Book: Власть



Власть

Марк Олден

Власть

ДЭ – китайское слово, обозначающее взаимодействие Инь и Ян или результат влияния друг на друга положительных и отрицательных жизненных сил. Иногда его переводят «Власть».

Чтобы жить полной и энергичной жизнью, чтобы истинно оценить подарки, которые нам дарит жизнь, нужно испытать взлеты и падения, пьянящую радость от покорения горной вершины и тихий спуск в долину, и принять, и наслаждаться как тем, так и другим. Жизненные вершины воодушевляют и вселяют энергию; но даже в самой низкой долине можно отыскать ростки радости... Любая попытка изменить этот природный закон была бы тщетной.

Дэвид Чоу и Ричард Спенглер.

«Кун Фу: История, Философия и Техника.»

Буси – Японский воин, который следует кодексу чести бусидо, где особое значение придается чести, преданности, долгу и повиновению.

1

Манила

За тринадцать лет, в течение которых Леон Баколод совершал поджоги, он погубил тридцать семь человек.

Сам он при этом ни разу не пострадал и ни разу не был арестован. Свое везение он объяснял заботой девы Марии, которой поклонялся преданно и страстно.

Невысокий, с приятной мальчишеской внешностью и прилизанными, коротко остриженными волосами, двадцатилетний филиппинец Баколод имел волчью пасть, мешавшую ему есть и разговаривать. Перед каждым поджогом он приносил богоматери цветы в церковь Квипо и читал молитву перед Черным Назареянином – статуей Христа в натуральную величину вырезанной из черного дерева в семнадцатом веке мексиканскими индейцами и привезенной в Манилу на испанском галеоне.

Религия была для Баколода страстью и прибежищем; фанатичная вера приносила ему громадное удовлетворение.

В одну из влажных мартовских ночей он вышел из церкви, перебирая пальцами бамбуковые четки.

На нем была серая фуражка, светло-серая рубашка и темно-серые брюки охранника Талтекс Индастриз. В руке он нес фирменную сумку для покупок из «Рустана», популярного манильского универмага, где незадолго до этого работал сторожем, пока его не выгнали за то, что он воровал в магазине мелкие товары, прикрепляя их к внутренней поверхности брюк.

К подбородку его была приклеена небольшая, телесного цвета полоска ткани. В этот день он побрился три раза. Выбрил даже ноги и руки до локтя.

В сумке у него лежала двухлитровая жестяная канистра с бензином, пара резиновых перчаток, пачка сигарет и несколько книжечек-спичек. В сумке находились также голубое платье, черные, застегивающиеся на лодыжках туфли, набитый ватой лифчик, красная кожаная сумочка и черный нейлоновый парик.

В красном «датсуне» 1983 года выпуска Баколод направился на юг по бульвару Рохаса, оказался за городом и поехал вдоль Манильского залива, минуя яркие огни роскошных прибрежных отелей и Культурного Центра, расположенного на двух тысячах акрах отвоеванной у моря земли. Центр, со своими музеями, выставочными залами и театрами, фактически сам являлся городом. Имелда Маркос, тогдашний губернатор Манилы, затратила на его постройку бессчетное число миллионов, и Баколод почитал ее почти как деву Марию.

Один владелец ресторана, мусульманин, посмел сказать, что миссис Маркос отдает только то, что забирает у других, и Баколод покарал его, устроив в ресторане пожар, во время которого погибли трое вьетнамцев, помощники официанта. Год спустя он спалил дом политического противника Имелды Маркос; у того были парализованы руки и ноги, и он погиб в пламени вместе с двумя малолетними внуками. Баколод наблюдал за этим пожаром из квартиры в китайском квартале, где жил вместе с карлицей-проституткой: при этом они ели гуаву и пили тростниковый сок. Поджигатель был абсолютно предан своей стране и ее лидерам.

Однако характер его преступной деятельности не отличался постоянством. По поручению домовладельцев и других бизнесменов он поджигал их имущество, а они получали за это страховку. С другой стороны, когда Баколода охватывало страстное желание совершить поджог, ничто не могло остановить его. Он не мог дать разумного объяснения своим действиям.

Его мать была проституткой, и собственный ребенок не интересовал ее, тем более, что судьба наградила его «волчьей пастью» и эпилепсией. Она исчезла, бросив его в приюте для дефективных детей, где его насиловали взрослые ребята, пока он не облил керосином и не поджег их вожака. Приют этот Леон Баколод покидал одержимый желанием поджигать и разрушать.

Сама мысль о пожаре приводила его в трепет. Вызывала сильное половое возбуждение. Он делался ненасытным. Карлица-проститутка, Хузияна де Вега, предостерегала его, рассказывая о мужчинах, которые буквально затрахивались до смерти. «Не удивлюсь, – говорила она, – если однажды ты кончишь и тут же скопытишься».

Она также любила подшучивать над его «волчьей пастью», утверждая, что говорить нормально ему не дает его член, который так велик, что оттягивает язык.

* * *

Незадолго до одиннадцати Леон Баколод миновал предместья Манилы и поехал по сельской местности.

За городом температура резко упала. Прохладный ночной воздух, насыщенный запахом диких орхидей и пропитанных дождем бамбуковых лесов, был очень приятен. В ярком свет фар машины и рядом с ним метались пестрые бабочки. Баколод улыбнулся, когда огромный серебристый орел, который когтями и клювом терзал лежащего возле дороги дохлого питона, взлетел при приближении «датсуна».

Дороги все еще были влажными после прошедшего дождя. Но вести машину было несложно, поскольку Баколод хорошо ориентировался в этой местности. Столица с ее запруженными машинами, улицами и неуправляемыми водителями осталась позади. Манильские автолюбители были лихими ребятами: они носились по улицам с безумной скоростью и пугали до смерти как пешеходов, так и водителей. Подружка Баколода, Хузи, называла их чудотворцами, имея в виду, что они только чудом избегали аварий.

Баколод проехал ветхие лачуги, китайское кладбище и развалины церквей и монастырей, разрушенных во время Тихоокеанской войны. На своем пути он встретил только двух велосипедистов и переделанный под автобус американский джип времен второй мировой войны. Местные жители прозвали его «джиппи».

Через десять минут «датсун» свернул с шоссе и по грунтовой дороге начал подниматься по склону, покрытому высокими соснами. Тут же машина угодила в выбоину, толчок подбросил Баколода над сиденьем, и голова его резко дернулась.

– Черт подери! – закричал он. Малейшее повреждение машины заставляло его нервничать. Он постоянно возился со своим «датсуном», регулировал, как мог, мотор и мыл машину несколько раз в неделю. Даже небольшая царапина на ее поверхности могла привести его в ярость.

Радиоприемник в машине был настроен на передачу со стадиона Ризал, где проходил бейсбольный матч. Баколод предпочел бы послушать хай-алай: как и все филиппинцы, он обожал эту игру. Новое правительство запретило эту игру под предлогом того, что она аморальна. По той же причине были закрыты все казино.

Он ненавидел новое правительство и особенно ненавидел миссис Акино – высокомерную святошу, которая это правительство возглавляла. Внешне она казалась ангелом, спустившимся на землю, чертова святоша.

Но Баколод слишком хорошо знал самого себя, чтобы верить в чью-то ангельскую чистоту. Миссис Акино была политиком, а значит не кем иным, как только мошенницей и шарлатанкой, ничтожеством, изображающим из себя богиню.

Вскоре фары «датсуна» осветили дорожный знак с надписью: «Зона Свободной Торговли – Талтекс Индастриз: три километра». Баколод прикусил нижнюю губу. Три километра. Он опустил руку с руля и тронул себя за мошонку.

Он продолжал ехать по грунтовой дороге вверх по склону через лес и напрягся, когда проезжал небольшой тоннель, потому что с потолка его свисали летучие мыши, целые гроздья летучих мышей с заостренными ушами, сложенными, клиновидными крыльями и когтистыми лапами. Выхваченные из темноты фарами машины, они неожиданно отрывались и летели прямо на машину, вгоняя Баколода в дрожь, пролетали мимо и вылетали из тоннеля в направлении тайных, заранее выбранных и только им известных мест охоты.

Сердце Баколода тяжело застучало в груди, и он вдавил педаль газа до упора.

Через несколько секунд он оказался на вершине горы в чистом ночном воздухе, на покрытой черным асфальтом автостоянке, с которой открывался вид на потухший вулкан. Он прибыл в Зону Свободной Торговли – территорию в двадцать два акра, огражденную кирпичной стеной с колючей проволокой наверху.

В Зоне Свободной Торговли (ЗСТ) находился Талтекс Индастриз – американский завод электронной аппаратуры, где кремниевые пластинки собирались в интегральные схемы и спаивались в монтажные платы. На Филиппинах Талтекс Индастриз привлекали возможности вложения капитала, освобождения от налогов, запрет на профсоюзы, а главное – неограниченные ресурсы рабочей силы в лице молодых женщин, готовых согласиться на зарплату и условия труда, на которые не соглашались мужчины.

Баколод подумал о пожаре, и у него наступила эрекция.

Хотя автостоянка почти вся была занята автомобилями, место для своей машины он нашел без труда. Он просто подождал, пока один из ночных мастеров, горделивый, даже несколько надутый филиппинец выехал со стоянки в своем побитом «рено» и заехал в тоннель, чтобы спуститься с горы. После этого Баколод занял место мастера напротив невысокой, покрытой мхом бетонной стены, окружающей автостоянку.

Резервная автостоянка предназначалась строго для заводского начальства. Об этом извещали таблички с надписями на английском, испанском, и тагильском языках. Но Баколода ничуть не смущало, что он нарушает правила компании. Как и любой охранник во время ночного дежурства, он мог припарковать свою машину там, где ему заблагорассудится, при условии, что уедет он раньше, чем появится дневной управляющий – противный маленький мусульманишка.

Захватив сумку, он вышел из машины, закрыл дверцу и убедился, что она заперта. За шесть месяцев его работы охранником Талтекс Индастриз машину Баколода обворовывали дважды. У него украли магнитофон, пару туфель из шкурки ящерицы, черную кожаную куртку и небольшую статуэтку девы Марии из нефрита, которая была приклеена к приборной доске. Однажды у него украли даже персональный компьютер, который он сам стащил на заводе электронной аппаратуры.

Все украденные вещи, за исключением компьютера, ему подарила Хузияна де Вега, и он очень огорчался, что потерял ее подарки. Возможно, их украл кто-нибудь из его приятелей охранников. Кто мог еще забраться сюда? Охранники же могли спокойно разгуливать по всей территории ЗСТ.

Если не считать этих потерь, Баколоду нравилась его работа. По сравнению с его прошлой деятельностью, когда он таскал надгробные камни с могил, сбивал надписи и перепродавал надгробия подешевле, она казалась ему шагом вперед. Что особенно ему нравилось в ЗСТ, так это чистый сельский воздух и неторопливое хождение, которые были недоступны в городе.

На вершине горы не было таких толп, как в Маниле, население которой превысило восемь миллионов и продолжало увеличиваться. Филиппинцы уклонялись от регулирования рождаемости. Причиной этому были строгий католицизм и традиционное азиатское стремление иметь большую семью, которая позаботится с тебе на старости лет. Как говорила Хузияна де Вега, зачем филиппинцам планирование, когда им нужен прирост семьи.

Стоя на темной автостоянке возле своей машины, Леон Баколод взглянул на свои часы – «Патек Филиппс» с золотым корпусом, золотым ремешком и украшенными драгоценными камнями стрелками. Ничего подобного у него никогда не было. Эти часы месяц назад ему подарила Хузи по случаю его двадцать первого дня рождения. Она украла их у одного из своих клиентов, бизнесмена из Гонконга, одурманив его наркотиком.

На задней стороне корпуса была выгравирована надпись на кантонском диалекте китайского языка – какая-то романтическая чепуха от жены этого бизнесмена. Баколод собирался вытравить надпись в ближайшее время.

Было половина двенадцатого.

Он не должен опоздать. Предстоящий пожар будет важным, возможно, самым важным в его жизни. Китаец с вкрадчивым голосом и элегантными манерами, который его нанял, дал ясно понять эму это. Чтобы никаких ошибок, сказал он Баколоду. Ему не простят ни промахов, ни погрешностей.

Ты обещал мне хорошо выполнить работу, сказал ему китаец, этого я от тебя и жду. Разумеется, он, таким образом, угрожал Баколоду. Предупреждал так же хитро, не в открытую, как делал все остальное.

После этого разговора в душе поджигателя осталось смутное беспокойство. Ни для кого не было тайной, что китаец с вкрадчивым голосом был членом крупнейшей гонконгской Триады.

Триада – самая мощная преступная организация в мире. Если она твой враг, мир оказывается прозрачным. Спрятаться от нее невозможно.

Договариваясь о совершении поджога, Баколод мысленно спрашивал себя, не поспешил ли он. Не станет ли этот пожар последним в его жизни? Несколько минут он даже всерьез подумывал о том, чтобы уйти от вежливого китайца. Да, Баколод вполне подходил для этого задания: он был опытным поджигателем и мог входить в ЗСТ, не вызывая подозрений. С другой стороны, он еще не собирался расставаться с жизнью.

В конце концов он решил принять предложение. Ему очень были нужны деньги. Тебе заплатят американскими долларами, сказал китаец. Вожделенные американские доллары, а не филиппинские песо.

Баколод и Хузияна де Вега любили тратить деньги, кидая их направо и налево. Она осыпала его подарками, надевала каждый день новые наряды и покупала дорогие лекарства, чтобы отладить работу желез внутренней секреции, неполадки с которыми были причиной карликовости. Она платила барменам, водителям такси и гидам за то, что они снабжали ее клиентами, ищущими необычных эротических ощущений.

И еще она пристрастилась к наркотикам. Один из ее постоянных клиентов, хранитель музея Филиппинского искусства, познакомил Хузияну со спидболом[1], и теперь маленькая проститутка почти ежедневно курила смесь героина с кокаином. Баколоду эта гадость не нравилась. Несколько затяжек – и его начинало тошнить.

Его вполне устраивала марихуана. Лучшие сорта ее – Кона Голд, Мауи Вауи, Пуна Баттер – привозили в Манилу с Гавайский островов, и все равно они стоили меньше, чем спидбол.

Свои деньги Баколод тратил на машину, делал ставки на петушиных боях и собирался уехать из перенаселенной Манилы вместе с Хузи, и посетить некоторые из семи тысяч филиппинских островов. Он также заказал специальную мебель ручной работы, которая соответствовала лилипутским размерам Хузи. Он на все был готов, чтобы сделать ее счастливой.

Они планировали съездить на каникулы в Лас-Вегас и побывать в Диснейленде, что в Южной Калифорнии. И к тому же он уже думал о том, чтобы купить новую машину. Поэтому, когда Леон Баколод ответил «да» китайцу, он думал прежде всего о деньгах. Но и не забывал об удовольствии, которое получал от любых пожаров, происходящих в любое время.

Однако разговаривать с вежливым китайцем было очень непросто. Во-первых, он был очень уклончив. Его трудно было вызвать на откровенность. Баколода восхищали его элегантная одежда, изысканные манеры и привычка очень тщательно подбирать слова. Восхищал его ум, работающий как компьютер. Баколод видел в нем человека умного, который внушает уважение.

Но стоило разгневать китайца, он становился смертельно опасным. Его ненависть не знала предела. Баколод слышал историю, как он ждал пятнадцать лет, чтобы отомстить одному малайцу, выдавшему его полиции.

Пятнадцать лет малаец считал, что его предательство давно забыто. Он готов был спорить, что дело это давно уже стерлось из памяти всех имевших к нему отношение.

Но китаец с вкрадчивым голосом ничего не забыл и не простил. Решив, что момент отмщения настал, он сделал все в истинном духе Триады. Он плеснул в глаза малайца кислотой, а затем распорядился, чтобы тому перерезали подколенные сухожилия. Теперь слепой малаец ползает по улицам Манилы, просит милостыню и служит напоминанием о том, что китаец ничего не забывает и не прощает.

Оставив машину на стоянке, Леон Баколод пошел по направлению к входу в ЗСТ. Вершина горы была окутана муссонным туманом, и в прохладном ночном воздухе ощущалась изморось. Сырой туман скрывал также непрошеных гостей, которые рыскали по автостоянке после захода солнца. Большие ящерицы, похожие на змей, длиннохвостые черные крысы, голодные одичавшие собаки. Все они надеялись полакомиться валяющимся там мусором или отбросами.

Проходя туманными ночам по автостоянке, Баколод каждый раз опасался, что вот сейчас крысы кинутся грызть его щиколотки, или дикие собаки примутся кусать его за яйца. Конечно, это были пустые страхи, поскольку ни с ним, ни с кем другим работающим в ЗСТ ничего подобного ни разу не случалось. Но, как любила говорить Хузияна де Вега, с нервами у Баколода не в порядке: чуть что, сразу в обиду.



У входа в ЗСТ он помахал охранникам, трем невысоким неграм с темной кожей и густыми курчавыми волосами, как у всех представителей их племени. Все трое были вооружены автоматами «узи» и жевали динугуан – свиные внутренности, тушенные в крови свиньи. Деревенские тупицы, только что надевшие обувь. Мужланы, приехавшие в большой город, чтобы чего-то добиться в этом мире, которых по-прежнему тянет в джунгли, где их родичи воюют луками с отравленными стрелами. Баколод улыбнулся им в ответ. Из-за этих ублюдков он разволновался.

Войдя в ворота, Баколод остановился в темноте за сторожкой, положил сумку на землю и огляделся. Было темно. Эти скряги, американцы, жалели денег на освещение. Они рассчитывали на старомодные фонари, установленные еще японской императорской армией, когда здесь был лагерь военнопленных. Бледная луна, полускрытая за серым туманом, почти не добавляла света.

ЗСТ казалась пустынной, но это впечатление было обманчивым. Баколод знал, что ночная смена в последнее время опаздывает, и рабочие, которые не спят в бараках, находятся сейчас дома. Это его вполне устраивало. Чем меньше людей шатаются по зоне, тем меньше вероятность, что они его заметят, когда он совершит поджог.

На территории зоны находились заводские цеха, склады, бараки, где жили рабочие, электрическая подстанция с линиями электропередачи. На остальном пространстве были разбросаны механические мастерские, на которых оставили след время и непогода, разваливающиеся сараи для хранения инструментов и две насосных станции. Вооруженные охранники с фонарями регулярно совершали обход территории в сопровождении доберман-пинчеров и немецких овчарок. В воздухе стоял запах серы и заводского дыма.

Со сторожевой вышки мощный прожектор водил лучом по входу в зону и автомобильной стоянке. Из сторожки кассетный магнитофон негров орал голосом Мадонны.

Всего в нескольких ярдах от того места, где стоял Баколод, находилась пустая площадь, красная почва была там плотно утрамбована паровыми катками. Если не считать голого флагштока, окруженного мопедами и мотоциклами, прикрепленными цепями к деревянным стойкам, там ничего не было.

В те времена, когда ЗСТ еще была японским лагерем для военнопленных, площадь эта служила местом умерщвления. Здесь по приказу начальника лагеря распинали пленных союзных войск, вбивая гвозди в их руки, ноги и головы. Леон Баколод, чей мир был наполнен фантомами, верил, что на площади обитают души погибших филиппинцев, китайцев и американцев. Случалось даже, что он ясно слышал их стоны ветреными ночами.

Баколод содрогнулся. У него просто волосы встали дыбом.

До войны на этом месте находилась молочная ферма, затем лечебный курорт с минеральными водами и наконец крупнейший в стране завод по производству детской игрушки йо-йо[2]. Баколод увлекался этой игрушкой, она была его хобби. Благодаря постоянным тренировкам он, к восторгу по-детски непосредственной Хузияны де Веги, освоил множество трюков с этой игрушкой. Он научился также использовать ее в качестве метательного снаряда; на Филиппинах, родине йо-йо, это воинское искусство было почти забыто, хотя с игрушкой здесь умели обращаться так ловко, как нигде в мире.

Несмотря на поздний час, в одном из заводских зданий работа шла полным ходом. Баколод видел свет, проходящий сквозь закопченные разбитые окна, слышал шум работающих станков и генераторов. Был слышен также скрипучий голос индийца, заведующего цехом: он ругал рабочих на тагильском, английском и бенгальском языке, который был для индийца родным. Как говорила Хузияна де Вега, если ты работаешь на Талтекс, то все это дерьмо начинается с момента, когда тебя нанимают, и кончается, когда ты отбрасываешь копыта.

Баколод, стоявший за сторожкой, поднял свою сумку и направился к площади. Вдруг он замер и посмотрел налево. У него сильно застучало сердце, несколько секунд он прислушивался, затем, спотыкаясь, заторопился обратно. Он боялся, что его увидят.

В темноте он дотронулся до висевших на шее бамбуковых четок и увидел, что на площадь выезжает мототележка. В ней молча сидели два охранника. Баколод обоих знал и презирал.

Первый, Эдди Пасиг, был костлявым коротышкой, насмешливым, как черт. Этот безмозглый подлец постоянно дразнил Баколода, имитируя его неразборчивую речь и хохоча, как над самой уморительной шуткой. Зная об эпилепсии Баколода, Пасиг прозвал его «дерганым».

Другого охранника звали Фредди Бонифацио. Это был невысокий, толстый и кривоногий человечек, смешанной китайско-филиппинской крови, лучший на заводе игрок в бейсбол, считающий себя донжуаном. Он также был главным слушателем Пасига, когда тот имитировал косноязычие Леона Баколода, В данный момент Баколоду меньше всего хотелось видеть этих двух мерзавцев.

Его глаза внимательно следили за мототележкой, которая объезжала флагшток. И вдруг она остановилась.

Встревоженный Баколод покачал головой. Господи, только не это.

Он видел, как толстый Бонифацио сошел с тележки, плюнул на землю и достал пачку сигарет из кармана рубашки. Он стоял спиной к Баколоду, беспокойство которого возрастало с каждой секундой. Страх, охвативший его, все усиливался.

Резкая боль в животе заставила поджигателя упасть на одно колено. Чуть не плача, он прикусил большой палец, пока не почувствовал на языке вкус крови. Зажав в кулаке распятие своих четок, он начал шепотом повторять имя девы Марии. Если что-нибудь случится, китаец наверняка убьет его.

С другой стороны площади, посередине между этим открытым пространством и женскими бараками, стоял небольшой сарай для хранения инструментов. Этот сарай был местом назначения Баколода; он должен был попасть в него как можно скорее. Если Баколод пройдет через площадь, то сэкономит время и сможет избежать встречи с пешим патрулем.

Обычно Пасиг и Бонифацио объезжали площадь каждые сорок минут и затем направлялись в сторону электрической подстанции. Баколод внимательно наблюдал за ними всю последнюю неделю и знал, что они стараются не менять маршрут и не задерживаться. Никаких сюрпризов он не предвидел. Эти два болвана, Пасиг и Бонифацио казались вполне предсказуемыми. До этой ночи.

Вдруг неожиданно они изменили свой обычный образ действий только потому, что одному из них захотелось покурить. И совершенно вывели Баколода из себя. Просто ошеломили. Он вспомнил о китайце с вкрадчивым голосом. Лучше быть мышкой у кошки в когтях, чем попасть в руки Триады. Боль в животе у Баколода усилилась.

И тут он увидел женщин. Трех молодых филиппинок на дальнем конце площадки. Стройные и изящные, в летних платьях с открытыми руками и ногами, они неожиданно остановились, и смех их приятной мелодией огласил тихую ночь. Смена кончилась, и они возвращались в свои бараки.

Бонифацио позвал их. Бонифацио, этот юбочник, забыв про жену и троих детей, всегда был готов залезть на первую встречную. Женщины остановились и повернулись к нему. Сложив ладони рупором, толстый охранник крикнул им что-то на испанском. Две женщины отвергли его красноречивым взмахом руки. Третья даже не захотела отвечать. Через секунду все три пошли своей дорогой.

Отказ только раззадорил Бонифацио. Он вернулся к мототележке, залез в нее и указал на женщин. Ухмыляясь, он потер руки, а его приятель Эдди Пасиг тем временем развернул тележку и стал преследовать «конфеток», как называл женщин Бонифацио. Леон Баколод с облегчением вздохнул. Потом вскочил на ноги, перекрестился и поблагодарил деву Марию. В который раз она спасла его от врагов. Он поднял сумку и, сжимая четки, вышел на площадь.

Внутренний голос говорил ему: беги. Беги к сараю. Ты знаешь, что сделает китаец, если ты не выполнишь задания.

Но он заставил себя идти медленно. Нельзя привлекать к себе внимания, когда у тебя в сумке два литра бензина.

А если охранник или кто-то еще унюхает бензин? А если он начнет задавать вопросы? Тогда Баколоду останется только соврать и надеяться, что ему поверят.

Тогда придется отказаться от мысли о поджоге. Думать о поджоге, когда у тебя обнаружили бензин, – чистое безумие. Баколод не настолько глуп. Разумеется, он попытается все объяснить китайцу, если дело примет такой оборот. И будет надеяться, что тот ему поверит.

Он покинул площадь, вышел на посыпанную гравием тропинку и оказался в темноте. Теперь он бросился бежать. Через несколько секунд, задыхаясь и чувствуя легкое головокружение, он достиг сарая. Положив руку на дверную ручку, он огляделся и вздрогнул, когда вдали залаяла собака. Но кругом никого не было. Он вошел в небольшой темный сарай и быстро закрыл за собой дверь.

Внутри пахло машинным маслом, древесными опилками, заплесневелым тряпьем, человеческой и животной мочой. Тесное помещение было завалено негодными предметами: сломанная стремянка, устарелые станки, старая обувь, разбитая пишущая машинка, грязные электрические кофейники, пустые кислородные баллоны. Помойка, подумал Баколод. Ящик для всякого хлама.

Единственное окно без стекол выходило на женские общежития – окруженные колючей проволокой двухэтажные деревянные бараки, в которых некогда были расквартированы воины 16-й японской императорской армейской дивизии. В бараках светились окна рабочих ночной смены.

Один из бараков был совершенно темным. Баколод несколько секунд внимательно смотрел на него, затем поднял свою сумку. Времени было в обрез.

Стоя спиной к окну, в которое светила луна, он стянул с себя белые боксерские трусы, достал из сумки лифчик и голубое платье и надел их. Ладони вспотели, он остановился и вытер их о рубашку. Если он слишком разволнуется, то с ним может случиться припадок.

Он надел туфли-лодочки, черный нейлоновый парик и браслет с искусственными драгоценностями. Затем настала очередь туалетной воды, которую он купил у аптекаря из китайского квартала. Девушки с Талтекс не покупали дорогих духов, поэтому и он потратил лишь несколько песо на эту дрянь. По капельке за уши, немного на руки и – достаточно.

Открыв красную кожаную сумочку, он достал из нее небольшое ручное зеркальце, пудреницу и тюбик с помадой кораллового цвета, которую позаимствовал у Хузи. Присев под окном, он повернул зеркало, чтобы поймать свет луны, и осторожно обвел помадой губы. Теперь немного пудры на щеки, а темно-коричневый карандаш сделает его брови толще и темнее. Закончив, он посмотрел в зеркало на свое новое лицо и улыбнулся. Потрясающе.

Он спрятал свою форму и туфли, засунув их под измазанный краской брезент. Бумажник, часы и четки положил в красную сумочку. Он рисковал, надеясь, что одежду не найдут в его отсутствие. Выбора у него не было. Но к чему рисковать потерять деньги и часы? Или бамбуковые четки, освященные кардиналом Сином, святейшим на Филиппинах человеком?

Сидя у окна, Баколод коснулся четок и широко открытыми и немигающими глазами уставился на бледный осколок луны. Затем прислонился спиной к стене и, ожидая пока успокоится дыхание, стал вслушиваться в шум водопадов в ущельях, окружающих гору. Пенис под его платьем сделался твердым, как камень.

Он покинул сарай, шепотом повторяя имя девы Марии.

2

Манила– 11.45, той же ночью.

Обеспокоенная Анхела Рамос решила, что ее осведомительница напугалась и больше не появится. Осведомительницей была Элизабет Куань, двадцати четырех лет, оператор компьютеров на Талтекс, которая утверждала, что у нее есть доказательства того, что компания Талтекс Индастриз «отмывает» грязные деньги могущественного тайваньского наркокороля, известного как Черный Генерал.

Если мысль о том, чтобы противостоять ему хотя бы косвенно, испугала Элизабет Куань, то и Анхелу Рамос она тоже лишила спокойствия. Черный Генерал начал свой путь в кошмарных шанхайских трущобах, прошел через «Золотой треугольник», производящий опиум, и стал во главе жестокого азиатского преступного мира. За это время он приобрел репутацию исключительно безжалостного и двуличного человека.

У маленькой, хриплоголосой мисс Куань, которую обычно видели в одном и том же голубом платье и черных, застегивающихся на лодыжке туфлях, была, однако, веская причина стать осведомительницей. В машинном зале ее изнасиловали двое надсмотрщиков. К тому же они отсняли «поляроидом» акт насилия и теперь показывали цветные снимки своим приятелям по заводу. Мисс Куань жаждала мщения.

Она ничего не сказала об изнасиловании руководству компании и полиции. Сексуальные домогательства надсмотрщиков, особенно в ночную смену, были обычным делом. Женщины даже прозвали Талтекс «матрасной компанией», потому что им часто предлагали альтернативу: «Или ты ляжешь, или тебя выгонят с работы». А так как они боялись потерять работу, то запугать их не представляло большого труда.

Волевую и несколько претенциозную мисс Куань сломить было трудно. Она решила, что Талтекс должна быть наказана. Для достижения этой цели она разыскала Анхелу Рамос.

Стоя перед огражденным решеткой окном кухни в темном, притихшем бараке, вспотевшая Анхела Рамос посмотрела на два давно стоявших без дела бензонасоса и закурила очередную сигарету. Последнюю неделю она курила меньше, чем обычно, стараясь глубоко не затягиваться, и покупала сигареты с низким содержанием смол. Скоро она сможет уже совсем бросить курить.

Сунув руку в карман ситцевого платья, она нащупала включающийся от голоса микрокассетный магнитофон – подарок крестного отца, жившего в Гонконге. Это был очень здравомыслящий человек, обладающий интуитивной сметкой в практических делах. За день до этого он уговаривал Анхелу покинуть Филиппины ради ее же безопасности.

«Тебе сейчас очень опасно оставаться там, – сказал он ей. – Талтекс уже повесила петлю на дерево, и теперь им нужна только шея. Она вполне может оказаться твоей».

Он собирался уезжать во Флориду, «загазованный рай», как он ее называл, где в Ки-Бискайне, на берегу океана, он владел кое-какой недвижимостью. «Поедем со мной в Америку, – говорил он Анхеле. – Беги от этих гнусных злодеев, из этой нищей страны. Ты не сможешь в ней жить хорошо».

Жить хорошо? Какая там хорошая жизнь, если в результате беспощадной борьбы с Талтекс она заработала колит, опоясывающий лишай и аритмию сердца. Какая там хорошая жизнь, если она сейчас ведет борьбу против планов компании урезать начальную заработную плату с одного доллара двадцати пяти центов до одного доллара в день. О какой хорошей жизни может идти речь, если она собирается возглавить профсоюз, который администрация использовала для прикрытия своих темных дел. Еще она организовывала забастовки в виде снижения темпов работы и сидячие забастовки в знак протеста против опасных для жизни условий работы на Талтекс. Она лично критиковала руководство компании за его давнишнюю практику отказа предоставлять рабочим выходные дни, бюллетени по болезни и отпуска.

У нее не было ни мужа, ни любовника и, хотя ею восхищались женщины, с которыми она работала, – у нее было мало друзей. Такие взаимоотношения требовали жертв, к которым она не была готова в данный период своей жизни. У нее не было на это ни времени, ни сил.

Жить хорошо? Едва ли. Для этого она слишком боялась Талтекс. Эта компания обладает большей властью, чем многие правительства, но при этом никому не подчиняется и знает только свою выгоду. Ее крестный отец говорил, что эти люди ни перед чем не остановятся. «Им можно доверять не больше, – сказал он Анхеле, – чем тигру, который готовится к прыжку».

Ей было чуть больше двадцати: приятная женщина с круглым лицом и черными волосами столь длинными, что могла на них сидеть. Чтобы как-то приспособиться к влажности, оставшейся после недавнего муссона, она в эту ночь заплела волосы в косу, достающую ей до талии. Коса не давала ее волосам виться. Она не любила вьющихся волос, ни своих, ни чужих.

На Талтексе ее работа заключалась в осмотре готовых монтажных плат перед тем, как они отправлялись в Соединенные Штаты, где их устанавливали на танки, ракеты, бомбардировочные прицелы и другую военную технику. В работе для нее не было тайны или неопределенности. Она прекрасно знала, что и для чего она делает. Но не было никакой надежды на то, что когда-нибудь она получит от своей работы удовлетворение. Впереди ее ждал бесконечный монотонный труд.

Анхела боялась Талтекс, но ненавидела его еще больше. Временами ей казалось, что ненависть к компании – единственное чувство, которое доставляет ей удовольствие. Крестный отец понимал ее. «Держись за свою злобу, – говорил он. – Мне кажется, без нее ты просто не протянешь».

Благодаря этой ненависти она организовывала протесты, забастовки и демонстрации против Талтекс Индастриз. По этой причине она ждала сегодня ночью Элизабет Куань с доказательствами связи компании с азиатским преступным миром. Ненависть заставила ее организовать круглосуточную демонстрацию протеста, которая должна начаться утром, и которую Талтекс энергично пыталась расстроить.



Эта демонстрация, которая состоится на площади компании, будет посвящена памяти двух девушек-работниц, умерших полгода назад. Талтекс убила их обеих. Девушки, Нелия и Сара Рамос, были сестрами Анхелы Рамос. Сестры, которых она сама вырастила после смерти родителей и которые умерли совсем юными.

Первой погибла пятнадцатилетняя Нелия, младшая. Милая хохотушка Нелия, чьи представления о хорошей жизни ограничивались новым мотоциклом и плейером с наушниками. Ради них она и начала работать на Талтекс. Чтобы не выплачивать пособий по материнству и родам, компания заставляла всех своих потенциальных работниц проходить тест на беременность. Тех, у кого тест оказывался положительным, на работу не брали. Каждой работнице, которая добровольно соглашалась на стерилизацию, предоставлялась дополнительная выплата наличными.

Нетерпеливая Нелия хотела получить деньги как можно быстрее, без всяких задержек и ожиданий. Через неделю после того, как она начала работать на Талтекс, не сказав ни слова сестрам, она согласилась на стерилизацию. Но во время операции ей прокололи уретру, и она умерла от заражения крови. Прискорбная случайность, заявила компания.

Анхела Рамос во всеуслышание назвала ее убийством и отказалась получить денежное пособие Нелии – сто долларов.

Затем погибла девятнадцатилетняя Сара Рамос, которая проработала на Талтекс пять лет. Высокая, кареглазая Сара; гордая и импульсивная, она не признавала никаких правил, если они не выдуманы ею самой.

Когда появлялись срочные заказы или необходимо было закончить выпуск продукции к определенному сроку, Талтекс иногда заставляла женщин трудиться без сна и отдыха в течение сорока восьми часов. Администрация распоряжалась делать работницам инъекции лекарств, которые помогали им не спать и продолжать работу. Некоторые из женщин однако пристрастились к этим лекарствам.

Через месяц после смерти младшей сестры обнаженный труп Сары Рамос обнаружили в душевой барака, где она умерла от чрезмерной дозы амфетаминов. Талтекс заявила, что это самоубийство, вызванное горем. Анхела Рамос назвала и эту смерть убийством и обвинила в нем компанию.

Слезы не могли облегчить боль Анхелы. Небеса забрали у нее двух сестер, чтобы побудить ее всем сердцем противостоять Талтекс. Теперь это была ее карма, ее цель в жизни, и если она продолжит борьбу, то будет достойна небес.

Сейчас крестный отец начал играть большую роль в ее жизни. До недавнего времени он был близок с отцом Анхелы; их дружба началась после Тихоокеанской войны, когда они встретились при расследовании военных преступлений, совершенных японцами. Год назад отец Анхелы, Фидель, умер от рака желудка, и с тех пор этот мужчина, живший в Гонконге, начал проявлять по отношению к ней отеческую заботу.

Приезжай ко мне, когда тебе понадобится помощь, говорил он. Доверься мне как своему крестному отцу. Недавно он заработал немного денег и теперь приглашал Анхелу пожить у него в Гонконге. Не ее сестер, а только ее. Он сказал, что привык обходиться в доме без женщин. Анхела будет исключением. Он был обязан ее отцу очень многим и готов ради их дружбы пойти на такую жертву.

С билетом, который ей купил крестный отец, Анхела полетела в Гонконг и скоро поняла, что никогда не сможет жить там. Этот город был каким-то кошмаром. Шумным, ужасно многолюдным и грязным – грязнее даже, чем Филиппины, и люди, на ее взгляд, в нем жили чересчур обособленно: они были поглощены своими семьями, кланами и сектами. Иностранцев просто не признавали.

В любом случае, она не могла бросить сестер. Правда, Филиппины бедная страна; если ты не работаешь на какую-нибудь транснациональную корпорацию, то почти невозможно заработать на жизнь. Но она любила свою страну; она не могла оставить ее, своих сестер и их мечту: однажды всем вместе открыть свое дело.

Крестный отец сразу понял ее гнев, вызванный гибелью сестер. Из своего дома на вершине единственной в Гонконге горы Виктория он сразу начал давать Анхеле советы, как вести борьбу с Талтекс Индастриз. Он нанял Грегорио «Гринго» Арбенса, лучшего манильского адвоката, чтобы тот представлял Анхелу. Безобразно толстый, но острого ума Арбенс ездил повсюду в сопровождении кучи телохранителей, разводил павлинов и обладал, как выражается крестный отец Анхелы, «чудовищными знаниями». Он тоже обходился недешево. Но как сказал Анхеле сам Гринго Арбенс: «Я стою каждого чертова песо, которое мне платят, потому что одной добротой еще никого никогда не исцелил».

Какое-то время с помощью всяческих ухищрений он довольно успешно связывал Талтекс руки. Он помешал компании уволить Анхелу, потом не дал понизить ее в должности. Он сорвал попытку компании посадить Анхелу в тюрьму по ложному обвинению в хулиганстве и воровстве. Он же сделал так, что средства массовой информации заинтересовались Анхелой, создав для Талтекс Индастриз тем самым самую плохую рекламу за последние годы. Он также собирался подать на компанию в суд за ее роль в смерти сестер Анхелы.

Казалось, что Арбенс, ростом пять футов пять дюймов и весом 410 фунтов, который отдыхал, наигрывая на пианино пьесы Скотта Джоплина в стиле регтайм, делает невозможное. Его талант не позволил компании Талтекс Индастриз уничтожить Анхелу Рамос и сделал из нее личность, которую вся азиатская пресса называла «спасительницей филиппинских женщин». Как писал один журналист, самый толстый в истории Давид был близок к тому, чтобы сразить американского Голиафа.

Но два дня назад толстяк позвонил Анхеле в барак и сказал, что больше не может ее представлять и незамедлительно слагает с себя обязанности. Весьма обеспокоенная, Анхела пожелала знать причину столь неожиданного поступка. «Поговорите со своим крестным отцом, – сказал Арбенс. – Он знает. Мне очень жаль. Правда, очень, очень жаль».

Унаследовав вспыльчивый характер своей матери, Анхела прокляла его на тагильском, испанском и английском языках. Назвав его бессовестным толстозадым адвокатом, она спросила, как он мог так поступить с ней. Неужели он не видит, что она выбивается из сил, чтобы не потерять работу, и борется с самыми алчными ублюдками из всех, которых Бог когда-либо создал? Неужели он не видит, что она находится на грани безумия? Анхела позвонила своему крестному отцу и через несколько минут он сказал:

– Это Черный Генерал. Он знает, что вы с мисс Куань задумали, и наносит ответный удар. Первым делом он устранил Арбенса. Дальше он займется тобой, мисс Куань и мной. Начиная с этого момента нам лучше вести себя потише.

Анхела, уже пожалевшая о том, что прокляла Гринго и начавшая беспокоиться по поводу козней Черного Генерала, сказала, что приходит в отчаяние. Что им теперь делать, и как Черный Генерал узнал о ней и Элизабет? Как он узнал?

– Этот Черный Генерал – страшный человек, – сказал ее крестный отец. – Мы с ним как-то сталкивались. Ты упомянула об Элизабет Куань Гринго, а по всей вероятности, его телефоны прослушиваются. Держу пари, что за тобой наблюдает какая-нибудь марионетка и докладывает обо всем компании, а та в свою очередь передает все Черному Генералу. Сегодня вечером его люди похитили шестилетнего сына Гринго и оставили записку, в которой потребовали, чтобы он держался в стороне от тебя.

– Я об этом не знала, – ответила Анхела.

– В эту записку было завернуто правое ухо мальчика. Остальные части тела сына будут поступать Гринго ежедневно, пока он не выполнит желания Черного Генерала.

Анхела закрыла глаза.

Святая Мария, прости мне то, что я наговорила ему.

– Нет ничего глупее, чем терять время, терзая себя за прошлые ошибки, – сказал крестный отец. – Черный Генерал и мне угрожал. Либо я перестану поддерживать тебя в борьбе против Талтекс, либо меня ждут неприятности. Мне дано три дня на раздумье. Наглый ублюдок. Представляешь, даже мне не боится угрожать. К счастью, у меня нет жены и ребенка, о которых бы я беспокоился.

Но была Анхела, и если с ней что-нибудь случится, это будет ужасным горем для него. Он полюбил ее, как родную дочь. С ней ничего не должно произойти. Если она станет жертвой Черного Генерала, то он схватится с ним не на жизнь, а на смерть.

Анхела сказала, что ужасно сожалеет, что разругала Арбенса и поставила своего крестного отца в неприятное положение.

– Я обещал твоему отцу, царствие ему небесное, что позабочусь о тебе, и намерен сдержать это обещание, – сказал крестный. – Что касается меня, то я иду тем путем, который диктует мне провидение, и в любом случае скоро буду наслаждаться блаженным отдыхом в Америке, вдали от интриг, махинаций и тайных сговоров, которые делают жизнь в Гонконге столь привлекательной и в то же время отталкивающей.

А сейчас он даст Анхеле несколько советов. Анхела сказала, что собирается позвонить Гринго Арбенсу, но ее крестный отец возразил:

– Никаких звонков. Телефоны Гринго прослушиваются. Ты всегда такая упрямая?

Она извинилась, и он сказал:

– Ладно, прощено и забыто. Теперь давай выработаем стратегию твоих действий. Как только получишь информацию от мисс Куань, ты должна будешь без промедления сама привезти ее в Гонконг. Ни в коем случае не высылай ее почтой. Ни в коем случае не передавай ее третьему лицу. Никому не рассказывай.

Анхела спросила:

– А он не будет за вами следить?

Ее крестный отец ответил:

– Я ни в коем случае не умаляю возможностей и хитрости Черного Генерала, но за тридцать с лишним лет жизни в Гонконге я научился сотрудничать и интриговать с этими мерзавцами.

Для начала он собирался передать сведения мисс Куань своему приятелю в Нью-Йорке. Тот был популярным тележурналистом, действительно, хорошим журналистом. Несколько лет назад, когда этот американец был полицейским, крестный отец Анхелы спас ему жизнь. Теперь наступило время отплатить услугой за услугу.

Анхела спросила, можно ли доверять этому американцу, и ее крестный отец ответил:

– Да, можно. Несомненно, можно. Жену и дочь этого американца убили китайские торговцы наркотиками – такое не забывается. К тому же американская пресса любит копаться в грязном белье своих облеченных властью соотечественников. Подбрось ей информацию о Черном Генерале, и она доберется до руководителя или руководителей Талтекс Индастриз, которые пошли на «отмывание» грязных денег.

Крестный отец Анхелы сказал:

– Мой американский друг, дай Бог ему здоровья, когда нужно, всегда с радостью выступит против сильных мира сего. Я думаю, его заинтересует корпорация, связанная с главарем организации, торгующей наркотиками, опасными для детей. И если я правильно понимаю, интерес, который проявит к этой истории его великая страна, вызовет интерес к ней во всем мире. После этого Талтекс и Черный Генерал вряд ли рискнут принимать против нас какие-то меры.

А пока Анхела находится в большой опасности, сказал он. Ей следует покинуть Филиппины. Чем раньше она это сделает, тем лучше.

Анхела возразила:

– Я не Рэмбо.

Она не такая смелая и ее совсем не радует, что в ее жизнь вторгся Черный Генерал. Но у нее моральное обязательство по отношению к умершим сестрам, и хотя ей очень бы хотелось сбежать, она этого не сделает. Еще недели две, сказала она, и тогда я подумаю об отъезде.

Через две недели может быть слишком поздно, ответил ей крестный отец. У каждого безумца есть свой план, и Черный Генерал не исключение. Кто может гарантировать, что он не направит против Анхелы удар уже через неделю?

Она сказала:

– Я сейчас не могу уехать.

Прежде всего потому, что Элизабет Куань не сможет взять дискеты с записями, касающимися «отмывания» денег Черного Генерала, пока один из надсмотрщиков не уйдет в отпуск. Это произойдет не раньше, чем через два дня. Анхела не собирается никуда уезжать без этих дискет. Тем более сейчас, когда она так близка к тому, чтобы заставить Талтекс заплатить за убийство Нелии и Сары.

– Если хочешь поймать рыбу, – сказала она, – зачем лезть на дерево? Отомстить за сестер я смогу только здесь, а не в Гонконге.

– Значит, ты отказываешься следовать совету старика, – сказал ей крестный отец. – Что ж, твое упорство для меня не новость. Твой отец всегда мне говорил, что ты самая сильная из трех его принцесс. Он считал тебя бойцом и мечтательницей, которая многого сможет достичь в жизни. Нет, дорогая, я не стану тратить твое и свое время, требуя, чтобы ты уехала. Нелия и Сара слишком многого для тебя значили.

Но как только Анхела получит дискеты, сказал он, она должна будет бежать из страны и со всех ног мчаться в Гонконг. И никаких споров на этот раз. Просто удирай с Филиппин. Анхела до конца будет верна своему долгу перед сестрами, и столкновение с Черным Генералом неизбежно.

Он сказал:

– Поверь мне, Черный Генерал лишен всякой терпимости и симпатии к своим ближним. К сожалению, ты никогда не придерживалась мудрого изречения: «Не буди спящего тигра». И все-таки не мешало бы тебе помнить, что человек предполагает – Бог располагает. Береги себя, милая девочка. Только береги себя.

* * *

В кухне барака вспотевшая Анхела Рамос закурила еще одну сигарету, и посмотрела на часы. Время подходило к полночи, а Элизабет Куань все не было. Черт бы побрал эту маленькую китаянку. Если она в скором времени не появится, то измученная Анхела ляжет спать. Ее беспокоило, что она не встречала Элизабет Куань на территории завода со вчерашнего утра, когда они торопливо договорились об этой встрече в душевой комнате. Ну, вот Анхела, наверное, опять беспокоится без причины.

Она отошла от окна, открыла дверь кухни и посмотрела в темный пустой коридор. Элизабет Куань там не было. К общежитиям пройти было просто, при условии, что ты женщина. На входе у ворот стоял только один охранник.

Ни один из бараков не запирался. Поэтому куда, черт возьми, делась Элизабет Куань?

Закрыв дверь кухни, Анхела присела на ступеньку стремянки и, бросив сигарету на пол, раздавила ее каблуком. Она подумала о том, чтобы позвонить Элизабет Куань, которая с семьей жила недалеко от завода и приезжала на работу на автобусе. Но как назло, единственный старомодный, работающий на монетах, телефон в бараке сейчас не работал. Он сломался после полудня, и его еще не отремонтировали – это тоже выводило Анхелу из себя.

Если не считать гудения вентиляторов в комнатах, в бараке было тихо. Не слышно было девичьей болтовни, музыки кассетных магнитофонов, спускаемой в туалете воды и хлопанья дверей. Пятьдесят женщин, что в нем жили, либо спали, либо так выдохлись, что у них хватило сил лишь на то, чтобы упасть на кровать и замереть. Завод работал в несколько смен, и администрация заставляла рабочих чередовать дневные и ночные смены с промежутком в две недели. Результатом этого стали невозможность составления нормального графика работ и нарушение режима сна и бодрствования рабочих; это изматывало женщин физически и эмоционально. Все, и особенно Анхела, нуждались в гораздо более длительном отдыхе, чем тот, что они получали.

Конечно, ее крестный отец прав. Она может быть своенравной, иногда даже упрямой, но не безрассудной. Она очень много думала о том, как заставить Талтекс заплатить за смерь своих сестер, и пришла к выводу, что никогда не сможет смириться с потерей Нелии и Сары, и поэтому у нее не остается выбора, кроме как отомстить за них.

Это, однако, не означало, что она оставит без внимания предупреждение крестного отца насчет Черного Генерала. Возможно, ей действительно следует покинуть Филиппины как можно скорее и принять предложение крестного отца поехать с ним в Америку. Без Гринго Арбенса, который помогал ей в борьбе с Талтекс, здесь на Филиппинах ее ожидали большие сложности. Он охранял и защищал ее. Анхела привязалась к этому толстому человеку, игравшему регтайм на пианино, которое сделал сам. Благодаря его стараниям она стала святой Анхелой, любимицей прессы и народной героиней.

Сидя на ступеньке стремянки, она рассеянно перекатывала ногою по полу пустую банку из-под пива. Пол был завален мусором, окурками, столярными инструментами и сухой штукатуркой, оставленной рабочими. Помимо запаха краски и скипидара Анхела уловила еще какой-то неприятный запах, происхождение которого она не могла объяснить. По ее настоянию эта комната, в которой раньше хранилась мебель, теперь была переоборудована в кухню. Когда работы завершатся, женщины смогут есть здесь, а не в главном корпусе, где они часто подвергались сексуальным домогательствам со стороны рабочих мужчин.

Ни в одном из других бараков кухонь не было, и их не собирались делать. Эта кухня оборудовалась только благодаря настойчивости Анхелы. Ей еще придется побороться за то, чтобы такие кухни появились в других бараках.

В ее бараке не было столов; женщинам приходилось есть либо в своих тесных комнатах, либо в коридоре. Им приходилось занимать очередь, чтобы приготовить себе еду. Самым молодым из них было не больше тринадцати: стоило им появиться в главном корпусе в обеденное время, как мужчины начинали приставать к ним и осыпать их оскорблениями. Им оставалось либо терпеть сексуальные посягательства, либо терпеть голод. А какая работа на голодный желудок?

Анхела перестала играть с банкой из-под пива и посмотрела на два холодильника у дальней стены, откуда шел этот ужасный запах. Несмотря на оба открытых окна, он никак не выветривался. Вначале она его не почувствовала – очень уж сильно пахло краской и скипидаром. И мысли ее были заняты Элизабет Куань. Теперь она явно ощущала сильный неприятный запах.

Холодильники были новыми и блестели в свете луны. Дверцы их по краям были заклеены липкой лентой. Они не были включены – в кухню еще не подвели электричества. Запах был просто отвратительным. Даже дерьмо не воняло так мерзко.

Прикрыв рукой рот и нос, Анхела пересекла комнату и остановилась напротив холодильников. Боже! Вонь была такая, что ее затошнило. Она исходила от холодильника, который был к ней поближе. Из-за его закрытой дверцы. Зловоние становилось невыносимым.

Она достала из кармана платья электрический фонарик и включила его. В самую пору было надевать противогаз. Держа в одной руке фонарь, она другой начала отдирать с холодильника липкую ленту. Интересно, думала она, что может так отвратительно пахнуть. Неожиданно она повернулась, едва не выронив фонарь. Дверь кухни была открыта, и на пороге стояла женщина.

Изящная женщина с красной кожаной сумочкой в одной руке и большой сумкой для покупок в другой. Большую сумку она держала перед своим лицом. На запястье левой руки женщины был виден браслет, знакомый Анхеле и всем, кто эту женщину знал. Браслет из поддельного золота и нефрита, копия с итальянского оригинала. Возможно, это был ее единственный браслет, потому что других драгоценностей на ней никогда не видели.

Элизабет Куань.

– Выключи свет, – сказала женщина хриплым шепотом.

Сердце Анхелы бешено забилось в груди, она выключила фонарь и положила его в карман платья. Но перед тем, как комната погрузилась в темноту, она успела заметить знакомое голубое платье и туфли, застегивающиеся на лодыжке. Элизабет Куань не любила менять своих привычек. Маленькая китаянка опоздала. Но как говорил крестный отец, все прощено и забыто. От радости на глазах Анхелы выступили слезы; вытянув вперед руки, она бросилась к Элизабет, чтобы обнять ее.

* * *

Спотыкаясь в женских туфлях, Леон Баколод вошел в кухню и тихо прикрыл за собой дверь. Шаг вправо – и он оказался вне полосы лунного света. Повернувшись к стене спиной, он стал ждать в темноте. Большую сумку он теперь держал сбоку от себя.

Анхела уже почти подошла к нему, когда Баколод швырнул на пол красную сумочку. Затем, взяв большую сумку обеими руками, он изо всех сил ударил Анхелу по лицу жестяной канистрой с бензином.

Этот удар отбросил Анхелу назад; ошеломленная болью и неожиданностью, она сделала несколько неверных шагов, уронив на пол стремянку. Она оказалась спиной к Баколоду; он снова взмахнул сумкой и ударил ее в правый висок. Она упала лицом вниз, опрокинув правой рукой открытую банку с разбавителем для краски; яркая голубоватая жидкость залила заваленный мусором пол, смешалась с ее кровью и длинными волосами.

Прижав сумку обеими руками к груди, поджигатель стоял над лежащей женщиной. Я жду от тебя хорошей работы, сказал ему китаец с вкрадчивым голосом. Что ж, он получит хорошую работу. Баколод не испытывал к Анхеле Рамос никаких чувств: ни любви, ни ненависти. Правда, она вечно была чем-то недовольна. С другой стороны, работа на Талтекс – не сахар, и надо отдать должное этой женщине за ее дерзость.

Хорошая работа. Достав из сумки канистру с бензином, Баколод поднял ее над своей головой и быстро опустил ее на затылок Анхелы. Он ударил ее еще раз в то же место, потом поставил канистру на пол и глубоко вздохнул. Сердце готово было выскочить из груди, руки дрожали, словно у старого паралитика. Святая дева Мария, только бы не начался припадок.

Он резко затряс головой – хороший способ привести в порядок мозги. От тряски черный парик на нем сдвинулся на лоб, закрыл глаза. Поправив парик, он пересек комнату и присел перед одним из холодильников. Как раз им интересовалась Анхела. Положив ладонь на пол, он нащупал под нижним краем холодильника ключ. Поднялся и сорвал с холодильника липкую ленту, чего не успела сделать Анхела. Под лентой был небольшой замок, который Баколод сам приделал к дверце. Он вставил в замок ключ и открыл дверцу.

Господи, какая ужасная вонь. Сморщившись от отвращения, Баколод дотронулся до голого трупа Элизабет Куань. Маленькая женщина была там, где он ее оставил; втиснутая в холодильник, она издавала жуткое зловоние. С ногами, прижатыми к подбородку, и руками, закинутыми за голову, она напоминала Баколоду курицу, готовую к жаренью.

Прошлой ночью он заманил Элизабет Куань на главный склад, в котором когда-то сушили табачные листья японские солдаты, подделав записку с подписью Анхелы Рамос. Там, за пустыми ящиками для упаковки, Баколод задушил ее и запихнул тело в новый холодильник, предназначенный для барака святой Анхелы. Почему Куань должна была умереть? Потому что этого хотел китаец с вкрадчивым голосом.

Торопливо приделав к дверце холодильника небольшой замок, Баколод залепил края дверцы коричневой липкой лентой. Потом он вызвал трех охранников, и с помощью двух тележек они доставили холодильник по назначению. Если кому-то этот холодильник и показался тяжелее остальных, то вслух он ничем не выразил своего недовольства.

В темной кухне Баколод вытащил тело Элизабет Куань из холодильника и бросил на пол. Трупное окоченение уже наступило. Она была жесткой, застывшей в позе эмбриона. И еще был этот запах. Маленькая китаянка не только разлагалась, она еще и опорожнила кишечник, испачкав внутреннюю часть холодильника. Дно камеры для хранения продуктов было замарано ее коричневым дерьмом, задняя и боковые стенки были измазаны кровью. Всего этого было достаточно, чтобы у Баколода надолго пропал аппетит.

Но он вспомнил о предстоящем пожаре и ощутил приятный зуд в мошонке.

Испытывая сексуальное возбуждение, какого не испытывал всю эту ночь, ухмыляющийся Баколод начал двигаться по комнате и лить из канистры бензин вдоль стен, на подоконники, на стремянку и деревянные плотничьи козлы. Плеснул немного на дверь, а остаток вылил на два лежащих на кухонном агрегате малярских комбинезона. Затем он поднял банку со скипидаром и разбрызгал большую часть жидкости на стены, стараясь не попасть на свое голубое платье. Платье Элизабет Куань. Оставшийся скипидар он вылил на саму Куань, на ее волосы, спину, ягодицы.

Теперь пришел черед святой Анхелы. Он посмотрел на ее мокрую от разбавителя косу, и в голову ему пришла мысль. От этой мысли он едва не спрыснул все свое возбуждение на голубое платье. Он негромко хихикнул. Всё-таки он чертовски смышленый парень.

С помощью отвертки он вскрыл еще одну банку со скипидаром и вылил содержимое на лицо, волосы и спину Анхелы Рамос. Закончив, он сел на корточки возле мертвой женщины и несколько секунд пристально смотрел на нее, слегка покачиваясь и мурлыча песню Мадонны, которую только что слышал. Вздохнул, взял сумку и поднялся на ноги. Представление начиналось. Он так долго ждал этого момента.

Он достал из сумки французские сигареты «Голуаз» и книжечку спичек, закурил одну сигарету и раскрыл книжечку, обнажив спички. Еще одна затяжка – и все готово. Он сунул незажженный конец сигареты за спички и положил книжечку возле стены в нескольких миллиметрах от полоски бензина. Такие же книжечки со спичками и горящими сигаретами он положил на подоконник, стремянку и на край открытой банки с разбавителем для краски. Пять запалов замедленного действия. Запалов на три минуты.

Времени достаточно, чтобы Баколод покинул барак до того, как пожар начнется.

Но не сразу.

Он закурил последнюю сигарету «Голуаз», глубоко затянулся и бросил ее на залитые скипидаром волосы Анхелы Рамос. Голубые язычки пламени поднялись вдоль ее косы, охватили плечи, голову, лицо. Возбужденный до предела Баколод задрал платье, обхватил свой пенис обеими руками и принялся яростно мастурбировать. Через несколько секунд он кончил и зашатался от удовольствия, дыша открытым ртом и испытывая счастье, счастье, счастье.

Грудь его продолжала вздыматься, он вытер руки о платье и пошел к двери. Неожиданно он остановился и замер. Его сумочка. Он не привык ее носить. Боже, он чуть не забыл ее. Куда, черт возьми, она делась?

Точно. Он бросил ее на пол, потому что торопился прикончить эту Рамос. Потому что очень торопился устроить пожар. Какой он все-таки болван. Теперь надо тратить драгоценное время на поиск и сумочки. Шарить в темноте было непросто, но в конце концов Баколод нашел сумочку.

Что за невезение! Сумочка упала в ящик для инструментов и раскрылась от удара. Монеты, бумажник, четки, ключи, все упало в этот чертов ящик. Бросившись на колени, обезумев от этой неудачи, Баколод трясущимися руками начал разбрасывать во все стороны гвозди, болты, отвертки, щипцы, отчаянно пытаясь разыскать свои вещи. Чуть не плача, потому что не предусмотрел этой задержки, Баколод отыскивал по одной дорогие ему мелочи и совал их в сумочку.

Ш-ш-ш-ш-ш-ш...

Звук этот раздался слева и заставил поджигателя подскочить. Баколод сразу понял, что это, и ужаснулся. Он посмотрел через плечо и увидел, что все тело Анхелы Рамос охвачено пламенем. Неожиданно он почувствовал к ней такую ненависть, что ему захотелось еще раз убить ее. Он ненавидел ее за то, что ока горела до ужаса быстро, гораздо быстрее, чем он ожидал. Он ненавидел ее потому, что теперь через несколько секунд полыхнет вся кухня.

Будто зачарованный, он смотрел, как желто-синее пламя понеслось от трупа Анхелы Рамос к стене. Баколод рассчитывал, что барак загорится в течение нескольких минут; он представлял собой лишь кучу старой высохшей древесины. Но Баколод не думал, что будет находиться внутри, когда пожар начнется. Схватив с пола сумочку, он выскочил из комнаты, захлопнув дверь. Побежал по коридору, стараясь не спотыкаться в женских туфлях.

Через несколько секунд он выбежал из барака и остановился только для того, чтобы запереть дверь ключом, который подходил ко всем замкам. У Баколода дрожали руки; он только с третьей попытки смог вставить ключ в замок. Затем, испытывая головокружение от страха, он прошел мимо коренастого лопоухого охранника на входе на территорию женских общежитий, оставив без внимания его предложение выкурить только что скрученную папиросу с ливанской марихуаной с добавлением опиума.

Через несколько минут Баколод в трусах и длинных носках, скрючившись у окна, любовался пожаром. Он ликовал. В этот миг ничто больше для него не существовало; все страхи были забыты. Он смотрел на огонь, и счастье распирало его тело, разум и душу. А когда он был счастлив, то ничего не боялся.

Пламя охватило барак с поразительной скоростью. Заполнив весь первый этаж, оно яростно перекинулось на второй. Внутри строения царили хаос и ужас. Женщины истерически кричали, моля Бога и деву Марию о спасении, однако никакие молитвы не могли снять с окон решетки или отпереть двери.

Некоторые женщины выпрыгивали из окон второго этажа, взмахивая руками, пока с криком не падали на красную землю. В соседнем бараке громко вопили женщины, оплакивающие своих обреченных подруг. Несколько подбежали прямо к огню, и, видя это безумство, Леон Баколод тихо произнес:

– Ничего хорошего из этого не выйдет, девочки. Чему быть, того не миновать.

Территория, окруженная колючей проволокой, начала наполняться людьми: охранниками, прикрывающими глаза от пламени, заплаканными, обнимающими друг друга женщинами, дико жестикулирующими и орущими заводскими начальниками. Лай сторожевых собак показался Баколоду причудливой похоронной музыкой. Ухмыляющийся поджигатель сжимал в руке свой набухший пенис. Пожар был замечательный. Несомненно, лучший пожар в его жизни.

Надев форму, Баколод поднял красную кожаную сумочку и вытащил бумажник, ключи и четки. Потом он вновь засунул руку в сумочку и тут пережил один из самых ужасных моментов в своей жизни. Он пришел в такой ужас, что едва не потерял сознание. Ловя ртом воздух, он упал на колени и начал мочиться в трусы. Его качало от тошноты, к горлу подступала рвота.

Сумочка была пустой.

Его часы остались в пылающем бараке.

3

Тайбей, Тайвань

Черный Генерал держал тигров, потому что его восхищал их независимый характер.

Он поселил этих больших кошек в своем поместье – огромном комплексе из двухэтажных зданий, крытых черепицей, соединенных садами и дворами, расположенном на покрытом буйной растительностью склоне горы Янгмин. Его звали Линь Куан Пао, и он обожал тигров.

Чтобы изучать этих животных, он выезжал в леса и джунгли Восточной Азии – их естественную среду обитания. На острове Ява он снимал, как тигры выслеживают добычу. В Индии он карандашом делал наброски тигров, плавающих в лесных озерах. В Китае он записал на магнитофонную пленку вой и мяуканье тигров, свидетельствующих о том, что они довольны.

Линь Пао узнал, что тигры – это одинокие охотники, чьи крепкие гибкие спинные хребты и мощные задние лапы позволяют быстро набрасываться на любую добычу. Они убивают, хватая жертву зубами за шею и вонзая острый клык в ее позвоночник. Смерть наступает мгновенно.

Тигры созревают в трехлетнем возрасте, поглощают в день до шестидесяти фунтов мяса и не любят сильной жары. Самки тигров спариваются примерно раз в два года и приносят в помете до шести детенышей, из которых выживают только один или два. В возрасте семи месяцев тигренок сам начинает убивать.

Линь Пао был достаточно наблюдательным, чтобы по достоинству оценить другие виды семейства кошачьих. Его впечатляли проворство гепарда и скорость бега рыси, способной догнать и схватить в воздухе низколетящую птицу. Его умиляло безжалостное честолюбие молодых львов, которые по двое или по трое приходили в стаю и убивали или изгоняли царствующего самца. Затем они убивали детенышей и спаривались с обезумевшими от горя львицами, производя на свет собственное потомство. Таким образом, молодые львы создавали и увековечивали свою общественную систему, вливая в нее здоровую свежую кровь. Эта чудовищная сила воли Особенно восхищала Черного Генерала.

Однако из всего семейства кошачьих именно тигры были любимцами Линь Пао. Ему нравилась их уверенность в своих силах; тигры охотились в одиночку, и он испытывал умиление, наблюдая, как они бесшумно передвигаются по своим клеткам. Он не уставал любоваться их красотой. Желто-зеленые глаза, загнутые когти и красновато-коричневая шкура с вертикальными черными полосами и по сей день продолжали пленять его своей магической красотой. Как и многие китайцы, он ежедневно в качестве тонизирующего средства выпивал бокал вина, настоенного на тигровой кости. Из всего огромного имущества Черного Генерала именно тигры доставляли ему наибольшую радость.

В начале марта ему подарили самку снежного барса, пойманную в горах на севере Китайской Народной Республики. Если бы тогда Линь Пао обратился к божествам, которым он поклонялся, или спросил совета у медиумов, дан-ки, как поступал прежде, то они, возможно, рассказали бы ему о будущем и убедили бы его отказаться от подарка. Возможно, они предупредили бы Пао, который гордился своей независимостью от других, что теперь снежный барс будет определять его мысли и поступки всю оставшуюся жизнь.

Этого зверя ему подарил его новый деловой партнер, и отказаться от подарка было нельзя, не унизив этого партнера. Он еженедельно поставлял Линь Пао триста килограммов опиума-сырца, и здравый смысл диктовал последнему, что дар следует принять. Тем более, что снежный барс был замечательной красоты созданием с длинной, белой шелковистой шерстью, покрытой темными пятнами. Поистине величественный зверь, думал Пао. Очень хороший подарок.

Новый деловой партнер, генерал армии КНР, был тощим мужчиной с костлявым лицом. Его недавно назначили в китайскую провинцию Синцзян. Здесь, на пакистанской границе, вдали ох пекинских властей, тощий генерал мог делать то, что ему вздумается, чем он и пользовался, переправляя дивизионные ресурсы афганским партизанам, воевавшим против русских оккупантов.

В качестве платы за эти поставки он получал украшения и золотые слитки; генерал считал, что золото это ключ, который откроет ему все двери. Часть золота он отправлял в банки Макао, Панамы и Цюриха. Остальное вкладывал в дело, которое считал весьма надежным и прибыльным, – пакистанский завод по производству героина, на котором ежедневно получали по сто килограммов опиума-сырца.

С самого начала самка снежного барса стала приносить Линь Пао хлопоты. Возбудимая и капризная, она кидалась на ухаживающих за ней людей, как только те подходили к ней близко. В неволе у нее пропал аппетит, она похудела и ослабла. Решив, что ей недостает холодного горного воздуха, как в месте ее естественного обитания, Линь Пао установил в ее клетке дорогую систему охлаждения воздуха. Приходилось также тратить деньги на врачей и дополнительную прислугу. Этот так называемый подарок оказался весьма дорогим с точки зрения денег и терпения. В снежном барсе Линь Пао обрел источник постоянных забот.

Присутствие самки барса растревожило обычно спокойных тигров: они теперь непрерывно ходили по клетке быстрыми шагами, плохо ели и пугали прислугу. Большие кошки, которые теперь непрестанно рычали, перестали быть для Линь Пао источником умиротворения. Неужели снежный барс служит дурным предзнаменованием? Неужели беды теперь обрушатся на его голову?

Линь Пао был азиатом. Его видение мира представляло собой смесь вековых религиозных и социальных обычаев со здравым смыслом, веру в сверхъестественное и боязнь неизведанного. Еще он верил, что к земным делам имеет отношение тысяча богов. В результате он был убежден, что жизнью управляют силы гораздо более могущественные, чем человек.

Неужели снежный барс служит дурным предзнаменованием? Неужели беды теперь обрушатся на его голову?

После долгих наблюдений и размышлений Линь Пао пришлось признать, что с тех пор, как он принял в подарок снежного барса, его стали преследовать неудачи. Эти неудачи свидетельствовали о том, что он больше не защищен провидением. Такие неудачи, несомненно сокрушили бы человека более слабого.

На прошлой неделе он приказал убить двух филиппинок, которые хотели раскрыть его связь с американской корпорацией, «отмывающей» его деньги. Он очень обрадовался, узнав, что с ними покончено. Анхела Рамос была особенно опасной.

Его люди в Маниле, в конце концов, покончили с ее происками. Будьте осторожны и внимательны, сказал им Пао. Они организовали пожар, чтобы не оставить следов, свидетельствующих о том, что она стала жертвой нечестной игры. Результат: власти сделали официальное заключение, что ее смерть была случайной. Люди Черного Генерала заверили его, что теперь главная проблема решена.

И тут возник крестный отец Анхелы Рамос. Не вняв предупреждению не вмешиваться в дела Линь Пао, он начал самостоятельно расследовать смерть своей крестницы. Такая активность не стала для Черного Генерала неожиданностью: этот строптивый человечишко – крестный отец Анхелы Рамос – ничего не боялся.

В его планы входила кампания против Линь Пао в американской прессе – стратегия, которая может стать для Пао губительной. Крестного отца Анхелы необходимо было ликвидировать и чем быстрее, тем лучше. Однако это нелегко сделать. Он был тихим человеком, ведущим замкнутый образ жизни, а в тихом омуте, как известно, черти водятся.

За последнее время Черного Генерала постигло еще несколько неудач. В Амстердаме голландская полиция совместно с Интерполом конфисковала его героин на сумму десять миллионов долларов; в Марселе соперничающей группировкой были заколоты насмерть трое членов Триады; в Лондоне Скотланд-Ярд конфисковал на миллион долларов оружия, предназначенного для экстремистской группы, отколовшейся от Ирландской республиканской армии; в Сиднее конкуренты похитили заведующего крупнейшим игорным домом, принадлежащим Пао.

Но крупнейшая неудача произошла в Нью-Йорке. Полицейский детектив, который регулярно переводил деньги Линь Пао на секретные банковские счета за границей, сдался вчера федеральным властям. Ему грозит сорок лет тюрьмы, если он не раскроет информацию об операциях Триады Линь Пао в Америке. Это полицейский всегда блюл свои интересы, и поэтому Черный Генерал не тешил себя надеждой на его молчание.

Детектив с детства был умным, находчивым, храбрым и жадным и, как большинство людей, остался жадным на всю жизнь. Две недели назад он и его приятель, прихватив почти два миллиона долларов, принадлежавших Триаде, отправились в Атлантик-Сити, где спустили полтора миллиона, играя в рулетку и в очко. Приятеля люди Пао казнили. Сам же агент сыскной полиции сдался сотрудникам отдела по борьбе с наркотиками.

Что именно знал этот детектив о Черном Генерале? Знал, что тот занимается торговлей наркотиками и пути, которыми они доставлялись в Северную Америку. Знал, что Черный Генерал имеет доход от игорных и публичных домов, а также от вымогательства в различных городах Америки. Знал о совершенных в Америке убийствах в борьбе за власть между соперничающими Триадами. И разумеется, он знал, как «отмываются» деньги Пао. Для американских властей, которые стремились ограничить активность Пао в их стране, этот детектив был послан свыше в ответ на их мольбу.

Черный Генерал считал этот удар весьма опасным, поскольку он последовал сразу за еще не установленными действиями, начатыми против него крестным отцом Анхелы Рамос. Все это могло иметь губительные последствия для его деятельности в США, уменьшить влияние его Триады в этой стране, представляющей собой самый доходный рынок в мире. Это могло дать повод его соперникам, которые жаждали занять его место на этой земле, называемой «Золотой горой», начать жестокую борьбу за власть.

Детективу было известно, что китайцы отобрали у итальянских банд героиновый рынок Нью-Йорка, и это делало его бесценным источником информации для американской полиции. Но знают ли они, как нелегко им придется с этим детективом? Приятный на вид и обаятельный, он в действительности был весьма коварен и опасен, человек, который мягко стелет, да жестко спать. Американцам придется с ним потрудиться. Главная их задача – это сохранить ему жизнь, чтобы он смог дать показания против Линь Пао. Для этого его круглосуточно охраняли в месте, которое считалось почти неприступным.

Линь Пао забавляла уверенность американцев в своих возможностях. Он улыбнулся, когда ему рассказали, как они бахвалятся, что никто и на милю не сможет приблизиться к этому парню, чтобы не заработать пулю в задницу. Мы его охраняем лучше, чем секретные службы президента. Он пойдет в суд, и мы уничтожим этого китайца.

