будет необходимость. А это — мессир Руссель, врач. Где желаете вы пройти медицинское освидетельствование?

Роза де Флёрен встряхнула головой, и ее длинные белокурые волосы взметнулись.

— Прямо здесь. Следуйте за мной!

Она поднялась по лестнице, и все пятеро затопали за ней. В комнате они нос к носу столкнулись с Франсуа. Епископ отпрянул.

— Кто вы такой?

Роза ответила вместо него:

— Это — сир де Вивре, благородный рыцарь, который не побоялся рискнуть жизнью, дабы доставить мне утешение.

— Утешение во грехе?

— Вы узнаете об этом, когда станете причащать меня. Франсуа хотел было удалиться, но Роза удержала его.

— Останьтесь, прошу вас. Мне необходимо ваше присутствие.

Он повиновался, не в силах скрыть удивление и восхищение: Роза, такая боязливая и легко теряющаяся при малейших неприятностях, на пороге наивысшего испытания выказывала твердость и незаурядное мужество.

Епископ уселся и велел врачу незамедлительно приступить к осмотру.

Тот приблизился, и некоторое время молча разглядывал пациентку. На ее лице явственно проступали три коричневатых пятна. Он попросил ее закатать рукав платья и обнажить руку — на ней виднелись похожие пятна. Франсуа с изумлением рассматривал следы болезни: в течение долгих дней и ночей он ласкал и целовал тело Розы, но ничего подобного не замечал…

Наконец врач заговорил:

— Я почти убежден, что это — та самая болезнь. Но чтобы убедиться в данном выводе окончательно, мне следует проделать одну процедуру. Пятна проказы не обладают чувствительностью. Я сделаю несколько уколов.

Порывшись в кожаной сумке, он достал оттуда черный платок и тонкую иглу.

— Простите, мадам, придется завязать вам глаза. Некоторые вскрикивают, даже если ничего не чувствуют, чтобы затруднить постановку диагноза.

— Это излишне, я не имею намерения вас обманывать.

— Таково правило, мадам. Иначе освидетельствование не будет признано.

Роза ничего не ответила и позволила завязать себе глаза. Врач уколол иглой в запястье, в чистый, без пятен, участок кожи. Роза вскрикнула и инстинктивно отдернула руку. Затем он уколол по разу в три пятна на руке — тело никак не отреагировало, Роза не издала ни звука. Врач снял повязку с ее глаз.

— Увы, мы имеем дело именно с проказой.

Епископ Бове испустил вздох, приличествующий случаю.

— Наберитесь мужества, дочь моя. Господь с вами, он любит вас и не оставит страждущих.

— Мужества мне не занимать, монсеньор.

— Тем лучше. Нотариус, соблаговолите исполнить свою обязанность.

Нотариус сел за стол и разложил перед собой множество листочков. Внизу одного из них он начертал несколько строк — несомненно, записал результат освидетельствования. Когда он заговорил, голос его оказался неожиданно высоким.

— Я должен зачитать опись имущества, которое Роза, владелица замка и сеньории Флёрен, завещает сегодня Церкви. Затем она подпишет документ, а за нею поставят подпись два свидетеля.

Началось скучное перечисление: замок и его угодья, прочие строения, фермы, мельницы, городские дома в Шантийи и Компьене, поля, луга, леса, всевозможные налоги и пошлины — за рыбную ловлю, охоту, проезд по мостам и через брод; стада, домашние животные, затем — мебель и личные вещи. Наконец нотариус объявил:

— А также брошь в виде розы из золота, серебра и эмали, инкрустированная бриллиантами и рубинами.

Роза прервала его:

— Вычеркните ее.

Брошь была одним из самых ценных предметов наследства. Она стоила крупной фермы и сотни голов скота. Епископ Бове так и подскочил от удивления.

— Вы же не собираетесь взять этот предмет к прокаженным!

— Не собираюсь, монсеньор. Я завещаю мою розу присутствующему здесь господину де Вивре.

— Что же этот рыцарь будет с ней делать? Ведь это женское украшение!

— Если он не захочет носить его, пусть отдаст какой-нибудь женщине по своему выбору. В любом случае мою розу я завещаю ему. Зачеркните последнюю строчку, нотариус.

Епископ побледнел от гнева.

— Знайте же, дочь моя, подобный поступок будет стоить вам лишнего года в чистилище.

— Это ничего не меняет. Вычеркните.

Франсуа, который от удивления потерял было дар речи, наконец вмешался:

— О таком даре и речи быть не может. Я отказываюсь!

Но Роза взяла перо из рук нотариуса, и сама провела длинную линию. На губах ее играла слабая улыбка.

— Слишком поздно, Франсуа.

Чтение описи еще какое-то время продолжалось, затем Роза подписала документ, а вслед за ней и оба капеллана.

Роза де Флёрен обратилась к епископу Бове:

— Монсеньор, прошу вас принять у меня исповедь.

Насупившись, тот кивнул. Ему определенно не понравилась история с брошью. Роза приблизилась к Франсуа и попросила его подождать в часовне. Он удалился, а вслед за ним ушли нотариус, врач и оба капеллана. Поскольку было Рождество, Франсуа приготовился слушать Рождественскую мессу.

Он занял место в первом ряду. Некоторое время спустя появился епископ, облаченный в белые одеяния, приличествующие праздничному дню. Роза запаздывала. Без сомнения, она тщательно приводила себя в порядок, одеваясь к мессе, которая должна была стать ее последней радостью на земле.

Роза появилась, когда вечерня уже началась. Одета она была великолепно. На ней было белое, расшитое золотом платье. Свою прическу она украсила жемчугом. На груди яркими огнями сияла роза.

Она заняла место рядом с Франсуа, и месса началась. Божественная музыка и нежные голоса возносили к небесам весть о рождении Господа. Но Франсуа и Розу, сидящих рядом, снедала тревога. Они молились так истово, как только были способны. И когда, по окончании службы, они поднялись, тела были влажными, а в горле стоял комок.

По выходе из часовни епископ обратился к Розе:

— В Рождество второй мессы быть не может. Мы отслужим ее завтра. Какое время вас устроит?

— Когда прозвонят приму. Чем раньше, тем лучше. Вам покажут вашу комнату, а также помещения для ваших людей.

Епископ удалился в сопровождении свиты, и Франсуа задал вопрос, страшась услышать ответ, о котором догадывался.

— Что это за вторая месса?

— Отпевание. Такова процедура отчуждения.

Чтобы говорить спокойно, Розе приходилось прилагать немало усилий.

— Прежде чем прокаженного удалят от мира, он должен присутствовать на собственной заупокойной службе. Он становится в центральном проходе, на том месте, где обычно находится гроб, между четырьмя зажженными свечами.

Не в силах произнести ни слова, Франсуа молча обнял ее. Роза осторожно высвободилась.

— Теперь нам пора проститься, Франсуа.

— Побудем еще вместе. Не станем расставаться до самого конца!

— Нет. Я уже причастилась и не могу больше грешить. Перрен Белло проводит вас в вашу комнату. Я выбрала ту, которую вы занимали тогда, когда приехали сюда с нашим сыном.

Роза де Флёрен сняла брошь и протянула возлюбленному.

— Вы решитесь носить ее, хотя это и женское украшение?

— Я отказываюсь, но не из-за этого. Помните, что сказал вам епископ?

Роза улыбнулась.

— О чистилище?.. Ну и что? Я дарю вам год чистилища. Не такая уж большая жертва. Этот год я проживу там в мыслях о вас. Пусть это будет предвкушением рая.

— Вы так меня любили?

— Вы это сами знаете. Я подарила вам розовый куст. А вот вторая роза, последняя. Теперь у меня больше нет ничего.

Она все еще держала брошь. Руки ее дрожали.

— Так вы решитесь надеть ее?

И Франсуа принял дар. Слезы мешали ему говорить. Он прицепил розу Розы у самого сердца.

— Она вам очень идет. Прощайте, Франсуа!

Повернувшись, она почти побежала по направлению к башне.

Он бросил вслед:

— Прощайте, Уарда…

Но она, конечно же, не расслышала: голос его был едва различим.

В слезах он ушел к себе и без сна провел эту долгую декабрьскую ночь. Он даже не раздевался — все вздыхал и смотрел через окно на черное небо.

Жакерия, теперь эта процедура отчуждения… Так получилось, что с Розой де Флёрен он встречался в разгар самых драматических событий, но те мгновения, что были прожиты ими вместе, становились от этого лишь более яркими и наполненными. Сильнее, чем нахлынувшую боль, ощущал он эти теснейшие узы. Много ли мужчин и женщин отдавались друг другу с таким неистовством, как они в своей башне, отрезанные от всего мира?

Крик петуха застал его врасплох. Сквозь окна едва пробивался тусклый свет. Покидая комнату, Франсуа дрожал от озноба. Ему казалось, что он отправляется на место свершения смертной казни. В сущности, так оно и было.

Машинально он дотронулся рукой до груди и, почувствовав под пальцами холодок броши, удивился. Роза… Это было все, что оставалось от нее.

На подступах к часовне, погруженной в полумрак, царило оживление. Музыканты и хористы занимали места. Явились солдаты из замка. Кроме них и Франсуа, больше посторонних не будет.

Он вошел. В центральном проходе были зажжены четыре толстые свечи. Франсуа выбрал скамью рядом с тем местом, где должна будет стоять Роза.

Музыканты стали играть, а хористы запели. Зазвучала начинательная молитва заупокойной мессы:

— Requiem aeternam dona eis, Domine, et lux perpetua luceat eis [23].

Франсуа обернулся. Он увидел лишь шедшего во главе процессии епископа. Вчерашнее праздничное одеяние уступило место черному. Роза находилась сзади меж двух капелланов, тоже одетых в черное.

Пройдя мимо свечей, трое священников направились дальше, к алтарю, оставив женщину в одиночестве. И только тогда Франсуа смог ее разглядеть.

Длинная черная одежда строгого прямого покроя полностью скрывала фигуру Розы. На голове ее был глухой чепец, тоже черный. Должно быть, она остригла волосы, потому что чепец плотно прилегал к голове. Роза была очень бледной, и от этого впервые по-настоящему заметны стали коричневые пятна, знаки смертельного недуга.

Епископ незамедлительно приступил к мессе. Франсуа не отрывал глаз от своей подруги, но Роза так и не повернула головы. Она смотрела прямо перед собой, словно завороженная, вся во власти невыразимого ужаса.

Он понимал почему. Роза сейчас видела то, чего никто другой видеть не мог, и слышала то, что больше никто не слышал: собственное погребение. Она была живым мертвецом. Как будто ее живую положили в гроб.

Раздался возглас: хор только что затянул «Dies irae»:

— Dies irae, dies ilia solvet saeclum in favilla… [24]

Франсуа вспомнил, что именно эту песню пели парижские студенты во время восстания Этьена Марселя. Слова провозглашали надежду Высшего Суда, но в музыке звучало что-то дикое, варварское, безжалостное. На какое-то мгновение Роза обернулась к нему с видом потерянным и встревоженным. Взгляд ее упал на брошь, и она словно вновь обрела покой.

Заупокойная месса шла своим чередом. Наконец епископ взял в руку кропило.

Франсуа оцепенел: настало время отпустительных молитв. Произнеся надлежащие слова, епископ взял кадило и стал махать перед лицом Розы. Она опустила глаза.

Епископ продолжал, и с ним перекликались два капеллана:

— A porta inferi…

— Erue, Domine, animan ejus.

— Resquiescat in pace.

— Amen [25].

По телу Розы де Флёрен пробежала дрожь: конец, она мертва. Епископ де Бове прочел еще несколько молитв, затем протянул кропило капелланам, которые, один за другим, окропили черную фигуру, начертав в воздухе крест.

Последний кивнул Франсуа, предлагая ему последовать их примеру, и протянул кропило ему.

И Франсуа оказался перед своей подругой. К счастью, она продолжала смотреть в пол, иначе ему было бы не вынести ее взгляда. Он сотворил в воздухе знак креста, передал кропило Перрену Белло, подошедшему следом за ним, и, не дожидаясь окончания мессы, вопреки всем правилам и обычаям, покинул церковь.

Франсуа спасался, словно вор, за которым гнались. Он вбежал в конюшню, вскочил на лошадь, потянул за уздцы мула и спешно покинул замок Флёрен.

Было утро, холодное и печальное декабрьское утро. Скоро Франсуа оказался в лесу Шантийи, и почти тотчас же поднялся туман. Но он не обратил на него никакого внимания и продолжал продвигаться вперед. У него не было ни малейшей вероятности погибнуть. Сама судьба вела его и с неизбежностью направляла в надлежащее место.

И тогда ему на память пришло одно из четверостиший книги. Одно из тех, которое он поостерегся прочесть Розе. Теперь он ощутил потребность произнести его вслух, и в тумане, в глухом лесу, невидимый голос произнес:


— Удивленья достойны поступки Творца!

Переполнены горечью наши сердца,

Мы уходим из этого мира, не зная

Ни начала, ни смысла его, ни конца [26].


Часть вторая

ФРАНЦИЯ В ЭПОХУ ВЕЛИКИХ НЕСЧАСТИЙ

Глава 8

БАЛ ПЫЛАЮЩИХ ГОЛОВЕШЕК

Франсуа прибыл в Париж 1 января 1393 года. Он проехал через заставу Сент-Антуан, за которой виднелась Бастилия, и вскоре оказался у королевского дворца Сент-Поль.

Нечасто в жизни приходилось ему испытывать подобную растерянность. Он был так же одинок, как в тот день, когда принял внезапное решение отправиться к Розе. Но сейчас Франсуа ощущал еще большее одиночество.

Роза… Главное — не думать о том, какая участь ей уготована, сохранить в памяти лишь счастливые минуты! Или нет: думать о чем-нибудь совсем другом, все равно о чем, только о другом.

Франсуа не мог не задаваться вопросом: по-прежнему ли безумен король? Выйдя из башни Флёрена, отрезанной от всего мира, он не имел никаких известий о происходящем в стране. Первый же встреченный им стражник успокоил: король находится в полном здравии и вновь управляет страной. Сейчас его величество, должно быть, находится в дворцовом саду.

Франсуа отправился в указанном направлении и в самом деле довольно скоро встретил Карла VI, прогуливающегося в компании двух своих дядьев, герцогов Беррийского и Бургундского.

Франсуа поспешил склониться перед государем.

— Я вновь прибыл поступить к вам на службу, монсеньор.

Карл VI внимательно разглядывал его.

— Я узнал вас, рыцарь. Вы присутствовали при несчастье.

Лицо казалось спокойным, голос звучал мягко, размеренно. Трудно представить себе, что этот кроткий человек и был тем сумасшедшим, яростным убийцей.

— Я счастлив, что несчастье уже позади, государь.

Карл VI отдал приказ слуге, который вскоре вернулся с трехцветной перевязью, сине-бело-красной, крылатым оленем и словом «никогда».

— Я хочу оказать вам честь, сир де Вивре. Я допускаю вас в ряды моей личной гвардии. Вы станете носить мои цвета, а вашей обязанностью будет защищать меня…

Король посмотрел ему прямо в глаза, какое-то мгновение казалось, что он колеблется.

— …в любых обстоятельствах.

Франсуа молча поклонился. Карл удалился в сопровождении своего дяди, Жана Беррийского, но герцог Бургундский остался. Франсуа отметил мимоходом, какой острый ум скрывается за этим лицом с грубыми чертами и длинным носом.

— Только поймите ситуацию правильно, сир де Вивре. Речь идет отнюдь не о почетной обязанности, но о серьезной ответственности. Вот ваши инструкции на тот случай, если произойдет новое несчастье: всеми способами, в том числе и силой, не позволить королю пролить кровь, чужую или собственную. Что касается прочего, не препятствуйте ему.

Франсуа поклонился. Но Филипп Бургундский на этом не закончил.

— Его величество обрел разум всего несколько недель назад. Его здоровье по-прежнему внушает опасения. Любой ценой следует развеять его меланхолию. В этом дворце все подчиняются одному приказу: развлекать короля.


***


Вечером Франсуа оказался вместе с другими в большой гостиной дворца Сент-Поль. Общество собралось весьма представительное, а толкотня была обычной для такого случая. Столы, воздвигнутые посередине зала, ломились от яств, и все объедались без всякой меры.

Туалеты присутствующих дам — вероятно, для того, чтобы развлечь короля, — были еще более экстравагантными, чем в прошлый раз. Прически в форме сердечка, цветка клевера, лиры достигали невообразимой высоты, и нередко красавице приходилось сильно склонять голову, чтобы пройти в дверь. Вырезы декольте сделались столь глубокими, что это граничило с неприличием; почти все открывали соски и пупок.

Благодаря светильникам и факелам было светло, как днем, и Франсуа легко мог рассмотреть присутствующих. Таилось что-то нездоровое и тревожное в поведении людей, словно болезнь короля наложила проклятие на всех. Маргаритка не ошиблась: он действительно попал в ад.

Весь двор склонился в едином поклоне: в зал вступал король об руку с Изабо Баварской. Франсуа вновь залюбовался ее красотой, но теперь королева выглядела печальной. Ужасное испытание, которое недавно довелось ей пережить, оставило неизгладимый след. За королевской четой следовали трое детей, каждый в сопровождении своей кормилицы: трехлетняя Изабелла, двухлетняя Жанна и маленький Карл одиннадцати месяцев от роду.

Как только присутствующим были показаны королевские дети, малышей немедленно отправили спать.

Едва успели они выйти из зала, как там появился весьма странный персонаж. Одет он был в красно-зеленое, плотно облегающее трико, голову венчал огромный петушиный гребень, лицо размалевано красной, белой и зеленой краской, а сзади волочилось нечто похожее на петушиный хвост. Он хлопал руками, будто крыльями, кудахтал и время от времени оглашал воздух звонким «кукареку!».

Общество, притихшее при появлении короля, встретило прибывшего молчанием. Шутовские выходки странного субъекта не смогли нарушить сосредоточенную тишину.

Франсуа толкнул локтем соседа, молодого человека лет двадцати пяти, чем-то неуловимо похожего на него самого в том же возрасте, и тихо спросил:

— Кто это?

— Петух Энселен, королевский шут.

— У короля есть шут?

— У всех королей есть шуты.

— Да, но…

Франсуа замолчал.

Петух Энселен остановился перед герцогом Беррийским и его супругой Жанной, той самой, что была младше мужа на тридцать шесть лет. Шут склонился перед ними в глубоком поклоне.

— Как чувствует себя ваша супруга, монсеньор? Хорошо ли она сосет грудь кормилицы? Когда у нее прорежется первый зубик?

Карл VI разразился смехом. Все присутствующие, включая самого Жана Беррийского, рассмеялись тоже.

Петух Энселен не унимался.

— Быстрее, быстрее, быстрее, герцог: отправьте ее в кроватку вместе с дочками и сынком нашего короля!

Король смеялся, значит, смеялись все. Герцог Беррийский веселился… Франсуа улыбался вымученной улыбкой, но неловкость, которую он испытывал, превратилась в настоящую тревогу, когда он увидел, что шут направляется прямо к нему.

— А, вот и новенький королевский гвардеец. Похоже, они с нашим герцогом ровесники. Это в подражание или как? Может, он тоже украдет для себя супругу прямо из колыбельки?

Взгляды всех присутствующих обратились к Франсуа. Шут продолжал веселиться:

— А почему бы и нет? У него есть все, чтобы нравиться.

Он указал сначала на перевязь, герб на камзоле, вышитый красным и черным, затем на брошь в форме розы:

— И почетные обязанности, и звание, и деньжата! Все, что нужно для обольщения красавицы…

Затем шут указал на его лицо и пояс:

— Разумеется, если она не будет смотреть ни вверх… ни вниз!

Раздался взрыв смеха. Франсуа побледнел. Молодой человек, стоящий рядом, тихо проговорил, обращаясь к Франсуа:

— Смейтесь же! Думаете, дяде короля было приятно, когда его обзывали старикашкой? Но это не помешало ему хохотать вместе со всеми.

Франсуа взял себя в руки и громко рассмеялся. Король заметил это и явно остался доволен. Он обратился к шуту:

— Ты несправедлив, Энселен! Я уверен, что молодая женщина сможет полюбить сира де Вивре совершенно бескорыстно.

— Если она герцогиня, я готов согласиться с вами, государь. А вот служанка…

Последнее замечание вызвало очередной взрыв веселья, и королевский шут исчез в толпе. Франсуа едва успел справиться с волнением, как у входа возникла суматоха, и в зале явился какой-то человек. Это был богато одетый дворянин. Он сидел верхом на слуге, передвигающемся на четвереньках. На сапогах всадника были шпоры, и время от времени он вонзал их в бока своей жертвы. Несчастный выл от боли.

— Смотрите, государь, вот моя новая собака. Собака, голос! На этот раз Франсуа так и не смог заставить себя улыбнуться. Он указал на дворянина своему соседу:

— А это кто?

— Юг де Гизе. Настоящее чудовище. Вы видите одно из его любимых развлечений: мучить своих слуг и заставлять их лаять. Даже простой народ знает о его гнусностях и ненавидит его. Он придумывает чудовищные гадости, чтобы развлечь короля, и ему все сходит с рук, потому что иногда, представьте себе, ему это удается. Мне самому доводилось принимать участие в его нелепых развлечениях. Я пытался хоть как-то смягчить скандал.

Внезапно Франсуа осознал, что не знает, с кем говорит. Он представился. В ответ собеседник сообщил, что его зовут Ивейн де Фуа. Он был незаконнорожденным сыном знаменитого Гастона Феба. Завещав свой графский титул французской короне, его отец отослал сына ко двору, который, увы, представлял собой столь удручающее зрелище.

Франсуа почувствовал искреннюю симпатию к простому и прямодушному молодому человеку, сыну одного из самых знатных дворян Франции. Он захотел удовлетворить свое любопытство.

— Что означает «никогда» на гербе короля?

— Это слово, обозначающее вечность.

Франсуа задумался. Так значит, он, которому предстоит прожить сто лет, носит на себе слово вечности? Нет, конечно же, вечно он жить не собирался, но конец казался таким далеким, что это была почти вечность.

Музыканты заиграли, слуги унесли столы с едой, и присутствующие разбились по парам. Франсуа увидел, что король танцует с Валентиной Орлеанской, а его брат взял себе в пару Изабо. Невестки были столь похожи, что мужья могли просто-напросто перепутать их.

Франсуа заинтересовала женщина с очень темными каштановыми волосами. Кавалером ее оказался бородатый великан. Эту даму нельзя было назвать очень красивой, но таилось в ней какое-то волнующее очарование. Ивейн де Фуа объяснил:

— Это немка Катрин. Ее всегда так называли, хотя уж в чем, в чем, а в именах у нее недостатка не было: умудрилась трижды овдоветь!.. Когда она только прибыла ко двору в свите королевы, то была замужем за господином де Фаставареном. Он протянул недолго, и она с большой пышностью вышла замуж за господина де Шамреми, который тоже оказался не жилец. Ее траур даже года не продолжался, и она выскочила за господина де Энсевиля. Полгода назад он умер, и теперь она собирается сочетаться браком в день Карла Великого [27] с этим вот бородачом, которого вы видите рядом с ней.

— Как его зовут?

— У него немецкое, совершенно непроизносимое имя. А ее называют немка Катрин.

— И ни у кого эти массовые смерти мужей удивления не вызвали?

— Катрин — протеже Изабо. Ее официальный титул «компаньонка королевы». Сами понимаете, в подобных обстоятельствах …

— Расскажите мне о королеве.

— Многие осуждают ее. Поговаривают даже, будто она слишком близка со своим зятем. Но, думаю, она более достойна жалости, чем порицания. Когда она только приехала сюда, то ни слова не говорила по-французски и совершенно не знала наших обычаев. Она уже потеряла двоих детей из пятерых. А потом еще эта болезнь короля… Неудивительно, что порой она испытывает тоску.

— Катрин является ее наперсницей?

— Нет, не она, но еще одна женщина из окружения Изабо. Именно эта дама одевает и подкрашивает королеву. На балы эта доверенная госпожа никогда не ходит. Известно только ее имя: Маго д'Аркей. Может быть, на свадьбе Катрин она и появится. Кстати, давайте последуем общему примеру и потанцуем!

Франсуа поморщился.

— Я совершенно не склонен к занятиям подобного рода.

— Тогда сделайте над собой усилие. Не забываете о вашей задаче: развлекать короля. А я пойду попытаю судьбу у мадемуазель де Дре. Это дочь графини Ю, фрейлины королевы, весьма удачная и выгодная партия.

Франсуа остался один среди веселящихся пар. Однако долго бездействовать на балу он не мог. Каким бы парадоксальным это ни казалось, танцы входили в круг его обязанностей.

Франсуа приметил молодую женщину лет двадцати пяти, стоявшую чуть в стороне от прочих. Он обратил на нее внимание из-за ее слишком серьезного вида. Странного головного убора на ней не было: светлые волосы аккуратно причесаны на прямой пробор и собраны лентой. Декольте также не открывало ни пупка, ни сосков: оно было настолько скромным, насколько это возможно. Женщина жалась у стены, опустив глаза, с видом робким и немного растерянным.

Франсуа направился к ней, представился и протянул руку. Она приняла ее с видимым сожалением. Приступая к первым па, Франсуа попытался приободрить свою партнершу.

— Не беспокойтесь, я танцую лишь по обязанности, из уважения к королю.

В этом признании звучала мало приличествующая обстоятельствам неучтивость, но женщину это отнюдь не задело. Напротив, она послала ему признательную улыбку. Франсуа спросил ее имя.

— Одетта де Шандивер. Мой отец Ги — главный секретарь королевы.

— А вы? Что вы делаете при дворе?

— Я боюсь…

Удивленный ее ответом, Франсуа не нашелся, что и сказать. Тем временем Одетта продолжала:

— Я чувствую вокруг себя несчастье. Мне не нравится, когда люди несчастны.

— Вы имеете в виду короля?

— И его, и всех, кто его окружает. В этом доме несчастье носится в воздухе.

— Я смогу уберечь короля. В этом мой долг!

Голос Франсуа прозвучал фальшиво. Он и сам почувствовал это.

Далее они двигались молча, в то время как вокруг раздавались весьма уместные в данных обстоятельствах выкрики и смех. Франсуа де Вивре с его партнершей танцевали долго, объединенные общим чувством, сильным и неотвязным, — ощущением страха.

В развлечениях прошло около месяца. Было очевидно, что король обрел разум. Франсуа уже свыкся с ежедневными балами, шутками петуха Энселена и дурно пахнущими развлечениями множества дворян, объединенных вокруг Юга де Гизе. Тот не отказывался от своей любимой игры, и неоднократно приходилось смотреть, как сир де Гизе, усевшись верхом на слугу, бьет его со словами:

— Собака, голос!

