Book: Бледные короли и принцы



Бледные короли и принцы

Роберт Паркер

Бледные короли и принцы

Я видел бледных королей, и принцев бледных,

И бледных воинов, их смерть звала к обедне,

И шли они, крича: "La belle Dame sans Merci!

Твои рабы навек, хоть честь у нас проси!"

Джон Китс. La Belle Dame sans Merci

Как обычно, посвящается Джоан, Дэну и Дэйву, а на этот раз еще и Кэти

Глава 1

Декабрьское солнце ненадолго заглянуло в выходящее на запад окно офиса Гаррета Кингсли, скользнуло бледным пятном по персидскому ковру и сдалось на милость ранним зимним сумеркам.

— Вальдес был стоящим журналистом, — вздыхая, рассказывал мне Кингсли. — И парнем что надо. Да и вообще, не заслуживал смерти.

— Мало кто заслуживает смерти, — уточнил я.

— Но только не те, кто убил Эрика, — возмутился Кингсли.

— Все зависит от того, почему они это сделали, — сказал я.

— Его убили, чтобы сохранить в тайне самую крупную сделку на восточном побережье. Кокаиновый бизнес...

Кингсли был пухлым коротышкой. Ему давно следовало подстричь не только волосы, но и пышные седые усы. Из-под кожаного жилета виднелась рубашка из шотландки в черно-зеленую клетку. Очечки сползли на нос, и, разговаривая, он смотрел на меня поверх них, напоминая располневшего Титуса Муди. На самом-то деле он являлся владельцем и главным редактором одной из трех крупнейших газет штата, и денег у него было больше, чем у Йоко Оно.

— В Уитоне, штат Массачусетс?

— Вот именно, штат Массачусетс. Жителей в городке ровно пятнадцать тысяч и семьсот тридцать четыре человека, из которых почти пять тысяч — колумбийцы.

— Моя бабка родом из Ирландии, — сообщил я, — но это не значит, что я торгую картофелем.

— Картофель не продают по сто семьдесят тысяч за фунт.

— Хорошо подмечено, — согласился я.

— Сразу после войны один парень открыл в Уитоне текстильную фабрику. Все его колумбийские родственники остались в Тахо, и он начал приглашать на работу людей из родного городка. Так что очень скоро в Уитоне народу из Тахо стало больше, чем в самом Тахо.

Кингсли вынул из одного кармана пиджака трубку, вырезанную из кочерыжки кукурузного початка, из другого — кисет с табаком марки «Черри Бленд», набил трубку, утрамбовав табак указательным пальцем, и раскурил от спички, чиркнув ею о ноготь большого пальца.

Я смотрел на него и думал, а не закурить ли и мне?

— С тех пор все изменилось, — продолжил Кингсли, — и ткацкий бизнес сошел на нет. Работает всего одна фабрика, а колумбийцы, плюнув на кофе, занимаются экспортом кокаина.

— И везут его к нам из Тахо, — вставил я.

— Приятно, когда тебя внимательно слушают, — ухмыльнулся Кингсли.

— А Уитон давно пора переименовать в Северный Тахо, — закончил я мысль.

— Колумбийцы открыли для себя достоинства кокаина в те далекие времена, когда ваши предки, вымазавшись синей глиной, носились взад-вперед по Ирландии. — Кингсли глубоко затянулся, затем медленно выпустил дым. — Люблю кукурузные, — он имел в виду трубки, — не нужно чистить. Забилась — выбрасываешь и покупаешь новую.

— К тому же отлично вписывается в интерьер, — добродушно заметил я.

Кингсли откинулся на спинку стула и взгромоздил на стол парусиновые ботинки. Глаза его искрились смехом.

— Эт-точно!

— Колесите, конечно же, на джипе «вагонер» или «форде-пикапе».

— Угу, — кивнул Кингсли, — и еще пью бурбон, регулярно матерюсь, а галстуки мне завязывает жена.

— Люди как люди, — понимающе произнес я.

— Мы — третья по тиражу газета штата, Спенсер, и десятая среди ежедневных на всем Северо-Востоке. Большинство наших подписчиков проживает в Вустере. Мы — провинциальная газета, да я и сам такой.

— Значит, вы отправили этого парнишку Вальдеса в Уитон разнюхать про торговлю кокаином?

Кингсли кивнул и обхватил затылок сплетенными ладонями; ноги его продолжали покоиться на столе. Кожаный жилет распахнулся, когда он чуть качнулся на стуле, — мне позволили взглянуть на широкие красные подтяжки.

— Парнишка этот — латинос. Дед с бабкой из Венесуэлы, так что по-испански он говорил бегло. Учился газетному ремеслу, когда работал на Неймана, хотя я считаю, что это у него от Бога...

— И тут кто-то его пристрелил...

— И кастрировал, надеюсь, уже мертвого. После чего выбросил на девятом шоссе у Виндзорской дамбы — это на юге водохранилища Куоббин.

— Что полиция?

— Полиция Уитона? — Кингсли вынул трубку изо рта и фыркнул. — Без баб Вальдес просто жить не мог, с этим не поспоришь. Вот они там и считают, что с ним разделался какой-то ревнивый муж.

— Вы не согласны? — спросил я.

— Баб он начал трахать в тот самый день, как достиг половой зрелости. А вот в историю впервые влип почему-то именно в Уитоне, где появился всего месяц назад, чтобы разнюхать насчет торговли кокаином.

— Полиция подозревает кого-нибудь, кто мог его кастрировать?

Кингсли снова фыркнул:

— Местный шериф — тот еще пижон. Разгуливает с пистолетом сорок пятого калибра с перламутровой рукояткой и воображает, что он Уайт Эрп. А на самом деле — задиристый легавый из мелкого городишка.

— Работает без посторонней помощи?

— Он и мысли о вмешательстве не допустит, — сказал Кингсли.

— Честный?

Кингсли пожал плечами:

— Возможно, возможно. Слишком глуп и упрям, отчего и неподкупен.

— А как насчет его подчиненных? Кокаин — это деньги, а деньги — это взятки.

— Циничный мистер Спенсер!

— Мудрый мистер Кингсли!

— Что, видимо, одно и то же, — со вздохом кивнул Кингсли. — Наверное, так оно и есть. Не знаю. В этом и заключалось задание Вальдеса — кокаин и деньги.

— Пошлете кого-то вместо него? — поинтересовался я.

Кингсли покачал головой:

— Чтобы еще одного прихлопнули? У меня в штате журналисты, а не наемники. Большинство из парней — безусые юнцы. Как говорится, только со школьной скамьи.

— А я, по-вашему, наемник?

— Не прибедняйтесь. Я навел о вас подробнейшие справки и знаю, кто вы такой. Поэтому и собираюсь нанять, чтобы вы отправились в Уитон и выяснили, кто убил моего парня. А когда выясните, сдадите в руки правосудия.

— Даже если это был ревнивый муж?

— Да.

— От Вальдеса приходили какие-нибудь отчеты?

— Ни единой строчки.

— Он должен был вести записи, — возразил я.

— Должен был, — согласился Кингсли, — но у меня ничего нет. Он пробыл там месяц, присматривался, принюхивался, беседовал с местными жителями. Думаю, что-то найти можно только в самом Уитоне.

— Вы не знаете, с кем он мог беседовать?

— Нет. Как не знаю и тех, с кем он мог развлекаться. Но готов предположить, что со многими. Все, что у меня есть, — его фотография и анкетные данные. Мы предоставили ему полную свободу действий. Посоветовали притереться к обстановке, главное — не торопиться. Большинство газет — это бизнес, поэтому им приходится делать деньги. Наша газета тоже делает деньги, хотя и не нуждается в них. Мой дед оставил столько, что всему нашему семейству хватит еще лет на сто. Газета для меня — что-то вроде развлечения.

— Цель его поездки хранилась в тайне?

— До определенной степени.

— А цель моей?

— Можете играть в открытую. Вы работаете на меня и можете говорить об этом, кому хотите. Или никому — если не хотите. Вам стоит уяснить одно: я не говорю тем, кого нанимаю, как им следует работать.

— А о деньгах вы с ними говорите?

— Деньги меня мало заботят. Скажите, какой вам необходим аванс, а когда выполните работу, выпишите чек на остальную сумму. Обманывать меня вы не станете.

— Не стану?

— Нет, — ответил Кингсли, — не станете. Я ведь не просто так сказал, что основательно вас изучил. Я знаю, что вы за человек.

— Звучит обнадеживающе, поскольку я частенько ломаю голову над этим же вопросом.

Глава 2

Я сидел в нижнем баре «Паркер-Хауса», потягивая «Киллиан Ред» вместе с Ритой Фиоре — помощником окружного прокурора округа Норфолк и, если не считать меня, самым очаровательным созданием среди законников Бостона. Точнее, я уже не принадлежал к их миру, а если еще точнее, Рита не пила со мной пиво — она предпочитала «Гленфиддиш» со льдом и длинные сигареты «Терейтон».

— Парня из агентства зовут Фэллон, — «накачивала» меня Рита. — Я знаю его года два-три, он — ничего, только не надо говорить с ним слишком быстро...

— И не использовать длинных слов?

Рита кивнула. Ее густые рыжеватые волосы лежали на плечах, строгий черный костюм прекрасно сидел на ней, подчеркивая фигуру. На ногах — чулки с ажурным узором. Как и всегда, она была сама элегантность.

— Ты выглядишь лучше, чем в прошлый раз, — отметила Рита.

— В прошлый раз я находился при смерти.

— Вот оно что! Сейчас тебе лучше?

— Значительно.

— Вернулся к своей милашке?

— Она предпочитает имя Сьюзен.

— Извини. Мы никогда не обсуждали таких тонкостей. — Рита сделала небольшой глоток виски. — Дискуссии на темы этики и секса мы только намечали.

— Был бы совсем не против.

— Но не сейчас?

— Не сейчас.

Рита грустно улыбнулась:

— Печальная история моей жизни... Свободными остались одни придурки.

Она прикурила сигарету от газовой зажигалки, глубоко затянулась и медленно выпустила дым.

— Ты одна, потому что тебе так больше нравится.

— Я одна, потому что свободными остались одни придурки. Свободные от семейных уз ничтожества бостонско-кембриджской зоны — феномен, всеми признанный. А когда тебе вдруг посчастливится столкнуться с непридурком, он уже у кого-то на крючке, к тому же — подстреленный.

— С удовольствием отказался бы от сцены со стрельбой, если бы знал, что тебя это так огорчит.

Рита быстро допила свой скотч.

— Твоя очередь заказывать, — напомнила она.

Себе я заказал еще пива, Рита охотно согласилась на скотч.

Отделанный дубовыми панелями нижний бар «Паркер-Хауса» с крошечной эстрадой в углу зала и большими портретами знаменитостей Бостона прежних времен, развешанными по стенам, напоминал ночной клуб.

— Ты счастлив в работе, — сказала Рита.

— Естественно, — ответил я.

— И с женщиной, которую любишь...

— Несомненно.

Она покачала головой:

— Бесчувственная скотина.

— Тоже верно, — согласился я.

У стойки бара рядом с Ритой появился мужчина — рост средний, волосы рыжеватые, очки в золотой оправе.

— Рита, ты с каждым днем становишься все неотразимей, — улыбнулся он.

— Фэллон, ты повторяешь это при каждой нашей встрече.

— Но это так и есть, — он заговорщицки подмигнул мне.

Рита устало улыбнулась.

— Спенсер, Фил Фэллон, — представила она нас друг другу.

Мы обменялись рукопожатиями.

Фэллон был в сером костюме, голубой рубашке с репсовым галстуком в красно-серую полоску и в черных туфлях с отстроченными носами. Он опустился на свободный стул рядом с Ритой. Мы расположились на самом углу стойки бара, поэтому, подсев к нам, он оказался напротив меня. Подошел бармен.

— Сухое мартини с джином «Бифитер», — заказал Фэллон. — Перемешать, но не взбивать. И с двумя оливками.

Теперь Фэллон посмотрел на меня.

— Рита сказала, вы собираетесь копать в Уитоне и вам нужна моя помощь.

— Она правильно сказала, — ответил я.

— Что вы хотели бы узнать?

— Расскажите об уитонской наркомафии.

Фэллону принесли мартини, он сделал глоток, состроил гримасу и жестом подозвал бармена.

— Слишком много вермута, — сказал он. — Я просил абсолютно сухое. Сухое с большой буквы.

— Простите, сэр, — извинился бармен и унес бокал.

— Уитон, — Фэллон вновь вспомнил обо мне. — Занимательная история. Маленький городишко в массачусетской глубинке, но через него проходит товара больше, чем через любое другое место к северу от Майами.

— И поймать вам никого не удается.

Фэллон покачал головой. Подошел бармен с новым вариантом мартини. Фэллон занялся дегустацией. Бармен молча ждал. Я подумал, что Фэллон обязательно вызовет старшего официанта, но все обошлось.

— Лучше, — неуверенно произнес Фэллон, сделал еще глоток и поставил бокал. — Нет, поймать не удается. Не хватает людей. Наши силы размазаны тонким слоем по всему штату. Основные усилия направлены, конечно же, на юг полуострова. Но даже там... Полагаю, этот разговор останется между нами?

Я кивнул. Рита посмотрела на меня, закатила глаза и залпом прикончила вторую порцию.

— Даже во Флориде, — продолжал Фэллон, — нам не хватает людей. А в других местах наше присутствие чисто символическое.

— Но все же вам известно, что Уитон — главный центр поставок.

— Снабжает весь Северо-Восток. Если б местная полиция лучше нам помогала... — Фэллон пожал плечами.

— Коррупция? — спросил я.

— Полиция маленьких городков редко способна противостоять деньгам и ноу-хау кокаинового бизнеса.

— А полиция штата?

— У них те же трудности. В Брукфилде есть спецподразделение — одно на две с половиной тысячи квадратных миль. Они в основном патрулируют автомагистрали.

— И как им это удается?

— Прошу прощения?..

— Я насчет торговцев. У них должна существовать отлаженная система поставок.

— Несомненно.

— Значит, цепочка начинается в Колумбии...

Фэллон вытащил из Ритиной пачки сигарету, сунул в рот, взял Ритину зажигалку, прикурил, медленно затянулся и так же медленно выпустил струйку дыма.

— Пытаюсь бросить, — усмехнулся он. — Но пока бросил только покупать.

Он сделал маленький глоток мартини и резко подался вперед, навалившись на стойку бара.

— Вообще-то, — до него наконец-то дошло, что мы говорим о деле, — цепочка начинается в Боливии или Перу.

Я знал об этом, но Фэллон относился к числу тех, кому нравится просвещать других, и я прикинул: если начну с неточности, то вызову на более откровенный разговор.

— Вот как? — очень натурально удивился я.

— В Колумбии очень редко, главным образом — в Перу или Боливии. Кокаин лучше всего растет на высоте от полутора до шести тысяч футов, при постоянной температуре около шестидесяти пяти градусов по Фаренгейту... Вас интересуют эти технические подробности?

— Фаренгейт меня несколько удивил, а вот про высоту я все понял.

Он кивнул и еще раз поднес бокал с мартини к губам, возможно, что даже и пригубил немного. Рита допила воду от растаявшего льда и подала знак бармену.

— Кокаин в тех местах выращивают практически все. Один фермер собирает от ста до ста пятидесяти килограммов листьев, обрабатывает их и в итоге получает около килограмма сухой массы.

Рита зевнула. Бармен принял ее заказ — повторить всем троим.

— Фермер обычно имеет дело с проводником — что-то вроде агента по продаже. Если фермер перуанец, проводник — тоже перуанец. Он приводит к фермеру скупщиков, вот они почти всегда колумбийцы. Встречает их на границе, ведет к месту и посредничает при сделке. Ни один фермер не доверится чужаку. Перуанцы заключают сделки только через перуанских проводников, боливийцы — через боливийских. Понимаете?

— Трайбализм, — сказал я. — Фанатическая приверженность к своему клану.

— Вот именно! Фермеры в тех горах всего в двух часах от каменного века, — согласился Фэллон. — Итак, скупщики переправляют товар в Колумбию. Там его подвергают первичной обработке, а затем переправляют в какую-нибудь крупную лабораторию неподалеку от одного из городов, где получают кристаллический порошок.

Бармен принес очередные порции выпивки. Фэллон удивился, увидев перед собой второй бокал мартини: он едва расправился с половиной первого.

— Я попал в компанию заядлых алкоголиков, — произнес он и смущенно улыбнулся, выражая недоумение.

— Адамантоподобных, — достаточно уверенно произнесла Рита Фиоре.

Фэллон взглянул на нее и нахмурился.

— Несгибаемых, — уточнила она.

После этого он снова смотрел на меня, вернувшись к понятной для себя теме.

— Порошок получают из сырья, поступающего откуда придется. Это как мед из полевых цветов. Настоящая мешанина кокаина. Сначала все сваливают в кучу, а уже затем перерабатывают. Тот, кто разглагольствует о чистоте колумбийского кокаина, обманывает и самого себя и других. Просто повторяет слова поставщиков, считая себя большим умником.

— Мы скоро доберемся до Уитона, Фил? — Рита сидела, облокотившись о стойку бара, подперев щеку кулаком, и цедила уже третью порцию скотча.

Фэллон рассмеялся и сказал мне:

— Женщины! Хотят быстрее именно тогда, когда ты хочешь медленнее. И назло тебе не хотят спешить, когда торопишься ты.

Он смущенно покачал головой. Рита уставилась в зеркало за стойкой бара.

— Мы как раз приближаемся к Уитону, — пояснил Фэллон. — Как только порошок готов, его контрабандой переправляют в Штаты. Главным образом на юг Флориды — по понятным причинам. Иногда небольшими партиями — на мулах. Иногда по триста килограммов зараз. Обычно оптовик приезжает к месту прибытия товара, скажем, к какому-нибудь домишке на побережье. Там он изучает его качество, покупает, сколько надо, и везет домой.

— В Уитон?

— Возможно. Но непременно в какое-нибудь надежное место у себя дома, скажем в Уитон. Там он перевешивает его, проверяет, может подмешать чего-нибудь — но это когда как, — потом упаковывает и продает дистрибьютору. А тот уже перепродает порошок мелкими партиями дилерам или торгашам. Дистрибьютор может подсыпать в товар для веса, иногда он-то и делает это первым. Дилеры точно подсыпают — это у них закон, да и дистрибьюторы практически всегда подсыпают. Какая-то часть улетучивается у контрабандистов во время переправки и восполняется за счет некой дряни. Поэтому, когда нашему кокаиновому гладиатору попадает, скажем, грамм или два порошка, в нем остается всего процентов двадцать кокаина. Но большая половина нюхачей тащится именно от такого кокаина. Когда же случайно перепадает чистая понюшка, они уверены, что им подсунули дерьмо.



— А как с ценами? — спросил я.

— Зависят от того, насколько круто обошлись с порошком на всем его пути. Сейчас здесь от ста да ста двадцати долларов за грамм.

— Что подсыпают?

— Лидокаин, манитол — это детское слабительное, лактозу, сахарозу, витамин В, кофеин, «спид»[1], бензокаин, и еще много-много всего, о чем мы даже не подозреваем.

— Не могли бы мы сфокусировать внимание на Уитоне?

— Сфокусировать! — усмехнулась Рита. — Да они там о нас и не слышали.

— Кто о нас не слышал? — растерялся Фэллон.

Рита лишь молча улыбнулась.

— Уитон, — напомнил я.

— У них в штате двадцать патрульных и три детектива. В прошлом году задержали шестнадцать человек, связанных с Уитоном. Арестованные в других городах люди имеют счета в уитонском банке, владеют барами и магазинами. У них в Уитоне полно родственников. Десятилетние пацаны заходят в уитонский банк и приобретают банковские чеки на девять тысяч долларов.

— Неплохое место для газетчиков? — поинтересовался я.

— Еще бы, — кивнул Фэллон. — Город — помойная яма. Все рвутся в Майами. Шикарное место, крупные ассигнования, сливки прессы — все там. Это мы здесь сосем высохшую титьку.

Он бросил взгляд на Риту. Рита глотнула скотча, затем выдохнула дым от сигареты в пузатый бокал с янтарной влагой. Дым поднимался с поверхности скотча клубами, превращая бокал в маленький котел колдуньи.

— Поэтому я был бы очень признателен за любую помощь, — сказал Фэллон.

— Постараюсь.

— Вы что-нибудь успели разузнать?

— Журналист из «Централ Аргус», парень по имени Эрик Вальдес, приехал в Уитон, чтобы провести журналистское расследование и был застрелен, а потом кастрирован.

— Его интересовал кокаин?

— Да.

— Его смерть связана с кокаином? — удивился Фэллон. — Я об этом ничего не слышал.

— Местная полиция считает, что это убийство на почве ревности. Вальдес волочился за чьей-то женой.

— За чьей именно?

— Мне об этом ничего не известно. О Вальдесе ходила слава распутника.

— Где он был, когда я в нем так нуждалась! — вздохнула Рита.

— Газета наняла вас, чтобы вы выяснили все на месте? — спросил Фэллон.

— Да.

— Будьте осторожны, — дал мне Фэллон ценный совет. — Справиться там в одиночку шансов мало.

— Благодарю вас, Гарри Морган.

Фэллон опять растерялся.

— "Иметь и не иметь", — пояснила Рита.

Нет, растерянность не покинула его лица.

Поверх плеча Фэллона я увидел спускающуюся по лестнице Сьюзен. Воротник ее красного кожаного пальто с широкими, по моде, плечами был поднят.

— Ага! — воскликнул я. — Вот и моя дама.

Рита посмотрела через зал на Сьюзен.

— Это она? — спросила Рита.

— Это Сьюзен, — ответил я.

— Ничего удивительного, что... — сказала Рита, пристально разглядывая ее.

Глава 3

Уитонский полицейский участок размещался на первом этаже городской ратуши — кирпичной постройки в готическом стиле девятнадцатого века. Здание стояло на берегу водохранилища Куоббин, в сотне миль на запад от Бостона и еще дальше — от всех прочих цивилизованных мест. Шефа полиции звали Бейли Роджерс, и он разъяснил мне бессмысленность моего визита:

— Газетная блевотина — вот что это такое, — говорил Бейли. — Может, и здесь слегка промышляют кокаином, но куда нам до «Централ Аргус»! Там таких типов найдется гораздо больше. Ими бы лучше и занимался.

— Меня наняли провести расследование в Уитоне. Возможно, лишь для того, чтобы сбить со следа.

— А мне нужно, чтобы какой-то бостонский умник поднимал в городе вонь?

— Тебе не нужно хорошей бостонской вони?

Мой взгляд так и приковывала к себе жирная шея Роджерса. Несмотря на солидный излишек веса, он находился в очень неплохой физической форме. А вот шею нарастил себе такую, что она буквально вываливалась складками жира из тесного воротничка, отчего лицо все время заливала краска полицейского «смущения».

Роджерс взялся за подлокотники кресла и приподнялся, словно приготовившись выпрыгнуть из него.

— Ты, ты мне здесь не нужен, и брось хамить, а то пожалеешь, что не остался в Бостоне.

Я изобразил улыбку неподдельного восхищения:

— Круто берешь!

— Думаешь, я с тобой шутки шучу?

— Думаю, кто-то убил у тебя под самым носом журналиста, собиравшего материал для статьи. Но никто не знает, кто убил. Зато мне старательно пускают пыль в глаза — авось да не замечу.

— Этот ублюдок сам напросился. Трахаешь чужих баб — не рассчитывай, что тебе это сойдет с рук.

— Чужих баб?

— Колумбийских телок. С ними лучше не связываться, это уж как два пальца. — Роджерс сменил тон, когда разговор коснулся колумбийцев. Или телок?

Но я решил поддержать его.

— Да, колумбийцев здесь изрядно.

— Изрядно? Тысяч пять наберется. Приехали вкалывать на фабриках, а фабрики позакрывались. Теперь сидят дома, получают пособие и трахаются, как кролики.

— Без всякого кокаина?

— А как без него?! Ясно же говорю: кокаин повсюду, но здесь его не больше, чем в сраном Бостоне. Конечно, живи тут у нас вместо колумбийцев какие-нибудь канадцы — заботы бы не знали, ну раз уж так... А в Майами небось иначе?

— В Майами теперь трудно понять, где собственно Майами, а где буй в ступе. — Я поддержал стиль разговора. — Но почему ты решил, что Вальдеса убил ревнивый муж?

— Да этот парень трахал здесь все, что шевелится, было б за что ухватиться. Нашли его с отрезанными яйцами, так что еще прикажешь думать?

— Подозреваемые есть?

Роджерс развел руками:

— Таскали латиносов в участок, трясли — дохлый номер.

— Кого конкретно? Я не из любопытства, поверь. Раз тебе известно, что он не терял здесь времени даром, то наверняка догадываешься — с кем.

— Послушайте... — он взглянул на мою визитную карточку, торчащую из-под журнала, в котором фиксируют задержанных, — мистер Спенсер. Если не хотите распрощаться с собственными яйцами, мой вам совет — не суйтесь в их квартал и в их дела.

— Лига женщин-избирательниц спонсирует поминки. Так все-таки — имя.

Роджерс покачал головой.

— Нет, ради твоей же пользы. Не лезь в это дело. Мы проверили — все чисто. И я не стану разглашать имена людей, с которых сняты подозрения, только для того, чтобы твоя долбаная газетенка трепала их почем зря.

— Бейли, — ласково начал я. — Я прекрасно понимаю, что ты несешь явную чушь. Но пойми и меня. Я пришел к тебе как к другу, человеку, чей профессиональный опыт невероятно ценю, — и что же? Вместо того, чтобы помочь мне раскрыть преступление, совершенное на твоем участке, и которое тебе оказалось не по зубам, ты советуешь мне сматывать удочки. Допустим, я так и сделаю. Вернусь к патрону и доложу ему, что расследование зашло в тупик, поскольку шеф полиции дал мне под зад коленом. Как ты думаешь, что будет написано в моем рекомендательном письме для дальнейшего трудоустройства?

— А мне плевать.

— Охотно верю. Это, вероятно, девиз вашего участка. Но мне от него ни холодно ни жарко, а потому я знаю, что сделаю дальше. Я задержусь в этом клоповнике и сам попытаюсь разобраться что к чему. А заодно, раз уж ты так несговорчив, попытаюсь доказать, что шеф местной полиции некомпетентный болван.

Лицо и шея Роджерса побагровели от ярости.

— Не лезь на рожон, иначе нарвешься, — процедил он.

Я встал и направился к двери, лишь на пороге обернулся:

— Ты тоже.

Плотно прикрыв за собой дверь, я двинулся через дежурку к выходу, посмеиваясь про себя: «Ты тоже».

О, Спенсер, какая фраза, полная драматизма!

Глава 4

Вальдес останавливался в «резервуар-корт.» — трехэтажном мотеле из шлакоблока, западное одноэтажное крыло которого было отведено под бар-ресторан. Стены здания были выкрашены в зеленый цвет, третий этаж венчала псевдомансардная крыша с пластиковой черепицей. Судя по замыслу архитектора, именно она являлась главным украшением мотеля. Но основным достоинством мотеля являлось отсутствие конкурентов в радиусе пятидесяти двух миль. Вот почему здесь остановился и я.

Я спрятал второй пистолет и патроны в ящик комода, прикрыл чистыми рубашками и, оставив бритву в ванной, спустился в бар. Возле дверей стояла на подставке внушительная доска с меню, которое было написано мелом. Она состояло из двух блюд: рулета из лосося за пять долларов девяносто пять центов и запеканки по-польски за четыре-девяносто пять.

Уитон радушно встречает гостей.

Часы показывали полчетвертого, и в баре было двое посетителей плюс барменша. Я присел за стойку на высокий крутящийся стул и заказал разливного пива. Барменша налила и аккуратно поставила кружку на салфетку — из тех, которые прилипают ко дну.

— Чек пробить? — спросила она.

Я кивнул. Звякнул кассовый аппарат, и она положила на стойку чек «лицом» вниз. Стены бара были обшиты темной фанерой под дерево и украшены аляповатыми «звериными» панно с изображениями форели, орлов, медведей, оленей и охотничьих собак. Салфетка сразу же прилипла ко дну кружки, я скомкал ее и положил в пепельницу.

— Вы наш новый постоялец? — поинтересовалась барменша.

На ней были черные брюки и белая блузка под брезентовым охотничьим жилетом с бесчисленным количеством карманов под патроны. Светлые волосы собраны на затылке в овальный пучок, глаза обведены широкой полосой ярко-синих теней, над ними — тонкие дуги темных бровей. На приколотом к груди жетоне написано имя — белыми буквами на бордовом фоне — Вирджи.

— Да, — ответил я.

— Проездом?

— Задержусь, пожалуй.

— Вот как? Дела?

— Угу.

— Странно.

— Почему?

— Не первый год работаю в барах и научилась разбираться в людях. Вы не похожи на бизнесмена.

— Отчего же?

— Да просто не похожи. Они все замученные толстяки и торопятся неизвестно куда, даже когда в баре сидят. Обычно много курят, пьют что покрепче, строят из себя крутых парней... А вы даже насчет имени моего не отпустили пошлой шуточки[2].

— С чувством юмора у меня туго.

— А может, наоборот? — не согласилась Вирджи.

— Это как?

— Не вашего уровня шутка.

Я ничего не ответил, поскольку за долгие годы работы барменша действительно научилась разбираться в людях.

— Я так понимаю, — продолжала Вирджи, — вы занимаетесь экологией — лесами да заповедниками. Ваши тут частенько появляются. Куоббин теперь вроде как охраняемая зона.

— Скорее всего.

— Тогда вы спортсмен. Правда, староваты, пожалуй, для спортсмена.

— На гибкость и техничность пока еще не жалуюсь.

Вирджи усмехнулась:

— Ручаюсь, что попала в точку. Едва ли вы с таким носом родились.

— Боксировал немного. Раньше.

— Вот видите, значит, кое-что я в этом смыслю.

Я отпил немного из кружки.

— Какие же дела вас к нам занесли?

Вирджи, сложив на груди руки, прислонилась левым бедром к ящику с пивом, который стоял под стойкой, и разговаривала, чуть повернув в мою сторону голову.

— Я детектив. Хочу выяснить, кто помог Эрику Вальдесу отправиться на тот свет.

Вирджи резко отпрянула от стойки и повернулась ко мне.

— Боже праведный...

— Вот такие дела меня к вам и занесли.

— Я про это ничего не знаю.

Она отошла к дальнему концу стойки и, пока я потягивал пиво, принялась тонко нарезать лимон. Возможно, пытаясь утихомирить растревоженное либидо.

— Вирджи, можно попросить еще кружечку? — спросил я, покончив с первой.

Она подошла, наполнила кружку и водрузила ее на новую салфетку — прямо перед моим носом. Затем выбила чек и положила рядом. Все — молча.

— Тебе не по вкусу, что я оказался сыщиком?

— Не знаю я, что там случилось с Вальдесом. Я к этому делу никакого отношения не имею.

— И вообще впервые услышала эту фамилию от меня, верно?

— Знаете, может, вы и в самом деле весь такой из себя крутой, да только... — она не договорила и покачала головой.

— Вальдес жил в мотеле и наверняка заходил в бар. Зная его основной интерес в жизни, он не мог не разговаривать с тобой.

— Да со мной столько народу болтает, что трудно в это поверить! Работа такая — быть любезной с посетителями.

— Разумеется. И ты, конечно, ничего о них не знаешь, не помнишь. И то, что нос у меня сломан, заметила совершенно случайно...

— Вы работаете на полицию штата?

— Нет. В частном порядке.

— Частный детектив?

— Угу.

— Ходите один и расспрашиваете о Вальдесе? — удивилась она.

— Угу.

— А шеф Роджерс в курсе того, что вы здесь?

— Он обозвал меня вонючим бостонским умником и сказал, что я в этом городе лишний.

На встревоженном лице Вирджи появилось некое подобие улыбки.

— Ты знаешь, за кем ухлестывал Вальдес?

— Нет. Я вообще ничего не знаю, ясно? Ни-че-го. Так, зайдет, возьмет чего-нибудь выпить, поболтает о том о сем, и уходит. Все.

— В городе есть где поразвлечься?

— В каком смысле — поразвлечься?

— Отдохнуть, выпить, послушать музыку, познакомиться с женщиной?

— Только здесь.

Я еще раз осмотрелся.

— Неужели народ валит сюда толпами только для того, чтобы отведать рулета из лосося?

Вирджи пожала плечами:

— А холостякам больше некуда податься.

Я приложился к кружке.

— И на кого же вы работаете, если не секрет? — поинтересовалась Вирджи.

— На «Централ Аргус».

— Так я и думала, — кивнула она.

— Потому что Вальдес тоже оттуда?

— Они давно мутят в Уитоне воду.

— Но если она у вас действительно мутная, а они хотят лишь выяснить — отчего?

Вирджи вновь пожала плечами и резонно напомнила:

— Вам за это платят.

— А как тут насчет кокаина?

— Так вам еще и это... Хотите купить для себя?

— Очень может быть.

— Вам кокаин так же нужен, как мне икра. — Вирджи с сомнением покачала головой. — Вы его и не нюхали никогда. Не ваше это занятие.

— Мои ясные голубые глаза и квадратная челюсть вечно меня выдают.

— Как в зеркале, — подтвердила она и спросила: — Есть какие зацепки насчет Вальдеса?

— Пока нет. Надеялся, ты мне поможешь.

— Разуй глаза и прочисти уши. Повторяю для непонятливых: о Вальдесе я ничего не знаю.

— И о кокаине тоже?

— И о кокаине.

— И о шефе Роджерсе?

— И о нем.

— Обо всем, что выходит за рамки милой светской беседы?

— Схватываете прямо на лету! — одобрительно кивнула Вирджи.

— Будь ты на моем месте, с кем бы переговорила насчет этого дела?

— Будь я на вашем месте, я бы со всех ног рванула бы домой.

— А если бы решила остаться?

— Не решила, — подытожила Вирджи.

Глава 5

Деликатесы мотеля не сулили моему желудку ничего хорошего, потому я прогулялся в супермаркет и купил то, что мне приглянулось. После этого я вернулся в мотель, рассчитывая, что шесть бутылок пива помогут мне спокойно поужинать в одиночестве.

Первым делом я сложил бутылки в мусорное ведро и засыпал их льдом из морозильной камеры, стоявшей в коридоре. Затем я разобрал покупки: тунец в масле, салат из капусты, морковки и лука, пшеничный хлеб, несколько бумажных тарелок, набор пластиковых орудий по уничтожению пищи и банка пикулей. Зелень и овощи — это жизнь.

Предвкушая радость ужина, я вспоминал события первого рабочего дня в Уитоне. А он прошел невероятно успешно: шеф полиции с радостью дал бы мне пинок под зад, барменша, после щедрой дозы несколько грубоватой сексуальной привлекательности старика Спепсера, тоже посоветовала сматываться, и как можно быстрее. К единственно неоспоримому достижению дня можно было отнести лишь то, что у меня не спросили в уитонском магазине спиртных напитков документы, подтверждающие, что я достиг совершеннолетия.

Я потягивал пиво «Сэм Адамс» прямо из бутылки. Логика — великая вещь, а она подсказывала, что местное пиво всегда свежее, а потому следует отдавать предпочтение именно ему. Так что в этот вечер удачного дня я решил отпраздновать День «Сэма Адамса», который был воистину великолепен.

Кто сказал, что я плохой детектив?

Кто сказал, что невозможно поймать кита в аквариуме?

Кто сказал, что Вальдес ухлестывал за колумбийками?

А вот это сказал не я.

Это сказал Бейли Роджерс. Мне действительно не следовало хамить старому служаке. Мне следовало поблагодарить его за то, что он навел меня на след. Если с Вальдесом посчитался ревнивый муж или любовник колумбийской телки, как справедливо заметил шериф, число подозреваемых в один миг сокращается с пятнадцати тысяч семисот тридцати четырех человек до менее чем пяти тысяч.