Американцы были самонадеянными людьми, которые берутся за дело с верой в себя и в успех. Не прошло и часа после того, как этого детектива привезли в так называемую крепость, а Линь Пао уже знал о его местонахождении. И знал, сколько полицейских, сколько сотрудников АБН и ФБР его охраняют. Он знал даже, какими продуктами просил кормить себя детектив в заточении.

Черный Генерал имел связи в тайваньском правительстве, что распространяло его власть во всем мире. Стоило ему поднять палец, как смерть настигла члена племени Шань в Бирме, банкира инвестиционного банка в Сан-Франциско, владельца ресторана в Париже и федерального агента отдела по борьбе с наркотиками в Далласе. Те, кто думал, что Пао не сможет убить этого детектива, были на удивление недалекими людьми.

Линь Куан Пао было за шестьдесят. Большая бритая голова делала его похожим на быка, нос был приплюснут, а над пустой правой глазницей чернела повязка. Глазница по-прежнему ныла, хотя с тех пор, как он потерял глаз при покушении на него убийц, нанятых женщиной, которую он любил и которой верил, прошло довольно много времени. Во время того же покушения он потерял левую кисть: теперь вместо нее был протез в черной перчатке. На запястье протеза он носил браслет, сделанный из кожи женщины, которая пыталась его убить. Он был Головой Дракона, главой Триады «Стошаговые змеи» – так на Тайване называли ядовитых змей, укус которых был настолько опасен, что жертва умирала, не успев пробежать ста шагов.

Исключительная сила и выносливость сочетались в нем с железной волей. За грубыми манерами скрывались острый ум и хладнокровие. Высокомерный и бескомпромиссный, он презирал слабость в других. Он вынес много оскорблений на своем пути, и если впадал в гнев, то гнев его был страшен: он уничтожал каждого, кто осмеливался ему перечить, и бесполезно было в чем-либо его убеждать, пока гнев не уляжется. В Триаде слово Пао было законом; приказы его выполнялись беспрекословно.

Он никому не доверял. В глубине души он боялся, что другие могут совершить по отношению к нему предательство и насилие, которые охотно применял он сам. Он жил один и не забывал, что есть люди, которые готовы убить его за богатство и власть, не забывал, что слонов убивают за их бивни.

Иногда насилие и жестокость оказывались недостаточными для достижения цели, и тогда Линь Пао призывал на помощь неземные силы: он обращался к китайской народной религии с ее культом предков, к Дао[3], к буддистской и конфуцианской мысли, к древним народным поверьям. Столкнувшись с серьезным препятствием или проблемой, он обращался к храмным божествам, волшебным каменным глыбам, к священникам и медиумам. Поэтому его добрый джосс, удача никогда его не подводили.

Источником его удачи был старый даосистский священник, живший у подножия горы Янгмин в крошечном храме, больше похожем на каменную лачугу. В течение многих лет пророчества этого священника оберегали Пао от неудач, не давали ему испытать чувства горечи и раскаяния и вселяли уверенность в будущем.

Снежный барс, решил Линь Пао, очень зловещий знак. Пришло время прибегнуть к помощи старого священника и просить его противостоять несправедливости судьбы.

Пришло время просить его предотвратить дальнейшие неудачи. Мудрый человек умиротворяет богов, не тревожит спящих драконов, и злые духи отлетают от него. Мудрый человек знает, что божественный и человеческий миры сосуществуют.

В сумерках разгневанный Линь Пао покинул главный павильон своих владений, быстрым шагом миновал внутренние дворы и перешел через небольшой деревянный моет, ведущий в его личный зоопарк. Помня о его вспышках в прошлом, слуги и свита двигались на почтительном расстоянии. Охранники опускали глаза или просто отворачивались. Лучше оказаться голым среди волков, чем раздражить в такой день Черного Генерала.

У входа в зоопарк Линь Пао неожиданно остановился, и гнев стразу покинул его. Странно, подумал он. Очень странно. Его звери – гигантский маньчжурский тигр, альбинос индийский, маленький, темной окраски, балийский – все восемнадцать не издавали ни звука. Такой тишины в зоопарке не было уже несколько недель c тех пор, как там поселили снежного барса.

Несколько тигров, сузив глаза, настороженно прогуливались по своим клеткам. Другие спокойно лежали на кучах соломы, чуть слышно дыша и внимательно глядя вокруг полузакрытыми глазами. Казалось, они чего-то ждали. Рядом, на полу клеток лежали нетронутые куски красного мяса – их вечерняя еда. Необычная тишина царила в садах и на прудах, где водилась рыба; цапли, утки, фазаны, кукушки – все молчали. Пао почувствовал, что кожу его рук начинает пощипывать. Что-то должно произойти. Тигры и птицы знали это, знали, что эта внезапная тишина – лишь затишье перед бурей. Неожиданно Линь Пао почувствовал себя беззащитным.

Потом он увидел священника. Старик стоял перед клеткой снежного барса. Глаза его были прикованы к красивому зверю, не замечая ничего вокруг. Его звали Да-чэнь, и он появлялся в доме Линь Пао не тогда, когда его звали, а когда ему самому хотелось прийти. Такое отношение весьма раздражало Пао.

В этот раз священник пришел через четыре дня после того, как за ним послали, и не уведомил Пао заранее о своем приходе. Чертовски нахально с его стороны. И в высшей степени непочтительно. Такого поведения гордый и вспыльчивый Линь Пао не простил бы никому другому. Никому другому.

Да-чэнь был невысоким человеком в очках, с огромным лбом и приятным низким голосом. На нем была потертая оранжевая ряса, сношенные сандалии, и он опирался на трость. Знает ли он уже о неприятностях Линь Пао? Пао наблюдал, как священник касается пальцами черных бусин, висящих на его шее и пристально смотрит на снежного барса полузакрытыми глазами. Священник знает. Пао был убежден в этом.

Снежный барс лежал на боку, повернув голову в сторону священника и двух работников зоопарка – могучих молодых аборигенов из племени Бей Нань. Казалось, они чем-то недовольны, и это не удивило Пао. В воздухе стоял запах солений, фруктов, запеченных в тесте, и жареной рыбы. Должно быть, аборигены ужинали и вынуждены были прервать это приятное занятие из-за прихода старого священника и Линь Пао.

Они питались остатками еды с кухни Линь Пао, поэтому он считал, что может прерывать их трапезу в любое время. Один из двух, кривоногий курчавый крепыш, дулся, продолжая крепко сжимать в руке палочки для еды. Пусть дуется, думал Пао, но если он не хочет прямо сейчас расстаться с жизнью, пусть не говорит мне о своем недовольстве.

Несмотря на их угрюмый нрав, Пао предпочитал, чтобы именно они работали в его зоопарке. Они были трудолюбивыми и надежными работниками, пока не сталкивались с необходимостью быстро принимать решение. Примитивные люди, они не могли похвастать сообразительностью. А чего еще можно было ждать от людей, которые до недавнего времени охотились за скальпами?

Что касается священника Да-чэня, то Линь Пао считал его мрачным, лишенным чувства юмора человеком. Он бывал несколько резок, когда дело доходило до спора или дискуссии, но зато превосходно предвидел будущее. Тоже большой строптивец. Очевидно, таким уверенным в себе его делало знание божественной воли.

Он мог дать совет, а мог смолчать – смотря, что считал нужным, и на многие недели исчезал из своего храма, не сообщив никому своего местонахождения. Казалось, он не признавал ничьего мнения, кроме своего собственного, и всегда без страха говорил то, что думает. Не в силах подчинить или устрашить его, Линь Пао мог лишь скрывать неловкость и тревогу, которые испытывал в его присутствии. Возле него Пао только казался спокойным.

Он хотел поговорить с Да-чэнем о нескольких вещах и в первую очередь 6 снежном барсе. С тех пор, как у Линь Пао появилось это проклятое создание, беды посыпались на него одна за другой. Пусть священник остановит этот злой джосс.

Его интересовала также возможность устранения крестного отца Анхелы Рамос и нью-йоркского детектива. Можно ли говорить со святым о своем намерении совершить убийство? Можно, если делать это осторожно. Линь Пао только спросит, удастся ли ему избавиться от своих непосредственных противников. Осторожность – это когда говоришь то, что должен, а не то, что хочешь.

Мораль Пао или отсутствие таковой, казалось, не находит никакого отклика в душе священника, который сообщал о божественных вердиктах бесстрастно и непредвзято, не выказывая при этом никаких чувств. «Мы поступаем сообразно нашим желаниям, пока рок не обрушится на нас, – как-то сказал ему Да-чэнь. – Рок, а не я, правит и праведниками, и грешниками».

И наконец, самое важное из дел: секретная встреча Линь Пао в Гонконге со своими врагами, которая должна состояться через две недели.

Пао решился на смелый шаг и уговорил четырех Голов Дракона, руководителей враждебных ему Триад, сесть с ним за стол переговоров. Почему заклятые враги согласились на такую небывалую встречу? Потому что меньше, чем через десять лет Британия должна будет вернуть Гонконг Китаю. Потому что Триады, базирующиеся на территории Гонконга, как и все, кому было что терять, не верили, что Китай позволит ему остаться капиталистическим, упадочным, практическим.

Свободное предпринимательство, особенно в Гонконге, являлось весьма эффективным видом деятельности. Но свободное предпринимательство было возможно, только при демократии, в независимом, самоуправляющемся Гонконге. Однако независимый, самоуправляющийся Гонконг представлял бы собой угрозу пекинским властям, которые бы не смирились с ним ни при каких обстоятельствах.

Коммунистический переворот в Китае всегда останется для Линь Пао одним из самых неприятных воспоминаний. В отличие от многих других членов Триад, которых уничтожили красные, он, благодаря своей хитрости и удаче, смог избежать неминуемой смерти. Большевики были ублюдками, которые считали людей овцами и хотели весь мир превратить в одно стадо.

Тайные общества уже давно играли важную роль в истории Китая. К моменту победы красных Триады установили тесную связь с находящимся у власти правительством Чан Кай-ши. Члены банд – военные офицеры, агенты разведки, убийцы, торговцы наркотиками, полицейские – помогли Чану прийти к власти. Они были его ударной силой, выполняя самую грязную работу, которую не могли или не хотели выполнять кадровые члены партии. Но с победой коммунистов над Чаном завершился трехсотлетний период политического влияния мафиозных группировок в Китае.

Красные утвердили свое господство кровью и править должны были тем же способом. Они не терпели никакой оппозиции, подавляли всякую индивидуальность и энергично карали всех своих врагов. Ни для кого не стало неожиданностью, что Триады, союзники ненавистного красным Чан Кай-ши, были изгнаны из Страны одними из первых. Большинство членов Триад бежали в находящийся под британским правлением Гонконг, где пополнили собой имущие классы. Линь Пао помнил, что некоторые богатые предприниматели приезжали в британскую королевскую колонию, привозя с собой целые заводы. Что касается обещанных красными экономических и политических свобод в Китае, то они так никогда и не осуществились. Как говорилось в одном анекдоте, капитализм – это эксплуатация человека человеком, а коммунизм – наоборот.

По мере того, как приближался срок возвращения Гонконга, базирующиеся в нем Триады начали с небывалой интенсивностью перекачивать деньги за границу. Никто не хотел рисковать, несмотря на обещания китайских лидеров сохранить в Гонконге капитализм. В восьмидесятых годах Линь Пао и другие Головы Дракона наводнили Америку своими деньгами, вкладывая их в недвижимость, в коммерческие предприятия, в увеселительные заведения, помещая их на банковские счета. Пао, кроме того, занялся прибыльной торговлей наркотиками в Нью-Йорке; он был одним из тех китайцев, что взяли под свой контроль героиновый рынок этого города, который оценивался триллионами долларов, и прежде находился в исключительной компетенции американской мафии.

Добиваясь организации секретной встречи в Гонконге, Линь Пао заявил, что борьба между группировками в Америке привлечет внимание к столь крупному вливанию капитала. В результате пострадают все. Будет трудно, сказал он, если не невозможно заниматься бизнесом под пристальным наблюдением. Пристальное внимание, которое они привлекут своей борьбой, сделает немыслимым получение больших прибылей.

Эта встреча будет попыткой предотвратить войну между группировками в очень неудачное для этого время. Борьба между бандами являлась традиционным способом регулирования территориальных споров и сведения старых счетов. Несколько лет назад она стоила Пао жизни его первой жены и горячо любимого младшего брата. Но он был единственным человеком, способным заставить своих противников задуматься о назревших переменах. Даже самый злейший враг вынужден был признать, что Линь Пао обладает незаурядными умственными способностями и исключительными волевыми качествами. Его предупреждением не могли пренебречь, тем более, что в памяти многих еще были свежи события времен коммунистического переворота в Китае.

"Наше будущее благополучие связано с Америкой, – сказал он своим противникам. – Но знайте, если мы не пойдем на взаимные уступки, то никогда не достигнем этого благополучия. Мы будем слишком заняты борьбой друг с другом. Мы привлечем к себе внимание американской прессы и полиции. Это будет стоить нам денег, людей и даже законных капиталовложений.

Итак, я предлагаю следующий выход из этого положения. Давайте достигнем согласия, которое позволит нам активизироваться в Америке без взаимного истребления. Это можно сделать, поделив между собой главные американские города. Здесь. Сейчас. В Азии. Без кровопролития. Я не вижу другого пути избежать больших и бессмысленных потерь. И скажу вам, мои соратники по древнейшим союзам, что предложенному мной компромиссу уже нет разумной альтернативы".

А если переговоры провалятся? Линь Пао оставалось только надеяться, что этого не случится. Если же это все-таки произойдет, то его престиж в мире древнейших обществ рухнет за одну ночь. Враги сочтут его бестолковым. Его мнению перестанут доверять даже члены его Триады, которые сразу отвернутся от него.

Потерпев фиаско, он не сумеет сохранить уважение своих людей. За неудачу на встрече в Гонконге он будет наказан смертью от рук своих сторонников. Смерть будет лучшим выходом из положения, в которое он себя поставит своим безрассудством. На этой встрече он не должен потерять ни своего престижа, ни территории. Пусть старый священник прочтет в Книге судеб и скажет Пао, будут ли переговоры удачными.

Пусть старый священник заставит его поверить в будущее.

* * *

В своем личном зоопарке встревоженный Линь Пао погладил указательным пальцем пульсирующий нерв на правом виске. Черт возьми этого священника. С каждой секундой Пао все больше злился на него, главным образом, потому, что священник все еще не замечал его присутствия. Да-чэнь по-прежнему был поглощен снежным барсом, рассматривая его с неподдельным интересом, – так смотрит маленький мальчик на свой пенис, когда впервые обнаруживает, что он у него есть. Для раздражительного Пао такое безразличие было оскорбительно. Он убивал людей и за более безобидные проступки.

Неожиданно Пао почувствовал, что ему холодно. Резко упала температура воздуха, чего обычно в марте, когда температура всегда умеренно теплая, а влажность сравнима с влажностью летних месяцев, не случалось. Почувствовав озноб, он спрятал руки в рукава. Хлопковый халат, украшенный золотой тесьмой, был недостаточно теплым для столь резкой перемены погоды, а войлочные туфли плохо согревали его ноги, которые стали холодными, как лед. Начала ныть его пустая глазница – верный признак того, что погода испортится.

Он посмотрел на небо. Солнце уже садилось, но ночь наступала быстрее, чем обычно. Эта темнота и похолодание свидетельствовали о том, что возвращаются сильные ветры и дожди, что были на прошлой неделе. Нужно было скорее заканчивать дела в зоопарке и возвращаться домой, пока не начался ливень. Он поежился и, как никогда раньше, ему захотелось ощутить на своем теле солнечное тепло.

Справа от него поднялся на ноги огромный маньчжур и начал нетерпеливо прохаживаться взад и вперед по клетке широким пружинистым шагом. Через две клетки от него полосатый индийский альбинос яростно атаковал лапой свою самку, загнав ее в угол и заставив прижаться к решетке. В другом конце зоопарка, в зарослях бамбука, нервно перепрыгивали с ветки на ветку и громко каркали вороны.

Вороны. Предвестницы беды. Признак того, что должно произойти что-то ужасное.

Аборигены сразу оробели. Кучерявый бросил на землю свои палочки для еды, потом быстро присел и поднял их. Его партнер, высокий сутулый мужчина с почерневшими зубами, завращал глазами и прижал руки к ушам. Пора здесь заканчивать дела, подумал Пао, пока два этих суеверных болвана не разрыдались.

Освободив из рукавов руки, Пао шагнул к священнику, желая, чтобы тот избавил его от злого джосса, который навлек на него снежный барс. Он желал, чтобы священник удалил тень, брошенную на его жизнь этим зверем. Желал, чтобы священник гарантировал успех на встрече в Гонконге.

Да-чэнь заговорил, даже не повернувшись к нему. Никогда раньше его низкий голос не звучал столь внушительно и грозно. Пао застыл на месте, сердце его заколотилось в груди, во рту стало сухо. Он вздрогнул, когда на него упала первая холодная капля дождя. Главное – не поддаться страху, подумал он. Люди боятся очень многого.

Да-чэнь заговорил, не сводя глаз с лежащего снежного барса:

– Сперва ты убьешь это создание. Затем, не позднее чем через двадцать один день, ты умрешь сам.

Он повернулся к Линь Пао и улыбнулся кроткой, детской улыбкой; таким спокойным Пао его никогда не видел.

Ошеломленный Пао лишился дара речи, ноги его приросли к земле.

– Ты умрешь насильственной смертью, – сказал Да-чэнь. – Орудием твоей смерти станет маленький мальчик, который живет на Западе. То, что от тебя пошло, к тебе возвратилось. Теперь ты должен встретиться со злыми духами, порожденными твоими прошлыми деяниями.

Потрясенный Пао смог наконец заговорить:

– Не говори мне таких вещей, старик. Я предупреждаю тебя. Не разговаривай со мной так.

– Я не творец и не деяние, я всего лишь орудие в руках высшей силы.

– Старый болван, что шутишь со мной в тот момент, когда я нуждаюсь...

– Я говорю правду. Не позже чем через двадцать один день ты умрешь. Думаю, тебе нужно приготовиться к смерти.

– Ты, старый маразматик. Кто ты такой, чтобы говорить мне, что я должен готовиться к смерти? Какой-то простофиля думает, что сможет лишить меня жизни. Что он для меня? Меня многие пытались убить, но никому это не удалось, – он впился в священника глазами. – Маленький мальчик, ты говоришь?

– Да. Он сейчас на Западе, но родился он в Срединном Царстве. – Срединным Царством в древности называли Китай.

Линь Пао повернулся в сторону, откуда каркали вороны:

– Мальчик. Обыкновенный мальчик, – он свирепо посмотрел на старого священника. – И ты думаешь, что я его испугаюсь?

Да-чэнь улыбнулся:

– Ты уже его боишься.

Это было правдой. Впервые за многие годы Линь Пао испытывал страх и ненавидел себя за это. Ничто так не ослабляет разум человека, как страх. Невозможно поступать благоразумно, когда испытываешь страх. Священник. Будь он проклят за то, что вызвал у него это ужасное чувство.

Пао сказал:

– Возьми свои слова назад, священник. Я приказываю тебе говорить только о помощи небес. Приказываю тебе говорить только правду.

– Небеса возжелали этого, – сказал Да-чэнь. – Ты уже не сможешь изменить свое будущее.

– Ты управляешь моим будущим, старик. Ты и только ты. А теперь хватит терять время. Я приказываю тебе сделать так, чтобы мне продолжала улыбаться удача. С твоим благословением я всего добьюсь.

– До сих пор судьба благоприятствовала тебе в каждом твоем поступке. И ты считал свой поступки хорошими и правильными. Ты всегда помнил: что от тебя пойдет, то и вернется к тебе, что ты создаешь свое будущее. Боюсь, ты встретился с самим собой на жизненном пути.

Пао, страх которого усилился, сказал:

– Скажи мне, что я одержу победу над своими врагами и больше не говори мне ничего.

– Тот, кто задает вопросы, должен услышать ответы. Ни ты ни я не можем управлять твоим будущим. Твое будущее подчиняется воле небес.

Потрясенный Пао сделал единственное, что он мог сделать, – он поклялся, что бросит вызов судьбе. Он был человеком гордым и обладал недюжинным умом. Уничтожить его было нелегко. Смешно предположить, что его одолеет какой-то мальчик.

Мальчик живет на Западе, но родился он в Срединном Царстве. Начнем искать этого мальчика в Нью-Йорке, подумал Пао. Начнем искать его среди Зеленых орлов, китайской молодежной группировки, членов которой Пао использовал в качестве исполнителей своей воли и убийц.

В эту банду входили корейцы и вьетнамцы, но большинство составляли китайцы – нелегально проникшие в США обитатели преступных гонконгских трущоб. Зеленые орлы. Карающий меч Линь Пао в Нью-Йорке. Они помогали Триаде Пао делать деньги на игорном бизнесе, вымогательстве и торговле наркотиками в этом городе. Эта молодежная банда судила и карала врагов Линь Пао в Америке.

Главарем банды был Бенджамин Лок Нэйнь, хладнокровный убийца и прирожденный лидер, которого Линь Пао любил и которому пророчил большое будущее. Бенджи Нэйнь восхищался Черным Генералом и гордился тем, что расправляется с его врагами. Но когда ждешь тигров у парадной двери, через черный ход может влезть волк. Был ли Бенджи Нэйнь тем волком, который пришел, чтобы погубить Линь Пао?

Если отнестись к предсказанию Да-чэня всерьез, то Бенджи Нэйню больше нельзя доверять. За всеми Зелеными орлами – а их двенадцать человек – нужно будет установить наблюдение. Некоторым было не больше двенадцати лет, но из таких детей вырастут Линь Пао будущего.

Кто же из них представляет наиболее вероятную угрозу? Конечно, Бенджи Нэйнь. Осторожность однако требовала, чтобы Линь Пао оградил себя от всех Зеленых орлов. Осторожность – лучший его союзник.

Поразмыслив, Пао решил, что к словам священника нужно прислушаться. Разумеется, не стоит никому ничего говорить. Он призовет на помощь Гон Нам Бат Хоп, Восемь Кинжалов Севера. Это была секретная группа убийц, входящая в состав тайваньской военной разведки. Название Гон Нам Бат Хоп она получила в честь убийц, живших в восемнадцатом веке, которые служили императору Юн Чену.

Тайваньское правительство часто использовало эту группу, чтобы заставить замолчать политических диссидентов, в какой бы точке земного шара они ни находились, и чтобы поддерживать выгодные связи с главарями организаций, торгующих наркотиками, каковым и являлся Линь Пао.

Как и их знаменитые предшественники, члены Гон Нам Бат Хоп в качестве доказательства приносили головы своих жертв. Совсем не обязательно, чтобы предсказание старого священника исполнилось. Линь Пао придется только подождать, пока ему принесут голову этого мальчишки, и вместе с ней к нему вернется его добрый джосс. В то же время важно, чтобы враги Пао не узнали об этом предсказании – они могут осмелеть и стать более опасными. Даже его люди могут использовать пророчество в своих интересах.

Предсказание возмутило и оскорбило Пао до глубины души. Как посмел этот дряхлый старик сказать, что ему осталось жить только двадцать один день? Своим предсказанием Да-чэнь проявил неуважение к могуществу Линь Пао – такое простить нельзя.

Тем временем двое аборигенов решили, что им хватит того, что они уже видели. Все указывало на то, что Черный Генерал, готов в любую минуту разразиться гневом. Они посмотрели друг на друга, и, поняв один другого без слов, молча кивнули. Лучше убраться подальше, чтобы этот ублюдок Пао и старый священник решали свои проблемы наедине.

Они знали его противоречивый характер. Знали, что за суровой сдержанностью кроется пугающая неуравновешенность. Знали, каким он может быть непостоянным. И слепец бы увидел, что Линь Пао и священник не в ладах. Аборигены хорошо знали Черного Генерала и понимали, что над священником сгустились тучи.

Когда дождь забарабанил по металлическому навесу над клетками, Линь Пао заговорил громче, чтобы его было слышно за карканьем ворон, ревом тигров и шумом надвигающейся бури. Он потребовал, чтобы священник признался, что солгал, но старик покачал головой и сказал:

– Я передал тебе волю небес. Ты плюнул в них. Ты сам навлек на себя это.

Когда Да-чэнь снова повернулся к снежному барсу, Линь Пао окончательно покинуло самообладание. Он уже не мог сдерживаться. Буря, зловещее карканье ворон, рев тигров лишили его присутствия духа. Объятый страхом Пао поддался непреодолимому желанию уничтожить священника.

Он бросился на старика по скользким от дождя плиткам, обхватил левой, с черной перчаткой, рукой его шею и сильно сжал, лишив воздуха. Затем он оторвал Да-чэня от земли и начал раскачивать его взад и вперед, так Что сандалии старика слетели с ног и, описав в воздухе дугу, упали на мокрую землю.

Продолжая душить священника левой рукой, Пао правой выхватил у кучерявого аборигена палочку для еды и втолкнул этот деревянный стержень в правое ухо священника. В его мозг.

Чувствуя, что конец близок, Да-чэнь прошептал имя Бога и обмяк в руках Пао, как будто смирился с неизбежной смертью. Пао не заметил этого: он испытывал бурную радость оттого, что ему удалось избавиться от этого старика.

Промокший Пао выдернул палочку из уха Да-чэня, отбросил ее в сторону и отпустил труп. Потом он велел высокому, сутулому аборигену сбегать в сторожку и принести грабли. Бегом.

Ни один из аборигенов не сдвинулся с места. Ужас сковал обоих. Чтобы расшевелить этих двух кретинов, разгоряченный, ошалевший Линь Пао принялся осыпать их ругательствами. Он пнул высокого в левую ногу – этого оказалось достаточно, чтобы простофиля начал двигаться.

Высокий абориген вернулся с граблями; он бежал неуклюже, шаркая ногами. Не говоря ни слова, Пао выхватил у него грабли, оттолкнул аборигена в сторону и посмотрел на мертвого священника. Мгновение промедлив, он взял рукоять грабель обеими руками, поднял их над головой и вонзил металлические зубья в лицо священника. Аборигены отвернулись.

Вслед за лицом Пао начал бить по рукам, груди, бедрам. Он старался впиваться в плоть поглубже, чтобы появилась кровь. Он мог бы заставить аборигенов делать это, только для этого ему пришлось бы избить их до синяков, стоя под проливным дождем.

– Отнесите тело в клетку, – сказал он им. – Быстро! Быстро! Пусть в смерти старика обвинят снежного барса.

Защищая от проливного дождя свой здоровый глаз, Линь Пао наблюдал, как аборигены, схватив Да-чэня за щиколотки, потащили его к клетке снежного барса. Вокруг Пао усиливалась буря. Бамбуковые деревья сгибались пополам под напором мощного ветра, струи дождя, проникая сквозь тонкую ткань хлопкового халата, впивались в его тело. Нужно покрыть чем-нибудь клетки, чтобы защитить зверей от дождя, подумал он. Займусь этим сразу, как только выберу время, но сперва нужно покончить с этим священником.

Слегка повернув голову, он приложил ко рту ладони и выкрикнул команду. Тотчас двое стройных охранников из племени Пайвань в накидках и конической формы соломенных шляпах пересекли деревянный мостик и, топая по лужам, подбежали к Линь Пао.

Пао шепнул что-то пайваньцам, и те направились, к клетке снежного барса; Высокий абориген как раз открывал клетку и вздрогнул, когда снежный барс вскочил на ноги, оскалив зубы и выгнув спину. Аборигены работали быстро, волосы их слиплись от дождя. Один схватил священника за руки, другой за ноги. Чтить старика больше нет нужды. Душа его покинула тело и перенеслась в лучший мир. Только швырнуть его останки внутрь – и дело с концом. Это они и попытались сделать.

Они бросили тело Да-чэня в клетку, едва не угодив им в снежного барса. Испугавшись, зверь отпрыгнул в сторону и бросился к открытому дверному проему. Работники зоопарка запаниковали. Паника охватила и Линь Пао, который указал пальцем на клетку и завопил:

– Закройте дверь! Этот проклятый зверь хочет убить меня! – Пао испугался. Очень испугался.

Нагнув головы, чтобы спрятать от дождя лицо, аборигены работали, как одержимые. Один нащупал висящие на поясе ключи, другой схватился за дверцу клетки. Никто из них не видел и не слышал пайваньцев.

Охранники выхватили из-под накидок «итаки» 12-го калибра и начали стрелять с бедра. Выстрелами аборигенов бросило вперед, и они ударились о клетку снежного барса. Их смерь означала, что теперь только Линь Пао знал о предсказании священника. Пока Пао думал об этом, снежный барс выскочил через открытую дверцу клетки и бросился на него.

Охранники выстрелили одновременно. Один попал в быстро бегущего барса, и пуля, раздробив плитку, обдала Линь Пао брызгами воды. Вторая пуля попала зверю в позвоночник и заставила его упасть на землю. Искалеченный, умирающий барс продолжал движение. Лежа на животе, он царапал мокрую плитку и, прилагая последние силы, медленно двигался в потемневшей от крови воде. Он стремился к Линь Пао.

У Пао голова закружилась от страх, он попятился назад, и в этот момент пайваньцы встали между ним и снежным барсом и пристрелили зверя. Пао задыхался, сердце его бешено колотилось в груди. Он прижал руки к вискам, чтобы прекратить неистовое подергивание, но пульсация в голове не прекращалась. Он опустил руки только тогда, когда его сердцебиение замедлилось.

Свободен. Он свободен. Он несколько раз повторил это слово про себя. Свободен. Он снова распоряжается своей жизнью.

Потому что никто, кроме него не знает, что сказал священник.

Дрожащий Пао прошел мимо пайваньцев и остановился перед пустой клеткой снежного барса. Закрыв свой единственный глаз, он вдохнул запах, оставшийся от зверя, и прислушался к дождю, барабанившему по металлическому навесу над клеткой. Снежный барс ненавидел его с того самого момента, как попал к нему. Почему?

Что ж, теперь чувства этого зверя больше не имели никакого значения. А имело значение то, что убив его, Линь Пао получил от судьбы отсрочку. Или он только устранил одно из звеньев цепи судьбы?

Он открыл глаз, глубоко вздохнул и, схватившись за прутья клетки, сжал их изо всех сил. Он был Черным Генералом, и судьба его всегда была в нем самом. Всегда. Мальчик, который хочет его убить, должен будет многому научиться.

Линь Пао повернулся к пайваньцам и твердым, уверенным голосом сказал, что нужно делать.

4

Нью-Йорк

Губернаторский остров – один из трех небольших островов, что находится чуть к югу от Манхэттена в нью-йоркской гавани. Посещение этого острова, на котором расположился штаб береговой охраны США, строго ограничено днями открытых дверей по уик-эндам в теплые месяцы года. Частные поездки запрещены. Групповые поездки разрешаются только в том случае, если вы заблаговременно уведомите об этом письменно начальство береговой охраны.

Остров получил свое название в 1698 году, когда законодательное собрание Нью-Йорка выделило эту землю «для блага и удобства губернаторов его величества». Помимо домов губернаторов колонии, на острове находились также охотничий заповедник, овцеводческая ферма, ипподром и карантинный пункт для иммигрантов. Губернаторский остров со своими лесными массивами, коттеджами колониального стиля и домами девятнадцатого века остается единственным районом Нью-Йорка, сильно напоминающим сельскую местность.

К достопримечательностям острова можно отнести также форт Джей и замок Уильямс – укрепления, построенные для защиты Нью-Йорка девятнадцатого столетия от атак британского военно-морского флота. Вдоль крепостных валов выстроилось множество пушек, которым так и не суждено было поучаствовать в боевых действиях. Британская угроза так никогда и не осуществилась, и пушки эти стреляли только на учениях и в честь памятных дат.

Губернаторский остров сохраняет защитные функции и по сей день, только об этом известно немногим. Свидетели по федеральным уголовным делам, особенно связанным с организованной преступностью, содержатся на острове под охраной.

Дав показания в федеральных судах Манхэттена, некоторые свидетели попадают под программу перемещения свидетелей Министерства юстиции, которая включает получение ими новых документов, переезд в другой город или за границу, а иногда и пластическую операцию. Программа эта, получившая также название «Под чужим именем», имеет своих критиков, которые утверждают, что она не обеспечивает надежной защиты свидетелей. Стрелы критики были направлены и против самих свидетелей, которые, находясь под защитой правительства, умудрялись продолжать совершать такие преступления как ограбления банков, подделка ценных бумаг, поджоги, изнасилования и убийства.

Однако программа перемещения свидетелей продолжает существовать. Кажется, никакая критика и полемика вокруг нее не смогут положить ей конец. Преступники будут пользоваться неприкосновенностью за показания против своих приятелей. А некоторые вопросы этического характера останутся без внимания или без ответа.

Эта программа будет продолжать существовать, потому что свидетели, помогающие следствию, остаются главным источником информации при раскрытии преступлений.

* * *

Было уже далеко за полдень, когда Фрэнк ДиПалма ступил на крыльцо двухэтажного кирпичного помещичьего дома на Губернаторском острове и позволил обыскать себя двум охранникам.

– Я не ношу оружия, – сказал ДиПалма. Они знали об этом и знали, кто он, но все равно обыскали его, похлопав по нему сверху донизу.

Один из охранников, молодой широкоплечий пуэрториканец с короткой шеей, был в коричневом капральском кителе, выцветших джинсах и ковбойских черных сапожках с серебряными накладками на носках. В одной руке, опустив ствол на плечо, он держал чешский пистолет-пулемет «скорпион» и, обыскивая ДиПалму, пританцовывал на месте.

Его партнером был тощий, средних лет, негр с дружелюбным взглядом карих глаз, но настроенный явно недружелюбно. На нем был серый фланелевый костюм-тройка и двубортный бежевый плащ с хлопчатобумажной клетчатой подкладкой. На его правом плече висел пистолет-пулемет «беретта» модели 12С. Был конец зимы, и оба охранника ходили без головных уборов и в черных кожаных перчатках. Оба не желали тратить время на пустую болтовню. ДиПалма подумал, что пуэрториканец смахивает на преступника, а его напарник похож на руководящего работника.

Фрэнку ДиПалма было сорок пять. Это был крупный мужчина ростом шесть футов с глубоко посаженными глазами, седыми волосами и некрасивым, с мелкими чертами лицом, которое казалось привлекательным благодаря уверенному выражению. Его жена (он был женат второй раз) говорила, что у него очень сексуальная внешность. Проработав двадцать лет в нью-йоркской полиции, он заработал лейтенантскую пенсию и небольшую хромоту – напоминание о том, что преступность, выражаясь словами Рэймонда Чандлера, отнюдь не благословенный мир. Последние три года он работал на одну крупную телевизионную компанию в качестве репортера, занимающегося расследованиями.

Он приехал на Губернаторский остров, чтобы поговорить со своим бывшим партнером, агентом нью-йоркской сыскной полиции Грегори ван Рутеном, который был свидетелем, находившимся под охраной. Чтобы избежать тюрьмы, ван Рутен давал властям информацию о деятельности в Америке Линь Пао, китайского торговца наркотиками, известного как Черный Генерал. Как правило, контакты с осведомителями ограничивались членами семьи и адвокатами. ДиПалма сумел обойти это правило, вернее ван Рутен помог ему в этом, заявив сотрудникам министерства юстиции, что если они не будут выполнять его требования, то он может расхотеть давать им информацию. Он хотел, чтобы ему позволили один на один встретиться с Фрэнком ДиПалмой. Он потребовал, чтобы эту встречу устроили немедленно.

ДиПалма не был желанным гостем на Губернаторском острове. ФБР и АБН не любили, когда их охраняемые свидетели общались с прессой. Чем меньше людей знают о ван Рутене, тем лучше. Средствам массовой информации не было известно о его аресте, и фэбээровцы хотели сохранить это в тайне. И вот появляется Фрэнк ДиПалма, готовый раздуть это дело до небес, во всяком случае так им кажется.

ДиПалму попросили посодействовать и сознательно, по собственной воле отказаться от встречи со своим бывшим партнером. Его ответ на это был таким: какого черта? Тогда, может быть, ДиПалма пожелает встретиться и поговорить об этом с министром юстиции США? Не желает. А не хочет ли он пообедать с министром юстиции? Опять нет. Встреча с ван Рутеном состоится. Если у АБН и ФБР какие-то проблемы, то пусть разговаривают с самим свидетелем – это его инициатива.

Последней ДиПалме позвонила испанка с голосом, холодным, как лед, и заявила, что является представительницей ФБР. Она начала было укорять его в нежелании сотрудничать, когда он перебил ее. «Мне кажется, вы мне нравитесь, – сказал он, – я только что заметил, что у меня в штанах кое-что зашевелилось». Она бросила трубку.

ДиПалма не ожидал, что на него будут оказывать такое давление, и не собирался мешать полицейским проводить расследование. В бытность свою полицейским он сам не раз сталкивался с самодовольными ублюдками. Поэтому он позвонил министру юстиции США Лоугану Пилу и пообещал не распространяться насчет предстоящей встречи с ван Рутеном. Встреча их будет иметь сугубо личный и конфиденциальный характер, и ни одно слово из их разговора не попадет в телевизионные новости.

Ты будешь говорить с ним о жене? – спросил Пил. Замечательно, подумал ДиПалма, об этом известно уже всему чертову свету. Он оставил вопрос без ответа. Все хорошо, сказал Пил, но ты знаешь этих упрямых республиканцев. Некоторые ребята из ФБР и АБН и смотрят на ДиПалму не как на бывшего копа, а как на штатского. Как на худшего из штатских. Как на хренова журналиста – вот так. Согласно их социальной градации ниже журналистов находятся только адвокаты и насильники. Для них ДиПалма был врагом.

Но пока ван Рутен нужен фэбээровцам, он будет делать, что захочет. Можешь поставить свои последние деньги, дорогуша, на то, что встреча ДиПалмы с его бывшим партнером состоится. Она состоится потому, что ван Рутен много знает о Линь Пао – человеке, который заправляет героиновым рынком Нью-Йорка. Красавчик Грегори намеренно удерживал в своих руках все козыри.

ДиПалма знал, что какой бы информацией ни обладал ван Рутен, Линь Пао никогда не попадет под суд в Америке. У Черного Генерала были мощные и прочные политические связи на его родине в Тайване; скорее луна упадет на землю, чем его выдадут иностранному государству. Тайваньские лидеры скорее предпочтут отправить Пао на тот свет, чем в зал американского суда.

Но стоит воспрепятствовать операциям Черного Генерала в Америке, его самом прибыльном рынке, и этот ублюдок потерпит непоправимый урон. Срубите это денежное дерево – и тайваньские тузы вмиг запаникуют. Ван Рутен, если он разговорится, может свалить Линь Пао с «Золотой горы».

Из собственных расследований ДиПалма знал, что мафия в Америке ослаблена. Настойчивое судебное преследование, хорошая секретная работа, первоклассные осведомители – все это приносило свои плоды. Однако едва только итальянцев отправили в федеральные исправительные учреждения, как на смену им пришли новые игроки. Игроки хитрые, жестокие и честолюбивые.

Возросшая иммиграция – легальная и нелегальная – дала китайцам преимущества по сравнению с их соперниками и увеличила скорость их экспансии в Америке. Китайцы стали контролировать такие сферы преступного бизнеса как торговля наркотиками, вымогательство, проституция и контрабанда оружия, деятельность их вышла за пределы манхэттенского китайского квартала и распространилась на всю страну: на Филадельфию, Бостон, Даллас, Хьюстон, Орегон, Лос-Анджелес.

Организованная преступность из Азии ошеломила ФБР своей дерзостью. Один источник в бюро сообщил ДиПалме, что более двух десятков агентов были отвлечены от ведения дел, связанных с итальянскими мафиози, с тем, чтобы они перекинулись на китайцев. Нужен ли фэбээровцам ван Рутен? Конечно, бывший партнер ДиПалмы подонок, но как осведомителю ему нет равных.

Источник в ФБР сказал:

– Недели две назад твой ван Рутен загулял: нюхнул кокаину, глотнул таблеток, добавил спиртного, все такое, и – понеслось: он и его приятель полицейский, детектив сержант Олонсо Ла Вон. А в карманах у них – полтора миллиона денег Линь Пао. Представь себе окосевших от наркотиков секретных агентов. Они должны были отвезти эти деньги в Панаму и поместить их в некий банк, но вместо этого отправились в Атлантик-Сити, где просадили большую их часть. Неразумно. Очень, очень неразумно.

– Я с тобой согласен, – сказал ДиПалма.

– Если бы Ла Вон был сейчас с нами, я уверен, он бы тоже со мной согласился. Примерно неделю назад на острове Стейтэн нашли то, что от него осталось. Ему отрезали руки и ноги, выкололи глаза, а член – тот вообще не нашли. Мораль сей истории такова: не связывайся с деньгами Черного Генерала.

– Не понимаю, как Грег мог накачаться наркотиками перед столь ответственной поездкой. Кажется, он не настолько глуп.

– Однажды отец сказал мне, что на свете есть два сорта женщин: богини и подстилки. Ван Рутен попал в сети к богине. Из-за нее, суки, – китайской певички по имени Тароко он и накачался наркотиками. Впрочем, твой приятель всегда был болен желтой лихорадкой: его как магнитом тянет к азиатским красоткам. Не может мужик без женщин – и точка. Как бы там ни было, Тароко, возможно, одна из роскошнейших женщин, созданных когда-либо Богом. Настоящая суперзвезда в китайской общине, как ни банально это звучит. Пользуется огромной популярностью в Атлантик-Сити. Китайские игроки за ней табунами ходят. Вот и твои транжиры попались ей на крючок. В казино любят этих раскосых маленьких потаскушек.

ДиПалма сказал:

– Ты хочешь сказать, Грега сгубила баба?

– Вот именно.

– Ван Рутен погорел из-за бабы – вот умора!

Ван Рутен был назначен в полицию нравов и попал в специальную секретную группу по борьбе с наркоманией. Это был красивый, обаятельный, с хорошим чувством юмора мужчина, но вскоре ДиПалма увидел, что ван Рутен использует людей, а женщин в особенности, в своих интересах. Он выжимал из них все, что было можно, и когда ничего не оставалось, легко бросал.

Первые слова, которые он сказал ДиПалме, были: «Я не желаю быть, как другие, и не поступлюсь даже самой отвратительной своей привычкой». Еще один горлопан-максималист – подумал тогда ДиПалма. Но новичок ему понравился. Да и как мог не понравиться парень, который так хотел стать копом, что ушел от отца, чей годовой доход составлял десятки миллионов долларов.

Красавчик Грег. Дружелюбный и внушающий симпатию, пока не узнаешь его лучше и не раскусишь, какая он мразь. Молодой, думал ДиПалма, еще наберется ума, но ума пришлось набираться самому ДиПалме. Постепенно ДиПалма разобрался, что ван Рутен отличается от других людей своими взглядами на жизнь. И репутация у него была отнюдь не безупречной.

Он был виртуозом по части использования женщин в своих интересах, и не было в Манхэттене копа, который бы не завидовал ему в этом. Жены, любовницы, дочери и женщины – партнеры торговцев наркотиками. Ван Рутен эксплуатировал их всех с религиозным пылом и со всеми спал, за что многие его хвалили и многие же осуждали.

Каких только прозвищ ему не давали: Рональд-распутник, гинеколог, Фредди Фурбургер – лишь некоторые из них, ДиПалма называл его Акулий Глаз за его немигающий, бесчувственный – как у убийцы – взгляд, от которого у людей мурашки шли по коже. Впрочем, называй как хочешь, а парень умел вершить дела.

Начинал ван Рутен совсем неплохо. Он слушался ДиПалму, следовал его примеру и делал все как положено. ДиПалма не мог припомнить другого молодого копа с таким же талантом к секретной работе. Ван Рутен был прирожденный игрок, артист, нашедший для себя идеальную роль. ДиПалма, который до него намучился с несколькими партнерами, решил, что ван Рутен тот человек, которого он искал всю жизнь. Вдвоем они могли провернуть все, что угодно.

В секретной работе действовало единственное правило: все дозволено. Ты мог лгать, обманывать, предавать – делать все, что нужно, чтобы обнаружить преступников и проникнуть в их организацию. Цель оправдывает средства. Наплюй на этические нормы, иди только вперед и делай все, что хочешь, лишь бы выполнить поставленную задачу.

ДиПалма усвоил, что копы, занимающиеся секретной деятельностью, должны быть мошенниками-виртуозами, торгашами, способными продать кота в мешке, которые выживали благодаря обману. Усвоил он и то, что раз ложь является единственными способом остаться в живых, то, следовательно, нужно перестать замечать ее. Жизнь секретного копа висит на волоске: одно неосторожное слово – и можешь уйти из жизни с выколотыми глазами или с отрезанным и засунутым в горло членом. Так что ко лжи нужно было относиться спокойно.

Секретная работа имела свои достоинства. Черт возьми, в некоторых отношениях это была шикарная жизнь. В какой другой жизни, кроме этой, которую ежедневно превозносит пресса и криминальные телевизионные сводки, сможешь ты осуществить свои самые смелые мужские мечты?

Но если ты не будешь осторожен, секретная работа может тебя засосать. Преступный мир имеет свои соблазны; честная жизнь не идет с ним ни в какое сравнение по части секса, наркотиков, денег и власти. И где еще вы так свободны от всяких правил, принципов и этических норм, от всяких ограничений? В мире организованной преступности ты можешь поступать так, как тебе заблагорассудится, и живущим другой, обыденной жизнью лучше не путаться у тебя под ногами. Заманчиво? Да, сэр. Но ДиПалма предостерег ван Рутена: не пресекай черты. Пересечешь – и можешь не вернуться обратно.

Однако предостережения ДиПалмы не помогли, и Акулий Глаз потерял всякий интерес к обычному миру, к семье, друзьям, к нормальной жизни. Он поверил в этот маскарад и сжился с ним, став обычным копом, не способным распознать собственную ложь.

Азиатский преступный мир, казалось, совсем его зачаровал, и азиатские женщины стали его страстью.

ДиПалма первым почувствовал, что маленькие компромиссы его партнера стали большими. Один такой компромисс был связан с охраняемым свидетелем, сорокалетним китайцем по имени Джордж Хинь, который снабжал оружием молодежные группировки китайских кварталов по всей стране. Хинь помог копам посадить несколько человек, и затем он и его семья получили новые документы и переехали в Аризону. Шесть месяцев спустя, в канун Рождества, двое вооруженных бандитов в масках застрелили его на лужайке пред домом в пригороде Феникса. Ван Рутен был настроен к Хиням очень благожелательно. ДиПалме показалось, слишком уж благожелательно.

Затем ДиПалма получил информацию от одного своего осведомителя, мелкого гарлемского торговца наркотиками по имении Хани Форчен. Ваш парень продал его, сказал Хани. Ван Рутен продал адрес Хиня очень нехорошим людям. Цена: 250 тысяч долларов. Но прежде, чем ДиПалма успел воспользоваться этой информацией, кто-то позаботился о Хани Форчене. Хани исчез, и никто его больше не видел. Без его показаний ДиПалма не мог возбудить дело против ван Рутена.

Дальше последовало дело сына Черного Генерала. Джули Керт, манхэттенская проститутка, курившая сигары и предпочитающая китайских клиентов, потому что те хорошо платили и имели пристрастие к, сексуальным экспериментам, вознаградила ДиПалму информацией за то, что он отшил от нее одного венесуэльского сутенера, угрожавшего изрезать ей лицо, если она не будет на него работать. Один постоянный клиент сказал ей, что Линь Пао собирается приехать в Америку. Он едет на «Золотую Гору» с миссией милосердия, сказала Джули Керт.

Он хотел последний раз увидеться со своим единственным сыном, который умирал. Юноша, студент Гарвардской школы бизнеса, ехал на велосипеде, и его сбил пьяный шофер, бостонский пожарный по имени Сет МакДаниел. В крови МакДаниела обнаружили также следы кокаина, его лишили водительских правки он ожидал допроса и гражданского суда. А сыну Пао тем временем оставалось жить два дня, как утверждали врачи.

Связавшись с АБН и бостонской полицией, ДиПалма подстроил для Пао ловушку в бостонской больнице. Однако Пао так и не появился в больнице, и затея провалилась. Какой-то коп предупредил его, сказала ДиПалме Джули Керт. Ван Рутен? Керт сказала, что не знает имени, но обещала выяснить это.

Через неделю ее труп обнаружили во дворе перед высотным зданием в парке Грэмерси: Джули Керт бросилась, упала, или ее столкнули с балкона ее квартиры на двадцать втором этаже. Самоубийство, постановили в офисе коронера. Через месяц МакДаниел, освободившись под залог и ожидая суда, исчез в центре Бостона, когда направлялся в консультацию для алкоголиков. Его не смогли найти, но осведомители сообщили ДиПалме, что его похитили, накачали наркотиками и вывезли из страны в Тайвань, где Линь Пао распилил его на куски электропилой.

После этого ДиПалма наотрез отказался работать с ван Рутеном. Он также попытался привлечь его к служебной ответственности. Рассерженный ван Рутен сказал: «Что это за чертов вздор ты несешь?» Если ДиПалма выбирает войну – прекрасно. Ван Рутену больше не нужен наставник. К тому же ДиПалма уже не тот, что прежде, и выезжает на ван Рутене. С этого момента ДиПалма будет работать без него. Я в прекрасной форме и обойдусь без тебя, сказал ван Рутен.

Он возмущен, чертовски возмущен тем, что ДиПалма за его спиной пошел в департамент внутренних дел и хотел, чтобы ему предъявили обвинение. Это дерьмовый поступок по отношению к своему партнеру. Если ДиПалма докажет, что ван Рутен предал их – прекрасно. Если нет – тогда берегись. Ван Рутен никогда этого не забудет. Скоро я с тобой рассчитаюсь, сказал он. Можешь в этом не сомневаться.

* * *

Главный источник ДиПалмы в ФБР сказала:

– Тебя это заинтересует. Тароко, женщина, что разбила сердце ван Рутена, является любовницей Линь Пао. Любопытное совпадение, не так ли? Очевидно, она обрабатывала его по приказу Линь Пао, а он в нее втрескался. Она с ним поиграла и бросила. Пронзила сердце этому болвану. Рональд-распутник очень сильно переживал. Он старается не касаться этой темы, но мы пытаемся его уломать и чувствую, он скоро расколется.

Акулий Глаз. Человек, который не узнает правды, даже если она упадет с неба и укусит его за зад. Тогда почему ДиПалма согласился встретиться с ним? Потому что внутреннее чутье подсказало ему, что ван Рутен был искренен, когда позвонил ему и сказал, что женщина по имени Джан Голден находится в опасности.

Ван Рутен сказал:

– Это произошло по моей вине, но все, что я могу, – это предупредить тебя. Я не могу говорить об этом по телефону. Нам нужно встретиться и поговорить наедине. Я и ты. С глазу на глаз. Будет интересно.

Джан Голден была женой ДиПалмы, у ван Рутена был с ней роман.

* * *

На крыльце помещичьего дома чернокожий охранник сказал ДиПалме:

– Ты знаешь, что надо делать.

ДиПалма кивнул, затем снял свою шляпу, пальто и протянул их для осмотра. Через несколько секунд их ему вернули. Затем чернокожий охранник протянул руку к трости ДиПалмы и сказал:

– Ты сможешь забрать ее, когда закончишь свой разговор.

Кэндо, японское фехтование и арнис, филиппинский бой с палками были страстью ДиПалмы. Эта трость была его любимым оружием.

Трость эта была вручную вырезана из черного дуба, а на конце ее имелся массивный серебряный набалдашник, украшенный тонкой работы драконами. Трость эту он получил в Гонконге. Ему подарила ее медсестра Кэтрин Шэнь, когда он приехал туда за торговцем героином, китайцем по имени Ники Ман, которого гонконгские власти выдали американцам. Ники действовал за пределами манхэттенского китайского квартала и был человеконенавистником, безумным, который обливал своих врагов бензином и бросал на них горящую спичку. Он ворвался в дом ДиПалмы в Квинсе, взял в заложники его первую жену и девятилетнюю дочь и затем застрелил их.

Тринадцать лет назад в Гонконге.

Влажная дождливая августовская ночь.

Промокший до нитки ДиПалма с пробитым пулей животом и раздробленной левой рукой лежит в вонючей канаве рядом с опустевшим шоссе, связывающим остров Гонконг и аэропорт Кайтак. У него кружится голова от потери крови, но мысли заняты только Ники Маном. Ники Маном, которого у него только что забрали четверо вооруженных китайцев.

Теперь они находились в бежевом «крайслере» и уезжали. Про ДиПалму они забыли – он для них уже был в прошлом. Но под проливным дождем он выполз из вонючей канавы на шоссе, не выпуская из виду «крайслер», положил смит-и-вессон на грудь распростертого на дороге сержанта Арнольда Йехэа из гонконгской королевской полиции, который тоже был в засаде и которому ДиПалма прострелил правый глаз.

Обессилевший ДиПалма выпустил всю обойму в задние фонари «крайслера». Пули попали в бензобак. Через какие-то доли секунды он почувствовал ударную волну и услышал взрыв: ба-бах! Он почувствовал жар на лице, когда «крайслер», взорвавшись, превратился в огромный шар, осветил ночь и зазвенел по мокрому шоссе кусочками раскаленного металла. Ники Ман покинул этот мир как настоящий наркоман.

Спустя десять дней в коулунской больнице ДиПалма впервые с тех пор, как люди Ники Мана чуть не убили его, попытался встать на ноги. Это было ужасно. Не в силах держать костыли, он потерял равновесие и упал на колени. Боль была невыносимой. Не смогу, подумал он. Никогда не смогу встать на ноги.

Он уже хотел ползти обратно к своей кровати, но его ждала неожиданность. Дорогу ему преградила медсестра Кэтрин Шэнь.

– Ползи к окну, – приказала она. – Или катись к окну. Но к кровати ты не вернешься.

– Уйди с дороги, черт возьми, – простонал ДиПалма.

– Можешь меня ударить, – сказала она, – но к кровати ты не подойдешь.

ДиПалма сказал, что еще не может ходить, что, возможно, он никогда уже не сможет ходить. Ему бы сейчас полежать. Его бесило собственное бессилие, бесила перспектива навсегда остаться калекой и зависеть от других людей. Она была рядом, почему бы не сорвать на ней свою злость? Волевая женщина – эта красавица Кэтрин Шэнь. Не плакала, не выходила из себя, но не уступала.

Кэтрин стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него. ДиПалма ее понял. Подтянув к себе костыли, он поднялся на ноги и заковылял к окну. Он проклинал ее за то, что она заставляла его, но он одолел эти десять футов. Черт, ему показалось, что он прошел десять миль. Ему хотелось бросить костыли и упасть на пол, но он не доставит ей такого удовольствия и продолжал идти, пока измученный, испытывая тошноту и головокружение, не достиг окна, не достиг солнца, слушая воркование голубей на карнизе и ощущая под собой твердый пол. Неожиданно горячие слезы потекли по его лицу, он оглянулся и посмотрел на женщину, не боясь, что она увидит его плачущим. Кэтрин Шэнь тоже плакала.

Впоследствии он мысленно не раз возвращался к этому дню, понимая, что если бы тогда не сумел встать с колен и вернулся к кровати, он никогда бы уже не смог ходить. Никогда бы он не смог любить.

ДиПалма вернулся в Нью-Йорк, не зная, что Кэтрин Шэнь родила от него сына, Тодди. Затем она вышла замуж за крупного гонконгского банкира, Йана Хэсарда, самодовольного маленького англичанина, который был подвержен необузданным вспышкам ярости и представлял собой лишь себялюбивого прожектера. Убийство Японскими ультраправыми Кэтрин и Йана Хэсарда послужило причиной приезда ДиПалмы в Гонконг, где он впервые встретился со своим сыном.

К тому времени Тодду было уже двенадцать. Печальное лицо с большими темными глазами было красиво почти женской красотой. Глаза его были удивительны: один – темно-лилового цвета, другой – замечательно синего. И характер его был чрезвычайно изменчивым: то он был весел, то угрюм; энергичный и живой, он в один момент мог стать неподвижным и бездеятельным.

Каким-то образом Тодд сумел выучить японский язык, умел предсказывать будущее и владел приемами кэндо на уровне, которому мог позавидовать сам ДиПалма. Забудьте про его молодость и невнушительную внешность. С деревянным мечом или палкой в руке Тодд был опасен. Смертельно опасен. Он мог одолеть соперников, участвующих в соревнованиях по японскому фехтованию. Он запросто справлялся с этими так называемыми чемпионами, но что там они, ДиПалме, одному из лучших кэндоистов восточного побережья стоило огромных трудов победить ребенка.

Чудно? Еще как. Но ведь Тодд был уникальным, необыкновенным ребенком. Его необычность была непонятна только ДиПалме и Джан. Тодд был таким необычным, потому что им иногда завладевала душа Бенкаи, свирепого и безжалостного самурая шестнадцатого века, феноменально владевшего искусством фехтования. ДиПалма, который был упрямым реалистом, не желал верить тому, что его единственный сын является воплощением безжалостного убийцы феодальных времен. Не может быть, черт возьми.

Но однажды теплой ночью в Токио дюжий головорез якудза с острым ножом балисоном напал на Джан и Тодда в безлюдном тупике, и ДиПалма был свидетелем тому, что за этим произошло. Находясь от них слишком далеко, чтобы прийти на помощь, он бросил Тодду свою трость и стал беспомощно смотреть, как якудза будет убивать его близких. Тодд и Джан погибли, сказал себе ДиПалма. Чтобы они спаслись, Тодду нужно будет одолеть опытного убийцу, весившего в несколько раз больше, чем он. А это невозможно.

Оказалось, возможно. Тодд был непобедимым. И беспощадным. Он сокрушил якудзу. Сломав сперва тому руку и ногу, он прикончил его страшным ударом в горло. ДиПалме пришлось поверить тому, что он совсем не знает своего сына. Тодд был непостижимым по той причине, что находился за пределами человеческого понимания.

В Японии ДиПалма сломал четырехсотлетний меч Бенкаи, который был у Тодда. Меч этот выковал Мурамаса, великолепный кузнец, но непостоянный человек. Говорили, что человек, обладающий мечом Мурамасы не может жить, не убивая. ДиПалма думал, что когда меч Бенкаи перестанет существовать, демоны Тодда исчезнут и забудутся.

Однако с тех пор мальчик потерял покой. Видно было, что он страдает. По ночам он стал плохо спать, метался и ворочался на кровати, иногда вскрикивал и просыпался весь в поту. ДиПалме и Джан стало трудно с ним общаться: он все время молчал и заговаривал только тогда, когда к нему обращались.

Встревоженный ДиПалма опасался, что в нем может снова проснуться чужой. Если это произойдет, что тогда?

Тодд и Джан. ДиПалма любил их обоих. Но обоих отнимает у него судьба, заставляя ДиПалму остро почувствовать свое бессилие.

* * *

Помещичий дом. Поднявшись на второй этаж, ДиПалма вошел в просторную комнату и подумал, что Грег, как всегда, сумел добиться для себя привилегий. Акулий Глаз не позволил поместить себя в какой-нибудь вонючий барак на острове, где свидетели пользовались общей кухней и ванной, спали на двухъярусных койках и нюхали чужое дерьмо. Ему с самого начала создали первоклассные условия, и теперь он жил в здании, где раньше проживали офицеры береговой охраны.

Держа в руке пальто и шляпу, ДиПалма остановился спиной к двери и оглядел комнату. Комната действительно была уютной и удобной. Низкий деревянный потолок, стулья с резными спинками, шкафчики вишневого дерева, на стенах – вышитые изречения. В углу, на натертом дубовом полу светится электрический обогреватель. На небольшом сосновом столике возле кровати с пологом стоит коротковолновый радиоприемник «сони», настроенный на станцию, круглосуточно передающую последние известия. Позади ДиПалмы, в коридоре, кто-то запер дверь. Он остался один на один с Грегори Ван Рутеном.

Коп-мошенник стоял у окна и пристально смотрел на круглые, красного песчаника, стены соседнего замка Уильямс. Это был стройный мужчина лет тридцати пяти, чуть выше шести футов, с редеющими каштановыми волосами и красивым, полногубым лицом, глядя на которое, можно было подумать, что он не способен на ложь. Как обычно, он вырядился в дорогие шмотки. В этот день на нем были кашемировый свитер цвета бронзы, желтый шелковый шарф, черные брюки и черные кожаные туфли. На пальцах обеих рук блестели золотые кольца, на запястье левой руки красовались золотые часы «роллекс». Вот так же он мог стоять на веранде своего дома на побережье в Малибу, размышляя над тем, чем ему лучше заняться: идти на пляж загорать или заказать витражное стекло для своего гаража.

Курящий одну сигарету за другой, небритый ван Рутен нервно постукивал указательным пальцем по подоконнику и смотрел на чаек, летавших над проливом Батермилк, – водным путем, отделяющим Губернаторский остров от Бруклина. Наконец он прицелился указательным пальцем в чаек и произнес: «Бах, бах». Затем он повернулся к ДиПалме и улыбнулся.

Улыбка его осталась прежней, подумал ДиПалма. Человек, который однажды пытался убить ДиПалму, по-прежнему кокетливо обнажал свои ослепительно белые зубы. Но сам ван Рутен изменился с тех пор, как ДиПалма видел его последний раз. Он прибавил в весе. Загар сошел, лицо округлилось, и под дорогим свитером ДиПалма заметил появившееся брюшко. Рука, державшая сигарету, слегка дрожала, на лбу пролегли хмурые складки. Он слышал звук шагов и с большим трудом удерживался от того, чтобы не повернуться.

Никто из них не протянул руки для пожатия.

Ван Рутен кашлянул и сказал:

– Ба, кто к нам пришел. Сам буддист из «дзен» пожаловал. Ты еще не оставил дикого мира боевых искусств? Я сказал ребятам на дверях о твоей трости, о том, что ты можешь с ней натворить. Я не боюсь, что ты можешь раскроить мне череп или еще что. Просто чувствую себя лучше, зная, что они забрали твою маленькую игрушку. Ощущаю душевный покой, понимаешь?

Почти закрыв глаза, ДиПалма склонил голову набок.

– Ты будешь говорить мне о Джан?

– Ой-ой, началось. Его величество ДиПалма. Взгляд, который способен заставить преступников наделать в штаны и почаще посылать письма мамам. Беда с тобой, Фрэнк. Ты как безопасный секс или костюм-тройка: абсолютно предсказуем.

– Ты сказал, она в опасности.

– Остынь, гроза преступников. Следующий паром в Манхэттен будет не раньше, чем через час. Я тебя долго не задержу. Может, выпьешь что-нибудь? Дьюарс, Реми Мартен. Ах, да, ты же не пьешь. У тебя слабый желудок с тех пор, как тебя чуть не прикончили в Гонконге.

ДиПалма повернулся и посмотрел на дверь. Да, он собирался уходить. Нужно уйти, пока он не совершил какого-нибудь бессмысленного и опрометчивого поступка, например, не выколол ван Рутену глаза.

Ван Рутен сказал:

– Я тебе не врал. Джан действительно в опасности. А теперь остынь. Ты меня не перевариваешь, и я тебя тоже. Вряд ли наши чувства друг к другу изменятся. Но выслушай меня, прежде чем уйдешь. Я думаю, ты можешь сделать это ради Джан.

Хриплым шепотом ДиПалма произнес:

– Не надо, говорить мне, что я должен делать ради своей жены, ладно?

Поникший ван Рутен закивал головой: большой даго не треплется, когда разговаривает с тобой таким тоном. Кто-кто, а Фрэнк ДиПалма был специалистом по части нанесения телесных повреждений. Он же, синьор ДиПалма умел как никто разгадывать его маленькие хитрости. Ван Рутену придется постараться объяснить большому даго, почему возникла необходимость в их встрече. С другой стороны, можно ли быть откровенным с человеком, с женой которого ты спал?

ДиПалма сказал:

– Может, ты прекратишь свою муру и наконец скажешь, зачем позвал меня сюда?

Ну что ж, подумал ван Рутен и посмотрел на полосатый половик под ногами.

– Не выношу, когда ты умничаешь, – сказал ДиПалма. – Джан действительно в опасности?

Ван Рутен кивнул:

– К сожалению, да. И ты прав, ты мне действительно нужен. Нужен для меня самого. Я поклялся, что никогда не буду просить тебя об услуге, но сейчас у меня нет другого выбора.

Он взглянул на дверь справа от себя. ДиПалма тоже посмотрел на нее. Через секунду ван Рутен подошел к двери и открыл ее. Дверь вела в небольшую тесную ванную с полом, покрытым ромбовидным черным и белым кафелем. Раз уж я пришел сюда, подумал ДиПалма, то почему бы и не войти? Он направился к ванной.

Они вошли в ванную, ван Рутен запер дверь и спустил воду в туалете. Затем жуликоватый коп открыл кран над раковиной и над ванной. В заключение он несколько раз подпрыгнул и приземлился на всю ступню – простой и быстрый способ вывести из строя подслушивающие устройства.

Ван Рутен бросил сигарету в унитаз, опустил крышку и сел.

– Они говорит, моя комната не прослушивается. Так я им и поверил. Извините, я никому не доверяю, кроме себя. О'кей, давай поговорим о Джан.

Он уставился в пол, покусывая ноготь большого пальца.

– Я слышал, вы с ней больше не живете. Она ушла от тебя. Если тебе интересно, то между нами тоже все кончено. По ее инициативе. Вторая женщина, которая бросила меня за последнее время. Конечно, ты можешь подумать, что я морочу тебе голову, но дело не в этом. Дело в том, что есть люди, которые полагают, что Джан знает о Линь Пао то, чего не должна знать.

ДиПалма нацелил указательный палец на ван Рутена.

– Ты хочешь сказать, что Линь Пао может убить ее из-за тебя. Я хочу знать, черт возьми, что такого ты ей рассказал, что теперь ей угрожает опасность?

Не поднимая глаз от пола, ван Рутен сказал:

– Ничего. Ровным счетом ничего. Зачем я должен был что-то ей рассказывать. К сожалению, некоторые считают иначе. Послушай, я сейчас так откровенен с тобой, потому что не хочу всю оставшуюся жизнь прятаться от тебя. Я тебя знаю. Если с Джан что-то случится, ты решишь, что виноват я, и мне крышка. Знаю, что куда бы меня не переселили, ты найдешь меня и прикончишь. Клянусь тебе, я не лгу. Первый раз в жизни я говорю с тобой от чистого сердца.

ДиПалма сказал:

– Ты неисправимый лжец.

– Прошу тебя, дай мне шанс. Выслушай меня прежде, чем начнешь ломать мне ребра. Для начала скажу, что за ней охотится не Линь Пао, а один из его приятелей. Тот, кто не хочет, чтобы люди знали, что они с Линь Пао закадычные друзья.

– Назови имя.

Ван Рутен улыбнулся ДиПалме.

– Это будет нелегко, приятель. Имя этого человека стоит первым в списке "А". Кстати, он американец, а не китаец. Тароко сказала мне, что они с Пао знакомы очень, очень давно. Хотела меня удивить. Я, конечно, удивился, но не очень. Понимаешь? Я отличный сыщик, ты это знаешь. Я сам навел справки о друзьях Пао. Этот человек опасен. Очень опасен. Ты должен заняться им, потому что только такой человек, как ты, может дать ему настоящий бой. Кто бы ты ни был, приятель, ты прежде всего хороший коп. Не важно, что ты уже не работаешь в полиции. Мы с тобой знаем, что коп всегда остается копом.

Продолжая улыбаться, ван Рутен скрестил на груди руки и принялся качаться взад и вперед на унитазе.

– Ах, приятель, это будет замечательно. Возьми его за шкирку. Кстати, приглядись повнимательнее к пуэрториканцу, что стоит внизу на дверях. К этому безмозглому сукиному сыну по имени Чакон. Приятель Пао платит ему, чтобы он наблюдал за мной. Это значит, Чакона можно купить. Боже, ну и урод же он. Как глядишь на него, так сразу вспоминаешь, что некоторые люди занимаются скотоложеством.

Ван Рутен закачался быстрее.

– Фрэнк ДиПалма. Седой и мрачный человек, но коп хороший. Превосходный коп. Пусть я потерпел неудачу, но знай, я не сложил оружия. Я сделаю из тебя великого человека. Помогу получить тебе пулитцеровскую премию или какую другую дурацкую награду, которую тебе вручат за успешно осуществленное дело. Достань этого человека, приятель. Уничтожь этого паразита.

– Я жду когда ты назовешь имя.

– Нельсон Берлин. Мой отец.

– Господи, я смотрю, ты так и не поумнел. Неужто ты думаешь, что я поверю в то, что Нельсон Берлин сотрудничает с Линь Пао? Честное слово, мне жаль тебя.

– А я-то считал итальянцев толковыми ребятами. Не заставляй меня думать, что ты разучился соображать. Послушай, мы с тобой знаем, что жулики не тем плохи, что делают деньги, а тем, что прячут их. «Отмывают» их. Скрывают от копов и сборщиков налогов. Линь Пао ничем не отличается от них, приятель. Ему нужна такая помощь, и мой старик помогает ему в этом.

Ван Рутен перестал качаться.

– Черт возьми, Нельсон Берлин и Линь Пао. Я хочу сказать, старику должно быть стыдно, но разве этот мерзавец знает, что такое стыд. Полагаю, ты догадываешься, что я спровоцировал Тароко, и она случайно проболталась, сообщив мне сведения, которые не должна была давать. Как бы там ни было, мой отец прослушивает телефоны Джан, и мне остается только посоветовать тебе действовать осторожно, потому что мой старик – настоящая барракуда.

В голову ДиПалмы пришла мысль и вслед за ней вопрос который следовало задать.

– Допустим, ты сказал мне правду о своем отце и Линь Пао. Тогда твой старик охотится за Джан, потому что опасается, что она может передать информацию мне.

– Ты не так глуп, как кажешься на первый взгляд, амиго, на этот раз ты попал в яблочко. Он знает, что у тебя с женой проблемы, но не знает, поддерживаешь ли ты с Джан связь. И ему, конечно, легче наблюдать за ней, чем за бывшим копом, осторожным и умным, являющимся к тому же известным телерепортером. Свяжешься с репортером, и он в один миг сделает тебя главным виновником третьей и четвертой мировых войн – этого мой старик боится. Зачем ему связываться с тобой, если с Джан ему легче совладать.

– Она мне ничего не говорила о Линь Пао. Да и ты раньше помалкивал. Видно, ты здорово осерчал на своего старика.

– Еще как, приятель. Еще как. За то время, пока я нахожусь под арестом, я видел его чаще, чем за последние десять лет. Когда он появляется, я весь трясусь от ярости.

Человек, который ненавидит своего отца, обречен на поганую жизнь, подумал ДиПалма. Акулий Глаз ненавидел своего отца всем сердцем. Ненавидел настолько, что отказался носить его фамилию и взял девичью материнскую фамилию. Судя по тому, что рассказывал ван Рутен, папочка тоже не питал к нему нежных чувств. Как он сказал ДиПалме, его старик считал, что профессия полицейского недостойна интеллигентного человека.

Иногда ДиПалма задавал себе вопрос, есть ли в этих двоих – отце и сыне – вообще что-то человеческое. Оба страстно желали, чтобы ими восхищались. Оба полагали, что имеют право быть эгоистичными, и оба обладали отвратительным тщеславием.

Нельсон Берлин не отличался благожелательным и великодушным нравом. У него была репутация занудного ублюдка, который покупал убыточные компании и превращал их в прибыльные, выгоняя с работы сотни рабочих и сокращая до предела эксплуатационные расходы. Его корпорация имела ежегодный товарооборот в миллиарды долларов от гостиничного, страхового бизнеса, электроники и торговли наркотиками. Берлин также владел акциями телекомпании, в которой работал ДиПалма, и входил в совет директоров. Ходили слухи, что он собирается взять телекомпанию под контроль, и это приводило в ужас ее персонал. За скупость и маленький рост – в нем было всего пять футов пять дюймов – Берлина прозвали Мерзким Карликом.

ДиПалма сказал:

– Почему ты мне рассказываешь о своем отце? Твой рассказ охотно выслушали бы АБН и ФБР. Я исхожу из того, что ты по-прежнему не желаешь, чтобы тебя бросили за решетку.

– Пусть это тебя не волнует. Старина Грег знает, как держать федералов на взводе. А вот с моим отцом нужно обращаться либо правильно, либо никак. У него очень большие связи, у моего старика. Вплоть до Белого дома. Он знает всех, в самом деле всех. И всех купил. Он щедро осыпает баксами республиканцев, демократов, черных, голубых, феминисток. Все в его руках.

Ван Рутен потер небритый подбородок.

– С его капиталами можно купить всех. Не представляю только, как он купит тебя или заставит тебя пойти на попятный. Ты тот человек, с которым ему придется считаться. Ты был лучшим копом из всех, кого я знал. Черт возьми, ты и сейчас лучший коп из тех, кого я знаю. Иногда я сожалею о том, что между нами не сложились отношения. Но теперь уже ни черта с этим не поделаешь. Но я чувствую, что мой отец получит то, что ему причитается.