Франсуа искренне подружился с Ивейном де Фуа, который посвятил его во многие тайны двора, большие и маленькие, познакомил с привычками и недостатками каждого. Со своей стороны, сир де Вивре рассказал молодому человеку о своих приключениях. Тот слушал жадно, особенно когда речь шла о Геклене.

По вечерам Франсуа танцевал. Он избегал приглашать Одетту де Шандивер, чтобы никто, и в первую очередь она сама, не мог заподозрить его в неподобающих намерениях. Это не мешало им хранить воспоминания о первой встрече и время от времени посылать друг другу дружеские улыбки. Зато другие придворные дамы, молодые и старые, красивые и уродливые, высокородные и не слишком, неизменно оказывались его партнершами по танцам, и со всеми он был вежлив. Иными словами, свой долг он выполнял.


***


Во вторник 28 января 1393 года, в День святого Карла, состоялись торжества в честь бракосочетания немки Катрин, которые превзошли все виданное до сих пор. Пиршества и попойки начались с самого утра и продолжались во дворце Сент-Поль весь день. Но апофеозом должен был стать большой бал, назначенный на вечер в центре Парижа, в особняке Белой Королевы.

Ближе к концу дня, когда новобрачные и приглашенные все еще находились во дворце Сент-Поль, Ивейн де Фуа отыскал Франсуа. Тот, весьма ответственно относящийся к своим обязанностям, был совершенно трезв, зато Ивейн уже изрядно захмелел.

— Мне надо идти. Юг де Гизе устраивает очередное безобразие. Там будет король!

Франсуа спросил приятеля, знает ли тот, о чем именно идет речь. Ивейн не знал. Он только сказал:

— Пойду. Попытаюсь помешать худшему.

Франсуа смотрел, как тот удаляется качающейся походкой. Он подумал, что в своем состоянии бедняга на многое не способен.

После вечерни свадьба покинула королевский дворец и отправилась в особняк Белой Королевы. Франсуа не пошел вместе со всеми. Он выбрал более длинный путь, по набережным и Гревской площади.

Шагая вдоль Сены, Франсуа испытывал сильнейшую радость. Воздух был живительным и свежим. Сигнал к тушению огней уже подали, горожане спешили вернуться в дома. Франсуа наслаждался видом оживленного Парижа, который так любил. Потому что, каким бы странным это ни показалось, со времени своего возвращения в Париж Франсуа впервые покинул стены дворца Сент-Поль. До сих пор он оставался запертым при дворе, в странной и нездоровой атмосфере, среди всех этих людей, одержимых одной лишь мыслью — развлекать короля.

Когда Франсуа, наконец, прибыл на место, танцы уже начались. Зал был небольшим, его ярко освещали люстры и горящие факелы, прикрепленные к подвижным опорам. Музыканты сидели на террасе, нависающей над гостями. Их было много: трубы, свирели, ребеки [28], виолы, тамбурины…

Изабо Баварская не танцевала. Она казалась уставшей, что неудивительно, ибо всем и каждому было известно, что королева вновь беременна.

Еще одна женщина также не участвовала в танцах и держалась возле своей повелительницы, стараясь не выходить из тени. Эту даму трудно было заметить: она была темноволосой и с ног до головы одетой в черное. Франсуа был уверен, что не видел ее ни днем во дворце Сен-Поль, ни когда-либо раньше. Вероятно, это и была Маго д'Аркей, таинственная компаньонка королевы, которая никогда не показывалась при дворе.

Франсуа отметил, что нынешним вечером отсутствуют многие завсегдатаи балов. Не было, например, герцогов Беррийского и Бургундского. Без сомнения, они предпочли удалиться пораньше и лечь спать, что не помешало остаться герцогине Беррийской. Людовика Орлеанского не было видно тоже, но самым удивительным выглядело отсутствие короля. Зато поблизости вовсю готовилось развлечение, о котором предупреждал Ивейн де Фуа.

Немка Катрин танцевала с собственным мужем, и Франсуа решил, что ему также следует подыскать себе партнершу. Поскольку в данный момент прекрасная мадемуазель де Дре оказалась без кавалера — Ивейн куда-то отошел, — Франсуа предложил ей руку, которую она милостиво приняла.

Оркестр заиграл кароль, танец, при котором пары кружатся, сплетя пальцы. Никогда еще украшения женщин не казались такими ослепительными, а смех — возможно, благодаря обильным возлияниям — таким радостным. Картина была поистине очаровательной.

Тем поразительней оказался контраст по сравнению с тем, что в данный момент происходило в маленькой, смежной с залом комнате. Именно там находился король вместе с пятью своими приятелями: Югом де Гизе, Ивейном де Фуа, Шарлем де Пуатье, графом де Жуани и сиром де Нантуйе. Все шестеро, раздевшись донага, обмазались с ног до головы смолой и обвалялись в пуху и шерсти животных, а затем сковались общей цепью, прикрепив ее к поясам.

Ивейн вдруг ощутил укол страха.

— Государь, смола быстро воспламеняется. Хорошо бы держаться подальше от факелов.

— Ради Бога, вы говорите абсолютно разумно. Подальше так подальше.

Карл подозвал стоявшего у двери распорядителя.

— Передайте от имени короля, чтобы все факелы были унесены и сложены подальше.

В большом зале бал достиг своего апогея. Услышав приказ распорядителя, Франсуа понял, что фарс неминуем. Все факелы были сняты с подпорок и прислонены к стене. Теперь середину зала освещала лишь одна люстра. Франсуа продолжал кружиться в танце, держа за палец мадемуазель де Дре, как вдруг начался настоящий кошмар.

Шестеро скованных общей цепочкой волков ворвались в зал. Они принялись прыгать вокруг гостей, кривляясь и изрыгая ругательства. Когда прошел первый миг замешательства, все заметили, что это вовсе не звери, но люди, обнаженные и облепленные шерстью. Одни держались обеими руками за член, делая непристойные жесты, другие выли, рычали, громко пускали кишечные газы. Вот это была какофония!

Постепенно присутствующие оправились от испуга. На смену крикам пришел смех — раскатистый мужской и визгливый женский. Один из участников маскарада принялся заигрывать с маленькой герцогиней Беррийской, которая нервно хихикала.

Не смеялся один лишь Франсуа. Он был охвачен ужасом. Волки! Человеко-волки вырвались из ада, чтобы увести его с собой! Сейчас свершится его судьба! Он давно уже чувствовал их приближение, и вот теперь они здесь!

И тут в зал в сопровождении свиты вошел герцог Орлеанский.

Шестеро слуг несли за ним факелы. Герцог взял факел и приблизился к одному из волков, чтобы рассмотреть его лицо. Результат последовал незамедлительно: несчастного охватило пламя. Он хотел бежать, но цепь помешала ему. Горящий человек задел одного из приятелей, который, в свою очередь, тоже мгновенно воспламенился. Прежде чем кто-либо успел хоть что-то предпринять, все шестеро, толкаясь и падая друг на друга, превратились в живой костер.

Одному из них повезло больше, чем прочим: он оказался ближе всех к Жанне Беррийской. Юная герцогиня проявила недюжинное присутствие духа и, набросив на упавшего свое тяжелое длинное платье, сбила пламя.

Еще один, сделав отчаянный рывок, сумел разорвать цепь. Он побежал в сторону кухни, дверь в которую оказалась открыта, и бросился в чан с водой для мытья посуды. Но остальные четверо стонали и корчились в безжалостной огненной ловушке.

Черный едкий дым стал заволакивать комнату. Франсуа увидел, как королева Изабо потеряла сознание. Он понимал, что должен действовать, но в его распоряжении ничего не было. С голыми руками Франсуа бросился на стоящего рядом человека и крепко сжал его. Может, это сам король? Или Ивейн де Фуа?.. Нет, под слоем смолы и шерсти он узнал искаженное от боли лицо Юга де Гизе.

Пламя охватило и Франсуа, и ему ничего не оставалось, как выпустить из рук несчастного. Тут он почувствовал, как кто-то влечет его назад.

Одетая в черное женщина, которую он прежде заметил возле Изабо, потянула его к себе и, как это прежде сделала герцогиня Беррийская, попыталась сбить с него пламя собственным платьем. Ей это удалось, пострадала лишь рука: когда Франсуа сжимал Юга де Гизе, на кисть попали смола и шерсть. Демонстрируя полное присутствие духа, молодая женщина схватила кувшин с водой и вылила содержимое на пламя, которое с громким шипением погасло.

В зале особняка Белой Королевы, наконец, была организована помощь. Вооружившись скамейками и тяжелыми предметами, люди разбивали окна, чтобы рассеялся удушающий дым. Другие срывали со стен обивку, накрывая обо-


Одному из них помощь была уже не нужна. Он оказался буквально обуглен. Не осталось ни кожи, ни внутренностей, лишь черный неузнаваемый скелет. Трое других выглядели немногим лучше. Тяжело раненные, они испускали душераздирающие крики.

В комнате гулял ледяной сквозняк, в воздухе стоял густой запах смолы и горелой плоти.

Одного из двух спасшихся опознать сумели сразу. Именно он бросился в чан с водой для мытья посуды и отделался довольно легко: все узнали сира де Нантуйе.

Что касается другого, по-прежнему завернутого в юбки Жанны Беррийской, то он не произносил ни слова, находясь, без сомнения, во власти шока.

Герцогиня окликнула его:

— Кто же вы? Назовите, наконец, свое имя!

— Я король.

— Слава богу! Идите успокойте королеву, она потрясена.

Изабо Баварскую уже успели вынести из особняка. Карл VI отправился в соседнюю комнату, чтобы вымыться и переодеться.

Происходящее казалось совершенно нереальным. Наскоро сооружали носилки для мертвых и умирающих. В зале было очень холодно, крики ужаса мешались со стонами боли.

Франсуа тоже страдал, но оставался в сознании. Он повернулся к той, что спасла ему жизнь, но едва различил черты ее лица, то ли из-за дыма, то ли оттого, что испытывал страшную слабость.

— Ваше имя, мадам…

Он успел услышать:

— Маго д'Аркей.

И потерял сознание.


***


Новость о трагическом бале, который не замедлили окрестить «Балом Пылающих Головешек», разнеслась по Парижу еще ночью. Ранним утром, еще до рассвета, возле дворца Сен-Поль стали собираться группы людей, требующих, чтобы им показали короля, и готовых сокрушить все на своем пути.

Ибо то, что произошло, было крайне важным.

Подобную какофонию — обычай, пришедший из глубины веков, — устраивали во время бракосочетаний, которые полагали малопристойными: женитьба вдовца или замужество вдовы в третий или четвертый раз, слишком большая разница в возрасте супругов. Тогда-то и учиняли какую-нибудь дикую выходку, переодевшись животными и таким образом протестуя против того, что в сознании простого люда было проявлением животного и скотского.

Какофония, сурово осуждаемая церковью как проявление язычества и издевательство над таинством брака, являлась смертельным грехом. Вот тут-то народ и узнал, что сам король участвовал в этом непотребстве. Мало того, он чуть было не лишился жизни! Переодеваться в животное королю, существу священному, означало подвергать опасности само государство. Зрел бунт против Юга де Гизе и других развратников, которые преступили главный запрет.

Карл VI оказался невредим: рано утром он явил свою персону толпе. В девять часов он отправился в собор Парижской Богоматери, чтобы присутствовать на покаянной мессе. По окончании службы глашатаи объявили приказ короля: в Целестинском монастыре построить часовню во искупление несчастья. Согласно тому же распоряжению его величества особняк Белой Королевы будет снесен.

Хоть народ и удалился успокоенный, ропот продолжался. Не нанесло ли это ужасное событие новый удар по здоровью короля? Не повторится ли несчастье, произошедшее в Манском лесу?

К счастью, этого не произошло. Напротив, Карл VI, отчитав своего брата за неосторожность, назавтра приступил к обычным делам, как будто ничего не случилось. Все успокоились, даже не подумав о том, что такое отсутствие чувствительности и является, быть может, самым тревожным знаком…

Бал Пылающих Головешек унес четыре жертвы. Ивейн де Фуа умер первым. Именно его обугленное тело видели присутствующие. Граф де Жуани и сир де Пуатье скончались через два дня. И поскольку сильнее всего Господь пожелал наказать главного виновника, судьба Юга де Гизе оказалась самой суровой. Он отошел после целой недели нечеловеческих мучений.

Но даже это не успокоило народный гнев. Гроб сира де Гизе, который вывозили из Парижа, чтобы похоронить на родине, парижане забросали камнями, крича:

— Собака, голос!


***


Ни о чем этом Франсуа, прикованный к постели, не знал. У него были обожжены левая рука и кисть. Ожоги руки были поверхностными, а вот ладонь пострадала серьезно. Из-за попавшей на нее смолы она горела долго, и рана оказалась глубокой.

С пальца, конечно же, сразу сняли кольцо с волком. Сквозь боль и лихорадку Франсуа видел свой перстень на груди женщины, которая повесила его себе на шею на цепочке. Время от времени Франсуа тянул руку, чтобы снять его, но женщина успокаивала больного, гладила по лбу, промокала выступивший пот. В ее речи слышался легкий, неопределенный акцент:

— Не надо двигаться: я верну вам кольцо одновременно со здоровьем. А пока отдыхайте. Вы в полной безопасности.

Сквозь бред Франсуа понимал, что эта женщина спит в его комнате, но не на одной с ним постели. Где же? В походной кровати? На полу? Во всяком случае, достаточно близко от него, потому что стоило ему произнести хоть слово, сделать хоть малейшее движение, как она оказывалась рядом.

Еще он помнил ее имя, Маго д'Аркей, и временами перед его глазами вставала страшная картина: волки, объятые пламенем люди…

Лежа, Франсуа мог разглядеть ее лицо только снизу. Оно было обрамлено длинными черными волосами и — что было странно для женщины, занимавшейся макияжем королевы, — без малейших следов румян. Но самым удивительным в ней были глаза. Они обладали особенностью менять цвет. Чаще всего они были черными, но порой, особенно когда она склонялась к его изголовью, они становились фиолетовыми. Это завораживало, ослепляло… Нет сомнения, именно ради того, чтобы подчеркнуть эту свою редкую особенность, она не пользовалась косметикой, и ее кожа сохраняла естественный цвет.

Франсуа не знал, сколько времени он лежит здесь в полубреду, не в силах произнести ни слова из-за слабости и жара. Напрягая ослабевшее сознание, он пытался размышлять.

Все указывало на то, что перед ним — именно она, его последняя любовь, которой он так боялся. Адская женщина, посланная преисподней, появившаяся в ночь ужаса и смерти. Похоже, предсказание Маргаритки осуществлялось.

Но Франсуа отказывался в это верить. Он не находил в своей спасительнице ничего зловещего. Она была сдержанной, предупредительной, держалась с достоинством…

Выздоровление наступило внезапно. После двух месяцев вынужденного заточения в собственной спальне Франсуа внезапно почувствовал, что уже здоров. Словно по мановению волшебной палочки жар покинул его тело. Он поднялся, оделся и взглянул на левую руку. Рана зажила, но шрам от ожога остался — и останется уже навсегда. Почти везде кожа стала гладкой и розовой.

Маго д'Аркей, которой как раз в тот момент в комнате не оказалось, не замедлила появиться. При виде его она вскрикнула. Франсуа заметил, что глаза ее приобрели такой яркий фиолетовый оттенок, какого он у нее прежде не видел. Так много нужно было им сказать друг другу, что он не мог больше ждать.

— Почему ваши глаза меняют цвет?

— Потому что я счастлива.

— Как это?

— Когда я счастлива, мои глаза становятся фиолетовыми. Все прочее время они черные. У меня так было всегда. В моей деревне колдун заметил это давно.

— Колдун?

— В Пруссии есть колдуны. Я там родилась.

— Но это языческая страна!

— Именно поэтому меня долго называли «язычница Маго». Теперь, когда вы поправились, мы можем, наконец, познакомиться. У меня было время как следует разузнать о вас, но вы совсем не знаете, кто я.

Маго д'Аркей с изяществом опустилась на постель Франсуа и стала рассказывать о своей жизни. Раннее детство она провела в одной варварской деревушке, в самой захолустной части Пруссии. Однажды, двадцать лет тому назад, когда ей было всего шесть, пришли крестоносцы. Они предали все огню и мечу, не пощадив никого, кроме детей, которых увели с собой.

Ее воспитание было поручено монахиням баварского монастыря. Девочка была крещена и получила религиозное воспитание, а, кроме того, ее научили многим другим вещам, к примеру, латинскому, греческому, французскому языкам. Дикарка Маго, которая жила подобно зверьку, поклонялась божествам ручьев и лесов, довольно быстро превратилась в красивую и образованную молодую особу. Когда ей исполнилось шестнадцать, мать аббатиса решила, что место ее не в монастыре, а при дворе.

У Виттельсбахов она быстро стала неразлучной подругой Изабо, которая была на четыре года младше ее, и, когда в 1385 году Изабо отправилась во Францию, чтобы выйти замуж за Карла, Маго последовала за ней — равно как и немка Катрин. Без соотечественниц королева чувствовала бы себя одинокой среди людей, на языке которых она не говорила и чьих привычек не знала.

Коль скоро подруге короля требовалось пристойное имя — ведь звать «язычницей Маго» или просто «Маго» ее не могли, — королева подарила ей небольшой замок в деревушке Аркей. С тех пор она и стала именоваться Маго д'Аркей.

Пока женщина говорила, Франсуа де Вивре внимательно слушал ее рассказ, но это не мешало ему любоваться ее внешностью. Только теперь он как следует мог рассмотреть ее и должен был признаться, что никогда еще не видел красоты столь совершенной. Высокая, прекрасно сложенная, Маго д'Аркей была ослепительна и великолепна.

Когда она замолчала, Франсуа попытался было выразить ей свою признательность, но она решительно остановила его.

— Что вы теперь собираетесь делать?

— Вновь приступить к своим обязанностям при дворе.

— Вы пойдете сегодня вечером на бал?

— Если найду в себе силы.

— Я прошу вас, сделайте это ради меня. Мне хотелось бы, чтобы мы пошли туда вместе.

Франсуа не смог сдержать удивления.

— Я полагал, вы не хотите, чтобы вас видели при дворе.

— Пока не встретила вас. Есть нечто, что нас связывает…

Она сняла с шеи цепочку и протянула ему перстень с волком.

— Вы забываете вот это… Знаете ли вы, что именно ему обязаны жизнью? Я увидела его сияние, когда горели люди, и поэтому бросилась к вам.

— Но почему?

— Все ненавидят волков. А я провела с ними первые годы жизни.

— Вы их любите?

— Больше всего на свете.

После этих слов Маго вышла из комнаты и оставила его одного, потрясенного до самой глубины души. Физически он чувствовал себя еще очень слабым, а разум отказывался воспринимать услышанное. Что хотела от него Маго д'Аркей? Почему она спасла его из пламени? Почему ухаживала за ним днем и ночью, целомудренно разделяя с ним комнату и являя доказательства безграничной преданности? И почему теперь она пожелала идти на бал вместе с ним, выставляя себя напоказ перед всем двором?

Ответ был достаточно ясен, хотя причины по-прежнему оставались непонятны: Маго д'Аркей остановила свой выбор на нем, на Франсуа де Вивре, она хочет быть с ним. Дело не ограничится одним балом. Ведь не ради того, чтобы потанцевать с ним, Маго отказывалась от жизни затворницы во дворце! Ей требовалась эта связь, а может, и нечто больше… Так что же ему делать? Уступить?

Но ведь это было бы безумием! Язычница, волки, черная женщина — все сходилось на предсказании, все просто кричало о том, что опасность близка. Даже нежность и предупредительность Маго служили еще одним доказательством: разве дьявол не является самым искусным лжецом?

Весь день Франсуа де Вивре лихорадочно думал, что же ему делать, а вечером понял, что выбора у него нет. Да, эта женщина была тем испытанием, о котором его предупреждали. Ради этого испытания он был вторично посвящен в рыцари во сне, но именно поэтому он не должен был избегать искушения. Бегство от опасности стало бы проявлением слабости и трусости. Такова его судьба, и нужно следовать своему предназначению.

И все-таки, желая быть искренним с самим собой, Франсуа вынужден был признать: у него имелась еще одна причина действовать именно так. Маго д'Аркей — двадцать шесть лет, на тридцать меньше, чем ему; она так красива, что перехватывает дыхание… И, похоже, она по-настоящему увлечена им, даже более того — очарована. Подобного чуда больше не повторится! Женщины всегда были его слабостью. Так что ж, в последний раз, пока старость не сделала плотские радости навсегда невозможными…

И потом, Роза… Франсуа не мог, не хотел допустить, чтобы его любовная жизнь завершилась такой трагедией. Приключение с Маго оставит ему несколько чудесных воспоминаний. Да и что ему опасаться ее? Женщина есть женщина, пусть она и дьяволица.

Франсуа явился в покои королевы, где, как он знал, непременно должна была присутствовать Маго, и рука об руку они вошли в зал дворца Сен-Поль.

Их появление не осталось незамеченным. Все толкались, спеша разглядеть таинственную подругу королевы. Франсуа был взволнован. Сейчас, при ярком свете, Маго казалась совершенно ослепительной. Черное платье, которое она надела, выглядело великолепно. Не оставалось сомнений, это была самая красивая женщина при дворе. И при этом именно его, самого старшего из всей королевской гвардии, выбрала она себе в спутники. Франсуа примечал обращенные на него завистливые взгляды мужчин, восхищенные взоры женщин, и голова сладко кружилась.

Чуть позже в зале появился король и даже соблаговолил обратиться к своему стражу со словами утешения и поддержки. Франсуа взволнованно поблагодарил его величество, но тут за спиной короля возник Петух Энселен и, как только разговор закончился, принялся вопить во всю глотку:

— Бал Пылающих Головешек продолжается!

Намек на несчастье показался присутствующим столь неуместным, что в зале поднялся недовольный ропот, но король засмеялся, и присутствующим ничего не оставалось, как разделить это веселье.

Петух Энселен показал пальцем на Франсуа.

— Рука-то зажила, но сердце в огне. Он горит! Быстрее! Быстрее! Надо что-то делать!

Он схватил кувшин с водой и выплеснул на камзол Франсуа. Перевязь намокла, и с нее закапала вода. Карл VI согнулся от хохота, остальные последовали его примеру. Франсуа заставил себя улыбнуться.

А Петух Энселен все не унимался. Теперь он показывал на низ его живота:

— А здесь! Вот здесь! Здесь горит еще больше! Быстрее, надо что-то делать!

Петух Энселен повторил свою сомнительную шутку, и Франсуа оказался обрызган водой от пояса до башмаков. Ему пришлось прикладывать невероятные усилия, чтобы продолжать смеяться.

Но королевский шут не угомонился и на этом. Похоже, он разошелся всерьез. С пронзительным визгом он закружился вокруг короля.

— Это он — Пылающая Головешка! Он горит сам по себе! Он устраивает Бал Пылающих Головешек для себя одного! Он сам с собою играет в волка!

На этот раз смеялся один Карл VI. На лицах придворных проступило смущение, и даже страх. Казалось, королева Изабо вот-вот упадет в обморок. Именно это обстоятельство и заставило герцога Бургундского вмешаться.

— Прошу вас, государь, заставьте его замолчать. Ради ее величества…

С нескрываемым сожалением король сделал своему шуту знак прекратить, но когда он попросил у слуги воды, то, не в силах сразу остановиться, еще сотрясался от беззвучного смеха.

Маго д'Аркей потянула Франсуа за руку.

— Вы не устраиваете бал для себя одного и не играете в волка. Идемте же танцевать!

В течение какого-то времени их пара приковывала к себе всеобщие взгляды, а потом на них перестали обращать внимание. Они были всего лишь четой танцующих, ничем не отличающихся от прочих, на этом балу, единственной целью которого было развлечь короля.

И все же они не были похожи на других. Каждое па, каждый шаг сближал их друг с другом. Танец делал из них чету в буквальном смысле слова, физически. Они понимали, что сейчас проживают последние минуты отчужденности, условности, вежливой холодности, стыдливости. Очень скоро все это исчезнет, и они сольются в страстном единении.


***


И оно наступило, это единение, но не так, как представлял себе Франсуа. Едва лишь завершился бал, Маго д'Аркей привела партнера в спальню и тотчас же ушла. Она вернулась с какой-то шкатулкой черного дерева, поставила ее на кровать и открыла. Поначалу Франсуа не разглядел ничего, кроме какой-то непонятной серой массы.

— Что это такое?

Маго ответила вопросом на вопрос.

— Вы знаете историю этой африканской королевы, которой дали воловью шкуру, чтобы определить размеры ее королевства? Она же разрезала эту шкуру на такие тонкие ремешки, что королевство, чьи границы были обозначены этими полосками, стало самым большим на свете. Потребовалась бы не одна неделя, чтобы объехать его на лошади. Я тоже сделала такие ремешки. Только это волчья шкура, а не воловья, и нужна она мне не для этого.

Женщина опустила руку в шкатулку и вытащила оттуда длинные ремешки. Она теребила их в руках, погрузившись в какие-то свои воспоминания.

— Эта шкура — все, что у меня осталось от моей родной Пруссии. Когда я была ребенком, она служила мне одеждой. У меня отняли ее, чтобы одеть так, как полагалось, как одевали других, но когда мои воспитатели хотели выбросить ее, я так кричала и плакала, что мне ее оставили. Даже монахини потом прощали мне этот каприз. Я спала с ней все свое детство и отрочество. А когда мне пришлось отправиться вместе с Изабо ко двору, я разрезала ее на ремешки и положила в шкатулку.

Франсуа зачарованно смотрел на изящную руку, которая перебирала и ласкала длинные серые ленты.

— Но почему?

Маго приблизила к нему лицо. Ее губы слегка коснулись его губ.

— Королева хотела подарить мне королевство, я ведь так властолюбива! Я поклялась, что этими узами я свяжу свою любовь.

— Я и есть ваша любовь?

— Вы сомневаетесь в этом? Вы человек волка. Тот, кого я всегда ждала.

Франсуа резко выпрямился.

— Я не только человек волка, я еще человек льва!

И неожиданно даже для себя самого, в этой самой комнате, в ту самую минуту, которая должна была стать началом их любви, он принялся рассказывать. Он говорил Маго о своем предке Эде, возведенном в дворянство Людовиком Святым, и о своих собственных подвигах…

На что он надеялся? На то, что она откажется от него? Подобная надежда была тщетной, ибо, чем больше он говорил, тем сильнее полыхали фиолетовым цветом ее глаза. Она восклицала:

— Это великолепно! Это неслыханно!

Наконец он замолчал. Она улыбнулась.

— Идемте, я возьму вас в плен.

— Вы собираетесь привязать меня?

— Конечно, но сначала вы должны раздеться.

Это было сказано так, словно речь шла о самых естественных вещах на свете. И, тем не менее, это было неслыханно, просто чудовищно! Франсуа не спускал с нее глаз, а она все улыбалась. Все сомнения надлежало отбросить: перед ним стояла женщина из преисподней. И все-таки было еще не поздно бежать… Но он бежать не стал.