Я влил в себя очередную порцию «Сэма Адамса» и некоторое время любовался этикеткой — прекрасным портретом старины Сэма.

Затем вновь вспомнил о работе. Итак, одним мастерским ударом я исключил из числа подозреваемых более десяти тысяч человек. Из оставшихся же пяти тысяч женщины составляли половину, и многие либо слишком стары, либо слишком молоды.

Так ведь плутовка практически у меня в руках!

«Сэм Адамс» был так свеж и хорош, что только ближе ко дну третьей бутылки я принялся готовить ужин: аккуратно разложил тунца на два тонких ломтя хлеба и дополнил натюрморт несколькими яркими мазками салата. Разрезав каждый кусок на четыре треугольника, я разложил их на лакированной бумажной тарелке и в качестве орнамента использовал пикули. Затем принес из ванны полотенце, заменившее салфетку, и стеклянный стакан — под пиво. Я предпочитаю пить пиво прямо из бутылки, но сейчас я садился ужинать за праздничный стол, так что все должно было соответствовать ситуации.



Ужинал я за маленьким круглым столиком у окна, которое «транслировало» стандартно скучную заставку автостоянки возле мотеля.

Впечатление от разговора с Роджерсом подкреплялось впечатлением от беседы Вирджи: смерть Вальдеса — закрытая тема. В реакции Вирджи, при одном только упоминании имени Эрика Вальдеса, прочитывался страх быть вовлеченной в разговор на эту тему и удивление по поводу того, что я вообще осмелился затронуть ее, не имея ни разрешения, ни поддержки шефа полиции.

Я старательно перемалывал челюстями треугольные сэндвичи. Капустный салат из магазина мог быть и получше, но «Сэм Адамс» скрывал все его недостатки, придавая его вкусу некую пикантность.

Возможно, рано делать выводы, но первые двое, с кем мне удалось переговорить, хотели одного: пусть тема убийства Вальдеса уйдет в прошлое и никогда больше не всплывет. На языке правосудия это называется сокрытием преступления. И на это вывел тебя твой нос, мистер Спенсер — Мастер Сыска!

Я сжевал еще один треугольник и кусочек пикуля.

Нос куда-нибудь да приведет!

Привел к пиву. В стакане оно приобрело приятный янтарный оттенок, как у «Энкор Стим».

Сирано де Спенсер!

Или — де Спесерак?

* * *

Когда я покончил с сэндвичами, пивом и самовосхвалением, было почти семь.

Я набрал номер Сьюзен.

— Привет. Поймал преступников?

— Я — нет, а нос, может и да.

— Поужинал с пивом?

— Выпил бы больше, но не хочу, чтобы ты записала меня в пьяницы.

— Какая похвальная воздержанность!

— Воздержанность — мое второе имя.

— Вот не знала!

— Пока я успел выяснить только одно: здесь не хотят, чтобы я что-нибудь выяснял.

— Если начнешь вспоминать — мало кто относился к тебя иначе.

— Вот спасибо... Кстати, сударыня, не желаете ли вы приехать в пятницу вечером, после того, как вытурите из кабинета последнего пациента?

— Приехать в Уитон?

— Вот именно! Я как раз из Уитона и звоню. Могли бы вместе рискнуть и попробовать в охотничьем зале мотеля «Резервуар-Корт», где я и поселился, диковинное блюдо под аппетитным названием «Рулет из запеканки». Или что-то в этом роде. А потом прогуляться по шоссе номер тридцать два и полюбоваться автомобильными свалками.

— Звучит заманчиво. Но я готова пригласить тебя к себе: насладишься моими легендарными творениями из полуфабрикатов от «Руди»?

А потом сходим в музей изобразительных искусств.

— Так вот вы какие, городские! Морщите носы при одном слове «деревня». А мы ведь, между прочим, и есть исконная Америка — такая, какой она была.

— Да?!

— И потом, я приехать не могу. Не в пример вам, психотерапевтам, способным проваляться в постели до обеда, я работаю даже по выходным.

— Ладно, сладкоречивый обольститель, уговорил. Но запеканку из рулета я категорически отказываюсь есть.

— Что-нибудь да придумаем.

— Надеюсь. Прости за банальный вопрос, но что эти люди способны сделать, чтобы ты ничего не выяснил?

— Попытаются убить.

— Радостная новость.

— Легче сказать, чем сделать.

— Знаю, на это и рассчитываю.

— Я тоже.

— Итак, пятница в восемь.

— Буду ждать. И не скажешь ли на прощанье — моя воздержанность восхищает сильнее, чем мое жилистое тело?

— Да!

— Сформулируем вопрос иначе.

В трубке зазвенел смех Сьюзен и она предложила:

— Спроси меня, люблю ли я тебя.

— Ты любишь меня?

— Да.

— А я тебя люблю?

— Да.

— Удивительное совпадение!

Глава 6

Уитон окружали холмы. Настоящих гор не было, но дорога представляла собой сплошные спуски и подъемы. Так что после привычной утренней пробежки, спортивный костюм можно было выжимать. Сьюзен подарила мне его на Рождество, в нем я и бежал этим утром со «смит-и-вессоном» 32-го калибра в застегнутом на молнию кармане куртки. На тот случай, если преступником окажется белый медведь, я привез с собой еще и «кольт-питон» 357-го калибра, но весил он, как шар из кегельбана, поэтому я не брал его с собой на пробежку.

В своем новеньком, с иголочки, костюме, блестяще-черном и с красной окантовкой, я чувствовал себя маленьким лордом Фаунтлероем[3], старательно пыхтящим над выполнением поставленной задачи. На ногах — тоже новые, без единой царапинки, розовато-белые кроссовки с угольно-черной, в тон костюму, отделкой.

Вернувшись в мотель, взмокший и усталый, я сделал с десяток приседаний, поотжимался и пошлепал в душ.

А без четверти десять я уже ехал в сторону центральной части города. «Кольт-питон» терся о ребра слева под курткой. В свое время мне пришлось изрядно набегаться по магазинам в поисках куртки пятьдесят восьмого размера, которая была бы в пору таким дюжим молодцам, как мы с ним.

Позавтракать я остановился у ресторана «Френдли», на углу Мейн-стрит и Норт-стрит. Послушал, как посетители толкуют о погоде, о детях, о новостях в выпуске «Тудэй», ничего интересного для себя не выяснил, расплатился, взял стаканчик с кофе и вернулся в машину.

От полиции помощи ждать не приходилось. Материалы для газеты Вальдес в редакцию не передавал. Он наверняка вел записи, но на них сейчас не имело смысла рассчитывать. Мне бы найти всего одного человечка, который назовет имя, а тот, в свою очередь, сообщит другое, и так далее по цепочке, пока вся она не выстроится. Вот только с кого начать?

Я ехал по Мейн-стрит мимо магазина красок «Кианайз», здания городского суда Уитона, пожарного депо, пиццерии «Акрополис», Кооперативного банка, кинотеатра «Олимпик», где билеты на любой сеанс стоят два доллара за вход. На холмистой части города, ближе к узкой реке с глубокими обрывистыми берегами, виднелись три или четыре строения из красного кирпича — текстильные фабрики прошлого века. Теперь внутри них пылилось отжившее свой век оборудование и размещались магазины, торгующие шерстью и пряжей. При желании любой приезжий мог заметить попытку облагородить непрезентабельный вид старинных зданий, которая отразилась в покраске окон и дверей в гармонирующие с общим фоном пастельные тона и посадкой кое-какой растительности. Но этих косметических мер было явно недостаточно.

Дно реки было усеяно многочисленными валунами, отмытыми за тысячелетия стремительными потоками воды. Теперь река уже не бурлила, — возможно, из-за сковавшего ее льда, возможно, из-за дамбы, придушившей ее вверх по течению. Река иссохла, как и сам город.

Я развернулся под железнодорожным мостом и поехал по Мейн-стрит в обратном направлении — мимо лавки скобяных товаров «Тру Велью» и кафе «Уоллиз Ланч». За ним я сразу же свернул на Норт-стрит, которая устремлялась вверх; на макушке холма стояло старинное краснокирпичное здание городской публичной библиотеки: оно напоминало здание городской ратуши и, видимо, построено было по проекту одного и того же архитектора в одно и то же время.

Припарковав машину напротив дверей, я направился в библиотеку.

В читальном зале какой-то старик жужжал на ксероксе, еще два пенсионера шуршали газетами в отделе периодики. За конторкой стояла женщина с волевыми чертами лица и коротко стриженными темными волосами. Прямой крупный нос, прямая спина, высокий пышный бюст, натягивающий на груди пушистый розовый свитер, тонкая талия... — остальное скрывала конторка. Если низ соответствует верху, то я нашел отличного кандидата для следственного эксперимента.

Я зашел за конторку, прилежно изучил рекламный плакат: «Прожекторы уинстонской фирмы „ОКЛАХОМА“» — и бросил беглый взгляд на светло-серые слаксы библиотекарши. Низ соответствовал. Мой нюх редко меня подводит.

— Извините, — произнес я, — меня интересует история Уитона. Вы можете мне чем-нибудь помочь?

Библиотекарша оторвала взгляд от каталога и посмотрела на меня. Под глазами слегка прорисовывались паутинки морщинок, в уголках губ излишне широкого рта залегли маленькие складочки.

— Пока, к сожалению, нет, — ответила она. — Мы именно сейчас и занимаемся сбором материала.

— Какая незадача! — расстроенно произнес я и спросил: — Кто эти таинственные «мы»?

— Исторический комитет, — спокойно ответила она. — Я и двое сотрудников.

— Да, мне не повезло. Как много вы успели сделать?

— В данный момент заносим данные в картотеку. Боюсь, до окончания работы еще очень далеко.

— Жаль...

— Может, я смогу помочь? Вас интересуют какие-то конкретные вопросы?

К конторке подошла незамеченная мною раньше девица лет четырнадцати-пятнадцати — волосы зачесаны на сторону и отброшены назад, глаза густо накрашены, на губах — перламутровая помада. Затянута в слишком тесные, сужающие книзу брючки, не закрывающие косточки на лодыжке, всунута в туфли на высоченных каблуках. Да еще эта жвачка во рту! Мне показалась, что я смотрю под хвост молодой кобылы, лучше она не выглядела, но уитонские прыщеватые старшеклассники, вероятно, придерживаются иного мнения. Девица выбрала две книги: сборник эссе на «Алую букву» и книжку в картинках о Рикки Нельсоне.

— Меня интересует миграция в Уитон колумбийцев, — продолжил я разговор, прерванный появлением девицы.

Библиотекарша улыбнулась, и складочки в уголках рта прочертились глубже.

— Это непростой вопрос. Я не смогу дать на него исчерпывающего ответа, не имея под рукой точного фактического материала. Начало миграционного процесса связывают с человеком по имени Абнер Нортон. Ему принадлежала самая крупная в Уитоне текстильная фабрика. Кроме того, он имел определенные деловые интересы в колумбийском городке Тахо. Из-за трудностей в обеспечении фабрики рабочей силой, ему пришлось импортировать людей из Колумбии — из Тахо... Кстати, эта библиотека была построена на деньги его деда.

— Мистер Нортон проживает сейчас здесь?

— Нет. Фабрики закрылись. Большая часть производственных мощностей переведена на юг, и мистер Нортон перебрался туда же. А колумбийцы остались и в большинстве своем влачат жалкое существование.

— Спасибо. А что вы скажете насчет влияния столь многочисленной группы людей иной культуры на микроклимат такого маленького городка?

— И столь сильно оторванного от других цивилизованных мест, — добавила она. — Влияние более чем значительное.

Работавший на ксероксе старик подошел и пожаловался, что в аппарате закончилась бумага. Библиотекарша взяла новую пачку и отправилась заправить ксерокс. Когда она вернулась, я спросил:

— И в чем оно проявляется?

— В напряженных отношениях между янки и колумбийцами. Тысячи людей, которые хотят дышать свободно, но не имеют для этого достаточных средств. На этом фоне развились отрицательные межэтнические отношения.

— Безусловно.

— К настоящему времени, как бы это сказать, установились определенные негласные правила. Дети янки не ходят в колумбийские кварталы, и... наоборот. Латинос крепко держатся друг за друга... В школах иногда случаются драки, стенки повсюду исписаны всякой гадостью, а по городу разносятся скабрезные разговоры о суперсексуальных способностях колумбиек.

— Американской мечте не суждено было сбыться!

— Не только здесь, мистер...

— Спенсер.

— Кэролайн Роджерс, — представилась она.

Мы обменялись рукопожатиями.

— А как с наркотиками? Не люблю стереотипов, но... — я спросил это тоном ученика, который впервые задает подобный вопрос.

— Молодые люди употребляют наркотики независимо от того, колумбийцы они или нет.

— Увы, если это так и есть. Но меня в большей степени интересует наркобизнес. Кокаин и колумбийцы зачастую связываются воедино, по крайней мере, если просматривать бульварную прессу.

Глаза миссис Роджерс стали очень похожи на льдинки.

— Вы читаете «Аргус»?

— Разумеется, это же местная газета.

— Отнюдь! — возразила она. — Издается в Вустере, а не в Уитоне.

— Но есть хоть доля правды в том, что они пишут о торговле наркотиками?

— Боюсь, подобные вопросы вне компетенции служащей городской библиотеки. К тому же они не являются частью программы наших исследований.

— Тогда скажите неофициально, как частное лицо.

— Почему это вас так интересует?

— Раз уж честность — лучшая политика, то я — частный детектив. Расследую обстоятельства гибели Эрика Вальдеса.

Миссис Роджерс поджала губы.

— Вот оно что, — не сразу вымолвила она.

— Да, вот оно что.

Она окинула меня ледяным взглядом.

— А вам известно, что мой муж — шеф городской полиции?

— Неужели тот самый Роджерс?

— Вы разговаривали с ним? — ответила она вопросом на вопрос.

— Да, мадам.

— И что же он сказал?

— Он не в восторге от моего профессионального рвения.

— Я тоже! И мне не нравится, что вы пытаетесь вынюхать что-то под маской фальшивого притворства.

— А каким еще бывает притворство? — полюбопытствовал я.

Глава 7

Выйдя из библиотеки, я обнаружил, что позади моего автомобиля припаркована ярко-синяя патрульная машина с уитонскими номерами. Два уитонских «борова» в полицейской форме и сдвинутых на самые брови фуражках стояли с видом инструкторов по строевой подготовке, скрестив на груди руки и упершись задницами в мою старушку. У одного были нашивки капитана, у другого — сержанта. Капитан, как могло показаться со стороны, состоял из внушительного брюшка, удивительно длинной шеи и зеркальных темных очков. Сержант, высокий и громоздкий, как бабушкин шкаф, видимо столь сильно гордился своими свисающими усами, что каждое утро подкручивал их. Но с темными очками, такими же как у капитана, они абсолютно не гармонировали.

— Извините, вы не тонтон-макуты? — поинтересовался я, остановившись перед ними.

Капитан едва заметно повернул голову, нацелив очки точно на меня.

— Это шутка?

— Шутка, — подтвердил я.

— Джей-Ди, ты считаешь этого мудилу остроумным?

К левой щеке сержанта прилепились крошки жевательного табака. Прежде чем ответить, он сплюнул на землю что-то темно-коричневое.

— Я считаю, что это вонючая шавка, Генри, — процедил он.

— У вас усы в табаке, — сказал я ему.

— Не хотите ли приятно провести время в уютной каморке, где нам никто не помешает? — спросил капитан.

— Благодарю за любезность, но я сейчас занят.

Теперь обе пары очков были нацелены точно на меня, и я увидел свое отражение во всех четырех линзах. Придвинув лицо поближе к сержантским «зеркалам», я оскалился и начал осматривать свои зубы.

— За остряка себя держишь, да? — Джей-Ди чуть отклонился, но зубы в его очках я по-прежнему видел.

— Полный порядок. Полагаю, это благодаря привычке чистить их специальной ниткой всякий раз после еды.

Я приподнял указательным пальцем верхнюю губу, чтобы осмотреть коренные зубы слева. «Бабушкин шкаф» не выдержал и сдвинулся в сторону.

— Завязывай! — рявкнул он.

— Можно, конечно, пренебречь гигиеной полости рта, если...

Пузатый Генри перебил меня:

— Ты, сучок, мы здесь не для того, чтоб шутки шутить. Послушай и крепко запомни: ты здесь нужен как собаке пятая лапа. Уноси-ка свои костыли, пока их тебе не переломали.

«Бабушкин шкаф» достал дубинку и стал демонстративно похлопывать ею по своей ляжке.

— А теперь послушайте-ка меня. Я лицензированный частный детектив и провожу законное расследование. Если на меня нападают два по лицейских жирдяя, я имею право защищаться. А если я начну защищаться, то вам мало не покажется.

— Что скажешь, если мы арестуем тебя за оказание сопротивления при задержании?

— Ты считаешь, что это сопротивление, рыбий дух? Тронь меня и узнаешь, что такое настоящее сопротивление.

— Крутым себя считает, — кивнул Генри сержанту.

— Надеется, что газета защитит, — ответил «бабушкин шкаф».

— Да, я крутой, и меня уже тошнит от вашего трепа, — сказал я, двинулся мимо них, задев левым плечом сержанта. Обошел машину и открыл дверцу.

— Глаз с тебя не спустим, умник, — бросил мне вслед Генри.

— Надеюсь. Может, научитесь чему-нибудь.

Я сел в машину, включил зажигание и отъехал от поребрика. В зеркало заднего вида было видно, как они стоят и наблюдают за мной. Я поборол искушение дать полный газ. К чему ребячество? Уезжай с достоинством, Спенсер. Ты и так придумал про какой-то «рыбий дух».

Глава 8

Весь остаток дня я посвятил знакомству с городом: район состоятельных уитонцев раскинулся на холме за библиотекой, кварталы обветшалых домов людей среднего достатка находились вдоль шоссе № 9, петлявшего меж холмов и выходившего к водохранилищу Куоббин, трущобы латинос находились неподалеку от фабричных построек в южной части города, за рекой.

* * *

Я стоял у стойки бара маленького салуна, который ютился в переоборудованном хозблоке трехэтажного жилого дома с плоской крышей. Стены зала были обшиты вагонеткой, которая давно покоробилась, за моей спиной стояли пара игровых автоматов пятидесятых годов и музыкальная шкатулка, из которой неслись испанские мелодии. Я пил прямо из узкого длинного горлышка настоящий «Будвайзер». Ничего против стакана я не имел, мне его просто не предложили. На стойке в достижимой близости стояла миска с солениями, а чуть дальше еще одна — с сосисками. За столиками зала сидели восемь мужчин, все — латиносы. Бармен в противоположном углу смотрел по маленькому черно-белому телевизору «Флот» Макхейла. Когда он посмотрел в мою сторону, я подал знак пустой бутылкой. Он кивнул и принес полную.

— Извините, вы, случайно, не знали парня по имени Эрик Вальдес? — спросил я его.

— Нет, — коротко ответил он и взял пустую бутылку.

— Журналиста из «Централ Аргус»?

Бармен покачал головой. Его широкое плоское лицо ничего не выражало.

— А женщину, с которой он встречался?

Бармен снова покачал головой.

— Я ничего не знаю, — пробубнил он и поспешно удалился.

Я положил на стойку пятидолларовую банкноту, взял пиво и подошел к мужчинам, сидевшим за ближайшим столиком.

— Кто-нибудь знал Эрика Вальдеса?

Все четверо посмотрели на меня. Самый старший — темнолицый, с густыми седыми волосами, в белой, расстегнутой на костлявой груди, рубахе, — покачал головой.

— А женщину, с которой он встречался?

Седовласый еще раз покачал головой. Остальные за его столиком вообще не реагировали на мои вопросы. Я обвел взглядом зал. В ответ мне лишь молча качали головами.

— А где можно раздобыть немного кокаина?

Кто-то за дальним столиком коротко рассмеялся. И снова — тишина.

— Мы ничего про это не знаем, мистер, — все же произнес седовласый.

Я достал из кармана пригоршню визиток, но никто их не брал. Тогда я просто бросил по несколько штук на каждый столик.

— Я — в «Резервуар-Корте». За сведения о Вальдесе обещано хорошее вознаграждение.

Никто ничего не сказал. Никто не пошевелился.

Никто не взглянул на мою визитку. Никто не дрогнул под моим настойчивым взглядом.

— Я здесь не чужак, вы просто не успели со мной как следует подружиться.

Этот словесный бисер я мог и не метать.

* * *

Я ненадолго задумался, а затем на выдохе выжал двести восемьдесят фунтов. Эта была предельная нагрузка на тренажере. Повторив упражнение еще одиннадцать раз, я встал и уменьшил вес до двухсот тридцати. Еще двенадцать толчков. Затем двести фунтов — еще двенадцать. Хватит! Я поднялся с тренажера, сделал несколько глубоких вдохов и тщательно размял мышцы плеч. Рядом со мной какой-то парень работал по аналогичной схеме. Он повязал голову голубой лентой, хотя его светлые волосы и были коротко подстрижены. Парень был отлично накачан — нетрудно догадаться, что он здесь частый гость.

— Вес меньше, усилия те же? — дружелюбно улыбнулся он.

— Совершенно точно, — ответил я. — Никогда не сталкивались здесь с парнем по имени Эрик Вальдес?

— Тот, которого убили?

— Да.

— Никогда с ним не встречался. Ваш знакомый?

— А с его подружкой?

— Я не знал этого парня. Почему вы спрашиваете о нем?

— За любые сведения обещано крупное вознаграждение.

Блондин поднял руки вверх и вперед, показал мне раскрытые ладони так, как будто пытался оттолкнуть меня.

— Прошу вас... Я прихожу сюда тренироваться... И не хочу ничего знать ни о Вальдесе, ни о вознаграждении — ни о чем. Понимаете?

Я вынул из заднего кармана визитку и протянул ему.

— Меня можно найти в «Резервуар-Корте».

Блондин автоматически взял карточку, посмотрел на нее, потом на меня и аккуратно положил ее на скамью из отбеленного дуба.

— Я ведь сказал вам, что ничего об этом не знаю.

* * *

Я сидел за стойкой в «Уоллиз Ланч», жевал сэндвич с сыром и запивал его кофе. Сам Уолли, в белой футболке и черной бейсбольной кепочке с надписью над козырьком «Джек Дэниелс», наводил порядок на стойке. Было четыре часа дня, и кроме меня — ни одного посетителя.

— Слушай, Уолли, может подскажешь, где бы прикупить немного кокаина? — решился я на вариант вопроса в лоб.

— Я похож на снеговика с носом морковкой?

Уолли даже издали не напоминал снеговика, зато вблизи сильно смахивал на жабу, но я решил, что ему об этом говорить не стоит.

— Ты похож на мужика, который знает цену и себе, и товару. Неужели так трудно ответить?

Уолли чистил специальной лопаточкой гриль.

— Я похож... — начал он, но я оборвал его:

— Совсем не похож.

Уолли кивнул и что-то пробормотал, видимо, остался доволен моим наблюдением.

Я покончил с половинкой разрезанного надвое сэндвича.

— А у кого можно узнать?

— Я тут не справочное бюро, — заартачился Уолли.

— Но ты ведь слышал, что у вас тут журналиста грохнули.

Уолли ничего не ответил. Он вычистил гриль я вытер лопаточку о полотенце, повязанное вокруг пояса.

— Говорят, он путался с чьей-то женой?

— Латиносы могут сами о себе позаботиться, я им не помощник. Если тебе так интересно, иди и спроси у них.

— Вальдеса убил латинос?

— Ничего не хочу слышать о каком-то Вальдесе. Он тоже латинос, а мне до них дела нет. Главное, чтобы сюда не совались.

— Зря ты так. У тебя прекрасная еда, а ты прекрасный собеседник — просто настоящий остряк...

— Два пятнадцать, — буркнул Уолли и отошел.

Я выложил на стойку ровно два доллара пятнадцать центов. Хрен тебе с маслом вместо чаевых, Уолли.

* * *

В маленьком магазинчике рядом со страховым агентством «Бил и Черч» я купил номер «Глоб».

Женщина за прилавком об Эрике Вальдесе ничего не знала и не слышала. Ничего о нем не знал и лысый тип из мужского салона причесок «Махони», и жирный водитель уитонского такси, и официантка в «Дивон Кофи Тайм», и высохшая женщина с тугим узлом пепельно-серого шиньона из закусочной «Уитон Дели Ит». Никто из тех, с кем я пытался заговорить. Ни утром, ни днем, ни вечером.

На следующий день история повторилась.

А к полудню четверга обо мне знал весь город. Дети пялились на меня во все глаза. Шпик! Частный шпик из Бостона! Все меня знали, но никто меня не любил. И тем более — никто со мной не разговаривал. Все сторонились меня, как прокаженного. Я много раз в жизни сталкивался с людьми, которым не нравился, но сейчас я не нравился целому городу. Люди, которые прежде и в глаза меня не видели, не любили меня. И это все, чего мне удалось достичь.

Я не сомневался, что люди просто-напросто боялись говорить об Эрике Вальдесе. И большинство из них считает, что это дело рук колумбийцев. Непопулярность — не самая ужасная помеха делу: если продолжать мотаться по городу и приставать ко всем с расспросами, чье-нибудь терпение в итоге лопнет и кто-то решится на ответный выпад. Может, мне удастся его отразить, и в награду за свои старания я заполучу какое-нибудь имя или факт, или какой-то другой золотой ключик. Но пока я накапливал одну сплошную усталость.

Хотелось поскорей увидеть Сьюзен и все забыть.

Ведь была именно пятница, а времени — три часа пополудни. Сьюзен появится в Уитоне через пять часов.

Я поехал в библиотеку. Кэролайн Роджерс находилась на своем посту за конторкой. Рядом с ней сидела молоденькая женщина, скорее всего — студентка колледжа, подрабатывающая в свободное время.

— Здравствуйте, — поприветствовал я миссис Роджерс.

— Хотите взять книгу? — спросила она.

— Нет. Хочу узнать, где в этом городе можно прилично поесть.

— Поесть?

— Да. Моя дама сердца приезжает провести со мной выходные, и я ломаю голову над тем, где можно найти какой-нибудь ресторанчик, в котором не предлагали бы рыбного рулета или запеканки.

Кэролайн какое-то время смотрела на меня с явным недоумением.

— Забавно. Мне и в голову прийти не могло, что у вас может быть любимая женщина.

— Это при моей-то внешности? Вы шутите!

Она улыбнулась.

— Я не воспринимала вас иначе, как бесцеремонного самозванца. Не думала о вас как о личности. Вы желаете любить женщину? И надеетесь вкусно поесть?

— И то и другое. Так вы мне поможете?

— Наш город вряд ли способен похвастаться хорошей кухней.

— Это я уже понял, поэтому и обратился к вам.

— А я, как и в прошлый раз, ничем не смогу вам помочь. Ресторан мотеля — единственное, что можно посоветовать, разве только вы решите съездить в Спрингфилд или Эмерст.

— Что ж, придется импровизировать. Но все равно — спасибо.

— На этот раз я бы действительно хотела вам помочь, — сказала она. — А в своих розысках вы добились какого-нибудь успеха?

— Пока нет.

— Лучше отступитесь. Ничего хорошего из всего этого не выйдет.

— Может, мне удастся сымпровизировать дважды.

Глава 9

Я остановился у придорожного кафе «Куоббин Саб Бейз» и купил два саба[4] — с индейкой и с овощами. Каждый, по моей просьбе, прежде чем завернуть, разрезали пополам. Затем проехал в магазин спиртных напитков и взял бутылку кьянти «Классико». С понедельника, куда бы я ни направлялся, за мной следовала полицейская машина. Вот и сейчас, припарковавшись неподалеку, уитонские легавые старательно на меня таращились. После Генри и сержанта никто ко мне не подходил. Но следили постоянно и делали все, чтобы я о них не забывал ни на секунду. Но сейчас, выйдя из магазина, я не увидел патрульных. Неужели у них закончилась рабочая неделя? Вот это номер — уитонские легавые прекращают слежку в пять вечера пятницы?! Сев в машину, я выехал на шоссе, ведущее на запад, к мотелю. На хвосте — никого. Ситуация напоминала излюбленный сюжетный ход вестерна с кавалеристами в дозоре. Один говорит: «Все тихо», а другой ему отвечает: «Как-то слишком тихо».

В зеркале заднего вида появился голубой пикап «шеви». На участке дороги, где обгон был разрешен, я сбавил скорость. Водитель пикапа повторил мои действия. Ага! Я нажал на газ и «шеви» помчался следом за мной. Ясно.

С боковой дороги на шоссе вырулил бордовый «форд седан» с бежевым виниловым верхом и занял позицию впереди меня. Я достал «кольт-питон» и положил рядом с собой на сиденье.

Все три машины вереницей проследовали по опоясывающей холм дороге и съехали в низину. С обеих сторон шоссе обступал молодой лес — деревьям лет пятьдесят, не больше. Сейчас, зимой, они щетинились голыми ветками, сквозь которые в уже наступающих сумерках просвечивали грязно-белые заплаты снега. Дорога уходила влево и устремлялась вверх на следующий холм. Если посмотреть на нее сверху, она напомнила бы букву "S", вписанную между двух холмов-близнецов. На этом участке дороги, кроме наших трех, других машин не наблюдалось.

Перед самой вершиной следующего холма дорога круто уходила вправо. За изгибом поворота на встречной полосе замер зеленый фургон «форд». Крышка капота была поднята, внутри, согнувшись, копался водитель в красной куртке из плотной шотландки. Седан впереди меня затормозил и остановился бок о бок с заглохшим фургоном. Мне тоже пришлось остановиться. Позади меня взвизгнули тормоза: водитель пикапа повернул машину, поставив ее так, что практически полностью перекрыл обе полосы.

Короткий декабрьский день был на исходе. Свет фар, бьющих в разных направлениях, пробивал сгущающиеся сумерки. На мрачный лес и пустынную дорогу ложились жутковатые, фантастические перехлесты лучей.

Обладатель красной куртки оставил в покое капот и двинулся в мою сторону: в свете фар своей машины я увидел, что он в лыжной маске. Такая же маска была и на толстяке из пикапа, и еще двоих, вылезших из седана. У всех в руках — бейсбольные биты, только водитель фургона держал что-то вроде топорища.

Прижимая к бедру «питон», я выбрался из машины. Люди с битами надвигались молча. Я ждал. Из лесу тоже не доносилось ни звука. Ни щебета птиц, ни шелеста листвы, которую теребит ветер. Только приглушенный гул моторов и удары сердца в груди.

Я обошел машину и встал между ней и обочиной дороги. Трое в масках, рассыпавшись веером, двинулись на меня. Четвертый — сзади — оставался стоять там, где стоял: он держал биту на правом плече, крепко сжимая обеими руками. Я заметил, что держал он ее на дюйм выше, чем положено.

— Ну что, парень, тебя ведь по-хорошему предупреждали, что ты здесь — заноза в заднице. До тебя, видать, не дошло. Сейчас будем предупреждать по-плохому, — пообещал обладатель красной куртки.

Троица подобралась почти вплотную к машине. Лыжные маски были в каком-то красочном переплетении толстых нитей красной и желтой пряжи. Может, я на маскарад попал?

Маска в красной куртке застыла у передка моей машины.

— Может, договоримся? — миролюбиво предложил я.

— Договоримся? — красный зловеще усмехнулся. — Договариваться будешь в больнице насчет страховки.

Он замахнулся битой и врезал по правой фаре. Посыпались осколки.

— Хочешь и машину мою отправить в больницу?

Он ничего не ответил, но расправился и с левой фарой.

Света на дороге поубавилось, но под лучами фар остальных машин асфальт казался желтым, и по нему, как по какому-то сюрреалистическому полотну, перетекали вытянутые тени «бейсболистов».

Я медленно набрал полные легкие, взвел курок, вскинул мощный «кольт», аккуратно прицелился и нежно нажал на спусковой крючок, посылая пулю в левую красной куртки: ранение в мышцу, даже если будет задета кость, особых осложнений не вызовет.

В тишине выстрел прогрохотал раскатом грома. Мощный удар тяжелой пули «магнум» крутанул беднягу и кинул правым боком на полотно дороги. Бейсбольная бита звонко забарабанила по асфальту, потом приглушенно застучала, скатываясь со склона холма, и затихла, застряв в кустарнике.

Красная маска простонал:

— Господи Исусе... Он выстрелил в меня...

Трое остальных застыли на мгновение, остолбенев от страха. Два прыжка — и я уже стоял в лесу под покровом темноты.

Красная маска продолжал причитать:

— Господи Исусе... Господи Исусе...

Скорее от страха и неожиданности, чем от боли.

Боли особой он чувствовать не мог, так как находился в шоке. Трое остальных столпились вокруг него. Крайне глупо: я мог запросто перестрелять их всех, даже не перезаряжая револьвера.

Один из них, огромная жирная туша в синем бушлате, растерянно всхлипнул:

— Что делать-то?

Трудно было понять, к кому он обращается.

Я стоял в темноте за деревом, ярдах в пяти.

— Наложите тугую повязку, чтобы остановить кровь, и везите в больницу.

Жирный повернулся на звук моего голоса:

— Ты убил его, ублюдок!

— Если вы не уберетесь отсюда вместе с ним как можно быстрее, я ухлопаю вас всех.

— Ублюдок, — сплюнул жирный. Наверное, он не знал других ругательств.

Водитель пикапа опустился на колени рядом с красной маской и успокаивал:

— Ты в порядке...

Но красная маска все причитал и причитал:

— Господи Исусе... Господи Исусе...

Может, он молился?

Я снова скомандовал из темноты:

— Возьмите носовой платок, или какую-нибудь чистую тряпку, а лучше шарф, сложите в несколько слоев и приложите к ране. Потом перетяните потуже ремнем — чтоб повязка держалась. И тащите его в машину, везите быстрее в больницу, пока он не истек кровью и не окочурился.

Они приподняли его и поволокли. Запихали на заднее сиденье, кто-то сел рядом. Водитель пикапа пробежал под прикрытием моей машины, старательно огибая то место, где находился я, видимо опасаясь схлопотать пулю, запрыгнул в свой грузовик и погнал его прямиком на мою старушку. Я заметил, как что-то полетело в нее, когда он притормозил на мгновение, звякнуло разбитое стекло — и машину охватило пламя. Грузовик стремительно рванул прочь. Седан последовал за ним.

А я стоял в темноте леса и смотрел, как горит моя машина.

Глава 10

До мотеля было мили две, и я одолел их меньше чем за полчаса. В вестибюле мотеля сидела, закинув ноги на свой чемодан, Сьюзен.

Мы поцеловались.

— В номер меня не пустили, сказали, что я не значусь в списке постояльцев.

— Похвальная осторожность. Пусти тебя в номер, так ты там еще и разденешься.

— Полагаю, именно этого они и боялись.

От Сьюзен исходил запах духов и помады. Желтое пальто из какой-то фантастической блестящей ткани выглядело как дождевик за семь сотен. Под ним лоснился замшевый костюм цвета зеленого яблока. Большие темные глаза светились умом и возбуждением. Никогда не встречал другой такой женщины, как она, и не надеюсь, что когда-нибудь встречу.

— Иди рядом, малышка, — сказал я Сьюзен, взял ее за руку и подхватил чемодан. — Я проведу тебя.

Администратор проводил нас ледяным взглядом по всей лестнице и до самого номера. Я открыл дверь и вошел в номер первым. В комнате было тихо и пусто. Включив свет, я впустил Сьюзен в комнату и закрыл дверь. Она внимательно посмотрела на меня, поскольку не могла не обратить внимания на то, что я вошел первым.