ДиПалма сказал:

– Некоторые говорят, ты сдался, потому что знал, что тебя вот-вот арестуют. Почувствовав, что запахло керосином, ты, герой, решил из двух зол выбрать меньшее. Вы с детективом ЛаВоном задержались в Атлантик-Сити, гульнули, просадили деньги Линь Пао, и ты сдался копам штата, чтобы не попасть в лапы фэбээровцам. ЛаВону повезло меньше.

– Это тебе так кажется. Я из двух зол выбрал меньшее, говоришь. А с чего ты взял, что меня должны были арестовать?

ДиПалма сказал:

– Две недели назад на Лонг-Айленде агенты АБН устроили облаву на дом одного китайского бизнесмена по имени Самьюэл Чай. Они обнаружили там секретные документы, устанавливающие связь Чая с Линь Пао. На этих бумагах были твои отпечатки пальцев. Они нашли также пакеты для улик, в которых находился конфискованный героин, и код к замку сейфа министра юстиции США, где хранился этот наркотик. И на всем были твои отпечатки. Так что ты попал в переплет. Разве не так?

Ван Рутен ухмыльнулся.

– А если я скажу тебе, что все это подстроено?

– Я тебе не поверю.

– Понятно. Ладно, слушай меня внимательно, потому что возможно, и тебе придется отвечать на вопросы. Когда я займу свидетельское место в суде, то в первую очередь начну говорить о том, как конфискованные наркотики и оружие снова попадают в руки преступников. О том, как копы справляются в автомобильном бюро о номерных знаках, чтобы потом сообщить преступникам, кому принадлежит едущий за ними автомобиль: копам или штатским. АБН, ФБР – все взвоют, как только я открою рот.

ДиПалма сказал:

– Не рой другому яму.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Клевета на полицейских ничего тебе не даст.

– Мы еще посмотрим, кто клевещет, умник. Подумай, как ко мне могли попасть эти секретные бумаги, конфискованные наркотики и код к замку сейфа. Но это не важно. Кроме Линь Пао, наверняка, еще многие перекрестились бы, если бы я отправился на тот свет. Ну и черт с ними! Плевать мне на них! На Линь Пао, на копов, фэбээровцев, моего старика. Я еще до них доберусь.

Ты уж доберешься, подумал ДиПалма. Но надо решить, что ему теперь делать. Часть того, что наговорил Акулий Глаз, легко проверить. Нужно будет поискать в номере отеля и в офисе Джан подслушивающие устройства, и если они обнаружатся, – выяснить, кто их установил.

У ДиПалмы были превосходные источники информации, но он ни разу не слышал, что Берлин и Черный Генерал являются партнерами по бизнесу. С другой стороны, зачем ван Рутену сейчас лгать? Он должен знать, что ДиПалма проверит, подслушивается ли телефон Джан. Если нет, значит и все остальное, сказанное ван Рутеном, – ложь. Он должен был понимать это.

Между тем ДиПалме надоело сидеть в ванной. Здесь было слишком шумно и тесно. Льющаяся вода начинала действовать ему на нервы. К тому же после ранения в Гонконге он бросил курить и теперь отнюдь не разделял пристрастия Акульего Глаза к табаку. Ван Рутен как раз открыл новую пачку сигарет «Уинстон». Великолепно.

С сигаретой, свисающей из уголка рта, ван Рутен поднялся.

– Что-то ты плохо выглядишь, приятель. Пора нам, видно, переходить в соседнюю комнату. Но прежде, чем мы выйдем отсюда, я дам тебе кое-какую информацию, которую ты сможешь проверить и убедиться, что я не морочу тебе голову.

ДиПалма ослабил галстук и подумал, что по-прежнему не верит ван Рутену. Ван Рутен сказал:

– Первое. Ты можешь заняться тем, о чем я тебе только что рассказал, а можешь и забыть, как только покинешь этот дом. Но если с Джан что случится, не говори потом, что я тебя не предупреждал. Если же ты все-таки возьмешься за моего старика и будешь действовать напористо, вполне сможешь сделать репортаж, за который тебе вручат премию. Кто знает, может, ты станешь тем благородным рыцарем, который помешает ему прибрать к рукам телекомпанию. Если тебе это удастся, то ублюдки в белых воротничках, с которыми ты работаешь, будут всю жизнь тебя на руках носить.

И наконец, когда мой отец узнает, что ты разнюхиваешь о его делах, он попытается тем или иным способом от тебя избавиться. Если это ему не удастся, он привлечет к делу Линь Пао, и когда это случится, ты сможешь поселиться в комнате рядом по коридору, где будешь чувствовать себя значительно спокойнее. Я буду рад компании.

Ван Рутен поднял крышку унитаза, бросил в него наполовину выкуренную сигарету и опустил крышку. Затем он закурил новую.

– Слушай внимательно, босс. Ровно через две недели несколько очень влиятельных главарей Триад соберутся на встречу в Гонконге. Встречу эту организовал Линь Пао. Они хотят договориться и разделить между собой красавицу-Америку, не убивая друг друга. Поспрашивай своих знакомых об этой встрече. Посмотрим, что ты выяснишь. Заодно можешь разведать, собирается ли мой старик находиться в это же время в Гонконге. Я еще не рассказывал об этой встрече федералам. Посмотрим, как тебе удастся использовать эту информацию.

Вытащив сигарету изо рта, ван Рутен внимательно поглядел на зажженный конец.

– Кстати, когда осмотришь комнату в гостинице и офис Джан и найдешь там «уши», поинтересуйся Дейвом Стэммом. Он возглавляет службу безопасности у моего старика.

– Я его знаю, – сказал ДиПалма. – Мы работали с ним раза два, когда он был заместителем местного директора ФБР. Он по-прежнему носит дешевые парики?

Ван Рутен рассмеялся:

– Самые худшие. Разберись с ним сам, безо всякого суда, относительно подслушивания телефонов твоей жены. И вот еще что...

Ван Рутен замолк и поднял руку, призывая ДиПалму к молчанию. Он прислушался.

ДиПалма тоже услышал. В соседней комнате кто-то был. Слышны были мужские голоса. Их было двое, возможно, трое. Он взглянул на ван Рутена, который казался испуганным как никогда. Жуликоватый коп прошептал:

– Проклятие, это мой отец. – Через мгновение он сказал: – С ним Минтзер, мой адвокат. И этот ублюдок Чакон, – он посмотрел на ДиПалму и добавил: – Значит, старик знает, что мы с тобой встретились. Черт!

Ван Рутен приблизился к ДиПалме, почти приложив губы к его левому уху.

– Манила. Талтекс, – прошептал он. – Талтекс. Китай. Сестра моего отца. Он сделал это. Со своей родной сестрой.

Ван Рутен, вдавив ДиПалму в стену, протиснулся к двери, открыл ее и вышел в комнату с криком:

– Какого черта вы здесь делаете?

ДиПалма слышал, как Нельсон Берлин закричал ему в ответ удивительно зычным для такого коротышки голосом:

– Ты разговаривал с ДиПалмой, я знаю. Я говорил, чтобы ты держался в стороне от этого ублюдка. Я хочу знать, о чем вы с ним говорили. Хочу знать сейчас же, понятно тебе?

ДиПалма вышел в комнату.

5

Китайский квартал Манхэттена

Было уже почти девять часов вечера, когда шестнадцатилетний Питер Чэнь и четырнадцатилетний Бин Фон, оба члены банды Зеленые Орлы, вошли в публичный дом на Элизабет-стрит. На обоих были потертые куртки, джинсы, кроссовки и пуленепробиваемые жилеты. За спиной у каждого висел черный брезентовый рюкзак с двумя килограммами белого героина.

Стройный, с худым лицом, Чэнь и коренастый косоглазый Фон были двоюродными братьями. Они родились в одной коулунской трущобе, вместе нелегально приехали в Америку и были ближе, чем братья. За время, что они являлись членами банды Зеленые Орлы, они убили одиннадцать человек.

Женщина, ведущая прием посетителей, и охранник не обратили на них никакого внимания. Женщине было за пятьдесят, днем она работала ассистентом зубного врача. Охранник, лысеющий культурист-китаец подрабатывал, снимаюсь в порнографических фильмах гонконгского производства о гомосексуалистах. Женщина и охранник сидели за металлическим столом, их глаза были прикованы к черно-белому экрану телевизора: передавалось выступление артистов китайской эстрады.

Питер Чэнь, перепрыгивая через ступеньки, стал подниматься по скрипящей узкой лестнице; рука его лежала на рукоятке сунутого за пояс девятимиллиметрового «браунинга». Приятно было вновь оказаться в китайском квартале среди своих людей, вдали от гвейлос, этих чертовых иностранцев. Этот публичный дом и все обветшалое здание принадлежали Триаде «Стошаговые Змеи», которая контролировала Зеленых Орлов. Это, однако, не означало, что Чэнь и его двоюродный брат Фон могли чувствовать себя здесь в полной безопасности.

На прошлой неделе двое членов банды, Сэм Л у и Элвис Чань, покинули китайский квартал с тремя килограммами чистого героина для Ловких Ребят, ведущей негритянской преступной группировки, действующей в Вашингтоне, округ Колумбия. Через несколько часов после отбытия из Нью-Йорка Сэм, Элвис и героин исчезли с лица земли. Триаде пришлось заменить три килограмма и добавить Ловким Ребятам еще восемь унций героина как жест доброй воли за позднюю доставку.

Сэм и Элвис тем временем так и не появились. Они не прибыли в Вашингтон и не объявились нигде в Америке или за границей. Понятно, что Питер Чэнь предположил очевидное: Сэм и Элвис решили увести героин у Стошаговых Змей, что было верхом глупости, поскольку тайное общество не успокоится, пока не разыщет их. Безмозглые, безмозглые, безмозглые, сказал главарь банды Бенджи Лок Нэйнь Питеру Чэню, своему помощнику.

Однако вскоре произошло событие, заставившее Питера Чэня и Бенджи изменить свои предположения относительно исчезновения Сэма и Элвиса, Два дня назад газеты сообщили, что патрульный катер береговой охраны обнаружил в заливе Лонг-Айленд голый обезглавленный труп молодого китайца. Руки у него тоже были отрезаны, что делало невозможным идентификацию по отпечаткам пальцев. Но, как сообщила полиция, на животе у трупа были следы ножевых ранений, а на груди и руках имелись татуировки, изображающие орлов.

В отличие от полицейских Питер Чэнь и другие Зеленые Орлы прекрасно знали, кого нашла береговая охрана. Обезглавленный труп принадлежал Джою Лу, члену их банды, который незадолго до этого отметил свой пятнадцатый день рождения. Он отправился на Лонг-Айленд к своей подружке, и с тех пор его никто не видел. Все китайцы с большим недоверием относятся к властям. О преступлениях, совершенных в китайском квартале, какими серьезными бы они ни были, очень редко сообщали в полицию. Поэтому власти так никогда и не узнали от Зеленых Орлов о личности Джоя Лу.

Предположение о возможной связи между убийством Джоя Лу и исчезновением Элвиса и Сэма первым сделал Бенджи Нэйнь. Возможно, они все же не были законченными идиотами, сказал Бенджи Питеру Чэню. Возможно, кто-то умышленно уничтожает Зеленых Орлов. Питер Чэнь спросил Бенджи, не думает ли тот, что это дело рук враждебной молодежной группировки. Обеспокоенный Бенджи долго думал и наконец ответил, что не уверен в этом.

Вчера, когда Питер Чэнь и Бин Фон ездили за героином в Торонто, они вели себя как никогда осторожно, то и дело оглядывались и никому не доверяли. Сейчас, как никогда, было важно быть бдительными, внимательными и не расслабляться. Как говорил дай лау, старший брат, им следовало мысленно все замечать и на все реагировать.

Но их задание не выполнено, пока они не передадут белый порошок старшему брату, который сейчас ждал Чэня и Бин Фона в кабинете на втором этаже публичного дома. А тех, кто опаздывает, всегда ждут с нетерпением.

Как и все Зеленые Орлы, Питер Чэнь боялся старшего брата. Каждая молодежная группировка имела своего дай лау, и к каждому относилась со страхом и почтением, как к любой верховной власти. Большинство из них были инструкторами по восточным единоборствам, способными завоевать уважение своим умением драться, личным магнетизмом или жестоким насилием, о чем прекрасно было известно таким членам банды, как Питер Чэнь.

Старшим братом Зеленых Орлов был тридцатилетний тайванец с кукольным личиком по имени Айван Ху, стройный мускулистый мужчина с короткими черными волосами и выпуклыми близорукими глазами. Раньше он работал сержантом в гонконгской полиции. Айван Ху предпочитал носить черную одежду, очки в проволочной оправе и был опытным полноконтактным бойцом и специалистом в трех южных системах кунг-фу. Он также обладал удивительной жестокостью и был патологическим лжецом, истинные чувства которого было невозможно разгадать.

От имени Стошаговых Змей Айван Ху набрал ребят для Зеленых Орлов, обучал их искусству боя и руководил действиями банды. Члены банды подчинялись его приказам и не имели контакта с Триадой. Все сношения с Триадой, касающиеся ее дел, от инструкций до денег, ограничивались встречами Айвана Ху с одним членом Триады. Таким образом, непосредственное отношение к связи Зеленых Орлов с тайным обществом имели только двое, те, кто поклялись хранить эту тайну, и для американской полиции было практически невозможно эту связь установить.

Айван Ху не колебался, когда кого-то нужно было проучить или покарать. Питер Чэнь только стал Зеленым Орлом, когда его и всех остальных членов банды заставили смотреть, как Айван Ху будет карать Эдди Лоуе, который приходился Ху племянником. Мой племянник разговаривал с нехорошими людьми, сказал старший брат. Смотрите представление, сказал он им, и они смотрели. Смотрели, как вначале он отрезал у Эдди Лоуе язык, потом надел перчатки и задушил Эдди колючей проволокой. Пусть это послужит для вас уроком, сказал Айван Ху. Уроком, который ускорит ваше моральное и психологическое совершенствование.

В члены банды Айван Ху выбирал только самых энергичных и бесстрашных юнцов в возрасте от десяти до семнадцати лет. Он предпочитал иммигрантов, считая их более крепкими, чем китайцев, родившихся в Америке. Его сосунки, как Ху называл новичков, приезжали в Америку из трущоб Гонконга, Коулуна, Тайбэя и Сингапура. Любимцами его были китайцы вьетнамского происхождения, научившиеся насилию в этой опустошенной войной стране, готовые без страха и колебаний совершить все, что потребуется, у которых не было в Гонконге семьи, клана или других привязанностей. Им нечего было терять, и это делало их очень и очень опасными.

Ху обеспечивал членов банды квартирами, машинами, деньгами и оружием. Если тебя арестуют, ты можешь рассчитывать на адвокатов и деньги, чтобы тебя выпустили под залог. Но если предашь Ху или Зеленых Орлов – ты покойник.

Для Триады члены банды вымогали деньги у коммерсантов, охраняли игорные дома, провозили через границу наркотики. Они также регулярно взимали откупные деньги с магазинов, ресторанов, дискотек, кинотеатров и публичных домов. Они охраняли входящих в Триаду ростовщиков, усмиряли зарвавшихся журналистов и общественных активистов и воевали с противостоящими им группировками. Чем больше иммигрантов, тем больше в банде новых членов. И чем больше новых членов в банде, тем больше насилия в китайском квартале.

Вытащив «браунинг» из-за пояса и заведя руку с ним за бедро, Питер Чэнь шагнул с лестничной клетки в темный коридор. Впереди него маленький седой китаец протирал пол смесью дезинфицирующего средства с водой из побитого ведра. Однако его старания ничего не могли поделать со стойким неприятным запахом мочи, сигарет и спиртного. Заметив Чэня и Фона, старый китаец вжался в покрытую фанерой стену и отвел глаза.

Не замедляя шага, Чэнь посмотрел на юную симпатичную проститутку, стоящую в дверях своей комнаты и слушающую китайца средних лет, которого она только что обслужила. Чэнь узнал в мужчине владельца двух крупнейших в китайском квартале ресторанов. Он был женат и отказывался платить деньги своим официантам, полагая, что тем достаточно чаевых, которыми они к тому же были вынуждены с ним делиться.

Девушке было не больше шестнадцати. У нее были черные достающие до пояса волосы, на ней был фиолетовый халат и белые туфли на высоком каблуке. Она казалась застенчивой. Чэню она сразу приглянулась. Он знал большинство здешних девиц, но эту видел впервые. Вероятно, она была одной из дюжины тайваньских подростков, которых на этой неделе тайно перевезла в Штаты через границу в Техасе шайка мексиканцев; эти ребята наживали капиталы, ввозя в страну за хорошую плату кого угодно, даже террористов.

Сегодняшнюю ночь после завершения дела он собирался провести с этой девочкой. Он всегда предпочитал иметь дело с новенькими: они старались угодить, исполняли все его прихоти. Ему не нужно было платить за их услуги, поскольку он являлся Зеленым Орлом. С новенькими можешь делать все, что пожелаешь. С этими девицами лучше забавляться сначала, пока наркотики, вино или СПИД еще не растлили их окончательно. Но сначала Чэнь и его двоюродный брат Фон должны встретиться со старшим братом.

В конце коридора Чэнь и Фон остановились перед последней дверью слева. Чэнь глубоко вздохнул и три раза стукнул по двери рукояткой «браунинга». Подождал и постучал снова. Затем шепотом посчитал до десяти и стукнул по двери еще два раза.

Внутри мужской голос спросил на кантонском диалекте, интересная ли была у них поездка туда и обратно. Чэнь и его брат заулыбались друг другу. Старший брат ждет их. Спроси он их просто, была ли ваша поездка интересной, и Чэнь с Фоном моментально сбежали бы из публичного дома. Белый порошок нужно было оберегать любой ценой. Старший брат неустанно твердил им, что по сравнению с белым порошком жизни их абсолютно ничего не стоят.

Чэнь открыл дверь и вошел в небольшую комнату, в которой находился побитый стол, деревянные складные стулья, металлический шкаф для хранения документов и небольшая, обитая коричневой кожей кушетка. Комната эта считалась офисом публичного дома. Единственное грязное окно выходило на закопченную вентиляционную шахту. Но Чэню и его двоюродному брату комната казалась дворцом. Она находилась в китайском квартале, где они чувствовали себя в безопасности.

Айван Ху, старший брат, сидел за столом, положив руку на большой кассетный магнитофон, и улыбался. Как обычно, он был во всем черном. Костюм, рубашка, галстук, шелковый носовой платок в кармане, туфли из кожи ящерицы. Казалось, он рад их видеть.

– Все нормально, дай лау, – сказал Питер Чэнь. – Ребята в Торонто пришли вовремя и не доставили нам никаких беспокойств. Четыре килограмма, как они и обещали.

Айван Ху поднялся.

– Хорошо сработали, сосунки. Теперь, думаю, вы можете немного поразвлечься. Вы заслужили такое право. Положите рюкзаки на стол. Вы заметили что-нибудь подозрительное? Кто-нибудь следил за вами или пытался ограбить?

Чэнь подошел к столу, положил «браунинг» возле телефона и снял свой рюкзак.

– Нет, дай лау. После того, что случилось с Джоем, Сэмом и Элвисом, мы ведем себя очень осторожно.

Айван Ху кивнул.

– Мы готовы были убить любого, кто на нас косо взглянет. Мы были осторожны. Очень осторожны. – Тут он впервые посмотрел на пол. – Эй, что это? – Они все стояли на бледно-зеленой клеенке, покрывающей пол от стены до стены.

– В комнате производится ремонт, – сказал Айван Ху. – Вы же видите, какая она грязная. Ее покрасят, заменят мебель, принесут даже новый холодильник. Сегодня приходили электрики и занимались проводкой. Клеенку постелили для маляров, которые придут завтра утром. А сейчас, ребята, успокойтесь и расслабьтесь. Вы в китайском квартале. Вы дома.

Айван Ху поднял трубку, нажал на клавишу и на кантонском диалекте заговорил с женщиной, ведущей прием посетителей. Чэнь прервал его.

– Новенькая девушка, – сказал он. – Она живет в комнате № 4.

Айван Ху улыбнулся и сказал:

– Она твоя. Осчастливь ее, мой маленький сосунок. – Продолжая разговор с женщиной в приемной, он щелкнул пальцами, чтобы привлечь внимание Чэня и Фона, и указал на лежащие у дальней стены свернутые матрасы. Зеленые Орлы посмотрели друг на друга и осклабились.

Через несколько минут дверь открылась, и в комнату вошли две юные проститутки. Одна из них оказалась симпатичной девушкой-подростком, о которой спрашивал Чэнь. Она держала в руках поднос на котором стояла бутылка Реми Мартен и два бокала. Другая девушка, круглолицый подросток в розовых комнатных туфлях и в черном прозрачном и коротеньком пеньюаре принесла небольшой серебряный поднос. Остановившись перед Питером Чэнем, круглолицая девушка наклонила голову и подала ему поднос. На нем было несколько крошечных стеклянных бутылочек с кокаином и крэком, а также пакетики с героином и амфетаминами. Наступило время развлечений.

Айван Ху нажал красную кнопку на магнитофоне, тот ожил и запел, что ему нужна любовь.

Айван Ху сказал:

– Ну, сосунки, дальше, я думаю, вы сами справитесь. – Он подмигнул им. Через мгновение он стоял у двери и махал на прощание Чэню и его двоюродному брату Фену. Затем он вышел и тихо закрыл за собой дверь.

* * *

Питер Чэнь, лежа голышом на матрасе в центре комнаты, медленно открыл глаза, посмотрел влево и увидел, что его двоюродный брат Фон блюет в коричневую металлическую корзину для мусора. Голый, с остекленевшими глазами и отвисшей челюстью, его двоюродный брат сидит на краю стола и мерно покачивается взад и вперед; у ног его лежит матрас, покрытый недоеденными кусками пиццы, пустыми упаковками из-под Биг Мака, кусочками шоколада «Херши», пустыми пакетиками, бутылочками из-под кокаина, свежими пивными пятнами. Голый Фон, который сказал, что ни за что на свете не вернется в Гонконг, потому что ему чертовски нравится жизнь на Золотой Горе, теперь сидит на столе и блюет в мусорную корзину.

Обессиленный Питер Чэнь закрыл глаза, зевнул и обхватил ладонью мошонку. Он от души потрахал Джоун, новенькую девушку, которая боялась Чэня, потому что знала, что он является важным лицом у Зеленых Орлов. Но она подчинялась его приказам, и это все, что Питеру Чэню было нужно от нее. Ему пришлось ударить ее только два раза.

Внутри себя он чувствовал опустошенность. Легкость и опустошенность. Спиртное, наркотики, еда. И траханье, не говоря уже о тринадцатичасовой поездке в Торонто и обратно без сна. Все это, в конце концов, его переутомило. Пора протрезвиться, поспать несколько часов, затем проснуться и вновь позабавиться с Джоун.

Он с усилием открыл глаза. Кстати, куда, черт возьми, подевалась Джоун? И куда делась Мэйбл, девушка его кузена Фона? Веки Чэня вдруг сделались ужасно тяжелыми. Ему захотелось, чтобы Джоун была с ним рядом. Сейчас.

Он услышал, как кузен Фон уронил на пол корзину для мусора, затем сам свалился со стола, стукнулся и смачно выругался. Все это развеселило Чэня, и он, не удержавшись, рассмеялся. Фон тоже засмеялся, и ни один из них не услышал, как открылась дверь и в комнату скользнули две обнаженные фигуры. Дверь за ними бесшумно закрылась.

Питер Чэнь посмотрел в сторону двери, увидел приближающиеся к нему голые ноги и улыбнулся. Он приподнялся на локтях и потребовал, чтобы Джоун немедленно шла к нему, помня о наслаждении, которое она ему доставила, и предвкушая новые блаженства. Он застучал ладонью по матрасу, выкрикивая ее имя, и в этот момент обнаженные мужчины с накачанными мускулами подбежали по покрытому клеенкой полу к братьям, бросились на них и задушили голыми руками.

Один из них увеличил громкость магнитофона. Другой подошел к шкафу, достал электропилу, вернулся и остановился над телом Питера Чэня. Оба давно работали в тайваньской разведке, в группе Восемь Северных Кинжалов. Они знали, что смывать кровь мальчиков с голого тела гораздо проще и дешевле, чем очищать одежду. Не нужно также будет тратить время на переодевание, и, самое главное, исключается возможность, что они оставят после себя волокна ткани или пуговицы, которые могут помочь уличить их.

Грустно умирать в столь юном возрасте, подумал человек с пилой. Через несколько секунд он принялся отрезать голову Чэня.

6

Бруклинский холм, Нью-Йорк

Тодд не любил спать, потому что ему снились кошмары. Несмотря на то, что многочасовые тренировки по кэндо и арнис, которыми он занимался в одиночестве и тайком от других, считая совершенствование в этих видах боевого искусства главной задачей своей жизни, порядком его изматывали, ночи не приносили Тодду желанного отдыха.

До недавнего времени он спал прекрасно. Он ложился спать уставшим и просыпался отдохнувшим и полным сил. Теперь он спал плохо, часто просыпался, и почти каждую ночь ему снились кошмары, призраки или разные дурные предзнаменования. Сон стал главным источником страха в его жизни, взглядом в ад, скрывающий неосуществленные помыслы прошлых жизней.

Тодд знал, что жизнь это карма. Поступки человека в этой жизни определяют его судьбу в жизни следующей. Его теперешние страдания можно было объяснить только его прошлым. То, как он реагирует на кошмары, обусловит его будущее.

На прошлой неделе, когда Тодд был один в квартире своего отца на Бруклинском холме, он с криком проснулся от самого зловещего кошмара из всех, какие ему снились. Все тело его горело, в горле пульсировала непонятная боль. Из левого глаза сочилась кровь. Вновь Тоддом начал овладевать дух Гонгоро Бенкаи, самурая шестнадцатого столетия, телохранителя господина Сабуро.

Из-за темной кожи и уродливого лица, обросшего бородой, храброго, мускулистого Бенкаи называли за глаза Земляным Пауком. Волчий блеск в его глазах приверженцы черной магии объясняли привычкой употреблять в пищу человеческое мясо; фехтовал он с фанатичным мастерством, и мало кто сомневался, что он является сыном Синигамы, божества жажды смерти, и лисы, то есть существом, одержимым дьяволом.

Бенкаи, который убил шестьдесят человек длинным или коротким мечом. Который убивал также с помощью Ики-ре, призрака, происходящего не от мертвых, но от живых. Черные и злобные мысли – жажда крови, жажда мести, ненависть – способны вызывать этого злого духа из человеческого разума и посылать его в мир для разрушения. В Японии, где все верили в демонов, привидения и фантомы, удивительное фехтовальное искусство Бенкаи могли объяснить только расположением к нему Ики-ре, невидимого и ужасного.

Честь Бенкаи требовала, чтобы он служил дайме, своему господину, верой и правдой. Такая преданность живет и после смерти. Вот почему Тодда теперь мучили по ночам кошмары: кошмары эти были порождением зла, возникшего четыреста лет назад в результате предательства.

* * *

Замок Икуба, Япония. Август 1585 года, 2 часа утра.

Дождь только что прекратился, ночь была сырой и туманной. Бенкаи и женщина были одни в ее роскошных апартаментах с натертыми дубовыми полами, лакированными сундуками красного дерева, колокольчиками, звенящими от ветра, и разукрашенными складными ширмами. Они сидели напротив друг друга на соломенных ковриках, и у каждого в руке была чашка с зеленым чаем.

Женщину звали Сага; она была любимой наложницей господина Сабуро. Ей было семнадцать; маленькая и изящная, с начерненными по моде зубами, выбритыми бровями и черными волосами, в локонах которых крепились хрупкие гребни из устричных раковин. Бенкаи знал, что она привыкла немедленно удовлетворять все свои даже самые мелкие желания, и считал ее жестокой. Капризная и временами упрямая, как бык, она была известна своей грубостью ко всем, кроме господина Сабуро и ее дяди Нитты Киити, который командовал войсками Сабуро.

Киити, сорокалетний широкоплечий мужчина с глубоко посаженными глазами и удивительно маленьким ртом, был расчетливым карьеристом, готовым льстить каждому, кто, по его мнению, мог помочь ему сделать карьеру или пополнить его карманы. Мало кто был столь упорным в достижении собственной выгоды, как этот вежливый и сладкоречивый военачальник. Бенкаи чувствовал, что такие люди готовы продаться всякому, кто заплатит сходную цену.

Бенкаи и Киити были врагами. Их вражда возникла в тот момент, когда Бенкаи предложил более высокую цену на торгах за рабыню. Бенкаи отказался продать ее Киити, и через какое-то время ее зарезал убийца, которого не смогли поймать. Бенкаи подозревал, что ее убили по приказу Киити. Гордый Киити скорее предпочел бы, чтобы женщина умерла, чем досталась другому.

Бенкаи и главный генерал дайме также имели разногласия по поводу оборонительных сооружений вокруг замка. Если Киити считал их достаточно прочными, то Бенкаи настаивал, чтобы господин Сабуро укрепил их незамедлительно. В течение сотен лет Япония страдала от войн, потому что каждый военачальник стремился стать верховным военным правителем страны. Ожесточенная борьба за власть продолжалась по всей Японии, и не было в ней уголка, где человек мог чувствовать себя спокойным за свою жизнь или имущество.

Господин Сабуро не внял совету Бенкаи и стал на сторону Киити. Однако Киити продолжал обвинять Бенкаи в том, что тот поставил его в неловкое положение перед дайме. Он, однако, не упоминал слова «честь»; назови его Киити, и это бы означало, что он вызывает Земляною Паука на дуэль, а он еще не собирался отправляться на тот свет. Но он был не из тех, кто быстро забывает или легко прощает. Рано или поздно он сведет с Бенкаи счеты.

Между тем положение Киити в замке Икуба было довольно надежным: он контролировал шпионскую сеть господина Сабуро, взимал столь необходимые княжеской казне налоги и командовал дисциплинированной армией. Кроме того, он был женат на сестре Сабуро. Он имел большее влияние на дайме, чем Бенкаи, но продолжал ненавидеть и бояться телохранителя.

Бенкаи был уверен, что Киити дает господину Сабуро плохие советы и что оборонительные сооружения замка слабы. Сорокалетнему дайме, слабовольному и распутному, толстому и совершенно лысому, были необходимы крепкие стены. Он имел глупость нажить себе врага в лице Тоетрми Хидэеси, самого опасного человека в Японии. Несмотря на существование в Киото императора и королевского суда, Хидэеси правил страной как сегун, военный диктатор. Низкорослый, острого ума, прирожденный лидер Хидэеси мечтал сделать из Китая; Кореи и Японии единую страну.

Вначале он должен был покорить Японию. Используя армию, широкую шпионскую сеть и свое личное обаяние, Хидэеси попытался подчинить себе всех дайме. Сабуро вместе с другими военачальниками отказался признать Хидэеси единственным правителем Японии. Более того, он замышлял убить Коронованную Обезьяну, как называли Хидэеси. Бенкаи понимал, что это рискованная затея, которая может обернуться против ее организаторов. Однако моральный кодекс самураев, бусидо, не позволял телохранителю ставить под сомнение действия своего господина. Прав он или не прав, телохранитель был обязан жить для него и умереть за него.

Апартаменты Саги.

Бенкаи пришел сюда, чтобы услышать от наложницы о заговоре с целью убийства господина Сабуро, организаторами которого были предатели, живущие в замке Икуба.

Бенкаи спросил, почему она не сообщила эту новость своему дяде. Потому что в заговоре участвует младший сын дяди, ответила она. Дядя выполнит свой долг и накажет мальчика, но я не хочу, чтобы он сообщил об этом дайме и покрыл себя позором перед ним. Я не хочу, чтобы дядя узнал, что эти сведения исходят от меня. Я прошу тебя сообщить об этом дайме, сказала она.

Бенкаи спросил, откуда ей стало известно об ужасном заговоре. От моего раба Итиро, ответила она, слепого музыканта, который подслушал разговор мужчин в конюшне, где он спал. Мужчины прятались там от дождя и разговаривали, не опасаясь, что их услышат. Бенкаи известно, что раб не может сам подойти к дайме. Итиро мог только рассказать об услышанном своей госпоже.

С ее стороны было бы разумнее рассказать об этом своему дяде, подумал Бенкаи. Разумнее и гораздо проще. Она беспокоится только о себе. Почему ее вдруг взволновало, что сын Киити предатель?

Под взглядом наложницы Бенкаи поднес чашу ко рту, попробовал чай и нахмурился. Потом он посмотрел влево, на голубую ширму, украшенную золотистыми журавлями и соснами. Над ширмой летало множество москитов; их притягивал тот, кто сидел за ширмой.

Бенкаи опустил глаза на чашку. Поверхность чая была мутной. Яд. Ловушка!

Это ловушка.

Он отбросил в сторону чашку, вскочил на ноги и, взяв длинный меч обеими руками, поднял его над головой. Сделав шаг к ширме, он резко опустил меч, рассек рисовую бумагу и раскроил череп сжавшегося за ширмой ниндзя, стройного человека в черном.

– Слишком поздно, Земляной Паук, – закричала Сага. – Ты уже не успеешь на помощь к своему господину. Теперь он принадлежит ниндзя! Ниндзя!

Ниндзя. Клики убийц и шпионов, искушенных в «искусстве боя», шпионаже, шантаже и убийствах. Мужчины и женщины в черном, чьи сила, ловкость и выносливость делали их превосходными атлетами и безупречными машинами убийства. Чья великолепная подготовка заставляла многих считать их сверхъестественными существами. Чье мастерство, ниндзюцу, заключалось в умении прокрасться или искусстве быть невидимым. Ниндзя означало «прокравшиеся внутрь».

Как только мертвый ниндзя упал на разорванную ширму, Бенкаи повернулся и рассек живот нападавшего на него ниндзя с палкой из твердого дерева в руке. Трое ниндзя проникли через открытое окно, спрыгнули на покрытый коврами пол и с криком бросились на Бенкаи. С коротким мечом в одной руке и длинным в другой телохранитель побежал им навстречу; кровь его закипела от ярости и желания уничтожить противника.

Одному нападавшему он отсек руку по локоть, погрузил короткий меч в незащищенную подмышечную впадину другого, и когда третий попытался обхватить цепью его ноги и свалить на пол, телохранитель перескочил через цепь и, приземлившись на пол, мгновенно вонзил острие короткого меча в горло ниндзя.

Горя желанием уничтожить подлую Сагу, Бенкаи повернулся, и левый глаз его пронзила стрела. Боль была мучительной. Невыносимой. Он попятился назад, но остановился. Враги продолжали его атаковать. Его – полуослепшего.

Собрав волю в кулак, Бенкаи велел себе остаться на ногах и не обращать внимания на адскую боль в черепе. Смерть была естественным финалом для воина. Жизнь самурая не принадлежала ему; она принадлежала его господину, и отдать ее за своего господина было для самурая высшим счастьем.

При свете бумажных фонариков и мерцающих светильников Бенкаи пересчитал оставшихся противников. Их было четверо. Четверо ниндзя. И Сага. Он увидел в полу отверстие, где наложница прятала «прокравшихся внутрь». Он видел их оружие: трубку для выдувания отравленных стрел, мечи, цепь с тяжелым грузом на конце, палки из твердого дерева. И ханкю, маленький лук, стрела из которого попала ему в глаз. Ничто не могло сравниться с его клинком Мурамасы, оружием, которое продолжало жаждать смерти после смерти своего обладателя, оружием, которое заставляло своего обладателя убивать.

Сага, держащая в руке боевой металлический веер, указала на Бенкаи:

– Он истекает кровью. Он больше не демон. Убейте Земляного Паука и, я уверена, вам заплатят вдвое больше того, что обещали. Он не должен прийти на помощь Сабуро.

Бенкаи слышал крики со двора, с места, где располагалась охрана, с крепостных валов, с нижнего этажа. В замок проникли грозные ниндзя с их невидимыми и неведомыми методами уничтожения. Сделать это они могли только с помощью того, кто находится в замке. Будь проклят тот, кто предал замок Икуба.

На такие козни Сага была неспособна. Этот вероломный заговор мог организовать только человек гораздо более коварный, чем она, и этим человеком мог быть только ее дядя. Несмотря на то, что Бенкаи ощущал во рту вкус крови, он поклялся, что измена Киити не останется безнаказанной. В этой жизни или жизнях будущих Киити заплатит за то, что сделал этой ночью.

Бенкаи заставил себя не думать о стреле в глазу. У него не было времени для того, чтобы вытащить ее и перевязать страшную рану. Честь его требовала, чтобы он немедленно оказался возле своего господина, иначе от него навсегда отвернутся все боги и его предки.

Отбросив короткий меч в сторону, Бенкаи с криком бросился на четверых противников. Не оборачиваясь, он взмахнул мечом и вонзил его в живот противника, находящегося позади него, затем вытащил меч и одним длинным ударом перерезал горло двум другим. Повернувшись вправо, он выбил палку из рук последнего противника и нанес мощный удар, который рассек того от правого плеча до левого бедра. Последние четверо ниндзя были убиты меньше, чем за три секунды.

Теперь он прижал острие длинного меча к горлу рыдающей, охваченной ужасом Саги. Он спросил: «Киити?» Она часто закивала.

Бенкаи обезглавил ее одним ударом.

* * *

Был уже рассвет, когда Бенкаи, из глаза которого по-прежнему торчала стрела, опустился на колени перед запретной дубовой дверью в покоях господина Сабуро и приготовился совершить сеппуку, вспарывание живота – ритуальное самоубийство, с помощью которого побежденный воин мог избежать позора.

Четверо охранников наблюдали, как он вытащил из-за пояса длинный и короткий мечи и положил их на пол справа от себя. Окровавленная голова Саги осталась висеть на его поясе, привязанная к нему темными длинными волосами. Бенкаи распахнул кимоно, обнажив грудь и живот. В нескольких ярдах от него дубовая дверь сотрясалась от ударов тарана, и были слышны крики и проклятия рассвирепевших ниндзя.

С Киити во главе ниндзя перебили офицеров Сабуро, оставив гарнизон замка без командиров. Одетые точно так же, как воины Сабуро, ниндзя свободно передвигались по замку и вокруг него, убивая всех, кто встречался им на пути. Началась паника. Не веря больше своим товарищам, напуганные солдаты Сабуро забаррикадировались в казарме и отказались сражаться.

Но если бы даже все войско Сабуро вступило в бой, битва за замок Икуба все равно была бы проиграна. Крепость уже была в руках вероломного Киити и «Кога ниндзя», мощной клики, которая управляла целой провинцией. Снаружи замок был окружен многотысячной кавалерией и пешими солдатами Хидэеси – армией, которая ни разу не терпела поражений в бою. Замок был полностью окружен, и его защитники обречены.

Для Бенкаи сеппуку было единственной возможностью избежать плена и сохранить свою честь. Самоубийство было предпочтительнее, чем попасть в плен к ненавистным врагам. Лишь несколько минут назад в зале, где на позолоченном потолке были изображены морское побережье и водопады, Бенкаи помог господину Сабуро совершить сеппуку.

Чтобы вспороть свой живот, требовалось мужество и самообладание, свойственное лишь истинному воину. Сабуро не был таким человеком. Он был безвольным, и Бенкаи знал это. Он понимал, что в последний момент Сабуро наверняка испугается, и поэтому решил оказать своему господину последнюю услугу.

Когда заплаканный Сабуро протянул дрожащую руку к длинному ритуальному ножу, Бенкаи быстро обезглавил его, не дав дайме проявить малодушие и опозорить себя перед охранниками. Являясь кайсяку, вторым исполнителем ритуального самоубийства, Бенкаи имел право в любой момент прервать агонию своего господина.

Теперь, когда дубовая дверь дрожала от ударов тарана, Бенкаи готовился покинуть этот мир. Долг требовал, чтобы он убил Киити. Выполнить его в этой жизни он уже не сумеет. Но существование бесконечно. И у него, и у Киити впереди еще много жизней. Сейчас Бенкаи вскроет свой живот в надежде, что когда боги увидят чистоту его души, они сделают так, что они с Киити еще раз встретятся лицом к лицу. Даже если для этого потребуется прожить тысячи жизней, Бенкаи был полон решимости отплатить кровью за кровь, злом за зло.

Кто-то сзади позвал Бенкаи. Он оглянулся и увидел Асано, командира охраны замка, который сделал два шага вперед и поклонился. Рослый и задумчивый Асано был лучшим другом Бенкаи. Беззвучно плача, охранник вызвался быть его кайсяку, чтобы при необходимости прекратить его агонию. Телохранитель кивнул. Он быстро терял силы. Боль в голове была невыносимой. Его покачивало, и он мог в любую минуту потерять сознание.

Через мгновение дубовая дверь затрещала, но засов и петли выдержали. Бенкаи слышал, как Киити требовал, чтобы ниндзя схватили его и Сабуро. Киити кричал, что должен отомстить Бенкаи за смерть Саги.

В этот момент дверь слетела с петель, и из заполненного дымом коридора в богато украшенные покои дайме вбежали ниндзя в масках, опрокидывая на своем пути кедровые складные ширмы, статуэтки из слоновой кости, мебель из красного дерева ручной работы. Впереди них бежал Киити. Увидев стоящего на коленях Бенкаи, он крикнул, не видеть тебе достойной смерти. Кровь за кровь. Твоя жизнь за жизнь Саги.

Бенкаи потянулся к клинку Мурамасы. Силы уже почти покинули его. Если он не сумеет поднять меч, то Киити станет орудием его смерти. Это будет бесславная, позорная смерть. И тут он услышал пронзительный крик и увидел бегущего мимо него с поднятым мечом Асано, который бросился на Киити, хотя тот был гораздо более опытным фехтовальщиком. Асано жертвовал жизнью, чтобы Бенкаи мог с честью завершить начатое.

Ниндзя безмолвно наблюдали за яростной схваткой Киити и Асано, которые сражались, демонстрируя все свое мастерство, и, нанося удары, громко кричали, чтобы прибавить смелости и укрепить свой дух. Победил все-таки Киити, закончивший этот поединок очень эффектно: атакуя Асано и притворившись, что собирается нанести удар в голову, он низко пригнулся и вонзил лезвие в живот Асано.

Когда Киити повернулся и посмотрел на Бенкаи, один из ниндзя, лицо которого тоже было закрыто маской, вышел вперед и положил руку на плечо Киити. Он сказал ему, чтобы Киити не нападал на Бенкаи. Друг только что отдал свою жизнь, чтобы Бенкаи мог умереть с честью, и жертва эта не должна стать напрасной. Киити сбросил с плеча его руку и бросился на Бенкаи, но дорогу ему преградили трое вооруженных ниндзя. Один из них угрожающе поднял серп, заставив Киити попятиться к двери.

Не обращая внимания на ниндзя, Бенкаи обеими руками схватился за стрелу и выдернул древко – наконечник остался в глазнице. Отбросил в сторону окровавленный кусок, дерева и поднял длинный нож Сабуро. Лицо Бенкаи напряглось от боли, но он не издал ни звука. Все, кроме Киити, были восхищены мужеством телохранителя.

Бенкаи сказал:

– Я покажу вам, как умирает настоящий воин, по собственной воле и тогда, когда сам этого пожелает. И в эти последние минуты я клянусь, что вернусь и покараю того, кто предал моего господина.

Он пристально посмотрел на Киити, который выпрямился и попытался выдержать взгляд телохранителя, но, в конце концов, вынужден был отвести глаза.

После этого Бенкаи решительно поднял длинный нож Сабуро и, взявшись за рукоятку двумя руками, глубоко погрузил лезвие себе в левый бок. Он задрожал, но не издал ни звука, когда медленно, разрезая собственную плоть, протащил нож через весь живот к правому боку, и затем сделал то, чего никогда не видели ниндзя или Киити: он повернул лезвие и слегка потянул его вверх – этот разрез носил название дзюмондзи, и на него могли решиться только самые мужественные самураи.

Простояв так несколько секунд, он собрал все свои силы, выдернул из тела нож, затолкнул окровавленный клинок себе в рот и упал лицом вниз на покрытый матами пол.

Потрясенные ниндзя застыли, не веря своим глазам, и тут небо потемнело, и сверкнула ярчайшая молния. По замку неожиданно захлестал холодный дождь и крупные градины, затем случилось землетрясение, которое сгубило много людей и зверей и разрушило много строений. Вслед за землетрясением пошли пожары и мор, и менее, чем за сорок восемь часов погибла треть огромной армии Хидэеси. Говорили, что это Ики-ре, злейший из духов, мстит за смерть Бенкаи и долго еще будет продолжать мстить, пока не выместит всю свою злобу.

Впоследствии Киити будет спать только в освещенной комнате, в кровати, окруженной вооруженной охраной. В коридорах его замка имелись «соловьиные полы», которые «пели» или пищали, когда на них кто-либо становился, предупреждая о приближении убийцы. На потолках замка висели тяжелые сети, готовые упасть на врагов Киити. Имелись также люки, открывавшие ощетинившиеся бамбуковыми отравленными кольями ямы, петляющие коридоры, специально заводящие человека в тупик, скрытые пружины, пускающие отравленные стрелы. Все это должно было защитить его от возвращения Бенкаи, Земляного Паука.

Через два года после того, как Киити предал замок Икуба, он тоже наложил на себя руки. Однако он не посмел совершить сеппуку, а проглотил яд. Своей наложнице он признался, что только так он мог спастись от Бенкаи и Ики-ре, которые приходили к нему во сне, не зная устали.

Неосуществленные помыслы прошлых жизней.

* * *

Сидящий в своей спальне у стола Тодд закончил зашнуровывать ботинки. Часы с цифрами табло перед ним показывали 11.09 вечера. Ему нужно было торопиться. Он должен был попасть в китайский квартал до полуночи. Никто не мог помешать ему выйти из дома в столь поздний час. Отец его обедал с приятелем, а мачеха, Джан, недавно переехала в гостиницу.

Тодд встал, подошел к шкафу и присел на корточки. Сунув руку в коричневый кожаный ботинок, он вытащил из него ремень. Поднял его одной рукой и коснулся небольшой темной пряжки. Вздрогнул, словно от холода. Эта пряжка была сделана из металла клинка Мурамасы, который принадлежал Бенкаи.

Тодд пропустил ремень через петли на своих джинсах и застегнул пряжку. Закрыл глаза, задрожал и закачался. Покрывшись потом и тяжело дыша, он упал возле кровати на колени, схватил подушку и упал на пол. Тело его затвердело, спина выгнулась, затем он беспомощно вытянулся на полу. Он лежал тихо, пока дыхание не стало ровным, потом он поднялся на ноги.

Он подошел к окну и посмотрел на потемневшую Восточную реку и огни Бруклинского моста. Он стоял неподвижно; юное лицо его было бесстрастным, глаза бесчувственными.

Затем он покинул квартиру и отправился в путь, который должен свести его лицом к лицу с Киити.

7

ДиПалма приехал в китайский квартал, чтобы вернуть долг.

В ресторане на Мотт-стрит он обедал со старшим инспектором гонконгской полиции Мартином Мэки. В это позднее время их было только двое белых в заполнившей зал ресторана толпе. Ресторан выбрал Мэки. Чем больше в ресторане китайцев, тем вкуснее пища, сказал он ДиПалме.

У входа в ресторан не толпился народ, стремящийся попасть внутрь; на окнах не было пластиковых образцов блюд, которые готовят в ресторане. Обнадеживающие приметы, сказал ему Мэки, который приехал в ресторан прямо из аэропорта Кеннеди. На чистейшем кантонском диалекте он попросил владельца ресторана предоставить им столик и лучшего официанта, находящегося в тот момент на работе. Последовало краткое совещание относительно меню, и затем он заказал говядину со спаржей в коричневом бобовом соусе для себя, лапшу в мясном бульоне для ДиПалмы и чайник с зеленым чаем. Никаких отказов или возражений Мэки не признавал.

Как и всем китайским ресторанам, которые знал ДиПалма, этому не доставало воздуха и изящества. Он был маленьким и темным, со столами из черного пластика, вентиляторами на потолках и полом, засыпанным древесными опилками. Среди посетителей можно было видеть и пожилых китаянок в длинных шелковых блузках, и остриженных под «ежик» подростков в голубых джинсах, кроссовках и с покрытыми татуировкой руками. Все говорят и сквернословят на кантонском, шанхайском, мандаринском диалектах и на тайском языке, сказал Мэки, причем какая-нибудь бабуся может выражаться почище любого хулигана.

Мартину Мэки было далеко за шестьдесят. Это был стройный англичанин с продолговатым лицом, длинные светлые усы на котором скрывали шрамы, полученные в перестрелке в Коулуне. В Гонконге он работал в НКПК, независимой комиссии по коррупции, которая расследовала факты коррупции в полиции. Умный и настойчивый, не привыкший пасовать перед трудностями, он брался за дело, не жалея сил, и успокаивался только тогда, когда заканчивал его.

Со временем он понял, что работа в полиции делает человека твердолобым и ограниченным, если он не приходит в нее уже таким. Я стал грубым, капризным и упрямым ничтожеством, как-то сказал он ДиПалме. Никак не могу избавиться от чрезмерной самоуверенности и инертности.

ДиПалма познакомился с ним тринадцать лет назад в Гонконге, когда выздоравливал после ранения, полученного в перестрелке с людьми Ники Мана. Как это часто бывает у полицейских, они быстро подружились. И когда стало известно, что приятели Ники Мана собираются вновь совершить покушение на ДиПалму, Мартин Мэки отправился к людям Мана и недвусмысленно посоветовал им отказаться от этих намерений.

Мэки сказали, что его самого могут убить за то, что он пытается угрожать главарю Триады из-за какого-то иностранца, пусть тот и является его приятелем-полицейским. В конце концов главарь Триады должен спасти свою репутацию и наказать иностранца, который убил несколько его людей. Позднее сотрудник АБН в Гонконге рассказал ДиПалме о компромиссе, спасшем его жизнь.

Компромисс. ДиПалма оставили живым, но взамен Мартин Мэки обязался в будущем оказать главарю Триады небольшую услугу. Хотя ДиПалме было любопытно узнать цену своей жизни, он так и не спросил об этом Мэки. Англичанин, со своей стороны, тоже не заговаривал на эту тему.

ДиПалма решил, что так будет лучше. Гонконгская полиция страдала от систематической и организованной коррупции, позволяющей Триадам процветать в течение многих лет. ДиПалма пришел к выводу, что некоторых вещей об англичанине ему лучше вообще не знать. Вот почему он не стал задавать Мэки много вопросов тринадцать лет спустя, когда тот позвонил ему и сказал, что приезжает в Нью-Йорк, потому что ему нужна помощь ДиПалмы.

В ресторане на Мотт-стрит ДиПалма сказал Мартину Мэки:

– Говоришь, вопрос жизни и смерти?

– К несчастью, моей жизни. Меня предупредили, что если я не прекращу расследования обстоятельств пожара на одном из манильских заводов, меня отправят на тот свет. Около двух недель назад пожар остановил завод электронного оборудования Талтекс. Сорок пять женщин сгорели заживо. Среди них была моя крестница, Анхела Рамос.

– Мне известно, о пожаре, но я не знал, что Анхела Рамос твоя крестница.

– Значит ты слышал о ней?

– Моя жена Джан восхищалась ею. На нее произвело сильное впечатление, что эта женщина в одиночку решилась дать бой заводскому начальству. Незадолго до ее смерти ею стала интересоваться наша местная пресса. Ты хочешь сказать, пожар не был случайным?

– Это был поджог с целью создания отвлекающего фактора. Сорок три женщины сгорели заживо, чтобы скрыть убийство Анхелы Рамос и оператора компьютера Элизабет Куань.

– Кто приказал убить Анхелу?

– Линь Пао. Это имя знакомо нам обоим. Элизабет Куань должна была передать Анхеле Рамос компьютерную дискету, содержащую подробную информацию о связях Линь Пао с Талтекс Электроникс, американской транснациональной корпорацией, которая взялась отмывать деньги Пао.

В каком все-таки тесном мире мы живем, подумал ДиПалма, поглаживая набалдашник своей трости указательным пальцем, и затем рассказал другу о своей недавней встрече с Грегори ван Рутеном. Ван Рутен, сказал он Мэки, очень прозрачно намекнул, что его отец, Нельсон Берлин, замешан в каких-то грязных махинациях в Маниле. Тот самый Нельсон Берлин, что владеет заводом Талтекс Электроникс.

ДиПалма посмотрел в окно на Мотт-стрит, на шумную галерею игровых автоматов, вокруг которых толпились подростки. Он сказал:

– Нельсон Берлин и Черный Генерал.

Мэки кивнул.

– Такой слух ходил по всему Дальнему Востоку. Американский индустриальный магнат и главарь Триады. Отсутствие между ними официальных контактов не означает, что они не спят в одной постели.

– Линь Пао грозился тебя убить?

– Вот именно. Последнее время этот ублюдок пребывает в скверном настроении. Одна за другой на него обрушились неприятности. Мы называем это дурным джоссом. Он потерял партию оружия и наркотиков. В Сиднее ограбили один из его игорных домов, и он потерял в результате крупную сумму денег. Я слышал, что его едва не загрыз снежный барс, которого он держал в своем личном зоопарке. Кажется, сбывается известная пословица: «Как аукнется, так и откликнется». Он никогда не отличался особой выдержкой. Он хочет, чтобы я прекратил интересоваться смертью Анхелы и этим пожаром. Но этого я не могу и не хочу делать.

Мартин Мэки потянулся к чайнику.

– Как бы там ни было, я приехал сюда, чтобы просить тебя об одолжении. Я полагаю, если бы ты смог помочь мне расследовать причины и обстоятельства этого пожара, то я, возможно, пожил бы немного больше.

– Ты хочешь сказать, что Линь Пао не осмелится убить журналиста, – сказал ДиПалма.

– Мне так представляется, хотя никто не знает, что можно ожидать от этой хитрой лисы.

– Кстати, о хитрости, тебе не обязательно было ехать за десять тысяч миль для того, чтобы просить меня о помощи.

– Что ты хочешь сказать?

– А то, что ты еще не все мне сказал.

Мэки вздохнул, сунул руку во внутренний карман куртки, вытащил белый конверт и протянул его ДиПалме, ДиПалма заглянул в конверт, но не прикоснулся к содержимому.

Мэки сказал:

– Это часы марки Патек Филиппс. Их нашли на пепелище, на месте барака, где погибла Анхела и остальные женщины. Они в хорошем состоянии. Мне сказали, что от огня их защитили стенки ящика для инструментов, в котором они лежали. Мне удалось купить их у одного человека в полицейском управлении Манилы.

– Ты не говорил мне, что был в Маниле.

– В самом деле? Уверяю тебя, это простая оплошность с моей стороны. Да, я был там. Заехал по пути сюда. Осмотрелся, задал несколько вопросов – в общем, успел всем надоесть, и мне предложили покинуть страну. Там все скрывают: поджог, убийство Анхелы, связь Триады с Нельсоном Берлином. Филиппины так и остались коррумпированной страной, какой были при Маркосах. Видишь ли, там на все идут – лишь бы сохранить иностранные транснациональные корпорации, которые приносят твердую валюту. Слава Богу, я сумел накопить немного денег.

Интересно, подумал ДиПалма, какую сумму он подразумевает под словом «немного». Он слышал об одном гонконгском сержанте полиции, китайце, который ушел на пенсию и приехал в Канаду с шестьюстами миллионами американских долларов. Если гонконгский коп не сколотил себе состояние к выходу на пенсию, значит он просто не старался.

ДиПалма указал пальцами на лежащий в конверте второй предмет, оторванную половину американской тысячедолларовой купюры. Следующие слова Мэки он почти угадал.

Англичанин сказал:

– Человек, у которого находится вторая, половина этой купюры, хочет продать запись, содержащую подробности о соглашении Линь Пао с Талтекс Электроникс об «отмывании» его денег.

ДиПалма сказал:

– Ты встречался с этим парнем. Почему же ты сам не привез эту ленту?

– Потому что, как я тебе уже сказал, богатые правят Филиппинами, как делали это при президенте Фердинанде Маркосе. Потому что они предпочитают закрыть это дело с тем, чтобы не отпугнуть иностранные транснациональные корпорации. Потому что прежде, чем меня выпустили из этой страны, меня довольно тщательно обыскали. Я предвидел это и решил, что будет разумнее, если лента пока останется у ее владельца. В нужное время он передаст ее нам.

– Кто же этот человек с лентой?

– Рауль Гутанг. Работает в компьютерном центре Талтекс Электроникс. Утверждает, что очень расстроен тем, что случилось с Анхелой Рамос и другими девушками.

– Сколько ты заплатишь ему за ленту?

После продолжительного размышления Мэки язвительно сказал:

– Ты все равно узнаешь, поэтому лучше я скажу тебе сразу. Сто тысяч американских долларов.

Наверно, это для него тоже «немного денег», подумал ДиПалма, а сам сказал:

– Каким образом тебе удалось вывезти часы?

Мэки улыбнулся.

– Эдгар Аллан По. Помнишь, «прячь в открытом месте»? Я просто надел их на руку и выехал с ними из страны. Никто на них и не глядел. Часы, – сказал он, – нашли в сгоревшем бараке. Они, конечно, не могли принадлежать кому-то из женщин, зарабатывающих по доллару в день, или охранникам, которые получали ненамного больше. Один манильский коп вспомнил, что заявление о краже таких часов поступило от гонконгского бизнесмена по имени Джордж Мей, который утверждал, что часы у него были украдены проституткой. Карлицей-проституткой.

ДиПалма с трудом удержался от улыбки.

– Карлицей-проституткой?

– Ее зовут Хузияна де Вега. Живет в китайском квартале Манилы с охранником Талтекс Электроникс, Леоном Баколодом. Хузияна отрицала связь с мистером Меем. В общем, так ничего с этими пропавшими часами и не решили.

– Ты полагаешь, это Баколод оставил часы в бараке.

– Являясь охранником, Баколод мог свободно передвигаться по территории завода. Поджоги за ним не числились, но это ничего не значит.

– Ты хочешь сказать, что если он поджигатель, то чертовски хороший поджигатель.

Когда Мэки был в Маниле, Баколода и карлицы там не было – они уехали отдыхать, и Мэки так и не удалось их допросить. Что касается компьютерной записи, то Раулю Гутангу за нее еще не заплатили. Он знал половину цифр банковского счета в Цюрихе, на котором хранились сто тысяч долларов. Другая половина была на купюре, что ДиПалма держал в руке. Одна половина без другой ничего не стоила.

ДиПалма сказал:

– Значит, ты хочешь, чтобы я съездил в Манилу, расследовал пожар и привез эту запись.

– Да, – ответил Мэки.

ДиПалма опустил взгляд на стоявшую перед ним лапшу. Мэки сказал:

– Кстати, что заставило тебя встречаться с Рутеном? Мне казалось, ты не испытываешь к нему особых симпатий.

ДиПалма ответил:

– Это личное. – Мэки кивнул и коснулся своих усов.

ДиПалма подумал о Джан, женщине, представлявшей собой смесь света и тьмы. Она была энергичной, эгоцентричной, необыкновенно честолюбивой и в то же время доброй, преданной, беззащитной. Она помогла ДиПалме преодолеть трудности, когда в начале карьеры он устраивался на работу на телевидении. Если он кому-то и обязан своим успехом как телерепортер, то только ей.

Но ему пришлось узнать и ее другую, темную сторону – ее сексуальность, которая в прошлом заставляла ее вступать в опасные отношения с опасными людьми. Она знала, что эти чувства пагубны, и после замужества пыталась с ними бороться. И она, и ДиПалма надеялись, что этот период жизни для нее уже в прошлом, что она сумела подавить свою темную сторону.

Но затем она увлеклась человеком, который воскресил эту темную половину ее души, человеком, который мог только погубить ее. И не просто очередной мужчина, а Грегори ван Рутен. ДиПалма спрашивал себя, принадлежала ли она ему когда-нибудь по-настоящему.

Вчера он разговаривал с Бадди Боско, работающим в телефонной компании, который иногда оказывал услуги избранным клиентам на стороне. Бадди стоил недешево, но умел держать язык за зубами. ДиПалма заплатил ему кругленькую сумму, но зато узнал, что в номере Джан в гостинице «Перигей» на Западной 56-й улице Манхэттена установлены подслушивающие приборы. Болезненного вида, имеющий привычку кусать ногти, Бадди, который не доверял телефонам и предпочитал давать информацию непосредственно, сказал, что обнаружил ультраминиатюрные микрофоны в телефонах, в шкафу в спальне, а также вшитыми в подушки на кушетке в гостиной. Он оставил их там.

ДиПалма желает, чтобы он выяснил, кто установил эти микрофоны? ДиПалма ответил отрицательно. Бадди Боско пожал плечами, развернулся на каблуках и вышел, сжимая в руке конверт со стодолларовыми купюрами. Бадди предпочитает наличные деньги. Тем временем ван Рутен заработал очко – Нельсон Берлин действительно следит за Джан. Возможно, ему велел это делать Черный Генерал.

В ресторане Мэки говорил ДиПалме:

– Я собираюсь скоро завязывать с работой. Хочу уйти на пенсию и переехать во Флориду. У меня имеется кое-какая собственность в Ки-Бискайне, на берегу океана. У меня есть там также ресторан морских блюд, и кроме всего прочего я вложил деньги в рыболовную флотилию. Сейчас самое время уйти на заслуженный отдых и наслаждаться Золотым закатом жизни.

В его голосе слышалось напряжение, которого минуту назад не было. ДиПалма внимательно посмотрел на него. Мэки сосредоточился на еде.

– Проклятые Триады. Практически они владеют Гонконгом. Я устал бороться с ними. Чертовски устал.

Он положил палочки для еды и сказал, что в полиции сейчас идет чистка, направленная против гомосексуалистов. В Гонконге такая чистка была делом серьезным, поскольку действующие там законы в отношении гомосексуалистов были, мягко говоря, варварскими. За мужеложство давали пожизненное заключение.

Мэки сказал:

– Разумеется, за этой кампанией стоит Линь Пао. Он использовал свое значительное влияние в полиции, чтобы организовать преследование гомосексуалистов. Главная его цель – связать мне руки, не дать провести расследование смерти Анхелы.

Как и следовало ожидать, чистка в полиции осуществлялась с типично английской надменностью и жестокостью.

Мартин Мэки был гомосексуалистом. Если преследователи вознамерились избавиться от него, то их не остановит даже то, что он являлся выдающимся полицейским.

Мэки сказал:

– Меня просили назвать имена полицейских и должностных лиц колонии, которые являются гомосексуалистами, но я отказался им помогать. Мы с тобой знаем о коррумпированности гонконгской полиции, и мне, бывало, приходилось идти на компромиссы. Но я не осведомитель. Я не буду называть гомосексуалистов, с которыми вместе служил, и не буду доносить на тех, кто составляет правящий класс Гонконга. Во мне еще осталось что-то от чести, и я буду цепляться за нее, пока это будет возможно.

Он сказал, что если ДиПалма сумеет разобраться с манильским пожаром и опубликует свои сведения, то этим, возможно, воздаст должное Анхеле, которая погибла в этом пожаре. Коммунисты, которые готовятся забрать Гонконг, не любят предавать огласке любые негативные факты.

Мартин Мэки смотрел на ДиПалму немигающим взглядом. Когда наконец ДиПалма положил белый конверт в карман своей куртки, Мэки с облегчением откинулся на стуле и взглянул на Мотт-стрит.

Он сказал:

– Тебе известно, что этот ресторан принадлежит Линь Пао? Фактически ему принадлежит весь этот квартал. Каждая дверная ручка, каждое оконное стекло, каждая нитка.

– Я слышал, Пао владеет крупнейшим казино в Лас-Вегасе, – сказал ДиПалма.

Мэки кивнул:

– Так оно и есть.

Его право собственности было скрыто за целым лабиринтом различных компаний, и тем не менее это была правда. Деньги Пао проложили себе дорогу в американский кинобизнес, в компании по производству автомобилей, в компании, занимающиеся разливом безалкогольных напитков. Черный Генерал был душой бизнеса.

Мэки сказал:

– Но есть еще один Линь Пао, тот, кому, кажется, доставляет удовольствие уничтожать всех, кто стоит у него на пути. Тот Линь Пао, который пообещал, что ван Рутену осталось жить недолго. Раз уж мы заговорили о насилии, то я могу насчитать с полдюжины членов Триады Линь Пао в этом ресторане. Встречал эти уродливые лица в Гонконге. Осмелюсь предположить, что они и тебя узнали. Судя по всему, их не радует, что я разговариваю с американским репортером.

ДиПалма сказал:

– Ты что-нибудь слышал о крупной встрече главарей Триад, которая должна состояться в Гонконге?

Мартин Мэки сказал:

– Ты меня удивил. Это ты тоже услышал от ван Рутена?

ДиПалма кивнул:

– Да, у нас ходят слухи о так называемой супервстрече. Но пока это только слухи. Мы пытаемся выяснить подробности. Очевидно, организатором встречи является Линь Пао. Видимо, он считает, что лучше договориться за столом переговоров, чем выяснять отношения на поле боя. Если это действительно так, то он прав. Коммунисты скоро приберут Гонконг к рукам, и Триадам уже следует задуматься над тем, куда податься. Преступники могут разбогатеть здесь, в Америке, при условии, что полиция не будет обращать на них особого внимания. Идея о соглашении между главарями Триад обсуждается уже много лет, но пока никто еще не мог ее осуществить.

– Ван Рутен говорит, что это дело решенное, и встреча обязательно состоится.

– Нам придется выяснить это. Я полагаю, если Линь Пао намерен выступить перед другими главарями Триад в качестве великого политика, то сначала он должен убрать ван Рутена. Пао должен показать, что он может навести порядок хотя бы в своем доме. Твой ван Рутен сказал еще что-нибудь заслуживающее внимания?

– Он еще упомянул что-то о Нельсоне Берлине, о его сестре в Китае. Сказал, что Берлин сделал это. Что, черт возьми, он имел в виду?

– Могу предположить, он хотел сказать, что Нельсон Берлин убил свою сестру в Китае, где они жили во время второй мировой войны. К сожалению, это не новость – слухи об этом ходят давно, но нет доказательств, которыми их можно было бы подкрепить. Как бы там ни было, за это преступление наказали другого человека.

– Он был виновен, этот другой парень?

– Очевидно, китайцы полагают, что был. Они его казнили. Кстати, он был американцем. Забытым богом миссионером. Я бы хотел задать вопрос мистеру ван Рутену о том, какую роль сыграл его чертов отец в убийстве Анхелы.

ДиПалма покопался в своей лапше.

– Не понимаю, каким образом Нельсон Берлин сошелся с этим мерзавцем, Линь Пао.

– Китай. Война. Беззаконие. Все дозволено. Война – самое удивительное время.

Мэки откинулся на стуле, полуприкрыл глаза и стал вспоминать:

– С отцом Анхелы я встретился на Филиппинах сразу после войны. Я приехал туда в 1947 вместе с британской группой, расследовавшей военные преступления японцев. Мануэль Рамос был назначен моим шофером и личным помощником. В конце концов он стал моим другом. Мы поддерживали с ним связь в течение многих лет. Мне было очень приятно, когда он предложил мне стать крестным отцом своего первого ребенка.

Ах, эти первые послевоенные годы. Поистине лучшие и худшие из времен. Сегодня мы слушаем показания о том, как японцы ели мясо союзных военнопленных, а назавтра мы напиваемся до чертиков дешевым вином и идем в горы раскапывать запрятанные японцами сокровища. Все, что я узнал об Азии, я узнал из тех двух безумных лет, проведенных с Мануэлем. Замечательное было время. Чертовски замечательное.

Мартин Мэки приблизил лицо к окну.

– Надо же, как похож на Бенджи. Боже, так это же он, Бенджи Лок Нэйнь.

ДиПалма посмотрел на группу подростков-китайцев, собравшихся напротив галереи игровых автоматов. Мэки указал ему на Бенджи Лок Нэйня. Рослый и симпатичный шестнадцатилетний Нэйнь был в украшенной заклепками черной кожаной куртке, джинсах и кроссовках. Он возглавлял Зеленых Орлов, молодежную китайскую группировку, известную своей жестокостью.

– Тигрята Линь Пао, – сказал Мэки. – Пао указывает, и они разрывают жертву зубами и когтями. Бенджи – тот еще парень. Прирожденный лидер, убийца, вымогатель. В совершенстве владеет искусством боя и пользуется большим успехом у женщин. Как и многие из них, он родился в Гонконге, – продолжал Мэки. – Я сам его задерживал несколько раз. Не без некоторого обаяния парень, но совершенно испорченный. Года два назад мы посадили его в камеру вместе с одним взрослым. Только на одну ночь, понимаешь. А взрослый решил, что такого юного красавчика, как Бенджи, ему Бог послал, и хотел его изнасиловать. Учти, что этот взрослый мужчина был закоренелым преступником, очень сильным и жестоким. Ну, утром охранник заглядывает в камеру и видит, что преступник наш валяется на полу со сломанной шеей, а Бенджи тем временем лежит на своей койке, подложив руки под голову, и спокойно глядит в потолок. Его спросили, что случилось. Он ответил, что спал и понятия не имеет, что произошло. Разумеется, мы ни черта не смогли доказать. Но на самом деле Бенджи сломал шею этому педику.

ДиПалма сказал:

– Такое впечатление, что они собрались на встречу.

– Зеленые Орлы. Самые крутые ребята в китайском квартале, и Бенджи их главный злодей. О нем знает любой гонконгский пацан. Они мечтают приехать в Америку и пойти по его стопам. Что же там у них происходит?

– Что ты увидел? – спросил ДиПалма.

– Если бы я их не знал, то подумал бы, что они ждали вот этого паренька. Он довольно худощав, и только что подошел к ним. Тот, что в светлой кожаной куртке. Боже, да они ему в рот смотрят. Никогда не думал, что увижу, как Бенджи кому-то подчинился. Гордец Бенджи – он же ни перед кем никогда не заискивал.

По-прежнему внимательно глядя в окно, Мэки сказал:

– Этот новенький парень меньше большинства из них, но они его слушают так, словно он живое воплощение Будды. Смотри-ка, он же...

ДиПалма тоже его узнал. Не успел Мэки закончить фразы, как он вскочил и бросился к двери. Мальчик, которого Бенджи и остальные слушали так внимательно, был Тодд.

8

Было уже за полночь, когда Тодд привел Бенджи Нэйня и трех других Зеленых Орлов в грязный и мрачный подвал публичного дома на Элизабет-стрит, принадлежащего Стошаговым Змеям.

Айван Ху и еще один член Триады, широкоплечий мужчина в темно-зеленой кожаной кепке и такого же цвета плаще, наблюдали как подростки выстраиваются в ряд напротив, за разбитым и заброшенным столом для игры в пул. Внимание Ху было приковано к Тодду, которого он никогда не встречал. Странноватый парнишка, подумал он. Кажется, его нисколько не смущает, что он находится среди крутых ребят. Держится, словно наследный принц. Но он не Зеленый Орел и не должен здесь находиться – нужно будет всерьез поговорить об этом с Бенджи. Мальчишка ему сразу не понравился – уж слишком самоуверенным казался этот маленький ублюдок.

Несколько секунд все молчали; Айван Ху и Тодд пристально смотрели друг на друга. Бенджи застегнул на молнию свою куртку и опустил руки ладонями вниз на кий для пула, лежавший на покрытом пылью столе. Через несколько секунд он принялся медленно покручивать кий взад и вперед. Другой Зеленый Орел вытащил из лузы шар и стоял, перекидывая его из руки в руку.

В конце концов Айвану Ху надоело ждать и он сказал на кантонском диалекте:

– Бенджи, ты объяснишь мне, почему привел сюда нового сосунка, не спросив моего разрешения? Мне не нравится, как он на нас смотрит. Чересчур дерзко. Уведи отсюда своего маленького приятеля, а не то я сделаю ему больно. Потом ты объяснишь мне, зачем тебе понадобилось встретиться со мной ночью. Что за срочное дело такое? Неужели нельзя было обсудить его по телефону?

Не поднимая глаз, Бенджи продолжал вертеть в руках кий.

Айван Ху сказал:

– Бенджи, я с тобой разговариваю. Ты хотел обсудить что-то со мной – так давай обсуждай. Но сперва пусть уйдет этот новенький сосунок. И чем быстрее, тем лучше.

Тодд сказал на кантонском диалекте:

– Это я приказал Бенджи привести тебя сюда.

Айван Ху нахмурился:

– Что ты сказал?

Тодд продолжал неотрывно смотреть на него.

Рассерженный Айван Ху провел рукой по своим коротким черным волосам, посмотрел на потолок и шепнул что-то стоящему рядом с ним мужчине. Тот ухмыльнулся. Старший брат готовился продемонстрировать, на что он способен. Он накажет и покарает этих сосунков. Сперва этого мальчишку с глазами женщины, а потом Бенджи. Бенджи и его маленькому приятелю следует напомнить, что нельзя так шутить со старшим братом.