Когда он разделся донага, Маго завладела им. Он почувствовал шершавое прикосновение меха на левой руке, затем на правой. Он растянулся на кровати под балдахином, который поддерживали четыре колонны, и вскоре оказался прочно привязанным, словно приговоренный к смерти, которого собираются четвертовать. Его подруга, еще одетая, какое-то время разглядывала его, прежде чем раздеться самой.

И вот началась любовная игра, в которой Маго, разумеется, сразу взяла инициативу. Она длила игры бесконечно, повторяя и умножая ласки и останавливая их в самый последний момент. Наслаждение, которое, наконец, испытал Франсуа, было почти нестерпимым.

Изнуренный, он попросил женщину отвязать его, но она только покачала головой.

— Никогда! Волк должен оставаться связанным всю ночь. Я развяжу вас только на заре, никак не раньше.

— А в следующий раз?

Она приблизила к нему лицо. Запястья и лодыжки, связанные ремнями из волчьей шкуры, болели так, словно вновь получили сильный ожог.

— А кто сказал, что будет следующий раз?


***


После первой ночи Маго д'Аркей изменилась до неузнаваемости. Она вела себя с Франсуа, как посторонний человек, держалась на расстоянии, демонстрировала полное безразличие. Разумеется, каждый вечер она являлась на бал и танцевала с ним, но, казалось, совершенно забыла о том, что произошло между ними. Они разговаривали о пустяках, посмеивались над глупостями, которые слышали вокруг. Ее глаза все время оставались черными и ни разу не переменили цвет.

Только через десять дней Маго вновь пригласила Франсуа в свою комнату. Он же поклялся себе, что больше никогда не согласится на ремешки из волчьей шерсти. Впрочем, на сей раз дьявольская женщина даже не доставала шкатулку из черного дерева. Словно установив раз и навсегда, каковы должны быть их отношения, кто будет подчиняться и кто повелевать, в дальнейшем она вела себя с ним как все прочие женщины, была и нежной, и страстной.

Так продолжалось и в дальнейшем… Время от времени с выражением лица холодным и рассеянным, словно вспомнив о какой-то досадной обязанности, Маго приглашала Франсуа в свою постель и там вдруг превращалась в самую пылкую любовницу. Глаза ее во время таких свиданий были фиолетовыми.

Франсуа не знал, что и думать. Хотя и был он на тридцать лет старше своей подруги, рядом с ней он чувствовал себя настоящим ребенком. Она одна брала на себя право решать все, она одна знала, к чему все это должно привести.

И все же он не испытывал никакого желания прерывать их отношения. Он повиновался всем ее повелениям, и нельзя сказать, что это было ему неприятно. Так почему бы и не воспользоваться случаем?.. Тем более что никакого беспокойства он не чувствовал. Если дело примет неприятный для него оборот, он всегда успеет оставить свою любовницу.

Ибо головы он не терял и прекрасно владел собой. Маго нравилась ему, он желал ее, но не любил.

Франсуа размышлял обо всем этом, когда внезапно произошло трагическое событие и все его любовные переживания отступили на второй план.

15 июня Карл VI, как и всегда по воскресеньям, отправился во дворцовую церковь, чтобы присутствовать на девятичасовой мессе. Франсуа старался держаться позади короля, рядом с несколькими другими рыцарями почетной гвардии. Вошел священник со служками, и слуга подал королю часослов. И тогда король вдруг испустил ужасный возглас, подбросил книгу в воздух и принялся колотить слугу обеими руками. Потом, растолкав всех, схватил тяжелый подсвечник и кинулся к стоявшему неподалеку брату с криками:

— Убить, убить его!

Это произошло столь внезапно, что священник и его помощники застыли, словно окаменев. Лишь Франсуа отреагировал немедленно. «Не позволить королю пролить кровь, чужую или собственную». Одним прыжком он оказался возле обезумевшего государя и, перехватив его руку, не дал подсвечнику опуститься на голову жертвы.

Это позволило Людовику Орлеанскому, сбросив оцепенение, спастись бегством. Король не стал преследовать брата, опустил импровизированное оружие и тоже торопливо покинул церковь.

В сопровождении других стражников Франсуа следовал за ним неподалеку, готовый, согласно инструкции, вмешаться при первых признаках сумасшествия, но в остальном не ограничивая его свободы.

В данный момент, когда опасность еще не миновала окончательно, они были слишком напряжены и сосредоточены, чтобы в полной мере осознать весь ужас произошедшего. Но этот рецидив показывал, что приступ в лесу Мана был не случаен и король действительно безумен, окончательно и бесповоротно. И даже если, как и в первый раз, Карл вновь через несколько месяцев обретет рассудок, в конце концов, его ждет неминуемое слабоумие. Во Франции начиналась страшная эпоха великих несчастий.

Карл VI вступил в зал дворца Сент-Поль. Господа, дамы и слуги, уже находившиеся там, в ужасе отступили; только лишь гвардия продолжала следовать за королем на подобающем приличию расстоянии.

Посреди зала стояли столы, а на них — множество тарелок с инициалами короля и королевы по-латыни: «Е. К.» — «Elisabeta — Karolus».

Вид этих букв почему-то привел безумца в еще большую ярость. Он стал хватать стопки тарелок и швырять их на землю с воплями:

— Карл!.. Изабо!..

На витражах зала тоже были изображены вензели из переплетенных букв «Е. К.». Заметив их, Карл оставил в покое тарелки. Вновь вооружившись подсвечником, он стал разбивать витражи один за другим тяжелыми ударами, достойными любого дровосека.

Затем взор короля упал на обивку, отмеченную этими же знаками, и он стал срывать ее со стен, раздирать в клочья и, громко хохоча, делал вид, будто подтирает обрывками зад.

После расправы над мебелью взор короля вновь обратился к тарелкам. Те, что были сделаны из фарфора, уже валялись на полу, но на столе оставались еще оловянные, золотые и серебряные приборы. Безумный повелитель скинул со стола и их. В остервенении он набросился на несчастную посуду, яростно топча ее и выкрикивая в бешенстве:

— Карл!.. Изабо!..

В этот момент в зал вошли другие придворные и вместе с ними сама Изабо. При виде мужа королева смертельно побледнела. Она была уже на седьмом месяце беременности и едва не потеряла сознание. Она обратила на Карла отчаянный взгляд.

— Государь, зачем разбивать то, что нас связывает? Разве вы не видите, что я жду ребенка от вас?

Король тотчас же прекратил беситься. Он замер и долго смотрел на свою супругу, а затем, ни к кому не обращаясь, произнес голосом кротким и усталым:

— Кто эта женщина, которая постоянно преследует меня? Узнайте, что ей нужно, и потрудитесь избавить меня от ее назойливых преследований.

Изабо Баварская горько зарыдала и удалилась в сопровождении Маго и немки Катрин.

После ее ухода король вновь впал в исступление. Он уже добрался до главного герба с лилиями, который находился в зале на возвышении, и, бросив его на землю, принялся топтать, как незадолго до этого — тарелки. Вид короля Франции, попирающего ногами герб своей страны, был невыносим. Людовик Орлеанский не мог не вмешаться:

— Государь! Государь! Что вы делаете? Это же ваш герб!

Карл VI обернулся к нему. У него был вид одержимого.

— Мое имя — Георг! Мой герб — лев, пронзенный мечом!

— Но святой Георгий — это покровитель Англии, и лев — его эмблема!

Однако король, казалось, даже не слышал. Он повторил торжественно:

— Мое имя — Георг! Мой герб — лев, пронзенный мечом!

В эту минуту появилась Валентина Орлеанская. Карл бросился к ней.

— Моя дорогая сестра!

Он заключил ее в объятия и прижался головой к ее груди.

— Любимая сестра!

Взяв Валентину за руку, Карл вместе с нею вышел из зала. Войдя в маленькую комнату, что располагалась рядом, король затворил за собой дверь. Франсуа тоже хотел было проникнуть туда, но герцог Орлеанский остановил его:

— Останьтесь здесь. Откроете дверь только в том случае, если услышите крики и шум борьбы.

В течение нескольких дней король находился во власти жесточайшего приступа безумия, приходя в особенную ярость при виде жены и брата и успокаиваясь лишь в присутствии невестки Валентины.

На исходе недели на смену возбуждению и беспокойству пришел полный упадок сил. Карл уединился в своей спальне, целыми днями лежал на постели не раздеваясь, отказываясь подниматься, мыться и бриться. Если приходил слуга с кувшином воды или брадобрей, король мгновенно выходил из оцепенения и бросался на слуг, точно дикий зверь. Он беспрестанно требовал к себе Валентину, и герцогиня вынуждена была все время находиться у его изголовья.

И речи не было о том, чтобы оставить короля одного, днем или ночью. Тем более что наступали краткие периоды, когда исступление вдруг возвращалась. Четверо стражников постоянно дежурили в его спальне, и еще двое топтались возле двери.

Что касается Франсуа, то случившееся внесло значительные изменения в его существование. Он почти совсем не виделся с Маго д'Аркей: балов больше не устраивали, не было и праздников, где любовники могли бы встречаться. Кроме того, она не покидала королеву, пытаясь, как могла, смягчить ее безмерное горе.

22 августа 1393 года королева Изабо разрешилась от бремени девочкой. Она назвала младенца Марией и решила, чтобы добиться милости Господа, сделать ее монахиней. Когда ребенка показали королю, он проявил полное равнодушие; когда ему предложили пойти навестить жену, он пришел в ярость.


***


Не было крещения более печального, чем то, что состоялось 24 августа, на День святого апостола Варфоломея. Но для Франсуа оно не сотрется из памяти никогда. Ибо в конце церемонии Маго отвела его в сторону, чтобы сообщить новость: она беременна.

Он был так потрясен, что не мог произнести ни слова. В его мыслях была совершенная пустота. После долгого молчания Маго заговорила вновь:

— Если родится девочка, я назову ее Мелани.

Франсуа машинально спросил:

— Почему Мелани?

— Потому что Мелани означает по-гречески «Черная», а черный — это мой цвет.

Постепенно он приходил в себя. С этой злополучной болезнью короля то, что произошло между Франсуа и Маго, словно отошло на второй план; он-то полагал, что дело ограничится несколькими волнующими воспоминаниями. Но оказалось, что их связь нашла свое воплощение в маленьком существе. Эта реальная, телесная связь объединила их навеки.

Франсуа захотел сказать своей любовнице что-нибудь важное.

— Я попытаюсь добиться того, чтобы Людовик и Валентина стали крестными родителями нашего ребенка.

Маго д'Аркей, казалось, не расслышала. Она продолжала:

— А если появится мальчик, я назову его Адам.

В голове у Франсуа все перемешалось. «А если мальчик…» Быть может, Маго носит под сердцем его наследника! Франсуа вспомнил об отказе Луи, когда отец велел ему жениться. Но причины отказа были вполне объяснимы, и Франсуа не мог настаивать. А с другой стороны, имя Вивре не должно исчезнуть. На Франсуа лежит властный долг — он обязан передать будущему де Вивре оба кольца.

Маго смотрела на любовника с видом удивленным и даже растроганным.

— Что с вами? Вы больны?

Нет, Франсуа не был болен. Жениться на Маго — вот вопрос, который занимал его в эту минуту. Жениться на ней, на черной женщине, на женщине из преисподней, несмотря на клятву, которую он дал себе после смерти Ариетты. Сдаться на милость Маго, вручить ей свое состояние, свои замки, свое имя… Такое решение казалось безумием, и, тем не менее, в нем виделась единственная возможность обеспечить продолжение рода.

Франсуа резко прервал размышления:

— Выходите за меня замуж!

Разумеется, он не мог предвидеть, что Маго так отреагирует на его предложение: она рассмеялась. Франсуа показалось, что он понимает причину ее веселости.

— Вы полагаете, что я слишком стар?

Маго сделалась серьезной.

— Возраст здесь ни при чем. Я смеялась потому, что вы сказали это так, как бросаются в воду.

Она была права. Франсуа не знал что ответить.

Маго заговорила вновь:

— Не беспокойтесь за моего ребенка, я способна воспитать его одна. Ибо, как я полагаю, именно ради ребенка вы и сделали мне предложение. Не думаю, что за столь короткое время я успела занять важное место в вашей жизни.

Франсуа решил не лгать:

— Я хотел жениться на вас, чтобы продолжить мой род.

Не переставая улыбаться, Маго д'Аркей медленно покачала головой.

— Возможно, когда-нибудь вы женитесь на мне, и мой ребенок станет вашим, но не теперь!

— Почему?

— Сначала нужно, чтобы вы меня полюбили.

В тот же вечер, словно желая смягчить жестокость своего отказа и, несмотря на болезнь короля, Маго попросила Франсуа прийти к ней в спальню. Никогда еще за всю их связь не была она такой нежной и пылкой…

Поздно ночью, когда она уснула, Франсуа погрузился в мучительные размышления. Только теперь он стал понимать, насколько серьезно его положение. Одаряя его наследником, Маго д'Аркей приобретала над ним ужасную власть. Он не был более свободен покинуть ее, когда пожелает. Франсуа полагал, что, предлагая этой женщине свою руку, отдает ей все… Да это просто смешно! Она хотела не его золота, не его замков и даже не его титула, ей нужна была его любовь, то есть душа, и Франсуа де Вивре отнюдь не был уверен в том, что однажды не отдаст дьявольской женщине и собственную душу.


***


В течение многих недель другой ночи у них не было — и все из-за безумия Карла VI. Осенью 1393 года король начал покидать свою спальню, но по-прежнему отказывался мыться. Он слонялся по залам дворца Сен-Поль, испуская чудовищную вонь и не признавая никого, кроме своей невестки Валентины.

Чтобы обозначить состояние короля, нашли официальный термин: «абсанс» [29]. И это слово как нельзя лучше отражало реальное положение дел. Карл проходил мимо людей и вещей, ничего не замечая, находясь где-то очень далеко, в собственном замкнутом внутреннем мире, куда никто не имел доступа.

Однажды ноябрьским днем, когда Франсуа стоял в карауле возле спальни короля, к нему приблизился Петух Энселен. Он шел вразвалочку в своем шутовском наряде, с петушиным гребнем и хвостом сзади.

— Добрый день, сир де Вивре.

— Чего тебе надо? Убирайся!

— Хочу поговорить, сир де Вивре.

— О чем?

— О ней, конечно!.. Такая красавица с таким стариком!

Король крепко спал. Франсуа поднял руку.

Петух Энселен поспешно отскочил.

— Осторожно! Безумцев бить нельзя, это приносит несчастье!

Франсуа и сам знал это. Он сдержался.

— А еще их следует выслушивать. Уверяю вас, Маго д'Аркей мне подошла бы больше, чем вам.

Франсуа чувствовал нестерпимое желание прикончить шута на месте, пронзить его мечом. Однако придворному гвардейцу приходилось держать себя в руках. Этот шут, как и другие, ему подобные, был неприкасаем. Он мог говорить и делать все, что угодно, ничем не рискуя.

Прекрасно зная об этом, Энселен продолжал:

— Ну-ка, сделайте над собой усилие, сир де Вивре! Представьте, что мы с вами лежим сейчас голые в одной постели. Вы увидите, что я лучше сложен, к тому же моложе. Так кто из нас двоих лучше подойдет даме?

Франсуа отвернулся и ничего не говорил. Не обращать внимания на выходки злоречивца — это все, что оставалось, если только Франсуа не хочет совершить непоправимое.

Но Энселен принялся кружить вокруг него, хлопая воображаемыми крыльями.

— Кто сумасшедший, а кто нет и почему? Меня считают шутом, потому что я ношу перья, а лицо мое раскрашено зеленой, красной и белой краской. Меня никто не замечает, когда я прохожу мимо. Меня принимают за предмет или животное. Дамы даже не испытывают стыдливости в моем присутствии. Они продолжают раздеваться или даже справлять нужду при мне. Я вам это говорю, чтобы вы поняли: я знаю о них все. Но должен признать: та, что любит вас, — самая необычная из всех.

Франсуа продолжал молчать, однако при этих словах невольно вздрогнул, и это не ускользнуло от взгляда Энселена.

— Вижу, вы заинтересованы. Вы знаете, конечно, что она по рождению язычница.

— Она сказала мне об этом.

— Но вы не знаете, что свой замок Аркей она превратила в самый настоящий бордель. Маго — сводня.

Франсуа вновь замахнулся на шута, но Петух Энселен отскочил подальше.

— Сами взгляните, если мне не верите! Но это еще не все. У нее особый талант к плотской любви. Думаю, вы знаете ее девиз… Как, вы не знаете ее девиза? Она, впрочем, не делает из него никакого секрета: «Счастье для мужчины и для женщины — иметь одновременно и любовника, и любовницу».

— Ты лжешь!

— Если любовник мне не верит, пусть спросит у любовницы, у немки Катрин! С кем, по-вашему, она проводит ночи, когда нет вас?

— С королевой.

Энселен принялся весело кудахтать и долго не мог остановиться. Он чуть не задохнулся от смеха.

— С королевой! С королевой!.. Ночью королева спит, одна или с королем, если тот здоров. Я их видел, вашу Маго и Катрин, я видел их собственными глазами.

На этот раз Франсуа все-таки вытащил меч. Больше он вынести не мог… Он, возможно, и совершил бы непоправимое, если бы в этот самый момент Карл VI вдруг не проснулся и не вскочил с постели, крича:

— На помощь! Они хотят меня разбить! Я стеклянный!

Франсуа мгновенно вложил оружие в ножны. Он приблизился к ложу короля. Голос Петуха Энселена торжественно прозвенел ему в спину:

— Он такой по вашей вине!

— По моей?

— Вашей и всех монстров, что обитают в этом дворце!

— Да как ты смеешь?..

Врач, встревоженный воплями, вбежал в королевские покои. Франсуа обернулся, желая заставить Энселена объясниться раз и навсегда, но того уже и след простыл.

Франсуа тотчас же отправился на поиски Маго, которую обнаружил в покоях королевы. Удивленная его настойчивостью, она объяснила, что королева, очень уставшая после тяжелых родов и огорченная отношением короля, совершенно не может обходиться без ее помощи. Это не помешало Франсуа вечером явиться к спальне Маго, надеясь все же поговорить с ней, если она окажется у себя.

За дверью он услышал голоса. Женские голоса. Он мог бы, приложив ухо к двери, удостовериться, что в спальне находятся именно Маго и Катрин, но не стал этого делать. В глубине души Франсуа осознавал, что и не хочет этого знать. Дитя, которое носила Маго, было слишком важно для него, и ему не хотелось оскорблять свою любовницу.

Так Франсуа сделал очередной шаг к повиновению Маго. И совсем скоро, возможно, он полностью окажется в ее власти.


***


1 января 1394 года, спустя год после появления Франсуа при дворе, король был объявлен здоровым. Вот уже две недели как он соглашался мыться, бриться, стал нормально есть. Он принимал подданных и даже взял на руки маленькую Марию. Плача, король просил прощения у своей супруги и у брата.

В воскресенье 8 февраля, за три недели до Великого поста, у Маго д'Аркей начались схватки. Во время родов Франсуа ждал за дверью. Кто родится, сын или дочь? Если сын, скажет ли он ей, что любит ее, чтобы жениться на ней? Нет, не скажет. По той простой причине, что Маго не поверит ему.

Услышав плач новорожденного, Франсуа бросился в спальню. Повивальная бабка немедленно сообщила:

— Девочки-близняшки, монсеньор.

Он ждал чего угодно, только не этого! Франсуа поспешил к колыбельке, в которой лежали два маленьких существа, тесно прижавшиеся друг к другу. Тут его настигло еще одно удивление: одна была светленькой с белоснежной кожей, а другая — темноволосой и смуглой.

— Но они совсем не похожи между собой!

Сзади раздался голос Маго. Он был твердым и сильным, как будто она не разрешилась только что от бремени.

— Близнецы совсем не обязательно похожи. Иногда даже это бывают мальчик и девочка.

— Но это действительно две девочки?

— Нет никаких сомнений.

Франсуа рассматривал дочерей. Они испускали свои первые крики, возвещающие об их появлении на этой земле. Странное появление! Франсуа вспомнил, когда в последний раз склонялся над колыбелью: это случилось после рождения его внука Рено. А эти две новорожденные были его дочерьми, тетками Рено, хоть тетушки и были младше племянника.

Франсуа виделось в этом что-то неестественное. Он неловко себя чувствовал рядом с Маго, которая была младше его умершей дочери Изабеллы. Для него тоже следовало бы устроить какофонию: он заслуживал того, чтобы волки явились его наказать. Возможно, именно в этом упрекал его Петух Энселен, когда наскакивал на него во дворце, именно поэтому шут считал Франсуа чудовищем.

Голос Маго зазвучал вновь:

— Имя Мелани подходит темненькой, а вторую я назову Бланш. Крестные родители у них будут общие: немка Катрин и сир де Нантуйе.

Франсуа вздрогнул. Он же хотел пригласить Людовика и Валентину Орлеанских! Но почему Нантуйе, этот оставшийся в живых после Бала Пылающих Головешек? И все же вопросов Франсуа задавать не стал. Маго абсолютно свободна в своем выборе, это ведь ее дочери, поскольку она не хочет выходить за него замуж и желает воспитать их сама.

С тяжелым сердцем присутствовал Франсуа на крещении в дворцовой церкви. Он находился довольно далеко от Маго, поскольку официально отцом не являлся: Бланш и Мелани получили фамилию матери — д'Аркей. В церкви было весьма немноголюдно, но королева присутствовала, а с нею и некоторые из ее фрейлин, и среди них — Одетта де Шандивер.

Франсуа обменялся с нею взглядами. Сколько событий произошло со дня их первой встречи, когда они танцевали, охваченные единым чувством страха!.. С тех пор страх этот не покидал его. Бал Пылающих Головешек, безумие короля, но главное — Маго.

Франсуа внимательно смотрел на эту тройку: Маго, немка Катрин, ее любовница (теперь он в этом не сомневался), и Нантуйе, последний волк из числа Пылающих Головешек. Действительно ли он, Франсуа де Вивре, присутствует на крещении младенцев, или это какой-то варварский, языческий обряд, достойный дикой страны, откуда явилась Маго? Язычница Маго посвящала своих дочерей, их дочерей, божествам своего детства.

Франсуа испытывал острое желание вскочить с места и прервать священника. Но он ничего не сделал. Его взгляд вновь скрестился со взором Одетты де Шандивер, и по ее глазам Франсуа понял, что молодая женщина испытывает сильнейший страх.


***


Прошло несколько месяцев. Франсуа очень редко видел Мелани и Бланш, которыми мать занималась сама и которых поселила в покоях королевы. Теперь Маго почти не приглашала Франсуа в свою спальню, объясняя это необходимостью находиться подле королевы или заниматься дочерьми.

Франсуа беспрестанно задавал себе вопрос: почему он остается с Маго? В надежде, что однажды она подарит ему наследника и тогда согласится выйти за него замуж? Причина крылась, очевидно, в этом. Но не только в этом. Все было гораздо проще или, напротив, гораздо сложнее.

Франсуа до сих пор оставался с Маго, потому что у него не было выбора. Это испытание он должен пройти до конца, каким бы страданиям и опасностям он при том ни подвергался. Возможно, когда-нибудь он сам все поймет. Сейчас же ему приходилось вслепую пробираться по дороге, которую знала одна лишь Маго, ибо, если он и был сбит с толку и растерян, она-то прекрасно осознавала, куда идет.


***


Однажды, в начале июня 1394 года, когда Франсуа праздно прогуливался по дворцовому саду, хорошо знакомый силуэт возник прямо перед ним: раскрашенное зеленым, белым и красным лицо, гребень, перья… Энселен приложил палец к губам и доверительным тоном тихо произнес:

— Идемте! Посмотрите, что делают мадемуазель д'Аркей и сир де Нантуйе.

Шут схватил его за руку и потянул за собой. Франсуа побледнел и вынул из ножен меч.

— Уберите! Это не то, что вы подумали. У Маго лишь один любовник — это вы, и одна любовница — немка. Нет-нет, она заставляет его изображать волка. Вам стоит взглянуть на это зрелище.

— Волка?

— Да. Уберите меч и спешите полюбоваться. Зрелище того стоит.

Петух Энселен провел Франсуа мимо дворцового зверинца. Там и в самом деле можно было увидеть всяких экзотических животных, которых собрали ради удовольствия и развлечения короля: жирафа, слона, верблюда, обезьян, страуса и пестрых птиц в вольере. Возле последнего стоял каретный сарай с деревянной дверью.

— Здесь! Между досками щель, взгляните-ка.

Франсуа так и сделал. В маленьком помещении ярко горел факел. Зрелище было ужасающим: Маго обращалась с Нантуйе так, как некогда Юг де Гизе со своими слугами. Сир де Нантуйе стоял на четвереньках, а Маго восседала на нем верхом. Она хохотала. Франсуа увидел прикрепленные к ее туфлям шпоры, она била ими по бокам Нантуйе и повторяла:

— Волк, вой!

Франсуа отшатнулся, бледный как смерть.

— Зачем она это делает?

— Подите спросите…

Послышалось завывание Нантуйе. Франсуа попытался было ворваться в сарай, но дверь оказалась запертой на ключ. В этот момент Франсуа заметил, что в их сторону направляется король, и, не желая скандала, удалился. Когда немного времени спустя он вернулся, дверь сарая стояла широко распахнутой, а внутри никого не было.

Франсуа увидел Маго только вечером на балу. Едва завидев ее, он направился к своей любовнице.

— Мне надо с вами поговорить.

Оркестр заиграл новую мелодию.

— В таком случае поговорим во время танца.

Франсуа взял Маго за руку и принялся кружиться. Срывающимся от негодования голосом он рассказал ей, что видел все. Она же нисколько не смутилась.

— Абсурд! Зачем мне так поступать?

— Потому что вы чудовище.

— Если вы действительно так думаете, давайте расстанемся.

Но Франсуа не отпустил ее руку. Маго улыбнулась. В глазах полыхнули фиолетовые искры.

— Поверьте мне, вы ошибаетесь. И коль скоро вы заговорили о сире де Нантуйе, знайте, что он навсегда удалился в свой замок.

Танец закончился. Маго улыбнулась снова.

— Хотите знать мое мнение? Кажется, вы начинаете меня любить…


***


На следующий день Маго д'Аркей покинула дворец Сент-Поль и увезла с собой дочерей. О своем отъезде она не предупредила никого, даже королеву. Узнав эту новость, Франсуа де Вивре решился отправиться к Изабо. Королева Франции тотчас приняла его. Хотя она и сама была удивлена исчезновением своей компаньонки, однако выразила ему искреннее сочувствие, что являлось доказательством ее полной осведомленности относительно их отношений.

— В замке д'Аркей Маго нет, я посылала туда своих людей. Где она может быть? У вас есть какие-нибудь догадки?