— Скверный гостиничный номер, — констатировала она. Ей хватило мгновения, чтобы оценить все достоинства моей комнаты.

— Здесь есть ванная. И здесь чисто. Не будь привередой.

— Будь я привередой, стала бы проводить выходные в каком-то Уитоне, штат Массачусетс!

Она сняла пальто, бросила его на спинку стула, открыла чемодан и занялась его содержимым. Уезжая из дома, Сьюзен всегда брала с собой наряды на все случаи жизни. Неофициальный обед в Белом Доме, пикник в Королевском Ранчо, коктейль с Холстоном, спуск по бурной горной реке... — все было предусмотрено. Не только вечерние платья, но и всевозможные аксессуары: колготки, туфли, белье, драгоценности, шляпы, пальто, перчатки, пояса... Ее чемодан напоминал безразмерный саквояж иллюзиониста: сколько бы зрителей в него ни набивалось, в нем всегда остается место еще для одного, и еще, и еще...

Любому занятию Сьюзен отдавала себя целиком, она погружалась в него с головой, даже когда распаковывала свой бездонный чемодан. Способность концентрировать всю себя в лазерный луч была одним из атрибутов ее профессии психотерапевта.

— Когда все кажется в равной степени важным, не признак ли это какой-нибудь болезни?

— Анально-сексуальная мания, — диагностировала Сьюзен, продолжая аккуратно, прежде чем положить в комод, перезаворачивать в тонкую бумагу очередную блузку.

Я сидел на кровати, наблюдая за ней. Мне нравилось за ней наблюдать. Нравилось смотреть на ее руки, шею, голову, которую она чуть наклоняла, принимая важное для себя решение. Нравилось, что она всегда выглядит безупречно: одежда, волосы, макияж — можно подумать, что она секунду назад отошла от зеркала. Нравилось, как сужались к лодыжкам икры ее ног. Как она слегка прикусывала нижнюю губу, раздумывая, какую блузку положить сверху. Мир светлел, звуки замирали, время отступало...

Но вот чемодан разобран.

— Ну что, у нас есть какой-нибудь план?

— Предполагалось, что мы останемся в номере и отведаем роскошный ужин по-итальянски, но, — увы! Он сгорел.

— Это значит, что готовил его ты?

— Нет. Просто он лежал в машине, а толстяку из пикапа приспичило ее поджечь.

— Твою машину?

— Да. Он, конечно же, не знал, что в ней роскошный итальянский ужин.

Она посмотрела на меня:

— Надеюсь, потом ты расскажешь подробно?

— Конечно. А сейчас нам предстоит смириться и полакомиться блюдами Охотничьего зала «Резервуар-Корта».

— Сначала приму ванну и соблазню тебя. А уж на сладкое как-нибудь осилю изыски местной кухни.

— Звучит вполне разумно.

Сьюзен улыбнулась, наклонилась ко мне, сказала: «Люблю тебя», поцеловала и скрылась в ванной.

Я положил пистолет на тумбочку в изголовье кровати, отстегнул кобуру, повесил на стул и растянулся на постели, закинув руки за голову. Через пятнадцать минут голенькая Сьюзен, держа перед собой на вытянутых руках тонкое банное полотенце, вышла из ванной.

Она пропела начало какого-то торжественного марша и опустила полотенце. Потом, как и обещала, соблазнила меня. Ей это ничего не стоит.

Было уже далеко за девять, когда мы спустились вниз, в Охотничий зал. За стойкой бара стояла Вирджи и еще один бармен — седеющий красномордый мужик в очках в роговой оправе. В баре толпилась тьма народу, в обеденном зале почти все столики были заняты. Один свободный я заметил в самом конце зала, у окна, открывавшего вид на дорожку, ведущую к дверям ресторана.

Мы сели, подошла официантка. Я заказал пиво, Сьюзен — мартини с водкой, льдом и четырьмя оливками. В зале было шумно. Посетители вливали в себя бурбон и с невероятной скоростью поглощали ростбифы и все прочие фирменные блюда ресторанной кухни. Мы изучали меню.

Вернулась официантка, принесла напитки и спросила, что мы будем заказывать. Сьюзен остановила свой выбор на салате с фирменным соусом и салате из креветок.

— Это все? — удивилась официантка.

— Да, — ответила Сьюзен и одарила ее улыбкой.

Я заказал фрикасе из курицы и еще одну бутылку пива. Официантка бросила красноречивый взгляд на непочатую, которая стояла на столе.

— Когда вы вернетесь, она уже перестанет существовать.

— Не хотите к ужину вина? — предложила она.

— Нет, спасибо, — отказался я, поскольку уже изучил карту вин. Она заканчивалась на «Андрэ» и «Крибари».

— Однажды я обедала в ресторане неподалеку от Стерлинга. Мой знакомый заказал себе к мясу красного вина, и ему принесли стакан портвейна.

— Думаю, не стоит испытывать судьбу, — сказал я.

Сьюзен сделала маленький глоток мартини. В бокале плавали четыре оливки с кусочками испанского перца вместо косточек.

— Редко такое увидишь, — прокомментировала она.

— Я знаю местечко, где на дно стакана с пивом, как бы на закуску, кладут салями.

Сьюзен улыбнулась моей шутке и положила руку на стол, я накрыл ее ладонью.

— Опиши ужин по-итальянски, — попросила она.

— Два саба с индейкой и овощами, без лука.

— Ах!

— И бутылка кьянти.

— С бумажными стаканчиками?

— Я готов был отдать тебе стеклянный — из ванной, а сам бы пил из бутылки.

— Мило. Ну так как же он сгорел?

— Какие-то дуралеи устроили засаду на дороге. Хотели наглядно объяснить, что я здесь — заноза в их заднице.

Но ведь так оно и есть, — констатировала Сьюзен, потягивая мартини.

Я допил пиво, размышляя над тем, что она, наверное, права.

— Мне скоро понадобится еще одна, — сказал я когда появилась официантка со второй бутылкой. Она кивнула и ушла. Если жетон с именем не перепутали, то звали ее Герт.

— И что случилось потом?

Я рассказывал, Сьюзен внимательно слушала. Волны тепла, исходившие от нее, были почти осязаемы.

— Все говорили без акцента?

— Без.

— И ни одна машина не пронеслась мимо, хотя было уже пять вечера, а сегодня, насколько мне известно, пятница?

— Ни одна.

— И патрульная машина не сидела на хвосте впервые за все эти дни?

Я кивнул.

— Что приводит к малоприятному выводу, — заключила Сьюзен.

— Дело обошлось не без участия уитонских стражей порядка.

— Возможно, именно они перекрыли движение на дороге? После того, как «маски» уехали, на шоссе появилось много машин?

— Здесь не бывает интенсивного движения. Пока я шел до мотеля, мимо пронеслось всего несколько машин.

— Полиция может оказаться замешенной в убийстве журналиста?

— Может. Или просто подкуплена наркомафией, которая расправилась с парнем. Может, они боятся, что я уничтожу их бизнес. В Уитоне трудно делать деньги на чем-то другом.

Герт принесла салат и поставила его перед Сьюзен. Кочанный салат, долька тепличного помидора, две морковные завитушки и сверху оранжевая блямба французской приправы.

— Салат свежий, — отметила Сьюзен, изучив содержимое тарелки. — В плохом всегда проще найти что-то хорошее, — сказала она, наколола салатный лист и попробовала. — Французская приправа на свином жире.

— Надо написать в Париж о местном поваре!

Герт принесла мне третью бутылку.

— Еще мартини? — спросила она Сьюзен.

— Нет, спасибо, — с теплотой в голосе ответила Сьюзен.

Герт ушла. Я налил пива в стакан.

— Меня беспокоит то, что эти типы на дороге не были полицейскими.

— Ты уверен?

Сьюзен разрезала дольку помидора и отправила половинку в рот.

— Да.

— Не похожи даже на полицейских маленького провинциального городка?

— Полицейские есть полицейские. И потом, хоть городок и маленький, но раз здесь центр торговли кокаином, жизнь у них закрученная. А полицейские, честные или «накормленные», должны быть почти такими же, как в крупном городе. Эти парни вели себя, как слепые щенята. В них не было ни умения, ни жесткости, они слабаки. Легавые уверены в себе, а если и нет, то уж пыль в глаза пустить умеют. Они привыкли, что с ними часто не хотят считаться, так что не теряются в похожих ситуациях.

— А твои растерялись?

Я снова кивнул.

— И не знали, что делать со стреляной раной. А полицейские обязаны знать.

Герт принесла мне фрикасе и салат из креветок для Сьюзен.

— Салат унести?

— Нет, спасибо, пусть пока останется.

— Тогда креветки подать позже?

— Нет. Я займусь и тем и другим.

— Вам еще пива? — Герт обратилась ко мне.

— Трех достаточно.

Герт пожала плечами и удалилась.

Я попробовал фрикасе:

— Какая досада!

— Консервированное?

— Я именно на это и надеялся, но они зачем-то приготовили его сами.

— Сможешь доесть?

— Постараюсь.

— Но если не полицейские, то кто? — спросила Сьюзен.

— Не знаю. Может, приятели полицейских. Может, белые «сотрудники» наркомафии. Может, кого-то наняли для грязной работы, пока легавые блокируют шоссе...

— Или кто-то, о ком ты ничего не знаешь.

— А вот это «или» звучит паршиво...

— Оно значит, что ты действуешь в обстановке, которую не понимаешь?

— Да.

— От этого никто не застрахован. Но ты рассматриваешь такую возможность тщательнее, чем кто-либо другой.

— Философствуешь?

— Почему бы и нет?

Глава 11

В воскресенье вечером я отвез Сьюзен в Бостон, оставив себе ее машину.

— Возьму напрокат, — сказала она. — А счет можешь оплатить.

— Счет оплатит «Аргус».

* * *

Потом наступило утро понедельника.

Сьюзен была далеко, а я как заводной колесил по городу, стараясь найти хоть малейшую зацепку. Чувствовал я себя, как тот прыщавый паренек, зашедший в бар, где назначают свидания парочки влюбленных.

Я заехал в ресторан «Френдли», присел за стойку, заказал оладьи по-английски и чашку кофе.

— Слышал, недавно на Куоббинском шоссе случалась какая-то заварушка, — бросил я, ни к кому конкретно не обращаясь.

Молоденькая барменша посмотрела на меня пустым взглядом.

— Какая еще заварушка? — вяло поинтересовалась она.

— Сам хотел бы узнать поточнее.

Я повернулся к мужчине в сером атласном спортивном костюме и в черных туфлях под мокасины.

— Вы не в курсе событий?

Тот как раз обмакивал краешек тоста в желток. Когда у него получилось, он посмотрел на меня и пожал плечами:

— Нет.

Его подбородок покрывал слой двухдневной щетиной — видимо, решил отращивать бороду. И хотя он был «чистым» брюнетом, щетина росла серо-бурая.

— А вы-то что слышали, мистер? — Барменше было лет девятнадцать, не больше. Девчонка, но уже изрядно потасканная.

— Насколько я понял, подстрелили мужчину.

— Подстрелили? Не врете? — глаза ее так и округлились.

— Говорят.

— А говорят, кого? — спросил щетинистый.

— Нет, — я пожал плечами. — И еще там машина сгорела.

— Надо же, — покачала головой девчонка.

В ресторан вошли двое полицейских и устроились за стойкой со стороны щетинистого.

— Привет, Ленни, — сказала девчонка одному из них. — Что там случилось на Куоббинском шоссе? Говорят, — она кивнула в мою сторону, — там на днях кого-то подстрелили.

Она налила им по чашке кофе, хотя они и не заказывали.

Блондину Ленни было лет двадцать пять, он сидел, топорща густые светлые усы. Они действительно смотрелись. Но вот его полицейская фуражка была измята, как у пилота бомбардировщика после пятьдесят третьего боевого вылета. Ленни навалился на стойку и посмотрел на меня.

— О чем это вы?

— Да слышал вот, что на Куоббинском шоссе в кого-то стреляли. И вроде как чья-то машина сгорела.

— От кого вы это слышали?

— От очевидца.

Ленни повернулся к напарнику:

— Чак, ты слышал что-нибудь про стрельбу?

Чак, очередной блондин, но, в отличие от Ленни, повыше ростом и почище выбрит, пил кофе, держа чашку обеими руками. Безвольные запястья были расслаблены, кисти рук уныло поникли вниз, покатые плечи ссутулены — такого типа прекрасно сыграл в «Шейне» Джек Пэленс[5]. Он сделал еще глоток, медленно поставил чашку, повернул голову и посмотрел на меня.

— Нет, ничего не слышал. И на вашем месте я бы поостерегся распространять по городу сплетни.

— Да-да, конечно. Наверное, не стоило говорить об этом, но я сказал только то, что слышал.

— Если знаете что-то конкретное — заявите в полицию. А если нет, держите язык за зубами. — Усы Ленни шевелились в такт словам.

Чак же продолжал сверлить меня злобным взглядом. От злобных взглядов больше толку, если тебе не двадцать пять, и ты не блондин, и усы отрастить для тебя не проблема.

— Я понял, — сказал я. — Спасибо, что разъяснили.

Положив на стойку три доллара, я вышел из зала.

Новая японская машина Сьюзен — красная, спортивная, обтекаемая, как пуля, двигатель с турбонадувом — развивала скорость в пять миллионов миль в час за пять секунд.

Сьюзен носилась на ней, как Чак Йегер, я же боялся ее до полусмерти и всегда устанавливал круиз-контроль, чтобы она сама не разогналась до скорости света, пока я следил за дорогой. Осторожно отъехав от поребрика, я направился по Мейн-стрит к уитонской больнице. И почти сразу же заметил в зеркале заднего вида патрульную машину: блондины сели мне на хвост с таким расчетом, чтобы я их видел. Через четверть мили я заметил, что за полицейской машиной едет серебристый «форд-эскорт». Обожаю парады!

Уитонская больница представляла из себя здание из желтого кирпича с подъездом, отделанным стеклянными блоками. Поликлиника и отделение неотложной помощи находились во дворе. Я припарковал машину на стоянке и прошел в поликлинику.

В вестибюле мирно сидели три человека, за стеклянным ограждением регистратуры — две женщины в белых халатах, за их спинами начинался коридор со смотровыми кабинетами. Подойдя к окошечку, я обратился к регистраторше:

— В пятницу, часов в шесть вечера, к вам поступил мужчина с пулевым ранением в левое бедро...

Следом за мной в приемное отделение вошел полицейский — этого молодца я еще ни разу не видел — и сел на один из стульев на колесиках. Пружины стула скрипнули, но он не обратил на них внимания, поскольку старательно грыз яблоко.

— Прошу прощения, сэр? — вопросительно посмотрела на меня девушка, к которой я обратился.

Вторая регистраторша поздоровалась с полицейским:

— Хэлло, Дейв!

— Меня интересует состояние мужчины, которого ранили в пятницу вечером, — объяснил я.

Полицейский, поработав челюстями, проглотил кусок яблока и спросил в ответ:

— Эй, Дженни, вы с Кевином идете на банкет софтболистов?

Та ответила ему утвердительным кивком и перевела взгляд на меня:

— Извините, сэр, но с пулевым ранением к нам никто не поступал.

— Вы даже не хотите проверить?

— Пулевое ранение — это ЧП, о нем всем было бы известно, — ответила она и повторила: — С ранением к нам никто не обращался.

Полицейский яростно надкусил яблоко. Регистраторша неодобрительно посмотрела на него и перевела взгляд на напарницу:

— Мардж, ты слышала что-нибудь о пулевом ранении?

Мардж выпятила нижнюю губу и покачала головой.

В вестибюле появилась маленькая черноволосая женщина и села справа у стены. Низкорослый и круглолицый полицейский доел яблоко и огляделся в поисках плевательницы. Не обнаружив таковой, он положил огрызок яблока в пепельницу. Моя регистраторша, брезгливо сморщив носик, взяла огрызок двумя пальчиками и бросила в мусорную корзину у себя под столом.

— Дейв, ты что, в хлеву вырос?

Он усмехнулся, ничего ей не ответил, зато посмотрел на меня и сказал:

— Думаю, здесь нет никого с пулевым ранением, мистер.

— Значит, что-то напутал, — я повернулся и пошел к выходу.

Шагая через вестибюль, я краем глаза изучал черноволосую женщину. Она старательно прятала от меня глаза.

Я прошел к стоянке, сел в машину и вырулил со своего места парковки. Круглолицый уже открывал дверцу патрульной машины. Он развернулся на подъездной дорожке и пристроился ко мне в хвост. В тот момент, когда я заворачивал, на крыльцо вышла черноволосая женщина. Ярдов через двести я вновь заметил «форд», который следовал за полицейской машиной. Может, ей нужен не я? Может, ее интересует Дейв? В конце концов, я не эгоцентрист.

Я в очередной раз пересек город, выехал на Куоббинское шоссе, вернулся к мотелю, поставил машину на стоянку и направился в фойе. Патрульная машина просвистела мимо меня, резво развернулась и понеслась в обратную сторону — к городу. «Форд-эскорт» заехал на стоянку и припарковался в дальнем углу. Я зашел в фойе, повернулся и стал наблюдать: черноволосая женщина выбралась из «форда», дождалась, когда патрульная машина исчезла из виду, и только тогда медленно зашагала к мотелю. Когда она вошла в фойе, я стоял возле бара.

— Не хотите коктейль? — предложил я.

Она на мгновение задержала на мне свой взгляд, проронила короткое «Да», прошла в бар и села за маленький столик у дальней стены. Я последовал за ней и сел напротив. Близилось время обеда, в ресторан начал стекаться народ. За стойкой бара стояла Вирджи.

— Что предпочитаете? — спросил я свою преследовательницу.

— "Перье", — ответила она. — С долькой лайма.

Я встал, подошел к бару и попросил Вирджи:

— Бокал «Перье» и бутылку «Сэма Адамса».

— Лайм?

— В «Перье».

— Сейчас принесу, — кивнула Вирджи.

Я вернулся за столик. Черноволосая женщина прикуривала. Когда я сел, она затянулась, после чего спросила:

— Не возражаете?

Я не возражал.

С подносом в руках подошла Вирджи, поставила заказ на столик и вернулась за стойку.

На вид черноволосой незнакомке было лет двадцать шесть — двадцать семь. Широкие скулы, широкие черные брови и удлиненный разрез темных, почти черных глаз выдавали ее латиноамериканское происхождение. На лице — ни грамма косметики. Черные длинные волосы собраны сзади заколкой из черепахового панциря. Одета в белую рубашку с небольшим воротничком, слаксы цвета хаки, скорее похожие на мужские, туфли на каучуковой подошве. На шее, под расстегнутым воротничком, ниточка бус с перемежающимися белыми и голубыми бусинами — в стиле традиционных индейских украшений. На указательном пальце правой руки — серебряный перстень с крупным камешком бирюзы.

Той же рукой, что держала сигарету, она подняла бокал:

— Salud.

Я кивнул, налил в свой бокал пива и повторил ее жест. Мы оба сделали по небольшому глоточку. Надо будет как-нибудь докопаться до истоков этой странной традиции — чокаться.

Черноволосая незнакомка не пригубила своего бокала, пока я не налил себе и не ответил на ее приглашающий жест. Мы опустили бокалы и посмотрели друг на друга. Я поставил локти на стол, переплел пальцы и положил на них подбородок.

— Меня зовут Хуанита Олмо.

— Мое имя вам известно?

— Спенсер, — ответила она. И тут же спросила: — Почему вы предложили мне выпить?

— Видел, как вы ехали за мной, видел вас в больнице, видел, как припарковались у мотеля после того, как уехали полицейские...

— Вам, конечно же, интересно знать, почему я ехала за вами.

— Думаю, всему виной мой мужественный рот и манера держаться.

Она даже не улыбнулась.

— Вы не интересуете меня как личность.

— Каждый человек — личность, тем и интересен.

Она слегка склонила голову, что означало — «извините».

— Я имела в виду совсем другое. Как работник социальной сферы я разделяю ваше уважение к личности каждого человека...

— Потрясающе! Уверен, мы поладим. Ключ от номера дать?

— Прошу вас, мистер Спенсер... Я серьезный человек, и меня заботят серьезные проблемы. К шуткам я сейчас не расположена.

— Извините.

— Вы расследуете убийство Эрика Вальдеса?

Я кивнул как можно серьезнее.

— Я знала Эрика.

— ?!

— И считаю, что могу помочь.

— Поэтому вы следили за мной?

— Я выжидала. Постоянно эти полицейские и... хотела посмотреть на вас... получить о вас какое-то представление.

— Изучая мой затылок через стекла трех машин?

— Надеялась, появится возможность подобраться к вам поближе. Но потом вы остановили меня в фойе, и я поняла, что вы меня заметили.

— Ну что ж, давайте посидим, помолчим. Предоставлю вам хорошую возможность посмотреть на меня, прежде чем что-либо говорить.

— Не стоит. И не надо разговаривать со мной таким покровительственным тоном. Я отнюдь не так глупа.

— Посмотрим.

— Ценю прямоту. — Ее губы наконец слегка дрогнули в улыбке. Она сделала маленький глоток и спросила: — Вы подозреваете кого-то?

— Нет. Эрик приехал собрать материал о наркобизнесе в Уитоне. Логично предположить, что его убили именно из-за этого.

— Дикие колумбийцы.

— Возможно, — сказал я.

— Это не логичное, а расистское предположение.

— Одно не противоречит другому.

— Расизм нелогичен.

— А логика — это не расизм. Наркобизнес интересует меня не потому, что им занимаются колумбийцы, а потому, что он стал причиной смерти Эрика, потому что это очень прибыльный, но противозаконный способ зарабатывать деньги.

— А вы уверены, что кокаин — это колумбийцы?

— Практически уверен.

— Я — колумбийка, — сказала она, выпрямилась и посмотрела мне в глаза.

— С собой не прихватили?

Ее лицо залилось краской.

— Для меня это серьезно, — сказала она.

— Я знаю. Для меня тоже. Каюсь, есть такая дурная привычка — люблю поддразнивать и временами зарываюсь. Иногда нападает желание пошутить в самый неподходящий момент.

— Я не нахожу ваши шутки забавными.

— Может, вы и правы. У вас есть какие-нибудь догадки касательно смерти Эрика?

— Убийство — дело рук полиции.

— Зачем им было нужно его убивать?

— Шеф полиции — последний мерзавец. Эрик был латинос.

— И это все?

— Что вы имеете в виду? — спросила Хуанита.

— Что у Роджерса было плохое настроение. Он решил застрелить латиноса, тут-то Эрик ему и подвернулся под руку...

— Эрик вскрыл какие-то факты, которые Роджерс на хотел оглашать.

— А Роджерсу было что скрывать?

— Я знаю одно: он настоящий зверь.

— Расскажите о местном наркобизнесе.

— Чего тут скрывать, колумбийцы этим занимаются. Но для нас кокаин — часть жизни, и она стала этой частью задолго до Колумба.

— Кока — не кокаин.

— С нее он начинается. Кокаин для колумбийцев то же самое, что маис для многих индейских племен Северной Америки.

— Однако маис полезней для здоровья.

— Но не тогда, когда из него делают виски.

— Возможно. Кто в Уитоне всем заправляет? Она молча покачала головой.

— Вы не знаете, или не хотите говорить?

Та же реакция.

— Полиции это известно?

— Конечно.

— И им платят, чтобы они в нужный момент отворачивались?

— Конечно.

— Всем?

Она пожала плечами.

— Вы хотите помочь мне своим молчанием?

— Хочу... чтобы всех нас — колумбийцев и потомков колумбийцев перестали смешивать с грязью, — немного смущаясь, хотя и энергично ответила она. — Хочу, чтобы наказали убийц Эрика.

— Вы были с ним близки?

— Не в этом смысле. Мы были друзьями.

— У него было много друзей среди женщин?

— Да. Эрик любил женское общество.

— Шеф Роджерс утверждает, что с Эриком поквитался ревнивый муж.

— Он никогда не смог бы придумать более простой и удачной отговорки.

— Эрик действительно обхаживал замужних женщин?

Хуанита сидела, опустив глаза.

— А замужних колумбиек? — уточнил я.

Она подняла голову и разглядывала какую-то далекую-далекую точку у меня за спиной, затем едва заметно покачала головой, но ничего не сказала.

— Мало надежды добраться до истины, если заранее уверен, в чем она состоит.

Зрачки ее черных глаз сконцентрировались на меня.

— Посмотрите на себя, — с неожиданной злостью произнесла она. — Сидите здесь, потягиваете пиво и читаете проповеди о вреде наркотиков.

— Я не читаю проповедей о вреде наркотиков. Я отрабатываю деньги. Мне их платят за то, что я ищу убийцу Эрика Вальдеса.

Она едва ли услышала меня, поэтому продолжала нападать:

— Вас никогда не удивляло, что какие-то наркотики разрешены, а какие-то запрещены?

— Никогда не удивляло.

— Правящий класс не запрещает алкоголь или никотин. Но кокаин объявляет вне закона. И марихуану объявляет вне закона. И все дешевые наркотики, которые употребляет беднота. Сами же они наркотиков не употребляют, пристрастия к ним не испытывают.

— И это меня тоже никогда не удивляло. Но, согласно законам ненавистного вам правящего класса, убийство Эрика считается тяжким преступлением. А меня наняли, чтобы я нашел убийцу. И вот теперь вы говорите, что хотите помочь мне, но не хотите бросить тень на колумбийскую общину Уитона. Мне кажется, что это два несовместимых желания. Эрика мог убить как колумбиец, так и не колумбиец. Единственная возможность что-то узнать — докопаться до истины...

Хуанита внимательно смотрела на меня.

— Надо заниматься работой, а не произносить пламенные речи о классовой борьбе, — заключил я.

Она еще какое-то время внимательно на меня смотрела, а затем спросила:

— Почему вы решили, что можете чего-то добиться?

— У меня чистые помыслы.

— Вы в этом городе один против всех.

— Но я чертовски хитер. — Я допил остатки «Сэма Адамса». Хуанита не удостоила вниманием свой «Перье».

— Хотите пощупать мускулы? — спросил я.

— Эмми Эстэва, — сказала она.

— Спасибо.

Из глаз Хуаниты потекли слезы. Она вдруг встала и выскочила из бара. Быстро пересекла фойе, вышла из мотеля, направилась к автостоянке, села в машину и уехала.

Эмми Эстэва осталась.

Глава 12

В телефонном справочнике значилась только одна фамилия Эстэва: «Эстэва: Оптовая торговля продуктами. Микэник-стрит, 21». Я набрал номер и спросил Эмми Эстэву.

— Ее здесь нет, — ответил голос с характерным акцентом. — Она здесь не работает, она дома.

— Ее муж — мистер Эстэва?

— Да. Хотите говорить с ним?

— Нет, спасибо. Хочу говорить с ней. Не напомните их домашний адрес?

— Извините, мистер, не могу. Так как, вы говорите, вас зовут?

— Гэбриел Хиттер, — представился я.

— Думаю, вам все же стоит переговорить с мистером Эстэвой, — настойчиво посоветовал голос.

Я повесил трубку. Домашнего номера телефона Эстэвов в справочнике не было. Я сел в машину Сьюзен и отправился в городскую библиотеку.

Миссис Роджерс сидела за своим столом и разговаривала с толстошеим подростком — точной копией ее мужа.

— Не забудь: сразу, как приедешь на работу, положи в холодильник, — напутствовала она, протягивая коричневый бумажный пакет. — Иначе молоко скиснет.

— Ой, да хватит тебе, мам. Что я, маленький, что ли, не знаю, что молоко скисает?!

— Я просто напоминаю.

Парень взял свой ленч и вышел из библиотеки, не обратив на меня никакого внимания. Я подошел к столу и очаровательно улыбнулся:

— Доброе утро.

Кэролайн Роджерс молча смотрела на меня.

— Зима на улице. Радуюсь уже одному тому, что жив.

— Что вы хотите?

— Меня интересует путеводитель по улицам Уитона.

— За картотекой, в отделе справочной литературы.

— Огромное спасибо.

Моя очаровательная улыбка всегда действует безотказно. Если добавить к ней пару капель — миссис Роджерс тут же окажется у меня на коленях.

Городской путеводитель — зеленая обложка, размер под телефонный справочник — был испещрен рекламой местных предприятий. На титульном листе сообщалось, что путеводитель увидел свет благодаря издательству «Централ Аргус». В алфавитном порядке сообщались названия всех уитонских улиц с указанием номеров домов, расположенных на них, и имен тех, кто в этих домах проживает. Люди, озабоченные тем, чтобы номер их телефона не попал в телефонный справочник, прикладывают для этого неимоверные усилия, но никогда не задумываются над тем, как избежать включения их адреса в уличный путеводитель.

Я начал с Акорн-стрит, возглавлявшей список, и заскользил глазами по фамилиям, указанным напротив номеров домов. Они вполне могли жить на этой улице или попасться мне на глаза где-нибудь в середине справочника.

На фамилию Эстэва я наткнулся в час пятнадцать, знакомясь с Уотер-стрит.

Я поставил справочник на полку, победно улыбнулся Кэролайн Роджерс и покинул библиотеку. Кэролайн все еще сопротивлялась моему мужскому шарму, но это всего лишь вопрос времени. В следующий раз я покорю ее задорной мальчишеской улыбкой.

Уотер-стрит не оправдывала своего названия. Она пролегала за городом, где единственным намеком на воду был глубокий узкий каньон реки Уитон в нескольких сотнях футов вниз по холму.

Эстэвы проживали в тупичке, от которого брала начало коротенькая Уотер-стрит. Дом номер три — квадратный, двухэтажный и с плоской крышей — был выстроен из шлакоблоков и выкрашен в розовый цвет. Плоская крыша была и над одноэтажной открытой пристройкой, где летом, возможно, устраивали летнюю кухню. Двор дома — частная собственность — был обнесен оградой из металлической сетки с колючей проволокой, натянутой по верху. За распахнутыми воротами с дистанционным управлением стоял серебристый спортивный «мерседес».

Я остановил машину напротив ворот, пересек маленький дворик без единого кустика и позвонил в дверь. Залаяла собака. Затем послышались шаги и последовала пауза. Меня рассматривали в дверной глазок. Наконец дверь открылась. В дверях стояла женщина с собакой. Огромный ротвейлер с ошейником-цепью на коротком кожаном поводке. Женщина была почти с меня ростом и одета в изумрудно-зеленый бархат. Она уверенно держала короткий поводок, прижимая собаку к бедру. Собака смотрела на меня спокойно, не выражая никаких эмоций. Вид женщины был еще более отсутствующим.

— Я слушаю, — сказала она.

На ней были зеленые слаксы с завышенной линией талии, зеленые замшевые ботинки на очень высоких каблуках и зеленая шелковая блуза с глубоким декольте. Зеленой была и лента, перехватывающая длинные черные волосы, зачесанные назад. Наряд дополняли золотое ожерелье с изумрудами, золотой браслет с изумрудами и перстень — золото и изумруды. На лице избыток косметики: на губах алая помада, глаза — в густом слое зеленых теней. Лицо — скорее индианки, чем колумбийки. И презрительная ухмылка женщины, привыкшей взирать на всех сверху вниз.

— Эмми Эстэва? — спросил я.

— Эсмеральда, — ответила она.

— Я хотел бы поговорить с вами.

— Не надо хотеть. Говорите.

— Разрешите войти?

— Нет.

— Но, миссис Эстэва, не топтаться ж нам на пороге.

— Если у вас есть что сказать — говорите, — последовало в ответ.

— Вы знали Эрика Вальдеса?

— Нет.

— Мне сказали, что вы были с ним знакомы.

— Кто вам сказал?

Собака стояла неподвижно, хозяйка крепко прижимала ее к бедру.

— Человек, которому это известно.

— Он лжет. Я ничего нее знаю об Эрике Вальдесе.

— Мне сказали, что вы были с ним близки.

— Ложь. Если я отпущу собаку, она вырвет вам глотку.

— Скорее наоборот.

Мы смотрели друг на друга. Затем Эсмеральда отступила внутрь дома, собака попятилась следом за ней. Дверь захлопнулась. Разговор был окончен. Я мог еще раз позвонить в дверь, но меня не прельщала перспектива пристрелить собаку. Мне она показалась вполне симпатичной. Мне нравятся собаки.

Эрик Вальдес, добившийся расположения этой женщины, был игроком высшей лиги. Я бы никогда не рискнул подступиться к ней.

Я повернулся и пошел к машине. Доехав по дороге примерно до середины холма, я увидел двигавшийся мне навстречу грузовичок. По его корпусу бежал а изумрудная лента букв: «Эстэва: оптовая торговля продуктами». За рулем пикапа сидел сын Кэролайн Роджерс. Сучий потрох.

Я не был обременен домашними делами, поэтому, пропустив пикап вперед, развернулся на чьей-то подъездной дорожке и поехал в обратную сторону. Грузовичок стоял возле дома Эстэвов.

Паренек входил в дверь, держа в руках большую картонную коробку. Я объехал дом остановился на обочине, наблюдая за домом в зеркало заднего вида. Роджерс-младший появился минуты через две, забрался в кабину и вскоре проехал мимо меня. Я пристроился за ним, и в таком боевом порядке мы пересекли весь город. Ярко-красная спортивная машина — не лучший вариант для слежки, но меня мало заботило, заметит меня парень или нет.

На восточной окраине города, проехав под железнодорожным мостом, мы свернули направо, и грузовичок въехал на асфальтированную площадку перед большим голубым складом. «ПРОДУКТЫ ЭСТЭВЫ» — вещали со стены крупные буквы, нарисованные зеленой масляной краской. Теперь я знал, где находится Микэник-стрит, двадцать один.

Грузовичок скрылся за складом. Я проехал чуть дальше по дороге и остановился так, чтобы меня не могли увидеть со складского двора.

Сынишка шефа полиции работает у мистера Эстэвы. Миссис Эстэва, как мне сказали, крутила любовь с Эриком Вальдесом. Шеф полиции говорил, что Эрика Вальдеса убил чей-то ревнивый муж.

В рулевую колонку спортивной машины Сьюзен были вмонтированы кнопки радиоприемника. Я посмотрел на них.

Вот оно!

Глава 13

Я возвращался в мотель. Так как путь пролегал на запад, а день клонился к закату — солнце светило в ветровое стекло, — мне трудно было следить за дорогой. Не спасали ни солнцезащитные очки, ни кепка «Рэд Сокс», надвинутая на самый нос. В машине было все: автоматическая настройка на волны местных радиостанций — нажмешь на кнопочку, и приемник сам их отыщет и укажет координаты на шкале, автоматический обогрев либо охлаждение воздуха в салоне — установишь нужную температуру, и катайся без проблем и зимой, и летом, и круиз-контроль был, и система турбо-надува, и, если ты забыл застегнуть ширинку, тебе об этом напоминал музыкальный сигнал. Но если ты едешь на запад на исходе дня, со слепящими лучами солнца машина справляться не умела. И мне это почему-то нравилось.

Все местные радиостанции крутили либо Барри Манилова, либо некую какофонию звуков, которая, как меня однажды просветили, называется «хэви-металл». В конце концов я поймал вустерскую станцию, которая называлась «Джаз-саунд», но первое, что я услышал, — соло на трубе некоего Чака Маньоне. Я выключил всю эту муру при помощи автоматики и спел пару тактов из «Полуночного солнца». И спел просто великолепно.

Мое «Вот оно!» в конце слежки за парнишкой Роджерсов, было, вероятно, чересчур оптимистично. Но в сравнении с тем, что я имел до сих пор, это уже почти «дымящийся пистолет». Версия. Случайности не исключены, но я в них не верил.

Солнце село именно в тот момент, когда я подъехал к «Резерву ар-Корту». Я оставил машину напротив мотеля и вошел внутрь. Дежуривший за конторкой пухленький коротышка в темно-бордовом костюме тройке, увидев меня, ухмыльнулся. Галстук был в цветочек, а белая рубашка под жилеткой не сходилась дюйма на четыре.