Вытаращив глаза, Айван Ху нацелил на Бенджи указательный палец.

– Твой маленький приятель слишком глуп и может не понимать, но тебе это непростительно. Ты притащил меня сюда среди ночи, потому что он велел тебе сделать это? Если люди об этом узнают, то они скажут, что я уже не могу вас контролировать, ребята. Меня перестанут уважать в китайском квартале. Мне нельзя будет показываться на улицу. Сейчас я научу тебя, как нужно уважать старшего брата, и ты никогда, слышишь, никогда больше не приведешь на нашу встречу постороннего без моего разрешения.

Тодд сказал:

– Ты не заслуживаешь уважения. Ты предал тех, кто верил тебе. Сэма Лиу, Джоуи Лу, Элвиса Чаня. Ты помог убить их.

Голова Айвана Ху дернулась назад, словно его ударили по лицу.

Тодд медленно прошел вправо вдоль стола для игры в пул. Бенджи и другие ребята почтительно уступили ему дорогу. У края стола Тодд остановился и сказал:

– Прошлой ночью Питера Чэня и Бин Фона убили здесь, наверху. Сейчас ты расскажешь Бенджи и остальным, почему ты предал Зеленых Орлов.

Сжав кулаки, Айван Ху несколько раз качнул головой и заставил себя сделать глубокий вздох. Его ничуть не смутило бы, если бы Тодд внезапно набросился бы на него с кулаками, но мощная словесная атака, тем более, основанная на правде, всегда на мгновение ошеломляла Ху – реакция эта осталась у него с детства, когда товарищи по школе дразнили его, потому что его сумасшедшая мать задушила двух его сестер, предварительно откусив у них языки.

И сейчас, глядя на маленького приятеля Бенджи, Айван Ху напомнил себе, что не должен позволять этим соплякам помыкать им. Ничего, сейчас он преподаст им хороший урок, сейчас он задаст им жару.

Он обратился к Бенджи:

– Я слышал, ты нашел себе нового приятеля. Очень симпатичный мальчик. Что случилось, тебе перестали нравиться девочки? Бенджи?

Ху снял свою куртку, галстук и передал их широкоплечему. Потом он сказал Тодду:

– Значит, ты обвиняешь меня в том, что произошло с Сэмом, Джоуи, Элвисом и остальными ребятами. Что ж, во-первых, тебя не касаются дела Зеленых Орлов, и я не обязан перед тобой отчитываться за них. Во-вторых, я не люблю, когда меня обвиняют в убийстве моих людей. Это может плохо отразиться на моей репутации. Я не имею никакого отношения к тому, что произошло с этими ребятами.

Тодд сказал:

– Ты лжец.

Ху ухмыльнулся.

– Что ж, сейчас мы поглядим. Сейчас мы с тобой устроим небольшой спектакль, и когда он кончится, ты уже не будешь таким самоуверенным маленьким сосунком и больше никогда уже не назовешь меня лжецом. Даю тебе слово.

Все еще ухмыляясь, Ху закатал рукава рубашки. Он уже заканчивал, когда в подвал влетел маленький человек с прилизанными волосами, золотыми передними зубами, в куртке на искусственном меху, подбежал к Ху и что-то прошептал ему на ухо. Выслушав, Ху кивнул, и человек с золотыми зубами встал рядом с широкоплечим мужчиной в зеленой коже.

Ху сказал:

– Кажется, у нас возникла небольшая проблема. Ву только что сказал мне, что несколько минут назад он был в «Золотом фазане» и видел, как один телерепортер покинул ресторан и побежал за вами на улицу, ребята. Вы смогли от него избавиться, и я вам благодарен за это. Мне сказали, он бежал по Мотт-стрит и кричал: «Тодд, Тодд». Не тебя ли он звал, приятель?

Ху обратился к Бенджи:

– Теперь ты понимаешь, почему я всегда говорил вам, чтобы вы держались подальше от посторонних людей? Маленький ублюдок, которого ты сюда привел, связан с Фрэнком ДиПалмой, и если он начнет совать нос в наши дела, у нас возникнут серьезные проблемы. Как можем мы быть уверены, что Тодд, или как там его зовут, не является шпионом. Может он хочет присоединиться к нашей банде, чтобы потом продать нас мистеру ДиПалме. Мне кажется, он знает больше, чем ему следует знать, особенно о том, что произошло с нашими ребятами.

Все Зеленые Орлы, кроме Бенджи, отошли от стола для игры в пул в темноту, отделив себя от Бенджи и его нового приятеля. Старший брат приготовился карать и наказывать, и лучше держаться подальше от его жертв.

Ху медленно подошел к Тодду.

– Сейчас мы с тобой, маленький приятель, организуем небольшой спектакль.

Тодд схватил кий для игры в пул и ударил им по столу. Кий сломался, половина его отлетела в темноту и упала возле парового котла. Глаза Тодда были почти закрыты, когда он медленно пошел от стола по направлению к Ху. Сломанный кий он держал в опущенной правой руке в стороне от своего тела.

Айван Ху прекрасно владел чой-ли-фут – этот вид единоборства сочетал быстрое маневрирование северного кунг-фу с мощью, свойственной южным видам борьбы. Владение чой-ли-фут означало умение пользоваться длинным и коротким оружием: палкой, копьем, трезубцем, тростью, ножом, боевым веером, коротким мечом. В заднем кармане у него также лежал нож-бабочка. Стоящий перед ним худощавый мальчик со сломанным кием в руке вызывал у него улыбку – справиться с ним будет проще простого.

Разумеется, Ху помог Восьмерым Северным Кинжалам убить тех Зеленых Орлов. Приказы Черного Генерала нужно выполнять без колебаний и сомнений. Если Линь Пао понадобилось, чтобы Зеленым Орлам отрезали головы и привезли ему в сухом льду – так тому и быть. Айван Ху пытался узнать, зачем это ему надо, но ничего не добился. Линь Пао никому не объяснял причины столь странного приказа, и те, с кем Ху удалось поговорить, сказали только, что Черный Генерал лишился душевного покоя и хочет, чтобы дело это было завершено в двадцать один день.

Ху попытался ударить Тодда ногой по голени. Затем он собирался применить стоу, нокаутирующий удар по голове с размаху, входящий в арсенал чой-ли-фут. Однако нога его не достигла цели, и ему не удалось осуществить задуманное.

Двигаясь быстрее любого борца, которого когда-либо видел Ху, Тодд сделал шаг вправо и нанес столь мощный удар по коленной чашечке поднятой ноги Ху, что тот вскрикнул и схватился за стол для игры в пул, чтобы не упасть.

Он оказался спиной к Тодду, который ударил его сперва по бедру и затем по почкам. Ху снова вскрикнул, выгнул спину и повернулся, продолжая цепляться руками за стол, и в этот момент Тодд, испустив боевой вопль, заполнивший подвал, ткнул тупым концом кия в живот Ху, заставив его согнуться пополам и упасть на колени. Через мгновение Ху вырвало.

Присутствующие в подвале на несколько долгих секунд оцепенели, не веря тому, чему они стали свидетелями. Никто никогда не побеждал Айвана Ху. Однако теперь это произошло, и поражение было полным. Полным и ошеломляюще неожиданным. Единственными звуками, слышными в подвале, были звуки тяжелого дыхания Ху, который сидел на полу, прислонившись спиной к столу для игры в пул; его черная рубашка и брюки были испачканы рвотой. Он обеими руками сжимал мышцы над поврежденным коленом и пытался осмыслить то, что с ним произошло. Несомненно, это был самый ужасный момент его жизни. И не только потому, что он опозорен -если бы ему повезло чуть меньше, этот момент мог стоить ему жизни.

Широкоплечий мужчина в зеленой коже удивленно покачал головой, потом опомнился и сунул, руку под плащ. Бенджи, однако, был быстрее. Оторвав руки от стола, он в одно мгновение выхватил из-под куртки «узи», выкрикнул команду на кантонском диалекте, и остальные Зеленые Орлы вытащили пистолеты. Все оружие было нацелено на двух членов Триады, которые медленно подняли руки.

Вдавив острый конец сломанного кия в горло Ху, Тодд сказал:

– Ты помогаешь убивать Зеленых Орлов?

Ху кивнул.

– Скажи им, – велел Тодд.

– Да, я помогаю Восьмерым Северным Кинжалам выполнять приказы Линь Пао.

– Скажи им, почему.

– Я не знаю почему. Клянусь своей покойной матерью – это правда. Знаю только, что Пао боится их. Особенно он боится Бенджи. Поэтому другие умирают раньше. Пао хочет изолировать Бенджи.

– Ты хочешь сказать, если бы он сразу убил Бенджи, то другие бы объединились, чтобы отомстить за него?

– Да.

Тодд бросил сломанный кий на стол для игры в пул. Он сказал Ху:

– Передай Черному Генералу, что он ничего не изменил, убив снежного барса и священника. Он все равно заплатит за зло, которое совершил в этой и других жизнях.

Снежный барс был сигналом того, что боги отвернулись от него. Скажи ему, священник говорил правду.

Айван Ху потрогал свой живот. Боль была невыносимой. Так сильно его еще никто не бил. Ни на тренировках, ни в полноконтактных поединках, ни в столкновениях, в которых участвовала банда. Нужно рассказать Триаде об этом мальчике. Нужно предупредить Черного Генерала. Такого мальчика, как Тодд, следовало опасаться. Тодд, который дерется, как дьявол. Возможно ли, чтобы мужчина или мальчик так дрался и был человеком.

Тодд сказал:

– Передай Линь Пао, что Бенджи доберется до него раньше, чем минует двадцать один день.

Потом он перешагнул через Ху и пошел к выходу. Последним, держа на прицеле членов Триады, из подвала вышел Бенджи.

* * *

Наверху, в публичном доме, Тодд два раза стукнул в дверь в центре полутемного вонючего коридора. Подождал несколько секунд и постучал вновь. Позади него Бенджи с «узи» в руках выполнял роль наблюдателя. Бенджи прислушивался, надеясь услышать, если кто-то будет подниматься по лестнице. Но слышал он только звуки вокруг: из магнитофона неслись аккорды гитары Джорджа Бенсона, какая-то проститутка негромко напевала на мандаринском диалекте, слышались чертыханья клиента, кончившего слишком быстро.

Бенджи надеялся услышать членов Триады, которые уже спешат сюда, чтобы убить его и Тодда. Один телефонный звонок от Ху – и через несколько минут в публичный дом ворвется дюжина головорезов. Чем скорее Бенджи и Тодд унесут отсюда свои ноги, тем лучше.

Ясно было, что Тодд пришел сюда не за сексом. Но тогда что он делает в этом коридоре, когда ему нужно находиться в милях от китайского квартала? Этого Бенджи не знал. Он знал только, что должен быть рядом с Тоддом даже если это будет стоить ему жизни.

Благодаря Тодду члены банды теперь знали, кто убивал их. Однако отомстить будет нелегко. На этот раз им противостояла не враждебная молодежная группировка, которой нужно дать бой за сферы влияния, не владелец ресторана, которого запугиванием нужно заставить предоставлять им бесплатное питание, и не старик-лавочник, с которого нужно получить мзду с помощью угроз. Триада и Восемь Северных Кинжалов были грозными противниками, противниками, с которыми даже власти не могли справиться. К врагам Зеленых Орлов можно теперь причислить и Айвана Ху, если, конечно, Черный Генерал оставит его живым после унижения, которому его подверг Тодд.

Старший брат был опасным ублюдком. Даже Бенджи боялся его. Он не успокоится, пока не отомстит Тодду. Бенджи ухмыльнулся. Возможно, теперь старший брат станет уважать Тодда немного больше.

Бенджи как-то присутствовал при тайной тренировке Тодда. Это было впечатляющее зрелище. Боевой дух этого парня просто поразительный. Те бойцы, о которых Бенджи знал или слышал, не шли с ним ни в какое сравнение. Раз или два Бенджи вызвался сразиться с ним на длинной и короткой палке, но каждый раз оказывался побежденным.

Еще он видел, как Тодд тренировался с ножом, и понял, что с ножом к этому парню лучше не приближаться. Если, конечно, ты не хочешь умереть быстро, красиво и весело. Тем не менее, Бенджи никак не ожидал того, что Тодд сотворил со старшим братом.

Тодд был из другой лиги. Черт возьми, да он был с другой планеты. Другие парни для него не соперники. Тот, кто сумел побить Айвана Ху, имел право считать себя Красным Шестом, исполнителем воли Триады. Бенджи не мог припомнить ни одного взрослого борца, который бы смог устоять перед Тоддом. Тринадцатилетний Красный Шест. Можно внести это в книгу рекордов Гиннеса.

Между тем Зеленые Орлы, что пришли в публичный дом с Бенджи, спасались бегством. Он велел им рассказать другим членам банды о вероломстве Линь Пао и посоветовал найти себе место для укрытия. Забудьте о своих прежних квартирах. Всем нужно исчезнуть. Их защитники – Черный Генерал, Триада, Айван Ху – стали теперь их врагами. Врагами их были также Восемь Северных Кинжалов – коварные киллеры, которых Бенджи панически боялся.

Но тогда почему он по-прежнему находится в публичном доме? Потому что Тодд был его особым другом. Он был знаком с Тоддом всего две недели, но Тодд сумел убедить Бенджи, что дружба их началась более четырехсот лет назад. Их сознание и души были соединены невидимыми нитями, которые Бенджи чувствовал, но происхождения которых не мог понять. Бросить Тодда было для Бенджи равносильно смерти.

Дверь в коридоре открылась, и перед Тоддом и Бенджи предстала девочка-подросток Джоун. На ней было дешевое суконное пальтишко, белая меховая шапка и ботинки, в руке она держала небольшой чемодан. Очень, очень хороша, подумал Бенджи. Судя по внешности, она с Тайваня. Доверчивая и наивная. Бенджи охотно бы развлекся с этой смазливой крошкой.

Но она с Тоддом, так что забудь о ней. Держи брюки на замке, приятель Бенджи. Только когда они с Тоддом успели познакомиться, черт возьми? Она в Америке всего несколько дней. Нет, все-таки этот Тодд какой-то необычный.

Если они заберут эту девочку отсюда, то Триада им этого никогда не простит. Девочка – собственность Триады, и нет человека, который бы похитил собственность тайного общества и остался жив.

Зачем Тодду понадобилась эта девочка? Бенджи оставалось только надеяться, что он проживет достаточно, чтобы выяснить это.

Неожиданно он повернул голову в сторону лестницы. Послышался топот. Клиенты в этом доме так не топают – несколько человек торопливо поднимались по лестнице. Они спешили. В китайском квартале не существовало тайн, спрятаться в нем им будет негде. Неожиданно Бенджи стало страшно. Но затем он посмотрел на Тодда, и его страх утих.

Бенджи сказал:

– Пойдемте. – И пошел впереди них по коридору по направлению к заднему окну и пожарной лестнице, по которой они смогут подняться на крышу.

Позади них топот бегущих ног заполнил коридор. Услышав треск выстрелов, Бенджи остановился и подождал, пока Тодд и Джоун пробегут мимо него. Он уже хотел повернуться и открыть огонь, когда почувствовал, что пуля ударила его в спину.

9

Фрэнк ДиПалма проживал в квартире, занимающей два последних этажа роскошного особняка на Бруклинском холме, окна которой выходили на нью-йоркскую гавань и южную оконечность Манхэттена. Тишину Бруклина он предпочитал претенциозности Манхэттена, где официанты, говорил он Джан, называют тебя «сволочью» и при этом рассчитывают на двадцатипроцентные чаевые.

Особняк был расположен на Крэнберри-стрит, окрестности которой своей красотой и уютом напоминали новоанглийские городки. Он был построен при президенте Линкольне, а весь район комиссия по архитектурным памятникам сочла заповедным; это означало, что в этом районе ничто не могло быть разрушено или изменено без разрешения комиссии.

Квартира ДиПалмы имела высокие потолки, винтовую лестницу и четыре камина из белого камня. Из спальни на верхнем этаже, из-за которой он, собственно, и купил эту квартиру, открывался замечательный ночной вид на проплывающие под огнями бруклинского и манхэттенского мостов грузовые суда, туристические лайнеры, старые баржи и парусные шлюпки. С тех пор, как ушла Джан, ДиПалма проводил ночи в одиночестве, сидя в спальне на кресле-качалке и глядя на огни Манхэттена, где теперь жила Джан.

Было почти шесть часов вечера, когда пухлая пятидесятилетняя миссис Велес, домашняя работница-доминиканка, постучала в дверь спальни и сказала: «La senora esta aqui». Джан вернулась. Одновременно миссис Велес объявила, что сегодня она уходит. Она вернется в Манхэттен, где поможет убрать брокерскую фирму, а затем отправится домой готовить еду для мужа и шестерых детей.

Работа в брокерской фирме побудила миссис Велес сделаться мелким, но осмотрительным вкладчиком. Она даже стала считать себя крупным специалистом по делам фондовой биржи, в чем ДиПалма счел для себя возможным усомниться. Его портфель с наиболее популярными на рынке акциями составлялся с помощью экспертов, и он полагал, что вполне может обойтись без финансовых советов миссис Велес. Но год назад на фондовой бирже случился крах, предсказанный миссис Велес с точностью до недели. ДиПалма потерял почти пятьдесят тысяч долларов и решил теперь прислушиваться к советам миссис Велес, хотя ее финансовые знания были почерпнуты из мусорных корзин в кабинетах брокерской фирмы.

Выходя из квартиры, миссис Велес не сказала ни слова Джан, которую не переносила со времени их первой встречи два года назад. Сеньора была слишком умной, слишком требовательной и, возможно, что самое худшее, слишком тощей, чтобы по-настоящему удовлетворить мужчину. Миссис Велес не могла сказать всего этого ДиПалме и выражала свое мнение тем, что при каждой возможности стремилась осадить Джан, относясь при этом к ДиПалме с безграничной обходительностью.

Когда Джан после двухнедельного отсутствия появилась сегодня вечером, миссис Велес впустила ее, но не произнесла ни слова. Потом она сообщила ДиПалме о приходе Джан и покинула квартиру, возмущенная тем, что он не дал своей жене коленкой под зад. Жена всегда должна быть возле мужа. Миссис Велес оставалось только спрашивать себя, долго ли еще мистер ДиПалма намерен позволять этой тощей суке выставлять его дураком.

ДиПалма вошел в гостиную и увидел Джан, которая глядела на пламя в камине. Длинными пальцами она держала сигарету. Это была высокая, с крупными чертами лица, женщина, чей возраст приближался к сорока, с зелеными глазами и рыжеватыми волосами, которые она недавно подкрасила, чтобы скрыть первую седину. На ней была кремовая блузка, длинная замшевая юбка цвета ржавчины, такие же ботинки и широкий коричневый пояс. Ее горло украшала брошка с камеей. ДиПалма приблизился, и Джан бросила сигарету в затухающий огонь.

Она повернулась и посмотрела на него.

– Когда ты уезжаешь?

– Послезавтра, – сказал ДиПалма. – Мы летим в Сан-Франциско, и затем беспосадочный перелет в Манилу.

– Мы?

– Тодд и двое его приятелей. Это длинная история. Один из них ранен, но Тодд говорит, с ним все будет в порядке.

Длинная история. Прошлой ночью Тодд заявился в компании малолетней проститутки и юного китайца с кукольным личиком, у которого был с собой «узи». Если верить Мартину Мэки, этот парень с «узи» работал на Линь Пао и убил одиннадцать человек. ДиПалме хотелось вытурить проститутку и парня с автоматом, но Тодд хотел, чтобы они остались, и они остались.

Джан вздрогнула.

– Ты хочешь сказать, Тоддом вновь завладел Бенкаи?

ДиПалма почесал затылок.

– Я считаю себя сугубо практичным копом. Двадцать лет работал в полиции нравов. Все видел и все знаю. Понимаешь? Если бы кто-то подошел ко мне и рассказал о мальчишке, который превращается в самурая, жившего четыреста лет назад, я бы назвал этого человека слабоумным и отправил бы его в психушку. Но, как ни крути, это правда. С кем еще, черт возьми, я могу поговорить об этом, кроме тебя?

Закрыв глаза, Джан вспоминала о том, как Тодд последний раз превратился в Бенкаи. Два года назад у нее был роман с одним японским кинорежиссером, который оказался очень опасным человеком. Он был протеже американских коммерческих секретов. На их совести было несколько убийств. Джан связалась с безумцем.

Она узнала несколько вещей о кинорежиссере и предпринимателе, которых не должна была знать. Фрэнк, хороший репортер и хороший полицейский, продолжил расследование и узнал даже больше, чем она. Тодду, которым завладел дух Бенкаи, пришлось совершить убийство, чтобы спасти их жизни. И он сделал это с таким равнодушием, что Джан, которая присутствовала там, стало плохо. Не в состоянии управлять завладевшим им древним духом, Тодд даже пытался убить Фрэнка.

Джан сказала ДиПалме:

– Когда появляется Бенкаи, кто-то всегда умирает. Только бы не ты. Ради Бога, береги себя, – она бросилась к нему, и он обнял ее.

– Я люблю тебя, – сказала она.

ДиПалма прижал ее к себе и поцеловал ее волосы. Он хотел верить ей и поэтому сказал:

– Я тоже люблю тебя, Джан.

Тут ему вспомнились слова отца. Либо ты любишь женщину, либо ты ее знаешь. Третьего не давно.

В жизни, как и в любви, ДиПалма редко выбирал средний путь. Подростком он посещал школу и работал в продовольственном магазине своего отца. Одновременно он был центральным нападающим школьной команды, и они выиграли целых тридцать игр подряд. Два года, проведенные в колледже, отбили у него всякий интерес к учебе, и он сам обратился в призывную комиссию, чтобы его призвали в армию. В поисках романтики он пробился в Отдел уголовного розыска и был назначен на работу в Берлин.

Большинство дел, которые он расследовал, были связаны с южанами. Эти ребята были слишком одинокими, слишком скучающими и чертовски безмозглыми, и потому попадали в неприятные ситуации. ДиПалма расследовал дела, связанные с наркотиками, сексуальные преступления, кражи армейского имущества. Он разыскивал психов, убивших своих командиров, и белых расистов, бросавших зажигательные бомбы в бары для черных. Сдержанность была не в почете у армейских преступников. ДиПалма выжил только потому, что сумел их заставить уважать и бояться себя.

Завершив свое турне, он вернулся в Нью-Йорк со стойким предубеждением против южан и системы армейского уголовного судопроизводства, которую считал устаревшей и однобокой. Он женился на девушке, с которой дружил пятнадцать лет и которая писала ему по двадцать писем в месяц в течение всех полутора лет, когда он был за границей. Не имея ничего предложить будущему работодателю, кроме своего армейского опыта, он устроился работать в полицию, где за двадцатилетнюю карьеру отправил на тот свет шестерых преступников, потерял троих партнеров, а также жену и дочь. В связи с тем, что вокруг него умирало так много людей, ДиПалму называли Альбатросом и Мистером Кончиной. Латиноамериканцы дали ему прозвище Мuerte, смерть.

Он специализировался на наркотиках и со временем понял, что это не просто растущая отрасль. Ее невозможно было ликвидировать из-за невероятной доходности. На запрещенные наркотики американцы тратили денег больше, чем на пищу, секс, медицинское обслуживание, одежду, автомобили, образование. По всей стране торговцы наркотиками убивали копов, прокуроров и судей, когда не могли подкупить их или запугать.

Но не это было самым страшным для ДиПалмы. Самым страшным оказалось то, что, как он со временем выяснил, американские разведывательные службы помогали торговцам наркотиками оружием, деньгами и информацией, объясняя это все той же дурацкой причиной, какой объясняли все остальное, – соображениями государственной безопасности. Полиция вела войну с наркотиками в то время, как ЦРУ оказывало поддержку торговцам наркотиками в обмен на разведывательные сведения и политическое влияние. ДиПалма, у которого торговцы наркотиками убили жену и дочь, решил, что продолжать терпеть неудачи не имеет смысла. Он ушел из полиции с пенсией детектив-лейтенанта, тридцатью четырьмя похвальными отзывами и разорванной выстрелом из дробовика левой ногой, восстановленной затем с помощью мышц с его правой ягодицы.

Работу телевизионного репортера, занимающегося преступлениями, он получил благодаря влиянию одного нью-йоркского сенатора, семнадцатилетняя дочь которого была в трудном положении, пока ДиПалма не сжег пленку и все копии порнографического фильма, который она сняла со своим черным дружком и несколькими знакомыми, наглотавшись «ангельской пыли»[4]. Недостаток опыта работы в прессе ДиПалма компенсировал с избытком своей честностью, умом и, если верить письмам, которые он регулярно получал от своих поклонниц, своей сексапильностью. В работе он опирался на свои бывшие источники информации, среди которых были сведущие люди, государственные деятели, приятели, с которыми он работал в спецгруппах АБН и ФБР, иностранные дипломаты, проститутки-латиноамериканки, юристы из министерства юстиции и профессиональные картежники. Результатом всего этого стали большая популярность, хорошая зарплата, награды за журналистское мастерство и просторный кабинет, который он посещал довольно редко, предпочитая работать на улице.

Он отказался красить волосы, чтобы лучше смотреться на экране телевизора, и брать уроки дикции, чтобы избавиться от бруклинского акцента. Он также не желал носить очки в роговой оправе, надевать жилет и улыбаться перед телекамерой, когда ему совсем не хотелось делать этого. Он предпочитал не присутствовать на скучных рабочих собраниях, где обсуждались предложенные изменения. Вскоре боссы телекомпании поняли, что он в них не нуждается, и перестали помогать ему. Но оказалось, что он им нужен.

В телекомпании он встретился с Джан, которая занималась всеми многосерийными телефильмами в Нью-Йорке. Неудачное замужество и неудавшаяся карьера актрисы вынудили ее стать продюсером. Она хорошо справлялась со своей работой, но получала ли она от нее удовлетворение? «На это я тебе отвечу определенно, – сказала она раз ДиПалме. – Кто-то однажды сравнил съемки фильма с беременностью, сопровождаемой истериками. Так или иначе, пока культурный уровень невысок, я думаю, что смогу заниматься этим делом».

Они влюбились друг в друга почти сразу, что, по словам Джан, было отчаянным безрассудством. За ее честолюбием и самоуверенностью скрывалась ранимая и добрая душа. Она была искренна в своих чувствах; умела страстно любить и люто ненавидеть, причем от любви до ненависти ей было рукой подать. По ее собственному признанию, большинство совершенных ею в жизни ошибок было связано с мужчинами. ДиПалма находил ее неотразимой.

Ее советы относительно того, что ему надевать перед съемками и как вести себя с руководством телекомпании, помогли ДиПалме несколько расслабиться в мире, в котором он никогда не чувствовал себя по-настоящему легко. Когда вице-президент компании пригрозил Джан выгнать ее с работы, если она не ляжет с ним в постель, пришла очередь ДиПалмы оказать ей помощь. По предложению ДиПалмы она согласилась встретиться с вице-президентом в снятом компанией роскошном номере отеля на Медисон-авеню.

Вместо нее на свидание пришел ДиПалма, положил свой лицензированный «смит-и-вессон» 38-го калибра на кофейный столик перед вице-президентом, глаза которого расширились, когда он увидел пистолет. Чертов штатский, подумал ДиПалма, первый раз видит перед собой заряженный пистолет. Этого несложно будет заставить осознать свою вину. «Давай поговорим о Джан», – сказал ДиПалма перепуганному вице-президенту.

ДиПалма также согласился поговорить с бывшим мужем Джан, Роем Пестой, который имел страсть к кокаину и хотел, чтобы Джан помогала ему покупать его. В случае отказа он обещал плеснуть кислотой ей в лицо. Даже без кокаина Рой обладал довольно вспыльчивым характером: за год, что он прожил с Джан, он успел сломать ей нос, несколько ребер и большой палец левой руки. Не удивительно, что к последней угрозе она отнеслась достаточно серьезно. Однако ДиПалма сказал: «Заплатишь ему – и уже никогда не отделаешься от этого ублюдка. Он будет приходить к тебе каждый раз, когда накачается кокаином, или когда поставщики будут требовать от него вернуть деньги. Я поговорю с ним».

Квартира на Хьюстон-стрит, в которой Рой Песта жил вместе с безработной танцовщицей по имени Америка Коко, представляла собой грязную дыру без мебели, с грязью на полу и выбитыми стеклами. Загорелый, симпатичный Рой Песта, который прежде знал всех метрдотелей Манхэттена и умел тасовать колоду карт одной рукой, опустился, потому что употреблял слишком много кокаина. Кокаин сделал его буйным и временами весьма и весьма опасным.

Рой начал с того, что послал ДиПалму ко всем чертям. Потом обрушился с ругательствами на Джан, сказал, что не выносит даго, и наконец, расстегнув ширинку, помочился прямо под ноги ДиПалме. Когда ДиПалма назвал его мразью, он бросился на ДиПалму с ржавой вафельницей в руке. ДиПалма, воспользовавшись своей тростью, сломал ему правую кисть и пробил череп, что, однако, не помешало Рою Песте извлечь из этого дела выгоду.

Его адвокат и адвокат ДиПалмы сели договариваться и, в конце концов, пришли к соглашению, согласно которому ДиПалма должен был оплатить Песте медицинские расходы и прибавить еще пять тысяч долларов. Забудь, что ты действовал в порядке самозащиты, сказал ДиПалме его адвокат. Америка Коко готова идти в суд и под присягой заявить, что ты напал на Песту без всякой провокации с его стороны. Неблагоприятному для ДиПалмы исходу способствовало и то, что Песта заявил, что ДиПалма спит с его бывшей женой. ДиПалма выложил пять тысяч, на которые Песта и Америка Коко отправились в Хьюстон, где в один воскресный день, накурившись кокаина, Песта схватил отвертку и продырявил Америку Коко восемьдесят восемь раз.

Если Джан была загадочной и чувственной, то ДиПалма – верным и искренним, настойчивым мужчиной, вынужденным по природе своей преследовать эту женщину, которая убегала от него даже тогда, когда лежала в его объятиях и говорила, что любит. Она предупредила его о своей неуемности, о том, что она беспрестанно борется с собой. ДиПалма, сказала она, первый мужчина на ее пути, который сильнее ее, и это либо самое лучшее, либо самое худшее из всего, что было в ее жизни.

– Ты меня любишь? – спросил ДиПалма.

– Да, – ответила она. – С тобой я чувствую себя в безопасности. Мне хотелось бы пообещать, что я никогда не причиню тебе боли, но я не могу.

Помня о том, что в любви не бывает среднего пути, ДиПалма попросил ее быть его женой, и когда она ответила «да», сказал, что большего счастья он не испытывал никогда в жизни.

* * *

В своей квартире на Бруклинском холме ДиПалма подал Джан «Дьюарс» со льдом, и она взяла бокал, не отводя глаз от Тодда. Она и мальчик сидели вдвоем на покрытой бархатом софе; он тихо говорил, и безмолвная Джан ловила каждое его слово. Пусть Тодд расскажет свою историю, сказал ДиПалма. Парень жил с этим больше четырехсот лет – кто расскажет нам лучше, чем он.

ДиПалма опустился в плетеное кресло, а Тодд рассказал Джан о том, что связывает его с Линь Пао. Мальчик рассказал о том времени, когда он был Бенкаи, а его величайшим врагом был Киити, командующий войсками Сабуро, господина Бенкаи. Киити предал Сабуро, в результате величественный замок был разрушен, а его обитатели убиты.

Киити также убил командира охраны Сабуро, храброго и благородного человека по имени Асано. Асано, лучший друг Бенкаи, в этой жизни воплотился в Бенджи Лок Нэйня, юного китайца. Девушка-рабыня, принадлежавшая Бенкаи и убитая четыреста лет назад Киити в порыве ревности, пришла в эту жизнь как Джоун, тайваньская девочка. Боги решили, что Тодд, Бенджи и Джоун должны теперь отомстить Киити, которого в этой жизни зовут Линь Пао.

Являясь воинами, Тодд и Бенджи должны выполнить свой долг по отношению к Сабуро и наказать Киити за предательство. Честь требовала, чтобы они до конца были верны своему господину. Боги не будут удовлетворены до тех пор, пока те, кто клялся защищать Сабуро, не отомстят за него, сказал Тодд.

Джоун должна была выполнить долг по отношению к самой себе. Она должна была научиться принимать правильные решения и без колебаний выполнять то, что задумала. Отомстив за себя Киити, она поймет, что такое моральная правота. В результате она научится здраво рассуждать и обретет смелость для выполнения правильных решений.

ДиПалма сказал, что трое молодых людей поедут с ним в Манилу, где он должен будет найти доказательства того, что Нельсон Берлин «отмывает» деньги Линь Пао. Он также рассказал Джан об обещании, данном им Мартину Мэки, расследовать причины пожара, в котором погибла Анхела Рамос и десятки других филиппинок.

Джан сказала:

– А то, что мой номер в гостинице прослушивается, тоже связано с этим?

ДиПалма кивнул.

– Да. Берлин думает, что ван Рутен рассказал тебе о нем и Линь Пао. Как тебе, наверное, известно, ван Рутен не в ладах со своим отцом, который опасается, что сынок может ему напакостить.

Джан посмотрела на свой бокал.

– Грегори ничего мне не рассказывал. Он не сказал бы мне ничего, даже если бы я попыталась выудить у него информацию. Что до Нельсона Берлина, то я знаю, что это маленький ничтожный человек, у которого денег куры не клюют. Известно мне и то, что он мерзавец, каких мало. Прошу тебя, пойми меня правильно. Я уверена, что этот сукин сын Грегори хотел использовать меня, чтобы отомстить тебе. Я готова вскрыть себе вены каждый раз, когда думаю об этом. Но он никогда не доверял мне. Верь мне, если бы я обладала информацией, способной лишить его сна, я бы немедленно воспользовалась бы ей. Кстати, когда я смогу увидеть Бенджи и Джоун?

ДиПалма сказал:

– Через несколько минут. Они наверху. Бенджи отдыхает в комнате Тодда, а Джоун – в спальне для гостей. Вчера ночью Бенджи ранил кто-то из людей Линь Пао. Пуля оцарапала спину, но не проникла в тело и не повредила костей. За ним ухаживает Тодд.

ДиПалма вспомнил о событиях прошлой ночи, как он преследовал Тодда, Бенджи и других ребят по Мотт-стрит. Гонки не получилось: у мальчишек только пятки сверкали, а ДиПалма был уже не тот, что прежде. Впереди него ребята свернули вправо на Элизабет-стрит и обогнули угол со скоростью олимпийской эстафеты. К тому времени, когда ДиПалма достиг угла, Тодда и его команды нигде не было видно. Выдохшийся ДиПалма чувствовал себя полумертвым, что для мужчины средних лет было, к сожалению, не только фигурой речи.

В три часа утра, когда Тодд вернулся домой с раненым Бенджи и юной китаянкой, ДиПалма ждал его. Ждал, что Тодд объяснит ему, почему он слоняется где-то с Бенджи Лок Нэйнем, который убивал людей по приказу Линь Пао. Глаза Тодда горели. Объясню попозже, сказал он. Бенджи нуждается в помощи.

Тодд отвел Бенджи в свою комнату, положил на живот и стал массировать большими пальцами его позвоночник, пока не прекратилось кровотечение. Затем Тодд достал из чемодана под своей кроватью корни и кору, сварил из них снадобье и приложил к ране Бенджи. Он заварил чай куко, который с успехом использовал для лечения поврежденного желудка ДиПалмы, и заставил Бенджи выпить две чашки. Только после того, как Бенджи заснул, Тодд позволил себе сесть и поговорить с ДиПалмой.

На первый взгляд история о Бенкаи и Киити казалась слишком невероятной, чтобы ей верить. Но ее рассказал Тодд, и ДиПалме ничего не оставалось, как только поверить ему. Точно так же Тодду ничего не оставалось, как смириться с тем, что им завладевает дух Бенкаи. Сын ДиПалмы нуждался в его помощи. В его помощи нуждались также Джан и Мартин Мэки.

Джан сказала ему:

– Я поняла, что что-то случилось, когда получила телеграмму, в которой ты просил меня позвонить, воспользовавшись телефоном-автоматом. Ты никогда не был любителем розыгрышей. Ты делаешь это ради меня, потому что я имела глупость связаться с Грегом.

– Я должен ехать в Манилу. Твои телефоны прослушиваются, и это значит, дело может принять серьезный оборот, если сразу не положить ему конец. Кроме того, Тодд – мой сын. Я не могу оставить его одного, и он не желает оставлять меня одного – так что вот так. И наконец, если я добуду компрометирующие сведения о Нельсоне Берлине и Линь Пао, то они составят прекрасный материал для моей работы.

Джан нахмурилась.

– Тот англичанин. Коп, который помог тебе в Гонконге. Он просил тебя расследовать смерть Анхелы?

– Да.

– Это значит, ты поехал бы в Манилу, даже если мне хватило бы здравого смысла держаться подальше от Грега, а Тодд продолжал бы оставаться Тоддом.

ДиПалма улыбнулся и пожал плечами.

– Третьего не дано, понимаешь? – он поднялся. – Хочешь познакомиться с Бенджи и Джоун?

– Ты иди, – сказала она. – Я хочу спросить Тодда кое о чем.

Когда ДиПалма вышел, она спросила Тодда:

– Вы все вернетесь из Манилы?

Тодд взял ее руку в свои и покачал головой.

Охваченная ужасом Джан закрыла глаза и подумала, спросить ли его, кто из троих умрет, но потом пришла к выводу, что не хочет знать. Таким образом она пыталась продлить Фрэнку жизнь.

10

Шанхай

В тридцатых годах двадцатого столетия Шанхай был крупнейшим городом Китая, а для любителей книг о дальних странах – воплощением интриг, заговоров и романтики, которыми был так богат «таинственный восток».

Китайцы, однако, видели другой Шанхай – тот, что символизировал оборотную сторону иностранной интервенции: где чужие армии защищали интересы иностранного бизнеса, дети работали по тринадцать часов в день на фабриках, принадлежащих западным промышленникам, а в парках висели объявления, уведомляющие о том, что нахождение на их территории собак и китайцев запрещено.

В этом Шанхае на американских фабриках эксплуатировали рабский труд китайцев, лишившиеся родины московские графини занимались проституцией и шпионажем; торговцы опиумом, контрабандисты, занимающиеся ввозом оружия, и британские банкиры были увлечены отчаянной погоней за барышами; калеки-попрошайки, фанатики-коммунисты и девочки-проститутки жили неосуществимыми мечтами.

Шанхай. Калейдоскоп людей, богатства, деградации и махинаций. Царица Востока и китайская блудница.

Героический период в истории города начался с Опиумной войны 1842 года, когда Китай попытался воспрепятствовать Британии наводнить страну опиумом. Британия выиграла эту войну, заставив Китай отдать ей Гонконг и открыть пять китайских портов, среди которых был Шанхай, для британских торговцев. Америка, Франция и Япония потребовали для себя аналогичных «концессий» – размещения на китайской земле своих банков, фирм, занимающихся импортом и экспортом товаров, военных баз. Причем все концессии, включая консульства, не подчинялись китайским законам.

Через сто лет Шанхай превратился в богатейший и оригинальнейший из всех китайских городов, где слились воедино запад и восток. Пришельцы с запада построили для себя небоскребы и похожие на крепости «компаунды», – большие уродливые здания, расположенные на широком бульваре вдоль реки Хуанцу. За пределами китайской части города районами, занятыми иностранцами, руководили сами обитатели, охраняя их с помощью собственной армии и полиции. Войска, морские пехотинцы и полиция бдительно охраняли крупнейшие заграничные капиталовложения в мире. Доля одной только Англии в шанхайских капиталовложениях составляла больше четырех миллионов фунтов стерлингов.

Иностранное экономическое господство не сделало богаче большинство китайцев, жизненный уровень которых был чрезвычайно низким. Оно лишь обозлило их, создав в Шанхае благодатную почву для появления революционеров, радикалов и политических экстремистов.

В 1921 году на втором этаже шанхайской школы для девочек, что на улице Счастливого предприятия, была основана Коммунистическая партия Китая. Партия эта сразу вступила в конфликт с генералом Чан Кай-ши, невысоким, со скрипучим голосом, руководителем Гоминьдана, наиболее влиятельной политической партии Китая. Гоминьдан стремился показать себя прогрессивной партией, ставящей своей целью удалить из страны всех иностранцев и создать мощное демократическое государство, однако на деле Гоминьдан был не прогрессивной, а некомпетентной и насквозь коррумпированной организацией.

На деле власть в процветающем Шанхае принадлежала Триадам. Тайные общества обогащались на торговле наркотиками, на азартных играх, вымогательстве и публичных домах, число их исчислялось тысячами человек. Среди союзников и сторонников Триад были дипломаты, банкиры, общественные деятели. Чан Кай-ши сам долго состоял членом Триады, что воспитало в нем уважение к безграничной власти секретных обществ.

Задумав захватить Шанхай, китайскую «жемчужину», Чан отказался от мысли использовать для этого армию, поскольку считал своих людей неспособными выполнить столь важную задачу. Лучше положиться на Триады, которые никогда его не подводили. Как и обещали, они передали маленькому генералу Шанхай, уничтожив и замучив тысячи коммунистов, либералов и бастующих рабочих.

Воспользовавшись случаем, Чан сумел избавиться от тех членов Гоминьдана, которых не любил или боялся. Жены и дочери его поверженных однопартийцев были проданы в бордели и на городские фабрики. Маленький генерал не упускал таких возможностей.

Помогая Чану в достижении его целей, Триады вскоре получили формальное признание в национальной политике. Их члены, среди которых встречались государственные служащие, журналисты и агенты разведки, общались теперь с дипломатами, банкирами, промышленниками и генералами Чана. Трое главарей преступного мира были назначены почетными правительственными советниками. Одному было присвоено звание генерал-майора. Небеса даровали тайным обществам успех, которого они не могли предвидеть даже в самых дерзких своих мечтах.

В свою очередь Чан обратил внимание на торговлю наркотиками. Он заключил с Триадами соглашение, по которому последние обязались в течение многих лет выплачивать ему миллионы долларов, вырученных от торговли наркотиками. Маленький генерал никогда не был последним в погоне за деньгами.

Линь Пао родился на шанхайской текстильной фабрике, когда вспыльчивый мастер ударил ногой по животу его беременную тринадцатилетнюю мать, после чего у нее неожиданно начались родовые схватки.

Мать Пао, худенькая темноволосая девочка по имени Конь, родила его у станка, за которым работала по двенадцать часов в день. По ночам она спала под этим же станком на грязном лоскутном одеяле. Никто из работающих детей не имел права покидать окруженную высокими стенами и строго охраняемую фабрику без разрешения.

Семья Конь продала ее на французскую фабрику сроком на пять лет, как рабыню. Мастера, который изнасиловал ее и откусил ей оба соска, звали Чун Сунг. Этот дюжий сорокалетний мужчина, работавший прежде рикшей, поставлял работающих у него детей педофилам из числа иностранных бизнесменов. Стоило детям не изготовить дневной нормы продукции – и его могли уволить. Лучше пусть эти маленькие мерзавцы подыхают у своих станков, чем он потеряет тепленькое местечко, где можно неплохо подзаработать сводничеством.

Работа волновала его куда больше, чем беременность Конь. Поэтому, когда на восьмом месяце беременности переутомленная девочка упала в обморок во время работы, вспыльчивый мастер стукнул ее ботинком по животу, чем ускорил появление на свет Линь Пао.

Чуну не нужны были изможденная Конь и ее младенец, он нуждался в здоровых рабочих, которые своим трудом помогали сохранять ему место. Мать и ребенка вскоре продали Тэн Сэну, пятидесятилетнему косолапому гробокопателю, пьянице и умственно неполноценному. Каждый год он выкапывал из земли труп своей матери, заворачивал его в одеяло и носил на спине по улицам Шанхая, демонстрируя всем изменения, произошедшие с матерью после смерти. Вдобавок ко всему он был скрягой, сжигавшим за год лишь три свечи и воевавшим с собаками за жалкие обрезки из мясной лавки.

Он жил в китайской части Старого города в отвратительной трущобе с расположенными близко друг от друга деревянными лачугами, с уродливыми нищими, со вспышками холеры. На узких улицах валялись множество трупов бедняков, умерших от голода и холода. Многочисленные бордели Старого города были укомплектованы девочками до пятнадцати, большинство из которых умирали, не достигнув двадцатилетнего возраста.

Жизнь с Тэном была невыносимой, и долго возле него никто не задерживался. Те, кого он не успевал убить, либо убегали, либо накладывали на себя руки. Для Конь ад длился почти три года, до того, как Тэн, озверев от спиртного, разорвал ей горло зубами. Ее худой труп присоединился к тридцати тысячам тел детей, не нужных матерям, бедняков, умерших от голода и жертв убийств, которые ежегодно находили в реках, каналах и темных переулках Шанхая.

Жить с Тэном маленькому Линь Пао было ничуть не легче, чем его матери. Гробокопатель обращался с ним жестоко, заставляя просить милостыню на улицах, совершать мелкие кражи и сопровождать западных туристов, решившихся самостоятельно осматривать достопримечательности китайского квартала. Он также таскал еду в продовольственных лавках, опустошал карманы у пьяных и дрался с другими юными любителями копаться в мусоре за лучшие находки. Когда Линь Пао возвращался домой с пустыми руками или приносил мало, Тэн беспощадно избивал его. Мальчишка, по мнению Тэна, был угрюмым маленьким мерзавцем с дерзкими глазами.

К двенадцати годам Линь Пао уже три года проработал гробокопателем, отдавая все заработанные деньги Тэну. Он был сильнее большинства мальчиков своего возраста, исключительно энергичный и был решительно настроен выбиться из нищеты, царившей вокруг него. Он также был полон решимости избавиться от ненавистного гробокопателя.

Подозрительный и горячий Линь Пао не доверял никому и с большим трудом сдерживал свои чувства. Он всегда говорил то, что думал, охотно дрался и вел себя настолько дерзко, что даже полицейские его боялись. Вскоре на него обратили внимание местные головорезы, торговцы наркотиками и члены Триады «Стошаговые Змеи». Предпочтя Триаду ненавистному Тэну, Линь Пао ушел от гробокопателя, но сперва он отомстил этому умалишенному, который сделал его жизнь адом на земле.

Пао подсыпал гербицида в любимое блюдо Тэна, свинину с капустой, отчего гробокопатель и его последняя сожительница – девочка пятнадцати лет, умерли мучительной смертью. Девочка, которую Тэн лупил не меньше, чем ее предшественниц, была слабоумной, и нельзя было рассчитывать на то, что она будет держать язык за зубами. Лучше убить ее, решил Пао, чем рассказать ей о яде, она может предупредить Тэна.

Среди тысяч жителей трущоб, умирающих ежемесячно от голода, болезней и насилия, это двойное убийство Линь Пао осталось незамеченным. Полицейские облегчали себе работу тем, что большинство смертей в Старом городе относили к естественным, пусть это и не было так. Постановили, что Тэн Сэн и его умственно отсталая секс-рабыня умерли от остановки сердца. Их кремировали, и пепел бросили в ближайший канал.

Стошаговые Змеи заставили Линь Пао работать в качестве курьера, доставлявшего сообщения, наркотики и деньги членам Триады. Он работал усердно, умел держать язык за зубами и был очень осторожен. Приказы выполнял беспрекословно, с уважением относился к старшим и вскоре приобрел репутацию надежного и заслуживающего доверия парня.

Вскоре после того, как он начал работать на Триаду, Пао повстречал своего первого настоящего друга, тоже курьера Триады, незаконнорожденного сына торговца опиумом и пятнадцатилетней горничной. Этого маленького веселого и пронырливого мальчика с искалеченной ногой звали Сон Суй. Отец бросил его, и курьер жил в старой джонке на реке Вампу. Линь Пао к нему привлекли его энергия, жизнерадостность и умение мыслить.

Хотя Сон и был младше Линь Пао на год, он был больше уверен в себе. Он научил Пао видеть глупые стороны жизни и смеяться над ними. Смешно все, что происходит не с тобой, говорил ему Сон. Именно он дал почти неграмотному Линь Пао элементарные знания – учил читать газеты, обучил первым словам на английском, настаивал, чтобы Пао ходил в кино, утверждая, что кино поможет Пао развить свой ум. Он познакомил Пао с китайской оперой – знакомство это в дальнейшем перерастет в страстную любовь, которая сохранится у него на всю жизнь.

Постукивая по своей голове указательным пальцем, Сон говорил: «Быть умным – это все равно, что быть счастливым. Так что, мой большой друг, сперва научись уму-разуму, а счастье само придет».

Сон делился с Пао едой, одеждой, своей грязной джонкой, а также своими знаниями о деятельности и истории Триады. Триады, говорил ему Сон, это восьмисотлетняя система тайных политических и боевых обществ. Свое название они получили от равностороннего треугольника, представляющего человека, небо и землю.

Триады начинали с того, что помогали бедным в их бесконечной борьбе против богатых. Вначале Триады состояли из крестьян, нищих, слуг, монахов – всех их объединяла идея патриотизма. В наши дни говорил Сон, тайные общества не так уж озабочены патриотизмом. «Наш бизнес есть бизнес, – сказал он как-то Линь Пао. – Иностранцы называют нас преступниками, но они не знают Китая. Что плохого в том, что бедный человек желает заработать деньги своим трудом? И никто не должен указывать, каким трудом он будет их зарабатывать».

Мы все одна семья, говорил Сон. Член Триады может быть уверен, что его братья ему помогут. Но раз ты связал себя с Триадой, то никогда уже не сможешь от нее уйти.

До этого времени Пао не подпускал к себе людей, никому не доверял и смотрел на мир, как на источник постоянных опасностей, однако вскоре заметил, что его тянет к смешливому и умному Сону. Впервые в жизни он чувствовал себя хорошо в компании другого человека.

В прошлом хрупкий, хромой Сон часто становился жертвой хулиганов, которые обижали его, несмотря на весь его ум и умение читать. Линь Пао прекратил эти оскорбления с помощью своих кулаков, ног и зубов, а также с помощью камней, ножей и украденной у полицейского дубинки. В бою он был беспощаден и дрался до последнего. Вскоре юные шанхайские бандиты усвоили, что задеть Сон Суя означает столкнуться с Линь Пао и его неистовой энергией.

Они стали неразлучны. Вместе ходили к проституткам и курили опиум, обворовывали пьяных французских моряков и тащили собольи коврики, которыми богачи закрывали моторы своих припаркованных лимузинов. Меньше чем через год после встречи они дали ритуальную клятву быть кровными братьями, поклялись защищать друг друга, разделять судьбу и заботиться о детях друг друга. Свою дружбу они ценили в тысячи раз дороже, чем родственные связи.

Июль 1937. Японские войска вторглись в Китай, заставив гоминьдановское правительство Чан Кай-ши бежать во внутренние районы страны. Самые тяжелые бои происходили в течение первых двух лет. За оставшиеся шесть лет не произошло ни одной крупной битвы. Япония оказалась неспособной завоевать громадные сельские территории Китая, как не могла должным образом оккупировать территорию, которую захватила. Тем временем Гоминьдан и китайские коммунисты дрались между собой не реже, чем с японцами.

К 1939 году японцы наводнили северные районы Китая морфием и героином – как для получения прибыли, так и для того, чтобы развратить население и ослабить его волю к сопротивлению. Триады поставляли наркотики под покровительством Японии.

В районах Китая война, по существу, завершилась, боевые действия прекращались. Две противостоящие армии превратились в коммерческие организации: побросав оружие, китайцы и японцы принялись активно торговать друг с другом. Кроме наркотиков, они торговали оружием. В это взаимовыгодное сотрудничество включились и Триады, и оно продолжалось вплоть до конца войны.

Во время войны Линь Пао и Сон Суй стали членами Триады. Во время обряда посвящения, длившегося в течение трех дней, убили цыпленка и позволили его крови стечь в чашу с вином. Затем надрезали и взяли кровь из левых средних пальцев Пао и Сона, смешали ее с вином и кровью цыпленка, и после этого смесь выпили все члены Триады в знак кровного братства.

Затем мальчики взяли в руки перевернутые благовонные палочки и повторили тридцать шесть торжественных клятв в верности Стошаговым Змеям. Обоим присвоили кодовые номера и научили подавать рукой секретные сигналы, позволяющие членам Триады общаться между собой в присутствии других людей. Так Пао и Сон Суй стали членами организации, способной предоставить им все, что они пожелают.

К пятнадцати годам крепко сложенного Пао арестовывали за вооруженное ограбление, изнасилование и убийство, но ни разу не судили и не сажали в тюрьму. Его крутой нрав долго был способен терпеть только Сон Суй. Особенно грубо Пао обращался с проститутками, трех таких женщин он убил в пьяном гневе. Сон был первым, кто назвал его Черным Генералом в честь демона из китайских сказок, который пожирал молодых женщин.

Зная жестокость Пао, ему поручили перевозить морфий и героин из Шанхая японским военным в Ухань и Нанкин – эти восточные города пали в начале войны. Он доставлял оружие военачальникам на севере и привозил обратно золото, грабил машины, перевозившие присланные из Америки медикаменты, которые Триада продавала затем на черном рынке.

Ездить по сельской местности в то время было рискованным занятием. Путешественникам угрожали воры, вооруженные бродяги, тугуны, китайские и японские дезертиры. Вот почему главари Триады всякий раз покидая относительно безопасный оккупированный японцами Шанхай, в числе других брали своим телохранителем Пао.

Пао также умел заставлять людей выполнять волю Триады. Стоило ему нанести визит, как лавочники, студенческие агитаторы и владельцы борделей в один момент принимали точку зрения Триады. Те, кто продолжал упрямиться, получали от Триады традиционное предупреждение – гроб у дверей.

Вдвоем Сон Суй и Линь Пао занялись журналистом, чьи нелестные статьи о Стошаговых Змеях раздражали главарей Триады. Пао задушил жену журналиста и помог Сон Сую положить под труп мину-ловушку. Когда муж попытался поднять тело жены, мина взорвалась, и он погиб.

«Кто-то должен был предупредить нашего приятеля журналиста, – заметил Сон Суй, – что жизнь – источник многих бед».

В другой раз Пао, Сон Суй и еще трое поехали из Шанхая в соседнюю деревню, где должны были убить известного предателя и палача по имени Ду. Маленький, с большим носом и большими ногами, Ду, которому было за пятьдесят, разбогател во время войны. Его люди нападали на поезда с беженцами, проходящие мимо их деревни, убивали пассажиров и присваивали их ценные вещи, одежду, домашних животных и даже золотые зубы мертвецов. Последнее ограбление поезда оказалось для Ду особенно удачным. Его люди убили более двухсот пассажиров, трое из которых были курьерами Триады, перевозившими золотые слитки.

Пао и его товарищи верхом по открытой местности двигались в направлении деревни Ду, когда их заметил японский истребитель. Летчик без колебаний обстрелял их группу, убив всех, кроме Пао и Сон Суя. «Мы пойдем в деревню Ду и выполним задание, – сказал Пао. – Триада не может оказаться слабой или ленивой». Они продолжали путь вдвоем на одной лошади. Двигались медленно, и им пришлось остановиться в бамбуковом лесу, где пили воду из ручья вместе с оленем и фазанами. Костер мог привлечь внимание, и ужин они съели холодным. Первым сторожить их лагерь вышел Пао.

Через несколько часов он проснулся от ударов и, открыв глаза, увидел, что его окружили люди с ружьями, дубинками, топорами и вилами. Он, как идиот, заснул во время караульной службы, и его взяли в плен люди Ду. Сон Суя нигде не было видно.

В деревне Ду Пао отказался отвечать на вопросы и назвать свое имя. Он плюнул Ду в лицо и обозвал уродливым карликом. Пао знал, что его убьют, даже если он все расскажет. Лучше умереть, не сказав, что за ним стоит Триада. Стошаговые Змеи отомстят за Пао и отправят длинноносого Ду к праотцам, когда он меньше всего будет ожидать этого.

Пао дорого заплатил за свое молчание. Его избили до бесчувствия, затем привели в себя и засунули в рот грязную, пропитанную мочой тряпку. Когда он опять отказался говорить, ему лили в горло бензин и до крови били палками по ступням ног. Жестокий допрос длился три дня, в течение которых ему не давали ни пить, ни есть. Люди Ду дразнили Пао, приготовив себе еду из его лошади и съедая ее перед ним.

Ду сказал Пао: «Ты будешь говорить, упрямец, потому что завтра мы проделаем дырки в твоих руках, пропустим через них проволоку и привяжем ее к джипу. Потом мы будем таскать тебя по деревне, пока ты не попросишь меня выслушать тебя».

На рассвете дверь камеры Пао открылась, и ему велели подняться. Ночью он не мог спать – так болели раны. Не давала ему спать еще и ненависть к Ду. Голос велел ему встать в присутствии японского офицера. Пао поднял опухшие глаза и увидел трех японских военных в сопровождении Ду и его заместителя. Оба китайца, словно трусливые псы, пресмыкались и раболепствовали перед захватчиками.

Пао попытался разглядеть старшего офицера, маленького мужчину в гимнастерке защитного цвета, гамашах, щеголявшего саблей. Его маленькая рука в перчатке лежала на огромном бинокле, свисавшем с шеи. Он заговорил на ломанном китайском с высокомерием и презрением, за которые японцев ненавидели во всем Китае.

Тусклый свет в камере и опухшие глаза не давали ему разглядеть лицо офицера, но голос Пао узнал, и сердце его бешено застучало в груди. Японским офицером был Сон Суй. А люди с ним были членами Триады в японской военной форме. Линь Пао потребовалось все его самообладание, чтобы сохранить бесстрастное выражение.

Сон Суй играл свою роль, как хороший киноактер. Он потребовал объяснений, почему пленника не отправили в местный японский штаб в соседней деревне. Ду начал было отвечать, когда Сон Суй стукнул его ногой по икре. "Обращайся ко мне «Ваша честь», – сказал Сон. Склонив голову, Ду принялся извиняться.

Ду извинялся бесконечно долго и Сон прервал его. «Отведи пленника в свой дом, – приказал он. – Я хочу допросить его лично и в нормальных условиях. У тебя есть телефон?» Ду гордо закивал. Он обладал единственным в деревне телефоном.

В доме Ду из бамбука и глины Сон приказал жене Ду побыстрее приготовить еду для своих людей. Потом он потребовал, чтобы ему предоставили телефон. Предатель отвел их в заднюю комнату, стараясь показать себя услужливым хозяином и опасаясь новой вспышки гнева со стороны японского офицера. Когда они вошли в комнату, Сон закрыл дверь и кивнул Пао. Затем Сон вырвал телефонные провода из стены, а Пао задушил Ду голыми руками.

Они обнялись, и Сон рассказал, что отошел по нужде и услышал, что люди Ду окружают Пао. Без оружия он не осмелился прийти на выручку Пао, вокруг которого было так много людей, и тихо просидел в кустах, пока все не ушли. Два дня он провел в Шанхае, организовывая эту спасательную экспедицию. Пао снова обнял его, и Сон сказал, что если бы знал, что от Пао так воняет, то никогда бы не вернулся. Они рассмеялись.

Они вышли из комнаты и направились в кухню, где один из них перерезал горло жене Ду. Наверху они нашли спящую мать Ду. Старуха громко храпела и брызгала слюной, возле кровати, в стакане лежала ее вставная челюсть. Пао задушил ее подушкой.

В подвале они увидели четырнадцатилетнюю служанку, лепившую свечи из животного жира. Пао настоял на том, что сам задушит ее. В конце концов, ведь он был Черным Генералом, карающим женщин за их грехи. Перед уходом из дома Пао вернулся в комнату Ду с тесаком и отрубил ему руки. Затем ножом вырезал на грузи Ду название Триады. Вор заслуживает того, чтобы лишить его рук. И мир должен знать, что Триада никогда не бывает слабой и ленивой.

Уезжая из деревни на джипе, Пао, Сон Суй и остальные члены Триады ели еду, приготовленную женой Ду. Потом Пао и Сон Суй начали петь песни из своих любимых китайских опер. Кончилось, как обычно, тем, что все заслушались Пао, обладавшего удивительно красивым голосом и певшего с большим чувством.

* * *

Чунцин, Китай. Август 1944

Из джипа, припаркованного возле больницы, Линь Пао и Сон Суй видели всю ссору. Наступали сумерки, и спокойная беседа между двумя американцами, мужчиной и женщиной, постепенно переходила в скандал.

Мужчину, капитана американской армии, звали Нельсон Берлин. Женщина была его сестрой. Ее звали Роуда. Она была миссионеркой лютеранской церкви и медсестрой. Он пытался уговорить ее не выходить замуж. Оттуда, где сидел Пао, было видно, что у капитана Берлина мало что выходит. Сестра была полна решимости заполучить мужа. Ее братец зря терял время.

Капитану Берлину было чуть больше двадцати. Это был невысокий, коренастый мужчина с большой головой, большими ушами и низким голосом. На нем была новая желто-зеленая рабочая форма американской армии, стальная каска и тяжелые кожаные ботинки. Он стоял, расставив ноги, и махал в воздухе вытянутым указательным пальцем, чтобы придать своим словам убедительность. На его брезентовом поясе висела фляга, две небольшие патронные сумки и коричневая кобура, в которой лежал револьвер с перламутровой рукояткой. Он говорил громко и явно выходил из себя. Линь Пао и Сон Сую он не понравился – они сочли, что этот сукин сын слишком любит распоряжаться и кричать.

Роуда Берлин была на год младше брата. У нее были каштановые волосы, карие глаза и родинка в уголке большого рта. На ней был помятый и испачканный кровью халат, и казалось, ее совсем не интересовало, что говорит ее брат. Вид у нее был усталый. Когда Нельсон Берлин хотел дотронуться до нее, она его оттолкнула. Сестра презирает брата, подумал Линь Пао. Интересное дело.

Пао докурил сигарету, раздавил ее о стенку машины и закурил новую. Капитан Берлин и еще примерно дюжина американцев, что приехали с ним, были ужасными глупцами. Прожили в Чунцине две недели и ничему не научились. По-прежнему думают, что можно сделать невозможное, что океан можно вычерпать решетом.

Американская миссия в Чунцине была обречена. Янки, может быть, и не знали об этом, зато Линь Пао знал. Они приехали сюда, чтобы уговорить генерала Чана пойти на сотрудничество с коммунистами, чтобы нанести поражение японцам. Еще одна нереальная мечта. Чан был поглощен уничтожением красных, чья растущая популярность угрожала его власти. Коммунисты, говорил он, это опасная болезнь. Японцы – лишь чепуха, царапина на коже.

Расположенные на северо-западе и юге войска коммунистов составляли самую мощную боевую силу Китая, но Чан препятствовал получению ими оружия и снаряжения. Американская помощь проходила через него, и коммунистам ничего не доставалось. Маленький генерал смотрел вперед. После поражения Японии неизбежна всеобщая гражданская война. Чан пользовался возможностью ослабить своего главного противника.

Хотя красным не хватало оружия и медикаментов, армия их обладала высоким боевым духом, исключительной дисциплиной и пользовалась поддержкой миллионов китайцев. Напротив, правительство Чана было коррумпированным, неумелым и непопулярным. Мужчин в его армию забирали насильно и в дороге связывали, чтобы они не разбежались прежде, чем доедут до пункта назначения. Начиная с 1938 года, армия Чана не представляла серьезной угрозы для японцев.

Некоторые американцы считали, что хорошо снаряженная армия коммунистов сумеет добить японцев. Дать им, что они хотят, – и они быстренько завершат войну. Американская миссия, в которую входил Берлин, хотела вооружить красных, но она не могла сделать этого без того, чтобы не оскорбить Чана. Когда речь шла о коммунистах, маленький генерал становился чрезвычайно обидчивым.

* * *

Расположенный на крутых холмах Чунцин стал во время войны столицей Гоминьдана. В результате притока беженцев его население увеличилось до двух миллионов человек. В начале войны японские летчики подвергали город жесткой бомбардировке, нанося бомбовые удары по ночам, когда река Янцзы превращалась в длинный серебристый палец, указывающий на город. В конце концов бомбардировки прекратились, но остались разрушенные взрывами дома, постройки и дороги, которые нужно было восстанавливать.

Основанный миссионерами чунцинский госпиталь работал круглые сутки, в нем лечили беженцев и раненых бойцов сопротивления. Линь Пао и Сон Суй снабжали госпиталь необходимым для раненых морфием, заламывая за него непомерную цену. Прибыль, независимо от источника, всегда сладка.

Последняя перевозка морфия в Чунцин закончилась для Пао и Сон Суя длительной остановкой в этом городе. Триада приказала им остаться в этом городе и войти в подчинение Гоминьдану до дальнейших распоряжений. Линь Пао нашел Чунцин невыносимо жарким и вонючим. Сильные и продолжительные дожди тоже действовали ему на нервы.

Пао и Сон Суй говорили на английском и были знакомы с Роудой Берлин. Благодаря этому знакомству они были назначены к Нельсону Берлину в качестве переводчиков, шоферов и проводников. Люди Чана велели им также шпионить за Берлином и его сестрой и все сведения передавать секретной полиции Чана.

Роуда Берлин откровенно критиковала Чана, который, как она считала, был не многим лучше вора или убийцы. Она была невысокого мнения о нем как о боевом командире: в каждом бою он повторял те же ошибки и использовал людей как пушечное мясо. Как политик Чан не мог устоять против того, чтобы набить карманы американской помощью. Америка должна очнуться, говорила она, и перестать верить бредням, которые несет пропагандистская машина Чана.

Секретная полиция желала знать, пыталась ли Роуда Берлин заставить брата принять ее точку зрения.

Сидя в джипе, Линь Пао и Сон Суй сделали свои выводы относительно брата и сестры. Он охвачен собственническим инстинктом, сказал Пао. Очень, очень обеспокоен, добавил Сон Суй. Капитан ведет себя, как ревнивый любовник, заметил Пао. Сон Суй согласился, прибавив, что с ним следует быть осторожным, поскольку ревность часто убивает.

На инструктаже Пао узнал от агентов секретной полиции Чана кое-какие сведения о капитане Берлине. У него была очень удобная работа в государственном департаменте в Вашингтоне – без пуль, бомб и вони гниющих трупов, и все-таки он попросил назначить его в это представительство. Секретная полиция, как всегда хорошо информированная, знала, что главная цель его приезда в Китай – отнюдь не желание ускорить завершение войны. Он приехал сюда, чтобы помешать своей сестре выйти замуж за миссионера. Капитал Берлин, сказал агент секретной полиции, очень любит свою сестру. Возможно, слишком любит.

Перед госпиталем стояли на часах двое китайских солдат-мальчиков подросткового возраста в синей трофейной форме японских морских пехотинцев. Оба были вооружены ржавыми русскими винтовками без патронов. Вокруг них женщины и старики складывали в кучу мешки с песком в гнетущей тишине. В двери госпиталя входили и выходили раненые, женщины, дети; некоторых несли на руках и носилках. Никому не было никакого дела до препирающихся американцев.

Линь Пао услышал, как Роуда Берлин сказала своему брату:

– За две недели, что ты здесь находишься, ты довел меня до безумия. Прошу, оставь меня в покое. Тебя не касается, за кого я выхожу замуж. Я приехала в Китай, чтобы от тебя избавиться.

Берлин сказал:

– Ты его не знаешь. Как ты можешь выйти замуж за человека, которого не знаешь? Через два дня я уезжаю. Прошу тебя, поедем со мной.

Начал моросить дождь. Линь Пао посмотрел на потемневшее небо. Опять боги мочатся на землю. Когда он вновь посмотрел на американцев, Роуда Берлин, оттолкнув брата, быстрыми шагами шла к госпиталю. Не успела она подойти к дверям, как навстречу ей вышел высокий атлетического сложения мужчина с рыжеватыми волосами и длинными руками. Пао ухмыльнулся, а Сон Суй издал звук поцелуя.

Мужчину звали Томас Сервис. Это был врач миссии, за которого Роуда собиралась замуж. Пао увидел, как Сервис обнял женщину и взглянул через плечо на ее дорогого братца. Дорогой братец был взбешен. Он плюнул на землю и ушел.

– Братцу хотелось бы стать любовником, – сказал Сон Суй.

Пао посмотрел на него и ухмыльнулся. Разумеется.

Через несколько секунд Нельсон Берлин с покрасневшим лицом забрался в джип, плюхнулся на заднее сиденье и зафыркал, словно рассерженный зверь. Он стиснул зубы и сжал кулаки. Неожиданно он стукнул рукой по влажному сиденью перед собой. «Увезите меня отсюда, – сказал он. – Обратно в мой дом. Быстрее, черт побери. Быстрее».

* * *

Скорее я рехнусь, чем этот дождь прекратится, подумал Нельсон Берлин. Эти ежедневные дожди действительно сведут его с ума. Если недавно, когда он был возле госпиталя, дождь только моросил, то теперь снова лил как из ведра. Ной со своим ковчегом едва ли уцелел бы в таком потопе.

Люди Чана поселили Берлина в маленьком, из двух комнат, доме на узкой извилистой улочке. В доме был бетонный пол, дровяная печь и один кран с холодной водой, которым Берлин пользовался вместе с соседом из другой комнаты. Ванну заменяла старая бочка из-под масла; нужду справляли в деревянную бадью, которую опорожняли прямо на улице, затем промывали водой и дезинфицирующим средством.

Ни один белый в здравом уме не согласится по своей воле жить в таком свинарнике. Но идет война, и выбирать не из чего.

Жилищная проблема в Китае стояла очень остро. Берлину в его свинарнике жилось все-таки гораздо лучше, чем беженцам, которые ночевали в парках, на улицах и на кладбищах, рискуя быть зарезанными во сне каким-нибудь психом.

Вместе с ним в доме жили две китайские ищейки – отвратительный Линь Пао и его хромоногий маленький приятель по имени Сон Суй, которого Берлин называл Чоп Суй[5]. У этих любителей риса были такие рожи, что можно было не сомневаться – они за грош любому голову свернут. Они носили револьверы и были покрыты шрамами от пуль и ножей. Оба были не старше двадцати, однако соседи и горожане относились к ним с почтением, граничащим с раболепием. Эти ребята были не так просты, как могло показаться на первый взгляд.

Находясь один в гостиной, Берлин сел на пустой упаковочный ящик и наполнил водкой чашку для чая. Снаружи барабанил по ставням дождь, вода протекала сквозь черепичную крышу в нескольких местах. Берлин не обращал внимания на двух китайцев, которые сидели в соседней комнате на низких табуретках и ели бог знает что.

Тот, что поменьше, охотно выполнял всякого рода просьбы. Американские сигареты, шоколад «Милки Вэй», бензин, новые шины, чистые носки. Попроси его – и он тебе из-под земли все достанет. Что касается Пао, то он был из тех людей, с кем лучше не встречаться в темном переулке. Берлин не доверял ему настолько, насколько было возможно при сложившихся обстоятельствах.

Это была первая поездка Берлина в Китай, и, если Бог существует на небесах, то она окажется последней. Все, что он знал об этой стране из книг, не шло ни в какое сравнение с тем, что он увидел. Чем скорее он уберется из этой мерзкой страны, тем лучше.

Берлин ненавидел каждый дюйм этого рисолюбивого узкоглазого рая. Ненавидел его народ – двуличный, ненадежный и один из самых жестоких на грешной земле. Ненавидел его монотонный говор, его переполненные, грязные и узкие улицы и отвратительную привычку плеваться везде, где вздумается.

Ненавидел запах рыбы, который исходил здесь от всякой пищи, и запах нечистот, от которого нельзя было спастись. Берлин питался армейским неприкосновенным запасом, консервированным колбасным фаршем, шоколадными плитками и кока-колой без льда. Не бог весть какая еда, но все равно лучше, чем та, которую поглощали местные жители.

Его отец, богатый нью-йоркский владелец отеля, воспользовался своим влиянием и помог сыну получить офицерское звание и непыльную работу в Вашингтоне. Если бы не Роуда, он ни за что бы не приехал в Китай, где шанс получить пулю в зад был весьма высок. Двух недель, проведенных в этой вонючей дыре, более, чем достаточно. Благодарю покорно.

Он видел детей, умирающих от голода, мужчин, которым снарядом оторвало челюсть, старух, арестованных за каннибализм, потому что у них не было пищи. Видел, как пытают заключенных в секретных тюрьмах Чана. Если их будущее ужасно, то у Берлина еще все впереди. Он хотел переждать войну в комфорте и затем вместе с отцом заняться гостиничным бизнесом. Почему бы ему не попытаться сделать свой первый миллион до того, как ему стукнет тридцать?

Как может Роуда переносить Китай? Переносить такой ужас? Господи, ей даже нравится здесь. Столько времени проводит в госпитале, учит детей в школе при миссии и еще умудряется заниматься каллиграфией. Чудо-девочка, как называл ее отец. Роуда по-прежнему оставалось чудом.

Берлину ее ужасно не хватало. Два года не видеть ее лица, не слышать ее голоса, не ощущать аромата ее духов. Не было дня, чтобы он не думал о ней. За два года она лишь раз написала ему, прислала открытку, в которой сообщала, что выходит замуж. Проклятая открытка принесла ему столько боли.