— Сир де Нантуйе тоже оставил двор. Возможно, она последовала за ним.

— Между ними что-нибудь было?

Франсуа опустил голову.

— Да, ваше величество.

Вечером, отправившись по обыкновению на бал, он был взволнован до глубины души. Маго, без сомнения, покинула его, потому что он назвал ее чудовищем. О том, что она уехала, желая воссоединиться с сиром де Нантуйе, Франсуа всерьез даже не думал. Насколько он мог узнать этого господина, Нантуйе казался слишком нелепым, чтобы такая женщина, как Маго, покинула все ради него. На сей раз, как и всегда, Маго д'Аркей действовала по собственному усмотрению, капризная и непредсказуемая.

В определенной степени Франсуа чувствовал облегчение. Его связь с женщиной из преисподней закончилась — и не нанесла особого ущерба ни его телу, ни душе. Но ведь оставались еще его дочери. Что станется с ними, с Бланш и Мелани, о которых он никогда ничего не узнает? Разве с такой матерью они не превратятся в чудищ? Франсуа сердился на себя за то, что не в состоянии был защитить двух крошек, собственное порождение.

Карл и Изабо дали знак начинать бал. Стали выстраиваться пары. Франсуа заметил фигуру приятной ему женщины — то была Одетта де Шандивер, с белокурыми волосами, скромно зачесанными на уши и забранными лентой, в строгом платьем с целомудренным декольте. Он направился к ней и протянул руку, приглашая на танец, она безмолвно приняла ее.

Этим вечером они танцевали вместе, в другие вечера — тоже. Они были совсем одни в этом дворце, который пугал их, и инстинктивно ощущали потребность быть вместе. Виделись они только на балах. Их отношения оставались целомудренными, без малейшей задней мысли, даже если окружающие и думали, будто между ними что-то возникло.

Попытки Изабо обнаружить беглую компаньонку успехом не увенчались. Королева напрасно искала по всей Франции, и даже Германии. Маго д'Аркей исчезла бесследно, словно растворившись в воздухе.

В конце концов, Франсуа смирился со своей участью и стал привыкать к одиночеству. Теперь он был еще более одинок, потому что общества милой Одетты он лишился тоже, причем при весьма странных обстоятельствах.

28 августа 1395 года, в День святого Бернара, у короля случился новый приступ безумия, который по силе превзошел все предыдущие. Он носился по залам, разбивая и ломая все, что оказывалось у него на пути, и во все горло кричал:

— Меня зовут Георг! Мой герб — лев, пронзенный мечом!

После нескольких часов такой беготни король свалился в изнеможении. Когда его отнесли в постель, он находился без сознания. Были мгновения, когда биение его сердца почти не ощущалось. Врачи, которые сменяли один другого у его ложа, поговаривали о неминуемой смерти государя.

Во всем Париже устраивались мессы. Народ молил Господа об исцелении короля.

Наконец на третий день утром, когда к постели больного приблизился один из врачей, Карл VI бросился на него и нанес сильный удар. Как ни странно, за этой вспышкой ярости последовало значительное облегчение. Наступил кризис, и смерть от истощения королю больше не угрожала.

Придя в сознание, он тут же стал звать к себе «дорогую сестру». Но Валентины Орлеанской при дворе больше не было. Настойчивость, с какой король во время своих припадков требовал ее присутствия, заставила народ роптать. Повсюду шептались, будто она навела на него порчу каким-то колдовством или приворотным зельем.

Чтобы положить конец этим слухам и сохранить свою репутацию, герцогиня решила окончательно покинуть двор. Она согласилась на почетное изгнание в одном из многочисленных замков, принадлежащих ей и Людовику.

Вместо Валентины на зов короля явилась Изабо Баварская. Одетта де Шандивер стояла сзади.

При виде супруги Карл впал в неописуемую ярость.

— Прогоните эту ужасную женщину! Прогоните ее!

Затем, заметив Одетту, он застыл потрясенный.

— Это королева? Да, должно быть, это она…

Изабо силилась сдержать слезы. Она обратилась к Одетте, стараясь говорить со всей строгостью и решительностью, на какие только была способна.

— Идите и делайте все, что он захочет, все… Я прошу об этом, как о милости.

Когда королева удалилась со свитой, Одетта присела на край постели. Она улыбнулась грязному, всклокоченному больному.

— Может быть, сыграем в карты?

Король не отказался. Послали за колодой карт и оставили их наедине.

Начиная с этой минуты Одетта де Шандивер ночью и днем находилась у постели короля. Выздоровления не наступило, хотя состояние больного заметно улучшилось. Отныне он соглашался вставать, мыться, бриться, тщательно одевался. Можно было видеть, как он под руку с Одеттой прогуливается по залам дворца Сент-Поль с отсутствующим видом — эта рассеянность так соответствовала официальному определению его состояния! Днем они играли в карты и в кости, вечером засыпали рядом.

Никого при дворе не шокировала роль, которую приходилось выполнять Одетте де Шандивер. Все, начиная с самой Изабо, выказывали ей восхищение и признательность. Одетта если и не изгнала безумие, то, во всяком случае, принесла во дворец мир и покой. Вскоре для нее нашли трогательное и ласковое прозвище — «маленькая королева» — и иначе уже не называли.


***


Прошли месяцы. Франсуа де Вивре вел жизнь в высшей степени странную. Все при королевском дворе было подчинено ритму приступов безумия. Через определенные промежутки времени Карла внезапно охватывала ярость, причем еще за несколько часов до этого ничто не предвещало припадка. Приходилось бегать за ним следом, в то время как он предавался обычному разгулу: разбивал посуду и вообще ломал и рвал все, на чем имелось изображение его герба, грозился убить брату и жену, утверждал, что зовут его Георг и что он — лев, пронзенный мечом; король звал Валентину и успокаивался при появлении Одетты де Шандивер. Затем, по прошествии нескольких недель, разум возвращался к нему, возобновлялись прерванные болезнью балы, и забота у всех по-прежнему была одна: развлекать короля.

Тогда-то впервые Франсуа заинтересовался происходящими в Англии событиями, о которых много толковали при дворе. Новости были довольно утешительными и давали, несмотря ни на что, надежду на стабильное будущее.

Английский король Ричард II, по-прежнему горячий сторонник мира, потерял жену и согласился вторым браком жениться на старшей дочери Карла VI Изабелле. Такой союз был, по меньшей мере, странен: крошке-невесте исполнилось пять лет, а овдовевшему королю — двадцать восемь; но речь шла о политике, а не о чувствах. Подобный альянс делал мир между Англией и Францией более вероятным, чем когда-либо.

Единственной загвоздкой оставалось мнение самих англичан, которые довольно холодно приняли этот брак и, в большинстве своем склонялись к возобновлению войны. Поговаривали даже о заговоре с целью свержения Ричарда.

Какова же во всем происходящем была роль Луи? Франсуа не имел об этом ни малейшего представления. Он давно уже не получал вестей от сына и даже не знал, жив ли он. Франсуа попытался было выведать что-либо через Людовика Орлеанского, но последний сделал вид, будто не понимает, о чем речь, и Франсуа не стал настаивать.

В конце концов, Франсуа смирился с тем, что никогда больше не увидит сына, и с тревогой задумывался о том, что будет с ним самим. У него нет семьи, у него больше никогда не будет наследников, Маго д'Аркей уехала, и вместе с ней из его жизни ушли женщины. Так что ему делать? Чему посвятить свое существование?

Сейчас ему около шестидесяти. Остается еще более сорока лет жизни. Франсуа не мог вечно быть стражником при особе безумного короля, несмотря на слово «никогда», вышитое на его перевязи. Он не собирается провести сорок лет за крепкими стенами Вивре или Куссона в безделье и праздности. Так что же?

Этот вопрос неотступно преследовал его, не оставляя ни днем, ни ночью, когда очередной приступ безумия короля вдруг принес ответ, самый неожиданный из всех возможных.

Франсуа стоял на посту возле королевских покоев вместе с четырьмя другими гвардейцами. Карл VI находился в бессознательном состоянии. Одетта де Шандивер сидела в углу комнаты, обессилено привалившись к стене. Внезапно король выпрямился на ложе.

— Лошадь, быстро!

Появился один из стражников.

— Куда вы хотите ехать, государь?

Не отвечая на вопрос, Карл повторил:

— Пусть оседлают мою лошадь!

Он попытался подняться и, поскольку ему хотели помешать, принялся отчаянно сопротивляться. Надо было что-то делать. Слуга поспешил предупредить герцога Бургундского. Тот явился и приказал, чтобы короля одели, дали ему лошадь и следовали за ним.

Так и вышло, что некоторое время спустя Франсуа скакал галопом по улицам Парижа, сопровождая короля в составе внушительного эскорта. Словно смерч, кортеж пронесся мимо Бастилии, миновал заставу Сент-Антуан, и помчался по дороге в Венсен. Вскоре король уже стоял у стен замка.

Не спешиваясь, Карл VI пересек двор и сошел на землю только у главной башни. Повергнутые в изумление стражники последовали его примеру. Карл крикнул им:

— Найдите мне мэтра Базиля!

Затем, перескакивая через несколько ступеней, он стал подниматься по лестнице. Стражники побежали за ним. Карл остановился на втором этаже и толкнул тяжелую дверь. Следом за ним Франсуа тоже проник в комнату. Она оказалась довольной узкой и тесной, со стеллажами, книгами, молельней, примитивной печью, на которой Франсуа заметил тигель. Опустившись на колени перед молельней, король начал молиться.

В комнату вошел седой монах.

— Государь!.. Вы звали меня?

Прервав молитву, Карл поднялся, подняв глаза на монаха.

— А, это вы, мэтр Базиль. Сегодня я готов к Великому Деянию!

— Вы уверены, что поступаете благоразумно?

— Я только что увидел во сне лебедя, держащего в клюве рубин! Разве это не знак, предвещающий мне успех?

— Конечно, но…

— Так за работу!

Король яростно начал тереть друг о друга два черных камня, чтобы разжечь огонь в печи. В комнате собралось слишком много народа. Мэтр Базиль велел выйти большинству, позволив остаться лишь некоторым из них. Франсуа, оказавшийся среди последних, обратился к нему с вопросом:

— Это опасно?

— Пока нет. Я предупрежу вас.

— Так значит, король — алхимик?

— Да. Он брал у меня уроки. Мне редко доводилось видеть такой ум… то есть… до того, как…

Не выпуская из поля зрения короля, который, набрав в грудь побольше воздуха, силился разжечь огонь, мэтр Базиль достал какую-то книгу и открыл ее.

— Смотрите: «Труды Карла VI, короля Франции». Представьте, там очень много серьезного, по-настоящему глубокого. Как жаль, что болезнь не пощадила столь проницательный ум!

Франсуа не доводилось прежде видеть лаборатории алхимика, и теперь он был удивлен скромности, даже бедности этого помещения. А ведь здесь работал сам король! Франсуа поделился своим сомнением с мэтром Базилем, который в ответ покачал головой:

— А другого здесь ничего и не нужно. Вон та небольшая печь называется атанор, вот этот тигель — алюдель. Это единственные инструменты алхимика.

— И это все, что нужно, чтобы получить философский камень?

— Плюс некоторые ингредиенты и очень много труда…

Огонь ярко разгорался. Карл воскликнул:

— Теперь сухой способ!

Мэтр Базиль закричал:

— Остановите его! Скорей!

Не понимая, что происходит, Франсуа и его товарищи бросились к королю, который держал в руке щепотку зеленого порошка. Подоспели и другие стражники. Продолжая бороться с безумцем, Франсуа бросил алхимику, который поспешно гасил пламя в печи:

— Что это за сухой способ?

— Он заключается в том, чтобы вызвать взрыв. Нечто вроде взрыва пороха.

Еще никогда прежде Карл VI не вел себя столь агрессивно. Пришлось связать его и доставить в карете прямо во дворец Сент-Поль. Едва оказавшись в постели, король провалился в глубокий сон. Одетта де Шандивер, поспешившая было к нему, вздохнула и заняла свое привычное место в углу.

Оказавшись вновь на посту, Франсуа испытывал странное волнение. Он вновь и вновь думал об алхимической лаборатории в тайной комнате замка де Куссон. Он был уверен, что так или иначе в этой второй половине своего существования ему придется вновь оказаться в замке Куссон, встретиться с волками и той частью своей личности, о которой он старался не думать. Ведь Куссоны были алхимиками. Вот и ответ: он станет алхимиком!

Пока Франсуа не имел ясного представления о том, что представляет собой алхимическая деятельность, но какое это имело значение? Он был уверен, что на сей раз не ошибается. Комната его предка Юга всегда ожидала его. Именно там проведет он остаток жизни, которая отныне будет посвящена благородному и таинственному деянию.


***


1 ноября 1397 года в честь Дня всех святых была отслужена торжественная месса в церкви дворца Сент-Поль. Король к тому времени еще не обрел рассудка. Франсуа молился за него, но мысли его были заняты другим: нынешний День всех святых был днем его шестидесятилетия.

Шестьдесят лет! В этом возрасте умер дю Геклен… Много ли рыцарей достигало такого долголетия? Франсуа был намного старше всех королевских стражников. Кто во дворце является его ровесником? Герцоги Беррийский и Бургундский — моложе. Старше были только несколько убеленных сединой священников.

И все время, пока длилась месса, Франсуа задавал себе простой, но весьма важный вопрос: что такое старость?

Он надеялся найти ответ довольно быстро, но вскоре осознал, что, оказывается, это гораздо сложнее, чем он предполагал. Может, старость — это уродство? Именно так выглядела старость на фресках в церквях и во дворцах: изможденная старуха или дряхлый нищий. Но Франсуа вынужден был не без тайной гордости признаться, что вовсе не был дряхлым или жалким. Его волосы не потеряли густоты, они оставались по-прежнему вьющимися и сильными, а седина очень шла синим глазам и загорелой коже. Тело действительно сделалось тоньше. Но если он и утратил атлетическую мощь юности, то все же оставался сухопарым и стройным. Нет, уродливым его никак нельзя назвать. Франсуа прекрасно видел, что молодые женщины смотрят на него без отвращения.

Не означает ли старость угасание разума, слабоумие? На сей счет Франсуа также оставался совершенно спокоен. Его ум был острее, чем в двадцать, тридцать или сорок лет. Физическая немощь? Конечно, бегал он не так быстро, как другие стражники, и был уже неспособен участвовать в рыцарских турнирах. Но он еще прекрасно мог биться, его знание оружия стоило юношеской горячности и пыла.

Чем больше Франсуа размышлял обо всем этом, тем менее ясным казался ему ответ на вопрос «что такое старость?». Ухудшение здоровья? Никогда он не чувствовал себя лучше, чем сейчас. Он ел и пил с аппетитом, и сон его был крепким, как у младенца.

На память ему пришли те случаи, когда он едва не лишился жизни в результате болезни или несчастного случая: летаргический сон в Париже, сильная боль в животе в Люмьеле, лихорадка после смерти дю Геклена, ожог на Балу Пылающих Головешек. В каком-то смысле тогда он был гораздо старше, чем сейчас.

Еще он думал о том, что обычно является причиной отчаяния у стариков: угасание любви. И этого тоже не происходило с ним. Сердце, бившееся в его груди, по-прежнему было юным и готовым на порыв, и даже безрассудство, и Маго — тому доказательство.

Тогда что? Разумеется, он, Франсуа, отличался от других, но только чем? Тщетно ища ответ, внезапно он подумал о том, кого неизменно вспоминал в этот день, — о незабвенном Туссене.

Он едва сдержался, чтобы не закричать, когда по окончании службы выходил из церкви. В памяти всплыли две даты: 1358 год и 1397-й! Вот уже почти сорок лет, как умер Туссен, как он упокоился на своем острове, под розовым кустом Уарда. Просто невероятно!

Франсуа вновь пережил смерти близких, которые видел во сне, под влиянием вина и порошка, и, наконец, все понял! Словно свет озарил его. Именно это и есть старость: глубина погружения во время, нагромождение воспоминаний. Хотя Франсуа не утратил ни красоты, ни разума, ни силы, ни здоровья, ни способности любить, он, тем не менее, стал совершенно другим. Он был морем, в то время как другие — ручьями или мелкими речушками, он был книгой, а другие — лишь несколькими страницами.

— О чем задумались, сир де Вивре?

Он не мог удержаться от возгласа и обернулся. Маго! Она совсем не изменилась. На ней было черное платье, очень бледное лицо обрамляли темные волосы. Она рассматривала его с насмешливой улыбкой, которая была ей так свойственна.

— Вы вернулись?

— А разве я говорила вам, что не вернусь?

— Но почему вы уехали?

— Я была беременна от вас. Я хотела родить ребенка в покое, в месте, о котором никто бы не знал.

— Беременны?

— У меня родился мальчик. Как я вам и говорила, я назвала его Адам. Перед отъездом в Париж я оставила его со своей сестрой в Аркее.

Франсуа потерял всякую способность думать. Это был поистине особенный день в его жизни: поначалу, на мессе в честь Дня всех святых, он понял о себе одну невероятно важную вещь, и вот теперь Маго сделала признание, еще более его поразившее.

Похоже, выражение его лица невероятно забавляло эту женщину. Она заговорила вновь тоном легкомысленным, почти игривым.

— Вы по-прежнему хотите жениться на мне, чтобы иметь наследника?

— Не знаю, я не знаю…

— Ну что ж, даю вам время подумать. Будем с вами жить, как прежде, и посмотрим, соглашусь ли я отдать вам свою руку. Потому что повторяю вам: вначале вы должны меня полюбить. А теперь ступайте!

Франсуа машинально повиновался. Он и сам не понимал, на каком он свете. В башне Венсенского замка он обрел, как ему казалось, смысл своего существования: лаборатория Юга, атанор. Но вот все перевернулось: у него родился сын, наследник, теперь род Вивре не должен угаснуть!..

Франсуа так и не решил, что будет делать, но понимал, что ни в коем случае нельзя оттолкнуть Маго. Одно неосторожное слово, и она может покинуть его, на сей раз навсегда.

Маго привела его в свою спальню. На столе возвышалась та самая, знакомая ему шкатулка черного дерева.

— Это все, что я взяла с собой, когда уезжала. Теперь раздевайтесь, я хочу заточить вас в тюрьму.

— Не собираетесь же вы…

Вместо ответа Маго стала перебирать в пальцах узкие серые ремешки. Надо было либо разорвать их, либо подчиниться. Франсуа робко попытался возразить.

— Но ведь ночь еще не настала. Даже вечерней мессы не было.

— Сегодняшний день не такой, как всегда. Повинуйтесь или навсегда распрощаетесь со своим сыном!

В тот день Франсуа во второй раз познал унижение, оказавшись связанным в постели своей любовницы…

С того момента, как она и говорила, их жизнь потекла по прежнему руслу. Маго вновь заняла место при дворе: Изабо была слишком привязана к подруге и компаньонке и простила ей бегство. Маго танцевала с Франсуа на балах и изредка приглашала в свою спальню. Как и в прошлом, утвердив над ним свою власть, она больше не использовала серые ремешки из волчьей шкуры, а напротив, была в постели нежной и страстной.

Отныне Франсуа утратил всякую возможность влиять на события. Полноправной хозяйкой положения была Маго. Для всех при дворе он выглядел стариком, которым молодая авантюристка вертит, как хочет, и Франсуа с отчаянием осознавал, что играет при Маго д'Аркей роль весьма жалкую.

С каждым днем Франсуа все отчетливей понимал, что сына своего не получит никогда. Впрочем, действительно ли этот самый Адам, которого он никогда не видел, приходился ему сыном? И вообще, существовал ли мальчик на самом деле? Не было ли это ложью, которую Маго измыслила специально для того, чтобы заставить его жениться? Все указывало Франсуа на то, что нужно бежать, но он, тем не менее, оставался…

29 сентября 1398 года, чуть меньше года спустя после их встречи в церкви, во дворце был дан обед в честь святого Михаила, за которым последовал бал. За обедом Маго была не такой, как всегда. Она казалась особенно веселой и возбужденной. Она заставляла любовника пить, без конца наполняя его кубок, и пила сама более, чем позволяет благоразумие, хотя обычно проявляла воздержанность и умеренность.

Похоже, после выпитого Маго совсем потеряла голову. Когда заиграли первый танец, она уже слегка пошатывалась, однако старалась взять себя в руки, и голос ее звучал ясно и четко:

— Настало время открыть вам мою тайну!

Франсуа почувствовал, что происходит нечто важное. Сердце его забилось сильнее. В то же самое время он увидел, что подруга его преображается. Она стерла с губ ироническую усмешку, которую он в последнее время видел у нее постоянно. Теперь лицо ее превратилось в суровую трагическую маску. Или нет, скорее напротив: Маго сбросила маску и стала, наконец, сама собой. Глаза ее полыхали невиданной прежде чернотой.

— Моя тайна восходит к детским годам. Вам известно, как вели себя христиане в Пруссии во время крестовых походов? Когда они ворвались в нашу деревню, то жестоко перебили всех, кому было больше семи лет. Они полагают, что человек в сознательном возрасте уже закоснел в своих убеждениях и ему трудно прийти к «истинной вере». На моих глазах убили отца, мать, одиннадцатилетнюю сестру и девятилетнего брата. Мать и сестра были изнасилованы, потому что набожные рыцари с распятием на груди насилуют, прежде чем убить!..

Франсуа поморщился, но Маго этого не заметила. Глаза ее были обращены не на него, а куда-то далеко, в глубь воспоминаний.

— Мне было тогда шесть лет. Я была слишком хрупкой для своего возраста и выглядела младше. Меня они пощадили. Но они не знали, что мое слабое тело обладало разумом гораздо более сильным, чем у многих взрослых. Меня давно приметил деревенский колдун. Он избрал меня своей преемницей и уже начал наставлять. Ту малость, которую он успел мне передать, я бережно сохранила в глубине души.

— Так вы, значит, не христианка?

— «Христианка»!.. С того самого дня во мне жила одна единственная мысль: отомстить христианскому миру. Я притворялась христианкой, я скрывала свои чувства, но сердце мое переполняла ненависть к этим рыцарям и им подобным. Передо мной стояла одна цель: подчинить себе хотя бы одного из них и уничтожить.

— И вы избрали меня?

— Именно вас! Мне очень повезло, что случай поставил вас на моем пути.

— Но почему я?

— Потому что вы — самый сильный, самый совершенный из всех, кого я когда-либо встречала. Мне нужны были от вас две вещи. Во-первых, прекрасные дети, и вы мне подарили их. Особенно я благодарна вам за сына. Адам чрезвычайно похож на вас; он просто восхитительный ребенок! Затем, я избрала вас, чтобы погубить. Невелика заслуга уничтожить какого-нибудь юного дворянчика с робким сердцем, Нантуйе или ему подобного. Я развлекалась с ним время от времени ради забавы, но это не имеет значения. Между тем как вы…

Она приблизила свое лицо совсем близко к нему.

— Вы, и только вы, представляете собой идеал, к которому все стремятся или же делают вид, будто стремятся. Вы и есть моя месть!

Франсуа чувствовал, как его охватывает ледяной ужас. В глазах помутилось, ноги едва повиновались. Так вот почему Маго так много заставляла его пить! Следовало подумать об этом раньше. С трудом ворочая языком, он произнес:

— Это… яд?

— Нет, просто некое средство, которое подавляет волю и вскоре усыпит вас.

— Так вы не собираетесь меня убивать?

— Собираюсь! Но не таким мягким способом.

— Что вы имеете в виду?

— Пусть для вас это станет неожиданностью. В любом случае это случится не сейчас. Вы умрете первого ноября в полночь.

«Первого ноября в полночь». Чувствуя, как угасает сознание, Франсуа попытался ухватиться за эту зыбкую надежду. Час его рождения, предсказание… В следующий День всех святых ему исполнится всего шестьдесят один год.

Но эта надежда, без сомнения, была ложной. Свои сто лет он обязан заслужить. Он не смог обойти ловушку, хотя и был предупрежден о ней, не смог спастись от женщины из преисподней.

Маго хищно улыбнулась.

— Я произвела Адама на свет тайно, вдали от всех, и это позволило мне осуществить мою мечту: я его не окрестила! Адам — язычник, и я не случайно дала ему это имя. Он станет первым человеком новой расы.

Голова Франсуа безвольно болталась, глаза закрывались. Она резко затрясла его.

— Настал час моей молитвы. Слушайте!

И звонким голосом начала:

— Да изменит солнце свой извечный ход! Да последует за осенью лето, а за весной — зима! Да превратятся люди в диких зверей! Да совокупляются женщина с женщиной, а мужчина с мужчиной, старик с молодой, а юнец со старухой! Да станут короли шутами, а шуты королями! Да перевернется мир! Да выйдут из земли мертвецы и уйдут в землю живые!

Франсуа тяжело рухнул на землю. Маго подняла его и, подхватив под руки, куда-то поволокла. Ей на помощь пришел какой-то стражник. Вдвоем они принесли «перепившего господина» в спальню дамы. Когда они с Франсуа остались наедине, Маго раздела его и уложила, привязав к кровати. Франсуа спал глубоким сном и даже храпел.

— Теперь я скажу вам, как вы умрете: я вас четвертую.

Маго удрученно покачала головой.

— Ремешки из волчьей кожи были предупреждением, но вы не вняли ему. Теперь слишком поздно. В моем замке Аркей все готово. Там уже стоит колода с железными замками, чтобы вы не вырвались, цепи для рук и ног и четыре лошади. Именно их достать оказалось труднее всего, потому что я хотела только черных, и никаких других.

На мгновение она замолчала. В спальне раздавался лишь тяжелый храп Франсуа.

— Очень скоро вы будете издавать другие звуки: вы станете выть. К несчастью для вас, ни к чему это не приведет: место совершенно пустынное, а помощников я выбрала самых надежных. Потом, когда вас разорвет на пять кусков, я вас сожгу, и тогда пусть всю гвардию отправят на ваши поиски, никто вас никогда не найдет.

Маго шагнула к двери.

— Завтра, перед утренней мессой, я приду разбудить вас и дам еще своего снадобья. Под его воздействием вы пойдете туда, куда я вас поведу: вы будете присутствовать при четвертовании преступника. Ибо завтра на площади свершится четвертование! Вы меня понимаете? Вы, сами не догадываясь об этом, сможете стать свидетелем собственной смерти, а я, находясь рядом с вами, буду предвкушать удовольствие.

Маго совсем было хотела выйти из комнаты, но на пороге опять помедлила. Вернувшись к постели, она долго разглядывала свою жертву.

— Я знаю, вы не заслуживаете такой судьбы, ибо вы, без сомнения, не стали бы делать того, что творили те крестоносцы. Я знаю, что это несправедливо, но именно поэтому так и поступаю. Разве с моей семьей обошлись справедливо? Выбрав самого благородного из рыцарей, я хотела, чтобы моя жестокость только удвоила несправедливость.