— Мистер Спенсер, в баре вас ожидает какой-то джентльмен, — произнес он примерно так же, как вещала Мэри Эллен Финей: «Вас вызывает директриса».

В фойе ресторана сидели двое, оба в пальто. Сидели безо всякого видимого дела. Я расстегнул молнию кожаной куртки и вошел в бар. Вирджи, как всегда, находилась на посту. В зале ресторана несколько человек то ли поздно обедали, то ли рано ужинали. А в баре за круглым шестиместным столиком расположилась живописная троица. В центре сидел славный малый в двубортном кашемировом пальто с поднятым воротником; аккуратный узел белого галстука живописно смотрелся на фоне черной рубашки. Вытянутое лицо с узким подбородком, тонкая линия рта, высокий лоб и глубоко посаженные темные глаза — он скорее напоминал индейца, чем испанца.

Слева от него, как размазанный по стулу карикатурный персонаж, сидел, в излюбленной позе всех латинос, высокий худощавый колумбиец, длинноволосый, с тонкой ниточкой поникших усиков. Под зеленой курткой-телогрейкой «Селтикс»[6] была надета только футболка. «Пиво „Анкор Стим“», — прочел я, так как полы куртки были широко распахнуты.

Третий, приземистый крепыш, был одет в зеленую с голубым драповую куртку, застегнутую до самого подбородка. Куртка была ему мала размера на два, не меньше. Его длинные вьющиеся волосы требовали немедленной стрижки. Макушку венчала плоская шляпа с загнутыми вверх полями. Широкий плоский нос отлично смотрелся на широком плоском лице. Крошечные темные глазки напоминали бусинки.

— Меня зовут Спенсер, — сказал я.

«Селтикс» кивнул на свободный стул.

Я не отказался.

«Селтикс» смотрел на меня. Славный малый в кашемировом пальто тоже смотрел на меня. Приземистый крепыш в шляпе смотрел в никуда.

Я сидел и смотрел на них.

Через некоторое время славный малый спросил:

— Ты ведь знаешь, кто я такой?

— Рикардо Монталбан, — без запинки ответил я.

И снова они смотрели на меня. А я смотрел на них.

— Вы мне здорово понравились в «Стар-треке», часть вторая: «Гнев Кана».

Славный малый посмотрел на «Селтикс».

«Селтикс» лишь пожал плечами.

— Меня зовут Фелипе Эстэва, — сказал славный малый.

— Будь я проклят! Я никогда не ошибался насчет Рикардо. Видел его как-то на бульваре Санта-Моника в Палм-Бич. Он ехал в своем «крайслере» и на нем было точно такое же белое пальто, — я посмотрел на славного парня и встряхнул головой, как будто отгоняя наваждение. Затем растерянно спросил его: — Вы уверены?..

«Селтикс» навалился на стол и сообщил:

— Тебя ожидают очень большие неприятности, парень.

— Неприятности? — удивился я. — Из-за чего? Легко было ошибиться. Особенно из-за белого пальто.

— Заткнись. Я пришел не слушать. Я пришел говорить, — сообщил Эстэва.

Я ждал, что он скажет дальше.

— Ты приходил сегодня в мой дом и разговаривал с моей женой.

Я кивнул.

— Что ты говорил ей?

— Спросил, не знала ли она Эрика Вальдеса.

— Почему ты спросил ее об этом?

— Слышал, что они были знакомы.

— От кого слышал?

— От человека, который это знает.

— От кого?

Я покачал головой:

— Разговор был конфиденциальным.

Эстэва покосился на крепыша в шляпе.

— Может, Цезарь заставит тебя передумать?

— А если Цезарь не заставит?

За все время разговора Цезарь даже не шелохнулся. Глаза его смотрели в одну точку. Мне оставалось сделать вывод, что он нас просто не слышит.

— Не глупи, Спенсер. Ты считаешь себя крутым. И многие люди, которых я знаю, с этим согласятся.

Но Цезарь... — Эстэва выразительно покачал головой.

Цезарь хранил молчание.

— Цезарь будет покруче тебя, — заверил меня «Селтикс». Он улыбнулся, говоря это, и я заметил, что у него не хватает передних верхних зубов.

— Как пить дать, — согласился я.

Мы еще посидели молча.

— Мне не понравилось, что ты разговаривал с моей женой, — сказал Эстэва.

— Я понимаю ваши чувства. Но в тот момент мне казалось, что это неплохая идея.

— Думаешь, у нее с Вальдесом что-то было?

— Может быть. Мне сказали, что у Вальдеса была интрижка с женой какого-то колумбийца, а тот убил его из ревности.

Эстэва уставился на меня. Потом сказал по-испански что-то короткое и резкое; его дружки встали и направились к стойке бара, откуда не могли слышать нашего разговора.

— Возможно, я убью тебя за то, что ты это сказал, — сообщил Эстэва.

— Может и за это, — согласился я. — А может за то, что я принял тебя за Рикардо Монталбана.

Или просто ради того, чтобы доказать, что Цезарь будет покруче меня. Я допускаю любую из этих версий. Но давай не будем тратить время впустую. Твои угрозы меня не пугают. Вероятно, они должны меня пугать. Но они меня не пугают. Поэтому всякий раз, как ты начинаешь мне угрожать, я вынужден обдумывать остроумные ответы, чтобы показать тебе, что я не испугался. И мы попусту тратим и силы, и время, а ведь у нас есть о чем серьезно поговорить.

Эстэва достал длинную тонкую черную сигару — такие обычно курит в своих фильмах Джильберт Роланд, — поднес к ней зажигалку, раскурил, сделал вдох-выдох и залюбовался раскаленным кончиком сигары. Потом посмотрел на меня и сказал:

— Все верно.

Он еще раз затянулся и выпустил изо рта дым тонкой струйкой.

— Думаешь, моя жена спала с Эриком Вальдесом?

— Не знаю.

— Думаешь, это я его убил?

— Не знаю.

Он молча курил.

— Именно поэтому я и решил с ней поговорить, — объяснил я.

— Думал, она проклинает меня за то, что я его убил, и все тебе выложит?

— Такое бывает.

— Эмми спит только со мной. Если б изменила, я б его убил. Обязательно. И ее бы тоже убил. Скорее всего. Но она мне не изменяет. Она любит меня, Спенсер. Она меня уважает. Это ты понимаешь?

— Да.

— Другие вопросы есть?

— Босс Вальдеса считает, что его убили потому, что он мог положить конец местному наркобизнесу.

— Это вопрос? — уточнил Эстэва.

— Да.

— Так что насчет наркобизнеса? — Эстэва переместил сигару в угол рта и пустил дым, не вынимая ее.

— Это я вас об этом спрашиваю.

— Я ничего не знаю о наркобизнесе.

— Вы занимаетесь торговлей продуктами?

— Да.

— А эти двое ходят вместе с вами на тот случай, если какому-то крутому лавочнику вздумается запустить в вас гнилым помидором?

— Я богат. Янки терпеть не могут богатых колумбийцев.

— А как же сынок шефа? Чего ради он работает у вас?

Эстэва пожал плечами, уж очень наигранно.

— Всегда рад оказать шефу полиции одолжение. Работа хорошая.

— Парень водит грузовик.

— Парень слабоват на голову. Так что эта работа для него — просто удача.

— Твои люди напали на меня на Куоббинском шоссе?

Эстэва тряхнул головой.

— Я почему-то так и думал.

— А с чего вы решили, что я бы вам сказал?

— А хрен его знает, мистер Эстэва. Не могу понять, что тут у вас происходит, поэтому пристаю с расспросами ко всем и всех злю и раздражаю. Потом кто-нибудь что-то вдруг скажет или фортель какой выкинет, и я опять хожу, пристаю, раздражаю. Но это все же лучше, чем сидеть на дереве с подзорной трубой.

— Людей ты раздражаешь, это верно, — сказал Эстэва. — И в один прекрасный день это плохо для тебя кончится.

Он встал и кивком головы подал знак своей свите. Те отчалили от стойки и зашагали вслед за ним. Двое в пальто, сидевшие в фойе, увидев их, поднялись. Цезарь в дверях остановился, медленно повернулся и нацелил на меня свои маленькие глазки. Я — на него. Так смотрят в два ствола ружья, направленного на тебя. Он повернулся и вышел следом за группой.

— Это уж точно, — сказал я.

Но никто меня не слышал.

Глава 14

В семь десять утра раздался телефонный звонок. Звонил Гаррет Кингсли.

— Убит Бейли Роджерс, — сказал он. — Мы перехватили полицейское радиосообщение. Минут пятнадцать назад.

— Где? — спросил я.

— На Эш-стрит. Знаете, где это?

— Да. На холме, за библиотекой.

— Хорошо. Поезжайте и посмотрите, что там и как.

— Подбрасываете мне халтуру?

— Конечно нет! Все взаимосвязано.

— С убийством Вальдеса?

— Да.

— Выезжаю немедленно. Что-нибудь еще известно?

— Нет. Это все. Перехватили первое сообщение полиции. Высылаем туда журналиста и фотографа.

— Как имя журналиста?

— Паренек по имени Мюррей Робертс. Кого пошлем из фотографов, еще не знаю.

— Ладно. Свяжусь с ними.

Я уже принял душ и побрился после утренней пробежки, оставалось только натянуть джинсы и свитер, «смит-и-вессон» заменить на «кольт-питон», натянуть куртку и напялить солнцезащитные очки. Пара минут — и я в полной боевой готовности.

В конце Эш-стрит выстроились в ряд четыре полицейские машины, одна из них принадлежала полиции штата. На правой стороне проезжей части, чуть наискосок, напротив «олдсмобиля» с короткой антенной на крыше, приткнулась носом к обочине машина «скорой помощи». Двое медиков стояли перед открытой передней дверцей, один наклонился, засунув голову в машину, другой — за его спиной — облокотился о крышу «олдсмобиля». Сцену дополняло попискивание и металлическое бормотание раций. Внутри круга, обтянутого желтой пластиковой лентой находилось несколько уитонских полицейских и один из полиции штата. За лентой толпилось человек двадцать горожан, одетых по-разному — кто-то вышел посмотреть в банном халате и тапочках на босу ногу, кто-то в костюме и при галстуке. Чей-то золотой Лабрадор обнюхивал колеса машины полиции штата.

Генри, пузатый капитан, что цеплялся ко мне у библиотеки, стоял позади «олдсмобиля», приобняв за плечи Кэролайн Роджерс и явно чувствуя себя не в своей тарелке.

Я вышел и направился к «олдсмобилю». Сержант, который был у библиотеки вместе с Генри, заметил меня.

— Какого черта тебе здесь надо?

— Насколько я понимаю, кто-то прикончил шефа?

— Совершено преступление. Идет осмотр места преступления. Это все, что тебе следует знать.

— Я подумал, вы захотите поговорить со мной.

— О чем?

— Обычно полицейские опрашивают всех, кто может иметь какое-либо отношение к совершенному преступлению, тем более тяжкому — ведь убит полицейский.

— Когда понадобишься — сами тебя найдем.

Офицер из полиции штата, разговаривавший с кем-то из бригады «скорой помощи», заметил нас с сержантом и зашагал к нам.

— Кто это? — спросил он.

— Частный детектив из Бостона, — ответил Джей-Ди.

Полицейский, коротко подстриженный, светловолосый, со здоровым румянцем на лице, был крупным малым, как и многие в полиции штата.

— Из Бостона, да? — обратился он ко мне. — Кого там знаете?

— Хили, — ответил я. — Раньше работал при окружном прокуроре Эссекса. Сейчас работает на Коммонвельт десять-десять в управлении полиции штата.

— Я начальник отдела по расследованию убийств, — отрекомендовался он. — Чем здесь занимаетесь?

Сержант отчалил, как только розовощекий заговорил со мной.

— В «Централ Аргус» меня наняли, чтобы я выяснил, кто убил их журналиста.

— Вальдеса, — кивнул он. — Я этим тоже занимался. Тут либо кокаин, либо ревнивый муж, либо то и другое вместе. Перелопатили тонну дерьма и ни черта не нашли.

— Как и все остальные, — согласился я. — Считаете, убийство Роджерса связано с убийством Вальдеса?

— В таком городишке, как Уитон? За сорок лет ни одного убийства, а тут за месяц сразу два! Несомненная взаимосвязь.

— И я так подумал.

— Что-нибудь разнюхали?

— Нет, — ответил я. — Пока нет.

Полицейский, достав из кармана форменной рубашки визитку, протянул ее мне.

— Выясните что-нибудь, дайте знать, — сказал он. — Где вы остановились?

— В мотеле «Резервуар-Корт».

— Визитка есть?

Я протянул ему.

— Отдыхайте, — широко улыбнулся он и, помахав карточкой, двинулся к своей машине.

Эдакий свойский парень в шикарной полицейской форме. Сейчас он залезет в свою машину, позвонит куда надо и узнает все, что у них на меня есть. А уже оттуда свяжутся с Хили и выслушают, что тот обо мне скажет. Итак, этот свойский парень в десять секунд вычислил меня. Если ему по делу Вальдеса ни черта не удалось откопать, значит там действительно мало что можно откопать. Или все похоронено так глубоко, что даже у него не хватило времени и сил докопаться.

Я прошел по границе, очерченной желтой лентой. «Скорая» чуть отъехала от «олдсмобиля», полицейский фотограф отщелкивал кадры по полной программе, кружась вокруг машины убитого шефа.

Кэролайн Роджерс подняла глаза и, увидев меня, сказала что-то капитану. Тот взглянул на меня и покачал головой. Она медленно направилась в мою сторону, слегка вобрав голову в плечи. Лицо ее осунулось, резче обозначив строгие черты, но голос, когда она произносила мое имя, прозвучал тихо и мягко.

— Мистер Спенсер...

— Ваш муж...

Она печально кивнула.

— Я сожалею...

Она снова кивнула.

— Они убили его, — прозвучало так же тихо и мягко.

Я ждал, но она больше ничего не говорила.

— Могу я вам чем-нибудь помочь? — спросил я.

Она подняла на меня широко раскрытые глаза, в которых, как могло показаться, остались одни зрачки. Дыхание было ровным и спокойным, лицо застывшим.

— Возможно, — сказала она. — Возможно, что сможете.

— Я остановился в «Резервуар-Корт».

— Я знаю.

Парень из полиции штата все еще сидел в патрульной машине и разговаривая по рации. Подошел капитан Генри, остановился возле дверцы, упершись руками в крышу машины и ожидая, когда начальник освободится.

Фотограф закончил свою работу, и ребята из медбригады принялись укладывать труп в пластиковый мешок. Я обнял Кэролайн за плечи и повернул лицом к себе.

— Я в состоянии смотреть, — сказала она.

— Не сомневаюсь, — ответил я. — Но пусть в вашей памяти останутся моменты жизни.

— Я хочу запомнить все, — она покачала головой. — Я так хочу.

Я убрал руки, она повернулась и стала смотреть, как парни застегивают молнию мешка, в котором находился ее муж, как его укладывают на каталку и везут к машине «скорой помощи». Ножки каталки сложились и она скользнула по направляющим внутрь машины. Парни захлопнули дверцы, забрались в кабину, и «скорая» тронулась. На крыше вспыхивал огонек мигалки. Сирену включать не стали — торопиться Бейли было уже некуда. Кэролайн следила за машиной, пока та не исчезла из виду, вновь повернулась ко мне и подняла пустые глаза. Казалось, она потеряла себя, потеряла цель жизни в тот самый момент, как «мероприятие» завершилось, — теперь ей некуда идти и нечем заняться.

— Дети? — спросил я ее.

— Только Брет. Он в отъезде. Он еще ничего не знает. — Говорить ей мешали руки. — Они не очень ладили друг с другом, — сказала она, крепко сцепив пальцы. — Бейли слишком много требовал от Брета.

Аккуратная темноволосая женщина в плиссированной юбке из шотландки подошла к нам и позвала из-за желтой ленты:

— Кэролайн, пойдем к нам.

Кэролайн подняла на меня глаза. Я попрощался с ней, и она повернулась к женщине.

— Спасибо. Я бы выпила чашечку кофе.

Наклонилась, нырнула под желтую пластиковую ленту с бежавшими по ней черными буквами «Полиция. Не пересекать», и выпрямилась по другую сторону. Женщина взяла ее за руку, и они вместе направились через дорогу к дому с белыми оконными переплетами и зелеными жалюзи.

Я глянул на визитку здоровяка из полиции штата: «Брайен П. Лундквист» Посмотрел на машину. Лундквист о чем-то разговаривал с капитаном. Потом они оба подошли ко мне.

— Лейтенант Хили говорит, что вы могли бы нам помочь в этом деле. Говорит, вы были офицером полиции.

— Но вас турнули оттуда пинком под зад, — вставил капитан.

Лундквист стрельнул на него неодобрительным взглядом и посмотрел на меня.

— И мой битый зад оказался здесь, чтобы помочь капитану.

Лундквист улыбнулся. Генри нет.

— Мы сами разберемся. Нам пришлые советчики не нужны.

Лундквист слегка склонил голову и примирительно произнес:

— Конечно, капитан. На тот свет отправили вашего шефа, и вы сами хотите во всем разобраться — это понятно.

— Вот именно, — ответил Генри.

— Может, я возьму Спенсера в машину и опрошу, пока вы занимаетесь более важными делами?

Генри сделал некое движение рукой, скорее всего означавшее «валяйте», и направился к «олдсмобилю».

Лундквист указал на свою машину, и мы двинулись к ней. Он забрался на место водителя, я устроился рядом.

— Расскажите, что знаете, — попросил он, вытащив из-за солнцезащитного козырька блокнот, а из кармана рубашки ручку.

— Знаю, что Вальдес был застрелен. Знаю, со слов Роджерса, что он был застрелен чьим-то ревнивым мужем. Знаю, по его утверждениям, что в Уитоне кокаином никто не промышляет. А еще я знаю некоего Фэллона из агентства по борьбе с наркотиками, который полагает, что Уитон — основной центр торговли кокаином на всем Северо-Востоке. Роджерс был против того, что я здесь нахожусь. И с самого первого дня за мной повсюду мотался полицейский хвост. Как-то вечером четверо типов остановили мою машину на Куоббинском шоссе — хотели сделать из меня отбивную. Я прострелил одному левую ляжку. Они подожгли мою машину. Потом я встречался с женщиной, работником сферы социальных проблем, Хуанитой Олмо, и она сообщила мне, что Эсмеральда Эстэва спала с Эриком Вальдесом. Я разыскал Эсмеральду, но она все отрицала. Потом меня навестил ее муж с четверкой друзей и посоветовал как можно быстрее выметаться из Уитона. Он заверил меня в том, что его жена не могла изменить ему с Вальдесом и что в Уитоне никто наркобизнесом не занимается. Сказал, что не он послал тех четырех типов на Куоббинское шоссе. И в это последнее его утверждение я верю — те типы были и не латиносы, и не профессионалы. И еще знаю, что сын Роджерса работает у Эстэвы водителем малолитражного грузовичка.

— Почему Хуанита рассказала вам об Эсмеральде Эстэве?

— Трудно сказать. Ей не нравится, что янки угнетают латинос.

— Всего-то?!

— Она знала Эрика Вальдеса. Сказала, что его убили копы.

— Но зачем ей нужно было говорить вам, что Вальдес спит с Эсмеральдой Эстэвой?

Лундквист делал быстрые пометки в своем блокноте, но ни разу не заглянул в него, чтобы уточнить имя, когда он задавал вопросы.

— Я на нее надавил.

— Вот как. А другие мотивы?

— Можно предположить, что причина в ревности. Может, у нее было что-то с Вальдесом, а Эмми его отбила. Или она неравнодушна к мужу Эмми. Или она сама убила Вальдеса и таким образом хотела отвести от себя подозрения.

— Но получилось наоборот — она привлекла к себе внимание.

— А я не говорил, что она умна.

— Она не сказала, зачем полиции нужно было убивать Вальдеса?

— Насколько я понял из ее слов — по расовым мотивам. Сказала, что Роджерс был отпетым негодяем.

— Насчет негодяя — не знаю, но то, что полнейшим болваном — это точно.

— Воображал из себя Уайта Эрпа? — вспомнил я характеристику Кингсли.

— Вроде того, — согласился Лундквист. — Его занимало одно: а все ли вокруг знают, что он главный бык в стаде?

Я был с ним согласен.

— Что-нибудь еще знаете? — спросил Лундквист.

— Нет, — ответил я.

— И все же выяснили больше нашего. Чем объясняете, что уитонские копы сидели у вас на хвосте?

— Не знаю. Генри буквально слово в слово повторил слова Роджерса минуту назад.

— А что за люди подожгли вашу машину?

— Думаю, Роджерс подослал своих старых дружков, конечно же, местных. Но не полицейских. Когда я ранил одного, остальные не знали, что предпринять. И среди них не было латинос.

— Или Эстэве хватило ума подослать кого-то из янки.

— Возможно, — сказал я и спросил: — Как убили Роджерса?

— Два выстрела в голову, почти в упор, крупный калибр. Его обнаружила патрульная машина. Около шести утра. Видимо, когда в него стреляли, он сидел в своей машине. Стреляли, скорее всего, с заднего сиденья. К своему пистолету Роджерс не прикасался. Он висел у него в застегнутой кобуре на поясе. С момента убийства прошло немало времени, кровь засохла, тело окоченело. Когда у меня будет рапорт следователя с данными экспертизы, я вам позвоню.

— Спасибо.

— Если вы что раскопаете, тоже звоните.

— В обход уитонской полиции?

— Это было бы просто замечательно, — чуть улыбнулся Лундквист.

Глава 15

Я нашел Хуаниту Олмо в управлении больниц Куоббинского района. На двери висела пластиковая табличка: «ОТДЕЛ СОЦИАЛЬНОГО ОБСЛУЖИВАНИЯ».

— Доброе утро, — сказал я.

— Доброе утро, — ответила Хуанита.

— Не уделите ли мне немного времени? — спросил я, прикрывая за собой дверь и опускаясь на стул для посетителей возле ее стола. В кабинете мы были одни, еще кому-то там было бы просто не поместиться. — Похоже, весь отдел состоит из одного человека?

— Да, в штате я одна. Но нам, в качестве консультантов, помогает еще несколько человек.

— Вы слышали, что ночью застрелили шефа полиции?

— Слышала. И не стану лицемерно говорить, что сожалею о случившемся.

— Соблюдать данную традицию — не худший вариант, — сказал я. — У вас есть какие-нибудь соображения по поводу случившегося?

— У меня? Какое мне до всего этого дело?

— Вы говорили, что он негодяй и мерзкий тип и что это он убил Вальдеса.

— Я говорила вам правду.

— Вы не видите связи между убийствами Роджерса и Вальдеса?

— Почему я должна ее видеть? — ее ресницы взлетели вверх. — Не возражаете, если я закурю?

— Бога ради.

Вытащив сигарету из пачки на столе и прикурив ее от разовой зажигалки, Хуанита затянулась, выпустила дым и посмотрела на меня сквозь его пелену, выгнув дугой свои черные брови.

— А вы?

— Вижу ли я связь между ними? Конечно. В таком городке, как ваш, и два убийства за месяц — тут должна быть связь.

— Совсем не обязательно.

— Не обязательно, — повторил я. — Но такое предположение мне ничего не дает. Вероятность же того, что Роджерса и Вальдеса убили одни и те же люди, дает мне пищу для размышлений, заставляет наносить визиты кое-каким людям.

— Например, мне?

— Например, вам.

— Я не имею представления о том, кто убил шефа Роджерса, — сказала Хуанита.

— Это не мог быть Фелипе Эстэва?

— Нет!

— Нет?

— Нет. Конечно, вы всеми силами постараетесь это доказать. Он — преуспевающий латинос, и вы стремитесь поставить его на место... Но он... он гораздо в большей степени мужчина, чем любой из вас.

— Преуспевающий в чем?

— В бизнесе. За это вы его и ненавидите. Он переиграл вас в вашей же капиталистической игре.

— В моей игре? Игра в капитализм? Думаю, вы меня переоцениваете.

— Вы знаете, что я имею в виду, — сказала она.

— Это ваше «что я имею в виду» не означает, что он мог застрелить Роджерса, когда тот разнюхал то, что старательно скрывал Эстэва.

— Виновен по определению, — усмехнулась Хуанита и сделала несколько глубоких затяжек.

— Если занимаешься законным бизнесом, не нанимаешь себе в охранники таких типов, как Цезарь.

— Я не знаю никакого Цезаря.

— Почему вы рассказали мне про Вальдеса и жену Эстэвы?

— Я попалась на ваши уловки.

— Дьявольски хитрый Спенсер! — сказал я. — Что представляет из себя миссис Эстэва?

— Она его слабость.

Хуанита докурила сигарету и тут же взяла следующую, держа ее между указательным и средним пальцем на уровне первого сустава. Я подбодрил ее кивком, ожидая объяснений.

— Она шлюха, но он не вышвырнет ее из дома, — сказала Хуанита.

— Она спит со многими?

— Да, — сипло и яростно прошептала Хуанита и судорожно затянулась.

— С кем еще, кроме Вальдеса?

Хуанита покачала головой.

— Вы не знаете ни одного другого имени, кроме Вальдеса?

Она еще раз покачала головой.

— Можно ли называть ее шлюхой, если она спала только с Вальдесом?

— Можно, — просипела Хуанита.

— Я бы не стал.

— Можно.

— А вы спали с Вальдесом?

Она переменилась в лице, глаза буквально вылезли из орбит, а губы искривились в злобной гримасе.

— Я не желаю с вами разговаривать, — отчеканила она.

— Я не хотел вас оскорбить. Убиты два человека. Кто-то устроил охоту на людей. Мне нужно выяснить — кто.

Ее рот еще сильнее скривился, а в голосе зазвучали нотки злорадства.

— Если вы сейчас же не уберетесь отсюда, я вызову больничную охрану, — объявила она.

— Бог мой!

— У вас есть всего одна минута.

Но мне нужно было остаться. Хуанита напоминала натянутую струну, готовую в любой миг разорваться. Я хотел посмотреть, что произойдет, когда она разорвется.

— Эмми спала с вашим дружком, да?

Губы Хуаниты искривились, а глаза заблестели. Она поднялась из-за стола, прошествовала мимо меня застывшей мумией и вышла из кабинета. Я последовал за ней. Пройдя по коридору с полсотни шагов, она скрылась за дверью женского туалета. Я остановился. Какая-то сестричка, спешившая с противоположного конца коридора, заскочила туда же. Я в нерешительности помялся, потом повернулся и зашагал прочь. Есть табу, которых не переступить.

Глава 16

Я сидел за чашкой кофе у Уолли. Вошел Лундквист. Зимнее солнце сверкнуло на отполированной кобуре, ворвавшись вместе с ней в распахнутую дверь, но тут же исчезло.

— Чашку чаю, если не трудно, — попросил он Уолли и уселся за стойкой рядом со мной.

Уолли недовольно сдвинул брови. Лундквист улыбнулся, глядя на Уолли:

— С чаем возни больше, но я предпочитаю чай. И с лимоном, будьте так добры.

Уолли занялся чаем. Лундквист повернулся ко мне и сказал:

— В Роджерса два раза выстрелили сзади. Из сорок первого калибра. Наверное, из револьвера, гильз не нашли. Хотя, конечно же, преступник мог забрать их с собой.

— Сорок первый калибр! — присвистнул я.

— Да. Оригинальный выбор.

— Сколько таких у вас зарегистрировано?

Уолли подал чай. Лундквист выжал лимонную дольку в чашку, поболтал пакетиком чая, изучая цвет напитка, остался доволен, вытащил его за хвостик и плюхнул на блюдце.

— Передайте мне сахар, пожалуйста.

Я придвинул ему чашку с пакетиками сахара. Он открыл сразу два, сложив их вместе и оторвав верхние кромки. Высыпав сахар в чай, осторожно перемешал его ложкой.

— Во всем штате ни одной единицы огнестрельного оружия сорок первого калибра не зарегистрировано, — сообщил он, глядя на меня.

— Что еще?

— Должны быть следы покрышек от другой машины. А что получается? Место безлюдное — тупик, но многие именно там и паркуются. Да и земля промерзла. Слепок сделать не удалось.

Лундквист поднес чашку ко рту, подул легонько, сделал глоток и поморщился.

— Ничего хорошего. Вода наверное не закипела, да и сорт чая не из лучших.

— Полагаешь, у Уолли для особых случаев припрятана баба на чайник?

Лундквист улыбнулся шутке и сказал:

— По словам миссис Роджерс, муж ушел утром на работу в обычное время. После этого она его не видела. Домой он не заезжал. Говорит, что не очень тревожилась, потому что он частенько задерживается допоздна. Иногда и на всю ночь.

— В Уитоне, штат Массачусетс?

— Я тоже об этом подумал, — кивнул Лундквист. — Медэксперт считает, что его застрелили еще вечером, и не поздним вечером. Точное время установить сложно — на улице был мороз. Если удастся выяснить, когда он в последний раз ел...

Лундквист отхлебнул чая, Уолли подошел, положил счет и снова удалился.

— Значит, приехал он туда вечером, после того как стемнело, — рассуждал я вслух, — и встретился там с кем-то, кого хорошо знал. Они сидели в машине, разговаривали, а потом один из собеседников выстрелил ему в затылок.

— А почему — «один из»? Может, и был только один?

— Один сидел на переднем сиденье, рядом с шефом, и стрелять сзади не мог.

Лундквист согласился:

— Да. И он знал их. Нормальный полицейский не впустит в машину двух чужаков, да еще кого-то на заднее сиденье, а сам подложит свой пистолет под задницу.

— Он не хотел, чтобы его с ними видели, — заметил я.

— Иначе зачем ему было заезжать в тупик безлюдной улочки, в холод, в темень, и вести разговоры в машине.

— Свидание?

— Сразу с двумя? И у одного пушка сорок первого калибра?

— Выпускают ведь «дерринджеры»[7] сорок первого калибра. Две женщины, решившие разобраться с мужчиной, который водил обеих за нос.

— Не исключено. Но маловероятно.

— Или же он брал взятки. И там встретился со своими кормильцами, но они на этот раз чего-то не поделили.

— Теплее, — кивнул Лундквист.

— У вас на Роджерса что-нибудь есть?

— Нет. Но он руководил полицией города, который снабжает кокаином несколько штатов.

— А заправляет всем Фелипе Эстэва, — сказал я.

— Вы так думаете?

— Да.

— Может быть, я тоже так думаю. Но ни вы, ни я этого еще не доказали.

— Может быть, кому-то из нас это удастся доказать.

— И тогда мы, возможно, узнаем, кто убил Вальдеса.

— Но, возможно, и не узнаем. Или это окажется совсем не тот, на кого мы думаем.

— Все было бы гораздо понятнее, если бы Вальдеса не кастрировали, — сказал Лундквист.

— Хотели припугнуть остальных?

— И они своего добились. За кокаин и за чужих жен наказание одинаковое.

Лундквист сделал еще один небольшой глоток и поднялся. Чашка оставалась наполовину невыпитой.

— Заплатите? — улыбнулся он мне.

— Конечно. Я на полном содержании.

— Спасибо, — сказал Лундквист. Он сдвинул кобуру чуть вперед, на бедро, и растворился в холодном солнечном свете. Я заплатил по счету, приложив пятьдесят центов чаевых, и отправился к себе в мотель.

Глава 17

Из-за зарослей вечнозеленого кустарника на холме, возвышающимся над Микэник-стрит, я наблюдал за складом Эстэвы. Дорога повторяла изгиб реки, ныряла под мост на Мейн-стрит и исчезала. Я торчал здесь, в «красном болиде» Сьюзен, третий день и, когда кто-нибудь выходил со склада или подъезжала какая-нибудь машина, подносил к глазам бинокль.

С больших грузовиков сгружались контейнеры с овощами и увозились в глубь склада. Там они расфасовывались, и в грузовики загружались ящики поменьше.

Машину Сьюзен, ярко-красную и по форме напоминавшую морковку, не назовешь идеальной для слежки, но если Эстэва или его подручные видели меня, их это, по-видимому, мало тревожило. Во всяком случае, никто не появлялся и не требовал, чтобы я проваливал отсюда.

С собой у меня был термос кофе с сахаром и сливками. По моему твердому убеждению, это верный шаг на пути к полному отказу от напитка. Прихватил я с собой и несколько сэндвичей: тунец на ломтиках грубого ржаного хлеба, индейка — на ломтиках пшеничного, украшенного листочками салата и майонезом. Приготовил я их с вечера, после визита в Мелз-маркет, где в секции импортных товаров неожиданно наткнулся на кирпичик ржаного хлеба.

Ярко светило солнце, и от парникового эффекта в машине было тепло даже при заглушённом моторе.

Мне удалось заставить Уолли налить кофе в термос, не притронувшись к нему и пальцем. Оказалось достаточно личного обаяния. Я отпил кофе, откусил сэндвич и заработал челюстями, нарушая тишину. Как выяснилось — в наиболее значительный момент со вторника. Со склада за рекой вынырнула темная фигурка с каким-то свертком под мышкой и направилась к машинам, стоявшим в ряд в дальнем конце двора у ограды из металлической сетки. Я поставил чашку на пластмассовый кожух карданного вала, пристроил сэндвич на приборной доске и взял в руки бинокль.

Темной фигуркой оказался Брет Роджерс с небольшой сумкой. За все то время, что я сидел здесь, наблюдая за складом, его я увидел в первый раз. Он открыл дверцу кабины мощного тягача, забросил в нее сумку и забрался следом.

На кой черт ему сумка?

Тягач без прицепа тяжело вырулил со двора и довернул направо, поехав по дороге вдоль реки. Я завел машину, нажал на газ, промчался по Мейн-стритскому мосту, развернулся под ним на развилке и, вынырнув на Микэник-стрит, покатил за тягачом. Ничего особенного я не ожидал, но покататься за сынком Роджерса — хоть какое-то занятие. Три дня сидения в кустах ничего не дали. Если я проедусь за Бретом, и это тоже ничего не даст, хуже не будет.

Мы двигались вдоль реки на юг. У Уитонского моста мы свернули на Массачусетс-пайк и покатили на восток. На Пайк легко вести преследование, не опасаясь привлечь к себе внимание. Вереницы машин следуют по ней на дальние расстояния поэтому, если взгляд то и дело наталкивается на одну и ту же машину у себя на хвосте, ничего странного в этом не находишь.

Езда по Пайку сплошное удовольствие: дорога, бегущая среди холмов к западу от Вустера, не отличается крутыми спусками, подъемами и поворотами, а неяркое сияние зимнего солнца придает окружающему миру оттенок первозданности. Вокруг лес. И каждый раз, когда я проезжал по Пайку, я думал о Вильяме Пинчоне и партии первопоселенцев, что пробиралась когда-то этими лесистыми холмами, чтобы основать Спрингфилд.

На востоке от Вустера мы свернули с Пайка на 495-ю автостраду, которая планировалась как кольцевая дорога вокруг Бостона с радиусом миль в сорок или около того. Надеялись, что она станет тем же, чем когда-то стала 128-я, обвившая Бостон кольцом с радиусом в десять миль, но потом ее застроили домами из желтого кирпича. 495-я автострада пока не могла похвастать большим количеством промышленных предприятий высокой технологии, но надежды никто не терял, и вдоль всего кольца красовались рекламные щиты, расписывающие перспективы развития прилегающих земель, а кое-где уже вздымались ввысь заводские корпуса. Но на ее обочине по-прежнему можно было любоваться крутыми боками мирно пасущихся коров.