Он любил свою сестру. Любил страстно и ничего не мог с собой поделать. Эта безумная любовь жгла его душу. Он уже давно перестал чувствовать стыд и вину. Достаточно было боли, которую он испытывал, не видя ее. Чувство поглощало его.

Два года назад он признался ей в своей любви. Она хотела отнестись к его признанию как к шутке, но не смогла. Она вспомнила, как он прикасался к ней, делая вид, что это происходит случайно, как открывал дверь ванной, когда она купалась, как следил за ней, когда она одевалась. Вспомнила, как настороженно он относился к мальчикам, которые за ней ухаживали. В ответ на его признание заплаканная Роуда пообещала помолиться за него. Она попросит Бога ниспослать на Нельсона свою благодать, чтобы он перестал думать о ней так.

Благочестивая Роуда. Справедливая Роуда. Ходила в церковь и чтила Бога. Она собиралась обратиться к Господу, чтобы тот направил Нельсона на правильный путь. Она не хотела ничего говорить отцу, который мог не понять. Но Нельсон не должен больше никогда говорить с ней так.

Через неделю он напился пьяным и начал приставать к ней. Вскоре после этого она уехала из страны с направляющимися в Китай миссионерами, ничего не сказав отцу и Нельсону. Просто собралась и уехала. Решила на многие годы посвятить себя благородному делу в чужих краях. И обстоятельства, видимо, подвигли ее еще на один решительный шаг.

Когда Берлин появился в Китае, сестра не встретила его с распростертыми объятиями. Он не хотел ее обижать и дал ясно ей это понять. Все, что ему было нужно – чтобы она хорошо подумала над своим намерением выйти замуж. Чтобы подумала прежде, чем выходить за нищего святошу, у которого и горшка-то своего нет.

Она что, хотела состариться в этом Китае, спросил он. Дома она могла бы быть богатой женщиной. Компания отца расширяла свою деятельность, он строил отели в других штатах и одновременно начинал новое дело, перед отъездом Нельсона в Китай купил небольшую компанию по производству конфет. Берлин ждет не дождется того момента, когда начнет работать с отцом. Роуда могла бы работать с ними. Ее будущее в Америке, а не в Китае.

В небольшом чунцинском доме Берлин потянулся к бутылке водки. Пустая. Будь оно все проклято. Он швырнул бутылку в сторону, она ударилась о каменную стену, осколки разлетелись во все стороны. Он заплакал. Он всегда плакал из-за Роуды. Был ли он пьян? Возможно. Возможно, он специально хотел напиться. Он откупорил третью бутылку водки и огляделся в поисках чашки.

Он должен забрать Роуду из Китая. Должен вернуть ее в старую добрую Америку, где кончатся ее мучения. Он должен отнять ее у этого святоши и у всех остальных святош, с которыми она водится.

Берлин сказал Роуде, что пользуется здесь кое-каким влиянием. Американцы снабжали Чана деньгами, оружием, шелковыми чулками для его женщин и пенициллином для его приятелей на тот случай, если они схватят гонорею. Тогда пусть Чан сделает кое-что для Нельсона Берлина. Пусть закроет миссионерскую организацию, в которой состоит Роуда, если она не вернется домой со своим братом. Китайцы уже подозревали Роуду в античановских настроениях, так почему бы не воспользоваться этим, чтобы заставить ее вернуться домой?

Почему же Америка поддерживала двуличного и неразборчивого в средствах Чана? Даже Нельсон Берлин смог раскусить этого маленького велеречивого ублюдка, который способен предать собственную мать, и которого ненавидит большая часть его собственного народа.

Зачем же поддерживать его? Затем, что Соединенные Штаты не знали правды о Чане и, по большому счету, не хотели знать. Американцы всегда питали слабость к героям, а пропагандистская машина Чана выставляла его именно таким. У него также были известные и важные друзья в Белом Доме, государственном департаменте и армии США. Только тронь этого мерзавца – и они за него горой встанут. Критиковать Чана значило в самом скором времени распрощаться со своей карьерой на общественном поприще.

Впрочем, судьба Чана волновала Нельсона Берлина меньше всего. Его волновала Роуда. Он хотел уговорить ее съездить на месяц-другой в Америку отдохнуть. Возможно, время, проведенное в Штатах, образумит ее. Кто знает; Одно было несомненно: Берлин всегда добивается своего. Честным путем или нет, но добивается.

Из другой комнаты Линь Пао наблюдал, как Берлин пьет водку прямо из горлышка. Глотнув прозрачной жидкости, он опустил голову и заплакал. Пао ухмыльнулся. Ну и зрелище. Сперва человек поглощает водку, затем водка поглощает человека.

Пао наблюдал, как капитал Берлин поднялся на нетвердых ногах и наподдал лежащую на полу каску, которая отлетела на другой конец комнаты. Американец принялся проклинать Томаса Сервиса, и Пао покачал головой с притворным сожалением. Ревность лишает человека разума.

Неожиданно Берлин качнулся, сделал шаг вперед и упал лицом вниз. Он лежал тихо и не шевелился. Линь Пао и Сон Суй продолжали есть и наблюдать за ним.

Через несколько минут Берлин застонал и с большим трудом повернулся на спину. «Хочу видеть мою сестру», – сказал он.

Пао продолжал отправлять в свой рот лапшу палочками для еды, не сводя глаз с американца.

Берлин торопливо сел.

– Сейчас, чертовы ублюдки. Я хочу видеть ее сейчас. Вы слышите, что я говорю, узкоглазые выродки?

* * *

Управление лютеранской миссии

Роуда Берлин сидела на деревянном складном стуле возле окна цокольного этажа и смотрела на разбушевавшийся ливень. Рядом стоял Томас Сервис и растирал ее плечи. Они были одни. Их товарищи – врачи, медсестры, учителя – дежурили в госпитале, проводили библейские чтения или отсыпались после бессонной ночи.

Она рассказала Томасу о своем последнем разговоре с Нельсоном, о его угрозе закрыть миссию, если она не вернется в Америку. Томас Сервис улыбнулся: «На все воля Божья, – сказал он, – Твой брат ничего не изменит. Миссия существовала здесь до того, как он приехал, и Бог даст, будет существовать и после».

Роуде пришлось согласиться. Неожиданно она перестала бояться своего брата. Томас прав. Мы все в руках Божьих.

Она слушала, как дождь стучит по окнам. Снаружи вся территория миссии была затоплена водой. Стоков на ней не было, и вода заполнила все подвалы миссии. Завтра им на выручку придут чунцинские лютеране с ведрами.

Сквозь ливень Роуда едва могла различить стоящую в двадцати футах от окна зенитную пушку. Боже, как она ненавидит эту штуку. Ее присутствие на территории миссии символизировала все то, что она презирала в Чане и его бандитской шайке.

Заявив, что родина в опасности, гоминьдановцы навязали эту пушку лютеранам. Руководители миссии протестовали, говоря, что они приехали сюда, чтобы спасать жизни, а не отнимать их. Их протест оставили без внимания. Пушку оставили во дворе миссии до тех пор, пока последний японский захватчик не будет изгнан за пределы страны.

Пушка была чехословацкого производства, ржавая и сломанная. С момента появления на территории миссии она так и не была укомплектована людьми и не произвела ни одного выстрела. Так она и стояла уродливой серой грудой металла, покрытая птичьим пометом и забытая всеми, кроме проживающих при миссии сирот, которые превратили ее в огромную игрушку. Типично китайский способ: все делать ради показухи, пусть даже во вред делу.

С другой стороны, Роуда понимала, что лютеране еще хорошо отделались. Бандиты Чана могли закрыть миссию, захватить часовню, общежитие для сирот, школу миссии, И, разумеется, госпиталь. Вороватые прислужники Чана были известны своей алчностью и бесчестностью.

Стоя позади Роуды, Томас Сервис наклонился и поцеловал ее волосы. Она повернула голову и улыбнулась ему. Осталось лишь семь недель до их свадьбы. Через семь недель они станут мужем и женой. Ей хотелось, чтобы этот день наступил как можно скорее.

Он обладал всем, что она ценила в мужчине. Он был христианином, добрым и трудолюбивым. Он уважал ее желание остаться до свадьбы девственницей. Врачи, медсестры, евангелисты миссии сходились во мнении, что Томас Сервис – лучший врач в южном Китае, если не во всем Китае.

Он помог ей привыкнуть к этой суровой стране, которую она теперь начинала любить. Приехав, Роуда не была уверена, что выдержит больше недели. Мухи, москиты, крысы сводили ее с ума. Она едва не упала в обморок, когда впервые увидела прокаженного. Вокруг нее китайцы умирали от холеры, оспы, тифа и массы других болезней, названия которых просто нельзя было запомнить.

И еще шла война. Боже, сколько было жертв. Мужчины, женщины, дети сотнями проходили через госпиталь, их тела были изуродованы пулями и снарядами. Роуда, которая до того никогда не выезжала за границу, начала подумывать о том, чтобы сесть на первый вылетающий из Чунциня самолет.

Томас Сервис заставил ее изменить решение. Он любил китайцев и служил им всем сердцем. Его отец и мать, лютеранские евангелисты, основали миссию в Чунцине. Они работали там, пока в 1940 году не погибли при налете японской авиации. Их похоронили рядом на вершине холма, откуда видна была гавань, по которой буксиры тащили груженые джонки.

Томас Сервис вырос в Китае, а когда началась война, учился в высшей Медицинской школе при колледже Рида в Орегоне. Я вернулся потому, что не мог не вернуться, объяснил он Роуде. Ему предложили службу во флоте в территориальных водах Соединенных Штатов, после которой его ждала доходная работа в Америке.

Он сказал Роуде, что у него было предчувствие, что его родители не переживут войну. Поэтому он решил находиться рядом с ними, пока это возможно. После его возвращения они три года прожили вместе. Возвращение в Китай оказалось самым правильным поступком в его жизни.

Роуде тоже понравилось в Китае. Она была нужна здесь. Желание помогать людям в ней сочеталось со стремлением распространять слово Божье, и нигде она не была так счастлива, как в Китае. В Китае она была свободна от Нельсона и его неестественного чувства.

Когда она впервые рассказала Томасу Сервису о Нельсоне, он сказал, что это крест ее брата, а не ее. Сейчас, когда дождь усилился, он обнял Роуду и прошептал: «Нельсон не имеет никакого отношения к нашей жизни. Забудь о нем. Думай о нас. Мы поженимся и будем работать в Китае, пока не умрем и нас похоронят на холме рядом с моими родителями».

Роуда встала со стула и обвила руками его шею. «Хорошо. Потом однажды утром мы проснемся и все вместе позавтракаем».

Они засмеялись, и когда загремел гром, она поцеловала Томаса и услышала сквозь раскаты вскрик. Она повернулась и увидела, что в дверях стоит ее брат и держит в левой руке пистолет с перламутровой рукояткой.

* * *

Будучи хорошими шпионами, Линь Пао и Сон Суй должны были выполнять свои обязанности. Поэтому они пренебрегли приказом Нельсона Берлина остаться в джипе. В соломенных шляпах конической формы и американских военных непромокаемых накидках они последовали за пьяным американцем, который, пошатываясь, шел по территории лютеранской миссии. Чем сильнее лил дождь, тем больше Линь Пао сомневался в необходимости подвергать им себя таким неудобствам.

Преследовать пьяного капитана было нелегко. Дождь и темнота делали его почти невидимым для двух членов Триады. Несколько раз капитан падал в грязь. В нескольких ярдах позади него Пао и Сон Суй ждали, пока он поднимется и продолжит путь. Ждали и промокли до нитки.

Но Линь Пао понимал, что им нужно выдержать эту ужасную ночь. Капитан слабо контролировал себя, и было весьма вероятно, что до утра он наделает глупостей. Пао и Сон Суй должны быть поблизости, чтобы стать свидетелями его действий. Полученная информация могла оказаться полезной для Триады, которая умела заставить человека платить за свои ошибки.

Приблизившись к зенитному орудию, Пао и Сон укрылись за наваленными рядом с ним мешками с песком. Присев на корточки, они стали смотреть на управление миссии. Почти все окна были темными. Но не все.

Нельсон Берлин вглядывался в тускло освещенное окно нижнего этажа. Видимо, ему не понравилось то, что он увидел. Он отшатнулся назад, выругался и замахал руками. Затем он потерял равновесие и сел в грязь. Показал зданию кулак, поднялся и, покачиваясь пошел к входу. Остановился, чтобы вытащить пистолет, открыл дверь и вошел.

Пао и Сон Суй выбежали из укрытия и понеслись к зданию. Прогремел гром, не разбирая дороги, они хлюпали по глубоким лужам. Левая туфля Пао застряла в грязи, но он продолжал бег – капитана нужно было держать под близким наблюдением.

Первым окна достиг Пао.

* * *

Томас Сервис шагнул к Нельсону Берлину, уверенный, что сможет поговорить с ним и убедить, что Роуда вольна распоряжаться своей жизнью. Высокий рыжеватый мужчина стоял, опустив руки: он хотел, чтобы Берлин знал, что он не желает ему зла. Он уже хотел сказать это, когда Берлин выстрелил ему в грудь. Сервис упал.

До той ночи Нельсон Берлин стрелял из своего пистолета только по мишеням и однажды в поместье своего отца в округе Датчиз, штат Нью-Йорк, подстрелил белку. Выстрелив в Томаса Сервиса, Берлин удивился тому, как легко и приятно убить человека. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким сильным. С пистолетом в руке он может подчинить себе весь мир.

Рыдающая и стонущая Роуда сидела на полу, обхватив голову Сервиса руками, и покачивалась взад и вперед, Разгоряченный водкой и содеянным, Берлин, не в силах больше сдерживаться, спрятал пистолет в кобуру, подошел к Роуде и оторвал ее от Сервиса.

Она вскрикнула, и он ударил ее по лицу. Потом он рывком поднял Роуду на ноги и поцеловал, почувствовав соленый вкус ее слез; он проник языком в ее рот, а когда она расцарапала ему лицо, ударил еще раз. Она попыталась ударить коленкой его в пах, однако он успел повернуться и удар пришелся в бок. Ему было больно, но не настолько, чтобы он прекратил свои попытки.

Потом она оказалась на полу; зажав ей рот одной рукой, он другой начал рвать на ней блузку. В этот момент погас свет, и они оказались в темноте. Лежа на Роуде, Берлин справился с рубашкой, но она укусила его за руку, и тогда он схватил ее за горло и начал душить. Он слышал, как давится его сестра, но сжимал руки, пока она не обмякла.

Он перестал душить ее, но она была еще жива. Он сорвал с нее рубашку, сунул руку под лифчик и сжал маленькую грудь. Потеряв голову от возбуждения, он расстегнул ее пояс и стащил с нее брюки и трусики. Затем приподнялся на колени и снял с себя штаны и трусы. Чувствуя себя на грани оргазма, он быстро вошел в нее и через мгновение кончил.

Распластавшись, он продолжал лежать на своей сестре, пока она не зашевелилась под ним. Когда она прошептала: «Боже милостивый», вся страсть Берлина исчезла, и он ужаснулся. Страх был так велик, что у него захватило дыхание. Сквозь окно в комнату проникал слабый свет, но ему казалось, что темнота сгустилась, неся с собой грядущее зло, которое наверняка уничтожит его.

Берлин вновь поднялся на колени, посмотрел на ее заплаканное лицо в синяках, и когда она сказала: «Зачем ты сделал это?», он понял, что никогда больше не захочет слышать ее голоса, никогда больше не захочет вспоминать об этой ночи. Поэтому он задушил ее своими руками, упал возле нее и зарыдал.

Когда Нельсон Берлин открыл глаза, на него смотрели Линь Пао и Сон Суй.

Пао с притворным почтением снял с себя шляпу.

– Капитан, сэр, вы хотите выйти из этой неприятной ситуации, избежав наказания?

Берлин кивнул. Страх отнял у него силы, и он потерял способность мыслить здраво, и был готов отдать свою душу всякому, кто избавит его от этого кошмара.

– Да, хочу.

Пао присел на корточки возле него.

– В таком случае вы должны поступать так, как мы скажем.

– Я понимаю.

Пао покачал головой.

– Вы не понимаете, капитан. Но со временем поймете. Сегодня ночью мы ничего не станем от вас требовать. Речь идет о будущем. Не беспокойтесь о том, что случилось этой ночью. Но когда вы покинете эту комнату, вам придется повиноваться некоторым из моих друзей. Мы послужим вам, а вы послужите нам.

– Только помогите мне. Умоляю, помогите мне. Я сделаю все, что вы скажете.

– Капитан, сэр, с этого момента вы будете поступать, как мы скажем, когда придет время.

После капитуляции Японии в 1945 году Америка настаивала на перемирии между Чаном и коммунистами. Однако о прекращении огня не могло быть и речи. Никто не хотел идти на уступки. У коммунистов была сильная армия, освобожденные от японцев земли, их поддерживали миллионы соотечественников. Им незачем было плясать под дудку гоминьдановцев.

Допустить красных в правительство было для Чана все равно, что открыть лисе курятник. Он понимал, что если не покончит с коммунизмом, то, в конце концов, его растущая популярность будет стоит Чану политической власти. Компромисс Чана не устраивал. Стоит ли давать веревку своему палачу?

Через год после окончания войны с Японией Чан первым нанес удар: его армия атаковала войска коммунистов в Маньчжурии. Но ему оказалось не под силу справиться с красными армиями, возглавляемыми популярным в народе Мао Цзэдуном. Чан показал себя плохим военачальником, неспособным возглавить и вдохновить войска, и солдаты тысячами перебегали на сторону Мао, прихватив с собой американское снаряжение. Трехлетняя гражданская война завершилась полным поражением Чана.

Он бежал на Тайвань, гористый остров недалеко от юго-восточной границы Китая, однако, успев обчистить китайские музеи, банки и военные склады. Его добычей стали золотые запасы страны вплоть до последнего слитка. Триады помогали маленькому генералу осуществлять грандиознейшую хищническую операцию со времен разграбления Европы нацистами.

На Тайване отношение к Чану было отрицательное. Однако оппозиция маленькому генералу просуществовала там недолго. По его приказу войсками были замучены и уничтожены тысячи тайванцев, часть оппозиции была вынуждена уйти в подполье, многие бежали из страны. Чан подчинил себе остров с помощью тех же кровавых средств, что использовал двадцать лет назад при подавлении шанхайского восстания. Как всегда, маленький генерал считал, что имеет право на все.

Юго-запад Китая. Здесь в отдаленной провинции Юньнань армия Мао изгнала из китайской земли последние полки Гоминьдана в зону на стыке Бирмы, Лаоса и Непала. Эта зона, родина горных племен Шань, являлась крупнейшим мировым поставщиком незаконного опиума и носила название «Золотой треугольник».

Опасаясь, что Мао может теперь попытаться захватить всю юго-восточную Азию, ЦРУ снабжало гоминьдановскую армию оружием в «Золотом треугольнике» и планировало вторжение в Китай. Гоминьдан, однако, не собирался сражаться с «красной угрозой». Воины Чаня в «Золотом треугольнике» решили основательно заняться наркобизнесом. Они поставили себе целью взять в свои руки торговлю героином в юго-восточной Азии. Прибрать к рукам весь героиновый рынок.

«Золотой треугольник» был ничейной полосой. Власть в нем принадлежала сильнейшему, и сильнейшим являлся Гоминьдан. Остатки армии Чана легко покорили бирманские горские племена и заставили их увеличить производство опиума. Горцев насильно забирали в гоминьдановскую армию. Китайцы женились на местных женщинах, это приносило им больше новобранцев и больше опиума.

Для Гоминьдана успех в «Золотом треугольнике» стал реваншем за поражение в своей стране.

Гоминьдановцы наводнили юго-восточную Азию опиумом, который химики Триады превращали в героин и морфин. Пао никогда не был так загружен работой. Действуя на территории Тайваня и Гонконга, он возил наркотики не только по всей Азии, но и в Европу и Америку. Вместе с Сон Суем они охраняли руководителей Триады во время поездок по «Золотому треугольнику». Они также сопровождали химиков Триады из Гонконга в лаборатории, производящие героин в горах Бирмы.

Линь Пао давал взятки таиландским полицейским, которые охраняли партии наркотиков, проходившие через их страну. В Таиланде он и другие члены Триады покупали или похищали детей у родителей, душили младенцев, вырезали внутренние органы и заполняли маленькие тельца килограммами героина. Затем женщины, разыгрывавшие из себя матерей, перевозили своих «спящих младенцев» через границу в Малайзию.

Пао создавал контрабандные пути между производящими наркотики лабораториями в Гонконге и на Тайване и китайскими кварталами в Сиднее, Сан-Франциско, Торонто, Амстердаме, Маниле, Нью-Йорке. Он перевозил наркотики на контейнеровозах, в антикварных столах и футбольных мячах; в чемоданах с двойным дном; в пластиковых пенисах, которые германские стюардессы провозили в своих влагалищах. На главарей Триады произвело большое впечатление то, что Пао смог успешно перевезти пятьдесят фунтов героина из Тайваня в Бразилию.

В двадцать пять лет Линь Пао, благодаря своим бойцовским качествам, смог получить почетную должность Красного Шеста – официального исполнителя воли Триады. Он быстро оправдал оказанное доверие, собственными руками задушив секретного агента китайской полиции, внедрившегося в Триаду. Он защищал игорные дома Триады от нападений противников в Гонконге, он организовал похищение сингапурского банкира с целью получить за него выкуп и вместе с Сон Суем отправился в Гонолулу, чтобы убить японского банкира, который позволил себе злоупотребить деньгами Триады.

По мере того, как слава Линь Пао росла, враждебно настроенные Триады предпринимали несколько покушений на него и назначили цену за его голову. Черный Генерал стал мишенью для своих врагов. В Лондоне Триада Серебряный Бамбук потребовала, чтобы все китайцы, ввозящие героин в Англию, платили ей мзду. Она также хотела получить право распространять героин на территории Англии. Тех, кто отказывался повиноваться, убивали. Серебряные Бамбуки ждали, когда Пао бросит им вызов.

Им не пришлось долго ждать. Все знали, что Пао не выносит угроз и презирает тех, кто позволяет себя запугать.

В одну влажную июльскую ночь он и Сон Суй привезли два килограмма героина владельцу китайского ресторана в Сохо, крупнейшем районе Лондона, где живут иностранцы. На рассвете они вышли из ресторана на пустынную Дик-стрит, где на них напали шестеро китайцев с двумя доберман-пинчерами, вооруженные ножами и стальными стержнями. Серебряные Бамбуки хотели наказать Черного Генерала в назидание другим.

Пао выстрелил одному нападавшему в голову, другому в грудь, но доберманы свалили его на тротуар. Пистолет вылетел из его рук, и собаки мигом оказались на нем.

Лежа на спине под рычащими собаками, Пао видел, как Сон Суй выстрелил одному Серебряному Бамбуку в живот, и тот упал на тротуар. Но коренастый китаец с красной лентой на голове ударил Сона стальным стержнем по руке, и тот выронил оружие. Стиснув от боли зубы, Сон попятился назад, схватился за раненую руку. Коренастый вразвалку пошел на него.

Маленькому брату грозила смерть.

Разъяренный Линь Пао обхватил руками туловище собаки, сломал ей хребет и отбросил в сторону. Поднявшись на колени, он ударил вторую собаку кулаком по голове, сбив ее с ног. Затем вскочил на ноги и нанес удар каблуком собаке в бок, сломав ребра. Она заскулила, он схватил ее за ошейник и швырнул в коренастого, который наступал на Сон Суя.

Собака ударилась о спину мужчины, толкнув его на Сон Суя. Он не успел выпрямиться, как Сон Суй ткнул пальцами левой руки ему в глаза, рванул ногтями глазные яблоки. Вскрикнув, тот выронил стальной стержень. Сон Суй подхватил коренастого и стукнул его по правому колену. Когда тот схватился за ногу, Сон Суй наотмашь ударил его железякой по лицу.

Пао набросился на оставшихся. Здоровенный мужчина с широким лицом дико взмахнул ножом, полоснул Пао по грудной клетке. Превозмогая боль, Пао ударил его ногой в пах, нанес удар кулаком в горло и затем лбом по лицу.

Последний из нападавших, тощий мужчина с прилизанными волосами, закричал и согнулся пополам, пытаясь ударить Пао по голове стальным стержнем. Пао пригнулся, ударил тощего ногой по лодыжке, затем обошел его, положил ему руки на плечи и швырнул на тротуар. Прежде, чем тот успел подняться, Пао ударил его ногой по голове.

* * *

Владелец ресторана вызвал врача-китайца, который молча принялся обрабатывать руку Сон Суя и ножевую рану на груди Пао.

– Немедленно уезжайте из Англии, – сказал владелец ресторана. – Серебряные Бамбуки выпьют вашу кровь за то, что вы сделали с их людьми. Мы все в опасности.

Пао осторожно дотронулся до своего перевязанного бока и посмотрел на Сон Суя. Сон Суй улыбнулся и сказал владельцу ресторана:

– Мы с братом уедем тогда, когда закончим свои дела.

Через два дня главарь Серебряных Бамбуков ждал дома жену, которая ушла за покупками, когда его неожиданно навестили два констебля лондонской полиции. Они сообщили ему печальное известие: его жену нашли задушенной на лестничной клетке одного из крупнейших лондонских универмагов.

Потрясенный главарь Триады опустился в кресло, и в этот момент зазвонил телефон. Он поднял трубку и услышал мужской голос, произнесший на кантонском диалекте: «У тебя есть еще две дочери». И больше ни слова.

Как всегда, лондонская китайская община отказалась помогать полицейским в расследовании убийства женщины, но осведомители связывали его с нападением Серебряных Бамбуков на исполнителя воли одной из Триад по прозвищу Черный Генерал, действующего на территории Тайваня и Гонконга. Никто точно не знал, уехал Черный Генерал из Англии или нет.

Осведомителям было известно только то, что этим убийством он отомстил своим врагам. И еще им было известно, что отныне Серебряные Бамбуки прекратили попытки получать дань от Триады Черного Генерала.

В сорок лет Линь Пао женился на Айлин Кун, очаровательной и веселой солистке одного из ведущих гонконгских оперных театров. К тому времени он уже был богатым и влиятельным человеком, человеком, чье положение в мире тайных обществ давало ему неограниченную власть. Обаятельная и знаменитая, она стала ему наградой за жизнь, отданную борьбе.

Линь Пао знал многих женщин, но Айлин была самой страстной из тех, кого он знал. Он был опьянен ею. Ее страсть была под стать его страсти, и в постели она удовлетворяла каждое его желание и потребность. Его страсть к ней была безграничной и ненасытной. Он делал все, чтобы угодить ей, и гордился, видя зависть на лицах других мужчин.

Их сближал интерес к пекинской опере. Айлин приятно удивило, что его знание этого музыкального жанра превосходит ее. Это все благодаря маленькому брату, сказал он. Сон Суй познакомил его с оперой, когда они были еще мальчишками и жили в Шанхае. Пао признался Айлин, что когда-то мечтал петь с профессиональными артистами. К сожалению, ему не хватило решимости петь на сцене.

У него была коллекция музыкальных инструментов, состоящая из плоского барабана, кастаньет, тарелок, больших и маленьких гонгов, а также коллекция костюмов – расшитые доспехи, аксессуары, которыми пользовались знаменитые исполнители, длинные платья с вышитыми драконами и фениксами. Одна мысль о музыке утешала его, признался он Айлин.

Когда Пао спел для нее, она была тронута до слез. У него был превосходный голос. Он мог петь роли шэн – мужские партии для пожилых и молодых мужчин. Еще он мог исполнять роль цзин – шумливых генералов и молодых авантюристов. По ее просьбе они иногда пели вместе – и это были счастливейшие мгновения его жизни.

В свою очередь Пао не жалел денег для карьеры своей жены. Он финансировал постановки, в которых она играла главные роли, платил критикам, чтобы те давали о ней восторженные отзывы, и заключил контракт с поддерживаемой Триадой фирмой грамзаписи. Ее фотографии висели на видных местах во всех его домах. Пао был так влюблен, что охотно расстался с несколькими своими любовницами. Только Сон Сую хватало смелости называть ее тем, чем она была – дорогой куклой.

У них был один сын, Хинь, который так походил на своего отца, что его прозвали Маленьким Генералом. Вместе с Айлин мальчик стал самым дорогим из того, что было у Пао. С появлением жены и сына в его жестокую жизнь спустилась частичка небес. Ему оставалось только надеяться, что жизнь мальчика не будет такой опасной, как его жизнь. Астрологи и гадалки, которых звали, чтобы они предсказали будущее Маленького Генерала, видели впереди только хорошее. Благоприятные предсказания гарантировали им хорошую оплату и помогали избежать ярости Пао.

Через год после рождения сына Пао включили в руководящий совет Триады – исключительно почетный пост. Теперь он находился только в Гонконге и Тайване. Оттуда он посылал других исполнять свою волю в «Золотом треугольнике», Таиланде, Австралии и Америке.

По мере того, как руководитель Триады старел и слабел, членство в совете обретало огромное значение. Следующий руководитель Триады будет выбран из совета. Последний руководитель благоволил к двум людям. Один из них был Пао Линь. Другой – его заклятый враг.

Более разных людей было трудно представить. Пао олицетворял молодость и новшества: он считал, что Стошаговые Змеи должны приспосабливаться к изменяющимся временам. Чань Фау, его более зрелый соперник, предпочитал вести дело традиционными методами без всяких отклонений. Перемены, говорил он, лишь средство умножения человеческой глупости. Чань Фау хотел петь старые песни.

Это был худощавый невозмутимый человек лет семидесяти с небольшим, поглощенный личной гигиеной настолько, что мыл руки чуть ли не ежечасно и по нескольку раз в день менял одежду. Способности его были ограничены, а амбиции безграничны. Он заискивал перед старшими и превозносил себя до небес. Пао устал от бесконечных рассказов о битвах второй мировой войны, в которых Чань Фау принимал участие на стороне Чан Кай-ши, утверждая, что приходится Чану дальним родственником.

Пао видел за собой будущее, а на Чаня Фау смотрел как на прошлое. Пао выступал за расширение деятельности Триады: почему бы не получать прибыль от продажи героина непосредственно вновь образованным бандам, например, негритянским и испанским в Америке? Почему они должны продавать героин только итальянским гангстерам?

Надо держаться итальянцев, говорил Фау. Если мы начнем выходить на черных и испанцев, то рискуем оскорбить итальянцев. Мы не в состоянии воевать с ними на их территории. К тому же Фау не доверял черным и испанцам. Слишком ново для нашего бизнеса, сказал он. Нельзя рвать с традициями. Будем продолжать работать с итальянцами, которые уже доказали, что достойны нашего доверия.

Пао и Чань Фау также расходились во мнениях относительно Нельсона Берлина. Пао поддерживал вложение денег в компанию Берлина, которая уже владела отелями по всей Америке, в Мексике, Канаде и на Гавайях. Американец купил также фирмы по производству сигарет, электронного оборудования и детских игрушек. И планировал дальнейшее расширение своего бизнеса.

Чересчур амбициозен, заявил Чань Фау. А если вдруг он вздумает удрать от нас? Что будет, если он умрет или в Америке начнется новая великая депрессия? Наше соглашение с мистером Берлином не нуждается в совершенствовании, говорил Фау. Он не видел смысла в том, чтобы давать американцу дополнительные средства.

Пао не соглашался. Триада ничего не дает Берлину, сказал он. Она продолжает развивать первоначальный вклад, сделанный, когда Триада устроила дело так, что за убийство Роуды Берлин судили и казнили раненого Томаса Сервиса. Ее брат немедленно отблагодарил Триаду, вылетев из Чунцина с четырьмя килограммами героина в гробу сестры.

Берлин, говорил Линь Пао, бесценен для Триады, поскольку «отмыл» миллионы долларов через свои компании. Американец – хороший бизнесмен, рост его бизнеса выгоден Триаде. Если Берлину понадобятся деньги, Триада должна предоставить их ему.

Расширение, утверждал Пао, есть жизнь. Сокращение – смерть. Он стоял за новые капиталовложения в Америке и Европе, предпочитая их простому помещению денег Триады в банки, где они будут лежать без дела. Фау спорил с ним. Для него успех означал крупный счет в банке, а не торговые улицы или земельные участки. Давайте черпать силу из нашего славного прошлого, говорил он. Будущее само о себе позаботится.

Пао и Чань Фау оба стремились стать во главе Триады. О компромиссе между ними не могло быть и речи, и ни один не хотел быть в подчинении у другого. Их взгляды были слишком различны, чтобы они пошли на уступки.

* * *

Второй день рождения Хиня Линь Пао и Айлин решили отпраздновать в доме Пао, в Счастливой долине Гонконга. Трехэтажный кирпичный дом, выходящий окнами на гавань, был построен сто лет назад английским военным офицером, который держал у себя ястребов и первым познакомил британскую королевскую колонию с табачной клизмой.

Соперничество между Пао и Чанем Фау вынудило их надолго задержаться в Гонконге. Они выжидали. Руководитель Триады умирал от лейкемии и рака предстательной железы в больнице на Кеннеди-роуд. Жить ему оставалось лишь несколько дней, и ожидали, что он вот-вот назовет своего преемника.

Фау ждал его решения в Ши-О-Бич, где в особняках за высокими стенами обитали наиболее влиятельные горожане Гонконга. У него был четырехэтажный кирпичный дом, расположенный в лесу на вершине холма, в котором он жил с четырьмя женами – по одной на этаже.

Пао пригласил на день рождения сына немногих. Среди гостей были Сон Суй с женой и тремя маленькими сыновьями, а также двое самых близких Пао помощников с женами и детьми. Один из помощников прилетел из Сингапура – знак верности, который Пао оценил по достоинству. Единственно, что омрачало вечер, так это отказ Айлин петь. Она казалась раздраженной, как один из тигров в личном тайваньском зоопарке Линь Пао. Устала, сказала она. Несколько часов репетировала новую роль, объяснила она Линь Пао. Он простит ее на этот раз? Конечно.

Был теплый апрельский вечер, и стол накрыли на свежем воздухе, на веранде. Оттуда Линь Пао был хорошо виден ипподром в Счастливой долине, где его лошади участвовали в бегах вместе с лошадьми банкиров и президентов корпораций. Однако он думал не о лошадях и тотализаторе, когда держал Хиня в одной руке и указывал вдаль другой. Он указывал на запад, на Америку, где когда-нибудь Хинь пойдет учиться в школу. Сын Черного Генерала заслуживал самой лучшей участи.

Пришло время развертывать подарки. Слуги вынесли стол с подарками из дома, поставив перед входными дверями. Когда смеющиеся взрослые и дети собрались вокруг стола, Пао передал Хиня Сон Сую, крестному отцу мальчика, и взял конверт из кучи подарков. Я искал счастья и теперь нашел его наконец, подумал он.

Конверт от Сон Суя раздувался от денег. Мужчины улыбнулись друг другу. «Купи моему крестнику американскую машину», – сказал Сон. Пао заключил его в объятия. Братья навеки, прошептал он. Сон прошептал то же самое. Клятва на крови, данная ими в Старом городе, по-прежнему связывала их.

Пао начал открывать другие подарки Хиня, Сон Суй опустил мальчика на пол и встал возле Пао. Мой крестник захотел конфетку, сказал он. Неожиданно из дверей вышла Айлин, схватила Хиня и торопливо вернулась в дом. Пао нахмурился. Что за странности?

Но Айлин вела себя странно весь день. Гости Пао и дети молчали. Жена Сон Суя наклонилась к двери и заглянула в дом. Она повернулась, чтобы что-то сказать Пао, и в этот миг стол с подарками с грохотом взорвался.

Пао спас от взрыва Сон Суй, стоявший между ним и столом. Однако, ударная волна сбила с ног Пао, и он упал на газон перед домом. Он лежал в полубессознательном состоянии, истекая кровью, глаза его были устремлены на яркое солнце. Голова и левая рука его были охвачены мучительной болью. Он ослабел, мысли путались: еще немного – и он потеряет сознание.

С огромным трудом он посмотрел в сторону дома. Часть веранды была разрушена: подарки, еда и тела людей были разбросаны по газону. Дверь дома сорвана с петель и лежала на газоне возле Пао. Перед, входом в дом пылало пламя. Все передние окна были выбиты или покорежены.

На газоне мужчины и женщины истерическими голосами звали на помощь. В клубах черного дыма, поднимающегося над домом, мелькали куски оберточной бумаги. Превозмогая боль, Пао попытался сесть. Лицо его было липким от крови, кожа – влажной и холодной.

Впереди, на площадке лестницы, ведущей в дом, он увидел маленькую девочку с застывшим лицом и остекленевшими глазами: взрывом ей оторвало правую ногу, подол платья был в огне. Возле нее лежала окровавленная голова Сон Суя. Тела нигде не было видно.

Пао сумел подняться на колени, но встать на ноги не смог. Он ничего не видел правым глазом, боль в руке была невыносимой. Он сел на газон и увидел, что слуги в белых кителях осторожно пробираются через охваченный пламенем дверной проем и бегут к нему. Линь Пао протянул к ним руки и упал, выкрикнув имя жены. Через мгновение он потерял сознание.

На следующий день Пао очнулся в коулунской больнице. Взрывом у него оторвало левую кисть, и он потерял правый глаз. Сон Суй погиб вместе с женой и двумя детьми. Погиб один из его помощников, другой остался жив, но потерял обе ноги. Пострадали также жены и дети помощников, но самым тяжким ударом для него стала смерть Сона, Пао не мог сдержать слез. Потеря маленького брата стала для него невосполнимой: большего горя он не знал.

В больнице констебль британской полиции Мартин Мэки сообщил Пао, что кто-то подложил часовую бомбу в подарки Хиня. В присутствии наблюдавших за ними в молчании членов Триады Мэки сказал, что Пао уцелел лишь по счастливой случайности. Не знает ли он, кто пытался его убить? Пао покачал головой. Он понятия не имел, кто мог совершить такой поступок.

Я простой бизнесмен, сказал он Мэки. Занимаюсь недвижимостью, золотом и мониторами для компьютеров. Пао также строит храм для бедных в районе Ваньчай. Теперь он освятит этот храм именем его брата Сон Суя, который погиб, спасая жизнь Пао. Мартин Мэки улыбнулся и сказал: «Я слышал, Сон Суй тоже состоял членом Стошаговых Змей».

Пао отвернулся к стене и ничего не ответил.

Когда полицейские ушли, Пао сел в кровати и посмотрел на забинтованную культю левой руки. Затем дотронулся до бинтов, закрывающих пустую глазницу, и сказал:

– Чань Фау и моя жена пытались меня убить, – он поднял над кроватью изувеченную руку и снова опустил. – Мой сын. Он с ней?

Старшим в палате оказался Чжан Ву, невысокий поджарый мужчина лет тридцати с внимательным и безжалостным взором охотника. Через несколько мгновений он кашлянул и сказал:

– Да, ваш сын с ней.

Голос Пао был едва слышен:

– И они оба сейчас с Чанем Фау?

– В его доме, который очень хорошо охраняется.

– Кто-нибудь из детей Сон Суя остался в живых?

– Чун, старший сын.

Чун был серьезным восьмилетним мальчиком, который унаследовал ум отца, но без его чувства юмора. Он был крестником Пао.

Пао кивнул.

– Позаботьтесь о нем. Охраняйте его круглые сутки.

– Будет сделано.

– Сейчас я хочу поспать. Разбудите меня ровно через час. После сна я займусь Чанем Фау, – после продолжительного молчания он сказал: – Никогда больше не называйте имя моей жены.

– Я понимаю, – сказал Чжан.

– С этого дня у меня нет жены. Этой женщины больше не существует.

Чжан Ву почесал волосатую бородавку под нижней губой и внимательным взглядом посмотрел на стоящий на столе кувшин с водой, думая над тем, хватит ли Линь Пао сил бороться с Чанем Фау, и если нет, то как это скажется на судьбе Чжана Ву. Чань Фау не прощал своих врагов.

Чжан Ву был реалистом и не хотел оказаться на стороне проигравшего в этой борьбе. Черный Генерал стал инвалидом. Возможно, ум его тоже повредился. Его опозорила жена, попытавшаяся убить его и убежать с сыном. Такой поворот судьбы любого заставит упасть духом.

Чжан Ву посмотрел на Линя Пао и подумал: этот больше не боец. Был, да весь вышел. Теперь настал час Чаня Фау, старого генерала и кузена Чана, от которого лидер Гоминьдана несколько раз отворачивался.

Фау и четыре его жены находились в прекрасно охраняемом и почти неприступном доме. Окруженный кирпичной стеной дом стоял уединенно на лесистом холме и охранялся множеством вооруженных людей. Тот, кто захочет выбить старого генерала из его крепости, должен обладать целой армией и большим везением. Чжану Ву казалось, что у Черного Генерала не было теперь ни того, ни другого. Пока он лежал раненый и жалел самого себя, члены Триады в массовом порядке переходили на сторону Чаня Фау. Все видели в нем победителя.

Хорошо осведомленный о делах Триады Чжан Ву знал, что покушение на Пао вызвало целый поток телефонных звонков от членов Триады со всех концов мира. Лишь немногие были адресованы Черному Генералу. Подавляющая их часть раздавалась в доме-крепости Чаня Фау; звонившие хвалили его за смелость, проявленную в борьбе с Пао и заверяли Фау в своей вечной преданности. Ву считал, что Линь Пао больше достоин чести стать главарем Триады, но теперь ему придется пересмотреть свою оценку.

Некоторые члены Триады думали, что Линь Пао был убит при взрыве. Чжан Ву подозревал, что Чань Фау позволил себе использовать обман с тем, чтобы посеять панику среди сторонников Линь Пао. Старый генерал был способен на такие грязные поступки.

В больнице Пао лежал лицом к стене. Чжан Ву казалось, что он не дышит. Можно было подумать, что он умер. Если бы это было правдой, то жизнь Чжан Ву, конечно бы, упростилась.

Бедный Черный Генерал. Он больше не выглядел таким свирепым. Он казался маленьким и беззащитным. Куда делся Линь Пао с его ужасным нравом человека, привыкшего все делать по-своему? Может быть, тот Линь Пао исчез вместе со смертью Сон Суя. Хитрый маленький хромуша оказал неоценимую помощь в его подъеме на вершину тайного общества. Но теперь Сон Суй отправился к праотцам. Черному Генералу придется привыкать к одиночеству.

Советы Сон Суя помогли бы Черному Генералу противостоять Чаню Фау. Без него Линь Пао был обречен на поражение. Теперь даже небеса не смогут помешать Чаню Фау стать следующей Головой Дракона.

Пао зашевелился под одеялом и глубоко вздохнул. Потом перекрестился и подтянул одеяло к подбородку, как будто собирался заснуть. Но тут он заговорил голосом столь властным, что Чжан застыл от неожиданности, прислушиваясь к каждому слову.

Казалось, слова Пао были предназначены для одного Чжана, словно он сумел прочитать мысли маленького человека с холодными глазами. Не поднимая головы от подушки, Пао сказал:

– Через три дня Чань Фау умрет, и я стану Головой Дракона.

* * *

Чань Фау сидел за столом тикового дерева в своем просторном выходящем на рододендроновый сад и двор рабочем кабинете и расписывал шелковый свиток. Это был макемоно – горизонтальный свиток, разворачивающийся справа налево и затрагивающий одну определенную тему, в данном случае отважные военные подвиги Фау.

Только никаких подвигов Фау не совершал. Во время войны, как и остальные члены штаба Чана, он сотрудничал с японцами, использовал предоставляемые американцами средства в личных целях и посылал своих солдат погибать в бессмысленных битвах. Он был придирчивым, строгим и трусливым командиром. Солдаты называли его Цыпленком с железной задницей.

Тема в макемоно развивалась как в поэзии или музыке, возбуждая интерес зрителя рисунками по мере того, как разворачивался свиток. Такие свитки никогда не выставлялись на длительное обозрение, их хранили в парчовых мешках или деревянных ящиках, чтобы показывать в особых случаях.

Чань Фау был хорошим художником. Он умело пользовался кистью и чернилами, нанося черные тени, затем светло-серые и наконец добавлял для пущего эффекта смесь клея и воды с небольшим количеством краски. Наносил мазки он быстро, не задумываясь ни на секунду. Как того и требовал этот древний вид искусства, он использовал вид сверху для передачи перспективы и расстояния. Тема Чаня Фау: спасение им генерала Чана Кай-ши из горящего штаба Гоминьдана при воздушном налете.

Рисование на макемоно требовало, чтобы художник эмоционально был связан со своей темой, чего Чаню было довольно легко добиться. По прошествии времени и на расстоянии его личное видение и понимание войны стало единственно правильным. Только его правда была достойна быть услышанной.

Свиток был близок к завершению, когда во второй половине дня в дом Чаня Фау без предупреждения пришел сержант полиции Питер Юн. Фау не любил, когда ему мешали, и поэтому Юн был нежеланным гостем. Однако хозяину ничего не оставалось, как отложить свое занятие и поговорить с полицейским, являвшимся к тому же членом Стошаговых Змей.

Юн был худощавым нервным мужчиной с напряженными тонкими чертами лица и кривой улыбкой. Чань Фау считал его мелким и бесхребетным человеком, неспособным бороться или отстаивать что-то. Помочись на его туфли – и он поблагодарит тебя за это. Однако то, что он имел доступ к бумагам в полиции, делало его бесценным.

Вместе с сопровождающими Юна двумя констеблями полиции в тиковых защитного цвета рубашках, шортах и синих форменных фуражках его пропустили в дом и проводили в рабочий кабинет Чаня Фау. Двое телохранителей хозяина остались стоять в коридоре, спиной к закрытой двери. Констебли Юна стояли по другую сторону от двери.

Юн извинился за несвоевременное вторжение и сказал, что ему необходимо было побеседовать с достопочтенным Чанем Фау как можно скорее. Этого нельзя было сделать по телефону. Никак нельзя было. Он снова извиняется за вторжение.

Чань Фау взмахом руки велел ему прекратить извинения.

– Кончай трепать языком, черт возьми. Говори прямо, зачем пришел, – сказал он.

Юн подошел, держа в руке «дипломат», к столу, за которым сидел Фау.

– Линь Пао продал вас американским сыщикам, занимающимся наркотиками здесь, в Гонконге, – сказал он. – Он дал им сведения о запланированных поставках наркотиков в Соединенные Штаты и Канаду.

Чань Фау нахмурился и положил свою кисть.

– Для чего ему рубить сук, на котором сидит?

– На котором вы сидите, а не он. Скоро наступит ваша очередь стать Головой Дракона. Вину за эти потери возложат на вас. Линь Пао слишком слаб, чтобы вести с вами борьбу, и хочет, чтобы его грязное дело делали за него американцы.

Чань Фау кивнул:

– Да, понятно.

– Вы будете нести ответственность за конфискованные наркотики. Все будут считать, что это ваша ошибка. Пао хочет, чтобы ваш престиж пошатнулся. Хочет, чтобы члены Триады решили, что вы не умеете работать. Что вы – плохой руководитель.

– Я понимаю.

– Пао думает, что сможет ослабить вас с помощью американцев. Он уверен, что члены Триады восстанут против вас, если под вашим руководством Триада потерпит значительный урон. Потом вмешается он и выручит тайное общество. Еще он хочет вернуть своего сына.

Чань Фау сердито фыркнул.

– Интересно, как он собирается отнять его у меня? Пока мальчик со мной, Пао должен вести себя осмотрительно, и он знает это.

Сержант Юн закивал головой.

– О, он понимает, что вы находитесь в лучшем положении, чем он. Поэтому он собирается выдвинуть обвинение против Айлин. Ему известно, что она находится здесь с мальчиком. Он считает, что она не сможет проигнорировать вызов в суд без ущерба для себя.

– Поясни.

– Он собирается обвинить Айлин в краже из его компании, занимающейся операциями с недвижимостью, с целью купить себе частный театр.

Чань Фау покачал головой.

– Всем в Гонконге известно, что он предоставлял ей все, что она желала, потому что в постели она доставляла ему удовольствие, какого он не испытывал ни с одной другой за всю свою дурацкую жизнь. Ни один суд не поддержит его грязную интригу.

Юн пожал плечами.

– Я только повторяю то, что слышал. Судья Нян, который, как вам известно, является близким другом Пао, выдал соответствующий ордер. Я принес с собой его копию. Айлин обвинят также в похищении их ребенка. Либо она ответит на обвинения, либо станет лицом, скрывающимся от правосудия, и я не думаю, что она выберет второе.

Чань Фау, прямой, как шомпол, в форме генерала Гоминьдана, нетерпеливо забарабанил пальцами по столу. Он влезал в свою старую форму, чтобы обрести вдохновение для создания своих героических рисунков. Если бы Пао находился здесь, в этой комнате, Фау лично бы застрелил этого проклятого предателя. Юн правильно поступил, сообщив Фау эти сведения.

Военный опыт Фау в составлении стратегических планов сослужил ему хорошую службу в Триаде. Правда, он не сумел убить Пао. Но теперь ему казалось, что Черный Генерал задумал совершить самоубийство. После того, как общество узнает о его планах стать осведомителем, он не проживет и недели.

Насколько было известно Чаню Фау, Пао все еще находился в больнице. Шанхайский ублюдок, возомнивший себя королем, потерял руку и глаз в результате взрыва бомбы-сюрприза, подготовленного для него самим Фау. Он также потерял двух помощников, в том числе умного и опасного Сон Суя. Благодаря своим смелым действиям Чань Фау захватил тактически важный пункт, в то время как позиция Пао значительно ослабла.

Чань Фау, который большую часть своей жизни был профессиональным солдатом, очень гордился своей смекалкой. Он был из тех людей, кто всегда смотрит далеко вперед. Пао не понравился ему сразу, как только он его увидел. Этот шанхайский ублюдок был чересчур упрямым и чересчур упорным в достижении своих целей. К тому же он был грубым, непредсказуемым и лишенным всякого изящества. Он был гориллой, а не лисой. Пусть он и занимается работой гориллы, а более тонкие дела пусть уступит другому.

Так как руководители тайного общества любили Пао, Фау делал вид, что тоже его обожает. Однако гориллу не удалось провести с помощью лицемерия. Он был не из тех, кто заискивает перед своими почитателями. Мало удовольствия получил Фау, когда узнал мнение Пао о себе. Шанхайский ублюдок считал его жеманной старой девой, человеком, способным нанести удар в спину, и не скрывал желания скормить Фау своим тиграм.

Эти двое людей жили в разных мирах.

Чань Фау, однако, был лисой, и лиса перехитрила гориллу.

Когда Айлин было пятнадцать лет, ее душой и телом владел Фау. Тогда она еще ходила чумазая, пахла коровами своего отца и не знала, что такое помада. Ее семья была среди миллиона военных беженцев, которые наводнили Чунцин, где при штабе генералиссимуса Чана Кай-ши служил Чань Фау.

Рваная одежда, грязная кожа и деревенские манеры не могли скрыть красоты Айлин. Чань Фау был не единственным мужчиной, кто добивался ее, но был самым могущественным. Он заключил сделку с отцом Айлин, который решил, что лучше получить за дочь то, что можно, чем не получить ничего, и лишиться ее.

Семья получила продукты, заброшенную конюшню для жилья, удостоверяющие личность документы, и что самое главное, покровительство Чаня Фау, Взамен Фау отдали Айлин. Через полгода она надоела Фау, и он продал ее одному из своих командиров за пятьдесят американских долларов.

Десять лет назад Фау вновь встретился с Айлин, которая стала очень привлекательной и ужасно честолюбивой. Ночью, которую они провели вместе, и во время которой она поразила его разнообразием сексуальным приемов, она попросила его о помощи. Не даст ли он ей денег, необходимых ей, чтобы начать карьеру оперной певицы? Ей надоело работать в магазине.

Чань Фау немного подумал, лаская ее полные груди, и решил выполнить просьбу. Однако за услугу ей придется платить, и на его условиях. Она согласна? Конечно. Даже если для этого нужно будет развестись с мужем? Конечно. По правде говоря, она давно хочет избавиться от этого старого хрыча, своего мужа.

После той ночи Фау больше никогда не спал с ней и не встречал ее в обществе или наедине. Она получила его заем в цюрихском банке: деньги поступили туда через холдинг-компании в Панаме и на Багамских островах. Теперь Айлин была частью его долгосрочного плана. Она была его тайным оружием, агентом, ждущим своего часа.

Долг Айлин и увлеченность Пао китайской оперой позволили Чаню Фау за нос привести Пао к крушению. Свести гориллу и певичку оказалось проще простого. Айлин была одной из самых знаменитых и желанных женщин в Гонконге. Как Фау и предполагал, Пао решил добиться ее.

Фау не просил ее выйти замуж за Линь Пао; ему было бы достаточно, если бы она спала и шпионила за гориллой. Свадьба была идеей Линь Пао.

Поразмыслив, Чань Фау позволил Айлин сочетаться браком. Почему бы и нет? Она всегда будет скрытым кинжалом, нацеленным в сердце Линь. Пао. В то же время она сможет наслаждаться роскошной жизнью жены главаря одного из самых могущественных тайных обществ. Как и все хорошие планы, этот требовал дальнего расчета. К чему нападать на врага открыто, если можно навредить ему украдкой?

В своем рабочем кабинете Чань Фау внимательно слушал сержанта Юна и не заметил, как двое констеблей навинтили глушители на стволы своих пистолетов.

Оставив пистолеты в руках, полицейские спрятали их за спину. Один из них, маленький кривоногий мужчина в темных очках, повернулся и приоткрыл дверь. Шепнув что-то телохранителям, он закрыл дверь и встал на место.

Сержант Юн продолжал рассказывать о запланированном Пао предательстве, потом положил свой «дипломат» на стол, чтобы документально подтвердить свои слова. В этот момент в дверь постучали, кривоногий констебль вначале приоткрыл ее, чтобы посмотреть, кто пришел.

Затем оба отступили в сторону, чтобы впустить Айлин в сопровождении телохранителя. На ней был голубой чонсам с разрезами по бокам, соломенные сандалии на ногах, черные волосы спадали на плечи. В руках она держала притихшего Хиня. На ее красивом лице не было косметики, и оно было напряженным. Когда в комнату за ней вошел телохранитель, кривоногий констебль аккуратно закрыл двери.

Увидев Айлин, Чань Фау нахмурился. Он не посылал за ней. Она сказала:

– Я пришла, как вы приказали. И принесла мальчика.

Чань Фау поднялся из-за стола. Что, черт возьми, здесь происходит? Он уже готов был обругать Айлин, когда двое констеблей подошли сзади к телохранителям Фау и выстрелили им в головы. Потрясенный Фау упал обратно на стул.

Кривоногий констебль прижал дуло пистолета к горлу Айлин и приказал ей молчать. От страха у нее расширились глаза и она кивнула. Второй констебль запер дверь кабинета, подбежал к Чань Фау и прижал пистолет к его голове. Все это заняло не более пяти секунд.

Стоящий перед старым генералом нервный сержант Юн сказал:

– У меня не было выбора.

Чань Фау выпрямился на стуле. Он несколько овладел собой, как и следовало тому, кто служил вместе с генералиссимусом и участвовал в его делах. Он быстро оценил ситуацию. Раз они не убили его – значит осуществляют какой-то план, требующий его участия. Что ж, посмотрим, что будет дальше.

Эту отсрочку казни он намеревался использовать в своих интересах. Он находился на своей территории в окружении своих людей – и это было большим преимуществом. Немного хитрости – и он одержит победу. Двух дешевых бандитов и этой тряпки Юна недостаточно, чтобы одолеть его. Интересно, кто руководит этими марионетками, подумал он.

Чань Фау сказал:

– Позвольте вас предупредить, план ваш обречен на провал. Вошли сюда вы без особых проблем, но заверяю вас, выйти будет куда сложнее. В доме и вокруг него находятся десятки вооруженных людей. Как вы собираетесь провести меня мимо них?

Чаня Фау вдохновили собственные слова. Разве сейчас он не писал историю героя? Свою историю. Он поднялся со стула и продолжал:

– Только попробуйте увести меня из моего дома. Я прикажу своим людям стрелять. Лучше умереть сейчас, чем потом. Однако если вы меня убьете, то лишитесь своего главного заложника и останетесь ни с чем. Так что, как видите, вы обречены на поражение. Я предлагаю вам сложить оружие, и тогда я, возможно, смогу подумать о том, чтобы вас простить.

Кривоногий китаец приказал Айлин подойти к столу вместе с ребенком. Потом он кивнул сержанту Юну, который открыл дипломат, достал переговорное устройство и передал кривоногому. Тот включил его, повернулся спиной к Фау и заговорил шепотом. Послушав несколько секунд, он кивнул и выключил устройство. Он улыбнулся Фау и велел ему подойти к окну, выходящему во двор.

– Гляди, – сказал он.

* * *

Линь Пао сидел на заднем сиденье темно-синего «мерседеса», припаркованного в сосновой роще в нескольких ярдах от особняка Чань Фау. Слева от него сидел Чжан Ву. На сиденье между ними лежало портативное переговорное устройство. На переднем сиденье двое мужчин с автоматическими винтовками наблюдали, как мимо них проехали три грузовика и остановились возле входа в особняк. В грузовиках находились люди Пао.

Когда у ворот собрались охранники, люди Пао начали спрыгивать с грузовиков. За ними сразу последовали десятки рыдающих и стонущих женщин, которые спотыкались и мешали друг другу. С помощью криков, ругани, кулаков и прикладов люди Пао заставили женщин стать неровным строем. Женщины – их было тридцать четыре – оказались между особняком и людьми Пао, которые стояли позади них, нацелив оружие на их головы.

Среди женщин были молодые, старые и среднего возраста. Здоровые и калеки. Некоторым из них было за восемьдесят. Некоторым – меньше десяти. Все они были испуганными. И голыми.

Некоторые пытались прикрыть себя руками, другие поворачивались спиной к особняку, чтобы скрыть свой позор. Во дворе особняка мужчины подбегали к воротам, кто смеялся, кто сзывал поглазеть своих друзей.

Неожиданно люди Фау принялись ругаться и кричать. Эти женщины были их женами, матерями и дочками. Несколько охранников стали дергать ворота, готовые выбежать наружу. Люди Пао выстрелами в воздух заставили их отступить обратно.

Обнаженные женщины, рыдая, звали своих мужей и молили о помощи. Некоторые из них лепетали, что очень боятся Линь Пао. Их мужья, однако, были беспомощны и могли только наблюдать за происходящим. Хотя они превосходили числом людей Черного Генерала, поделать они ничего не могли, потому что тот захватил их женщин.

В «мерседесе» Пао кивнул Чжану, и тот что-то сказал в переговорное устройство. Через несколько секунд один из людей Пао спрыгнул с грузовика и пошел к воротам, махая белым носовым платком, словно белым флагом. Он коротко переговорил с людьми Фау и вернулся к машине. Охранники не обратили внимания на то, что он внимательно смотрел на темно-синий «мерседес», почти не видимый за высокими деревьями.

В своем рабочем кабинете Чань Фау нервно трогал медали на груди и смотрел вниз на дикую сцену, разыгрывавшуюся перед ним. На голых женщин у ворот его дома. На своих охранников, которые стояли, беспомощно опустив руки. Все это было совершенно невероятным. Фау охватил страх.

Радио в руке кривоногого запищало. Включив его на прием, тот начал слушать. Потом он взглянул на Фау и мотнул головой в сторону двора. Люди Фау складывали оружие. Даже те, что находились внутри дома, торопливо выходили, подняв над головой оружие. Ворота теперь были открыты.

Сердце Фау бешено забилось в груди, когда он увидел, что во двор в сопровождении вооруженных людей входит толпа женщин. За ними медленно следовали два грузовика. Женщинам велели остановиться под окном его рабочего кабинета. Фау отвернулся. Но кривоногий легонько стукнул по его щеке дулом пистолета.

– Гляди, – сказал он.

Фау видел, как его людей разоружают и затем сажают у восточной стены, заставив положить руки за голову. Только после этого «мерседес» выехал из сосновой рощи, заехал во двор и остановился возле женщин.

Стоя у окна, Чань Фау вдруг почувствовал острую боль в животе. Несмотря на очки, все поплыло у него перед глазами. Ему было трудно смириться с разворачивающимися перед ним событиями. Они не поддавались описанию.

Как объяснить, что в его двор вводят голых женщин? Как объяснить, что его охранники открыли ворота и теперь сдаются чужакам без единого выстрела? Может быть, это галлюцинация? Сон, который невозможно понять?

Его разум отказывался принять происходящее. Наверняка произошла какая-то ошибка. Если Чань Фау сумеет сесть поговорить с тем, кто руководит этими людьми, этот странный случай благополучно разрешится. Стоит ему обменяться несколькими словами с нужными людьми, и справедливость будет восстановлена. Чань Фау был героем войны. Конечно, это внушает уважение.

Он вдруг осознал, что смотрит во двор и шепотом спрашивает себя, почему они не дерутся. Почему не защищают своего генерала?

Позади него кривоногий сказал:

– Пошли.

Чань Фау, сержант Юн и Айлин должны были спуститься во двор. Маленький Хинь уснул на руках у матери.

В коридоре у лестницы Чань Фау остановился.

– Я должен поговорить с Головой Дракона, – сказал он.

– Разве вы не слышали новость? – спросил его Юн. – Голова Дракона скончался незадолго до того, как я пришел к вам. Врачи сделали все возможное, но спасти его не смогли.

– Почему мне не сообщили об этом?

– Видите ли, это вам нужно выяснить с Линь Пао.

Чань Фау прищурился. Неожиданно у него пересохло в горле. Линь Пао. Конечно, это он. Фау сказал:

– Нам с ним нужно прийти к какому-то соглашению. Должен сказать, я разочарован тем, что мои люди не оказывают сопротивления.

Кривоногий ответил:

– Черный Генерал дал им пятнадцать секунд на то, чтобы сдаться. В противном случае он обещал убить их женщин.

Сержант Юн сказал Чаню Фау:

– Боюсь, я и ваши люди предпочли вам своих женщин. Как и предполагал Черный Генерал. Мне грустно говорить об этом, но моя жена и дочь находятся внизу. Говорят, жены и матери двух врачей, лечивших недавно скончавшегося Голову Дракона, тоже сейчас во дворе.

* * *

Чжан Ву приказал перерезать телефонные провода в особняке Чаня Фау.

Затем из дома вынесли кожаное кресло и поставили перед садом. Положив на землю перед креслом магнитофон, Чжан Ву помог Пао выбраться из «мерседеса». На Пао был зеленый больничный халат, пижама и тапочки. Единственный здоровый глаз вместе с пустой глазницей были скрыты под темными очками.

У входа в дом Чань Фау и Айлин напряженно наблюдали, как Чжан Ву подводит Пар к креслу. Усевшись, Пао кивком головы подозвал Чжана Ву, который наклонился, выслушал произнесенное шепотом распоряжение и затем передал людям Пао.

Всем женщинам, кроме Айлин, приказали войти в дом под охраной. Шесть людей Пао расставили вокруг дома, приказав стрелять, если кто-то из женщин попытается бежать. Охранников предупредили, что за приставание к женщинам их тоже ждет расстрел.

Если бы люди Фау оказали сопротивление, Пао немедленно бы приказал убить женщин. Но когда женщины вошли в дом, Пао сказал Чжану Ву, своему новому помощнику:

– Если я хочу завоевать доверие людей Фау, то глупо без нужды унижать их женщин.

Чжан Ву согласился с ним. Как он мог недооценивать Пао.

За три дня Пао организовал великолепный контрудар по Фау, мобилизовав из Манилы и Сингапура людей, которых Фау не знал в лицо. С Сон Суем или без него Черный Генерал будет замечательным Головой Дракона.

Передав приказ Линь Пао людям во дворе, Чжан подошел к Айлин, забрал у нее мальчика и отнес его Черному Генералу.

Отец и сын были счастливы снова увидеть друг друга. На глазах у всех они начали обниматься и целоваться. Достав из кармана халата пластмассовую игрушечную ракету, Пао дал ее восхищенному Хиню, который, играя, постукивал игрушкой по груди отца. Пао снова обнял и поцеловал мальчика. В течение нескольких секунд во дворе слышны были только карканье летающих в небе ворон и плач Айлин. Потом Пао передал сына Чжану, и тот отнес его в дом.

Вернувшись во двор, Чжан прокричал что-то шоферам грузовиков. Те сразу завели моторы. Чжан кивнул, и четверо охранников, подхватив с двух сторон Чаня Фау, потащили его к грузовикам.

Фау настойчиво требовал, чтобы ему позволили поговорить с Пао. Требовал к себе уважения, соответствующего его рангу и заслугам. Не может быть, чтобы Линь Пао отказался от разговора с ним.

– Я заслуживаю уважения, – кричал Чань Фау. – Понимаете? Уважения.

Его никто не слушал.

К его рукам и ногам привязали веревки, которые затем привязали к грузовикам. Несколько мужчин, среди которых были как люди Фау, так и Линь Пао, опустили глаза или отвернулись к стене. Некоторые закрыли глаза и зажали уши. Чань Фау со взъерошенными волосами и свисающими с одного уха очками по-прежнему требовал уважения к себе, когда Чжан Ву дал шоферам сигнал, подняв и опустив руку. Грузовики поехали в противоположные стороны и разорвали старого генерала на части.

Айлин упала в обморок.

В полубессознательном состоянии ее подтащили к Пао те же четверо, что привязывали Чаня Фау к грузовикам. Пао кивнул Чжану, и тот приказал раздеть ее и положить на землю. Пао включил магнитофон, который теперь лежал у него на коленях. Двор огласился пением Айлин.

Пао положил магнитофон на землю и с большим трудом поднялся с кресла. Протянул руку к Чжану. Тот достал из заднего кармана перочинный нож, раскрыл его и подал нож Пао.

Айлин подняла глаза на мужа и попросила пощады.

Пао медленно приблизился к ней, его тапочки шаркали по мощеному двору. Став между двумя державшими Айлин мужчинами, он наклонился и неторопливо провел ножом по ее животу. Вопли Айлин смешались с ее пением.

Порез был неглубоким. Кровь выступила, но порез в сущности был длинной царапиной. Обезумевшая от страха и боли Айлин отчаянно забилась в руках мужчин, сдирая кожу о камни двора. Пао только холодно взглянул на нее и пошел назад.

Опустившись в кресло, он стал смотреть, как четверо мужчин, прижимавших Айлин к земле, достают из карманов перочинные ножи.

Обнажив лезвия, они взглянули на Пао. Он кивнул.

Через сорок минут, начав с разреза, сделанного Линь Пао, четверо мужчин аккуратно содрали кожу с верхней части туловища Айлин и сняли через голову. Все, кроме Пао, Чжан Ву и кривоногого полицейского, отвели глаза от страшного зрелища.

Четверо мужчин, которые сняли с нее половину кожи, встали и посмотрели на Пао. Он поднялся на ноги и бросил им магнитофон, потребовав, чтобы они продолжали свое дело. Айлин должна умереть медленной мучительной смертью.

11

Манила, март

ДиПалма с бокалом в руке стоял на балконе своего номера в отеле, наблюдая за взлетом вертолета с площадки рядом с пентхаузом на крыше соседнего здания. Через несколько секунд вертолет повернул влево в сторону Манильского залива и полетел на юг к аэропорту.

Снизу, из сада, прилегающего к отелю, послышались крики тропических птиц: к клеткам их приблизились работники отеля, неся им ужин, состоящий из фруктов и зерен. Солнце уже почти скрылось за горизонтом. В сгущающихся сумерках другие работники включали освещение вокруг четырех теннисных кортов и большого плавательного бассейна.

ДиПалма вернулся в номер, сел на кушетку из обитого тканью бамбука и положил ноги на низкий стол из твердой древесины рядом с корзинкой с душистыми орхидеями. Допил минеральную воду в бокале и посмотрел на часы. Почти двадцать девятого. Проститутка опаздывала уже на двадцать минут.

Три часа назад, зарегистрировавшись в гостинице в пятисотдолларовом номере с видом на Манильский залив, ДиПалма сказал Федерико, старшему коридорному:

– Мне нужна подружка.

Федерико, дородный средних лет филиппинец, приятной наружности с тоненькой полоской усов ответил:

– Разумеется.

– Вы знаете даму по имени Хузияна де Вега?

Заулыбавшись, Федерико спрятал в руке пятидесятидолларовую купюру и спросил:

– В какое время вы пожелаете ее принять?

– Скажем, в восемь. Скажите ей, мне ее очень рекомендовали некоторые люди в Гонконге. Деньги для меня не проблема. Если она придет, я буду ей очень благодарен. – Мартин Мэки рассказывал, что де Вега раздевалась догола для своих клиентов, надевала на себя фальшивые драгоценности и с удовольствием танцевала.

Федерико сказал:

– К счастью, она недавно вернулась из короткого отпуска. Даю вам слово, сэр, что она обязательно навестит вас сегодня вечером. – Богатые американцы были для нуждающихся работников отеля подарком судьбы, а Федерико, у которого было тринадцать детей и скоро должен был появиться четырнадцатый, нуждался в деньгах, как никто другой. Он доставит эту маленькую проститутку американцу, даже если для этого ему потребуется тащить ее на себе через весь отель.

ДиПалма сказал:

– Не называйте ей мое имя. Просто скажите, что джентльмен из номера 557 много слышал о ней и будет счастлив провести время в ее компании. Скажите мисс де Веге, если для этого ей придется отменить уже назначенную встречу, что я щедро отблагодарю ее.

– Сэр, даю вам слово, мисс де Вега будет у вас сегодня вечером. Можете рассчитывать на меня, – он подмигнул ДиПалме.

ДиПалма не собирался трахаться с мисс де Вегой и поэтому не мигнул ему в ответ. Он собирался давить на психику маленькой дамы, запугать ее. Предъявить ей украденные часы «Патек Филиппс», которые нашли на месте пожара на территории завода Талтекс. Заставить ее признаться в том, что она дала эти часы Леону Баколоду, заводскому охраннику, который был ее любовником и жил с ней.

Потом он даже посочувствует раскаянию, которое она будет испытывать в связи с пожаром на заводе. Потому что, если она дала часы Баколоду, то это делает его главным подозреваемым в деле о поджоге и смерти сорока пяти женщин. Предположим, он поджег барак по приказу Линь Пао, и она знала об этом. Это может висеть тяжелым грузом на ее совести. А может и не висеть. Угрызения совести – одно, чувство самосохранения – другое.

Может ему следует позвонить вниз и отругать Федерико? Нет, пока не стоит. Подождем леди до девяти часов, а потом возьмемся за этого сводника. Телефонная связь на Филиппинах оставляла желать лучшего. Приехав сюда, ДиПалма сделал лишь один телефонный звонок, который влетел ему в копеечку и подверг испытанию его терпение.

Он позвонил домой Джан, чтобы сообщить, что добрался благополучно. Так как прямой связи не было, ему пришлось сорок пять минут ждать, пока их соединят. Пришлось также уплатить двадцатипятипроцентную надбавку. И это в довольно неплохом четырехзвездочном отеле.

К счастью, самые важные звонки он успел сделать до того, как покинул Америку. Вначале он поговорил с нью-йоркским сенатором Джозефом Карекио, который затем попросил американское посольство в Маниле оказывать ДиПалме всяческую поддержку. Не только потому, что ДиПалма был его другом, но и потому, что он был популярным нью-йоркским телерепортером. Карекио не заседал бы третий срок в Сенате, если бы игнорировал прессу.

Затем ДиПалма позвонил в Манилу сам и поговорил с Барри Оменсом, инспектором АБН на Филиппинах. Они вместе работали в специальной комиссии по наркотикам, когда ДиПалма еще был копом, выполняли задания по разоблачению сицилийцев на восточном побережье, где те, прикрываясь своими пиццериями, как вывесками, торговали героином. Оменс был экспертом по организованной азиатской преступности в Америке и за ее пределами, но через три месяца собирался уйти на пенсию и подумывал о новой карьере в офисе окружного прокурора в Манхэттене. Эту работу ему подыскал ДиПалма.

– Твой Мэки прав, – сказал Оменс. – Никто здесь не хочет слышать о пожаре на заводе Талтекс. Погибли сорок пять женщин, и единственное, что об этом можно услышать, – что это плохо для бизнеса. Местные заправилы боятся, что этот пожар отпугнет иностранные компании, которые дают рабочие места, твердую валюту и современную технологию. Они хотят, чтобы об этом случае поскорее забыли, и это, я уверен, чертовски радует Линь Пао и Нельсона Берлина.

ДиПалма сказал:

– Возможно, что пожар организовал кто-то из людей Линь Пао в Маниле. Кто бы это мог быть?

– Кто бы это мог быть, говоришь. Мы подозреваем Чарльза Суя, очень хладнокровного и ловкого мерзавца, известного как Чарли-Снейк[6]. Он – сын самого близкого друга Линь Пао, убитого двадцать лет назад. Кстати, в лицо его не называют змеем, потому что он довольно дружелюбный и общительный малый.

Оменс усмехнулся:

– Этот Чарльз, известный так же, как Чун, не из тех, кто забывает и прощает. Говорят, он даже мстительнее самого Пао, а это не мало значит. Рассказывают, что однажды он плеснул кислотой в глаза доносчику и затем перерезал ему подколенные сухожилия. Жестокий гад. Кстати, Пао ему приходится крестным отцом.

– Значит, Чарли-Снейк нанял поджигателя.

– Готов биться об заклад, что так оно и было. Но на него нелегко работать. Уж слишком требовательный. Чуть сделай что не так, и твой член окажется у него в кармане. Наша разведка говорит, что Пао считает его одним из самых надежных своих помощников. Этот парень очень умен. Очень колоритная фигура. Меня не удивит, если он в ближайшем будущем станет главарем Триады. Сейчас он хозяйничает от имени Пао на Филиппинах, а также присматривает за их людьми в Австралии, Новой Гвинее, Борнео, Новой Каледонии. Многие из них отчитываются перед ним. Он еще молод – на четвертом десятке.

ДиПалма спросил:

– У него есть вредные привычки?

– Нет, если не считать вредной привычкой страстное увлечение теннисом. Каждое утро начинает с игры или с урока у профессионального игрока. Ежегодно ездит на Уимблдон. Летает в Париж, Рим, Штаты – куда угодно, где проводятся турниры с участием Ивана Лендла. Ест, пьет, спит – все как Лендл. Снейк женат. Имеет двоих детей. Не развратничает. Только занимается делом и играет в теннис. Кстати, ты не хочешь сказать мне, для чего тебе понадобилось приезжать сюда?

– Тут, видишь ли, дело личного характера. Как только будет можно, я тебе все расскажу.

– Отлично, – сказал Оменс. – Когда приедешь сюда, заходи, если сможешь. Если нет – до встречи в Нью-Йорке. Знаешь, мне не терпится поскорее вернуться домой. Значит, сейчас ты ничего не скажешь?

Я мог бы сказать ему, что дело касается моих жены и сына, подумал ДиПалма, но я не скажу. Не могу. Он сказал:

– Я тебе вот что скажу. Речь идет о том, чтобы положить Нельсона Берлина в постель к Линь Пао.

– Ты шутишь. Впрочем, беру свои слова назад. Ты никогда не шутишь. Боже, если только это тебе удастся... Я хочу сказать, мы постоянно слышим всякие толки об этих людях, но никто так и не сумел добраться до них, и не потому, что не пытались.

– У кого-то есть что-то. Поэтому я и еду туда.

На другом конце линии Оменс вздохнул.

– Ты мог бы сделать меня известным человеком. Очень известным.

– Когда придет время, я тебя позову.

– Боже милостивый. Неужели я еще сумею прославиться?

– Посмотрим. Возможно, в Маниле мне понадобится твоя помощь.

– Обращайся в любое время.

В Нью-Йорке ДиПалма составил также план действий. План, в котором было много безрассудства и мало оригинальности. Он извинился перед Тоддом, Бенджи и Джоун, что не смог придумать ничего лучше, ведь у него почти не было времени.

Они должны были попасть в Манилу до того, как Триада узнает о Рауле Гутанге, операторе компьютера на заводе Талтекс, который обладает записью, содержащей информацию, связывающую Нельсона Берлина с Линь Пао. До того, как Триада доберется до карлицы-проститутки, укравшей некие часы.

ДиПалма долго упрашивал подростков остаться. Он бы понял их, если бы они передумали и не поехали на Филиппины. Но никто из них не передумал. Тодд был верен своему обязательству уничтожить Черного Генерала. Бенджи и Джоун были преданы Тодду. Все трое заверили ДиПалму, что будут делать все, что он их попросит.

– Меня знают, – сказал ДиПалма троим подросткам. Члены Триады видели меня с Мартином Мэки. Полагаю, теперь люди Линь Пао будут держать меня под наблюдением с того момента, как я покину Нью-Йорк, и до самого возвращения. В Маниле я займусь расследованием пожара на заводе Талтекс и попытаюсь выведать что-нибудь у Хузияны де Веги. Однако в основном я буду служить приманкой. Там я буду у всех на виду – иначе и не получится. Это значит, что Тодд и ты, Бенджи, должны будете встретиться с Гутангом и взять у него запись.

– Мы поняли, – сказал Тодд.

– Будьте очень, очень осторожны. Мы не знаем Гутанга. Не знаем, что он думает и какую ведет игру. Знаем только, что он хочет получить сто тысяч, которые Мартин Мэки перевел для него в Цюрих, но это все, что нам известно.

Тодд кивнул.

– Я возьму с собой портативный компьютер, на котором смогу проверить запись, и заставлю мистера Гутанга объяснить мне ее содержание. Если то, что он скажет, будет правильно, я отдам ему свою половину тысячедолларовой купюры с недостающими цифрами счета в швейцарском банке. Если запись не представляет собой никакой ценности, я ему ничего не дам. Я сумею проверить, врет ли он.

– Умница. И вот еще что. В Манилу мы отправимся отдельно. Разными рейсами каждый. Будут они все одной авиалинии или разных – не имеет значения. Но все мы полетим разными рейсами. Тодд, Бенджи, перед вылетом подстригите свои волосы и в самолете будьте в темных очках. Бенджи, смени одежду. Надень костюм и галстук. Тодд, в Маниле дождись Джоун в аэропорту и убедись, что она благополучно добралась до города. В любом случае вы должны попасть в Манилу незаметно. Вам это удастся, если Триада сосредоточит свое внимание на мне. Нравится вам это или нет, но телевидение сделало меня известной личностью. Я бы не смог спрятаться, даже если захотел бы.

– Роль приманки может оказаться рискованной, – сказал Бенджи. – В Нью-Йорке Триада может еще подумать прежде, чем убить журналиста. Может. В Маниле никто думать не будет. Репортер там ни черта не значит. Если они захотят убить вас – вы труп.

ДиПалма ответил:

– Меня уже не раз пытались убить. Как бы там ни было, я буду жить в одном отеле, вы – в другом. Вы, ребята, должны все время держаться вместе. Все время. Тодд – старший. Все подчиняются ему. Тебе понятно, Бенджи?

– Да, конечно.

– Смотри у меня, парень. Ты сам сказал, что там людей убивают быстрее, чем здесь, и я не хочу, чтобы мой сын умер, потому что ты пошел погулять и совершил какую-нибудь глупость. Ты и Джоун будете оставаться в отеле, пока Тодд не позволит вам выйти.

Бенджи вытащил свой «узи» и нацелил его на ДиПалму.

– И когда это случится, мистер Известный Журналист?

ДиПалма смерил его взглядом, который друзья и враги называли лучом. Он продолжал смотреть на подростка, пока тот медленно не направил ствол в потолок. Спокойно забрав автомат из рук Бенджи, ДиПалма сказал:

– Ты не сможешь взять его с собой на самолет. Сам должен понимать.

Бенджи опустил глаза и пожал плечами. ДиПалма спросил:

– Полагаю, у тебя есть паспорт?

Бенджи показал на пальцах.

– Шесть. Я храню их в разных местах. Приходится много путешествовать.

ДиПалма фыркнул.

– Не сомневаюсь.

Он взглянул на Джоун.

– Нелегко вам будет достать паспорт, юная леди. Но и оставлять тебя здесь тоже нельзя – это точно. В этом городе ты одна и дня не протянешь.

На лице Джоун, которая немного понимала английский, появилось испуганное выражение. Тодд перевел ей замечания ДиПалмы на кантонский диалект. Она подошла к мальчику, взяла его за руку и покачала головой, как будто не соглашалась со словами ДиПалмы. Тодд сказал по-английски:

– Она боится, что ты оставишь ее здесь одну.

– Ни в коем случае. Скажи ей, мы просто пытаемся придумать способ достать ей паспорт. Она едет с нами.

Удивительно спокойно Тодд снова заговорил с испуганной девочкой на кантонском, и вскоре та взяла себя в руки. В конце концов она улыбнулась и вытерла слезы маленькой рукой.

Тодд сказал ДиПалме:

– Теперь она в порядке. Это очень важно, что она поедет в Манилу с нами. – Голос мальчика стал печальным. – Там она должна выполнить свою карму.

ДиПалма заметил беспокойство сына, но ничего не сказал. Впоследствии он не сможет вспомнить этих слов без того, чтобы не покрыться холодным потом. А тогда он только заметил:

– Карма кармой, а без паспорта она далеко не уедет.

– Нет проблем, – сказал Бенджи. – Наш знакомый в Нью-Джерси сделает ей паспорт за несколько часов. Но он много берет за работу.

– Поручаю тебе заняться этим. Достань для нее паспорт. Ты же знаешь, я раньше был полицейским. Не рассказывай своему приятелю в Нью-Джерси, что вы с Джоун собираетесь куда-то уезжать. У тебя есть деньги?

– Деньги не проблема. В городских банках у меня есть три сейфа для хранения ценностей, полные денег. Не доверяю я этим чековым счетам. Нет ничего лучше наличных.

Из того, что ДиПалма знал о китайских молодежных группировках, ему было известно, что через руки Бенджи проходят большие суммы наличных денег. Триада платила таким главарям банды, как Бенджи, около пяти тысяч долларов в неделю. Не удивительно, что ему потребовалась целая куча сейфов для хранения ценностей.

ДиПалма сказал:

– Мартин Мэки предупредит Гутанга, чтобы тот ждал Тодда и Бенджи. И вот еще что. В Маниле, ребята, не пытайтесь войти со мной в контакт. Я найду вас через своего приятеля, Барри Оменса. Он назовет пароль, который Тодд будет знать. На обратном пути встретимся в манильском аэропорту и покинем Филиппины вместе.

Мартин Мэки выполнил свое обещание. Он предупредил Гутанга, чтобы тот ждал Тодда и Бенджи, и потом сказал ДиПалме, что оператор компьютеров не обрадовался перспективе передать запись двум юнцам. Но за сто тысяч долларов этот филиппинец готов подавить свое нежелание иметь дело с подростками. Мистер Гутанг любил деньги.

Что касается ДиПалмы, то он предпочитал, чтобы все шло гладко, хотя и помнил, что человек предполагает, а Бог располагает, и не сомневался, что в путешествии его ожидают всевозможные сюрпризы.

* * *

Манила

ДиПалма с тростью в руке прохаживался взад и вперед по просторной гостиной своего номера. После двадцатидвухчасового полета из Нью-Йорка приятно было размять ноги. Он хотел посмотреть телевизор, но решил, что слишком возбужден, чтобы усидеть на одном месте. Взглянул на часы. Хузияна де Вега опаздывает уже на полчаса. Может, ему позвонить вниз, Федерико?

Он налил себе еще один стакан минеральной воды и выпил. Есть ему не хотелось. Тем более, что он беспокоится о Джан и Тодде.

Его волновал вопрос, предпримет ли Нельсон Берлин что-то по отношению к Джан, помимо прослушивания ее телефонов. Волновала и встреча, которая должна была состояться у Тодда и Бенджи с Гутангом. Если мальчики получат запись, сможет ли он затем вывезти ее из страны? Не повезло тебе, приятель, думал он. Приходится разрываться между женщиной, на которой ты женат, и сыном, которого ты произвел на свет.

Зазвонил телефон, и ДиПалма схватил трубку.

– Да.

– Это Федерико. Мисс де Вега находится внизу со мной. Можно вести ее к вам?

– Да, прямо сейчас. Спасибо, Федерико. Я очень вам благодарен.

В вестибюле старший коридорный положил трубку и повернулся к трем окружившим его китайцам. Все трое были в баронг тагалокс – украшенных вышивкой рубахах навыпуск, популярных на Филиппинах. Двое прижимали к спине Федерико дула пистолетов, завернутых в газету.

Третий опустил руку на плечо испуганной Хузияны де Веги и сказал:

– Пошли наверх.

12

Манила

Незадолго до полудня Бенджи вышел из такси на перекрестке улиц Рисаля и Ректо, на краю манильского китайского квартала. Сложенный пиджак и галстук были перекинуты через руку, волосы, что раньше доставали до плеч, торчали ежиком. Он был в темных очках и держал в руке небольшой чемодан из коричневой кожи.

Не обращая внимания на гадалок, нищих, продавцов булочек и пиратских кассет с записями, он забрался в калесу, запряженную лошадью коляску, и приказал извозчику везти его в китайский квартал. Войти в китайский квартал можно было только пешком или приехать в экипаже. Машины были запрещены.

Отец Тодда велел ему не выходить из отеля, но ничего не сказал об остановке на пути туда. Только одна остановка. Кто об этом узнает?

Он вылетел первым утренним рейсом из Нью-Йорка. Через час за ним должен был последовать Тодд, который полетел в Лос-Анджелес и оттуда на самолете другой авиалинии отправится в Манилу. Джоун должна была лететь в Гонолулу и затем в Манилу. Пока что Бенджи был предоставлен в Маниле самому себе.

Он поехал в китайский квартал, чтобы купить оружие. Черт, без этого он чувствовал себя голым. Бенджи не знал Гутанга, и оружие могло пригодиться на тот случай, если он заартачится при их встрече.

Уверенный в себе и бескомпромиссный, Бенджи обладал незаурядной силой воли, благодаря чему стал вожаком Зеленых Орлов и завоевал уважение Линь Пао. Взявшись за дело, он отдавал ему всего себя и не отступал, пока не доводил его до конца. Но когда у него что-то не получалось, он становился нетерпимым и мстительным.

В банде его слово было законом: он умел командовать и требовал выполнения своих приказов. Его уважали за честность, простоту и за то, что он заботился о Зеленых Орлах. Сейчас Бенджи беспокоился о Тодде и поэтому решил приобрести оружие.

Ему было двенадцать лет, когда он впервые перевез наркотики из Гонконга в Манилу. В дальнейшем он возил наркотики и деньги из Манилы в Сидней, Гонолулу, Чикаго и Нью-Йорк. Он прошел длинный путь с того момента, как девятилетним гонконгским сиротой возглавил уличную банду, сбросив ее вожака с крыши восьмиэтажного дома во время смертельной схватки. Бенджи сумел пережить многих, вот почему он не хотел встречаться с мистером Гутангом с пустыми руками.

Кое-кто из Зеленых Орлов рассказывал Бенджи о мистере Ту, старом китайце, который действовал в манильском китайском квартале. Его прозвали мистер Ту, то есть, мистер Два, за то, что он занимался двумя делами: владел магазинчиком лекарственных трав и из его подвала торговал оружием. Пистолеты у него стоили дорого, но зато выбор был прекрасным, и он не задавал лишних вопросов.

Бенджи не нужно было иметь ученую степень, чтобы понимать, что оружие на Филиппинах – это образ жизни. Обвинять в этом можно было бедность, преступность и некоторых очень эксцентричных политиков. Католики, мусульмане, коммунисты постоянно уничтожали друг друга. Прибавьте к этому тайные войны между отрядами смертников, гангстерами, профсоюзными лидерами, сторонниками Маркоса и сторонниками Акино. Бенджи считал, что погибали те, кто не мог позволить себе приобрести оружие.

Он никогда не встречался с мистером Ту. Черт возьми, он не был в Маниле почти два года, и его вряд ли кто теперь узнает. Он купит пистолет и приедет в отель намного раньше, чем Тодд и Джоун. С оружием у Бенджи и Тодда, по крайней мере, будет шанс выбраться с Филиппин живыми.

Благодаря Тодду, план Черного Генерала уничтожить Зеленых Орлов больше не был секретом. Узнав о нем, члены банды начали прятаться и в спешке уходить из Нью-Йорка. Некоторые отправились в Канаду и Европу. Несколько человек улетели на Гавайские острова, а оставшиеся уехали в Пуэрто-Рико и Санто-Доминго. Китайские мальчишки, приехавшие в Америку, чтобы разбогатеть, вдруг стали думать только о том, как бы остаться в живых. Знал ли Бенджи, что он будет делать после Манилы? Нет, черт возьми. Ему оставалось только надеяться на то, что Тодд что-нибудь придумает.

Поединок Тодда с Айваном Ху был фантастическим. Невероятным. Бенджи был уверен в победе Ху, и когда Тодд сокрушил его, Бенджи едва не кончил в штаны от удовольствия. Этот мерзавец – старший брат – получал наслаждение от того, что калечил ребят. Все-таки каждому достается по заслугам.

Другие Зеленые Орлы, ставшие свидетелями того поединка, по-своему объясняли фантастическое боевое мастерство Тодда. Парень был возбужден Ангельской пылью, сказали они. Или накурился кокаина.

Черт с вами, решил Бенджи. Пусть думают, что хотят. Бывает правда, о которой нельзя говорить, потому что если о ней рассказать, возникнет еще больше путаницы. Что касается его отношений с Тоддом, то Бенджи сказал, что они встретились у галереи игровых автоматов на Кэнэл-стрит и выяснили, что находились в одном гонконгском приюте для сирот год назад.

Мы с ним дальние родственники, сказал Бенджи, и слова его не были абсолютной ложью. Ведь в другой жизни они были братьями.

Когда Бенджи вошел в маленький и тесный магазин лекарственных трав на площади Санта Крус в китайском квартале, мистер Ту как раз продал тоненькую бутылочку змеиного мускуса молодой индианке в золотисто-белом сари. Мистер Ту, маленький седовласый мужчина с пухлыми щеками и чувственным лицом, бросил взгляд на Бенджи прежде, чем дать женщине сдачу.

Повернувшись спиной к стойке, Бенджи подошел к низкой полке, заполненной пузырьками различных размеров, форм и цветов. Его внимание привлек зеленый сосуд с надписью «Порошок ящерицы». Он наклонился, поднял его и стал изучать наклейку. Когда индианка покинула магазин, Бенджи положил сосуд на место и медленно повернулся к мистеру Ту. Поправив темные очки, он подошел к стойке.

Положив пиджак возле кассового аппарата, он опустил чемодан на пол и сказал на кантонском диалекте:

– Я хочу купить оружие.

Мистер Ту, настоящее имя которого было Юань Сэнь, покачал головой.

– У меня нет оружия. Я торгую лекарственными травами. Назови любую, и я ее тебе достану.

– Неправду говоришь, старик, – Бенджи не был расположен к пустой болтовне. Он был уставшим и голодным. Спина его немного побаливала в месте ранения, хотя Тодд сказал, что рана заживет хорошо. Чем раньше он завершит свое дело здесь, тем лучше. У мистера Ту есть оружие, и Бенджи заставит старика продать его, даже если для этого придется сломать ему руку.

Он посмотрел в сторону, потом на мистера Ту.

– Послушай меня, старик. Счетчик включен, понимаешь? Я тороплюсь, и не надо морочить мне голову. Ты продаешь оружие. Ты знаешь это, и я знаю это. Оно предназначено для хороших людей. Для тех людей, которых знаем мы оба. Сейчас либо ты меня поведешь вниз, либо я сам туда спущусь. Только попытайся меня остановить, и я засуну одну из твоих бутылок тебе в задницу. Ты меня понял?

Мистер Ту и бровью не повел. Лицо его осталось спокойным и бесстрастным, словно Бенджи был не более чем шаловливый щенок.

– Не всегда полезно торопить события, – сказал он.

– Не всегда полезно заставлять меня ждать. Покажи мне, что у тебя есть.

– Ты сказал, что знаешь людей, которым я продавал оружие.

Бенджи начинала надоедать эта игра. Пришло время расставить точки над "и".

– В прошлом году ты продал браунинги Сэму Лиу и Питеру Чэню. Ты запросил за каждый по пятьсот долларов.

Мистер Ту вздохнул и поднес руки к губам. Затем, покусывая кончики указательных пальцев, стал рассматривать Бенджи из-под почти сомкнутых век. Через какое-то время он вышел из-за стойки со сложенными за спиной руками и медленно пошел в заднюю часть магазина.

У толстой металлической двери он сунул руку под рубашку, достал ключ, висевший на шее на длинной золотой цепочке, повернулся и посмотрел на Бенджи. Ухмыльнувшись, подросток последовал за ним.

* * *

Было почти два часа пополудни, когда Чарльз Суй поднял трубку сотового телефона в подвале своего роскошного дома, бывшего августинского монастыря в парке Форбеса, богатейшем пригороде Манилы.

Суй, худощавый, молодой элегантного вида мужчина, был поглощен исполнением Вагнера на органе, сконструированном специально для него. Уникальный инструмент был уменьшенной копией знаменитого бамбукового органа, находящегося в церкви Лас Пинас, построенной двести лет назад неподалеку от Манилы, Суй исполнял музыку так же, как играл в теннис – усердно, но без чувства.

Свои обязанности в Триаде он выполнял с той же беспощадной решительностью. Он не думал о других, дорожил своим уединением и фанатично накапливал богатство. В конце концов он был сыном легендарной личности Триады и крестным сыном Черного Генерала – причины, достаточные для того, чтобы обладать чертовским честолюбием.

Он любил интриги и заговоры, с помощью которых выводил из игры своих соперников и партнеров. Мнительный и подозрительный, он не доверял ни Стошаговым Змеям, ни членам собственной семьи. Это, однако, не мешало ему требовать от них послушания и испытывать горькое разочарование, когда они не выполняли это требование. Суй легко впадал в гнев по малейшему поводу; те, кто подводил его и не справлялся со своим делом, сталкивались с его бесконечной ненавистью.

Телефонный звонок в подвал, прервавший арию из «Парсифаля», был от Юань Сэня. Обычное, вызванное действием наркотиков, спокойствие мистера Ту не могло скрыть раздражения в его голосе. Он хотел знать, почему его не предупредили заранее, что Триада пошлет одного из своих юных гангстеров покупать оружие.

– Обычно меня предупреждают, когда ваши молодые головорезы приходят ко мне, – сказал он. – Я должен знать, с кем имею дело. Я настаиваю на этом.

Три раза в неделю ровно в полдень Чарльз Суй покидал свой манильский офис по операциям с недвижимостью, возвращался домой, съедал приготовленный двенадцатилетней женой вегетарианский обед и затем ровно сорок пять минут играл на органе. Когда он исполнял музыку, беспокоить его можно было только в экстренных ситуациях. Очевидно, жена сочла звонок жалующегося и ноющего мистера Ту экстренным случаем. Да, Суй женился на женщине, не способной рассуждать здраво.

Большую часть своей жизни торговец травами продавал чудодейственные масла, дьявольские свечи и любовные зелья. Затем, десять лет назад, он унаследовал маленький бизнес по торговле оружием от своего старшего брата, которого застрелила мусульманка, вдова его неудачливого клиента. Муж ее купил дорогой пистолет, который однажды дал осечку, стоившую ему жизни. Безутешная вдова, приобрела где-то другой пистолет, давший Юань Сэню дополнительный источник доходов и прозвище «мистер Ту».

Однако занимаясь своим новым бизнесом, он постоянно опасался, что о нем донесут полиции, что его ограбят или убьют, как и его брата, если он продаст оружие нехорошим людям. Чтобы избежать этих неприятностей, он предпочитал продавать оружие тем, кого знал, и кого ему рекомендовали надежные люди.

– Вы должны заранее сообщать мне, когда собираетесь прислать своих ребят, – сказал мистер Ту Чарльзу Сую. – Вы пренебрегли обычной процедурой, и это меня встревожило. Значит ли это, что мне теперь следует опасаться ваших юных душегубов? Тот, которого вы прислали сегодня, был настоящий маленький император.

Суй раздраженно сказал:

– Ты что, спятил? Я никого не посылал к тебе.

О чем, черт возьми, болтает этот несчастный наркоман?

Ну конечно. Никто не говорил этому старому хрычу, что мы уже не используем Зеленых Орлов. Члены банды узнали о том, что Линь Пао замыслил убить их, и теперь прячутся или ищут безопасное убежище. Двоих обнаружили и казнили. Но самый опасный из них, их вожак Бенджи Лок Нэйнь по-прежнему гулял на свободе.

Неужели юный приятель Бенджи действительно одолел Айвана Ху в схватке? Суй считал эти слухи вздорной выдумкой, поскольку Ху был мастером боевых искусств и законченным убийцей. Как мог его одолеть какой-то мальчик?

Между тем Чарльза Суя волновали гораздо более серьезные проблемы, чем вечно расслабленный мистер Ту. Американский репортер Фрэнк ДиПалма должен был приехать этим вечером в Манилу. Из того, что ДиПалму видели в Нью-Йорке с Мартином Мэки, Суй решил, что американец приезжает для того, чтобы расследовать смерть крестницы Мэки, Анхелы Рамос.

Суй тут же проникся беспредельной ненавистью к Леону Баколоду, безмозглому поджигателю, которого нанял убить Анхелу Рамос. Оставив свои проклятые часы на месте пожара, Баколод поставил Суя в очень рискованное положение. Если власти захотят, они легко смогут добраться до Суя через часы и Баколода. К счастью, пока они этого не захотели.

Полицейский, входивший в Триаду, сказал, что часы, возможно, были украдены карлицей-проституткой Хузияной де Вегой, проживающей с Баколодом в трущобе китайского квартала. Она недавно вернулась после поездки по островам, и ее сразу взяли под стражу для допроса. Баколод с ней не вернулся. По-видимому, он чувствовал, что Суй собирается наказать его за плохо сделанную работу.

Как и следовало ожидать, де Вега отрицала, что украла эти часы. Отрицала она и то, что знает местонахождение Баколода. Этим утром полицейские отпустили ее: видимо, их удовлетворила та полуправда, что она рассказала им о Баколоде. Однако Суй держал ее под круглосуточным наблюдением. Когда он будет знать точно, что полицейские оставили ее в покое, он велит привести эту маленькую проститутку к себе и устроит ей жестокий, а может, и кровавый допрос, чтобы выяснить, где прячется Баколод.

Он сказал мистеру Ту:

– Я не посылал к тебе никакого парня и не собираюсь делать этого в ближайшем будущем.

Торговец травами упорствовал:

– Я уверен, это был один из ваших. На бандитов у меня глаз наметан. Он назвал имена нескольких членов банды, тех юнцов, которых вы присылали ко мне раньше. Важный, как индюк, и любит командовать. Потребовал, чтобы я показывал ему только «узи». Ничего другого, только «узи».

Чарльз Суй резко повернулся на скамье.

– "Узи"?

– Вот именно. Я заметил у него чертовски много денег в кошельке на поясе, таком же, как у многих других ваших юных головорезов. В будущем предупреждайте меня о приходе этих ребят. Я должен знать заранее.

Суй закрыл глаза.

– Его имя. Он назвал свое имя?

– Какое это имеет значение?

Суй вскочил на ноги с трубкой в руке.

– Послушай, старик. Он назвал свое имя?

Что-то в голосе главаря Триады напугало Юань Сэня. Неожиданно мистер Ту заговорил более почтительно.

– Нет, он показался мне очень осторожным.

– В какой гостинице он остановился?

– Я не знаю.

– Подумай хорошо, старик. Брось свои опиумные галлюцинации и расскажи мне об этом парне. Если ты этого не сделаешь, то не доживешь до завтра. Я тебя еще раз прошу, расскажи мне об этом парне.

Мистер Ту на мгновение замолчал и затем кротко заговорил:

– Я думаю, он приехал из Америки. Он разговаривал на кантонском диалекте с легким американским акцентом, из кармана его пиджака торчал билет американской авиалинии.

– Опиши его мне.

Пока мистер Ту вспоминал, как выглядит мальчик, которому он продал «узи», Чарльз Суй хранил молчание, и в тишине мистер Ту подумал, что крестник Черного Генерала никогда не повторяет своих приказов.

– Он юный, – сказал торговец травами. – Довольно симпатичный. Я бы сказал, он прирожденный лидер.

Чарльз Суй поблагодарил мистера Ту и сразу положил трубку. Затем позвонил в офис и сказал, что сегодня не вернется. Жене и слугам он велел не беспокоить его до особого распоряжения. Ему нужно было время, чтобы подумать.

И вечером, когда он узнал, что де Вега собирается в отель, где поселился ДиПалма, фрагменты головоломки в голове Чарльза Суя сами сложились в ясную картину. Карлица-проститутка и Бенджи Лок Нэйнь, парень, который купил «узи» у мистера Ту, собираются выдать его этому американцу. Де Вега расскажет ему правду о пожаре и смерти сорока пяти женщин. А Бенджи, который хочет отомстить Черному Генералу за предательство, выведет ДиПалму на Чарльза Суя.

Суй приказал своим людям следовать за Хузияной де Вегой и допросить ее и ДиПалму. Допрашивать их будут вместе и сурово, сравнивая затем их ответы. От проститутки они должны узнать местонахождение Леона Баколода, от американца – местонахождение Бенджи Лок Нэйня, поскольку их одновременное присутствие в Маниле, по мнению Чарльза Суй, не могло быть простым совпадением.

Самое главное – это заставить ДиПалму рассказать, что он знает о смерти Анхелы Рамос.

После этого американец и проститутка будут казнены.

13

Манила

Трое китайцев последовали за ДиПалмой из прихожей его номера в просторную и шикарную гостиную. Двое из них держали его под прицелом своих пистолетов.

Все китайцы были в цветастых рубашках, которые ДиПалма уже видел на филиппинских мужчинах. Пистолеты у двоих были «магнумами» 22-го калибра с глушителями. Один был в руке тощего подростка, чей немигающий взгляд действовал ДиПалме на нервы. Старший, дюжий юноша с толстой шеей, глубоко посаженными глазами и несколькими золотыми передними зубами, был без оружия, зато все время ухмылялся.

Что касается Хузияны де Веги, то ДиПалма решил, что рост ее от трех до четырех футов. У нее была большая голова, запавшая переносица и короткие волосатые руки. На ней было желтое шелковое платье, такого же цвета туфли на высоком каблуке, темные очки и белая фетровая шляпа с широкими полями. С маленького плеча свисала белая украшенная бисером сумочка.

ДиПалма испытывал странное чувство, глядя на платье Хузияны де Веги. Где-то он уже видел нечто подобное, но где? И тут его осенило – Рита Хейворт в «Шанхайской леди». Вот где он видел такой наряд. Он вспомнил очень плохую шутку. Лучше любить маленького человека, чем никогда не любить высокого. Боже.

Он услышал стук и голос Федерико, и когда открыл дверь, за Федерико и Хузияной де Вегой в его номер ввалились три китайца. Что, черт возьми, здесь происходит? ДиПалма посмотрел на Федерико, тот отвернулся. Потом он увидел пистолеты с глушителями и похолодел. Живот пронзила острая боль, и ладони покрылись потом.

Наемные убийцы. Стрелки. Неожиданно злость в душе ДиПалмы пересилила страх. Черт возьми, он слишком недолго находится в этой стране, чтобы успеть кому-то надоесть. Чарли-Снейк не терял времени даром. Кем еще могут быть эти ребята, если не людьми Снейка?

А может, это всего лишь грабители, решившие поживиться за счет американца, подумал ДиПалма. Может, в отеле просто плохо работает служба безопасности, что вполне вероятно в Маниле. Может, он сумеет отделаться от них, расставшись с несколькими баксами, кредитными карточками и часами «Роллекс», подаренными ему компанией при подписании нового контракта?

Грабители не таскают за собой свидетелей. Кроме того случая, когда им нужно их убрать. «Магнумы» 22-го калибра с глушителями говорили о том, что китайцы собирались отправить ДиПалму на тот свет. Хузияне де Веге и Федерико, судя по всему, тоже не была суждена долгая жизнь.

ДиПалма пошел из прихожей в гостиную, тяжело опираясь на трость, пусть думают, что он совсем беспомощен. Пусть думают, что он не представляет для них никакой угрозы, а он тем временем будет ждать своего шанса, если, конечно, ему его предоставят.

Шанс появился столь быстро, что он едва не упустил его.

В гостиной Толстая Шея сплюнул на безукоризненно чистый серый ковер и на сносном английском спросил ДиПалму, один ли он в номере. Не дожидаясь ответа, он рявкнул приказ по-китайски, и самый молодой стрелок бросился осматривать номер. Еще один приказ – и второй стрелок, худой, лысеющий мужчина с треугольником черных, как смоль, волос на лбу подошел к ДиПалме и прижал дуло своего «магнума» к левой стороне его шеи. Ухмылка Толстой Шеи стала еще более заметной. Прижатый к шее пистолет смутил ДиПалму, и совершенно лишил мужества Федерико. Старший коридорный начал жалобно упрашивать китайца сохранить ему жизнь, вспомнив тринадцать детей и старого отца, который ослеп от диабета и тоже находился на иждивении Федерико.

Затем очередь дошла до Хузияны де Вега. Захныкав, она протянула руки к Толстой Шее. Сама Рита Хейворт не сыграла бы лучше.

– Прошу вас. У меня не в порядке щитовидка. У меня началось сердцебиение. Мне нужно принять лекарство, – она открыла сумочку.

Взволнованный Федерико, продолжая умолять сохранить ему жизнь, в порыве чувств дотронулся до Толстой Шеи, чем вывел того из себя. Он швырнул старшего коридорного на Хузияну де Вегу; от толчка маленькая проститутка налетела на бамбуковый столик. Ее сумочка упала, драгоценности разлетелись по полу: кольца, браслеты, цепочки, ожерелья, гребни с драгоценными камнями, серьги – необходимые при ее ремесле и с виду все подлинное.

Продолжая хныкать, проститутка принялась собирать свои сокровища. Между тем, Толстая Шея и второй стрелок, как завороженные, глядели на драгоценности. Они не поняли, что драгоценности фальшивые. Глаза их загорелись от мысли завладеть такими богатствами. На мгновение о ДиПалме забыли.

Он начал со стрелка.

Быстро отведя пистолет от своей шеи, ДиПалма ударил стрелка локтем в лицо и затем нанес ему удар тростью по горлу. Голова его дернулась, он опустился на колени, захлебываясь собственной кровью.

Толстая Шея оторвал взгляд от драгоценностей, оценил ситуацию и мгновенно сунул руку под рубашку. Он уже выхватывал пистолет, когда ДиПалма наотмашь ударил его тростью по локтю, раздробив кость. Вскрикнув, китаец уронил автоматический кольт 45-го калибра.

Толстая Шея схватился за разбитый локоть, заскрежетал зубами и закрыл глаза, и тогда ДиПалма стукнул его тростью по лбу. Толстая Шея, потеряв сознание, повалился спиной на ковер.

Хузияна де Вега визжала: Федерико усугублял шум тем, что беспрестанно повторял имя Иисуса.

Шум привлек внимание третьего, юного стрелка, который бегом вернулся в гостиную. Не понимая, что происходит, он остановился у открытых створчатых дверей, ведущих на балкон, и три секунды помедлил, раздумывая. Заметив движение, он быстро поднял пистолет и выстрелил раньше, чем успел разглядеть цель.

Его мишенями стали Хузияна де Вега и Федерико, бегущие в направлении прихожей. Федерико уже был в прихожей и исчез из виду в тот момент, когда пуля влепилась в стену как раз там, где только что находилась его голова. Хузияна на своих коротких и кривых ногах не могла угнаться за ним. Стрелок опустил ствол «магнума» и три раза выстрелил в нее.

В двадцати шагах от него ДиПалма упал на одно колено, схватил с пола «магнум» с глушителем, и, целясь в туловище парня, выпустил три пули. Все три угодили в цель, и стрелок повалился на балкон.

Продолжая держать лежавших мужчин под прицелом, ДиПалма встал и подошел к нему. Сел на корточки и попытался прощупать на шее пульс. Пульса не было. Он осмотрел двух других китайцев. Второй стрелок был мертв: изо рта его продолжала течь кровь. Толстая Шея, однако, еще дышал.

Хузияне де Вега не повезло. Две из трех выпущенных в нее пуль прошли мимо: одна разбила зеркало на стене, вторая проделала отверстие в неплохо изготовленной копии испанского барочного стола. Третья же пробила маленькую темную дырочку в белой фетровой шляпе Хузияны, застряв где-то в основании ее черепа. Маленькой проститутке больше не придется ублажать клиентов в этой жизни.

Что касается Федерико, то открытая дверь номера подсказала ДиПалме, что старый коридорный еще посводничает какое-то время.

ДиПалма закрыл дверь, вернулся в гостиную и позвонил в отдел безопасности отеля. Положив трубку, он вышел на балкон и стал смотреть на темнеющее небо. Чтобы руки не дрожали, ему пришлось схватиться за кованые железные перила.

14

Манила

В течение двух дней после смерти Хузияны де Вега убитый горем Баколод сидел нагишом в ванной своей дешевой меблированной квартиры неподалеку от Филиппинского университета и пил ром прямо из бутылки. Его одиночество нарушал только установленный на унитазе портативный черно-белый телевизор.

Потрясенный и оцепеневший от горя Баколод пытался осмыслить свою утрату, но убедившись, что страдание не делает его мудрее, решил напиться до потери сознания. Боль его была безграничной.

Просыпаясь, он принимался рыдать, биться головой о покрытую кафелем стену и звать Хузияну.

Смерть Хузи принесла ему не только душевное, но и физическое страдание. Когда он услышал эту новость, на него напал приступ адской головной боли; он почувствовал также острую боль в ногах, а позвоночник его так окостенел, что любой наклон или поворот вызывали мучительную боль. Сердце билось с умопомрачительной скоростью, а потом, казалось, совсем перестало стучать. Хузи. Как он будет жить без нее?

Он черпал в этой замечательной женщине силы. Она была дерзкой и отчаянной в те моменты, когда Баколод испытывал чувство страха и неуверенности. Она жила, наряжалась и любила в свое удовольствие, никогда не задумываясь над тем, что может кого-то огорчить или обидеть. Ее сексуальная энергия была неудержимой; она открыла ему неизведанную страну наслаждений. Хузи была женщиной действия, всегда готовой покорять новые миры.

Чрезмерно чувствительный из-за своих недугов и недостатка образования, Баколод, словно раненая птица, нуждался в защите Хузи. И если на первых порах его огорчало то, что она занималась проституцией, то со временем он смирился с этим, главным образом, потому, что у него не было другого выбора. «Ты живешь со мной, – говорила она Баколоду, – а не я с тобой».

«Никогда не спрашивай меня, почему я занимаюсь проституцией, – объясняла она. – Я делаю это, потому что это единственная игра, в которую стоит играть, и потому что я хорошо играю».

Во время последнего проведенного ими вместе отпуска Баколод нашел в себе смелость признаться, что случайно оставил часы, что она подарила ему, на месте пожара на заводе Талтекс. Он зря беспокоился, что она рассердится. Она все поняла, все простила и даже пыталась его утешить.

Когда Баколод сказал, что Чарльз Суй убьет его за этот промах, Хузи заявила: «Я не дам тебя в обиду. Мы вместе будем иметь дело с Чарли-Снейком». С засунутым в рот большим пальцем Баколод опустил голову ей на колени и улыбнулся. Таких, как Хузи, больше нет во всем мире. И не будет.

Это она посоветовала ему уехать в Кезон-сити неподалеку от Манилы и поселиться возле Филиппинского университета. Рядом с кампусом, одним из самых красивых в Азии, было много недорогих меблированных квартир. Баколод со своим кукольным личиком вполне сошел за студента.

Он не должен был звонить ей. Хузи сама звонила ему через день, ближе к вечеру, и всегда от своих клиентов. Недели через две они найдут ему новое место. «А пока, – сказала она, – побудь в обществе этой мелюзги, которая считает, что она умнее всех нас».

Ему даже нельзя было участвовать в похоронах Хузи, организованных ее теткой, тоже проституткой, недавно ушедшей на заслуженный отдых. Сделанные Баколодом звонки подтвердили его подозрения: Чарльз Суй действительно разыскивает его и пошлет своих людей на похороны. Как бы то ни было, ситуация усложнилась. Теперь у Суя были часы Баколода. Он взял их у манильских полицейских, конфисковавших их, в свою очередь, у американца Фрэнка ДиПалмы.

ДиПалма. Баколод сгорал от ненависти к этому человеку. Одно его имя заставляло его лицо исказиться в страшную маску. Если бы не ДиПалма, Хузи была бы жива. Ненависть Баколода к ДиПалме была так велика, что грозила вытеснить все другие чувства.

Его болезненное, искаженное горем и алкоголем сознание отказывалось воспринимать сообщения в газетах и по телевидению о смерти Хузи. Проститутка убита грабителями во время свидания в отеле с американским журналистом. Чушь собачья. Ее убили потому, что ДиПалма пытался с ее помощью добраться до Баколода.

У поджигателя было чутье на ложь. Разве в прессе не сообщили, что ДиПалма работает на американскую телекомпанию, которой владеет Нельсон Берлин? Тот самый Берлин, которому был выгоден пожар на заводе компании Талтекс Индастриз. Баколод из всего этого мог сделать только один вывод: против него замышляют заговор. Двое американцев и Чарли-Снейк хотят заставить его замолчать навеки, чтобы он никому не рассказал о пожаре.

Что ж, Баколоду остается только одно. Он должен убить ДиПалму. Даже если это будет последним делом Баколода на этой земле, он все равно уничтожит человека, из-за которого убили Хузи. ДиПалма признался в убийстве двух людей Суя, но отрицал, что это он убил Хузи.

Вы лжете, чертов мистер ДиПалма, подумал Баколод. Двое мужчин убиты, у третьего проломан череп, убита Хузи и только ДиПалма цел и невредим. ДиПалма, который признался, что пригласил Хузи потому, что, как он выразился, работал над материалом. Такова правда по мистеру ДиПалме. Ладно, пусть говорит, что хочет. Баколод и так все знает.

Сидя в ванне, Баколод глотнул еще рома и положил почти опустевшую бутылку на дно ванны между ног. Я знаю правду, прошептал он. Он все знал. ДиПалма был виноват в смерти Хузи, потому что она пошла к нему в номер на встречу. ДиПалма пригласил ее.

Баколода не интересовало, почему ДиПалма убил людей Суй. Он думал о Хузи и ни о ком другом.

Он допил ром, бросил пустую бутылку на пол и опустил руки. Он снова начал плакать. Хузи, я люблю тебя. Люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя.

Потом Баколод вспомнил о ДиПалме. Перегнувшись через край ванны, он поднял с пола зажигалку. Он покрутил зажигалку в своих грязных пальцах, откинул крышку и повернул колесико большим пальцем. Вспыхнуло пламя. Он хихикнул. Сам он не боялся огня, а вот ДиПалма наверняка испугается. Он заставит его испугаться. Баколод поклялся девой Марией, что сделает это.

* * *

В тот же вечер инспектор АБН Барри Оменс, невысокий сорокачетырехлетний ирландец с тяжелыми веками, вошел в прихожую номера в отеле и последовал за Тоддом в гостиную, обставленную в испанском стиле. Закуривая на ходу сигарету, он спросил себя, разумно ли он поступил, связавшись с этим Фрэнком ДиПалмой.

Грубо говоря, ДиПалма наломал дров. Филиппинская полиция задержала его в связи с тремя убийствами. Среди убитых была проститутка. Карлица-проститутка. Весьма странное совпадение.

Свидетель этих убийств, старший коридорный по имени Федерико Лорел отсутствовал и по этой причине не мог подтвердить показания ДиПалмы. Никто не знает, сможет ли ДиПалма доказать связь Линь Пао и Нельсона Берлина. Оменс был уверен в одном: то, что он связался с этим рискованным делом почти перед самым выходом на пенсию, может показаться некоторым людям неразумным, если не чертовски глупым.

В гостиной Тодд подвел его к золоченому венецианскому креслу, в которое он сел, погасил окурок в пепельнице на плетеном столике и посмотрел на сидящих перед ним трех китайских детей. Помощники Фрэнка. Должно быть, Фрэнк пошутил.

Двое азиатских мальчуганов и одна девочка. Никто из них еще не достиг возраста, когда можно голосовать, законно водить машину или ходить на фильмы для взрослых. Какого черта собирался ДиПалма делать с этой компанией? Или он решил выдвинуть свою кандидатуру на должность председателя студсовета? ДиПалма был из тех людей, кто может поджечь себе волосы, а затем пытается тушить огонь молотком.

Откинувшись в кресле, Оменс стал разглядывать одного из парней, который отвернулся от него. Оменс улыбнулся. Вот это да! Мистер Дурные Манеры собственной персоной. Бенджи Лок Нэйнь. Убийца с кукольным личиком, перевозчик наркотиков, телохранитель, вымогатель. Интересно, что у ДиПалмы общего с этим бесчувственным маленьким подонком?

И зачем ему девчонка? Она сидела в коричневом кожаном кресле и смотрела на Тодда такими глазами, словно это был Иисус, спустившийся на землю. Даже мистер Злодей, наш Бенджи, кажется, признавал тихого выдержанного Тодда старшим.

Оменс сказал Тодду:

– Твой отец не хотел, чтобы я говорил тебе много пи телефону. Как раз сейчас он сделался подозрительным. Но я не обвиняю его в этом. Но как я уже сказал, он в порядке. Сенатор Карекио сейчас добивается, чтобы его освободили, чтобы ты не беспокоился и продолжал действовать согласно плану. Он также передал, чтобы вы поддерживали со мной связь. Если копы не отпустят его через два дня, то вы, ребята, должны будете вернуться в Нью-Йорк. Он считает, что вам слишком опасно здесь оставаться.

Оменс ждал, что Тодд разгорячится, начнет уверять, что никуда не уедет без отца, будет спрашивать, что делать дальше. Однако последовало совсем другое. Тодд внимательно смотрел на Оменса несколько секунд, затем кивнул. Так поступить мог только хорошо контролирующий себя человек. Парень определенно умел держать себя в руках. Зачем же тогда Фрэнк предупредил его? Не говори с Тоддом свысока. Он не такой, как все мальчишки, совсем не такой.

– Я хочу поблагодарить вас за помощь, – сказал Тодд. – И я очень вам признателен за то, что вы навестили моего отца в полицейском управлении.

Оменс улыбнулся.

– Фрэнк мне сказал, что ты смышленый парень. Ты прав. Встречаться с твоим отцом сейчас довольно рискованно, тем более, если собираешься вскоре выйти в отставку и получать полную пенсию. Я сказал своему начальству, что Фрэнк хочет найти доказательство сотрудничества Линь Пао и Нельсона Берлина, и что он собирается поделиться с нами своими находками. Поэтому они не слишком меня бранили за то, что я с ним встречался. Но рано или поздно я должен буду представить что-то своим людям.

Тодд сказал:

– Сегодня мы встретимся с человеком, обладающим информацией, о которой вам говорил отец.

Оменс неторопливо закурил сигарету.

– Когда и где?

– Мы не знаем, – ответил Бенджи. – Этот парень хочет сам выбрать место и время. Он боится. Никому не доверяет. Говорит, либо встреча состоится на его условиях, либо вообще не состоится.

Оменс затянулся, выдохнул дым и сказал Тодду:

– Я думаю, вам лучше подумать над тем, как уехать отсюда без Фрэнка. Конечно, в конце концов, его отпустят, но я не рассчитываю, что это произойдет в ближайшее время. В дело вмешалось филиппинское правительство. Мне пришлось использовать кое-какие связи, чтобы встретиться и поговорить с Фрэнком. Остальное я узнал, наведя справки.

Оменс сказал, что правительство не хочет, чтобы иностранные корпорации отвернулись от Филиппин, и поэтому ведет собственную игру. Фрэнку не позволят причинить беспокойство транснациональным компаниям. Мартин Мэки пытался, да не получилось. Приятель Мэки, мистер ДиПалма, тоже, скорее всего, потерпит фиаско.

Тодд сказал:

– Я уверен, что именно поэтому никак не могут найти старшего коридорного отеля.

Оменс едва не выронил сигарету.

– Как ты узнал об этом? Это большой, большой секрет. Правительство спрятало Федерико Лорела, чтобы он не подкрепил версию Фрэнка. Оно не желает, чтобы упоминалась Триада, Линь Пао или другое, что может вывести на Нельсона Берлина. Как, черт побери, ты узнал о Лореле?

Тодд спросил:

– Вы разговаривали с уцелевшим китайцем, который ворвался в номер моего отца?

Оменс улыбнулся и покачал головой.

– Парень, ты никогда не думал о том, чтобы работать в нашем ведомстве, скажем, в отделе разведки? Этот китаец, которого Фрэнк огрел по котелку своей тростью, кажется, исчез из больницы. Его там и не зарегистрировали. И никто об этом не знает. В газетах и по телевидению сообщалось только о двух грабителях. О двух, а не о трех.

Тодд взглянул на Бенджи.

– Лорел скажет то, что ему велят сказать власти. Мы получим информацию о Линь Пао и Берлине, и тогда мнение властей не будет иметь значения.

Бенджи кивнул.

Действительно, необычный парень, подумал Оменс.

Послышался стук в дверь. Оменс видел, как Бенджи и Тодд обменялись взглядами, затем Бенджи подошел к белой кожаной софе и сел, положив руку за одну из подушек, Оменсу стало не по себе. Боже, пришла моя очередь участвовать в гостиничной перестрелке. Потом Тодд посмотрел на Бенджи и покачал головой. Бенджи расслабился, положил руки на колени и стал их разглядывать.

Оменс увидел, что Тодд прошел в прихожую, услышал звук открывающихся дверей. Потом двери закрылись, и через мгновение Тодд вернулся с белым конвертом в руке. Вскрыв его, он достал небольшой листок бумаги, прочитал, что на нем написано, и взглянул на Бенджи. Тот кивнул. Оменс не заметил, чтобы они обменялись какими-то знаками. Тодд положил лист обратно в конверт, а конверт в карман рубашки.

Затем, не обращая внимания на Оменса, Тодд заговорил с Бенджи и девчонкой на кантонском диалекте. Оменс, разумеется ни черта не понял, да и не мог понять. Когда Тодд закончил говорить, все трое ребят разошлись в разные стороны. Джоун пошла в спальню и вскоре вернулась, неся сумочку на длинном ремне. Бенджи вытащил из-под подушки «узи» и ушел в другую комнату. Вернулся он с сумкой, в светло-голубой рубашке с открытым воротом.

Тодд последовал за ним, держа в руке, как показалось Оменсу, «дипломат». У них все уже отработано. Каждый действует согласно заранее продуманному плану. По плану Тодда.

Он сказал:

– Это была записка от парня, с которым вы должны встретиться?

– Да, – ответил Тодд.

Оменс поднялся. Просить, чтобы они взяли его с собой, – бесполезно. Тодд не был похож на человека, которого можно уговорить делать то, чего он делать не хочет. К тому же там был еще Бенджи со своим «узи». Оменс сказал:

– Я бы хотел держать с вами связь. Когда вы вернетесь сюда?

Не ответив, Тодд пошел к выходу. Джоун торопливо последовала за ним.

Оменс повернулся к Бенджи, который надел рубашку, но не застегнул пуговицы на ней. Подросток сунул руку в сумку, достал пояс с кошельком и быстро направился к двери, на ходу надевая пояс.

Что же дальше, спросил себя Оменс и попытался задать Бенджи вопрос, который уже задавал Тодду.

– Когда вы вернетесь, ребята?

Бенджи даже не замедлил шагов.

– Мы не вернемся. Встретимся с этим парнем, возьмем у него то, что нужно, и поселимся в другом отеле.

– Но почему вы оставили свои вещи?

– Тодд сказал, что так все будут думать, что мы вернемся. В спальне лежат деньги. Оплатите счет.

Оплатить счет? Да пошел ты. Оменс бросился за Бенджи. У него было несколько вопросов к мистеру Злодею. В прихожей он остановился и зло ударил ногой по плинтусу. Черт. Слишком поздно. Дверь была открыта. Ребята были уже далеко.

* * *

Внизу, в вестибюле отеля сотрудник службы размещения, Педро Сизон, наблюдал, как Тодд, Бенджи и Джоун вышли из лифта и направились к выходу. Сизон, тщедушный узкоглазый филиппинец, продолжая наблюдать за подростками, поднял трубку и набрал номер сотового телефона в машине, припаркованной в квартале от отеля.

Когда на другом конце линии ответили, Сизон сказал:

– Бенджи и его друзья покинули отель, – он положил трубку и переключил свое внимание на итальянского виолончелиста и его любовника – двух молодых людей, впервые приехавших в Азию.

15

Манила. Китайское кладбище

Оно выглядело как обыкновенная небольшая тихая деревня с домами, деревьями, линиями электропередачи, садами и почтовыми ящиками. Можно было подумать, что находишься в жилом районе или тихом пригороде Манилы, но на самом деле это было китайское кладбище, и дома эти были самыми удивительными в мире могилами.

Эти обычные на вид дома с коврами, туалетами и кондиционерами предназначались исключительно для мертвых. В этих странных гробницах оставшиеся в живых принимали души умерших и делали все, чтобы угодить им. По воскресеньям приходили для того, чтобы пополнить запасы в холодильниках, сменить лампочки, принести свежие газеты и повесить чистую одежду в шкафы. Нередко живые садились там играть в маджонг, оставляя одно свободное место для покойного.

Через полтора часа после того, как Тодд, Бенджи и Джоун расстались с Барри Оменсом в отеле, они вышли из такси у входа на китайское кладбище. Трое охранников наблюдали, как они подошли к входу, Тодд попросил их позвать Альфредо Локсина.

Локсин, худощавый седеющий филиппинец, у которого не хватало нескольких передних зубов, был самым старым из охранников. Он назвал себя и получил конверт, который принесли Тодду в отель. Достав из конверта листок, Локсин несколько секунд смотрел на него, прищурившись, и затем кивнул. Спрятав в карман купюру достоинством в сто песо, которую Тодд предусмотрительно положил в конверт, охранник сказал:

– Да, эту записку написал я. Человек, с которым вы хотите встретиться, ждет вас. Пожалуйста, следуйте за мной.

Слегка сутулясь, Локсин повел их на почти опустевшее кладбище мимо безжизненных домов, изысканно разукрашенных буддистских и католических склепов, мимо елей и чахлых сосен. Все молчали. Джоун не отпускала руку Тодда и шла, повесив голову, словно боялась увидеть привидение. Бенджи шел последним: время от времени он оглядывался, радуясь тому, что еще светло и им не пришлось топать по этому мрачному месте в темноте.

В центре кладбища у двух храмов Дракона Локсин свернул направо и стал подниматься по бетонной дорожке, ведущей на вершину небольшого холма. На вершине он остановился у небольшого одноэтажного кирпичного дома, перед которым раскинулся узкий хорошо ухоженный сад. Они проделали этот путь молча, и им никто не встретился.

Бенджи, которому тишина начала действовать на нервы, спросил:

– Во имя всего святого, скажите, Гутанг здесь или нет?

Локсин ответил, раздраженно:

– Ты думаешь я привел вас сюда просто так? Думаешь, я сам пришел бы сюда просто так? – Чертыхаясь про себя, он пошел обратно к входу на кладбище. – Еще молоко на губах не обсохло, а они уже строят из себя бог весть кого.

Не сводя глаз с удаляющегося старика, Бенджи сказал:

– Я не доверяю людям, которые все время проводят с мертвецами. Что скажешь, Тодд? Думаешь, Гутанг здесь?

Тодд сделал шаг к дому и остановился.

– Он стоит у окна и смотрит в сад.

Бенджи посмотрел на небо.

– Высматривает нас, значит, – он шлепнул себя по щеке, убив москита. Москиты, влажность, транспортные пробки – Манила оставалась Манилой.

Бенджи сильно нервничал. Стоять на кладбище и думать об этом жестоком и опасном ублюдке Чарли-Снейке было не очень-то приятно. Нужно убираться отсюда подобру-поздорову.

Он взглянул на Джоун, которая была испугана еще больше, чем он и, как могла, старалась скрыть свой страх. Она была робкой девочкой с самыми темными волосами и самыми печальными глазами, которые он когда-либо видел. Бенджи находил ее очень привлекательной: в ней была некая прелесть, которой не хватало девушкам в больших городах. Глядя на нее, хотелось защитить ее от этого большого и ужасного мира. Относись к ней с уважением, сказал Тодд. Не обижай ее. Хорошо, что он еще не добавил: не пытайся ее трахнуть. Бенджи и так все понял.

Ей недавно исполнилось шестнадцать. Она была из Гаосюна, старейшего на Тайване города, и мечтала стать секретаршей. Месяц назад отец послал ее на север, в Тайбей, в школу, где готовили секретарей, которой руководил друг их семьи. Она собиралась жить у тетки и через четыре месяца вернуться домой.

Но приехав по указанному адресу, она обнаружила лишь пустой офис и троих мужчин, которые заставили ее, подписать бумагу, где значилось, что она должна Стошаговым Змеям довольно крупную сумму денег. Отец Джоун, владелец небольшого таксопарка, был картежником и сильно задолжал Триаде. Чтобы сохранить свою жизнь, он продал дочь своим кредиторам. Теперь его долг должна была погасить Джоун.

Чтобы расплатиться с долгами, она должна была работать в одном из публичных домов Триады в Нью-Йорке. Деньги, затраченные на ее переезд в Америку, и расходы на ее пребывание там также включались в сумму долга.

Она обожала Тодда, вызывая чувство ревности у Бенджи, который, впрочем, относился к этому довольно спокойно. Очевидно, ей нравилось обхаживать Тодда. Бенджи смотрел на нее, как на маленькую собачку Тодда, хотя вслух никогда не говорил об этом, что было весьма благоразумно с его стороны. Она готовила Тодду еду, гладила одежду, наполняла для него ванну и даже охраняла, когда он спал. Но они тоже не трахались. Тодд был поглощен делом, и все вокруг него тоже должны были думать только о деле.

Джоун была вежлива с Бенджи, но Тодд был ее господин и хозяин. Чего же еще было ждать? Она ведь была рабыней Тодда в другой жизни.

Бенджи, Тодд и Джоун Печальные Глазки. Трое близких людей, встретившихся после четырехсотлетней разлуки. Бенджи знал, что жизнь есть карма, а карму изменить невозможно. Когда он думал об этом, то всегда спрашивал себя, о чем могут разговаривать Тодд и Джоун. Они постоянно о чем-то шептались, и Бенджи чувствовал себя покинутым. Однажды, когда Тодд был один, он подошел к нему и спросил о его разговорах с Джоун.

Тодд ответил не сразу. Сейчас накостыляет мне за то, что сую нос не в свое дело, подумал Бенджи. Когда Тодд, в конце концов, заговорил, его ответ ошеломил Бенджи. «Скоро Джоун умрет. Я готовлю ее к смерти». Больше Бенджи этой темы не поднимал.

На кладбище Тодд постучал в дверь небольшого кирпичного дома, в котором их ждал Гутанг. Держа «узи» в одной руке, Бенджи стоял позади него, обозревая безлюдное кладбище. Когда дверь открылась, Бенджи поднял оружие и навел его на дом.

Неуверенный мужской голос произнес на английском:

– Я не вооружен. Входите.

Когда они вошли, Рауль Гутанг тихо закрыл за ними дверь и пошел в небольшую гостиную. Закрыв ставни, он указал им на круглый стол. Столовые приборы – тарелки, столовое серебро, оловянный подсвечник, свежесрезанные цветы – были сдвинуты в одну сторону, и половинка стола была свободной. Тодд и Джоун сели. Бенджи остался у окна, посмотрел сквозь ставни и затем повернулся к столу.

Гутанг подошел к камину, снял большой коричневый конверт с каминной полки, вернулся к столу и остановился в ожидании. Ему было за тридцать: худощавый, красивый филиппинец с черными волосами и усами, с высоким голосом. Левый глаз его дергался от тика, и он вытирал пот с лица и шеи зеленым платком. Трусит парень, подумал Бенджи.

Тодд положил на стол свою половину тысячедолларовой купюры и подвинул ее к Гутангу. Оператор компьютера бросил на стол перед Тоддом коричневый конверт и схватил оторванную половину купюры. У него дрожали руки, когда он вытащил бумажник, вынул из него свою половину купюры и совместил ее с той, что дал ему Тодд. Они сошлись. Он улыбнулся и посмотрел в сторону двери.

Бенджи сказал:

– Мы посмотрим, что у тебя в конверте, и потом ты сможешь уйти.

– Конечно, конечно, – согласился Гутанг, – только, пожалуйста, побыстрее.

Поставив свой портативный компьютер на стол, Тодд сказал:

– Это хорошо, что вы почтили свою жену таким замечательным домом. Мне очень жаль, что она умерла в столь молодом возрасте.

Гутанг кивнул.

– Она была китаянкой. Ее семья и я подумали, что, этот дом... – он замолк. – Откуда вам известно о моей жене?

Тодд поднял коричневый конверт.

– Она погибла в автомобильной катастрофе два года назад. Ее машина столкнулась с другой, которую вел пьяный водитель, при этом погиб и ваш единственный ребенок. Недавно вы вновь обручились.

Потрясенный Гутанг кивнул головой.

– Элизабет Куань. Мы с ней вместе работали в компьютерном центре завода Талтекс. Компания не поощряет связи между работниками, и поэтому мы держали наши отношения в секрете. Она была замечательной женщиной.

Его глаза наполнились слезами.

– Они набросились на нее. Насиловали и снимали фотографии. Мерзавцы.

Тодд сказал:

– Она хотела отомстить.

– Я просил ее забыть о мести, но она была очень гордой женщиной. Поэтому они убили ее. Не скажу, что я очень смелый человек, но я не мог оставить это убийство безнаказанным. Мистер Мэки думает, я делаю это из-за денег. Действительно, деньги для меня важны. Я собираюсь сразу же покинуть Филиппины. Но деньги для меня не главное. Вы меня понимаете?

– Да. Души твоей жены и невесты довольны тобой.

Гутанг улыбнулся сквозь слезы.

– Да, – прошептал он. – Они довольны. Спасибо, что сказали мне об этом. Мне нужно было услышать эти слова.

Тодд вытащил из конверта единственную дискету, заглянул в конверт и, не найдя ничего, внимательно посмотрел на флоппи-диск. Это был двухсторонний и двухканальный диск с высокой плотностью записи информации. Одна такая гибкая пластина способна вмещать огромное количество информации.

Открыв коробку с компьютером, он нажал на выключатель питания, опустил дискету в паз терминала и начал считывать данные. Гутанг подошел к столу и стал позади него. Он сказал:

– Вы сейчас видите некоторые компании, созданные Линь Пао и Нельсоном Берлином, чтобы «отмывать» деньги Пао. Некоторые из них представляют собой вполне законные предприятия, а другие – лишь вывеску, за которой они, вершат свои дела. Вы представляете, о чем я говорю?

Не отрывая глаз от экрана, Тодд кивнул.

– Мой отец был полицейским. Он часто обсуждал со мной эти вопросы. Конечно, он разберется в этом лучше меня, но я понимаю, о чем вы говорите.

– Линь Пао пользуется наличными, и эти наличные должны быть приемлемыми для банков прежде, чем их можно будет вложить в какое-то дело или тратить. И тут ему на помощь приходит Нельсон Берлин. Он отмывает деньги Пао. Он очищает их с тем, чтобы их можно было затем использовать в высшем свете.

– С помощью компании Талтекс? – спросил Тодд.

Гутанг нажал на клавишу, и на экране появилась новая страница.

– В этой части мира Берлин делает все через Талтекс, – сказал он. – Пользуется своими отелями в Азии. Пользуется банками, где имеет личные и коммерческие счета. Иногда он смешивает деньги Пао со своими и переводит их из банка в Маниле в банки в Европе и Латинской Америке. После таких перемещений деньги Пао оказываются чистыми.

Бенджи сказал:

– Последний раз я перевозил деньги для Пао в Панаму. Тот коп, которого недавно арестовали, ван Рутен, должен был доставить туда деньги, но не доставил, потому что пустился в загул. Мне кажется, мистер Берлин мало чем отличается от нас, тупоголовых китайцев, которые ишачат на Линь Пао.

Гутанг похлопал Тодда па плечу и указал на монитор.

– Сейчас на экране компания, занимающаяся операциями с недвижимостью, в которой участвует Берлин. Ей руководит Чарльз Суй, представитель Линь Пао в этой части Азии. Она занимается строительством и сдачей в аренду зданий во многих странах. Компания эта также помогает Пао получать деньги за наркотики и оружие, впрочем не только деньги – иногда ему платят нефтью, хлопком, оловом. Это еще один способ отмывания денег.

Гутанг указал на монитор.

– Вот этот человек – бразилец. Он живет в Рио-де-Жанейро и заведует отелями Берлина в Южной Америке. Линь Пао посылает ему незаконные деньги, а взамен получает изумруды.

Тодд сказал:

– Что это за список, касающийся цюрихских банков?

Гутанг улыбнулся.

– В нем указаны суммы денег, которые президент Маркос получал от Линь Пао и мистера Берлина. Филиппины – отличный источник дешевой рабочей силы – фактора, весьма важного для Берлина и других бизнесменов. У нас здесь также много японских компаний, эксплуатирующих наших людей. Боже, прости меня, что я помогал им делать это. Берлин давал взятки Маркосу через швейцарские банки, и тот в ответ делал так, чтобы у Берлина не было проблем с рабочей силой. Берлин также убедил Пао вкладывать деньги в политику.

Тодд вытащил дискету и выключил компьютер.

– Мой отец будет очень доволен этой информацией, – сказал он. – Благодарю вас, мистер Гутанг. Мы вас больше не задерживаем.

Гутанг оглядел небольшой дом.

– Моя жена была очень порядочная женщина. И Элизабет Куань тоже. Я потерял двух очень дорогих мне людей. Вы правы. Я почту их память, разоблачив Нельсона Берлина и Линь Пао. Пожалуйста, поблагодарите за деньги мистера Мартина Мэки. Тодд протянул руку.

– Я сделаю это, сэр.

– Вы настоящий джентльмен. Теперь я понимаю, почему ваш отец доверяет вам такие серьезные дела. Скажите ему, что очень многих женщин убили, чтобы сохранить эту информацию в тайне. Их души тоже жаждут отмщения.

– Я передам ему.

Они обменялись рукопожатиями. Потом Гутанг в последний раз оглядел маленький дом и ушел.

Бенджи закрыл за ним дверь, подошел к ближайшему окну и посмотрел сквозь закрытые ставни. Тодд, сидящий за столом, положил дискету обратно в конверт и отдал его Джоун, которая спрятала конверт в свою сумочку.

– Черт побери! – вдруг воскликнул Бенджи и повернулся к Тодду. – Четверо парней схватили внизу Рауля Гутанга. Я не уверен, но, кажется, это китайцы. Держу пари, что они люди Чарли Суя. Если они следили за ним, то заинтересуются нами. Если они следили за нами, то ему тоже не поздоровится. Я хочу сказать, кто, кроме Триады, может нами интересоваться?

Бенджи снова посмотрел в окно.

– Черт! Гутанг вырвался и почти сбежал от них, но они настигли и свалили его возле храмов Дракона. Боже, да они убьют его. Лупят парня руками и ногами. Бедняга. Он расскажет им о дискете – это точно. Он расскажет им все, что они захотят знать. Как, черт возьми, они нас обнаружили?

Взяв со стола медный подсвечник, Тодд закрыл глаза. Он стал беззвучно просить духов дома о прощении за то, что карма заставила его взять подсвечник и, таким образом, осквернить могилу.

Тодд открыл глаза и посмотрел на Бенджи и Джоун, которые внимательно следили за ним. Не сказав ни слова, он вышел из дома. Бенджи и Джоун поспешили за ним. Они прошли мимо сада и остановились на вершине холма. В сотне ярдов от них у подножья холма рядом с храмами Дракона четверо китайцев стояли над распростертым Раулем Гутангом.

Бенджи сказал:

– Мне кажется, нам нужно уносить отсюда ноги.

Тодд, внимательно глядя на четверых мужчин, покачал головой.

– Не сейчас. Мы не сможем убежать от них с Джоун. Наверняка они будут нас преследовать. Я хочу, чтобы все шло по моему сценарию.

Он торопливо объяснил Бенджи и Джоун, что они должны делать. В этот момент один из китайцев попытался поднять окровавленного Гутанга на ноги. Трое других, двое из которых были с обрезами, стали подниматься на холм, где стояли подростки.

Тодд повернулся и побежал. Бенджи и Джоун бросились за ним. Китайцы тоже побежали вверх по холму.

Тодд и вслед за ним Бенджи скрылись за небольшим домом. Джоун, которая бежала медленнее их, старалась не отставать. За домом, ниже по травянистому склону холма, росла густая живая изгородь. За изгородью стоял огромный серый мавзолей. За мавзолеем виднелись другие дома, построенные для мертвых.

К тому времени, как трое китайцев поднялись на холм, Тодд и Бенджи уже скрылись из виду, – видна была только девочка. Она старалась пробраться сквозь густой, достававший ей до пояса кустарник, который цеплялся за платье и мешал двигаться. С большим трудом ей удалось миновать изгородь, но не без потерь: она порвала платье, потеряла туфлю и поцарапала икры ног.

Присев она осмотрела свои ноги, а когда подняла глаза, увидела, что по направлению к ней бежит вооруженный бандит. Поднявшись, она сняла вторую туфлю, отбросила ее в сторону и побежала в сторону серого мавзолея. Бандит слышал, как она умоляла мальчишек, которые, видимо, были далеко впереди, не бросать ее.

Ее крики убедили преследователей, что они имеют дело со слабым и неумелым противником. Она первой поднимет лапки кверху, и тогда трем вооруженным мужчинам будут противостоять только двое мальчишек. Бой будет неравным.

Главарь бандитов, мужчина с бочкообразной грудной клеткой, в темных очках приказал отрезать и принести головы Бенджи и его приятеля. Еще надо будет найти компьютерный диск, который им дал Гутанг. Он только что признался в этом. Что касается девчонки, то главарь и его люди позабавятся с ней прежде, чем убить.

У подножия холма китайцы, подняв обрезы, начали пробираться сквозь кусты. Глядя на плачущую девчонку, главарь улыбнулся. Она еле плелась, казалось, вот-вот упадет. Своим несчастным видом она привлекала внимание бандитов.

Главарь первым миновал изгородь и первым встретил смерть. Он легко перепрыгнул через изгородь и ступил на выжженную солнцем траву, оказавшись спиной к Тодду, который лежал, спрятавшись в кустах. Тодд вскочил и огрел его по спине, так что тот, открыв рот, упал на колени. Второй удар размозжил ему череп, вызвав мгновенную смерть.

В нескольких футах от Тодда, вжавшись в землю, под кустами на спине лежал Бенджи. Палец был прижат к курку «узи» на его груди. Неожиданно нога в сандалии осторожно наступила ему на живот – еще один из людей Суя пробрался сквозь изгородь.

Бенджи выстрелил ему в лодыжку, китаец, замахав руками и ногами, подлетел в воздух и с криком упал на землю. Худой, зубастый, вонявший чесноком детина глухо ударился о землю слева от Бенджи. Продолжая кричать, он подтянул раненую ногу к груди, схватился за нее обеими руками и начал кататься по земле. Обрез валялся в нескольких футах от него, вне пределов досягаемости.

С «узи» в одной руке Бенджи поднялся на колени, прицелился ему в грудь и спустил курок.

Заело затвор.

Резкий щелчок сзади заставил Бенджи оглянуться. Увидев, что ему грозит, он содрогнулся, и голова у него закружилась. Щелкнул взведенный курок обреза, нацеленного ему в голову.

Третий мужчина, маленький, решительного вида, стоял посреди изгороди, прижимая обрез к бедру, и готовился выстрелить в Бенджи. Значит, погибнуть суждено не Джоун, а мне. Бенджи напрягся, ожидая выстрела.

Тодд среагировал мгновенно. Увидев грозящую Бенджи опасность, он, не раздумывая, швырнул в коротышку подсвечник, угодив ему в челюсть и лишив равновесия. Обрез упал в кусты. Ошеломленный от неожиданности и боли, китаец не удержался на ногах, упал на бок и заметался, пытаясь подняться.

Тут Бенджи впал в неистовство. Он дико закричал, вскочил и кинулся на человека, который чуть его не убил. Они сцепились и покатились по траве. Когда они перестали катиться, Бенджи оказался на своем враге. Оглушенный ударом подсвечника, коротышка не был в состоянии защищаться. Все его усилия не шли ни в какое сравнение с яростью Бенджи.

Оседлав грудь противника, Бенджи схватил его за уши и большими пальцами рук начал давить на глаза, пока пальцы не вошли в глазницы. Бенджи толкал их все глубже внутрь черепа и затем резко рванул наружу. Коротышка завопил и перестал вопить только тогда, когда Бенджи сломал ему шею.

Долго еще Бенджи, опустив голову, сидел возле трупа, и перед его глазами по-прежнему стоял нацеленный на него обрез. Рука легла ему на плечо, он поднял глаза и увидел, что на него внимательно смотрят Тодд и Джоун.

Тодд сказал:

– Одни живут, другие умирают – это карма.

Бенджи кивнул.

– Да, карма.

Он поднялся, взял «узи» и вслед за Тоддом и Джоун пошел с кладбища.

Позади них худой, зубастый китаец сел, продолжая сжимать свою изувеченную ногу, и стиснул зубы от невыносимой боли. Он должен был умереть, потому что Бенджи хотел убить его.

Жизнь его спас другой парень – тот, что помоложе. Не надо, сказал этот молоденький парень, настоящий воин не убивает беззащитного. Пусть живет. И Бенджи подчинился. Нехотя, но подчинился.