Она присела на постель и нежно провела ладонью по его груди.

— Должна вам признаться: в дни нашей с вами близости мне приходилось испытывать мгновения слабости. Однажды мне даже показалось, что я смогу полюбить вас. Но этого не произошло. Просто потому, что у меня больше нет сердца. Мне вырвали его в Пруссии, когда мне было шесть лет!..


***


На следующий день Маго действительно пришла разбудить его с бокалом в руке.

— Вставайте, мы едем на Гревскую площадь.

После тяжелого сна Франсуа с трудом приходил в себя. У него раскалывалась голова. Что с ним случилось накануне? Ему никак не удавалось вспомнить.

— Что происходит?

— Вчера вы выпили больше, чем следовало. Теперь проглотите это. Помогает от утреннего похмелья.

Франсуа опустошил содержимое бокала, который протягивала ему Маго. Он смутно осознавал, что происходит нечто очень важное, но что? Напрасно он пытался вспомнить, в то время как Маго вытаскивала его из постели и одевала. В конце концов, он спросил:

— Зачем мы едем на Гревскую площадь?

— Чтобы присутствовать при казни монахов.

— Монахов?

— Бенедиктинцев Пьера и Ланселота. Должно быть, немало вы вчера выпили, раз все забыли!

Действительно, в этот день на площади должны были четвертовать двух монахов, королевских лекарей, которые, проявив преступную неосмотрительность, объявили, что на короля навел порчу его брат, герцог Орлеанский. Они тут же были осуждены за оскорбление величества.

Франсуа попытался было собраться, но ничего не мог поделать. Ему казалось даже, что после пробуждения разум его не прояснился, но, напротив, притупился еще больше. Франсуа без сил упал на кровать. Маго подняла его за плечи и встряхнула.

— Не засыпайте. Пойдемте

— Мне не нравятся подобные зрелища.

— Все равно, вы пойдете ради меня. Вставайте!

Она протянула ему руку, и он, покорный любовнице во всем, повиновался. Маго улыбнулась…

Немного спустя они оказались среди возбужденной толпы. Маго д'Аркей сияла, поддерживая Франсуа, едва стоящего на ногах. Время от времени ей приходилось встряхивать своего спутника, чтобы он не упал.

Казнь должна была состояться в полдень. Появились Пьер и Ланселот. Одетые только в рубахи, они стояли на телегах. Первый с большим достоинством молился, второй метался из стороны в сторону, завывая, как зверь. Их заставили спуститься, сорвали одежду и, уложив на двух коротких помостах, кубах со стороной в метр, закрепили железными скобами.

Руки и ноги, свисающие с помостов по четырем углам, привязали к лошадям. Пьер читал молитвы, Ланселот продолжал выть. Двое палачей хлестнули животных, которые рванули в разные стороны. Для Пьера все закончилось быстро. То ли он оказался менее крепким, чем его товарищ, то ли Господь внял его молитвам, но его члены оторвались почти одновременно. Маго со звериной радостью захлопала в ладоши.

Четыре другие лошади по-прежнему рвались в разные стороны, выбиваясь из сил. Напрасно их нахлестывали плетками — руки и ноги Ланселота держались крепко, и несчастный, испытывая нечеловеческие страдания, испускал чудовищные крики. В какой-то момент лошади, привязанные к ногам жертвы, рванулись в противоположную сторону, и конечности умирающего стало буквально выворачивать из туловища.

Маго трепетала от возбуждения, ноздри ее раздувались.

В этот момент Франсуа окликнули:

— Отец…

Он обернулся. Перед ним стоял Луи.

— Мне сказали, что я найду вас здесь.

Внезапно Луи заметил Маго.

— Кто вы?

— Его подруга. А вы?

— Его сын… Отец, я здесь. Отец, вы меня не узнаете? Что с вами?

Вместо Франсуа ответила Маго:

— С некоторых пор с ним случаются провалы в памяти, помутнение сознания. Возраст, сами понимаете…

В это мгновение палачи, из сочувствия к жертве или просто устав ждать, решили положить конец мучениям Ланселота. Они разрубили мышцы рук и ног, которые разлетелись в разные стороны. Над толпой разнесся дикий крик. Это орал окровавленный кусок мяса.

Маго живо потянула за собой Франсуа, который пошел как сомнамбула и так и не сказал сыну ни слова. Тот последовал за ними, держась на расстоянии.


***


Франсуа проснулся в своей спальне. Сколько прошло времени? Он не смог бы этого сказать. У изголовья кровати стоял Луи.

— Как вы себя чувствуете, отец?

— Луи! Но…

— Вы вне опасности. Должен сообщить вам одну вещь: госпожа д'Аркей только что арестована и отвезена в Шатле.

Франсуа выслушал эту новость, не слишком осознавая ее смысл.

Луи продолжал:

— Ее обвиняют в разврате и в том, что она прибегала к магии. Если будет доказано, что она воздействовала на короля, ее ожидает участь Пьера и Ланселота.

У Франсуа в голове все перемешалось. Он с трудом произнес:

— Что вы здесь делаете? Так это вы…

— Я сопровождаю английскую делегацию. Отдыхайте, отец, вам необходим отдых. Эта женщина навела на вас порчу. Главное, вам следует успокоиться: опасности для здоровья никакой нет. Пока вы спали, вас обследовали врачи. Они уверяют, что вы вне опасности.

Франсуа захотелось оправдаться.

— Я сделал это… чтобы иметь наследника.

— У вас есть наследник.

— Не понимаю.

— Ваш внук. Его зовут Шарль, ему скоро будет три года.

— Так вы женаты? Я думал…

— Я размышлял о ваших словах, которые вы сказали мне тогда, в Вивре. Когда я встретил Маргариту, то не колебался.

— Но ваша миссия?

— Маргарита не похожа на других. Рядом с ней я ничем не рискую. Она, как и я, — шпионка. Мы сражаемся бок о бок.

— Расскажите мне все.

— Вы слишком слабы, отец. Позже…

— Расскажите!

Франсуа рассматривал сына, которого не понимал и не ценил по достоинству, пока тот был ребенком, юношей. Он протянул сыну руки. Луи взял их своей единственной и улыбнулся отцу.

— Это долгая история.

Глава 9

ЛУИ МОЛЧАЛИВЫЙ

Как все, что имеет отношение к шпионажу, характер деятельности Луи де Вивре определить было довольно сложно. Официально он считался подданным герцога Бретонского Иоанна IV и в Англии должен был способствовать свержению Ричарда II, настроенного к Франции весьма благосклонно.

В действительности же Луи являлся французским шпионом. Приказы он получал непосредственно от короля, а со времени болезни последнего — от герцога Орлеанского. Ему было велено устроиться на службу к Ричарду II, чьи интересы совпадали с интересами Франции, а Ричард, в свою очередь, попросил Луи внедриться в ряды заговорщиков, которые, как ему было известно, плели интриги против него самого.

Следовательно, Луи являлся двойным шпионом. На первый взгляд он делал то, за что герцог Бретонский платил ему жалованье, то есть сплетал заговор против английского короля, а Иоанн IV весьма ценил сведения, которые представлял ему его агент.

Без всякого труда Луи удалось проникнуть в тайное общество заговорщиков. Ему даже не пришлось ни о чем просить: его кузен Реджинальд Синклер сам порекомендовал своего родственника.

Реджинальду было двадцать пять лет, но выглядел он младше. Рыжеволосый, зеленоглазый, с россыпью веснушек, внешне он казался подростком. Его отец, Эдуард Синклер, старший брат Ариетты, умер в 1388 году в результате несчастного случая на охоте — вскоре после того, как оказался замешан в деле о попытке переворота. Реджинальд был убежден, что в действительности отца убили, и всей душой мечтал отомстить за него. Он жаждал этого так страстно, как только может хотеть человек неосмотрительный, буйный, склонный к необдуманным поступкам.

Реджинальд представил Луи другим заговорщикам, которые почти сразу приняли его в свой круг.

Самым высоким среди них по положению был Томас, герцог Глостерский, родной дядя короля. Младший сын Эдуарда III, он был на двадцать пять лет младше своего старшего брата, Черного Принца, отца Ричарда П. У Глостера было худое лицо и холодный взгляд властолюбца. Он походил на герцога Бургундского, дядю Карла VI, но таилось в нем нечто еще, куда более жесткое и твердое. Он-то и был истинной душой заговора.

За ним следовали еще двое знатнейших дворян Англии: Ричард Арундел и Томас Уорвик. А, кроме того, заговорщики заручились поддержкой еще одного человека, самого таинственного из всех, — Генриха, графа Дерби. По положению и титулу он был почти равным герцогу Глостеру, поскольку являлся сыном герцога Ланкастерского, брата Ричарда II, и, следовательно, был кузеном короля.

Граф Дерби достиг двадцати пяти лет, как и Реджинальд, однако возраст — единственное, что имелось у них общего. Светловолосый, с голубыми глазами, он, несмотря на юный вид, обладал непререкаемым авторитетом. Для Луи не представляло никаких сомнений, что Генрих, граф Дерби, являлся самой сильной фигурой заговора. Впрочем, никто не знал, о чем тот в действительности думает. Молодой граф демонстрировал предельную осторожность.

В течение многих месяцев Луи де Вивре присутствовал на их собраниях, со все возрастающей тревогой осознавая серьезность ситуации. Сила заговорщиков заключалась в том, что они были не одиноки. Им сочувствовала большая часть дворянства и даже простого народа. Англичане не любили французов и решительно отказывались понимать, почему с ними прекратили воевать, ведь их уже фактически разбили. За спиной Ричарда II замышлялся отнюдь не дворцовый переворот, это походило на настоящее народное восстание.

Вот такой являлась ситуация, когда 1 июля 1394 года заговор превратился для Луи де Вивре в любовную историю.

В тот самый день он находился в парадном зале Вестминстерского дворца. Это был без преувеличения самый большой зал в мире: шестьдесят девять метров в длину на двадцать три в ширину и семнадцать в высоту. Ричард II как раз занимался тем, что украшал перекладины фигурами ангелочков с гербами.

У Луи имелись собственные причины любить этот зал: из-за огромных размеров он был довольно скудно освещен, и это обстоятельство позволяло шпиону оставаться невидимым в затененных углах и слушать, о чем говорят придворные. По обыкновению Луи был одет в черное с едва заметной красной ниткой, чтобы обозначить цвета своего герба. Черный он выбрал не из особой любви к этому цвету, а просто из-за удобства: так его меньше было заметно.

В тот раз ничего особенного он не узнал. Король Ричард только что потерял жену, и по случаю траура все разговаривали вполголоса. Впрочем, по этой же самой причине заговорщики не предпринимали ничего нового; народ сострадал горю короля, и нападать на него в такое время было бы неуместно.

Молодой Генрих Дерби тоже недавно овдовел. Завидев его, Луи обратился к нему со словами сочувствия, которые были приняты весьма благосклонно.

Однако не похоже, чтобы Генриха особенно огорчала смерть супруги. Возможно, потому, что она успела подарить ему четырех сыновей, и наследственная линия была обеспечена.

Дерби представил своему приятелю молодую женщину, стоявшую рядом. Она была совсем юной, приятно пухленькой, светловолосой, с голубыми глазами. На ней было голубое платье и шляпка в форме лиры.

— Сир де Вивре, это Филиппа Моульбек. Она только что прибыла из Фландрии, чтобы стать фрейлиной моей жены. Теперь, когда супруга моя скончалась, я даже не знаю, что и делать. Этой даме нет даже двадцати, и при дворе ей очень одиноко. Зная ваше благоразумие, я без опасения могу доверить ее вам.

В Лондоне у Луи и вправду не случилось ни единой любовной связи. Он не лукавил, говоря отцу, что не доверяет женщинам, а возможно, и себе самому. Ведь влюбиться так легко! Чтобы удовлетворять свои плотские потребности, Луи время от времени ходил к проституткам.

Филиппа Моульбек смотрела на него чистыми искренними глазами. Молодой де Вивре без особого труда вынес о ней суждение: взбалмошная кокетка, мечтающая об удачном замужестве и большой любви. Ему совершенно не нужен был этот подарок от графа Дерби, но не нашлось никакой возможности отказаться. Следовало как можно быстрее устроить встречу Филиппы с каким-нибудь господином благородного происхождения и тем самым избавиться от нее. Луи улыбнулся ей ободряюще, почти отечески.

— Желания графа — закон. Вы поселитесь вместе со мной в отеле [30] Бретань. Там вы найдете все удобства и будете в полной безопасности.

Смущенная Филиппа Моульбек собралась было благодарить его, как вдруг в зале появился Реджинальд Синклер. Он прямиком направился к Луи и бесцеремонно расцеловал его в обе щеки.

— Кузен, дорогой!

Лицо его светилось искренней радостью. Луи он по-настоящему обожал. Единственный сын у своих родителей, пылкий Реджинальд мгновенно проникся к своему не самому близкому родственнику поистине братскими чувствами.

— А меня вы не хотите представить? — произнес женский голос.

Реджинальд Синклер обернулся.

— Да, конечно… Это Маргарита Дембридж. Мы помолвлены. Собираемся пожениться на Рождество.

Луи имел сведения обо всех при дворе, или почти обо всех. Не самого высокого происхождения, но обладающая большим состоянием, Маргарита Дембридж была фрейлиной покойной королевы. Ее родители владели в графстве Кент большой фермой по разведению баранов. Сирота и единственная дочь, она являлась владелицей немалого состояния.

Луи склонился перед ней в поклоне.

— У Реджинальда отменный вкус.

Хотя он знал, кто такая Маргарита Дембридж, их встреча произошла впервые. Она была высокой, почти одного роста с Реджинальдом, а возможно, еще выше. Фигура молодой девушки походила на мужскую, но черты ее лица были истинно женскими. При этом она даже обладала определенной кокетливостью и пользовалась косметикой весьма умело. Одним словом, смотреть на Маргариту Дембридж было весьма приятно, и очарование этой леди было бесспорным.

Но поразило Луи вовсе не ее обаяние. В этой женщине он почувствовал незаурядный ум. По всему было видно, что она — необыкновенная личность. Маргарита была немного старше Реджинальда, ей исполнилось около тридцати. Не оставалось никаких сомнений: невеста превосходила жениха во всем и совершенно подчинила его своему влиянию.

Маргарита бросила на Луи проницательный взгляд. Реджинальд подхватил кузена за руку.

— Идемте! Нам нужно поговорить.

Маргарита тотчас вмешалась:

— С каких это пор у вас секреты от невесты?

— Позвольте же мне поговорить с кузеном! Уверяю вас, речь пойдет не о женщинах.

— Говорите при мне или не говорите вовсе.

Реджинальд Синклер посмотрел на будущую супругу, покорно вздохнул и заговорил вполголоса:

— Это по поводу наших дел. Все пропало. Они отказываются действовать. Говорят, что никто не позволит трогать короля в такую минуту.

Луи положил ладонь на плечо кузену. Он постоянно чувствовал на себе пронзительный взгляд Маргариты.

— И они правы! Нужно уметь терпеть. Однажды наш час настанет. Мы победим, а вы сможете отомстить. Верьте мне.

Маргарита решительно вмешалась:

— Идемте, Реджинальд!

— Разве я не могу поговорить со своим родственником?

— Нет. И чтоб больше никаких глупостей. Я прослежу…

Она замолчала, как и все присутствующие: в зал вступал король. Он был один. Его супруга, покойная Анна Люксембургская, не оставила ему наследника. Король преждевременно постарел и выглядел старше своих двадцати семи лет.

Темноволосый, с черными глазами, с круглым, чуть одутловатым лицом, с небольшими усиками, он окинул склонившихся в поклоне придворных печальным взглядом. Видно было, что он искренне переживает потерю жены.

Ричард II занял место на троне в глубине зала. Ему явно не доставало величия, во взгляде его сквозила подозрительность ко всем и всему. Впрочем, эта подозрительность была легко объяснима, учитывая обстоятельства его правления.

По знаку короля придворные заняли предназначенные для них места: представители высшей знати расселись в креслах и на скамьях, остальные, за неимением достаточного количества стульев, остались стоять.

Затем появился некий человек, возложил толстую книгу на аналой, находившийся прямо напротив трона, и начал чтение.

Это был один француз. Он постоянно вращался при дворе и пользовался покровительством Ричарда П. Английский король слыл меценатом и большим любителем изящной словесности. Был сей француз весьма немолод — около шестидесяти, у него было довольно уродливое лицо с большим вздернутым носом. Он одевался в черное платье причетника. Присмотревшись, Луи узнал Жана Фруассара, автора «Хроник », в которых повествовалось о недавно закончившейся войне.

Фруассар объявил, что намеревается «воспеть деяния благородных», и принялся читать отрывок из своего творения. Речь шла о гибели Иоанна Слепого при Креси.

Слушая чтение, Луи с трудом сдерживал рвущийся наружу гнев. Смерть Иоанна Слепого — как символично! Все французское рыцарство вслепую было брошено в проклятую бойню при Креси. А этот идиот «воспевал» сие деяние как подвиг! Для него не имело значения, кто стал победителем, кто — побежденным. Главное — покрыть себя славой. И самым печальным было то, что хронист выражал мнение, которое по-прежнему царило в рядах французского рыцарства.

Что касается войны как таковой, Луи отнюдь не был против ведения военных действий. Будь у него уверенность в превосходстве французов, в том, что они в состоянии взять обратно Кале и Бордо, он стал бы ревностным сторонником войны. Однако достаточно послушать Фруассара, чтобы убедиться: столкновение с англичанами закончится новым Креси. Вот почему необходимо добиться мира любой ценой.

В это мгновение Маргарита Дембридж поднялась и решительно направилась к Луи:

— Я хочу поговорить с вами наедине.

Весьма удивленный, Луи де Вивре отступил вместе с нею в неосвещенный угол зала. Маргарита смотрела на него без ненависти, но настроена была твердо и решительно.

— Оставьте Реджинальда в покое! До других мне нет дела, но его не трогайте!

— Я вас не понимаю.

— Не знаю, из каких соображений, но я убеждена, что вы лжете, что вы враг в стане заговорщиков и имеете намерение погубить их.

— Кто вам такое сказал?

— Никто. Я умею смотреть и слушать. Я люблю Реджинальда и смогу его защитить. Если вы посмеете причинить ему вред, я вас уничтожу. И не вздумайте ничего предпринимать против меня, я начеку.

Декламация закончилась. Король первым покинул зал, и придворные разошлись. Когда Луи выходил, подав руку Филиппе Моульбек, к нему приблизился привратник и прошептал, что его величество ждет сира де Вивре завтра у себя перед девятичасовой молитвой.

Луи провел бессонную ночь. Опасность настигла его с той стороны, откуда он ее не ждал. Любой ценой надлежало обезвредить эту Маргариту Дембридж, но только вот как? Ответ нашелся лишь под утро; план был довольно дерзким, но шансы на успех имелись.

Утром Луи отправился к Филиппе и попросил ее не выходить из дома; затем явился во дворец. Ричард II принял его в своей спальне — там он назначал конфиденциальные встречи; обычных же посетителей принимал в гостиной.

Луи выразил королю сочувствие от собственного имени. Король ответил ему голос тихим и бесцветным, будто говорил сам с собой:

— Анна умерла в замке Шин, как и мой отец. Завтра я велю снести его. Это проклятое место. Я построю там часовню.

Луи помолчал, щадя чувства короля. Он ждал, когда тот сам заговорит о том, ради чего позвал его.

Король Ричард II долго ходил кругами по комнате, не произнося ни слова. В последнее время Луи получил возможность узнать короля поближе. Он сумел оценить этого человека, лишенного величественной осанки, но умного и образованного. Однако главной чертой его характера была тревожность, и Луи де Вивре находился здесь как раз для того, чтобы хоть как-то попытаться смягчить вечное беспокойство, снедавшее английского короля.

Внезапно Ричард прервал молчание:

— Что заговор?

— Ничего нового, государь. Заговорщики отказались от своих планов. Вас слишком любит народ. Выступать против вас равнозначно самоубийству.

Впервые за все время на лице Ричарда появилось выражение удовлетворения, но при следующих словах Луи оно исчезло.

— Есть еще одно, государь. Случилось непредвиденное.

— Что такое?

— Речь идет о невесте моего кузена Реджинальда, Маргарите Дембридж. У нее появились подозрения на мой счет. Она представляет смертельную опасность не только для меня, но и для всего нашего дела.

Король Ричард не смог сдержать гнева.

— Это бывшая фрейлина королевы. Я не допущу посягательств на ее жизнь!

— Кто говорит о насилии, государь? Она опасна лишь потому, что любит Реджинальда и хочет защитить его. Если мне удастся разорвать узы, которые их соединяют, она будет совершенно безобидна.

— И как вы собираетесь этого добиться?

— Мне необходима ваша помощь. Ее нужно задержать на какое-то время.

— Не могу же я бросить ее в тюрьму!

— Нет, но вы могли бы распорядиться, чтобы с завтрашнего дня и до праздника святого Михаила все бывшие фрейлины королевы отправились в монастырь, чтобы молиться там за упокой ее души.

Ричард II надолго задумался, не переставая ходить кругами по спальне. Наконец он повернулся к собеседнику.

— Хорошо, я отдам такой приказ. Но постарайтесь действовать эффективно.

Поклонившись, Луи вышел.

Со 2 июля до 29 сентября, Дня святого Михаила. Меньше трех месяцев! Значит, у него имеется меньше трех месяцев, чтобы в отсутствие Маргариты подсунуть Реджинальду другую женщину — женщину, которую тот должен будет полюбить. Сделать это и просто, и сложно…


***


Обладая умением выносить о людях почти безошибочные суждения, Луи не сомневался: Реджинальд отнюдь не был страстно влюблен в умную и властную Маргариту, он хотел жениться на ней от усталости и скуки, чтобы положить конец своей холостяцкой жизни. А вот Филиппа Моульбек, напротив, была словно создана для легкомысленного кузена.

Луи рьяно принялся за дело. И с еще большим старанием стал выполнять при Филиппе роль покровительствующего рыцаря. Каждый вечер во дворце устраивались приемы, и несчастная фламандка смертельно скучала, вынужденная на них присутствовать. Но она не роптала. С первого же дня Филиппа подчинилась воле сира де Вивре, признав за ним отцовское право руководить ею. Она была робка и покорна. Но однажды все-таки осмелилась спросить:

— А вы познакомите меня с молодыми людьми?

Луи сделал строгое лицо.

— Только по окончании траура. Когда возобновятся балы, я стану сопровождать вас, и вы сможете танцевать под моим присмотром.

Луи был доволен. Все шло, как было задумано. Во время бесконечных декламаций, сидя рядом с девушкой, он наблюдал за одиноким Реджинальдом.

Синклер скучал не меньше Филиппы. Иногда покинутый жених даже осмеливался занять место рядом с Луи и Филиппой, но чаще садился поодаль в одиночестве. И все же молодые люди постоянно украдкой обменивались взглядами.

Луи не переставал наблюдать за ними. Редко можно встретить пару более гармоничную. Оба были красивы, беззаботны, оба равно любили удовольствия и саму любовь. Несчастный Реджинальд испытывал чудовищные муки, видя Филиппу во власти кузена и горько сожалея о своей преждевременной помолвке с Маргаритой.

Луи оставалось только ожидать естественного развития событий. Вскоре ситуация должна будет сделаться невыносимой для обоих, и, когда наступит благоприятный момент, останется сделать решительный шаг.

В первых числах августа Луи стало известно, что этот самый благоприятный момент наступит пятнадцатого числа. В честь Успения Богородицы король даст во дворце единственный бал. Все благоприятствовало плану.

Утром 15 августа Луи с удрученным видом вошел в комнату отеля Бретань, где его дожидалась Филиппа Моульбек.

— Мне придется вас покинуть. Меня срочно вызывают в Кале.

Девушка побледнела.

— Вы не сможете сопровождать меня на бал?

— Нет.

— Значит, я не смогу пойти туда?

Она едва сдерживала слезы.

— Успокойтесь, я придумал, кто вам сможет помочь: мой кузен Реджинальд.

Филиппа вздрогнула.

— Ваш кузен?

— Да. Он помолвлен, стало быть, вам нечего его опасаться. Разве вы не заметили, что за целый месяц он ни разу не взглянул ни на одну женщину?

— Заметила.

Ни мгновения очаровательная и легкомысленная Филиппа Моульбек не сознавала, что это утверждение прозвучало почти как признание.

Луи улыбнулся.

— Ну что ж! Пойдемте за ним. Быть может, он согласится стать вашим рыцарем вместо меня на нынешний вечер?

Несколько минут спустя они уже подходили ко дворцу Синклера. Реджинальд согласился после недолгого колебания, которое не смогло обмануть Луи — и, возможно, Филиппу тоже. Дав кузену всевозможные советы и указания, Луи попрощался и отбыл в Кале.


***


Вернулся он лишь утром 28 сентября. Это было воскресенье, и Реджинальда он встретил по выходе из Вестминстерского собора после мессы. Луи достаточно было бросить на кузена лишь один взгляд, чтобы понять: план удался.

Вопреки обыкновению, Реджинальд не обнял и не расцеловал своего родственника. Он казался растерянным.

— Завтра приезжает Маргарита…

— Я так рад за вас!

— Напротив, это ужасно! После вашего отъезда мы с Филиппой… в общем… мы стали любовниками. С самого первого вечера. Это оказалось сильнее нас. Простите!

Луи пожал плечами.

— Мне нечего прощать. Что случилось, то случилось. Вы, по крайней мере, были осторожны? Если да, то Маргарита ничего не узнает.

— Мы были осторожны, но дело совсем не в этом. Мы с Филиппой любим друг друга. Мы хотим пожениться.

— Очень рад за вас обоих. У меня была возможность оценить ее достоинства. Вы должны быть счастливы. Почему же вы в таком состоянии?

— Разве вы не понимаете? Теперь мне придется признаться во всем Маргарите.

— Ну что ж, порвите с нею. Не вы первый, не вы последний.

Луи замолчал. Его кузен явно хотел что-то сказать, но не осмеливался. Казалось, его раздирают сомнения. Наконец он решился.

— Я подумал, что вы могли бы… возможно… поговорить с ней вместо меня.

Выражение лица Луи мгновенно переменилось. Взгляд стал невероятно жестким.

— Реджинальд, да вы трус!

— Луи…

— Я всегда подозревал это, а теперь у меня есть доказательства. Я сообщу об этом всем нашим друзьям.

— Только не это!

— Мужчина, который трепещет перед женщиной, недостоин называться нашим другом и быть среди нас!

— Умоляю!..

— В таком случае соберитесь с духом и поговорите с Маргаритой сами. Скажите, что вы больше не любите ее, что вы никогда ее не любили и собираетесь в скором времени жениться на мадемуазель Моульбек.

Реджинальд глядел на родственника, судорожно сглатывая комки в горле и кивая головой в такт его словам.

— Будьте с ней решительны, тверды, будьте даже безжалостны. Это единственный способ вновь завоевать мое доверие. Мое и наших друзей.

Реджинальд порывисто сжал кузена в объятиях. Он был потрясен и не мог скрыть этого.

— Спасибо! Если бы не вы, я бы утратил достоинство. Вы вернули меня на правильный путь. Я сделаю так, как вы сказали, клянусь!

Реджинальд произнес последнее «спасибо!» и удалился. Луи смотрел, как тот степенно шагает по коридору. Бедняга, который ничего не видит, ничего не понимает. Всего лишь пешка в важной игре, пешка, которая благоговейно почитает его, Луи де Вивре, что совершенно не меняло ситуации. В настоящий момент этой пешкой воспользовались, а когда потребуется, ее просто уберут, как могут убрать любую другую. Никакие чувства не должны приниматься в расчет. При чем тут какие-то чувства, когда ставкой в игре является целая страна?


***


29 сентября в полдень Луи де Вивре находился в один в отеле Бретань, когда слуга сообщил ему, что Маргарита Дембридж находится в гостиной и просит аудиенции. Весьма заинтригованный, Луи пригласил ее войти.

Маргарита направилась прямо к нему. Одета она была в то же черное платье, что и в их первую встречу. В глазах девушки полыхали молнии.

— Реджинальд порвал со мной!

— Мне это известно. Он сообщил о своем намерении вчера, после моего возвращения из Кале. Я здесь ни при чем, поверьте.

— Я не собираюсь обвинять вас.

— Тогда чего же вы от меня хотите? Помолвки моего кузена меня не касаются. Но если вам угодно выслушать мое мнение, то я полагаю, что он поступил правильно. Я считаю, что Филиппа Моульбек подходит ему больше, чем вы. Кроме того, вы со мной никогда не были любезны.

— Я отнюдь не изменила своего мнения на ваш счет, именно потому я и здесь.

— Я вас не понимаю.

— У меня нет сомнений в том, что вы — заклятый враг Реджинальда и всех его друзей, но отныне я даже настаиваю, чтобы вы действовали в этом направлении.

— Я по-прежнему вас не понимаю.

— Нет ничего проще: Реджинальд предал меня, и я ненавижу его столь же сильно, как прежде любила. Отныне я — ваша союзница. Помогите мне отомстить!

— Кажется, вы сами не понимаете, что говорите.

— У меня огромное состояние. Вы получите столько денег, сколько захотите. Я готова вам помогать во всем. Полагаю, что могу быть достаточно ловка в подобного рода делах.

— Каких делах?

— Давайте не будем терять времени. Вы шпион, ваша задача — сорвать заговор против короля Ричарда.

— Это слишком серьезные обвинения.

— К чему отрицать? Я никогда не ошибаюсь в людях.

Луи долго молчал. Маргарита Дембридж смотрела на него умоляющим взглядом, заламывая руки.

— Я вижу, что вы мне не верите, но уверяю, я абсолютно искренна! Не знаю, какие доказательства вам дать…

Луи не нужны были доказательства. Он тоже никогда не ошибался в подобных обстоятельствах. В одно мгновение Маргарита перешла от любви к ненависти. Из нее действительно могла бы получиться верная и могущественная союзница. И если он продолжал молчать, так это не потому, что колебался. Просто как раз сейчас он думал о другом.

Наконец он нарушил молчание.

— Хорошо, я принимаю ваше предложение. Я действительно тот, за кого вы меня принимаете.

Маргарита Дембридж вздохнула с облегчением.

— Так вы возьмете мою помощь и мои деньги?

— Вашу помощь — возможно. Но женщина не должна давать деньги мужчине, это выглядит неприлично.

— Это можно будет сделать незаметно, никто и не узнает.

— Или, напротив, при всех, чтобы все видели. Женщина вполне может принести мужчине деньги при условии, что это будет… предположим… приданое.

— Приданое?

— Да. Я прошу вашей руки.

Маргарита была так потрясена, что оказалась не в состоянии произнести ни слова.

Луи спокойно пояснил:

— Вы единственная женщина, на которой я мог бы жениться. Вы не похожи на других. Вы никогда не будете представлять для меня опасность.

Наконец Маргарита пришла в себя и заговорила с завидным хладнокровием.

— Но почему бы вам просто-напросто не остаться холостяком?

— Потому что мне нужен наследник.

Настала напряженная тишина. Молодой мужчина и молодая женщина, не уступающие друг другу по силе духа и интеллекта, не нуждались в дальнейших объяснениях. Ставка была предельно ясна. Речь шла об обычных торгах: наследник-сын против головы изменника-жениха.

Мгновением спустя Маргарита Дембридж, по-прежнему не произнося ни слова, протянула руку. Луи вложил в ее ладонь свою единственную руку, и крепким рукопожатием они скрепили союз.


***


1 декабря 1394 года, в День святого Элоизия, в Вестминстерском соборе состоялась на редкость пышная и торжественная церемония: двойное бракосочетание Реджинальда Синклера с Филиппой Моульбек и Луи де Вивре с Маргаритой Дембридж.

Обе пары, склонившиеся перед алтарем, представляли собой впечатляющее зрелище. Первая — рыжий Реджинальд и белокурая Филиппа — была просто ослепительна. Реджинальд облачился в белоснежный, отороченный золотом камзол, а Филиппа — в голубое платье. Другая пара, Луи и Маргарита, оба темноволосые, выбрали черное и выделялись в соборе темным пятном. Костюм Луи был отделан красной каймой, на платье Маргариты наброшена тонкая зеленая накидка.

В какой-то момент Луи взглянул на кузена: тот просто светился от счастья. Тем не менее, смерть — это единственное, что связывало с ним Маргариту.

По окончании мессы обе пары покинули собор. Реджинальд и Филиппа Синклер шествовали первыми. Колокола Вестминстера звонили на всю округу. Луи не мог отделаться от мысли, что этот звон похож на поминальный.

Праздник, последовавший за бракосочетанием, был довольно тягостным. Его кузен и новоиспеченная кузина никак не хотели разлучаться с Луи и Маргаритой. Лишь вечером с большим облегчением добрались они до своего особняка, сопровождаемые веселящимся кортежем. После тысячи объятий и поцелуев новобрачные расстались, наконец, с другой парой. Закрыв за собой дверь, супруги де Вивре поняли, что притворяться больше незачем и не для кого.

Они поднялись в спальню. Маргарита быстро скинула с себя одежду и молча улеглась в постель. Луи последовал за ней, предварительно задув свечу. Она яростно отдала ему свою девственность, которую сохраняла для Реджинальда. Луи же, со своей стороны, почувствовал возбуждение, которого никак не ожидал, если разум не испытывал никаких эмоций. Связь его с Маргаритой с самого начала была рассудочной и холодной, но тела потянулись одно к другому сразу.

Луи долго не мог заснуть. Он думал о своем отце. Ведь это ради него он женился на Маргарите. А теперь у Луи не было никакой возможности сообщить Франсуа о случившемся. Герцог Орлеанский решил, что из соображений безопасности шпиону не следует общаться во Франции ни с кем…

Началась супружеская жизнь, самая странная из тех, какую только можно себе представить. Каждую ночь Луи занимался любовью с этой женщиной, своей законной супругой, а в течение целого дня не обращался к ней ни с единым словом.

Прошло немного времени, и Маргарита поняла, что беременна. Отныне они поселились в разных спальнях. 4 ноября она произвела на свет мальчика, которого решили назвать Шарлем, поскольку в тот день были именины именно этого святого. Выполнив свою задачу, то есть подарив Луи наследника, Маргарита прекратила с ним всякую совместную жизнь. Она удалилась с ребенком в свой замок Дембридж.


***


Политика не замедлила вновь вступить в свои права. Крупнейшим событием стал повторный брак Ричарда П. Французским политикам — и в первую очередь Людовику Орлеанскому — пришла в голову мысль женить английского короля на Изабелле, дочери Карла VI, чтобы сблизить обе страны. В конце концов, Ричард дал согласие, несмотря на то что ей было пять лет, а ему — двадцать восемь.

Когда английский посланник явился к маленькой Изабелле, чтобы попросить ее руки от имени своего господина, она весьма трогательно выразила детский восторг:

— Если Господу и моему отцу угодно, чтобы я стала английской королевой, я охотно ею стану. Ведь мне же говорили, что я буду знатной дамой!

Бракосочетание состоялось через доверенных лиц, и девочка отправилась в Англию, чтобы обрести там своего супруга. Тогда-то и выяснилось, что этот союз был серьезной политической ошибкой.

8 октября 1396 года, в День святого Готфрида, над Лондоном шел нескончаемый дождь, когда кортеж собирался въехать в город через заставу. Во главе процессии на лошади гарцевал Ричард II, а Изабелла сидела в позолоченной карете рядом со своей главной фрейлиной, госпожой де Курси. Малышка королева благосклонно улыбалась, несмотря на плохую погоду готовая достойно принять рукоплескания своих подданных.

Но никакого всеобщего ликования не было и в помине. Напротив, еще немного — и могла возникнуть стихийная манифестация протеста. Время от времени в воздухе раздавался злобный выкрик:

— Да здравствует Англия!

И все. Точнее, далеко не все: на всем пути следования королеву сопровождали возгласы негодования. Следует отметить, что численность и представительность ее свиты могли шокировать кого угодно. В хозяйстве госпожи де Курси, кроме нее самой, имелись конюший с восемнадцатью лошадьми, трое портных, восемь вышивальщиков, двое парикмахеров. К этому следовало добавить многочисленных фрейлин с их прислугой, гувернеров, священников.

Маленькая Изабелла с удивлением смотрела на англичан, на этих мужчин и женщин, которые разглядывали ее с нескрываемой неприязнью. Почему они не устраивают ей овацию? Она имеет право на бурные рукоплескания! Она же королева Англии! На погасшем личике появилось капризное выражение.

Но вскоре детские черты исказил ужас. Что она будет здесь делать? Где папа, мама, дядя герцог Орлеанский? Изабелла крепко прижалась к своей фрейлине:

— Мне страшно!

Госпожа де Курси попыталась приободрить малышку, как могла, но было видно, что и сама она испытывает страх. Ехавший в хвосте кортежа герцог Глостерский пришпорил лошадь и вскоре оказался рядом с Луи. Этот благородный господин, худой и холодный, раздувшийся от честолюбия, на сей раз казался чересчур воодушевленным.

— Вы видели, сир де Вивре? Что может быть смешнее, чем эта так называемая чета? И что может быть возмутительнее, чем эта толпа французов! Зато, согласитесь, приятно наблюдать реакцию английского народа!

Луи молча склонил голову в знак согласия.

— Надо ковать железо, пока горячо! Я дам праздник в своем замке Плаши и приглашу туда всех наших.

— Вы не думаете, что это несколько опрометчиво? Следует остерегаться…

— Уж не Ричарда ли? Он будет слишком занят заботами о своей прелестной малышке! Он даже не заметит нашего отсутствия. Вы всегда были чересчур осторожны, мой дорогой Вивре. Порой от нас требуется мужество!

На этих словах Глостер покинул Луи, и тот увидел, как герцог подъехал по очереди к графам Арунделу и Уорвику — очевидно, чтобы дать им такие же указания. Сейчас речь шла о настоящем заговоре.

Луи почувствовал, как его охватывает страх и одновременно возбуждение. Вероятно, именно такие чувства должны испытывать рыцари, когда уезжают на войну.

Он подумал о Маргарите. Из Дембриджа она регулярно присылала ему известия о Шарле. Холодные, равнодушные записки, в которых она называла ребенка «ваш сын», и никак иначе.

Маргарита… Против всякого ожидания, Луи не мог забыть те несколько месяцев их недолгой супружеской жизни. Он испытывал к ней уважение, он восхищался ею; она вызывала в нем сильную физическую привязанность. Как жаль, что все оказалось испорчено с самого начала, что вся их свадьба была всего-навсего политическим контрактом, и ничем больше! Если бы они встретились при других обстоятельствах, то, возможно, полюбили бы друг друга…

В тот же самый день Луи отправился на поиски Ричарда II, чтобы сообщить ему о возобновлении активности заговорщиков. Король назначил шпиону аудиенцию в своей спальне и спокойно выслушал новости. Впервые король был настроен так решительно. После долгих колебаний он решился перейти к действиям.

— Мы должны совершить ответные ходы. Прежде всего — захватить самого опасного, Глостера.

— Но он в своем замке Плаши.

— Вот именно. Я устрою охоту на лань в угодьях моего замка Хейверинг. По чистой случайности охота докатится до замка Плаши. Я попрошу дядю присоединиться к нам, отказать он мне не сможет и попадет в ловушку.

Ричард II воодушевился. Его бледное лицо вновь обрело краски. Наконец-то он сможет сам наносить удары, а не только получать их.

— В это же самое время в Лондоне будут арестованы графы Уорвик и Арундел. Надеюсь, этих двоих будет судить парламент. А вот Генриха Дерби я приберегу. Думаю, он сможет присоединиться ко мне.

Луи насторожился. Наступал решающий момент.

— А Реджинальд Синклер?

— Сейчас дойдем и до него. Его судить не будут — равно как и Глостера. Один слишком ничтожен для парламента, другой — слишком велик. Этими двумя мы с вами займемся самостоятельно.

Король посмотрел своему шпиону прямо в глаза.

— Именно вам я доверяю оба дела. Вы их принимаете?

Луи почувствовал себя на войне. Ему дали приказ пойти на приступ крепости, со стен которой сыплется град камней и льется кипящее масло, и он обязан повиноваться. Не размышлять, а повиноваться!

— Да, ваше величество.

— Вы уверены, что не дрогнете? Ведь это ваш кузен!

— Нет, ваше величество.

Ричард II склонил голову в знак одобрения. Король продолжил:

— Реджинальд Синклер всегда думал, что это я погубил его отца на охоте, подстроил несчастный случай. В отношении его отца это неправда, а вот с ним все произойдет именно так: он умрет во время охоты на лань, куда вы пригласите его от моего имени…

Лицо Ричарда исказилось от кровожадного ликования.

— Что до моего дяди Глостера, его в цепях повезут в Кале, где он и будет заключен под стражу. Вы отправитесь в этот город, как только доложите мне о результатах охоты, а вот это передадите коменданту крепости.

Король написал на пергаменте несколько слов, запечатал сургучом и приложил свой перстень.

— Вы сами должны проследить, чтобы все было исполнено как надлежит, а когда ваша миссия будет исполнена — чтобы тело было похоронено втайне от всех. О смерти герцога никто не должен узнать. Во всяком случае, в течение какого-то времени. У вас есть вопросы?

— Нет, государь. Могу ли я идти? Я должен собраться и помолиться.


***


На следующий день Луи де Вивре в компании кузена уже ехал верхом по направлению к Хейверингу. Выступили они рано на заре. По обыкновению Луи был молчалив. Он вновь и вновь вспоминал реакцию Реджинальда на приглашение короля поохотиться на лань.

— Мне немного страшно. Вам не кажется, что Ричард кое о чем догадывается и хочет загнать нас в ловушку?

— Уверен, что нет. Во всяком случае, гораздо опаснее было бы отказаться от приглашения. Это сразу бы навело на подозрения.

Успокоенный Реджинальд дружески улыбнулся кузену.

И вот теперь он скакал рядом с ним, такой сердечный и доверчивый, ни о чем не подозревающий… Какого черта Реджинальд разоделся во все белое? Зачем напялил этот белоснежный камзол, расшитый золотой нитью? И почему стоит такая прекрасная погода?

Английская деревня предстала перед всадниками во всем своем великолепии. Луга были покрыты нежной зеленой травой, деревья горделиво тянули ветки к чистым небесам, в звенящем воздухе перекликались птицы. Ну почему Реджинальд не облачился в черное или красное? Почему как раз сегодня нет дождя? Не гремит гром? О, эта кровь, которой предстоит пролиться на ослепительную белизну, эта кровь под сияющим солнцем!

— Готов дать денье, чтобы узнать ваши мысли!

Луи невольно вздрогнул.

— Я ни о чем не думал.

— Ну уж, вы-то, с вашим-то умом… Позвольте не поверить!

Луи не отозвался, надеясь, что его молчание отобьет охоту говорить и у Реджинальда.

Но не тут-то было.

— Луи Молчаливый — вот какого прозвища вы заслуживаете! Мы с вами почти никогда не расстаемся, мы разделяем одну опасность, мы больше чем просто кузены, мы почти братья, а между тем я ничего о вас не знаю.

— Просто мне нечего рассказывать.

— Ну как же! Например, вы никогда не рассказывали о моей тетке.

— Вы хотите сказать, о моей матери?

— Ну да…

Луи вновь с трудом удалось скрыть волнение. Он взглянул на Реджинальда. Никогда прежде Луи не замечал, до какой степени тот похож на Ариетту: рыжие волосы, зеленые глаза, веснушки на щеках… Луи весь сжался от боли. Это не осталось незамеченным.

— Что с вами?

— Ничего. Просто ваш вопрос навеял грустные воспоминания. Мне довелось присутствовать при ее последних минутах. Я очень ее любил.

— С моей стороны непростительная оплошность заговорить на эту тему! Я огорчил вас, да еще в такой день, как сегодня! Смотрите, как все прекрасно вокруг!

Луи внимательно следил за дорогой, чтобы только не смотреть на лицо, которое так походило на лицо матери, но Реджинальд болтал не останавливаясь. Он вспоминал их двойную свадьбу, интересовался новостями о Маргарите и Шарле. Теперь казалось, что и голос кузена тоже походит на голос Ариетты… Ну почему он не замолчит?

Вдали раздался звук охотничьего рожка. Луи вскричал:

— Охота, наконец-то!

Реджинальд удивленно взглянул на него.

— Почему вам так не терпится там оказаться? Вы же не охотитесь!

В самом деле, если кузен был вооружен легким копьем, очень удобным для охоты на лань, то однорукий Луи был, как всегда, безоружным. И в этот раз он не нашел что ответить.

Реджинальд вздохнул.

— Вы решительно не похожи на других!

Теперь они находились в самой гуще королевской охоты. Вокруг них гарцевали на лошадях рыцари, мимо проезжали благородные дамы, много было королевских слуг в ливреях.

Вдали не смолкала оглушительная какофония: трубили рога, загонщики колотили во всевозможные предметы, выгоняя зверя из лесных зарослей. Вот, наконец, несколько ланей показались на опушке слева. Обезумев от страха, они бежали прямо на загонщиков.

Реджинальд возбужденно засмеялся.

— Они идут на нас!

Одно из животных промчалось совсем близко. Это был молодой грациозный самец со светлой шкурой. Выскочили псы и с громким лаем загнали его в неглубокий пруд, откуда животное не могло выбраться. Оно пыталось бодаться, выставив вперед жалкие, едва проклюнувшиеся рожки, но псы кусали его со всех сторон. Светлая шкура сочилась кровью. Вскоре лань оказалась буквально искромсана до костей. Это была настоящая бойня.

Луи не выдержал:

— Довольно!

Реджинальд взглянул на него, еще раз поразив кузена своим сходством с покойной матерью Луи:

— Сколько жалости к какому-то животному! Я не подозревал в вас подобной чувствительности.

— Прекратите, хватит!

Лань агонизировала на краю болота. Упав в грязную воду, она медленно погружалась в вязкую жижу, продолжая сочиться кровью. На поверхности лопались пузырьки воздуха, от которых расходились красные струйки…

К кузенам приблизился вооруженный слуга.

— Господа, если вам угодно увидеть самое красивое животное на этой охоте, могу проводить вас.

И, не дожидаясь ответа, пустил лошадь в галоп, а за ним последовали Реджинальд и Луи.

Отъехав в сторону от остальных охотников, они оказались на сильно пересеченной местности, испещренной поросшими мхом ложбинами и высокими утесами. Слуга остановился и указал на зияющий вход в пещеру.

— Здесь.

Реджинальд пришпорил коня, направляя его в пещеру. Луи собрался было последовать за ним, но слуга остановил его:

— Нет!

Они натянули поводья и продолжали сидеть на лошадях переступающих с ноги на ногу. Реджинальд исчез в пещере. Было слышно лишь пение птиц — их звонкие голоса приветствовали чудесный летний день. Внезапно послышалось пронзительное лошадиное ржание, раздался чей-то рев и человеческий вой.

Вначале мимо них быстрым галопом пронеслась лошадь, затем из пещеры выскочил Реджинальд. Его белый камзол был забрызган кровью. За ним неслась какая-то темная масса. То был громадный медведь, из груди которого торчало копье. Разъяренный зверь настиг беглеца и ударом лапы швырнул на землю, оторвав своей жертве часть ноги. Реджинальд сделал попытку подняться:

— Луи, на помощь!

Стиснув зубы, Луи смотрел на кузена. Новый удар когтистой лапы разорвал плечо Реджинальда, который вновь упал, опять попытался подняться… Глазами, полными ужаса, он взирал на своего убийцу.

Луи де Вивре неподвижно стоял рядом с посланцем короля. В одно мгновение Реджинальд обо всем догадался, все понял.

— Луи, во имя Господа!

Раздался медвежий рев.

— Луи, ради вашей матери!

Зверь бросился на человека. Страшная схватка продолжалась недолго. Едва трепещущее тело распласталось на земле; голова была почти отделена от туловища, зеленые глаза закрылись. Медведь, без сомнения раненный насмерть, с трудом уполз в пещеру, чтобы издохнуть там.

Слуга замер возле Луи, белее снега.

— У меня приказ проводить вас к его величеству.

Луи понесся за ним бешеным галопом, стремясь как можно скорее отъехать от этого ужасного места. Чуть позже в свите охотников появился сам Ричард II. Он растолкал своих людей, чтобы приблизиться к Луи. Тот стал выписывать круги вокруг короля.

— Все кончено.

— Благодарю вас, сир де Вивре. Я понимаю, какое тяжелое испытание пришлось на вашу долю.

— Ваше величество, я настаиваю, чтобы были организованы достойные похороны.

— Он будет торжественно предан земле, с почестями, какие подобают человеку самого высокого ранга, а о его участии в заговоре никто никогда не узнает.

Так, гарцуя бок о бок на лошадях, они беседовали всю дорогу, пока вдали не показались высокие стены замка.

Лицо короля прояснилось.

— Плаши! Вот мы и приехали!.. Я отправлю представителей к моему дяде. На расстоянии в одно лье за мной следует три сотни арбалетчиков. Вы желаете присутствовать при задержании?

— Нет, ваше величество! Я должен находиться в Кале, там у меня назначена важная встреча. Позвольте мне удалиться.


***


Загнав лошадь до полусмерти, Луи прибыл в Дембридж еще до наступления сумерек. Он направлялся туда впервые. После страшных событий, свидетелем которых он только что стал, и в предчувствии того, что ожидало его в Кале, он жаждал лишь одного: увидеть сына.

Владение Дембридж было огромным, к нему примыкали тучные пастбища, на которых благоденствовали овцы и бараны. Время от времени Луи проезжал мимо крестьянских селений.

Наконец вдали показался сам замок. Дембридж не был замком в полном смысле слова — просто большое, очень красивое здание. Над правым крылом возвышалась башня явно недавней постройки. Чуть вдали стояло здание поменьше, рядом с которым Луи увидел много вооруженных людей: Дембридж прекрасно охранялся.

Стоило незнакомцу появиться вблизи замка, к нему тут же подъехал один из воинов, несомненно, начальник гарнизона.

— Кто вы?

— Твой хозяин! Передай хозяйке, что прибыл ее муж!

Луи вошел в дом и вскоре очутился в гостиной. Она казалась огромных размеров и была обставлена роскошной мебелью. По стенам висели всевозможные охотничьи трофеи — кабаньи и оленьи головы. Луи осмотрелся внимательнее: среди прочих он разглядел и изящную голову лани, и большую голову медведя. Благодаря какой случайности они оказались рядом?

Позади послышались женские шаги, но Луи не мог оторваться от завораживающей картины.

Шаги замерли.

Луи равнодушно произнес:

— Мой кузен мертв. Я сдержал слово.

Наконец он заставил себя обернуться. Маргарита стояла, кусая губы и закрыв глаза.

— Взгляните на своего сына.

Она привела его в башню, возвышающуюся над правым крылом замка.

— Я велела построить ее специально для него. В детской три окна: одно на восток, другое на юг и третье на закат. Так он целый день видит солнце.

Комната оказалась очень просторной и украшенной с большим вкусом. Луи подошел прямо к маленькой кроватке под балдахином и стал рассматривать Шарля. Малыш спал. Теперь ему было полтора года, и в младенческих чертах уже угадывался характер. Со своими белокурыми волосиками он очень походил на дедушку.

В эту минуту он открыл глаза, оказавшиеся такими же голубыми, как у деда. Увидев склонившихся над ним Луи и Маргариту, он заулыбался.

Внезапно Луи почувствовал, как его охватывает дрожь. Этот ребенок, встречи с которым он ожидал с таким нетерпением, стал внушать ему ужас. Окровавленное лицо Реджинальда, искромсанное медвежьими когтями, встало перед его внутренним взором… Луи понял, что нескоро избавится от этого зрелища, оно было слишком свежо в его памяти; в ушах все еще звучала мольба несчастного.

Луи смотрел на Шарля с отвращением.

— Дитя расчета и ненависти!

Маргарита попыталась вмешаться:

— Что с вами?

Он оттолкнул ее.

— Да то, что я трепещу от страха за него! Кем может стать дитя, зачатое таким образом? Кем, если не чудовищем? Здесь, в этой крошечной головке, расчетливый ум его отца, а в этой маленькой груди бьется ненавидящее сердце его матери!

— Замолчите!

— «Я ненавижу Реджинальда так же сильно, как прежде любила. Помогите отомстить ему!» Разве это не ваши собственные слова?

— Я обезумела от ревности.

— Вы и сейчас безумны! Вы терпеливо ожидали смерти моего кузена.

— Умоляю вас, не при ребенке!

Луи коротко рассмеялся.

— Самое забавное — так это то, что для своей мести вы вовсе не нуждались во мне. Когда вы познакомились с Реджинальдом, он был уже приговорен. Он слишком далеко зашел в своем интриганстве, и король в любом случае не простил бы его. Наш с вами союз оказался полезным лишь мне. У меня появился наследник. Говорю вам, голова Реджинальда пала бы при всех обстоятельствах. А вот вы, выйдя за меня замуж, только прогадали.

— Что вы знаете об этом?

Луи остался стоять, разинув от удивления рот, в то время как Шарль, испуганный слишком громкими голосами, залился слезами. Маргарита подняла мальчика на руки, успокоила и вновь уложила в кроватку. Затем, взяв за руку мужа, она вышла вместе с ним из комнаты. Когда они оказались в гостиной, он спросил:

— Что вы хотите этим сказать?

— Все очень просто: после нашей свадьбы я вас полюбила.

Луи смотрел на супругу, повергнутый в изумление. На ней было то черное с зеленым платье, которое так шло ей. Впервые Маргарита улыбалась. Она по-прежнему отличалась особым обаянием и казалась очень женственной, несмотря на некоторую угловатость форм.

Жестокая смерть кузена и неожиданное признание собственной жены, — слишком много волнений для одного дня. И это, не говоря о том, что ожидало его в Кале. Луи решил, что пора спасаться бегством.

— Я должен ехать.

— Прямо нынешней ночью?

— Да, время не ждет.

— Тогда поезжайте! Я позабочусь о нашем ребенке.

— Вы сказали— «нашем ребенке»?

— Поезжайте. И да хранит вас Господь!


***


Луи де Вивре прибыл в Кале 12 сентября. Он тут же отправился в крепость. Письмо, скрепленное королевской печатью, открывало ему все двери. Сир де Вивре потребовал коменданта и был препровожден в его комнату. Там он молча протянул ему конверт. Комендант вскрыл его, прочел и взглянул на посланника с ужасом. Кто был этот человек, принесший самый страшный приказ, который только мог отдать король, — распоряжение казнить королевского родственника?

Луи сухо заговорил:

— Сожгите письмо на моих глазах!

Комендант бросил записку в камин.

— У вас найдется трое надежных людей?

— Да, мессир.

— Проводите меня в камеру Глостера. Поставьте их у дверей, и пусть они войдут, когда я постучу.

Комендант отправился выполнять приказ. Видно было, как его бьет дрожь.

— Герцог находится не в камере. Но это не я так решил, таков был специальный приказ короля. Его величество распорядился поселить своего родственника со всевозможным комфортом, чтобы тот не чувствовал себя пленником и ни о чем не догадывался.

Луи выслушал эти объяснения молча. Вскоре они оказались перед дверью, возле которой стояли двое стражников. Комендант повернул в замке тяжелый ключ и толкнул дверь.

Герцог Глостер и в самом деле был устроен вполне прилично. Комната оказалась просторной, там имелись кровать, большой стол для трапез, несколько кресел, несколько других предметов мебели, а также камин. Герцог как раз сидел за столом и ощипывал крупную виноградную гроздь. Судя по всему, Глостер не испытывал никакого беспокойства по поводу своей судьбы.

При виде вошедшего он рывком поднялся и бросился к Луи с распростертыми объятиями.

— Вивре!.. И вы тоже, мой несчастный друг! Как они вас взяли? Вас тоже предали? Вы были правы, нам стоило проявлять большую осторожность. Следовало к вам прислушиваться. Вы всегда были самым предусмотрительным из нас.

Не произнося ни слова, Луи шагал по комнате. Герцог Глостерский внезапно опустил руки. Черты лица его застыли, губы беззвучно зашевелились, и, наконец, герцог проговорил:

— Нет, Вивре, вы здесь не пленник! В вашем взгляде нет страха, вы не колеблетесь, даже ваше дыхание — это дыхание свободного человека. Вы на стороне тюремщиков, на стороне… палачей.

Он резко встряхнул головой.

— Нет, это невозможно! Он бы никогда не осмелился… своего дядю! Скажите же, что этого не может быть!

Луи становился прямо перед ним.

— У вас есть время помолиться.

Но герцог Глостерский молиться не стал. Он смотрел на Луи с невыразимой ненавистью.

— Так стало быть, это ты — убийца моего племянника! Что же ты сделал, чтобы он выбрал именно тебя? До какой низости ты дошел в своем предательстве и отступничестве? Или ты всегда был шпионом?

— Вы теряете драгоценное время.

— Плевать мне на это! Я хочу, чтобы ты выслушал меня! Мне неизвестно, какова твоя цель, но я знаю одно: твой путь завершится так же, как и мой. Однажды ты окажешься на моем месте!

Луи направился к двери.

— Знаю…

Он постучал. Вошли трое. Первый держал в руках веревку, второй — кусок черного бархата, у третьего же в руках не было ничего. Герцог отступил и вскрикнул:

— Смотри на свою смерть, Вивре! Смотри на свою смерть!

Одним прыжком человек с пустыми руками бросился на него и крепко обхватил. Второй закрыл обреченному лицо черным бархатом, а третий накинул на шею веревку. Из-под платка раздался приглушенный стон. Несколько мгновений палачи сжимали кольцо и, наконец, отпустили свою жертву, которая, словно кукла, повалилась наземь.

И только тогда вошел комендант. Он был бледен как полотно. Луи строго обратился к нему:

— У вас имеются распоряжения насчет похорон?

— Да, мессир.

— Исполняйте.


***


Вернувшись в Лондон, Луи направился прямиком в Вестминстерский дворец, чтобы сообщить королю о выполнении своей миссии. От Ричарда он и узнал, что двое других заговорщиков, Уорвик и Арундел, уже осуждены и обезглавлены.

Из бывших участников заговора на свободе остался один-единственный — Генрих Дерби. Ричард по-прежнему не представлял себе, как же следует поступить с ним. Король не доверял Генриху, но не терял надежды, что тот рано или поздно присоединится к нему.

Король поинтересовался мнением Луи на сей счет, но тот не смог рассеять сомнения своего коронованного собеседника: Дерби — человек абсолютно непостижимый, и догадаться о его намерениях невозможно.

Расставшись с королем, Луи отправился прямиком в отель Бретань, и там ему довелось испытать одно из самых больших потрясений в жизни: его ждала Маргарита!.. Она нежно приблизилась к мужу. Но первое изумление прошло, и Луи инстинктивно отпрянул. Он должен был сказать ей правду. К такому решению он пришел еще на корабле, когда возвращался из Кале.

— Я не могу принять любовь, которой недостоин. Я сам свел Реджинальда с Филиппой!

Маргарита молчала.

— Я поступил так, руководствуясь собственными интересами. Я сделал это исключительно потому, что вы, влюбленная в Реджинальда, представляли для меня опасность.

Маргарита по-прежнему молчала.

Луи решил высказаться до конца. Он не хотел, чтобы между ними оставались недомолвки.

— Именно я посоветовал королю отправить вас в монастырь.

Когда Маргарита, наконец, заговорила, голос ее оказался странно спокоен.

— Не будем говорить о прошлом. Подумаем лучше о будущем. Расскажите о себе. Вам ведь в последнее время довелось немало страдать, не так ли?

— Это касается только меня.

— Теперь — нет. Отныне нас стало двое. Бездеятельная жизнь тяготит меня. Я хочу действовать на вашей стороне.

— Вы хотите стать шпионкой?

— Вы полагаете, я не способна к подобной деятельности?

— Не в этом дело.

— Тогда ничего не бойтесь. Я стану вам содействовать по мере сил, но и воспитанием сына пренебрегать не намерена.

Маргарита направилась в их спальню. Луи последовал за ней. Она села на постель.

— Теперь расскажите мне все.

— О чем вы хотите, чтобы я вам рассказал?

— О чем считаете нужным. Я просто хочу вас послушать. Я ведь даже плохо знаю, как звучит ваш голос.

Луи колебался недолго, слова так естественно пришли ему на язык, он заговорил… Он говорил так увлеченно, что даже позабыл, что находится в присутствии собственной жены, с которой следует лечь в постель. Он повествовал о своем детстве, о своей любви к отцу и о том, как отец ответил ему на любовь; он вспоминал о матери, которую почитал глубоко и преданно; о том, как потерял руку и какую это причинило ему душевную боль, которую ему удавалось скрывать от всех. Он говорил о своей изматывающей работе, во всех подробностях поведал о смерти Глостера и признался, какой ужас внушает ему перспектива собственной смерти.

И пока он говорил, его охватывало незнакомое прежде волнение. Никому и никогда еще он так не доверялся — кроме собственного отца, да и то их с Франсуа разговор длился лишь краткое мгновение! И вот теперь Луи де Вивре смог, наконец, раскрыть свое сердце, высказать все, что лежало у него на душе.

Он говорил, говорил… Это было подобно тому, будто прорвалась запруда. Долгие годы вынужденной немоты закончились. Потоки сокровенных тайн хлынули неудержимым, неиссякаемым водопадом! Луи Молчаливый превращался в Луи Говорливого, Луи Болтливого…

В течение долгих и долгих дней Луи продолжал говорить. Он с удивлением обнаружил, что умеет смеяться. Не тем принужденным, неестественным смехом, каким вынужден был отвечать на шутки людей, которым хотел польстить. Нет, по-настоящему! И он познал, наконец, то, чем, как он считал, судьба его обделила — подобно тому, как отобрала у него правую руку. Он узнал счастье…

Луи по-прежнему продолжал выполнять свою роль при Ричарде П. Он все еще действовал один. Он просто не понимал, чем может ему помочь Маргарита. Заговор Глостера был потоплен в крови, но Луи чувствовал, что существуют и другие — во всяком случае, связанные с именем Генриха Дерби. Однако, несмотря на все свои усилия, ничего больше он узнать не мог. Отныне ему не доверяли.

Во всяком случае, Ричард больше не был тем нерешительным сувереном, каким казался прежде. Не осмеливаясь предать суду собственного кузена и не имея неопровержимых доказательств его причастности к заговору против короля, Ричард решил отправить Дерби в изгнание.

Это означало пойти на большой риск, ибо юный граф Дерби был весьма популярен в народе. И хотя Ричард не колебался в своем решении, он все же попросил Луи попытаться войти в свиту графа, чтобы проследить за ним с близкого расстояния. Луи обещал — впрочем, без особой надежды, — потому что у него всегда имелось ощущение, что Дерби недолюбливает его. Но, к его большому удивлению, тот немедленно согласился.

К еще большему удивлению Луи, кузен короля, слывший непримиримым противником французов, избрал для своего изгнания двор французского короля. Вот почему после стольких лет, проведенных в Лондоне, Луи оказался в Париже. Провидению было угодно, чтобы он прибыл туда как раз вовремя, чтобы спасти своего отца.


***


Снадобья, которые использовала Маго д'Аркей, оказались весьма действенными и пагубными для здоровья. В течение многих дней Франсуа де Вивре, будучи серьезно болен, не покидал своей спальни. Луи нечасто приходил навещать его. Согласно официальной версии, их отношения были очень плохими, и не стоило подвергать себя риску.

Тем не менее, именно сын рассказал Франсуа о судьбе Маго. Самой королеве пришлось вмешаться, чтобы выхлопотать для бывшей подруги относительные поблажки. Маго была отправлена в пожизненную ссылку. Кроме того, она лишалась всей своей собственности. Если же она ослушается и вернется в Париж, то будет немедленно предана смерти без всякого дополнительного судебного процесса.

Франсуа был вполне удовлетворен развязкой. Каковы бы ни были его планы относительно Маго, ее смерти он не желал. То, что она потерпела неудачу в своих дьявольских замыслах, уже являлось для нее достаточным наказанием. Отныне она перестала занимать мысли Франсуа, и он начал готовиться к отъезду.

Ибо он, наконец, принял решение. Ему минуло шестьдесят, он не мог уже в полную силу выполнять свои обязанности при королевской страже. Кроме того, Франсуа не терпелось взяться за работу, которую он сам себе назначил, — заняться алхимией в лаборатории Юга в Куссоне. Он искренне надеялся оказаться там как можно быстрее.

Поговаривали, будто герцог Бретонский, Иоанн IV, находится на волосок от смерти. Его сын, будущий Иоанн V, казался гораздо более благосклонным к французам. Без сомнения, преемник Иоанна IV готов вернуть Франсуа де Вивре его замки.

В конце февраля 1399 года Франсуа вместе со всеми узнал невероятную новость: старый герцог Ланкастерский, отец Генриха Дерби, только что скончался, но Ричард II велел лишить своего кузена наследства; герцогство Ланкастерское было конфисковано в пользу короны!

Этот беззаконный поступок, достойный истинного тирана, вызвал изумление при французском дворе, настроенном весьма благосклонно к Ричарду — королевскому зятю. Совершенно естественно, что в Англии эмоции оказались куда более резкими. Неприкрытая ярость выплеснулась на голову того, кого англичане именовали отныне не иначе как «Ричард из Бордо», потому что родом он был именно из этого города.

На долю графа Дерби досталось много сочувствия со стороны самых высокородных господ английского двора, чтобы вступить во владение своим графством, ему оставалось лишь высадиться на остров. За ним стояла вся Англия.

И, тем не менее, в течение долгих месяцев поведение графа Дерби выглядело в глазах окружающих более чем странным. Казалось, он едва слушает своих собеседников, озабоченный лишь одним: найти забвение в бесконечных балах.

Внезапно, когда 15 июня Ричард II предпринял очередное безумство — отправился в поход против Ирландии, — Дерби объявил о своем намерении тотчас же возвратиться в Англию.

Узнав об этом, Луи поспешил к отцу. Он нашел Франсуа гуляющим по саду в королевском зверинце. Им удалось кратко переговорить: каждое мгновение было на счету, нельзя было, чтобы их застали вместе.

— Дерби только что принял решение. Я уезжаю. Хотя он говорит лишь о том, что хочет заполучить свое законное графство, совершенно очевидно, что получит он трон. Ричард пропал.

— Тогда почему вы уезжаете?

— Потому что, даже если Ричард окажется свергнут, предстоит еще сражаться. Мне самому придется участвовать в заговоре против нового короля. И Маргарите тоже, она сама так решила.

— А ваш сын?

— Если возникнет опасность, я немедленно отправлю его во Францию, к герцогу Орлеанскому. У меня с ним договоренность.

Луи резко отвернулся и пошел к воротам. Франсуа остался один. Он нервно шагал между клетками с обезьянами и слоном, глядя, как удаляется его сын. Возможно, сейчас Франсуа видит Луи в последний раз… Внезапно он услышал резкий голос и топот несущихся всадников.

— Мое имя Георг! Мой герб — лев, пронзенный мечом!


***


Граф Дерби ступил на английский берег в Рейвенспере, неподалеку от Бриндлингтона в графстве Йоркском, ясным солнечным утром 4 июля 1399 года, в День святого Мартина. Он бы предпочел продлить свое путешествие и высадиться где-нибудь поближе к северу, поскольку опасался, что Ричард оставил гарнизоны в портах Ла-Манша.

Вечером четвертого июля у графа Дерби, получившего невиданные прежде заверения в преданности и поддержке, под началом оказалось восемь тысяч человек. Они разбили лагерь в чистом поле и спали прямо под открытым небом.

В течение целого дня Луи предавался размышлениям. Все эти люди оказались здесь для того, чтобы помочь графу получить обратно его графство. Но для народа, пусть даже не любящего Ричарда, особа короля священна. Если Дерби, опьяненный успехом, пожелает предъявить свои права на трон раньше времени, возможно, все обернется против него. Следует как можно быстрее отыскать Дерби.

Граф, как и другие, устраивался на ночлег на голой земле рядом с Ланкастерским стягом.

— Монсеньор, вы видите, сколько их, видите, как они воодушевлены? Следует брать не графство, надо брать корону!

Дерби холодно взглянул на Луи.

— Вы потеряли разум, сир де Вивре! Если бы таковы были мои намерения, это означало бы, что я совершаю непростительную ошибку. Для народа особа короля священна.

Поклонившись, Луи отправился спать. Делать нечего: этот человек оказался ему не по зубам.

В течение следующих нескольких дней торжественное шествие продолжалось. Крестьяне покидали свои хижины, а знатные англичане выходили из дворцов, чтобы присоединиться к будущему герцогу Ланкастерскому.

Тот, однако, предпочел не входить в Лондон. Он со своим войском обогнул столицу. Сорок тысяч лондонцев единым порывом встали под его знамена.

Луи полагал, что, обладая подобным могуществом, Дерби сделает ставку на силу, но граф, напротив, отдал предпочтение хитрости. Он остановился в Бристоле. Он заявил, что собирается дождаться возвращения Ричарда, чтобы тот во всеуслышание заявил о возвращении ему герцогства.

Луи был восхищен его хладнокровием. Хотя истинной целью Дерби была корона, он не собирался слишком торопить события. Граф продвигался постепенно, как опытный игрок в шахматы.

13 августа Ричард II высадился в Конуэе, на севере Уэльса. Он выбрал именно это место потому, что валлийцы были преданы ему более всего. Однако королю пришлось столкнуться с трагической для себя реальностью, которую можно было бы сформулировать так: Генрих Дерби являлся фактическим хозяином Англии.

Трагическая ситуация за несколько часов превратилась в прямо-таки безнадежную. Расположившись биваком под открытым небом, утром король сделал чудовищное открытие: его армия исчезла! Точнее сказать, из тридцати двух тысяч осталось едва тысяч шесть. Все англичане ушли, верность королю Англии сохранили одни иностранцы.

И все увидели рыдающего Ричарда П. Подданные покинули его! Он, преданный король, коснулся самого дна предательства. Теперь ему оставалось лишь умереть.

И все-таки ему удалось овладеть собой. Он должен был вернуться в Конуэй. Крепость была неприступна, и там у него имелись верные сторонники. Как только Ричард окажется в безопасности, ему останется только ждать. Если в Англии все наладится, тем лучше. Если нет, всегда можно тайно отплыть в Бордо, который, безусловно и безоговорочно, был на его стороне.


***


Едва лишь узнав о высадке короля, Дерби со своей огромной армией выступил в поход. Однако, получив известие о том, что противник предпочел укрыться в крепости, Дерби отказался от своих намерений и остановился в Честере, на границе с Уэльсом. Он тотчас велел передать Луи, что желает говорить с ним.

Луи, весьма заинтересованный, отправился к Дерби через весь лагерь. Молодой граф обосновался в роскошной палатке на окраине города. Казалось, он пребывает в превосходном настроении. Дерби тепло поприветствовал сира де Вивре и предложил ему вина.

Луи выказал безудержную радость по поводу недавних событий.

— Никогда мне не доводилось видеть такого многочисленного войска, монсеньор! Теперь Ричард в вашей власти!

— Вы забываете, что он в Конуэе, а город неприступен.

— Вы организуете осаду и уморите его голодом.

— Нет, потому что в этом случае он сбежит по морю и отправится на корабле в Бордо.

— Так что вы намереваетесь делать?

Ровным, спокойным голосом Дерби объяснил:

— Надо действовать хитростью. Я отправлю ему посланца, который должен будет убедить его, что я, мол, желаю примирения. Однако стоит дражайшему Ричарду выйти из-под защиты стен, как он немедля будет схвачен и отправлен в заключение.

Луи наклонил голову.

— Я счастлив, что вы, наконец, решились овладеть короной.

— На это я решился уже давно. Неужели вы сомневались во мне хотя бы мгновение?

Луи горячо воскликнул:

— Монсеньор, прошу вас оказать мне эту огромную честь! Позвольте отправиться к королю в качестве вашего посланника.

Ответ был резким и насмешливым:

— Нет!

— Вы мне не доверяете?

Дерби усмехнулся.

— Разумеется, нет.

Несмотря на всю свою выдержку, Луи побледнел. Граф приблизился к нему и почти дружеским жестом положил руку на плечо.

— Потому что вы — шпион Ричарда, сир де Вивре. У меня нет доказательств, но я никогда в этом не сомневался. Хотя нет, слово «шпион» вам не подходит, оно слишком вульгарно. Вы его хранитель. Быть может, даже друг.

— Монсеньор…

— Позвольте мне договорить! Именно благодаря вам я не вступил в заговор, и, кроме того, не скажу, что мне было очень уж неприятно видеть, как погибают Глостер и другие. Вы сделали за меня мою работу. Мне остается лишь отблагодарить вас за это.

Луи чувствовал внутри растущую пустоту. Дерби высказался до конца. Луи понимал, что всякий услышавший подобные слова может уже считать себя мертвым. Сейчас его схватят. Он уйдет из жизни так же, как и Глостер.

Но, даже лишившись последней надежды, Луи должен был попытаться объясниться.

— Монсеньор, вы не можете думать про меня такое! В противном случае, почему вы столько времени держали меня среди своих друзей? Ведь это означало подвергать себя смертельной опасности.

Граф Дерби отнюдь не утратил прекрасного расположения духа. Он даже выдавил из себя улыбку, которую можно было бы счесть искренней. Своему гостю он подал еще один бокал вина, и Луи выпил его. Вино оказалось горьким. Это был напиток для приговоренного.

— Напротив, сир де Вивре, напротив! Таким способом я обезвредил самого предусмотрительного и расчетливого из моих врагов. Позволив вам сопровождать меня в изгнание, я получил возможность всегда иметь вас под рукой, а Ричард, предоставленный сам себе, совершил много ошибок, которые, в конечном счете, будут способствовать его гибели. Останься вы рядом с ним — как знать, возможно, вы бы отсоветовали ему лишать меня наследства и уезжать в Ирландию?

Луи был потрясен подобной дальновидностью. Оказывается, Дерби играл с ним с самого начала — и до конца. Генрих всегда был хозяином положения. И Луи решил во всем признаться. Не то чтобы он надеялся на какое-то снисхождение, но просто из чувства восхищения. Подобный человек заслуживал, чтобы ему сдались.

— Признаю свое поражение, монсеньор. Я побежден самым великим политиком, который когда-либо существовал на свете.

Лицо графа Дерби озарилось радостью.

— Комплимент, высказанный вами, ценен вдвойне. Но успокойтесь, сир де Вивре, у меня и в мыслях нет убивать вас. Враг у меня один — Ричард. Я решил помиловать вас, как и всех прочих его сторонников, если они захотят перейти ко мне на службу. При новом правлении найдется место для человека вроде вас. Ну как? Вы принимаете мое предложение?

Луи, который в течение этих нескольких невероятно долгих мгновений испытал самое жестокое отчаяние и был разрываем самыми противоречивыми чувствами, опустился на колени.

— От всего сердца, монсеньор!

Дерби попросил его подняться и принялся в общих чертах описывать, каким он представляет себе будущее Англии. Казалось, Дерби вовсе забыл о присутствии собеседника и рассуждает сам с собой…

Луи его не слушал. Несмотря на потрясение, которое он только что испытал, дух борьбы в нем не угас, но, напротив, возродился с новой силой. Луи думал о том, что Дерби совершил серьезную ошибку. Обуреваемый гордыней, он не смог противиться удовольствию раскрыть свои карты перед шпионом, показать, что одолел его. В этом не было бы ничего серьезного, если бы сразу же после опасного признания он отдал приказ о его уничтожении. Оставив шпиону жизнь, Генрих брал на себя значительный риск.

Дерби, разумеется, пытался рассчитать этот риск, но — именно в этом и заключалась его главная ошибка — он полагал, будто Луи служил Ричарду из дружеских чувств. А между тем сир де Вивре помогал королю Англии лишь потому, что желал мира. Единственным мотивом, единственной пружиной его действий был патриотизм. Он трудился только ради Франции. И по этой же самой причине оказывался непримиримым врагом нового короля.

Более того, во время разговора Дерби сообщил ему важную информацию: бывшие сторонники Ричарда не будут наказаны. Следовательно, им необходимо как можно скорее организовать новый заговор. Разумеется, сам Луи участвовать в этом новом заговоре не сможет, ибо будет находиться под неусыпным наблюдением.

Граф Дерби выпил еще вина. Он явно находился в приподнятом настроении, и его тянуло на откровенность.

— Нет, за королем поедете не вы. Более того, я уверен — вы ни за что на свете не догадаетесь кто!

Луи промолчал.

— Чтобы совершить измену, требуется человек, который меньше всего похож на изменника. Требуется некто, кого Ричард никак не станет остерегаться. Такого я и выбрал: это граф Нортумберленд!

От потрясения Луи только и смог, что пробормотать:

— Нортумберленд!..

Тут и в самом деле было чему удивляться. Старый граф Нортумберленд был известен среди придворных своей набожностью. К мессе он ходил по нескольку раз в день и вел жизнь столь безупречную, что это граничило почти со святостью. К тому же это был скучнейший любитель поучать всех и вся.

Немного придя в себя, Луи спросил:

— И он согласен?

— Да. Чего не сделаешь ради золота и высокого титула?

— А вы не боитесь, что он, напротив, лжет именно вам и, оказавшись с Ричардом, переметнется на его сторону?

— Нисколько! Он предаст короля. Я его знаю. Я никогда не ошибаюсь в людях.

Дерби улыбнулся нарочито сердечно.

— Не так ли, сир де Вивре? — добавил Дерби.

Луи склонился в глубоком поклоне.

— Монсеньор, ваша проницательность сравнима лишь с вашей же щедростью.

И на этих словах удалился из гостиной.


***


18 августа 1399 года, в День святой Елены, граф Нортумберленд отправился в Конуэй во главе войска в четыре сотни рыцарей и тысячу лучников. Перед въездом в город был небольшой лес, там он и рассредоточил своих людей. Затем в сопровождении пяти оруженосцев, один из которых нес его герб, выступил вперед.

Подойдя к стенам города, он остановился. Шлема на нем не было. С высоты крепостной стены начальник стражи узнал герб и седые волосы старого графа.

— Что вам угодно, сир де Нортумберленд?

— Охранное свидетельство для меня и моих людей. Мы привезли королю предложения графа Дерби.

Ворота немедленно открылись, и все шестеро посланников смогли войти. Их приняли в гостиной замка. Ричард II находился в окружении пятерых своих слуг. Граф почтительно изложил требования Дерби: возвращение ему Ланкастерского герцогства и осуждение парламентом графа Солсбери и епископа Карлайла, двоих самых преданных сторонников короля, которые, кстати, присутствовали при аудиенции. При условии выполнения этих требований будущий герцог Ланкастерский обещал Ричарду II свою абсолютную верность и преданность.

Предложения были составлены весьма хитро и расчетливо, ибо казались достаточно жесткими, чтобы выглядеть правдоподобно. Когда имеешь стотысячную армию, можно позволить себе говорить в полный голос. Суд над Солсбери и Карлайлом представлялся требованием весьма жестким, даже унизительным. Похоже, Дерби заговорил языком победителя, тем не менее, соблюдающего законность.

Нортумберленда и его людей попросили покинуть помещение, и пока они ожидали неподалеку, между королем и его советниками разгорелся оживленный спор. Граф Солсбери и епископ Карлайл, которые оказывались главными жертвами, разумеется, были настроены решительно отказать графу и незамедлительно отправляться в Бордо.

Но король уговаривал их принять условия договора. Главное, что Дерби не выказывал притязаний на корону. Да, их будет судить парламент, но даже если парламент и приговорит их к смерти, король воспользуется правом суверена и помилует своих сторонников. В дальнейшем он избавится от новоявленного герцога Ланкастерского — при первой же возможности и любыми средствами.

Графа пригласили вернуться. Затем все присутствующие отправились в церковь Конуэя, где прослушали мессу, которую служил епископ Карлайл. По окончании церемонии епископ попросил графа Нортумберленда приблизиться к алтарю. Он открыл Евангелие и велел протянуть правую руку:

— Поклянитесь на этом Евангелии, что ваши действия не продиктованы изменой.

Набожный Нортумберленд возложил ладонь на священную книгу и посмотрел епископу прямо в глаза.

— Клянусь!