Кольцо автострады обрывалось у границы штата Нью-Гемпшир, переходя в шоссе № 95 в Солсбери. Тягач Брета загромыхал по 95-й на север. К этому времени я уже выпил весь свой кофе и съел все сэндвичи, а ленивое зимнее солнце уже клонилось к горизонту. В южном направлении — противоположном нашему движению — 9-я автострада проходила через Смитфилд, где до прошлого года жила Сьюзен. Меня потянуло домой. Я не видел ее уже шесть дней. Еще слава Богу, что шкура у меня дубленая, как у помоечного барсука, не то заскучал бы я по ней до смертной тоски.

Брет остановился на скоростной автостраде Мэн-пайк между Портсмутом и Портлендом — возле кафетерия и мужского туалета. Я зашел в туалет, пока он покупал кофе, и купил кофе, пока он бегал в туалет. Узнать он меня не мог. Я рассмотрел его в библиотеке, а когда он наносил визит Эмми Эстэве, у него не было причин разглядывать меня ни в первый раз, ни во второй.

Потом мы снова катили по дороге на север. Берт купил с собой в дорогу пару бутербродов с сыром. Я решил обойтись кофе. Как-то я отведал мэнских придорожных кулинарных творений и теперь отравлению предпочитал голод.

Было без малого восемь, когда мы въехали на парковочную площадку придорожной гостиницы «Холлидей Инн». По другую сторону дороги, один подле другого, стояла еще пара таких же мотелей.

Берт выбрался из тягача, прихватив с собой сумку, и направился к мотелю. Я поставил машину среди вереницы притихших машин и погасил фары. Глушить двигатель и отключать обогрев я не стал. Вообще-то, в машине Сьюзен обогрев, по сути, ни включать, ни выключать не нужно. Ты просто устанавливаешь на термостате температуру, отвечающую пожеланиям твоих души и тела, и система сама включается и отключается, когда необходимо. Мои душа и тело желали семидесяти двух градусов по Фаренгейту.

Итак, Брет запарковал машину вечером, взял с собой сумку и направился в мотель, — согласно моей подборке комиксов про Дика Трейси, это означало, что он собирается здесь заночевать, но вот когда он проснется и покатит дальше, я не мог определить. Я заглушил мотор. Если пойду в мотель и завалюсь в кровать, а проснувшись, обнаружу, что Брет уже укатил, я не только почувствую себя дураком, но именно им в действительности и буду. И потому, подняв воротник своей кожанки и застегнув ее до самого подбородка, я по уши погрузился в нее и расслаблено съехал вниз по креслу. Если даже усну, рокот дизеля мощного тягача разбудит меня, к тому же в машинах и самолетах я сплю чутко.

Где-то в полночь я ненадолго завел мотор, чтобы прогреть двигатель, согрелся сам и заглушил его. Если оставить двигатель работать всю ночь, бензин у меня закончится быстрее, чем горючее у Брета. А впереди у нас еще долгий путь, насколько я понял, иначе бы он не остановился здесь на ночлег. Возможно, дальше нам предстоит ехать не по дороге, а по настоящим дебрям, где нет ни приюта, ни заправочных станций. Штат Мэн не изобилует услугами такого рода.

Около двух пополуночи я почувствовал себя чем-то вроде проволочной вешалки для одежды.

В спортивной машине, имеющей форму морковки, трудно выбрать позу для сна. Я завел мотор, чтобы снова прогреть его, и вышел размять затекшие мышцы.

В холле мотеля горел свет. В небе мерцали далекие холодные звезды. И в этом скудном свете — ничего, кроме застывшего сборища разномастных легковушек и грузовиков. Пока я стоял в колючем холоде ночи, только однажды, разрезав воздух, мимо меня промчалась какая-то машина.

Рассвело поздно. Около шести появились первые признаки рассвета: черное небо едва-едва начало сереть. Постепенно становилось все светлее, видимость — все отчетливее, и лишь потом отблески бледно-розовой зари коснулись неба на востоке. Ожила кухня мотеля. До меня донесся запах кофе. В шесть тридцать из мотеля вышел Брет и затопал к тягачу, Я завел машину Сьюзен и вырулил со стоянки раньше, чем он. Мы покатались дальше по Мэн-пайк — в неизвестность и прочь от аромата кофе.

Глава 18

С Мэн-пайк мы свернули около брансуик и запетляли вдоль побережья по первой автостраде через Дамарискотту и Уолдоборо, мимо Рокленда и Кемдена, направляясь к Белфасту.

Белфаст лежит на склоне сопки, обращенном к оживленному порту Пенобскотской бухты. Город, похожий на другие города штата Мэн, — весь из белых домов на низких фундаментах. Здесь все еще не редкость конюшни и сараи для повозок. Здесь запах океана. Здесь жизнь застыла — и не потому, что зима, а потому, что время здесь, казалось, из века в век текло неслышно и неторопливо.

Тягач Брета скатился по главной подъездной дороге вниз к причалу и зарулил к какому-то складу, сбитому из почерневших от влаги и времени досок. Сверху по передней стене прибиты буквы из выкрашенных белой краской реек — «Пенобскот Сифуд Инк.». Брет выпрыгнул из кабины и вошел в склад. Я затормозил в ста ярдах вверх по холму напротив лавки скобяных товаров и спустился пешком к причалу.

С моря дул мерзкий пронизывающий ветер, ноги скользили по заледенелой корке дороги. Парковочная площадка рыбного склада, где стояло пять-шесть рефрижераторов, была обнесена сугробами грязного снега, который сгребали со всего двора. Воняло рыбой и несло дымом от сырой нефти — струя тянулась из трубы конторы рыбного склада. Я медленно шагал по дорожке, ведущей в какой-то магазинчик с рекламой разноцветного мороженого. Денек выдался не из тех, когда кого-то можно заманить мороженым, и дорожка пустовала. Низкое серое небо плевалось снегом, но достаточно лениво. Меня шатало от голода и бессонной ночи. Раскалывалась голова, потому что я уже почти сутки не пил кофе. Дрожь пробирала до костей. Сейчас показан горячий душ, горка кукурузных лепешек с кленовым сиропом и две чашки хорошего кофе. А затем в постель часов на двенадцать. После сна — обед со Сьюзен.

До райского гнездышка Сьюзен, где все это было доступно, — часа четыре езды. Ноги замерзли. Мои шикарные кроссовки не были приспособлены для топанья по заснеженным дорожкам зимнего побережья штата Мэн.

Брет вышел из двери рыбного склада с высоким тощим мужиком в желто-коричневой пуховой жилетке, надетой поверх красной шерстяной рубашки. Паренек снова забрался в кабину тягача, а мужик пошел к одному из рефрижераторов. Тягач дал задний ход, и мужик замахал руками, направляя Брета. Тот подкатил задом к трейлеру и зацепил его. На трейлере, кроме номера, никаких других опознавательных знаков не было. Мужик подошел к тягачу и, заскочив на подножку кабины, перебросился с Бретом парой слов через опущенное стекло, потом спрыгнул и зашагал в сторону склада. Брет вырулил тягач с грузом на дорогу и пополз прочь из Белфаста в обратном направлении. Я вернулся к своей машине и покатил за ним следом.

Брет выбрал другой маршрут для обратной дороги. По третьей автостраде он добрался до Августы и, свернув там на Мэн-пайк, покатил на юг. Я елозил колесами по дороге у него на хвосте и ругал себя почем зря. Снегопад все усиливался, и машина Сьюзен, прекрасно слушавшаяся руля на сухом полотне, отказывалась подчиняться на скользкой дороге. Колеса пробуксовывали на ледяной корке полотна, и машина шла юзом, стоило только хоть немного ее пришпорить. К счастью, Брет, видимо, тоже нервничал из-за снегопада, поэтому ехал со скоростью менее шестидесяти миль в час, так что мне удавалось скользить по дороге за ним, не улетая в кювет.

Где-то вскоре после полудня Брет свернул на стоянку к югу от Портленда и припарковался за рестораном. Я тоже остановился поблизости от ресторана и, закрыв машину, сунул ключи в карман. Брет, втянув голову в плечи, уже входил в ресторан. Снегопад все усиливался и усиливался. Я подошел к кабине тягача — закрыто. Добрался до хвоста трейлера — тоже закрыто. Снова вернулся к противоположной от ресторана двери кабины и сел на подножку, ссутулившись и засунув руки в карманы куртки. Меня начало знобить.

Брет вернулся через пятнадцать минут с обедом на вынос в пенополистироловой коробке. Обойдя тягач, он увидел на подножке скукоженного меня и остановился — раскормленный до бесформенности пацан в серых тренировочных штанах, рабочих полусапожках, зашнурованных только наполовину, и в оранжевой спортивной курточке у итонской средней школы.

— Извините, — сказал он так, будто человек, сидящий на подножке его тягача во время жестокого снегопада в штате Мэн, — явление вполне заурядное.

— Не стоит, — произнес я, поднимаясь и отступая в сторону.

Он неуклюже вскарабкался на подножку, держа в одной руке коробку с едой, а другой схватившись за кронштейн наружного зеркала. Нащупав в кармане куртки ключи, он вытащил их и открыл кабину. Достав из кобуры на правом бедре пистолет, я наставил его на Брета и сказал:

— Отвезешь меня в Гавану.

Парень обернулся и, увидев пистолет, вытаращил глаза.

— А? — выдохнул он.

— Это ограбление. Спускайся и отдавай ключи.

— Вы что-то сказали насчет Гаваны?

— Я пошутил. Слезай, парень, и сдавай ключи.

Он спускался с гораздо большим трудом, чем забирался, так как теперь были заняты обе его руки: одна — ключами, другая — коробкой. Он неловко спрыгнул с подножки, тяжело плюхнулся в снег и сделал шаг, чтоб удержать равновесие. Дно коробки вывалились, и все содержимое полетело в снег: опять одни чизбургеры с жареной картошкой. Брет пристально смотрел на меня, продолжая держать крышку от коробки и ключи. Я протянул левую руку, в правой продолжал сжимать пистолет. Брет отдал мне ключи.

— Можешь вернуться в ресторан. Когда будешь есть, не торопись.

— У меня деньги кончились.

Я сунул ключи в карман и вытащил той же рукой бумажник, а из бумажника — зубами — пятидолларовую купюру. Снова засунув бумажник в карман, взял рукой изо рта пятерку и протянул ее Брету.

— Возьми.

Он взял деньги и снова уставился на меня. Мы оба щурились, чтобы снег не попадал в глаза. Я мотнул головой в сторону ресторана и повторил:

— Иди!

Он кивнул, медленно повернулся и, загребая ногами снег, побрел к ресторану.

Я забрался в кабину, вставил ключи в зажигание и завел дизель. Брет ковылял с поникшей головой, шевеля ногами все медленнее и медленнее. Я нажал педаль сцепления, включил передачу, отпустил педаль тормоза и сдвинул эту махину с места. Давно не водил я тягач. Сквозь снежную завесу я увидел, что парень остановился и смотрит мне вслед. Трудно сказать — видно было плохо, — но он, кажется, плакал. Включив передачу, на которой машина лучше чувствовала дорогу, я погнал на юг.

Если с грузом все чисто, то Брет обязательно заявит в полицию. И тогда мне предстоит непростой разговор с полицейскими штата Мэн. Но не просто же так водитель продуктовой фирмы цепляет у торговца рыбой загруженный рефрижератор безо всяких опознавательных знаков? И почему холодильная установка трейлера не подключена к источнику питания? Никогда не поверю, что таким образом экономят энергию, полагаясь на то, что зима справится с морозильной работой и не даст грузу протухнуть. К тому же если ты переправляешь через страну кокаин, то портовый город, где занимаются ловлей рыбы, — очень неплохой выбор для его контрабандного ввоза.

Было уже около четырех после полудня, когда я добрался до 128-й автострады на севере от Бостона, пересек ее, нырнул под полотном дороги и закатился на просторную парковочную площадку торгового центра «Нортшор» в Пибоди. Припарковался я в стороне от других машин — отчасти в целях соблюдения конспирации, отчасти потому, что не был уверен, что смогу поставить десятиколесный гигант параллельно другим машинам.

К снегопаду добавился дождь. Я выбрался из машины и направился в торговый центр, пересек секцию спортивных товаров Хермана, двигаясь прямиком к отделу инструментов «Сеарс», где купил большой молоток со стальной рукояткой, ломик, висячий замок и фонарик. И вернулся к трейлеру. Через десять минут замок валялся в снегу, а я рылся в ящиках с уже завонявшей макрелью, под которой и обнаружил около трехсот килограммов кокаина, аккуратно запакованного в прозрачные пластиковые пакеты.

Ничего удивительного, что в полицию об угоне никто не заявил.

Глава 19

Я позвонил Сьюзен по телефону-автомату из вестибюля торгового центра. Голос ее прозвучал как-то сонно.

— Я в торговом центре «Нортшор», — сообщил я ей. — Мне просто необходимо, чтобы ты приехала и забрала меня.

— Где моя машина?

— На Мэн-пайк. Цела и невредима. На стоянке возле «Бургер Кинг».

— На Мэн-пайк?

— Мы заберем ее позже. С ней ничего не случится.

— А ты сейчас в торговом центре «Нортшор»?

— Да. Рядом с кинотеатром. В большом тягаче с рефрижератором.

— В тягаче?

— Да.

— Боже мой!

— Я знал, что тебе это понравится.

— Через час подъеду.

Она немного ошиблась в расчетах и появилась через час тридцать пять. Но время никогда не стояло выше Сьюзен, а она сама стоила того, чтобы ее ждать. Напрокат она взяла самую спортивную машину, какую только можно было отыскать. Но красный «мустанг» с белым откидным верхом выглядел откровенно несчастным в эту холодную зимнюю ночь. Сьюзен вышла из машины и направилась ко мне, как по импровизированному подиуму, в свете фар. Серые сапожки и джинсы, шубка из меха серебристой лисицы. Волосы в полном порядке, к макияжу, как обычно, не придраться. Я всегда подозревал: подними ее часа в три ночи секретная полиция, она найдет возможность и накраситься, и причесаться, прежде чем ее поволокут в застенок. Я выкарабкался из тягача и вытянул руки, принимая ее в объятия. Она прильнула ко мне и поцеловала. Мне показалось, что дыхание мое стало глубоким и ровным, а заиндевелые мышцы спины и плеч разогрелись и перестали болеть. Так происходило всякий раз, когда я видел ее.

— В один прекрасный день я грохнусь от блаженства в обморок, — сказал я, зарывшись лицом в ее волосы.

— Угу.

— Ты сделаешь мне искусственное дыхание рот в рот?

— А я чем занимаюсь? — И она еще раз поцеловала меня. — Профилактическое средство. — Ее губы еще касались моих губ. — Ну, что случилось?

И пока мы так и стояли обнявшись, я рассказывал ей.

— Триста килограммов кокаина? — переспросила она, когда я закончил. — Да мы богачи!

— Даже если припрячем немного, чтобы ты могла его нюхать. Грамм кокаина на улицах Бостона стоит сто, сто двадцать долларов, если в него не намешано слишко много какого-нибудь дерьма.

— Хватит на новую машину.

— Угу.

— И что мы будем с этим делать?

— Пока толком не знаю.

— Сдадим в полицию?

— Не сейчас.

— Почему?

— Оставим в качестве заложника.

— Это законно?

— Нет.

Сьюзен потерлась лбом о мой подбородок.

— Я так и подумала.

Мы переложили кокаин из трейлера в багажник «мустанга».

— Неплохой получился заголовок в газете, — мечтательно произнесла Сьюзен. — «Врач-психотерапевт, выпускница Кембриджа, задержана с тремястами килограммами кокаина».

— Скажешь, что была моей рабыней. Любой суд присяжных тебе поверит.

Сьюзен захлопнула багажник.

— А что с тягачом? — спросила она.

— Оставим здесь. Кто-нибудь в конце концов заинтересуется им. Особенно если потеплеет.

Мы сели в «мустанг», Сьюзен — за руль.

— Владельца разыщут? — спросила она.

— Не сомневаюсь, что он зарегистрирован на какое-нибудь подставное лицо.

Сьюзен плавно тронула «мустанг», и мы быстро выехали со стоянки на 128-ю автостраду.

— Хочешь, чтобы машину, багажник которой забит кокаином, остановили за превышение скорости?

— Я иду всего лишь на шестидесяти восьми, — невинно проговорила Сьюзен.

— Знаю. Но меня беспокоит, что произойдет, когда ты включишь вторую передачу.

Сьюзен улыбалась, сбрасывая газ. Я откинул голову на подушечку подголовника.

— К тебе или ко мне? — спросила она.

— Ко мне.

— Устал?

— Жрать хочу зверски. И ломает всего от недостатка кофеина. И шесть дней без сексуального удовлетворения.

— Это все излечимо. Уж поверь мне — доктору медицины.

— К тому же из Гарварда.

— Veritas, — ответила Сьюзен.

Я закрыл глаза — и не то чтобы спал, когда мы неслись по 1-й автостраде, и не то чтобы не спал, когда мы подкатили и остановились в переулке за моим домом, на Мальборо-стрит, где я обычно оставляю машину.

— Мы приехали, — на всякий случай сообщила Сьюзен.

Я достал ключи. Мы поднялись на второй этаж и, открыв двери моей квартиры, вошли внутрь. Я остановился в гостиной и снял куртку. Сьюзен направилась прямиком в спальню. Бросив куртку на диван, я последовал за ней. Она уже разобрала постель. Отстегнув кобуру и положив пистолет в бюро, я разделся и рухнул в кровать.

— Не хочешь рассказать мне перед сном сказку? — спросил я Сьюзен.

— Не сегодня, — ответила она. — Тебе надо выспаться. Но кто знает, что произойдет утром.

Глава 20

Проспал я до половины одиннадцатого утра и тяже учуял запах кофе. Я повернулся в постели и ощутил аромат духов Сьюзен, который источала подушка. Но припомнить, чтобы Сьюзен ложилась в постель, я не мог. Я сел на кровати. Одежда, которую я бросил вчера на пол, исчезла. Встав и потянувшись, выглянул в окно: тонкое покрывало снега на Мальборо-стрит сверкало и переливалось под лучами яркого солнца. Я вошел в гостиную.

Сьюзен бросила на меня взгляд из-за стойки, отгораживавшей комнату от кухни.

— Бог мой, какое бесстыдство! Ты голый!

— Я собрался в душ, а ты просто оказалась в нужное время в нужном месте.

— Бели ты не очень устал, то, может, и побреешься? — Сьюзен что-то взбивала в миске, что — я не видел.

— Постараюсь, — пообещал я и отправился в ванную.

Десять минут спустя я уже сиял чистотой, гладко выбритым подбородком и благоухал одеколоном «Клабмен». Обернув вокруг пояса полотенце, я снова предстал перед Сьюзен.

— Стерильно чист?

— Да.

— И гладко выбрит?

— Да.

— И зубы вычищены?

— Угу.

— Отлично. Тогда, я думаю, сначала займемся любовью, а потом позавтракаем.

— Превосходный план. Но как на него посмотрят твои пациенты?

— Сегодня воскресенье. И никаких пациентов!

— Воскресенье?

Сьюзен кивнула. Она была в джинсах и в толстом просторном белом свитере. На шее поблескивали две золотые цепочки, в мочках ушей — золотые треугольнички сережек, на левом запястье — золотой браслет, маленькая золотая цепочка и золотые часы, на правом — один браслет, белый и массивный.

— Блаженство пеньюара, и поздний кофе, и апельсины, и освещенный солнцем стул... — продекламировал я.

— Элиот? — спросила Сьюзен.

— Стивенс, — ответил я и обнял ее. — И зеленая свобода какаду на коврике.

— Никогда не слышала, чтобы это так называли, — пробормотала Сьюзен, поцеловала меня и, выскользнув из объятий, кивнула головой в сторону спальни с улыбкой, в погоню за которой снялись бы с якорей сотни кораблей.

Завтракать мы сели в полдень, я — в своем бордовом банном халате, Сьюзен — в умопомрачительном желтом шелковом пеньюаре с бордовой оторочкой, который она держала у меня дома. Она испекла маисовый хлеб, мы ели его с медом и запивали черным кофе. Хлеб был еще теплым.

Я поднял чашку кофе, как бокал вина, и снова продекламировал:

— Пришли нарушить святое таинство обряда жертвоприношенья...

— Ты собираешься цитировать это творение целиком?

— Целиком я не знаю.

— Приятная новость! — улыбнулась Сьюзен. — И все же — что ты собираешься делать с кокаином, который лежит в багажнике машины? Если ты помнишь, я взяла ее напрокат.

— Думаю, оставим его там, где лежит. Съездим в Мэн, заберем твою машину, а я поеду на «мустанге» обратно в Уитон.

— Зачем?

— Толком еще не знаю. Но теперь у меня в руках и товар, и парнишка.

— Сын шефа полиции?

— Угу. В худшем случае — припугну его. Он у меня в руках.

— Уверен? Он может все отрицать. Тягач с трейлером в Пибоди, кокаин — у тебя.

— Но мне известно, что взял он товар в «Пенобскот Сифуд Инк.». Я видел того типа, с которым он имел там дело. Если понадобится, начну трясти именно его.

— Почему бы не начать сразу?

— Потому что меня наняли не для того, чтобы я положил конец контрабанде кокаином, а для того, чтобы найти убийцу Вальдеса. Может, мне удастся сделать и то и другое. Может, для того чтобы сделать одно, мне нужно будет сделать и другое. Но убийство произошло в Уитоне, там мне и следует работать.

Сьюзен придвинулась ко мне и нежно поцеловала в губы.

— Что мне в тебе больше всего нравится, так это твое отношение к работе. Ты можешь прикидываться умником, которому наплевать на все правила и законы, но ты очень дорожишь своим словом.

— На свете не так много того, чем стоит дорожить, но этим как раз стоит.

— Постхристианская мораль, — сказала Сьюзен.

— Еще я дорожу тобой, — сказал я.

Она отрезала кусочек маисового хлеба и осторожно переложила его к себе на тарелку. От него поднялось маленькое облачко пара.

— Мной и нами, — проговорила она. — Мы научились дорожить друг другом.

Мы пристально смотрели друг на друга. Нить, соединявшую нас, казалось, можно было потрогать.

— И так будет всю жизнь, — добавил я.

Сьюзен кивнула. Я глотнул кофе, продолжая смотреть на Сьюзен поверх кромки чашки, потом поставил чашку на стол и отрезал еще кусочек хлеба.

Тишина натянулась в пространстве, как натягивается поверхность жидкости в чашке, до краев наполненной кофе: капни одну лишнюю каплю — и потечет ручейком.

Я вздохнул — и расплескал.

Сьюзен улыбнулась.

— Ты собираешься предъявить обвинение главному наркобарону?

— Эстэве? Возможно. И парнишке, вероятно, тоже. И посмотрю, что из этого выйдет.

— А что из этого может выйти?

— Не знаю. Это все равно, что промывать тонны породы в поисках крупинки золота.

— Думаешь, Эстэве это не понравится?

— Как пить дать.

— Тебе помощь понадобится?

— Против банды вооруженных убийц? Шутишь?

— Ты можешь сделать кое-что ради меня? Попроси Хоука поехать вместе с тобой.

— Может быть, чуть попозже. Уж очень мило ты просишь.

Сьюзен улыбнулась.

— Спасибо. Но что-то уж слишком легко ты уступил. Может быть, все будет выглядеть иначе, чем кажется.

— Может быть.

— Но ты его все же попросишь. В любом случае.

— Но не ради себя. Обществу заживется спокойнее, если Хоук будет при деле.

Глава 21

В понедельник утром, еще до ланча, я остановил машину на подъездной дорожке дома Кэролайн Роджерс. Дорожка была расчищена от снега, и от нее к входной двери вела узенькая тропинка, прорезанная в снежных сугробах. Первый этаж двухэтажного особняка был облицован натуральным камнем, второй — обшит красным кедром. Входная дверь выкрашена в зеленый цвет.

Я позвонил. Дверь открыла Кэролайн, одетая и причесанная, с помадой на губах. Никакого заметного следа горечи от недавней утраты. Горе оставляет на лицах людей гораздо меньше меток, чем думается. Те, кого терзает печаль, часто выглядят точно так же, как те, кому переживать не о чем.

— Здравствуйте, миссис Роджерс. — Я слегка склонил голову в поклоне. — Можно войти?

Она улыбнулась и кивнула, отступая в сторону. Я прошел в гостиную, уставленную кленовой мебелью с обивкой из ситца. Где-то в глубине дома работал телевизор.

— Давайте мне вашу куртку, — сказала она.

Я снял куртку и отдал ей. На пистолет в наплечной кобуре она не обратила никакого внимания. При муже-полицейском оружие было для нее не в диковинку.

— Кофе, — сказала она, — как раз готов.

— Спасибо.

Она вышла из гостиной и вернулась через минуту, неся на маленьком подносе сливки, сахар и кофе в белой кружке с большим красным яблоком на боку. Опустив поднос на кофейный столик, Кэролайн жестом пригласила меня занять место на диване. Я сел. Она расправила сзади юбку и села в кресло с подлокотниками напротив меня, сдвинув ноги в кремовых, связанных в резинку гольфах и мягких домашних тапочках. Положила руки на колени. Я отметил, что на пальцах не было никаких колец.

— Как вы?

— Справляюсь, — ответила она.

Я налил в кофе немного сливок, добавил две ложки сахара и размешал. Если сначала положить сахар, вкус будет совсем не тот.

— Как сын?

— С Бретом все в порядке. Они с отцом не были особенно близки.

Я глотнул кофе.

— Без колец, — заметил я.

— Да. Пытаюсь начать новую жизнь. Бейли мне не хватает, но впереди долгая жизнь без него.

— Ваш сын дома?

— Да, в своей комнате.

Я сжал губы, набираясь решимости.

— Он мне нужен, — после некоторой паузы сказал я. — Нужно поговорить с вами обоими.

— О чем?

— Давайте поговорим втроем.

Кэролайн не возражала. Она поднялась, вышла из гостиной и тут же вернулась с Бретом. Сначала он не узнал меня. Он шел за ней с видом ребенка, которому мать сказала, что с ним хочет поговорить какой-то дядя. Но потом он вдруг резко остановился, выпучив на меня глаза, и отшатнулся к матери.

— Да-да, это я. Тот самый тип с Мэн-пайка.

Он начал качать головой, открыл было рот, но тут же закрыл.

— При чем здесь Мэн-пайк? — спросила Кэролайн.

Я смотрел на Брета. Он молчал.

— Брет? — Кэролайн повернулась к нему, ожидая объяснений.

Брет густо покраснел и только глубже засунул руки в карманы бежевого с голубым спортивного костюма, не смея поднять глаз ни на мать, ни на меня.

Кэролайн обратилась ко мне:

— Мистер Спенсер?

Я глубоко вздохнул:

— Несколько дней назад, от нечего делать, я наблюдал за складом Эстэвы. И когда Брет выехал оттуда на большом тягаче без прицепа, я решил проехаться с ним.

Ни Брет, ни его мать не шевельнулись. Круглое, упитанное тело Брета будто пыталось съежиться до невидимых размеров.

— Он доехал до Белфаста, подцепил на рыбном складе рефрижератор и повернул обратно домой. Я отобрал у него его машину, перегнал домой, разгрузил и наткнулся на триста килограммов кокаина.

Кэролайн придвинулась к сыну.

— Брет не знал, — выдохнула она.

Я молчал.

— Он просто выполнял то, что ему велели. Он не знал о том, что в рефрижераторе, — убеждала она то ли меня, то ли сама себя.

Я смотрел на Брета. Кэролайн заговорила на тон выше.

— Он не знал. Он — ребенок. Мальчик на побегушках.

— Я знал, — произнес Брет.

Голова Кэролайн неестественно дернулась в его сторону.

— Мистер Эстэва доверял мне. Он одному мне доверял.

— Брет... — охнула Кэролайн.

— Да. Доверял. А вы украли кокаин, и теперь мистер Эстэва злится на меня.

— Как часто ты возил Эстэве такой груз?

— Это из-за вас он злится. — Брет покраснел еще сильней, говорил он, хрипя и задыхаясь, как астматик. — У меня была хорошая работа, и он доверял мне. Он одному мне доверял ездить за кокаином.

Кэролайн прижала руки ко рту. Она встала перед ним, но заслонить собой всю его раскормленную фигуру не могла.

— Мне не нужен ты, Брет, — сказал я. — Мне нужен Эстэва.

— Нет, — сдавленно выдавил он.

— Да, — сказал я. — И ты можешь мне помочь.

— Нет.

Все шло совсем не по плану. Если у меня когда-нибудь будет время, возможно, мне удастся вспомнить, что именно случалось по плану в моей жизни.

— Он просто выполнял то, что сказал ему босс, — говорила Кэролайн. — Он не знал. Он не несет никакой ответственности. Ему только семнадцать.

— Я знал, — стиснув зубы, прошипел Брет. — Знал. Знал.

— Черт побери, Брет, — Кэролайн тоже зашипела на него. — Помолчи, ради Бога!

— А вы все испортили. Из-за вас мистер Эстэва злится на меня. Теперь он выкинет меня, и это все из-за вас. — Брет не обращал внимания на мать.

— Брет! — крикнула Кэролайн.

Брет развернулся и выскочил из комнаты. Кэролайн застыла на месте, глядя ему вслед.

— Брет, — сипло позвала она, но ответа не последовало. Она посмотрела на меня. — Ему только семнадцать. Вы не можете...

— Я и не собираюсь, — успокоил ее я. — Мне нужен Эстэва.

— Это его первая работа за все время... Школы он не закончил. Он...

Брет ворвался в комнату с пистолетом в руке. Воцарилась тишина.

Это был крупный револьвер с длинным дулом и потускневшим никелевым покрытием. Брет держал его в правой руке перед собой на уровне груди. Было видно, что обращаться с оружием он не привык. Большинство семнадцатилетних пацанов не привыкли обращаться с оружием — и слава Богу. Руку в локте он согнул и прижал к боку, поэтому ему приходилось напрягать запястье чтобы держать пистолет на прицеле. Подавшись в наклоне корпусом вперед и вытянув жирную шею, он навис над ним вопросительным знаком. С дивана я смог разглядеть, что калибр у пистолета больше, чем 38-й, может 44-й.

— Ты, ублюдок, убирайся отсюда. Оставь меня и мою мать в покое, — прохрипел Брет.

— Брет, если тебе раньше стрелять не приходилось, вряд ли ты сможешь попасть в меня.

— Ублюдок, — раздалось в ответ.

— Брет, где ты его взял? — пришла в себя Кэролайн.

Мне этот вопрос не показался таким уж важным.

— Взял, — отрезал Брет. Он продолжал таращить на меня глаза, все больше нависая над пистолетом. Дышал он с присвистом, жирное лицо пламенело от прилива крови.

— Опусти его, сейчас же! — потребовала Кэролайн.

Я незаметно сдвинул ноги под кофейным столиком.

— Ну же, Брет! — Кэролайн строго смотрела на него.

— Это мой пистолет. Что хочу, то и делаю, — сказал он, но уверенности в голосе поубавилось.

— Опусти, — повторила Кэролайн.

Брет отвел от меня взгляд.

— Я жду, — настаивала Кэролайн.

Он опустил пистолет. Она подскочила к сыну и схватилась за ствол. Какое-то мгновение они застыли каждый в своей позе: он — держа пистолет за рукоятку, она — за металл ствола. Потом Брет сдался, и пистолет перешел в руки Кэролайн. Поднявшись, я подошел к ним и забрал пистолет. Брет стоял, потупив глаза и опустив руки.

— Теперь всему конец, — сказал он.

Я посмотрел на оружие. Это был морской кольт с потертой рукояткой из орехового дерева. И не 44-го, а 41-го калибра. Теперь вопрос Кэролайн показался важным и мне.

— Брет, где ты взял пистолет?

Брет еще ниже опустил голову.

— Это пистолет вашего мужа? — спросил я Кэролайн.

— Я его никогда не видела. Все оружие Бейли я сдала сразу после похорон Генри Макинтайру. Я не хотела, чтобы Брет прикасался к нему.

— Он сорок первого калибра. Из сорок первого был убит ваш муж. Это очень редкий калибр.

Я открыл барабан. В нем было четыре патрона.

— Где ты его взял, Брет?

— Нашел, — ответил он, уставившись в пол.

— Что вы сказали? — глаза Кэролайн округлились.

— Я говорю, что, возможно, это тот самый пистолет, из которого убили вашего мужа.

— Это просто смехотворно. Таких в округе найдется тысячи.

— В нашем штате ни одного пистолета сорок первого калибра не зарегистрировано.

— Да, Господи Боже мой, что это доказывает? Брет не мог убить собственного отца.

— Конечно нет. А то, что этот пистолет у него, не служит доказательством того, что это сделал Брет. Но я очень хотел бы знать, где он его взял.

— Нашел, — повторил Брет.

— Где?

— На земле.

— Где на земле? — наступал я на него.

— Возле библиотеки.

— В снегу?

— Угу.

— Тогда почему там, где никель стерся, нет никакой ржавчины?

— Не знаю.

С каждым ответом голос Брета звучал все тише и неувереннее, глаза неотрывно изучали красно-синий плетеный коврик на полу.

— Думаю, ты лжешь, Брет, — сказал я.

— Нет.

— Да. Ты лжешь.

Брет засопел.

— Нет, — прогундосил он, всхлипывая.

— Хватит, — вмешалась Кэролайн. — Это семнадцатилетний ребенок, и я не дам вам мучить его. Он ничего плохого не сделал, а вы обращаетесь с ним, как с преступником.

— Кэролайн, он перевозит кокаин. Он угрожал мне заряженным оружием. И у него пистолет, из которого, возможно, было совершено убийство.

В глазах Кэролайн стали собираться слезы.

— Брет... — простонала она.

— Прости... Прости, мама. Прости меня.

И они оба заплакали, что-то бессвязно бормоча сквозь рыдания.

Я вынул из кольта четыре патрона и опустил их в карман брюк. Сунув пистолет за ремень, подошел к окну и невидящим взглядом уставился на покрытый снегом газон.

Чем дальше, тем интереснее! У меня за плечами истерично рыдает недавно овдовевшая мать и осиротевший сын. Может, на бис мне пристрелить собаку?!

За спиной послышалось:

— Ничего, мой родной. Ничего. Мы все уладим. Все будет хорошо. Вот увидишь.

Я повернулся. Кэролайн смотрела на меня, неловко обнимая свое невероятно раскормленное чадо.

— Нам нужно это уладить, — сказала она.

— Я знаю. Уладим. Но мы должны знать, что нам нужно улаживать. Брет должен сказать, где он взял ствол.

— Брет, скажи мне, — попросила мать. — Можешь говорить громко. Можешь сказать шепотом. Просто прошепчи мне и все.

Брет покорно кивнул. Она подставила ухо, и он шепнул ей что-то. Она кивнула.

— Хорошо. Теперь я скажу это мистеру Спенсеру. Тоже шепотом.

Она подошла ко мне и прошептала:

— Эстэва.

— Боже мой, — прошептал я в ответ.

Глава 22

Я сидел в машине Лундквиста, стоявшей на площадке за библиотекой. «Кольт» лежал в бумажном пакете на полу «мустанга», припаркованного рядом.

— Нужно провернуть один трюк, — сказал я. — Возможно, что в моих руках пистолет, из которого убили Роджерса. Надо проверить, действительно ли пули, всаженные в Роджерса, выпущены из него.

— Нет проблем.

Стоял великолепный день. Яркое солнце играло лучами на снегу, подтапливая его. С карапузов капало.

— Может быть. Но дело в том, что я не хочу говорить, откуда он у меня.

— Теперь я понял, какого рода проблемы могут возникнуть, — сказал Лундквист.