Что это за парень такой, который говорил о воинах, и которому даже упрямый Бенджи повиновался без слов? Уцелевший китаец смотрел вслед уходящим подросткам. Глаза его внимательно следили за Тоддом, пока тот не исчез из виду.

16

Манила

Время, проведенное Фрэнком ДиПалмой под стражей в манильской полиции лучше всего можно было описать словом «веселенькое».

Начать с того, что сотрудники безопасности отеля сочли его психом, угробившим двух китайцев, карлицу-проститутку и проломившим череп третьему китайцу. Разумеется, за таким злодеем нужно наблюдать. Через несколько минут в его номер ввалились шесть угрюмого вида филиппинцев в столь же угрюмых серых костюмах и белых кожаных туфлях и держали его под дулом пистолета, пока не прибыла полиция.

Огневая мощь полицейских – их было восемь в форме и шесть в штатском – была вполне достаточной для вторжения в Коста-Рику. Последовавшие за этим события заставили его пережить стыд, какого он не испытывал никогда прежде. Ему надели наручники и прогнали мимо бросавших любопытные взгляды постояльцев гостиницы в ожидавшую неподалеку дежурную полицейскую машину, которая отвезла его в полицейский участок на Римской площади возле манильского кафедрального собора.

Он вошел в участок под оглушительные звуки соборного органа. Один из детективов с гордостью поведал ему, что в этом органе четыре с половиной тысячи труб, что его привезли из Голландии, и что это самый большой орган в Азии. Сейчас моему пытливому уму только до твоего большого органа, подумал ДиПалма, в руки которого больно врезались наручники.

В полицейском участке его обыскали, предварительно заставив раздеться донага, что тоже было весьма унизительной процедурой. Видно было, что эти копы не потерпят никаких возражений со стороны ДиПалмы, и что его негодование по поводу обыска может только обозлить их. ДиПалма был американцем и репортером и за одну неделю мог заработать больше, чем они за десять лет. Уже одна эта мысль приводила его в расстройство и делала пребывание под стражей невыносимым.

Не стал он протестовать и тогда, когда ему не позволили связаться с кем-нибудь из внешнего мира. Никаких телефонных звонков родственникам, в американское посольство или в его телекомпанию. Не дали ему также права нанять адвоката или поговорить с журналистами. ДиПалме не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что его изолировали по воле того, кто хотел использовать события в номере отеля в своих интересах. Сам он не исключал возможности, что его убьют в заключении по приказу Линь Пао или филиппинских политических воротил, стремящихся сохранить транснациональные корпорации в стране.

Когда он спросил об обвинении, которое против него выдвигается, детектив Филарка, невысокий, словоохотливый филиппинец с тонкими усами сказал: «Мы сообщим вам, когда подготовим его». Еще один способ выиграть время, подумал ДиПалма. Что-то подсказывало ему, что не следует особенно рассчитывать на версию о самообороне.

Единственный свидетель, который мог помочь ему, Федерико, старший коридорный отеля, судя по всему, исчез. По крайней мере, насколько ДиПалме было известно, его не задерживали, и имя его не упоминалось при задержании ДиПалмы. У него был и другой сценарий развития событий: Федерико арестовали, чтобы он никому не давал показаний. Или Федерико уже мертв. В любом случае шансов на то, что он придет на помощь ДиПалме практически не было.

Свои первые часы в полицейском участке ДиПалма провел в комнате для допросов – в крошечной каморке без окон, с потрескавшимся потолком, металлическими складными стульями и грязной раковиной с протекающим краном. Как и во всех подобных комнатах, в этой стоял дух тоски, страха и безнадежности. Стены выглядели так, словно последний раз комнату красили в прошлом веке.

Он решил содействовать следствию. Отвечал на все вопросы и не пытался бравировать своим положением. Полицейские всего мира не любят, когда, им создают дополнительные трудности. Дерзкие парни в комнатах для допроса долго не выдерживают.

Пытаться обвести полицейских вокруг пальца ему не было никакого смысла. Им достаточно было обыскать его номер и почитать записи, касающиеся пожара на заводе Талтекс, Нельсона Берлина и Линь Пао, чтобы понять, зачем он приехал на Филиппины.

Он признался, что сам организовал встречу с Хузияной де Вегой, но целью его был отнюдь не секс. Он хотел расспросить ее о пожаре, в котором погибли десятки молодых женщин и среди них крестница его друга. ДиПалма думал, что мисс де Вега может иметь какие-либо соображения относительно того, кто организовал пожар. Позднее он вспомнит, что полицейские не требовали от него разъяснений. Либо это их не интересовало, либо они знали, почему ДиПалма связывает карлицу-проститутку с пожаром.

Как бы там ни было, его решение говорить правду оказалось правильным. Через двадцать минут после начала допроса ему показали украденные часы, найденные на месте пожара, которые ему дал Мартин Мэки. Их нашли в отеле, в номере ДиПалмы вместе с газетными вырезками, касающимися пожара, и записями о Нельсоне Берлине и Линь Пао. Полицейские, однако, не упомянули об этих записях, и эта оплошность не ускользнула от внимания ДиПалмы.

Его спросили, как к нему попали часы. Ему их дал Мартин Мэки, ответил ДиПалма. А как они оказались у инспектора Мэки? ДиПалма ничего не сказал. Он знал, кому Мэки дал за часы взятку. Говорливому Филарке, который теперь стоял среди других допрашивающих и глядел на ДиПалму нежным взглядом карих глаз.

ДиПалма сам не знал, почему не выдал Филарку. Этот болтливый ублюдок только ставил ему палки в колеса на допросе. Называйте это причудой. Или нежеланием доносить на копов вообще. ДиПалма только сказал: «Вам лучше спросить Мэки, откуда у него часы».

Пока ДиПалма раздумывал, правильно ли он поступил в отношении Филарки, в коридоре послышался какой-то шум. Мужчины со строгими, неприятными лицами пришли понаблюдать за ходом допроса. Двое из них были в белых смокингах и черных галстуках. Все трое выглядели как весьма важные особы, и на лицах их было выражение людей, не любящих, когда их беспокоят по вечерам. Они глядели на ДиПалму такими глазами, словно он был взбесившимся бультерьером.

ДиПалма решил, что они являются представителями каких-то крупных шишек в правительстве или в полицейском управлении и пришли сюда, чтобы позаботиться о защите интересов транснациональных корпораций. Четверых допрашивающих ДиПалму детективов, в том числе Филарку, вызвали в коридор для совещания с вновь прибывшими. Дверь закрыли, и ДиПалма остался один в комнате для допросов. Он начал приходить в уныние. И было от чего. Имея массу прекрасных связей, он не мог ни с кем связаться в данный момент.

Через несколько минут в комнату вошел Филарка, закрыл дверь и прислонился к ней.

– Хотите стакан воды? – спросил он.

ДиПалма погладил себя по животу.

– Желудок иногда меня беспокоит. Я был бы очень благодарен, если бы мне принесли минеральную воду.

– Мы заметили шрамы у вас на животе и ноге.

– В Гонконге я нарвался на неприятность, когда был еще полицейским.

Детектив осклабился.

– Кажется, этой неприятностью был дробовик.

– Вы правы.

– Вы в Гонконге встретились с инспектором Мэки?

– Он спас мне жизнь, когда я находился в Гонконге.

– И теперь вы возвращаете долг?

– Я всегда возвращаю долги.

Филарка провел по своим усикам тонкими смуглыми пальцами.

– Вы должны понимать, у нас такая работа. Полицейские должны подчиняться приказам.

– То же самое в моей стране. Хочешь чего-то добиться – пляши под дудку начальства.

Филарка кивнул.

– Да, – он оттолкнулся от двери и подошел к ДиПалме. – Вы долго были полицейским?

– Двадцать лет. Потом я вышел на пенсию.

– Нам говорили, вы удостоились многих наград за смелость.

– Такая у меня была работа. Я старался выполнять ее как можно, лучше.

Скрестив на груди руки, Филарка посмотрел на дверь и снова на ДиПалму.

– Вы хорошо пользуетесь палкой. Какая у вас подготовка?

– Кэндо, эскрима. Также немного занимаюсь чако.

Филарка осклабился.

– Чако. Где вы услышали это слово?

– От филиппинцев в Америке, которые обучали меня эскриме. Вы, ребята, лучше всех в мире деретесь с палками, но вы и без меня это знаете.

Чако – так филиппинцы называли нунчаки – оружие из двух соединенных веревкой или цепью палок из твердого дерева.

Филарка сказал:

– Я стал эскримадором в двенадцать лет. До сих пор практикуюсь раза два в неделю. Лет десять назад я решил, что достиг совершенства, и тогда мой дед вызвал меня на бой. Сейчас ему восемьдесят три. К тому времени он не прикасался к палкам более двадцати лет. Исколотил меня до синяков. Какие палки вы предпочитаете?

– Из ротанга. Они легкие и гибкие. Не длиннее, чем двадцать четыре дюйма.

– Да, двадцать четыре дюйма. Это хорошо. Можно, конечно, немного длиннее, но с палкой длиной двадцать четыре дюйма драться одно удовольствие.

Филарка снова посмотрел на дверь и затем на ДиПалму. Голос его был едва слышен, когда он сказал:

– Вас хотят перевезти в другое место. Вы меня понимаете?

ДиПалма ощутил беспокойство. Его могут так перевезти, что никто потом не сможет его найти. Это путешествие в никуда или Волшебное Таинственное Путешествие, как его называл бывший партнер ДиПалмы, было аферой, близкой сердцу полицейских повсюду.

Людей, находящихся под стражей или подозреваемых, перемещали из одного места в другое, туда и обратно, с тем, чтобы полностью исключить их контакт с внешним миром. ДиПалма сам несколько раз принимал в этом участие, чтобы выиграть время и собрать необходимые улики против преступника, обладающего слишком большим влиянием, чтобы свалить его иным способом.

ДиПалму не радовала перспектива, что с ним поступят таким же образом, тем более, что переезды могли плохо отразиться на его здоровье. Люди Триады, Нельсона Берлина или кто другой охотно потратят немного баксов на то, чтобы полицейские пристрелили его при попытке к бегству. Или он может просто исчезнуть в лабиринте тюрем предварительного и долгосрочного заключения, камер одиночного заключения и частных тюрем, о существовании которых никто не подозревает. Многое может произойти с ДиПалмой прежде, чем его, в конце концов, отыщут друзья. Необходимо было немедленно сообщить сенатору Карекио и Барри Оменсу о том, где он находится.

Он посмотрел на дверь. Остальные детективы и их важные гости должны было вот-вот войти в комнату. ДиПалма посмотрел Филарке в глаза и прошептал:

– Барри Оменс.

Филарка посмотрел на него пристальным взглядом, повернулся и пошел встречать своих приятелей. У двери он повернулся и заорал:

– Ты, безмозглый сукин сын! Нечего хвастать передо мной своим положением. Ты не в Америке. Ты в моей стране, и здесь мы устанавливаем правила, понял?

Это и есть ответ на мои два слова, подумал ДиПалма, потирая затылок. Значит, его надежды были напрасными.

Во время возобновившегося допроса особое внимание уделялось тому, что известно ДиПалме о пожаре. Трое вновь прибывших стояли у стены и спокойно наблюдали за происходящим, курили сигарету за сигаретой и временами шепотом обменивались мнениями. Через час один из троих выступил вперед с протянутой рукой, детектив без единого слова отдал ему пленку с записями допроса, и через несколько секунд троица отбыла. Измученный, охрипший ДиПалма так и не получил обещанной воды.

Филарка сказал правду. Незадолго до полуночи ДиПалме снова надели наручники и отвезли в полицейский участок на окраине трущоб Тондо. Его отделили от других заключенных, пьяниц, трансвеститов, карманных воров и проституток, которые проводили ночь в камерах для задержанных. ДиПалме предоставили отдельное помещение и персональное обслуживание.

Он провел ночь на полу небольшой комнаты на втором этаже, где хранилось снаряжение для разгона демонстрантов и старые шкафы для бумаг. Кто-то нашел для него старый, пахнущий мочой матрас и грязное одеяло. Ему также дали два вареных яйца и чашку тепловатого чая, что он в один миг проглотил с жадностью.

Подкрепившись, он лег спиной на матрас, вместо подушки положил под голову свернутое одеяло и расслабился. Начал думать о Джан и Тодде, не в силах поверить в то, что может их больше не увидеть. Он проехал полмира, чтобы защитить Джан и помочь Тодду уничтожить Линь Пао. Неужели он проделал весь этот путь только для того, чтобы встретить свою гибель?

Тодд сказал бы, что это карма, от которой не убежишь и не спрячешься даже за самыми высокими стенами. ДиПалма еще не подобрал слов, чтобы описать ситуацию, в которой оказался, но одно знал точно: стоит по уши в дерьме и очень нуждается в соломинке, чтобы через нее дышать.

Филарка был его последней надеждой на то, что ему удастся выбраться из этого дерьма. К несчастью, филиппинец больше думал о собственном благополучии, чем о добрых делах ради ближнего. Тушите свет, представление окончено, подумал ДиПалма.

Проснувшись утром, он увидел на полу возле матраса два вареных яйца и чай. Он поел и затем почти целый час читал два старых журнала, найденные им на шкафу. Чтение не принесло желанного покоя, и он решил сделать несколько упражнений на растяжку. Разогревшись он свернул журнал и, пользуясь им как палкой, проделал некоторые движения из эскримы. Закончил он тренировку весь в поту, но чувствовал себя почти как в молодые годы. Почти.

Его дважды выводили из комнаты. Один раз – в ванную, другой раз – на допрос. Допрос проводила новая группа – трое полицейских, которых он раньше не видел. Но все оставалось прежним: вопросы о пожаре, угрозы упрятать его в тюрьму за убийство проститутки и двух ее партнеров.

Прежним оставался и его стол: чай и вареные яйца были вполне съедобны, хотя и начинали ему надоедать. ДиПалма как раз очищал одно из двух поданных ему на обед яиц, когда поступил приказ. С наступлением темноты его должны были перевезти в другое место. Эта новость вызвала у него приступ подозрительности и начисто отбила аппетит.

Группа, допрашивавшая его последней, при поддержке вооруженных полицейских в форме сопровождала ДиПалму на втором этапе его путешествия в никуда. Колонна из трех машин, в одной из которых сидел ДиПалма, с бешеной скоростью мчалась по дорогам Манилы, не останавливаясь на красный свет, на какие-то дюймы избегая столкновения с другими машинами, и всю дорогу держала сидящего на заднем сиденье ДиПалму в напряжении. Не, украшало поездку и то, что изо рта сидевшего рядом с ДиПалмой полицейского несло так, словно он жевал собственные носки.

ДиПалма расслабился, когда убедился, что они не выехали за черту города: по крайней мере, его не собираются вывозить куда-нибудь в сельскую местность, чтобы всадить ему пулю в лоб. К тому же колонна путешествовала недолго. Через двадцать минут она остановилась перед полицейским участком напротив пиццерии «Шейки», что на Мабини-стрит. Сегодня ДиПалме повезло. Завтра – это уже другая история.

Его заставили – не очень вежливо – войти в полицейский участок; он едва не упал, когда кто-то толкнул его, – верный признак того, что везенью его приходит конец. Если они так с ним обращаются, значит им наплевать на то, кто он такой.

В участке ДиПалма с руками в наручниках за спиной в сопровождении полицейских, подгоняемый толчками, двигался по темному коридору к комнате, сквозь матовые стекла двери которой проникал свет. Один из полицейских прошел вперед и открыл дверь. Он посторонился, пропуская ДиПалму, руки которого, ободранные наручниками, кровоточили, он не удержался на ногах, упал на колени. Из-за стола мужской голос произнес:

– Снимите наручники.

В комнате находились с полдюжины человек: все внимательно глядели на небритого, нечесаного и очень раздраженного ДиПалму.

Среди них был Барри Оменс.

17

Манила

В номере отеля было совершенно темно. Растревоженный Тодд не мог заснуть, лежа на кровати, под окном, выходившим на мост Макартура. Ему казалось, он горит в огне, но еще через несколько мгновений его охватывал ледяной холод, заставлявший стучать зубами. Даже сердце его встрепенулось от холода.

Он знал, что с ним происходит, но был не в силах остановить это. Им завладевал дух самурая, который умер четыреста лет назад. Одновременно его охватил страх быть покоренным демоном Ики-ре. Порожденный злыми мыслями Ики-ре, этот злой дух, метался в поисках пристанища в чем-то столь же жестоком и коварном, как он сам. Страх Тодда только увеличивал растущую опасность.

На другой кровати возле двери, свернувшись калачиком под сиреневой простыней, крепко спала Джоун. Лицо ее было обращено к Тодду. Бенджи спал в соседней комнате. Через шесть часов им надо быть в манильском международном аэропорту, откуда в пять утра они вылетят в Нью-Йорк. Барри Оменс взял на себя заботу о билетах для них. Днем Тодд и его друзья встретились с инспектором АБН в ресторане возле вековых развалин форта Сантьяго, что на Адуана-стрит.

– Фрэнк хочет, чтобы вы все завтра покинули с ним Манилу, – сказал Оменс. – Билеты оплачивает его телекомпания. Вы получите их в кассе бронирования «Пан-Уорлд». Билеты выписаны на мое имя. Фрэнка выпускают при условии, что он немедленно покинет страну. Вот почему из полицейского участка его повезут прямо в аэропорт. Он будет находиться под стражей до самой посадки.

Бенджи сказал:

– А как же его багаж? Ему не нужно собрать вещи?

Оменс покачал головой.

– Копы сами соберут их и привезут в аэропорт. Если он не улетит утренним специальным рейсом, его ожидают неприятности. Они хотели выслать его из города еще вчера. Ему не дадут времени ни написать письмо, ни высморкаться. Бон вояж, гуд бай и ауфвидерзеен.

Оменс откинулся в кресле и начал вертеть в руке вилку; глаз его почти не было видно под большими нависшими веками.

– Ты пойми вот что, Тодд. Твой отец обладает большим влиянием, и есть люди, которые боятся его, как огня. Даже я удивился. Как только я узнал, где они его прячут, я сообщил в посольство. Боже, что тут началось. Не теряя ни минуты, они позвонили сенатору Карекио, и тот быстро сдвинул дело с мертвой точки. А я тем временем, – продолжал Оменс, – поехал в участок и стал требовать, чтобы мне немедленно устроили встречу с Фрэнком. Мы должны работать вместе, сказал я копам. А что это за совместная работа, когда вы задерживаете одного из моих парней? В этот момент появляется кто-то из посольства и начинает взволнованным голосом интересоваться, как там обращаются с Фрэнком. Позднее я узнал, что Карекио и вице-президент позвонили филиппинскому послу в Вашингтоне. Телекомпания Фрэнка подняла грандиозный шум. Мы начали действовать здесь, а приятели Фрэнка тем временем оказывали давление на филиппинские власти из Штатов. Это надо было видеть, поверьте.

Оменс бросил вилку на стол и ухмыльнулся.

– Никто не сравнится с твоим отцом в умении налаживать контакты. Никто. Поэтому он и стал великим копом. Он знает всех.

Тодд сказал:

– Вы так и не догадались, кто мог сообщить вам, где искать моего отца?

Оменс покачал головой.

– Два дня назад мне позвонила женщина, не назвавшая своего имени. Знаю только, что она была филиппинка. Сказала – и бросила трубку. Но я думаю, ей суфлировали. Кто-то стоял рядом и подсказывал, что ей говорить. И мне кажется, этот кто-то был полицейский.

Бенджи сказал:

– Почему вы так думаете?

– Для того, чтобы знать, что происходит с Фрэнком, нужно было находиться возле него. А это значит быть полицейским. Эта женщина лепетала что-то о том, что в шесть ноль-ноль утра его собираются перевезти в другое место и что его задержали, не предъявив обвинения. Так выражаться мог только полицейский.

Оменс посмотрел на Тодда.

– Он тебе рассказывал о какой-нибудь знакомой женщине в Маниле? О женщине, связанной с полицией, секретарше, например?

– Нет, не говорил.

– Я так и предполагал. Они не дали мне поговорить с Фрэнком наедине, и я не смог спросить его, кто звонил мне. Но у меня создалось впечатление, что он знает, кто сообщил мне о нем. Кстати, раз мы уже заговорили об информации, то как, ребята, у вас прошла вчерашняя встреча? Вы вчера так резко удрали из отеля, словно за вами гналась стая голодных волков.

Бенджи ухмыльнулся, но промолчал. Тодд сказал:

– Да, нормально.

Оменс попытался придать своему голосу небрежный тон.

– Ну, и что вам удалось получить?

– Очень важную информацию, – сказал Тодд. – Она ясно показывает, что мистер Берлин и Линь Пао связаны.

Оменс стал изучать ногти на своей правой руке.

– Господи, я бы все отдал, лишь бы возбудить дело против этих мерзавцев. Я пытаюсь уложить их в одну постель уже больше лет, чем вы живете на этой земле.

Оменс поднял глаза и увидел, что Тодд пристально смотрит на него. Инспектор АБН тревожно заерзал в кресле.

Мальчик сказал:

– Эту информацию мы должны передать моему отцу. Оменс пожал плечами и потянулся за вилкой.

– Ну, я же не прошу вас не подчиниться приказу. Я уважаю хороших солдат. Как бы там ни было, Фрэнк обещал мне, что мы с ним обязательно чего-нибудь добьемся, и мне этого достаточно.

Тодд указал на свернутую англоязычную газету, которую он положил на стол. Оменс махнул рукой.

– Чушь, – сказал он Тодду. – Раз телекомпания Фрэнка сообщила о его задержании, филиппинцы должны были дать свое объяснение этим событиям. Поэтому они сочинили сказку о том, что Фрэнк пригласил в свой номер женщину легкого поведения, и затем на него набросились трое воров. Они утверждают, что Фрэнка задержали только на короткое время для выяснения фактов. Да. Этого и следовало ожидать. Я хочу сказать, они готовы на все, лишь бы не причинить беспокойства иностранным бизнесменам.

Тодд сказал:

– Человека, который устроил пожар, еще не нашли?

– Его и не ищут, мой друг. Для местных властей дело прекращено. Поговаривают о каком-то подозреваемом, парне, который жил с покойной карлицей или проституткой, или черт знает кем она еще там была. Я думаю, Фрэнк хотел использовать ее, чтобы найти этого парня.

Тодд кивнул.

Оменс посмотрел на Бенджи.

– Вы, ребята, недалеко отсюда живете?

Бенджи усмехнулся.

– Вы опять за свое.

– Я так, просто спрашиваю.

Тодд сказал:

– Передайте отцу, я рад, что у него все нормально, и скорее хочу встретиться с ним. Спасибо вам за помощь отцу.

– Не забывайте о таинственной незнакомке или незнакомцах, которые мне позвонили. Если бы не они, кто знает, что могло быть с Фрэнком.

Оменс отпил пиво и посмотрел в окно на туристов, собиравшихся группой, чтобы посетить развалины форта Сантьяго. Чарли-Снейк времени даром не теряет: не успел ДиПалма поселиться в своем трехсотдолларовом номере, как его едва не прикончили люди Чарли.

С другой стороны, маленькому Тодду с его пронзительным, как луч лазера, взглядом, кажется, повезло. Вместе с этими выходцами из китайского квартала он сумел ускользнуть от людей Чарли-Снейка. Можно подумать, они были невидимыми. Они оставили Оменса, чтобы войти в контакт с неким человеком, который передал им нечто, связывающее Линь Пао с Нельсоном Берлином. Неужели это удалось им так просто сделать?

Оменс сказал:

– У вас не было никаких неприятностей, ребята? Я удивлен, что Чарли-Снейк не пытался завести с вами знакомство.

Бенджи ухмыльнулся.

– Он пытался.

Оменс поднял рыжие брови. Ему не терпелось услышать продолжение этой истории, и Бенджи уже хотел рассказать ему ее, но взгляд Тодда отбил у него эту охоту.

Тодд поднялся с кресла.

– Увидимся с вами завтра в аэропорту. Еще раз спасибо за вашу доброту.

Оменс со стаканом пива у рта наблюдал, как трое подростков вышли из ресторана и скрылись в толпе. Это было не просто сделать. Они попали в передрягу, но остались живыми. У них была схватка с головорезами Чарли-Снейка. Он был уверен в этом, как был уверен в том, что на Филиппинах водятся москиты, способные без труда умертвить индюка.

До встречи или после у ребят было столкновение с людьми Чарли-Снейка, и они выжили, чтобы рассказать правду о Нельсоне Берлине и Линь Пао. Бенджи уже собирался рассказать ему обо всем, но маленький Тодд уничтожил его одним своим взглядом. Ну и взгляд у мальчишки.

Оменс поймал себя на том, что побаивается сына ДиПалмы. Восемь против пяти, подумал он, что людей Чарли-Снейка он тоже заставил испугаться.

* * *

В номере Тодд дрожал, лежа на пропитанной потом простыне. Его стоны разбудили Джоун, которая набросила халат, вышла из комнаты и вернулась с Бенджи. Они стояли и смотрели на охваченного страхом Тодда, который сам не знал, спит он или бодрствует.

Вздрагивая, он подтянул колени к груди и вцепился руками в простыни. Глаза Джоун засверкали от слез, и она шагнула к нему, но Бенджи, борясь с охватывающим его страхом, поймал ее за руку и оттащил назад. Он знал, что сейчас должно произойти. Он медленно попятился от Тодда и потянул за собой Джоун.

Комната, проветриваемая лишь единственным вентилятором на потолке, вдруг наполнилась холодом. Холодный воздух заставил Бенджи и Джоун задрожать. Затем появился запах – запах гари, столь сильный, что даже холод не мог скрыть его. Джоун, глаза которой расширились от страха, закатилась кашлем. Бенджи почувствовал тошноту и подумал, что его сейчас обязательно вырвет.

В комнату пришла зима. Встревоженный Бенджи подтащил Джоун к ее кровати, схватил смятое одеяло и обмотал вокруг нее. Обмотав, он силой затолкнул ее под кровать. Лег на пол сам и тоже втиснулся под кровать, насколько это было возможно, повернувшись спиной к Тодду. Его тело не позволило Джоун видеть комнату. Скоро в ней появится такое, что не захочет видеть ни один из них.

В другом конце комнаты Тодд больше не понимал, спит он или бодрствует, охвачен ли он кошмаром или столкнулся со вселяющей ужас реальностью. Но он вдруг оказался в теле мужчины. Приземистого бородача-японца могучего телосложения со смуглой, покрытой волосами кожей, рука которого покоится на мече Мурамасы у него на поясе. Он стоит лишь в нескольких футах от человека, убивающего с помощью огня, и этот человек готов сразить Фрэнка ДиПалму.

Отец Тодда направляется к человеку огня, который поджигает его в темноте, чтобы сжечь заживо. Охваченный страхом Тодд пытается вытащить свой меч, но несмотря на внушительный вид, руки у него слабые. Он не может вынуть меч из ножен. И почему он испуган? Он не должен, не может быть испуган.

Неожиданно в нем оживает Ики-ре, дух живых. Он содрогается, потому что дух касается его души и разума, наполняет его ненавистью и злобой, древним коварством и грехом. Ики-ре вновь готовился сделать его исполнителем своей злой воли.

– Мой отец в опасности, – сказал Тодд. – Спаси его.

– Для того, чтобы он жил, я должен жить в тебе, – сказал Ики-ре. – Сегодня я помогу тебе, но скоро буду просить тебя о помощи. Ты согласен?

– Я согласен.

– Тогда договорились.

Тодд услышал и почувствовал мощный порыв ветра.

Через мгновение тело Тодда охватил невыносимый жар, он выгнулся от боли, боясь, что не выдержит ее; он издал ужасный крик, заставивший Джоун и Бенджи зажать руками уши.

Жар прекратился так же внезапно, как начался, оставив после себя ужасный холод, и Тодд увидел себя тем, кем он был когда-то – не трусливым, сопливым мальчишкой, а грозным самураем Бенкаи.

* * *

Было около половины третьего утра, когда Леон Баколод повернул взятую напрокат голубую «тойоту» на пустынную Мабини-стрит и остановил ее напротив углового магазина, где продавали резные санто, статуэтки популярных святых.

На нем был дешевый костюм из полосатой ткани, темные очки и голубые кожаные туфли – все эти подержанные вещи он приобрел в лавках китайского квартала. На шее у него висели бамбуковые четки. Желтая роза на лацкане его пиджака была взята из цветочного подношения, которое он несколько минут назад сделал деве Марии в церкви Квипо, – его привычный ритуал перед поджогом. В церкви он зажег свечу в память о Хузи и дал денег священнику, чтобы тот отслужил сто месс за упокой ее души.

Выключив зажигание, Баколод опустил голову на руль и зарыдал. Хузи любила его таким, каким он был. Никто не любил его так, как она. До того, как она вошла в его жизнь, Баколод был уверен, что все его ненавидят. Благодаря Хузи, он открыл самого себя и обрел самоуважение.

Без нее он снова чувствовал страх и беспокойство. Ему казалось, что везде его подстерегают опасности. Такой душевной пустоты он не ощущал с тех пор, как в детстве находился в приюте для сирот. Убив ее, ДиПалма убил и самоуважение Баколода. Чтобы вернуть его, Баколод должен убить ДиПалму.

Пока поджигатель негромко плакал на переднем сиденье «тойоты», из темного входа в магазин статуэток вышли две молоденькие тонкокостные проститутки, чьи глаза и зубы отсвечивали зеленым цветом в ярком освещении улицы, и направились к машине. На обеих были белые кожаные мини-юбки, блузки с длинными рукавами, серьги в виде колец и парики. Одна из них нервно вертела зонтик от солнца, другая курила сигарету с марихуаной и опиумом, сжимая ее пальцами с длинными разноцветными ногтями.

Баколод посмотрел на них с презрением. Их выдавали широкие плечи, большие руки и кадыки. Проклятые трансвеститы. Он ненавидел гомосексуалистов; если бы это зависело от него, он бы их всех поотправлял в концентрационные лагеря.

– Валите отсюда, проклятые извращенцы! – закричал он. – Чтоб вы скорее от СПИДа подохли, вонючие ублюдки!

Его ярость заставила их быстро возвратиться к входу в магазин: спотыкаясь на тонких каблуках, они проклинали его на английском, испанском и тагальском.

Баколод начал глубоко дышать, втягивать воздух, представляя, как он окутывает его мозг, проникает в диафрагму. Глубокое дыхание успокаивает душу, говорила Хузи. Она выполняла дыхательные упражнения во время ежеутренних двадцатиминутных занятий йогой под классическую музыку. Хузи была культурной женщиной.

Сделав вдох, Баколод почувствовал запах бензина. Он исходил от картонного ящика на переднем сиденье справа от него. Этот ящик с этикеткой, указывающей на то, что когда-то в нем были бананы, был обмотан рваным голубым полотенцем и содержал пустую бутылку из-под рома, три книжечки спичек и двухлитровую канистру с бензином.

Опустив подбородок на руль, Баколод внимательно посмотрел на полицейский участок, расположенный справа от него в дальнем конце квартала. Перед участком детектив в штатском оперся на одну из трех припаркованных у обочины машин и беседует с тремя проститутками женского пола. Через несколько минут Фрэнк ДиПалма выйдет из полицейского участка и Баколод сожжет его заживо. Прямо возле участка. Смерть Баколода не пугала. Он беспокоился только о том, как убить ДиПалму.

К черту Чарли Суя, полицию, всех к черту. Баколод все равно отомстит за смерть Хузи. А там будь что будет.

Он усмехнулся, вспомнив, как легко было ему выяснить местонахождение ДиПалмы. В газетах упоминалось название отеля, в котором останавливался ДиПалма, и Баколод отправился туда, чтобы выяснить, когда тот вернется. Он пришел в отель ночью, когда в вестибюле было мало людей. В отделе регистрации он быстро показал свой значок охранника и заявил, что является полицейским, работающим над делом ДиПалмы. Кто-нибудь интересовался американцем?

За несколько минут Баколод узнал, что ДиПалму высылают из страны, и что в отель приходили два полицейских, которые собрали его вещи и увезли их в участок на Мабини-стрит. Американца повезут оттуда в три утра. Скатертью дорога, сказали члены администрации отеля. Больше мистера ДиПалму здесь никогда не поселят.

Из-за репортеров, сотрудников американского посольства и американских государственных деятелей отель получил очень плохую рекламу. Очень хорошо, сказали Баколоду, что решили потихоньку выдворить из страны смутьяна. Он согласился: действительно, очень хорошо.

Сидя в «тойоте», он вдруг схватился за руль обеими руками. Несколько полицейских в форме и с оружием вышли из участка и остановились возле дежурных машин. На ступеньках, ведущих в участок, стояли четверо в штатском, двое из которых были американцы, и негромко переговаривались между собой. Один из них нервно поглядывал на часы.

На другой стороне улицы собралась небольшая толпа ночных людей – проститутки женского и мужского пола, водители такси, нищие – которые заинтересовались происходящим. ДиПалма вот-вот должен был появиться. Баколод чувствовал это нутром. Он облизал губы. Член его начал напрягаться.

С заколотившимся от волнения сердцем он отвинтил крышку с канистры и осторожно, не пролив ни капли, наполнил бензином бутылку из-под рома. Когда бутылка заполнилась на три четверти, он прекратил наливать бензин, положил бутылку между ног и снова плотно прикрутил крышку канистры.

Затем он положил канистру на пол, оторвал от полотенца кусок и засунул его в бутылку. Мысли о пожаре заставили его забыть, о Хузи. Когда он посмотрел на полицейский участок, оттуда выходил ДиПалма, Баколод узнал американца по фотографиям в газетах. Крупный седой мужчина стоял на ступеньках в окружении четырех человек в штатском.

План Баколода был предельно прост. Подождать, пока ДиПалма сядет в машину, настигнуть её, бросить бутылку и умчаться. В Маниле лишь немногие счастливые обладатели кондиционеров могли позволить себе ездить с поднятыми стеклами. Все четыре окна в машине Баколода были открыты.

Когда ДиПалма начал спускаться по лестнице, Баколод нащупал книжечку со спичками. Когда полицейский в форме открыл для ДиПалмы заднюю дверцу среднего автомобиля, Баколод зажег спичку и коснулся пламенем кусочка ткани, свисавшего с наполненной бензином бутылки. Ткань моментально вспыхнула.

Неожиданно стекла «тойоты» взлетели вверх со стуком. Все четыре окна оказались закрытыми. Щелкнули замки дверец. Кто-то запер Баколода в его собственной машине. Что, черт возьми, здесь происходит?

Поджигатель оглядел пустой салон машины и почувствовал, что его охватывает арктический холод. Затем машина наполнилась столь сильным зловонием, что в нос и рот ему ударил горячий, горький привкус непереваренной пиши. Кто это вздумал с ним шутить?

Он почувствовал, что ноги его намокли. Святая дева Мария. Из открытой канистры вытекал бензин, промочил его лодыжки и ступни, растекался по полу. Глаза его уловили яркий свет. В картонном ящике полыхало пламя. Воспламенились все книжечки спичек.

Картонный ящик быстро вспыхнул, пламя поднялось над его краями, достигло залитого бензином пола. Вытащи фитиль из бутылки, пронеслось в уме Баколода. Сделай это немедленно. Потом открой дверцу и беги. Но он не мог поднять рук. Бензиновая бомба с горящим фитилем оставалась зажатой в его руках, которые он не мог поднять с колен. Он не был в состоянии пошевелить ни одной мышцей.

Он видел, как ДиПалма сел в машину, дверь за ним захлопнулась, и первая полицейская машина отъехала от обочины. Баколод пронзительно закричал, охваченный последним и самым жестоким отчаянием в его жизни. И вслед за его криком «тойота» превратилась в громадный огненный шар.

18

Манила

У Чарльза Суя был тяжелый разговор с Черным Генералом по радио – этому виду связи на большое расстояние Триада отдавала предпочтение. Телефонные разговоры и письменные, послания можно было легко подслушать и перехватить. Перехватить радиопереговоры было почти невозможно.

Суй боялся сообщать своему крестному отцу плохие новости. Черный Генерал мог выслушать неприятное известие спокойно, а мог рассвирепеть. Суй так боялся перепадов его настроения, что старался не вступать в контакт с Линь Пао без крайней необходимости.

Крестный отец Суя не любил, когда от него что-нибудь скрывали. Было бы самоубийством утаивать от него сведения о дискете, которую Рауль Гутанг передал Бенджи Лок Нэйню и сыну Фрэнка ДиПалмы. Черный Генерал старался сохранить в тайне свои отношения с Нельсоном Берлином. Обо всем, что касалось этой тайны, следовало немедленно докладывать ему.

Но Чарльз Суй не мог ввести крестного отца в курс дела без того, чтобы не сообщить ему о своей неудачной попытке отбить дискету. Вслед за этим неприятным сообщением ему пришлось сделать унизительное признание о том, что он потерял двух человек в схватке с Бенджи и его приятелем.

Суй неподвижно сидел в темном рабочем кабинете своего дома в парке Форбеса и слушал, как его называют глупым, нерадивым и недостойным покойного отца. На его лбу пульсировала вена. Ругань и оскорбления беспрерывно сыпались на него. Суй чувствовал, что у него начинается приступ мигрени.

Линь Пао сказал:

– Ты всего лишь хорошо одетое ничтожество и не стоишь мизинца своего отца. Думать – вот это ты можешь. Но, мой дорогой крестник, думать – значит действовать. Сколько раз мне повторять это? Я уже говорил, что ты проводишь слишком много времени на теннисном корте и за своим органом. Неужели ты не понимаешь, какой позор, когда тебя бьют дети?

Ярость Линь Пао не утихла даже тогда, когда он узнал, что Чарльз Суй захватил оператора компьютера на заводе Талтекс и пытал, пока тот не выложил все, что знал. Куда делась дискета?

– Ты представляешь, сколько денег я потеряю, если станет известно о моих отношениях с Нельсоном Берлином? – спросил Линь Пао. – А если вытащат на свет Божий прошлое Нельсона Берлина, то даже его деньги не спасут его от позора. ДиПалма знает о том, что случилось с сестрой Берлина?

– Да, знает, – сказал Чарльз. Суй. – Согласно материалам, найденным в его номере в отеле и переданным мне из полиции, он узнал о Берлине и его сестре от Грегори ван Рутена. Подробных сведений у него нет, но он знает. Тюрьма помешала ему рыскать по Маниле и задавать вопросы. Но мистеру ДиПалме повезло: у него есть дети, которые выполнили работу за него.

– Закрой рот ираскрой пошире глаза. Везенье здесь ни при чем. ДиПалма не дурак. Он с самого начала задумал использовать мальчишек. Он понимал, что его узнают. Если ты забыл, то позволь мне напомнить тебе, что он известный человек. ДиПалма решил сыграть роль козла отпущения, чтобы перехитрить нас, и это ему удалось.

– Не понимаю.

– ДиПалма ни с кем не встречался после ареста. Но мальчишки действовали четко. Они знали, что делать и без распоряжений ДиПалмы, который, очевидно, выработал свою стратегию еще в Америке. Он все время на шаг опережал нас, что удивительно. Было бы неразумным недооценивать его. И его детей тоже.

– Крестный, мои люди пытались расправиться с Бенджи и его приятелем.

– Тебе платят не за то, чтобы ты пытался, а за то, чтобы ты достигал цели.

Суй вытер о бедро вспотевшую ладонь.

– Крестный, ты же знаешь неистового Бенджи. И мне сказали, что другой парень был еще опаснее. Этот парень какой-то необыкновенный. Они застали врасплох моих людей на китайском кладбище.

– Ты не просто глуп, ты идиот. Сколько раз я тебе говорил, что оправдания дела не меняют. Позволь мне напомнить тебе, для чего я приказал сжечь заживо столько женщин две недели назад. Для того, чтобы скрыть информацию, которая теперь ушла сквозь твои неуклюжие пальцы. И в этой ситуации ты заявляешь мне, что тебя побили двое подростков. Если бы твой отец был жив, он бы плакал от стыда.

Закрыв глаза, Чарльз Суй принялся массировать виски кончиками пальцев.

– Крестный, я знаю, где мальчишки.

– А дискета?

– Я уничтожу ее и позабочусь о том, чтобы мальчишки не покинули Манилу живыми.

– ДиПалма, ван Рутен и Мартин Мэки могут разрушить все, что я построил на западе в течение своей жизни. Они могут даже вынудить меня отменить встречу с другими Головами Дракона. Такого позора я не переживу. Я очень рисковал, договариваясь об этой встрече. В данный момент тайные общества готовы, как и я, пойти на компромисс. Но что будет, когда они узнают, что я не могу навести порядок в своем собственном доме?

– Крестный, я...

– Заткнись, чтоб тебя!

Наступило напряженное молчание; Чарльз Суй снял очки и начал растирать переносицу большим и указательным пальцами. Старик в отвратительном настроении. Угодить ему так же трудно, как бежать со связанными ногами. Он уже давно такой раздраженный. Почему?

Правда, ван Рутен опозорил его и Тароко, женщину, принадлежавшую им обоим. Но Суй подозревал, что Линь Пао беспокоило что-то другое, о чем старик не желал ни с кем разговаривать.

Линь Пао сказал:

– Ты говоришь, с Бенджи был другой мальчик? Уж не тот ли это мальчик, который дрался с Айваном Ху и сумел одолеть его?

– Да, тот. Это сын Фрэнка ДиПалмы.

– Что еще нам известно об этом маленьком ублюдке, кроме того, что он считает себя таким же крутым, как его отец?

– Мне сказали, он дерется как дьявол. Человек, который остался живым после схватки на кладбище, был очень напуган. Он назвал этого мальчика необыкновенным.

– Он сует нос не в свое дело, это точно. Из-за него Восемь Северных Кинжалов не могут найти Зеленых Орлов, которые узнали, что я приказал убить их. Ты говоришь, он необыкновенный? Почему?

– Он очень силен физически, – сказал Чарльз Суй. – У него исключительный удар, мне сказали. Убил одного из моих людей подсвечником и едва не убил другого. Мальчишка, а называет себя воином. Моим людям показалось, что он из другого мира.

* * *

В нескольких сотнях миль от Манилы в своем тайбэйском особняке Линь Пао закрыл свой единственный глаз и стал думать о священнике, которого он убил за его зловещее предсказание. Ты умрешь насильственной смертью. Орудием твоей смерти станет маленький мальчик, который живет на западе, но родился он в Срединном Царстве. Он – часть твоей жизни и с рождения следовал за тобой как тень. Ты умрешь не позднее, чем через двадцать один день.

Линь Пао почувствовал головокружение и резко затряс головой. Этого не может быть. Его руки дрожали, когда он поднес ко рту чашку с чаем и сделал два глотка. Поставив чашку, он поднял микрофон.

– Сын ДиПалмы. В нем есть азиатская кровь?

– Да, крестный отец. Этот мальчик наполовину китаец. Маленький мальчик, который живет на западе, но родился он в Срединном Царстве.

– Ты сказал, что знаешь, где он прячется?

– Он и Бенджи собираются покинуть страну. Но я могу добраться до них.

– Сделай это немедленно.

– Клянусь памятью покойного отца, что уничтожу их и дискету.

Голос Линь Пао был бесстрастен, и это напомнило Сую, что его уважение к крестному отцу покоится на страхе.

– Если эти мальчишки доживут до завтра, – сказал Линь Пао, – я прикажу убить твою жену. Она умрет медленной мучительной смертью.

Чарльз Суй сравнивал свое сотрудничество с Линь Пао с охотой на тигра. Теперь тигр проголодался.

Он схватился за голову, потому что мигрень стала невыносимой.

* * *

Манильский международный аэропорт

ДиПалма застегнул привязной ремень и затем потер свои ноющие запястья. Через пятнадцать минут дадут разрешение на взлет, сообщил пилот. А пока полупустой лайнер стоял в темноте на рулежной дорожке. ДиПалма не мог дождаться, когда объявят взлет. Он был по горло сыт вареными яйцами.

Он посмотрел на сидящего через проход Тодда. Мальчик откинулся в кресле, глаза закрыты – по-видимому, спит. Джоун сидит рядом, положив голову ему на плечо. ДиПалма улыбнулся. Неужто это союз двух юных сердец?

Несколько минут назад у стола регистрации ДиПалма и Тодд нежно обнялись: мальчик вцепился в него так, словно ДиПалма только что вернулся с того света. Он с беспокойством отметил, что Тодд выглядит очень изнуренным. ДиПалма заподозрил, что его сына все больше тяготит бремя четырехсотлетнего отчаяния.

Тодд сказал, что с ним все в порядке, но ДиПалма усомнился в этом. Мальчик казался чем-то обеспокоенным. Черт возьми, о чем еще можно было беспокоиться? Дискета была с ними, и они возвращались домой. Пусть теперь беспокоятся Нельсон Берлин и Черный Генерал.

Дискета у Бенджи, и ДиПалма возьмет ее у него только в Нью-Йорке. Он сделает с нее несколько копий, одну положит в сейф для хранения ценностей в банке, другую передаст прокурору. Тодд сказал ему, что информация ценная, и этого достаточно. Парень проделал фантастическую работу. Никогда еще ДиПалма так не гордился им.

ДиПалма сожалел, что не смог всерьез заняться поиском доказательств слов ван Рутена о том, что Нельсон Берлин убил свою собственную сестру. Работа полицейского требовала здравого смысла и настойчивости. Он раскрывал преступления благодаря настойчивости и умению отыскать человека, который что-то знает. Это мог быть свидетель, соучастник или родственник преступника.

Как в домино: толкни одну костяшку – попадают остальные. Если ДиПалма выходил на след, то шел по нему до конца. Но он всегда был копом, и ничто так не радовало его сердце как, например, раскрыть убийство сорокалетней давности и возложить ответственность за него на одного из американских богачей.

Последние дни его беспокоили не только вареные яйца и тараканы в чае. Из его головы не выходило женское имя: Тароко. Соблазнительная певица-китаянка была любовницей Линь Пао и Грегори ван Рутена. Она исчезла без следа. ФБР и АБН не могли ее найти, хотя и не очень старательно искали. У них был ван Рутен, и он давал им информацию. Что им еще было желать?

Однако ДиПалму ее исчезновение обеспокоило. Он беспокоился, потому что знал ван Рутена. Его бывший партнер был человеком с раздутым самолюбием, не любившим терпеть унижение, а судя по всему, Тароко его унизила. Ван Рутен ни за что не оставит оскорбление безнаказанным.

Поэтому он и занялся женой ДиПалмы. Акулий Глаз всегда брал реванш.

Когда на прошлой неделе ДиПалма встретился с ван Рутеном на Губернаторском острове, имя Тароко было упомянуто вскользь, и сразу ван Рутен перешел на другую тему. Он не желал разговаривать об этой стерве. ДиПалма тогда только пожал плечами. Его это нисколько не заинтересовало.

Но лежа бессонными ночами в различных манильских тюрьмах, ДиПалма вспомнил ухмылку на лице своего бывшего партнера, когда тот произносил имя этой женщины. Вспомнил так же, как блеснули глаза ван Рутена, этот блеск трудно назвать иначе, чем «победой». ДиПалме приходилось видеть этот блеск так часто, что не узнать его он не мог.

Задачей Тароко было вскружить ван Рутену голову и одновременно промыть ему мозги, с чем она успешно справилась. Как выразился один знакомый ДиПалмы в ФБР, когда она закончила свое дело, на грудь Акульему Глазу можно было вешать табличку с надписью «Неисправен». По слухам, Тароко довела его до того, что он отправился в Атлантик-Сити, где пытался вылечить свое разбитое сердце, спустив изрядную сумму денег Черного Генерала. Но все это со слов Акульего Глаза.

Этот человек был неисправимым лжецом. По этой причине ДиПалма в своем одиночном заключении не мог не задаться вопросом о том, что случилось с Тароко после того, как она отшила красавчика Грегори.

Она не появилась на прошлой неделе в Атлантик-Сити, где первоклассное казино должно было выплатить ей сто тысяч долларов за три дня работы. Китайцы были самыми азартными игроками и толпой валили к рулеткам и столам для игр в кости там, где появлялась Тароко.

ДиПалма допускал, что арест ван Рутена мог напугать ее и заставить покинуть Америку, но почему тогда она не объявилась в Канаде, странах Карибского бассейна или в Азии. Тароко была суперзвездой в китайских общинах всего мира. Согласно источникам в ФБР, она зарабатывала много денег и ни дня не могла прожить без работы. ДиПалма не мог поверить, что такая женщина решила вдруг отказаться от ста тысяч.

Сообщали также, что Тароко любила находиться в центре внимания. Охотно давала интервью газетчикам, выступала по телевидению и радио. Недавно она закончила запись нового альбома и теперь рекламировала его везде, где появлялась. У этой женщины была масса причин оставаться на виду. В любом случае, почему она не появилась в Тайбэе у Линь Пао? Из ФБР ДиПалме сообщили, что там ее не видели. Почему она исчезла так бесследно?

Перед вылетом в Манилу ДиПалма обсуждал в Нью-Йорке исчезновение Тароко с Джан, которая работала с артистами и хорошо знала их.

– Похоже, она из тех женщин, – сказала Джан, – которые не слушают тебя, если говоришь не о них. Ты спрашиваешь, что могло заставить ее исчезнуть? Либо она выехала из страны с каким-нибудь новым поклонником, либо ее нет в живых. Ничто другое не заставило бы эту даму скрыться от внимания общественности.

Исчезновение Тароко не было особенно важным делом для ФБР и АБН. Ван Рутену не обязательно было упоминать ее имя. Вот если бы он сообщил им то, что их интересует, они бы заплясали от радости. А интересовал их Линь Пао, а не Тароко.

ДиПалма, однако, подозревал, что ван Рутен был лучше осведомлен о таинственном исчезновении Тароко. Если это действительно так, то это значит, что война между Акульим Глазом и Черным Генералом началась не из-за украденных двух миллионов, а из-за женщины.

Филиппинские власти позволили провожать ДиПалму только Барри Оменсу и еще одному человеку из посольства. В полицейском участке на Мабини-стрит Оменс передал ему конверт с паспортом, бумажником и другими ценностями. Не хватало только записей ДиПалмы о пожаре на заводе Талтекс, о Линь Пао и Нельсоне Берлине. Странно, подумал ДиПалма.

Парень из посольства очень пригодился в аэропорту. Его звали Тайлер Деннисон – высокий, светловолосый уроженец Джорджии с превосходными зубами и великолепным загаром. Он настоял на том, чтобы полицейские не стесняли на прощание ДиПалму и позволили ему позвонить Джан до того, как объявят посадку.

Джан не переставала плакать. Она заболела от переживаний, сказала она, не ела и не спала с тех пор, как в газетах появилась филиппинская версия приключений ДиПалмы. Она будет встречать его и Тодда в аэропорту Кеннеди. Повторив несколько раз, что она его любит, Джан сказала:

– Фрэнк?

ДиПалма усмехнулся. Черт, началось.

– Да, Джан?

– Я хотела спросить о твоей маленькой подружке, карлице.

– Да?

– Ну, как она тебе?

Впервые за несколько дней ДиПалма расхохотался.

Телекомпании не позволили прислать своего представителя в полицейский участок или аэропорт, но в конторке регистрации ДиПалму дожидались бутылка «Дон Периньона» и записка: «Добро пожаловать домой, дружище. Жду тебя рейсом шесть – одиннадцать». ДиПалма отдал вино Барри Оменсу.

Там же ему передали еще один подарок: большую бутылку минеральной воды и две новых палки эскрима. Палки были ротанговые, длиной двадцать четыре дюйма, ручной работы. Записки не было.

ДиПалма вспомнил слова Тодда. Все в этом мире есть результат двух сил. Положительной и отрицательной, светлой и темной, мощной и слабой. Эти созидательные и разрушительные силы делают нас такими, какие мы есть. Китайцы называют это словом Дэ.

Детектива Филарку можно было купить, но он также рискнул и спас ДиПалме жизнь. Джан была неверной женой, но у нее благородная и любящая душа. Ван Рутен был продажным и распутным, но он предупредил ДиПалму, что Нельсон Берлин подслушивает телефонные разговоры Джан. И Тодд. Сына лучшего, чем он, не найти во всем мире. Но разве не он в то же время был безжалостным убийцей и носил в себе это невообразимое зло под названием Ики-ре?

Стоя напротив конторки регистрации, ДиПалма раскупорил бутылку с водой и поднял ее в молчаливом тосте. За Дэ, подумал он. За самое лучшее и самое худшее, что есть во всех нас. Он отпил теплой минеральной воды, закрутил крышку и спрятал бутылку в сумку Бенджи, где лежала дискета.

В самолете, вылетавшем в пять утра, была занята лишь треть мест. Салон первого класса был пуст, если не считать ДиПалму, ребят и еще одного пассажира. Когда самолет взлетит, ДиПалма собирался улечься на пустых креслах и отоспаться.

Бенджи сидел впереди ДиПалмы. Спинка его кресла была откинута и находилась в горизонтальном положении. Это было нарушением правил, но Бенджи, судя по всему, это мало беспокоило. Хорошо хоть пристегнул ремень, подумал ДиПалма. Что это с парнем? Никак не сидится ему на месте.

Если Бенджи не стукался затылком о подголовник, то ударял ногой по креслу впереди него, либо хрустел пальцами и постоянно оглядывался на спящего Тодда. Один раз, когда ДиПалма смотрел на них, Тодд открыл глаза, но не успел ДиПалма обратиться к нему, как он взглянул на Бенджи, покачал головой и снова их закрыл. Что-то происходило между этими двумя парнями, но что – ДиПалма понять не мог.

Пытаться расспросить Джоун о причинах странного поведения ребят было бессмысленным. Собеседницы из нее не получалось: казалось, ее познания в английском языке ограничивались восемью словами, три из которых были Макдональдс и Брюс Спрингстин. Говорила она большей частью на кантонском диалекте с Тоддом. Она была предана Тодду. Мир, в котором они жили, был закрыт для всех, в том числе и для ДиПалмы.

Они столкнулись с кое-какими трудностями при получении дискеты, сказал Тодд. Им пришлось убить двух людей Чарли Суя. Вы сделали то, что следовало сделать, сказал ДиПалма. Он не стал расспрашивать Тодда о подробностях, и сын, видимо, не горел желанием рассказывать. ДиПалма знал своего сына и понимал, что Тодд никогда больше не вспомнит об этом инциденте.

Молоденькая курносая стюардесса, филиппинка, в темно-бордовом кителе, с нервной улыбкой на лице, по фамилии Монтес, если верить бирке у нее на груди, спросила ДиПалму, не желает ли он выпить. В 5.10 утра – улыбнулся ДиПалма. Это для меня слишком рано.

Миссис Монтес – на руке ее было обручальное кольцо – предложила освежающие напитки подросткам, которые тоже отказались. Продолжая улыбаться, она прошла вперед к кабине пилота и постучала в дверцу. Дверца открылась, и она исчезла внутри. Если бы мне нужно было улыбаться, чтобы заработать себе на жизнь, я быстро отбросил бы копыта от голода, подумал ДиПалма.

Он посмотрел в иллюминатор. Над темными ангарами занимался рассвет. От Боинга-707 отъезжали топливозаправщики и автомобили обслуживания. Погрузчик багажа медленно проехал под крылом и исчез из виду. ДиПалма возвращался в Нью-Йорк, и это его радовало. Он повернулся к Тодду.

Мальчика на месте не было. Бенджи и Джоун тоже исчезли.

Повернувшись в кресле, ДиПалма посмотрел через проход в салон туристического класса и увидел взрыв.

* * *

Джоун заперлась в туалете в хвостовой части самолета и прислонилась к двери. К груди она прижимала авиационный пакет. Через мгновение она заглянула в пакет и увидела бомбу. Пластиковая взрывчатка, провода и таймер, который сработает через час, когда самолет будет над океаном, и все погибнут. Пакет находился там, куда указал Тодд, – на верхней полке для багажа рядом с аварийным выходом.

Джоун закрыла глаза и очистила свой разум, как велел Тодд. Грехи всех прошлых жизней скоро исчезнут. Пожертвовав своей жизнью ради других, она приблизится к богам. Если она сделает все так, как велел Тодд, то освободится от вечного колеса рождения и смерти. Ей не нужно будет рождаться вновь. Не нужно будет снова страдать.

Открыв глаза, она склонила голову перед богами и сунула руку в пакет. Пальцы ее нащупали таймер.

* * *

ДиПалма рывком расстегнул ремень и по проходу бросился туда, где клубился дым и мелькал огонь, где раздавались крики пассажиров. Добежав до места взрыва, он начал помогать работникам аэропорта эвакуировать пассажиров.

Эвакуация заняла несколько минут. Те, кто не пострадал, вернулись в аэропорт. Восьмерых госпитализировали. Трое, в том числе Джоун, погибли.

Тодд и Бенджи исчезли.

19

Манила

Любимой теннисной ракеткой Рафаэля Амандо была старенькая деревянная ракетка со струнами из кетгута – такие уже давно вышли из моды. Ярлык на ней давно уже стерся, и сетку, которая делалась хрупкой от влаги, приходилось то и дело менять. Амандо, худощавый теннисист-профессионал лет пятидесяти с небольшим, с хитрым лицом и льстивыми манерами впервые играл этой ракеткой в полуфинале Уимблдонского турнира тридцать пять лет назад.

Он владел тремя манильскими магазинами, специализирующимися на принадлежностях для игры в теннис, но был не согласен с мнением, что чем легче ракетка, тем лучше. Его клиенты предпочитали ракетки из графитоп-ласта, керамического композитного материала или армированного композита, поскольку они были прочными и легкими. Амандо готов был удовлетворять запросы современного потребителя, но не собирался разделять его вкусы. Его любовь к традиционному теннису с годами не ослабевала.

В это утро он ровно в 6.15 сел за завтрак, который состоял из папайи, кокосового сока, яичницы, желе из гуавы, намазанного на поджаренный кусочек хлеба, и чашки черного кофе. Он был в белой теннисной форме, в темных очках, густые седеющие волосы расчесаны на прямой пробор. Он всегда завтракал в одиночестве в столовой своего похожего на ранчо, дома, глядя сквозь стеклянные раздвижные двери на свой теннисный корт с глиняным покрытием.

Его мать и жена еще не встали. Дочь училась в Гарвардском университете, а сын в высшей медицинской школе при Филиппинском университете. Возле его кресла лежали два спаниеля. Рафаэль Амандо уже не тот перепуганный десятилетний подросток, который зарабатывал на хлеб, зазывая американских солдат в публичный дом в послевоенной Маниле.

После завтрака он проглотит таблетку поливитаминов, две таблетки витамина С и столовую ложку масла из проросшей пшеницы. Служанка убрала грязную посуду, остатки пищи и вернулась с сумкой, которую положила на стол рядом с «магнумом» Амандо.

Она молча отошла в сторону, и Амандо заглянул в сумку, чтобы убедиться, что ничего не забыл. Повязка на запястье, головная повязка, полотенце, два яблока, банка соленых орехов, две коробки с теннисными мячами. Лежали там и флакон с таблетками соли и баночка с таблетками хлорида калия. Амандо сильно потел, поэтому понимал важность замещения основных водорастворимых элементов в организме.

Он застегнул молнию на сумке, отдал ее служанке и кивнул – сигнал, означавший, что она должна отдать сумку Фелипе, шоферу и телохранителю Амандо. Фелипе затем отправится в гараж, и через несколько минут к дому подъедет «мерседес». Жизнь Амандо была продумана и рационализирована до мелочей.

Он встал, взял со спинки кресла белую атласную куртку и набросил ее на плечи. Затем, предварительно проверив предохранитель, сунул за пояс «магнум». Меньше всего ему хотелось отстрелить себе яйца.

Фелипе был вооружен винтовкой «беретта», а также «таурусом» ПТ-92, пятнадцатизарядным бразильским револьвером. Амандо не волновал высокий уровень преступности в стране. Он знал только, что состоятельному человеку теперь опасно находиться без защиты.

Дом его стоял в небольшом пригороде возле кладбища американских солдат, в котором покоились останки семнадцати тысяч американцев, погибших в годы второй мировой войны. Дом Амандо, как и дома многих его соседей, был окружен стенами, утыканными поверху битым стеклом. Единственный вход охраняли два вооруженных охранника. Жена Амандо однажды заметила, что он провел жизнь, сражаясь сначала за то, чтобы добиться богатства, затем за то, чтобы его сохранить.

Как обычно по будням, Амандо собирался к Чарльзу Сую, чтобы дать ему частный урок игры в теннис. Урок, который проходит на личном корте Суя, должен начаться в 7.15 и закончиться через час. Затем Суй примет душ, переоденется и отправится в офис своей компании, занимающейся операциями с недвижимостью, куда придет к девяти часам.

Прижимистый Суй платит Амандо лишь половину его обычного вознаграждения, утверждая, что считает Амандо другом, и что дружба гораздо дороже денег. За все эти годы Амандо ни разу не столкнулся с подтверждением этого тезиса. Дружба – одни слова. А деньги – это совсем другое.

В конце концов бывший полуфиналист Уимблдона все-таки взял главаря Триады себе учеником за неполную плату. Если бы он отказался, Чарли-Снейк сам преподнес бы ему урок, и это обошлось бы Амандо гораздо дороже.

Амандо вышел из дома и спустился по лестнице с деревянной ракеткой в руке. Он поежился – рассвет был прохладным. Фелипе сегодня немного опаздывает. Надо будет поговорить с ним, пока вконец не разболтался.

Метеорологи обещали солнечный и влажный день, но без дождя. Боже, как Амандо хотел, чтобы пошел дождь, который позволил бы ему отменить утреннее свидание с бесчувственным Чарльзом Суем и вместо этого целый день заниматься своими делами.

Темно-синий «мерседес» Амандо с темно-зелеными тонированными окнами появился на посыпанной гравием подъездной дороге и подъехал к дому. Когда машина остановилась, он пошел по короткой вымощенной известняком дорожке своей знаменитой косолапой походкой, которая во времена его успешной спортивной карьеры завоевала сердца филиппинских болельщиков. Когда он приблизился к «мерседесу», открылась дверца машины со стороны шофера. Амандо в этот момент раздумывал над проблемами, которые возникли у Чарльза Суя с ударом слева. Он решил, что Фелипе, как обычно, выйдет из машины и откроет для него заднюю дверцу.

Но с шоферского сиденья вскочил кто-то совершенно неизвестный, держа, в одной руке надкусанное яблоко, а в другой «беретту» Фелипе, отшвырнул яблоко и выхватил «магнум» у Амандо из-за пояса.

– Садись в машину, не то я прикончу тебя на месте, – сказал Бенджи, который был в кепке и темной куртке шофера Амандо.

Упавший духом Амандо опустился на заднее сиденье и увидел возле себя другого мальчика со странными глазами, мальчика, пронзительный взгляд которого заставил Амандо вздрогнуть. Кто он?

Машина отъехала от дома и покатила к главным воротам. Страх Амандо усиливался. Увидит ли он снова свою жену? Почему его могущественный друг Чарльз Суй не сумел оградить его? Амандо потирал большим пальцем правой руки ладонь левой: он часто пользовался китайской техникой массажа биологически активных точек, когда хотел успокоиться. Он начал потеть. И сильно.

Он спросил:

– Фелипе мертв?

Тодд покачал головой.

– Куда вы меня везете?

Бенджи смотрел в зеркало заднего обзора.

– Туда, куда тебе надо. Не сомневайся.

Тодд спросил:

– С Чарльзом Суем вы встречаетесь дома или на корте?

У Амандо расширились глаза.

– Суем? Вы собрались с ним схватиться? Да вы понимаете, на что идете?

Тодд придвинулся к нему.

– Отвечайте на мой вопрос.

Амандо почувствовал, что по спине и грудной клетке стекают капли пота. Почему он так боится этого мальчика?

– Мы встречаемся в бунгало возле теннисного корта, – сказал он. – Суй использует его как раздевалку. Он очень скрытный человек, этот Суй. Он владеет одним из лучших домов в парке Форбеса, но мало кто заходил в него.

Бенджи осклабился.

– Я заходил. Даже два раза. И туалетом попользовался.

– Вы похитили меня, чтобы запросить выкуп?

– Расскажите нам об охране у входа в парке Форбеса, – попросил Тодд.

«Мерседес» приближался к воротам, которые не уберегли Амандо от насилия. Его охватило волнение, сравнимое с тем, что он чувствовал при розыгрыше решающего очка на кортах Уимблдона. Заметят или не заметят охранники, что у него другой шофер?

Он кашлянул.

– Охранники... – он замолк. Окна «мерседеса» имели тонированные стекла. Его охранники ничего не увидят. Упав духом, Амандо рукавом своей белой атласной куртки стер со лба пот.

Почему ворота, ведущие к его дому, открыты? И он, и соседи платят бешеные деньги за охрану. Что, черт возьми, здесь происходит? Когда «мерседес» миновал ворота и поехал по дороге, Амандо наконец увидел охранников. Они оба лежали в траве лицом вниз.

Тодд сказал:

– Они живы. Делайте то, что мы вам говорим, и с вами ничего не произойдет. Если попытаетесь меня ослушаться, мой друг сразу вас убьет. Вам понятно?

Амандо прижал руки к коленям и через плечо посмотрел на дом, который достался ему так нелегко, и который он, возможно, видит последний раз.

– Я понял.

– Расскажите мне об охране перед парком Форбеса, – попросил Тодд.

* * *

Спустя двадцать две минуты Чарльз Суй подошел к дверям своего бунгало по соседству с кортом.

Бенджи открыл дверь и нацелил «магнум» Амандо на Суя, который был в сером халате, сандалиях и в левой руке нес два бежевых полотенца. Несколько секунд они пристально смотрели друг на друга, чувствуя, как закипает в них ненависть. Никакого полюбовного соглашения между ними быть не могло: только борьба не на жизнь, а на смерть. Бенджи в этот момент имел преимущество – пистолет, но Суй был опытнее и считал себя выше мальчика. Почему Бенджи не в самолете? Неужели что-то не вышло с бомбой?

Рукой с пистолетом Бенджи велел Чарльзу Сую войти в комнату, захлопнул дверь ногой и остановился позади него. Не обращая внимания на Бенджи, Чарльз Суй свирепо посмотрел на Рафаэля Амандо, сидевшего на складном металлическом стуле возле ряда металлических шкафчиков. Теннисист не отрывал глаз от своей деревянной теннисной ракетки, которую вытащил из чехла и теперь сжимал обеими руками.

Чарльз Суй холодно посмотрел на Тодда.

– Это ты убиваешь с помощью подсвечника?

Пальцы Тодда коснулись пряжки на поясе.

– Ты сжигаешь заживо женщин и подкладываешь бомбы в самолеты?

Правую сторону головы Суя пронзила резкая боль, и сразу его затошнило. Мигрень. Он отбросил полотенца в сторону, даже не взглянув, куда они упали, и сунул сжатые кулаки в карманы халата.

– Если ты знаешь, кто я, тогда тебе известно, кого следует бояться.

– Я никого не боюсь. Твой крестный отец боится меня. Суй затаил дыхание. Ну, конечно. Последнее время его крестный отец вел себя очень странно, и причиной этого был этот таинственный мальчик. Что-то их связывало, но что? Может быть, какое-то отношение ко всему имеет старый священник, которого убил его крестный отец, – эту пикантную новость сообщила, Чарльзу Сую женщина, которую он специально устроил прислуживать в доме Линь Пао, чтобы она шпионила.

Женщина не знала, почему хозяин убил священника. Знала только, что сразу после этого убийства был отдан приказ убивать членов банды Зеленые Орлы. Убить их всех и каждого.

Несмотря на пистолет Бенджи, нацеленный ему в голову, Чарльз Суй испытал чувство гордости. Он взял верх над своим крестным отцом. Мыслитель и органист раскрыл тайну Черного Генерала. Самый грозный из всех Голов Дракона в Азии боится мальчика. Чарльз Суй уничтожит этого мальчишку, и крестный отец будет благодарен ему всю жизнь.

Он сжал сигнальное устройство в правом кармане халата и указательным пальцем застучал по кнопке, посылая серию непрерывных сигналов, означавших, что он находится в опасности. В доме находились вооруженные охранники. Через несколько секунд они появятся в бунгало.

Тодд подошел к Сую, сунул руку ему в карман и достал устройство.

Бенджи усмехнулся.

Чарльз Суй стиснул зубы от усилившегося приступа мигрени. Тодд сказал:

– Оно не работает. Не работают и твои телефоны, что, я надеюсь, ты уже заметил. С раннего утра никто не может дозвониться в твой дом, как и из дома не могут никуда позвонить.

Бенджи продолжал:

– Но зато есть люди, которые стремятся связаться сейчас с тобой. Им не терпится поговорить с тобой о бомбе. Она взорвалась, только ты убил не тех людей, которых хотел убить. Я имею в виду нас. Как видишь, мы здесь, мы живы.

– Не пойму, о чем ты толкуешь.

– Ну, да, конечно.

Суй сел на складной металлический стул, положил ногу на ногу и сделал выдох. Несколько секунд он внимательно смотрел на Тодда, пытаясь разгадать тайну, связывающую его и Линь Пао. Сую также требовалось время, чтобы взять себя в руки. Нельзя было позволить этому странному ребенку взять над собой верх.

– Что ж, маленький воин, – сказал Суй. – Тебе могло показаться, что пробраться в мои владения довольно легко. Теперь посмотрим, как ты будешь выбираться отсюда. Рассказал ли тебе мой дорогой друг Рафаэль, что после тенниса я обычно возвращаюсь домой и принимаю душ? Сказал ли он тебе, что на работу меня сопровождают, по крайней мере, двое телохранителей? Если я не вернусь домой, смею тебя заверить, мои люди обязательно начнут меня искать.

Тодд ответил:

– Час назад твоя бомба убила девушку по имени Джоун. Ее карма заставила ее пожертвовать жизнью ради других, чтобы расплатиться за грехи, совершенные ею в прошлых жизнях. Теперь ты должен ответить за ее убийство.

Суй потер шею и улыбнулся.

– Понятно. Значит, вы пришли, чтобы кровь смыть кровью, так что ли?

– Прежде, чем ты умрешь, расскажи об убийстве сестры Нельсона Берлина.

Одна бровь Суя изогнулась.

– Прежде, чем я умру? Не кажется ли тебе, маленький воин, что ты забываешься? Вы сумели миновать моих охранников у ворот, но если через несколько минут я не появлюсь на теннисном корте, мои люди поймут, что что-то не так. И тогда умрете вы.

Ухмыляющийся Бенджи подошел к Сую справа и нацелил «магнум» на его промежность. Суй откинулся на стуле.

– Ты знаешь, что я сделаю это, – сказал Бенджи.

Суй кивнул. На виске его пульсировала вена.

– Да, знаю. Ты сделаешь.

Продолжая целиться в Суя, Бенджи сделал шаг назад.

– Давай, приятель, рассказывай.

Снаружи резко начала меняться погода. Стемнело так, будто наступила ночь. Солнце скрылось, и птицы, очевидно, в поисках убежища испуганно проносились мимо небольшого дома. По стеклам застучали первые капли дождя, резкий порыв ветра заставил окна задребезжать.

На теннисном корте сеть сорвалась с одного столба и расстелилась по земле, похожая на длинное серое знамя. С задней линии корта поднялась меловая пыль и закружилась в воздухе вместе с сухими листьями и клочками бумаги. Внутри бунгало двое мужчин и двое юношей молча смотрели в окно и слушали, как по крыше барабанил дождь. В бунгало тоже похолодало. Только Тодд спокойно отнесся к этой странной смене погоды.

Глядя в потолок, Суй сказал:

– Нельсон Берлин изнасиловал и затем убил свою сестру. Это было в Китае в конце войны с Японией. Мой отец, крестный отец и китайские власти использовали этот случай в своих интересах.

– Кто-то понес кару за это преступление, – сказал Тодд. – Кто это был?

Суй смахнул с халата нитку.

– Американский миссионер по имени Томас Сервис. Перед тем, как позабавиться с сестрой, Берлин выстрелил в Сервиса. Рана была опасной, но не смертельной. В больнице Сервиса пичкали лекарствами, чтобы он не смог рассказать, как все было на самом деле. И американское и китайское правительства хотели скорее покончить с этой довольно неприятной историей.

Мой отец и крестный отец предложили выход, который устроил все заинтересованные стороны. Кроме мистера Сервиса. Однажды утром его забрали из больницы, осудили и тут же казнили. Мне сказали, что весь процесс занял не больше пяти минут.

Тодд спросил:

– И с тех пор Нельсон Берлин работает на Триаду?

– Ему подарили жизнь в обмен на некоторые услуги. Правительство генералиссимуса Чана и наша организация нашли это соглашение весьма выгодным. Знай, маленький воин, что без нашей помощи Нельсон Берлин никогда не добился бы такого успеха. Мы являемся главными инвесторами его компании. Это выгодно и нам, и ему.

Тодд сказал:

– Эту выгоду вы получили за счет мисс Берлин и мистера Сервиса.

Суй пожал плечами.

– Мисс Берлин и мистер Сервис хотели служить Китаю. Я думаю, они и послужили Китаю, потому что наша организация есть и всегда будет неотъемлемой частью страны. Неужели ты всерьез думаешь, мальчик, что сможешь наказать Берлина или моего крестного отца за то, что произошло очень давно?

Раздались глухие раскаты грома, затем резкий грохот. Вдали вспыхнула молния, капли дождя барабанили по крыше бунгало, будто градины. Охваченный страхом Амандо наклонил голову к ракетке и стал просить Бога, чтобы тот позволил ему еще раз увидеться с женой. Даже Бенджи перестал улыбаться.

Он постучал Суя «магнумом» по плечу, чтобы убедиться, что кто-то в комнате испуган больше, чем он.

– Послушай, приятель. Мне кажется, в такую паршивую погоду едва ли кто увидит, как мы будем уходить. Что скажешь?

Суй закрыл глаза, потому что боль в голове стала невыносимой. Конечно, это немыслимо, но в то же время неоспоримо. Сын ДиПалмы заранее знал, что начнется буря. Должен был знать. Поэтому он остался хладнокровным. Поэтому он даже сейчас сохранял ледяное спокойствие, какое Суй встречал только у своего крестного отца.

Суй резко затряс головой. Ему предстоит погибнуть от рук ребенка. Проклятый ребенок. Абсурд какой-то. Насмешка судьбы.

Закричав, он вскочил со стула и устремился к двери.

Тодд схватил деревянную ракетку с пола и бросился за ним. Суй дернул дверь и выбежал наружу. Обоих поглотила темнота, в которой бушевала буря.

Бенджи и Амандо уставились на открытый дверной проем, через который в бунгало хлестал дождь, тут же намочивший ковер, массажный стол и напольные весы. Через две минуты вернулся насквозь промокший Тодд, волоча за собой одной рукой мокрый окровавленный труп. В другой руке он держал ракетку Амандо, в струнах которой запутались окровавленные волосы человека.

Амандо отвернулся, его вырвало. Бенджи и глазом не моргнул. Он посмотрел на Суя, затем на Тодда.

– Карма, – произнес Бенджи. Тодд кивнул.

Когда «мерседес» с Бенджи за рулем, Тоддом и Амандо, которого продолжало мутить, на заднем сиденье уже подъезжал к воротам, в бунгало ударила молния и домик вспыхнул как свеча.

20

Нью-Йорк

В то мартовское утро, за неделю до того, как сдаться ФБР, детектив Грегори ван Рутен остановил свой БМВ 1984 года на Вест Сайд авеню Манхэттена, открыл дверцу и принялся блевать на недавно посаженный вяз напротив престижной вестсайдской школы, год обучения в которой стоил семь тысяч долларов.

В течение нескольких минут его голова оставалась между колен, а он в это время размышлял над дилеммой: продолжать ли путь в центр города, где на десять часов у него была назначена явка в суд, или вернуться домой? Он испытывал слабость, тошноту и сильную головную боль. Сердце бешено колотилось в его груди; воркование голубя на тротуаре в нескольких футах от ван Рутена отдавалось в его голове визгом электропилы. Он был вконец измотан.

Весь уик-энд он баловался наркотиками и наслаждался безумным сексом с Тароко, тайваньской певицей, которая несколько дней жила у него в квартире на Риверсайд Драйв. Ей было под тридцать – маленькая женщина с большим чувственным ртом, длинными черными волосами и светло-лиловыми пауками, вытатуированными на внутренней поверхности бедер. Она надевала также голубые контактные линзы.

Они уже полгода были любовниками. Впервые увидев Тароко, ван Рутен твердо решил, что будет обладать ей. Но добившись своего, он получил больше, чем ожидал. Она стала источником всей его радости и боли. Впервые в жизни он узнал, что такое любить и страдать.

Прошлой ночью у него в квартире они пили качача – бразильский ром, который невозможно пить, не смешав его с фруктовым соком. Тароко привезла четыре бутылки рома из Рио-де-Жанейро, где дала несколько концертов, на которые ломились толпы восторженных выходцев из Азии. Ром был потрясающим. Ван Рутен почувствовал прилив сил и необыкновенное сексуальное возбуждение. Он не мог вспомнить, сколько раз они с Тароко предавались в эту ночь любовным утехам.

Чтобы успокоиться, они приняли таблетки барбитурата, а затем пришло время покурить чистый кокаин. По предложению Тароко, они наполнили кальян бразильским ромом, что придало кокаину неповторимый вкус. Он испытывал неописуемое удовольствие. Ни одна женщина не дарила ему столько безумных наслаждений, как Тароко.

Отец ван Рутена называл его упрямым дурнем. Старик был прав. Ван Рутен был именно таким и даже хуже. Он был красив, обаятелен, пренебрегал собственным благом и презирал людей, которые его осуждали.

Отец его был суровым и властным человеком, для которого единственный непослушный сын стал горьким разочарованием. Они не выносили и боялись друг друга, и со временем этот страх превратился в молчаливую затянувшуюся ненависть, которая, они понимали, могла в любой момент перерасти в открытое столкновение.

Приятная внешность и обаяние способствовали тому, что ван Рутен всегда оказывался в центре внимания, чему его отец завидовал, и чего он не мог ему простить. С самого рождения мальчишка добивался своего, манипулируя женщинами – нянями, родственницами, школьными подругами и посторонними. Став взрослым, ван Рутен чувствовал себя хорошо только тогда, когда распоряжался и управлял людьми. Он должен был все делать по-своему, чего бы это ему ни стоило.

Терри, его вторая жена, однажды высказала ему свои соображения на этот счет.

– Ты – скорпион, – сказала она. – Скорее сам себя ужалишь до смерти, чем позволишь убить себя кому-то другому.

– Да, ты права, Терри, детка.

Отец его был бесчувственным алчным мерзавцем, а мать помешана на бридже, благотворительной чепухе и разделяла политические убеждения правого крыла республиканцев. Ван Рутен был предоставлен самому себе. Наблюдая за своими родителями, он усвоил одно: мужчины берут то, что хотят, а женщины только то, что им дает мужчина.

Его не интересовали ни колледж, ни мир бизнеса; ему было необходимо найти выход своей громадной энергии; необходимо было занятие, требующее постоянного напряжения сил, дело, которое никогда не наскучит, позволит ему проявить свой ум и предоставит всех женщин, что он пожелает.

Вот почему он стал полицейским. Однако со временем он нашел преступный мир еще более притягательным. Он всегда обладал способностью менять свои привязанности, оставив после себя лишь следы и облачко пыли. Именно так ван Рутен поступил, когда обнаружил, что в преступном мире можно найти еще больше развлечений, свободы и секса.

Он не удивился, узнав, что его отец многие годы занимается отмыванием грязных денег, заработанных наркобизнесом. Его старик всегда был законченным лицемером. Преступление – логическое продолжение тех поступков, которые Нельсон Берлин каждый день совершал в бизнесе.

Ван Рутен был разведен дважды: оба брака он разрушил с помощью своей неверности и злобной откровенности. Второй жене ван Рутена не понравились его слова, что необходимость изо дня в день делать приятное одной и той же женщине нарушает его душевное спокойствие. До этого она считала себя способной прощать бесконечно, но полтора года, проведенные с ним, избавили ее от этого заблуждения.

Брак, по его мнению, убивал любовь. Требовал слишком много усилий. Ван Рутен не мог удовлетвориться одной женщиной, как не мог взять на себя ответственность за чужое счастье. Все удовольствие любви в разнообразии: брак – это ловушка, куда попадаешь, когда погонишься за любовью.

До встречи с Тароко он не видел большой разницы между женщинами, которые у него были. Правда, незадолго до их знакомства у него появились симптомы «желтой лихорадки»: он начал преследовать исключительно азиатских женщин. Но Тароко была особенной, привлекла бы его внимание в любых обстоятельствах. Он представлял себе, какие невероятные вещи будет проделывать ее рот с его членом. Взгляд ее глаз был таким проницательным, что его трудно было выдержать.

У Тароко были великолепные волосы, один их вид возбуждал ван Рутена. Иссиня-черные, потрясающе красивые, они казались блестящим украшением, сочетанием ночного неба и солнца. А какие они были длинные. Ван Рутен представил, как она сидит у него на лице и щекочет ими его грудь, – так и случилось через три часа после их встречи. В сексуальном плане она была даже мощнее его, и, как и он, доверяла своему первому впечатлению: или ты войдешь в ее жизнь сразу, или тебе лучше ее забыть.

Они встретились на вечеринке в китайском квартале, организованной людьми Линь Пао. Певица, много путешествующая по миру, была идеальным курьером для Черного Генерала, который своими деньгами помог ей сделать карьеру и, как говорили был ее любовником. Пао питал слабость к певичкам, и в данном случае ван Рутен понимал это.

До встречи с Тароко сотрудничество ван Рутена с Черным Генералом носило довольно ограниченный характер. Он передавал Пао информацию о свидетелях, о подслушивании телефонных разговоров членов Триады, о наблюдении за ними, о предстоящих облавах и судебных процессах. Он делал это из-за денег и ради острых ощущений. Когда Тароко вошла в его жизнь, она стала просить его делать для Триады больше, и он согласился только для нее и ради нее одной.

Он стал курьером, перевозившим деньги Триады в Европу и Карибские страны. Он угрожал свидетелям и утаивал доказательства, которые могли повредить Триаде. Он также похищал бумаги из архива разведки и убивал врагов Линь Пао. Ван Рутен ни в чем не отказывал Тароко, потому что не мог жить без нее. Без нее он бывал мрачен и молчалив, с ней весел и счастлив. Тароко полностью подчинила его себе. Он потерял всякое представление о том, что правильно, а что – неправильно.

Между тем она дарила ему все сексуальные наслаждения, о которых он когда-либо мечтал. Когда ее не было рядом, он иногда изменял ей с другими женщинами, но сам настаивал на том, чтобы Тароко была верна ему. Надо отдать ей должное, она с самого начала прямо высказала ему свое отношение к этой теме. «Я никогда не буду принадлежать тебе одному, – сказала она. – Или ты смиришься с этим, или уйдешь из моей жизни».

Но уходить было слишком поздно. Он желал Тароко, а когда он чего-то желал, то должен был обладать этим. Его план состоял в том, чтобы продолжать настаивать на своем, пока она не начнет смотреть на вещи его глазами. Поэтому он остался, не желая даже думать о том, что его надежда может не сбыться. Он остался, чтобы терпеть муки ревности – чувства для него совершенно незнакомого.

Уже одна мысль о том, что Тароко принадлежит кому-то еще, терзала его. Посещая Тайвань, она останавливалась у Линь Пао; что давало повод ван Рутену обвинять ее в том, что она спит с этим сукиным сыном. Она всегда отрицала это, утверждая, что отношения между ней и Пао исключительно деловые. У нее был дом в Гонконге, но когда она ездила на Тайвань, ей дешевле было останавливаться у своего старого покровителя. К тому же она могла обидеть Линь Пао, отвергнув его гостеприимство.

Ван Рутен подозревал, что она лжет, но ничего не говорил – это был единственный способ избежать того, чтобы его подозрения не перешли в уверенность. Он пытался успокоить себя рассуждениями, что за покровительство Пао нужно платить. С ее внешностью и властью Черного Генерала компромисс был неизбежен. Мир очень жесток. Девушке приходится идти на все, чтобы как-то прожить.

Она рассказывала, что во время ее последней поездки в Бразилию один восьмидесятилетний генерал обещал ей целую пригоршню изумрудов, если она сядет обнаженная на чашу с мороженным и даст ему понаблюдать, как она какает. Она смеялась, рассказывая об этом, и заверила его, что отказала генералу, потому что он ей не понравился. Боже, лишь бы она не смеялась надо мной, подумал ван Рутен.

* * *

Сидя на переднем сиденье БМВ, ван Рутен вдохнул ртом и начал массировать виски кончиками пальцев. Держи хвост пистолетом – ты просто неважно себя чувствуешь. В таком состоянии лучше никуда не ездить. Федеральный суд в получасе езды отсюда, и когда он попадет туда, там уже вовсю будут идти допросы и встречи с государственным обвинителем. Нет уж, лучше вернуться.

Судебное дело. Он и его партнер детектив Олонсо ЛаВон вместе с сотрудниками ФБР участвовали в задержании нескольких немытых бандитов-мотоциклистов из Нью-Джерси и конфискации у них амфетаминов на десять миллионов долларов. В ходе расследования ван Рутен переспал с женой главаря банды, а ЛаВон счел это неразумным поступком.

– Это осложнит ведение судебного дела, – сказал ЛаВон.

– А кто скажет? – спросил Рутен. – Я буду молчать, а если эта сука откроет рот, то муж из нее душу вынет. Остаешься ты, приятель.

У ЛаВона, тридцатишестилетнего негра крепкого сложения с рыжими волосами, были свои тайны. Как и ван Рутен, он числился в платежной ведомости Черного Генерала, что позволило ему приобрести небольшую яхту. Не раз по уик-эндам он катался на этой яхте со своей юной подружкой-пуэрториканкой по заливу Лонг-Айленд в то время, как миссис ЛаВон думала, что он сражается с торговцами наркотиками.

В завершение спора о возможных последствиях греховного поступка ван Рутена, ЛаВон уставился на него своим гарлемским взглядом и назвал безмозглым сукиным сыном, которому жить надоело. Тебе не понять, потому что ты не любил, сказал ван Рутен.

В своем БМВ ван Рутен посмотрел в зеркало заднего обзора. Боже, ну и морда! Он выглядел так, словно его пожевали, выплюнули и потоптали. А чувствовал себя – и того хуже. К черту все. Он вернется домой и по телефону сообщит, что заболел. Его ждет Тароко. Он поспит несколько часов, а потом они снова займутся сексом.

В конце недели ей нужно быть в Атлантик-Сити, где за три дня выступлений в лучшем казино ей обещают сто тысяч. Тароко была больше, чем просто звезда. Эта женщина была целой вселенной. ЛаВон без него разберется с делом мотоциклистов.

Ван Рутен вытер рот носовым платком из перчаточного ящика, взял зеркальные очки с приборной доски и надел их. Надо спрятать глаза, а то они как вареные во вчерашней моче луковицы. В этот момент он заметил, что в его машину заглядывает мускулистая негритянка в форме медсестры.

Она сопровождала маленького старика с водянистыми глазами и лысой головой, покрытой сетью пигментных пятен... Они проходили по тротуару, и старик крепко держался за могучую руку негритянки. Медсестра заметила нездоровый вид ван Рутена, сидящего в машине, и подошла к нему.

Он улыбнулся, живо изобразив на своем лице благожелательность и энтузиазм, чтобы завоевать ее доверие – просто ему захотелось подчинить ее себе, У него было достаточно энергии для того, чтобы она растаяла при виде его, и она растаяла. Она одарила его зубастой улыбкой и наклонилась ниже, проявляя максимум заботы о его самочувствии. Ван Рутен сказал:

– Малярия. Вьетнам. Еду на обследование к своему врачу – вот так.

Квадратное черного дерева лицо негритянки с широкими ноздрями сделалось печальным.

– Я могу чем-нибудь помочь вам? Ван Рутен покачал головой.

– Мне только добраться до больницы, а там я приду в себя. Приму несколько таблеток хинина – и порядок. Я всегда говорю, что лекарства делают этот мир лучше.

Она захихикала, положив руку на свою объемистую грудь, старик тем временем продолжал цепляться за нее, уставившись невидящим взглядом на вход в школу. От неожиданной пульсации в голове ван Рутен выпрямился. Боже, что за боль. В постели ему надо лежать, а не разыгрывать здесь на улице девку с необъятной задницей.

Он поднял на прощание, руку, закрыл дверцу машины и поехал домой. Для Тароко его возвращение будет сюрпризом.

* * *

Квартира ван Рутена находилась в красновато-коричневом кирпичном здании на Риверсайд Драйв, в котором в девятнадцатом веке располагался сиротский приют для негритянских и индейских детей. Оно стояло напротив парка Жанны Д'Арк со статуей Жанны на коне и в доспехах: бронзовая скульптура на гранитном пьедестале, содержащем камни от руанской башни, где ее держали в заточении и судили.

Квартира состояла из двенадцати комнат с высокими потолками и террасы с небольшой оранжереей с видом на реку Гудзон. Отец Терри, богатый хирург, занимающийся пластическими операциями в Дариене, штат Коннектикут, вручил им ключи от нее в качестве свадебного подарка. Чтобы добиться быстрого и тихого развода, который не повлияет на репутацию известного врача, ван Рутену оставили эту квартиру.

Он припарковал БМВ в гараже, в двух кварталах от дома, и направился к зданию. Швейцара-индийца по имени Аборп Джойдип на месте не оказалось. Ничего удивительного в этом не было. Джойдип был симпатичным дружелюбным парнем с волнистыми волосами и превосходными зубами. Впрочем, швейцаром он был никудышным. Приходил на работу поздно, уходил рано, часто покидал свой пост, чтобы купить карточки лото или у букмекера, сделать ставку на лошадь, участвующую в скачках. Джойдип не перетруждал себя на работе.

Поднявшись в лифте на девятый этаж, ван Рутен по коридору, покрытому паркетом, прошел к своей квартире. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы найти ключ и бесшумно войти. Похмелье его было жестоким: чтобы избавиться от головной боли, понадобится целый фунт аспирина. Но сперва пусть Тароко узнает, что он вернулся.

Он нашел ее в постели с Джойдипом. Они были слишком заняты, чтобы заметить его приход.

Закрыв глаза и постанывая, Тароко лежала, извиваясь, на черных шелковых простынях в то время как смуглый и стройный индиец лизал ее пупок. Через секунду голова его оказалась между ее бедрами, и он принялся ласкать влагалище. Ван Рутен несколько секунд смотрел на них молча, затем отошел от раскрытой двери и прислонился к стене. Закрыл глаза и прикусил нижнюю губу, пока не почувствовал вкус крови во рту.

Несколько раз мужья заставали ван Рутена в постели с их женами: ему казалось, что это забавно и смешно. На вечеринке по случаю второй годовщины их свадьбы жена поймала его, когда он забавлялся с ее младшей сестрой. Спьяну Рутен ляпнул своей потрясенной супруге: «Ты кому веришь? Мне или своим глазам?»

С Тароко все оказалось иначе. На этот раз изменили ему, и он почувствовал себя оскорбленным до глубины души. Он любил ее всем сердцем, поэтому боль теперь была почти невыносимой. Душевная боль. И гнев. Мне следовало доверять ей меньше. Я не должен был допускать, чтобы она заняла такое важное место в моей жизни.

Она была первой женщиной, открывшей в нем потребность любить, но не отвечала взаимностью на его любовь, и он знал об этом. Даже предчувствуя, что он потеряет Тароко, ван Рутен хотел ее и боялся своих предчувствий. Будь проклята эта потаскуха.

Вытащив из кобуры «смит-и-вессон», он вернулся к двери и сказал:

– Тук, тук.

Голова Джойдипа резко взлетела над промежностью Тароко. Почти одновременно она села на кровати. Несколько секунд она ошеломленно смотрела на Рутена, но быстро взяла себя в руки. Рукой с расставленными пальцами она откинула длинные черные волосы с лица и тела.

– Ты давно здесь? – спросила она.

Ван Рутен медленно подошел к кровати и посмотрел на швейцара-индийца.

– Джойдип. Ты, я погляжу, времени не теряешь.

Швейцар с расширенными от страха глазами перевел взгляд с ван Рутена на Тароко и вновь посмотрел на Рутена.

– Пожалуйста, пожалуйста. Я не хочу неприятностей. Я пойду.

– Ты останешься, – сказал ван Рутен.

Тароко недовольно взмахнула рукой.

– Очнись, Грегори. Я сразу тебе сказала, что не принадлежу только тебе. Я никому не принадлежу. К тому же мы с тобой знали, что я делаю только то, что велит мне делать мой тайваньский долг. Это касается и наших с тобой отношений. А сейчас, прошу тебя, убери эту штуку, пока она никого не ранила.

Ван Рутен кивнул.

– Насчет Пао ты права. Я знал о том, что вас связывает. И в то же время не хотел знать. Я думаю, объяснить это можно моей глупостью. Как бы там ни было, благодаря тебе я зашел так далеко, что теперь не выберусь, даже если захочу.

Тароко подтянула коленки к груди.

– Тебе и не надо выбираться, Грегори. Ты любишь рисковать. К тому же тебе хорошо платят.

Насчет оплаты она была права. В конце недели он и детектив Олонсо ЛаВон должны будут перевезти чемоданы с деньгами в Панаму, откуда они начнут электронное путешествие через банки шести стран и, в конце концов, окажутся в канадской инвестиционной компании. Ван Рутен и ЛаВон получат каждый по пятьдесят тысяч долларов за тридцать шесть часов работы.

Ван Рутен сказал Тароко:

– Зачем тебе понадобилось трахаться с этим смазливым болваном в моей квартире?

Она улыбнулась.

– Я тоже люблю рисковать. Это то, что роднит нас с тобой. Не относись к жизни так серьезно, Грегори.

– Может быть, расскажешь, почему Линь Пао велел тебе соблазнить меня? Я думал, этот сукин сын доверяет мне.

Тароко некоторое время разглядывала мизинец левой руки, затем коснулась его рукою.

– Ты гвейло, иностранец. Чужак. Ни один китаец никогда не будет доверять тебе. Тебе может казаться, что ты один из нас, что совсем свой, но будешь не прав. Мой друг не доверяет никому. Он решил, что тебя с ним должны связывать более тесные узы. Скажем так, сейчас очень невелика вероятность того, что ты предашь его, не предав самого себя.

– Понятно. Значит, все меня просто использовали. Ты, он, все.

– Я уже сказала, что тебе хорошо платят. К тому же, ты сам всю жизнь используешь людей. Женщин особенно. Кто живет с мечом, тот и погибнет от меча.

Левый глаз ван Рутена неожиданно задергался в тике. Ох как он не любил, когда его критикуют. Ужасно не любил. Я с ней рассчитаюсь, подумал он. Прямо здесь и сейчас. А до Черного Генерала я потом доберусь.

Он ухмыльнулся.

– Вы, китайцы, как-то иначе выражаетесь. «Плюнешь против ветра – плюнешь себе в лицо». Мы говорим: «Что посеешь, то и пожнешь».

Тароко вытянулась на кровати, улыбнулась ему.

– Раздевайся, Грегори, и мы займемся любовью втроем. Я люблю трио.

Джойдип покачал головой.

– Нет, нет, нет. Я должен сейчас уйти. Благодарю вас за гостеприимство.

Ван Рутен сказал:

– Позволь мне задать тебе вопрос, Джойдип. Тебе пустить пулю в лоб или отстрелить яйца?

– Я не понимаю, сэр. Она сама пригласила меня прийти сюда.

Ван Рутен усмехнулся.

– У меня есть идея. Почему бы вам не продолжить свое занятие? Продолжайте, как будто меня здесь нет.

Тароко села на кровати.

Ван Рутен прицелился ей в голову.

– Я не шучу.

Ее лицо напряглось. Детектив кивнул.

– Вот именно, мадам. Я хочу, чтобы вы с Джойдипом потрахались здесь спокойно при мне. Время от времени я буду говорить вам, что мне хочется видеть. И вы будете делать это, а иначе я очень рассержусь.

Он подошел к шкафу, достал с верхней полки «поляроид».

– Дамы и господа, представление начинается.

Он приказал Тароко и Джойдипу начинать. Когда ни один из них не сдвинулся с места, он подошел к кровати и стукнул индийца по ноге. Со слезами на глазах Джойдип отскочил от него и повернулся к Тароко, которая с ненавистью смотрела на ван Рутена. Однако она взяла банку с медом с тумбочки легонько толкнула индийца обратно на кровать и налила мед на ладонь.

Поставив банку на место, она начала растирать ладони, не сводя при этом глаз с ван Рутена. Ее глаза продолжали смотреть на него, когда она начала медленно раскатывать вялый пенис Джойдипа в липких ладонях. Отвернулась она от детектива только тогда, когда взяла в рот член индийца. У ван Рутена пересохло в горле.

Он заставил их совокупляться во всех возможных позах и все сфотографировал. Пару раз Джойдип терял эрекцию, но волшебный язык Тароко снова помогал ему войти в игру. Она делала свое дело с мрачным спокойствием; иногда ван Рутену казалось, что она забыла о нем. Несколько раз он был близок к тому, чтобы возбудиться, но он подавил в себе желание. Он должен был утвердить себя в глазах китайцев.

Через сорок пять минут он велел Тароко и Джойдипу остановиться. К тому времени она едва сдерживала свой гнев. Надменной китаянке не нравилось, когда ее унижали. Что ж, чертовски весело.

Вытерев рот тыльной стороной ладони, она подняла подушку и бросила ее в ван Рутена. Он отбросил подушку в сторону и сказал:

– Ах, ты озорница, – и указал на комод, где стояли фотографии, сделанные им только что. – Как только я их опубликую, ты станешь очень популярной. Твой телефон будет звонить и днем и ночью. Если кто-нибудь усомнится, что в жизни не хуже, чем на этих снимках, пусть звонят мне. Я с удовольствием дам тебе рекомендации.

В глазах Тароко заблестели слезы. Она сказала:

– Ты и твой отец. Вы оба безумцы. Когда Линь Пао узнает, что ты со мной сделал, ты пожалеешь, что родился на свет.

Ван Рутен сказал:

– Мне все известно о связи моего отца с Линь Пао. Эта новость не нова, девочка. Мы с отцом никогда не говорили об этом, потому что мы с ним не разговариваем. Нам так больше нравится.

– Ты ни черта не знаешь, – сказала она. – Как, ты думаешь, Пао удалось захомутать твоего отца?

– Так же, как и тебя – деньгами.

– Что ты говоришь? Ладно, я думаю, пришло время тебе узнать правду о Нельсоне Берлине. Ты знал, что он изнасиловал и убил свою собственную сестру?

Ван Рутен недоверчиво покачал головой.

– Ты лжешь, – сказал он.

– Я лгу? А как еще, по-твоему, китаец может влиять на такого крупного американского бизнесмена? Это твоя проблема, мистер ван Рутен. Ты никогда не веришь в то, что тебе неприятно.

Тароко рассказала ему о начале отношений между его отцом и Линь Пао. Детектив спокойно выслушал, и когда она закончила, сказал:

– Я знал, что мой отец совершал какие-то гнусные поступки в своей жизни, но я никогда не думал, что он способен на такое.

В ее лукавой улыбке он увидел ликование.

– Ты многого не знаешь. Тебе известно, что полиция уже напала на твой след? Ты считаешь себя таким умным, таким неотразимым, таким особенным. Но это не так. Ты делаешь ошибки. Ты соришь деньгами, оскорбляешь людей, слишком много пьешь и много говоришь. Линь Пао сейчас выясняет, сколько ошибок ты совершил, и если он решит, что полиция подобралась слишком близко к тебе, то...

Она провела пальцем по горлу.

Ван Рутен покачнулся от непродолжительного приступа головокружения. Он чувствовал пульс, который бился у него на шее. Чтобы скрыть дрожание рук, он спрятал их за спину. Затем Он закрыл глаза, глубоко вздохнул и открыл их вновь. Он опять был спокоен. И готов сделать то, что следует.

Под взглядами Тароко и Джойдипа ван Рутен положил фотоаппарат на тумбочку возле кучи фотографий и достал из-за пояса пистолет. Поднял с пола подушку и приложил ее к стволу пистолета. Тароко пронзила его своим взглядом, и на секунду он заколебался.

Только на секунду.

Она сказала:

– Ты не посмеешь. Меня не посмеешь.

Ван Рутен выстрелил два раза в голову Джойдипа. Затем, став на кровать коленями, стал медленно продвигаться к хныкающей Тароко, пока не наступил на ее длинные волосы. Он заплакал, придавил подушку к ее груди и трижды нажал на спуск.

21

Нью-Йорк

Вскоре после рассвета ДиПалма покинул спальню и прошел в небольшую комнату в конце коридора. Из окна видно поднимающееся над Бруклинским мостом солнце.

На улице был март: весна настала неделю назад, но на окнах по-прежнему, лежал снег, а внизу на улице завывал холодный ветер.

ДиПалма включил свет, который на мгновение ослепил его. Стены комнаты были увешаны великолепной коллекцией самурайских мечей: дайто – длинными мечами, вакидзаси – средними, танто – короткими мечами. В небольших коробках и в витринах были выставлены предметы, принадлежавшие раньше самураям: цепи, рукоятки с орнаментами, цубы. ДиПалма пришел сюда, чтобы поразмышлять в одиночестве.

Он восстановил свои силы и вылечил левую ногу с помощью кэндо. Путь меча стал для него главным интересом в жизни. У него был талант к кэндо и эскрима, но он не ограничился усвоением техники этих видов боевого искусства. Он изучил историю меча самураев, а также биографии людей, которые ковали мечи и сражались с ними.

Он собирал мечи и ездил в Японию, чтобы изучать это оружие: написал книгу о японских мечах и искусстве фехтования, после чего его стали считать авторитетом в данном вопросе. Американские торговцы антиквариатом, владельцы частных коллекций и даже некоторые японцы интересовались его мнением, когда им нужно было установить подлинность меча. Кроме того, ДиПалма часто приглашали выступить перед коллегами, бизнесменами и другими людьми, интересующимися японской культурой. Некоторые называли его экспертом по мечам, что заставляло его вспомнить предупреждение отца. «В тот момент, как ты становишься экспертом, – говорил тот, – ты перестаешь думать».

Стоя в маленькой комнате, ДиПалма поежился и поднял воротник халата. Ему были ясны причины его увлечения мечами и другим оружием. Он всю жизнь остерегался обмана и предательства, ему трудно было быть откровенным с кем бы то ни было. Его подозрительное отношение к миру в целом логически привело его к выбору профессии – работы в полиции. Боевые искусства были лишь дополнительным средством самозащиты.

Но со временем боевые искусства научили его большему, чем просто сражаться. Он осознал значение традиции и необходимость сохранения неразрывности истории и культуры, о которой так часто говорил его отец, имея в виду их собственное сицилийское наследие. Посредством изучения кэндо и самурайских мечей ДиПалма пришел к пониманию того, что прошлое представляет собой большую ценность для настоящего. Боевые искусства научили его пониманию важности поиска и, использования искусства и философии всех времен.

Из окна в своей комнате-музее ДиПалма наблюдал, как внизу полицейский катер медленно курсирует по опустевшей нью-йоркской гавани. Южная оконечность Манхэттена за гаванью была по-прежнему темной и наполовину скрытой туманом. ДиПалма усмехнулся. На нос полицейского катера приземлилась одинокая чайка и теперь каталась «зайцем», не привлекая внимания находящихся на борту полицейских.

ДиПалма отвернулся от окна и коснулся длинного меча, висевшего на стене справа от него. Этот меч – один из его и Тодда самых любимых – был выкован более трехсот лет назад в Японии в период Синтоновых мечей. Этот меч мог ввести в заблуждение непосвященного. Человеку несведущему он мог показаться эффективным оружием, однако он был создан скорее для декоративных целей, чем для боя.

Вместо санскритских слов, призывающих к мужеству и преданности до смерти, мастер выгравировал на клинке цветы и птиц. Режущая кромка меча составляла всего два фута, тогда как у аналогичных мечей, выкованных ранее она была четыре фута. Этот дайто был скорее привлекательным, чем полезным. Был не таким, каким казался.

То же самое можно было сказать о ван Рутене, о котором ДиПалма последнее время много думал в связи с исчезновением Тароко. Акулий Глаз обратился к ДиПалме, потому что опасался за жизнь Джан и за свою собственную – так он утверждал. Акулий Глаз пожелал уничтожить своего отца – вот почему ДиПалма оказался на Филиппинах, где его едва не отправили на тот свет. В Нью-Йорке, где было достаточно времени для раздумий, у ДиПалмы возникли вопросы относительно истинных намерений ван Рутена. Не ведет ли Акулий Глаз свою собственную игру? Не использовал ли он ДиПалму для того, чтобы отвлечь внимание от исчезновения Тароко?

Акулий Глаз был хитер, как лиса. Он обожал использовать людей и не мог без интриг, как сластена без конфет. Акулий Глаз был звездой, и мир – его бенефисом. Если Тароко обидела его, то ее ждет беда. Чувствительный, как девица, ван Рутен немедленно отвечал ударом на удар.

В последние дни их совместной работы ДиПалма добивался, чтобы ван Рутена привлекли к ответственности за передачу информации китайским преступным организациям. В ответ на это ван Рутен сообщил торговцам наркотиками из восточной части Нью-Йорка о предстоящей встрече ДиПалмы с осведомителем на их территории, и те попытались его убить.

В один из октябрьских вечеров ДиПалма в полицейской машине без опознавательных знаков приехал в нижний Ист-Сайд. Припарковав машину у заброшенного дома, он вышел на тротуар и уже хотел закрыть дверцу машины, как вдруг у него на затылке волосы стали дыбом. Он почувствовал – осознал – увидел уголком глаза опасность. Кэндо обострило его интуицию, и он быстро среагировал, отскочив от машины за долю секунды до того, как на нее обрушился сброшенный с соседней крыши старый холодильник.

Несколько дней расспросов и кое-какие затраты помогли ДиПалме выйти на человека, который связал ван Рутена с тем, кто столкнул с крыши холодильник. Этот человек был негром, наркоманом и мелким вором, называвшим себя Капитан Марвел. Согласно его информации, ДиПалму пытались убить пуэрториканцы, контролирующие торговлю героином на 1-й Авеню Ист-Сайда. И ван Рутен был очень тесно связан с этой шайкой. К сожалению, Капитан Марвел струсил. Он отказался повторить свои показания в суде или перед районным прокурором. Покушение на жизнь ДиПалмы осталось безнаказанным.

Приятели-полицейские с трудом удержали ДиПалму от того, чтобы он набил ван Рутену морду. Разумеется, он больше не желал работать с этим человеком. ДиПалма также поклялся выгнать его из полиции. Для ван Рутена этот инцидент был довольно неприятным, поскольку ДиПалма пользовался большим уважением в полицейском участке. Многие копы готовы были поверить, что ван Рутен ведет нечестную игру.

Партнером ДиПалмы назначили нового человека – это само по себе уже о многом говорило. Обиженный ван Рутен обещал отомстить. И он сдержал свое слово.

Джан готовилась снимать романтическую комедию на Уолл-Стрит и уговорила мэра сыграть в фильме эпизодическую роль. Прочитав о намерении мэра осчастливить кинолюбителей своим появлением на экране, ван Рутен явился в производственный цех к Джан и заявил, что его направили к ней из полицейского управления в качестве технического советника. Будь там ДиПалма, он сказал бы ей, что ван Рутен лжет, но тот считал производство фильмов скучнейшим занятием и никогда не посещал съемочных площадок Джан. По его мнению, наблюдать за съемками это все равно что наблюдать за совокуплением мух.

Джан никогда не знала удержу в своих страстях. Она подчинялась зову чувств, а не голосу рассудка; эмоции ее были безграничны. Ван Рутен с его хищническим инстинктом на жертву сумел воспользоваться ее слабостью. Позднее, когда она узнала, для чего он затеял этот роман, между ними произошла ссора в его квартире. Джан разбила зеркало ценой две тысячи долларов, выбросила с балкона на улицу его бумажник с жетоном и пообещала его убить.

Еще ни один мужчина не использовал ее так цинично. И кого ей винить, кроме себя? Она сама полезла в огонь. Она больно обожглась, но пострадал и Фрэнк. Она заслужила страдание, он – нет.

Не умея смирять свои страсти, Джан понимала, что это самое настоящее рабство, но ничего не могла с собой поделать. Она желала обладать всем, что представало перед ее взором, тем более, если это был чувственный соблазнительный мужчина. Такие мужчины неизбежно делали ее несчастной, но это никак на нее не влияло. «Мне все время кажется, что знаю, чего хочу», – говорила она Фрэнку.

Они оба понимали, почему Фрэнк не бросил ее. Он боялся, что кроме Джан никого больше не сможет полюбить.

Стоя напротив красивого дайто, ДиПалма поднял руку и провел пальцами по обтянутому акульей кожей эфесу. Он уже собирался вытащить клинок из ножен, когда услышал голос Джан:

– Я так и знала, что ты здесь.

ДиПалма повернулся к ней. Джан стояла возле двери, обхватив себя руками, чтобы согреться. На ней был красивый фланелевый халат и отделанные мехом тапочки, лицо ее припухло от сна. Он протянул руки, и она подошла к нему, спрятала лицо на его плече.

– Тебя все еще беспокоит желудок? – спросил он.

– Уже лучше. Я даже смогла заснуть часа два назад.

– Когда я уходил, ты спала беспробудным сном. Я тебя не разбудил?

– Нет. Ты двигался с грацией газели или летящей птицы. Выбирай, что тебе нравится. Я не слышала, как ты уходил.

ДиПалма погладил ее волосы.

– Тогда как ты здесь очутилась?

– Соскучилась по тебе. В такой большой кровати холодно спать одной. Еще я подумала, что можешь беспокоиться о том и о сем, и пришла, чтобы успокоить твой тревожный дух.

Он сжал ее ягодицы.

– Ты уже сделала это.

Она легонько укусила его грудь.

– Жизнь, это, конечно, не только секс, но в данный момент я не могу думать ни о чем другом.

Они простояли обнявшись почти минуту, потом Джан сказала:

– Ты беспокоишься из-за Берлина?

ДиПалма покачал головой.

– Нет. Я полагаю, он знает о дискете. Люди Линь Пао в Маниле, вероятно, сообщили ему о ней. Похоже, информация на дискете ценная, но я не смогу ей воспользоваться прежде, чем уточню кое-что и посоветуюсь с дюжиной адвокатов. Моя компания потребует неопровержимых доказательств, особенно относительно того, что Берлин изнасиловал и убил родную сестру.

ДиПалма вздохнул.

– Мне кажется, они изо всех сил постараются помешать мне. Я передам им отчет, а они отправятся к Берлину, чтобы услышать его версию тех событий. Я имею в виду, что этот человек является крупнейшим владельцем акций компании. Короче говоря, не следует рассчитывать на то, что эта информация в ближайшее время попадет в телевизионные каналы. По крайней мере, в течение ближайших двух недель. К сожалению, за это время Берлин может совершить какой-нибудь маневр.

– А как идут дела у твоего следственной группы? Они обнаружили что-нибудь?

– Пока нет. Но я велел им продолжать работу. Они отложили все другие дела, чтобы сосредоточиться на Берлине и Линь Пао. Сейчас они занимаются убийством Роуды Берлин и казнью ее жениха. Они также пытаются получить информацию в Министерстве сухопутных сил и от пекинского руководства.

ДиПалма поцеловал волосы Джан.

– Чарльз Суй сказал Тодду, что к этому делу приложило руку правительство Чан Кай-ши. Сейчас это означает Тайвань, но я сомневаюсь, что они пожелают оказать нам какую-либо помощь. Зачем им признаваться в укрывании преступления сорокалетней давности, позволившего убийце-насильнику избежать наказания потому, что он мог дать Триаде деньги?

Продолжая прижиматься лицом к груди ДиПалмы, Джан опустила руки в карман халата.

– Ты узнал что-нибудь новое о смерти Чарли-Снейка? Чарли-Снейк. Кто им дает такие имена?

– Барри Оменс сказал, что покойному мистеру Снейку сделали вскрытие. Еще он сказал, что теннисиста все еще не нашли.

– Кажется Рафаэля?

– Да. Видимо, он пришел к Чарльзу Сую, чтобы дать урок в теннис. Он исчез сразу после начала бури. И вслед за этим молния превратила бунгало в кучу пепла.

Она подняла на него глаза.

– Вслед за тем, как Тодд и Чарли-Снейк закончили свой короткий разговор. Ты разговаривал с Тоддом о смерти Чарли-Снейка?

ДиПалма покачал головой.

– Нет. Парень очень устал. Он проспал весь вчерашний день и не выходил из своей комнаты. Бенджи с ним, охраняет его, как сторожевой пес.

Джан вздрогнула.

– Может быть, это вернулось к нему?

– Ики-ре? Она кивнула.

– Возможно. Я думаю, поэтому он такой уставший. Эта штука высасывает из него все силы. Он не хочет об этом разговаривать, но это его право. Скажем так, возможно, что Тодд имел какое-то отношение к молнии, уничтожившей дом. Он действительно посетил Чарли-Снейка, чтобы поговорить о сестре Берлина. Сначала я никак не мог понять, каким образом Тодд и Бенджи прошли незамеченными мимо охраны Снейка. Но затем я вспомнил, что Рафаэль Амандо профессиональный теннисист. Чарли-Снейк сгорел рано утром, примерно в то время, когда у него обычно проходили уроки тенниса. Поэтому Амандо был единственной возможностью для Тодда и Бенджи встретиться со Снейком.

Они сказали мне, что были в доме Снейка. Каким-то образом они вынудили его признать, что Берлин изнасиловал свою сестру. Очевидно, Пао и правительство Чан Кай-ши скрывали это. После беседы со Снейком у Тодда и Бенджи пропала охота разговаривать много.

– Как Чарли-Снейк мог признать такое?

ДиПалма покачал головой.

– Я не знаю. Вообще-то, знаю, это Тодд заставил его сделать признание. Как, я не знаю, но заставил.

– А Джоун? Почему она должна была погибнуть?

– Тодд сказал, что это карма. Четыреста лет назад она была его рабыней. Она хотела искупить грехи прошлых жизней. Пожертвовав собой ради находившихся в самолете людей, она приблизилась к богам. Тодд говорит, что теперь она свободна.

– Бедная девочка. Но если бы не она, самолет бы упал в океан, и вы бы погибли. Я думаю, для этого она и поехала с вами в Манилу. Тодд ничего не говорил, чтобы ты не чувствовал себя виноватым. Ты всегда приходишь в эту комнату, когда у тебя появляется желание размышлять о вселенских проблемах. Что сейчас тебя беспокоит?

– Ван Рутен.

Она напряглась в его руках. ДиПалма задумчиво покачал головой.

– Я думал о певице-китаянке, с которой он встречался. Она пропала. Мне кажется, он ее убил.

Джан посмотрела на него. ДиПалма сказал:

– Грег думает, что он умнее других. Это одна из причин, почему его привлекла китаянка. Он восхищается умственными способностями китайцев и считает, что он им ровня. Но это не так. Если хочешь знать правду, никто не сравнится с китайцами по части интеллекта. Разве можно превзойти старейшую цивилизацию на земле?

Джан сказала:

– Фрэнк, даже если он признается, что убил ее, его все равно не посадят в тюрьму. Он осведомитель и нужен правосудию. Ты рассказывал мне о людях, которые совершили множество убийств и не провели ни дня за решеткой только потому, что они были важными свидетелями против кого-то другого.

ДиПалма коснулся ее носа кончиком указательного пальца.

– Ты не учитываешь одного. Грег получает удовольствие, когда ему удается обвести нас вокруг пальца. В данный момент ему достаточно того, что он смог безнаказанно убить основного участника этой маленькой игры. Понимаешь, он нарушил правила игры и теперь испытывает ощущение власти. Когда-нибудь у него появится желание похвастаться этим, но не сейчас. Сейчас достаточно того, что он знает то, чего не знаем мы.

– Объясни мне вот что, – попросила Джан. – Если Грег такой мерзавец, почему никто раньше этого не заметил? Даже я уже через две недели разобралась, что он за человек.

ДиПалма сказал:

– В этом городе работа в полиции тесно связана с политикой. Нужно, чтобы все были довольны: контора мэра, контора губернатора, чернокожие, голубые, испанцы, евреи. С первого дня нью-йоркский коп ходит по натянутому канату, и не дай Бог, если он оступится и упадет. Чтобы выжить, требуется ум, везение и друзья в высших сферах. Ван Рутен продержался все это время в полиции потому, что у него было то и другое, й третье. – Он покачал головой. – Я видел, как люди закрывают глаза на многие грязные поступки этого парня. Одна из причин в том, что он помогал копам вокруг себя иметь хороший вид. Держал их на этом канате. И еще одно: копы не любят продавать своих. Нас притесняют со всех сторон, и мы стараемся держаться вместе, даже если знаем, что у одного из наших братьев полицейских рыльце в пушку. Так мы противостоим миру. Есть копы, которые ни за что не поверят, что ван Рутен совершил что-то предосудительное. Они считают, что он подвергается гонениям со стороны прокоммунистически настроенных либералов.

Джан кивнула.

– Может показаться, что всякий раз появляется кто-то, кто выручает нашего приятеля Грега из трудного положения.

– До сих пор. Я хочу закинуть удочку насчет Тароко и посмотреть на его реакцию. Пусть он знает, что ему не удалось выйти сухим из воды, что он не так умен, как ему кажется. Если мне это удастся, его самомнению будет нанесен страшный удар.

– До встречи с ним, – сказала Джан, – я не представляла, что можно лгать так искусно. Боже, умри он завтра, я слезинки по нему не пророню. Он причинил зло многим людям. Очень многим. Кстати, как поживает Мартин Мэки?

– Думаю, хорошо. Он уехал во Флориду на несколько дней. Заедет еще в Нью-Йорк прежде, чем возвратиться в Гонконг. Мы несколько раз говорили с ним по телефону после моего возвращения из Манилы. Он сказал, что Анхела Рамос была бы рада, узнав, что дискета в Америке.

– Анхела была замечательной девушкой. Линь Пао заслуживает смерти за одно то, что сделал с ней. Раз уж мы заговорили о Линь Пао, почему Тодд и Бенджи вернулись сюда, а не продолжили путь на Тайвань? Разве они не хотят свести счеты с этим Черным Генералом, как они его называют?

– Тодд называет его Киити, – сказал ДиПалма. – Да, я думаю, они могли поехать на Тайвань. Но раз они вернулись сюда, значит у них была на то причина. Не знаю, что за причина, но она существует.

Джан поцеловала его в щеку.

– Давай больше не будем о серьезном. Отгадай, чего мне сейчас хочется.

ДиПалма положил руку ей на грудь.

– Мне хочется того же.

– Не угадал. Это может подождать до спальни. Чего я хочу сейчас, так это танцевать. Медленно-медленно.

– Здесь? Но здесь нет музыки.

– Смелее, дружок.

Она взяла его руку, обвила своею его талию и начала покачиваться. Низким хрипловатым голосом она затянула: «Все, что у меня есть, это ты» – любимую песню ДиПалмы. В комнату прокрался рассвет, с наружного подоконника доносилось воркование голубя. ДиПалма прижал Джан к себе, и они продолжили танец.

22

Тайбэй, Тайвань

На закате Линь Пао и двое вооруженных охранников покинули территорию, принадлежащую Пао, на горе Янгмин и медленно стали подниматься на ее вершину. Один из охранников нес в руке небольшую клетку с бабочками. Пао держал вазу с белыми орхидеями и цветами сливы.

Неподалеку от гребня горы мужчины остановились перед небольшой бамбуковой рощицей, окружающей одинокую сосну.

Пао подал знак рукой, и охранник, несший бабочек, выступил вперед и поставил клетку под сосной. Затем, не дожидаясь приказа, оба охранника спустились по холму на несколько ярдов, оставив Линь Пао одного. Через несколько секунд он поставил вазу на клетку и склонил голову в молчаливом почтении.

Белые орхидеи были любимыми цветами Тароко. Еще она прекрасно разбиралась в бабочках – Пао изумило это увлечение юной проститутки, когда он с ней познакомился. Она родилась в Сан-Мун-Лэйке, где отец ее заведовал зоопарком бабочек с огромными проволочными клетками, вмещающими сотни видов этих насекомых. За это Линь Пао прозвал Тароко бабочкой.

Они были любовниками, затем друзьями, прощавшими друг другу все. Друзьями, которые, хотя имели других любовников, предпочитали спать вместе, а не оставаться в одиночестве. Она не заслуживала такой позорной смерти. Застрелив ее и молодого индийца, ван Рутен поместил оба трупа в большой морозильник и отослал его в Тайбэй к Линь Пао. Туда же он приложил непристойные фотографии Тароко и этого индийца. Содержимое холодильника и фотографии заставили Линь Пао плакать впервые за многие годы.

Послать ему труп Тароко – варварский поступок. Даже хладнокровный и бесчувственный Пао испугался. Но ван Рутен был эмоциональным человеком. Отчаявшись, он становился злобным и чрезвычайно опасным. Он души не чаял в Тароко, и это позволяло Линь Пао управлять им.

Она умерла потому, что ван Рутен привык наслаждаться властью над другими людьми. Ее убийство стало отчаянной попыткой американца отомстить Линь Пао, чье сердце теперь разрывалось от боли. Теперь Черный Генерал ненавидел все, что напоминало ему о ван Рутене.

Для азиатов число три является самым счастливым. Человек состоит из трех миров – тела, разума и души; время также обладает тройственностью: прошлым, настоящим и будущим. Божественными добродетелями являются вера, надежда и милосердие. В основе Триад лежал треугольник – небо, земля и человек.

К сожалению, беды тоже приходили по три. Насилие отняло у него Тароко и Чарльза Суя – людей, которых Пао горячо любил. Если этот мальчишка Тодд не умрет, третьей жертвой вполне может стать сам Пао. Сын ДиПалмы дал это ясно понять, повторив предсказание старого священника Айвану Ху в Нью-Йорке.

Неужели этот мальчик дьявол? Или он проведал о священнике и снежном барсе от кого-то из прислуги Пао, кто слишком много знал? Что до имен Бенкаи и Киити, то они ничего не говорили Пао. Он понимал только, что у него осталось всего девять дней, чтобы уничтожить мальчишку.

Стоя перед сосной, Пао зажег три китайских свечи и воткнул их в землю. Бабочки беспокойно метались по клетке: он склонил голову и прочитал буддийскую и даосскую молитвы за упокой души Тароко. В уголке его единственного глаза появилась слеза.

Сегодня он уже посетил Ма-дзу, храм богини моря, и зажег свечи для Тароко. Еще он зажег свечи для души своего крестника. Чарльз был последним звеном, связывавшим его с Сон Суем. Мало кто мог сравниться с Линь Пао своей безжалостностью и свирепостью, но даже он испытывал горе. Ему очень будет не хватать Чарльза и Тароко.

Чарльза убил сын ДиПалмы – об этом Линь Пао узнал через несколько часов после события. Официально крестник Пао погиб при пожаре, возникшем в результате удара молнии. Полиция, не обнаружив ничего подозрительного, признала, что смерть Чарльза наступила в результате несчастного случая. Воля неба, как заявили полицейские. Недоверчивому Пао, знавшему, что инструктор по теннису Рафаэль Амандо находился с Чарльзом, оставалось только удивляться, почему эта воля неба не отправила в могилу и его.

Пао провел собственное расследование, которое быстро дало свои плоды. Амандо и его телохранителя Фелипе убедили поделиться информацией, которую они утаили от полиции. Фелипе не сопровождал Амандо в поместье Чарльза: он остался лежать без сознания в гараже после нападения двух мальчишек, и Линь Пао знал, что это был сын ДиПалмы и Бенджи Лок Нэйнь. Амандо признался, что эти двое мальчишек заставили его повезти их к Чарльзу.

В конце концов под давлением людей Пао, Амандо рассказал, что юный приятель Бенджи убил Чарльза теннисной ракеткой. Ракеткой, принадлежавшей Амандо.

Перед смертью Чарльза заставили под дулом оружия рассказать правду о прошлом Нельсона Берлина. Тайна американского бизнесмена теперь была известна многим людям.

Пао не считал Фелипе ответственным за убийство Чарльза. Но Рафаэля Амандо он прощать не собирался. Инструктор по теннису не участвовал в убийстве, но он привел убийц к Чарльзу, и ему придется заплатить за это.

Вчера вечером Линь Пао распорядился организовать исчезновение Амандо, и этот приказ уже привели в исполнение. Амандо уже никто больше не увидит ни живым, ни мертвым. Жену его тоже накажут, но не сейчас, а позднее. Ею займутся через два-три года, когда она меньше всего будет ждать этого, когда она и все остальные будут думать, что все уже забыто.

Для Айвана Ху, которого побил сын ДиПалмы, смерть Чарльза стала последним шансом поправить свою репутацию. Пусть он поработает с Восьмерыми Кинжалами Севера и уничтожит сына ДиПалмы как можно скорее. Пусть он убьет и Бенджи, который был союзником сына ДиПалмы и участвовал в действиях против Линь Пао. Забудь о Зеленых Орлах. Только убей их вожака и этого мальчишку-демона, которому он служит.

Между тем возникла проблема, связанная с необходимостью найти новый путь перемещения денег на Филиппины и оттуда в компании Берлина в Азии. Информация, связывающая Пао с Берлином теперь находилась в руках ДиПалмы. До сих пор ДиПалма ничего не пытался предпринять, но это вопрос времени. Он пользовался репутацией превосходного репортера, специализирующегося на расследованиях.

Через четыре дня на Тайвань приедет Нельсон Берлин. Так хочет Линь Пао. Сегодня утром в телефонном разговоре Пао прогнозировал возражения самовлюбленного и властного Берлина, что он слишком занят, чтобы совершать поездки. Американцу приказано приехать на Тайвань, потому что он должен ответить на многие вопросы. Его сын, которого в лучшем случае можно назвать неразумным и своевольным, имел глупость соблазнить жену ДиПалмы. Берлин затем сам усугубил положение, начав подслушивать телефонные разговоры этой женщины, что дало ДиПалме лишний повод заинтересоваться делами Триады.

В результате налаженная система размещения и операций с деньгами Линь Пао в филиппинских банках, служившая ему много лет, теперь перестала действовать. Приложил к этому руку и инспектор полиции Мартин Мэки, но именно ван Рутен виноват в том, что ДиПалма остался ключевым игроком в этой игре. Пусть Берлин исправит ошибку сына и обеспечит Пао новым путем перемещения его денег по Дальнему Востоку.

Особенно Берлин огорчился, услышав, что правда о смерти его сестры теперь известна ДиПалме.

– Откуда он узнал об этом? – спросил он Пао.

Пао рассказал ему об обстоятельствах смерти Чарльза. Записи ДиПалмы свидетельствуют о том, что впервые он услышал об этом от твоего сына. Когда будешь следующий раз говорить со своим Грегори, можешь спросить его, где он раздобыл эту информацию. Разумеется, если он пожелает с тобой говорить.

Пао подозревал, что источником ван Рутена в этом вопросе была Тароко. Но к чему говорить об этом Берлину? Пусть отец сам разбирается со своим сыном.

– Мои адвокаты дадут бой ДиПалме, – сказал Берлин. – Мы наверняка сможем воспрепятствовать ему законным путем, если он вздумает поднять вопрос об «отмывании» денег. Но Грегори – это совсем другое. С ним бесполезно разговаривать. Он полон решимости уничтожить меня.

Пао ответил:

– Давай позаботимся о себе сами, пока судьба не обрушилась на нас.

– Черт бы побрал этого Грегори. Я был бы бесконечно рад, если бы она обрушилась на него и избавила нас от этого ничтожества.

– Карма и тьма следуют за человеком повсюду, – заметил Пао.

– ДиПалма пытался связаться с кем-нибудь из тайваньского правительства в связи с делом Роуды?

– Насколько я знаю, нет.

Это еще одна причина, чтобы Берлин приехал на Тайвань, сказал Пао. Он сможет поговорить со старыми гоминьдановцами, которые скрывали, что он убил свою сестру. Некоторые из них были по-видимому живы и регулярно получали от Линь Пао кругленькие суммы, заработанные им на торговле наркотиками. Эти тени из прошлого смогут заверить Берлина, что его тайна по-прежнему покоится глубоко в старых документах, которые никогда не будут извлечены на свет Божий.

Между тем у Линь Пао возникли осложнения с предстоящей гонконгской встречей. Некоторые его соперники заколебались – стоит ли им участвовать во встрече. А до встречи оставалось ровно девять дней. Отрицательные последствия ареста ван Рутена не остались тайной для его врагов.

Они также видели, что люди Линь Пао в Америке сворачивают свою деятельность и даже прячутся, чтобы избежать ареста. Что конфискуются деньги и наркотики. Знали, что некоторые постоянные клиенты Линь Пао ищут других продавцов героина. На всякий случай, говорили эти клиенты. И почему Черный Генерал ополчился против Зеленых Орлов, его собственных тигрят?

Некоторые противники Линь Пао открыто высказывали сомнения в его способности защитить свои интересы. Другие начали сомневаться в его здравомыслии. К чему идти на компромисс с человеком, чья звезда, судя по всему, закатывается? Не разумнее ли будет выждать, и, когда он больше не сможет сопротивляться, отнять у него власть?

Теперь эта встреча была нужна Линь Пао как никогда. На ней он покажет, что по-прежнему работоспособен, обладает способностью убеждать других людей, что у него достаточно физических и душевных сил, чтобы постоять за себя. Эта встреча должна состояться в срок и под его руководством. Пао сохранит свою власть на Золотой Горе, убив ван Рутена, и сохранит свою жизнь, убив сына ДиПалмы.

Он вышел из бамбуковой рощицы на горе Янгмин и начал медленно спускаться по склону. Внизу, в его поместье, в главном павильоне и внутренних двориках уже горел свет. Был слышен рев тигров, ожидавших вечерней кормежки.

Единственная белая орхидея в руке напоминала ему, как он и Тароко поднимались сюда в сумерках одни без охраны и предавались воспоминаниям и планам на будущее. Начав свою жизнь проституткой, она стала великой артисткой, покорившей сердца миллионов людей, и в том числе Линь Пао. Ван Рутен похитил больше миллиона его денег, но убив Тароко, он украл у него больше. Значительно больше.

Ван Рутен. Сын ДиПалмы. Мартин Мэки. Все они должны умереть и чем скорее, тем лучше. Англичанин должен умереть потому, что Пао обещал убить его. Главарь Триады должен быть хозяином своего слова.

Чтобы полностью отомстить за смерть Тароко и Чарльза, необходимо было лишить жизни еще одного человека. Того, кто по мнению Пао, имел отношение к Ван Рутену и ДиПалме, сын которого убил крестника Пао. Этим человеком была жена ДиПалмы. Месть Черного Генерала всегда требовала, чтобы в жертву была принесена женщина.

Спускаясь по склону горы, он остановился, чтобы посмотреть на бамбуковую рощу, где была похоронена Тароко. Через несколько мгновений он приказал своим охранникам спускаться впереди него. Он не хотел, чтобы они заметили его слезы.

23

Манхэттен

Деспотичный и суровый стиль ведения бизнеса Нельсоном Берлином породил следующий анекдот.

Приходит как-то к Берлину черт и предлагает помощь в организации любой коммерческой сделки и на любую сумму денег. Эти деньги не будут облагаться налогом, и со стороны правительства не будет никаких ограничений. «За это, – говорит черт, – я хочу забрать твою бессмертную душу».

Берлин подумал несколько секунд и ответил: «Как, всего-то?»

Теперь Берлину нужно было быть жестче, чем в любом анекдоте. В результате враждебных действий сына он попал в критическое положение. Успешный жизненный путь Берлина может быть омрачен позорными уголовными обвинениями. Ничего худшего, чем появление в бульварных газетенках сенсационных статей о Роуде, он и представить себе не мог. Лучше тихая смерть, чем публичный позор.

Компромисс с Грегори был невозможен. Они оба обладали взрывными темпераментами, оба были импульсивны и упрямы. В любом случае, хитрость и коварство не привлекали Берлина. Все, чего он достиг, он достиг своей твердостью и решительностью. Проблему Грегори он должен решать, только повернувшись к ней лицом. Он вступит в бой и не пожалеет сил для победы.

Его влияние в телекомпании поможет отсрочить или совсем отменить появление в эфире сообщений о расследованиях ДиПалмы. Адвокаты могут воспрепятствовать этому, воздвигнув на его пути юридические преграды. Берлин был уверен, что ДиПалме будет нелегко добиться разрешения на передачу, касающуюся его и Линь Пао.

Грегори – тот совсем другое дело. Он как раз давал информацию министерству юстиции – это ведомство Берлину было контролировать значительно труднее. Стоит Грегори связать Берлина с Пао, и это вызовет уголовное расследование, могущее оказаться опасным. Федеральный маршал1 Чакон, получавший от Берлина немалые деньги за информацию, сказал, что пока что показания Грегори ограничиваются подробностями о его деятельности в качестве курьера и об отношениях Пао с негритянскими бандами, занимающимися торговлей героином. Еще Грегори признался, что передавал Пао информацию. Имя Берлина еще не называлось. Не упоминалось и об убийстве Роуды.

Насколько хорошо Грегори был осведомлен об убийстве Роуды? Возможно, он ждет какие-то доказательства от ДиПалмы, с которым явно о чем-то сговорился. Может быть, он играл с Берлином, заставляя его страдать в ожидании огласки дела Роуды. От этого парня можно было ожидать чего угодно.

Сразу после телефонного разговора с Линь Пао, Берлин вызвал шефа своей службы безопасности, Дейва Стэмма в офис в Рокфеллеровском центре, окна которого выходили на выложенные гранитом бассейны, фонтаны и цветочные выставки Чэнэл-Гарденс. Трем секретаршам Берлина было дано указание не пропускать ни одного звонка. Мужчины совещались почти целый час.

Когда они закончили, Берлин сказал:

– Это единственный выход. Пусть этим займется Чакон. Пусть отработает деньги, которые я ему плачу. Мне больше ничего не остается.

– Чертовски рискованная затея, – заметил Стэмм. Это был коренастый человек лет пятидесяти с мелкими чертами лица и седым париком на голове. Он не любил действовать без плана. А то, что он только что услышал в офисе, было слишком импульсивным и опасным, чтобы называться планом. С другой стороны, ему платят четверть миллиона в год плюс премиальные за то, что он действует так, как ему велят. До сих пор его не просили сделать ничего такого, что не давало бы ему спать по ночам. – Да, это рискованно, – повторил он. – Но кто знает. Может, и получится. Я понял, что вы не обсуждали этот вопрос с вашим китайским другом.

– К черту этого сукиного сына. Я сам решаю, что для меня лучше.

– Но вы по-прежнему все-таки планируете ехать на Тайвань?

– Потом. После того, как мы закончим наше дело. Давай сперва позаботимся о нем.

– Раз надо – сделаем. А вы не думаете, что у Пао может быть свой план?

– Я знаю, он у него есть. Чертовы китайцы. Они никогда не рассказывают всего, что у них на уме. Они могут замышлять обокрасть тебя, а ты ничего не будешь подозревать, пока однажды не проснешься и не обнаружишь, что лежишь не на матрасе, а на голом полу.

– Чакон корыстолюбив. Этот ублюдок может запросить бешеную сумму за это дело.

– Дай ему, сколько он попросит. Но если с ним возникнут проблемы, действуй по своему усмотрению.

– Когда вы хотите, чтобы я начал?

– Прямо сейчас.

У Стэмма были свои сомнения, и он подумал о том, чтобы высказать их вслух. Ведь если об этом узнают, их ждут большие неприятности. Однако Берлин сказал:

– Сделай это для меня.

Шеф безопасности пожал плечами.

– Я займусь этим немедленно. Вы знаете, что делаете.

– Я сказал, сделай это.

* * *

Мартин Мэки с сигаретой в руке стоял у окна крошечной квартирки Джорджа Аарона и смотрел на десятиэтажное здание Метрополитэн Опера, отделенное от него 64-й стрит и Бродвеем.

Подойдя сзади, Джордж поцеловал его в шею и сообщил, что сквозь фасад оперного театра можно увидеть две фрески божественного Марка Шагала. Но не сегодня утром, добавил он. В такие солнечные дни шторы задергивают, чтобы защитить фрески от солнца.

Приближался полдень. На два часа у Мартина Мэки была назначена встреча с ДиПалмой возле его телекомпании на Западной 57-й стрит. Им нужно о многом поговорить. О дискете, о смерти Чарльза Суя, об убийстве Нельсоном Берлином своей родной сестры и об убеждении ДиПалмы, что ван Рутен что-то скрывает. Студия телекомпании была в нескольких минутах езды, и у Мэки оставалось почти два часа, чтобы позабавиться с юным Джорджем. Этим он и займется сейчас. Мэки испытывал чрезвычайное сексуальное возбуждение.

Он познакомился с Джорджем в аэропорту Майами сегодня утром, в очереди на регистрацию пассажиров, вылетающих самолетом Американ Эйрлайнз. Джордж, стройный блондин лет двадцати пяти, любил поболтать и обожал скабрезные слухи. Он знал потрясающие пикантные подробности об интимной жизни некоторых рок-звезд, профессиональных спортсменов и государственных деятелей. Как и все, кто делает вид, что не признает слухов, Мэки нашел их занимательными.

Представившись фотографом и сочинителем песен, Джордж сообщил, что возвращается в Нью-Йорк после короткого пребывания у своего дяди в Ки-Уэсте. Мэки решил, что Джордж гомосексуалист, который провел веселую неделю во Флориде с пожилым и богатым любовником. Мэки был не против того, чтобы платить за секс деньги. С возрастом ему приходилось делать это все чаще и чаще.

Джордж был привлекательным и забавным, а иногда бесцеремонным, но это было естественно для американца. К тому же он обладал весьма соблазнительным задом.

Через несколько минут разговора в аэропорту каждый понял, что его собеседник гомосексуалист. Разумеется, им было по пути. У Джорджа была чисто американская привычка доверяться совершенно незнакомому человеку. Мэки, со своей стороны, стал изображать из себя уставшего от жизни бизнесмена, который заехал во Флориду, чтобы посмотреть, как работают его капиталы. Эта небольшая ложь помогла ему сохранить доверие Джорджа. У геев достаточно оснований, чтобы не любить полицейских. К тому же Джордж был так очарован его английским акцентом, что другие биографические данные не понадобились.

Они вместе сели в самолет и скоротали время полета за приятной беседой весьма фривольного содержания. К тому времени, как их самолет приземлился в нью-йоркском аэропорту Ла Гуардия, Джордж научил Мэки веселому четверостишию о девочке Элис из Далласа, которая никогда не видела фаллоса. Мэки в свою очередь поведал Джорджу правдивую историю об одном гонконгском банкире-гее, который наказал своего любовника за измену, приклеив член этого любовника к его ляжке.

Мэки также произвел сильное впечатление на Джорджа, показав ему фотографии своего дома в Кей-Бискайне, двух ресторанов, цветочного магазина и земельного участка на береговой полосе. Подняв глаза от фотографий, Джордж посмотрел на него долгим взглядом, замигал своими длинными ресницами и кокетливо заулыбался – верный знак того, что он готов броситься в объятия еще одного богатого дядюшки. Любовь и деньги всегда были для человека величайшими источниками радости.

Из аэропорта они вместе поехали на такси; на смену беседе пришло напряженное, полное ожидания, молчание. Когда Джордж пригласил Мэки к себе домой на чашку кофе, оба знали, что за этим последует. Мэки, как говорится, улыбнулось счастье.

В Кей-Бискайне ему было не до смеха. Он много трудился, готовя свой дом к переезду на постоянное жительство, и одновременно держал ухо востро в ожидании появления головорезов Линь Пао. К счастью, там у него было к кому обратиться за помощью в случае чего. У него сложились замечательные отношения с местными полицейскими, которым он щедро помог деньгами в организации благотворительных обедов. Флоридские копы приезжали в Гонконг, и он сделал все, чтобы они нашли его гостеприимным хозяином и хорошим советчиком.

Поэтому американцы поняли, когда Мэки сказал им, что у него проблемы с некоторыми китайцами, торговцами героином, и обещали подстраховать его в Кей-Бискайне. Когда он уезжал в Гонконг, они охраняли его дом и двух домоправителей – почтенную гаитянскую чету; и муж, и жена до нелегальной иммиграции в Америку были университетскими профессорами в своей стране.

С такими защитниками Мэки даже не ощущал потребности в оружии и был, возможно, единственным человеком во Флориде, который его не имеет. В этом штате законы об оружии граничили с безумством, и приобрести его было проще и дешевле, чем жевательную резинку. В Нью-Йорке он будет в гостях у ДиПалмы, и это тоже отобьет охоту у людей Линь Пао предпринимать что-либо против него.

В тесной квартире Джорджа Мэки наблюдал, как молодой человек ставит кружку с водой на плиту, зажигает газ и насыпает ложкой растворимый кофе в две чашки, стоящие на буфете. Если вид красавчика Джорджа манил и возбуждал Мэки все больше, то этого нельзя было сказать о его жилище.

Квартира состояла из двух крошечных комнат, обставленных крайне непривлекательной мебелью, некоторые предметы которой, как признался Джордж, он притащил с улицы. Значит, многие ньюйоркцы обставляют свои квартиры таким образом, подумал Мэки и ужаснулся своей мысли.

Кухней служил приспособленный под нее угол гостиной. Туалет размером с чулан находился рядом с холодильником; нужно быть снайпером, чтобы не помочиться на молоко, подумал Мэки. Спальня, темная настолько, что впору расти грибам, выходила окном на вентиляционную башню – довольно удручающее зрелище.

Стены квартиры были увешаны большими черно-белыми фотографиями работы Джорджа, изображавшими безликие многоэтажки, потрепанных бездомных, бродячих псов и уродливые лица многочисленных ньюйоркцев. Никуда негодные фотографии. И этот мальчишка всерьез считает их искусством. Мэки решил кончить с критикой и перейти к сексу.

Они с Джорджем принялись пить кофе, сидя бок о бок на колченогой фиолетовой бархатной кушетке с выступающими пружинами. Ноги их соприкоснулись, глаза встретились, и Мэки почувствовал приятное тепло в паху – тепло ожидания. Он по-прежнему не мог поверить в свою удачу: ему удалось познакомиться с таким прелестным созданием. Молодые геи пользуются большой популярностью среди пожилых, и обольстить их непросто.

Мэки был в том возрасте, когда любовь часто можно было купить только за деньги. Любовь – удел молодых, а не стариков. И тот девяностолетний дед, который все еще бреет ноги, – величайший в мире оптимист.

Джордж не потребует у него почасовой оплаты, хотя в конечном счете обойдется ему недешево. Однако Мэки не собирался создавать с парнем холостяцкое хозяйство. Он все сделает быстро. Мэки был одинок и давно уже не наслаждался любовными утехами. Чужой в чужой стране, он хотел только с часок полежать в объятиях этого мальчика, забыв мирские заботы и беды.

Он поставил свою чашку, притянул Джорджа к себе и нежно поцеловал, ощутив на его губах вкус сладкого кофе. Сердце Мэки забилось быстрее, и поцелуй его стал более настойчивым. Улыбаясь, Джордж отстранился от него.

– Я думаю, нам следует уладить этот спор, – сказал он.

Оба рассмеялись. Незадолго до этого Джордж рассказал Мэки анекдот о двух пьяных геях в баре, которые уладили свой спор, выйдя на улицу и поколотив друг друга.

Поднявшись с кушетки, Джордж взял Мэки за руки и увлек в спальню. Пол в спальне был покрыт зеленой клеенкой. Еще одно свидетельство оригинального вкуса Джорджа, подумал Мэки и тут же забыл об этом.

Они разделись, поцеловались, Джордж легонько оттолкнул его и сказал:

– Я должен почистить зубы. Вернусь через секунду. Не уходи.

Обнаженный Мэки сел на кровать и стал водить ногами по зеленой клеенке. Оригинальный ковер, если не сказать большего. Нет, ньюйоркцы странный народ.

Мэки услышал шаги, поднял голову и увидел стоящих перед ним двух китайцев. Они были голыми.

Один из них держал в руках электропилу.

24

Манхэттен

Незадолго до полудня ДиПалма стоял в телефонной будке на перекрестке 57-й стрит и 9-й авеню и смотрел через дорогу на белое прямоугольное административное здание телекомпании, в котором работал. Он был в пальто, без головного убора и потягивал из пластмассового стаканчика черный кофе. Чернокожий курьер, проезжавший мимо на велосипеде, узнал его, улыбнулся и приветствовал, подняв сжатый кулак. В ответ ДиПалма поднял пластмассовый стаканчик, и в этот момент телефон зазвонил.

Он поднял трубку со вторым звонком.

– Грег?

– Рад, что ты в порядке, Фрэнк. Жив-здоров и все такое прочее. Как твоя поездка?

– Скажем так, я не скучал.

– Я уже слышал. Чуть не подох со смеху, как прочитал про тебя и эту карлицу. Как-то я трахал женщину весом четыреста фунтов. Хотел узнать, что это такое. У этой бабы волос на теле было больше, чем у гориллы. Мой адвокат сказал, что ты хотел со мной поговорить. Что случилось?

– Я знаю, что ты убил Тароко.

Несколько бесконечных секунд ван Рутен молчал. Потом сказал:

– Черт возьми, ты меня огорошил. Я теперь не знаю, то ли мне застрелиться, то ли напиться. Что ты знаешь, Фрэнк? Скажи, что ты знаешь?

– Ты убил ее.

– Правда?

– Я не могу доказать этого, но чует мое сердце, что ты убил ее. Эта женщина исчезла с поверхности земли. Одних только выступлений у нее запланировано в ближайшие пять месяцев на 850 тысяч долларов, а ее никто найти не может.

– Знаешь, что мне кажется, – сказал ван Рутен. – Я думаю, она уехала куда-нибудь и учится сейчас на компью