Это было еще не все. Карлайл направился к дароносице, вынул оттуда освященную облатку и попросил графа повторить ту же самую клятву, но теперь уже на просфоре. Нортумберленд поклялся вновь.

Окончательно убедившись в честных намерениях посланника, король согласился следовать за ним. Он покинул Конуэй в сопровождении эскорта в двадцать человек, среди которых были и Солсбери, и епископ Карлайл.

Но далеко им отъехать не удалось. Проезжая по лесу, они оказались в окружении всадников и лучников. Нортумберленд воскликнул:

— Во имя Иисуса, вы арестованы! Вы будете препровождены к графу Генриху, ибо я ему это обещал!

Когда Ричарда II стаскивали с лошади, он, осознав, жертвой какого предательства — последнего и самого страшного в его жизни — довелось ему стать, яростно прокричал:

— Во имя Иисуса, которого ты оскорбил своим клятвопреступлением, тебе суждено вечно гореть в геенне огненной!

Нортумберленд ничего ему не ответил, он отдавал приказания. Король даже не удостоился чести увидеть в тот день своего победителя: его сразу же препроводили в замок Таддлан, находившийся неподалеку, где Ричард и был заперт вместе с двадцатью своими подданными.

На следующий день, 19 августа, Ричард и его люди присутствовали на мессе, а затем по приглашению стражников отправились в гостиную, где для них был приготовлен обед. Король держался весьма достойно. Сотрапезникам он тихо повторял:

— Простите, друзья мои, вы страдаете из-за меня. Я являюсь причиной вашей гибели.

Узнав новость, Генрих Дерби с небольшим эскортом выехал из Честера. Когда он ворвался в комнату, где находился король со своими людьми, Луи был вместе с графом. После своего отъезда из Англии сиру де Вивре довелось увидеть короля впервые. Суверен всегда отличался бледностью, но теперь цвет его лица был настолько белым, что казался неестественным. Как будто Ричард уже не принадлежал этому миру.

Ричард II был лишен своими тюремщиками знаков королевской власти, но при виде того, как пленник вкушает убогий обед в окружении последних своих друзей, Луи не мог не вспомнить другого короля — Небесного. То, чему оказался он свидетелем, было Вечерей, а король представал Христом, готовящимся принять свои Страдания.

Граф Дерби заговорил суровым голосом:

— Государь, ваш народ утверждает, что вы дурно правили им в течение двадцати двух лет. Если это угодно Господу, я помогу вам править лучше, чем вы делали в прошлом!

Не вставая с кресла, Ричард опустил голову.

— Мой добрый кузен Ланкастер, коль скоро это угодно вам, это угодно и мне.

Тот, кто, по словам самого короля, уже не был графом Дерби, но герцогом Ланкастерским, приказал всем присутствующим спуститься вниз, во двор замка. Установилось молчание. Победители и побежденные в полной тишине смотрели друг на друга. Наконец Ланкастер хлопнул в ладоши.

— Приведите королевскую лошадь!

Во дворе появилось самое жалкое создание, какое только могло существовать на свете: старая больная кобыла, грязная и тощая, вся в струпьях и проплешинах, спотыкающаяся на каждом шагу.

— В седло, государь! Порадуйте эту старушку!

Как и было обещано Луи, герцог Ланкастерский объявил людям Ричарда, что они свободны, и со своим единственным пленником двинулся по направлению к Честеру.

Там к нему присоединилось войско, встретившее поверженного короля возгласами «виват». Затем Генрих Ланкастер отпустил солдат, потому что больше в них не было нужды. С ним остались лишь высокие титулованные особы, их оруженосцы и несколько десятков лучников.

И началось Страдание Ричарда II. Рядом с герцогом Ланкастерским, гарцевавшим на ретивом белом коне, король ковылял на своей кляче из города в город, как какой-нибудь ярмарочный уродец, становясь мишенью для насмешек народа и ежась от плевков. Злобное улюлюканье и свист перекрывались криком, вырывающимся, словно из единой глотки:

— Смерть Ричарду из Бордо!

Король держался достойно. Он смотрел прямо перед собой и, похоже, ничего не слышал. Луи все больше казалось, что он видит перед собой самого Христа. Да, это был Иисус, с терновым венцом на голове взбирающийся на свою Голгофу. Как и Господь, король был жертвой людской жестокости и несправедливости. Что он сделал, чем заслужил столько презрения и ненависти, за что подвергался оплеванию и позору? Ричард просто хотел, чтобы не проливалась больше кровь. Этот король полагал, что самое великое деяние, которое он сможет осуществить за время своего правления, называется «мир».

Крестный путь Ричарда II казался бесконечным. Ланкастер снова и снова заставлял его кружить по всей Англии, чтобы никто не оказался лишен столь занимательного зрелища. Последним этапом стал Лондон, куда кортеж прибыл в конце августа. Никогда еще народная истерия не достигала такого накала. Мужчины и женщины мечтали броситься на короля и разорвать его на клочки. Стражникам все время приходилось вмешиваться, чтобы спасти Ричарда от ненависти толпы. Наконец он был заключен в Тауэр, и герцог Ланкастерский объявил, что парламент соберется 30 сентября и только тогда состоится суд.


***


Едва лишь оказавшись в столице, Луи бросился в отель Бретань, чтобы встретиться с Маргаритой. Это было неподходящее время для сердечных излияний. Он подробно пересказал ей разговор с герцогом. Она было встревожилась, но Луи поспешил успокоить ее: он был уверен, что не подвергается никакой опасности. Тем не менее, следовало незамедлительно начать организацию заговора, а он, учитывая обстоятельства, участвовать в этом не мог.

Маргарита предложила:

— Я заменю вас. Я ведь вам уже предлагала.

— Но вы до конца уверены в себе?

— Абсолютно. Скажите только, с кем следует связаться.

— С Солсбери. Он более всего достоин доверия. Предупредите его, что он смело может действовать, Ланкастер его не тронет.

— Я все сделаю.

Луи с восхищением смотрел на жену. Он был поражен ее спокойствием и мужеством.

— Как вы думаете действовать?

— Мне придется, увы, уехать из Лондона вместе с нашим сыном. Затем я отправлюсь на поиски графа Солсбери под тем предлогом, что хочу предложить ему продукцию своего имения.

— Это будет выглядеть правдоподобно?

— Не забывайте, что я не могу похвалиться высоким происхождением. Мой отец не стеснялся делать подобные предложения высокородным сеньорам.

Ночь, которую они провели вместе, была нежной и грустной. Она не была их последней ночью, она была последней ночью их супружеской жизни. Теперь можно было сказать, что они мобилизованы. Они стали солдатами.


***


На следующее утро Маргарита вместе с Шарлем выехала по направлению к Дембриджу, а Луи остался в Лондоне один. Делать ему там было нечего. Теперь действовать предстояло Маргарите, причем действовать в одиночестве. Он оставался на месте, чтобы привлечь к себе внимание, чтобы показать, что спокоен, что он ведет себя как достойный подданный будущего короля Англии.

Он был и сам удивлен, когда последний вызвал его 15 сентября. Гостиная оказалась пуста. Генрих Ланкастерский сидел не на троне, но в кресле рядом. Он указал гостю на стул напротив.

— Садитесь, сир де Вивре. Я собираюсь поручить вам важное задание. Вы должны будете отправиться в Тауэр, в камеру Ричарда, и заставить его подписать…— Генрих протянул своему собеседнику кусок пергамента, — вот это.

Луи пробежал глазами документ и не мог скрыть изумления.

— Но это же отречение от престола!

— Именно.

— Я полагал, что Ричарда будет судить парламент.

— Я не могу пойти на такой риск. У моего родственника там остались сторонники, что делает исход дела весьма проблематичным.

— В таком случае, зачем ему отрекаться?

— Потому что, если он откажется, за вашим визитом последует другой. Есть у меня некий дворянин, молодой и полный амбиций, по имени Питер Экстон. Он уже предлагал мне свои услуги. Сей господин прекрасно справится с неприятной работой. Именно это вы и должны будете передать королю. Или вы с вашим документом — или Экстон!

После долгого молчания Луи решился спросить:

— Но почему вы выбрали именно меня?

— Потому что, хотя вы и присоединились ко мне, вы по-прежнему остались его другом. Вам он поверит.

— Его уже столько предавали!

— Вы сумеете найти нужные слова. Я вам верю.

Вновь наступила тишина, и на этот раз Луи не скоро осмелился ее прервать.

— Простите, монсеньор, но, как вы сами сказали, я сохранил дружеские чувства к Ричарду. Как я могу быть уверен, что, даже если мне и удастся получить его подпись, после меня не явится все тот же Экстон?

Герцог Ланкастерский улыбнулся.

— От вас я этого вопроса не ожидал. Вы полагаете, что убийство короля — такая уж безобидная вещь? Если Ричард отречется от престола по собственной воле, зачем его убивать? Поставьте-ка на минуту себя на мое место. Вы бы так поступили?

Луи покачал головой.

— Нет.

— Так вы согласны?

— Да, монсеньор.

— Я буду вам весьма признателен. Дембридж — поместье большое и богатое, но титул не слишком знатный. А между тем Дембридж можно будет сделать графством.

— Я не прошу никакой награды, монсеньор.

— И, тем не менее, вы получите ее, если выполните мое поручение… Ну что ж, действуйте!


***


Никогда прежде Луи не приходилось бывать в застенках лондонского Тауэра. Когда он вошел в камеру короля, то смог удостовериться, что все те ужасы, которые рассказывали об этих местах, — отнюдь не преувеличение. Вначале он не разглядел ничего, кроме бесформенной фигуры, съежившейся в углу.

Ричард скулил, как побитая собачонка. Но едва он узнал посетителя, как вскочил одним прыжком и бросился на него. Его бледное, обрюзгшее лицо налилось краской. Он закричал:

— Вивре! Я думал, что воплощение низости и предательства — это Нортумберленд, но я ошибался. Это вы! Вы, последний, кого я мог бы представить себе в стане своих врагов!

Собрав все силы, Луи постарался говорить как можно спокойнее:

— Я выполнял ваш приказ, государь! Вы же сами велели мне добиться дружбы герцога Ланкастерского, и я сделал это.

Не без труда Ричард взял себя в руки.

— Похоже, он вам доверяет, как самому себе!

Луи решил скрыть от короля, что оказался разоблачен. Признание лишь усложнило бы ситуацию.

— Да. Он сам послал меня сюда.

— С каким заданием?

— Простите меня, государь… вы должны подписать акт об отречении от престола.

Едва успел он произнести эти слова, как Ричард вновь накинулся на него, вцепившись прямо в горло. Осторожно, но решительно Луи освободился с помощью левой руки.

— Ради всего святого, выслушайте меня! За дверью ждет другой человек. Его зовут Экстон, но он может носить имя любого другого злодея. Настоящее его имя — «смерть». Если вы не подпишете, вместо меня сюда войдет он.

Внезапно Ричард впал в неистовство.

— Смерть, наконец-то!.. Дайте мне акт об отречении, чтобы я разорвал его, и пошире откройте дверь. Откройте дверь смерти, она — единственная, кто не предаст никогда.

Луи попытался было снова заговорить, но король не мог больше сдерживаться.

— Все оказалось преданным: доверие, дружба, любовь, а вы хотите, чтобы я жил? Пусть Ланкастер убьет меня! Пусть моя смерть тяжким грузом ляжет на его совесть и станет тем грехом, который раздавит его в день Последнего, Высшего Суда! Пусть вечно томится он и задыхается под этим грузом! А вы хотите, чтобы я своей подписью освободил его от адских мучений? Пусть он убьет меня! Это будет моя победа, только моя!

Луи не прерывал его, ожидая, пока пронесется буря. Затем, воспользовавшись короткой передышкой, когда король собирался с силами, заговорил тихо, тоном заговорщика.

— Вы должны жить, чтобы править, ваше величество! У вас много сторонников, и они как раз сейчас собираются с силами. Вы окажетесь свергнуты, а Ланкастер коронован, но это будет самое короткое правление за всю историю Англии! Мы уничтожим его, клянусь вам в этом! Он будет разрублен на кусочки! Вы выйдете из Тауэра, чтобы полюбоваться, как его голова будет водружена на кол при въезде на Лондонский мост!

Ричард молчал. Луи не хотел терять преимущества и говорил со всей убежденностью, на какую только был способен. На самом же деле он далеко не был так уж убежден во всем том, что с такой страстью описывал несчастному королю. Прежде всего, у него не имелось никаких сведений о назревающем заговоре, и он понимал, что все не так-то просто. Но это единственный шанс, и его необходимо использовать.

В конце концов, король бессильно опустился на свое убогое ложе.

— Дайте документ!

Луи вынул свиток из дорожной сумки, привязанной к поясу, в которой имелись, кроме этого, перо и чернила. Пока Ричард читал, Луи внимательно смотрел на короля. Впервые за все это время посланник Ланкастера обратил внимание на то, как сильно сдал Ричард. Он был грязен, небрит, одежда свисала лохмотьями.

Наконец Ричард II подписал акт. Возвращая документ, он спросил:

— Вы навещали королеву?

Луи, как и все остальные, не видел маленькой Изабеллы, которая фактически оставалась пленницей в своей комнате. Но он решил солгать.

— Да, государь. Она держится великолепно.

— Как вы думаете, мой кузен позволит ей навестить меня?

— Какое это имеет значение? Ведь скоро она окажется на троне рядом с вами!

— Обязательно передайте ей мои самые нежные чувства. Вы ведь передадите, не правда ли?

— Да, государь.

— Хорошо. Я удовлетворен.

Ричард II вытянулся на ложе и отвернулся к стене. Подойдя к дверям, Луи постучал. Ему открыли, и он молча вышел.

Когда Луи покидал гостиную, она была пуста. Теперь же, когда он возвращался от короля, в ней было черно от людей. Там давали прием. Но герцог Ланкастерский заприметил своего посланника издали, и окликнул его:

— Подойдите, сир де Вивре!

Все с почтением склонились перед тем, кто был объектом столь явной благосклонности. Луи подошел к герцогу, преклонил колени и протянул пергамент. Увидев внизу долгожданную подпись, Ланкастер протянул ему руку.

— Встаньте, граф Дембридж!


***


Официальное отречение от престола короля Ричарда II состоялось в понедельник 29 сентября 1399 года, в День святого Михаила. По приказу герцога Ланкастерского все прелаты, рыцари и именитые граждане Лондона прибыли в Тауэр.

Ричард II вышел во двор тюрьмы в сопровождении двух стражников. На нем была королевская мантия, в руках — скипетр и корона. Луи, видевший его всего две недели назад, нашел, что король сильно похудел. Нарочно ли Ричарда морили голодом или его так измучили перенесенные страдания? Во всяком случае, мантия болталась на нем, корона явно была велика для его головы, а скипетр он удерживал с трудом. Казалось, Ричард был чем-то одурманен. Он шагал, вперив неподвижный, почти безумный взгляд в толпу самых высокородных англичан. Там были: архиепископ Кентерберийский, епископы, герцоги, графы, владельцы крупнейших поместий, университетские профессора и буржуа, призванные стать свидетелями отрешения монарха от власти…

Луи знал, что в эту самую минуту король, должно быть, цепляется за малую надежду, которую заронил в нем сир де Вивре, когда говорил о якобы назревающем заговоре; но действительно ли Ричард верил в этот заговор? Казалось, он дошел до предела. Король Англии стал похож на ту старую, больную клячу, на которой его заставили проехать по всей стране.

Герцог Ланкастерский вышел королю навстречу. Стражники отступили, и Ричард II зачитал текст, подписанный им две недели назад:

— Я был королем Англии, герцогом Аквитанским и государем Ирландским в течение двадцати двух лет. Королевство, герцогство, сеньорию, все свое наследство я уступаю Генриху, герцогу Ланкастерскому, и перед всеми прошу его принять мой скипетр…

С этими словами Ричард протянул кузену скипетр.

— Мою мантию…

Он снял ее с себя, оставшись в жалких лохмотьях, и принялся дрожать от холода, между тем как его кузен невозмутимо облачился в пышное одеяние.

Ричард продолжил:

— И мою…

Голос его дрогнул:

— …мою корону.

При полном молчании герцог Ланкастерский возложил королевский венец себе на голову. После этого стражники вернулись, схватили пленника и грубо поволокли его прочь, словно вора, только что застигнутого за кражей.


***


Коронование Генриха, герцога Ланкастерского, состоялось 13 октября, в День святого Эдуарда. Последним английским королем, носящим это имя, был Генрих III, сын Иоанна Безземельного, правившего одновременно с Людовиком Святым. Следовательно, Генриху Ланкастерскому суждено было стать Генрихом IV.

Церемония отличалась неслыханной пышностью. Сначала будущий суверен исповедался в придворной часовне, где прослушал три мессы подряд. Затем он вышел оттуда, чтобы присутствовать на мессе в честь собственной коронации.

Генрих направился к Вестминстерскому аббатству под шелковым балдахином, который на серебряных шестах несли четверо горожан из Дувра. За ним шагали: справа — его старший сын Генрих, а слева — граф Нортумберленд, недавно назначенный маршалом, со скипетром в руке. За ними следовал весь кортеж со священниками во главе.

После церемонии в главном зале состоялся пир. Маргарита сидела рядом с Луи, поскольку король потребовал, чтобы по такому случаю присутствовали все придворные дамы. Трапеза подходила к концу, когда в зал ворвался рыцарь в полном турнирном облачении. Он поднял забрало своего шлема и угрожающе воздел копье.

— Я, сэр Даймок, бросаю смертельный вызов всякому, кто осмелится утверждать, будто Генрих не является законным королем.

Луи вздрогнул. Что это могло значить? Стало ли что-нибудь известно о заговоре? Но сосед по столу его успокоил. Речь шла о традиционной роли, возложенной на семейство Даймок: они обязаны вызывать на поединок всякого, кто оспорит легитимность короля. Отец этого Даймока проделал то же самое на коронации Ричарда II, и, разумеется, охотников сойтись с ним в единоборстве не нашлось. Нынешний раз также не явился исключением, и сэр Даймок удалился на лошади, трижды прогарцевав по кругу.

Вечером Луи и Маргарита смогли уединиться, наконец, в отеле Бретань, и Луи получил первые известия о заговоре. Они оказались обнадеживающими. Заговорщики правильно поняли причину отсутствия сира де Вивре и приняли его жену. Уверенная в том, что ее никто не заподозрил, Маргарита посещала их одного за другим под предлогом разного рода торговых сделок.

Главой заговорщиков был Солсбери. Помимо него, в деле участвовали епископ Карлайл, графы Кент, Холланд и Ратленд, сэр Деспенсер и капеллан Модлен, у которого имелась одна особенность: внешне он был точной копией нового короля, что могло бы оказаться весьма полезным в случае необходимости.

В Дембридже Маргарита также не сидела без дела. Своему начальнику стражи, Томасу Булю, человеку, безраздельно ей преданному, она велела набрать еще людей и обучить их как следует, не объясняя, зачем это понадобилось. Мало того, своим крестьянам Маргарита Дембридж приказала тренироваться в стрельбе из лука. В нужный день она смогла бы доставить заговорщикам сотню стражников и пять сотен лучников, во главе которых встанет Луи.

Они проговорили очень долго, и ночь, которую они провели вместе, была слишком короткой и слишком тревожной, чтобы они смогли в полной мере насладиться ею. На следующий день Маргарита вновь отправилась в Дембридж, а Луи, новоиспеченный граф, остался в Лондоне вместе с прочими придворными.

Его занимала одна важная проблема: судьба Шарля. Решающее столкновение неминуемо. Надлежало непременно отправить мальчика во Францию, к герцогу Орлеанскому, но как сделать это, не привлекая внимания?

Решение подсказало ему французское посольство, прибывшее в Лондон в День всех святых. Во главе его стоял граф де Сен-Поль. Генрих IV принял его со всеми подобающими почестями, поклявшись, что политика, проводимая королем Ричардом, останется неизменной. Обещанный прежним королем мир нарушен не будет.

Он даже позволил посланнику увидеть Изабеллу. Девочка, которой исполнилось уже десять лет, сидела в своей комнате одна и плакала. Граф де Сен-Поль попросил позволения увезти ее, но Генрих отказал. Ее приданое еще не выплачено до конца, а пока этого не произойдет, из Англии она не уедет. Он также запретил Изабелле встретиться со свергнутым королем. Впрочем, из соображений безопасности последний был увезен из Лондонского Тауэра и отправлен в Понтрефакт, один из Йоркширских замков.

В те дни, когда французское посольство находилось в Англии, графу де Сен-Полю удалось наедине переговорить с Луи. Они тихо беседовали в самом темном, неосвещенном углу большого зала.

— У вас есть для меня поручение? — спросил де Сен-Поль.

— Да. Могли бы вы на обратном пути заехать в замок Дембридж, забрать оттуда моего сына Шарля и передать его крестной, Валентине Орлеанской?

— Я сделаю это. Но поручение…

— Это и есть мое поручение. Если отец и мать готовы расстаться со своим ребенком, значит, им угрожает нешуточная опасность.

— Готовится что-то серьезное?

— Моя жена вам все расскажет.

Им пришлось расстаться: на них уже стали косо поглядывать.


***


4 января 1400 года незнакомый слуга нашел Луи и велел ему в спешном порядке следовать в Дембридж. Он прибыл туда тем же вечером и нашел Маргариту в зале, увешанном охотничьими трофеями. Первым делом он задал жене вопрос, который интересовал его более всего:

— Граф де Сен-Поль приезжал за нашим сыном?

— Да, и даже успел сообщить мне через одного странника, что ребенок уже у Валентины.

Луи удовлетворенно улыбнулся. Только тогда он поинтересовался судьбой заговора.

— Когда все случится?

— Послезавтра, на Богоявление. Генрих IV собирается праздновать в Виндзоре. Участники заговора сделают вид, будто намереваются устроить турнир в Кингстоне. Каждый прибудет туда пятого вечером в сопровождении непомерно большого эскорта. С нашей сотней стражников и пятьюстами лучниками наберется около тысячи рыцарей и три тысячи лучников.

Луи одобрил про себя подобный расклад. Задумано неплохо. Между тем Маргарита продолжала:

— Утром шестого войско отправится в Виндзор. Расстояние невелико. Наши люди окажутся там сразу после утренней мессы. Замок хорошо укреплен, но неожиданность сыграет свою роль. Главная задача — убить короля. Его место займет капеллан Модлен. Он отдаст приказ освободить Ричарда.

Луи одобрил этот план. Все складывалось прекрасно. Оставалось уточнить подробности.

— Что вы сказали Томасу Булю и своим крестьянам?

— Я скрыла от них правду. Как и все простые люди, они очень любят Генриха. Я объявила им, что речь идет о спасении Англии, вот и все.

Было уже поздно… Луи и Маргарита отправились в спальню. Им бы хотелось, чтобы их ночь была нежной, как те лондонские ночи, когда они открыли для себя друг друга заново. Но именно эта ночь, вопреки ожиданиям, стала неистовой, яростной, бурной. Оба слишком хорошо понимали, что, возможно, она последняя.

Утром Маргарита протянула мужу кошелек с золотом.

— Это вам пригодится, если дела обернутся плохо.

— Если дела обернутся плохо, я тотчас же вернусь сюда за вами, и мы поедем во Францию к нашему сыну.

Маргарита закрыла глаза.

— Да, хорошо… К нашему сыну… Уезжайте скорее!

Во дворе рядом со своим начальником, Томасом Булем, толпились стражники, здесь же были и крестьяне с луками и стрелами. Луи быстро, почти украдкой коснулся губами губ жены и тоже вышел во двор.


***


Они ехали весь день. Томас Буль гарцевал во главе войска, такого же молчаливого и сосредоточенного, как и он сам. Луи ценил это молчание, хотя этот человек со своей окладистой бородой и уже наметившимся брюшком физически был ему почти неприятен. Смутно Луи ощущал, что это не самый порядочный и не самый умный соратник. Но все это не важно, лишь бы он хорошо сражался. Когда Генрих IV умрет, а Ричард выйдет на свободу, все мелкие симпатии и антипатии не будут иметь никакого значения.

Как и было предусмотрено, они прибыли в Кингстон к вечеру. Там был огорожен большой кусок территории, установлены перила с трибунами по обеим сторонам: все приготовлено для турнира, который не состоится. Вокруг выросли палатки заговорщиков.

Луи зашел к графу Солсбери. Сей представительный господин встретил его весьма тепло и приветливо. Он поблагодарил Луи за помощь и выразил искреннее восхищение его женой и ее неутомимой энергией. Маргарита служила связующим звеном между заговорщиками, она ходила от одного к другому и передавала сведения. А, кроме того, деньги, которые она щедро раздавала участникам заговора, были совсем не лишними.

В сопровождении графа Луи обошел весь лагерь. Более всего его поразила внешность капеллана Модлена, который поселился в палатке, куда никто не имел права войти без разрешения Солсбери: можно было подумать, что это брат-близнец Генриха IV!..

Представившись по очереди всем участникам заговора, Луи задал один вопрос:

— Где граф Ратленд? Я его нигде не видел.

Граф Солсбери очень удивился:

— Правда… Его здесь нет. Наверное, скоро появится.

Пора было ложиться отдыхать, назавтра предстояло рано вставать. Луи ушел в палатку, которую слуги соорудили специально для него, и, как и всякий раз, когда его ожидало серьезное и значительное событие, крепко заснул.

Разбудил его голос Томаса Буля:

— Монсеньор, просыпайтесь, пора!

Луи поднялся. Было еще довольно рано. Воздух казался влажным и холодным; начинался тринадцатый день января, которому, возможно, суждено было стать важной датой — днем оглушительной победы.

Войско двинулось в путь. Из осторожности заговорщики не рассказали людям о цели похода. Вскоре вдали показался замок. Заметив его, Томас Буль резко отпрянул назад, натянув поводья.

— Это же замок короля!

— Да. И мы спасем Англию!

— Но…

— Никаких «но»! Вперед!

В ту же самую секунду этот же самый приказ — «вперед!» — был отдан всем воинам, и армия бросилась в атаку. Но никакого сражения не произошло. Ворота Виндзорского замка стояли открытыми, и смятый бурным натиском гарнизон сопротивления не оказал… Луи, прекрасно знавший расположение комнат, сразу же устремился в королевские покои. Рядом с ним бежали Солсбери и другие. Они резко распахнули дверь, и все застыли на пороге: в спальне никого не было, кроме одного, дрожащего от страха слуги. Граф Солсбери бросился к нему с мечом.

— Где король?

— Уехал еще вчера, монсеньор.

— Почему?

— Не знаю, монсеньор.

Тогда к слуге приблизился Луи.

— К королю никто не приезжал?

— Приезжал, монсеньор. Граф Ратленд.

Поднялся общий крик ярости: Ратленд их предал! Будучи человеком энергичным и деятельным, Солсбери первым пришел в себя. Он обратился к рыцарю, стоявшему рядом. На том