— Предположим, окажется, что это именно тот пистолет — а я буду очень удивлен, если будет иначе, — и вам захочется узнать, чей он. И если я скажу это, вам захочется узнать, откуда я знаю, что это именно так. А для того, чтобы сказать и это, мне придется рассказывать о вещах, о которых я рассказывать не хочу.

— Но раз мы знаем, что он у вас, то мы можем вроде как и настоять на этом.

— Верно.

— И вы знаете, как мы умеем настаивать, если нам захочется.

— Тоже верно. Но, с другой стороны, о том, что он у меня, вы знаете пока только с моих слов. И если я заберу свои слова обратно, что тогда?

— Тогда, пожалуй, мы могли бы прижать вас немножко.

— Угу.

— Но я так понимаю, вас уже прижимали.

— Угу.

— У вас есть какой-нибудь план?

— Я отдаю вам пушку, вы выясняете, действительно ли Роджерс был убит из нее, и говорите мне. От этого и будем плясать дальше.

— Направление известно?

— Нужно выяснить еще кое-что.

— Что?

Я покачал головой. Лундквист скосил глаза на небольшой скверик перед библиотекой и мягко забарабанил толстыми бледными пальцами по баранке руля.

— Хуже, чем сейчас, уже не будет, — сказал он.

Я вылез из патрульной машины, открыл дверцу своей и, взяв бумажный пакет с пистолетом, вернулся и отдал его Лундквисту. Тот открыл пакет и заглянул внутрь.

— Отпечатки пальцев? — спросил он.

— Нет. Я протер его. Тщательно.

— Отлично!

— Я говорил, что дело не совсем чистое.

— Кажется, мне многое придется придержать при себе.

— Мне тоже, — сказал я и захлопнул дверцу, оставшись снаружи.

Лундквист положил пистолет в бумажном пакете рядом с собой на сиденье, завел машину и тронулся. Проследив взглядом, как он проехал по Норт-стрит до подножия холма и свернул на Мэн, я забрался в «мустанг» обдумать сложившуюся ситуацию.

В том, что баллистическая экспертиза покажет, что Бейли Роджерса убили из этой пушки, я не сомневался. Еще один 41-й калибр в том маленьком мирке, где я кручусь, — это чересчур. А значит, Роджерса убил Эстэва или же заставил сделать это кого-то другого, что доказать будет не так-то просто даже теперь — тут и дураку ясно. Оружие не зарегистрировано, и другого способа повесить его на Эстэву, кроме как с помощью показаний Брета, нет. Рассчитывать на показания Брета нельзя — так вскроется его причастность к грязным делам Эстэвы, — а с этим парень не справится. Я не знаю, с чем он вообще в состоянии справиться. Не выдержит и его мать. Итак, что я имею, покрывая Брета? Обоснованную, но недоказанную уверенность в том, что Роджерса убил Эстэва. Если бы не Брет, у меня было бы обоснованное, но недоказанное подозрение, что Роджерса убил Эстэва. Наверное, я мог бы подловить Эстэву на кокаине, но и тут требуется помощь Брета. А его трогать я не мог. Без показаний Брета Эстэве ничто не грозило.

— Черт возьми! — Я выскочил из машины и бросился в библиотеку.

За конторкой сидела бледная девушка в очках.

— Могу я видеть миссис Роджерс?

— Она в кабинете, — ответила девушка. — За картотекой, слева.

Я прошел в кабинет. Кэролайн Роджерс просматривала за библиотечным столом каталожные карточки. При виде меня у нее округлились глаза.

— Где Брет? — спросил я.

— На работе. Мы подумали, что так будет лучше, — не сидеть, не мучиться мрачными раздумьями.

— Позвонить ему можете?

— Конечно могу. Но зачем?

— Если Эстэве станет известно, что мы знаем про него и про пистолет...

— О Боже, — побледнела она. — Брет ни за что ему не расскажет.

— Давайте позвоним.

Она крутанулась на стуле, взяла телефон на столе позади себя и набрала номер.

— Брета Роджерса, пожалуйста, — попросила она, дождавшись, когда кто-то ответил.

На подставке за столом стояла кофеварка, в одном из кофейников почти вся вода уже выкипела, в кабинете стоял сильный запах жженого кофе.

— Его нет? — спросила Кэролайн. — Вы уверены? Спасибо... — Повесив трубку, она развернулась ко мне. — Сказали, что его нет, что он не приходил на работу.

Она снова подняла трубку и набрала другой номер. Я прошел к кофеварке и снял кофейник с плитки.

— Не отвечает, — сказала Кэролайн. — Я еду домой.

— Я отвезу вас.

Она хотела что-то сказать, но передумала. Ее пальто висело на вешалке в кабинете. Я подал его ей, и мы вышли из библиотеки.

С визгом колес по мерзлому грунту, я вывел «мустанг» на Норт-стрит. Все десять минут до дома Кэролайн молчала. Мне тоже не о чем было говорить.

Когда она вставляла ключи в замок и открывала дверь, я стоял рядом и проник в дом первым, как только дверь открылась и из нее пахнуло запахом пороха.

В гостиной был все тот же порядок и сплошной ситец, как и вчера, если не считать, что в центре на домотканном коврике лежал вниз лицом Брет Роджерс. На его хлопчатобумажной фланелевой рубашке чернела загустевшая кровь. Я опустился перед ним на колено и потрогал пульс. Пульса не было. Тело уже начало остывать. Я обернулся к Кэролайн. Она стояла в дверном проеме с опущенными руками и безо всякого выражения на мертвенно-бледном лице. Я чуть сдвинулся, пытаясь прикрыть от нее тело мальчика. Колени ее начали подгибаться, она медленно осела на пол и уже сидя закричала. Я подполз к ней на четвереньках и обнял ее. Тело Кэролайн, твердое и жесткое, напоминало плетеный соломенный стул. Гортанный монотонный звук вылетал как бы из самого нутра. Я бессмысленно водил рукой по ее спине. И молчал.

Глава 23

Я проехал восемьдесят миль, разделявшие Уитон и Кембридж, и, когда Сьюзен выходила из кабинета вместе со своим последним пациентом, уже сидел на зеленом кожаном стуле в холле, читал номер «Нью-Йоркера». Увидев меня, она просияла.

Ее последним пациентом оказалась крепко сбитая женщина в хлопчатобумажных штанах и с синим рюкзачком за плечами.

— До свидания, мисс Льюис, — попрощалась с ней Сьюзен. — Увидимся в четверг.

Мисс Льюис кивнула и вышла, не удостоив меня своим вниманием. Закрыв за ней дверь на задвижку, Сьюзен подошла ко мне и уселась на колени.

— Вы обратились по верному адресу, мистер Я постараюсь вам помочь.

Я улыбнулся. Мы поцеловались.

— Диагноз уже поставлен? — спросил я.

— Безумие траханья.

— Отбросим научные термины. Надежда есть?

— Постараемся поддерживать ваше состояние на нынешнем уровне — это лучшее из того, что возможно. Надежд на излечение — никаких.

Я прижался щекой к ее груди — от нее пахло дорогими духами — и ощутил биение ее сердца.

— У тебя все в порядке? — обеспокоенно спросила Сьюзен.

— Не знаю. Надо поесть и поговорить.

— Я обещала поужинать с Пэтти Грейф. Встречаемся в «Харвесте». Может, присоединишься к нам? А потом поговорим.

— Хорошо.

Братл-стрит уже погрузилась в ночную тьму: празднично сияли огромные окна театра «Амери-кен Рэп», матово светили запотевшие глазницы пекаренки, где всегда продавали только что испеченные круассаны. В витринах салона «Крейт энд Баррел» в здании Центра Дизайна мирно уживались разноцветные безделушки и элегантные складные стульчики. Мы свернули во внутренний дворик Центра, где дальний левый угол занимал ресторан.

Мы шли молча, держась за руки. Было холодно, Сьюзен подняла рыжий воротник своей серебристой лисьей шубки. Совершенно невероятным образом смесь аромата духов, вид меха и морозный воздух делал Сьюзен еще более очаровательной.

В «Харвесте» было шумно и тепло. Бар слева заполнили жаждущие новых встреч и знакомств. Из кабинетика у стены нам замахала рукой сногсшибательная блондинка в широкополой серой фетровой шляпе и пальто в черно-белую клетку, наброшенном на плечи.

— Это Пэтти, — сказала Сьюзен.

— Вижу.

Мы пробрались к ней, и Сьюзен представила нас.

— Милый друг? — спросила Пэтти.

— Очень обаятелен, не правда ли?

— Hunkus[8] Americanus, — согласилась Пэтти и, вскинув голову, посмотрела на меня из-под длинных ресниц. — Правда, немного жутковат.

— Это из-за стального блеска моих голубых глаз. Тут уж ничего не поделаешь, — пояснил я.

Ужин прошел легко и незаметно. Мои дамы дружили между собой давно и легко находили общие темы для разговора, оставляя меня большую часть времени на периферии своего внимания, что меня вполне устраивало.

— Столько лет мечтала о встрече с вами, — проговорила Пэтти, беря счет, когда с ужином было покончено. — В честь такого события позвольте заплатить мне.

Мы вышли из «Харвеста».

— Забирай его, — уже на улице сказала Сьюзен, прижав Пэтти к себе и лукаво глядя на меня. — Счастлива, что наконец-то с ним познакомилась.

— Ему тоже было очень приятно, — очаровательно улыбнулся я.

— А он гораздо более смирный, чем я предполагала.

— Да, он такой, — скосила на меня смеющиеся глаза Сьюзен.

Пэтти села в свою машину, а мы с Сьюзен, снова взявшись за руки, медленно направились через Гарвард-сквер. В морозном воздухе наше дыхание повисало облачками тумана. В укромной нише арки на площади какой-то парень что-то пел в микрофон и подыгрывал себе на гитаре. Футляр от гитары лежал раскрытым у него в ногах рядом с динамиком, кто-то уже бросил в него несколько монет.

— Ты гораздо более смирный, чем я предполагала, — сказала Сьюзен.

— Знаю, поэтому и приехал домой.

— А дом для нас — это мы, да?

— В Уитоне плохо, — сказал я.

Сьюзен молчала.

— Там женщина, у которой сначала убили мужа, а через несколько дней и сына.

— И всему причиной наркотики?

— Возможно. А еще, кажется, и я.

— Как это?

— А вот так. Суя свой нос в каждую дырку, вынюхивая, расспрашивая, наблюдая, преследуя...

— И?

— Мужем женщины был шеф полиции.

— Роджерс, — сказала Сьюзен. Может, она и теряла ключи каждый месяц, но то, что касалось людей, оставалось в ее памяти навсегда.

— Да. Его сын работал на Эстэву, и я сел ему на хвост.

На перекрестке Братл-стрит и Массачусетс-авеню все еще работал газетный киоск. Мы свернули на Массачусетс-авеню.

— В Мэне он загрузился кокаином, а ты угнал его машину, — продолжила за меня Сьюзен.

— Да.

— А потом отправился к нему для откровенного разговора.

— Да. Он наставил на меня пистолет. Его мать забрала у него оружие, и это оказался кольт сорок первого калибра, того самого калибра, из которого был застрелен его отец.

— Ого!

— Я спросил парнишку, где он его взял, но тот ни в какую не хотел говорить. Мы нажали на него, и тогда он признался, что пистолет ему дал Эстэва.

— Зачем Эстэве это было нужно?

— Не знаю, — покачал я головой. — Пистолет и четыре патрона из него я отдал в полицию штата, попросив провести баллистическую экспертизу, но не сказал, где его взял.

— Они согласились?

— Были вынуждены, — ответил я. — А потом до меня дошло, что Брет — это все, что я имею против Эстэвы. Единственная зацепка. И если Эстэва узнает, что Брет рассказал о пистолете...

— Зачем Брету рассказывать ему об этом?

— Паренек был туповат. И привязан к Эстэве. Если я испугал его, он не мог не пойти к Эстэве и все рассказать, а я об этом не подумал.

— Ты отправился разыскивать его и нашел уже мертвым.

Мы остановились на углу Черч-стрит.

— Со мной была его мать.

Мы повернули и пошли по Черч-стрит, плечом к плечу, ладошка Сьюзен лежала в моей. Было уже достаточно поздно, и жизнь на холодной и ярко залитой светом фонарей улочке почти замерла.

— Она кричала до тех пор, пока не охрипла. Потом приехала полиция, «скорая помощь», и мы отправили ее в больницу. Там ей сделали укол, и она отключилась.

— Какой ужас ты перенес. — Сьюзен прижалась ко мне.

— Она, — сказал я.

— Да. Но я люблю не ее.

— Если бы я не влез в это дело, мальчик был бы жив и, может быть, его отец тоже. И Кэролайн не накачали бы в больнице успокоительными.

Мы остановились напротив магазина швейцарских часов на Черч-стрит.

— Ты все прекрасно понимаешь, — сказала Сьюзен.

— Что понимаю?

— Ты знаешь, невозможно все предусмотреть, предугадать, немыслимо требовать этого от себя. Ты делаешь все, что можешь, и настолько хорошо, насколько можешь, и умеешь мириться с последствиями.

Я пожал плечами и посмотрел на бутербродную на противоположной стороне улицы.

— Ты знаешь это. Ты знаешь, что иногда ты ошибаешься. Что иногда тебя подстерегает неудача. Что иногда случаются провалы. Так на любой работе. В твоей работе ставки очень высоки. В ней ты сталкиваешься с убийством людей.

— И иногда сам их убиваю.

— А иногда спасаешь. — Сьюзен повернулась я встала передо мной, взяв меня за руки.

— Немного похоже на то, чем занимаешься ты.

— Немного, — согласилась Сьюзен.

— Я накликал смерть на этого мальчика.

— Нет, — сказала Сьюзен. — Он сам ее на себя накликал.

— Мне следовало догадаться, что он пойдет и расскажет все Эстэве.

Сьюзен стояла вплотную ко мне, и наши тела касались друг друга от самых колен и до груди.

— Вероятно, — проговорила она. — Вероятно, тебе следовало догадаться. Ты совершил ошибку, А их впереди еще немало. Но ты ошибаешься гораздо реже, чем большинство из тех, кого я знаю. Причем ради добра.

— Цена этой ошибки — смерть.

— Твоя работа связана со смертью, а потому и ошибки тоже.

— Да, — усмехнулся я с горечью.

— Да, — мотнула головой Сьюзен. — И именно то, что в твоей работе есть фактор риска, есть фактор смерти, заставляет тебя ею заниматься. Если бы не это, она бы тебе наскучила.

— Мне совсем не нравится смотреть, как умирают люди.

— И потому тебе удается некоторых спасти.

Я промолчал.

— Это ты мне как-то сказал...

— Что?

— Смерть порождает красоту.

— Я не думал, что ты слышала, — сказал я. Высвободив руки, я обнял Сьюзен и прижал к себе крепко-крепко. Мы застыли в этой холодной ночи на пустынной улочке под ярким светом фонарей.

Глава 24

Сидя на диване в гостиной Сьюзен и закинув ноги на кофейный столик, мы пили горячий шоколад. В камине горел огонь.

— Ты разговаривал с Хоуком? — спросила Сьюзен.

— Еще нет.

— Когда поговоришь?

— Скоро.

Сьюзен повернула голову и посмотрела на меня.

— Такой упрямый?

— И сексуально возбуждающий.

— Иногда, — без улыбки сказала Сьюзен. — Ты решил во что бы то ни стало пройти через все один, чтобы доказать себе, что можешь это сделать?

— Нет. Я собираюсь попросить твоей помощи.

Сьюзен удивленно вскинула брови.

— Твоя помощь нужна Кэролайн Роджерс. И есть еще две женщины, замешанные в этом деле. Чтоб разобраться с ними, мне тоже нужна твоя помощь.

— Ты хочешь, чтобы я отменила прием и укатила с тобой в Уитон?

— Схватываешь налету.

— Здесь люди тоже нуждаются в помощи.

— Не сомневаюсь, — сказал я.

Мы помолчали, занявшись шоколадом.

— Кто эти другие женщины? — спросила Сьюзен.

— Хуанита Олмо — социальный работник. Она знала Эрика Вальдеса.

— Того журналиста, с убийства которого все и началось?

— Да. Она сказала мне, что у Эмми Эстэвы была с Вальдесом любовная интрижка.

— Хуанита Олмо и Эмми Эстэва — те две женщины?

— Да. Хуаниту от Колумбии отделяет уже, наверное, поколение, Эмми гораздо меньше.

— И что у тебя с ними за проблема?

— Одно с другим как-то не состыковывается. Хуанита говорит, что Эмми спала с Эриком, чего было достаточно для Фелипе Эстэвы, чтобы убить и кастрировать Вальдеса. В таком случае утверждение Роджерса оказалось бы верным. Но Хуанита уверяет, что Эстэва не стал бы этого делать и не делал, что Вальдеса убил Роджерс — по мерзости своей натуры. Еще она говорит, что Эстэва — колумбийский Горацио Алджер[9] и что он побил нас в нашем капиталистическом состязании, точнее, меня в моем — у нее прозвучало именно так.

Сьюзен улыбнулась.

— Еще она говорит, что Эмми, то бишь миссис Алджер, — его слабость. Блудница, потаскушка, шлюха и так далее.

— Может, она сама неравнодушна к Эстэве? — предположила Сьюзен.

— Более чем вероятно, сказал бы я.

— Мы, психотерапевты, предпочитаем сдержанность и осторожность и потому дальше терминов «логично» и «возможно» стараемся не заходить.

— Да, я заметил. Но если она сходит с ума по Эстэве, зачем рассказала мне об Эмми и Вальдесе? Ведь тем самым она навлекла подозрения на предмет своего обожания. Насколько это логично?

— Люди не всегда последовательны.

— Как здорово иметь дело с профессионалом! — согласился я. — Когда я спросил ее, не спала ли она с Вальдесом, она скрылась от меня в женском туалете. Видела бы ты ее лицо в тот момент!

— Ты решил, что она ревновала Вальдеса к Эмми?

— Да. А может и к Эстэве тоже.

— Как здорово иметь дело с профессионалами!

— И она ненавидит Роджерса, — добавил я.

— Почему? Он действительно был мерзким типом?

— Мне показалось, что да. Может, так оно и есть. Но Кэролайн производит впечатление серьезной и порядочной женщины, а она любила его.

Сьюзен пожала плечами:

— Может быть, у нее сверхромантическое представление о любви.

— Порядочные люди, так уж случается, влюбляются в непорядочных — ты это хотела сказать?

— Да.

Мы замолчали. Одна рука у меня была занята чашкой с шоколадом, другой я ласково погладил Сьюзен по шее.

— Ты права.

Сьюзен о чем-то задумалась.

— Может, она ненавидела его потому, что он этого заслуживал, но, может быть, была и другая причина. Было бы интересно это выяснить. — Сьюзен опять ненадолго погрузилась в себя. — Как ты думаешь, чем я смогла бы помочь Кэролайн Роджерс?

— Не знаю. Два таких удара судьбы едва ли отразятся на ней положительно. Я не хочу бросать ее горю на растерзание.

— Может, ей захочется справиться самой, без помощи других?

Я пожал плечами.

— Я бы хотел, чтобы ты была рядом, чтобы я смог советоваться с тобой и по поводу Кэролайн и по поводу Эмми с Хуанитой...

— И?..

— И чтобы мне не так страдать от своего синдрома сексуальной озабоченности или как ты там меня в прошлый раз обозвала?

— Обострение связано с вашим пребыванием в далеком Уитоне?

— Может быть.

Сьюзен допила свой шоколад.

— Ладно. — Она решительно кивнула. — Давай заключим сделку. Я попытаюсь утрясти проблему с приемом пациентов — на это потребуется один-два дня — и приеду к тебе.

— Ах!

— А ты выполнишь два моих условия. Первое: мы никогда не будем завтракать, обедать и ужинать в ресторане мотеля.

Это было выполнить несложно, и я с готовностью согласился.

— Второе: завтра ты звонишь Хоуку и просишь его приехать к тебе на помощь.

— А если он откажется?

— Я позвоню ему сама.

— Договорились, — с воодушевлением согласился я. — Нет, как все же здорово иметь дело с профессионалом!

Сьюзен повернулась ко мне, приблизила свои губы к моим и, касаясь их легонько, сказала:

— Ты еще не видел меня в работе, дорогуша.

Глава 25

На следующий день, без двадцати час, я снова появился в мотеле «Резервуар-Корт». Меня дожидалась записка с просьбой позвонить Брайену Лундквисту. Я позвонил.

— Та самая пушка, из которой убит Роджерс, — сообщил он. — Но не та, из которой убили Вальдеса.

— Что-нибудь по убийству Брета Роджерса откопали?

— Если бы вы рассказали мне про него, когда отдавали этот пистолет, может быть, он был бы сейчас жив.

— Может быть, — ответил я. — Если бы вы раскрыли дело Вальдеса, мы все сейчас занимались бы виндсерфингом на Багамах.

— У меня сегодня встреча с парой уитонских парней. Хотите поприсутствовать?

— Когда?

— В четыре тридцать. В полицейском участке.

— Обязательно буду.

И я был. Раньше Лундквиста. Дожидался его на улице.

В участок мы вошли вместе. Генри, пузатый капитан, уже занял кабинет Роджерса как исполняющий обязанности шефа. Его дружок сержант расселся на стуле с прямой спинкой, что стоял рядом со столом Генри.

— Какого черта он здесь делает? — пролаял Генри, когда мы с Лундквистом вошли в кабинет.

— Я позвал его, — ответил Лундквист. — Подумал, что он может нам помочь.

Сержант взял с края стола бумажный стаканчик и, сплюнув в него табачные слюни, поставил обратно на стол.

— Мне он здесь не нужен. — Генри говорил точь-в-точь как Роджерс.

— Не валяй дурака, Генри, — бросил Лундквист. — Нам нужна помощь в этом деле, и мы примем ее от любого, кто готов нам ее предложить.

— Мы и без него неплохо справляемся.

Я взял стул, стоявший у стены, и сел, вытянув ноги и скрестив их в лодыжках.

— У вас за один месяц убито трое, в том числе ваш собственный шеф, и еще никто не арестован. Вот если бы шлепнули меня, тогда бы вы точно могли похвастаться.

— Будешь много вякать, язык отсохнет, — с забитым табаком ртом процедил сержант.

— Лишь бы не мозги, — ответил я.

— Заткнитесь оба, — не выдержал Лундквист. — У нас дело стоит, и ваша грызня его с места не сдвинет. — Он посмотрел на Генри. — Ты хочешь сотрудничества с полицией штата, не так ли, Генри?

— Да. Да. Садитесь.

Лундквист сел рядом со мной.

— Итак, — сказал он, — что мы имеем? Мы имеем пистолет, из которого был убит Бейли. По серийному номеру мы вышли на завод-изготовитель. Там сказали, что он был выпущен в тысяча девятьсот шестнадцатом году и продан торговцу оружием из Сан-Диего в оптовой партии. На этом ниточка обрывается. Торговца в живых уже нет, и нет никаких данных о том, кому он был продан или где зарегистрирован. Спенсер говорит, что парнишка, Брет, сказал ему, что пистолет он получил от Эстэвы. Мать мальчика тоже подтверждает, что он говорил это — она слышала.

— Кэролайн в таком состоянии, что на ее слова полагаться нельзя, — сказал Генри.

Лундквист пожал плечами.

— Ты разговаривал с Эстэвой, — посмотрел он на Генри. — Что он сказал?

— Сказал, что пацан был тупой, как пробка, почти полный дебил, и что держал он его у себя из жалости и из уважения к отцу.

— А про тот кокаин, который Спенсер конфисковал у парня?

— Эстэва говорит, что кто-то хочет его подставить. Ни про какой кокаин он ничего не знает. И в Белфасте у него знакомых нет.

— Про «Пенобскот Сифуд Инк.» справки навел?

— Само собой. Связались с белфастскими копами. Они говорят, там вообще все пусто. Владелец склада живет в Балтиморе и уже год, как никому его не сдавал.

— А они ничего не сказали про то, почему там машины снуют туда-сюда? — спросил я.

— Они говорят, что ни черта там не снует. Иногда заруливают на площадку переночевать — и то не часто.

— Скажи, где ты взял кокаин, Спенсер? — забрызгал табачной слюной Джей-Ди. — Тебе в кутузке бы сидеть за хранение наркотиков. А может и не только за хранение. Сотня килограмм — это не себе в нос, это на продажу. Я так прикидываю.

— А прикидываешь ты тем местом, на котором сидишь.

— Заткнись! Коп из штата не всю жизнь прикрывать тебя сможет!

— Хватит время терять, — сказал Лундквист. — Нам нужно найти убийцу.

— А откуда мы знаем, что это не Спенсер? — спросил Генри.

— А откуда мы знаем, что это не ты? Или не я? В общем, хватит ерунду пороть. Давайте делом заниматься.

— Конечно, Брайен, конечно, — осадил себя Генри. — Что у тебя еще?

— Мальчик был убит двумя выстрелами в грудь. Пули — «магнум» триста пятьдесят седьмого калибра. Одна пуля пробила сердце и застряла в позвоночнике. Другая прошла насквозь и вышла под левой лопаткой.

— Мы обнаружили ее в стене, — сказал Джей-Ди.

— Из чего стреляли в Вальдеса? — спросил я.

— Из пистолета тридцать восьмого калибра, — ответил Лундквист.

— У Эстэвы есть оружие?

— Не зарегистрировано.

— Я говорю вам — Эстэва чист, — сказал Генри. — Чего ради ему отдавать оружие, из которого было совершено убийство, какому-то слабоумному семнадцатилетнему пацану?

— Своеобразный подарок — отдать ребенку пушку, из которой убили его отца.

— Во-во. И посадить этого ребенка в грузовик, груженный кокаином, грамм которого уходит за сто долларов.

— В словах Генри есть смысл, — сказал Лундквист.

— Ага, Эстэве только и надо, чтобы мы так подумали. Для этого он и использовал парнишку, — ответил я.

— Если использовал. Пока мы эту сказку слышали только от тебя, — заявил Генри.

— Зачем мне было ее сочинять?

— Для своей долбаной газеты. Они уже хренову кучу лет воют о торговле кокаином в Уитоне. Они наняли тебя, ты покрутился-повертелся, что-то вынюхал, а затем объявился с целым центнером кокаина и вешаешь его на Эстэву.

— Хорошо газетка пойдет. — Сержант снова сплюнул в стаканчик коричневые слюни.

— Ну ладно, Эстэва вам на роль убийцы не подходит. Есть другая кандидатура? — спросил Лундквист.

— Бейли многим не нравился, — пожал плечами Генри.

— И его сын тоже? — поинтересовался я.

— Не вали все в одну кучу. Может, между их убийствами и есть связь, а может и нет.

— Тогда назови, кому конкретно не нравился Бейли? — надавил на Генри Лундквист.

Генри развалился в своем кресле, упершись грязной подошвой в край стола.

— Нет у меня желания трепать лишнего, но только Бейли погуливал.

— Женщины?

— Было несколько. Об этом почти никто не знает, и меня тоже не касалось, чем он занимается в свободное время, но...

— Имена, — потребовал я.

— Пока у нас нет никаких имен. И я не уверен, что вообще стал бы их при тебе выкладывать, даже если б и были.

— Если нет имен, откуда вы знаете, что Бейли погуливал? — спросил Лундквист.

— Да что ты, не понимаешь? Базарят мужики друг с другом, шуточки там разные отпускают, намеки всякие, сам знаешь.

— И ты думаешь, что Бейли убила одна из его подружек?

— Почему бы и нет? Или ее муж. Всякое бывает.

— Своего убийцу парнишка сам впустил в дом. Дверь не взломана, окна целы, — сказал я.

— Или ее, — уточнил Джей-Ди.

— Найдем убийцу Бейли, и он нам наверняка скажет, кто убил пацана, — сказал Генри.

— Может, Кэролайн? — подал мысль сержант. — Может, она застукала Бейли с кем-то?

— Я так полагаю, его пришила Мадонна. За то, что ему не нравилось, как она поет, — зло произнес я.

— Опять шуточки? — спросил Генри.

— Да вся эта сцена — сплошной цирк. Эстэва перегоняет туда-сюда кокаин, как воду по каналам, а вы сидите здесь клоунами и развлекаете нас байками про таинственных любовниц и любовников. И я вот все никак понять не могу, то ли вы действительно такие кретины, какими кажетесь, то ли Эстэва вас давно купил и перекупил со всеми потрохами. Или и то и другое вместе... Сдается мне, что и то и другое вместе.

— Ах ты сучий выродок, ты что такое мелешь? — подскочил со стула сержант и потянулся к моей рубашке. Я схватил его за запястье.

— Брось, сержант, — крикнул ему из-за стола Генри.

Рука сержанта дрожала от напряжения, когда он пытался дотянуться до меня. Лундквист поднялся и вклинился между нами. Он ничего не сказал. Он просто стоял и ждал. Я отпустил запястье сержанта. Тот задом попятился от Лундквиста.

— Мы еще увидимся, умник, — пообещал он мне.

— Не теряю надежды, — ответил я.

— Что-то мне это совсем не нравится, — сказал Лундквист и повернулся к Генри: — Созвонимся.

— Пошли, — сказал мне Лундквист. Он открыл дверь и отступил в сторону, чтобы пропустить меня вперед.

На пороге я обернулся и сказал Генри и Джей-Ди:

— Шерше ла фам.

Лундквист шагнул за мной и закрыл дверь.

— Это нам не помогло, — сказал Лундквист, подходя к машине.

— Может быть. Но и не пошло во вред?

— Не знаю. Вряд ли они захотят сотрудничать.

— И сейчас не хотят.

— Я склоняюсь к Эстэве, — сказал он.

— А они нет.

— У них на вас зуб.

— Может, потому, что я подобрался близко к тому, к чему они не хотят никого подпускать?

— Может быть, будьте осторожней.

Он сел в свою патрульную машину и уехал.

Глава 26

Когда я пришел навестить Кэролайн Роджерс в больнице, она сидела на кровати в белой ночной рубашке с голубой лентой на шее и смотрела по маленькому телевизору какую-то мыльную оперу. Волосы были зачесаны назад, губы подкрашены. В палате стояли цветы.

— Здравствуйте, — сказал я.

Медленно повернув голову, она остановила взгляд на мне.

— Здравствуйте, — прозвучало в ответ на мое приветствие.

Я протянул руку, взял ее ладонь и задержал в своей.

— Я чувствую себя хорошо, — заговорила она, как будто отвечая на вопрос. — Немного какая-то вялая, врач говорит, это после шока. Но я-то знаю, что мне дают транквилизаторы. — Говорила она внятно, но медленно, голос звучал тускло и безжизненно.

Я продолжал держать ее руку в своей.

— Когда я занята чем-нибудь, смотрю телевизор, или завтракаю, или крашу губы, все в порядке. — Она слегка улыбнулась, повернув в мою сторону голову на подушке. — А когда думаю... о будущем... или... я...

В глазах появились слезы, она медленно вытерла их тыльной стороной ладони.

— Я не знаю, как я буду жить дальше.

— Будете.

— Как?

— Вы сильная, вы молоды. Вы обязательно выкарабкаетесь. И будете жить.

В глазах опять скопились слезы, но она не обращала на них внимания.

— Почему я хочу жить?

— Не знаю. Если б я пережил такое, как вы, я бы тоже, наверное, удивлялся этому желанию в себе, — сказал я, присев к ней на кровать.

— С вами было такое?

— Пережил ли я такое, как вы?

— Нет. Вас никогда не мучила мысль — зачем жить?

— Мучила.

— Но вы остались жить?

— Да.

Она тихо плакала. Я придвинулся к ней и обнял. Приподнявшись с подушки, она прислонилась ко мне, положив голову на плечо, слезы текли по моей шее.

— Почему?

— Почему не умер? Не знаю. Может, потому, что знал, что выкарабкаюсь, что в жизни есть что-то такое, ради чего стоит жить. А может, просто из любопытства — посмотреть, что будет дальше.

— Кошку спасло любопытство, — проронила она.

— И из всего этого я вынес, что, когда жизнь разбивается, ее можно склеить заново. И станет лучше.

— Лучше, чем было?

— Возможно.

— Я так не думаю.

— Конечно. Сейчас вы так думать не можете.

— Не знаю, смогу ли я все это вынести.

— Я понимаю. Я помогу вам.

— Теперь я одна, без семьи.

— А родители, братья, сестры? — спросил я.

Ее голова медленно качнулась у меня на плече из стороны в сторону.

— Вы справитесь и сами.

— Нет.

— Да. Я буду рядом. Я помогу.

Она качала головой и прижималась ко мне.

— Я хочу умереть.

— Умереть несложно. Когда жизнь становится действительно невыносимой, смерть — самый простой выход.

— Вы поможете мне... умереть?

— Я помогу вам жить.

Она притихла, все так же прижимая голову к моему плечу и не отпуская рук.

Мыльная опера прервалась рекламной заставкой. В палату вошла медсестра.

— Миссис Роджерс, вам пора принимать лекарство.

Кэролайн послушно выпустила меня из объятий и откинулась на подушку. Медсестра дала ей две таблетки и стакан воды. Проглотив пилюли, Кэролайн возвратила стакан и повернула голову к телевизору. Медсестра кивнула мне, улыбнулась и вышла. Через пять минут Кэролайн Роджерс уже спала.

Я вышел из палаты и остановился у сестринского поста.

— Ей оказывают психиатрическую помощь? — спросил я.

Сестра была молоденькой хорошенькой блондинкой с хвостиком волос, перевязанным зеленой лентой, и задорно торчавшим из-под колпака.

— Доктор Вагнер разговаривал с ней.

— Это ее лечащий врач?

— Да.

— Что он говорит?

— Может, вам лучше переговорить с ним, сэр? У нее был сильный шок, и теперь ее держат на седативных препаратах.

— Я заметил.

— После пяти у доктора Вагнера обход. Если хотите, можете подождать и поговорить с ним.

— Он живет в Уитоне?

— Да, сэр.

— Я позвоню ему, спасибо.

Я вышел из больницы, у меня было к Кэролайн несколько вопросов, но я так и не решился их задать. Да может она и не знала на них ответов, как и я.

Глава 27

На следующее утро, возвращаясь с пробежки, я увидел поджидавшую меня у мотеля патрульную машину Лундквиста, двигатель он почему-то не выключил, Я подошел, тяжело дыша и ощущая под тремя слоями одежды пот на спине, — зима, в одном костюме не побегаешь.

— Забирайтесь, — кивнул на соседнее сиденье Лундквист.

Я сел. В машине вовсю работала печка и было тепло.

— Меня отзывают, — сказал Лундквист.

— Серьезно?

— Да. Дело полностью передается местным властям. Мы готовы в любое время оказать необходимую поддержку, но я больше пользы принесу, патрулируя с радаром.

— Кто распорядился?

— Спросите что полегче. Приказ пришел по команде.

— Кто-то знаком с сенатором штата.

— Вы теперь остаетесь один. Я, конечно, помогу, чем смогу, неофициально. Но... — Он передернул плечами.

— Посмотрим, чем сможет помочь «Централ Аргус».

— Только я вам ничего не говорил, — сказал он. — И еще, я не знаю, что здесь происходит, но на вашем месте, я бы постарался не дать местным легавым подкрасться к вам сзади.

— Тыл мне прикроют. Сегодня прибывает подкрепление.

— Надежное?

— Золотая медаль в прикрытии тылов.

Я выбрался из машины.

— Как заполучите что-то твердое и неоспоримое, я буду рад приехать и арестовать преступника.

— Я дам знать.

— Ну, берегите задницу.

Я посмотрел, как он отъехал, и зашел в мотель.

Мое подкрепление числом в две единицы уже сидело за столиком в холле и попивало кофе. Густые темные волосы Сьюзен, от которых непременно должно было пахнуть жасмином, спадали на воротник ее темно-красного кожаного плаща. Солнцезащитные очки она подобрала с оправой в тон плащу. Хоук, в накрахмаленных джинсах, в белой шелковой рубашке и черном бархатном пиджаке с поднятым воротником, водрузил ноги в ковбойских сапогах из черной кожи ящерицы на стоявший рядом стул. Черный гладко выбритый череп блестел под неудачной подделкой светильника Тиффани, будто смазанный маслом. На спинке стула висел кожаный плащ на теплой подкладке, тоже черный и весь в бронзовых застежках-молниях.

— Отличная маскировка. Никто не догадается, что вы — приезжие.

Сьюзен в ответ поцеловала меня.

Хоук глянул на мое многослойное обмундирование:

— Ты тоже неплохо выглядишь. — Он обнажил белый ряд зубов — улыбнулся.

Я сел и заказал кофе с низким содержанием кофеина.

— Все бросаешь? — улыбнулась Сьюзен.

— Почти.

— Сьюзен мне в дороге рассказала, как ты очаровал всех горожан. И они теперь готовы линчевать твою задницу, — ухмыльнулся Хоук.

— Только с помощью чар можно добиться подобного результата, — ответил я.

— Это точно.

Принесли кофе. Я добавил в него сливки и сахар — так легче будет проглотить эту бурду без кофеина.

— Сьюзен продала меня с потрохами.

— Даже не один раз, — хмыкнул Хоук.

— Я женщина, еврейка, и к тому же психотерапевт. Ты надеялся, я всю дорогу буду молчать?

— Я всегда считал, что психотерапевты — существа скрытные.

— Только с пациентами.

— Значит, мне осталось добавить всего одну деталь, — сказал я. — Этим делом здесь занимался неглупый мужик из полиции штата — Лундквист. Но кто-то сделал так, что его отозвали.

— Значит, местные людишки имеют хорошие связи? — спросил Хоук.

— Кокаин, — пожал я плечами.

— Эстэва? — спросила Сьюзен.

— Может быть. А может и полицейские, — ответил я.

— Уитонские?

— Возможно.

— А может, Эстэва, с которым одной веревочкой повязаны и уитонские легавые, — сказал Хоук.

— Может быть. С одной стороны.

— По крайней мере, обращаться к ним за помощью — идея гиблая. Так?

— Так.

— Значит, полагаемся только на самих себя, — заключила Сьюзен.

— Да.

— А не проще — грохнуть Эстэву и спокойно убраться по домам? — предложил Хоук.

— Мы не знаем точно, его ли это рук дело.

— Его рук, — заверил меня Хоук. — Мы знаем, что он занимается кокаином.

— Доказать ты этого не сможешь. — Сьюзен поставила чашку на стол.

Хоук осклабился:

— Доказательства для меня ничего не значат Сьюзен. Я ЗНАЮ — и этого достаточно.

— Мне нужно и то и другое, Хоук.

— Это уж как всегда, — сказал он. — А как насчет той леди?

— Кэролайн Роджерс?

— Да. Ее мы должны спасти?

— Должны.

Хоук еще шире растянул губы в улыбке.

— Я так и думал, — сказал он.

Глава 28

Сьюзен взяла «мустанг», чтобы съездить в больницу к Кэролайн Роджерс.

— Ее лечащий врач совершает сегодня обход после пяти. Фамилия его — Вагнер, — сказал я, когда она уже сидела в машине.

— Терапевт?

— Да. Но я знаю его лишь по телефонному справочнику.

— Я познакомлюсь с ним и переговорю. Седативные препараты помогают до поры до времени. После определенного момента они начинают вызывать совершенно противоположную реакцию.

— Мне бы не хотелось заниматься еще и этим, — сказал Хоук из-за моего плеча.

Сьюзен взглянула на него с улыбкой:

— Я совсем о другом. — Она посмотрела на меня, потом опять на Хоука. — Ну ладно, присматривайте тут друг за другом и будьте хорошими мальчиками. — Махнув нам на прощание рукой, она — как обычно слишком быстро — сорвалась с места и помчалась по дороге.

Мы забрались в «ягуар» Хоука.

— Куда едем? — спросил он.

— Было бы неплохо поговорить с Эстэвой.

— Есть шанс, что ему захочется в нас малость пострелять?

— Вполне.

— Мы не дадим, — сказал Хоук и, включив первую скорость, плавно вывел машину со стоянки. Из стерео неслись приятные звуки.

— Кто это, черт побери? — спросил я.

— Уэйлон Дженнингс. — Хоук протянул руку и вытащил кассету.

— Твоя?

Хоук покосился на меня:

— Это Сьюзен млеет от народных песен.

— Конечно. Умна и неплохо танцует.

Мы промчались из одного конца города в другой, и всю дорогу на нашу машину оглядывались. Когда мы зарулили во двор склада Эстэвы, там находилось несколько рабочих. Они уставились на «ягуара». Когда мы вышли из машины, они уставились на Хоука. Хоук стрельнул в них взглядом, и те сразу отвернулись и занялись работой или стали делать вид, что работают.

Над дверью, прорезанной с краю торцевой стены ближе к фасаду, со стального штыря флажком свисала небольшая проржавевшая вывеска, возвещавшая: «ОФИС». Мы вошли. Сразу у входа стоял стол с табличкой «Грузоотправитель», за ним у стены — канцелярские шкафы. За столом сидел сутулый длинноносый мужчина с шапкой густых черных волос на голове. «Артур» — белели вышитые буквы над карманом его темно-синей рабочей рубашки.

— Слушаю. — Он пробежал глазами по мне, по Хоуку, потом быстро перевел взгляд на меня.

— Где Эстэва? — спросил я.

— У мистера Эстэвы совещание, — сказал Артур. — Вы по какому делу?

— Скажите ему — пришел Спенсер.

Артур поднял телефонную трубку и набрал номер.

— Артур, — доложился он. — Скажи мистеру Эстэве, тут его спрашивает Спенсер. Тут с ним еще кто-то. — Минуту он слушал, потом кивнул, сказал: «О'кей» — и, повесив трубку, показал нам на дверь в стене справа. — Туда, сверните налево. В конце склада лестница, подниметесь по ней наверх.

— Спасибо.

Мы прошли в дверь и оказались в самом складе. По широким проездам между лентами конвейеров сновали погрузчики. На столах штабелями громоздились ящики с овощами. Рабочие, большей частью латинос, переупаковывали их и отправляли по конвейеру дальше.

По дальней стене склада на половину ее высоты тянулись ступени деревянной лестницы — туда, где скворечником из матового стекла прилепился кабинет Эстэвы. Как только я добрался до двери, она открылась, и я ступил внутрь. Хоук остался снаружи. Эстэва сидел за столом. Цезарь стоял у стены слева от него, со свешенными как плети руками и все в той же маленькой шляпе на макушке. «Селтикс» уже занял позицию у меня за спиной.

— Скажи своему другу, чтобы вошел, — сказал он.

— Он войдет, когда ты встанешь возле стола, чтобы мы могли тебя лучше видеть.

«Селтикс» посмотрел на Эстэву. Тот едва заметно кивнул. «Селтикс» пожал плечами, сделал несколько шагов и остановился у стены справа от Эстэвы.

Хоук вошел и тихо прикрыл за собой дверь. Он смотрел на Цезаря. Цезарь тупым, ничего не выражающим взглядом маленьких тусклых глаз уставился на него. Я смотрел на Эстэву. Он — на меня. Никто не смотрел на «Селтикс», который был уже никому не интересен.

Молчание длилось слишком долго для молчания впятером.

— Эстэва — тот, что в центре, — говорил я Хоуку. — Типа в пришлепнутом котелке называют Цезарем. Как зовут болельщика «Селтикса», я не знаю.

— Почему он в куртке? Здесь же тепло, — сказал Хоук.

— Наверно, рубашкой никак не обзавестись, — ответил я.

— А нам как его называть? — поинтересовался «Селтикс». — Имя у него есть или просто Шварце?

— Все называют меня мистер Тиббс, — сказал Хоук, не спуская глаз с Цезаря.

— Тиббс, говоришь? Классное имечко для черномазого.

— Заткнись, Фелисе, — сказал Эстэва, не поворачивая головы. — Они издеваются над тобой.

И опять многозначительное молчание.

Эстэва раскурил сигару «Джилбер Роланд». Затянувшись и выпустив облако дыма, он сквозь дым уставился на меня. Эффектно.

— Вы пришли по делу? — спросил Эстэва.

— Возможно, — сказал я. — Смотря какое дело имеется в виду.

— Полагаю, вы хотите мне что-то продать.

Рядом со мной застыл Хоук, так же, как и истукан Цезарь. Они настолько сильно были поглощены созерцанием друг друга, что мы, казалось, для них просто не существуем.

— Вы догадываетесь, что я могу вам предложить? — спросил я.

Эстэва пыхнул сигарой и сказал:

— Я бы хотел удостовериться, что вы к нам в гости пожаловали без жучков.

— Пусть Фелисе ощупает нас по очереди, — предложил я.

Эстэва обратил лицо к Цезарю.

— Не Цезарь, — сказал я. — Фелисе.

— Хорошо, — ответил Эстэва и кивнул головой Фелисе.

Фелисе тщательно ощупал меня с ног до головы.

— Вооружен, — сказал он Эстэве.

— У-гу, — промычал Эстэва, выпуская дым.

Фелисе занялся Хоуком, который ни на мгновение не оторвал взгляда от Цезаря даже во время процедуры обыска.

— Тиббс тоже, мистер Эстэва.

— Жучки?

— Жучков нет.

— Хорошо. Значит, без проблем. — Эстэва вынул сигару изо рта.

Фелисе отправился на свое место у стены.

— Тогда хватит лажу гнать, приступаем к делу. У тебя две сотни кило кокаина, которая принадлежит мне, — сказал Эстэва.

— Сто мне пришлось сдать легавым, когда они трясли меня насчет Брета.

— Знаю. Чтоб меня одним махом за решетку. Сотня из трех, чтоб избавиться от меня, — чего жалеть-то. Я в тюрягу, а ты сбываешь остальное — и в тузах.

— Все в точку.

— Я свое дело знаю, — сказал Эстэва. — Два центнера кокаина — большие деньги. Поэтому-то ты до сих пор и живой.

— Потому что знаю, где она.

Эстэва усмехнулся.

— Я об этом тоже подумал, — сказал я. — И о том подумал, что как только перепродам тебе кокаин, исчезнет необходимость оставаться живым.

— Бизнес денежный, — сказал он. — Но опасный, да? — Он затянулся сигарой. — Рисковый бизнес. Потому и денежный, что рисковый.

— Ну так покупаешь?

Эстэва пожал плечами. Я ждал. Эстэва тоже ждал. Но все же он не выдержал первым:

— Сколько просишь?

— Тридцать две тысячи за кило, — сказал я.

Эстэва покачал головой:

— Я столько за него уже заплатил.

— Знаю.

— Мне концов с концами не свести, если выкладывать такие деньги дважды.

— Угу, — согласился я.

Эстэва ничего не сказал. Я молча ждал. В кабинет проникал складской шум: тарахтели ролики конвейеров, глухо бухали перекидываемые туда-сюда ящики.

— Десять, — сказал Эстэва.

— В Бостоне я могу получить больше сорока, — сказал я.

— Десять плюс твоя жизнь.

Мы снова замолчали. Хоук едва слышно насвистывал «Я всегда помню Джорджию».

— Даю время подумать, — снова заговорил Эстэва. — Можешь не торопиться. Несколько дней подожду.

— Я подумаю, — сказал я и, повернувшись, вышел за дверь.

Хоук нацелил на Цезаря указательный палец, подняв вверх большой. «Бах!» — сказал он и опустил большой палец. Цезарь и глазом не моргнул. Хоук издал короткий смешок, прозвучавший как интерпретация «Хм», повернулся и пошел следом за мной. Внизу у лестницы стояли Артур и еще несколько типов, на рабочих они похожи не были. Двоих я наверняка видел в «Резервуар-Корте», когда познакомился с Эстэвой. Мы молча прошли мимо них, потом через офис и во двор.

— Ну, как тебе нравится Цезарь? — поинтересовался я у Хоука.

— Сортировкой салата он не занимается.

— Вероятно.

Мы сели в машину Хоука и медленно покатили прочь.

— Он не заплатит тебе ни цента, — сказал Хоук. — Если он выкажет слабину перед своими шавками, ему в деле долго не продержаться.

— Я знаю. Но грамотный — торговался со мной так, будто собирается платить.

— Он договорится с тобой о цене, ты расслабишься, тут он тебя и шлепнет.

— Если мы ему не помешаем.

— Цезарю трудно будет помешать, — широко ухмыльнулся Хоук.

— Справимся?

— Само собой. — Хоук ухмыльнулся еще шире. — У тебя все продумано?

— Наполовину. Я утаил двести килограммов, чтоб было чем торговаться с Эстэвой. Потери ста должно было хватить, чтобы он решился на крайние меры, если играть по-честному.

— Но не хватило.

— Нет. Значит, честной игры не получилось.

— И мы возвращаемся к стражам порядка.

— Именно.

— И где ты закопал эти два центнера?

— В кладовой клуба здоровья «Харбор».

— Дело пахнет криминалом.

— Я так и подумал, что ты не будешь возражать.

— Я? Мне нравится. Правда, тебя временами трудно понять.

— Мне тоже.

— Ты знаешь, что Эстэва хочет от тебя мокрое место оставить, правда, не догадываясь, что ему это не удастся. Знаешь, что он главный наркоторговец Северо-Востока. Думаешь, что он отправил на тот свет трех человек, в том числе семнадцатилетнего пацана. Угоняешь у него машину, заграбастываешь кучу его кокаина, вымогаешь за нее же выкуп, доводя и его самого до белого каления, и его красавчика Цезаря...

— Ну?

— Но не желаешь просто взять и грохнуть его, и дело с концом?

— Не желаю.

— Ты непрактичен, старик.

— Верно.

— Я знаю, что ты не прочь отправить к праотцам тех, кто заслуживает. Пару лет назад на Западе небольшое «стадо» перестрелял.

— Было дело, — согласился я.

— Почему здесь мнешься?

— Знаю недостаточно. Я хочу знать все. И Кэролайн Роджерс хочет знать все, она имеет на это право.

— Ты после того западного турне хоть раз в кого-нибудь стрелял?

— В одного мужика, в ногу. Пару недель назад.

Хоук хмыкнул и замолчал.

— Слушай, ты там на складе не Вилли Нельсона насвистывал? — спросил я, введя Хоука в смущение.

— Сьюзен мне всю дорогу его крутила — в ушах застрял.

— А может, тебе Вилли, как это... типа того, что нравится?

— Ха! С Джимми Рашингом не сравнить, — ответил Хоук.

Глава 29

Сьюзен вернулась от Кэролайн Роджерс. Она вошла в бар, где нас с Хоуком молча обслуживала Вирджи. Мы пили пиво.

— Заказал шампанского, а мне принесли «Корбел», — улыбнулся Хоук.

— Такова судьба колонистов, — сказала Сьюзен.

Хоук пересел, и Сьюзен устроилась между нами. Вирджи прошла к нам вдоль почти пустого бара и посмотрела на нее.

— "Маргариту". Со льдом и с солью, — заказала Сьюзен.

— Ну, что скажешь? — спросил я ее.

— Я разговаривала с Вагнером. Он — ничего.

Не очень искушен в том, что касается эмоции, но знает об этом и рад получить помощь.

— Как Кэролайн?

— Она дома. Вагнер выписывал ее как раз в тот момент, когда я была там, и мы отвезли ее домой. Месяца три будет принимать транквилизаторы, а потом постепенно начнем уменьшать дозу.

— Иначе возникнут проблемы с сердцем, — раздался голос Хоука.

Мы со Сьюзен оба посмотрели на него.

— Верно, — сказала она.

Хоук раздвинул губы в улыбке.

— Когда ты так улыбаешься, ты похож на Мону Лизу, только жутковатую слегка, — сказала Сьюзен.

Улыбка Хоука стала еще шире.

— Как Кэролайн отреагировала на тебя?

— Противоречиво. К психотерапевтам она относится с подозрением. Ей бы больше понравилось, если бы пришел ты.

— Угу.

— У нее сложилось впечатление, что ты без разбега перепрыгиваешь через небоскребы.

— Ну, не небоскребы, конечно.

— Кому бы она ни отдавала предпочтение, она знает, что ей нужна помощь. И, кажется, верит хотя бы отчасти, что помочь ей можно.

— Это уже хорошо, — сказал я.

— Да. Когда человек не верит, ему помочь гораздо труднее.

— Вы договорились с ней о чем-нибудь?

— Завтра я зайду к ней, а там посмотрим. Обычно я не работаю по вызову на дом. И не уверена, что она захочет дважды в неделю проделывать путь в сорок миль туда и столько же обратно.

— Можешь порекомендовать ей кого-нибудь другого?

— Да, потом. А пока еще наблюдаются суицидальные настроения, и ты ей можешь помочь не меньше меня.

— Чем?

— Просто бывая у нее. Говори ей, что она может положиться на тебя. Ты для нее сейчас, когда все рухнуло, оказался самым близким человеком, и она хватается за тебя, как за спасительную соломинку.

— Да ведь я в какой-то мере и был причиной того, что все рухнуло.

— Это не имеет значения, — сказал Хоук.

— Хоук прав. Не имеет. Это как для вылупившихся инкубаторских цыплят — для них мать та, кто за ними ухаживает. Когда с людьми случаются такие трагедии, как с ней, прежний порядок жизни умирает, по крайней мере символически.

— Или, как в случае с Кэролайн, в действительности, — сказал я.

— Да. Так что Кэролайн, по сути, тот же только что вылупившийся цыпленок.

— А ты для нее как мама, старик, — подмигнул мне Хоук.

— Только потому, что рядом не было тебя, Мона, — отпарировал я.

— Очень даже может быть, — согласился Хоук.

— Но там не только горе, — задумавшись проговорила Сьюзен.

— Что еще? — спросил я.

— Чувство вины.

— В чем?

— Пока не знаю. Знаю только, что оно у нее есть.

— Многие чувствуют себя в чем-то виноватыми когда умирает кто-то из близких, — сказал я. — Что-то вроде «лучше бы я, чем он», или «если бы я была хоть чуточку внимательнее к нему»...

— И «что я теперь буду делать без денег и без мужчины в доме», — вставил Хоук.

— Может быть, это, может быть, что-нибудь другое, — сказала Сьюзен. — Но она уже начинает идеализировать своего мужа. И не идеализирует сына.

— Что означает...

— Я не знаю, что это означает. Я только знаю, что то, как она переживает свое горе, несколько отлично от того, с чем я сталкивалась до сих пор.

— Нетипично? — сказал я.

— Да, — ответила Сьюзен. — Нетипично. Человеческую психологию не изучишь, препарируя птиц. Если у тебя есть опыт и ты повидал многих людей, переживших большое потрясение, ты замечаешь шаблонность их поведения. И когда ты видишь кого-то, чье поведение не соответствует этим шаблонам, начинаешь задумываться.

— Поведение Кэролайн нешаблонно?

— Да. Разговаривай я с коллегой, ни за что не осмелилась бы так заявлять. Я бы говорила «возможно» и «дальнейшее обследование выявит», но тебе я говорю уверенно — присутствует чувство вины.

— Потому что я не твой коллега?

— Именно поэтому. Ты мой душка. — Сьюзен улыбнулась.

В бар вошел круглолицый коротышка и направился к нам.

— Спенсер? — спросил он.

— Да, — ответил я.

— Меня зовут Конвей. Я тот полицейский, что был в больнице возле регистратуры.

— Когда я спрашивал о раненом.

— Да.

— Вы, кажется, сказали, что никакого раненого там нет, — сказал я.

— Мы можем поговорить?

— Пожалуйста.

— Это конфиденциально.

— Один за всех и все за одного. Можете говорить, не бойтесь.

Конвей вздохнул и посмотрел на Вирджи. Она была в дальнем конце бара.

— Вы играете крапленой колодой, — чуть слышно произнес он.

Я внимательно посмотрел на него.

— Полиция не на вашей стороне, — так же тихо продолжал он.

— Уитонская полиция, — уточнил я.

— Да. Они все куплены Эстэвой.

— Я об этом уже догадался.

— Полицейские собираются нагрянуть сюда и устроить обыск в вашем номере. И найти кокаин.

— Который принесут с собой.

— Рассчитывают на то, что он у вас есть. Но даже если и нет, все равно найдут.

— И арестуют меня.

— За распространение.

— Ордер у них есть?

— Они его получат, если захотят. Вы не знаете этого города. Он принадлежит Эстэве. Мы все ему принадлежим.

— Бейли тоже был у него в кармане?

— Не знаю.

— Чего ради ты решил насвистеть на них? — спросил Хоук.

— Не собирался. Я вырос с ними. Я знаю их всю свою жизнь. Но я больше не могу.

— Из-за кого? — спросил я. — Из-за Бейли или из-за мальчика?

— Из-за обоих, — ответил Конвей. — После Бейли я решил выйти из игры. Потом убили парнишку. Семнадцатилетнего пацана.

— Вы не хотите рассказать все полиции штата?

— Нет. И с вами я говорю только потому, что не хочу больше никаких убийств.

— Вы думаете, нас убьют? За сопротивление при задержании?

— Рано или поздно, — сказал он. — Сначала они найдут у вас кокаин. Но как только вы окажетесь в их руках, они вас уже не выпустят. Никого из вас. — Он посмотрел на Сьюзен.

— А вы что собираетесь делать?

— Я сматываюсь отсюда, — сказал Конвей. — Я один. Собака в машине, на улице. Скопил тысячу баксов. Еду в Калифорнию.

— А работать хотите все так же в полиции?

— Да. Мне нравится, или привык. Но здесь деньги стало добывать слишком легко, а стучать на своих же парней я не хочу... Не смогу.

— В Лос-Анджелесе есть лейтенант в отделе расследования убийств, Сэмюелсен, — сказал я. — Если окажетесь там, он может помочь. Скажете что от меня.

— Сэмюелсен. Я запомню. Спасибо.

— Что с тем парнем, которого я подстрелил на дороге?

— Чакки? С ним все в порядке. Кость не задета.

— Кто их послал?

— Эстэва. Чакки с братцем подзарабатывают иногда у Эстэвы по мелочам.

— Мелкота?

— Мы так думали.

— Что-нибудь еще можете рассказать?

— Нет. Я сваливаю, — сказал он. — Мне пора.

— Спасибо, — сказала Сьюзен.

— Да, спасибо, — сказал я.

Хоук только кивнул. Для него это было самым щедрым выражением благодарности.

— Сэмюелсен, — повторил Конвей. — Я запомню.

— Удачи, — сказал я.

— Вам тоже, — ответил Конвей, повернулся и бодро зашагал прочь.

— Что будем делать? — спросила Сьюзен.

— Думаю, может, отвезти тебя обратно домой? — сказал Хоук.

— Нет, — ответила она. — Я приехала сюда помочь, и я помогу.

Хоук довольно ухмыльнулся:

— Спенсер здесь не единственный упрямец.

— Но это не значит, что я собираюсь сидеть и ждать, когда меня арестуют, — заявила Сьюзен.

— Нет, конечно, — сказал я. — Пошли в «ягуар». Покатаемся, подумаем.

— Два дела сразу, — сказал Хоук.

Он выложил на стойку двадцатник, и мы пошли.

Глава 30

На автостоянке Хоук вытащил из багажника дробовик двенадцатого калибра и коробку патронов к нему. Вложив четыре патрона в магазин, он отдал мне ружье и остальные патроны. Я забрался на заднее сиденье, Хоук со Сьюзен сели впереди.

— Мы не можем бросить Кэролайн одну, — сказала Сьюзен. — По какой-то причине ей кажется, что от Спенсера зависит ее спасение. Муж и сын, если можно так сказать, оставили ее. Если уедет Спенсер, это ее убьет.

— Не волнуйся, — сказал Хоук. — Но если мы останемся здесь, придется перестрелять много местных полицейских.

— Знаю.

— Даже если их с полсотни. Нет, столько не наберется.

— Не переживай. Им на помощь придут легавые со всего мира.

— Да, черт, может не хватить патронов, — пожалел Хоук.

— Она способна сейчас на самоубийство? — спросил я Сьюзен.

— Способна. И зациклена на мысли, что сможет избежать такого конца, только если ты будешь рядом.

Мы неслись, удаляясь от Уитона, в сторону водохранилища.

— В хорошенькое дельце ты нас впутал, Олли, — бросил Хоук, не отрывая взгляд от дороги.

Сьюзен сидела вполоборота, чтобы удобнее было разговаривать и со мной и с Хоуком, ее рука лежала на спинке кресла. Я прижимал дробовик к левому бедру, уперев приклад в днище машины.

Сьюзен повернулась ко мне:

— Она чувствует вину перед мужем.

Затем Сьюзен опустила голову, как делала всегда, когда задумывалась о чем-то. Мы мчались в ночи по тоннелю, прорезанному в темноте светом фар «ягуара».

— Она могла его убить? — спросил я.

— Да, могла. Не думаю, что убила, но могла.

Снова повалил снег, Хоук включил стеклоочистители. Он установил режим «интервал», но периодичность их взмахов по стеклу казалась неритмичной.

— Она чувствует себя виновной в его смерти, так ведь? — спросил я.

— У нее есть чувство вины перед мужем — это я знаю точно. Винит ли она себя в его смерти — этого с уверенностью я сказать не могу.

Щетки метнулись по стеклу, и пустынный тоннель дороги стал виден яснее. И снова сыпал снег, лобовое стекло медленно теряло прозрачность. Снежинки таяли и стекали по стеклу, оставляя извилистые дорожки. И снова взмах — и снова пустота тоннеля яснее.

— Может, кокаин здесь ни при чем? — высказал я предположение.

— Каким-то образом кокаин здесь все равно замешан. — Хоук говорил, не поворачивая головы, следя за дорогой через запорошенное стекло.

— Да, но, наверно, не во всё.

— Сердца, разрывающиеся от страсти, ревности, ненависти, и все такое, да?

— Может быть, — сказал я.

— Страсть правит миром! — заверил Хоук.

— Миром правит любовь.

— Одно и то же.

— Не всегда, — проговорила Сьюзен.

«Ягуар» несся, почти беззвучно разрывая пелену темноты и снега.

— Нам нужно поговорить с ней, — сказала Сьюзен. — Ей сейчас, конечно, тяжело, но...

— Но сейчас она способна сказать то, чего не сказала бы в другое время? — договорил я за Сьюзен.

— Да.

— А если она не вынесет такого разговора?

— Сейчас меня заботит не она. Сейчас меня заботишь ты — они собираются арестовать тебя по обвинению в хранении наркотиков.

— Собираются.

— И внешне все будет выглядеть вполне законно. Ты ведь действительно увел триста фунтов кокаина.

— Кило, — поправил я.

— Кило, фунты — какая разница...

— И два центнера твоих у Генри Чимоли в подвальчике, — заметил Хоук.

— Так что тебя могут арестовать не только здесь. Тебя не спасет, если уедешь из Уитона.

— Это верно, — согласился я.

— И уж, конечно, в Уитоне тебе покоя не видать.

— Тоже верно.

— Так что мы вынуждены поговорить с Кэролайн, — подытожила Сьюзен.

— А если этот разговор окончательно раздавит ее? Трагедия произошла совсем недавно.

— Как получится. Не думаю, что все так страшно. Не думаю, что у нее появится будущее, пока мы не распутаем клубок. Но если это ее убьет, значит так тому и быть. Я не позволю погубить тебя.

— Твоя машина у мотеля, — напомнил Хоук.

— Да, и моя одежда, и моя косметика. О Боже, да ведь вся моя красота в номере мотеля!

— В мотель дороги нет. Если они заполучат тебя, они заполучат и меня.

— Но мое лицо...

— Забудь о лице, — попросил я.

Мы немного помолчали. Щетки все елозили по стеклу в своем непредсказуемом ритме.

— Ладно, — сказала Сьюзен. — Но вы не будете смотреть на меня.

— На лицо не будем, только на тело, — пообещал я.

— Итак, мы едем к миссис Кэролайн? — спросил Хоук.

— Ничего другого, пожалуй, не остается, — ответил я.

Хоук сбросил скорость, легко развернул «ягуар» и спросил:

— Думаешь, все легавые осадили мотель?

— Надеюсь. Они не в курсе того, что мы знаем.

— Если только, конечно, этот парень, как его...

— Конвей, — подсказал я Сьюзен.

— Если только Конвей не лгал.

— Ради чего? — спросил я.

— А вот этого мы не знаем.

— Все возможно, — сказал я, — но уж как-то слишком закручено.

— Пожалуй, — согласилась Сьюзен.

— Когда я в чем-то сомневаюсь, выбираю самое простое.

— Для меня ты сделал исключение.

— В тебе я не сомневаюсь.

— Значит, действуем так, как если бы Конвей говорил правду.

— Эта информация хоть чего-то да стоит.

— Но если информация ложная?

— Нужно быть готовым ко всему, — сказал я.

Глава 31

Была еще только половина восьмого, но город уже буквально вымер. Все сидели у телевизоров, следя за передачей «Вечерние развлечения». Падающий снег создавал иллюзию сказочной тишины. По Мейн-стрит медленно двигался снегоочиститель, оставляя за собой полосу посыпанной песком дороги. Ни легавых, ни пробок на дороге, никаких «десять-четыре»[10] в микрофоне. Только два подростка в бордовых атласных курточках с ворсистой надписью «Уитон» на спинках пытались играть в снежки возле пиццерии, но снега было еще маловато.

Кэролайн, казалось, не удивилась, увидев нас Хоук поставил машину в двухместный гараж Роджерсов рядом с джипом и, закрыв его, вошел в дом, неся дробовик и коробку с патронами.

— Второй машины никогда не было, — пояснила Кэролайн, — Бейли всегда ездил на патрульной без опознавательных знаков. Теперь на ней ездит Генри.

Она уставилась на вошедшего Хоука и его дробовик, но ничего не сказала и вежливо обменялась с ним рукопожатием, когда я представил их друг другу. Хоук поставил коробку с патронами на кофейный столик.

— Кофе хотите? — предложила Кэролайн.

— Нет, спасибо, — отказался я. — Я после кофе не могу уснуть.

— Я надеюсь, вы меня извините, — сказал Хоук, обращаясь к Кэролайн, — мне необходимо осмотреть дом.

Она улыбнулась так же вежливо, как обменивалась рукопожатием:

— Конечно.

Хоук занялся обходом комнат. Я слышал, как он звякнул щеколдой с цепочкой на двери черного хода. Кэролайн опустилась на край дивана, подальше от столика, где лежали патроны. Сьюзен села рядом с ней. Я занял кресло напротив них, рядом с камином.

— Что-нибудь случилось? — спросила Кэролайн с напускным оживлением, таким же ненастоящим, как неоновый свет.

— Да. И поэтому нам нужно поговорить, — сказала Сьюзен.

— Что еще могло случиться? — На этот раз голос Кэролайн звучал устало, как после хлопотного, неудачного дня, когда и стиральная машина вдруг заглохла, а кошку вырвало на любимый ковер.

— Полицейские Уитона, скорее всего, в сговоре с Эстэвой. Они собираются убить Спенсера, — сказала Сьюзен.

— Полиция?

— Да.

— Что вы натворили?

— Он очень близок к раскрытию убийств и прервал торговлю кокаином.

Сьюзен явно преувеличивала мой прогресс в деле, но я ее не перебивал. Она наверняка знает, что делает. Вероятно, подсказывает чутье.

— Убийство моего мужа?

— Да.

— Вы думаете, полиция связана с Эстэвой? — переспросила Кэролайн.

— Да.

— Но только не мой муж.

Сьюзен слегка кивнула. Я видел, как постепенно включается в работу ее второе профессиональное я. Она сидела абсолютно спокойно и неподвижно, и ее кивок был недостаточно тверд для согласия, но и не включал в себя никакого отрицания. Им она подбадривала пациентку, говоря: «Я слушаю вас. Что дальше?»

— Мой муж никогда не изменял своему долгу, — сказала Кэролайн. — Мой муж был честным человеком.

Сьюзен слегка кивнула головой. В комнату молча вошел Хоук и прислонился к косяку рядом с моим креслом.

— Он не получал денег от Эстэвы? — спросила Сьюзен.

— Нет. Абсолютно нет. Он был... он был очень порядочен. Он был слишком порядочен, чтобы продать свою честь. Он дорожил своей работой, он дорожил своей семьей. Он был замечательным человеком.

— Вы знаете, кто продался Эстэве?

— Нет. Не знаю. Ни одного. — Она отвела глаза от Сьюзен. Снегопад за окном все усиливался. — Бейли был прекрасным отцом, — сказала Кэролайн, — замечательным мужем. Он бы нас никогда не предал.

Голос у нее дрогнул, и она замолчала. В комнате стало совсем тихо. Никто не двигался. Сьюзен наблюдала за ней спокойным беспристрастным взглядом. Я слышал дыхание Хоука за спиной, и свое тоже.

— Он так любил Брета, когда тот был маленьким, постоянно носил его на плечах. Он любил меня. Он готов был для меня через море переплыть. Он очень дорожил своей семьей. — Голос Кэролайн зазвучал уверенней, немного монотонно и тускло, но твердо.

— Но Эстэва взял на работу Брета.

— Нет. То есть, я хочу сказать, он взял его не из-за Бейли.

Сьюзен молчала.

— Он взял Брета... Брету нужна была работа. Брет был хорошим мальчиком. И он взял его. Я не знаю почему. Просто потому, что Брет был хорошим мальчиком. Как его отец.

Кэролайн витала где-то далеко от нас и говорила о людях, которых мы не знали, о Бейли и Брете, какими я их никогда не видел. Те, что я видел, были другими. Они оба были по уши в дерьме и увязали в нем все сильнее; пока всему не пришел неожиданный конец.

— Меня бы Бейли никогда не предал.

Снег, скопившийся на раме за окном, обрамлял стекло живописными треугольниками. Фа-ла-ла-ла-ла.

— Кого он предал? — спросила Сьюзен. Кэролайн покачала головой. По дороге мимо дома проехал снегоочиститель, дребезжа и скребя по асфальту ножом и грохоча цепями.

— Брет был очень сообразительным, — сказала Кэролайн и опустила глаза. — Он очень старался, но у него не получалось. Он никогда не смог бы стать таким, как Бейли, таким, каким Бейли хотел его видеть... Таким сыном, какого Бейли заслуживал. Мы старались, но...

— Трудно жить, пытаясь соответствовать чьим-то дефинициям.

Кэролайн подняла на нее глаза и сдвинула брови.

— Извините?

— Наверно, трудно жить, стараясь быть точно таким, каким ты должен быть по мнению кого-то другого.

— Да. Да, ужасно тяжело. Я пятнадцать лет старалась.

Сьюзен легким кивком пригласила ее продолжать.

— Очень старалась. Изо всех сил, — сказала Кэролайн и посмотрела на свои колени. На ней была серая фланелевая юбка и темно-синий свитер. На шее — зеленый шелковый шарфик, завязанный спереди мягким узлом. Густые волосы зачесаны назад и перехвачены зеленой шелковой лентой. — Он хотел... он хотел, чтобы все было правильно. Он был замечательным человеком, и он заслуживал лучшего. — Кэролайн затрясла головой, будто пыталась избавиться от каких-то мыслей. — Но... не получалось. Я была не в силах... Я не могла так больше жить.

— Да, это очень тяжело, — сказала Сьюзен.

По щекам Кэролайн Роджерс покатились две слезинки. Потом еще две, и еще... Плакала она молча.

— Извините, — сказала она, проведя под правым глазом костяшкой указательного пальца.

— Поплачьте, пусть все выйдет вместе со слезами, — посоветовала Сьюзен.

Кэролайн вытерла левый глаз и опустила руки на колени. Слезы покатились быстрее. Потом она закрыла лицо обеими руками и разразилась бурными рыданиями:

— Я просила... я умоляла его... подумать о нас... подумать... о Брете... если ему наплевать на меня... — Слова вылетали в промежутках между рыданиями, с глотками воздуха.

Сьюзен уловила перелом в ее состоянии.

— Что он говорил? — в нужный момент спросила она.

— Он говорил, что Брету повезло, что у его отца есть связи, что сам бы он работу не нашел, — давясь рыданиями, говорила Кэролайн.

Сьюзен кивнула, Кэролайн всхлипнула, пытаясь что-то сказать.

— Работу! — выдохнула она. — Как будто работать на наркодельца — это хорошо. — Она тяжело, прерывисто дышала и плакала, выплескивая из себя слова, будто боясь не успеть сказать всего. — Будто иметь отца — наркодельца — это хорошо... Как будто блуд — это хорошо... Чтобы и Брет вырос таким же. — Кэролайн вдруг замолчала и, казалось, впала в прострацию. — Как он, — выдохнула она.

Она соскользнула с дивана на пол, на колени, снова выдохнула: «Как он» и переломилась пополам, уткнув лицо, спрятанное в ладони, в колени, и закачалась из стороны в сторону.

Я посмотрел на Хоука — на его лице никаких эмоций. Посмотрел на Сьюзен — она сконцентрировала всю себя на Кэролайн.

— У Бейли была любовница? — спросила она.

Кэролайн кивнула, все так же раскачиваясь всем телом.

— Он работал на Эстэву?

Кэролайн снова кивнула.

— Кто была его любовница?

Кэролайн замерла и подняла на Сьюзен удивленное лицо, как если бы ее спросили, где верх, а где низ. Голос прозвучал неожиданно чисто:

— Эмми, — сказала она. — Эмми Эстэва. Кто же этого не знает?

— Вам было очень больно...

— Да.

— Как вы с этим боролись?

— Я пыталась... Я старалась быть для него желанной, стать такой, какой бы он хотел меня видеть...

— Это трудно, не так ли?

— Да.

— Очень трудно, — проговорила Сьюзен.

— Да.

— Так что же вы сделали?

Кэролайн молча покачала головой.

— Вы обращались за помощью?

— Совсем недавно, — проговорила она. — Я говорила с доктором Вагнером.

— Что вы ему сказали?

— О Бейли — ничего. — Она вскинула на Сьюзен испуганные глаза. — Только о том, что у меня депрессия, а дома не все хорошо складывается. И доктор Вагнер посоветовал мне обратиться к социальному работнику.

В комнате на мгновение воцарилась тишина. За окном все падал снег.

— К кому именно? — спросила Сьюзен.

— Молодая женщина, латиноамериканка. Мисс Олмо.

— Как часто вы встречались с ней?

— Два раза в неделю в течение почти трех месяцев.

— И вы рассказали ей о Бейли?

— Сначала нет, — сказала Кэролайн. — Но мисс Олмо сказала, что если я хочу, чтобы она мне помогла, я должна доверять ей.

— Конечно, — сказала Сьюзен.

— И я ей все рассказала.

— Кому-нибудь еще вы о Бейли рассказывали? — спросила она.

— Нет, ни одному человеку.

Я взглянул на Хоука. Он — на меня.

— Но все дело в том, что ничто не помогло. А теперь уже поздно.

— Не поздно, — сказала Сьюзен. — И вам потребуется еще не меньше трех месяцев.

— Для чего?

— Для того, чтобы вновь научиться желать прихода завтрашнего дня.

Кэролайн замотала головой из стороны в сторону.

— Да, — сказала Сьюзен. — Я помогу вам, он поможет вам, — Сьюзен кивнула в мою сторону. — Сейчас вы в это не верите, но все еще будет хорошо.

Кэролайн ничего не ответила, она просто села и уставилась в окно, за которым в черноте ночи кружили белые хлопья снега.

Глава 32

Хоук сидел за рулем, я, держа дробовик, рядом с ним на переднем сиденье. Снег падал все так же мягко, временами прерывая свое кружение, словно раздумывая, не обернуться ли бураном.

— Отправляюсь пострелять мафиози, а попадаю на сеансы психотерапии, — говорил Хоук, — как у доктора Рута.

— Дойдет очередь и до мафиози.

— Надеюсь.

Крытый красной черепицей дом Хуаниты Олмо оказался в десяти минутах езды сквозь снегопад. На пути нам вновь встретилась снегоуборочная машина и молодая родительская пара, которая везла на санках чадо, укутанное до состояния колобка, мальчик это или девочка — определить не представлялось возможным.

Мы остановились напротив старого каркасного дома на две семьи. На нерасчищенной подъездной дорожке стояли три припорошенные снегом машины, одна из них — «эскорт» Хуаниты.

Хуанита открыла нам дверь: в джинсах и футболке с изображением Микки Мауса. Посмотрела на меня, на Хоука — он держал в руках дробовик — и снова быстро перевела взгляд на меня.

— Мой друг — охотник на куропаток, — сказал я.

— Что вам нужно? — спросила Хуанита.

— Войти и поговорить.

— А если нет?

— Мы все равно войдем.

— А если я вызову полицию?

— Мы не дадим.

Лицо Хуаниты слегка запылало, глаза словно увеличились.

— Вот как? — отрывисто бросила она.

Я переступил через порог и оказался в гостиной, Хоук последовал за мной, прикрыв за собой дверь.

— Соседи дома, — поторопилась сообщить Хуанита.

— Вот черт! — как бы расстроился Хоук.

Глаза Хуаниты забегали: скользнут по Хоуку — и в сторону, скользнут — и в сторону, лицо продолжало рдеть нервным румянцем.

— Присядем? — предложил я.

Хуанита посмотрела на меня:

— Да, конечно. Садитесь.

Я сел в обтянутое твидом кресло с деревянными закругленными подлокотниками. Хуанита стояла в арке, ведущей в столовую. Хоук прислонился спиной к двери, держа ружье дулом вниз.

— Что это за ружье? — спросила Хуанита.

— "Смит-и-вессон", — ответил Хоук. — Помповое ружье. Двенадцатый калибр, заряжается четырьмя патронами сразу.

— Я долго ломал голову, но так и не смог понять... — Я смотрел на Хуаниту — она на меня. — Если вы так восхищены Фелипе Эстэвой, зачем вам было говорить, что его жена спала с Вальдесом, тем самым сразу наводя меня на Эстэву?

Хуанита взяла с верхней полки дешевой еловой этажерки пачку сигарет и закурила.

— И еще одно я не смог объяснить: когда я спросил вас, спали ли вы с Вальдесом, вы посмотрели на меня так, будто проглотили бейсбольный мячик, а затем скрылись за дверью женского туалета, оставив меня в одиночестве.

— Хотите кофе? — спросила Хуанита. — У меня растворимый.

— Нет, спасибо. Пытаюсь держать себя на одной чашке в день, — сказал я.

Хоук молча мотнул головой.

Все помолчали. Через стенку из соседней квартиры доносился слабый звук работающего телевизора.

— А теперь я узнаю, что с Эмми Эстэвой спал Бейли Роджерс.

Хуанита глубоко затянулась, задержала дым и выпустила через нос. Она молчала.

— И еще я узнаю, что вам это было известно.

Лицо Хуаниты пылало.

— Так как его жена обратилась к вам за помощью и обсуждала с вами свои семейные проблемы. Она рассказала вам, что Бейли куплен Эстэвой и что он спит с его женой Эмми.

Хуанита снова затянулась — у сигареты вырос длинный пепельный хвост. Казалось, она ушла в себя, но ее темные глаза были широко раскрыты.

— И что из этого следует? — раздался ее голос, как из глубокой мертвой шахты.

— А то, что у вашей пациентки убили и мужа и ребенка. А уитонские легавые собираются прикончить меня. Пора делиться секретами.

Хуанита заскользила глазами по комнате. Ссутулив плечи и обхватив себя левой рукой, она вцепилась в локоть правой, державшей сигарету всего в дюйме ото рта, но, видимо, напрочь позабытую, дым тонкой струйкой вился вверх, к грязному потолку комнаты. Она переводила взгляд с Хоука на меня и с меня на Хоука.

— Кому вы рассказывали об этом, Хуанита? — спросил ее Хоук.

Его голос прозвучал мягко, но это не сработало. Глаза Хуаниты вновь скользнули по мне.

— Вы рассказали Эстэве? — спросил я.

Сигарета обожгла ей пальцы, она, вздрогнув, выронила ее на пол и раздавила ногой.

— Вы сообщили Эстэве, что шеф полиции трахает его жену, — сказал Хоук.

— И Эстэва убил его, — сказал я.

— И получается вроде того, что это вы его сами убили.

Хуанита покачала головой, скорее отвергая обвинения и не соглашаясь с тем, в чем ее обвиняют.

— Вы рассказали Эстэве, — повторил я.

Снегопад прекратился, по крайней мере, на время. За окном убогой комнаты Хуаниты не кружилась на ветру ни одна снежинка. Хуанита вытащила из пачки еще одну сигарету и прикурила. Затянувшись и выпустив дым, она посмотрела на кончик сигареты и положила спичку в пепельницу.

— Сначала не ему, — сказала она.

— Кому?

Она еще крепче вжала в себя правый локоть.

— Эрику, — прозвучало еле слышно.

Я едва понял ее.

— Вальдесу?

— Да.

Я ждал.

— Мы... Мы были... близки. И... он постоянно спрашивал меня, не знаю ли чего-нибудь, что дало бы ему возможность подступиться к кокаину.

Она замолчала. Дышала она тяжелее и громче, чем говорила: от волнения ей не хватало воздуха. Глаза блуждали по комнате, ничего не видя.

— И...

— И я рассказала ему о том, что услышала от Кэролайн, — торопливо выдохнула она из себя.

— Что он кормится денежками Эстэвы и спит с его женой?

— Да.

— А Вальдес? Он спал с Эмми?

— Нет.

— Вы говорили, что спал.

— Я солгала.

— Зачем? — спросил Хоук.

Она не ответила, только покачала головой и опустила глаза.

— Из соображений этики, — ответил я Хоуку за нее. — Она не хотела рассказывать мне о том, что узнала от своей пациентки, но она хотела, чтобы я знал, что Эмми погуливает на стороне, чтобы заставить меня приглядеться к ней пристальней и самому выйти на Бейли.

— Она не рассказала тебе о Бейли потому, что это была тайна ее пациентки, и она не имела права ее разглашать, так?

— Да. Она просто сказала мне, что Эрика убил Бейли, потому что был подлецом и негодяем.

— Но Вальдесу-то она выложила все, — сказал Хоук.

— Из любви, — пояснил я.

— Горячей, — сказал он.

— Которая его и убила.

Хуанита отвернулась от нас, прислонившись к косяку арочного прохода и уставившись невидящим взглядом в пустую столовую.

— Поэтому я и сказала вам, что Эрика убил Бейли Роджерс, — проговорила она, стоя к нам спиной. — Я знала, что Эрик разговаривал с ним об этом.

— Шантажировал, — сказал я.

Она сказала, не оборачиваясь:

— И Бейли его убил.

— Был вынужден, — сказал Хоук.

— Эрик был молод, — говорила Хуанита. — Ему хотелось стать героем. Хотелось получить Пулитцеровскую премию.

Хоук молчал. Я тоже. Мы смотрели на сгорбленные плечи Хуаниты. Тишину нарушало только приглушенное бормотание соседского телевизора.

— Значит, вы рассказали мне о Бейли в надежде, что я сам до всего докопаюсь, а вы останетесь в стороне?

— Да. — Ее голос долетел до меня эхом, отраженным от стен столовой.

— Но я не докопался.

Хуанита молчала. Спина застыла в напряжении. Над головой вился сигаретный дым. Мы ждали.

Тишина.

Хоук почти неслышно прошел мимо нее в столовую и, повернувшись, тихо выдохнул ей в лицо:

— И?..

Она медленно перекатилась спиной по косяку, отвернувшись от Хоука и повернувшись ко мне, глядя в никуда глазами сомнамбулы. Казалось, она не замечала ни меня, ни капризов погоды за окном.

— И я пошла к Фелипе Эстэве, — проговорила она. — И рассказала ему.

Глава 33

Мы возвращались к Кэролайн вместе с Хуанитой. В злономеренности ее не обвинишь, но благие побуждения этой женщины, черт бы ее побрал, оборачивались злом. Поэтому я хотел держать ее под присмотром. Она не возражала. Выглядела так, словно эмоционально высушена. Когда мы вошли в дом, глаз на Кэролайн она не подняла. Едва ли взглянула и на Сьюзен, когда я представил их друг другу. Мне не следовало бы говорить «доктор Сильверман».

Мы расселись в гостиной Кэролайн траурным кружком. Снова повалил сильный снег.

Мерещилось шотландское виски в высоком бокале, с содовой и кусочками льда. В двух высоких бокалах.

— Итак, — прервал я свои мечтания, — мы знаем, но, по всей видимости, не сможем доказать, что Эрика Вальдеса убил Бейли Роджерс из-за того, что тот пытался шантажировать его любовной связью с Эмми Эстэвой и покрывательством наркобизнеса в Уитоне. Мы также знаем и, возможно, сможем доказать, что Роджерса убил Эстэва после того, как Хуанита рассказала ему о том, что его жена изменяет ему с Бейли. А потом убил и Брета, чтоб замести следы.

— Потому что через Брета ты мог выйти на кокаин, — сказала Сьюзен.

— Да. И, даю голову на отсечение, кто-то из криминальной лаборатории доложил Эстэве, что пистолет, который он дал Брету, в данный момент проходит экспертизу.

— Этого я никак понять не могу. — Кэролайн смотрела на меня. — Ну зачем ему было отдавать Брету оружие, из которого был убит его отец?

— Убийство Бейли — это месть, — сказал Хоук. — А тут еще рядом и его сын, и ему можно подсунуть пушку, из которой убили его старика.

— Тем самым впутать и его, — добавил я.

— Об этом мы его спросим потом, — пообещал Хоук.

— Того, что известно, достаточно, чтобы возбудить дело? — спросила Сьюзен.

— Ты имеешь в виду уголовное дело? — спросил я ее. — Не знаю. Если Хуанита и Кэролайн расскажут полиции штата все, что знают, пожалуй, мы сможем привлечь их внимание. Хуанита рассказывает Эстэве о Бейли и Эмми, и вскоре после этого Бейли убивают. Это, на мой взгляд, достаточное основание.

— Мне придется давать свидетельские показания? — спросила Хуанита.

— Всем придется, — ответил я. — И мне тоже.

— Почти всем, — сказал Хоук.

— Почти, — поправился я.

— И все это всплывает наружу: Бейли, эта женщина, Брет — все, — сказала Кэролайн.

Я кивнул.

— С моей профессиональной карьерой будет покончено, — сказала Хуанита.

Я снова кивнул.

— А как же Спенсер, которого полиция собирается убить? — Глаза Сьюзен смотрели на Хуаниту.

— Я не могу, — покачала та головой. — Это все, что у меня есть.

Никто не проронил ни слова.

— Я непривлекательна, я лишена внимания мужчин и всю жизнь безумно страдаю от этого. Я была единственной латиноамериканкой в англоязычной школе, и росла я тоже среди янки. Хуанита Омлет!

Я мечтал о порции «Маргариты», и о толстостенном бокале с крупинками соли на ободке — о двух толстостенных бокалах, — и о нас со Сьюзен, потягивающих из них начос в ресторане Люси «Эль Адоб» на залитой солнцем Мелроуз-авеню.

— У меня две ученые степени, — говорила Хуанита. — Я профессионал. У меня отдельный служебный кабинет в больнице. Я не могу этого лишиться, я умру.

— Я не хочу, чтобы кто-нибудь узнал про Бейли, — сказала Кэролайн.

Я посмотрел на Сьюзен и Хоука:

— Класс!

— Ты не обязан считаться с их желаниями, — сказала Сьюзен.

— Верно, — ответил я.

— Нужен план, — бросил Хоук.

— Тоже верно.

— Как насчет того, чтоб отправить этих сволочей на тот свет?

— У этой идеи есть свои достоинства. Стоит обдумать.

Наступила пауза. Мы с Хоуком смотрели на притихших женщин.

— Нам пойти на кухню вскипятить воду? — спросила Сьюзен.

— Не надо. Мы сами. Не присоединишься к нам? — предложил я ей.

Сьюзен покачала головой:

— Я не из любопытных.

— Умна и чертовски привлекательна, — сказал я. — Когда все закончится, не согласишься ли напиться со мной?

— Соглашусь, — пообещала Сьюзен.

Глава 34

На план мы потратили прилично времени, но все же мы его разработали. После чего Хуанита отправилась к себе, Кэролайн осталась дома, а мы со Сьюзен и Хоуком сели в машину Хоука и поехали в Бостон.

— Надо раздобыть фуражку и научиться говорить: «Да, сэр» — и открывать с поклоном дверцу, — острил Хоук.

— Кожаные краги, — сказала Сьюзен. — В кожаных крагах ты был бы неотразим.

— Да, мэм.

— Тебя тревожит Хуанита? — спросила меня Сьюзен.

— Нет.

— У нее ужасно неустойчивое настроение. Может, пойти прямиком к Эстэве?

— Не страшно. Наш план сработает в любом случае.

— Если только красавчик Цезарь не прострелит наши головы, как только мы появимся, — сказал Хоук.

— Вот этого нам надо избежать.

— Мне кажется, что стрелок — Фелисе, а Цезарь предпочитает рвать голыми руками.

— Не желаете поделиться своим планом? — спросила Сьюзен. — По отрывочным фразам звучит не слишком обнадеживающе.

— Надо уточнить детали, — сказал я. — Ты сможешь найти Кэролайн работу в Бостоне?

— Поговорю со знакомым из библиотеки Уайденера. Было бы неплохо забрать ее из Уитона.

— Может, она захочет испытать на себе целебные свойства от введения в тело африканского мяса? — расцвел в улыбке Хоук.

— Да ты просто хряк какой-то! — встрепенулась Сьюзен.

— Да, мэм.

Снег прекратился, и черный бархат ночного неба усеяли звезды. Луна не появилась. Хоук высадил нас со Сьюзен на Мальборо-стрит напротив моего дома часа за два до рассвета.

— Буду в полдень, — сказал он. — С фургоном.

— Возьми напрокат, — сказал я. — Не хватало нам сейчас еще и угнанной машины.

Хоук осклабился и укатил. Мы со Сьюзен доковыляли до моей квартиры, я сразу же повалился на постель и заснул, не раздеваясь.

В полдень, когда появился Хоук на желтом автофургоне из проката, я был уже вымыт, выбрит и благоухал, как ранняя весенняя сирень. Прежде чем покинуть Сьюзен, поглощавшую на кухне кофе с печеньем, я успел кое-куда позвонить.

— Попробуй варенье из кислой вишни. С кофе и печеньем просто обалдеть, — посоветовал я ей.

— Ты о себе побеспокойся, — ответила она.

— Я вернусь.

— Буду ждать.

— Введение в тело ирландского мяса не менее показано.

— Это средство мне знакомо.

— Может, когда вернусь?..

— Естественно.

Я достал из холодильника баночку вишневого варенья, поставил перед Сьюзен, наклонился и поцеловал ее. Долго. Когда мы разомкнули губы, Сьюзен приложила свою ладонь к моей щеке. Секунд двадцать мы молча смотрели друг на друга. Потом я улыбнулся. Она тоже. И я пошел к двери. Приостановившись на пороге, я обернулся. Говорить было нечего. Я вышел.

Несмотря на вчерашнюю снежную круговерть, снега на улице почти не прибавилось. Солнце в небе сияло ясным слепящим диском.

— Будет буран, — сказал Хоук.

— Что, старые кости ломит?

— Нет. Метеослужба сообщила. По ящику. Сегодня утром. Затишье перед бурей, — пояснил Хоук. — К вечеру заметет все к чертовой бабушке.

— Затишье, — сказал я.

Мы подъехали к клубу здоровья «Харбор», и Генри Чимоли помог нам загрузить в фургон два центнера кокаина.

— У ребяток намечается большой прием?

— Бизнес, — ответил я.

— Ну, тогда ладно. А то вроде как обидно: хранят такую бомбу в моем подвальчике, а как повеселиться — про меня забыли.

— Отвалим кило за беспокойство, — сказал Хоук.

— Нет, не надо. Уилли Пеп и так сделал из моего носа черт знает какую хреновину.

Когда мы вынырнули из тоннеля юго-восточной скоростной магистрали на Массачусетс-пейк, стоял еще яркий солнечный день. Хоук сидел за рулем в шубе, под ней — черный свитер с высоким воротом, кожаные джинсы, на ногах черные ковбойские сапоги. Отсюда дорога начала заворачивать на запад. В нескольких километрах от Вустера небо начало заволакивать.

— Прогноз не врет, — бросил Хоук.

— Закончить бы все побыстрее, — сказал я.

— Слушай, ты знаешь, что Эстэва замочил Роджерса, — сказал Хоук. — Знаешь, что пацаненка тоже он грохнул.

— Ну?

— Но ты не сможешь этого доказать без показаний женщин. А может даже и с ними не сумеешь.

— Для Кэролайн это будет слишком тяжело, — сказал я. — Для Хуаниты, пожалуй, еще тяжелее.

— Хуанита — стерва.

— Это точно.

— Значит, ты хочешь устроить так, чтоб эти сволочи попытались убить тебя, и тогда мы сможем разделаться с ними?

— Могут и не пытаться, тогда мы загребем их на покупке наркотиков.

— Если Лундквист подпишется на подобную аферу.

— С ним все будет о'кей.

— Думаешь, Эстэва даст тебе уйти, после того как ты двинешь ему его же кокаин?

— Нет.

— Значит, уверен, что они попытаются разделаться с тобой, а мы попытаемся их опередить?

— Да.

— Не проще ли подкатить к нему домой и опередить, пока он нас не видит?

— Проще, но я так не могу.

— Я знаю, что не можешь, только никак не врублюсь почему.

— Помнишь тех типов в Мэне, которых засадили за то, что они стреляли по медведям в клетках?

— Ни один медведь их, ясное дело, задрать не мог.

— Ты бы так смог?

— Нет, — сказал Хоук.

Я промолчал.

— Гнилая аналогия, — сказал Хоук.

Небо впереди почернело, прочертилась граница, за которой встала стена снега. Мы мчались прямиком к ней.

— Конечно, — сказал я.

Глава 35

На уитонском шоссе, в сотне ярдов от его начала, находилось небольшое серое здание с островерхой крышей. Согласно вывеске, здесь продавали кофе и булочки с горячими сосисками. Хоук свернул с дороги и остановился рядом с «олдсмобилем», припаркованным напротив кафе. Из машины в овчиной дубленке, джинсах и тяжелых ботинках вышел Лундквист. В руках — дробовик. Я открыл дверцу и откинул спинку сиденья. Лундквист забрался в фургон и сел прямо на пол.

— Я здесь сам по себе, — сказал Лундквист. — Если из этого ни черта не выйдет — я просто отдыхал в свое свободное время.

Я познакомил его с Хоуком.

— Это не ты как-то обстряпал в Вустере дельце для Клиффа Каракса? — спросил Лундквист.

Хоук осклабился, но ничего не ответил.

— Ты, — сказал Лундквист. — Но этого никто никогда не докажет.

Открыв дверцу, Хоук вылез из машины и снял шубу — под мышкой висела внушительная пушка, 44-й калибр.

— Вон ту сумку не подбросишь? — попросил он Лундквиста. — Маленькую.

Лундквист подал ему сумку. Хоук вытащил из нее спортивную куртку «Ред Сокс» и напялил на себя. Сев на место водителя, он сменил ковбойские сапоги на высокие белые кроссовки. Зашнуровал их. Напялил на голову морскую фуражку. Вынув из сумки огромные кожаные перчатки, гораздо большего размера, чем требовалось даже ему, положил их на приборную панель. Достал автоматический пистолет двадцать пятого калибра — величиной с ладонь Сьюзен — и сунул его в карман куртки. Потом аккуратно повесил шубу на плечиках в салоне фургона, сунул сапоги в сумку, поставил в машину, залез в нее сам и захлопнул дверцу.

— Рабочий костюм, — пояснил я Лундквисту.

Хоук нажал на газ, и мы выкатили на Уитонское шоссе. Пошел снег, началось с нескольких снежинок, а потом повалило. Почти сразу нас окружил густой туман снегопада.

— Затишью пришел конец, — сказал я.

— Это нам на руку. Можно не бояться снайперской пули, — ответил Хоук.

Мы проехали через весь город, потом по 9-й автостраде мимо «Резервуар-Корта», где до сих пор оставались в заложниках мои рубашки, «лицо» Сьюзен и «мустанг». Минут через пять после того, как миновали мотель, я сказал:

— Следующий поворот направо — к Куоббину. Там через полмили есть наблюдательная площадка, закатишь на нее.

— Если Эстэва решит проверить, с собой ли у тебя кокаин, он засечет меня, — сказал Лундквист.

— Он собирается грохнуть нас независимо от того, с кокаином мы или без, — успокоил его Хоук. — Давно мечтает.

— Значит, проверять не будет.

— Если проверит, это будет означать, что на тот свет он нас отправлять не собирается.

— Собирается, — заверил Хоук.

Мы свернули к водохранилищу Куоббин и медленно покатили сквозь снежную пелену, пока не добрались до смотровой площадки. Обычно отсюда открывалась взору водная гладь водохранилища. Можно было, неторопливо уплетая запеканку или рулет, увидеть противоположный берег и представить себя парящим над водной гладью орлом.

Хоук заглушил мотор и погасил фары. Я вытащил из кобуры на бедре свой «питон» и воткнул спереди за ремень, куртку застегивать не стал. Хоук достал из кармана свой 25-й калибр и загнал в патронник патрон. Перекинув пистолет в левую руку, он натянул на нее одну из своих гигантских перчаток. Я помог ему надеть вторую — на правую.

— Перчатки выглядят весьма подозрительно, — заметил Лундквист.

— Всем известно, как быстро мы замерзаем, — напомнил Хоук. — Приходится кутаться.

— Африканские гены? — спросил я.

— Не-а, у нас член в два раза больше вашего — большая площадь поверхности охлаждения.

Лундквист сидел, скрючившись в три погибели, забившись в самый угол фургона, в темноту за водительским сиденьем. Я услышал, как он зарядил дробовик.

— Лундквист, я знаю, как ты рискуешь своей задницей, — сказал я.

— Да. Но если все сработает как надо — я герой.

Мы с Хоуком вышли из машины и встали рядом, прислонившись к передку фургона. Стекла в обеих дверцах оставили на дюйм-два опущенными. Щурили глаза от слепящего снега. Мою шевелюру запорошило в несколько секунд. Было не так уж холодно, может, всего несколько градусов ниже нуля, но ветер кидался в меня снегом, пронзая открытую грудь — куртку я не застегивал.

— Думаешь, нас окружили? — спросил Хоук.

— Мало чем поможет. Только если расставить людей в трех дюймах друг от друга.

— Они на это дело и легавых подписали — как пить дать.

— Само собой, — сказал я. — Они поймали нас с товаром по анонимному доносу — при аресте мы оказали сопротивление.

— Боишься, что Эстэва не появится?

— Появится. По той же причине, по какой отдал мальчишке пушку, из которой убил его отца.

Прежде чем увидеть, мы их услышали. Сначала приглушенный гул мотора, потом размытые снегом желтые пятна светящихся фар, — большой «линкольн» Эстэвы выкатил на площадку и остановился перед нашим фургоном. Мотор замолк, фары погасли. Сквозь снег можно было различить только темные очертания машины. Мы с Хоуком замерли. Из «линкольна» никто не выходил. Ни звука, ни движения.

«Лишь ветра вздохи и снежинок шепот».

Правой рукой Хоук расстегнул замок своей куртки. Из-за стены снегопада долетел какой-то звук. Хоук по-собачьи склонил голову чуть набок — «навострил уши». Из ватных недр бурана, медленно нарастая, доносился шум мотора еще одной машины, потом пробился тусклый свет передних фар, темный силуэт проплыл в пелене снега и замер позади нашего фургона. Мы оказались блокированы с двух сторон. Сквозь снег я с трудом, но прочел-таки надпись «Уитонская полиция». Голубая мигалка признаков жизни не подавала.

Со стороны водителя открылась передняя дверца «линкольна», в снег ступил Цезарь и открыл заднюю. Послышалась какая-то возня, затем из машины вышел Эстэва, за ним на коротком поводке выпрыгнул огромный ротвейлер — тот самый, что был с Эмми. С другой стороны из передней дверцы вынырнул Фелисе. Вся троица вместе с собакой направилась к нам.

Раздался спокойный голос Эстэвы:

— Привет, козел.

— Вы меня с кем-то спутали, — ответил я.

— Прежде чем я тебя убью, я хочу, чтоб ты узнал об этом.

— Может, не ты, а твои прирученные легавые? — Я мотнул головой в сторону патрульной машины.

Хоук, стоявший плечом к плечу со мной, смотрел на Цезаря. Взгляд Цезаря был прикован к Хоуку. Он не моргал даже из-за сыпавшего ему в лицо снега. Слева от Эстэвы, в своей неизменной курточке «Селтикс», стоял Фелисе. Из-под ворота куртки торчал задранный воротничок красной рубашки из шотландки. Видимо, из-за нее он так самодовольно ухмылялся.

— Кому бы ни выпало удовольствие прикончить тебя, это буду все равно я, моя воля, — сказал Эстэва.

Я услышал, как открылась дверца полицейской машины. И вторая. Одна захлопнулась, другая нет.

— Ты готов умереть, козел?

— Нужно сдержать кое-какие обещания на этом свете, — ответил я.

Эстэва дал собаке команду на испанском и отпустил поводок. Собака прыгнула мне на грудь. Хоук выстрелил через перчатку в Цезаря. Я ударил собаку отмахом слева и выхватил правой рукой пистолет. Удар был так силен, что ротвейлера перевернуло в воздухе и, рухнув в снег под ноги Цезаря, он там и остался. В Фелисе я выстрелил, когда он доставал из правого кармана куртки пистолет. Цезарь переступил через собаку и пошел на Хоука. Хоук еще раз выстрелил в него из 25-го. За спиной я услышал голос Лундквиста: «Полиция штата. Всем оставаться на местах». Потом выстрел из дробовика и чей-то стон, потом выстрел из пистолета. И снова грохот дробовика.

Цезарь шатался, но продолжал стоять на ногах. Он вцепился в куртку Хоука. Эстэва пятился в завесу снегопада. Цезарь взял Хоука в захват. Пелену снега со свистом пробила пуля и, щелкнув, отскочила от камня справа от нас. Я замер. Держа «питон» в вытянутых руках, я чуть опустил его и принял стойку, — ноги в стороны, колени чуть согнуты. Просвистела еще одна пуля и звякнула об обшивку фургона. Справа от меня сквозь снег темнело неясное пятно силуэта Эстэвы. Я выдохнул и прицелился. Эстэва стоял, застыв с пистолетом в вытянутой руке. Я аккуратно нажал на курок, и Эстэва рухнул в снег. Я обернулся на Хоука. Цезарь заламывал его назад. Хоук правой рукой запрокидывал его подбородок, с левой стряхивал перчатку. Казалось, он не торопился. Цезарь согнул его еще сильнее. Хоук поднял свою автоматическую пушку, ткнул ею в подбородок Цезаря и нажал на курок. Цезарь дернулся и повалился на Хоука. Разжав свою хватку, он съехал по Хоуку вниз, на землю, измазав его сверху донизу ярко-красной кровью.

Лундквист стоял, привалившись к борту фургона, прижимая к бедру направленный стволом вверх дробовик. Перед ним лежали мертвые капитан Генри и сержант.

— Господи, Джей-Ди, — протянул он.

Левое бедро у него было в крови.

Глава 36

Я надел свой голубой костюм, сшитый по заказу, так как готовые на меня не подобрать. Сьюзен была в платье с крупным цветочным рисунком и глубоким вырезом. Влажно поблескивали ее темные, глубокие, сводящие меня с ума глаза. Мы сидели в новом ресторане «Колони» и разжигали аппетит устрицами.

— Суда не будет? — спросила Сьюзен.

— Ни одно большое жюри не станет ковыряться в коррупции уитонской полиции. Лундквисту промыли мозги за то, что он действовал по своему усмотрению. Но рана затягивается, и «Централ Аргус» сделала из него героя, так что за его карьеру можно не волноваться.

Официант принес мне на пробу бутылку белого сухого вина.

— "Чикама", — почтительно пробормотал он, поворачивая бутылку так, чтобы я видел этикетку. — Изготовлено здесь, в Массачусетсе.

— О'кей.

— О Кэролайн и Хуаните полиции ничего не известно? — спросила Сьюзен.

Официант положил пробку на стол и налил в мой бокал пробную порцию. Я помял пальцами пробку, чтобы не обижать официанта. Продегустировав вино, я кивнул ему — пить можно. Он наполнил бокалы — сначала Сьюзен, потом мой. И удалился.

— А зачем полиции о них знать? Главные преступники убиты. В перестрелке со мной и Лундквистом.

— И никаких специалистов по африканскому мясу?

Официант забрал наши пустые тарелки из-под устриц и принес запеченных в гриле омаров. Долил вина в мой бокал. Когда он поднес бутылку к бокалу Сьюзен, она покачала головой.

— Хоук отдал мне перчатки и свой пистолет.

К тому времени, как Лундквист вызвал своих ребят, его уже и след простыл.

Омар лежал на тарелке, разрезанный по всей длине на две половинки. Наверняка на кухне над ним колдовали со всякими пикантными специями, но так как я заглотил обе половинки в три приема, по достоинству мне его вкуса оценить не удалось. Сьюзен, отрезав от своего омара миллиметровую пластиночку, отправила ее в рот и неторопливо разжевала.

— И Лундквист о нем ни слова не сказал?

— Конечно нет.

— А тот тип, который нанял тебя? Забыла, как его зовут.

— Гаррет Кингсли, — напомнил я. — Он считает меня самым великим героем после Илии Пэриш Лавджоя.

— Кого-кого?

— Напряги-ка память и вспомни!

Сьюзен улыбнулась и, подняв бокал, посмотрела мне в глаза. На ней было ожерелье из крупного бисера под цвет платью и такие же серьги. Широкая улыбка сверкала жемчужинами белых зубов.

— Ты раскрутил это дело, — сказала она. — Наверное, ты и правда самый великий герой после Илии Как-там-его-дальше.

— И к тому же самый великий любовник.

— Про Илию информацией не обладаю, мне хватает и тебя.

Мы сделали по глотку вина, посмотрели друг на друга поверх бокалов, и я ощутил силу, красоту и постоянство наших чувств.

— На всю жизнь.

— А там посмотрим, — сказала Сьюзен и положила руку на столик, чтобы я взял ее в свою.

Примечания

1

«Спид» — от англ. speed — скорость, сильнодействующий психостимулятор.

2

Игра слов: Virgie — женское имя, virgin — девственница.

3

Маленький лорд Фаунтлерой — главный персонаж одноименного романа Ф. Бернетт (1886), безупречно воспитанный семилетний мальчик, внук и наследник английского графа.

4

Саб — французская булочка, разрезанная вдоль, с разнообразной начинкой.

5

Фильм «Шейн» (1953 г.) режиссера Джорджа Стивенса — один из самых известных вестернов в истории кинематографа.

6

«Бостон Селтикс» — название баскетбольной команды.

7

«Дерринджер» — американский короткоствольный крупнокалиберный пистолет.

8

Hunky — настоящий, здоровый (разг.).

9

Горацио Алджер (1834 — 1899) — американский писатель.

10

«Десять-четыре» — полицейский код «вас понял».


home | my bookshelf | | Бледные короли и принцы |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу