Book: Волна страсти



Волна страсти

Мэри Джо Патни

Волна страсти

Посвящается Бинни.

За поддержку, бесконечную преданность и за то, что она любит героев, способных на сильные чувства.

Дорогой читатель!

Что происходит, когда прелестная женщина встречает настоящего мужчину, особенно такого, как Кеннет Уилдинг, герой романа «Волна страсти»? Извержение вулкана – вот что.

Страстный по натуре, прошедший суровую жизненную школу, Кеннет отчаянно борется за свой дом и будущее сестры. Неожиданно на своем пути он встречает такую же страстную, необузданную женщину. В ее руках находятся ключи от счастья, о котором он не смел и мечтать.

Для Ребекки Ситон вопрос стоит проще: может ли она доверять своим чувствам и человеку, который оказывается настолько привлекательным, что сводит ее с ума?

Эти вопросы и предстоит решить главным героям романа. Жизнь подчас ставит перед ними на первый взгляд неразрешимые задачи, им приходится сталкиваться с предательством и преодолевать невзгоды, но они смело переплывают огненную реку и находят радость и счастье в долгой и безграничной любви. Хочется надеяться, что вы порадуетесь за них вместе со мной.

Преданная своим читателям Мэри Джо Патни.

Пролог

Саттертон-Холл Бедфордшир, Англия, 1794 год

Рука мальчика замерла над бумагой, и он задумался: туловище вышло неплохо, но как быть с ногами? Мальчик рисовал углем свою любимую лошадку Элби. Все шло хорошо, и вот незадача. Как двигаются ее ноги, когда Элби идет рысью? Кеннет Уилдинг легко представил скачущую лошадку и, радостно вскрикнув, склонился над бумагой, старательно вырисовывая тонкие, стройные ноги породистой лошади.

Наконец рисунок был закончен, и мальчик побежал к матери, которая в другом конце детской укачивала его малютку сестру. Мать подняла голову и улыбнулась сыну.

– Отлично, Кеннет, – сказала она, внимательно всматриваясь в рисунок. – Это ведь не просто лошадь, не так ли? Это Элби.

Сын кивнул.

– Удивительное сходство, – продолжала леди Кимболл. – Она как живая и, кажется, вот-вот сорвется с места и поскачет. У меня бы так не получилось.

Лучшей похвалы и быть не могло, так как мать рисовала божественно. С гордой улыбкой Кеннет вернулся к своему альбому. Он принялся за новый рисунок Элби, но в это время дверь детской открылась и в нее вихрем ворвался сквозняк. Зажав в руке угольный карандаш, мальчик оторвался от рисунка. В детскую вошел отец – большой и сильный, так же крепко стоящий на земле, как один из знаменитых дубов Саттертона.

Взглянув на сына, лорд Кимболл нахмурился.

– Я же велел тебе не марать понапрасну бумагу. Ты должен зубрить латынь, чтобы в следующем году поступить в Харроу.

– Кеннет уже выполнил урок по латыни, и я разрешила ему немного порисовать, – с кроткой улыбкой вступилась за мальчика мать. – Он у нас очень талантлив, Годфри. Когда после окончания школы он отправится в свое первое турне на континент, то привезет оттуда прекрасные зарисовки.

Лорд Кимболл фыркнул.

– Рисование – это занятие для девочек. Джентльмены нанимают художников, чтобы те могли запечатлеть наиболее интересные места во время путешествия.

Выхватив из рук сына рисунок лошади, лорд Кимболл бросил его в горящий камин.

– Идем со мной, – приказал он. – Начали телиться коровы, а ты уже достаточно взрослый, чтобы помогать.

Кеннет хотел было возразить, но, стиснув зубы, вскочил со стула.

– Да, сэр, – ответил он.

Со временем он станет пятым виконтом Кимболлом и будет отвечать за все поместье и поэтому, так же как и отец, обязан знать каждый дюйм Саттертона. Нет ничего важнее земли и людей, живущих на ней. Ничего!

Но прежде чем последовать за отцом, мальчик бросил полный сожаления взгляд на огонь в камине, где его творение уже превратилось в пепел.

Глава 1

Саттертон-Холл, 1817 год

Положение было хуже некуда. Кеннет Уилдинг устало отбросил бухгалтерские книги и тяжело вздохнул. Он знал, что имение расстроено, но в нем еще теплилась надежда, что годы упорной работы и скромный образ жизни позволят ему спасти поместье. Как же он жестоко ошибался!

Поднявшись из-за стола, Кеннет подошел к окну и посмотрел на знакомые с детства очертания холмов Саттертона. Привычная красота пейзажа как ножом полоснула его по сердцу. Пятнадцать лет он тосковал по дому. Кто бы мог подумать, что некогда благодатные поля зарастут бурьяном, домашний скот пойдет на оплату сомнительных развлечений стареющего мужчины и его бессердечной, легкомысленной молодой жены.

Кеннет с трудом сдерживал закипавшую в нем ярость. Но тут за дверью послышался звук знакомых шагов, сопровождаемый постукиванием тросточки.

Согнав с лица печаль, он приготовился встретить свою младшую сестру Бет. Она была всем, что у него осталось, и он любил малютку с первых дней. А сегодня даже не знал, как говорить с ней.

Брат и сестра были очень похожи: те же темные волосы и серые глаза, но ее лицо было женственным и нежным по сравнению с его резко очерченным и мужественным. Бет опустилась в кресло и стала вертеть в руках тросточку. Ей было двадцать три года, но многие принимали ее за зрелую женщину.

– Тебя с утра не слышно, – сказала она, – с тех пор как ушел адвокат. Позвонить, чтобы тебе принесли обед? У нас сегодня чудесный пирог со свининой.

– Спасибо, но после того, как я просмотрел все счета, у меня пропал аппетит.

Лицо Бет помрачнело.

– Неужели мы настолько увязли в долгах?

Кеннету не хотелось причинять боль сестре, но он решил не лгать. Жестокой правды не избежать. Несмотря на физический недостаток, Бет была сильной. Еще ребенком ей пришлось смириться с врожденным искривлением ноги, а будучи уже молодой девушкой, она вдоволь настрадалась от злого языка своенравной, бессердечной мачехи.

– Мы совершенно разорены, – напрямик ответил брат. – Пока отец жил в Лондоне со своей ненаглядной Гермион, он выжал наш Саттертон, как лимон. Имение заложено и перезаложено. Гермион присвоила себе все фамильные драгоценности, и нет никакой возможности получить их обратно. Не пройдет и недели, как на нас налетят кредиторы. Ничего не осталось, даже твоего приданого.

Пальцы Бет крепко вцепились в бронзовый набалдашник тросточки.

– Я этого боялась, но надеялась на чудо, – сказала Бет, силясь улыбнуться. – Меня не волнует приданое, так как мне с самого рождения суждено остаться старой девой.

– Глупости. Если бы отец и его молодая жена не похоронили тебя заживо в Бедфордшире, ты давно была бы замужем с кучей детишек вокруг.

Бет безразлично махнула рукой, давая понять, что замужество и семья ее совершенно не интересуют.

– Мне очень жаль, Кеннет. Я как могла управляла имением, но, видно, из этого ничего не вышло.

– Управление имением не входит в твои обязанности. Этим должен был заниматься отец, а теперь я. Это мы виноваты, что погрузили тебя во мрак бедности.

– Не вини себя, во всем виноват только папа. Это он пустил все по ветру, чтобы удовлетворить прихоть своей ненасытной молодой жены. – Бет замолчала и вытерла набежавшие слезы. – Ну что ж, ничего не поделаешь. Но видит Бог, мне будет не хватать Саттертона.

От слез бедной сестренки сердце Кеннета болезненно сжалось. Это кроткое создание не обвиняло его ни в чем, и у брата все сильнее скребли на сердце кошки.

– Вместо того чтобы идти на военную службу, мне следовало бы остаться здесь, тогда, возможно, нам удалось бы избежать этого ужасного разорения.

– Я сомневаюсь в этом. Папа просто потерял голову. Желания Гермион стали для него законом, – сухо заметила Бет. – Ты бы здесь просто сошел с ума. Думаешь, я забыла ваши бесконечные ссоры с отцом перед твоим отъездом?

Слова сестры напомнили Кеннету о тех ужасных днях в Саттертоне. Бет была совершенно права: он не мог тогда оставаться в поместье. Стараясь отогнать от себя неприятные воспоминания, старший брат решил немного подбодрить сестру:

– Не волнуйся, голодать мы не будем. У меня осталось немного денег. Мы продержимся, пока я найду выход из положения. Надеюсь, все обойдется.

Кеннет посмотрел в окно на милые его сердцу холмы и тяжело вздохнул.

– Я хочу пойти погулять. После обеда мы все обсудим. Посмотрим, нельзя ли что-то сделать для тебя. Возможно, удастся отыскать какую-нибудь лазейку.

– Уверена, что все будет хорошо. – Бет медленно поднялась с кресла. – Из меня, конечно, плохой управляющий, но по крайней мере я добросовестно вела хозяйство. Посмотришь сам.

Кеннет кивнул и вышел на улицу, полной грудью вдыхая холодный февральский воздух. После своего возвращения он целые сутки провел в помещении, проверяя счета и выслушивая от их семейного адвоката новости одну хуже другой. Ему пришлось уволить наглого, нечистого на руку управляющего, нанятого отцом, чтобы свалить на того все дела по управлению имением.

Похоже, последний виконт очень изменился, женившись на женщине, годившейся ему в дочери. Он стал совершенно другим человеком. Будучи мальчиком, Кеннет любил, уважал и одновременно боялся отца. Сейчас же он испытывал к нему только злость и презрение.

Кеннет широко шагал по дороге, которая знавала еще времена Генриха VIII, и злость его начала остывать. Он знал эти места как свои пять пальцев, и все же в них появилось что-то новое, да и немудрено: с тех пор прошло пятнадцать лет. Долгих пятнадцать лет.

Многие люди находят зимний пейзаж унылым, но Кеннету нравились приглушенные тона. Лес переливался всеми оттенками серого, а по небу плыли такого же цвета облака, словно причудливые живые существа. Скоро появятся первые признаки весны во всем их зеленом великолепии. Он постоял у ручья, наблюдая, как кристально чистая вода струится по скользким камням, увлекая за собой пожухлые листья и траву. Это его земля, его родной дом. Сколько здесь еще суждено ему пробыть? Месяц-два, не более.

Кеннет бросил в воду камешек и продолжил свой путь. Конечно, они с сестрой не будут голодать, но жизнь Бет загублена. Она хорошенькая и умная девочка с мягким и кротким характером, и если бы у нее было приличное приданое, то ее увечье не стало бы непреодолимым препятствием к браку. Теперь же бедность в сочетании с физическим недостатком обрекает ее на вечное одиночество.

Кеннет взобрался на вершину самого высокого холма и посмотрел вниз. Ветви голых берез, словно человеческие руки, тянулись к нему. Он поднял горсть сухой промерзшей земли. Из поколения в поколение его предки жили и умирали на этой земле. Однако из-за отталкивающего себялюбия его отца имение попадет в чужие руки. Кеннет не был в душе хлебопашцем, но он любил эту землю; любил так же сильно, как свою мать. Разжав пальцы, он с глухим стоном выбросил комок земли. Он был готов пожертвовать чем угодно, даже жизнью своей, лишь бы спасти Саттертон, но вряд ли небеса вообще принимают таких, как он, проведших столько дней на войне, среди пота, крови и смерти.

Холодный ветер трепал его волосы, когда он спускался с холма. Неужели нет никакой надежды раздобыть денег, чтобы выкупить хотя бы часть закладных? Тогда бы он смог продать участок земли, а оставшуюся сделать плодородной, и она бы приносила хороший доход.

Однако размеры необходимой суммы отпугивали людей: по крайней мере двадцать тысяч фунтов. Перед тем как вернуться домой, он обошел несколько банков и поговорил с банкирами. Они были любезны и отнеслись с почтением к его титулу, но было ясно, что никто из них не одолжит денег человеку, унаследовавшему одни только долги. Но тогда он еще даже не представлял всей серьезности создавшегося положения.

Не знал он и человека, который мог бы одолжить ему такую сумму денег. Его друзья все еще служили в полку Стрелковой бригады, где служба считалась почетной, но богачей там не было. Большинство офицеров были сыновьями врачей, викариев и мелких помещиков. Они, подобно Кеннету, жили на одно жалованье, время от времени посылая деньги своим семьям.

Исключение составлял разве что его ближайший друг Майкл Кеннан, аристократ и владелец состояния, но он был всего лишь младшим сыном в семье. Ко всему прочему Майкл недавно женился и сейчас ждал прибавления семейства. Вряд ли он сумеет одолжить ему двадцать тысяч фунтов, даже если предположить, что Кеннет осмелится обратиться к другу с такой просьбой, чего он, конечно, никогда не сделает. У Майкла было достаточно неприятностей в прошлом, и всему виной был он, Кеннет.

К тому времени как Кеннет обошел поместье, он исчерпал все возможности его спасения. С мрачным выражением на лице он повернул к дому. Саттертон обречен, теперь надо думать о будущем. Война закончилась, и многие бывшие офицеры искали работу. Ему еще повезло, что у него есть родственные связи. Родственники не оставят его в беде.

На пороге дома Кеннет совершенно впал в уныние. Он открыл дверь и тут же наткнулся на единственного оставшегося в доме слугу, старого дворецкого Харрода, который, казалось, поджидал его.

– У вас гость, лорд Кимболл. – Дворецкий протянул ему поднос, на котором лежала визитная карточка. – Джентльмен предпочел дождаться вас.

– «Лорд Боуден», – прочитал Кеннет. Он нахмурился, пытаясь вспомнить имя. – Где он?

– Я позволил себе проводить его в библиотеку, – ответил дворецкий, смущенно покашливая в кулачок.

Одним словом, в самое теплое место в доме. Уголь был дорог, и камин топился только в библиотеке. Передав шинель и шапку дворецкому, Кеннет, пройдя через холодный холл, вошел в библиотеку, где было тепло и уютно.

При появлении хозяина гость поднялся с кресла у камина. В свои сорок с небольшим Боуден был сухощав, подтянут и весьма уверен в себе. Он показался бы неприметным, если бы не холодный, оценивающий взгляд его темных глаз.

Кеннет не стал тратить время на обычные любезности.

– Мы с вами встречались, лорд Боуден, или вы друг моего отца?

– Я имел честь быть знакомым с вашим отцом, хотя мы и не были друзьями. – Не ожидая приглашения, Боуден сел на прежнее место. – Я пришел к вам с одним предложением.

Выражение лица Кеннета стало жестким.

– Если вы кредитор, то мне придется вас огорчить. Имение полностью разорено.

– Это мне известно. Ваше финансовое положение ни для кого не секрет. – Боуден обвел взглядом убогую комнату. – Именно по этой причине мне удалось купить ваши закладные со значительной скидкой. Их действительная цена пятьдесят тысяч фунтов, и они все просрочены.

Боуден достал из внутреннего кармана сюртука пачку бумаг и положил их на стол. Кеннет просмотрел документы. Все они были подлинными, включая и неразборчивую подпись отца. Конец наступил быстрее, чем он ожидал.

– Вы совершили невыгодную сделку, Боуден.

Стараясь подавить горечь, Кеннет выдвинул ящик стола и вынул оттуда увесистую связку ключей от Саттертона. Они свисали с кованого железного кольца.

– Я полагаю, вы горите желанием осмотреть свои новые владения. Вам придется нанять новых слуг. Из старых никого не осталось. Мы с сестрой покинем имение завтра, но если потребуется, можем уехать и сегодня вечером. – Кеннет швырнул Боудену связку ключей.

От неожиданности Боуден замешкался, и ключи, ударившись о ручку кресла, со звоном упали на пол. Гость посмотрел сначала на ключи, затем перевел взгляд на Кеннета.

– Я приехал сюда не выселять вас, – сказал он. – У меня к вам деловое предложение.

Стараясь сохранить невозмутимый вид, Кеннет спросил:

– Вы хотите продлить закладные? Пройдут годы, прежде чем мне удастся выплатить хотя бы проценты.

– Я здесь не для того, чтобы обсуждать новые условия сделки, – ответил Боуден холодным тоном. – Если вы окажете мне услугу, я заплачу долги и верну вам закладные.

Ошеломленный Кеннет пристально посмотрел на гостя. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– А что вы потребуете взамен? – спросил он. – Мою бессмертную душу?

– Я не Мефистофель, и мне нет дела до вашей души, – ответил Боуден, улыбнувшись одними губами. – Вы можете вернуть себе Саттертон, но для этого вам придется уничтожить одного человека.

Нет, это на самом деле было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Очевидно, Боуден просто сумасшедший. Плотно сжав губы, Кеннет бросил документы обратно на стол.

– Мне очень жаль, но я солдат, а не наемный убийца. Если вам надо кого-то убить, то вы обратились не по адресу.

Боуден с преувеличенным удивлением поднял брови.

– Если бы в мои планы входило убийство, то я легко бы нашел любого подлеца и он оказал бы мне эту услугу всего за несколько шиллингов. Мои планы куда сложнее. Человек, имеющий незапятнанную репутацию в глазах общества, совершил тягчайшее преступление. Я хочу его разоблачить, засадить в тюрьму и уничтожить. – Лицо Боудена задергалось. – Я хочу увидеть, как респектабельность спадет с него, и тогда всем станет ясно, что он обыкновенная свинья. Я считаю вас самым подходящим человеком для такого ответственного дела.

Где-то в глубине сознания Кеннет понимал, что должен отказаться, если у него есть хоть капля здравого смысла, и немедленно выставить незваного гостя. Но с другой стороны, от него зависит будущее Саттертона. Ради этого будущего и будущего его сестры он обязан до конца выслушать незнакомца.



– Но почему я? – спросил Кеннет. – Ведь мы с вами даже ни разу не встречались.

– Я услышал о вас от вашего отца. Я был заинтригован и навел о вас справки. Неслыханно, чтобы молодой человек благородного происхождения, прикинувшись простолюдином, ушел на войну простым солдатом. Вы не только остались живы, но и своим безупречным поведением и отвагой заслужили звание офицера. – Глаза Боудена сузились. – На свете много храбрых людей, но вас отличают две черты.

– Первая – безумие, иначе я не стал бы слушать вас, – сухо заметил Кеннет. – Какова же вторая?

Оставив без ответа замечание, Боуден продолжал:

– В Испании вы служили в разведке, а это значит, что вы безжалостны, находчивы и любыми путями умеете добывать нужные сведения. Помнится, вас прозвали слугой демона.

Кеннет усмехнулся:

– Это прозвище я получил после того, как изловил банду французских дезертиров, терроризировавших испанских крестьян. На моем месте так поступил бы каждый офицер.

– Возможно. Но операция была проведена с блеском. – Боуден хитро прищурился. – После трех лет службы в разведке вас взяли в плен французы и продержали у себя несколько дней. Когда вам удалось бежать, вы опять вернулись к себе в полк. До сих пор никто не может понять почему.

Кеннет вспомнил Марию и подумал, что скорее он увидит Боудена в аду, чем скажет, почему ушел из разведки.

– Если вам нужен шпион, то почему бы вам не нанять одного из профессиональных сыщиков? Он лучше меня справится с этой задачей.

– Я уже имел дело с одним из них, но все безрезультатно. Мне нужен человек, который смог бы проникнуть в дом негодяя и начать расследование изнутри. Именно вы сможете это сделать. – Боуден изучал суровое, словно вытесанное из камня лицо Кеннета и его широкоплечую, мускулистую фигуру. – Может быть, вы станете спорить, но я узнал от самых авторитетных лиц, что вы талантливый художник.

– Я не художник, – заявил Кеннет, – просто у меня есть некоторые навыки в рисовании.

– Пусть будет так. Но во всяком случае, мне рассказывали, что вы, воспользовавшись своим пребыванием на континенте, в свободное от воинских обязанностей время изучали искусство и архитектуру. Вы побывали в музеях Испании, Франции, Голландии, Бельгии и Люксембурга и видели шедевры мирового искусства, которые многим из англичан никогда не суждено увидеть. Все эти знания помогут вам проникнуть в дом негодяя.

Дело принимало неожиданный оборот.

– Вам нужен храбрый, безжалостный шпион, к тому же разбирающийся в искусстве, – сказал Кеннет, – и, чтобы заполучить такового, вы готовы бросить к его ногам целое состояние. Почему?

– Преступник, которого я хочу разоблачить, – живописец. Человек, далекий от искусства, никогда не проникнет к нему в душу. Теперь вы понимаете, почему я выбрал именно вас?

– Живописец? – осторожно переспросил Кеннет. – Кого же вы наметили себе в жертву?

Боуден явно колебался.

– Прежде чем я назову вам его имя, вы должны дать мне слово, что сохраните наш разговор в строжайшей тайне даже в случае вашего отказа.

– Даю вам слово.

– Этот человек – Энтони Ситон.

– Сэр Энтони Ситон! – Кеннет не мог справится с удивлением. – Черт подери, вы, наверное, шутите?

– Мне не до шуток, – оборвал его Боуден. – Теперь вы и сами видите, что задача не из легких. Никто не хочет верить, что он настоящий преступник.

Кеннет недоверчиво покачал головой. Известный в основном своими портретами, сэр Энтони писал и большие исторические полотна. Кеннет видел некоторые из них, и они поразили его в самое сердце.

– Он один из самых маститых живописцев Британии, – заметил Кеннет.

– Да, это так. – Боуден разгладил морщинку на своих безукоризненно сшитых панталонах из оленьей кожи. – К тому же он мой младший брат.


Глава 2

Придя в себя от еще более потрясающего заявления, молодой человек произнес:

– Я не хочу быть втянутым в семейную вражду.

– Даже несмотря на то что вы разоблачите убийцу, а взамен получите ваше состояние? – спокойно спросил Боуден. – Это не просто семейная вражда. Это акт возмездия.

Внезапно у Кеннета возникло сильное желание выпить, и он направился к бару, который был гордостью его отца. Разлив по стаканам бренди, он протянул один гостю и снова сел на свое место у камина.

– Вам придется рассказать мне всю историю, прежде чем я решу, принимать ли мне ваше безумное предложение.

– Полагаю, я должен это сделать, – с неохотой согласился Боуден. Он посмотрел бренди на свет, но пить не стал. – Двадцать восемь лет назад я обручился с молодой леди по имени Элен Косгроув. Ярко-рыжие волосы придавали ее красоте еще большее совершенство. Уже состоялось церковное оглашение, и через неделю должна была состояться свадьба… но неожиданно она сбежала с моим братом Энтони.

Кеннет затаил дыхание: теперь понятно, почему между братьями возникла непримиримая вражда.

– И вы ждали двадцать восемь лет, чтобы отомстить?

Глаза Боудена вспыхнули гневом.

– Неужели вы считаете меня таким мелочным? Разумеется, я пришел в ярость и разорвал с ними все связи. Но как ни был велик мой гнев, я нашел в себе силы понять мою бывшую невесту. Элен была увлекающейся молодой особой, а Энтони – блестящим молодым человеком и окутанным романтикой художником. Общество не осудило их, так как все считали, что видят перед собой образец величайшей любви.

Боуден надолго замолчал.

– Вы говорили об убийстве, – напомнил Кеннет, нарушив наконец это затянувшееся молчание.

Боуден вздрогнул и, сделав над собой усилие, продолжил:

– Прошлым летом Элен скончалась в своем поместье, расположенном в Озерном краю. Считалось, что произошел несчастный случай, но я так не думаю. У Энтони всегда были любовные связи, и о них много болтали. Незадолго до ее смерти стали поговаривать, что Энтони давно охладел к законной супруге и хотел бы жениться на своей новой любовнице. Он всегда был негодяем, ставящим превыше всего собственные удовольствия. – Боуден придвинулся поближе к Кеннету, и глаза его засверкали недобрым огнем. – Я считаю, что либо он собственноручно убил жену, либо своими действиями шаг за шагом подтолкнул ее к самоубийству. Так или иначе он стал причиной ее смерти.

Боуден приравнивал вынужденное самоубийство, что являлось всего лишь моральной стороной дела, к убийству. Вряд ли суд разделит его мнение.

– Почему вы предполагаете самое худшее, а не считаете, что это был действительно несчастный случай? – резко спросил Кеннет.

– В один прекрасный погожий день женщина, к тому же здоровая, совершая прогулку по окрестностям своего имения, где она знает каждую тропинку, неожиданно падает с обрыва. Сыщик, которого я нанял для расследования этого дела, обнаружил следы борьбы на месте падения. Но мой брат вне подозрений, и никому не пришло в голову обвинить его.

Дело было весьма загадочным. Возможно, Боуден и не в себе, но в таком случае он очень хорошо владеет собой.

– История смерти Элен в вашем изложении наводит меня на мысль, что самые лучшие сыщики мира никогда бы не смогли докопаться до истинной причины ее смерти, – сказал Кеннет.

– Понимаю, – ответил Боуден, – но я не успокоюсь, пока не будет проведено тщательное расследование и не установлена истинная причина ее смерти. Я выбрал вас, потому что больше никто не сможет справиться с этой задачей. Если вы дадите мне слово офицера и джентльмена во что бы то ни стало установить причину смерти Элен, я уничтожу ваши закладные, как только дело будет закончено. В случае предоставления вами неоспоримых доказательств вины Энтони я выплачиваю вам дополнительно пять тысяч фунтов, и вы сможете приступить к восстановлению имения.

Предложение было невероятно заманчивым. Чудеса, да и только. Поставив на стол пустой стакан, Кеннет поднялся с кресла и в раздумье принялся мерить шагами библиотеку, не зная, какое решение ему лучше принять. Предложение Боудена было сумасбродным и явно вступало в противоречие с законом. Если у Кеннета есть хоть капля здравого смысла, то лучше всего указать Боудену на дверь. Но когда он руководствовался здравым смыслом?

Если же он принимает это невероятное предложение, то Саттертон спасен. Его Бет сможет вести спокойную и беззаботную жизнь, как и подобает молодой обеспеченной девушке. Она станет посещать светские салоны и, имея хорошее приданое, выйдет замуж. Имение вновь станет доходным, вернутся работники и прислуга.

Что же касается его самого…

Кеннет подошел к камину и погладил деревянную, украшенную инкрустацией поверхность. Эта привычка осталась у него с детства, когда он гладил вырезанные из дуба фигурки и сочинял про них разные истории.

Саттертон вернет смысл его жизни. В грязных казармах и изнуряющей испанской жаре, холодными зимними ночами, перед каждым новым сражением – всегда он мечтал, каким сделает свой дом, когда унаследует его. Он вынашивал грандиозные планы о восстановлении обветшалого здания с сохранением, однако, всех примет стиля эпохи Тюдоров. Если он примет предложение Боудена, то со временем сможет осуществить свои мечты.

Кому от этого будет хуже? Если сэр Энтони виновен, то он понесет заслуженное наказание, несмотря на свои заслуги перед Англией. Если же он невиновен, то правда облегчит душевные муки лорда Боудена. Если же вообще ничего не удастся доказать, ему, Кеннету, все равно достанется Саттертон.

Внезапно Кеннет вспомнил, что только час назад он был готов продать дьяволу душу, лишь бы спасти имение, и у него от такого сравнения заломило в затылке. «Но ведь Боуден не дьявол, – тут же успокоил себя молодой человек, – а обычный человек, джентльмен, желающий выяснить все до конца».

Кеннет посмотрел на своего гостя.

– Мы должны составить контракт, где наши договоренности будут расписаны по пунктам.

В глазах Боудена вспыхнуло торжество.

– Разумеется. Несите перо и бумагу, и мы немедленно приступим к делу.

Полчаса взаимных обсуждений – и контракт был готов. Каждый джентльмен имел свою копию. Контракт составлялся не для публичного обозрения, а для того, чтобы исключить все недомолвки и неточности.

Итак, контракт был подписан, и Кеннет предложил тост:

– За успех нашего совместного дела!

Боуден поднял стакан:

– За успех!

Одним глотком он втянул в себя содержимое стакана и выплюнул бренди в камин. Пламя вспыхнуло ярче, подняв столб синих искр.

– Пусть мой брат сгорит в аду за совершенное им преступление, – выдавил Боуден прерывающимся голосом.

Его слова свинцовой тучей повисли в воздухе.

– Вы говорили, что я должен проникнуть в дом сэра Энтони, – сказал Кеннет, нарушая тягостную тишину. – Если вы все так хорошо продумали, то у вас должен быть и план проникновения.

Боуден кивнул.

– Секретарь моего брата нашел себе более выгодное место. Морли был мастером на все руки, и на нем держался весь дом. Без него все хозяйство в самое ближайшее время придет в упадок и в доме наступит хаос. Идите к моему брату и просите место секретаря.

– Почему вы считаете, что он захочет взять меня на секретарскую работу? У вашего брата отбоя не будет от желающих заменить Морли.

– Если вы появитесь в его доме первым, Энтони не станет давать объявления по поводу нового секретаря. Здесь вам поможет ваша служба в армии, так как мой брат питает особое пристрастие к военным, но главную роль, конечно, сыграет ваша причастность к искусству. – Боуден на минуту задумался. – Не мешкая отправляйтесь в дом Энтони и, сославшись на пожелавшего остаться неизвестным друга, заявите, что ваши недюжинные способности и неплохое знание дела могут сослужить ему хорошую службу. Уверяю вас, мой брат найдет это забавным.

Кеннету хотелось надеяться, что все будет так легко и просто.

– Есть ли в особняке другие домочадцы? – спросил он. – Сэр Энтони все еще вдовеет?

– Пока да, – ответил Боуден, заметно колеблясь. – По-видимому, он решил, что его новый брак даст пищу для сплетен и подозрений.

– У сэра Энтони есть дети? – продолжал интересоваться Кеннет, прихлебывая бренди.

– Дочь по имени Ребекка. Сейчас ей двадцать семь лет. Старая дева, потерявшая девственность.

– Можно ли женщину, потерявшую девственность, называть старой девой? – удивился Кеннет.

Боуден пожал плечами.

– Можете называть ее шлюхой, если вам это больше нравится. В восемнадцать лет она убежала с непризнанным поэтом, и у нее не хватило ума женить его на себе.

«Тайное бегство – характерная черта этой семейки», – отметил про себя Кеннет.

– Она живет с отцом? – продолжил он свои расспросы.

– Да. Папаша принял непутевую дочку обратно, и это говорит явно не в его пользу.

Кеннет не мог с этим согласиться. Он считал, что было бы крайне бессердечно оттолкнуть от себя дочь за ошибку, совершенную в юности, однако решил оставить свое мнение при себе.

– Мне кажется, что она уже достаточно взрослая, чтобы вести хозяйство своего отца, не прибегая к помощи секретарей, – сказал он. – Почему она этого не делает?

– Возможно, она ленива или просто глупа. Вам предстоит это выяснить. – Боуден поднялся и холодно улыбнулся. – В конце концов я собираюсь платить вам за то, чтобы вы узнали все подробности семейной жизни моего брата.

Проводив гостя, Кеннет остановился в холле. Ему почудился слабый запах плесени, но, может, это была и сера.

* * *

Прежде чем переодеться к обеду, Кеннет пошел к сестре, чтобы сообщить ей последние новости. Она сидела у окна своей спальни и, пользуясь последними лучами заходящего солнца, что-то штопала.

Нахмурившись, Кеннет прошел прямо к камину.

– Ты заморозишь себя, Бет, – сказал он. – Тебе надо следить за здоровьем.

Бет отложила работу и посмотрела на брата.

– Зачем напрасно тратить уголь? Я уже привыкла к холоду.

Став на колени, Кеннет подбросил добрую порцию угля в едва тлеющий огонь. Раздув огонь мехами, он поднялся и уже был готов заговорить с сестрой, но тут его взгляд привлекла небольшая картина.

– Господи, да это же Рембрандт! Я думал, его тоже вывезли.

– Прости, но я вчера была так взволнована встречей с тобой, что забыла сказать тебе об этой картине. – Бет снова принялась за работу. – Каждый раз, когда Гермион приезжала сюда, она увозила с собой что-то ценное. Я знала, что ты любишь эту картину, и перенесла ее в свою комнату, завесив пустое место небольшой акварелью. Гермион заходила сюда однажды, но не обратила на нее внимания.

– Спасибо Господу за это чудо! Этот шедевр стоит более сотни фунтов. Гермион сгорела бы от алчности.

Чувствуя, как сильно колотится его сердце, Кеннет подошел к картине с изображением фруктов и цветов. Бет вставила ее в простую рамку, и только опытный глаз мог узнать в ней шедевр великого мастера. Кеннета всегда поражало буйство красок и цвета. Как можно было достичь такой потрясающей глубины?

Тронутый заботой сестры, Кеннет с любовью посмотрел на нее и внезапно увидел, что она вылитая копия их матери.

– Да благословит тебя Господь, Бет, – сказал он с нежностью. – Вот уж не надеялся увидеть картину снова.

– Я рада, что смогла тебе хоть чем-то помочь, – улыбнулась Бет. – Надеюсь, у нас ее не отберут за долги? – Лицо Бет вмиг стало серьезным.

– Фортуна улыбнулась нам, – ответил брат, вспомнив о причине своего прихода. – Джентльмен, который был у меня, желает, чтобы я выполнил для него работу, благодаря которой нам удастся спасти Саттертон.

Бет широко раскрыла глаза, и штопка выпала из ее рук.

– Бог мой! – воскликнул она. – Что все это значит?

– Дело довольно странное, и у меня нет права обсуждать его с кем-либо, но если все пойдет хорошо, в будущем году ты будешь представлена ко двору как мисс Уилдинг Саттертон. – Увидев в глазах сестры немой вопрос, Кеннет поспешил добавить: – В этом деле нет ничего опасного или незаконного, просто оно представляется мне несколько странным. Кстати, мне придется на некоторое время уехать в Лондон. Думаю, это займет несколько недель, а может, и несколько месяцев. Я оставлю тебе немного денег, которые я выручил от продажи патента на офицерский чин. На них ты сможешь вести хозяйство.

– Ты только приехал и сразу уезжаешь, – сказала Бет, у которой губы задрожали от разочарования. Кеннет почувствовал себя неловко. Его бедная сестричка слишком долго оставалась одна. Внезапно ему в голову пришла неплохая мысль.

– Когда на прошлой неделе я останавливался в Лондоне, то встретился там с одним из приятелей, Джеком Дэвидсоном. Я писал тебе о нем. После ранения в битве при Ватерлоо у него не действует правая рука, и сейчас он словно сорвался с цепи. Однако он хороший парень: младший сын сквайра и хорошо знает сельское хозяйство. Если ты не возражаешь, я попрошу его пожить здесь. Он может пока поработать управляющим. Пусть он осмотрит поместье и наметит план работ. Может, нам еще удастся спасти Саттертон.

– Думаю, мистер Дэвидсон очень пригодится здесь, – ответила Бет потупившись. – Но в таком случае мне придется пригласить компаньонку. – Бет задумалась. – Пожалуй, я напишу кузине Оливии. Она непременно приедет, если я поселю ее в самых лучших апартаментах.



– Вот и хорошо! – радостно воскликнул Кеннет. – Надеюсь, что и все другое скоро образуется.

Однако когда Кеннет поднимался по лестнице к себе в комнату, чтобы переодеться к обеду, настроение его было куда менее радостным.

Кто знает, как долго продлится сделка Фауста с Мефистофелем?

Глава 3

Сэр Энтони Ситон придирчиво осмотрел накрытый к завтраку стол.

– И это называется едой, – сказал он. – Наш французишка-повар заслуживает того, чтобы его немедленно выставили.

– Он уже уволен, отец, – сказала Ребекка Ситон, не поднимая глаз от альбома, лежавшего рядом с ее прибором. – Ты еще вчера его выгнал.

Отец нахмурился.

– И правильно сделал. Этого наглеца надо было уволить давно. Однако почему до сих пор не нашли ему замену?

– Для этого требуется время, особенно если принять во внимание, что все агентства по найму немедленно захлопывают двери, стоит мне приблизиться к ним. Мы так часто меняем слуг, что с нами никто не хочет иметь дела. Нам еще повезло, что судомойка умеет немного готовить.

– Ты так считаешь? По-моему, ты вообще не замечаешь, что ешь. – Сэр Энтони бросил на дочь сердитый взгляд. – Почему бы тебе самой не заняться хозяйством?

Зная, что настроение отца не улучшится, пока он не выпьет утреннюю чашку чаю, Ребекка отложила карандаш и стала наливать отцу чай. Она положила сахар, добавила немного молока и протянула отцу дымящийся напиток.

– Если я буду заниматься хозяйством, то не смогу помогать тебе в мастерской.

– И то верно. – Отец сделал глоток горячего чая. – Жаль, что сбежал этот сукин сын Морли. Он мало что смыслил в домашнем хозяйстве, но это лучше, чем ничего.

– Ты беседовал с молодым человеком, которого мистер Морли порекомендовал на свое место? – спросила Ребекка, уже заранее зная ответ. Лицо отца недовольно сморщилось.

– Безмозглый щенок. Мне он совершенно не подходит.

Ребекка тяжело вздохнула. Объявления о найме нового секретаря уже были разосланы в газеты. Поскольку у отца не хватало терпения беседовать с каждым из них, ей самой скоро придется столкнуться с полчищем претендентов. Оставалось только надеяться, что найдется подходящий человек, и чем скорее, тем лучше.

– Два агентства обещали мне прислать сегодня хороших поваров. Бог даст, один из них нам подойдет.

Отец положил на тарелку два кусочка ветчины.

– Хотелось бы надеяться, что это не будет очередной артист не от мира сего, меньше всего заботящийся о своем прямом деле.

– Постараюсь не брать такого, – сухо ответила дочь. – Достаточно с нас одного темпераментного художника.

На лице отца внезапно появилась улыбка, которая обезоруживала даже его врагов.

– Правильно – это я. – Он заглянул в альбом дочери. – Над чем ты сейчас работаешь?

Ребекка протянула альбом отцу.

– Я пытаюсь нарисовать Даму с озера[1]. Как ты находишь эту композицию?

Отец внимательно изучил рисунок.

– Интересно задумано: наполовину нимфа, наполовину воительница. Мне нравится, как она держит меч и ее волосы относит течением.

Это была высокая оценка, данная сэром Энтони Ситоном рисунку своей дочери, который обычно бывал очень резким, когда дело касалось искусства. Ребекка встала из-за стола, надеясь в душе, что ее отцу удастся найти подходящего секретаря, и это дало бы ей возможность поскорее приступить к новой картине.

Ребекка намеревалась сделать только несколько набросков своей будущей картины «Дама с озера», но так увлеклась, что не заметила, как наступил полдень, а ведь ей предстояло дать еще несколько объявлений в газеты по поводу секретаря. Однако время ушло, и она безнадежно опоздала. Пропади все пропадом! Настроение было испорчено, и, что хуже всего, работа над картиной не клеилась.

Ребекка поднялась и потянулась, разминая затекшие руки и спину, затем пересекла комнату с наклонным потолком и подошла к окну, не выпуская из рук альбома. Ее мастерская занимала половину мансарды и была для нее святая святых. Никто не мог зайти сюда без ее разрешения, даже отец.

Ребекка села у окна. Дом стоял на углу, и ей были хорошо видны обе улицы. На Хилл-стрит стояли соседские слуги и отчаянно флиртовали. Служанка с дерзкими глазами заманивала в свои сети смазливого юношу-лакея.

Ребекка раскрыла альбом и быстрыми штрихами нанесла на лист высокую шею девушки и ее дразнящие глаза. Со временем она намеревалась сделать серию портретов влюбленных. Может быть, таким образом она и сама сумеет разобраться в этом загадочном и заманчивом чувстве.

Снова выглянув в окно, она увидела уличного торговца фруктами, выкатывавшего свою видавшую виды тележку на Уэвертон-стрит. Этот оборванный старик был постоянным обитателем здешних мест. Отец не раз приглашал его позировать для своих крупномасштабных полотен. Тележечнику очень льстило, что таким образом он прославится в веках.

Ребекка собралась покинуть свое место у окна, как вдруг заметила человека, сворачивающего с Уэвертон-стрит. Он привлек ее внимание своей походкой: решительной, уверенной и несколько надменной. И хотя он был одет как джентльмен, своим крепким телосложением он больше походил на простолюдина. Такое странное сочетание показалось художнице очень интересным.

На углу Хилл-стрит человек остановился. У Ребекки захватило дух, когда он повернулся и она увидела его лицо. Незнакомец не был красивым, скорее наоборот. Черты его лица были резкими, почти грубыми; вдоль одной щеки до самых темных волос тянулся тонкий рубец, и все же во всем его облике чувствовалось врожденное благородство. Ну вылитый пират с Мейфера[2]. Ребекка не могла отвести от него глаз.

Постояв некоторое время на месте, человек зашагал дальше. Карандаш Ребекки так и замелькал по бумаге. Человек уже скрылся из виду, а она все рисовала. Ей удалось запечатлеть на рисунке черты его лица, но вот его выражение, в котором было что-то загадочное, осталось неуловимым.

Ребекка выглянула из окна, собираясь окликнуть его и попросить задержаться на минутку, но его уже нигде не было. Тяжело вздохнув, она пожалела, что не догадалась выскочить на улицу и догнать его. Какое удивительное выражение лица! Может быть, она когда-нибудь вспомнит его. Ей так хотелось на это надеяться.

Кеннет остановился на противоположной стороне от дома Ситона. Судя по дому, портреты известного художника неплохо оплачивались. Особняк на Мейфере, где жила по большей части высшая знать, стоил ему целого состояния.

Интересно, как выглядит дом изнутри? Несмотря на то что лорд Боуден считал его шпионом, Кеннет как боевой офицер славился умением хорошо ездить верхом, точно определять местоположение противника и наносить его на карту. Но ему еще никогда не приходилось проникать в тыл противника таким необычным путем, как сейчас.

Решительно сжав губы, Кеннет пересек улицу. Дело было ему не по душе, но ради спасения Бет и Саттертона он был готов пойти на обман и предательство. Оставалось только надеяться, что с Божьей помощью все скоро выяснится. Виноват Ситон или нет, лишь бы поскорее все кончилось.

Кеннет долго стучал в дверь и начал уже беспокоиться, что Ситона нет в городе, как дверь наконец открылась и на пороге появилась молоденькая служанка.

– Слушаю, сэр? – сказала она, стараясь отдышаться, как будто пробежала большое расстояние.

– Я капитан Уилдинг, – сказал Кеннет звучным голосом. – Мне необходимо видеть сэра Энтони.

Его внушительный вид вызвал у девушки доверие, и она присела в реверансе.

– Прошу вас, сэр.

Служанка провела Кеннета наверх, в мастерскую, расположенную в глубине дома.

– Сэр Энтони, к вам капитан Уилдинг! – провозгласила девушка и немедленно исчезла.

Кеннет шагнул в мастерскую, и ему ударила в нос едкая смесь льняного масла и скипидара. Несмотря на уютные кресла и диваны, комната была все же мастерской художника. Через высокие стрельчатые окна струился мягкий свет. Две другие стены были завешаны самыми разными полотнами.

Кеннету захотелось поближе рассмотреть картины, но, решив, что сначала дело, а уж потом удовольствие, он посмотрел в дальней конец мастерской, где на бархатном диване лежала полуобнаженная женщина. При виде Кеннета ее скучающее лицо оживилось.

Взгляд Кеннета лишь мельком скользнул по расположившейся на диване натурщице и сосредоточился на намеченной жертве. Безупречно одетый в утренний наряд джентльмена, сэр Энтони Ситон стоял перед мольбертом в центре мастерской, держа в одной руке палитру, а в другой – длинную кисть. Фигурой и цветом волос он напоминал своего старшего брата, однако был более стройным и подвижным.

Не обращая ни малейшего внимания на непрошеного гостя, Ситон продолжал наносить на холст аккуратные мазки. Кеннет кашлянул.

– Какой черт вас принес и что вам понадобилось в моей студии? – недовольно спросил сэр Энтони, не отрывая глаз от холста.

– Меня зовут Кеннет Уилдинг. Один из ваших друзей сказал мне, что вам срочно нужен секретарь.

Во взгляде художника, остановившемся наконец на неожиданном госте, мелькнуло удивление.

– Какой наглец позволил себе такое? Фрейзер? Тернер? Хэмптон?

– Этот джентльмен просил не называть его имени.

– Скорее всего, это Фрейзер. – Сэр Энтони оценивающе посмотрел на Кеннета. – Ваше образование, мистер Уилдинг?

– Мне кажется, он выглядит очень опытным, – захихикала натурщица, завороженно глядя на обтянутые лосинами мускулистые бедра Кеннета.

– Это не будет входить в его обязанности, Лавиния, – сухо заметил художник. – Мой секретарь должен быть умен и деятелен, ко всему прочему он должен владеть пером.

Решив пока умолчать о титуле, а во всем остальном быть по возможности честным, Кеннет ответил:

– Еще две недели назад я был капитаном Стрелковой бригады. Там я приобрел немалый опыт. Это касается и умения подчинять себе людей. Кроме того, я служил адъютантом при генерале и научился неплохо составлять приказы.

– Вы начинаете интересовать меня, капитан Уилдинг. – Сэр Энтони положил палитру и кисть на маленький столик, стоявший по его левую руку. – Лавиния, пойди выпей чаю, а я пока потолкую с человеком.

Натурщица поднялась и неохотно накинула на себя шелковый халат. Медленным шагом она проплыла мимо Кеннета, коснувшись его ног полами своего халата. Открытый вырез не скрывал ее пышной груди. Она одарила Кеннета многообещающей улыбкой и вышла из мастерской.

Когда дверь за ней закрылась, Ситон пристально посмотрел на своего гостя.

– Почему армейский офицер захотел вдруг стать секретарем? – недоверчиво спросил он.

– Мне нужна работа, – кратко ответил Кеннет. – Сейчас, когда война окончена, многие офицеры остались не у дел.

Лицо сэра Энтони подобрело.

– Считаю позорным такое отношение нации к своим солдатам, спасшим цивилизацию от корсиканского чудовища. – Явно колеблясь, он окинул недоверчивым взглядом крепкую фигуру своего гостя. – Однако я не могу нанять секретаря, который совсем не разбирается в искусстве.

Кеннет уже привык, что его принимают за человека, которому под силу только укладывать кирпичи.

– Меня всегда интересовало искусство, и когда я был на континенте, мне посчастливилось познакомиться с работами великих мастеров. Я видел фрески в церквях Голландии и Бельгии. В парижском Лувре мне посчастливилось увидеть величайшие произведения мирового искусства, собранные там за время войны, которые потом были возвращены на их родину.

– Все эти знания весьма поверхностны, – заметил художник. – Даже если постоянно смотреть на море, плавать не научишься. Что ж, посмотрим, как вы разбираетесь в искусстве. Следуйте за мной.

Ситон подошел к двустворчатой двери и распахнул ее. Кеннет шагнул в комнату и застыл на пороге. Прямо перед ним висело огромное полотно самой известной картины сэра Энтони.

– Вы знаете эту картину, капитан Уилдинг?

У Кеннета пересохло во рту.

– Каждый в Британии видел хотя бы репродукцию вашей картины «Гораций на мосту», но черно-белые копии не отражают и малой доли того, что я вижу. Это потрясающе!

Кеннет с благоговением стал рассматривать картину. Всю левую ее часть занимала фигура Горация.

За ним виднелся мост через Тибр. В конце моста были изображены двое римлян, строящих заграждения, чтобы не пропустить врага. Широким фронтом на мост наступали вражеские войска; казалось, лишь один Гораций сдерживает их натиск.

– Расскажите мне о картине, – приказал сэр Энтони.

Вопрос был поставлен не совсем точно, поэтому Кеннет решил проявить как можно больше осторожности.

– Технически она выполнена великолепно. Ваша манера письма напоминает полотна Жака Луи Давида.

Ситон фыркнул.

– Ничего похожего. Мой стиль гораздо выше. Давид – просто зазнавшийся французский ремесленник, да к тому же бунтовщик.

«От скромности Ситон не умрет», – подумал Кеннет и продолжил:

– Вся сила картины в композиции. Гораций держит меч под определенным углом, эта деталь поражает своей точностью, а картина выигрывает.

Ситон одобрительно кивнул.

– Мне приходилось видеть другое толкование этой темы. Там Гораций был изображен закаленным бойцом. На вашем же полотне он выглядит мальчиком, что придает особую остроту восприятия картины. Он никогда не участвовал в сражении и потому немного боится. По глазам видно, что ему жаль расставаться с жизнью, которую он еще не познал, однако каждый изгиб его тела, каждый его мускул говорит о том, что он будет стоять до конца, чего бы ему это ни стоило.

– Чудесно, капитан. – Сэр Энтони перевел взгляд с картины на Кеннета. – Каков скрытый смысл этой картины?

Экзамен был нетрудным.

– Гораций здесь является воплощением Британии, в одиночку противостоящей Франции. Обыкновенный художник просто бы придал ему черты Наполеона, однако вы поступили очень тонко, дав лишь слабый намек на Бонапарта, но в мыслях каждого, смотрящего на картину, невольно будет возникать образ француза.

– Мне сказали, что никогда еще репродукции картин на историческую тему не распродавались так хорошо, как моей. – Сэр Энтони задумчиво посмотрел на свою работу. – Картины на исторические темы являются вершиной искусства. Они воспитывают, поднимают дух нации, зовут на подвиг. Мне бы хотелось писать только такие полотна, но, увы, тогда бы мне пришлось умереть голодной смертью. – Ситон повернулся на каблуках и направился обратно в мастерскую. – Каждый англичанин среднего достатка считает своим долгом иметь у себя дома свой портрет или какой-нибудь пейзаж. Просто позор.

Ситон прошел в дальний конец мастерской и сдернул покрывало с одной из картин. Она была уже почти завершена и являла собой семейный портрет: мужчина с орлиным носом, его белокурая жена и между ними маленький мальчик, одна рука которого держит материнскую, а вторая вцепилась в шерсть спаниеля.

– Что вы думаете об этом, капитал Уилдинг? Я, художник милостью Божией, каких еще не рождала Англия, вынужден торговать своим талантом, создавая портреты герцогов и герцогинь, чтобы прокормить себя и свою дочь.

Несмотря на гневные слова, по всему было видно, что портрет Ситону нравится и он ждет похвалы.

– Вы обманщик, сэр Энтони, – рискнул сказать Кеннет.

У Ситона отвисла челюсть.

– Как вы смеете, сэр! – закричал он. Кеннет невозмутимо указал на портрет.

– Вы называете это ерундой, а написали его с любовью. Превосходны и композиция, и краски, но самое главное – вам удалось передать нежность, которая существует в отношениях между членами семьи; чувствуется, что мужчина готов на все ради жены и сына. Нельзя писать портрет с такой нежностью и силой воображения, если вы в действительности ненавидите это занятие. Я думаю, в душе вам нравится писать портреты, но вы не можете признаться в этом самому себе, и, кроме того, ваши друзья художники убедили вас, что только исторические темы – достойный предмет изображения.

Сэр Энтони выглядел так, как будто его огрели дубинкой по голове. Постепенно на его застывшем лице стала появляться слабая улыбка.

– Вы правильно подметили, заключил он. – Боюсь, что об этом не догадывается даже моя дочь. Вы прошли испытание, капитан. Ставлю вам хорошую оценку.

Кеннет чувствовал, что не ударил в грязь лицом, и его замечания были толковыми, но, увлекшись разговором об искусстве, который всегда доставлял ему удовольствие, он мог зайти слишком далеко и раскрыть себя.

– Простите, если оскорбил вас, сэр Энтони. Мне не следовало этого делать.

– Не разыгрывайте из себя скромника, капитан. Вам это не идет.

Будучи хорошим портретистом, сэр Энтони обладал прекрасным чутьем, и с ним следовало быть очень осторожным.

– Я отнюдь не скромник, – ответил Кеннет, – просто не в моей привычке быть грубым.

– В этом доме только мне разрешается быть грубым, – ответил Ситон. – Он снова завесил портрет. – Мне не нравится, когда в доме беспорядок – это мешает работе. Так как мне никогда не удается найти хорошего дворецкого или управляющего, мой секретарь, помимо своих обязанностей, должен выполнять и эту работу. Кроме того, вам придется объезжать мою лошадь, когда я сам буду очень занят. По всем перечисленным причинам вы должны поселиться в моем доме. Ваше жалованье будет составлять две сотни фунтов в год. Когда вы сможете приступить к работе?

Кеннет был несказанно рад, что так легко отделался.

– Как только заберу вещи из отеля, где я остановился, – ответил он.

– Пошлите за ними лакея. – Сэр Энтони дернул за шнур, на котором висел колокольчик. – Моя дочь Ребекка расскажет вам о ваших обязанностях. По всем вопросам обращайтесь к ней, а не ко мне. Правда, она тоже не любит, когда ее отвлекают от работы, поэтому постарайтесь как можно скорее вникнуть в свои обязанности. Один час каждое утро мы будем с вами заниматься делами и я буду диктовать вам письма. После этого я требую, чтобы меня не беспокоили до следующего утра. Вам это ясно?

– Куда уж больше, – ответил Кеннет, не в силах удержаться от иронии.

– Сегодня я в настроении выносить ваше остроумие, но не советую делать это впредь.

– Я думаю, у меня пропадет желание острить, когда я с головой окунусь в работу, – стараясь быть вежливым, ответил Кеннет.

– Вы совсем не похожи на моих прежних секретарей, капитан, – с улыбкой заметил сэр Энтони. – Думаю, мы подружимся, хотя не обещаю вам легких отношений.

Дверь открылась, и в мастерскую вихрем влетела маленького роста женщина. Одетая довольно небрежно, с копной темно-рыжих волос, наспех заколотых на затылке, с пятнами сажи на высоких скулах, она держалась с неподражаемой уверенностью. По всему было видно, что она в доме хозяйка.

– Ты звонил мне, отец? – спросила она.

– Да, моя дорогая. Познакомься с моим новым секретарем капитаном Уилдингом.

Ребекка Ситон повернулась к Кеннету и пристально осмотрела его с головы до ног. Ее пронизывающий взгляд так и сверлил его. Не красавица в привычном понимании этого слова, «старая дева, потерявшая девственность», с карими глазами, светившимися умом и энергией, она была личностью, которую не скоро забудешь.

От нее можно было ждать чего угодно, и скорее всего серьезных неприятностей.

Глава 4

Господи, это был тот самый пират! Ребекка не могла оторвать взгляда от человека, стоявшего рядом с отцом. Вблизи он производил еще более сильное впечатление. Он выглядел могучим и опасным; волк среди мифических овечек.

– Этот человек – твой секретарь? Ты, наверное, шутишь?

У отца от удивления поползли вверх брови.

– Я думал, ты обрадуешься, что нам удалось наконец найти замену.

Поняв свою бестактность, Ребекка решила исправить ошибку.

– Извините, капитан… Уилдер, кажется? Просто вы совсем не похожи на тех секретарей, что мне доводилось видеть.

– Уилдинг, мисс Ситон. К вашим услугам. – Кеннет учтиво поклонился. – Мне жаль, что я похож скорее на боксера, чем на джентльмена, но с этим ничего не поделаешь.

Его голос был волнующе глубоким, речь благовоспитанной. Но почему она не доверяет ему? Возможно, из-за холодного взгляда его серых глаз, которые кажутся стальными. Или потому, что такому сильному человеку не место в доме, где царят искусство и живопись? Даже самое его присутствие было чужеродным. Ребекка с тревогой посмотрела на отца.

– Не беспокойся, дорогая, капитан Уилдинг – человек образованный. Он приступит к работе прямо сейчас. Покажи ему дом и объясни его обязанности. Капитан, встретимся в моем кабинете в четыре часа, и я познакомлю вас с бумагами. – Отдавая последние приказания, сэр Энтони направился к мольберту. – Пришли мне Лавинию. Нам пора продолжить работу.

Если бы не присутствие пирата, Ребекка обязательно бы поспорила с отцом, хотя что толку, раз дело сделано. Черт бы побрал его непредсказуемость! Похоже, его патриотический настрой возобладал над здравым смыслом.

– Хорошо, – неохотно согласилась Ребекка. – Следуйте за мной, капитан Уилдинг. Сначала я покажу вам вашу комнату.

Кеннет молча последовал за Ребеккой.

– Вы были в армии, капитан? – спросила она, поднимаясь по лестнице,

– Да, в Стрелковой бригаде.

– Отец предупредил вас, что большая часть вашей работы будет связана с домашним хозяйством? На такую работу трудно переключиться после армейской службы. Возможно, она придется вам не по вкусу.

– Не так уж и трудно. И на армейской службе, и в доме нужно уметь командовать людьми.

– Может оказаться, что командовать женщинами куда сложнее, – сухо заметила Ребекка.

– Я справлюсь.

Он выглядел человеком, у которого был немалый опыт в отношениях с женщинами, однако это нисколько не подняло его в глазах Ребекки. Она с грустью подумала о прежних секретарях отца. Все они были люди молодые, приятной наружности и из хороших семей. С ними было легко иметь дело, и, главное, в них не было ничего пиратского.

– Я, конечно же, не возражаю против многочисленных домашних обязанностей, но, простите мое любопытство, почему вы сами не занимаетесь домашним хозяйством?

– Я не желаю тратить свое время на ведение домашнего хозяйства, – процедила Ребекка сквозь зубы.

– Я очень не нравлюсь вам, мисс Ситон, не так ли? – спросил Кеннет, задетый ее нелицеприятным тоном.

Этот человек так и нарывался на грубость. Ну что ж, она не станет с ним церемониться. Ребекка остановилась и повернулась к нему лицом. Он стоял на ступеньку ниже, и их глаза были на одном уровне. Сейчас она еще больше ощущала его богатырскую силу. Ей захотелось отодвинуться от него подальше, но она поборола в себе это желание.

– Как вы можете мне нравиться или не нравиться, если я первый раз вижу вас?

– Человека можно невзлюбить с первого взгляда. Я чувствую, что вы недовольны выбором отца.

– Вы больше похожи на мародера, чем на секретаря, – съязвила Ребекка. – Зная своего отца, догадываюсь, что он забыл спросить у вас рекомендации. Как вы узнали об этом месте?

Глаза Кеннета сделались непроницаемыми.

– Мне сказал о нем друг вашего отца.

– Кто?

– Джентльмен счел нужным остаться неизвестным.

Такое могли сделать только взбалмошные друзья сэра Энтони.

– У вас есть рекомендательные письма? Кто может подтвердить, что вы не мошенник и не вор?

Кеннет сощурил глаза.

– Нет, – ответил он, – хотя, если вы немного подождете, я возьму рекомендательное письмо у герцога Веллингтона. Мы с ним старые друзья, и он находит меня вполне порядочным человеком.

Ответ прозвучал сухо, но подействовал убедительно. Желая подвести черту этой неприятной беседе, Ребекка ответила:

– Думаю, нет нужды беспокоить герцога по таким пустякам.

Ребекка не могла отвести взгляда от капитана, лицо которого ее просто завораживало. Серые, с угольной каймой по краям, его глаза проникали прямо в душу. Казалось, он видит ее насквозь. Темный загар был явно не английского происхождения; у рта залегли глубокие складки, что говорило об упорстве, а возможно, и чувстве юмора. Когда-то в юности он, по всей вероятности, был стройным и гибким, но сейчас его фигура стала мощной. Он напоминал ей вулкан – внешне спокойный, но бурлящий внутри адским пламенем.

– Вы нашли во мне что-то интересное? – спросил капитан.

– Меня всегда интересовали лица, особенно людей поживших.

Взгляд Ребекки остановился на шраме, тонкой чертой пролегавшем через всю щеку до самого края темных жестких волос у виска. Это был не рубец, просто тонкая, чуть заметная линия. Ей захотелось потрогать его, узнать, какой он на ощупь.

– Это след от сабли? – спросила она. Вопрос был бестактным, но он, кажется, не обиделся.

– Да, при Ватерлоо.

Значит, он принимал участие в этой ужасной бойне. Она смутно помнила, что Стрелковая бригада была брошена в самое пекло битвы.

– Вам посчастливилось, что не задело глаз.

– Вы правы, – согласился Кеннет, – но поскольку я никогда не был красавцем, этот шрам меня мало беспокоит.

Если он думал чем-то смутить ее, то напрасно старался: она и не к тому привыкла, живя в доме художника.

– Вы ошибаетесь, – сказала она задумчиво. – Этот шрам делает ваше лицо более интересным и значительным, как хорошее освещение, которое удачно дополняет картину. Очень впечатляюще. Француз неплохо поработал.

Ребекка повернулась и стала снова подниматься по лестнице, затем свернула в коридор.

– На этом этаже расположены наши спальни. Позади спальня отца, моя налево, а вот и ваша, с окнами в сад.

Комната Кеннета была расположена рядом с комнатой Ребекки, их разделяла только тонкая стенка. Уж слишком близкое соседство.

Ребекка распахнула дверь его комнаты и сразу смутилась, увидев, в каком она состоянии.

– Прошу прощения. Здесь еще не убирали после отъезда Тома Морли.

Ребекка прекрасно знала, что комната не убрана, так как одна из служанок постоянно отлынивала от работы, а другая, Бетси, не могла делать все сразу. Молодую же хозяйку совершенно не интересовало состояние домашних дел. У нее была потрясающая способность не замечать того, что не входило в ее интересы.

– Представьте меня прислуге, и я распоряжусь, чтобы здесь прибрали, – невозмутимо заметил Кеннет.

– Подождите еще немного, и я представлю вас слугам.

Ребекка провела пальцем по краю деревянной стенной панели и нахмурилась, увидев на нем толстый слой пыли. Хозяйство действительно велось из рук вон плохо.

– Надеюсь, вам удастся сделать из них образцы трудолюбия и послушания.

– Полагаю, вы даете мне право уволить самых нерадивых и заменить их новыми.

– Конечно, – пожала плечами Ребекка и направилась к лестнице. – Там выше расположена мансарда, где находятся комнаты слуг и моя личная мастерская. Если я вам буду нужна, дерните за красный шнур. Это колокольчик в мою комнату.

– Так вот, оказывается, как ваш отец вызвал вас, – сказал Кеннет, вспомнив сцену со шнуром. – И как быстро вы придете на мой зов?

Ребекка слегка покраснела.

– Никак, – ответила она резко. – Надеюсь, вы быстро научитесь справляться с затруднениями своими собственными силами.

С хмурым видом она начала спускаться по лестнице. Капитан раздражал ее все больше, и ей оставалось надеяться, что работа секретаря ему скоро наскучит.

Во время совместного с Ребеккой путешествия по дому Кеннету стоило большого труда сосредоточиться на ее объяснениях по поводу его обязанностей. Молодая леди, с ее острым язычком и пронзительным взглядом, была интересной сама по себе и постоянно отвлекала его внимание. Внимание отвлекали также и произведения искусства, которые были повсюду: картины, акварели, гравюры и даже скульптуры. Бросающаяся в глаза роскошь оглушила его, как грохот французской канонады в первые дни войны. Полотна самого сэра Энтони перемежались с полотнами других не менее знаменитых мастеров. Неудивительно, что Ребекка хотела удостовериться в честности нового секретаря. Но похоже, она все-таки поверила в его порядочность, хотя во всем остальном он явно пришелся ей не по вкусу.

Они спустились на первый этаж. Ребекка провела его в глубину дома и распахнула дверь в небольшую комнату.

– Это кабинет моего отца, хотя скоро вы здесь будете проводить больше времени, чем он. Стол в углу – ваш. Как вы сами видите, накопилось много работы, с тех пор как Том Морли нас покинул.

И действительно, весь стол был завален бумагами, находившимися в большом беспорядке.

– Теперь я понимаю, почему ваш отец нанял первого подвернувшегося под руку человека в качестве своего секретаря, – сказал Кеннет.

– Папа давно хотел заменить Тома. Он называл его невежественным щенком.

– Я рад, что сэр Энтони более высокого мнения о моих способностях, – заметил Кеннет с серьезным видом.

Ребекка бросила на него подозрительный взгляд. Кеннет мысленно отругал себя. Он должен быть исполнительным, скромным секретарем, и если в ближайшее время не научится сдерживать язык, то очень скоро окажется на улице, и тогда прощай, Саттертон!

Тем временем Ребекка продолжала:

– Адвокат отца ведет его основные финансовые дела, а вы будете заниматься корреспонденцией и хозяйственными счетами. Бухгалтерские книги и прочие счета находятся в следующем кабинете.

Она вынула из ящика секретарского стола ключи и открыла дверь. Бросив взгляд на бухгалтерские книги, Кеннет увидел, что они ничем не отличаются от армейских, которые ему приходилось вести. С этой работой он справится.

Ребекка протянула ему ключ и направилась к выходу. Кеннет запер дверь и хотел последовать за ней, но его взгляд привлек портрет, висевший над столом сэра Энтони. На фоне едва различимого пейзажа он увидел поразительной красоты женщину зрелого возраста, с озорными глазами и рассыпавшимися по плечам рыжими волосами.

Кеннет взглянул на свою спутницу, затем перевел взгляд на портрет. Женщина была вылитой Ребеккой Ситон. Вне всякого сомнения, это портрет покойной леди Ситон, и Кеннет готов был поклясться, что сэр Энтони писал портрет с любовью. Об этом говорила каждая тщательно выписанная деталь, и просто не верилось, что такая любовь могла перерасти в ненависть, закончившуюся убийством.

Почувствовав, что Кеннет отстал, Ребекка оглянулась.

– Уверен, что это ваша мать, – сказал Кеннет, решив, что пора приступать к делу.

Пальцы Ребекки, ухватившиеся за дверную ручку, побелели.

– Портрет был написан в Рэйвенсбеке, нашем имении в Озерном краю.

– Я не слышал, чтобы упоминалось имя вашей матери, – осторожно заметил Кеннет. – Должно быть, ее нет в живых?

Ребекка отвернулась и прошептала:

– Это произошло в августе прошлого года.

– Примите мои соболезнования. – Кеннет снова посмотрел на портрет. – А что с ней случилось? Внезапная болезнь? На портрете она выглядит совершенно здоровой и полной сил.

– Несчастный случай, – ответила Ребекка охрипшим голосом. – Странный и нелепый несчастный случай. – Она повернулась и вышла из комнаты. – Давайте спустимся вниз, и я познакомлю вас с нашей прислугой.

Кеннет двинулся вслед за Ребеккой, задаваясь вопросом, что за тоска звучала в ее голосе: была ли это искренняя печаль или сомнения, терзавшие ее душу по поводу безвременной кончины матери? Если ее отец действительно убил жену, то трудно даже вообразить, какой ужас должна была испытывать эта молодая женщина.

У двери Кеннет задержался и еще раз взглянул на портрет. В леди Ситон была та же скрытая соблазнительность, что и в ее дочери. Почему-то Ребекка Ситон всячески подавляла эту часть своей натуры. Интересно, как она будет выглядеть с рассыпавшимися по плечам темно-рыжими волосами, обрамляющими ее тонкое личико и изящное тело?

Проклятие! Кеннет с шумом захлопнул дверь. Он не имеет права думать о дочери человека, которого собирается погубить. Слава Богу, что она вообще лишена способности флиртовать. Скорее наоборот, она вся состоит из шипов и колючек. И все же в ней есть что-то неуловимо влекущее.

На пути к лестнице, которая вела на кухню и в комнату для прислуги, они заглянули в парадную столовую.

– Так как секретари считаются джентльменами, то, естественно, вы будете делить трапезу со мной и отцом, – сказала Ребекка в присущей ей язвительной манере.

Кеннет не мог не догадаться, что молодая хозяйка была весьма невысокого мнения о новом секретаре.

Она охотно бы отправила его чистить конюшни, а не в кабинет отца. Кеннет вспомнил слова лорда Боудена о ее возлюбленном, с которым она сбежала из дому, – «непризнанный поэт». Скорее всего, мисс Ситон нравились мужчины худосочные и многословные. Хотя вполне возможно, что неудачно закончившийся роман навсегда отвратил ее от противоположного пола.

Картина, висевшая над буфетом, прервала размышления Кеннета, и он застыл на месте. Поймав нетерпеливый взгляд Ребекки, он счел необходимым оправдать свою медлительность:

– Прошу меня простить, но в вашем доме я чувствую себя как в Лувре. Как вы можете есть, глядя на это чудо?

Мысль о том, что он может разбираться в искусстве, настолько поразила Ребекку, что она невольно смягчила свой резкий тон.

– Вы совершенно правы, – сказал она, – когда ее сюда впервые повесили, я целую неделю не могла проглотить ни кусочка. Полотно называется «Атака в конном строю» и будет включено в серию «Ватерлоо», состоящую из четырех картин, над которыми отец работает последние полтора года. Он надеется выставить все четыре картины в Королевской академии искусств уже в этом году.

Огромное полотно изображало с полдюжины кавалеристов, скачущих на крепких лошадях прямо на смотрящего. Тяжелые, грозящие смертью копыта и сверкающие на солнце сабли, казалось, вот-вот сорвутся с полотна, завяжется кровавый бой. По спине Кеннета пробежали мурашки.

– Потрясающе. И хотя это не совсем реалистично, у меня перед глазами всплывают картины атаки французской кавалерии.

Ребекка нахмурилась.

– Что значит «не совсем реалистично»? – спросила она. – В распоряжение отца были предоставлены кавалеристы Королевской конной гвардии, и он заставлял их снова и снова пускать лошадей во весь опор ему навстречу. Отец делал очень точные зарисовки. Чудо, что он сам не погиб под конскими копытами.

– Художник сгруппировал лошадей вместе, что невозможно сделать при настоящей атаке, – разъяснил Кеннет, – но в этой-то неточности и заключается сила картины. Она во многом бы проиграла, если бы лошади были разбросаны, как это бывает в бою. Художнику удалось передать самое главное – ощущение человека, когда на него несется атакующая кавалерия.

– Отец всегда говорит, что в картине важна реальность, а уж техника письма отступает здесь на второй план.

Ребекка задумчиво покачала головой и жестом пригласила Кеннета следовать за ней. Они вошли в прилегавшую к столовой небольшую комнату, где обычно сервировали завтрак.

– Здесь еще одна батальная картина, но на другую тему. На ней изображена Боадисия, королева воительниц, накануне своего последнего сражения с римлянами. – Что вы скажете об этой картине?

Кеннет внимательно изучил полотно. На нем была изображена рыжеволосая, языческого вида женщина с копьем в одной руке и поднятым мечом в другой. Спина ее была изогнута, лицо обращено к войску, которое она призывала принять последний смертный бой; ветер трепал ее белые одежды и плащ из волчьей шкуры. Она сильно смахивала на неистовую, прямодушную Ребекку – скорее всего своими рыжими волосами.

– Для воительницы она не слишком убедительна, хотя как символ мужества и стремления к свободе просто великолепна.

– Почему она недостаточно убедительна?

– Она слишком хрупка, чтобы держать такое оружие, и на ней нет ни единого шрама. Тот, кто постоянно сражается с римлянами, должен иметь хотя бы одну отметину.

Ребекка посмотрела на его лицо, затем на руки и запястья и только сейчас заметила, что они покрыты множеством рубцов и ссадин.

– Я понимаю, о чем идет речь, – сказала она. – Из вас получится хороший консультант по батальной живописи.

Ее неуклюжий комплимент Кеннет расценил как знак к примирению. Он снова взглянул на картину и стал рассуждать вслух:

– Картина замечательная, но по стилю она весьма отличается от других произведений сэра Энтони. Это его поворот к новому стилю? Пожалуй, драматическая композиция и насыщенность красок те же, но линии мягче и поэтичнее.

Ребекка молчала и, сощурившись, смотрела на собеседника. Что это, еще одно испытание? Кеннет посмотрел в угол картины, где сэр Энтони обычно ставил инициалы Э.С., но там на сей раз стояли другие буквы: Р.С. Похоже, автором картины был не кто иной, как сама Ребекка Ситон.

– Бог мой, неужели это ваша картина?

– Чему вы так удивляетесь? – со злостью спросила Ребекка. – Или вы принадлежите к тому сорту мужчин, которые считают, что женщинам недоступна живопись?

Пораженный Кеннет посмотрел на картину другими глазами.

– Вовсе нет. Просто мне и в голову не приходило, что вы тоже художница. Да еще какая!

По технике письма она была сродни своему отцу, но и только. Как же он сразу не догадался, что она художница? Поистине она была дочерью своего отца. Только у него она могла пройти такую блестящую школу письма.

– Теперь я понимаю, почему вы не хотите тратить время на ведение домашнего хозяйства. Было бы просто преступлением растрачивать такой талант.

Кеннету показалось, что Ребекка слегка смутилась, но она быстро взяла себя в руки и, как всегда, резко ответила:

– Вполне резонно. Вот почему для нас так важно, чтобы хозяйством занимался серьезный человек.

По выражению ее лица Кеннет понял, что она его таковым не считает. Настало время показать, что он не лыком шит.

– Прежде чем вы познакомите меня с прислугой, мне хотелось бы знать, из скольких человек она состоит.

Ребекка на мгновение задумалась.

– В настоящее время у нас в услужении четыре женщины и трое мужчин.

– Как долго они у вас служат?

– Постоянный у нас только кучер, Хелп. Остальные служат всего несколько месяцев.

Жаль. Слуги могли бы помочь в добывании нужных сведений. Кеннет решил заняться кучером.

– Почему у вас столько новых слуг? – спросил он. – И почему вы до сих пор не наняли управляющего?

– Мама предпочитала вести хозяйство сама. После ее смерти все пришло в упадок и уныние. Мой отец… он просто был вне себя от горя. Я пыталась нанять двух управляющих, но ни один из них не понимал, как надо вести хозяйство в доме художника. Мой отец очень придирчив и ни дня не желает терпеть слугу, которым недоволен. Некоторые уходят сами, не выдержав атмосферы, царящей в доме. Том Морли неплохо управлялся с прислугой, но после его ухода они совсем распустились.

– Требуются ли вам сейчас работники?

– Нам срочно нужны повар и дворецкий. – Глаза Ребекки хитро заблестели. – Скоро придут два человека, желающих занять место повара. Вот вам и карты в руки: побеседуйте с ними и отберите.

Кеннет согласно кивнул с таким видом, как будто только и делал, что занимался наймом слуг. Видели бы его сейчас полковые товарищи!

Глава 5

Когда Ребекка в сопровождении капитана Уилдинга вошла в комнату для прислуги, расположенную рядом с кухней, слуги блаженствовали за чаем, заедая его бутербродами. Разговоры сразу стихли, и шесть пар глаз уставились на непрошеных гостей. Присутствовали все слуги, за исключением кучера Хелпа.

– Это капитан Уилдинг, новый секретарь сэра Энтони, – сухо сказала Ребекка. – Отныне вы поступаете в его распоряжение. – Она кивнула в сторону Кеннета, как бы перекладывая на него всю ответственность.

Кеннет оглядел слуг, и одна из служанок с лукавыми глазами, перемигнувшись с лакеем, весело захихикала. Уилдинг посмотрел на нее, и улыбка моментально исчезла с лица девушки. Все молчали. Внезапно невысокого роста служанка, та, которая обычно ни минуты не сидела без дела, поднялась из-за стола. Остальные последовали ее примеру. На глазах изумленной Ребекки все слуги вдруг встали по стойке «смирно» и как будто превратились в небольшой отряд вышколенных солдат.

– Прежние порядки отменяются, – сказал капитан Уилдинг тоном, не допускающим возражений. – Кому не нравится работа, могут поискать себе другое место. Со всеми вопросами и жалобами обращаться только ко мне. Ни в коем случае не разрешается беспокоить сэра Энтони и мисс Ситон. Всем ясно?

По лицам было видно, что ясно всем. Кеннет обошел слуг, узнал имена и обязанности каждого, затем отпустил их. Слуги один за другим покинули комнату. По лицам людей было видно, что капитан произвел на них должное впечатление. Ребекка была явно ошеломлена таким результатом.

Столь же решительно капитан разобрался и с двумя желающими занять место повара. Первым был очень солидный француз. Просмотрев его рекомендательные письма, Уилдинг попросил француза приготовить что-нибудь для него и мисс Ситон. Обидевшись, что в его способностях сомневаются и устраивают ему экзамен, француз незамедлительно покинул дом.

Следующей была пухлая, добродушная женщина, тоже француженка. Ее рекомендательные письма не были столь впечатляющими, как у ее предшественника, однако, когда ее попросили показать свое искусство, она на минуту задумалась и не мешкая приступила к работе. Через двадцать минут она подала своим судьям пышный омлет и дымящийся кофе.

Сомнения Ребекки по поводу способа найма на работу улетучились с первым куском омлета.

– Превосходно. – Она положила в рот еще один кусок. – Мне нравится, что она сделала соус к омлету из винной вишни. Она будет у нас работать?

Капитан Уилдинг, сидевший за столом напротив Ребекки, положил в рот большой кусок омлета.

– Да, – ответил он. – Мадам Брюнель прошла все три испытания.

– Почему три? – спросила Ребекка, расправляясь с омлетом.

– Первое и самое главное качество – ее отношение к работе. Она ведь тоже могла обидеться и уйти. – Капитан сделал большой глоток великолепного кофе. – Второе: она изобретательна. В считанные минуты она сообразила, что можно сделать из продуктов, имеющихся под рукой, и использовала их с толком. Ну и последнее – результат. Он превзошел все ожидания.

Рука Ребекки с вилкой застыла на полпути ко рту.

– Разве умение готовить не самое главное? – спросила она.

– Все умение сводится на нет, когда кто-нибудь слишком высоко ставит свою работу. Покладистый характер не менее важен, особенно в доме, где и без того хватает хлопот.

Задумавшись, Ребекка рассеянно ковыряла вилкой омлет. Новый секретарь хорошо понимает человеческую природу, чего не скажешь по его внешности, напоминающей портового грузчика. К тому же он знает толк в искусстве. Возможно, выбор сэра Энтони не так уж плох. Она поднялась из-за стола.

– Неплохое начало, капитан. Увидимся за обедом.

– Значит, я выдержал ваш экзамен? – спросил Кеннет, подняв от удивления брови.

– Вас нанимал отец, и в мои обязанности не входит устраивать вам экзамен, – небрежно заметила Ребекка.

– Вы скромничаете, мисс Ситон, – не удержался от иронии Уилдинг. – Уверен, что ваш отец не взял бы себе секретаря, если бы вы вздумали выдвинуть свои возражения.

– Вполне возможно, но вы понравились отцу, и я умываю руки.

Ребекка еще раз внимательно оглядела Кеннета. Что таится за этим суровым лицом? Сейчас он сама учтивость, но мягкость явно не в его характере. Что именно отличает его от всех прочих мужчин, которых она знала? Ей никогда этого не понять, если он будет следить за каждым своим словом из-за страха быть уволенным.

– Вам совсем необязательно осторожничать, – сказала она, поддавшись порыву. – При мне вы можете свободно высказывать свое мнение. Обещаю, что никогда не воспользуюсь вашими словами, чтобы обратить их против вас.

– Вы предоставляете мне свободу действий и разрешаете быть грубым, прямолинейным солдатом? – удивился Кеннет.

– Совершенно верно.

В ясных серых глазах Кеннета появился загадочный блеск.

– И вы не будете возражать, если у меня вдруг появится желание поцеловать вас?

Ребекка залилась краской.

– Не поняла…

– Простите меня, мисс Ситон. Вряд ли у меня возникнет желание поцеловать вас. Просто я хотел установить границы вседозволенности.

– Вы уже превысили их. Надеюсь, в будущем это не повторится.

Ребекка повернулась и направилась к двери. Определенно его характер мягким не назовешь, но впервые в жизни она не знала, что ее больше расстроило: обескураживающее высказывание по поводу поцелуя или замечание, что это не входило в его намерения.

За полчаса до встречи с сэром Энтони Кеннет зашел к себе в комнату. Горничные навели в ней полный блеск, а лакей уже успел привезти его вещи из отеля, где он провел ночь. Судя по всему, у него не будет затруднений с прислугой, просто они нуждались в твердой руке.

Кеннет быстро распаковал вещи и разложил их по местам. По укоренившейся привычке он захватил с собой папку с рисунками. Он спрятал ее на дно шкафа, подальше от глаз прислуги. Кеннет обошел комнату, чувствуя себя таким усталым, как будто отмахал тридцать миль. Хитрость тоже требовала немалого напряжения.

Он подошел к окну и посмотрел на маленький садик. За садом виднелись дома и крыши Мейфера, самого фешенебельного района Лондона, который можно было назвать пульсирующим сердцем Британии. И хотя Кеннет посещал привилегированную школу в Харроу, расположенную всего в нескольких милях от Лондона, он редко задерживался в столице больше чем на пару дней. А в возрасте, когда юноши приобщаются к городским развлечениям, он покинул страну.

Что принесет ему этот визит в Лондон? Где-то недалеко расположен дом Гермион, вдовствующей леди Кимболл, безбедно живущей на деньги, выкачанные из ее покойного мужа. Кеннет молил Бога, чтобы их пути не пересеклись. Даже спустя пятнадцать лет он не утратил ненависти к мачехе.

Где-то неподалеку и особняк лорда Боудена, ждущего от него еженедельного доклада. Тяжело вздохнув, Кеннет опустился в кресло и попытался собрать воедино впечатления, полученные от дома сэра Энтони и его обитателей. Дело оказалось не таким простым, как ему представлялось. Сэр Энтони был самонадеянным и весьма раздражительным, но он был оригинальной, сильной личностью, непохожей на всех остальных. Трудно будет работать бок о бок с человеком, зная, что ты собираешься разрушить его жизнь.

Кеннет напомнил себе, что Ситон обвиняется лордом Боуденом в убийстве жены и в случае подтверждения обвинения понесет заслуженное наказание. Но способен ли сэр Ситон на убийство? Пожалуй, такое возможно. Он человек взрывного темперамента, не терпящий возражений, и в порыве гнева может быть очень опасен. Гуляя с женой по краю обрыва, он мог на что-то рассердиться, и это привело к роковому исходу. Возможно, он и не собирался убивать ее, но это непреднамеренное убийство могло быть следствием вспышки его гнева; тогда на нем лежит косвенная вина.

Но как доказать такое преступление, не имея свидетелей? Необходимо точно знать, что происходило в доме Ситона в день смерти Элен, какая атмосфера там царила, как складывался день.

Кеннет вспомнил, как вела себя Ребекка, упомянув об «ужасном, нелепом несчастном случае». Это было больше, чем просто печаль. Не исключено, что подозрения Боудена вполне оправданны. Интересно, что она подразумевала под словами «отец был вне себя»? Что это – горе или вина?

Кеннет поморщился при мысли о своей бестактности. Зачем он завел этот идиотский разговор о поцелуе? Ребекка выбежала из комнаты, как рассерженная кошка. Но, черт возьми, что-то в этой женщине влекло его. Конечно же, это не любовь с первого взгляда; он даже не уверен, что она вообще ему понравилась. И тем не менее ее острый язычок и весь необычный облик были такими привлекательными, что он не удержался и допустил промах. Он уже почти забыл, что такое приличное общество, и хорошим манерам придется учиться заново.

Проведя всего два часа в доме Ситона, Кеннет пришел к заключению, что его умение рисовать – чисто любительское, но он не мог отказаться от своих скромных способностей. Он извлек карандаш и альбом на свет Божий и стал делать наброски. Рисование всегда успокаивало его, отвлекало от мрачных мыслей.

Быстрыми штрихами он набросал портрет сладострастной Лавинии. Она послужила бы хорошей моделью для Венеры. Немного подумав, Кеннет перечеркнул набросок. Ему всегда нравились красивые женщины, но, как ни странно, он никогда не влюблялся в них. Барбара Мельбурн, жена его армейского товарища, которая следовала за их полком через всю Испанию и Бельгию, была сногсшибательной женщиной: доброй, покладистой и необыкновенно красивой. Он отдал бы за нее жизнь – за нее и ее дочь, – но питал к ней только дружеское расположение, даже после того как она овдовела. А вот Марию, яростного борца за свободу Испании, он по-настоящему любил.

Вспомнив Марию, Кеннет подумал, что у нее с Ребеккой много общего. Обе далеко не красавицы, но что-то неуловимое делало каждую неповторимой. Они обе были целеустремленными, и если страстью Марии была борьба за свободу Испании, то Ребекка вложила всю свою страсть в искусство. Талант сам по себе еще ничего не значит, и, чтобы стать настоящим художником, нужны были еще и одержимость, и самоотречение.

Именно эти черты – одержимость и самоотречение и привлекали его в женщинах. Мария любила Испанию и отдала за нее жизнь. Короткие минуты отдыха они проводили вместе, и девушка страстно любила его. Они встречались нечасто, но эти встречи были бурными. Кеннет не мог вообразить себе нормальную, обыденную жизнь с Марией и все же не удержался от того, чтобы сделать ей предложение.

Что бы изменилось в его жизни, не откажи она ему? Как бы изменилась она сама? Возможно, она сейчас была бы жива.

Невольно Кеннет вспомнил свою последнюю встречу с любимой, и сердце его заныло. Он постарался отогнать нахлынувшую тоску; что толку вспоминать о прошлом – его не вернешь. Сейчас надо жить настоящим и думать о Саттертоне, Бет и ее будущем.

Это расследование не обещало быть легким. Необходимо подружиться с кучером: он может приоткрыть завесу над многими загадками; и, кроме того, Кеннет должен разыскать Тома Морли. Капитан не умалял всех трудностей предстоящего дела. Служба в разведке научила его собирать сведения по крупицам, не пренебрегая ничем. Ему еще предстоит найти нужных людей.

С тяжелым сердцем Кеннет признался себе, что здесь наибольшую помощь сможет оказать Ребекка. Она знает то, чего не могут знать слуги. Он должен завоевать ее дружбу. Завоевать – и предать. Кеннет молча обругал себя. Как бы ему хотелось, чтобы борьба была честной и не было нужды прибегать к различным уловкам. Собираясь спуститься вниз на встречу с сэром Энтони, Кеннет в который раз пожалел, что ввязался в эту запутанную историю.

* * *

– Пошлите любезные письма с напоминанием об уплате долга людям, перечисленным в этом списке. Большинство из них аристократы. Люди попроще не забывают оплачивать счета. – Порывшись в бумагах, сэр Энтони извлек тетрадь в кожаном переплете. – Другая ваша задача – вести мой дневник. Обычно я записываю предстоящие дела на клочках бумаги. – Он открыл папку, в которой лежало множество таких бумажек. – Вам предстоит перенести все это в мой дневник, составив таким образом очередность работ.

Кеннет взял дневник и перелистал страницы. Аккуратным почерком Тома Морли было записано: «5 февраля, с 10 до 11 – герцог Кэндовер с семьей. Первые наброски на фоне неяркого солнца». На тот же день были назначены и два других сеанса; затем шла встреча с друзьями и заседание в совете Королевской академии искусств. Кеннет почувствовал легкое возбуждение: по дневнику можно было проследить, чем занимался сэр Энтони накануне и в день смерти леди Ситон.

Стараясь не выдать волнения, Кеннет заметил:

– У вас плотное расписание.

– Я бы сказал – даже слишком. В прошлом году мне позировали триста шесть раз. У меня совсем не оставалось времени для моих исторических полотен. – Ситон вздохнул. – Но как я могу отказать леди написать ее портрет, если она убеждает меня, что только я смогу наиболее полно выразить ее личность?

Кеннета так и подмывало напомнить сэру Энтони, что тот получает удовольствие от написания портретов и что именно они позволяют ему жить на широкую ногу, но он вовремя сдержался.

– Какие будут еще указания, сэр? – осведомился он.

– На сегодня довольно. – Сэр Энтони поднялся. – Диктовку писем отложим на завтрашнее утро. Достаточно и этой работы.

Кеннет собирался спросить, с чего лучше начать, когда за дверью раздался звук шагов и после короткого стука в кабинет вошли трое одетых по последней моде джентльменов. Высокий мужчина приятной наружности и одного с Ситоном возраста спросил:

– Почему ты не за мольбертом, Энтони?

– Я натаскиваю своего нового секретаря, которого мне послало само Провидение. – Ситон кивнул в сторону Кеннета. – Капитана Уилдинга прислал мне некий пожелавший остаться неизвестным доброжелатель, зная, что секретарь мне нужен как воздух. Не тебе ли я обязан этим, Малькольм?

Малькольм бросил на Кеннета острый, подозрительный взгляд.

– Если друг решил не раскрывать своего имени, то пусть так оно и будет, – ответил он.

Ситон согласно кивнул. Казалось, ответ его вполне устроил.

– Капитан Уилдинг, это некоторые из моих друзей-шалопаев, ухитрившиеся превратить мою мастерскую в светский салон.

– Но только на вторую половину дня, – заметила женщина, которую Кеннет не сразу заметил за спиной Малькольма. Только сейчас он с удивлением узнал в ней прекрасную Лавинию, разодетую в пух и прах.

– Человек должен ощущать себя хозяином в своем доме, и с этим нужно считаться, – заметил сэр Энтони и стал представлять Кеннету своих друзей.

Кеннет улыбался и кивал головой. Элегантный Малькольм оказался лордом Фрейзером, хорошо известным портретистом, пишущим только портреты джентльменов. Второй мужчина, невысокого роста, с улыбчивым лицом, был не кем иным, как Джорджем Хэмптоном, знаменитым гравером и владельцем известного в Британии магазина гравюр и эстампов. Лавиния была представлена как леди Клэкстон. Кеннет молча изучал лица представленных ему друзей сэра Энтони. Все они должны были хорошо знать Элен Ситон.

После нескольких минут непринужденной беседы Малькольм Фрейзер сказал:

– Нам хотелось бы полюбопытствовать, как продвигается ваша работа над новой картиной к серии «Ватерлоо». Не могли бы мы взглянуть на нее?

Сэр Энтони пожал плечами.

– Я почти не работал над ней со времени вашего последнего визита, но если уж вам так хочется увидеть ее, прошу. – Он предложил руку Лавинии.

Прежде чем компания успела покинуть мастерскую, в дверях появилась Ребекка Ситон, растрепанная еще больше, чем утром. Увидев гостей, она застыла на пороге.

– Как поживает самая красивая художница в Лондоне? – с подчеркнутой медлительностью спросил лорд Фрейзер.

– Не имею ни малейшего представления, – последовал ответ. – Может, вы об этом знаете?

Лорд рассмеялся, слегка уязвленный ее ответом.

– Впервые встречаю женщину, которая принимает светскую любезность в штыки, – сказал он.

– Если бы вы не расточали комплименты направо и налево, я бы, может, отнеслась к ним более серьезно, – ехидно заметила Ребекка, раскланиваясь с Лавинией и Джорджем.

Спустя несколько минут гости отправились смотреть новую картину сэра Энтони.

– Если я не ошибаюсь, вы уже познакомились с первыми членами салона Ситона, – сказала Ребекка.

Кеннет удивленно поднял брови.

– Сэр Энтони сказал мне, что его друзья используют мастерскую как место встречи, но я решил, что он шутит.

– Отец не любит, когда его беспокоят по утрам, но днем он с радостью принимает друзей, которые приходят посмотреть на его новые картины и поболтать с ним. Иногда это бывает очень утомительно. – Ребекка обвела взглядом кабинет. – Вы не видели кота?

– Кота?

– Это такое маленькое животное с четырьмя лапами и хвостом. – Она заглянула под письменный стол отца. – Мой кот очень любит прятаться в этой комнате.

Кеннет на минуту задумался и припомнил, что когда он разговаривал с сэром Энтони, то краем глаза заметил промелькнувшую тень. Он подошел к шкафу, опустился на колени и заглянул под него. Оттуда не мигая смотрела пара желтых горящих глаз.

– Мне кажется, что ваш приятель здесь. Ребекка стала на колени рядом с Кеннетом.

– А ну-ка вылезай оттуда, Гасти. Пора обедать. Кот потянулся и стал медленно выползать. Это был огромный котище, с серой всклокоченной шерстью, обкусанным ухом и неестественно коротким хвостом. Ребекка что-то забормотала и ловко схватила кота на руки. Ее обычно недовольное выражение лица стало нежным.

– Как правильно называть его – Гаст или Гасти? – спросил Кеннет.

– Его зовут Грей-Гаст, но я называю его Гасти. – Ребекка нежно погладила кота, и тот в ответ довольно замурлыкал. – Это самый обыкновенный уличный кот, который кормился возле нашей кухни. Я стала подкармливать его, но только спустя месяцы он позволил себя погладить. Теперь из него получился отличный домашний кот.

Кеннет не ожидал от Ребекки такого горячего участия в судьбе помоечного кота и нашел ее поступок неожиданно трогательным. Желая польстить ей и тем самым положить начало их дружбе, он почесал кота за ухом.

– Чудесный малый, да к тому же храбрый. Похоже, он совсем не боится людей. Пока у вашего отца здесь были гости, он спокойно спал.

– Он уже привык к нашим нескончаемым посетителям. У нас бывает много людей, но те трое, которых вы видели, – особенно частые гости. Отец, Джордж и Малькольм – друзья со студенческих лет. Все они учились в академической школе живописи. Джордж – мой крестный отец. Он делает гравюры с отцовских работ.

– Его гравюры прекрасны и еще больше прославляют вашего отца. – Кеннет снова погладил кота, который сейчас сидел на плече Ребекки, и его пальцы нечаянно коснулись ее щеки. Кожа был на редкость гладкой и нежной. – Я уже видел Лавинию и решил, что она натурщица, зарабатывающая этим на жизнь. Вот уж не ожидал, что на самом деле она леди Клэкстон.

– Лавиния была известной актрисой и время от времени позировала художникам, но затем вышла замуж за престарелого баронета. Сейчас она богатая вдова и скандально известна. Ее не принимают в высшем обществе, но она очень популярна в артистических кругах. – Ребекка потерлась щекой о мягкую кошачью шерсть. – Мне кажется, что она любовница отца, – добавила она, понизив голос.

Кеннет насторожился.

– Я удивила вас, капитан? – спросила Ребекка, заметив настороженный блеск его глаз.

Кеннет постарался взять себя в руки.

– Меня слишком долго не было в Англии, и я, возможно, отстал от жизни. В былые времена молодым леди запрещалось обсуждать такие скользкие темы.

– Но я уже не так молода и совсем не леди, – с усмешкой ответила Ребекка. – Моя репутация давно погублена. Мир искусства принимает меня, так как я дочь известного художника, но меня никогда не примут ни в одном приличном обществе.

– Вы успокоились или все еще переживаете ту историю? – спросил Кеннет как можно мягче.

Ребекка задумалась.

– Пожалуй, уже пришла в себя. Я не очень заботилась о своей репутации, пока не потеряла ее, но сейчас это меня уже мало волнует.

Кеннет кивнул и сел за стол.

– Наши поражения делают нас сильнее, – заметил он.

– Вы неординарно мыслите, – ответила Ребекка, потеревшись щекой о спину кота.

– Мне и прежде говорили об этом, – сухо ответил Кеннет, – но я никогда не придавал этому значения.

Ребекка улыбнулась, и ее личико похорошело.

– С моей стороны это комплимент, капитан. – Кот перебрался ей на шею и повис, как воротник. – Встретимся за обедом. В нашем доме существует неписаный закон – обедать всем вместе. – Ее глаза остановились на портрете леди Ситон. – Моя мать прекрасно знала, что мы с отцом, увлекшись работой, забываем обо всем на свете, и поэтому требовала, чтобы вся семья хоть раз в день собиралась за обедом.

– Вы очень на нее похожи.

– Не совсем так. У нас одинаковый цвет волос, но она была гораздо выше ростом, почти такой же высокой, как и отец. – Ребекка отвела взгляд от портрета и прижала к себе кота. – К тому же мама была красавицей.

Кеннет хотел сказать, что она тоже красавица, но промолчал, испугавшись, как бы его не сочли грубым льстецом.

Заходящее солнце осветило ее волосы, и они вспыхнули пожаром. Любой, у кого есть глаза, увидел бы в ней настоящую красавицу. Вспомнив, что привело его в этот дом, Кеннет словно невзначай спросил:

– Леди Ситон была такой же очаровательной, как на портрете?

– Когда она была счастлива, все вокруг нее были счастливы. А когда она была печальной… – Ребекка задумалась. – Мы все это чувствовали.

– Значит, она была человеком настроения?

Ребекка внезапно приняла холодный, замкнутый вид и направилась к двери, бросив через плечо:

– Это свойственно каждому.

Чувствовалось, что он задел ее за живое. Кеннет помолчал, обдумывая, как загладить свою ошибку. Возможно, он больше расположит молодую женщину к себе, рассказав немного о своей жизни.

– Моя мать умерла, когда мне было шестнадцать, – тихо произнес он. – Это было самое страшное горе в моей жизни.

Ребекка остановилась и тяжело вздохнула.

– Такое никогда не забывается. Это рана на всю жизнь. Расскажите мне, как она умерла.

– Она умирала медленно и тяжело от страшной болезни. – Перед глазами Кеннета встали те ужасные годы, руки его задрожали, и он стал судорожно перебирать бумаги на столе. – Я видел много смертей, но ни одна из них не оставила в моей душе такую саднящую рану.

Чисто внешне Кеннет походил на отца, но по своему душевному складу в точности повторял Элизабет Уилдинг. Его первые воспоминания были связаны с матерью. Как сейчас он видит ее длинные изящные пальцы, которые водят по бумаге его ручонкой, пытаясь научить его писать свое имя. От нее он унаследовал и страсть к рисованию, и восприятие окружающего мира.

И хотя муж Элизабет по-своему любил ее, у него не хватало духа сидеть у постели умирающей жены. Только от сына она слышала слова утешения и поддержки. За тот тяжелый год Кеннет быстро повзрослел. Горе сплотило его и сестру: они очень привязались друг к другу, и эта связь не угасла даже за время его долгого отсутствия.

Кот замяукал и отвлек Кеннета от грустных воспоминаний. Он поймал себя на том, что его руки бессмысленно перебирают бумаги. Подняв голову, он встретил сострадание в глазах Ребекки.

Он вовсе не нуждался в ее жалости; лицо его посуровело, и Кеннет быстро поднялся.

– Ваш отец сказал мне, что я должен вести его дневник. А где находятся старые? Полистав их, я бы быстрее понял, каким образом лучше начать.

– Спросите у отца. Я не имею ни малейшего представления, где он их держит. Встретимся за обедом, капитан.

С этими словами Ребекка покинула кабинет. Глядя ей вслед, Кеннет вдруг ощутил ее тревогу как свою собственную.

* * *

Ребекка спустилась на кухню покормить кота. Она всегда расстраивалась, когда говорила о гибели своей матери, а рассказ капитана о смерти его матери еще больше усилил ее печаль. Оказывается, у него есть душа и в нем угадывается испуганный мальчик, чего никак нельзя было ожидать от закаленного в боях, очерствевшего офицера.

Кеннет просто обескуражил Ребекку. Поначалу он показался ей человеком грубым, но не лишенным интеллекта, теперь же она увидела в нем сострадание и умение воспринимать жизнь с мудрой философией. Она не без умысла поведала ему о своей загубленной репутации, зорко наблюдая за ним. Надо отдать новому секретарю должное: он не был изумлен и не проявил излишнего любопытства.

Накормив кота, Ребекка поднялась к себе в мастерскую. У нее есть еще полчаса, чтобы переодеться к обеду, а пока она сможет сделать один-два наброска капитана.

Глава 6

Исполняя условия договора, Кеннет прибыл к лорду Боудену с отчетом о первой неделе пребывания в доме Ситона. Его незамедлительно проводили в кабинет лорда. Увидев Кеннета, Боуден отложил газету и жестом предложил гостю садиться.

– Добрый день, лорд Кимболл. Что скажете?

Кеннет окинул пристальным взглядом пожилого джентльмена. Сейчас, уже немного узнав сэра Энтони, он мог с уверенностью сказать, что братья внешне очень похожи друг на друга: та же сухопарость, тот же средний рост, те же точеные черты лица. Но сэр Энтони был более живым, общительным, с часто меняющимся настроением – от необузданной веселости до вспышек гнева, – и все это делало его моложе, гораздо моложе своего брата, а ведь их разделяли всего два года.

– Дело не так спорится, как бы мне хотелось. Боюсь, расследование затянется на неопределенное время.

Кеннет коротко сообщил о частой замене слуг, о том, как много ему пришлось работать, чтобы привести в порядок запущенные дела сэра Энтони. Затем он обрисовал план дальнейших действий и в заключение сказал:

– Сэр Энтони ведет дневники, по которым можно было бы восстановить картину того периода, но, к сожалению, те из них, которые мне нужны, после смерти леди Ситон были в спешке забыты в родовом поместье. Я не смогу добраться до них, пока сэр Энтони не отправится туда на лето. Как видите, возникли непредвиденные осложнения.

Слушая Кеннета, Боуден все больше хмурился.

– Я ожидал большего, – процедил он сквозь зубы.

– И все же хоть немного, но дело сдвинулось с мертвой точки, – ответил Кеннет. – Я познакомился с друзьями сэра Энтони и начну потихоньку расспрашивать их о леди Ситон. Я хочу разыскать бывшего секретаря Морли и побеседовать с ним.

– Это легко устроить. Он сейчас секретарь одного из моих друзей, члена парламента. – Боуден взял перо и бумагу и записал адрес.

Кеннет кивнул, принимая записку.

– Будем считать, что этот вопрос решен. Мне странно, что Морли покинул дом сразу после смерти леди Ситон. Это наводит на мысль, что он хранит какую-то тайну, – продолжал Уилдинг. – Я узнал, что Морли был весьма тщеславен. Не исключено, что ему предложили место на более выгодных условиях.

Боуден откинулся в кресле и внимательно посмотрел на Кеннета.

– Я понимаю, что у вас не было времени докопаться до сути, но каковы ваши общие впечатления от дома?

Кеннет на мгновение задумался, собираясь с мыслями.

– У меня такое впечатление, что смерть леди Ситон – все еще открытая рана для всей семьи, хотя сам сэр Энтони ни разу не упоминал ее имени. Но я заметил, что он часто смотрит на портрет, который висит в его кабинете. Его дочь всячески старается уклониться от разговоров о смерти матери. Жаль, что я не могу прочитать их мысли. – Кеннет бросил на Боудена лукавый взгляд. – Это правда, что сэр Энтони собирается жениться на своей любовнице леди Клэкстон? Похоже, у них настоящий роман.

– На Лавинии Клэкстон? Глупости. Скорее, это всего лишь прикрытие. Мне не удалось узнать имя женщины, ради которой Энтони убил Элен. Он иногда бывает очень скрытным и осторожным.

Кеннет, нахмурившись, раздумывал.

Если сэр Энтони любит другую женщину, ради которой способен на преступление, то зачем ему скрывать ее и проводить столько времени с Лавинией? Интересно, чем заканчивались все его другие любовные связи? А что, если до сих пор в его жизни не было ни одного значительного романа?

Кеннет чувствовал себя так, как будто он попал в царство теней.

– Как выглядит моя племянница? – неожиданно спросил Боуден, прерывая размышления Кеннета.

Кеннет почувствовал, что ему совсем не хочется обсуждать Ребекку с лордом Боуденом.

– Мы встречаемся с мисс Ситон только за обедом, – ответил он. – Ее почти не видно, так как большую часть времени она проводит в мастерской. Вы знаете, что она талантливая художница?

– Не имел ни малейшего представления, – удивился Боуден. – Возможно, именно этим вызвано ее низкое падение. Для людей искусства не существует ни Божьих, ни людских законов.

Кеннет едва сдерживался, чтобы не нагрубить.

– Возможно, мисс Ситон и совершила ошибку в юности, но я не слышал, чтобы потом кто-то упрекал ее в ветрености.

– Постарайтесь узнать поточнее, – холодно обронил Боуден. – Слухами земля полнится. В следующий раз жду от вас более подробного доклада.

– Вы делаете ошибку, настаивая на еженедельном докладе, – ответил Кеннет, которому не понравился приказной тон Боудена. – Я буду торопиться, зная, что вы ждете от меня сиюминутных результатов, а это только помешает делу. Лицо Боудена помрачнело.

– Возможно, вы и правы, – сказал он после долгого молчания, – но я настаиваю, чтобы мы встречались не реже одного раза в месяц.

– Согласен, но наши встречи не должны проходить в вашем доме, который находится всего в одной миле от особняка сэра Энтони. Если ему доложат, что видели меня входящим в ваш дом, я тотчас же окажусь на улице. По той же причине вы не должны писать мне на его адрес, если, конечно, в этом не будет срочной необходимости. – Кеннет протянул Боудену листочек с адресом. – Я использую это почтовое отделение для своей личной переписки. Каждые два дня я буду наведываться туда.

– Сейчас, когда мы все обговорили, хочу надеяться, что результаты не замедлят сказаться, – произнес Боуден, пряча листок в ящик стола.

– Возможно, но, по моим расчетам, расследование займет гораздо больше времени. Здесь мало что зависит от нашего желания. – Кеннет поднялся. – Я сам найду дорогу. Честь имею, лорд Боуден.

Выйдя в небольшой сумрачный холл, Кеннет задержался у двери, так как в это время дворецкий с низким поклоном впускал в дом миниатюрную женщину с серебристыми волосами. По тому почтению, с которым дворецкий встретил ее, было ясно, что она хозяйка дома. Значит, Боуден был женат и унаследовал титул.

Поднимаясь по лестнице, леди Боуден внезапно заметила Кеннета и удостоила его холодным кивком. Кеннета очень удивило, как Боуден решился на этот брак, если его никогда не оставляла мысль о женщине, которую он безумно любил.

Возвращаясь в дом Ситона, Кеннет пришел к заключению, что его секретарская работа не так уж и скучна. Сэр Энтони и Ребекка были так увлечены своей работой, что не вмешивались в его собственную. Друзья художника очень быстро привыкли к новому секретарю и не стеснялись при нем выражать свое мнение, что могло сослужить хорошую службу.

Не все слуги сразу покорились ему, но, после того как он уволил самую нерадивую из служанок и нанял нового дворецкого по имени Минтон, его авторитет стал непререкаем. Скоро все в доме заработает, как хорошо отлаженный механизм.

В свободные минуты Кеннет любовался произведениями искусства, которые были в доме на каждом шагу. К его большому сожалению, он почти не видел Ребекку. После их разговора в первый день его работы Кеннет надеялся, что между ними установятся дружеские отношения, но, как он честно признался лорду Боудену, они почти не виделись. За обедом, на котором часто присутствовали гости, велась только легкая, светская болтовня, и Ребекка, как правило, не принимала в ней участия. Она молча расправлялась с обедом и, извинившись, опять исчезала в своей мастерской.

Иногда Кеннету казалось, что Ребекка нарочно избегает его, но на нее это было не похоже. Для нее существовало только ее творчество. Приняв Кеннета как нового секретаря отца, она больше не замечала его – он стал для нее частью домашней обстановки. С этим нельзя было мириться.

Самое ужасное, что ему хотелось подружиться с Ребеккой не только из-за того, чтобы узнать побольше о гибели ее матери, но и потому, что она влекла его. Его привлекали в ней ее несомненный талант, острый язычок и глубоко запрятанная чувственность. Однако он боялся, что ее проницательность может все испортить. Если сэр Энтони действительно замешан в убийстве, Ребекка легко может догадаться, что Кеннет проник в дом с заранее определенной целью. Страшно было подумать, что произойдет, если его планы разгадают.

По пути домой Кеннет решил заглянуть в почтовое отделение, на адрес которого приходили ему письма. Оно располагалось в одном здании с писчебумажным магазином, и поэтому он всегда мог легко объяснить свое недолгое отсутствие. На почте его ждало письмо от сестры. Это был ответ Бет на его короткое послание. Кеннет сломал сургучную печать и вынул листок, исписанный изящным мелким почерком.

«Дорогой Кеннет!

Я рада, что работа тебе нравится. Дома все хорошо во многом благодаря приезду твоего друга лейтенанта Дэвидсона. Сначала он был очень угрюм, но постепенно начал меняться. Он обладает большим чувством юмора, и мы с кузиной Оливией от него просто в восторге.

Его изуродованная левая рука, как ни странно, позволяет мне не стесняться моей больной ноги. Каждое утро мы вместе объезжаем поместье. У него много замыслов, как улучшить наши посевные земли, не вкладывая в это дело массу денег. Кругом все восхищаются его умом и здравым смыслом. С его приездом Саттертон изменился до неузнаваемости».

Дальше Бет описывала предложения Дэвидсона. Судя по всему, у Джона явно душа лежала к земле. Если удастся спасти имение, лучшего управляющего и желать не надо.

Кеннет сложил письмо и спрятал его в карман. Тон письма был жизнерадостным, но это не избавило Уилдинга от угрызений совести: после столь долгого отсутствия он умудрился снова покинуть сестру. Тоска медленно охватывала его: даже ради спасения Бет и Саттертона не стоило браться за такое темное дело.


Как только Ребекка вошла в мастерскую отца, она тут же ощутила, что в воздухе пахнет грозой. Общество знало сэра Энтони как аристократа до мозга костей, безупречного во всем: и в поведении, и в манере одеваться, к тому же обладающего даром великого художника. Только близкие ему люди знали, что под элегантной внешностью скрывается взрывной характер.

Еще будучи девочкой, Ребекка нарисовала отца в виде тлеющего вулкана, который вот-вот взорвется и исторгнет столб огня. Когда она показала ему рисунок, отец только невесело рассмеялся. Он хорошо знал свой характер. Терпение никогда не было свойственно этому человеку. Когда отец пребывал в таком настроении, Ребекка старалась не попадаться ему на глаза.

Одежда также говорила о расположении его духа. Обычно даже во время работы он был небрежно-элегантным, как будто находился не в мастерской, а в клубе «Сент-Джеймс». Сегодня же его сюртук валялся на полу, рукава рубашки были закатаны, седеющие волосы растрепаны. Ребекка без труда догадалась, что ей лучше убраться восвояси, пока отец ее не заметил.

Но было поздно. Отложив мольберт и кисть, сэр Энтони рявкнул:

– Где, черт возьми, бродит этот Уилдинг?!

Ребекка послушно остановилась.

– Мне кажется, он ушел по каким-то делам.

Ребекка не видела капитана выходящим из дома, но по обстановке чувствовала, что его нет. При нем никто не сидел без дела.

Отец сердито уставился на картину, закрепленную на мольберте.

– Что-то не то в этой проклятой картине!

Несмотря на то что Ребекка видела эту картину и в эскизах, и уже почти законченную, она покорно подошла к полотну и стала внимательно его изучать. Это произведение было последним в серии «Ватерлоо». В центре полотна был изображен герцог Веллингтон, стоявший в стременах и подававший взмахом треуголки команду своей армии начать атаку на французские позиции. Внимание приковывал к себе сам герцог, позади которого располагались готовые к бою полки.

Картина была неплохой, но Ребекка отлично понимала разочарование отца – в ней отсутствовала душа. Однако она не знала, как помочь отцу оживить полотно.

Отец ждал ответа, и Ребекка неуверенно начала:

– Я не вижу в ней ничего плохого. Веллингтон на картине как живой, поле сражения выглядит убедительно, а взмах руки, направляющей полки, вполне реалистичен.

– Разумеется, композиция и близость к реальности хороши – это мне всегда удавалось, – раздраженно сказал отец, – но это полотно нельзя назвать выдающимся, здесь мне не удалось превзойти самого себя. – Еще раз взглянув на картину, сэр Энтони стал мрачнее тучи. – Может, Уилдинг скажет, что в ней отсутствует? Почему его нет дома? – вскричал он. – Мой секретарь обязан быть всегда на месте!

– Я уверена, он скоро вернется. Я прикажу лакею сразу прислать его к тебе, – поспешно добавила Ребекка, найдя подходящий предлог, чтобы уйти.

Но не успела Ребекка дойти до двери, как она отворилась, и в мастерскую вошел капитан Уилдинг. Он был в голубом сюртуке и желтых лосинах, ладно сидевших на нем. Кивнув Ребекке, он положил на стол пакет.

– Здесь краски, которые вы заказывали, сэр Энтони. Я был недалеко от магазина и решил забрать их сам.

Вместо того чтобы воспользоваться возможностью поскорее уйти, Ребекка неожиданно для себя осталась и принялась изучать капитана, пытаясь понять причину его уверенности в себе. Богатырское сложение создавало вокруг него особую ауру. Он был умным, благородным и, пожалуй, порядочным, но в нем угадывалось нечто таинственное и трудноуловимое.

Вместо приветствия сэр Энтони прорычал:

– Где вы были?

– Вел переговоры с поставщиками вин, – невозмутимо ответил Кеннет. – Если я не ошибаюсь, вы говорили мне на днях о своем недовольстве вашим последним виноторговцем. Мне кажется, я нашел ему неплохую замену.

– Надо полагать, вы так напробовались вина, что сейчас пьяны в стельку, – ехидно заметил сэр Энтони.

– Разумеется, я пробовал вино, но не испытывал желания напиться, – миролюбиво ответил капитан. – Прошу прощения, если мое недолгое отсутствие доставило вам некоторое неудобство. Я не думал, что понадоблюсь вам именно сейчас.

Сэр Энтони схватил банку с белой краской и в ярости запустил ею в капитана.

– Вы всегда обязаны быть у меня под рукой! – заорал он.

– Какого черта! – возмутился Кеннет, ловко уклоняясь от банки, которая с тяжелым стуком ударилась о дверь. Белая краска разлилась по полу, забрызгав при этом и панели мастерской.

Сэр Энтони окончательно потерял самообладание и стал швырять все, что попадало под руку. Вслед за банкой с белой краской последовала банка с желтой, затем с берлинской лазурью. Он схватил в горсть свои особые кисти с длинными ручками и тоже запустил ими в стену, ударившись о которую они разлетелись в разные стороны. Смахнув все со стола, он схватил мастихин и запустил им в Ребекку, но промахнулся. Просвистев в сантиметре от плеча девушки, мастихин глубоко ушел в стену.

Содрогнувшись, Ребекка спряталась за диван. Капитан Уилдинг бросился к сэру Энтони и крепко сжал его руку.

– Вы можете разгромить всю свою мастерскую, – сказал он с тихой угрозой, – но не смейте швырять вещами в леди.

– Она не леди, а моя дочь, – возразил сэр Энтони, пытаясь высвободить руку.

Пальцы капитана еще сильнее сжали запястье художника.

– Тем более вы должны держать себя в руках, – сказал он.

Силуэты мужчин четко выделялись на фоне окна: стройная фигура сэра Энтони с искаженным от ярости лицом и широкоплечая – капитана, крепко сжимавшего руку хозяина. Перед Ребеккой возникло видение: молнии, мечущие свой огонь в гору, но не способные разрушить ее.

Наконец отцу удалось выдернуть руку, и на мгновение Ребекке показалось, что он ударит капитана, но, как это бывало и раньше, настроение сэра Энтони внезапно изменилось к лучшему, и его рука безвольно упала.

– Вы правы, черт побери. – Сэр Энтони посмотрел на дочь. – Я ведь никогда тебя и пальцем не тронул, разве не так?

– Только брызгал краской, – ответила Ребекка, стараясь казаться веселой. – Иногда ты бываешь ужасен.

Лицо капитана было серьезным, глаза холодными.

– И часто у вас бывают такие вспышки гнева, сэр Энтони? – спросил он.

– Не скажу, чтобы они вошли в привычку, но иногда бывают. – Художник потер запястье и показал на беспорядок. – Я не случайно выбрал эту мебель, так как она легко чистится и на ней не остается следов.

– Весьма забавно, – сухо заметил капитан. – Вам следует извиниться перед вашей дочерью.

Лицо сэра Энтони помрачнело: он не привык выслушивать замечания от своих подчиненных.

– Ребекка не придает значения перепадам моего настроения.

– Что вы говорите? Тогда почему она так бледна, как будто только оправилась после тяжелой болезни?

Головы мужчин повернулись в ее сторону. Ребекка замерла, зная, что на ее лице написано страдание, которого не заметит только слепой.

От опытного глаза художника не укрылось страдальческое выражение лица дочери.

– Ты и вправду пугаешься, когда я начинаю сердиться, Ребекка? – спросил он, немало удивленный.

Ребекке хотелось солгать отцу, чтобы не ставить его в неловкое положение, но под пристальным взглядом капитана она не решилась на это.

– Твои неожиданные вспышки злости всегда расстраивают меня, – сказала она, чувствуя себя очень неуютно. – Когда я была маленькой, я так пугалась, что мне становилось дурно. Мне всегда казалось, что наступил конец света.

У сэра Энтони перехватило дыхание.

– Прости, Ребекка, я этого не знал. Твоя мать… – Он резко оборвал себя на полуслове.

Ее мать никогда не обращала внимания на такие взрывы, так как в любую минуту могла взорваться сама. Когда родители ссорились и кричали друг на друга, Ребекка пугалась и забивалась под кровать.

Все замолчали, и Ребекка, для которой эта тишина стала невыносимой, постаралась скорее нарушить ее:

– У моего отца не все ладится в этой картине, капитан Уилдинг, и ему хотелось посоветоваться с вами. Это последнее полотно из серии «Ватерлоо». Художнику позировал лично герцог Веллингтон.

Капитан взглянул на полотно. Ребекка, наблюдавшая за ним, увидела, как сузились его глаза и натянулась кожа на скулах. Напрасно она считала его холодным и бесстрастным – ничто человеческое ему не чуждо. Она хотела бы научиться угадывать чувства капитана по выражению его лица.

– Веллингтон отдает приказ, – в раздумье произнес Уилдинг. – От этих воспоминаний у меня мороз по коже.

– Вам когда-нибудь приходилось видеть, как он дает сигнал к атаке?

– Да. Правда, я находился не в такой близости к нему. – Капитан снова пристально посмотрел на картину. – Сэр Энтони, вы хотите, чтобы этот образ был классическим, и поэтому идеализируете героя, или вам бы хотелось приблизить его к обстановке сражения, а картине придать больше естественности?

Сэр Энтони несколько раз порывался ответить, но, видимо, не мог собраться с мыслями.

– Герцог – великий человек, и мне хотелось бы, чтобы зрители это чувствовали, – ответил он наконец. – Я бы желал, чтобы он врезался им в память и запомнился на всю жизнь. Даже по прошествии столетий люди должны говорить о Веллингтоне в изображении Ситона.

– Возможно, ваше толкование образа слишком классическое, а потому в нем не чувствуется мощи. Герцог на коне выписан так тщательно, как будто он гарцует на параде. Ватерлоо – это великое сражение. После целого дня непрерывных атак солдаты и их лошади были так измучены, что падали на землю. Их тела были покрыты грязью, потом, часто кровью; лица были черными от пороха. Даже с того расстояния, где я находился, можно было заметить напряженность и усталость на лице герцога.

– Как же мне достичь правдивости в выражении его лица?

Прежде чем ответить, Уилдинг задумался.

– Солнце клонилось к закату, и когда герцог взмахнул треуголкой, предвечерние лучи осветили его лицо. Я не могу вам точно сказать, как передать выражение лица великого полководца, но вы должны иметь в виду, что многие годы он провел в сражениях. В Испании он столкнулся с превосходящими силами противника. Путь к победе был долгим, он терял лучших друзей, часто становился свидетелем их гибели, и это ожесточило его. Мне кажется, эта ожесточенность должна найти отражение в выражении лица великого Веллингтона.

– Теперь я понимаю, какой промах совершил, изобразив герцога таким, каким он позировал мне, – задумчиво произнес сэр Энтони. – Попытаюсь изобразить его именно в пекле боя. У вас есть еще какие-нибудь замечания? – спросил он, бросив на капитана осторожный взгляд.

Уилдинг снова посмотрел на полотно.

– Лица солдат светятся весельем, как на майском празднике. В этом ваша ошибка. Шел тяжелый бой, и поле было затянуто пороховым дымом; сквозь пелену не удавалось ничего разглядеть дальше вытянутой руки.

Прищурившись, сэр Энтони посмотрел на картину.

– Чтобы достичь такого результата, я использую прозрачную серую глазурь. И все же главное – это сам Веллингтон. Ожесточенность. Я сумею отразить ее.

– Какие еще картины входят в серию «Ватерлоо», кроме этой и «Атаки в конном строю»? – спросил капитан Ребекку.

Она взяла папку и вынула из нее два рисунка.

– Законченные картины находятся в другом месте, но вы можете посмотреть эскизы: это их точные копии. На первом изображены войска союзников, растянувшиеся до самого горизонта.

Уилдинг подошел к Ребекке и посмотрел на эскиз через ее плечо. Она ощутила тепло его тела, и это неожиданно взволновало ее. Человек за ее спиной прошел через пекло войн на Пиренейском полуострове и при Ватерлоо и остался жив. Возможно, как и герцог Веллингтон, он ожесточился.

– Где были ваши позиции? – спросила Ребекка.

– Примерно здесь, слева от центра. Наша стрелковая цепь располагалась в песчаном карьере.

– Мне кажется, на этой картине большое значение имеют эти двое, стоящие на переднем плане, – юноша и седоусый сержант, которые держат полковое знамя, – сказала Ребекка, указывая на эскиз.

Уилдинг внимательно посмотрел на лица мужчин. Над войском развевался на ветру «Юнион Джек»[3], бросая вызов французской армии, стоявшей сплоченными рядами по другую сторону долины.

– Выражение их лиц правдиво отражает солдатские чувства в такие тяжелые дни, – заметил Кеннет. – Юноша, вступающий в свой первый бой, думает о том, достанет ли у него мужества, чтобы выдержать первое испытание. Закаленный же в боях ветеран, не раз смотревший смерти в лицо, перед боем размышляет о том, повезет ли ему на этот раз. Зритель невольно задумается об участи этих бойцов.

По голосу капитана Ребекка поняла, что в разные времена своей военной службы ему приходилось быть и тем и другим. Юношей он нашел в себе мужество броситься в бой и выжить, а уже будучи опытным офицером, он был удачлив в бою, и это закалило его и придало уверенности в себе. Таким он и был теперь. Уилдинг разительно отличался от всех знакомых ей мужчин, и это отличие завораживало ее. Ребекке захотелось прикоснуться к нему, впитать в себя его мужество и уверенность.

Ребекка достала из папки второй эскиз.

– Здесь отец изобразил защиту одного из замков, – произнесла она пересохшими губами. – Это была жестокая битва: немногочисленная армия союзнических войск противостояла французской армии, вдвое превосходившей их по численности. Отец изобразил сцену, когда французам удалось прорваться внутрь замка и его защитники яростно сражались за каждый фут. Ему хотелось изобразить сцену рукопашного боя.

– Здесь лица солдат изображены верно; именно такие лица мне приходилось видеть в бою. Эта картина будет прекрасным дополнением к «Конной атаке».

– Как по-вашему, эта серия будет достойным отражением битвы при Ватерлоо? – спросил сэр Энтони, заглядывая в эскиз.

К облегчению Ребекки, капитан наконец отошел от нее.

– Четыре картины не в состоянии полностью отразить кровавую битву, – ответил Уилдинг.

– В вашем голосе слышится разочарование, – сказал художник. – Я изобразил начало сражения, его конец, пехоту и кавалерию. Какие еще сцены могут быть включены в эту серию?

– На вашем месте я бы написал еще две картины, – поспешил ответить Уилдинг. – Первая – сцена обмена рукопожатиями Веллингтона с принцем Блюхером, когда английские и прусские войска встретились близ Ла-Бель-Альянс. В этой войне союзниками Англии выступили многие народы, объединившиеся против общего врага. Если бы тогда при Ватерлоо не подоспела прусская армия, поражение было бы неминуемым.

– Гм, интересное предложение, – заметил сэр Энтони. – А что еще?

– Покажите цену победы, – сказал капитан. – Измученные, раненые солдаты спят вповалку вокруг сломанных орудий, здесь же лежат мертвые. Все смешалось: смерть и жизнь, и над всем этим – темное, во вспышках огня небо.

Наступило долгое молчание.

– Вы все так живо описываете, капитан, – вымолвила наконец Ребекка, – что у меня перед глазами так и стоят эти сцены.

– У него есть чутье художника, – добавил сэр Энтони. – Я подумаю над вашими предложениями. Надо будет хорошенько все осмыслить.

Внезапное желание быть рядом с капитаном охватило Ребекку. Такое она испытывала впервые в жизни. Ей хотелось завладеть всем его существом или хотя бы частью его.

Ребекка подошла к капитану и провела ладонью по его щеке. Его шрам был твердым и гладким на ощупь.

– Вы покорили меня, капитан, – сказала она охрипшим голосом. – Мне надо во что бы то ни стало написать ваш портрет.

Глава 7

Слова Ребекки и ее легкое, полное нежности прикосновение настолько смутили Кеннета, что он только и смог выдавить из себя:

– Простите?..

– С самого первого мгновения, как я вас увидела, у меня возникло непреодолимое желание написать ваш портрет, – продолжала Ребекка. – Как вы колоритны!

Такие слова, если бы их произнесла другая женщина, прозвучали бы как приглашение к флирту, но Ребекка не умела этого делать и сейчас смотрела на него, как бережливая хозяйка, выбирающая цыпленка к воскресному обеду.

– Это комплимент или простое заключение? – сухо спросил Уилдинг.

– Простое заключение, – Ребекка посмотрела на отца. – Ты не станешь возражать, если я буду одалживать у тебя капитана Уилдинга на пару часиков в день?

– Я хочу сделать лицо сержанта в моей картине похожим на Кеннета, – ответил с улыбкой сэр Энтони, впиваясь острым взглядом в лицо секретаря. – Вы говорите, что по глазам солдата можно прочесть, через сколько сражений он прошел? Все, что есть в ваших глазах и лице, я вложу в образ сержанта. Но ты можешь начать писать его первой, если капитан не против.

– Вы не будете возражать, капитан? – спросила Ребекка.

Под пристальными взглядами отца и дочери Кеннет чувствовал себя неуютно. Иногда взгляды художников проникают прямо в душу, и, возможно, им легко будет догадаться, что привело его в этот дом. Однако ему хотелось проводить с Ребеккой побольше времени, и, похоже, удача впервые улыбнулась ему.

– Ваше желание для меня закон, мисс Ситон, – ответил Уилдинг.

– Тогда пройдемте в мою мастерскую.

– Дайте мне немного времени, – ответил капитан. – Я должен устроить здесь уборку, пока краска не впиталась в ковры и мебель.

– Скажите слугам, которые будут убирать здесь, чтобы делали это быстро и без лишнего шума, – приказал сэр Энтони. Взяв альбом и карандаш, он начал что-то рисовать быстрыми уверенными штрихами.

Кеннет открыл дверь, пропуская Ребекку. Ее волосы растрепались и спадали на плечи золотыми кольцами. Наверное, она только что встала с постели.

Ступая за Ребеккой, Кеннет в сотый раз напомнил себе, что в дом Ситона его привело необычное дело. Спустившись вниз, он проверил, чем занимались слуги в его отсутствие, и послал Бетси, самую расторопную из служанок, прибрать в мастерской сэра Энтони, а сам направился в святая святых Ребекки.

Кеннет постучал в дверь и, получив разрешение, вошел, с интересом озираясь вокруг. По сравнению с мастерской сэра Энтони мастерская его дочери была гораздо проще: белые оштукатуренные стены, наклонный потолок и некое подобие кухни в углу. Окна, выходящие на улицу, были обычного размера, другие же, с тыльной стороны дома, были большими, пропускающими много света. Именно такой свет и требовался художнику. Повсюду висели или стояли картины, многие из них были без рам.

Ребекка сидела согнувшись в большом кресле с альбомом на коленях и карандашом в руке. Она указала Кеннету на диван, стоявший напротив.

– Располагайтесь поудобнее, капитан. Сегодня я сделаю только несколько набросков. Мне надо решить, как лучше написать ваш портрет.

– Если мы собираемся каждый день вместе работать, то проще называть меня просто Кеннетом, – сказал Уилдинг, располагаясь на диване.

– Тогда и вы должны звать меня Ребеккой. – Она пристально посмотрела на капитана, и в ее глазах вспыхнули зеленые огоньки.

– Я никогда раньше не позировал. Что я должен делать?

– Чувствуйте себя как можно спокойнее и постарайтесь не вертеть головой.

Ребекка склонилась над рисунком, а Кеннет стал рассматривать картины, которые были в поле его видимости. Ее манера письма была такой же классической, как и у отца, но только отличалась мягкостью и своеобразной сдержанной чувственностью. На большинстве портретов были изображены женщины, известные из мифологии и истории. Не поворачивая головы, Кеннет мог видеть с десяток таких портретов.

– Вы когда-нибудь выставлялись в Королевской академии?

– Никогда, – ответила Ребекка, не поднимая головы.

– Вам следует послать туда свои работы. Покажите им, на что способна женщина.

– Не считаю это обязательным, – холодно ответила Ребекка.

В комнате повисла напряженная тишина, прерываемая только шуршанием ее карандаша. Еще раз полюбовавшись картинами, которые он мог видеть со своего места, Кеннет перевел взгляд на Ребекку. Ее запястья выглядели тонкими, даже хрупкими, но длинные пальцы были крепкими и сильными. Она сидела в кресле, склонившись над рисунком, подол ее муслинового платья слегка загнулся, позволяя видеть лодыжки, такие же тонкие и хрупкие, как и запястья.

В Ребекке не было неприкрытой чувственности Марии, но любой изгиб ее тела действовал на Кеннета возбуждающе. Каждый раз, когда она склонялась над рисунком, он как завороженный не сводил глаз с ее шеи, такой белой, почти прозрачной на фоне яркого буйства роскошных волос. Что, если он осмелится поцеловать ее туда? Как она себя поведет?

Скорее всего прикажет ему сесть на место и не мешать ей работать.

В комнате стало теплее, хотя горстка угля в камине едва тлела. Кеннет старался не смотреть на Ребекку, но это не помогало: он чувствовал ее хрупкое тело, как будто она сидела у него на коленях. Сквозь запах краски и дыма тлеющего угля прорывался тонкий аромат цветов; Кеннет втянул в себя воздух и уловил запах розовой воды, едва ощутимый и очень женственный, который так не вязался с этим сильным, ершистым созданием.

Как она будет выглядеть обнаженной, окутанная облаком золотых волос и с этим нежным запахом розы? Сердце Кеннета учащенно забилось, на лбу выступила испарина.

Проклятие! Он привык держать себя в руках, какие бы чувственные сцены ни подсовывало ему услужливое воображение. Почему он сейчас так разволновался? Скорее всего, это результат длительного воздержания. В Париже у него было много женщин, но все они напоминали французские пирожные – растаяли во рту и забылись. Похоже, Ребекка Ситон сделана из другого теста.

Решив прервать свои размышления, пока он не наделал глупостей, Кеннет первым нарушил тишину:

– Сэр Энтони страшен в своем гневе, и я понимаю, как вам досталось. Вы выглядели такой испуганной, что мне стало жаль вас.

– Я совсем не испугалась, – ответила Ребекка с легкой тенью удивления на лице. – Папа еще никогда никого пальцем не тронул. Просто я не люблю, когда кричат и швыряют вещи.

Такая самоотверженная защита была трогательной, но Кеннет теперь был твердо убежден, что сэр Энтони в порыве гнева мог убить любого, попавшего ему под горячую руку. Возможно, в тот день Элен Ситон устроила мужу скандал из-за его любовницы и стала жертвой его необузданного гнева. Интересно, какой женщиной она была? Сейчас самое подходящее время выяснить это.

– Как вашей матери жилось в окружении сумасшедших художников? – спросил Кеннет.

– Ей нравилась такая жизнь. – Ребекка вырвала из альбома рисунок и, отложив его в сторону, принялась за другой. – Друзья называли ее королевой лондонской богемы. Каждый бедный художник знал, что она всегда поможет ему: накормит или одолжит немного денег.

– И они возвращали долги?

– Иногда. – Ребекка улыбнулась своим воспоминаниям. – Чаще всего они дарили ей свои работы, зачастую не очень хорошие.

– Теперь я понимаю, откуда взялись плохие пейзажи, развешанные в моей комнате. Наверное, ваша мать пыталась скрыть их от взгляда знатока и в то же время не хотела обидеть своих дарителей.

– Возможно, – согласилась Ребекка. – Если они оскорбляют ваше эстетическое чувство, мы можем их заменить. Одному Богу известно, сколько картин в этом доме.

– Не могли бы вы одолжить мне одну из ваших? К примеру, ту, что напротив меня. Кажется, здесь изображена Диана-охотница.

Высокая богиня стояла неподвижно, держа в руках лук и стрелы. Ее лицо было спокойным и чем-то напоминало Ребекку.

– Пожалуйста, если она вам нравится, – ответила Ребекка, приступая к новому эскизу. – У меня есть для нее подходящая рама.

– Не могли бы мы устроить маленький перерыв? – спросил Кеннет. – Я не привык так долго сидеть на одном месте.

– Да, конечно. Прошу простить меня, – ответила Ребекка с застенчивой улыбкой. – Когда я рисую, то забываю обо всем на свете. Хотите чаю? Обычно в это время я пью чай.

– С большим удовольствием, – ответил капитан, вставая с места и расправляя затекшие плечи.

Ребекка встала, подошла к камину и грациозным движением повесила над огнем чайник.

– Спасибо, что вы откликнулись на мою просьбу. Вы более терпеливы, чем отец. – Она пристально посмотрела на Кеннета, и ему показалось, что она видит его насквозь. – Отец прав: вы прекрасная модель для сержанта на его картине.

– Возможно. Я был сержантом многие годы.

– Сержантом? Вы? – Ребекка недоверчиво уставилась на него.

– Я поступил на военную службу, когда мне было восемнадцать, – объяснил Кеннет. – Позже я продвинулся по службе.

– Благодаря вашей храбрости? Ведь это является причиной повышения в чине?

– Отчасти так. Но простое везение нельзя сбрасывать со счетов. Надо, чтобы вашу храбрость заметил офицер, от которого это повышение зависит.

– Вы не перестаете меня удивлять, капитан. Слушая вас, я все больше склоняюсь к мысли, что вы… – Ребекка смущенно замолчала.

– Что я джентльмен, – пришел ей на помощь капитан.

– Извините меня, – сказала Ребекка, потупившись. – Я не сомневаюсь, что вы джентльмен, и то, что вы зарабатываете на жизнь своим трудом, делает вам честь. Как правило, богатство волею судеб наследуется с рождения.

– Я родился в знатной и богатой семье, но так случилось, что я отдалился от отца и у меня в те времена не было денег, чтобы купить себе офицерское звание, поэтому пришлось завербоваться на военную службу.

– Что явилось причиной этого отдаления?

Чувствуя себя неловко за свою откровенность, Кеннет в замешательстве мерил шагами мастерскую, стараясь не задеть головой наклонный потолок. А что, если Ребекка в очередной раз испытывает его, стараясь докопаться до истинной причины его появления в этом доме?

– Спустя год после смерти матери отец вторично женился, взяв себе в жены семнадцатилетнюю девушку. Я не смог этого выдержать.

– После смерти матери трудно свыкнуться с любой мачехой, – сочувственно заметила Ребекка, – а привести в дом вашу ровесницу – просто неприлично.

Неприлично – это слабо сказано. Кеннет вспомнил, с каким гневом и отвращением он встретил появление мачехи. Может, в том, что случилось, есть часть и его вины.

– К сожалению, она оказалась весьма отталкивающей личностью, но мой отец был влюблен в нее, вернее, обезумел от страсти, если называть вещи своими именами. Я не мог оставаться с ними под одной крышей. Как вы думаете, ваш отец женится снова? – вдруг спросил он, меняя тему разговора. – И если да, то как вы отнесетесь к этому?

Ребекка пожала плечами: по-видимому, у нее не было ответа на этот вопрос.

– Все будет зависеть от той, на ком он женится, – ответила она наконец с неохотой. – Надо еще дожить до этого времени.

– А разве Лавиния не надеется заполучить фамилию вашего отца?

– Сомневаюсь, – ответила Ребекка, доставая банку с чаем. – Это на вид она такая беззастенчивая, на самом же деле Лавиния вполне добродушна. Мне кажется, что она очень дорожит своей свободой и не захочет расставаться с ней. Вполне вероятно, что отец когда-нибудь и женится. Ему необходимо, чтобы жена боготворила его. – Вода закипела, и Ребекка, сняв чайник с огня, ополоснула заварочный чайник. – Позади вас висит портрет Лавинии, – сказала она.

Кеннет оглянулся и быстро отыскал портрет Лавинии среди множества полотен, висящих и стоящих у стены. Одетая в тунику, она полулежала на диване, и в ее взгляде был призыв. В вечной борьбе двух полов эта женщина была охотницей, но никак не жертвой.

– Насколько я понимаю, вы изобразили ее в образе Мессалины, римской императрицы, главной блудницы Рима, которая извела добрую половину мужского населения своей необузданной страстью.

Ребекка, которая в это время заваривала чай, невольно рассмеялась.

– Ей больше подходит роль Аспазии, самой прекрасной и известной куртизанки в Афинах. Мне нравится рисовать Лавинию. Она хорошая модель и всегда с удовольствием позирует.

Но если Лавиния не рассчитывает на место жены сэра Энтони, то кто та, другая, которая могла стать причиной гибели леди Ситон? Решив, что на сегодня достаточно вопросов, Кеннет подошел к открытым окнам, выходящим на улицу. Эта часть мастерской была особенно ярко освещена солнечными лучами; здесь стояли стол и стулья.

Здесь же находился запасник Ребекки и повсюду были разбросаны свернутые холсты и сбитые рамки. На столе, рядом со ступкой с пестиком, спал уже знакомый капитану кот. Он приоткрыл один глаз, взглянул на Кеннета и снова заснул.

Слева, в небольшом алькове, стояло массивное бюро в итальянском стиле, на котором едва заметными линиями было указано расположение ящиков. В специальном отделении располагались кисти и прочие инструменты, необходимые в работе художника.

Заметив интерес Кеннета к бюро, Ребекка крикнула ему с другого конца мастерской:

– Эта великолепная вещь была сделана в восемнадцатом веке по заказу фламандского художника Ван Вирена.

– Боюсь, что я ничего о нем не знаю.

– И неудивительно, – ответила Ребекка, приближаясь к Кеннету с подносом. – Он был неудачным портретистом и не таким уж плохим мастером натюрморта.

– Всякие овощи и мертвые кролики? – с усмешкой спросил Кеннет.

– Совершенно верно. Но он достаточно зарабатывал на них. – Ребекка поставила на стол поднос; кот моментально проснулся и направился к нему. – Здесь свежие пирожные. Поторопитесь, а то Гаст с ними быстро расправится.

Ребекка осторожно отодвинула кота от подноса, и тот, приняв позу льва, поджидающего добычу, немигающими глазами уставился на пирожные. Разлив чай по чашкам, Ребекка протянула одну Кеннету и опустилась на расшатанный деревянный стул.

Кеннет не ожидал такой домовитости от Ребекки и должен был отметить, что она хорошо справляется с ролью хозяйки. Даже слишком. Его готовность позировать ей немного смягчила ее ершистый характер, и их отношения несколько утратили свою натянутость. Итак, кажется, он был на верном пути, начиная завоевывать ее расположение и доверие, но внезапно чувство стыда охватило его.

Армия научила Кеннета держать себя в руках и по возможности не поддаваться неприятным мыслям. Почему бы и сейчас ему просто не насладиться чашкой чаю? За всеми хозяйственными заботами и визитом к лорду Боудену он совершенно забыл о еде и неожиданно почувствовал голод. Положив в чай сахар, Кеннет опустился на стул.

Они молча пили чай и наслаждались великолепными пирожными.

– Вы сами натягиваете холст на подрамник? – спросил Кеннет после второй чашки.

– Да, и себе, и отцу, – ответила Ребекка, протягивая коту кусочек пирожного, которое тот осторожно слизал с ее руки. – Я также смешиваю краски, делая к ним специальные добавки, которые известны только мне.

– Мне кажется, что здесь большого ума не надо, и сэр Энтони мог бы нанять кого-нибудь другого для такой неблагодарной работы, – с усмешкой заметил Кеннет.

– Я не считаю эту работу неблагодарной. Сейчас живопись стали называть искусством, но в первую очередь это ремесло. Чем лучше ты чувствуешь материал, тем удачнее его используешь. – Ребекка любовно погладила блестящую поверхность медной ступки. – Вы не представляете, какое это удовольствие – смешивать краски, доводить их до определенного сочетания, добиваться нужного цвета. Хорошие краски – залог успеха. Пока ты смешиваешь их, яснее начинаешь представлять, какого эффекта хочешь добиться на полотне.

Чувственность, так ярко выраженная на портрете ее матери, появилась в мечтательных глазах Ребекки. Кеннету внезапно захотелось, чтобы она погладила его, как гладила ступку. Он хотел ее…

– Когда вы начали рисовать? – спросил Кеннет, отгоняя от себя непрошеные мысли.

– Согласно семейной легенде, как-то раз, будучи совсем маленькой, я вынула из яйца желток и нарисовала на стене детской кота. Все нашли его очень похожим, – с явной неохотой рассказала Ребекка.

Кеннет улыбнулся, представив себе эту картину.

– Значит, вы талантливы от рождения, – заключил он. – Наверное, сэр Энтони принялся сразу учить вас рисованию?

– Не совсем так. Отец всегда был очень занят. Убежав от няни, я часто пробиралась к нему в мастерскую и наблюдала за его работой. Он не возражал при условии, чтобы я сидела тише воды, ниже травы. Затем у меня появился свой альбом и краски. – Ребекка засмеялась. – Мама предпочла потратиться на них, лишь бы я не расписывала стены. Когда у нее было время, она учила меня рисовать.

– Она была по-настоящему талантлива или просто немного рисовала, как все образованные леди?

Ребекка указала на маленькую акварель, висевшую в углу.

– Это она написала мой портрет в четырехлетнем возрасте.

На портрете Ребекка была счастливым, жизнерадостным ребенком, с массой кудряшек, отливающих медью. Открытый взгляд, жажда жизни – ничего общего с этой настороженной, подозрительной молодой женщиной. Неужели ее тайный возлюбленный сделал ее такой, лишив открытости и непосредственности?

– Чудесный портрет. Неудивительно, что у вас такой огромный талант, если ваши родители были художниками.

– Мама была очень талантлива, ее акварели – просто чудо, но она не стала настоящей художницей. Возможно, причиной тому стало ее замужество.

– Какими качествами нужно обладать, чтобы стать настоящим художником? – полюбопытствовал Кеннет.

– Эгоизм – вот на чем все держится, – усмехнувшись ответила Ребекка. – Почти каждый художник считает, что его работа – самое главное в мире, до остального ему нет дела. Его не интересуют другие люди с их горестями и радостями.

Кеннету показалось, что она говорит о своем отце. У такой знаменитости, как сэр Энтони, должно быть, совсем не оставалось времени на семью.

– Неужели художнику надо всегда быть эгоистом?

– Возможно, не всегда, но без этого не обойтись. – Ребекка поправила упавший на лоб непокорный локон.

Наблюдая за ней, Кеннет размышлял, как можно передать на полотне насыщенный темно-рыжий цвет ее волос, прозрачность кожи с нежными голубоватыми жилками, очаровательную хрупкость миниатюрной фигурки.

Почему они не встретились в другое время и в другом месте, подумал он с внезапной злостью. Почему судьба не свела их, когда он был джентльменом со средствами, а не соглядатаем без пенни в кармане? А теперь она дочь отца, подозреваемого в убийстве жены! Как бы он хотел исцелить ее настрадавшуюся душу, целовать ее без оглядки и вернуть ей былую жизнерадостность и доверчивость! И она бы научилась отвечать на его поцелуи!

Кеннет медленно втянул в себя воздух. Злость на безжалостность судьбы исчезла, но не исчезло желание дотронуться до нее. Наклонившись вперед, он взял ее руки в свои и повернул ладонями вверх. Руки были красивыми, с тонкими длинными пальцами, как у статуй святых эпохи Возрождения.

– Какие сильные и умные руки, – прошептал он. – Какие шедевры они создадут в будущем?

– Настоящее произведение создается головой, а не руками, – ответила Ребекка, руки которой слегка задрожали. – Ты должен почувствовать картину душой, прежде чем тело приступит к ее осуществлению.

– Не знаю, откуда он исходит, но у вас великий талант. – Кеннет провел пальцем по линиям ее ладони. – Меня всегда интересовало, можно ли по руке предсказать будущее. Что принесет вам ваш талант? Славу? Богатство? Счастье?

Ребекка выдернула руки и сжала пальцы в кулак.

– Дар созидания не связан с такими вещами. Он сам по себе счастье. Одиночество, страсть, неразделенная любовь – все это искупается работой.

Кеннет вскинул голову, и их глаза встретились. Напряжение, которое постепенно нарастало между ними, уже витало в воздухе, как перед грозой. Он чувствовал, что они оба вот-вот взорвутся и наделают глупостей, о которых потом пожалеют.

Испугавшись, что ее пристальный, опытный взгляд художника достигнет глубин его грешной души, Кеннет резко поднялся.

– Мне давно уже пора приступить к работе, – сказал он. – Вы хотите, чтобы я позировал вам завтра?

– Нет… только не завтра, – ответила Ребекка, судорожно сглотнув. – Лучше послезавтра.

Кеннет кивнул и вышел из мастерской, задаваясь вопросом: надолго ли его хватит? Сколько сеансов он сумеет выдержать? Ребекка, несомненно, больше всех сможет ему помочь в его тайном расследовании, но, к сожалению, она же и самый главный соблазн, против которого он может не устоять.


Ребекке удалось сохранить видимое спокойствие, но внутри у нее все кипело. Когда Кеннет ушел, она закрыла глаза и приложила ладонь к щеке, которую он погладил. Щека горела, словно обмороженная.

Черт бы побрал этого капитана! Какое право он имел вторгаться в ее жизнь и разрушать ту броню, которую она с таким трудом воздвигла вокруг себя? Все это время ей удавалось держать себя в руках и сделать живопись всем смыслом своей одинокой жизни – больше ей ничего не нужно.

Давая выход бурлившим противоречивым чувствам, она поднялась и быстрыми шагами заходила по мастерской. Как она любила эту комнату с ее наклонным потолком, где только она могла ходить, выпрямившись во весь рост; капитан же мог стоять распрямившись только в центре, и тем не менее ухитрился заполнить собой все пространство. Его сила и жизненная энергия остались здесь и после его ухода. Куда бы Ребекка ни взглянула, она везде видела его.

Как мудро она поступала, не допуская посторонних в свое святилище, и какую глупость она совершила, позволив капитану проникнуть в мастерскую.

Позволив? Да она сама затащила его сюда. В отчаянии Ребекка запустила руки в волосы, шпильки разлетелись в разные стороны, и локоны тяжелой массой рассыпались по спине, прикрыв ее до самой талии. Не умеряя шага, она дрожащими руками попыталась скрутить их в небрежный узел.

Ее привлекало в нем военное прошлое и разительное противоречие между, казалось бы, громоздкой внешностью и острым, проницательным умом. А какой удивительной моделью он был! Где еще найдешь такую колоритную фигуру? Но самое странное – она чувствовала себя с ним на редкость естественно и открыто высказывала свои мысли. Никто и никогда не интересовался, о чем она думает, что у нее на сердце. Он подействовал на нее, как весенний дождь на первую зелень. До сегодняшнего дня она даже не осознавала, какой одинокой была.

Да, она была одинока, хотя рядом был отец, который понимал ее и которого обуревала та же самая страсть – живопись. Однако он был известным художником и жил полной жизнью, а она находилась в тени его славы.

Увлеченная искусством, она никогда не имела верных друзей, а немногие приятели покинули ее после случая с Фредериком; высший свет был для нее закрыт; окружение отца относилось к ней снисходительно, и только Лавиния и дядя Джордж искренне ее любили. Она всегда будет оставаться чудаковатой дочерью сэра Энтони.

То же самое было и с предыдущими секретарями ее отца. Конечно, они были с ней вежливы и любезны, но она остро чувствовала, что в душе они считают ее убожеством, ничтожной дилетанткой, ничего из себя не представляющей. Она была всего лишь частью их обязанностей. Ничего удивительного, что сердечное внимание Кеннета так ее тронуло.

Одному Господу известно, какие они разные, и все же как будто искра между ними проскочила. Может быть, и капитан так же одинок? Конечно, он никогда не полюбит ее, она не из тех женщин, которые пробуждают в мужчине страсть. Даже Фредерик не любил ее. Он любил саму любовь, но только не ее.

Внезапно Ребекку осенила мысль: скорее всего, натянутость Кеннета была вызвана его опасением, что любые отношения с дочерью своего работодателя чреваты серьезными последствиями. Пожалуй, ей не стоило заставлять его позировать, хотя, впрочем, она и не настаивала. Это была простая просьба, но он не посмел отказаться. Еще бы! У него не было выбора. Жаль, конечно, что все обернулось не лучшим образом – более подходящую модель трудно сыскать.

Ребекка взяла в руки альбом со своими набросками Кеннета. Некоторые из них были совсем не плохими, хотя она и не достигла желаемого. Она медленно перебирала рисунки, размышляя над тем, как лучше выразить его сущность, опаленное войной лицо, взгляд много повидавшего солдата. Может, лучше изобразить его в армейском мундире? Ребекка смутно помнила, что солдаты Стрелковой бригады носили темно-зеленую форму. Если изобразить капитана в форме этого цвета вместо обычного алого, то картина только выиграет: алый цвет обычно доминирует на полотне и мешает правильному восприятию. Она изобразит его после боя – усталого, но не сломленного.

Немного подумав, Ребекка отвергла эту мысль. Конечно, картина получится удачной, но она будет одной из серии отца «Ватерлоо», а ей хотелось бы иметь что-нибудь мифологическое.

А что, если она изобразит его в белой тоге? Мысль Ребекке понравилась, и ее лицо озарилось улыбкой. Женщины, изображенные на картинах в классической одежде из древних мифов, выглядят великолепно; необыкновенно идут им и цвета Французской революции, но вот мужчины? Возможно, оба стиля не очень подходят современному мужчине.

Ребекка снова задумалась. Она долго искала подходящую форму самовыражения, но так и не нашла ответа. Листая альбом, она внезапно наткнулась на свой старый рисунок с изображением падшей женщины. Ее лицо исказилось от боли, и она, вырвав из альбома рисунок, бросила его в огонь. С прошлым покончено. Может, Кеннет Уилдинг и не так уж хорош, но она не чувствует себя с ним одинокой.

Глава 8

Кеннет долго метался в беспокойном сне, пока внезапный толчок в сердце не разбудил его окончательно: опять ночные кошмары.

Он всегда обладал прекрасной зрительной памятью. Он мог с удивительной точностью вспомнить цвета заката и мельчайшие подробности человеческого лица, всего лишь на мгновение промелькнувшего перед ним. Он в точности запомнил рисунок на ладонях Ребекки и мог в любой момент воспроизвести его перед мысленным взором. Он всегда радовался этому Божьему дару, пока не поступил на военную службу. Гораздо приятнее помнить закаты, чем кровавые сражения.

Перед мысленным взором Кеннета предстал образ Марии, какой он ее видел последний раз. К горлу подступил комок, и он, рывком поднявшись с постели, зажег свечу, стоявшую на прикроватном столике. Воспоминание было мучительным, и Кеннет, стремясь отогнать его от себя, постарался переключиться на другие, более приятные видения. Он вспомнил лицо Ребекки, ее прищуренные глаза, когда она внимательно изучала его едва заметную ямочку на левой щеке, копну восхитительных непослушных волос. Он видел ее так ясно, как будто она была рядом.

Сердце Кеннета тревожно забилось, и он понял, что и этот образ не успокоит его, но думать о ней все же было приятнее, чем без конца вспоминать смерть и разрушения.

Поняв, что ему больше не заснуть, Кеннет быстро накинул халат: лучше немного порисовать, чем предаваться тяжким воспоминаниям. Рисование всегда успокаивало его, помогало уйти от мрачной действительности. Беспробудное пьянство и распутный образ жизни никогда не привлекали его. Ничто не действовало так успокаивающе, как создание красивых, мирных пейзажей. После кровавых сражений в Бадахосе он создал серию акварелей «Цветы Испании», после Ватерлоо – серию рисунков, исполненных пастелью, «Играющие дети».

Кеннет подошел к шкафу и стал искать за развешенной одеждой папку с рисунками и рисовальными принадлежностями, которые он спрятал подальше от посторонних глаз. Его рука наткнулась на что-то холодное и гладкое, на ощупь похожее на металл. Это «что-то» оказалось серебряной шкатулкой для визитных карточек, принадлежавшей Томасу Морли, его предшественнику.

Превосходно! Отличный предлог повидаться с Томом и выудить из него хоть какие-то сведения. Теперь он может смело отправляться к нему – это будет абсолютно естественно.

Расценив находку как доброе предзнаменование, Кеннет достал из шкафа рисовальные принадлежности и опустился в кресло. Минутное раздумье натолкнуло его на еще одну удачную мысль. На днях Бет прислала ему письмо от друзей – Майкла и Катарины. Они сообщали о рождении сына, приглашая провести недельку-другую в Корнуолле, чтобы принять участие в крещении младенца. К сожалению, у него не было ни времени, ни денег, чтобы поехать туда; не на что было купить и подарок. Картина вполне могла заменить его.

Кеннет принялся за работу. Используя карандаш, он набросал вчерне семью, стоящую у купели. В центре был изображен счастливый и немного взволнованный Майкл с сыном на руках. По его левую руку стояла Катарина и, склонив к ребенку голову, расправляла складки его рубашечки. Справа от Катарины стояла их старшая дочь Эми, которая так и сияла, глядя на брата. Эми, должно быть, уже тринадцать. Последний раз Кеннет видел ее перед Ватерлоо, и за это время она наверняка стала уже совсем взрослой. Сейчас она уже молодая леди и, скорее всего, похожа на свою красавицу мать.

Окончательный рисунок был выполнен тушью. Иногда его рукой, казалось, водило само Провидение, и сейчас был именно такой случай. Тушь не прощала ошибок, но рука Кеннета была тверда, и рисунок ложился четкими линиями. Особенно тщательно он выписывал искрящиеся счастьем лица, и поэтому картина вся светилась любовью. Он не знал, в какой церкви будет происходить крещение, и поэтому лишь слегка обозначил ее обстановку, изобразив детали, присущие всем храмам.

Картина понравилась Кеннету, и он был уверен, что она понравится и счастливым родителям. Внезапная грусть охватила его. Сколько лет он мечтал о своем возвращении в Саттертон! Он мечтал даже жениться, но ему и в голову не могло прийти, что он будет беден как церковная мышь и не сможет содержать семью. Даже если лорд Боуден возвратит закладные, потребуются годы каторжного труда, чтобы все вернулось на круги своя. В Саттертон надо вкладывать не только труд, но и деньги, к тому же его долг – обеспечить будущее Бет.

Стараясь подавить в себе угрызения совести, Кеннет должен был признать, что его положение сейчас намного лучше, чем когда в его жизнь вошел Боуден. Возможно, пройдет с десяток лет, прежде чем он сможет позволить себе обзавестись семьей, но Кеннет готов был терпеливо ждать.

Капитан еще раз посмотрел на рисунок, и на какое-то мгновение ему показалось, что вместо Майкла и Катарины он видит себя и Ребекку.

Какой вздор! Конечно, его влечет к молодой художнице, но только не она станет его женой. Когда он наконец решится на этот шаг, его женой станет уютная и любящая женщина, такая, как Катарина, а не ершистая старая дева, для которой весь смысл жизни в живописи.

Настроение Кеннета опять упало. Он посмотрел в окно, где уже занималась заря. Не лучше ли отправиться на верховую прогулку, чтобы разогнать тяжелые мысли, а заодно и объездить лошадь сэра Энтони?


Кеннет изучающе смотрел на молодого человека, прилежно работавшего внутри небольшой конторы. Стройный, опрятно одетый, с тонким лицом и заметной уверенностью в себе, он воплощал собой образчик личного секретаря важной особы.

Услышав стук в дверь, молодой человек поднял голову.

– Прошу вас, сэр, – вежливо сказал он. – Я Томас Морли, секретарь сэра Уилфорда. Его сейчас нет. Чем могу быть полезен?

– Собственно говоря, я пришел повидаться лично с вами, – ответил Кеннет, подходя к столу. – Я Кеннет Уилдинг, новый секретарь сэра Энтони Ситона.

На лице Морли мелькнула тень удивления: он явно не ожидал увидеть человека, подобного Кеннету, на таком месте. Быстро справившись с удивлением, Морли поднялся и протянул руку.

– Рад с вами познакомиться. Я слышал, у сэра Энтони появился новый секретарь.

После обмена рукопожатиями Кеннет протянул Морли маленькую серебряную шкатулку.

– Я разместился в вашей прежней комнате и вчера совершенно случайно обнаружил в шкафу вот это. Сэр Энтони дал мне ваш адрес, и раз уж я оказался в Вестминстере, то решил занести ее вам лично.

Морли взял протянутый ему предмет, и лицо его просияло.

– Благодарю вас, сэр. Это подарок моей крестной по случаю окончания Оксфорда. Я в спешке переезда на новое место потерял эту вещицу и уже мысленно распрощался с ней. – Морли опустил коробочку в карман. – Я как раз собирался пообедать в таверне, расположенной неподалеку отсюда. Не составите ли мне компанию, капитан Уилдинг? В знак благодарности я заплачу за ваш обед, а вы мне расскажете последние новости. Что нового в доме Ситона?

Кеннет охотно согласился, так как в его намерения входило самому пригласить куда-нибудь Морли. Вскоре они сидели в уютной таверне и наслаждались превосходным бифштексом. Обстановка была непринужденной, так как оба они в разное время работали на сэра Энтони и у них была общая тема для разговора.

С полчаса возбужденный Морли говорил о своей новой работе и политических пристрастиях, но затем, спохватившись, сказал:

– Извините, что утомляю вас своими разговорами, но работа мне так нравится, что я не могу не говорить о ней. Скажите, что нового в доме Ситона? Каково ваше мнение об этой семье?

– По-разному, – ответил Кеннет, потягивая из кружки эль.

– Очень тактичный ответ, – рассмеялся Морли. – У сэра Энтони можно встретить самых интересных людей, но я не жалею, что ушел от него. Этот артистический мир такой непредсказуемый, что никогда не знаешь, чего ждать в следующую минуту. Я чувствовал себя там как на поле боя. Наверное, это вам уже хорошо известно.

– Я привык командовать на поле боя, – с улыбкой ответил Кеннет. – После вашего ухода там был ужасный беспорядок, но сейчас мне все удалось наладить. Правда, сэру Энтони нелегко угодить.

– Мне старик очень нравился, но его вспышки гнева всегда пугали меня. Я никогда не мог понять, что на уме у этой знаменитости. Вы когда-нибудь наблюдали, как он работает? Он стоит перед мольбертом с длинной кистью в руке и не задумываясь лепит краску на полотно. День-другой и вуаля! – портрет готов. А ведь каждый портрет приносит ему до сотни гиней. – Морли вздохнул. – Мне кажется несправедливым, что деньги так и плывут к нему сами собой, в то время как нам с вами приходится трудиться не покладая рук, чтобы заработать себе на жизнь.

– Возможно, работа сэра Энтони и кажется легкой, – сухо ответил Кеннет, – но ему потребовались годы напряженного труда и самоограничения, прежде чем научиться правильно «лепить», как вы говорите, краску на полотно. – Стремясь выведать мнение собеседника о Ребекке, капитан прибегнул к явной лжи: – Когда мисс Ситон узнала, что я собираюсь навестить вас, она передала вам привет.

– Неужели это правда? – удивился Морли, наливая себе эля. – Мне казалось, что она даже не заметила моего ухода. Странная девушка, не правда ли? Я никогда не мог понять, чем она занимается. Наверное, просто закрывалась в своей комнате и хандрила. Она совершила… – Морли задумался, подбирая нужные слова, – неблаговидный поступок несколько лет назад, и теперь порядочное общество для нее закрыто. Сдается мне, что после этого она совсем скисла.

Кеннету захотелось выплеснуть содержимое своей кружки прямо в самодовольную физиономию собеседника.

– Я нахожу, что мисс Ситон очень интересная и благородная молодая женщина, – сдержанно заметил он.

Брови Морли поползли вверх.

– Должно быть, вам удалось то, чего не удалось мне, – расположить ее к себе. – Морли наклонился поближе к Кеннету и доверительно сообщил: – Не скрою, я старался заинтересовать ее. Когда-нибудь она станет богатой наследницей, и с ее репутацией и возрастом не очень-то будет разборчива в выборе мужа. Немного подумав, я пришел к выводу, что она не годится в жены человеку с будущим.

Возможно, идеалом жены для Морли была глупая кукла, которая бы только и могла, что молча разливать чай. Решив, что пора брать быка за рога, пока он окончательно не потерял терпение, Кеннет спросил:

– Как долго вы работали у сэра Энтони?

– Три года. Я поступил к нему на службу через месяц после окончания университета.

– Целых три года, – с удивлением протянул Кеннет, делая вид, что он слышит об этом впервые. – Тогда вы должны были знать леди Ситон. Что она из себя представляла?

Дружелюбное выражение моментально исчезло с лица Морли, и оно стало напряженным.

– Она была очаровательной и ослепительно красивой женщиной, – ответил он после продолжительного молчания. – Ее смерть была ужасной трагедией.

У Кеннета возникло подозрение, что молодой человек был влюблен в свою хозяйку.

– Как она умерла? – спросил он. – Никто при мне не упоминал ее имени, а я сам не осмелился расспрашивать.

Морли молча уставился в свою кружку.

– Она упала с крутого обрыва, когда гуляла в своем поместье Рэйвенсбек, – ответил он наконец. – Я никогда не забуду этот день. Окно моего кабинета выходило на дорогу, и, работая с корреспонденцией сэра Энтони, я вдруг увидел, что к дому бежит Джордж Хэмптон, гравер. – Лицо Морли исказилось судорогой.

– Как он там оказался? – спросил Кеннет.

– Он был у них в гостях. Вы знаете, это Озерный край, и его очень любят художники. – Голос Морли понизился до шепота. – Мне никогда еще не приходилось видеть Хэмптона таким испуганным, и я выскочил из дома, чтобы узнать, что случилось. Он сказал, что видел, как какой-то человек упал с обрыва, и побежал к дому за помощью. – Морли судорожно сглотнул, кадык его задергался. – Я спросил, какого цвета была одежда на том человеке, и как только Хэмптон ответил, что зеленого, я сразу догадался обо всем. В то утро на леди Ситон было очаровательное зеленое платье, и она в нем была такой прекрасной… – Голос Морли сорвался.

Кеннет молчал, давая Морли возможность хоть немного прийти в себя.

– Вы, конечно, позвали сэра Энтони, собрали всех мужчин и, схватив веревку, побежали спасать ее.

– Примерно так, только сэра Энтони не было дома. Мисс Ситон тоже отсутствовала, поэтому все обрушилось на мои плечи.

– Сэр Энтони и его дочь были вместе?

– Нет. Она гуляла одна. Она присоединилась к нам, когда… когда мы уже вытащили тело ее матери.

– Представляю, каким это было для нее жестоким ударом, – заметил Кеннет. – Вам тоже пришлось нелегко. Такое несчастье, да еще рядом рыдающая женщина.

Морли покачал головой.

– Мисс Ситон не рыдала. Она была мертвенно-бледной, но не вымолвила ни слова и не пролила ни единой слезинки. До сих пор не могу понять, как так можно. Это даже противоестественно.

– Возможно, она не могла прийти в себя, – сказал Кеннет, подливая эля в кружку собеседника. – А когда же сэр Энтони узнал о трагедии?

– Оh вернулся домой, чтобы переодеться к обеду. – Лицо Морли исказилось от боли. – Думаю, у него было свидание с другой женщиной. Ни для кого не было секретом, что он изменял жене.

– Вы сами сообщили ему об этой страшной трагедии?

Морли кивнул.

– Представьте себе, произошла странная вещь. Он прорычал: «Черт бы ее побрал!» Затем, оттолкнув меня, побежал в ее спальню, где лежало бездыханное тело. Казалось, он не верил, что она мертва. Я вошел вслед за ним. Она… она выглядела просто спящей. Он приказал мне убираться к черту и провел у ее ложа целую ночь. На следующее утро он вышел совершенно спокойным и стал распоряжаться относительно похорон. – Пальцы Морли, обхватившие кружку, побелели. – Этот самоуверенный ублюдок не выказал и тени сожаления, что его жена мертва.

Кеннет по опыту знал, что горе принимает причудливые формы. Если он провел всю ночь около своей мертвой жены, это о чем-то говорит.

– Как могло случиться, что леди Ситон упала с обрыва? Может, была гроза или оползень?

Лицо Морли сделалось несчастным.

– Ничего подобного, – возразил он. – Погода стояла прекрасная, и земля была твердой. Леди Ситон там часто гуляла. Это было ее излюбленное место. Я до сих пор не могу понять, как она могла сорваться.

– Конечно, никому и в голову не пришло, что это могло быть убийство? – осторожно осведомился Кеннет.

– Естественно, нет, – поспешил заверить его Морли. – Расследование было чисто формальным.

– Если причиной смерти леди Ситон стал несчастный случай, почему все так неохотно вспоминают о нем? – с простодушным видом спросил Кеннет. – Не кроется ли здесь какая-то тайна?

– Никакой тайны, – резко ответил Морли. – Просто всем очень жаль, что она так рано ушла из жизни. – Мне пора возвращаться к работе. Был рад с вами познакомиться, капитан Уилдинг. Уверен, что с таким дотошным секретарем, как вы, сэру Энтони не страшны никакие невзгоды. – Морли быстро поднялся и вышел из таверны.

Оставшись один и потягивая эль, Кеннет мысленно подводил итоги полученным сведениям: по напряженному виду Морли можно предположить, что смерть Элен Ситон не являлась результатом несчастного случая. Если Джордж Хэмптон и неведомая любовница сэра Энтони гостили в тот день в имении, значит, там были и другие члены их узкого круга; это еще предстоит выяснить.

Что означают слова сэра Энтони «Черт бы ее побрал!»? Это могла быть реакция любящего человека на очевидную нелепость смерти любимой жены. Но он мог проклинать и другую женщину. Ведь могло так случиться, что его загадочная любовница умышленно столкнула леди Ситон с обрыва в надежде выйти замуж за своего любовника. Если это так и сэр Энтони догадывался об этом, то легко находится объяснение, почему дело быстро закрыли: ему пришлось бы давать показания в суде как свидетелю и таким образом отправить любовницу на виселицу.

Напомнив себе, что подобные мысли могут завести его далеко и направить по ложному пути, Кеннет быстро покончил с элем и покинул таверну. Лучше ему начать потихоньку расспрашивать людей, и в первую очередь кучера Хелпа, с которым они сошлись на общей любви к лошадям.

Что же касается Ребекки, то Кеннет не оставит попыток разговорить ее, пока не выяснит ее собственных мыслей по этому поводу.

Глава 9

Положив альбом на стол, Ребекка откинулась в кресле, машинально накручивая на палец золотой локон. В поисках образа она иногда доходила до одержимости, и это было мучительно. Днями, а иногда и неделями она обдумывала, как лучше воплотить тот или иной образ. Видения мелькали перед ее мысленным взором, заслоняя все происходящее днем и не давая спать ночью, до тех пор пока она не находила правильного решения. Иногда она чувствовала себя собакой, учуявшей кость, но тем сильнее было удовлетворение, когда ее озаряла удачная идея.

После смерти матери таких озарений почти не было, пока она не увидела Кеннета Уилдинга. Теперь она снова стала одержимой. Она снова мучилась, не зная, как изобразить его на портрете. Ей хотелось чего-то особенного, такого, что запечатлело бы на холсте не только его колоритный облик, но и его душу, и тогда он хоть немного, ну хоть самую капельку будет принадлежать ей.

Кеннет спал в соседней комнате, и Ребекка часто бессонными ночами смотрела на стену, разделявшую их спальни, пытаясь представить себе, как он выглядит во сне. Становится ли его лицо более мягким, исчезает ли с него его обычная суровость? Чем он занимается в свободные часы? Скорее всего, читает или отвечает на письма. Его почти не слышно за стеной: ни малейшего движения, ни малейшего шороха.

Чувствуя, как ее охватывает раздражение, Ребекка потерла занемевшую шею и опустила руки. Она сделала уже с дюжину рисунков, где капитан был изображен в разных ракурсах и костюмах, но до его сути так и не добралась. Завтра он будет позировать ей во второй раз. Если она к тому времени все еще не будет готова, то лучше вообще отказаться от портрета: нечего зря тратить его время.

Кот, лежавший у ног Ребекки, открыл один глаз и взглядом филина посмотрел на нее.

– Тебе легко критиковать, – упрекнула его Ребекка. – Может, у тебя есть хорошая идея?

Кот презрительно посмотрел на нее, зевнул и закрыл глаз.

– Ты считаешь, что мне пора ложиться? – спросила Ребекка. – Сомневаюсь, что смогу уснуть.

Она уже знала по опыту, что долго будет лежать с открытыми глазами и образ Кеннета Уилдинга в который раз не позволит ей смежить веки до утра. Возможно, стаканчик шерри сделает свое дело. Надо спуститься в столовую и захватить с собой бутылку.

Ребекка зажгла свечу, открыла дверь, сделала один шаг и чуть не столкнулась с виновником своей бессонницы, который в это же время вышел из своей комнаты. Чтобы не упасть, она уперлась ладонями ему в спину. Кеннет быстро оглянулся и подхватил ее.

– Прошу прощения, – сказал он. – Я проголодался и решил спуститься на кухню, чтобы немного перекусить. Я был уверен, что все в доме спят и я никого не встречу.

Кеннет был без сюртука и галстука, в расстегнутой на груди рубашке, позволяющей видеть широкую грудь. Чувствуя силу его руки, поддерживающей ее, Ребекка оторвала взгляд от его груди и заглянула ему в лицо. Свет свечи отбрасывал причудливые тени, делая его лицо еще более суровым и загадочным. И это освещение и его непривычный вид… и этот тонкий шрам на лице… и его манящие глаза… Черт возьми, она почти поймала суть…

Брови Кеннета сошлись на переносице.

– Что случилось? – спросил он. И вдруг Ребекку осенило.

– Корсар! – выпалила она. – Зайдите ко мне. Схватив Кеннета за руку, Ребекка затащила его в свою спальню. Он всегда напоминал ей пирата, а байроновский корсар был для нее пират – лихой, бесстрашный, романтичный дикарь. Как же она была глупа, что не поняла этого сразу!

Поставив на стол свечу, Ребекка почти силой усадила Кеннета на диван, не отрывая жадного взгляда от резких черт его лица. «Не лишено благородства», – сказала она себе самой.

Ребекка запустила руки в волосы Кеннета, слегка растрепав их, и они упали на плечи тяжелыми прядями; ее пальцы ощущали их жесткость и шелковистость. Спустив несколько прядей на лоб, Ребекка расстегнула его рубашку еще на две пуговицы, и ее взору предстала широкая загорелая грудь, покрытая темными вьющимися волосами, которую выгодно оттеняла белая рубашка тонкого полотна.

– Великолепно! – воскликнула она, сияя от удовольствия.

– Великолепно для чего? – спросил Кеннет. В его голосе чувствовалась язвительность, а в глазах затаилась насмешка. Насмешка и что-то еще… что-то неуловимое и таинственное. И только теперь Ребекка поняла, как опрометчиво она поступила, затащив ночью в свою спальню мужчину, да к тому же чуть не сорвав с него рубашку. Слава Богу, ей нечего терять: ее репутация и без того давно погублена.

– Я все время думала, как лучше вас изобразить, и только сейчас до меня дошло, – пустилась в объяснения Ребекка. – Три года назад лорд Байрон написал поэму «Корсар». Она имела небывалый успех. Ее герой – лихой восточный пират, дикий, необузданный и очень романтичный. Именно таким я вас хочу изобразить.

– Вы, наверное, шутите. Я не лихой, и не романтик, и, уж конечно, не восточный пират. – Широкая улыбка озарила лицо Кеннета. – А уж если бы я был им, то поступил бы вот как.

Обхватив рукой Ребекку за шею, он привлек ее к себе для поцелуя.

Тон Кеннета был шутливым, но поцелуй вышел вполне серьезным. Когда их губы встретились, то все, о чем мечтала Ребекка бессонными ночами, переросло в одно непреодолимое желание. Ее ладони упирались ему в грудь, и она чувствовала, как сильно колотится его сердце. Ей захотелось сесть к нему на колени, спустить с плеч рубашку и исследовать каждый дюйм его сильного мускулистого тела. Ей хотелось… ей хотелось…

Поцелуй закончился, и Кеннет отпустил ее. По его глазам Ребекка видела, что он так же взволнован, как и она.

– К сожалению, я не пират, а простой секретарь, – сказал он после неловкого молчания, на протяжении которого они оба пытались успокоиться.

– Капитан есть капитан, – со вздохом сказала Ребекка, делая вид, что ничего особенного не случилось. Она отошла на безопасное расстояние. – И все-таки от вас веет романтикой и удалью. Когда я закончу портрет, вы увидите себя другими глазами.

– Боюсь, мне не захочется смотреть на себя со стороны.

– Это дело ваше, – ответила Ребекка и, прищурившись, стала рассматривать Кеннета глазами художницы. – Я хочу вас немного обыграть. Откиньтесь назад. Успокойтесь. Положите руку на спинку дивана.

Кеннет повиновался, и удовлетворенная Ребекка кивнула. Пожалуй, такая поза – именно то, что надо: чуть небрежная, но за этой небрежностью чувствуется недюжинная сила. Она не станет наряжать его в восточные одежды, но постарается придать ему загадочный восточный колорит другими средствами.

Задумавшись, Ребекка оглядела комнату, и у нее вырвался торжествующий возглас. Она подбежала к прикроватному коврику и схватила его.

– Этот коврик будет великолепным фоном. Я положу его на диван за вашей спиной.

Ребекка разложила коврик на спинке дивана, и Кеннет, повернувшись, потрогал его.

– Качество превосходное, – заметил он, водя ладонью по блестящей, шелковистой, покрытой причудливым узором поверхности. – Похож на персидский, но мне никогда не приходилось видеть такого буйства ярких красок. На ощупь он напоминает мягкую шерсть вашего кота.

– Он сделан из шелковых ниток. Это подарок персидского посла.

– Наверное, здесь скрывается какая-то загадочная история?

Ребекка пожала плечами.

– Ничего особенного. Мирза Хасан-Хан, приехав с визитом в Лондон, решил заказать свой портрет, выполненный в европейском стиле, и ему порекомендовали отца. Он был так доволен работой моего отца, что ему захотелось заказать портреты двух своих жен, которые сопровождали его в поездке. Но вот незадача: посторонний мужчина не имеет права видеть открытые лица восточных женщин, и тогда отец порекомендовал меня. Портреты Хасан-Хану понравились, и он подарил мне этот коврик, так как я наотрез отказалась от гонорара.

– Должно быть, портреты действительно были великолепны, потому что он сделал королевский подарок. – Кеннет в очередной раз провел ладонью по шелковистой поверхности коврика. – Я буду гладить его, пока вы меня рисуете. Он действует на меня успокаивающе.

Яркий ковер действительно служил отличным фоном, именно таким, какой Ребекка видела в своем воображении. Из мелких кусочков вырисовывалось единое целое, и сердце ее учащенно забилось.

Теперь остается найти подходящую позу. По обыкновению Ребекка сама подбирала натурщикам наиболее удачное положение, но, по ее мнению, Кеннету было вполне достаточно совета. Во всяком случае, ей не хотелось ему приказывать.

– Займите удобное для вас положение, в котором вы сможете находиться длительное время, – посоветовала она. – Я хочу, чтобы ваша поза была свободной и в то же время немного настороженной. Скорее лев на отдыхе, чем солдат на посту.

Кеннет откинулся назад и поставил обутую в башмак левую ногу на край дивана, небрежно положив на нее руку. Поза получилась как бы небрежной, и в то же время чувствовалось, что человек готов сорваться с места при любом подозрительном звуке или движении.

– Великолепно! – восхищенно воскликнула Ребекка. – А теперь представьте себе, что я самый ленивый, но дерзкий солдат вашего полка. Как бы вы посмотрели на меня?

Лицо Кеннета приняло жестокое выражение, шрам побелел и стал заметнее. Сейчас он выглядел совсем как капитан пиратского судна, который с одинаковой легкостью и казнит, и милует.

Закусив губу, Ребекка внимательно изучала получившуюся композицию. Она изобразит его лицо в ярком освещении, а все остальное будет находиться как бы в тени, что придаст резкость чертам его лица и добавит загадочности всему его облику. Вроде бы неплохо, и все же чего-то недостает. Проще простого сделать лицо Кеннета свирепым, но как передать его внутреннее благородство?

Ребекка рассматривала свою модель во всевозможных ракурсах, задумчиво крутила головой, нацеливаясь на нее. Внезапно в ее глазах что-то сверкнуло. Повернувшись, она увидела отражение Кеннета в зеркале трюмо. Ее взгляд перебегал с капитана на зеркало, по мере того как созревало решение.

Эврика! Ребекка была вне себя от радостного возбуждения. Она сделает двойной портрет. Основной акцент будет сосредоточен на лице капитана, с вызовом смотрящего в глаза зрителю; справа она напишет отражение его профиля и таким образом передаст его незаурядный ум и врожденное благородство. Отражение не должно быть четким, как бывает в настоящем зеркале, – это отвлечет внимание зрителя. Она напишет его отражение на черной мраморной поверхности стены: зритель будет вынужден подойти вплотную к картине, чтобы разглядеть другую, скрытую часть натуры капитана.

Ребекка потянулась за альбомом и задела кота. Грей-Гаст проснулся и с громким мяуканьем прыгнул на диван; потянувшись, он распластался рядом с ногой капитана; тот непроизвольно почесал его за ухом.

– Кот не нарушает вашего замысла? – спросил он.

Ребекка весело расхохоталась. Как это ей раньше не приходило в голову использовать в своих замыслах кота?

– Напротив, – ответила она, – Грей-Гаст придаст картине законченность, только я сделаю его чуть больше и придам ему сходство с диким азиатским котом. Огромный кот рядом с предводителем пиратов – в этом есть нечто языческое.

Ребекка склонилась к альбому, и ее угольный карандаш так и замелькал. Она будет много работать. Много и упорно.

В наступившей тишине слышались только поскрипывание карандаша и слабые, отдаленные звуки засыпающего города. Ребекка уже закончила основную часть картины и приступила к деталям, когда ее работу прервал голос Кеннета.

– Нельзя ли мне что-нибудь поесть? – спросил он.

Вздрогнув, Ребекка взглянула на часы. Время перевалило за час.

– Простите, – сказала она, – я так увлеклась, что не заметила, как пролетело время.

– Слабо сказано. Если бы из камина вылетел огнедышащий дракон, то вы не заметили бы и его, – сказал Кеннет, вставая и распрямляя плечи.

Ребекка заметила, как заиграли мускулы под тонкой материей его рубашки, и мысленно решила, что именно таким образом она передаст на портрете грациозную силу его тела. Отложив альбом, она поднялась.

– Из вас получится великолепный корсар, капитан.

– Вам виднее. – Кеннет взял альбом и стал внимательно рассматривать набросок. – Неужели я выгляжу таким свирепым?

– Временами. Ни для кого не секрет, что слуги боятся вас. – Ребекка зевнула, почувствовав внезапную усталость. – Вы их так запутали, как будто в случае непослушания им грозит невольничий рынок.

Кеннет принялся листать альбом.

– Я вижу здесь разные композиции. – На одном рисунке он увидел себя уставшим солдатом в поношенном мундире, с равнодушным видом обозревающим выжженный солнцем испанский пейзаж. – Вы уверены, что не обладаете даром ясновидения?

– Это всего лишь художественное воображение. – Ребекка в раздумье заглянула в альбом. – Это правда, что в Испании совсем другой солнечный свет?

– По сравнению с Англией он гораздо ярче. Наша страна расположена намного севернее, и влажность мешает солнечным лучам пробиваться к земле, делая их мягче, незаметнее. Ко всему прочему, у нас постоянные туманы. – Кеннет снова принялся листать альбом.

Ребекку, вставлявшую в карандаш новый угольный стержень, привлекло его молчание, и она подняла голову. Кеннет внимательно вглядывался в рисунок.

Почувствовав на себе ее взгляд, капитан показал ей рисунок женщины, летящей в воздухе головой вниз с искаженным от ужаса лицом.

– Кто это? – спросил он.

От неожиданности Ребекка вздрогнула, стержень сломался в ее руке, радостного выражения лица как не бывало. Она совсем забыла, что рисунок находился именно в этом альбоме.

– Это так… ничего особенного… Просто я представляла себе Дидо, бросившуюся вниз с карфагенской башни, когда Эней покинул ее, – пересохшими губами прошептала Ребекка, на ходу придумав ответ.

– В платье современного покроя? – усомнился Кеннет. – Это что-то новенькое. Как я успел заметить, вы любите рисовать героических женщин мифологии, а не тех, что убивают себя из-за неразделенной любви. К тому же, насколько я помню, Дидо заколола себя кинжалом.

Ребекка молча смотрела на Кеннета, не в силах подыскать другой ответ.

– Женщина очень похожа на вашу мать, портрет которой я видел. Леди Ситон погибла, упав с крутого обрыва?

Ребекка чувствовала себя, словно ее застигли на месте преступления. С сильно бьющимся сердцем она буквально упала в кресло.

– Да, – ответила она. – Я не перестаю думать, как она падала. Она все время стоит у меня перед глазами. Я уже сделала штук пятьдесят набросков, подобных этому. Меня до сих пор мучит мысль о том, что она чувствовала, о чем думала в свои последние минуты. Должно быть, это так ужасно – умирать в полном одиночестве.

Они оба долго молчали. Кеннет не выдержал первым.

– Мне очень часто приходилось испытывать чувство страха, – начал он, как бы раздумывая, – особенно перед боем. Страх – хорошая защита, он позволяет человеку быть осторожным, а иногда толкает на героические поступки. Однако, как ни странно, в двух случаях, когда у меня не было и тени сомнения, что меня убьют, я не чувствовал страха. Наоборот, ко мне приходило странное чувство покоя. И оба раза я чудом выжил. После второго случая меня охватило любопытство, и я стал выяснять, что чувствуют другие. Оказалось, то же самое. Возможно, чувство покоя даровано нам Богом как последний подарок, когда человек уже не в силах бороться с ударами судьбы.

Кеннет еще раз внимательно посмотрел на рисунок, и на его лице появилось сострадание.

– Возможно, ваша мать не испытывала никакого страха, а просто спокойно приняла неизбежное.

– Вы просто стараетесь успокоить меня, – сказала Ребекка и низко склонила голову, не желая показывать, как она расстроена.

– Я говорю вам чистую правду.

Кеннет сел напротив Ребекки и взял ее руки в свои, согревая их своим теплом.

– Возможно, вам станет легче, если вы расскажете мне, что же все-таки там случилось. И тогда демоны перестанут терзать вашу бедную душу.

«Может быть, он прав», – подумала Ребекка и, как ни больно ей было вспоминать о том дне, постаралась мысленно вернуться назад.

– Мы все были в Озерном краю, в нашем поместье Рэйвенсбек, – начала она свой рассказ, тщетно пытаясь сдержать дрожь в голосе. – Стоял прекрасный солнечный день, один из тех, когда отчетливо виден горизонт. Я бродила среди холмов и уже возвращалась домой, когда увидела нескольких мужчин, суетившихся у обрыва, где любила гулять мама. У меня упало сердце: я поняла, что случилось несчастье. Я побежала. К тому времени как я добежала до места, они уже вытащили ее бездыханное тело.

– Представляю, какой ужас охватил вас. – Кеннет сжал ее руки. – Несчастный случай всегда страшен своей неожиданностью. К нему не готовы ни друзья, ни близкие.

Это был не совсем тот случай, но Ребекка сумела только выдавить из себя с трудом:

– Даже сейчас мне не верится, что ее нет рядом. – Во рту у нее пересохло, и она замолчала.

Кеннет нежно водил большими пальцами по тыльной стороне ее ладоней, и Ребекка чувствовала их приятное прикосновение.

– У меня в голове не укладывается, как такое могло случиться, – задумчиво произнес капитан. – Может, ваша матушка была чем-то расстроена? Иногда несчастье или сильное расстройство приводят нас к роковому исходу.

– Нет! – резко ответила Ребекка. – Ничего подобного не было. – Она поспешно выдернула руки. – Один из мужчин, который спускался вниз, чтобы вытащить ее, рассказал, что на месте ее падения всюду валялись цветы. Мама любила полевые цветы и часто собирала их. Луг над обрывом постепенно уходит вниз, и затем сразу крутой обрыв. Я… я думаю, она увлеклась сбором цветов и не заметила, как оказалась на самом краю, оступилась и упала.

– Трагический поворот судьбы, – сказал Кеннет, не спуская с Ребекки внимательного взгляда.

Ребекка снова посмотрела на рисунок с летящей вниз женщиной.

– Когда мне плохо, я начинаю рисовать то, что не дает мне покоя, – с трудом произнесла она. – Это как надрез на ране, чтобы выпустить яд. Я рисую все, начиная с дохлой собаки и кончая разбитым сердцем. Но в случае с мамой мне не помог даже рисунок.

– Вы рисуете то, что заставляет вас страдать? – удивился Кеннет, не в силах скрыть любопытства. – Я рис… Мне кажется, было бы разумнее рисовать прямо противоположные вещи. Это бы успокоило вас скорее.

Ребекка невесело улыбнулась.

– Я это уже испробовала, – сказала она. Рисунок и живопись стали для нее насущной потребностью, смыслом ее жизни, но и они не облегчили ее страдания.

– Если надрез не подействовал, то может помочь прижигание. – Кеннет взял альбом и вырвал из него рисунок летящей женщины, затем поднес его к пламени свечи. – Думаю, леди Ситон совсем не желала бы увидеть вечно горюющую по ней дочь. Отпустим ее душу с миром, Ребекка.

Прижав руки к груди, Ребекка наблюдала, как пламя пожирает рисунок; дым колечками вился к потолку и исчезал в темноте. Она понимала порыв Кеннета и была ему благодарна за это, но почему он проявил такое участие к ее горю? Какие чувства он испытывает? Как может он, такой большой и сильный, ощутить, что творится в ее душе? Откуда ему знать, что горе переполняет ее, лишая воли к жизни? Он не может знать и не знает, что если она заплачет, то уже никогда не остановится и будет плакать до тех пор, пока не умрет.

Стараясь не обжечь пальцы, Кеннет бросил обгоревшую бумагу в камин. Они оба молча наблюдали, как рисунок, а вместе с ним и образ летящей женщины превращаются в пепел и желтое пламя постепенно угасает.

– Вы так неистово рисовали, что, наверное, оставили на бумаге все свои силы. Вам необходимо подкрепиться. Давайте совершим набег на кухню.

Кеннет улыбнулся, и сердце Ребекки радостно забилось. Может, он и не совсем понимает ее, но ему тоже пришлось хлебнуть горя. Похоже, что он человек добрый, и его общество ей по душе.

– Вы правы, – ответила Ребекка, робко улыбаясь. – Я и не заметила, как проголодалась.

Взяв свечу, Ребекка направилась к двери и внезапно вспомнила его поцелуй, быстрый, но перевернувший ей душу. А что, если капитан тот самый человек, который сможет вернуть ее к жизни? Возможно, на свете существует не только печаль, но и радость?

Кто бы мог подумать, что пират укажет ей этот путь?

Кеннет приложил все силы во время их ночного бдения, чтобы хоть немного улучшить настроение Ребекки. К тому времени, когда они расходились по своим спальням, печаль почти исчезла с ее лица.

К сожалению, этого нельзя было сказать о его собственном настроении. Рассказ молодой женщины о смерти матери убедил Кеннета в том, что она утаила от него самое главное: уж слишком быстро она отвергла его предположение о неслучайности гибели. Скорее всего, горе усугублялось еще и тем, что она знала правду, и эта правда мучила Ребекку, так как в деле был замешан ее отец.

Кеннету не давали сомкнуть глаз и другие причины, а главное – мимолетный поцелуй. Ребекка с самого начала привлекала его, и его мужское начало просто жаждало подходящего случая. Однако он не ошибся, когда с первого взгляда почувствовал в ней затаенную страсть. Эта страсть была у нее в крови и делала ее неистовой в своем творчестве, она же указывала Кеннету на пылкость ее женской натуры.

При других обстоятельствах он бы ни за что не прервал поцелуя, но в тот миг иначе было нельзя.

Физическая усталость сменилась у Кеннета душевной пыткой. У него из головы не выходил рассказ Ребекки о том, что она переносит на рисунок свою душевную боль, рисуя все, что так или иначе расстраивает ее. Его страсть к рисованию тоже была непреодолимой. Он рисовал даже тогда, когда отец запрещал ему делать это, и даже когда понял, что ему не быть настоящим художником. Когда он чувствовал себя несчастным, рисование спасало его, защищало от превратностей судьбы, отвлекало от тяжелых дум.

Кеннет взял в руки альбом и долго со страхом смотрел на него, как будто перед ним были не листы бумаги, а неразорвавшееся ядро. А что, если ему последовать примеру Ребекки и перенести на бумагу все те образы, которые не перестают терзать его? Станет ли ему от этого легче? А не откроет ли он ящик Пандоры, и не обрушатся ли на его голову все беды, скопившиеся в нем, и он не в силах будет запрятать их обратно?

«Это как надрез на ране, чтобы выпустить яд». Слова Ребекки не выходили у него из головы. Возможно, он был не прав, заставляя себя не думать о плохом и рисовать только приятное, успокаивающее. А что, если вскрыть рану и выпустить демонов; может, тогда они хоть частично устранят свою власть над ним?

Только рисовать надо честно, ничего не приукрашивая. Надо прорваться сквозь стальную стену, которой он отгородил свою память.

Стараясь ожесточить себя, Кеннет взял перо и пузырек с тушью. Он начнет с картины первого боя, которая навсегда запечатлелась в его памяти. Если этот рисунок принесет ему некоторое облегчение, то тогда он приступит к другим, более страшным сценам.

Усилием воли Кеннет заставил себя вспомнить картину первого боя, ту, которую он всегда видел в ночных кошмарах.

Решительно окунув перо в тушь, Кеннет молил Бога, чтобы пример Ребекки помог и ему.

Глава 10

На следующий день, когда Кеннет работал в своем кабинете, дверь внезапно открылась и в комнату медлительной походкой вошла Лавиния Клэкстон, золотоволосая красавица, одетая в голубое шелковое платье и элегантную, отделанную перьями шляпку, лихо заломленную набок.

– Добрый день, капитан, – проворковала она глубоким волнующим голосом. – Я решила навестить вас в вашей таинственной берлоге.

Кеннет поднял глаза от работы, и его пульс учащенно забился, как у охотника при виде добычи: несмотря на то, что Лавиния была частой гостьей в доме Ситона, у него не было возможности поговорить с ней наедине.

– Не вижу ничего таинственного в том, что человек работает, леди Клэкстон.

Лавиния улыбнулась с уверенностью женщины, сознающей силу своей красоты.

– Значит, тайной окутаны вы сами, капитан, уж слишком выделяетесь на общем фоне. Вы словно тигр среди овечек. Вам больше подходит командовать армией или исследовать неоткрытые еще земли, а не сидеть здесь, отвечая на скучные письма.

– Иногда и тиграм приходится трудиться, – ответил Кеннет с небрежной улыбкой. – Для меня это тоже своего рода охота. Гораздо интереснее отвечать на письма самому, чем писать их под диктовку.

– Как прозаично. – Лавиния, покачивая бедрами, подплыла к столу. – Я предпочитаю думать о вас как об отважном воине, сменившем поле битвы на салоны искусства.

– Салоны? – Кеннет откинулся в кресле. – У вас необыкновенное воображение, миледи. Для многих эта комната – просто рабочий кабинет.

– Зовите меня, как и все, – Лавиния. – Красавица присела на край стола, и ее пышные юбки упали Кеннету на колени. – Я в любое время к вашим услугам, капитан. – Перегнувшись через стол, Лавиния провела пальцем по щеке Кеннета.

С первой встречи Лавиния посылала Уилдингу обнадеживающие улыбки, которые, однако, не обманывали его. Скорее всего, она связана любовными узами с сэром Энтони. И несмотря на то что его тело мгновенно откликнулось на недвусмысленный намек красавицы, он счел неразумным платить за новые сведения об убийстве собственным телом, хотя через постель можно многое сделать.

– Это будет фамильярностью с моей стороны, миледи, – ответил он, целуя ей руку. – Боюсь, сэр Энтони неправильно истолкует это и сочтет мое поведение дерзким.

– Он не будет возражать. Всем прекрасно известно, что Лавиния – потаскушка, – неожиданно в ее голосе послышалось самоуничижение. – Легко вскочив со стола, Лавиния сделала несколько шагов и встала под портретом леди Ситон. – Я прямая противоположность Элен. Энтони в свое время писал наш общий портрет, который назвал «Святая и грешница», ну и, естественно, я была грешницей.

– Неужели леди Ситон была такой уж святой?

– Ни больше ни меньше, чем все мы. Иногда великодушная, иногда эгоистичная; в меру умная, время от времени просто глупая. Временами с ней было очень трудно, но она была моей лучшей подругой, и я безумно скучаю по ней, почти так же сильно, как Энтони и Джордж.

– Какой Джордж?

– Джордж Хэмптон. Видите ли, Элен была его любовницей.

– Неужели это правда? – спросил Кеннет, стараясь скрыть удивление. – Или вы решили поразить меня?

– Сомневаюсь, что это легко сделать, капитан, – сухо ответила Лавиния. – Элен была благоразумной женщиной, однако это не мешало ей каждый год менять любовников, но только Джордж что-то для нее значил.

– Неужели у сэра Энтони никогда не возникало подозрений о связи жены с самым близким его другом? – продолжал расспрашивать капитан, радуясь открывшейся возможности.

– О да. Возможно, этот брак был не совсем обычным, но тем не менее он существовал. Энтони не возражал против Джорджа, зная, что тот никогда не обидит Элен. Она, в свою очередь, закрывала глаза на бурную жизнь мужа. Элен твердо верила, что только она занимает главенствующее место в жизни своего мужа, все остальные не имеют значения.

– Я слышал, после смерти жены у сэра Энтони были серьезные увлечения.

– Не верьте всему, что слышите, капитан. – Лавиния развязала ленточки шляпки и сняла ее с головы, рассыпав по плечам каскад золотых кудрей. – Мы с Энтони старые друзья, и мне бы стало известно о любом его увлечении.

В голосе Лавинии чувствовалась невысказанная обида. Наверное, эта женщина, несмотря на свою кажущуюся многоопытность, была в душе очень ранимой. Кеннету захотелось узнать, влюблена ли она в сэра Энтони, и он продолжил расспросы:

– Как по-вашему, сэр Энтони женится снова?

– Вот этого я не знаю, – ответила Лавиния после минутного колебания. – Он все еще не может прийти в себя после гибели жены.

– В ее смерти не было ничего подозрительного?

– Вне всякого сомнения, это был несчастный случай, – ответила Лавиния, наматывая перо шляпки на палец. – Хотя… – Она осеклась.

– Я слышал, что на месте падения леди Ситон были следы борьбы.

Лавиния бросила на него быстрый взгляд.

– Просто сломанные кусты и тянувшийся след. Возможно, когда Элен скользила вниз, она пыталась за что-то ухватиться.

Объяснение было вполне разумным, однако Лавиния заметно встревожилась.

– Когда разговор заходит о гибели леди Ситон, люди начинают уклоняться от ответов, – задумчиво произнес Кеннет. – Здесь витает какая-то тайна. А вдруг сэр Энтони или Джордж Хэмптон столкнули ее с обрыва?

– Вздор! Какая здесь может быть тайна? Смерть не страсть, о ней много не поговоришь.

Понимая, что ему больше ничего из нее не выудить, Кеннет решил оставить эту тему.

– Тогда поговорим о страсти. Почему бытует мнение, что художники ведут распутный образ жизни?

– Не более распутный, чем все светское общество. Просто они честнее. – Лавиния улыбнулась одной из своих самых очаровательных улыбок. – Сказать по правде, капитан, вы мне пришлись по нраву.

Кеннета внезапно потянуло к мягкому женскому телу с его соблазнительными округлостями, но, несмотря на уверенность Лавинии, он сомневался, что сэру Энтони понравится делить с кем-то любовницу, тем более с собственным секретарем.

– Это чувство взаимно, – ответил он, – но не думаю, что было бы разумно поддаваться ему.

– Хочу надеяться, что, общаясь с художниками, вы скоро перестанете разделять вещи на разумные и неразумные.

Лавиния подошла к Кеннету, обхватила его за шею рукой, затянутой в перчатку, и поцеловала. Целоваться она умела, и ее поцелуй красноречиво свидетельствовал о немалом опыте, но в нем не было той сладости, что в поцелуе с Ребеккой.

Краем глаза Кеннет заметил какое-то движение у двери и спустя минуту услышал холодный женский голос:

– Жаль прерывать эту нежную сцену, но у меня к вам дело.

Кеннет поднял голову и увидел стоявшую в дверях Ребекку. С копной непослушных ярко-рыжих волос она была похожа на взъерошенного маленького котенка.

Пока Кеннет невнятно бормотал извинения, Лавиния не спеша отстранилась и с интересом посмотрела сначала на Ребекку, затем на Кеннета.

– Здравствуй, дорогая. – Она снова оглядела обоих. – Как идет работа? Мой портрет, который ты написала, вызывает у всех восхищение. Со всех сторон на меня сыплются комплименты. Если бы ты позволила мне назвать твое имя, у тебя бы не было отбоя от заказчиков.

Лавиния улыбнулась и неторопливо направилась к двери.

Ребекка пропустила ее, затем вошла в кабинет, притворив за собой дверь.

– Мой отец предпочитает нанимать в секретари людей многосторонних, но вы превзошли все его ожидания.

– Если вы слышали наш разговор, то должны знать, что я старался уклониться от ее намеков.

– Но не от ее поцелуев.

– Не мог же я силой оттолкнуть леди.

– Хорошая трепка ей бы не помешала, – ехидно заметила Ребекка. – Лавиния ее давно заслуживает.

– Из разговора с леди Клэкстон я понял, что недозволенные поцелуи не редкость в этом доме. Она также упомянула о связи вашей матушки с Джорджем Хэмптоном.

Лицо Ребекки не выразило удивления, а лишь немного напряглось: скорее всего, ей было известно об этом романе.

– Я полагала, что не в ваших правилах опускаться до сплетен, капитан, – отрезала она.

– Я не сплетничаю, но мне приходится слышать самые разные разговоры. Вас расстраивало, что у ваших родителей… не совсем обычные для супругов отношения? – Спросил Кеннет после недолгого замешательства.

– Вы имеете в виду случайные связи, я полагаю? – Взгляд Ребекки скользнул по портрету матери и опять вернулся к окну. – Как могла я расстраиваться? Яблоко от яблони недалеко падает. Я погубила свою репутацию, когда мне было восемнадцать. Распутство у нас в крови.

– Я этому не верю, – с нежностью произнес Кеннет. – Неужели вы оставили родной дом только потому, что у вас перед глазами был пример ваших родителей? Наверное, вы искали любви?

– Незадолго до моего первого выезда в свет, – немного помолчав, начала Ребекка, – я познакомилась с молодым виконтом, который пришел к отцу заказывать портрет. Я приняла его ухаживания за серьезное чувство и согласилась покататься с ним в парке. Когда мы сделали небольшую остановку, он повел себя не лучшим образом. Я, конечно, сопротивлялась, и тогда он сказал, что уж коль скоро я выросла в богемной среде художников, то не имею права разыгрывать из себя мисс невинность.

– Думаю, вы дали ему достойный отпор.

– Я столкнула его в фонтан и убежала, проклиная незадачливого кавалера и отца за то, что распутная жизнь, которую он вел, запятнала и его дочь и теперь любой может оскорбить меня. Когда меня вывезли в свет, – продолжала Ребекка, с трудом произнося каждое слово, – я встретила Фредерика. Он вздыхал, писал мне стихи, говорил, что любит меня – все это бальзамом разливалось по моему разбитому сердцу. Моим родителям он не нравился, и, может, ничего бы и не случилось, не узнай я о связи матери и дяди Джорджа. И хотя я знала о любовных похождениях отца, известие о романе матери, которая, таким образом, недалеко ушла от своего супруга, потрясло меня. Через три дня я убежала. Я быстро поняла, что мои родители не ошибались, и что выходить замуж за Фредерика было бы большим заблуждением. Мне повезло, что я поняла это раньше, чем навеки связала с ним свою судьбу.

«Старшим Ситонам следовало бы лучше следить за своей дочерью и давать ей меньше свободы», – подумал про себя Кеннет, а вслух произнес:

– Преимущество либеральных родителей в том, что, несмотря на разразившийся скандал, они вас приняли обратно.

Ребекка кивнула.

– Единственное нравоучение, которое я получила, было относительно моего выбора; их совсем не волновала моя нравственность. По словам отца, у меня все-таки хватило ума не выходить замуж за этого бездельника, чему отец обрадовался, а мать выразила надежду, что впредь я не повторю такой ошибки. На этом все и закончилось.

– И ваша матушка оказалась права: вы больше не делали подобных ошибок.

– И не сделаю в будущем, – заключила Ребекка, давая понять, что разговор окончен. – Я пришла узнать, где рулоны холста, заказанные мною? Все мои запасы уже на исходе.

– Вчера я написал письмо поставщику и сегодня с утренней почтой получил от него ответ. Он извиняется за задержку и сообщает, что холсты будут доставлены не позже чем послезавтра. У вас ко мне есть еще вопросы?

– Нет. Это все. – Ребекка направилась к двери.

– Сегодняшний сеанс состоится или вы все еще на меня сердитесь? – спросил вдогонку Кеннет.

Ребекка окинула его ироничным взглядом.

– Отнюдь нет. Интрижка с такой роскошной женщиной, как Лавиния, не противоречит традициям байроновских героев. Это то, что нужно корсару.

Кеннет рассмеялся, и лицо Ребекки немного оживилось. Она выскользнула из комнаты. Улыбка мгновенно исчезла с лица Кеннета. Он стал размышлять над теми сведениями, которые ему удалось добыть. Элен Ситон, такая, какой она была представлена Лавинией, могла иметь нескольких врагов, а значит, возможных убийц. За легким отношением сэра Энтони к любовной связи его жены могла скрываться глубокая ревность и жажда мести. Возможно также, что Элен столкнула с обрыва загадочная любовница мужа, которая стремилась занять ее место. А если Элен решила порвать с Джорджем Хэмптоном, и тот из ревности убил ее? Не исключено, что здесь могли быть и другие любовники, но кто?

Страсть и корысть – это, пожалуй, самые веские причины для убийства, если, конечно, оно имело место. Кеннет разочарованно вздохнул. Чем дольше он пребывал в доме Ситона, тем меньше возможности узнать всю правду об Элен Ситон он находил, и, кроме того, ему все больше не нравилось его ложное положение. Втереться в доверие к Ребекке сродни предательству. Если она когда-нибудь об этом узнает…

От одной этой мысли ему стало не по себе.


Возвращаясь к себе в мастерскую, Ребекка мысленно ругала себя: ну почему, увидев Лавинию целующей Кеннета, она не закрыла дверь и не вернулась к себе? Неужели нельзя было прийти позже? Нет, ей непременно надо было нарушить их уединение. И чем это кончилось? Она чуть не сошла с ума от ревности, и, что хуже всего, эта ревность была написана на ее лице и не укрылась от их глаз. Какое право она имеет ревновать капитана? Он всего-навсего секретарь отца, а не ее поклонник. И потом, один поцелуй ровным счетом ничего не значит.

И тем не менее, несмотря на самые дружеские отношения с Лавинией, она бы с удовольствием выцарапала ей глаза. Ребекка вспыхнула, вспомнив подозрительный взгляд Лавинии. Неужели мадам догадалась о смятении в ее душе?

Чтобы немного успокоиться, Ребекка достала альбом и сделала несколько набросков портрета Лавинии, изобразив ее толстой, с лицом, покрытым морщинами. Гнев ее постепенно утих. Напомнив себе, что Кеннет не поощрял поведения Лавинии, Ребекка стала готовиться к очередному сеансу: она застелила диван персидским ковром, поставила рядом зеркало, в котором будет отражаться его профиль, и задумалась.

Кеннет придет сразу после ленча. Ребекка оглядела студию: работы невпроворот, но сейчас у нее ни к чему душа не лежит.

Взгляд Ребекки упал на портрет Дианы-охотницы. Тьфу ты! Она обещала подарить ему эту картину, заменив отвратительную мазню, висевшую в его комнате. Она сделает ему приятное и тем самым искупит свою неловкость в его кабинете. Ребекка нашла подходящую раму для «Дианы», отобрала еще две картины – одну с пейзажем Озерного края; на второй был изображен кот, с диким блеском в глазах подкрадывающийся к маленькой птичке.

Прихватив картины, Ребекка спустилась вниз и постучала в дверь комнаты Кеннета. Не получив ответа, она вошла. Увидев развешанные по стенам картины, Ребекка пришла в ужас. Да это просто оскорбление для человека с художественным вкусом! На месте Кеннета она давно бы выбросила их в окно.

Пытаясь повесить на стену портрет Дианы, Ребекка нечаянно задела подставку, на которой лежала какая-то папка. Папка упала, и из нее высыпались рисунки, устилая собой ковер. Ребекка поспешно нагнулась, чтобы собрать их.

Подняв первый рисунок и взглянув на него, она замерла. На нем была изображена сцена боя, выполненная пером и тушью. Солдаты, окутанные дымом сражения, шли в штыковую атаку; повсюду на земле лежали люди и лошади – мертвые или раненые.

Но что больше всего поразило Ребекку, так это фигура в самом центре картины. На тщательно выписанном темном заднем плане белым пятном выделялся силуэт человека, находящегося в агонии. Не вдаваясь в детали, художник сумел передать страдания человека, сраженного пулей, вошедшей в мягкую человеческую плоть. Ужас смерти и в то же время внутренний покой и готовность принять ее – все это можно было прочитать на его лице.

Ребекка села на пол, скрестив ноги, и начала просматривать рисунки. Выполненные углем и пастелью портреты, тщательно выписанные строения, множество акварелей с изображением различных пейзажей – все это было создано рукой талантливого художника. Рисунок с изображением сцены боя был единственным во всей коллекции.

На последнем рисунке была изображена пара: он и она нежно прильнули друг к другу. Здесь же было написано и название: «Ромео и Джульетта». И хотя мужчина и женщина были в средневековом одеянии, интуиция художника подсказывала Ребекке, что это современные влюбленные в их последнем объятии перед долгой разлукой, возможно, накануне войны.

Ребекка продолжала вглядываться в рисунок, когда дверь открылась и в комнату вошел Кеннет. Увидев ее он застыл на пороге, и лицо его стало мрачнее тучи. С шумом захлопнув дверь, Кеннет решительным шагом подошел к ней. Глаза его метали молнии.

– Что, черт возьми, вы здесь делаете?

Сжавшись от страха, Ребекка подняла голову.

– Это ваши рисунки? – спросила она. Кеннет нагнулся и выхватил у нее папку с рисунками.

– Какое вы имеете право рыться в моих вещах?

– Я не рылась, – возразила Ребекка. – Я случайно уронила папку, когда вешала картину. – Не понимая, почему он так разозлился, она снова повторила вопрос: – Это ваши работы?

Кеннет молчал, не зная, что ответить, затем кивнул.

Ребекка медленно поднялась с пола. Кеннет возвышался над ней, как гора. Он внушал ей страх, и она вдруг подумала, что не завидует тем французам, которые попадались ему под руку на полях сражений. Однако любопытство взяло верх.

– Почему вы скрывали, что вы художник?

– Я не художник, – отрезал Кеннет.

– Вы самый настоящий художник, – возразила Ребекка. – Никто бы не смог нарисовать такое, не имея опыта за душой. Почему вы делали из этого секрет? И почему вы ведете себя сейчас как разъяренный бык?

Кеннет глубоко втянул в себя воздух.

– Простите. Я не делаю секрета из своих рисунков, просто я дилетант, а не художник. С моей стороны было бы дерзостью показывать их вам или вашему отцу.

– Какая глупость! У вас есть дар. Неудивительно, что вы разбираетесь в живописи и этим покорили моего отца. Я с пеленок была окружена художниками и хорошо их знаю. Вы единственный, кто зарывает свой талант в землю.

– Я не художник! – закричал Кеннет, и, несмотря на злость, с какой были произнесены эти слова, в его голосе чувствовалась непонятная обида.

Сраженная его горячностью, Ребекка положила ему на плечи руки и почти силой усадила на кровать. Их глаза встретились.

– Что с вами, Кеннет? – спросила Ребекка, не снимая рук с его плеч. – Я вас не совсем понимаю.

Тело Кеннета напряглось, и он опустил глаза.

– Мой отец запрещал мне рисовать, – сказал он после долгого молчания, – и изо всех сил старался выбить из меня эту страсть. Он считал, что это занятие не подходит для его единственного сына.

– Однако вы не бросили рисовать.

– Я был не в силах. Страсть к рисованию сжигает меня внутренним огнем. На бумаге я могу передать то, чего не выразишь словами. Но мне все время приходилось скрывать от отца или уничтожать свои рисунки. Это вошло у меня в привычку.

– Как это больно.

Теперь Ребекке был понятен его гнев, когда он застал ее просматривающей папку. Ей захотелось поцеловать его, утешить, но она только осторожно погладила его по щеке и тут же отступила назад.

– Я бы сошла с ума, если бы мои родители запретили мне рисовать.

– Вам в жизни повезло: вы живете под одной крышей с самым известным живописцем Англии, – сказал Кеннет с печальной улыбкой. – В молодости я мечтал окончить Королевскую академию искусств и стать профессиональным художником. Время упущено. Я стал солдатом, а это никак не вяжется с искусством. Увидев в вашем доме столько прекрасных полотен, я вновь захотел попробовать себя, но это лишь жалкие потуги дилетанта.

– Вы художник, Кеннет, – с жаром возразила Ребекка. – Вы рисуете лучше многих профессиональных художников Лондона. Немного практики, и вы станете выдающимся художником.

– У меня есть навык в рисовании, и я делаю приличные акварели, – согласился Кеннет, – но этим искусством владеют все молодые леди и джентльмены. Мне уже тридцать три, и время, когда я смог бы выучиться на настоящего художника, прошло.

– Кого вы считаете настоящим художником? – спросила Ребекка, сгорая от любопытства.

– Того, кто не просто копирует предмет, но видит в нем то, что скрыто от глаз других; он как бы заглядывает внутрь, видит его потаенный смысл. Портрет вашего кота вызывает восхищение. Чувствуется, что он написан с большой любовью. Он хорош не только внешне, но вам удалось показать его дикую природу. Это не просто домашнее животное, а самый настоящий дикий зверь. В вашей Диане-охотнице чувствуется не только сила и гордость своим умением мастерски охотиться, но и ее одиночество, оторванность от других. В ней есть какая-то щемящая тоска, желание быть такой же, как и остальные женщины. Она немного напоминает мне вас.

Черт бы его побрал! Уж лучше бы он рассуждал о портрете кота и не лез к ней в душу. Будто не расслышав его последние высказывания о Диане, Ребекка заметила:

– Я просто нарисовала кота так, как я вижу его.

– У вас есть художественное чутье, поэтому вы и увидели его именно таким, а не другим. – Кеннет вплотную подошел к картине и еще раз внимательно изучил ее. – У вас неповторимый, присущий только вам взгляд на вещи. Я безошибочно узнал бы вашу манеру письма.

Высказывание Кеннета, что он в любой картине узнает ее руку, показалось Ребекке таким же откровенным, как поцелуй. Не желая больше продолжать разговор о себе, Ребекка взяла папку с его рисунками.

– Вы человек одаренный, – сказала она, взяв в руки портрет темноволосой испанской красавицы, выполненный пастелью. – Эта женщина не просто красива, но и самоотверженна. В ней чувствуется вызов. Пожалуй, она даже опасна.

По тому, как напряглось лицо Кеннета, Ребекка поняла, что она правильно угадала его замысел. Она взяла портрет сраженного пулей солдата.

– Если художника отличает особый дар видения, то он у вас есть. Вы точно выразили муки умирающего солдата.

– Это чистая случайность, – ответил Кеннет, пожав плечами. – Я написал его прошлой ночью под впечатлением от ваших слов. Помните, вы говорили, что всегда выплескиваете на холст все свои тревоги и печали? Я решил последовать вашему примеру и попытаться выпустить хотя бы часть демонов, терзающих меня.

Ребекка снова посмотрела на рисунок: если это один из демонов, и не самый худший, то какие же другие?

– Ну и как, это принесло облегчение? – спросила она.

– Определенно. Воспоминание первого боя терзало меня, иссушало мой мозг. Рисунок… – Кеннет смолк, подбирая нужное слово, – обуздал мою память. Все как бы отодвинулось, сделалось расплывчатым, туманным.

– Рисунок помогает мне также увидеть и понять то, чего не существует в действительности, – подхватила Ребекка, закрывая альбом. – Если вы не считаете себя художником, тогда что же вам мешает стать им?

– Я не умею пользоваться красками, – с улыбкой ответил Кеннет. – Никак иначе не передашь насыщенность цвета, точность форм. Я привык к рисунку углем и акварели, а это под силу каждому школяру.

– Что вам мешает научиться писать маслом? Это не такая уж большая наука. Акварель гораздо труднее, а вы овладели ею в совершенстве.

Кеннет с хмурым видом молчал; шрам на его щеке побелел и стал заметнее.

– Вы не верите в свои способности? – участливо спросила Ребекка.

– Мне… мне хотелось бы верить, что это возможно, – тихо ответил Кеннет, опуская глаза.

В его словах была какая-то застарелая боль, и Ребекка почувствовала, что судьба не щадила его. Зная, что жалость будет для него оскорбительна, она приняла бодрый вид и уверенно сказала:

– Я научу вас. Если вы избавитесь от неуверенности, что масло вам не по силам, дело быстро пойдет на лад. – Заметив протестующее движение Кеннета, Ребекка с металлом в голосе продолжила: – У вас в голове сплошная путаница. Откуда вам знать, кому быть, а кому не быть настоящим художником? Выбросьте из головы свои глупые представления. У вас есть талант, и вы должны гордиться им. – Ребекка направилась к двери, бросив через плечо: – Вы должны быть в мастерской в два часа.

Она медленно поднималась по лестнице, чувствуя неприятную пустоту. Ей было жаль Кеннета. Как это, наверное, страшно – любить искусство, живопись и видеть крах своей мечты. Она подумала о своей собственной жизни. Ей повезло, очень повезло. Конечно, сэр Энтони далеко не идеальный отец, но он всегда поощрял ее талант и относился к нему с уважением.

Интересно, как чувствует себя такой человек – с виду сильный и грозный воин, а душа у него тонкая, с обостренным чувством прекрасного, душа настоящего художника?

Ребекка открыла дверь и вошла в мастерскую с твердой уверенностью в том, что сделает из него живописца. Пусть она замучит его до смерти и костьми ляжет сама, но художником он будет.

Глава 11

Когда Ребекка ушла, Кеннет без сил опустился в кресло, дрожа как в лихорадке. Он чувствовал себя орехом, скорлупу которого разбили тяжелым молотком.

Она сказала, что у него есть талант, что он настоящий художник, а Ребекка Ситон принадлежала к тем людям, которые слов на ветер не бросают.

Сердце Кеннета бешено колотилось: а что, если она говорит правду? Может, действительно еще не все потеряно? Подсознательно он всегда считал, что писать маслом – это Божий дар и ему, простому смертному, никогда не овладеть им. Ребекка рассеяла его сомнения и прибавила ему немного уверенности в себе. Правда, большинство художников начинают писать маслом в совсем юном возрасте, а сама Ребекка научилась рисовать чуть ли не с пеленок. Но он горы свернет и, возможно, сумеет чего-то достичь, ведь у него есть чувство цвета и композиции.

Возможно… возможно, он станет настоящим живописцем. Конечно, не таким, как сэр Энтони и Ребекка, но достаточно приличным, чтобы удовлетворить свое честолюбие.

Надежда на новое будущее наполнила Кеннета самыми противоречивыми чувствами. Он ощущал себя юношей, которому все по плечу.

Внезапно Кеннет вспомнил, что привело его в дом Ситона: он появился здесь с целью выяснить обстоятельства загадочной смерти жены художника. Судьба распорядилась так, что дочь подозреваемого предложила ему осуществить мечту всей его жизни. Принять ее предложение, а самому в это время пытаться уничтожить человека, которого она любит больше всего на свете, – бесчестно, но, видит Бог, отказаться от столь заманчивого предложения выше его сил.

Кеннету впервые пришла в голову мысль расторгнуть договор с лордом Боуденом. Вне всякого сомнения, тот, придя в ярость, немедленно отнимет у него поместье, но с этим можно смириться ради исполнения самой заветной мечты. Он может продолжать работать секретарем сэра Энтони и все свободное время посвятить освоению техники живописи. Когда же он научится писать маслом, то сможет зарабатывать себе на жизнь, создавая портреты. Многие хотят иметь свои портреты, но не всем по карману заказывать их у сэра Энтони. Человек, привыкший к армейской жизни, сможет прожить без особой роскоши, а ведь ему не так уж много и надо.

А как же Бет? Он несет за нее ответственность. У него нет права строить свое счастье, забыв о сестре. Сам он может жить впроголодь, но Бет заслуживает другой участи.

Вспомнив о сестре и ее несчастной судьбе, Кеннет стиснул зубы. Нет, он не может позволить себе расторгнуть договор с лордом Боуденом, так же как и не может отказаться от предложения Ребекки давать ему уроки живописи. Придется оставить все как есть и уповать на Бога, что все сохранится в тайне. А потом выяснится полная невиновность сэра Энтони в гибели своей жены. Кеннет молил Бога об исполнении своих желаний, хотя надежды на это почти не было.

Прежде чем подняться в мастерскую Ребекки, Кеннет решил зайти в свой кабинет, чтобы покончить с делами. К своему удивлению, он застал там сэра Энтони, стоявшего перед портретом жены со стаканом в руках, в котором, как выяснилось позже, был бренди.

Увидев вошедшего Кеннета, сэр Энтони оторвал взгляд от портрета и задумчиво произнес:

– Сегодня исполнилось двадцать восемь лет с того дня, когда я впервые встретился с Элен.

Язык сэра Энтони слегка заплетался, и это наводило на мысль, что стакан с бренди в его руке был далеко не первым.

– Трудно поверить – ее больше нет с нами.

– Леди Ситон была настоящая красавица, – сказал Кеннет, притворяя за собой дверь. – Ваша дочь очень на нее похожа.

– Внешне – да, но у Ребекки мой характер. – На лице сэра Энтони появилась невеселая улыбка. – Я бы даже сказал, у нее характер моего старшего брата. Представляю, как разозлился бы Маркус, узнай он об этом.

– Я и не знал, что у вас есть брат, – сказал Кеннет в надежде выяснить причины семейной распри.

– Маркус – барон, и очень чопорный. Он не одобряет моей профессии. Он возражал против этого с самого начала. – Сэр Энтони сделал большой глоток бренди. – Он и мой отец были убеждены, что, став художником, я укорочу свой век и попаду прямо в царство теней. В тех редких случаях, когда наши дороги пересекались, они постоянно напоминали мне об этом.

Значит, не одна только семья Кеннета возражала против того, чтобы он стал художником. Однако у сэра Энтони в отличие от Уилдинга хватило упорства настоять на своем.

– Почему же ваш брат осуждает вас? – спросил он после минутного молчания.

– Для Маркуса стать художником – все равно что стать торговцем. Представляю, в какой ужас он пришел, когда пять лет назад мне присвоили дворянский титул. Это указывает на то, что к моей профессии относятся с должным уважением.

– Мне кажется, что таким художником, как вы, можно только гордиться. Вы прославили свою семью.

– К сожалению, это была не единственная причина для нашего разрыва. – Сэр Энтони снова посмотрел на портрет жены. – Элен была невестой Маркуса. Когда мы впервые встретились, то с первого взгляда влюбились друг в друга. Нас подхватило, словно ураганом. Элен, будучи человеком благородным, еще пыталась сопротивляться, а я даже и этого не делал. Я твердо знал, что мы будем вместе. Накануне свадьбы мы сбежали. Гретна-Грин[4] расположена недалеко отсюда, всего один день пути. Мы поженились, чтобы уже никто не посмел остановить нас.

– Представляю, в какую ярость пришел ваш брат.

– Маркус перестал со мной разговаривать и даже не разрешил прийти на похороны отца, прислав записку с сообщением, что мое присутствие нежелательно. – Сэр Энтони печально улыбнулся. – Я его отлично понимаю и ни в чем не виню. Лично я убил бы того человека, который бы попытался увести у меня Элен.

– Он любил ее? – спросил Кеннет, понимая всю бестактность своего вопроса.

– Думаю, здесь скорее была задета его гордость, а вовсе не сердце. Для Маркуса Элен была красивой, покладистой девушкой, из которой могла бы получиться хорошая жена. Он по-настоящему никогда и не знал ее. Брат быстро нашел ей замену. Не прошло и года, как он женился и без промедления произвел на свет двух сыновей, лишь бы лишить меня титула.

– А разве леди Ситон не была тихой и покладистой женщиной?

– Когда она злилась, то становилась просто фурией, но я не винил ее за это. У меня самого характер нелегкий. – Сэр Энтони грустно покачал головой. – Для него главное – честь и традиции. Может, это и верно, но невыносимо скучно.

– Похоже, вы с братом совершенно разные, – заметил Кеннет. – Думаю, вы не жалеете, что порвали с ним.

Художник задумчиво посмотрел в стакан, где осталось немного бренди.

– Он не так уж и плох. Когда я был мальчиком, то всегда восхищался им. Он джентльмен до мозга костей. Однако в семье не без урода, и этим уродом был я. Мой отец считал, что ему повезло: я родился вторым и не должен был унаследовать его титул.

Кеннет почувствовал симпатию к сэру Энтони. В своей семье он тоже был уродом, чем вызывал постоянное недовольство отца. Слава Богу, что у него с Бет были всегда хорошие отношения.

– По всей вероятности, отсутствие у вас титула не имело значения для леди Ситон, – сказал он.

– Ее это совершенно не беспокоило. – Взгляд сэра Энтони снова обратился к портрету жены. – Не знаю, что было бы со мной после смерти Элен, если бы не Ребекка. Она держалась стойко и была твердой как скала. Сильная, упорная, в любое время готовая прийти на помощь.

Вне всяких сомнений, человек, говорящий с такой любовью о своей жене, не мог стать ее убийцей. Если бы у Кеннета были веские доказательства его невиновности, он мог бы с честью выполнить задание лорда Боудена, сохранив при этом уважение Ребекки.

Сэр Энтони внезапно нахмурился.

– Разве вы не должны сейчас позировать Ребекке? – спросил он.

Кеннет посмотрел на часы.

– Да, сэр. Я спустился вниз, чтобы закончить кое-какую работу, но, думаю, дела могут подождать. – Кеннет направился к двери.

Он уже взялся за ручку; но в это время сэр Энтони заговорил снова:

– Она умерла, и, да простит меня Бог, в этом есть доля моей вины.

От неожиданности Кеннет вздрогнул. Он молча вышел из комнаты, чувствуя, как к горлу подступает комок. Если то, что сказал сэр Энтони, правда, то остается только уповать на Господа.


Ребекка вошла к себе в мастерскую, чувствуя необычайный прилив сил. После просмотра рисунков Кеннета всю усталость как рукой сняло. Рисунок с изображением умирающего на поле брани солдата говорил о недюжинных способностях художника, особенно если учесть, что он был самоучкой. Неудивительно, что она сразу потянулась к нему: под грубым солдатским обличьем пряталась нежная душа художника, родственная ее собственной душе. Возможно, общность их интересов положит начало крепкой дружбе.

Ребекка подошла к рабочему столу и начала смешивать краски, что она делала почти ежедневно и что стало для нее привычкой, не требующей особого внимания. Руки были заняты делом, а в голове роились вопросы. Только ли дружбы она хочет от Кеннета?

В голове мелькнула сумасшедшая мысль о возможном замужестве, но она быстро отогнала ее. Даже если Кеннет и заинтересуется ею, несмотря на ее изгнание из светского общества, она не сможет себе позволить лишиться свободы, которая нужна художнику как воздух. Эгоизм, без которого не может существовать художник, не сделает из нее добропорядочной жены.

Ребекка пришла к заключению, что любовная связь с Кеннетом, пожалуй, больше ей подойдет. В их среде к таким вещам относятся запросто, но они постараются вести себя осторожно, и никто об этом не узнает. Отца интересует только его искусство, и он не станет возражать, а возможно, и вовсе ничего не заметит.

Ребекка воспитывалась в семье, где придерживались свободных взглядов на любовь, но в то же время она видела, что любовь – дело непростое и нередко чреватое многими неприятностями. Вне всякого сомнения, добрейшая Лавиния научит ее избегать нежелательных последствий, но это еще не самое главное. Все имеет свое начало и конец, и любовь может скоро закончиться, а это принесет Ребекке только страдания. Несмотря на то что Кеннет находит ее привлекательной и они могли бы стать любовниками, все же лучше быть его наставницей живописи, чем никудышной любовницей. Они оба это прекрасно понимают.

Тяжело вздохнув, Ребекка продолжала смешивать краски. Все-таки дружба есть дружба, и она ни к чему не обязывает. А похотливые мысли – долой из головы.

Какое счастье, что она может помочь Кеннету стать настоящим художником! Ребекка закончила приготовление красок и встала. На ее лице сияла улыбка. Она все тщательно подготовила к приходу Кеннета.

Уилдинг вошел в мастерскую одетый в сапоги, бриджи и рубашку с распахнутым воротом, как того желала Ребекка. У девушки перехватило дыхание. Выражение его лица было сумрачным, что делало его настоящим пиратом, живущим по одним только ему известным законам. Ребекка молила Бога, чтобы он помог ей ухватить это сходство и передать его на холсте.

Пребывая в прекрасном расположении духа, она улыбнулась и шутливо заметила:

– Вам совсем не обязательно вести себя так, будто вас ведут на виселицу. – Ребекка вытерла руки. – А у меня для кого-то большой сюрприз.

– Наверное, попугай, который должен сидеть у меня на плече, – сухо заметил Кеннет.

Ребекка весело рассмеялась.

– Хорошая мысль, но думаю, что Грей-Гаст вполне его заменит. Следуйте за мной.

Они вышли из мастерской и направились по коридору в противоположный конец мансарды, минуя с десяток закрытых дверей, за которыми, по всей вероятности, жили слуги, пока не подошли к двери, расположенной в самом конце коридора. Ребекка открыла ее и отступила, предоставив Кеннету возможность войти первым.

Кеннет обвел взглядом комнату с единственным окном и незамысловатой мебелью, и его глаза остановились на стоявшем в самом центре мольберте, рядом с которым располагался шаткий сосновый стол, весь заставленный банками с масляными красками и кистями всех размеров. Ничего не понимая, капитан удивленно посмотрел на девушку.

– Если вы собираетесь серьезно заняться живописью, вам нужна мастерская, – объяснила Ребекка. – Думаю, эта комната, выходящая окном на север, вам подойдет. Если вам еще что-нибудь понадобится, вы всегда сможете взять это в моей мастерской. – Она протянула Кеннету тяжелый железный ключ. – Эта комната будет в полном вашем распоряжении.

Рука Кеннета дрожала, когда он принимал ключ.

– Я не заслуживаю такого внимания, – сказал он охрипшим от волнения голосом. – Почему вы так добры ко мне, Ребекка?

Вопрос был явно не риторическим, и Ребекка немного растерялась.

– Возможно, в знак благодарности судьбе за то, что она была ко мне более милостива, чем к вам, – ответила она, медленно подбирая слова. – Или, возможно, такую мастерскую я хотела бы иметь, если бы мне, как и вам, запрещали заниматься живописью.

– Я не заслуживаю этого, – снова повторил Кеннет, и в его глазах застыла боль. – Если бы вы только знали…

Наступило неловкое молчание, которое могло в любое мгновение обернуться вспышкой страсти. Ребекка старалась не смотреть на быстро пульсирующую жилку на шее Кеннета. Он был удивлен и взволнован. Он все еще не мог прийти в себя от королевского подарка. Впервые в жизни он увидел, что его мечту восприняли всерьез.

Что будет, если она сейчас шагнет ему навстречу и посмотрит в глаза?

Сжав кулаки, Ребекка с трудом отвела взгляд.

– После окончания сеанса позирования я дам вам первый урок. А сейчас не будем терять времени.

Чувство благодарности переполняло Кеннета, возвращавшегося за Ребеккой в ее мастерскую. Она усадила его на диван, попросив принять вчерашнюю позу, и приступила к работе, а Кеннет тем временем размышлял над своим невероятным везением: в какие-то считанные часы он получил хорошего наставника, студию и, возможно, друга, с которым можно поговорить о самом заветном. Все было бы чудесно, если бы не слова сэра Энтони о собственной вине в смерти жены. Наверное, не стоило оставлять последнюю фразу художника без внимания. Напрасно Кеннет ушел от попытки выведать как можно больше. Но с другой стороны, сэр Энтони – человек непредсказуемый и вряд ли бы стал вдаваться в подробности.

Окружение Ситонов исповедало свободу любви, и мотивов для преступления было предостаточно. Возможно, Джордж Хэмптон убедил Элен расстаться с мужем и переехать жить к нему, а сэр Энтони пришел в ярость и сгоряча совершил непоправимое. Возможно, сама Элен так и не смирилась с любовными похождениями мужа и, узнав о новом романе, покончила с собой. Не исключена и возможность, что загадочная любовница сэра Энтони решила убрать ненавистную соперницу, а сам художник, зная об этом, не сумел предотвратить преступления, а теперь испытывал муки совести.

Ну почему вся эта богема не может довольствоваться своими собственными женами?

– Ваш мрачный вид делает вас настоящим пиратом, – прервал размышления Кеннета голос Ребекки, – но все же постарайтесь расслабиться, иначе вы не выдержите и получаса.

Кеннет постарался отогнать невеселые мысли. Гораздо приятнее было думать о волосах Ребекки: небрежно заколотые на затылке, они в любой миг могли рассыпаться по плечам. Интересно, когда это случится? Можно было бы подумать и о ее бескорыстии, ведь она позаботилась о его собственной мастерской, но, к сожалению, радость омрачало чувство вины перед ней. Если бы только она знала, с чем он пришел в их дом!

Диван скрипнул под тяжестью кота, невесть откуда взявшегося. Гаст вальяжно развалился, уютно прижавшись к бедру капитана.

– Ваш кот – прирожденная модель для художника, – заметил Кеннет.

– Вы совершенно правы: он долго может оставаться в одной позе. – Нахмурив брови, Ребекка надела испачканный красками рабочий халат. – Мне еще никогда не приходилось учить кого-либо рисовать, и я просто не знаю, с чего начать. Как я вам уже говорила, живопись – это ремесло, которое требует определенных навыков. Это все равно что быть хорошим часовщиком или кузнецом, мастерски подковывающим лошадей. Человек, свободно владеющий кистью, может и не стать настоящим художником, а всю жизнь оставаться ремесленником. Здесь нужен особый талант. Талант плюс трудолюбие – залог успеха. Только талант может сделать из человека великого художника.

– Ваше объяснение уже чему-то научило меня, – заметил Кеннет. – Однако я ничего не знаю о работе маслом.

– Ну что ж, – Ребекка на мгновение задумалась. – Картины старых мастеров выполнены с особой тщательностью; они не жалели времени, нанося слой за слоем, чтобы добиться желаемого результата. Через прозрачный верхний слой вы можете различить все другие слои. Эффект потрясающий, но вся работа занимает много времени. Сейчас принято писать, сразу используя нужные цвета. Это гораздо быстрее, и если вы проигрываете в глубине изображения, то выигрываете во времени.

– Этим объясняется плодовитость вашего отца?

– Отчасти. Он человек очень собранный. Прежде чем приступить к работе, он смешивает краски, находя нужные полутона и световые эффекты. Он редко прерывает работу, чтобы подобрать подходящее сочетание. Я своими глазами видела, как он пишет изумительные портреты всего за один сеанс.

– Вы, наверное, во многом на него похожи? Ребекка кивнула и указала на свою овальную палитру.

– У каждого художника своя система наложения красок на палитру. Как правило, белая краска кладется ближе к вырезу для большого пальца, так как белый цвет используется чаще всего. Дальнейший подбор цветовых сочетаний у каждого свой. Я зачастую пользуюсь различными красителями и поэтому располагаю их по краям палитры. Затем я располагаю слой красок с различными оттенками в зависимости от того, что я в данный момент изображаю. Здесь у меня и светлые тона, и самые темные. Для пейзажей я использую целую гамму красок.

Кеннет внимательно изучил палитру, стараясь все запомнить. Во всем чувствовался разумный подход.

Ребекка повернулась к мольберту.

– Позже я объясню вам в деталях, как подготовить к работе холст, а сейчас просто хочу обратить ваше внимание на то, что начинать надо с грунтовки, которую вы накладываете на поверхность холста слой за слоем. От хорошей грунтовки зависит будущее картины. Обычно используется темно-коричневый цвет, придающий картине особый колорит. Я же использую более светлые тона, отчего картина становится ярче.

Нетерпеливым движением головы Ребекка откинула непокорный локон, упавший ей на глаза, тяжелый узел рассыпался, и роскошные волосы закрыли ее спину до самой талии. Зрелище было впечатляющим. Волосы переливались самыми разными оттенками от рыжевато-коричневого до красно-золотистого. У Кеннета дух захватило. В этом каскаде роскоши была такая притягательность, какую не часто встретишь даже в женском теле.

– Было бы величайшим преступлением подстригать такие волосы, как ваши, – заметил Кеннет, стараясь казаться безразличным, – они вам явно мешают, и боюсь, что вы когда-нибудь потеряете терпение и отрежете их.

– Отец не позволит мне сделать это. Каждый раз, когда он пишет кого-нибудь с длинными волосами, он использует меня в качестве модели. – Привычным небрежным жестом Ребекка ловко подхватила волосы, скрутила их в узел и закрепила его деревянной ручкой от кисти. Взяв палитру в левую руку, она заметила: – Холст уже загрунтован, и я набросала вчерне основные контуры фигуры. Теперь можно начать писать маслом.

Она окунула широкую кисть в краску и нанесла первый мазок, продолжая тем временем объяснять каждое свое движение. Кеннет жадно внимал, стараясь не пропустить ни слова, впитывая в себя все знания, обрушившиеся на него золотым дождем. Он отлично понимал, что ни одна школа Королевской академии искусств не даст ему таких глубоких знаний.

Ребекка говорила все медленнее и наконец совсем смолкла, сосредоточив все свое внимание на холсте. Кеннет ничего не имел против, она уже и так предостаточно рассказала ему.

Стараясь не менять позы, Кеннет внимательно наблюдал за работой Ребекки. Это было чрезвычайно увлекательное занятие. Несмотря на кажущуюся хрупкость, она обладала энергией и силой. Художник за работой. Возможно, ему когда-нибудь посчастливится написать портрет Ребекки.

Еще лучше было бы написать ее обнаженной, прикрытой лишь длинными, сверкающими, как расплавленное золото, волосами. За этой смелой мыслью потянулись и другие, и Кеннет постарался себе представить ее изящное тело и форму груди.

Внезапно волна страсти захватила его. Проклятие! Нельзя так распускаться, иначе он выдаст себя с головой. Усилием воли Кеннет оторвал взгляд от Ребекки и стал думать о милом его сердцу Саттертоне. Скоро наступит пора сева. Надо написать Джеку Дэвидсону и выяснить, что он собирается сеять. А ему самому пора занять место в парламенте, хотя вряд ли это удастся в ближайшее время – конца его расследованию все еще не видно. Интересно, продержатся ли волосы Ребекки, скрепленные ручкой кисти, до конца сеанса?

Мысли Кеннета беспорядочно перескакивали с одного предмета на другой. Постепенно его тело деревенело, сидеть становилось все труднее. Наконец он не выдержал.

– Пора делать перерыв, – сказал он, поднимаясь и расправляя затекшие руки. Как незаметно пролетел час, а возможно, и два. – Неужели вы никогда не устаете?

Ребекка недоуменно взглянула на него, словно очнувшись от глубокого сна.

– Устаю, но спохватываюсь слишком поздно.

– Грей-Гаст в лучшем положении, чем я. Он даже усами не пошевелил. – Кеннет подошел к камину и повесил над огнем чайник, затем, потирая затекшую шею, шагнул к мольберту. – Можно взглянуть на вашу работу?

– Я не люблю, чтобы смотрели мои незаконченные картины, – ответила Ребекка и повернула мольберт к стене. – Продолжим наш первый урок.

Пока они пили чай, Ребекка рассказывала Кеннету о натягивании холста, его размерах, грунтовке и лакировке, о нанесении первого слоя масла и лессировке[5]. Наконец она отставила чашку и поднялась.

– Хватит разговоров на сегодня. Если меня не остановить, я могу говорить до бесконечности.

Ребекка указала Кеннету на сундук, стоявший у стены.

– Достаньте оттуда несколько предметов и составьте из них натюрморт.

Кеннет открыл сундук и, повинуясь Ребекке, вытащил из него изящный кубок, гипсовый слепок головы античного героя и еще с полдюжины других предметов. Он расположил все предметы на маленьком столике, покрытом темным бархатом.

Ребекка одобрительно кивнула и поставила у стола небольшой мольберт.

– Я заранее приготовила холсты с разной грунтовкой, чтобы вы могли попробовать свои силы.

Она взяла в руки кисть и торжественно протянула ее Кеннету.

– Пора попытаться нанести первый мазок на холст, – сказала она, подбадривая Кеннета улыбкой.

Когда-то ему, новоиспеченному солдату, вот так же протянули ружье. С ним он прошел длинную и трудную дорогу войны. Куда приведет его это орудие труда, которое Ребекка с улыбкой протягивала ему?

С замиранием сердца Кеннет взял кисть из рук девушки.

Глава 12

Пустынная тропа вилась между высокими деревьями, исчезая в туманной дали. С криком «Вперед!» Кеннет отпустил поводья. Лошадь понеслась во весь опор.

На какое-то мгновение Кеннет забыл обо всем на свете, и радостное возбуждение охватило его: добрый конь под седлом, свист холодного ветра в ушах и счастливая бездумность. Он пришел в себя, когда осадил лошадь и повернул обратно к дому Ситона.

Обычно прогулка верхом на лошади сэра Энтони доставляла ему удовольствие и заряжала бодростью на целый день. Сегодня этого не произошло. Вчерашний урок не выходил у него из головы, на сердце скребли кошки. Ничего путного у него не вышло. Писать маслом оказалось труднее, чем он предполагал. Краски были тягучими, густыми и с трудом ложились на холст, не давая желаемого результата. То ли дело акварель, к которой он так привык!

И хотя Кеннет никогда не считал себя талантливым художником, похвалы его боевых друзей были ему приятны; он даже привык к ним, и сейчас ему не хватало этой поддержки. Барбара Мельбурн и Энн Моубри с восторгом отзывались об акварельных портретах родных, которые он написал. Правда, в душе Уилдинг сознавал, что они переоценивают его способности, но это искреннее восхищение было ему необходимо.

Однако рядом с Ребеккой он чувствовал себя полным ничтожеством и не мог отделаться от мысли, что все его попытки напрасны. Ребекка сделала все, что могла; в ее дельных замечаниях не было и тени насмешки. И тем не менее он едва сдерживал себя, чтобы не отшвырнуть мольберт. Теперь он отлично понимал сэра Энтони, когда тот в случае неудачи начинал злиться и запускал в стену все, что попадалось под руку.

Не лучше обстояли дела и вечером, когда он, поднявшись в свою новую мастерскую, предпринял еще одну попытку написать натюрморт, надеясь, что спокойная обстановка и полное уединение помогут ему лучше справиться с задачей, но, увы, ничего из этого не вышло; он даже не сумел как следует изобразить кубок, который получился плоским, неестественным. Кеннету стало стыдно за свою мазню, и он соскреб краску с холста, чтобы никто не видел его провала.

Кеннет постарался успокоиться, убеждая себя, что это только начало, он получил всего один урок и в дальнейшем все наладится. Но одна мысль не давала ему покоя: нельзя стать художником, обладая таким скромным даром.

Вернувшись домой, Кеннет спешился и отвел гнедую кобылу в конюшню. Он обтирал взмыленную лошадь, когда из своей каморки на чердаке появился Хелпс, кучер и грум, с глиняной трубкой в зубах. Кивнув Кеннету, он прислонился к двери конюшни и стал обозревать двор.

Хелпс был единственным слугой, жившим в доме Ситона с давнего времени. Угрюмый и неразговорчивый, он был плохим помощником Кеннету в деле добывания сведений, но Уилдингу доставляло удовольствие общаться с ним. Закончив обтирать лошадь, он подошел к кучеру.

– Сегодня на редкость холодно, – сказал он. – С трудом верится, что весна не за горами.

– Весна еще не скоро, – Хелпс выпустил струю дыма и снова затянулся. – Не могу дождаться, когда мы переедем из Лондона в Озерный край.

– А когда вы обычно туда переезжаете?

– Ровно через две недели после начала выставки в Королевской академии искусств, – ответил Хелпс, выпуская кольца дыма в морозный воздух.

Выставка обычно начиналась в первый понедельник мая, значит, переезд приходился на середину месяца. «Впереди еще целых два месяца, – подумал Кеннет, – и кто знает, что может случиться за этот срок?»

– Мисс Ситон охотно покидает Лондон? – как бы невзначай спросил он.

– Еще бы! Сельский воздух ей только на пользу. В городе она из дома даже носа не высовывает.

Хелпс был совершенно прав: Кеннет не раз предлагал Ребекке прогуляться, но она категорически отказывалась.

Кучер был сегодня на редкость разговорчив. Кеннет решил расспросить его.

– Я слышал, – сказал он, – друзья сэра Энтони тоже выезжают на Озера.

– Что правда, то правда. Леди Клэкстон, лорд Фрейзер, да и другие владеют поместьями, расположенными недалеко от Рэйвенсбека. – Хелпс скорчил гримасу. – Можно подумать, что они не надоели нам в Лондоне.

– Джордж Хэмптон тоже проводит там лето, не так ли?

– Он не может бросить надолго свое издательство и поэтому приезжает всего на несколько недель, – разъяснил Хелпс. – Как правило, в августе.

Итак, Джордж Хэмптон был там, когда Элен погибла. Как ее любовник, он мог входить в числе подозреваемых.

– Я слышал, именно Джордж обнаружил тело погибшей.

Хелпс молча сосал трубку.

– Правильно слышали, – наконец сказал он. – Ужасный был день. Просто ужасный.

– Должно быть, ее смерть потрясла всех, – заметил Кеннет.

– Может, и не всех, – загадочно ответил кучер. Вздрогнув, Кеннет пристально посмотрел на Хелпса.

– Неужели такое могло случиться? Наверное, эта трагедия никого не оставила равнодушным.

– Выходит, могло. Но я и не удивлен.

Кеннет решил не отступать и с помощью Хелпса докопаться до истины:

– Я слышал, мистер Хэмптон и леди Ситон были… были в близких отношениях.

Хелпс пнул ногой камень.

– В слишком близких. Сэру Энтони следовало бы хорошенько отстегать его кнутом, так нет: он продолжал считать его лучшим другом, так же как и сейчас. Позор да и только. Все они хороши.

– Я тоже не понимаю таких вещей, – согласился Кеннет. – А что лорд Фрейзер? Мне кажется, что он большой любитель женщин.

– Еще бы. Ему доставляет особое удовольствие уводить их из-под носа у сэра Энтони. – Губы кучера скривились в брезгливой улыбке. – Но это не заботит сэра Энтони. У него в голове более серьезные вещи.

Значит, между двумя приятелями существует скрытое соперничество. Возможно, то же самое происходит и с Хэмптоном. Странно, как может сэр Энтони считать их лучшими друзьями. Кеннету не терпелось задать Хелпсу еще кое-какие вопросы, но он сдержался. Главное – знать меру и не навлечь на себя подозрений. Именно это он хорошо усвоил из своего опыта разведчика.

Кеннет перевел разговор на лошадей, затем извинился и направился к дому. Для него было важным узнать мнение Хелпса о семейной трагедии. Интересно, почему смерть леди Ситон нисколько не удивила его? Возможно, Элен принадлежала к тому типу женщин, которым не суждено было дожить до глубокой старости. Кеннету приходилось встречаться с такими людьми, на них как бы лежала печать смерти. На войне они часто становились героями. Возможно, они сознавали, что их срок жизни ограничен, и торопились жить, чтобы взять от нее как можно больше.

Именно к таким людям принадлежала и Мария. Кеннет всегда чувствовал, что ее время ограничено, поэтому и их любовь была такой страстной, но с налетом горечи.

Приняв ванну и переодевшись к завтраку, Кеннет спустился вниз. К его великому удивлению, Ребекка уже сидела в столовой и, зевая, прихлебывала кофе. У нее были заспанные глаза, а чудесные волосы она небрежно перехватила на затылке зеленой ленточкой. Ее беззащитный вид тронул Кеннета, и его настроение мгновенно улучшилось.

– Доброе утро, – сказал он. – Вы сегодня ранняя пташка.

– Не по своей охоте. – Ребекка страдальчески посмотрела на Кеннета. Ненавижу людей, которые вскакивают с постели, чуть только забрезжит рассвет.

– Уже давно рассвело, – ответил с улыбкой Кеннет. – Вы даже не представляете себе, как хорошо в парке, когда первые лучи солнца пробиваются сквозь туман.

– Вот и нарисуйте это, – ответила Ребекка, намазывая на тост мармелад. – По вашей картине я узнаю, что такое рассвет.

Взяв тарелку, Кеннет подошел к буфету и положил на нее яйца и несколько устриц.

– Это жестоко с вашей стороны, – заметил он. – Вы прекрасно знаете, что у меня ничего не получится.

– Придет время, и все получится.

Кеннет поставил на стол тарелку, налил себе кофе и сел.

– Я никогда не отличался большим терпением, – заметил он.

– Вот уж не подумала бы, – сухо ответила Ребекка.

– Когда вы сердитесь, то похожи на взъерошенного золотистого котенка.

В глазах Ребекки мелькнула улыбка.

– Мои волосы не золотистые, а скорее, темно-рыжие.

– И очень красивые. Кстати, ваш отец попросил меня встретиться с его адвокатом, поэтому я не смогу позировать вам раньше трех.

Кеннет с удовольствием приступил к еде. Когда тарелка была пуста, он с улыбкой посмотрел на Ребекку и сказал:

– В парке действительно было чудесно. Жаль, что вы совсем не выходите из дома. Хотите, пойдем сегодня в Британский музей посмотреть элгиновские мраморы[6]?

– Нет! – резко ответила Ребекка. – У меня нет ни малейшего желания ходить по Лондону в чьем-либо сопровождении, словно я школьница.

– Но вы совсем зачахнете без свежего воздуха и солнца.

– И то, и другое отсутствуют в мартовском Лондоне.

Кеннет решил не сдаваться:

– Я знаю, вы загружены работой, но все же вам надо хоть изредка выходить на улицу. Лондон – величайшая столица мира, а вы живете в нем затворницей.

– Я много гуляю летом, – ответила Ребекка, потупившись. – В Лондоне слишком грязно и шумно.

– Именно в этом кроется причина или вы себя чувствуете отверженной?

Ребекка молча крошила хлеб.

– Конечно, я могу появляться там, где никто не знает меня, – заговорила она наконец. – Совсем другое дело – такие места, как парки или выставки элгиновских мраморов, где собирается чуть ли не все общество. Может, это глупо с моей стороны, но там я чувствую себя неуютно.

Кеннет нахмурился.

– Прошло почти десять лет со дня вашего тайного бегства. Мне кажется, что все уже забыли об этой старой истории.

– Вы недооцениваете общество. Оно считает себя непорочным, и мой поступок вызвал в нем справедливое негодование. Полгода назад я случайно встретилась с моей бывшей школьной учительницей. Сказать по правде, встреча была не из приятных. Она ничего не забыла и недвусмысленно дала мне это понять. Встреча произошла как раз в Британском музее.

– Мне кажется, положение в обществе вашего отца дает вам надежную защиту.

– Он известный художник, заслуги которого признаны королем. А кто я? Старая дева, погубившая свою репутацию. Мне нет места в приличном обществе. Я принадлежу совсем к другой среде. Мой мир – это артистические круги. – Ребекка внимательно посмотрела на Кеннета. – Мне кажется, что, когда вы ушли в армию простым солдатом, общество тоже подвергло вас гонениям. Или этого не случилось в силу вашего благородного происхождения?

Кеннет усмехнулся.

– Из чистого упрямства я даже не пытался убедить офицеров, что я один из них. Я был достаточно образован, но многие презирали меня, считая вульгарным. Другие же относились ко мне с должным уважением из-за моего опыта. – Кеннет вспомнил Майкла Кеннана. – Были и такие, которые принимали меня таким, какой я есть на самом деле. С ними я очень подружился.

Ребекка вздохнула.

– Наверное, у вас больше мужества, чем у меня. Я предпочитаю избегать светское общество, а не бросать ему вызов.

Возможно, на войне, которая явилась для всех тяжелым испытанием, было гораздо проще пренебрегать мнением общества, чем в мирной жизни, где большинство людей уважало традиции и считало правила незыблемыми. Однако Кеннету был известен снобизм многих, и он хорошо понимал Ребекку.

Если бы он занял то положение в обществе, которое заслуживал по праву происхождения, то наверняка смог бы помочь и Ребекке, и Бет. Если Ребекка начнет выезжать в свет, она найдет там друзей и забудет о прошлом. Ее жизнь станет более яркой и насыщенной.

Когда Майкл и Катарина приедут в Лондон, они, вне всякого сомнения, не откажутся принять у себя Ребекку. Обе женщины смогли бы найти общий язык. Но эта мысль исчезла так же быстро, как и появилась. Пока он будет работать секретарем сэра Энтони, вряд ли ему удастся воплотить свои мечты в жизнь. Будь проклято его теперешнее положение! И как он только мог увязнуть в таком обмане!

Но есть и другой путь восстановления Ребекки в глазах общества.

– Вы сможете вернуть себе положение в обществе, устроив выставку своих картин, – сказал Кеннет. – Анжелика Кауфман – очень уважаемая художница и принята везде, несмотря на то что за ней тянется целый шлейф скандалов.

Лицо Ребекки стало напряженным.

– У меня нет ни малейшего желания выставлять свои картины.

– Пошлите хотя бы несколько из них на предстоящую выставку, – не сдавался Кеннет. – У вас с десяток чудесных картин, которые украсят любую выставку.

Ребекка отшвырнула салфетку и поднялась из-за стола. Глаза ее сверкали от гнева.

– Вы меня совсем не слушаете, капитан. Я же сказала, что меня это не интересует. – Резко повернувшись, Ребекка направилась к двери.

Кеннет с сожалением проводил ее глазами. Очень жаль, что она замкнулась в своем собственном мирке. Он должен во что бы то ни стало помочь ей. Направляясь в кабинет, где его ждали дела, Кеннет размышлял о своем отношении к Ребекке. Он страстно хотел помочь молодой женщине. Вряд ли здесь просто благодарность за ее уроки. Двусмысленность положения не давала ему покоя ни на минуту. Своим присутствием в доме он оскорбляет отца и дочь. То, что они не подозревают о его истинной цели, не меняет сути дела.


Ребекка вбежала в мастерскую, с шумом захлопнув дверь. Ей следовало бы позавтракать у себя в комнате, как она это обычно делала. Встреча с самонадеянным, упрямым мужланом – отнюдь не лучшее начало дня. Теперь все пойдет вверх тормашками.

Но если положить руку на сердце, то не так уж он не прав, черт бы его побрал! Ребекка схватила с дивана подушку и запустила ею в стену. Как спокойно она жила пока он не появился в их доме! У нее была ее работа… было…

Да ничего у нее не было!

У нее нет никакого жизненного опыта. Чему она может научиться от друзей отца? После неудавшегося романа она стала избегать людей, стыдилась себя и с головой ушла в работу, довольствуясь лишь обществом родителей.

После смерти Элен Ситон что-то надломилось в ее дочери.

Ребекка подошла к столу и вынула из ящика кольцо, принадлежавшее матери. Повертев его в руках, она вздохнула и положила обратно. Она опустошена и разбита, как это треснувшее кольцо, и тому служит доказательством ее работа. Со дня смерти матери она не написала ничего значительного. Картины, которые привели Кеннета в такой восторг, были написаны задолго до ее гибели.

Конечно, она много работала, особенно в последние месяцы, и все ее картины безупречны по технике письма. Многие считают их великолепными, но в них отсутствует душа. Вот почему она не может позволить себе выставлять их в Королевской академии искусств. Выставлять же старые картины – просто несерьезно, особенно если она знает, что способна на большее.

С тяжелым вздохом Ребекка опустилась на диван, откинувшись на спинку, покрытую персидским ковром, который, как ей казалось, все еще хранил тепло Кеннета. Она спиной ощущала его присутствие.

Портрет Кеннета был первой серьезной работой, которая по-настоящему увлекла Ребекку после смерти матери. Возможно, работая над ним, она зарядится его жизнелюбивой энергией.

Еще одна мысль промелькнула в голове у Ребекки, от которой ее сердце заныло. Она обязана написать еще одну картину, а для этого ей понадобится собрать все свое мужество.

Набравшись храбрости, Ребекка открыла альбом и начала рисовать падающую с обрыва женщину.


Кеннет встретился с адвокатом сэра Энтони и обсудил финансовые проблемы. Воспользовавшись случаем, он попытался расспросить стряпчего о смерти Элен, но не узнал ничего нового, что нисколько его не удивило: желающих вдаваться в подробности не было.

Несмотря на моросящий дождь, Кеннет решил идти к дому Ситона пешком и по дороге заглянуть на почту. Его ждало там письмо от Джека Дэвидсона. Джек писал о своих фермерских планах, сопровождая слова цифрами. Кеннет быстро прикинул в уме, сколько у него денег, и решил, что их достаточно, лишь бы не случилось ничего непредвиденного. Да поможет им Бог!

Кеннет дочитал письмо. В конце Джек писал:

«Кеннет, не знаю как и благодарить тебя за то, что ты пригласил меня в Саттертон. За время, проведенное в Пиренеях, а затем, скитаясь по госпиталям после Ватерлоо, я совершенно забыл, какое это удовольствие – жить поближе к земле. Не могу припомнить, чтобы я испытывал такое наслаждение от общества настоящей английской леди. Твоя сестра – само очарование. Она очень добра ко мне и стала для меня настоящим другом».

Следующее предложение было зачеркнуто. Дальше шло:

«Не знаю, как ты отнесешься к моему ухаживанию за мисс Уилдинг, но хочу тебе сказать, что у меня самые серьезные намерения, и недалек тот день, когда я попрошу ее руки. Сообщаю тебе об этом заранее, чтобы ты мог все хорошенько обдумать.

С глубоким уважением, Джек Дэвидсон».

Пряча письмо в карман, Кеннет улыбался. Из писем Бет он уже знал, что она неравнодушна к Джеку. Они будут прекрасной парой.

Однако по мере приближения к дому лицо Кеннета мрачнело. Приглашая друга в имение, он предполагал, что они с Бет отлично поладят, однако в его планы не входило сватовство, и он совсем не рассчитывал на успех. Сейчас он испытывал противоречивые чувства. Он ничего не имел против их брака; лучшего мужа для сестры трудно и пожелать, но где они раздобудут средства к существованию? Сейчас Бет и Джек целиком и полностью зависели от него самого. Если Саттертон будет потерян, Джеку придется искать работу. Пройдут годы, прежде чем он сможет содержать жену. А это значит, что он, Кеннет, не имеет права расторгать договор с лордом Боуденом и обязан продолжать расследование убийства. Однако следует удвоить осторожность, чтобы никто не догадался о его намерениях.

В подавленном настроении, причиной которого были тяжелые думы и мерзкая погода, Кеннет вернулся домой. Скинув мокрый плащ и шляпу, он прошел в мастерскую сэра Энтони, чтобы доложить о проделанной работе.

Здесь его встретила веселая компания и радостный смех. Кеннет как завороженный застыл в дверях. Из расписания сэра Энтони он знал, что у того запланирована встреча с двумя знатными особами и их женами, чей групповой портрет он собирался писать. Однако для него было неожиданностью, что обе леди – близнецы и как две капли воды похожи друг на друга. Сэр Энтони разместил дам вполоборота друг от друга, словно одна была зеркальным отражением другой. Их мужья, один блондин, а второй темноволосый, стояли по обе стороны, как бы обрамляя своих жен.

Кеннет был поражен тем, как прекрасно удалось художнику, правильно сгруппировав людей, подчеркнуть их родство. Близнецы, так похожие друг на друга, держались поближе к своим знатным мужьям. А мужчины были не только друзьями, но и родственниками.

Пока Кеннет разглядывал группу, сэр Энтони оторвался от работы и, посмотрев на секретаря, сказал капризным голосом:

– Когда вы будете заносить увиденное в свой дневник, не забудьте отметить, что графини Стратмор и Маркленд чрезвычайно похожи.

– Вы нашли блестящее решение, сэр.

– Особенно если принять во внимание, что я собираюсь написать два портрета, по одному для каждого дома. – Сэр Энтони внимательно посмотрел на своих высокопоставленных натурщиков. – Мне придется несколько изменить их расположение на другом портрете.

– Только не переборщите с нашим сходством, – прощебетала одна из графинь.

– Что хорошо, то хорошо, и с этим нельзя переборщить, – сказал темноволосый, с нежной улыбкой глядя на свою жену. – Особенно когда речь идет о красивых женщинах.

Его слова вызвали веселый смех у собравшейся компании, которая пришла, чтобы поддержать своих друзей. Эти люди умели превращать серый день в веселый праздник.

Отдав распоряжение прислуге принести гостям освежающие напитки, Кеннет направился к себе в комнату, чтобы переодеться в костюм корсара и позировать Ребекке. Он уже занес ногу над ступенькой, когда его внимание привлекла картина, висящая в холле, которую он не замечал раньше.

Это было изображение классического сюжета, а именно смерти Сократа. Греческий философ, окруженный своими потрясенными учениками, подносил ко рту кубок с ядом, от которого он погибнет. Картина была ни хорошей, ни плохой. Технически все было выполнено грамотно, однако в позах изображенных на картине людей чувствовалось неестественное напряжение; ни в композиции, ни в цвете не было ничего выдающегося. Одним словом, в картине не чувствовалось души художника.

Кеннет сказал себе, что ему не удалась бы даже такая картина. Он уже поднимался по лестнице, когда услышал за спиной мужской голос.

– Как вам нравится Сократ, капитан?

Кеннет резко обернулся и увидел перед собой друга сэра Энтони – лорда Фрейзера, который, по всей вероятности, только что вошел.

– Картина весьма впечатляет, милорд. Это ваша работа?

С довольным видом Фрейзер снял шляпу и стряхнул на пол капли дождя.

– Я написал ее лет пять назад. После того как я выставил ее в Академии, на меня посыпались заказы, от которых я, естественно, отказался. Я джентльмен, а не торговец. Так как сэру Энтони понравилась моя картина, я подарил ее ему.

«Сэр Энтони выразил свое восхищение только из вежливости, – подумал Кеннет. – Просто ему не хотелось огорчать друга. Картина ничем не примечательна».

Оставив свое мнение при себе, Кеннет продолжал:

– Конечно, я наслышан о вас, но вашу работу вижу впервые. Это для меня большая честь. Насколько мне известно, у вас много картин на исторические темы.

– Конечно. Только они заслуживают внимания серьезного художника. Вы знакомы с работами сэра Джозефа Рейнолдса о манере письма великих художников? Там он прекрасно говорит о влиянии живописи на развитие человечества. – Фрейзер поджал тонкие губы. – Жаль, что Энтони приходится писать портреты, чтобы зарабатывать себе на жизнь. Будь у него время, лучшего художника на исторические темы трудно было бы сыскать.

Хелпс, кучер, совершенно точно подметил неискренность лорда Фрейзера. Несмотря на то, что они с сэром Энтони были добрыми приятелями, по всему чувствовалось, что Фрейзеру не дают покоя лавры его друга.

– Не знаю, как насчет исторических полотен, но его портреты просто великолепны, – сказал Кеннет. – Особенно портрет леди Ситон, который висит в его кабинете.

– Я помню день, когда он начал писать этот портрет, – заметил Фрейзер с отрешенным видом. – Тогда мы устроили пикник на лужайке недалеко от Рэйвенсбека. После того как мы распили бутылку шампанского, Энтони сказал Элен, что она выглядит великолепно и ему бы хотелось увековечить ее на полотне. Он немедленно отправился домой за холстом и красками, сказав, что боится упустить прекрасное освещение. Мы тогда еще посмеялись над ним, решив, что только чудак сможет работать на открытом воздухе, когда в мастерской гораздо лучшие условия. Однако портрет получился великолепным. – Фрейзер сокрушенно покачал головой. – Не прошло и нескольких недель, как Элен погибла. Острая боль пронзает мне сердце, когда я вспоминаю слова Энтони о том, что он хочет увековечить Элен.

– Вы были в Озерном краю, когда с леди Ситон случилось несчастье?

– Да. Элен и Энтони должны были обедать у меня в тот день. – Лицо Фрейзера приняло обеспокоенное выражение. – После смерти Элен Энтони стал писать гораздо хуже. Боюсь, ему никогда не оправиться от этой потери.

– Вы так считаете? – с простодушным видом осведомился Кеннет. – Мне кажется, что новая серия «Ватерлоо» ничуть не хуже его прежних картин.

– Конечно, они написаны мастерски, – ответил Фрейзер с надменным видом, – но если бы вы были художником, то увидели бы все их недостатки. В них нет прежней выразительности.

Кеннет сделал вид, что проницательность Фрейзера произвела на него большое впечатление.

– Если горе так повлияло на работу сэра Энтони, то это трагедия вдвойне, – сказал он.

– Мне кажется, здесь больше, чем горе, – в раздумье сказал Фрейзер, как бы разговаривая сам с собой. – Это скорее похоже… на чувство вины.

Кеннет так и впился глазами в лицо собеседника.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил он.

– Ничего особенного. – Лицо Фрейзера опять приняло бесстрастное выражение. – Мне не следовало этого говорить. – Наклонив голову, он щелчком сбил невидимую пушинку со своего рукава. – Сэр Энтони освободился? Я заехал за ним, чтобы вместе отправиться в галерею Тернера.

– Он трудится над портретом, но мне кажется, вы можете навестить его в мастерской.

– В этом нет нужды. – Фрейзер водрузил на голову мокрую от дождя шляпу. – Просто скажите ему, что я заезжал. Мы увидимся с ним вечером в клубе.

Фрейзер уехал, а Кеннет еще долго размышлял над его словами, стараясь понять, чем они были вызваны. Даже несмотря на зависть Фрейзера к другу, слова вырвались у него непроизвольно и были искренни. Не потому ли лорд Фрейзер так быстро пошел на попятную?

Друзья художника относились к нему с восхитительной снисходительностью, но тогда, по всей вероятности, они были отнюдь не лояльны к Элен Ситон.

Глава 13

Так случилось, что в тот момент, когда Кеннет подходил к дому, Ребекка стояла у окна. Она не собиралась за ним наблюдать, но, увидев капитана, очень обрадовалась: через несколько минут он поднимется к ней в мастерскую. Рисунок падающей с обрыва женщины истощил ее последние силы, и сейчас ей как никогда была необходима чья-либо поддержка.

Кеннет все не появлялся, и она решила сама спуститься вниз. Выйдя на площадку лестницы, ведущей в главный холл, она увидела Кеннета, беседующего с лордом Фрейзером. Опасаясь, что ее заметят, Ребекка прислонилась к стене. Фрейзер всегда был с ней очень любезен, но его вежливость не могла обмануть Ребекку. Равнодушие было взаимным. Из всех друзей отца только Джордж Хэмптон по-настоящему дружески относился к ней.

После ухода лорда Фрейзера Кеннет продолжал оставаться на месте, и выражение его лица показалось Ребекке странным. Он над чем-то размышлял, скорее, даже что-то просчитывал. Наверное, как всегда, Фрейзер пустился в высокопарные разговоры об искусстве, и Кеннет пытался понять смысл его высказываний. Ребекка улыбнулась. В одном только мизинце Кеннета было больше чувства прекрасного, чем во всей напыщенной фигуре лорда Фрейзера.

Ребекка уже была готова спуститься вниз, как парадная дверь открылась вновь, впуская в дом промозглую туманную сырость. Очередные гости отца пришли насладиться его обществом в этот серый, ненастный день. Ребекка замерла, ожидая, когда они пройдут в мастерскую.

– Кеннет! – донесся до Ребекки высокий женский голос, полный восторга.

Женщина шагнула вперед, и Ребекка смогла рассмотреть ее. Темно-красная накидка неизвестной блестела от дождя.

– Какой неожиданный сюрприз! – Женщина бросилась в объятия Кеннета и расцеловала его. Капюшон ее плаща упал на плечи, позволяя увидеть прекрасное лицо.

Пальцы Ребекки, судорожно вцепившиеся в перила, побелели от напряжения. Женщина была настоящей красавицей, роскошной брюнеткой с божественным лицом.

Кеннет не пытался выскользнуть из ее объятий, а только крепче прижал ее к себе и стал шептать ей что-то на ухо. Красота женщины в сочетании с мужественной фигурой Кеннета являла собой картину Венеры в объятиях Вулкана. Все это промелькнуло в голове Ребекки, которой страстно захотелось отразить это на полотне, несмотря на возникшее желание стереть красавицу с лица земли.

– Тебе следовало бы сообщить нам, что ты в Лондоне, Кеннет, – со смехом воскликнула брюнетка. – Или мне лучше называть тебя теперь лорд Кимболл?

У Ребекки перехватило дыхание, и, чтобы не упасть, она крепко вцепилась в перила. Лорд Кимболл!

– Только посмей! – ответил Кеннет, сияя лучезарной улыбкой. – Мы слишком давно знаем друг друга, и я не прощу тебе такую чопорность, Катарина.

Из-за спины красавицы появился представительный джентльмен и протянул к Кеннету руки.

– Бог мой, как же давно мы не виделись! – воскликнул он, широко улыбаясь. – Почти два года.

– Не напоминай мне об этом, Майкл, – ответил Кеннет, обнимая мужчину. – Последний раз, когда мы виделись, ты стоял одной ногой в могиле.

– Зато теперь как новенький, – смеясь, ответил мужчина и по-хозяйски обнял женщину за талию. – Я бы сказал, даже лучше.

– Мы только что вернулись в Лондон после крещения, – сказала Катарина. – Как жаль, что ты не смог приехать. В Корнуолле уже почти лето. Спасибо за рисунок – он просто великолепен. Создается впечатление, что ты присутствовал на крещении и все видел своими глазами.

Не в силах двинуться с места, Ребекка продолжала слушать. Вне всякого сомнения, мужчина и женщина были супругами, и объятия Катарины были не чем иным, как выражением дружеских чувств. Значит, они с Кеннетом не любовники. Какое счастье! И все же – лорд Кимболл? У Ребекки закружилась голова. Держась за перила, она посмотрела вниз, радуясь, что люди, увлеченные беседой, не замечают ее.

– Что привело вас в дом Ситона? – спросил Кеннет.

– Наши друзья позируют ему для портрета и попросили нас составить им компанию, – ответил Майкл. – Он с обожанием посмотрел на жену и добавил: – Я решил воспользоваться случаем и заказать портрет Катарины. Я восхищаюсь картинами сэра Энтони и давно мечтал познакомиться с ним.

– Никаких портретов, – твердо возразила Катарина. – Уж если заказывать портрет, то только всей семьи. Ты тоже решил заказать портрет, Кеннет?

– Я работаю у сэра Энтони, – без тени колебания ответил Кеннет. – Я его секретарь.

Было заметно, что друзья Кеннета удивились, но они быстро овладели собой.

– Ты, наверное, чувствуешь себя как на небесах в окружении такого великолепия, – с теплотой в голосе воскликнула Катарина.

– Ты можешь пообедать с нами завтра? – спросил ее муж. – Нам надо так много рассказать друг другу.

– Пока не могу сказать, – ответил Кеннет, переминаясь с ноги на ногу. – Я дам вам знать. Где вы остановились?

– В доме Ашбертона. – Майкл снова протянул Кеннету обе руки. – Если не можешь завтра, назови любой другой день. Эми не переживет, если не увидит тебя в ближайшее время.

Держась за перила, Ребекка как завороженная смотрела на друзей, которые тепло прощались друг с другом. Молодая женщина чувствовала себя глубоко уязвленной. Она считала Кеннета равным себе, и вот теперь выяснилось, что он лорд, с совсем другой фамилией. Как мало она о нем знает! Не впервые она обманывается в своих предположениях.

Ребекка услышала шаги человека, быстро поднимавшегося по лестнице. Убегать было поздно, и она застыла, сжавшись, как кролик под взглядом удава.

Глаза Кеннета в упор смотрели на нее. Он нахмурился.

– Итак, вы подслушивали мой разговор с друзьями, – заметил капитан после долгого молчания.

Гнев охватил Ребекку.

– Итак, вы лорд Кимболл? – спросила она ледяным голосом.

Кеннет поморщился, но спокойно ответил:

– Пройдемте к вам в мастерскую. Лестница не лучшее место для разговора. Может быть, нам выпить чаю и все обсудить?

Кеннет приблизился к Ребекке и протянул руку. Молодая женщина сделала вид, что не замечает ее. Круто повернувшись, она направилась к себе в мастерскую.

Войдя в комнату, Кеннет сразу направился к камину. Чайник уже кипел. Зная, что он продрог, Ребекка заранее согрела воду, расставила на столе чашки и блюдо с пирожными, чтобы после чаепития сразу же приступить к работе. Она все еще ничему не научилась! Убила бы себя за такую романтику!

Наблюдая за Кеннетом, заваривающим чай, Ребекка злилась все больше. Какое право он имеет вести себя как дома в ее святая святых? Он явно не страдает от застенчивости.

Заварив чай, Кеннет распрямился и посмотрел на Ребекку с ободряющей улыбкой, явно стремясь вывести ее из дурного расположения духа.

– Вы снова похожи на взъерошенного золотистого котенка, – начал он.

– Не пытайтесь заигрывать со мной, – отрезала Ребекка. – Вы не перестаете меня удивлять. Сначала я узнаю, что вы художник, сейчас – что вы лорд. Какого черта вам понадобилось лезть к нам в дом, лорд Кимболл?

– Чтобы работать секретарем вашего отца, – миролюбиво ответил Кеннет. – Вы обвиняете меня в моем благородном происхождении или в том, что я скрыл его?

Ребекке хотелось чем-нибудь запустить в него, но неожиданно для себя самой она захлопала ресницами и с болью в голосе проговорила:

– В прошлом году отец написал портрет леди Кимболл. Он получился великолепным. Да кому, как не вам, знать об этом? У вас красивая жена, лорд Кимболл.

Кеннет пристально вгляделся в лицо Ребекки.

– Господи, неужели это вас так расстроило? Женщина, о которой вы говорите, не леди и не моя жена, Ребекка. Она доводится мне мачехой.

Теперь настала очередь Ребекки удивляться. Она без сил опустилась на диван, смутно припоминая, что Кеннет рассказывал ей о женитьбе отца на девушке одного с ним возраста. Возвращаясь мысленно в прошлое, она также припомнила, что иногда леди Кимболл являлась на сеансы в сопровождении пожилого мужчины крепкого телосложения. Ребекка в то время едва замечала посетителя, так как все ее внимание было сосредоточено на сумрачной красоте леди Кимболл.

– Теперь все ясно, – буркнула Ребекка более дружелюбно. – Непонятно только одно: зачем вам понадобилось скрывать свой титул и наниматься на работу в качестве секретаря?

Кеннет разлил чай по чашкам.

– В этом нет никакого секрета, Ребекка. Мой отец умер несколько месяцев назад и оставил мне только одни долги. Я искал работу, и мне рекомендовали ваш дом. – Положив в чашку Ребекки сахар и добавив немного молока точно по ее вкусу, Кеннет протянул чашку девушке. – Я боялся, что, представившись лордом, я никогда не получу работу, а кроме того, мне больше нравится, когда меня называют капитаном. Я честно заслужил это звание. Титул виконта мне достался случайно, в силу моего рождения.

– Неужели ваше финансовое положение настолько безнадежно, что вы вынуждены работать? – недоверчиво спросила Ребекка. – Помнится, что на леди Кимболл были потрясающие драгоценности, часть из которых, вне всякого сомнения, принадлежит вашей семье.

Кеннет налил себе чаю и сел с противоположного края дивана.

– Вы совершенно правы, но в завещании фамильные драгоценности не упомянуты, и Гермион может не без оснований утверждать, что отец подарил ей всю коллекцию. Я не сомневаюсь в нечестности моей мачехи, так как отец строго соблюдал семейные традиции и, кроме того, щедро обеспечил будущее Гермион. Он был человеком честным, но страсть ослепила его. Отцу и в голову не могло прийти, что его милая девочка прикарманит фамильные драгоценности.

– Вы обращались за помощью в суд?

Кеннет покачал головой.

– Мой адвокат сказал, что это напрасный труд. Поскольку в завещании о них ни слова не сказано, закон на стороне мачехи. У меня нет денет, чтобы затеять тяжбу, особенно с ничтожной вероятностью успеха. Остается только оплакивать потерю. Мало того, что драгоценности должны были перейти к будущей виконтессе, среди них есть вещи, которые моя мать завещала моей младшей сестре.

Значит, у него есть еще и сестра. И об этом она ничего не знала.

– Положим, драгоценности для вас потеряны, но ведь ваш отец должен был оставить вам какую-то недвижимость, – возразила Ребекка.

– Я унаследовал родовое поместье Саттертон, в Бедфордшире, – согласился Кеннет. – Пока мать была жива, поместье процветало. После ее смерти отец утратил к нему всякий интерес. Женившись на Гермион, он по ее требованию переехал жить в Лондон, а поместье заложил, чтобы купить в столице особняк и жить на широкую ногу. Его молодая жена перевезла в лондонский дом все ценное, что было в поместье, оставив нас ни с чем. А дом в Лондоне принадлежит теперь Гермион.

Увидев в глазах Кеннета затаенную боль, Ребекка окончательно сменила гнев на милость.

– Неужели ничего нельзя сделать, чтобы спасти поместье? – спросила она.

– Возможно, выход есть. – Кеннет поставил чашку на стол и, поднявшись, стал мерить шагами комнату. – Я изучаю такую возможность, но пока не уверен, что это даст положительные результаты.

Наблюдая за Кеннетом, Ребекка чувствовала, что он выложил ей не всю правду.

– Вы утаиваете что-то важное, – заметила она. Лицо Кеннета напряглось, глаза забегали.

– Мне присуща некоторая скрытность. Это было свойственно мне с самого детства, когда отец запрещал мне заниматься рисованием. За годы службы в разведке это чувство еще более развилось.

– Перестаньте жаловаться, – сказала Ребекка. – Вы скрываете что-то очень важное, и это гнетет вас.

– От взгляда художника ничего не утаишь. – Кеннет подошел к окну и стал смотреть на дождь, льющий как из ведра. – Вы правы, – сказал он. – Я невольно вовлечен в одно дело, которое не могу обсуждать в данный момент. Мне очень жаль. Поверьте, Ребекка, я стараюсь быть с вами предельно откровенным.

– Пытаясь оправдаться, вы совершаете еще больший грех. Ведь вы намерены осуществить задуманное.

– Думаю, до этого дело не дойдет. – Рука Кеннета взъерошила мокрые волосы. – Иногда нам приходится идти против нашей совести. Это печально, но ничего не поделаешь.

Ребекка поднялась и, подойдя к окну, встала рядом с Кеннетом, чтобы лучше видеть его лицо.

– Вы пришли в наш дом, чтобы причинить зло мне и моему отцу? – спросила она.

Морщинки в уголках глаз Кеннета стали заметнее.

– Когда я был солдатом, то убил много невинных людей, но тут уж ничего не поделаешь: страна находилась в состоянии войны, – еле слышно сказал он. – С тех пор я поклялся никогда больше не причинять вреда невинным людям.

Вне всякого сомнения, он опять недоговаривал, но Ребекке хотелось ему верить, и она поверила. Возможно, его тайна совсем не связана с их домом. Если целью его приезда в Лондон было спасти семью от полного разорения, то, возможно, он искренне переживает, что не может полностью посвятить себя работе. Такие честные люди, как Кеннет, в подобных обстоятельствах всегда испытывают чувство вины. Или, возможно, он задумал ограбить дом Гермион и сейчас мучится угрызениями совести. Ограбление – неплохая мысль, и здесь Ребекка была полностью на его стороне.

– Может, у вас есть жена или невеста, и вы решили порвать с ней? – спросила Ребекка, осененная внезапной догадкой.

– Нет! – резко возразил Кеннет. – У меня никого нет.

Ребекка почувствовала огромное облегчение. Сама не зная почему, она желала, чтобы он оказался свободным. Стараясь не выдать своего волнения, Ребекка продолжала:

– Мне почему-то кажется, что у вас есть женщина.

Кеннет судорожно сглотнул, и кадык дернулся.

– Была… У меня была женщина, когда я служил в Испании. Мария ушла к партизанам, чтобы сражаться с французами. Находясь в разведке, я часто встречался с партизанами; там мы и познакомились. Она отвергла мое предложение руки и сердца, потому что я не был католиком, но я думаю, причина была в другом: свобода родины была для нее важнее, чем любовь.

Ребекка вспомнила рисунок южной красавицы, обнаруженный ею в папке Кеннета. Наверняка это была Мария, и, судя по рассказу Кеннета, любовь была взаимная и отнюдь не платоническая.

– Испания сейчас свободна, – сказала она, стараясь не выдать своего волнения. – Наверное, пришло время снова попросить ее руки.

Шрам на щеке Кеннета побелел.

– Ее схватили французы и убили.

Ребекка чувствовала, что Кеннет никогда бы не рассказал ей о своем трагическом прошлом, если бы не ощущал себя виноватым в своей скрытности. Этот человек был похож на китайскую головоломку, где загадки наслаивались одна на другую. И как ни странно, они понимали друг друга.

– Простите, – прошептала она, – я не знала. – Ребекка дотронулась до руки Кеннета и посмотрела ему в глаза.

Рука Кеннета легла ей на талию, и в его глазах вспыхнул огонь желания. Он нагнулся и жадно поцеловал ее в губы, его длинные пальцы ласкали ей шею. Ребекка крепко прижалась к нему, чувствуя его сильное тело. Его желание вызвало в ней ответную страсть.

Их объятия становились теснее; страсть безудержно разгоралась. Руки Ребекки скользили по его спине. Какое прекрасное тело, какие плечи, какие сильные мускулы. Сам Микеланджело не отказался бы иметь такого натурщика.

Кеннет прервал поцелуй и откинул голову.

– Нам не стоит этого делать, – сказал он охрипшим голосом.

– Возможно. – Ребекка встала на цыпочки и слегка укусила его за нижнюю губу.

Кеннет застонал и снова поцелуем впился ей в губы. Языки их, жаркие и влажные, сплелись. Его рука скользнула по ее груди, и ее соски стали твердыми. Желание пронзило ее с новой силой. Может, им и не следует этого делать, но сейчас лучше не рассуждать, что хорошо, а что плохо.

Кеннет подхватил Ребекку на руки и понес к дивану. Она обнимала его за шею, лизала ее языком, ощущая приятный вкус его кожи.

Он бережно опустил ее на диван и отступил, тяжело дыша.

– Рыжик, ты вводишь меня в искушение, – сказал он.

Ребекка, потрясенная тем, что он отстранился от нее, молчала. Придя в себя, она беззаботно улыбнулась и игриво посмотрела на него.

– Ввожу в искушение? Но разве это плохо? Моя репутация и так загублена, так стоит ли останавливаться? Почему я должна лишать себя удовольствия?

Кеннет грустно улыбнулся.

– Тебе нравится дразнить меня, но мне бы не хотелось добавлять ко всем моим грехам еще один: совращение дочери моего хозяина.

Ребекка медленно спустила ноги с дивана и села, гордо выпрямившись. Конечно, она не красавица, но он испытывает к ней страсть. От этой мысли ей стало жарко.

– Но ты вовсе не совращаешь меня. Скорее наоборот. Не лучше ли нам продолжить то, что начали?

– Нет! – Кеннет снова взлохматил волосы. – Если бы ты знала…

– Опять секреты, – с раздражением сказала Ребекка, чувствуя, что ее настроение портится. – Трудно представить, какую вину должен испытывать такой благородный человек.

– Лучше не представляй, – с внезапной горячностью ответил Кеннет. – Значит, Богу было угодно, чтобы это случилось со мной.

Ребекка наблюдала, как Кеннет ходил по мастерской, любуясь мужественной грацией его движений. Он был гибким, как камышовый кот; воин с нежной душой художника. Господи, дай ей сил выразить все это на холсте. Она потерпела поражение, пытаясь соблазнить его, но он все равно будет принадлежать ей на портрете.

– Я думаю, вы долго не задержитесь в нашем доме, – сказала Ребекка. – Как только вы вернете себе свое имение, вы тотчас же покинете нас, поэтому мне лучше продолжить работу.

Ребекка направилась к мольберту, по дороге скручивая волосы в узел. Неостывшее желание будоражило кровь, обостряя восприятие окружающего, и ей не терпелось начать работу.

– Вы готовы, лорд Кимболл?

Кеннет направился к дивану, снимая с себя сюртук, развязывая галстук, расстегивая пуговицы рубашки.

– Мое имя все еще Кеннет.

«Но ты еще и виконт», – подумала Ребекка. Внезапно ей в голову пришла неплохая мысль, как поправить его финансовое положение. Интересно, как он воспримет ее предложение?

– Если вы хотите спасти Саттертон, женитесь на богатой наследнице. У вас есть титул. – Ребекка пристально посмотрела на Кеннета. – Вы человек приятной наружности. Многие богатые буржуа спят и видят, как бы им выдать дочерей за благородного человека, например как вы. Получите кучу денег, а дочь какого-нибудь торговца – титул.

Кеннет с неподдельным испугом посмотрел на Ребекку.

– Вы мне не поверите, но такая мысль никогда не приходила мне в голову. Это просто отвратительно.

– Но такие браки существовали всегда.

– И после этого говорят, что мужчины эгоисты. Лучше займитесь своим делом, Рыжик.

Ребекке начинало нравиться прозвище, которым Кеннет наградил ее; в нем было что-то игривое и сокровенное. Она перевела взгляд на холст. Пока на нем были только контуры ее замысла. Все пропорции соблюдены отлично. Сегодня можно нарисовать все более детально, отразить игру света и тени. Набрав с палитры немного краски, Ребекка положила тени вокруг лица на портрете, и внезапно ее пронзила мысль, которая неизбежно вытекала из ее полусерьезного предложения: ведь она сама богатая наследница. Она единственная наследница отца, да и мать оставила ей немалое состояние, которым распоряжалась только она сама.

Возможно, Кеннету претит мысль жениться на незнакомой ему женщине, тогда почему бы ему не жениться на ней? Если его заинтересует такое предложение, готова ли она принять его? Все это вызвало в душе Ребекки целую гамму чувств. С одной стороны, ей не хотелось терять свободу, с другой – ей была ненавистна мысль, что Кеннет будет прозябать в бедности из-за легкомыслия своего отца и жадности мачехи.

– В чем дело? – спросил Кеннет. Ребекка даже не заметила, как опустила палитру и уставилась на него. Как хорошо, что он не догадывается, о чем она думает.

– Просто оцениваю освещение, – ответила она, переводя взгляд на холст.

Ребекка решила не торопиться и все хорошенько обдумать. Кеннет, ее возможный брак с ним и, главное, ее собственные устремления – над всем этим ей еще предстоит поломать голову. Сейчас же надо работать не теряя времени.

Наступившая тишина позволила Кеннету собраться с мыслями. Непостижимая способность Ребекки чувствовать его настроение пугала его. К счастью, она поверила его словам о клятве самому себе никогда не причинять вреда невинным. Оставалось только надеяться, что сэр Энтони ни в чем не виноват.

Ее нерастраченная потребность в любви была такой же острой, как и восприятие окружающего мира. В ней причудливо сочетались застенчивость и бесстыдство, и одному Богу известно, как ему удалось вовремя остановиться.

Кеннет стал размышлять над предложением Ребекки жениться на богатой наследнице. Неизвестно почему, он чувствовал неодолимое отвращение к таким бракам, которые были распространены повсеместно. Уж лучше быть шпионом, чем охотником за приданым.

Время шло, и тело постепенно затекало. Кеннет стал развлекать себя, наблюдая, как непокорные волосы Ребекки выбивались из прически с каждым поворотом головы. Узел, стянутый на затылке, пришел в движение, выбрасывая прядь за прядью, и вскоре волосы золотистым потоком рассыпались по плечам. Таким волосам позавидовала бы любая принцесса.

Боль в затекшем теле стала невыносимой, и Кеннет со стоном поднялся.

– На сегодня хватит, Рыжик. Время движется к обеду. Вы не знаете милосердия.

Ребекка с трудом оторвалась от работы.

– Я же говорила вам, что вы можете прервать меня в любое время. – Она отложила палитру и потянулась, словно кошечка. – Тот джентльмен, с которым вы разговаривали внизу, – ваш боевой товарищ? У него военная выправка.

– Майкл – тот самый человек, которому я обязан званием капитана. Его совершенно не интересовало мое прошлое, поэтому только ему я поведал о своем происхождении. Как выпускник Итона, он скептически отнесся к тому, что я учился в Харроу, но вскоре смирился и с этим.

– Мне кажется, он спокойно принял ваше сообщение, что вы работаете простым секретарем. – Ребекка стянула волосы в узел. – Кто такая Эми, о которой они говорили?

Несмотря на то, что Ребекка старалась казаться равнодушной, Кеннет заметил в ее голосе нотки ревности.

– Тринадцатилетняя дочь Катарины. Я давал ей уроки рисования.

Кеннет подошел к столу и взял пирожное, затем снова посмотрел на Ребекку.

– Так как мой титул вам теперь известен, то следует воспользоваться им.

– Каким образом?

– Для того чтобы восстановить вашу репутацию. Майкл – герой войны, его брат – герцог, и он пользуется большим уважением в обществе. Я уверен, что мой друг и его жена будут рады принять вас у себя и представить друзьям. Не успеете оглянуться, как вы снова будете везде приняты.

Ребекка закусила губу, ее лицо не выражало радости.

– Почему вы думаете, что они захотят принять ничем не примечательную женщину, да еще с сомнительной репутацией?

– Прежде всего они примут вас, потому что я попрошу их об этом. – Кеннет расправился с пирожным. – Ну а познакомившись с вами, они и в дальнейшем будет держать двери своего дома для вас открытыми. Я уверен, что вы им понравитесь.

Ребекка потупилась и принялась вытирать кисти.

– Не думаю, чтобы такой красавице, как Катарина, пришлась по вкусу другая женщина.

– Она чудесное создание и человек необыкновенной души. В армии ее прозвали Святая Катарина, так как она выносила раненых с поля боя.

– Ну просто образец добродетели, – с хмурым видом заметила Ребекка и в сердцах швырнула кисти в банку со скипидаром.

– Может, вам станет легче, если я скажу, что она не стеснялась носить бриджи и подобрала паршивого пса, которого назвала Луи Ленивый.

– Вот это уже интереснее, – сказала Ребекка, неохотно улыбнувшись. – Однако я пока не уверена, есть ли у меня желание восстанавливать свою репутацию. Светская жизнь всегда наводила на меня тоску.

– Согласен. – Кеннет взял с тарелки миндальное пирожное. – Но быть парией тоже не сахар. Представьте себе, какое удовольствие вы получите, встретив там одну из своих школьных подруг. Она лопнет от зависти, узнав, что вы почетная гостья лорда и леди Майкл Кеннан.

– Вы пытаетесь воздействовать на мои низменные инстинкты.

– Ну, в этом деле мне за вами не угнаться, – сухо заметил Кеннет.

Ребекка покраснела и опустила глаза.

– Я подумаю над вашим предложением. Кеннету оставалось надеяться, что она согласится. Ей нужны друзья, и если он поможет ей вновь обрести их, то хоть немного успокоит свою совесть.

Но этого мало. Ох как мало.

Глава 14

На следующее утро Ребекка завтракала в своей комнате. Ей не хотелось встречаться с Кеннетом. Настроение у нее было не самое лучшее, и она боялась наговорить ему дерзостей.

После завтрака она решила навестить отца в его мастерской, зная, что к этому времени он уже обсудил все предстоящие дела со своим секретарем и вот-вот должен приступить к работе. Если она хочет поговорить с ним, то ей надо спешить, пока он не окунулся с головой в работу.

Отец стоял у мольберта и внимательно разглядывал свою новую картину «Веллингтон». Увидев дочь, он спросил:

– Что ты о ней думаешь?

Ребекка внимательно оглядела полотно.

– Я чувствую запах дыма и грохот пушек. Герцог похож на человека, прошедшего через горнило войны и сумевшего повести за собой армию.

– Советы Кеннета мне очень пригодились. Раньше картина была просто хорошей, теперь она – шедевр. – Сэр Энтони с гордостью посмотрел на полотно. – Моя серия «Ватерлоо» станет главным событием выставки Королевской академии искусств.

– В этом можно не сомневаться, – с улыбкой заметила Ребекка. Иногда отец с его простодушной самоуверенностью напоминал ей ребенка. – Кстати, Кеннет оказался виконтом.

– Да? – Слова Ребекки поначалу не вызвали удивления сэра Энтони, и только спустя минуту он осознал их смысл и нахмурился. – Виконт, говоришь? Уилдинг… Значит, он виконт Кимболл?

Ребекка кивнула.

– Ты работал над портретом его мачехи.

– Я помню, – сухо ответил сэр Энтони. – Прекрасное тело и потрясающая самоуверенность.

Решив, что сейчас самое подходящее время поведать отцу об истинной цели своего визита, Ребекка с деланной небрежностью обронила:

– Кеннет предлагает воспользоваться его связями, чтобы восстановить мою репутацию в обществе. Что ты об этом думаешь?

Отец растерялся и побледнел.

– Тебе это так необходимо?

– Ты что, все забыл? Меня с восемнадцати лет никуда не приглашают.

Отец открывал и закрывал рот, пытаясь что-то сказать, но не мог вымолвить ни слова. Постепенно к нему снова вернулся прежний цвет лица.

– Ты хочешь сказать, что не выезжала в свет потому, что там тебя не принимали?

Ребекка с удивлением посмотрела на отца.

– Совершенно верно. Неужели ты забыл о той старой истории?

– Нет, не забыл, но я никогда не думал о последствиях. Твоим воспитанием занималась мать. Мне казалось, что, после того, как о скандале забыли, ты просто сама предпочла сидеть дома. – Губы сэра Энтони задрожали. – Я знаю, что всегда был плохим отцом, но мне неприятно, когда ты напоминаешь мне об этом.

– Ты хороший отец, – сказала Ребекка, которой стало жаль его. – Кто бы еще научил меня рисовать и предоставил полную свободу действий?

– Ты уже родилась художницей, и мне даже не пришлось тебя учить. – Сэр Энтони тяжело вздохнул. – Вы с матерью сделали из меня эгоиста. Между свободой и долгом лежит невидимая черта, и я очень часто переходил ее. Мне следовало уделять вам больше внимания. На этот счет есть твердые правила.

– Надеюсь, ты не собираешься начать все сначала? – встревоженно спросила Ребекка. – Я уже достаточно взрослая и вышла из повиновения.

Сэр Энтони невесело улыбнулся.

– В этом нет нужды. Ты ведешь себя безупречно, и я надеюсь, что в этом есть и моя заслуга.

– Ты не должен беспокоиться обо мне, отец. Если бы я нуждалась в обществе, то давно бы стала там появляться. Просто предложение Кеннета взбудоражило меня, и я пришла с тобой посоветоваться. Честно говоря, мне больше нравится сидеть дома.

– Последуй совету Кеннета, – приказал отец. – По своему рождению ты принадлежишь к сливкам общества, и этим нельзя пренебрегать. Я предложу Кеннету свою помощь, но думаю, что он и сам справится. У меня никогда еще не было такого отличного секретаря.

Ребекка была разочарована ответом отца. В глубине души она надеялась, что он отговорит ее. Но почему ей так не хочется появиться в обществе? Что это, страх или врожденная застенчивость?

Скорее всего, это просто страх. Она, как и все художники, легко ранима, но, видимо, придется ей воспользоваться предоставленной возможностью. Оставаться затворницей легче, чем жить в мире, полном людей. Пусть она рискует быть отвергнутой, но не делать никаких попыток выбраться из скорлупы – преступление по отношению к самой себе и своему таланту.

Приняв решение, Ребекка обошла мастерскую и подошла к завешенной холстом картине. Приподняв завесу, она обнаружила незаконченный портрет сестер-близнецов.

Так вот, оказывается, они какие. Ну что же, портрет будет великолепным.

– Вся трудность заключается в том, чтобы показать на портрете особенности каждой женщины, несмотря на их потрясающее сходство. – Отец подошел к дочери и встал рядом. – Справа – леди Стратмор, а слева – леди Маркленд. Ты можешь определить их характеры?

Ребекка пристально изучала портрет.

– Леди Маркленд очень общительна. Ее глаза светятся озорством. У леди Стратмор более сдержанный характер. Она застенчива, склонна к размышлению.

– Неплохо, неплохо, – согласился сэр Энтони. – Значит, я уловил их различие.

– Тебе надо поработать над фигурой темноволосого джентльмена. Его левая нога короче правой.

– Гм, пожалуй. На следующем сеансе я все подправлю. – Сэр Энтони завесил портрет. – Как продвигается твоя работа над портретом Кеннета?

– Очень успешно. – Ребекка на мгновение задумалась и добавила: – У него такое интересное лицо!

Отец обладал не меньшим художественным чутьем и понимал, что дочь старается не замечать в нем многое из того, чего бы ей не хотелось видеть.


Колени Ребекки дрожали, когда она выходила из кареты. Лил сильный дождь, мраморные ступени лестницы, по которой они с Кеннетом поднимались, были скользкими, и ей пришлось покрепче ухватиться за руку своего спутника, чтобы не упасть: ноги совсем не держали ее.

– Я уже начинаю жалеть, что дала себя уговорить, – прерывающимся шепотом проговорила она.

Кеннет протянул руку к медному дверному молотку, сделанному в виде львиной головы, и постучал в дверь.

– Вы не разочаруетесь, – сказал он ободряюще. – Это всего лишь неофициальный обед в обществе очень приятной супружеской пары.

«Может быть, и так», – подумала Ребекка, чувствуя, как сердце ее замирает от страха. Она вспомнила надменные взгляды, презрительные усмешки, недоуменное пожатие плечами, которыми сопровождался каждый ее выход в свет. Что она будет делать, когда мужчины покинут дам и она останется наедине с Катариной-Само-Совершенство?

Отступать было поздно. Дверь отворилась, и на пороге появился чрезвычайно благообразный дворецкий. Сняв с гостей плащи, он проводил их в гостиную, обставленную элегантной мебелью. Навстречу Ребекке и Кеннету поднялись мужчина и женщина. И хотя они не держались за руки, с первого взгляда было понятно, что эта пара составляет одно целое. Они как нельзя лучше подходили друг другу. Вблизи Катарина Кеннан оказалась еще красивее.

Кеннет подвел Ребекку к своим друзьям и слегка отступил назад.

– Майкл, Катарина, разрешите представить вам мисс Ситон, моего хорошего друга.

Катарина приветливо улыбнулась и пожала Ребекке руку.

– Счастлива познакомиться с вами, – сказала она, и по ее лицу было видно, что она не кривит душой.

– Для меня это тоже огромное удовольствие, леди Майкл, – еле слышно ответила Ребекка.

– Пожалуйста, зовите меня Катариной.

– А меня зовут Ребекка.

Лорд Майкл склонился в поклоне, приветствуя новую гостью. У него были зеленые и удивительно ясные глаза. Отец всегда говорил, что по глазам солдата можно узнать, бывал ли он в настоящих сражениях, и сейчас Ребекка убедилась в его правоте. В глазах Майкла был тот же стальной блеск и уверенность в своих силах, который отличал и Кеннета, его друга.

Размышляя вслух, Ребекка сказала:

– Вы послужили бы прекрасной моделью для Александра Великого, – и тут же залилась краской, поняв, что совершила бестактность.

Лорд Майкл улыбнулся.

– Кеннет рассказывал, что вы художница от Бога. Теперь я вижу, что он нисколько не преувеличивал.

– Если Кеннет имел в виду, что я сильно отличаюсь от обычных людей, то, боюсь, здесь он прав, – ответила Ребекка с вымученной улыбкой.

– У каждого из нас свои странности, – заметила Катарина, приглашая гостей к камину. – Вам так не кажется?

Ребекка улыбнулась и почувствовала себя непринужденнее, а ко времени обеда она уже полностью освоилась. Кеннет оказался прав: супружеская пара была изумительной. Удовольствие, которое они получали в обществе Кеннета, распространялось и на нее. Когда пришло время оставить мужчин наедине, Ребекка уже беззаботно болтала с Катариной.

Женщины удалились, оставив мужчин одних.

– Мне ужасно неловко оставлять вас одну, – сказала Катарина, но мне нужно подняться в детскую, чтобы покормить сына.

Она поправила на плечах индийскую шаль, непроизвольно коснувшись груди. – Вы не сочтете меня бестактной, если я провожу вас в библиотеку и ненадолго покину?

– Не хочу быть навязчивой, но мне бы очень хотелось взглянуть на вашего малыша, – неожиданно для себя самой сказала Ребекка.

Лицо Катарины засияло.

– Для матери нет большего удовольствия, чем проявление интереса со стороны гостей к ее детям. Жаль только, что моя дочь гостит сегодня у друзей.

Они поднялись в детскую, где средних лет няня баюкала младенца.

– Вы как раз вовремя, миледи, – сказала она. – Молодой хозяин начал капризничать: наверное, он проголодался.

Передав ребенка Катарине, няня ушла на кухню выпить чаю.

Ребенок мигом успокоился на руках у матери. Ребекка как завороженная не спускала с него глаз. Ей никогда не приходилось видеть так близко грудных детей. Какие у него маленькие ручки, какие мягкие волосики!

– Какой же он хорошенький! – воскликнула она. – Как его зовут?

– Николас, в честь одного из старых друзей Майкла. Вам не кажется, что он как две капли воды похож на отца? – спросила Катарина, усаживаясь в кресло-качалку.

Одной рукой Катарина расстегнула лиф платья, предназначенного для кормящих матерей, и приложила младенца к груди, который тотчас же принялся ее сосать, двигая при этом ножками и сжимая крошечные ладошки в кулачки.

– Пожалуйста, присядьте, – сказала Катарина. – Это займет некоторое время.

Ребекка расположилась в кресле и принялась с удовольствием наблюдать за матерью и сыном.

– Я слабо разбираюсь в таких вещах, – сказала она, – но мне всегда казалось, что знатные дамы не кормят грудью своих детей.

Катарина весело рассмеялась.

– Сейчас я леди Майкл, но в то время, когда родилась моя дочь, я была просто солдатской женой и мне самой приходилось кормить ребенка. После кормления Эми я пришла к заключению, что только недалекая женщина может лишать себя такого удовольствия, отдавая малыша в чужие руки.

Вид матери, кормящей ребенка, переполнил Ребекку нежностью. Кеннет говорил, что хочет разнообразить ее скучную жизнь, и ему удалось сделать это всего лишь за один сегодняшний вечер. Только сейчас Ребекка осознала, какую огромную ошибку сделала, отказавшись от замужества и материнства.

Женщины непринужденно болтали, пока маленький Николас не насытился. Катарина застегнула лиф платья и легонько постучала сына по спинке, давая ему возможность срыгнуть.

– Из вас бы получилась прекрасная картина «Мадонна с младенцем», – восхищенно воскликнула Ребекка.

– Видеть мир через картины – вот что отличает художника от простых людей, – задумчиво произнесла Катарина. – Я завидую вашему таланту. У меня, к сожалению, нет никаких способностей, я умею только ухаживать за больными и ранеными.

«Эта богиня заблуждается, – подумала Ребекка. – У нее необыкновенный талант любить и быть любимой, и этот Божий дар посильнее ее красоты».

– Хотите немного подержать Николаса? – предложила Катарина, поднимаясь с кресла.

– Я? – с испугом спросила Ребекка. – А вдруг я его уроню?

– Не уроните, – ответила Катарина, передавая сына гостье.

Ребенок в это время открыл глазки и сквозь пелену сна посмотрел на Ребекку. Он был похож на отца, но в нем было что-то и от матери. Его кожа была прозрачной, и для портрета понадобились бы краски нежнейших тонов.

«Интересно, какое чувство испытывает мать, когда держит на руках своего ребенка? – подумала Ребекка. – Что, если бы это был мой сын? Как, наверное, приятно смотреть на него и находить собственные черты? А что, если бы это был ребенок мой и Кеннета?»

Эта неожиданная мысль потрясла Ребекку до глубины души. Конечно, их ребенок не был бы таким красивым, как отпрыск этой ангельской пары, но разве это важно? Ребекка вдруг ощутила в себе жажду материнства. С большой осторожностью она передала младенца матери.

– Он будет у вас сердцеедом.

– Уже стал, – ответила Катарина, укладывая сына в колыбель с гербом дома Ашбертонов. Она нежно поцеловала его в бархатную щечку. – В нем все души не чают, особенно моя дочь.

Ребекка оглядела детскую.

– У Николаса есть двоюродные братья или сестры? – спросила она.

– К сожалению, нет. Брат Майкла, Стефан, был женат много лет, но, к несчастью, Бог не дал супругам детей. Год назад его жена умерла, и Стефан носит по ней траур. Сейчас он живет в своем поместье. Надеюсь, когда-нибудь он снова женится и будет счастлив. Наступит время, когда Майкл унаследует титул герцога, а мне совсем этого не хочется. Стефан – герцог, но это не сделало его счастливым.

В детскую вернулась няня, и женщины собрались спуститься в гостиную. Ребекка в последний раз окинула взглядом спящего ангелочка и снова подумала о Кеннете.

Что с ней будет дальше?


– Что ты предпочитаешь? – спросил Майкл Кеннета, указывая на два графина, поданные дворецким, после того как дамы покинули столовую. – Портвейн моего брата или превосходное шотландское виски?

– Виски. Вспомним былые времена. Хозяин разлил по рюмкам виски, и они уютно расположились у камина.

– Твоя молодая леди просто восхитительна, – сказал Майкл. – Правда, она очень застенчива.

– Возможно, но она вовсе не моя молодая леди.

Майкл недоверчиво поднял брови, но решил не уточнять.

– Какие картины она пишет? – спросил он.

– Портреты маслом и, как правило, женские. В основном это мифологические сюжеты, но в них ярко отражается ее личность и оригинальное восприятие сюжета. Я предложил ей выставить несколько картин в Королевской академии, но она наотрез отказалась.

– Наверное, боится сравнения со своим знаменитым отцом, – заметил Майкл. – Ты говорил, что ей предстоит восстановление своей репутации в свете. Что же такое с ней стряслось?

– Когда ей было восемнадцать, она тайно сбежала со своим возлюбленным. К счастью, вовремя опомнившись, она вернулась домой, но светское общество было возмущено. – Кеннет нахмурился. – Ее родителям следовало бы повременить годика два-три, а затем незаметно начать вывозить ее в свет. Вместо этого они заточили ее в четырех стенах, и она с головой окунулась в работу. Сейчас она в полном одиночестве. Я знаю, вы с Катариной не любите выезжать в свет, но надеюсь, что у вас есть друзья, которые смогут принять ее. Ей нельзя избегать людей.

Майкл задумался.

– Мой друг Раф, герцог Кэндовер, – ты его знаешь – дает на следующей неделе бал. Я попрошу его прислать приглашения тебе и Ребекке.

Кеннет одобрительно кивнул.

– Вот что значит иметь связи. Если ее увидят на балу у герцога, двери многих домов незамедлительно распахнутся перед ней. Не думаю, что Ребекке захочется порхать с одного бала на другой, но по крайней мере у нее будет свобода выбора. К сожалению, мне не удастся избежать приглашения.

– Этот бал пойдет на пользу и тебе, – сурово заметил Майкл. – Расскажи о своей работе. Неужели ты нанялся секретарем к сэру Энтони только для того, чтобы быть поближе к художникам? С трудом верится.

Прежде чем решиться поведать эту историю, Кеннет долго молчал, сомневаясь, посвящать ли друга в свою тайну.

– Хорошо, – согласился он наконец. Меня попросили расследовать причины загадочной смерти, но, скажу тебе, это самая мерзкая работа, которую мне когда-либо приходилось делать.

В двух словах он рассказал о предложении лорда Боудена и о тех сложностях, с которыми ему пришлось столкнуться при попытке расследовать обстоятельства гибели Элен Ситон. Рассказав другу о своей задаче и связанных с ней переживаниях, Кеннет почувствовал несказанное облегчение.

– Я понимаю желание Боудена узнать правду, – сказал Майкл, внимательно выслушав рассказ Кеннета, – но ты попал в весьма щекотливое положение. Судя по всему, тебе нравится Ребекка, да и сэр Энтони тоже.

Кеннет подумал обо всех сомнительных друзьях сэра Энтони. Каждый из них по-своему мог быть замешан в этой трагической истории.

– Меня мучит мое двусмысленное положение. Я уже подумывал над тем, чтобы разрубить этот гордиев узел, но я дал слово сэру Боудену, и теперь это для меня вопрос чести.

– Было бы замечательно, если бы ты сумел доказать вину сэра Энтони, но, скорее всего, из этого ничего не выйдет. Это приведет в бешенство лорда Боудена и поставит тебя в невыгодное положение.

– По крайней мере я выиграю в финансовом отношении.

«И во многих других», – подумал Кеннет, которого, однако, не покидало предчувствие, как бы не пришлось заплатить непомерно высокую цену.

– Уж коль скоро мы заговорили о чести, расскажи мне о своей злой мачехе. Как я понимаю, если в завещании прямо не указано, кто должен наследовать фамильные драгоценности, она вправе объявить себя их хозяйкой.

– Да, и здесь ничего не попишешь. Если бы драгоценности попали ко мне, я бы тоже никогда с ними не расстался.

– Интересно, – заметил Майкл с лукавым блеском в глазах.

– Скорее печально, чем интересно. – Кеннет налил себе виски. – Теперь твой черед. Расскажи мне о своем счастливом браке и отцовстве.

Казалось, Майкл только этого и ждал. Он без конца мог говорить о своем семейном счастье. Кеннет подумал о Ребекке. Она со своим острым язычком и неистовой жаждой творчества была бы совсем другой женой, полной противоположностью мягкой и любящей Катарине. Но скорее всего, она вообще не захочет быть чьей-либо женой.

Когда Ребекка и Катарина вернулись в гостиную, они обнаружили, что мужчины все еще не вышли из столовой.

– Похоже, Майкл и Кеннет еще не допили свой портвейн. Им надо наверстать упущенное и о многом поговорить, – философски заметила Катарина.

Ребекка не возражала против их отсутствия. Она не могла припомнить, когда еще общество женщины доставляло ей такое удовольствие.

Женщины удобно расположились около камина. Внезапно невесть откуда появилась собака с такими короткими лапами, что они казались специально обрезанными, и уткнулась мордой в ноги Ребекки.

– Наш пес, кажется, полюбил вас, – с улыбкой сказала Катарина. – Если вам не нравится, как он выражает свою любовь, я немедленно прогоню его.

Ребекка нагнулась и погладила длинные уши собаки.

– Не надо прогонять его. Он мне не мешает. Наверное, это Луи Ленивый?

Катарина весело рассмеялась.

– Похоже, его репутация бежит впереди него. Моя дочь хранит рисунок с изображением Луи, который Кеннет набросал, когда наш полк был расквартирован в Тулузе.

Ребекка поудобнее устроилась в кресле.

– Кеннет рассказывал мне, что вы прошли с войсками через всю Португалию и Испанию. Не могу представить, как вам удалось выжить в таких условиях, да еще воспитывать ребенка.

– Иногда действительно было очень трудно, но моя дочь Эми выросла закаленной и приспособленной к невзгодам.

Катарина принялась рассказывать Ребекке разные случаи из ее походной жизни, которые сейчас казались смешными, но, судя по всему, в те времена ей было не до смеха.

Ребекка заметила, что ее хозяйка ни словом не обмолвилась о своем первом муже. Его как будто никогда не существовало, но зато с большим удовольствием рассказывала о Майкле и Кеннете.

– Как вы впервые встретились с Кеннетом? – спросила девушка.

– Мы ехали в багажном вагоне, когда эскадрон французской кавалерии атаковал нас. Нас с Эми отделили от остальной группы пленных и увезли с собой. Всю дорогу я размышляла, как мне незаметно вытащить пистолет из дорожной сумки, но так и не решилась. Когда я уже совсем потеряла надежду, появился Кеннет с отрядом солдат и отбил нас у французов. Для него это было обычное дело, но такое забыть уже нельзя. – Катарина задумчиво посмотрела на огонь в камине. – И это был не последний случай, когда ради нас он рисковал жизнью.

В голове Ребекки мелькнул сюжет новой картины: «Отважный воин и гордая красавица». Этот сюжет гораздо лучше, чем тот, который часто приходит ей в голову: «Робкая художница и герой войны».

– У вас была жизнь, полная приключений, – сказала Ребекка со вздохом. – Я даже не знаю, завидовать вам или благодарить Бога, что он отвел от меня такие тяжелые испытания.

– Лучше благодарите Бога, – ответила Катарина, наматывая на палец кисть своей шали. – Вам когда-нибудь приходилось видеть рисунки Кеннета?

– Чисто случайно. Он скрыл от меня, что умеет рисовать.

Катарина бросила на Ребекку быстрый взгляд.

– Мне очень нравятся его работы, но я слабо разбираюсь в искусстве. – В голосе Катарины звучал невысказанный вопрос.

– Он очень талантлив и самобытен, – ответила Ребекка. – Я начала давать ему уроки живописи, а именно техники работы маслом. Несмотря на то, что он поздно взялся за дело, из него может получиться отличный художник.

Лицо Катарины осветилось улыбкой.

– Я рада слышать это. Он всегда говорил, что его рисунки – всего лишь развлечение, но, думаю, в душе он настоящий художник и просто не любит говорить об этом с несведущими людьми.

Катарина была столь же отзывчива, сколь и прекрасна. Если Кеннет не влюблен в нее, то, по всей видимости, он черствый сухарь.

Напомнив себе, что она его наставница, а не возлюбленная, Ребекка попросила Катарину рассказать ей, как выглядел Брюссель перед битвой при Ватерлоо.

Что ни говори, а война – менее опасная тема для разговора, чем любовь.

Глава 15

Этой ночью Ребекка спала безмятежно. Встав утром, она решила спуститься в столовую, надеясь встретиться с Кеннетом. К ее разочарованию, он уже позавтракал и ушел. Решив, что она встретит его позже, Ребекка радостно улыбнулась.

Ребекка пила чай, когда в комнату с сияющим видом вплыла Лавиния. Для такого раннего утра она выглядела потрясающе. Ее присутствие в доме в столь ранний час означало, что она провела ночь с сэром Энтони. В этом не было ничего необычного, так как она часто оставалась на ночь, и Ребекка предпочитала этого не замечать. Ребекка налила ей чашку чая.

– Доброе утро, Лавиния. Тебе положить два кусочка сахара?

– Да. Спасибо. – Лавиния приняла чашку из рук Ребекки и сделала первый глоток. – Ты сегодня чудесно выглядишь, дорогая. По всей видимости, твоя работа продвигается успешно.

– Да, но не это является причиной моего хорошего настроения. Кеннет решил, что мне надо выезжать в свет, и пригласил меня на обед к своим боевым друзьям. – Ребекка застенчиво улыбнулась. – Несмотря на то, что я долго сопротивлялась и боялась ехать, вечер получился отличным. Я давно не получала такого удовольствия.

– С самой первой встречи я поняла, что Кеннет человек неглупый. – Лавиния подошла к буфету и положила себе на тарелку яйца всмятку и тосты. – Ты слишком засиделась дома.

Ребекка с удивлением посмотрела на Лавинию.

– Я думала, ты этого не замечаешь.

– И напрасно. Ты дочь самых близких мне людей, и меня беспокоит твое будущее, особенно после смерти Элен. Ты ведешь жизнь затворницы. – Лавиния постучала ложечкой по яйцу. – Я боялась заговорить с тобой об этом раньше. С твоим характером ты могла бы просто убить меня за то, что я вмешиваюсь в твою жизнь.

– Вполне возможно. Я не люблю, когда мне указывают, что делать.

В это время в столовую вошел дворецкий и положил перед Ребеккой конверт с затейливой печатью. Удивленная Ребекка вскрыла печать ножом и вытащила послание. Пробежав его глазами, она ахнула.

– Что-то неприятное? – спросила Лавиния, подняв взгляд от яйца.

– Не совсем, – ответила взволнованная Ребекка. – Это приглашение на бал у герцога и герцогини Кэндовер.

Брови Лавинии поползли вверх от удивления.

– Ты делаешь потрясающие успехи.

– Супруги, у которых мы обедали вчера вечером, – добрые друзья герцога и герцогини. Наверное, они порекомендовали им пригласить меня.

Ребекка еще раз пробежала глазами приглашение. Одно дело – тихий семейный обед, но чтобы пойти на бал в один из самых знатных домов Лондона?

По выражению лица Ребекки Лавиния поняла, что творится в ее душе.

– Не волнуйся, – сказала она. – Лучшей возможности начать выезжать в свет и не найти. Дом герцога – самое подходящее для этого место. Они никогда не приглашают слишком много гостей, чтобы не создавать толпу. Ты там прекрасно повеселишься и потанцуешь.

– Я не танцевала лет девять и уже успела забыть, как это делается. – Внезапно Ребекку осенила мысль: – Я откажусь под предлогом, что ношу траур по матери.

– Глупости, – оборвала ее Лавиния. – Прошло уже более полугода, и ты вполне можешь снять траур. Кроме того, тебе не обязательно танцевать. Лично я собираюсь беседовать с нужными мне людьми.

– Ты тоже идешь туда?

– Конечно. Я никогда не отказываюсь от приглашений Рафа. – Лавиния загадочно улыбнулась. – Мы знакомы с ним уже много лет. Ему нравятся такие слегка помешанные женщины, как я, но мне всегда казалось, что после его женитьбы мне откажут от дома. Мне следовало бы знать, что он никогда не женится на ханже. Тебе понравится его жена Марго.

Ребекке в голову впервые пришла мысль о том, что положение Лавинии весьма напоминает ее собственное.

– Прости мне мою бестактность, но у меня на языке так и вертится вопрос: как тебе удается везде быть принятой, если тебя считают… – Ребекка задумалась, стараясь смягчить свои слова, —…очень легкомысленной.

Лавиния весело рассмеялась:

– Ты хочешь сказать, что я, будучи всего-навсего театральной актрисой, умею заставить себя уважать?

Ребекка смущенно кивнула.

– Начнем с того, что меня принимают далеко не во всех домах. Если я попытаюсь проникнуть в дом семьи Олмэк, меня просто спустят с лестницы. Да я и сама туда не пойду: там очень скучно. – Лавиния расправилась с яйцом и продолжала: – Все прощают мне мое прошлое, потому что я красива и удачно вышла замуж. Кроме того, со мной не скучно.

– Но я не красавица, не веселая и вообще не имею желания выходить замуж, потому у меня нет надежды на успех, – невесело подытожила Ребекка.

– Зато ты дочь сэра Энтони Ситона, и у тебя редкостный талант. Если ты представишь свои картины на выставку, тебя ждет огромный успех и ты сразу станешь знаменитой, а знаменитым людям прощают их маленькие слабости.

– Вы что, сговорились с Кеннетом? – спросила Ребекка, глядя с подозрением на Лавинию. – Ты в точности повторяешь его слова.

– Нет, мы вовсе не сговаривались. – Лавиния весело рассмеялась. – Умные люди мыслят одинаково. Если ты выставишь свои картины, то завоюешь немыслимую популярность. Принц-регент пригласит тебя в Карлтон-Хаус. Я слышала, что принц очень любит искусство.

– Ты зря теряешь время. Я не буду выставлять свои картины. – Внезапно Ребекка нашла еще одну причину для отказа от бала. – У меня нет ни одного подходящего платья, чтобы ехать к герцогу. Я даже не знаю, что сейчас в моде. Все же мне придется отказаться от приглашения. – Ребекка, облегченно вздохнув, отложила приглашение в сторону.

– Не вздумай так поступать. За три дня вполне можно подготовиться. Послушай… – Лавиния помолчала. – У меня, кажется, есть идея. Жизнь идет своим чередом, и мы должны принимать ее такой, какая она есть.

Ребекка с удивлением посмотрела на Лавинию.

– Ты можешь переделать на себя одно из платьев твоей матери, – продолжала та. – Элен всегда отличалась хорошим вкусом, и так как ты на нее очень похожа и лицом и цветом волос, то оно пойдет тебе. Конечно, если ты сможешь носить ее вещи.

Ребекка хотела вспылить, но сдержалась. Заметив ее нерешительность, Лавиния продолжала:

– Ты не должна постоянно жить с мыслью о смерти Элен. Эта рана должна постепенно затянуться.

Ребекка прикусила губу: Лавиния прекрасно ее понимала. Она задумалась над предложением леди Клэкстон надеть одно из вечерних платьев матери и решила, что это даже хорошо: таким образом она как бы будет чувствовать ее поддержку.

– Я… я согласна. Давай поднимемся на чердак. Там в сундуках лежат все ее платья. – Ребекка встала. – Без тебя мне не справиться. Я не имею ни малейшего представления, что мне идет.

– Подходи к своей внешности так же, как ты подходишь к внешности человека, портрет которого пишешь, – сказала Лавиния, поднимаясь. – Не смотри на себя в зеркало и не сетуй на свою внешность. Тебе не надо думать о том, что ты застенчивая и немодная. Думай о том, что ты пишешь автопортрет и хочешь себя сделать красивой и элегантной.

Ребекка с уважением посмотрела на свою мудрую приятельницу.

– Лавиния, тебя послал мне сам Господь. Что бы я без тебя делала?

– У Элен было прекрасное шелковое платье цвета янтаря. Оно очень пойдет тебе. Давай поищем его.

Ребекка поднималась по лестнице с мыслью, что Лавиния, в сущности, добрейшее существо и отличный друг.


Покончив с поручениями сэра Энтони, Кеннет, как всегда, зашел на почту. Там его ждало письмо от лорда Боудена. Кеннет прочитал его и нахмурился. Боуден требовал доклада. Не желая встречаться с ним, Кеннет решил послать ему письменный отчет. Он спрятал письмо в карман и направился к дому Ситона, мысленно составляя ответ, но скоро решил, что неприятное дело может подождать.

Гораздо приятнее было думать о Ребекке. К концу вчерашнего вечера она уже была сама собой, смеялась и шутила. Постепенно она вернет себе былую уверенность.

Уверенность понадобится и ему самому, так как этот бал будет для него первым выходом в свет. Он ушел в армию, так и не появившись в лондонском обществе, как это обычно делают молодые джентльмены. Если бы не Гермион…

Кеннет постарался отогнать эту мысль. Даже если бы мачеха не была дьяволом во плоти, собственная бесхарактерность сделала бы его положение невыносимым. Он получил то, что заслуживает.

Был полдень, когда Кеннет вернулся в дом Ситона. В холле на столике его ждало приглашение от герцога и герцогини Кэндовер. Друзья не подвели его.

Он вошел в кабинет и застал там сэра Энтони и Джорджа Хэмптона.

– Вы как раз вовремя, Кеннет, – сказал художник. – Спуститесь с Джорджем в подвал и помогите ему найти одну картину.

– В подвал, сэр?

– Я имею в виду чулан, где мы храним краски, кисти и прочий материал. Джордж покажет вам, где он находится. Я бы и сам это сделал, но меня уже ждут посетители.

Сэр Энтони протянул Кеннету ключ.

– Мне нужен оригинал этой картины Энтони, с которой я хочу сделать гравюру, – сказал Хэмптон, взяв со стола лампу.

Спускаясь по лестнице, Кеннет решил, что ему выпала прекрасная возможность поговорить с Джорджем Хэмптоном.

– Это картина из серии «Ватерлоо»? – спросил он.

– Да, она из той же серии. Как только Энтони закончит картину «Веллингтон», я приступлю и к ее гравировке. Уверен, что картины этой серии взбудоражат публику на выставке, и мы готовимся к ее открытию, чтобы приурочить к ней продажу гравюр.

– У вас хорошо поставлено дело.

– Мой отец держал магазин в графстве Кент; я с детства учился торговать, – сухо ответил Хэмптон, – и не жалею об этом. Если бы миром правили одни только джентльмены, человечество все еще не вышло бы из пещер.

– Я отнюдь не хотел вас обидеть, скорее наоборот.

– Прошу простить меня, – Хэмптон смягчился. – Возможно, я очень чувствителен к таким вещам, но когда я приехал из провинции и поступил в Королевскую академию искусств, многие студенты часто указывали мне на мое низкое происхождение.

– Уверен, что немногие студенты академии были джентльменами по рождению. Разве отец мистера Тернера не был парикмахером?

– Да, – с деланным безразличием ответил Хэмптон, – но я думаю, он не ошибся, подружившись со своими сокурсниками-аристократами.

Неужели Хэмптон завидует благородному происхождению сэра Энтони? Разумеется, Ситон никогда не указывал своим друзьям на их низкое происхождение, но, возможно, своим высокомерием он невольно обижал их.

– Уверен, что вас не приняли бы в академию, если бы у вас не было таланта, – сказал Кеннет, желая польстить Джорджу Хэмптону.

На широком лице Хэмптона появилась мечтательная улыбка.

– День, когда меня туда приняли, был счастливейшим в моей жизни. Я всегда любил рисовать, и отец поощрял меня в этом. Я приехал в Лондон, полный надежд. Я надеялся стать лучшим художником Англии, лучше, чем Рейнолдс и Гейнсборо, вместе взятые. – Хэмптон глубоко вздохнул. – Все это лишь иллюзии, юношеские мечты.

Кеннет полностью разделял его настроение. В детстве он мечтал о том же. Даже сейчас он не переставал льстить себя надеждой, что у него есть талант, что он способен писать картины, которые станут бессмертными. Пустые мечты. Он даже не способен написать маслом простой натюрморт.

Они спустились на цокольный этаж, миновали кухню и комнату для прислуги и прошли в дальний конец коридора. Кеннет и раньше видел эту дверь, но не знал, что за ней находится.

– Возможно, вы не достигли первоначальной цели, – продолжал он, отпирая дверь, но вы стали лучшим гравером Англии. Разве это не принесло вам удовлетворения?

– Вы правы, – ответил Хэмптон, входя в чулан. – У меня хороший доход. Но представляете себе, каким ударом для меня было, когда, поступив в академию, я обнаружил, что многие из ее студентов гораздо талантливее меня? Даже в свои шестнадцать сэр Энтони обладал талантом, о котором не может мечтать простой смертный. Когда я увидел его работы, то сразу понял, что мне никогда до него не дотянуться.

– Зато вы стали друзьями.

– Пусть у нас разная степень таланта, но мы одинаково сильно любим живопись, – задумчиво произнес Хэмптон. – То же самое можно сказать и о Малькольме Фрейзере. Под его аристократическим лоском скрывается душа художника. Вот уже тридцать лет, несмотря на все наши разногласия, нас связывает крепкая дружба, и она зиждется на любви к искусству.

Эта общая страсть к искусству позволила дружбе сохраниться, даже несмотря на то, что у Хэмптона была любовная связь с Элен Ситон. Кеннет сомневался, удалось бы ему сохранить дружбу с любовником собственной жены. Может, гравер находил особое удовольствие в том, что обманывал своего лучшего друга с его женой? Зависть иногда принимает причудливые формы.

Кеннет оглядел чулан. Холодный и сухой, с высокими узкими окнами, он был заполнен подрамниками для холстов. У стен стояли картины. Кеннет повернул к себе ближайшую из них. На ней была изображена соблазнительна юная нимфа, купавшаяся в придорожном ручье и тщетно пытавшаяся затянуть туда юношу.

– Это наверняка работа Ребекки, а не сэра Энтони, – сказал он.

Хэмптон с удивлением посмотрел на Кеннета.

– Она показывала вам свои работы? Вам очень повезло. Да, это ее работа. Она написала эту картину незадолго до своего бегства. Молодой человек, которого она пытается увлечь за собой в воду, как две капли воды похож на мерзавца, соблазнившего ее.

Кеннет поставил картину на место, радуясь, что Ребекка забросила ее.

– Картина, которую вы ищете, того же размера, что и все в этой серии? – спросил он.

– Да. Возможно, она в этом ряду. Хэмптон вытащил большое полотно, посмотрел на него, и кровь отхлынула от его лица.

Взглянув на картину, Кеннет понял волнение Хэмптона. Это был отлично выполненный маслом портрет Элен Ситон, но не той смеющейся красавицы, картину которой он видел в кабинете. Одетая в греческую тунику, она с мольбой взирала на небо, ее рыжие волосы струились по плечам и походили на запекшуюся кровь.

– Боже мой! – невольно воскликнул Кеннет. – В чьем образе она изображена здесь? В образе троянской женщины после гибели ее города?

– Возможно… А возможно, это и есть настоящая Элен.

Стараясь придать лицу бесстрастное выражение, Хэмптон поставил картину на место и продолжил поиски.

– Я слышал, что вы первым обнаружили ее тело, – сказал Кеннет, улучив момент.

Хэмптон печально кивнул.

– Я, как всегда, катался верхом и ни о чем подобном даже и не думал. Внезапно я краем глаза заметил странное движение, как будто бы что-то падало. Я поскакал вперед и увидел что-то зеленое, летящее вниз с обрыва.

– Вы действительно видели ее падение? – спросил, содрогнувшись, Кеннет.

Гравер кивнул.

– Вы не заметили там ничего странного?

Хэмптон нахмурился.

– Что вы имеете в виду?

– Не было ли с ней кого-нибудь рядом?

– Конечно же, нет. Хотя, впрочем, я близорук. Мне просто показалось, что я вижу очертания человеческого тела. Я поскакал галопом в Рэйвенсбек, надеясь увидеть там Элен, которая бы рассеяла мои опасения, но… я не удивился, когда не застал ее там.

– Почему вы не удивились?

– А почему вы так этим интересуетесь? – спросил Хэмптон, и его лицо стало враждебным.

– Все ведут себя более чем странно, когда речь заходит о ее гибели. Я спрашиваю потому, что вижу, как Ребекка переживает смерть матери.

Враждебность исчезла с лица Хэмптона, но он был явно не расположен к дальнейшему разговору.

– Все одинаково тяжело переживали смерть Элен, капитан. Помогите мне лучше вытащить эту картину. Мне кажется, это то, что нужно.

Кеннет молча повиновался. Он получил еще один хороший урок. Кажется, он так ничему и не научился.

Кеннет помог Хэмптону погрузить картину в карету, затем поднялся к себе наверх. В коридоре он встретил Ребекку и Лавинию, которые несли в руках ворох разноцветной одежды.

– Вы обе выглядите очень довольными, – заметил он. – Что вы делали на чердаке?

– Мы подыскивали мне подходящее платье для бала, – объяснила Ребекка. – Лавиния предложила подобрать для меня что-нибудь из платьев моей матери. – Она указала на шелковое платье цвета янтаря, переброшенное через руку. – Я думаю, это мне подойдет.

Кеннет взял платье и приложил его к плечам Ребекки.

– Великолепно. Оно делает ваши глаза похожими на янтарь.

От прикосновения его руки к ее телу сердце Ребекки затрепетало, ресницы дрогнули, и она поспешно отвела взгляд в сторону.

– Вы тоже получили приглашение на бал?

Кеннет кивнул.

– К счастью, я захватил с собой парадный костюм, который сшил еще в Париже, но я не собираюсь похищать ваши лавры.

– Вам нечего будет похищать, – сухо ответила Ребекка. – Правда, Лавиния уверяет меня, что я не буду там парией.

– Значит, наш сегодняшний сеанс не состоится?

Ребекка вопросительно посмотрела на Лавинию.

– Я буду занята?

– Боюсь, что да, – ответила Лавиния с улыбкой доброй тетушки. – Сейчас моя портниха, которую я предусмотрительно захватила с собой, займется твоим платьем. Кроме того, нужно продумать и остальные детали бального туалета. Работа может подождать и до завтра.

Наблюдая за дамами, Кеннет отметил про себя, что Лавиния явно наслаждается своей ролью. Ей нравилось быть полезной людям. Вот кому надо иметь детей. Из нее бы вышла прекрасная мать.

– Зачем вам столько платьев? – спросил он.

– Лавиния считает, что я должна быть готова и к другим приглашениям. Она не сомневается в моем успехе.

Провожая глазами Ребекку, Кеннет подумал, что неплохо бы преподнести ей маленький подарок в честь первого бала. Пожалуй, это в его силах.

Несмотря на все огорчения, связанные с затянувшимся расследованием и его явной неспособностью писать картины маслом, ему удалось сделать хоть что-то для Ребекки. Кеннет был доволен.

Глава 16

Горничная Лавинии Эмма, у которой были золотые руки, вколола последнюю шпильку в причудливо уложенные волосы Ребекки и сняла с ее плеч пеньюар, прикрывавший платье. Вместе с Лавинией они оценивающе разглядывали результаты совместных стараний.

– Прекрасно! – заключила Лавиния. – Теперь ты можешь посмотреться в зеркало.

Ребекка подошла к зеркалу и застыла в изумлении, завороженная блеском хрустальных бусинок, которыми был расшит корсаж ее платья. Эмма подогнала его точно по фигуре, и вместе со сложной прической, украшенной лентами и бусами, оно производило грандиозное впечатление.

– Вы обе превзошли самих себя, – сказала Ребекка, с восхищением смотрясь в зеркало.

– Не говори глупостей, дорогая, – со смехом сказала Лавиния. – У тебя всегда была прекрасная внешность, просто ты мало уделяла ей внимания. Теперь нам предстоит подобрать к туалету украшения.

Ребекка открыла лакированную шкатулку с драгоценностями, принадлежавшими ранее ее матери. Теперь они перешли к новой хозяйке. Проглотив комок, подступивший к горлу, девушка отобрала несколько золотых украшений: ожерелье и браслет с причудливым переплетением колец, небольшие изящные серьги-подвески и гребень филигранной работы.

– Боюсь, что это покажется слишком скромным, – сказала, нахмурившись, Лавиния.

– Нет, – ответила Ребекка, прилаживая гребень к волосам.

Она надела остальные украшения и повернулась к зеркалу, оценивающе разглядывая свое отражение. Эффект был потрясающим. Золото как нельзя лучше сочеталось с темно-рыжими волосами и янтарным цветом платья.

– Великолепно! – в восхищении воскликнула Эмма.

– Вот что значит иметь дело с художницей, – согласилась Лавиния. – Ты выглядишь чудесно, моя дорогая. А сейчас Эмма займется мною. Принимая во внимание мой возраст, ее задача не из легких.

Ребекка рассмеялась.

– Перестань говорить о возрасте. Ты выглядишь гораздо моложе своих лет, а твоей осанке позавидовала бы даже королева.

– Ни одна королева не позавидовала бы моей внешности. Мне может завидовать только преуспевающая куртизанка, – весело рассмеялась Лавиния. – Оревуар, дорогая. Встретимся на балу.

Лавиния уехала, а Ребекка взглядом художницы еще раз беспристрастно оглядела себя в зеркало, но не обнаружила ни единого изъяна. Она выглядела чудесно, насколько это позволяла ее внешность. Взяв в руки накидку шоколадно-коричневого цвета, она направилась в мастерскую отца.

– Папа, – позвала она, постучавшись в дверь. – Я спускаюсь вниз.

Сэр Энтони открыл дверь, и лицо его побледнело.

– До чего же ты похожа на свою мать! – сказал он охрипшим голосом.

– Я меньше ростом и не такая красавица.

Ребекка встала поближе к свету, чтобы отец смог получше рассмотреть ее.

– Пожалуй, немного пониже, – согласился сэр Энтони, оценивающе глядя на дочь. – Этот цвет идет тебе больше, чем белый муслин, который ты надевала для выезда в свет. Жаль, что я не могу сопровождать тебя, чтобы разделить с тобой твой триумф.

– Тебе ведь тоже прислали приглашение, не так ли? Ты мог бы изменить свои планы и поехать со мной.

– Я давно потерял интерес к светским развлечениям, – ответил сэр Энтони. – С Кеннетом ты будешь в полной безопасности.

– Надеюсь, – неуверенно ответила Ребекка. – Это ему пришло в голову вывезти меня в свет.

Попрощавшись с отцом, Ребекка спустилась в гостиную, где они с Кеннетом договорились встретиться и подождать Майкла и Катарину, чтобы в карете Ашбертонов отправиться на бал.

Кеннет уже ждал ее в гостиной. Заслышав шаги, он оглянулся и встретился глазами с Ребеккой, которая сразу отметила про себя, что парадный костюм ему очень к лицу. Будучи широкоплечим, он оделся с изысканной простотой: кремового цвета панталоны, янтарного цвета жилет и синий сюртук. Несмотря на недюжинную силу и некоторую тяжеловесность, все в нем выдавало джентльмена. Впечатление было грандиозным, но впервые в жизни у Ребекки возникло желание не рисовать, а целовать его. Кеннет шагнул Ребекке навстречу и взял ее за руку.

– Вы выглядите великолепно, Ребекка. На балу вы затмите первых красавиц.

Восхищение, которое светилось в глазах Кеннета, вызвало в Ребекке еще более страстное желание поцеловать его, но только одним небесам известно, чем могло бы все это кончиться.

– Мне бы очень не хотелось обращать на себя внимание, – ответила Ребекка, слегка пожав его руку. – Наверное, будет лучше остаться дома и заняться вашим портретом.

Кеннет рассмеялся.

– Вы проведете чудесный, незабываемый вечер. Это я вам обещаю. – Кеннет подошел к столику и что-то взял. – У меня для вас маленький подарок. В память о вашем первом бале.

Он протянул ей веер. Ребекка раздвинула его сделанные из слоновой кости створки и радостно засмеялась. Натянутый между створками шелк был расписан причудливым орнаментом из листьев и экзотических цветов, среди которых играл веселый рыжий котенок.

– Вы его сами разрисовали, не так ли? Никому бы в голову не пришло создать такой удивительный рисунок. – Ребекка приложила раскрытый веер к своему туалету. – Он в точности подходит по цвету к моему платью.

– И неудивительно: ведь я видел ваш наряд.

Кеннет старался казаться безразличным, но Ребекка видела, какое удовольствие она ему доставила своей искренней радостью.

На этот раз Ребекка не отказала себе в удовольствии поцеловать Кеннета. Став на цыпочки, она легким поцелуем дотронулась до его губ и быстро отстранилась. Отложив веер, купленный ею два дня назад, Ребекка принялась изучать подарок Кеннета более внимательно. Акварельный рисунок был выполнен безукоризненно.

– Вы изумительно владеете техникой акварели. У вас удивительные способности к этому. Вам удается достичь ощущения прозрачности.

– Разрисовывать веер гораздо проще, чем писать маслом, – смущенно ответил Кеннет.

– Если у вас ничего не выйдет с маслом, то вы можете стать хорошим акварелистом. Вам известно, что акварельные картины тоже выставляют в Королевской академии искусств?

– Нет, я этого не знал, – ответил Кеннет с явным удивлением. – Мне не приходилось бывать на подобных выставках.

Ребекка сложила веер и повесила его на запястье.

– Вы должны представить на выставку несколько своих акварелей.

– Я никогда не решусь выставляться в Королевской академии! – в ужасе воскликнул Кеннет.

– Вы обязаны это сделать, – настаивала Ребекка.

Неизвестно, чем бы кончился этот спор, если бы за окном не раздался звук копыт по мостовой и шум подъезжающего экипажа. С явным облегчением Уилдинг подошел к окну и отдернул штору.

– Майкл и Катарина уже здесь. Нам пора ехать. Кеннет взял накидку Ребекки и распахнул ее. Девушка подставила плечи, чувствуя спиной приятное прикосновение бархата и тепло, исходящее от сильного тела Кеннета. Ей страстно захотелось прижаться к нему. Возможно, он обнимет ее и поцелует…

– Как хорошо иметь брата-герцога, – сказала она, подавив желание. – Майкл и Катарина могут безвозмездно наслаждаться всеми преимуществами, которые дает им титул брата.

– Да, это очень удобно, но они чудом примирились с братом. – Кеннет взял свой плащ и открыл дверь, пропуская Ребекку вперед. – Все годы нашего с ним знакомства Майкл был таким же изгоем в своей семье, как и я, но я хотя бы поддерживал отношения с сестрой. Надо отдать должное Стефану: унаследовав в прошлом году титул герцога, он первым сделал шаг к примирению.

Ребекку заинтересовала эта история. Может быть, наступит такое время, когда ее отец и дядя тоже перестанут враждовать? Едва ли такое произойдет. Боуден никогда не пойдет на это. Он не умеет прощать. Подавив тяжелый вздох, Ребекка подошла к карете. Как много вражды существует в этом мире!

* * *

Бал был грандиозным событием в жизни столицы и представлял собой живописную картину: свет факелов, разрывающий темноту ночи и отбрасывающий блики на лакированные поверхности карет; изысканные краски пышных нарядов, блеск драгоценностей. К сожалению, страх Ребекки и ее желание убежать не позволяли ей по достоинству оценить все великолепие. В душе она понимала, что большинству гостей нет до нее никакого дела, в лучшем случае они просто не будут замечать ее присутствия, но все же она не могла справиться с охватившим ее страхом и лишь крепче сжимала руку Кеннета. Как она ненавидела толпу! Как она боялась и ненавидела всех этих нарядных людей!

Следуя за Майклом и Катариной, они приблизились к герцогу и герцогине Кзндовер. Ребекка сразу узнала их по отцовским портретам: герцог – высокий, темноволосый и очень важный; герцогиня – очаровательная блондинка, очень живая и общительная.

– Позвольте представить моих ближайших друзей, – сказал Майкл, выждав, когда герцогиня и Катарина покончили с поцелуями. – Лорд Кимболл, офицер девяносто пятого полка, и мисс Ситон.

Ребекке хотелось провалиться сквозь землю, но герцог и герцогиня дружелюбно глядели на нее, и в их взглядах не было презрения, которые она ожидала увидеть после своего позорного бегства.

Герцог тепло пожал Кеннету руку.

– Рад познакомиться. Майкл мне много рассказывал о вас. – Он поклонился Ребекке, и глаза его вспыхнули веселым огнем. – Для меня огромное удовольствие познакомиться с лучшим произведением сэра Энтони Ситона.

Ребекка покраснела, а герцогиня добавила:

– Я рада, что наконец познакомилась с вами, мисс Ситон. Я не в обиде на вас, что вы ни разу не посетили мастерскую вашего отца во время наших сеансов. Наш сын все время капризничал и вел себя ужасно.

Вспомнив, как польщена была Катарина, когда она хвалила ее сына, Ребекка смущенно сказала:

– Ребенку трудно сидеть неподвижно в течение целого сеанса, и я хорошо это понимаю. Слава Богу, портрет получился великолепным. Ваш сын – необыкновенно красивый мальчик.

Лицо герцогини засветилось от счастья.

– Благодарю вас. Я тоже нахожу его красивым. Вам не кажется, что он очень похож на отца?

«Неужели все матери хотят, чтобы их сыновья были похожи на отцов? – подумала Ребекка. – Скорее всего, только те из них, которые любят своих мужей».

Между герцогом и герцогиней ощущалась такая же прочная связь, как между Майклом и Катариной. Наверное, все счастливые пары похожи одна на другую.

Непринужденно болтая, все вместе они вошли в бальный зал.

– Как вам здесь нравится? – спросил Кеннет.

– Ошеломляюще, – ответила Ребекка.

– Неудивительно, – ответил он. – На человека, который тонко чувствует цвета, игру света и тени, картина, подобная этой, должна производить неизгладимое впечатление. Здесь обостряются все чувства.

– Господи! – воскликнула Ребекка с удивлением. – Неужели вы думаете, что я именно по этой причине избегаю толпы?

– Это только одна из причин. Добавьте сюда врожденную застенчивость и… – Кеннет смущенно улыбнулся, – запятнанную репутацию, и я не удивлюсь, что вы предпочитаете избегать подобных сборищ.

– Если собрание людей угнетает меня как художницу, то и вы должны испытывать то же чувство.

– Я обычно тоже избегаю всякого рода увеселительных собраний, но я к ним более привычен. Бальный зал напоминает мне поле боя.

– Мне нравится ваше сравнение, – улыбнулась Ребекка.

Оркестр заиграл вальс.

– Разрешите пригласить вас на танец, мисс Ситон.

– С огромным удовольствием, лорд Кимболл.

Ребекка была рада благодаря вальсу оказаться в объятиях Кеннета. Даже сквозь перчатки она чувствовала прикосновение его руки; а рука, обхватившая ее за талию, жгла ее огнем, наполняя непреодолимым желанием. Из ее груди вырвался протяжный вздох.

– Не означает ли этот вздох, что я уже успел наступить вам на ногу? – обеспокоенно спросил Кеннет.

– Вовсе нет, – ответила Ребекка с радостной улыбкой. – Это означает, что если вы не будете покидать меня, то бал может мне понравиться.

Кеннет улыбнулся в ответ. Его невозмутимость передалась Ребекке; весь страх как рукой сняло, и спокойствие и уверенность возвратились к ней. Урок танцев, который накануне преподал ей старый учитель, пошел ей на пользу. Ее тело вспомнило все необходимые движения, и сейчас она танцевала легко и грациозно. Кеннет тоже был прекрасным танцором. Они составили отличную пару, и оба испытывали несказанное удовольствие. Да, этот бал запомнится ей на всю жизнь.

Постепенно вокруг их тесного кружка начали собираться люди. Майкл и Катарина встретили своих друзей и познакомили их с Ребеккой и Кеннетом. Она познакомилась с сестрами-близнецами и их красивыми мужьями; с хорошенькой экстравагантной американкой и ее очаровательным, веселым мужем, который знал Кеннета еще по Пиренеям; с цыганского вида графом и его незаметной женой и множеством других людей, которые знали и уважали ее отца и ценили его картины.

Ребекка много танцевала и смеялась, чувствуя, что окружена искренней симпатией и теплотой. И все это благодаря Кеннету и его другу Майклу. Если бы Кеннет только знал, какой подарок он ей сделал и как велика ее благодарность!

В следующем танце ее партнером был Майкл. Закончив танцевать, они отошли в сторону и, непринужденно болтая, ждали, когда к ним присоединятся Кеннет и Катарина, которые еще танцевали. Ребекка заметила, что к ним направляется лорд Стратмор, один из старых друзей Майкла, ведя за собой молодого человека приятной наружности.

– Этот молодой человек попросил меня представить его вам, – сказал лорд Стратмор, обращаясь к Ребекке.

Она мило улыбнулась, не смея поверить, что покорила чье-то сердце. Юноша был приятным, но гораздо моложе ее. Тем временем Стратмор продолжал:

– Мисс Ребекка Ситон, разрешите представить вам уважаемого Генри Ситона.

– Не может быть! – воскликнула Ребекка. – Неужели мы родственники?

– Я ваш кузен Хэл, – сказал молодой человек с подкупающей улыбкой. – Наследник лорда Боудена. Наши отцы не разговаривают друг с другом с незапамятных времен, но это не причина для того, чтобы и мы стали врагами.

– Я тоже так считаю, – ответила Ребекка, искренне радуясь, что у нее появился родственник.

Своей наружностью и чертами лица молодой человек был очень похож на ее отца.

– Как раз перед балом я вспоминала о ссоре наших отцов и сожалела, что такое случилось.

– Тем более что эта ссора переросла в открытую вражду. Я, конечно, понимаю, что мой отец пришел в ярость, когда его младший брат похитил у него невесту прямо из-под носа, но счастлив, что впоследствии он выбрал для меня мою мать. Мне кажется, что он и сам доволен ею.

Ребекка слышала, что лорд Боуден женился и его брак оказался удачным, что в семье растут двое сыновей. Однако, к сожалению, это никак не повлияло на примирение братьев. Оскорбленное самолюбие не позволяло лорду Боудену простить брата.

– Я даже не надеюсь, что мой дядя захочет познакомиться со мной, – с сожалением заметила Ребекка, – но может быть, я смогу когда-нибудь познакомиться с леди Боуден.

– Нет ничего проще. Это она попросила меня подойти к вам. – Хэл предложил Ребекке руку. – Разрешите мне представить вас моей матери.

Ребекка попросила Майкла предупредить Кеннета и, взяв кузена под руку, направилась через весь зал к группе немолодых дам. Завидев приближающихся к ним сына и Ребекку, леди Боуден поднялась им навстречу. Это была миниатюрная седовласая женщина, ростом еще ниже Ребекки, не красавица, но очень милая.

– Мама, позволь представить тебе кузину Ребекку, – сказал Хэл.

– С удовольствием, мой дорогой. Принести нам, пожалуйста, лимонада.

Хэл бросился исполнять поручение матери.

Леди Боуден обратила взгляд своих голубых глаз на Ребекку. Она с неподдельным интересом смотрела на племянницу своего мужа.

– Как только вы вошли в зал, я сразу поняла, что вы дочь Элен.

– Вы были знакомы с моей матерью?

– Да, дорогая. Имение моего отца соседствовало с имением Боуденов. Я, Маркус и Энтони вместе выросли. Наши отцы мечтали породниться. Когда Маркус встретил Элен, он совершенно потерял голову. – Леди Боуден печально улыбнулась. – И я не виню его за это. Она была восхитительной женщиной. Все молодые люди были влюблены в нее, но вы лучше меня знаете, какой она была чудесной. Примите мои соболезнования по случаю ее кончины.

– Спасибо. Мне так не хватает ее. Я очень рада, что вы захотели познакомиться со мной, несмотря на разрыв отношений между нашими семьями.

– Почему я должна сердиться на вас, девочка? – Глаза леди Боуден засветились веселыми огоньками. – Я должна быть признательна Элен, что она сбежала с Энтони, иначе мы с Маркусом никогда бы не были вместе.

Сердце подсказало Ребекке, что довелось пережить этой хрупкой женщине: она с самого детства любила Маркуса и мечтала стать его невестой. Она страдала, когда ее возлюбленный предпочел ей другую девушку. Она переживала за Маркуса, когда брат похитил у него невесту. В конце концов он был вынужден обратить свое внимание на соседскую девушку и жениться на ней, но в глубине души леди Боуден сознавала, что она всегда будет для него на втором месте.

– Лорд Боуден тоже здесь? – спросила Ребекка.

– Нет. Если бы он приехал на бал, я бы не посмела познакомиться с вами. – Леди Боуден невесело улыбнулась. – Я никогда не делаю того, что не нравится моему мужу, и хочу надеяться, что он не узнает о нашей встрече.

– Мне хотелось бы поближе познакомиться с вами, леди Боуден, но вряд ли это возможно.

– Пожалуйста, зовите меня тетя Маргарет. Разумеется, мы не сможем обмениваться визитами, но время от времени я буду сообщать вам о месте нашей встречи. Можно прекрасно побеседовать и в парке.

– Это было бы чудесно, – сказала Ребекка, с нежностью пожимая руку своей родственнице. – До скорой встречи, тетя Маргарет.

Счастливая и улыбающаяся Ребекка пробиралась к друзьям. Только что закончился контрданс, и скоро заиграют следующий танец, танец ее и Кеннета. Ей не терпелось поведать ему о знакомстве с тетей и кузеном.

Внезапно она столкнулась лицом к лицу с двумя сестрами, и ее приподнятого настроения как не бывало. Шарлотта и Беатрис были ее мучительницами в школе для молодых леди, где Ребекка провела долгий, нескончаемый год. Сестры были чопорными, уверенными в своей непогрешимости девицами, и время, кажется, не изменило их к лучшему.

Ребекка застыла на месте, чувствуя, как к горлу подступает комок.

– Боже милосердный, – услышала она злорадный голос Шарлотты, – ты была совершенно права, Беатрис. Это Ребекка Ситон. Кто бы мог подумать, что она наберется наглости появиться среди порядочных людей!

– По всей вероятности, герцог и герцогиня не имеют о ее прошлом ни малейшего представления, – ответила Беатрис, зажимая пальцами ноздри, как будто она учуяла запах тухлой рыбы. – Наш долг – сообщить им об этом.

Сестры окинули Ребекку презрительным взглядом и повернулись, чтобы уйти. Ребекке хотелось убежать, но она была не в силах двинуться с места. Случилось то, чего она так опасалась.

– Вот вы, оказывается, где, мисс Ситон, – услышала она за спиной глубокий мужской голос. – Я хочу вас кое с кем познакомить.

Голос принадлежал герцогу Кэндоверу. Сестры повернулись, но герцог посмотрел на них как на пустое место. Он подал Ребекке руку.

– Мы с Марго несказанно рады видеть вас на нашем балу. Льщу себя надеждой, что вы здесь не скучаете.

Не в силах вымолвить ни слова, Ребекка молча кивнула. Сестры, широко раскрыв от удивления глаза, наблюдали за ними. Кэндовер медленно повернул голову и в упор посмотрел на них. Неизвестно, что выражал его взгляд, но обе девицы побледнели как полотно. Сердце Ребекки преисполнилось благодарности. Герцог с любезной улыбкой вел ее под руку.

Когда они отошли на приличное расстояние, Ребекка не выдержала и спросила:

– Почему они так остолбенели, ваша милость? Что вы с ними сделали?

– Ровным счетом ничего. Просто посмотрел. Жена называет мой взгляд взглядом медузы. Иногда такой взгляд бывает полезен.

– Я вам очень благодарна за то, что вы пришли мне на помощь, но не могу понять, почему вы это сделали. Ведь вам ничего обо мне неизвестно.

В серых глазах лорда Кэндовера мелькнуло удивление.

– Основная причина заключается в моем неприятии высокомерия – возможно, потому, что я сам не лишен этого недостатка, а кроме того, я руководствовался просьбой лорда Кимболла, который хочет видеть вас принятой в обществе. Он спас жизнь моему другу Майклу, и я рад угодить ему.

– Первый раз слышу, – удивилась Ребекка. – Так вот почему вы решили пригласить на бал меня и Кеннета?

– И поэтому тоже. – Лорд Кэндовер ободряюще улыбнулся Ребекке.

Он подвел Ребекку к месту, где собрался их маленький, но блестящий кружок.

– Хочу надеяться, – проговорил он, – что одно маленькое недоразумение не испортило вам настроения.

– Оно позволило мне оценить вашу доброту, – с очаровательной улыбкой ответила Ребекка. – Благодарю вас, ваша милость.

Кеннет в это время находился в обществе джентльменов, но, завидев Ребекку, извинился и пошел ей навстречу.

– Вы выглядите расстроенной, – заметил он, жестом приглашая ее прогуляться по залу. – Что-нибудь случилось?

В двух словах Ребекка поведала ему о встрече со своими родственниками, а также рассказала о столкновении с двумя завистницами.

– Замечательно, что лорд Кэндовер вовремя оказался рядом, – сказал он. – Теперь вы находитесь под его покровительством и будете чувствовать себя в безопасности.

Ребекка раскрыла веер и стала обмахивать разгоряченное лицо.

– Герцог сказал мне, что вы спасли Майклу жизнь.

– Так оно и есть, но Майкл, в свою очередь, не дал мне сойти с ума, а сделать это было гораздо труднее.

Решив, что сейчас не время расспрашивать его о подробностях, Ребекка промолчала, а Кеннет тем временем продолжал:

– Мне стоило подумать об этом заранее, но, к сожалению, я допустил промах. Вы не рискуете столкнуться здесь с вашим презренным поэтом?

– Этого никогда уже не произойдет. Год спустя после нашего злополучного романа он сбежал в Италию с замужней женщиной. Там он очень поэтично скончался от лихорадки.

– Доказав тем самым, что на свете существует возмездие, что звучит не менее поэтично.

Ребекка улыбнулась. Она не пролила по Фредерику ни единой слезинки. Он никого не любил, кроме себя, а его самовлюбленность поистине не имела границ, затмевая даже его собственный талант.

– Как долго мы еще будем здесь? – спросила Ребекка, почувствовав внезапную усталость.

– Майкл распорядился подать карету сразу после ужина. Катарина беспокоится о ребенке, да и вы к тому времени успеете пресытиться светскими развлечениями.

– Чудесно. Вы просто очаровательны. – Ребекка встала на цыпочки и окинула взглядом толпу гостей. – Вы не видели здесь Лавинию? Она тоже должна была приехать.

– Я видел ее мельком, беседующей с несколькими министрами. – Кеннет с улыбкой посмотрел на Ребекку. – Вам надо немного подрасти, чтобы все время не вставать на цыпочки.

Они прохаживались по залу, с любопытством рассматривая гостей. Держа под руку Кеннета, Ребекка мысленно подбирала краски, которые помогли бы ей запечатлеть на полотне все это великолепие.

Внезапно дорогу им преградила красивая блондинка, чье лицо и сверкающие драгоценности показались Кеннету до боли знакомыми.

Женщина застыла на месте, но постепенно ее лицо ожило, и к нему как бы приклеилась любезная улыбка.

– Кеннет, дорогой, как я рада тебя встретить после стольких лет разлуки!

Кеннет посмотрел на женщину, и лицо его побледнело.

– Не могу сказать того же о себе, – ледяным голосом ответил Кеннет. – Меньше всего на свете я хотел бы встречи с тобой.

Глаза женщины сузились и стали холодными как лед.

– Ты стал еще язвительнее, дорогой, но это тебе идет. – Рукой, затянутой в перчатку, она дотронулась до великолепного, сверкающего бриллиантами ожерелья на своей шее. – А это идет мне.

Внезапно Ребекка ясно поняла, что видит перед собой Гермион, леди Кимболл.

Глава 17

Придя в себя, Ребекка с дотошностью ученого принялась изучать лицо мачехи Кеннета. Несмотря на правильные черты и пропорции, в нем было что-то жесткое и отталкивающее.

– Не ожидал встретиться с тобой сегодня, – холодно заметил Кеннет, сжимая руку Ребекки и тем самым как бы защищая ее. – Если мне не изменяет память, порядочные женщины целый год носят траур по умершему супругу и не выезжают в свет.

– На мне черное платье, дорогой. Бриллианты лишь оттеняют его. – Гермион жестом указала на свое платье, плотно облегающее роскошную фигуру, и на сверкающие драгоценности, достойные членов королевской семьи. – И конечно, я не танцую, хотя твой отец наверняка возражал бы против заточения его вдовы в четырех стенах на целый год. Он был самым щедрым из мужей и всегда потворствовал моим капризам.

Кеннет с презрением посмотрел на мачеху.

– Возможно, – сказал он, – но отец также всегда уважал семейные традиции.

Леди Кимболл пропустила это замечание мимо ушей и с любопытством оглядела Ребекку.

– Вы дочь сэра Энтони, не так ли? Иногда я вижу вас снующей вокруг вашего дома. Вы выглядите премиленько в обносках вашей матери.

– Довольно, Гермион! – резко оборвал ее Кеннет. – Прибереги свои колкости для меня и не оскорбляй невинных людей.

– Если ты думаешь, что малышка Ситон невинна, то глубоко ошибаешься. О ней ходит много самых разных слухов. Советую тебе не пренебрегать ими. – Гермион окинула пасынка надменным взглядом. – Этот шрам портит тебя, хотя ты никогда не отличался красотой. По крайней мере ты остался в живых. Я была рада услышать об этом, ты же знаешь мою доброту.

В какое-то мгновение Ребекке показалось, что Кеннет убить готов свою мачеху, но он не потерял самообладания.

– Убирайся, Гермион! – гневно бросил он. – Нам нечего сказать друг другу.

Но прежде чем Кеннет успел увести Ребекку подальше от назойливой родственницы, она подняла руку и фамильярно погладила его по щеке.

– Ах, Кеннет, дорогой, тебя все еще мучают угрызения совести? Я думала, ты повзрослел и теперь воспринимаешь все по-другому. – Гермион краем глаза посмотрела на Ребекку. – Если хочешь, мы можем вспомнить старое и наверстать упущенное.

Намек был настолько прозрачным, что Ребекка опешила и в страхе посмотрела на Кеннета. В его глазах был такой ужас, как будто ему нанесли смертельный удар. Ребекка поняла, что ей надо как можно скорее увести его от мачехи, но, перед тем как уйти, она бросила на Гермион уничтожающий взгляд и с презрением заметила:

– Берегитесь, леди Кимболл. Ваше лицо уже стало таким же омерзительным, как и ваша черная душа.

Гермион задохнулась от ярости и открыла рот, чтобы ответить, но Ребекка уже тащила Кеннета за собой, и они скрылись в толпе, которая вынесла их к парадным дверям. Ребекка и Кеннет покинули зал. С лица капитана не сходило страдальческое выражение.

В холле было с десяток ниш, в которых стояли кресла и горели лампы, чтобы гости могли побеседовать там наедине, не опасаясь быть услышанными. Во всех нишах уже сидели парочки, и только одна, в самом конце холла, была свободна. Ребекка затащила туда Кеннета и силой усадила в кресло.

Оставшись стоять, она положила руку ему на плечо и заглянула в лицо. Он побледнел, скулы обострились, шрам стал заметнее.

– Вы были любовниками? – тихо спросила Ребекка.

Кеннет закрыл глаза и судорожно сглотнул.

– То… то, что случилось, ничего общего с любовью не имеет. Когда мой отец женился на ней, я оканчивал Харроу. Вернувшись в Саттертон, я старался подружиться с ней, хотя ясно видел, что под красивой внешностью скрывается уродливая душа. Она мне совсем не нравилась, но меня влекло к ней. Она была дьявольски соблазнительной, и ни один мужчина не устоял бы перед ней.

Ребекка кивнула. Она только что собственными глазами видела Гермион и почувствовала эту соблазнительность, а потому могла легко представить, что тогда испытывал неопытный впечатлительный юноша.

Кеннет глубоко вздохнул.

– Сначала все шло как будто неплохо и в доме царило спокойствие. Гермион понимала, что она мне несимпатична и я не одобряю их брака, но до открытых стычек дело не доходило. Постепенно отец стал отстраняться от управления имением, но я не винил его за это и старался обходиться своими силами. Затем я узнал о его намерениях заложить имение и купить дом в Лондоне. Это повергло меня в отчаяние, но я решил не затевать ссору и предложил ему оставить меня в Бедфордшире в качестве его управляющего, а поступление в Кембридж отложить до лучших времен.

Кеннет помолчал.

– Мне казалось, это найдет отклик в его душе – ведь столько лет было потрачено на мое обучение управлению имением, но он догадался, что я не одобряю его намерений и поэтому решил отказаться от университета. Он пришел в ярость от моей дерзости и весь свой гнев выплеснул на меня, не поскупившись на унизительные слова. Я был в отчаянии и впервые в жизни решил напиться. Схватив бутылку бренди, я убежал в свою комнату. К тому времени когда я ее опорожнил, ко мне пришла плачущая Гермион и сказала, что невыносимо страдает от своей вины в ссоре отца и сына.

Голос Кеннета сорвался. Наступила гнетущая тишина.

– Рыдая, она упала в твои объятия, и природа взяла свое, – закончила за него Ребекка, понимая, что он не в силах продолжить. – Все получилось очень естественно.

– He вижу ничего естественного в том, чтобы переспать с женой своего отца. – Кеннет поморщился от отвращения. – Я сделал это не владея собой. Здесь переплелось все: злость, похоть и то, что я был мертвецки пьян. Мне хотелось доказать и себе, и Гермион, что у нее подлая душонка. Однако подлецом оказался и я сам.

Кеннет открыл глаза, и Ребекка увидела в них нестерпимую боль.

– После этой гнусной истории я не мог больше оставаться в Саттертоне. Я попрощался с сестрой, взял с собой те деньги, что у меня были, и уехал. Спустя два дня я завербовался на военную службу. Я сделал это отчасти потому, что мне надо было на что-то существовать, хотя основной причиной послужило мое прегрешение. Мне тогда не хотелось жить. Прежде я никогда даже не помышлял о военной службе, да еще простым солдатом.

– Не стоит так строго судить себя, – сказала Ребекка, тихонько поглаживая Кеннета по плечу. – Ты ни в чем не виноват. Гермион сделала это преднамеренно. Неужели ты этого не понимаешь? Она знала, что ты вечно будешь терзаться чувством вины. Эта ведьма наверняка надеялась, что ты или повесишься, или пустишь себе пулю в лоб. И ты почти исполнил ее желание – покинул родной дом. Без тебя она могла вертеть твоим отцом как хотела.

– Боже милосердный! – воскликнул Кеннет. – Неужели она настолько цинична!

– Я глубоко уверена в этом. Ты был настолько простодушен, что не заметил победного блеска в ее глазах.

– Так мне и надо, – с горечью заключил Кеннет. – Я смалодушничал, и она победила. Она разорила мое родовое гнездо, походя разбив десятки жизней ни в чем не повинных людей. Она лишила мою сестру наследства и заставила Бет прозябать в бедности. Если бы я тогда сумел справиться со своими чувствами, мне бы не пришлось бежать из дому. Мне бы удалось успокоить и переубедить отца. Я мог все это предотвратить.

– Напрасно ты так считаешь, – задумчиво сказала Ребекка. – Гермион не остановилась бы ни перед чем. Она изобрела бы десятки других способов избавиться от тебя. Возможно, в следующий раз она бы подстроила весьма правдоподобную сцену, когда отец застал бы вас вдвоем, и мачеха бы в два счета доказала, что ты пытался ее изнасиловать.

– Господи! – воскликнул потрясенный Кеннет. – Мне такое даже в голову не могло прийти, но что, если бы это случилось?

– Из-за этой женщины ты прошел через все ужасы войны. Тебя могли бы убить там. – Ребекка обхватила Кеннета за шею и прижалась щекой к его щеке. – О мой дорогой!

– Ребекка, Господи, Ребекка! – Кеннет привлек ее к себе и усадил на колени. – Прости меня. Я совершенно разбит. Раньше я умел себя сдерживать и старался не вспоминать о своем позоре. Я запер свою тайну в самом укромном уголке души, но сегодня, когда я так неожиданно столкнулся с ней… все во мне перевернулось и выплыло наружу.

– Она знала о твоем благородстве и обратила его против тебя самого. – Ребекка уткнулась лицом в шею Кеннета, чувствуя щекой биение его пульса. С ее стороны было просто безумием сидеть у него на коленях, когда в любой момент их могли увидеть. Ребекка все это отлично понимала, но не двигалась с места.

Сердце Кеннета сильно забилось. Наклонив голову, он жадным поцелуем впился ей в губы, и этот поцелуй, как чувствовала Ребекка, был вызван скорее желанием заглушить нестерпимую душевную боль, чем страстью. Однако страсть не замедлила явиться – горячая, нетерпеливая. Она охватила и Ребекку. Их поцелуи стали жарче, и Ребекка желала, чтобы они длились вечно. Ей хотелось чувствовать влажность его рта, вкус его слюны, хотелось опять испытать то ни с чем не сравнимое чувство, которое она однажды уже испытала с ним.

Они забыли обо всем на свете; для них существовали только их жаркие объятия да всепоглощающая страсть. Рука Кеннета скользнула по ее бедру, сминая мягкий шелк платья. Ребекка чувствовал, как напряглась его плоть, и еще теснее прижалась к его груди. Теперь они были единое целое. Руки Ребекки ласкали его тело, жадные губы искали его поцелуев.

– Какое бесстыдство! – услышали они пронзительный женский голос. – Это просто безобразие!

Ребекка застыла, а Кеннет тихо выругался. Повернув головы, они увидели, что их окружает толпа гостей и общему негодованию нет предела. Только сейчас Ребекка осознала, что музыка стихла и гости направляются на ужин. Крик испустила престарелая вдова, которая сейчас стояла впереди всех, выпучив на них глаза и в ужасе прикрыв рот ладонью. За ее спиной стояли герцог и герцогиня Кэндовер, Майкл с Катариной и с десяток других гостей, на лицах которых был написан неподдельный ужас. Сцена убивала наповал: Ребекка на коленях у Кеннета.

Дрожь пробежала по телу Ребекки. Три часа всеобщего внимания и уважения, и вот она снова погубила себя, и на этот раз окончательно. И хуже всего то, что она предала доверие Майкла и Катарины, которые, несмотря на ее прошлое, распахнули перед ней двери своего гостеприимного дома и приобщили ее к сливкам общества. Уж лучше бы ей сейчас провалиться сквозь землю.

Из толпы гостей выступила Лавиния.

– Так вот вы где спрятались, мои влюбленные голубки. Не в силах дождаться помолвки, – заворковала она. – Сэр Энтони должен поторопиться с извещением.

Кеннет поднялся и поставил Ребекку на пол, обняв ее для поддержки одной рукой за тонкую талию.

– Прошу прощения, господа, – сказал он с обезоруживающей улыбкой. – Ребекка согласилась стать моей женой, и я совсем обезумел от любви. Я до сих пор не могу поверить в свое счастье. – Кеннет наклонился и поцеловал Ребекку, прошептав при этом: «Помогай мне, Рыжик, и мы спасем нашу репутацию».

Сбросив оцепенение, Ребекка вскинула голову и смущенно улыбнулась.

– Это я не могу поверить в свое счастье, – сказала она.

Катарина бросилась обнимать Ребекку, а Майкл пожал Кеннету руку, поздравляя его.

– Как чудесно! – воскликнула Катарина. – Когда я увидела вас вместе, то сразу поняла, что дело кончится помолвкой. Вы удивительно подходите друг другу. – Она расцеловала Ребекку.

Вслед за Майклом и Катариной их поздравили герцог с герцогиней, а затем и другие гости и даже вдова, у которой все еще был испуганный вид.

Только сейчас Ребекка осознала, что сообразительность Лавинии спасла ее от позора, превратив их с Кеннетом из презренных грешников в очаровательную влюбленную парочку, которая не могла обуздать своих чувств накануне помолвки.

Итак, ее репутация спасена, но, Господи, какой ценой!


Последний час тянулся с ужасающей медлительностью, но Кеннету все это время удавалось сохранять на лице выражение счастливого влюбленного, которому его избранница отвечает взаимностью. Ребекка не отходила от него ни на шаг и со смущенной улыбкой принимала поздравления гостей и пожелания счастья, но Кеннету не нравилась горечь, затаившаяся в ее глазах. Им надо обязательно поговорить, прежде чем она окончательно сникнет.

К счастью, их уже ждала карета, и сразу после ужина они уехали домой, однако присутствие Майкла и Катарины не позволяло Кеннету начать этот нелегкий разговор. Он подозревал, что его верные друзья догадались, что не будет никакой помолвки, однако тактично молчали и не задавали никаких вопросов.

Кеннет с облегчением вздохнул, когда карета наконец остановилась у особняка Ситона. Ребекка держала его под руку, пока они поднимались на крыльцо и он открывал входную дверь. У нее даже хватило мужества с веселой улыбкой попрощаться с друзьями, но как только они вошли в дом, она отпрянула от Кеннета, и лицо ее под шапкой рыжих волос побледнело.

Желая хоть немного успокоить ее, Кеннет сказал:

– Мы легко отделались. Теперь нам предстоит несколько месяцев разыгрывать влюбленную пару, а затем мы объявим о разрыве нашей помолвки.

– И таким образом к моей репутации потаскушки добавиться еще одна – брошенная. – Ребекка сдернула с себя накидку и бросила ее на стул. – Великолепно!

– Разрыв помолвки вызовет только легкие пересуды, несравнимые с тем скандалом, который бы разразился, не вмешайся в это дело Лавиния. – Тяжело вздохнув, Кеннет снял шляпу и положил ее на стол. – Мне очень жаль, Ребекка, но, право же, вам не стоит выходить за меня замуж только потому, что мы совершили опрометчивый поступок.

– Был ли он случайным, капитан? – спросила Ребекка дрожащим голосом, стягивая перчатки. – Вы ведете дела моего отца и знакомы со многими документами. Разве вам не известно, что после смерти матери я стала богатой наследницей? Полагаю, что средств будет достаточно, чтобы выкупить ваше имение, да еще останется на то, чтобы начать собирать собственную коллекцию картин.

– Ради всего святого, Ребекка, неужели вы думаете, что я нарочно подстроил эту сцену, чтобы вынудить вас выйти за меня замуж? – спросил недоверчиво Кеннет.

Ребекка окинула его холодным взглядом.

– Полагаю, нет. Однако не понимаю, почему вы так упорно не хотите жениться на деньгах? Вы с удивительным упрямством отталкиваете эту простую мысль, абсолютно закономерную в вашем затруднительным положении.

Кеннет отвернулся, оглушенный ее словами, как артиллерийским огнем. Браки, заключенные по расчету, всегда вызывали у него отвращение.

– С детских лет я не сомневался, что богатство, титул и привилегии принадлежат мне по праву, – с горечью начал он. – Жизнь повернулась ко мне не лучшей стороной, и со временем моя самоуверенность испарилась. В то время как другие молодые джентльмены катались верхом, были заядлыми театралами и развлекались на балах, я брал уроки у жизни. Я понял, что у меня есть одно-единственное право – право бороться за свое существование.

Рот Кеннета скривился.

– На войне я находился под огнем, носил рваную одежду, голодал. Я увидел мир совсем другими глазами, мой характер закалился: юноша превратился в мужчину, побывавшего во многих переделках. Я усвоил хороший урок: люди, рожденные от проституток и обитавшие в сточной канаве, могут быть в сотни раз храбрее, сильнее и благороднее, чем я.

Все еще не глядя на Ребекку, Кеннет снял плащ и тщательно сложил его.

– Теперь я унаследовал титул, но это не сделало меня самонадеянным. Я прекрасно понимаю, что можно жить впроголодь, имея титул, и всегда ходить по лезвию бритвы. Это зависит от самого человека, а не от его титула. Мне придется подавить в себе гордыню, расстаться с надеждой и многими мечтами моей юности, но я хочу оставить за собой одно право: если когда-нибудь женюсь, то выберу женщину, которую полюблю.

Кеннет замолчал, и наступила напряженная тишина.

– Вы были весьма красноречивы, – громко и внятно сказала наконец Ребекка. – Прошу прощения за свои слова и за то, что мы попали в такое неблаговидное положение. В этом есть доля и моей вины. Возможно, моя вина даже больше: наученная горьким опытом, я не должна была терять голову, но… – Ребекка перевела дыхание. – Все, что Бог ни делает, – к лучшему. Однако… мне бы лучше было оставаться дома и не поддаваться уговорам.

Ребекка повернулась и направилась к лестнице, гордо подняв голову.


Кеннет тяжело опустился на изящный золоченый стульчик и закрыл лицо руками. Ребекка была права: им обоим следовало бы оставаться дома. Ему.хотелось изменить ее жизнь к лучшему, а вместо этого он подверг ее еще большему позору. Когда же наконец он поймет, что благими намерениями вымощена дорога в ад?

Он не имеет права винить Ребекку за ее подозрительность. Она уже знает, что он не до конца откровенен с ней, по его собственному признанию. Он вел себя как охотник за приданым, особенно когда имел неосторожность поцеловать ее в доме, полном гостей.

Конечно, его безрассудство можно оправдать встречей с Гермион, будь она проклята. Откуда ему было знать, что он столкнется с ней в первый же вечер своего выхода в свет? Хотя она не из тех людей, которые с уважением относятся к трауру, и об этом нельзя было не догадаться.

Она всегда была дрянью, но чтобы такой? Мало того, что она соблазнила его, так ей еще понадобилось рассказывать об этом Ребекке. А вдруг она все рассказала и отцу? Вот дьявол! При этой мысли у Кеннета кровь бросилась в лицо.

Ребекка, да благословит ее Бог, держалась очень достойно в таком щекотливом положении. Другая бы на ее месте в ужасе убежала, а она проявила выдержку и благородство. Хвала Господу, что у нее такое ясное и непредвзятое мышление.

А теперь из-за его преступной неосторожности они будут вынуждены объявить о своей помолвке. Возможно, при других обстоятельствах он сделал бы ей предложение. У него еще никогда не было такого взаимопонимания с женщиной и такого необузданного желания. Он мог бы легко влюбиться в нее. Вместо этого ему придется проявить благородство и по возможности скорее разорвать помолвку. Для него отрезаны все пути к женитьбе на Ребекке. Даже если он выяснит причину загадочной гибели Элен Ситон втайне от ее дочери, все равно о серьезных намерениях не может быть и речи: его уличат в стремлении жениться на деньгах.

Застонав, Кеннет тяжело поднялся и побрел вверх по лестнице. Переодевшись, он прошел к себе в мастерскую и принялся писать акварелью одну из батальных сцен. Возможно, таким образом он успокоится и приведет в порядок свои мысли.


Как только Ребекка вошла в свою комнату, силы покинули ее. Закрыв на ключ дверь – боялась ли она, что Кеннет догонит ее? стала бы она возражать, если бы это случилось? – Ребекка бросилась на кровать. Нет, жизнь ее ничему не научила! Если бы она не выплеснула на него свое горе в виде глупых обвинений, она не получила бы от Кеннета ужасающего признания, что не она женщина его грез.

Скорее всего, он просто относится к ней с симпатией, находя ее не лишенной привлекательности. Но это совсем не любовь. Кого он любил по-настоящему, так это свою красивую гордую партизанку. Кеннет не женится на ней даже ради спасения своего имения и сестры.

Ну так и она не хочет выходить за него замуж, как, впрочем, и за любого другого. Итак, на браке с Кеннетом поставлен крест. А как же быть с непреодолимым желанием любви? Она хочет, чтобы они оба сгорели в огне страсти.

Какие бы отношения с Кеннетом устраивали ее? Ребекка перевернулась на спину и задумалась. Стать любовниками! Вот это было бы прекрасно! Они будут жить в разных домах, и, когда у нее возникнет желание, она будет навещать его. Они будут заниматься любовью, и никто никому ничем не будет обязан.

Жаль, что жизнь – такая сложная штука!

Глава 18

На следующее утро Ребекка проснулась с мыслью о том, что придется рассказать отцу о вчерашнем происшествии. Он будет, конечно, неприятно удивлен и разгневается. Подавив стон, Ребекка поднялась с постели, умылась и надела очень красивый пеньюар жемчужно-серого цвета. Она спустилась вниз, моля Бога, чтобы не столкнуться с Кеннетом. Ей не хотелось смотреть ему в глаза.

К счастью, сэр Энтони завтракал в одиночестве. На звук знакомых шагов он поднял от газеты голову.

– Доброе утро. Ты поднялась слишком рано: ведь вы вчера вернулись за полночь. Как прошел вечер?

– И хорошо, и плохо. – Ребекка налила себе чашку дымящегося кофе и села за стол. – Сначала все шло прекрасно, но потом случилось неприятное.

Отец рассмеялся.

– Кто-то наступил на подол твоего платья?

– Нас с Кеннетом застали целующимися, – ответила Ребекка, согревая холодные руки о чашку.

Улыбка мгновенно исчезла с лица Энтони.

– Какого черта вы это делали? Ты поехала на бал, чтобы восстановить свою репутацию в глазах общества, а не за тем, чтобы еще больше усугублять свое и без того незавидное положение.

– Это… это произошло случайно.

Отец уставился на дочь.

– Ты споткнулась и оказалась в объятиях Кеннета?

– Конечно, нет, – ответила Ребекка, чувствуя, как в ней закипает раздражение. – Кто-то расстроил его, а я пожалела и поцеловала. Поцелуй был чисто дружеским. – Ребекка прекрасно сознавала, что их поцелуи были далеко не дружескими, но решила, что даже такого либерала, как отец, не стоит посвящать в подробности. – Мы сидела в нише, а в это время гости направились в столовую ужинать. Какая-то старая ворона увидела нас и устроила сцену; к счастью, вовремя подоспела Лавиния и спасла положение, заявив, что у нас с Кеннетом помолвка не за горами. Все вышло как нельзя более убедительно, Лавиния – давний друг нашей семьи, поэтому не возникло никаких вопросов.

– Слава Богу, что она оказалась там и у нее хватило ума выкрутиться. Похоже, вы с Кеннетом совершенно лишены здравого смысла. Я ожидал от вас большего.

Раздражение сэра Энтони явно возобладало над удивлением.

– Все произошло чисто случайно. Это просто недоразумение, и я не вижу здесь ничего страшного, – попыталась защититься Ребекка. – Все поверили в нашу помолвку. Мы разорвем ее через несколько месяцев, а пока тебе придется послать официальное уведомление в газеты, чтобы все поверили нашему обману.

– Никакого обмана не будет. – Сэр Энтони сложил газету и положил ее рядом со своей тарелкой. – Я простил тебе твое бегство с этим дураком поэтом, но с меня довольно. Тебе придется выйти за Кеннета замуж.

Ребекка чуть не подавилась кофе.

– Не говори глупостей! Выйти замуж только потому, что мы вели себя неблагоразумно? Ты же всегда смеялся над мнением общества! И не подумаю это сделать.

Сэр Энтони сердито посмотрел на дочь.

– Я во всем потакал тебе. Сколько можно с тобой нянчиться? Ты взрослая женщина, и тебе нужен муж. Кеннет – вполне подходящая партия. Он хотя бы разбирается в живописи, не то что твой поэт.

Не веря своим ушам, Ребекка закричала:

– Кто дал тебе право вмешиваться в мою жизнь? Мне уже двадцать семь лет!

– Лучше поздно, чем никогда. – Глаза сэра Энтони сузились. – Я твой отец и должен заботиться о тебе. Ты сделаешь так, как я скажу. Я требую, чтобы ты вышла замуж за Кеннета.

Внезапно Ребекку охватил приступ ярости. Она вскочила из-за стола и ударила кулаком по его полированной поверхности.

– Да как ты смеешь! Ты спишь с любой смазливой бабенкой! Ты проглотил даже то, что один из твоих лучших друзей стал любовником твоей жены! Какое право ты имеешь указывать мне? Ты… ты просто лицемер!

Сбитый с толку, сэр Энтони пробормотал:

– Это не имеет к тебе никакого отношения.

– Не имеет? – Ребекка скомкала салфетку и запустила ею в дальний конец комнаты. – С таким примером перед глазами, как ваш брак, я скорее сгорю в аду, чем когда-нибудь выйду замуж! Если тебя это не устраивает – прекрасно. Проживу и одна. Слава Богу, у меня есть деньги.

– Говорил я Элен, что она делает большую ошибку, оставляя за тобой право распоряжаться ее деньгами, но ведь она была такой же упрямой, как и ты. – Сэр Энтони вскочил с места. Он был вне себя от ярости. – Если ты собираешься жить своим домом, то я умываю руки. Ты мне больше не дочь! Ты будешь жить как отверженная.

– Прекрасно! – закричала Ребекка, распаляясь все больше. – По крайней мере твои бездельники друзья не будут путаться у меня под ногами. А ты можешь сам натягивать холсты и смешивать краски. И если ты думаешь, что я дам тебе формулу моих смесей, то ты глубоко ошибаешься!

– Ты самонадеянная девчонка! Я смешивал краски еще тогда, когда твоя мать лежала в колыбели. – Сэр Энтони ударил кулаком по столу. – Вон с моих глаз! Скатертью дорога!

Ребекка открыла было рот, чтобы выкрикнуть очередную дерзость, когда услышала за спиной резкий мужской голос:

– Довольно! Так вы далеко зайдете.

Ребекка и сэр Энтони одновременно оглянулись и увидели Кеннета, входящего через дверь в дальнем конце комнаты. Ребекка залилась краской. Неужели он все слышал? Жар сменился холодом, когда она осознала, что они с отцом были на грани полного разрыва. Если она потеряет и его, то останется одна как перст на всем белом свете.

– Занимайтесь своими делами, – резко ответил сэр Энтони. – Вас наши семейные отношения никоим образом не касаются.

Кеннет выразительно поднял брови.

– Это ваша точка зрения. Я же считаю себя почти членом вашей семьи.

– В таком случае постарайтесь образумить мою дочь. – Сэр Энтони указал рукой в сторону Ребекки. – Она упряма, как бык. Да вы и сами это скоро узнаете, потому что, скомпрометировав ее, вы обязаны на ней жениться.

– Это не совсем так, – спокойно возразил Кеннет. – Последствия от разрыва помолвки будут менее болезненными, чем от брака по принуждению.

– Проклятие! – заорал сэр Энтони, окончательно потеряв самообладание. – Я думал, вы джентльмен, несмотря на ваше боевое прошлое. Напрасно я нанял вас на работу.

– Он виконт и учился в Харроу, – смущенно заметила Ребекка, чувствуя себя виноватой. – Ты же сам не мог нахвалиться своим секретарем.

– Тем более он обязан вести себя как порядочный человек. – Глаза сэра Энтони при взгляде на Кеннета метали громы и молнии. – Не думайте, что вам удастся выкрутиться. Вы скомпрометировали мою дочь и, как честный человек, обязаны на ней жениться. Если вы этого не сделаете, то будь я проклят, если не отхлещу вас кнутом!

Ребекка чуть не прыснула от смеха, представив себе, как худосочный отец замахивается кнутом на человека недюжинной силы и много повидавшего на полях сражений. Ситуация превращалась в трагикомическую.

– Решение выходить замуж или нет будет принимать сама Ребекка, – все так же невозмутимо ответил Кеннет. – Если она будет настаивать, я, разумеется, женюсь, но я не собираюсь силой тащить ее к алтарю. Ни один из нас не имеет права заставлять ее поступать вопреки желаниям, тем более силой. Я, конечно, не подарок и поэтому не виню ее за то, что она предпочитает сгореть в аду, чем выйти за меня замуж.

Ребекке стало стыдно перед Кеннетом за свои слова.

– Вот это совершенно другое дело, – ответил сэр Энтони. – Такой подход мне нравится. В доме есть очень просторная комната, в которой вы можете жить. Очень удобная.

– Побойся Бога, отец! – воскликнула Ребекка. – Я не собираюсь выходить замуж только потому, что тебе нужен хороший секретарь.

Прежде чем сэр Энтони успел ответить, Кеннет примирительно сказал:

– Не лучше ли отложить решение этого вопроса на некоторое время? Сейчас мы все взвинчены.

– Возможно, вы правы. – Сэр Энтони направился к двери. – Но раньше вы обсудите это дело или позже, выход может быть только один. Кеннет, составьте текст объявления в газеты о помолвке.

И сэр Энтони вышел из комнаты, хлопнув дверью.

Ребекка в изнеможении опустилась на стул и закрыла лицо руками. Она слышала, как к ней приближается Кеннет, и ощутила тепло его рук. Он стал перед ней на колени.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он.

– Не беспокойтесь. Мне больше хочется смеяться, чем плакать. – Ребекка подняла голову и невесело улыбнулась. – И надо же ему было выбрать время для своих педагогических пассажей! По-моему, это просто бред.

Кеннет поднялся и, взяв кофейник, налил кофе Ребекке и себе.

– Сэр Энтони делал это довольно неуклюже, – согласился он. – Итак, меня уволят?

– Не думаю. Его злость быстро проходит.

– А ваша? – Кеннет подошел к буфету и, положив себе на тарелку ветчину, тосты и мармелад, сел за стол. – Вы действительно решили уехать и жить одна?

– Боюсь, что я не в силах этого сделать.

– И поступите совершенно правильно. Мне не хотелось бы быть причиной разрыва между вами и вашим отцом.

Прихлебывая кофе, Ребекка вдруг осознала, что не ощущает неловкости в обществе Кеннета. Она вдруг успокоилась, и причиной тому стал нелицеприятный разговор с отцом, в котором она выплеснула все, что накипело у нее на душе.

– Если такое случится, то в этом будет наша вина; вы здесь ни при чем. Вы правда считаете, что я сама должна решать, выходить мне за вас замуж или нет?

– Разумеется, – ответил Кеннет, поддев вилкой кусочек ветчины. – Ни один порядочный джентльмен не позволит себе первым разорвать помолвку. Этого правила еще никто не отменял.

– Я протащу вас через эту помолвку, как наказание за то, что вы затащили меня на бал.

– У меня были наказания и похуже, – ответил Кеннет, смущенно улыбаясь.

Его доверительный тон теплом отозвался в сердце Ребекки. Господи, ведь она действительно может выйти за него замуж. Да, но в таком случае она потеряет его дружбу и уважение, а без этого невозможен ни один счастливый брак.

– Кроме объявления в газетах, что еще мы должны делать, чтобы поддержать нашу мнимую помолвку? – спросила Ребекка, стараясь казаться беззаботной.

– Принять некоторые приглашения, и, думаю, этого будет достаточно. Пройдет всего несколько недель, и все вернется на круги своя.

Возможно, он верил в собственные слова, но Ребекка думала иначе. События вчерашнего вечера совершили переворот в их отношениях. Ей казалось, между ними установилось полное доверие и близость и что у Кеннета то же самое ощущение. Время покажет, какие сдвиги произошли в их отношениях.

* * *

Часом позже, когда сэр Энтони пришел в кабинет, чтобы обсудить с Кеннетом дела, тот встретил его настороженно. Однако художник вел себя как ни в чем не бывало и ни словом не обмолвился о ссоре за завтраком. Когда с делами было покончено, Кеннет протянул ему черновик объявления о помолвке.

Сэр Энтони пробежал глазами общепринятый текст и вернул его обратно.

– Прекрасно, – сказал он, – только добавьте к своему воинскому званию еще и ваш титул. Я хочу, чтобы все знали, что моя девочка сделала достойный выбор, – добавил он с иронией.

Кеннет отложил объявление в сторону, чувствуя угрызения совести.

– Я очень сожалею о том, что случилось, сэр.

– Вы хотите сказать, что сожалеете, что поцеловали мою дочь? – холодным тоном спросил сэр Энтони. – Или сожалеете, что вас поймали с поличным?

Похоже, художник жаждал крови. Решив быть до конца честным, Кеннет ответил:

– Я не жалею, что поцеловал ее. Ребекка на редкость привлекательная девушка, но мне не стоило этого делать. Ставить ее в такое двусмысленное положение непростительно с моей стороны.

– Каковы ваши дальнейшие намерения? – Видя, что Кеннет колеблется, он раздраженно добавил: – Смелее, капитан. Я имею право знать.

– Я этого не отрицаю, сэр. До вчерашнего вечера у меня не было никаких намерений, – честно признался Кеннет. – Я не имею права обзаводиться женой, когда имение, унаследованное мною, на грани разорения.

– Ребекка уже сейчас обладает значительным капиталом, а после моей смерти станет обладательницей богатого наследства.

Кеннет почувствовал приступ негодования.

– Вы хотите убедить меня, чтобы я женился на вашей дочери из-за денег? Если вы это имеете в виду, то оскорбляете меня и Ребекку. Она не заслужила такого обращения, а я не продаюсь.

– Уймите свой пыл, капитан, – сказал сэр Энтони, явно довольный таким ответом. – Я не хотел вас оскорбить. Но если вы действительно решили жениться на моей дочери, вам лучше смирить гордыню. Ее деньги помогут вам спасти имение.

– Это означает, что вы одобряете наш брак. Хотелось бы знать почему? – резко спросил Кеннет. – Как я уже сказал за завтраком, я не самая выгодная партия для вашей дочери. Простой секретарь. Найдутся сотни других мужчин, которые богаче, образованнее и красивее меня.

– Возможно. Однако вы единственный человек, которым Ребекка увлеклась после этого проклятого стихоплета, – сухо ответил сэр Энтони. – Это весьма существенно.

– Но ведь вам ничего не известно обо мне. Явившись в ваш дом с улицы, я попросил работу. Вы даже не знаете, какой у меня характер.

– Мне не нужна кипа рекомендаций, чтобы определить вашу сущность. Характер человека написан у него на лице. – Сэр Энтони взял в руки гусиное перо и пропустил его сквозь пальцы. – Я не вечен. Моя дочь вела жизнь затворницы. Ей нужен добрый и честный муж, готовый поддержать ее в трудную минуту. Он должен любить живопись и уважать ее талант. Такого человека трудно найти. Вы вполне ей подойдете, если честно будете исполнять обязанности мужа.

Кеннет чувствовал себя омерзительно. Он пользовался уважением человека, которого должен был разоблачить.

– Ребекка отнюдь не считает, что ей нужен муж. Пусть она сама принимает решение, – только и мог ответить он.

Сэр Энтони бросил на Уилдинга пытливый взгляд.

– Вы производите впечатление человека, хорошо знающего женщин. Я уверен, что если вы постараетесь, то сможете стать очень… убедительным.

– Убедительным? – Кеннет с недоверием посмотрел на сэра Энтони. – Уж не хотите ли вы сказать, что я должен соблазнить ее?

– Может, это звучит грубо, но вы не ошиблись, – невозмутимо ответил художник. – Мне будет очень жаль, если из-за ее упрямства и вашей гордости расстроится хорошая партия.

Кеннет тяжело вздохнул.

– Неужели все разговоры между отцами дочерей и их будущими зятьями столь же напоминают торговую сделку? – спросил он.

– Чего не знаю, того не знаю, – со смехом ответил сэр Энтони. – Мне пришлось сбежать со своей нареченной. Когда мы с Элен вернулись из Гретна-Грин, ее отец объявил мне о своем решении сделать своими прямыми наследниками внуков, чтобы я не смог запустить в его состояние свои жадные лапы. Мне кажется, что он был даже разочарован, когда я не стал возражать. – Лицо сэра Энтони стало грустным. – У хорошего солдата чувство чести сочетается с прагматизмом. Человек без чести ничто, но иногда не мешает проявить и некоторую расчетливость. Ребекка не семнадцатилетняя девственница, и вам не обязательно вести себя с ней соответствующим образом.

Сэр Энтони поднялся со стула и направился к двери. Взявшись уже за ручку, он вдруг оглянулся и добавил:

– Я был с вами предельно откровенен, убедившись, что вам не совсем безразлична моя дочь. Но если вы когда-нибудь ее обидите, клянусь честью, я отхожу вас кнутом, несмотря на то что вы вдвое сильнее и моложе меня.

– Все ясно, – сухо ответил Кеннет, – но не советую вам повторять эти слова в присутствии дочери, иначе она пошлет нас с вами к черту и покинет этот дом.

– Вы неплохо изучили ее, – с улыбкой ответил сэр Энтони и вышел из комнаты.

Кеннет потер виски. От последних событий у него голова шла кругом. Все эти художники – просто сумасшедшие. Иначе чем объяснить их непредсказуемое поведение?

Однако в душе он сознавал, что, если бы не его секретное задание, он непременно воспользовался бы предложением сэра Энтони и соблазнил Ребекку.

Глава 19

Утро уже подходило к концу, когда Ребекка начала получать открытки с наилучшими пожеланиями по поводу предстоящей свадьбы. Настроение ее окончательно испортилось: проклятая помолвка жила своей собственной жизнью.

В мастерскую ворвалась Лавиния. Ребекка с неохотой отложила работу над портретом летящей вниз головой женщины и хмуро посмотрела на леди Клэкстон.

– Ты можешь быть довольна своей работой. Если бы не твое вмешательство, моя репутация была бы окончательно загублена и больше бы никто не приставал ко мне с глупыми предложениями возвысить меня в глазах общества.

Лавиния беспечно рассмеялась и уселась в кресло, разбросав по полу пышные юбки.

– Спрячь свои коготки, дорогая. От моих глаз не укрылась твоя радость, когда я подоспела тебе на помощь. Ты была на грани обморока, и неизвестно, что могло бы случиться. – Лавиния оценивающе посмотрела на шелковый персидский ковер, закрывающий диван. – Право же, тебе надо было подыскать более укромный уголок, чтобы соблазнять Кеннета.

Покраснев, Ребекка закрыла холст и, взяв кота на руки, села в кресло.

– Я ничего нарочно не делала. Все произошло чисто случайно, и я вовсе не соблазняла его.

– Рассказывай эти сказки кому-нибудь другому, – насмешливо заметила Лавиния. – Это был отнюдь не дружеский поцелуй, а самый настоящий, жаркий, говорящий сам за себя. Уж кто-кто, а я-то хорошо разбираюсь в поцелуях.

– Лавиния! – Ребекка потупилась и принялась усердно гладить кота. – Ты вгоняешь меня в краску.

Сжалившись над подругой, Лавиния примирительно сказала:

– Конечно, ты можешь потом расторгнуть помолвку, но, прежде чем действовать, все хорошенько обдумай. Лучшего мужа, чем Кеннет, тебе и не сыскать. Мало того, что он дьявольски привлекателен, он еще и виконт и, похоже, не на шутку увлечен тобой. Надо отдать тебе должное, не всякой женщине удается заарканить такого мужчину, да еще всего за один вечер. – Лавиния снова рассмеялась. – Если ты выйдешь замуж за Кеннета, Гермион станет вдовствующей виконтессой. Она просто не переживет этого.

– Ты знаешь леди Кимболл?

– Да, и могу тебе сказать, что она очень злобная. Я заметила, что после ее разговора с Кеннетом вы оба покинули зал. Наверное, она, как всегда, язвила.

– Хуже. Она была просто омерзительна. Каким был ее брак? – спросила Ребекка, зная, что Кеннету это может быть интересно. – Наверное, она сделала жизнь лорда Кимболла невыносимой?

– Я так не считаю, – ответила Лавиния, немного подумав. – Она достаточно умна и осмотрительна, а это значит, что она старалась сделать своего мужа счастливым и тщательно скрывала от него все свои любовные похождения. Лучше скажи мне, как отнесся отец к твоей помолвке?

– Так себе. Он сразу начал настаивать, чтобы Кеннет на мне женился.

– Все понятно, – сказала, поднимаясь, Лавиния. – Нет ничего хуже слепого подчинения чужой воле. – Она засмеялась и, щелкнув пальцами, выскользнула из мастерской.

Ребекка попробовала снова поработать над картиной, но закравшаяся в сердце тревога мешала ей. Покусывая ручку кисти, она размышляла над тем, насколько Кеннет увлечен ею.

Когда после полудня Кеннет пришел на очередной сеанс в мастерскую Ребекки, она уже собралась с мыслями и успокоилась. Он ни словом не обмолвился об утреннем разговоре, а, взяв кота на руки, сел на диван и приготовился позировать.

– Как продвигается работа над картиной? – спросил он спокойно.

– По-моему, неплохо. Основные контуры, цвета и светотени соблюдены правильно, в ближайшее время я начну выписывать детали, так что через недельку-другую вы свободный человек.

После этих слов Ребекка тотчас же поймала себя на мысли, что ей будет очень не хватать этих сеансов и придется довольствоваться уроками живописи маслом.

– Придайте своему лицу пиратское выражение, – попросила она.

– Я, наверное, никогда не привыкну к этому.

Кеннет закрыл глаза, затем слегка приоткрыл их и снова посмотрел на Ребекку. Сейчас в его взгляде был скорее вызов, чем угроза. Чисто мужской взгляд. Если бы его сейчас увидела Лавиния, то не устояла бы.

Ребекка глубоко вздохнула и начала выписывать лицо корсара. Она постарается выразить темную сторону его души в его профиле, но это в будущем, а сегодня она напишет лицо усталого члеовека, который в равной степени умеет и любить, и ненавидеть. Сейчас, когда он стал ей ближе и понятнее, ей вряд ли удастся выразить всю опасность, исходящую от этого человека.

Ребекка нанесла небольшую тень на одну из его щек, затем аккуратной линией обозначила шрам. Эта отметина служила свидетельством всех невзгод и опасностей, пережитых им. Гораздо труднее было ухватить холодный блеск его серых глаз, глаз человека, много повидавшего в жизни и научившегося никому не доверять. Как отразить их стальной блеск? Ободок, сделанный углем, оттенит глаза, сделает взгляд более пронзительным.

Ребекка подняла кисть, чтобы нанести последний штрих, но в последний момент остановилась, и рука ее замерла. Немного подумав, она бросила кисть в скипидар и взяла другую, с помощью которой наложила несколько едва заметных морщинок в уголках глаз пирата. Они придали завершенность лицу человека, проводившего большую часть своей жизни на открытом воздухе.

Теперь несколько теней, чтобы обозначить скулы. Остается рот. Рисуя очертания губ, Ребекка вспомнила их вкус, вспомнила, как они прижимались к ее губам, и жаркая волна страсти захлестнула ее. Кисть выпала из рук Ребекки, и она тихонько вскрикнула.

– Что случилось? – встревоженно спросил Кеннет.

– Ничего… просто не туда наложила мазок.

Вытерев о тряпку взмокшие ладони, Ребекка подняла кисть и снова принялась за рот, вспоминая, как он прижимался к ее губам, ее шее, скользя по ней все ниже…

Ребекка почувствовала, что ее рука дрожит.

Решив вернуться к губам тогда, когда воспоминания о его жарких поцелуях несколько притупятся, Ребекка сосредоточила все внимание на руке, покоившейся на спинке дивана. Белое полотно облегало руку, подчеркивая игру мускулов. Чуть побольше теней, и она сумеет передать их рельефность на холсте. Закончив руку, Ребекка задумалась, как лучше нарисовать рубашку, обтягивающую его могучий торс.

Ребекка мысленно прижалась к Кеннету, всем телом ощутив силу его упругих мускулов. Грудь ее напряглась и заныла.

Она опустила глаза, облизывая пересохшие губы. Она была наедине с мужчиной, пристально изучала его тело и в этой напряженной тишине не могла избавиться от навязчивых соблазнительных мыслей. Неужели он не чувствует ее состояния, не чувствует, какие флюиды исходят от нее? Конечно же, он все понимает, разделяет ее волнение. Воздух, казалось, был пропитан самой любовью. Ребекка не смела взглянуть Кеннету в лицо, боясь, что ее глаза выдадут ее с головой.

Художница перевела взгляд на ноги Кеннета, отметив про себя, как красиво кожаные бриджи подчеркивают его стройные бедра. И снова беспокойные мысли прервали ее работу. Нет, она явно не сможет работать над нижней частью его туловища; придется отложить ее до следующего раза. Лучше она снова займется его рукой, а потом примется за Грей-Гаста.

Приказав себе мыслить как художник, а не как женщина, Ребекка возобновила работу над портретом. Взгляд ее переходил с Кеннета на холст и обратно. Изображение рук давалось так же трудно, как и лицо. Крепкие запястья, широкая ладонь; указательный палец, почесывающий кота за ухом, такой нежный и чувственный. Этот жест Кеннета напомнил ей, как его рука ласкала ее, какое тепло от нее исходило. Вот его ладонь касается ее груди…

Проклятие! Сколько можно об этом думать? Почему она не в состоянии отогнать непрошеные мысли?

Сколько Ребекка ни убеждала себя сосредоточиться на портрете, результат был один: она всем телом ощущала присутствие Кеннета, и волнение ее нарастало.

– Что-нибудь не так? – спросил он, очевидно, почувствовав ее состояние.

– Пожалуйста, немного спустите левую руку вниз, – быстро попросила Ребекка, надеясь, что он не заметил ее смущения.

Облизав пересохшие губы, она снова взялась за руку, лежавшую на спинке дивана. Эта рука обнимала ее бедра, прижимала к своему телу, воспламеняла кровь, заставляла таять…

С глухим стоном Ребекка положила палитру на стол.

– Достаточно на сегодня, – сказала она. – Давайте пить чай, а потом приступим к уроку.

– Прекрасно. Я уже устал сидеть.

Кеннет встал и потянулся. Завороженная, Ребекка смотрела на его мощное, гибкое тело. Можно считать, что она уже помолвлена с этим мужчиной. Завтра в газетах появятся объявления, возвещающие всему миру, что теперь они будут до конца своих дней делить одну постель.

Ребекка быстро отвела взгляд и, взяв тряпку, принялась вытирать кисти. Как хорошо, что портрет почти готов, иначе она долго не выдержит этих мук. Надо принести в мастерскую ведро с холодной водой, чтобы время от времени окатывать себя.

Кеннет был рад, что Ребекка прервала сеанс, и еще больше радовался тому, что она находилась далеко от него, кипятя воду и заваривая чай. Ему всегда было трудно долго сидеть неподвижно, наблюдая за Ребеккой и восхищаясь ею. Сегодня же это было просто невыносимо. Он никак не мог отделаться от воспоминаний, как восхитительна она была в платье цвета янтаря, и в голову невольно лезли мысли о том, как она будет смотреться без него.

После чая Кеннет стал собираться с силами, готовясь к уроку. Он уже успел возненавидеть эти уроки, так как чувствовал себя на них полной бездарностью. За это время он ничуть не продвинулся в обучении, и ему стало казаться, что он никогда не сдвинется с мертвой точки.

Дело было вовсе не в Ребекке: она была хорошей учительницей, спокойной, внимательной, всегда готовой прийти на помощь. Она никогда не иронизировала, видя его безуспешные попытки. Все дело было в нем самом.

Ему никак не удавалась голова греческого бога. Предположительно это был Зевс, лицо которого светилось мудростью и всепониманием. Он выбрал его не без умысла, так как ему всегда хорошо удавалось показать на рисунке форму головы и выражение лица натурщика. Сейчас же эта голова вызывала у него только отвращение.

Ребекка старательно смешала краски и усадила Кеннета за мольберт.

Теперь Кеннет трудился над другой картиной. Ребекка тихо сидела за рабочим столом, растирая пигменты. Покончив с работой, она поднялась и подошла к Кеннету посмотреть на его успехи.

– Тени на кубке должны быть более насыщенными, что сделает его форму более выпуклой, – подсказала она, внимательно изучив его работу, – а световой эффект должен быть мягче. Тем самым вы сумеете показать, что кубок сделан из бронзы.

Кеннет понимал, что Ребекка совершенно права. Ему всегда удавалось передать свойства предметов, когда он работал с акварелью. Почему же у него ничего не получается с маслом?

– Все придет со временем, Кеннет, – успокоила его художница, заметив, что он расстроен. – Не надо принимать все так близко к сердцу.

Ее сочувствие стало для Кеннета последней каплей, переполнившей чашу терпения. С внезапной яростью он запустил кистью в холст, заляпав его пятнами краски.

– Мне жизни не хватит научиться этому! – воскликнул он в отчаянии.

Ребекка нахмурилась.

– У вас получается не так уж и плохо, – сказала она.

– Но и не хорошо. Мне никогда не освоить живопись.

Кеннет отбросил палитру и стал мерить мастерскую крупными шагами. Его переполняла такая злость, что, если бы не присутствие Ребекки, он бы окончательно взворвался и стал крушить все, что под руку попадется.

– У меня не получается, Ребекка, и никогда не получится. Краски не ложатся так, как мне бы того хотелось. Я понимаю, как все должно быть, но, когда беру кисть в руки, будто кто-то подталкивает меня под локоть. – Кеннет повернулся и указал на мольберт. – Вы же видите, что я только напрасно трачу ваше время, холст и краски. Все плоско, невыразительно, никчемно. Господи, за что мне такая мука?

Кеннет направился к двери, когда услышал за спиной голос Ребекки:

– Урок еще не закончен.

– Закончен, и больше никаких уроков. – Кеннет взялся за ручку двери. – Мне очень жаль, Ребекка. Я благодарен вам за то, что вы не пожалели времени для меня, но, как видно, это напрасная затея.

– Вернитесь, капитан, – приказала Ребекка. – Я подчинилась вам и пошла на этот злополучный бал, теперь вы должны подчиниться мне. Не лучше ли поискать другой подход к вашей работе?

Довод был убедительным. Кеннет, колеблясь, переводил взгляд с двери на Ребекку, не зная, на что решиться. Здравый смысл возобладал, и, успокоившись, Кеннет подошел к мольберту, стараясь не смотреть на испорченный холст. Гораздо приятнее было смотреть на Ребекку, ее решительное лицо и растрепавшиеся рыжие волосы.

– Вы тоже сталкивались с такими трудностями, когда учились писать маслом? – спросил он.

– Да, и сталкиваюсь до сих пор.

– Неужели? – удивился Кеннет. – Мне всегда казалось, что у вас все идет гладко.

– Художник никогда не бывает полностью удовлетворен своей работой, – сухо ответила Ребекка. – Как вы думаете, почему отец становится диким зверем и начинает все крушить?

– Теперь я его хорошо понимаю, – ответил Кеннет, пытаясь улыбнуться.

Ребекка опустилась на стул и, слегка постукивая пальцами по столу, начала вслух рассуждать:

– Масло – это только средство, при помощи которого вы переносите свои замыслы на холст, превращая их в образы. Короче говоря, посредством масла вы отражаете свой мир. Вам очень хочется поскорее овладеть этим мастерством, и вы стараетесь изо всех сил. Поэтому вы напряженны и холодны, как те предметы, которые вы изображаете, и это все передается на холст. Ваш рисунок правильный, но в нем нет жизни. Своим напряжением вы вредите себе и рисунку.

– Я никогда не задумывался над этим. Пожалуй, вы правы, – согласился Кеннет. – Но будь я проклят, если знаю, как поступить.

– Вдохновение – это как… – Ребекка задумалась, подбирая подходящее сравнение, – волна страсти. Она накатывает на вас, завладевая всем вашим существом, наполняя вас возбуждением и энергией, заставляя забыть обо всем на свете. Когда приходит такое вдохновение, у художника получается все превосходно. Каждый мазок сам ложится на холст. Свет, тени, краски приходят сами собой. Образы на холсте совпадают с образами в вашем воображении. Я думаю, вам знакомо это чувство. Оно не раз приходило к вам, когда вы полностью отдавались рисунку.

– Иногда бывало, – ответил Кеннет, вспоминая. – Так вот, значит, что вы чувствуете, когда создаете свои картины?

– Да. И сейчас все чаще. Я думаю, это чувство ведомо всем творцам, будь то музыкант, писатель и даже учитель, обучающий детей. – Голос Ребекки из задумчивого стал оживленным. – Когда у вас нет такого вдохновения, краски не ложатся на холст и каждый мазок дается вам с большим трудом, цвета тускнеют, куда-то пропадает точность в линиях. Одним словом, нет никакой гармонии.

– Это мне уже знакомо, – усмехнулся Кеннет. Ребекка внимателно посмотрела на Кеннета.

– У вас есть талант. Вся трудность в том, что вы не можете выразить себя. Отчасти это происходит оттого, что вам просто скучно и неинтересно писать этот натюрморт. Моей ошибкой было учить вас как новичка, в то время как вы во многом законченный художник. Вы должны выбрать то, что вам по душе, то, что захватит вас целиком и полностью, взбудоражит вас, охватит, как волна страсти. Только тогда вы сумеете забыть, что пишете маслом, и все ваши трудности отступят.

– Я ничего не имею против Зевса, – сказал Кеннет, – но как может вдохновение захватить меня, если каждый мазок дается мне с трудом? У меня такое впечатление, что я сражаюсь с целым полком французских гренадеров.

– Охотно верю, – ответила Ребекка с ободряющей улыбкой. – Поэтому надо сделать краски такими, к каким вы привыкли.

Ребекка выдавила из тюбика на пустую палитру небольшое количество берлинской лазури, затем начала разбавлять краску скипидаром, пока она не стала похожей на сироп. Добившись нужной густоты, она взяла лист плотной бумаги и нанесла на него мазок голубой краски.

– Я развела масло, и сейчас оно похоже на акварель, к которой вы привыкли. Теперь вы сможете работать без особого напряжения. Краска не будет сопротивляться вам. Попробуйте.

С большим сомнением Кеннет взял кисть и окунул ее в разжиженную лазурь. Хотя масло было тяжелее, чем акварель, оно легко ложилось на холст. Кеннет сделал еще несколько мазков и вдруг заметил, что он без труда нарисовал голубое небо, почти похожее на то, что было на его акварельных пейзажах.

Кеннет отложил кисть и с удовлетворением присвистнул.

– Любопытно. Моя рука работала непроизвольно, как в случае с акварелью.

Он действительно не думал, что работает с маслом; писалось легко и свободно.

Заинтересованный, Кеннет положил на палитру немного охры и развел ее скипидаром. Несколько быстрых мазков – и вот на холсте силуэт Ребекки с распущенными по плечам рыжими волосами.

– Чувствуете разницу? – невольно рассмеявшись, спросила Ребекка.

– Слишком все легко, – ответил Кеннет, нахмурившись. – Наверное, именно поэтому настоящие художники не работают с таким маслом.

– Только потому, что оно не дает такой насыщенности и глубины, как настоящее масло, – объяснила Ребекка. – Оно также быстрее выгорает, так как слой очень тонкий.

– Не имеет значения, – ответил Кеннет, накладывая на палитру свинцовые белила и разбавляя их скипидаром. – Я учусь, а не создаю шедевр, который будет жить в веках.

Кончиком кисти Кеннет нарисовал контуры спящей дикой кошки, спрятавшейся в тени деревьев. Ребекка одобрительно кивнула.

– Другое преимущество разбавленной краски то, что она сохнет быстрее, и это заставляет художника работать более собранно. Лично я на вашем месте использовала бы оба приема. Сначала вы работаете с жидким маслом, затем переходите к настоящему, сочетая в вашей работе и то, и другое. У вас получатся прекрасные портреты и пейзажи.

Кеннет почувствовал, как его охватывает волнение. Он научится писать маслом. Пока он еще не овладел техникой, но первый шаг сделан.

– Рыжик, ты просто волшебница! – радостно воскликнул он.

В радостном порыве Кеннет наклонился и с благодарностью поцеловал Ребекку, но как только его губы коснулись ее щеки, вся страсть, скопившаяся в нем, немедленно выплеснулась наружу. Он больше не мог сдерживать себя, и за легким поцелуем последовал другой, более страстный. Губы Ребекки открылись, и их языки сплелись.

Ее запах – смесь розовой воды, краски и женщины, – такой же непередаваемый, как и сама Ребекка, действовал на него возбуждающе. Он изголодался по женщине; ему хотелось тепла и ласки.

Ребекка тут же воспламенилась: ее губы искали его губ, ногти вцепились ему в спину, царапая ее через рубашку.

Обняв Ребекку за талию, Кеннет другой рукой расстегнул ей лиф платья и ощутил ее грудь. Приятной тяжестью она заполнила ладонь. Ребекка застонала и прижалась к нему еще теснее.

Их поцелуи становились все жарче, языки сплетались, образуя единое целое. Руки Кеннета блуждали по телу Ребекки, скользили по всем его изгибам: округлым бедрам, тонкой талии, выпуклому животу, пока не остановились на пушистом треугольнике и не скользнули ниже, дотрагиваясь до самого интимного. Ребекка застонала и обвисла в его руках. Внезапно в голове Кеннета прозвучал холодный голос сэра Энтони: «Уверен, что вы можете быть очень убедительным».

Проклятие! Он ведь искушает Ребекку, соблазняя ее, как и предлагал сделать сэр Энтони. То, что он делает это в порыве страсти, а не из холодного расчета, не меняет положения дел. Результат один и тот же.

Кеннет быстро взял себя в руки и отстранился от Ребекки. На мгновение он почувствовал, что ее тело сопротивляется, не хочет расставаться с ним. Затем Ребекка затихла и понуро опустила голову. Какая она маленькая, хрупкая! Она достойна сильного, честного мужчины, каким считал его сэр Энтони и каким он на самом деле не является. Безмозглый дурак, не умеющий сдерживать свои чувства!

– Если мы не будем сдерживать себя, – сказал Кеннет, тяжело дыша, – то действительно скоро окажемся перед алтарем.

– Господь не допустит, чтобы мы оправдали ожидания благородного общества, – язвительно заметила Ребекка, хотя на ее лице было написано страдание.

Волосы Ребекки рассыпались по плечам, и Кеннет не смог отказать себе в удовольствии погладить их. Шелковые и упругие, похожие на огонь, они и жгли, как огонь.

– Если я снова попытаюсь поцеловать вас, Ребекка, ударьте меня как следует. В вашем присутствии я забываю обо всем на свете.

Ребекка улыбнулась с явным удовольствием. Если бы не отсутствие пушистых усов, она была бы похожа на своего кота после удачной охоты.

– Вы думаете, у меня есть сила воли? Ошибаетесь. Не забывайте, что я почти десять лет жила жизнью затворницы. К тому же я падшая женщина.

Ребекка подняла руку и хотела положить ее ему на шею, но Кеннет быстро перехватил ее и, отстранив, поцеловал ладонь, стараясь тем самым остудить ее пыл.

– Ваша репутация восстановлена, и сейчас вы снова всеми уважаемая женщина. Не забывайте об этом.

Ребекка засмеялась и затрясла головой так сильно, что ее рыжие волосы пришли в движение и золотым потоком устремились вниз. Сознание своей женской соблазнительности, которое Кеннет подозревал в ней еще при первой их встрече, сейчас было видно невооруженным глазом. Как правильно заметил ее отец, она давно уже не семнадцатилетняя девственница.

– Я выгляжу слишком невинной, капитан? – с насмешкой спросила Ребекка.

Кеннет старательно прятал глаза. Каждый раз, когда он заключал ее в свои объятия, он все больше познавал ее тело. Его правая рука, та, что ласкала ее грудь, невольно сжалась в кулак.

– Вы похожи на Лилит, ту, что крала у мужчин их души, коварную и неотразимую. Уверен, что она тоже была рыжей.

Вскинув голову, Ребекка вызывающе посмотрела на него.

– Тогда вам лучше скорее уйти, пока я не похитила вашу душу.

Кеннет молча поцеловал ей руку и направился к двери.

– Прихватите это с собой, – сказала Ребекка, протягивая ему банку со скипидаром. – Он нужен вам больше, чем мне.

Кеннет поблагодарил и взялся за ручку двери, но, прежде чем открыть ее, оглянулся и посмотрел на Ребекку. Опершись руками о край стола, она пристально смотрела ему вслед, и в этом взгляде были и изучающий взгляд художницы, и призыв охваченной страстью женщины. С внезапной очевидностью Кеннет вдруг понял, что Ребекка уже похитила его душу.

Кеннет ушел, а Ребекка еще долго стояла, опершись руками о стол. Она хотела разжечь в Кеннете огонь страсти и добилась этого. Вряд ли он когда-нибудь женится на ней. Не собирается же он быть секретарем ее отца всю оставшуюся жизнь! Если ему удастся спасти имение, то он оставит ее. Ей там не место. Настоящий джентльмен не может жениться на такой женщине, как она.

Но прежде чем он покинет их дом, она обязательно должна вкусить запретный плод. Она хочет его, и возможность иметь дитя любви совсем не пугает ее. Наоборот, ей будет кого любить и кому отдавать свою любовь.

А если этого не случится, то у нее останутся воспоминания, которые будут согревать ее холодными ночами.

Глава 20

Кеннет провел остаток вечера и большую часть ночи в работе с разведенной краской. Неудачные рисунки сжигались им на огне свечи. Поспав несколько часов, он вернулся к работе. Он приступил к картине, которая возникла в его голове, когда он ласкал Ребекку. Начало было хорошим.

Фон и контуры фигуры вышли вполне удачными, однако основная работа была еще впереди, и он не обольщался на свой счет. И тем не менее в нем затеплилась надежда, что со временем из него выйдет настоящий художник.

В это утро Кеннету было трудно сосредоточиться на своей секретарской работе: в голове роились образы и новые идеи, но ему все же удалось взять себя в руки и немного поработать.

Кеннет все еще находился в своем рабочем кабинете, когда туда зашел лорд Фрейзер.

– Добрый день, – с подчеркнутой медлительностью сказал он. – Я видел объявление в газетах. Примите мои поздравления. – Он поднес к глазам монокль и внимательно изучил лицо Кеннета. – Итак, вы виконт. Прошу прощения, если я не уступал вам дорогу. Не знал, что вы носите титул выше моего.

И хотя эти слова были произнесены с некоторой долей иронии, в них чувствовалось разочарование. Кеннет подавил вздох: он предвидел, как его титул повлияет на отношение к нему окружающих. Впервые лорд Фрейзер обращался к нему с видимым уважением, признавая в нем равного себе, а не простого лакея, и все же Кеннет предпочитал оставаться никем в глазах этого человека.

– Этот титул перешел ко мне совсем недавно, и я чувствую себя в новом звании так же неуютно, как в новых ботинках.

– Итак, маленькая Ребекка скоро станет леди Кимболл, – продолжал Фрейзер, играя моноклем. – Вы собираетесь представить ее вашей мачехе?

Все внутри Кеннета напряглось.

– Мы уже встречались с ней на балу в доме Кэндоверов. Вы с ней знакомы?

– О да! – воскликнул Фрейзер, и по его лицу было видно, что он слишком хорошо знаком с Гермион. – У нее очень острый язычок. Да вам, наверное, это доподлинно известно.

– Даже более чем, – сухо ответил Кеннет. – Всякий раз, когда я вспоминаю о ней, именно этот язычок и приходит мне на память.

– Вы не ладили с вашей мачехой? – спросил лорд Фрейзер, прислонившись к дверному косяку.

– После стольких лет, проведенных в армии, я ее едва помню. Однако следует признать, что на балу она выглядела прекрасно.

– Вдовство ей к лицу. – Фрейзер, прищурившись, взглянул на Кеннета. – Вы не ударили в грязь лицом. Ребекка – выгодная партия для того, кто на грани разорения. Вам повезло, что вы нашли место секретаря у сэра Энтони. Возможно, это не случайно? Вы так и не сказали, кто направил вас сюда.

– Если в следующий раз кто-нибудь намекнет мне, что я женюсь на Ребекке из-за денег, я скручу его в бараний рог.

Фрейзер испуганно захлопал ресницами: вместо домашнего кота, за которого он принимал Кеннета, перед ним оказался настоящий тигр.

– Простите, я не хотел вас обидеть. Ребекка настолько незаметна, что я совсем не знаю ее, хотя видел ее еще маленькой. Расскажите мне, какая она.

Кеннет колебался, не зная, что ответить.

– Застенчивая, но решительная, – начал он наконец. – Благородная и очень талантливая. Хорошая помощница своему отцу и беспощадный критик. Я думаю, что ее умение смешивать краски и дельные замечания очень помогают в работе сэру Энтони.

– Я не имел ни малейшего представления, что она как-то влияет на работу Энтони, – с искренним удивлением заметил Фрейзер.

– Вы же сами сказали, что она незаметна, – улыбнулся Кеннет. – Невидимая и такая же прекрасная, как лесная фея.

– Это слова влюбленного человека, – задумчиво произнес лорд Фрейзер. – Если все, что вы сказали, верно, ее замужество явится большой потерей для Энтони. – Он посмотрел на каминные часы. – Ну что же, мне пора. Пожалуйста, передайте мои поздравления и наилучшие пожелания Ребекке.

Лорд Фрейзер ушел, а Кеннет вернулся к делам. Он попросил Ребекку перенести их сеанс на следующий день, и сейчас ему не терпелось оказаться у себя в мастерской и приступить к работе. Как только он закончит со счетами, сразу же возьмется за дело.

* * *

Ребекка завтракала, когда Кеннет вошел в комнату. По его лицу она без слов поняла, что дело у него спорится. Он весь светился от радостного волнения. Видя его нетерпение, она охотно разрешила ему пропустить сеанс.

Его отсутствие не повлияло на ее работу. Она провела день, работая над портретом корсара. Тщательно выписанный персидский ковер добавил восточного колорита его образу, придав ему еще большую живость. Она намеренно увеличила кота, придав ему сходство с рысью. Результат превзошел все ожидания, и довольная Ребекка радостно засмеялась. Интересно, что скажет Кеннет, когда увидит эту картину? Скорее всего, он возгордится, взглянув на такое удачное отображение собственного «я». Портрет получился хорошим, пожалуй, лучшим из всех, что она писала ранее.

Ребекка обедала в одиночестве. Отец уехал в Королевскую академию искусств, а Кеннет вообще не появился. Сначала она хотела подняться к нему в мастерскую, чтобы напомнить о незыблемой семейной традиции обедать вместе, но потом передумала. Если к нему пришло вдохновение и он испытывает радость от первой победы, то лучше его не беспокоить.

После обеда Ребекка вернулась к себе в мастерскую и продолжила работу над портретом летящей вниз женщины. Каждый раз этот образ наполнял ее сердце печалью, но она считала своим долгом закончить картину. Может, тогда печаль и душевные страдания отпустят ее.

Мастерская Кеннета имела общую стену с мастерской Ребекки, и временами она слышала слабые звуки, доносившиеся оттуда, но дверь ни разу не открылась. Судя по всему, он был поглощен работой. Не то чтобы она беспокоилась или сгорала от любопытства, но так или иначе Ребекка наконец решила принести ему обед. Возможно, он просто потерял счет времени, а пустой желудок давал о себе знать.

Ребекка спустилась на кухню и поставила на поднос тарелки с мясом, сыром и хлебом, добавив к ним графин с вином и два высоких стакана.

Держа в руках поднос, она осторожно поднялась по лестнице и постучала в дверь. Ответа не последовало. Ребекка с некоторым беспокойством осторожно нажала на ручку двери.

Кеннет был в комнате и, погруженный в работу, стоял перед картиной. С десяток свечей освещали его мольберт, оставляя часть комнаты в тени, поэтому он не заметил прихода Ребекки. С нахмуренными бровями и упавшими на лоб волосами он усердно работал. Тоненькая кисточка казалась игрушечной в его больших, грубоватых пальцах.

Ребекка улыбнулась, заметив полоску краски на лице Кеннета. «Красная охра», – подумала она. Он снял с себя башмаки – по всей вероятности, для того, чтобы не разбудить слуг, комнаты которых располагались неподалеку. Он снял также сюртук и галстук, расстегнул ворот рубашки, что позволяло Ребекке видеть его широкую, лоснившуюся от пота грудь. Она с откровенным удовольствием рассматривала его. Богатырского телосложения и в то же время по-кошачьи гибкий и ловкий, он действительно походил на пирата или грозного воина. Но характер настоящего Кеннета был намного сложнее и интереснее, чем облик байроновского героя.

– Я подумала, что вы проголодались, – громко сказала Ребекка.

Кеннет резко обернулся, но, увидев Ребекку, широко улыбнулся.

– Вы напугали меня. Я, кажется, увлекся и забыл об обеде.

– И не только об обеде. Сейчас уже около одиннадцати. – Ребекка поставила поднос на стол. – Догадываюсь, что работа продвигается успешно.

– Вы были правы. Мне действительно был нужен новый подход к работе маслом и образ, вдохновляющий меня. – Кеннет положил на стол кисть и палитру и взволнованно зашагал по своей крошечной мастерской, напомнив Ребекке тигра в клетке. – Сначала работа продвигалась медленно, но постепенно все произошло так, как вы и предсказывали: волна страсти захватила меня, накрыла с головой. Я никогда в жизни не испытывал ничего подобного, даже в те прекрасные минуты, когда полностью отдавался рисунку. Меня поразили неисчерпаемые возможности масляных красок и тот результат, которого можно добиться с их помощью. Мне нравится, как они легко ложатся на холст; кисть не тянет мне руку.

Ребекка подбросила в затухающий огонь немного угля.

– Я так долго пишу маслом, что все, о чем вы мне сейчас рассказываете, кажется мне само собой разумеющимся. Теперь вы понимаете, как затягивает художника работа над картиной?

– Это именно то, о чем я так мечтал, – с горячностью ответил Кеннет. – Теперь я даже не в состоянии объяснить, почему еще вчера все казалось мне таким невозможным. Я готов посвятить живописи всю оставшуюся жизнь.

Кеннет был похож на солдата, вернувшегося домой с триумфом. Его радость была такой искренней, что Ребекка не могла не разделить ее. Она радовалась его успехам и смеялась вместе с ним. Сгорая от любопытства, она направилась к мольберту.

Кеннет встрепенулся.

– Ради Бога, Ребекка! Вам не стоит на это смотреть.

– У меня есть право учителя, – резко возразила Ребекка и, не давая художнику опомниться, подошла к мольберту. Взглянув на него, она в оцепенении застыла.

На портрете была изображена обнаженная женщина, как две капли воды похожая на нее.

Потрясенная, Ребекка не могла отвести глаз от картины. Кеннет использовал технику разжиженного масла, чтобы создать зеленый фон, напоминающий лес и поляну. На самом краю поляны стояла женщина. Одной рукой она опиралась о дерево, а другой протягивала яблоко.

Изящное тело обнаженной женщины было выписано с особой тщательностью и любовью. Ее розовая кожа излучала тепло и желание; локоны сверкающих рыжих волос ниспадали до самой земли и были похожи на яркое пламя. Какие-то едва уловимые детали в фигуре женщины напомнили Ребекке картину Боттичелли «Рождение Афродиты», когда народившаяся из морской пены богиня ступает на берег.

Но в образе, созданном воображением Кеннета, женщина была далеко не невинной, наоборот, она была чувственной и желанной. Ее губы были полными и зовущими; ее блестящие глаза цвета лесного ореха светились загадочной тайной, обещая неземное блаженство тому мужчине, который отважится принять запретный плод из ее рук. У Ребекки не было и тени сомнения, что прообразом этой богини служила она сама.

Ребекка с трудом отвела глаза от картины и взглянула на Кеннета. Его лицо было болезненно-напряженным, как будто он в страхе ждал, что она сейчас закричит от ужаса и с громким плачем выбежит из комнаты. Ко всему прочему он жаждал услышать оценку своему творчеству.

– Это… это прекрасная работа, – сказала Ребекка, подавив вздох. – Вы достигли желаемого результата, удачно использовав технику письма двумя видами масла. Полагаю, это Ева?

– Лилит, – ответил он внезапно охрипшим голосом. – Женщина, которую Бог создал еще задолго до Евы.

– Ах да. Помнится, вы говорили мне, что Лилит рыжеволосая. Мне она представляется первой независимой женщиной, боровшейся за равные права с мужчиной. Конечно, Адаму это не могло понравиться. – Ребекка снова посмотрела на картину. – Работа великолепная, хотя вы слегка приукрасили мифический образ. Ваша Лилит гораздо красивее меня.

– Нет! – горячо возразил Кеннет. – Она очень похожа на вас: красивая, чувственная, опасная!

В глазах Кеннета отражалось то же самое чувство, что и в глазах созданной им женщины. Ребекка всей кожей ощущала его необузданное желание, в этом у нее не было ни малейшего сомнения.

Эта безбрежная страсть породила в ней ответное желание, с которым она безуспешно боролась весь день. К черту приличия! В его глазах она красива и желанна; волна страсти уже захлестнула их с головой, и пора, отбросив всякую стыдливость, покориться ее воле и окунуться в море неземного блаженства.

Ребекка сбросила с себя шаль. На ней было платье, застегнутое сверху донизу на пуговицы из слоновой кости. Удивляясь своему бесстыдству, Ребека расстегнула первую пуговицу.

– Вам, наверное, хочется знать, не подвело ли вас ваше воображение, – сказала она.

Кеннет застыл, когда она расстегнула вторую пуговицу.

– Я уверен, что мое воображение не подвело меня, Ребекка. Для этого мне не обязательно видеть вас обнаженной.

– Вы так считаете? – Ребекка расстегнула еще одну пуговицу. – Мне кажется, вы не совсем точно уловили пропорции моего тела. – Она расстегнула следующую пуговицу.

Кеннет, как прикованный, не отрывал глаз от ее пальцев.

Когда последняя пуговица выскочила из петли, Ребекка с околдовывающей неторопливостью спустила платье с плеч и оно упало к ее ногам. Она всегда терпеть не могла одеваться слишком тепло, поэтому под платьем были только шелковые дымчатые чулки и тонкая сорочка из прозрачного шелка, позволявшая видеть все прелести ее тела.

Переступив через сброшенное платье, Ребекка скинула туфли и, вынув шпильки, тряхнула головой, рассыпав по плечам каскад своих чудесных волос.

– Настоящий художник всегда работает с моделью, Кеннет.

Шрам на щеке Кеннета побелел.

– Если вы сейчас же не оденетесь, меня ждут кнут и неизбежный поход к алтарю.

Ребекка весело рассмеялась и еще раз тряхнула головой. При неярком пламени свечей упругие локоны казались расплавленной лавой.

– Кто говорит о кнуте или браке? Для Лилит и корсара нет ничего важнее их страсти.

– Это только ваши фантазии, – охрипшим голосом заметил Кеннет, по лицу которого струился пот. – Остановитесь, Ребекка, умоляю. То, что вы делаете, запрещено. Неужели вы этого не понимаете?

– Вы правы, не понимаю. – Ребекка опустилась на стул и, не спеша подняв юбку, стала развязывать подвязки. Она знала, что ноги у нее красивые, и, к ее радости, взгляд Кеннета еще раз подтвердил это.

– Вы не должны оберегать меня, дорогой корсар. Я знаю, что делаю. – Она сняла чулки и, скатав их в комок, бросила в Кеннета, целясь в бугор, который выпирал из его бриджей. – Вот это самое место подсказывает мне, что мы должны оставить все условности и вместе броситься в бурный поток.

Машинально Кеннет поймал скатанные в комок чулки и сжал их в руках с такой силой, как будто хотел задушить своего личного врага. По его глазам Ребекка видела, что в нем борются два человека: джентльмен и пират. Да, он страстно желал ее, но проклятое чувство долга мешало ему принять окончательное решение. А что, если в этой борьбе победит джентльмен?

От этой мысли Ребекка содрогнулась. Простерев в мольбе руки, она двинулась к нему.

– Пожалуйста, Кеннет, – умоляла Ребекка. – Я умираю от желания.

Она взяла в ладони его лицо, и напряженное выражение исчезло с него. Он прикрыл ладонями ее руки и крепче прижал их к своим щекам, так что его щетина впилась ей в кожу.

– Да поможет мне Бог, Лилит, – сказал он срывающимся голосом. – Ты победила.

Он взял ее руки и положил их себе на грудь. Ребекка чувствовала, как тяжело бьется его сердце, когда его губы припали к ее губам. Все мосты были сожжены. Жаркая волна страсти захлестнула их, накрыла с головой и не отпустит до тех пор, пока не выбросит на берег их обессиленные тела.

Это был поцелуй пирата. Жадный, умелый. Ребекка обхватила его руками за талию и прижала к себе. Его руки легли ей на ягодицы и крепко сдавили их. Их тела сплелись в одно целое, предвкушая неслыханное блаженство. Их страсть рвалась наружу, алкала утоления.

Кеннет прервал поцелуй, и не успела Ребекка возмутиться, как его губы осторожно коснулись ее уха и нежными поцелуями покрыли шею. Со вздохом облегчения Ребекка откинулась назад и почти повисла в руках Кеннета.

– Лилит, – прошептал он, – ты вулкан. Ты завладела моей душой.

Ребекка просунула руки ему под рубашку, сгорая от желания ощутить его голое тело. Его шея и плечи были крепкими и сильными. Вытащив рубашку из бриджей, Ребекка ласкала его спину и грудь.

Поцелуи Кеннета становились все жарче и нетерпеливее. Его губы достигли ее груди и дотронулись до соска. Сначала языком, а затем легким покусыванием он принялся ласкать его. По телу Ребекки пробежал ток, и все внутри нее замерло.

Оцепенение скоро сменилось ознобом страсти, которая требовала выхода. Ухватив рубашку Кеннета за ворот, Ребекка с оглушительным треском разорвала ее и, спустив с плеч, отбросила в сторону.

– Мне давно хотелось сделать это, мой дорогой корсар.

Его торс был великолепным. Кеннет вздрогнул, когда руки Ребекки стали ощупывать его тело. До чего же прекрасен он был, с широкими плечами, мускулистой грудью, покрытой темными шелковистыми волосами, спускавшимися по животу и уходящими за пояс его бриджей! Он мог бы быть прекрасной моделью для греческого скульптора, ваяющего фигуру олимпийского атлета или бога.

Ребекка поцеловала впадину между его ключицами и двинулась ниже, покрывая его грудь страстными поцелуями, пока ее губы не коснулись сосков. Повторяя его движения, она начала ласкать их губами и зубами.

Запустив руки в волосы Ребекки, Кеннет перебирал их, самозабвенно отдавшись ее ласкам.

– Боже мой, Ребекка, – выдохнул он наконец. – Что ты со мной делаешь? У меня голова идет кругом.

Ребекка засмеялась и выпрямившись положила ему голову на грудь, с жадностью вдыхая запах здорового мужского тела.

Взявшись за подол сорочки, Кеннет легко стянул ее с тела Ребекки. Первым ее движением было прикрыть наготу руками, но, вспомнив о своем решении, она опустила руки, предоставив всю себя его взору.

Серые глаза Кеннета мерцали, как звезды на зимнем небе.

– Ты даже прекраснее, чем я ожидал, – сказал Кеннет, с восхищением глядя на нее.

Его руки стали ласкать ее тело, исследуя каждый изгиб, каждую ложбинку. Ребекка таяла от его прикосновений и желала лишь одного – чтобы он поскорее овладел ею.

Кеннет поднял ее на руки.

– Какая же ты легкая, – произнес он с удивлением. – Совсем как пушинка, и такая хрупкая.

– Хрупкая, но не ломкая, – смеясь, ответила Ребекка.

Ребекка привлекла его голову к себе и поцеловала. Она чувствовала его сильные руки на своем обнаженном теле, его взгляд, прикованный к ее груди. Как хорошо лежать в его объятиях, прижиматься к его сильному телу, чувствовать его запах!

Всего несколько шагов, и вот она уже на узкой кровати, застеленной грубым шерстяным одеялом, которым раньше укрывались слуги. Как приятно растянуться на его колючей поверхности и ждать, что сейчас произойдет самое восхитительное, что только может быть на этом свете!

– Я хочу увидеть тебя всего, – сказала Ребекка. – Ну пожалуйста.

Немного поколебавшись, Кеннет расстегнул бриджи и молча разделся. Теперь он стоял перед ней голый, и Ребекка с интересом рассматривала его. Сильный, мускулистый. Молодой греческий бог, спустившийся с небес на землю! Подавив в себе неуверенность, вызванную тем, что она может не соответствовать такому совершенству, Ребекка продолжала с пристрастием изучать каждую частичку этого восхитительного мужского тела.

Кенцет сел нах край кровати и склонился над ней. Резкие черты его лица казались мягче при свете свечей, шрам был почти незаметен. Ребекка подняла руки и за плечи притянула Кеннета к себе. В ее глазах блеснули слезы.

– Ты передумала? – спросил он с нежностью.

– Это слезы радости. Ты так прекрасен. Так прекрасен.

Меньше всего Кеннет ожидал услышать, что он прекрасен.

– Я не заслуживаю такого признания, – ответил он, думая о том, что будет преступлением с его стороны подмять под себя такое хрупкое тело Ребекки. – Кто уж поистине прекрасен – так это ты.

Ребекка улыбнулась ему загадочной улыбкой Лилит. Он гордился своим портретом, но ему никогда до конца не понять ее.

– Ты создана для любви, – продолжал Кеннет. – Твое тело ласкает взор, руки, губы. – Захватив прядь ее волос, он прижался к ней щекой. – Твои чудесные волосы переливаются всеми оттенками золота и бронзы.

Кеннет спустил волосы ей на плечи, наслаждаясь контрастом прозрачности ее кожи и ярким буйством цвета ее волос. Его ладонь легла ей на грудь.

– Безупречная грудь: не слишком большая и не слишком маленькая. Как раз то, что надо. Твои соски как розовые бутоны.

Нагнув голову, он языком дотронулся до них, отчего по всему телу Ребекки разлился неутолимый огонь желания. Грудь ее трепетно вздымалась и опускалась; соски затвердели.

Губы Кеннета спустились к животу, нежно скользя по нему, в то время как его рука ласкала ее бедра. Ребекка извивалась под руками Кеннета, целиком отдаваясь его ласке, ее изящные руки сжимались в кулаки.

Цвет ее волос внизу живота был несколько темнее роскошных волос на голове. Кеннет положил руку на пушистый треугольник, затем лег рядом с ней и погрузил ее в жаркую, влажную глубину ее тела. Ребекка застонала, а его рука погружалась все глубже и глубже. Ему хотелось и продлить ее блаженство, и подготовить ее, чтобы она не испытала боли, но, прежде чем он сумел это сделать, Ребекка нашла рукой его твердую плоть и сжала ее, в то время как ее большой палец стал ласкать самое чувствительное место на теле мужчины. По телу Кеннета пробежала судорога.

– О Господи, Ребекка, я так не выдержу.

Сгорая от нетерпения, Кеннет лег на нее, стараясь руками сдержать тяжесть своего тела. Ее жаркая глубина была готова принять его, и он, испустив стон блаженства, сделал попытку войти в нее, но она вся сжалась и не впускала его. И тут он вспомнил, какая она маленькая. Ему надо действовать осторожно, помочь ей расслабиться. Он снова стал целовать Ребекку, и постепенно напряжение ее исчезло, и она растворилась в его ласках. Осторожно, дюйм за дюймом Кеннет продвигался вглубь. Постепенно его движения участились, пока не вошли в нужный ритм.

Глаза Ребекки закрылись, голова качалась из стороны в сторону, руки блуждали по его спине.

– Пожалуйста, Кеннет, пожалуйста, – шептала она.

Чувствуя приближение пика блаженства, Кеннет положил ей руки на лобок, помогая пальцами.

Ребекка пронзительно вскрикнула, и ее ногти впились ему в ягодицы.

И они вместе испытали райское блаженство, совершая призрачный полет и потеряв ощущение времени. Они оба стонали, и он входил в нее снова и снова, испытывая ни с чем не сравнимое наслаждение. Волна страсти, которой он раньше не знал, захлестнула их обоих и потащила за собой. И на гребне этой волны Кеннет понял, что для него нет никого дороже Ребекки.

Глава 21

Кровать была узкая, и, чтобы поместиться на ней вдвоем, Кеннет лег на бок, прижав Ребекку к себе. Ноги ее дрожали, все тело болело, как побитое камнями. Она спрятала лицо на плече Кеннета, упиваясь его близостью. Господи, помоги ей. Как было бы хорошо, если бы он всегда был рядом.

На улице шел дождь. «Как чудесно лежать в объятиях Кеннета и слушать шум дождя за окном», – думала Ребекка сквозь дрему.

Приподнявшись на локте, Кеннет поцеловал Ребекку в висок, и она, открыв глаза, посмотрела на него.

Какое у него красивое лицо! Даже Аполлон с его идеальными чертами не сможет сравниться с ним!

Заметив, что она смотрит на него, Кеннет убрал с ее лба прядь волос и улыбнулся.

– Мне придется сжечь портрет. Нет такого художника, который смог бы выразить на полотне всю твою прелесть.

– Только посмей, – сказала Ребекка, застенчиво улыбнувшись. – Портрет получился великолепный. Но не показывай его никому, особенно отцу.

Лицо Кеннета сразу омрачилось.

– На подносе бутылка вина и два стакана, – сказала Ребекка, жалея, что заговорила об отце, и желая подбодрить Кеннета.

– Великолепная мысль!

Кеннет начал подниматься, но вдруг замер и посмотрел на одеяло. Она проследила за его взглядом и увидела, что одеяло да и они оба были перепачканы кровью.

Кеннет посмотрел на нее полными ужаса глазами.

– Боже мой, так ты была девственница! Вот почему я никак не мог сразу войти в тебя.

– Да, была, – ответила Ребекка, отводя глаза. Кеннет взял ее за подбородок и повернул лицом к себе.

– А как же насчет твоего бегства с поэтом? – спросил он, дрожа от волнения. – К чему тогда все разговоры о загубленной судьбе?

Ребекка отвернулась.

– Разговор шел только о моем положении в обществе. Фредерик не хотел трогать меня, пока мы не поженимся. К тому времени как мы приехали в Лидс, я уже поняла, что совершила большую ошибку, сбежав с ним. Он совсем не любил меня. Ему нравилась сама идея любовной победы, ну и, конечно, у него были виды на будущее. – Ребекка засмеялась. – Но самое ужасное из всего было то, что он был невыносимо скучен. Я поняла, что не смогу жить с ним рядом всю жизнь, поэтому вскочила в почтовую карету и уехала в Лондон. Я отсутствовала несколько дней, поэтому в свете заговорили о моей якобы загубленной девичьей чести.

– А твои родители знали о твоей невинности?

– Я даже не пыталась затевать этот разговор. Зачем, если все уже считали меня падшей женщиной?

Кеннет вытер взмокший лоб и уткнулся Ребекке в плечо.

– Ты сказала, что знаешь, на что идешь, но, оказывается, ты не могла этого знать.

В наступившей тишине было слышно, как стучат их сердца. Кеннет поднял голову: лицо его было мрачным.

– Если бы я не считал, что ты совершишь ошибку, выйдя за меня замуж, с этого самого момента я просто обязан на тебе жениться.

От неожиданности Ребекка села.

– В этом нет необходимости. Я выросла в среде, где к таким вещам, как потеря девственности, не относятся серьезно.

Кеннет с недоумением посмотрел на ее и, поднявшись с кровати, пошел за полотенцем:

– Все имеет значение, Ребекка. Поверь мне.

Смочив полотенце водой, Кеннет вытер кровь с себя и Ребекки и, одевшись, налил обоим вина. Он сел на кровать рядом с ней и, привалившись к стене, на минуту задумался.

– Я заслуживаю хорошей порки, – сказал он. – Ведь я знал, что не должен с тобой спать, и все-таки пошел на это.

– Можно сказать, я силой затащила тебя в постель. Нужно не иметь головы на плечах, чтобы сопротивляться.

– В моем возрасте я должен уметь держать себя в руках, даже когда меня соблазняет восхитительная женщина, – ответил Кеннет, задумчиво глядя на стакан с вином.

Восхитительная? Как приятно слышать это.

– Я рада, что все так получилось. Я такая же похотливая, как и Лилит.

Кеннет улыбнулся и покачал головой.

– Я допускал, что ты не наивная девочка, но ты так заморочила мне голову и я так сильно хотел тебя, что забыл о предохранении. Если ты забеременеешь… – Голос Кеннета сорвался.

– Не думаю, что это случится после одного-единственного раза, и, кроме того, я хочу иметь ребенка. – Ребекка натянула на себя одеяло. – Если мой отец не вынесет разразившегося скандала, я уеду в провинцию, куплю себе дом и объявлю всем, что я вдова. Слава Богу, у меня есть собственные средства, и я независима.

Рука Кеннета так сжала стакан, что Ребекке показалось, он вот-вот треснет.

– Неужели ты всерьез считаешь, что я позволю тебе сделать это? – спросил он. – Не забывай, это будет и мой ребенок. Не надо быть такой себялюбивой и лишать младенца отца. Если ты забеременеешь, то тебе придется выйти за меня замуж. – Кеннет тяжело вздохнул. – Если такое случится, да поможет нам Бог.

Ребекка закусила губу и, задумавшись, стала наматывать на палец локон. Конечно, она ведет себя как эгоистка, думая только о себе, а не об интересах ребенка. Надо подумать и о чувствах Кеннета. Ведь она знала, что под его пиратской внешностью скрывается чувствительная и благородная душа джентльмена. Если бы он знал, что она девственница, то ни за что на свете не лег бы с ней в постель.

Может, она подсознательно стремилась поймать его в свои сети? Нет, она все еще не уверена в своем намерении выйти за него замуж. Но она сгорала от страсти, и это сделало ее беспечной. Она не думала о последствиях, а они могут лечь тяжким грузом прежде всего на плечи Кеннета. Его обостренное чувство долга может толкнуть его на брак с женщиной, совсем не подходящей для роли жены. Она не вела бы себя подобным образом даже с заклятым врагом, не говоря уж о человеке, лучше которого нет никого не свете.

Снявши голову, по волосам не плачут. Ребекка отогнала невеселые мысли и спокойно сказала:

– Зачем напрасно волноваться раньше времени? – Она проглотила подступивший к горлу комок и продолжала: – А если и случится, почему тебя так пугает женитьба на мне? Я знаю, что ты не любишь меня настолько, чтобы взять в жены, но все же я тебе небезразлична. Или у тебя есть другая? Если нет, то мы могли бы хорошо поладить. Уверяю тебя, что я могу быть послушной женой и не стану докучать тебе.

Кеннет выругался про себя и, обняв Ребекку за плечи, привлек ее к себе.

– Дело не в том, нравишься ты мне или нет. У меня есть определенные обязательства, от которых зависит моя судьба. Может, потом ты меня и видеть не захочешь, разве что только на плахе с отрубленной головой.

Ребекка живо представила себе, как ей подают голову Кеннета на серебряном блюде. Даже в такой ситуации воображение художника не изменило ей.

– Не понимаю, – сказала она.

Кеннет положил голову ей на грудь.

– Тебе и не надо понимать. Я не хочу это обсуждать.

Ребекка слушала биение его сердца и не могла оправиться от удивления. Что за обязательства у него могут быть? Возможно, это связано с денежными затруднениями, которые ему достались в наследство?

– Что бы ни случилось, в этом не будет твоей вины, – сказала она. – Это я соблазнила тебя, и, как бы мне ни было плохо, я никогда не буду винить тебя и никогда ни о чем не пожалею.

– И я тоже, Рыжик, – ответил Кеннет, вздохнув. – И я тоже.


На следующий день Ребекка поняла, как хорошо грешить с мужчиной, который живет с тобой под одной крышей, особенно в доме, полном сумасбродных художников, думающих только о себе, – никто ничего не заметил.

Конечно, она и Кеннет знали о своем грехе, и утром, за завтраком, оба были скованны. Ребекка разрывалась между двумя желаниями: извиниться за свой вчерашний поступок или снова сорвать с себя одежду и броситься в его объятия.

Трудно сказать, что при этом думал Кеннет, но он явно испытывал неловкость в ее присутствии. Зная, что им обоим будет еще труднее остаться наедине, Ребекка отменила сеанс, сославшись на подготовительную работу, и объявила, что он может не приходить. Ей показалось, Кеннет обрадовался такому решению.

Затем, следуя мудрой пословице «лучше поздно, чем никогда», Ребекка пригласила к себе Лавинию на чашку чая с намерением выпытать у подруги все женские премудрости. Молодая женщина была совершенно беззащитна перед нежелательной беременностью.

Приняв ее просьбу как естественную для женщины накануне замужества, Лавиния со знанием дела описала некоторые способы. Она даже обещала прислать несколько кусочков губки, которую можно, смочив в уксусе, вставлять внутрь. «Не то чтобы я не доверяла твоему будущему мужу, – сказала она, – но когда мужчина возбужден, он забывает о простейших вещах. Лучше, чтобы женщина заботилась о своей безопасности сама».

Ребекка не стала рассказывать Лавинии, что ее замужество пока что под вопросом. Это никого, кроме нее и Кеннета, не касается. Однако знания, полученные от своей наставницы, очень воодушевили Ребекку. В следующий раз, когда ей удастся снова затащить Кеннета в постель, он не будет так волноваться.

Кеннет оказался прав. Раньше она не понимала разницы между девственницей и женщиной, вкусившей запретного плода. Если раньше ее просто тянуло к Кеннету, то сейчас ее тело помнило его. Сейчас она хорошо понимала, как страсть может отравлять тело и душу, когда не существует ничего на свете, кроме мужчины, с которым ты была близка; как огонь желания наполняет тебя и от одного воспоминания кровь закипает в жилах.

Да, сейчас она знает, чего хочет, и жаждет повторения того, что было.

Но самое главное, она хочет не просто утоления жажды. Она хочет Кеннета и только его.

* * *

Три дня спустя после появления в газетах объявления о помолвке Ребекка поняла, что не может дальше работать над портретом корсара без своей модели. Придется просить Кеннета позировать и стараться подальше держать от него руки, что будет, несомненно, трудно. Смотреть на него и запрещать себе даже думать о нем – что может быть хуже? Опять ей придется бороться с приступами желания.

Ребекка сидела, задумавшись, перед портретом корсара, когда раздался стук в дверь. Вошел Минтон, дворецкий. В его руках был серебряный поднос, а на подносе визитная карточка.

– Зачем ты принес это мне? Тебе хорошо известно, что я никогда никого не принимаю.

Минтон многозначительно посмотрел на нее.

– Я подумал, что, может, на этот раз вы сделаете исключение, мисс.

Ребекка взяла карточку, и брови поползли вверх от удивления. На карточке было написано: «Достопочтенная Элизабет Уилдинг».

– Это молодая леди, Минтон?

– Да, мисс, и с ней джентльмен с военной выправкой.

Вне всякого сомнения, это была сестра Кеннета, приехавшая с визитом вежливости по случаю их помолвки, а она даже не знала, что девушка в Лондоне. И Кеннета, как назло, нет дома. Придется принять ее и строить из себя счастливую невесту.

– Скажи мисс Уилдинг, что я сейчас спущусь.

Ребекка забежала к себе в комнату, причесалась и накинула на плечи красивую индийскую шаль, которая скрашивала ее скромное платье. Наказав Минтону немедленно прислать к ним Кеннета, когда он вернется, она тихонько вошла в гостиную.

Гости любовались одной из картин сэра Энтони и при ее появлении оба сразу повернулись. У мужчины было красивое лицо и светлые волосы, но глаза выдавали в нем много повидавшего, несмотря на молодость, человека. Военная выправка и покалеченная рука наводили на мысль, что он побывал на войне.

Девушка рядом с ним была изящной и хорошенькой, с приятным лицом и такими же проницательными, как у Кеннета, серыми глазами. Опираясь на трость, она двинулась навстречу Ребекке.

– Мисс Ситон? – спросила она нерешительно. – Я Бет Уилдинг, сестра Кеннета.

Почувствовав в ней родственную душу, Ребекка поспешила к ней и протянула руку.

– Очень рада, что мне представился случай познакомиться с вами, мисс Уилдинг. Кеннет говорил, что вы в Бедфордшире.

– Мы с вами скоро станем сестрами, поэтому называйте меня просто Бет. Когда я прочла объявление в газетах, то сразу же приехала в Лондон, чтобы поздравить вас и сказать, что с радостью принимаю вас в нашу семью. – Она бросила взгляд на своего сопровождающего. – И мы… мы хотели бы поговорить с Кеннетом об одном деле. Резрешите представить вам моего друга лейтенанта Джека Дэвидсона. Он служил с Кеннетом в одном полку.

Дэвидсон учтиво поклонился.

– Рад познакомиться с вами, мисс Ситон. Примите мои самые искренние поздравления по случаю вашей помолвки.

Ребекке понравился этот молодой человек, хотя она видела, что он слегка волнуется. По взглядам, которыми обменивались молодые люди, Ребекка поняла, что между ними нечто большее, чем просто дружба.

– Ватерлоо? – спросила Ребекка, взглянув на его изувеченную руку.

Джек кивнул.

– Кеннет… лорд Кимболл спас мне тогда жизнь. Он наложил жгут и тем самым спас меня от неминуемой гибели от потери крови.

Воспоминания сделали молодого человека еще более скованным.

Ребекке очень хотелось, чтобы ее гости чувствовали себя как дома. Она пригласила их сесть и, позвонив в колокольчик, распорядилась, чтобы принесли чай.

– Несколько дней назад я повстречалась с вашей мачехой, – сказала Ребекка, когда гости расположились на диване.

– И вам удалось спастись? – вырвалось у Бет, но она тотчас же закрыла рот рукой. – Простите, дорогая, мне не следовало говорить этого. Я должна научиться лучше себя вести.

Ребекка рассмеялась. Она чувствовала, что подружится с Бет.

– Гермион действительно отвратительна, – сказала она. – У вас есть все основания не любить ее.

– К счастью, я была ниже ее достоинства, и она почти не замечала меня. Я жила тихо в нашем имении и прекрасно без нее обходилась. К тому же у меня была чудесная гувернантка.

Принесли поднос с чаем и пирожными. Ребекка заметила, что Бет развернула поднос так, чтобы Дэвидсону было удобно брать с него правой рукой. Эта пара представляла из себя хорошо слаженный часовой механизм, не то что они с Кеннетом, готовые в любую минуту сцепиться как кошка с собакой.

– Вы не знаете, где мы можем найти Кеннета? – спросила Бет.

– Он скоро вернется. Он ушел по поручению отца.

– Он живет здесь? – удивилась Бет.

– Он секретарь моего отца. – Ребекка с любопытством посмотрела на гостью. – Вы разве этого не знали?

– Он никогда не давал своего адреса. Мы обменивались письмами через почтовое отделение.

Это становилось интересным. «К чему такая секретность? – думала Ребекка. – Может, это связано с его „обязательствами“?»

– Он, наверное, боялся, что вы будете писать ему на имя лорда Кимболла, – ответила Ребекка, чувствуя потребность защитить Кеннета. – Он самый застенчивый пэр из всех, кого я знаю. Ни я, ни мой отец не знали о его титуле, пока к нам случайно не зашли его друзья лорд и леди Майкл Кеннан и не раскрыли эту страшную тайну.

Гости весело рассмеялись.

– Вы не знаете, они все еще в Лондоне? – спросил Джек, чувствуя себя уже менее напряженно. – Мне хотелось бы повидаться с ними. Майкл тоже служил в нашем полку. Мы, скромные лейтенанты, всегда восхищались Майклом и лордом Кимболлом.

– Они произвели на меня такое же впечатление, – сказала Ребекка.

Беседа становилась все непринужденнее. Время от времени Ребекка прислушивалась, не пришел ли Кеннет. Ее корсару придется ответить на многие вопросы.

Глава 22

Как обычно, прежде чем вернуться в дом Ситона, Кеннет зашел на почту забрать письма. Там его ждало срочное послание от лорда Боудена, в котором тот сообщал, что ненадолго уезжает в свое имение, но, как только, вернется обратно, хотел бы видеть Кеннета с отчетом.

Кеннет сердито нахмурился. Он продолжал свое расследование и уже расспросил всех и каждого, кто хоть мало-мальски мог пролить свет на загадочную гибель Элен Ситон, однако это не дало никаких результатов. Возможно, ему удастся узнать побольше, когда все общество переберется на лето в Озерный край. Если нет… ну что же, он сделал все, что было в его силах, и может сказать, что умывает руки.

Конечно, лорд Боуден будет очень недоволен, но это уже другой разговор. Главное, он сам будет свободен от обязательств.

Кеннет шел сквозь пелену дождя, перебирая в уме все, что он сделал за время, которое ему уже стало казаться вечностью. Положа руку на сердце, он действительно сделал все возможное. То, что он ничего не нашел, может означать лишь одно: искать было нечего.

А если так, то он свободен от своих обязательств перед лордом Боуденом, и Ребекка никогда не узнает, что он пришел к ним в дом с тайными оскорбительными целями. Теперь вопрос только в том, выполнит ли Боуден свою часть договора. Возможно, он решит, что Кеннет не заслуживает награды, и не захочет расставаться с немалой суммой.

Если Боуден заупрямится и не захочет возвращать ему закладные на имение, то поставит Уилдинга в очень затруднительное положение. Несмотря на существование подписанного обеими сторонами договора, Кеннет не сможет привлечь Боудена к суду и тем самым открыть всему миру, и в первую очередь Ребекке и сэру Энтони, с какой целью он пришел в их дом и какой договор заключил с их ближайшим родственником. Кроме того, хоть он и добросовестно выяснял причину гибели Элен, но делал это с явной неохотой, и совесть не позволит ему открыто требовать выполнения Боуденом своих обязательств.

Если Боуден не захочет отдать ему закладные, возможно, он согласится пойти на уступку и позволит Кеннету выкупить их по частям. Так или иначе, дело близится к завершению, и как только оно окончательно закончится, можно будет подумать и об отношениях с Ребеккой.

Кеннету невольно вспомнилась вчерашняя ночь с Ребеккой, и он поймал себя на мысли, что всей душой жаждет повторения. Войдя в дом, Кеннет начал снимать с себя плащ, когда к нему обратился дворецкий.

– Мисс Ситон просила вас немедленно пройти в гостиную. У вас гости.

Решив, что к ним приехали Майкл и Катарина, Кеннет поспешил в гостиную. Каково же было его удивление, когда он увидел там сестру и Джека Дэвидсона!

– Посмотри, кто к нам приехал, дорогой, – сказала Ребекка.

Бет поднялась ему навстречу.

– Привет, Кеннет, – сказала она несколько нерешительно. – Ты не сердишься, что мы приехали?

– Конечно, нет. Мы же с тобой не виделись целую вечность. – Кеннет заключил сестру в объятия. – Однако я удивлен, что вы в Лондоне. Как вам удалось разыскать меня?

– Кузина Оливия первой увидела объявление в газетах и сказала, что мы непременно должны нанести визит твоей невесте. Сама она нездорова и осталась дома, а мы с Джеком отправились в Лондон. Нам не составило труда выяснить, где живет сэр Энтони. То, что мы нашли тебя, чистая случайность, – сухо добавила Бет.

У Бет были все основания упрекать брата, и Кеннет обрадовался, что сестра этого не сделала.

Обняв сестру за плечи, он направился к Джеку, чтобы пожать ему руку.

– Ты выглядишь гораздо лучше, чем в нашу последнюю встречу.

– Бедфордшир и Бет сотворили чудеса, сэр.

Когда друзья обменивались рукопожатием, Кеннет обратил внимание, что Джек заметно нервничает и чувствует себя как мышь в когтях у кошки. Кроме того, он вел себя слишком уж официально. Но возможно, его беспокойство связано с трудностями, возникшими в имении, и ему не терпится поговорить об этом с глазу на глаз.

– Джек хочет поговорить с тобой наедине, Кеннет, – сообщила Ребекка, подтверждая его догадку. – Вы можете расположиться в малой гостиной.

Начав беспокоиться уже серьезно, Кеннет повел своего управляющего в малую гостиную. Как только дверь за ним затворилась, он встревоженно спросил:

– Что-то случилось в Саттертоне?

– Почему? Вовсе нет. – Джек принялся ходить по комнате. – Пока все идет неплохо.

– Тогда почему тебя не оставляет волнение?

Сморщившись, словно от боли, Джек потер искалеченную руку.

– Я… я приехал, чтобы просить руки Бет.

– Придет время, и я с удовольствием дам вам свое благословение, – ответил Кеннет. – Когда ты писал мне о своих намерениях, я понял, что этот вопрос не за горами. Вы еще недостаточно знаете друг друга, и потом, пока не ясно, что будет с имением.

– Боюсь, мы не можем ждать так долго. – Джек судорожно сглотнул. – Или, лучше сказать, что мы не имеем права ждать.

Повисло тягостное молчание.

– Ты хочешь сказать, что сделал Бет ребенка? – спросил Кеннет, и его голос не предвещал ничего хорошего.

Джек чувствовал себя омерзительно, но его решимости это не убавило.

– Мы так думаем. – Он стойко выдержал грозный взгляд Кеннета. – Мне очень жаль, сэр. Вы имеете право вышвырнуть меня вон. Это… это случилось только однажды, и все вышло само собой, но это не умаляет моей вины, сэр. – Рот Джека скривился. – Вы спасли мне жизнь, а я отплатил вам черной неблагодарностью, соблазнив вашу сестру. Могу только сказать в свое оправдание, что я всем сердцем люблю Бет. Могу поклясться, что я буду любить ее всегда и всегда буду о ней заботиться, даже если вам придется расстаться с имением. Я постараюсь найти себе работу, чтобы содержать ее.

Гнев Кеннета быстро пошел на убыль: он понимал всю комичность создавшегося положения. У него не было никакого права сердиться на своего друга, так как он сам по той же самой причине должен будет повести Ребекку к алтарю. Уж кто-кто, а он-то должен знать, как действуют на мужчин годы военных лишений, как исстрадались они по женскому теплу и ласке: тут уж не до здравого смысла.

– Это, конечно, не совсем то, что я ожидал, – сказал он с тяжелым вздохом, – но теперь уж ничего не попишешь. Я не имею права винить тебя одного. У Бет есть своя голова на плечах.

По лицу Джека Кеннет видел, что попал в самую точку. Бет и Ребекка, очевидно, были в чем-то похожи, хотя Кеннет сильно сомневался, что его сестра такая же импульсивная. Кеннет вспомнил, как Ребекка соблазняла его, вспомнил костер рыжих, рассыпавшихся по голым плечам волос.

– Вернемся в гостиную и сообщим новость нашим дамам, – предложил Кеннет.

– Вы отнеслись к этой новости лучше, чем я ожидал, сэр, – сказал Джек с явным облегчением.

– Мы с тобой уже получили свою долю страданий и теперь заслуживаем любви. – Кеннет с укором посмотрел на молодого человека. – И, ради Бога, перестань называть меня «сэр».

Джек обезоруживающе улыбнулся.

– При сложившихся обстоятельствах я не мог себе позволить называть вас по имени. Это звучало бы как оскорбление.

– Не забывай, мы скоро породнимся, поэтому вернись к старой привычке называть меня Кеннетом. – А что бы ты сделал, если бы я не дал разрешения на брак? – спросил Кеннет, подходя к двери.

– Я бы все равно женился на Бет. Она уже взрослая и может сама за себя решать. – Джек открыл дверь и пропустил друга вперед. – Но никому из нас не хотелось бы начинать новую жизнь с ссоры с тобой.

Ну что же, хороший, можно сказать, мудрый подход к делу. Направляясь в гостиную, Кеннет думал о том, что рад за сестру, хотя они выбрали не самое удачное время. Однако Бет и Джек любят друг друга, и это все искупает. Остается только надеяться, что он каким-то образом сумеет обеспечить сестру приданым, которого она достойна. Ему было бы горько видеть молодую пару, живущую в нищете, тем более что они скоро ожидают прибавления.

Мужчины вошли в гостиную, где их ждали молодые леди.

– Джек попросил твоей руки, – сказал Кеннет, улыбаясь сестре, – и я намерен побыстрее сбыть тебя с рук, пока он не узнал, какой ты на самом деле чертенок. Раз вы оба в Лондоне, не лучше ли получить на ваш брак специальную лицензию и дело с концом? Не возражаете?

– О Кеннет! – Сияя от счастья, Бет бросилась в объятия брата. – Ты самый лучший брат на земле!

– К сожалению, это не так, и ты прекрасно это знаешь, Джек будет о тебе заботиться лучше, чем я.

Кеннет погладил сестру по плечу, терзаясь мыслью, каким образом устроить все так, чтобы Бет навсегда запомнила день свадьбы. Денег нет, но он обязан найти выход.

– Майкл и Катарина Кеннан остановились в доме Ашбертонов. Им скучно там одним, и я думаю, они с удовольствием предоставят вам свое жилище на несколько дней.

– Если они согласятся, мы с удовольствием остановимся у них, – с радостной улыбкой согласился Джек. – Это гораздо удобнее, чем жить в гостинице.

– Я понимаю, что мы еще мало знакомы, Бет, – сказала Ребекка, – но если у вас нет в Лондоне других друзей, вы всегда можете рассчитывать на меня. Ваше общество я сочту за честь.

Бет с радостью приняла предложение. Кеннет послал записку Майклу и Катарине с просьбой принять двух гостей. Ровно через час от них пришел ответ, что они всегда рады принять под своей крышей офицера девяносто пятого полка и его невесту, тем более сестру Кеннета. Ответ был доставлен в очаровательной карете, которая должна была забрать гостей.

За всей этой суматохой напряжение, которое возникло между Кеннетом и Ребеккой, бесследно исчезло. Напряжение, но уже совершенно другого рода, пришло к Кеннету, когда, глядя вслед карете, увозившей Бет и Джека, он стал размышлять, какой невестой окажется Ребекка. Пример других заразителен.


На следующий день к сэру Энтони явился Джордж Хэмптон, чтобы показать ему образец гравюры одной из его картин серии «Ватерлоо». Друзья громко спорили, решая, какие недостатки надо устранить в ней и что еще нужно добавить, чтобы гравюра выиграла, затем художник вернулся в мастерскую, а Хэмптон собрался уходить. Вот тут-то Кеннет и перехватил его.

– Мне бы хотелось с вами поговорить, сэр, – сказал он. – Когда вам будет удобно выслушать меня?

– У меня есть сейчас немного времени. – Хэмптон похлопал Кеннета по плечу. – Кстати, примите мои поздравления. Думаю, вы с Ребеккой очень подходите друг другу. Ко всему прочему я был немало удивлен, узнав, что вы виконт, но думаю, что мы останемся с вами на дружеской ноге.

Волнуясь больше, чем при виде французской кавалерии, Кеннет сказал:

– Мне бы хотелось показать вам кое-что, сэр.

Кеннет провел Хэмптона в свой кабинет и протянул ему папку с рисунками, сделанными в Пиренеях, которые он заранее отобрал. Кустистые брови Хэмптона от удивления поползли вверх, когда он увидел рисунок смертельно раненного солдата, который так потряс Ребекку.

Гравер долго изучал его, затем просмотрел и другие рисунки. Наконец он поднял на Кеннета взгляд, полный изумления.

– Где вы это взяли? – спросил он.

Зная, что сейчас решается его судьба, Кеннет, глубоко вздохнув, ответил:

– Я автор рисунков.

– В самом деле? Не знал, что вы художник.

– Я рисую столько, сколько себя помню, – ответил Кеннет.

– Вы показывали Энтони ваши творения?

– Все как-то не представлялся такой случай. Однако Ребекка видела их, и они ей понравились. Она сказала, что они заслуживают внимания.

– Она совершенно права. Вы подходите друг другу даже больше, чем я предполагал. – Хэмптон закрыл папку и положил руку на ее кожаную поверхность. – Вы позволите мне сделать с них гравюры? Хотя война давно закончилась, людей все еще не перестают волновать военные сюжеты.

– Я рассчитывал именно на это, – ответил Кеннет, не зная, как лучше дать понять Хэмптону, что, помимо чести быть напечатанным, его также интересует и материальная сторона дела. – Хотя мне приходится вести все счета сэра Энтони, я не имею ни малейшего представления, сколько могут стоить работы никому не известного художника, – сказал он осторожно.

– М-м-да, хороший вопрос. – Нахмурив брови, Хэмптон достал сигару и раскурил ее. – Могу удовлетворить ваше любопытство и предложить вам десять фунтов за всю партию. Я понимаю, что поступаю гнусно с будущим мужем моей крестницы, но вам решать.

Кеннет вспомнил, что их помолвка ненастоящая, и его охватило отвращение к себе.

– Я слышал, вы щедро расплачиваетесь с художниками, работы которых печатаете.

– Когда мне это выгодно; тем самым я обеспечиваю себе некоторые привилегии, – ответил Хэмптон с таким видом, будто его уличили в воровстве. – У вас оригинальная манера исполнения рисунка. Надо подумать, что я могу для вас сделать. Может быть, нам задумать серию гравюр под названием «Война глазами офицера»? Сначала мы выпустим их отдельным тиражом, а затем включим в альбом, ранее изданный. Это заставит людей лучше покупать его, чтобы иметь ваши гравюры.

Серия! Альбом! Невероятно!

– Наверное, вам понадобятся дополнительные рисунки? – спросил Кеннет, стараясь скрыть свою радость. – Что бы вы хотели иметь?

Гравер затянулся сигарой.

– Это должны быть батальные сцены, а также все, что связано с войной: виды разрушенных городов, искореженной земли, лица людей, пострадавших от войны. Вам это под силу?

– Я принимал участие во всех больших сражениях, и у меня хорошая память на подробности.

«Даже слишком хорошая, – подумал Кеннет, – но может быть, сейчас она мне пригодится. Если я выражу на бумаге все, что до сих пор не дает мне уснуть по ночам, может, воспоминания оставят меня и я наконец обрету долгожданный покой».

Наблюдая за Кеннетом, Хэмптон попыхивал сигарой.

– Вас устроят две сотни фунтов задатка? Если я не ошибусь, а я, как правило, не ошибаюсь, – через несколько лет вы станете обладателем приличного капитала.

Предложение Хэмптона превзошло все ожидания Кеннета. На эти деньги он сумеет устроить хорошую свадьбу для сестры и Джека.

– Согласен. И очень вам благодарен. – Кеннет протянул руку.

– Мы оба остались довольны друг другом, Кимболл, – произнес Хэмптон, отвечая на рукопожатие. Он поднялся и сунул папку под мышку. – Составьте мне список сюжетов, которые вы хотели бы нарисовать, а я отберу из них наиболее подходящие. В ближайшие дни я пришлю вам проект контракта. – Хэмптон с веселой улыбкой оглядел широкоплечую фигуру Кеннета. – Вот бы никогда не догадался, что вы художник, – заметил он. – Впрочем, я тоже мало похож на художника. До скорого свидания.

С этими словами Хэмптон взял шляпу и вышел.

Ошеломленный и возбужденный, Кеннет вышел из кабинета и, не отдавая себе отчета, куда он идет, стал подниматься по лестнице. Ноги сами принесли его к двери мастерской Ребекки. Неудивительно, что он пришел именно сюда: кто лучше поймет, что означает для него предложение Хэмптона?

Кеннет постучался и, получив разрешение, вошел в мастерскую. Ребекка подняла глаза от мольберта.

– Ты выглядишь как кот, который только что съел канарейку.

Кеннет весело рассмеялся.

– Только что я из любителя превратился в профессионала. Джордж Хэмптон предлагает мне две сотни фунтов за то, чтобы сделать гравюры с серии моих рисунков. Это будет хроника войны, которую он потом включит в свой альбом.

– Это же чудесно! – Ребекка отложила палитру и подошла к Кеннету. Глаза ее блестели, как только что запущенные в обращение золотые монеты. – Но ты заслуживаешь большего.

Радость Ребекки была такой неподдельной, что Кеннет подхватил ее на руки и закружил по комнате.

Откинув голову, она громко смеялась.

– Ты просто сумасшедший, капитан!

– Но зато очень счастливый.

Ребекка была подобна пламени. Она жгла ему руки. Кеннет осторожно опустил ее на пол, и она прильнула к нему всем телом. Такая нежная. Такая женственная. Такая желанная.

Казалось, минула целая вечность с того дня, когда они занимались любовью. Кеннет наклонился и поцеловал Ребекку в губы. Ее ответный поцелуй был полон нежности, а губы свежи и ароматны, как первая замляника весной.

Кеннет уже готов был отнести ее на диван, но вспомнил о последствиях и, оторвав губы от ее соблазнительного рта, взял себя в руки.

– Я совсем забыл, что дал себе слово не повторять своих ошибок, – сказал он.

– Я тоже забыла, – сказала Ребекка, высвобождаясь из его объятий. – Ее губы были красными и слегка припухшими от поцелуя.

Стараясь отвлечься, Кеннет оглядел знакомую мастерскую, по которой он уже успел соскучиться. Здесь во всем чувствовалась Ребекка.

– Хэмптон одобряет наш брак. Все, кто бы ни поздравлял меня, относятся к нему положительно.

– Возможно, они просто радуются за меня, как за безнадежную старую деву, – с иронией заметила Ребекка. – А твоим мужеством и решимостью просто восхищаются.

– Ребекка, – тихо сказал Кеннет, – если жемчужина прячется где-то на чердаке, мир не в состоянии по достоинству оценить ее. Я думаю, все мне завидуют как человеку, обретшему сокровище.

В глазах Ребекки промелькнуло что-то похожее на боль.

– Как романтично. Даже если это не так, все равно приятно. – Ребекка направилась к мольберту. – Для тебя сегодня поистине удачный день. Могу тебя обрадовать: ребенка не будет.

Радость облегчения омрачалась долей разочарования. Где-то в самых потаенных уголках души Кеннет все же надеялся, что будущий ребенок повлечет за собой его брак с Ребеккой, но раз такого не случилось, то тем лучше для него. Он не имеет права жениться на Ребекке, шпионя за ее отцом.

– Как насчет сегодняшнего сеанса? Время прежнее? – спросил он, стараясь казаться равнодушным.

– Прежнее, – ответила Ребекка. Не глядя на Кеннета, она взяла кисть и начала работать.

Выходя из комнаты, Кеннет мечтал о том дне, когда он сможет свободно разговаривать с Ребеккой и раскроет перед ней всю свою душу без остатка. Интересно, что он ей тогда скажет и каким будет ее ответ?

Глава 23

Все собрались в гостиной дома Ашбертона, ожидая карету, чтобы отправиться в церковь. Ребекка еще раз придирчиво оглядела Бет, которая была само очарование в шелковом кремовом платье. Платье подарила Лавйния, обожавшая свадьбы. Ребекка расправила шлейф и осталась довольна.

– Ты волнуешься больше, чем я, – с улыбкой заметила Бет.

– Возможно. Мне еще никогда не приходилось участвовать в свадебной церемонии.

Ребекке нравились волнение и праздничная суматоха, царившие в доме. После стольких лет затворничества она чувствовала себя на седьмом небе. Ей не терпелось поскорее отправиться в церковь.

Кеннет и Катарина ушли на кухню, чтобы отдать последние распоряжения насчет свадебного завтрака, который Кеннаны давали у себя дома. Супруги принимали самое горячее участие в подготовке свадьбы, и у Кеннета не было слов, чтобы выразить признательность своим друзьям за эту неоценимую помощь.

– Скоро ты будешь присутствовать на своей собственной свадьбе, – сказала Бет Ребекке. – Вы уже назначили дату?

– Нет еще, – ответила Ребекка, отводя глаза. – Зачем нам спешить?

– Ты намекаешь на нас с Джеком? – Бет положила руку на живот. – Я нарушила все приличия, но ни о чем не жалею.

Ребекка в смятении уставилась на Бет, решив, что она неправильно истолковала ее жест.

– Уж не хочешь ли ты сказать…

– Что я беременна? – рассмеялась Бет. – Я думала, Кеннет все рассказал тебе, как своей невесте. Он, конечно, огорчен, но тут уж ничего не поделаешь. Скоро моя беременность не будет ни для кого секретом. Стоит только подсчитать, и всем все станет ясно.

Так вот почему Кеннет решил поторопиться со свадьбой сестры! Ребекка ничуть не удивилась, что он ничего ей не рассказал. Во время сеансов они оба старались держать себя в руках и почти не разговаривали. Достаточно было одного неосторожного взгляда или слова, чтобы страсть вспыхнула в них с новой силой.

Дверь открылась, и в гостиную вошли Кеннет и Катарина. Под мышкой у Кеннета был большой пакет.

– Бет, несколько минут назад принесли этот пакет, адресованный нам обоим. – Кеннет положил пакет на стол. – Не могу понять, при чем здесь я? Скорее всего, это свадебный подарок для тебя.

Бет вскрыла пакет, и все увидели искусно сработанную позолоченную шкатулку. Она подняла крышку. Все ахнули. В шкатулке лежали сверкающие всеми огнями радуги драгоценности, а сверху письмо.

– Боже милосердный! – воскликнул Кеннет. – Не верю своим глазам! Фамильные драгоценности Уилдингов!

Он открыл письмо и прочитал: «Бет и Кеннет, я решила, что это по праву принадлежит вам. Бет, прими мои поздравления и пожелания счастья. Гермион Кимболл».

Бет вынула из шкатулки сапфировые серьги и, положив их на ладонь, с восхищением рассматривала.

– Я уже не надеялась, что увижу их снова, – сказала она. – Гермион проявила такое великодушие.

– Я не могу в это поверить, – изумился Кеннет, – Гермион никогда не отличалась великодушием.

– И тем не менее доказательство ее великодушия у тебя перед глазами, – возразила Бет, положив серьги обратно в шкатулку, – а я даже не пригласила ее на свадьбу. Конечно, она уже не успеет на брачную церемонию, но, может, стоит пригласить ее на свадебный завтрак? – обратилась она к Катарине.

– Конечно, – ответила хозяйка. – На столе бумага и чернила. Напиши ей записку, и я пошлю к ней дворецкого.

– И все же я не могу поверить в это, – сказал Кеннет, пряча письмо в карман.

– Я тоже, – согласилась Ребекка. – Эта женщина – змея, и сколько бы она ни меняла кожу, она змеей и останется. За этим что-то кроется.

Кеннет нахмурился.

– Что же ее побудило совершить такой поступок?

Ребекка взяла в руки сверкающее бриллиантовое ожерелье, которое было на Гермион в день их первой встречи на балу.

– Здесь все ваши драгоценности? – спросила она.

Кеннет исследовал содержимое шкатулки.

– Кажется, все, хотя есть некоторые предметы, которых я раньше не видел.

– Возможно, она добавила к ним и свои драгоценности, чтобы искупить вину, – предположила Ребекка.

Кеннет с сомнением покачал головой, давая понять, что такое уж совсем невероятно.

– Значит, она вчера напилась и действовала под влиянием вина. Так или иначе, дареному коню в зубы не смотрят. Драгоценности здесь, и теперь они ваши.

Кеннет хотел что-то сказать, но в это время к ним подошла Бет с запиской для Гермион.

Вызванный колокольчиком дворецкий взял письмо и сообщил, что карета подана.

– Нам пора, – сказала Катарина. – Я попрошу дворецкого спрятать шкатулку в надежное место.

– Минуточку, – попросил Кеннет. Он достал из шкатулки жемчужное ожерелье в несколько ниток и протянул его Бет. – Ты должна венчаться в мамином ожерелье, Бет. Оно предназначалось тебе.

– Какой чудесный сегодня день! – воскликнула Бет, подставляя брату шею, чтобы он застегнул ожерелье. – Мне стыдно за мою неприязнь к Гермион. У нее такое доброе сердце.

Ребекка не разделяла мнения Бет. Под красивой внешностью Гермион скрывалась душа крокодила. Наверняка появление шкатулки с драгоценностями связано с какой-то темной историей. Настанет день, и тайна выплывет наружу.


Несколько минут езды, и свадебный кортеж подъехал к церкви, где должно было состояться венчание. Кеннет помог дамам выйти из кареты. Взяв сестру под руку, он вошел в церковь. Навстречу им понеслись торжественные звуки органа, эхом отдававшиеся в высоких сводчатых стенах.

Катарина обняла Бет и, войдя в храм, заняла свое место среди гостей. Ожидая начала церемонии, Кеннет с грустью посмотрел на сестру. Он теряет ее, так и не успев подружиться. Слишком большая разница в годах, и слишком долгое время он отсутствовал.

Должно быть, тень печали легла на его лицо, так как Ребекка, взяв его за руку, сказала:

– Не грусти, Кеннет. Ты не теряешь сестру, а становишься главой семьи. – Она заглянула в церковь и добавила: – Все готово, Бет. Джек выглядит великолепно. Он очень взволнован. Его шафер Майкл стоит рядом и готов в любую минуту поддержать его. А вот и Джек заулыбался: понял, что ты уже здесь. Все будет хорошо.

Дождавшись начала свадебного марша, Ребекка прижала к груди букет цветов и медленной походкой направилась к алтарю. Она была в своем шелковом, цвета янтаря платье и волновалась не меньше новобрачной.

Бет поставила трость к стене и оперлась на руку брата.

– Я не хочу идти к алтарю, опираясь на трость, – сказала она, заметив удивление на лице Кеннета. Ее лицо сияло любовью и счастьем. – И кроме того, она мне больше не нужна. Я постараюсь обходиться без нее.

– Ты выглядишь великолепно, Бет, – сказал Кеннет с печальной улыбкой. – Жаль, что мама не видит тебя сейчас.

Бет указала рукой, сжимавшей букет, на высокие стены и узкие стрельчатые окна с цветными стеклами и ответила:

– Думаю, она с нами, Кеннет.

Под руку они прошествовали к алтарю, откуда начиналась новая дорога в жизни Бет.


После брачной церемонии молодожены и гости вернулись в дом Ашбертона, где их ждал свадебный завтрак. Все женщины, за исключением Ребекки, прослезились от счастья. Обмениваясь впечатлениями и смеясь, гости снимали плащи и шляпы, наблюдая, как Луи Ленивый пытается играть с длинным шлейфом Бет.

Наконец все собрались в столовой.

– Не знаю, как и благодарить вас с Катариной за вашу безмерную доброту, – сказал Кеннет, пожимая Майклу руку.

– Ну что ты, – ответил Майкл. – Мы это делали от всего сердца. Мне всегда нравился Джек Дэвидсон, а твоя сестра – просто душка. Ты отдал ее в хорошие руки и можешь быть спокоен.

– Теперь у тебя есть опыт, и он тебе пригодится, когда ты будешь выдавать Эми замуж, – улыбнулся Кеннет.

– Ради Бога, не надо об этом, – простонал Майкл. – Мне кажется, я сверну шею тому молодому человеку, который осмелится приблизиться к Эми.

Кеннет улыбнулся, отметив про себя, что его друг давно уже из отчима превратился в настоящего отца. Они уже собирались садиться за стол, как раздался громкий стук в дверь. Майкл пошел открывать.

– Наверное, кто-то из запоздавших гостей; правда, я не могу себе представить, кто именно.

Дверь с шумом распахнулась, и в холл разъяренной фурией ворвалась Гермион. Оттолкнув Майкла, она накинулась на Кеннета:

– Да как ты смеешь! – закричала она. – Сначала ты проникаешь в мой дом и крадешь драгоценности, затем набираешься наглости заставить Бет благодарить меня за них и делаешь вид, что я вернула их обратно. Ты… ты просто подонок! Грязный плебей!

Вот это была настоящая Гермион. Вне себя от злобы она набросилась на Кеннета, готовая выцарапать ему глаза, но он мертвой хваткой удержал ее руку.

– Поздно, Гермион, – сказал он ледяным голосом. – У меня есть доказательства, что ты вернула драгоценности по доброй воле, и твои усилия обвинить меня в краже напрасны.

– Лжец! У тебя нет никаких доказательств! – Гермион выдернула руку. – Я подам на тебя в магистрат, и ты сядешь в тюрьму за воровство.

– Ты так считаешь? – Кеннет вынул из кармана письмо, которое прилагалось к драгоценностям. – Разве это не твой почерк?

Дрожащей рукой Гермион взяла письмо.

– Это подделка! – взвизгнула она. – Я ничего подобного не писала!

– Может, ты написала его по рассеянности, а затем забыла, – заметил Кеннет, вырывая письмо из трясущихся пальцев мачехи. Оно еще могло понадобиться ему как доказательство его невиновности.

Гермион была готова обрушить на голову Кеннета новый град обвинений, но в это время за их спинами прозвучал мелодичный женский голос:

– Леди Кимболл, как приятно видеть вас здесь. Бет будет очень рада.

В холле появилась Катарина, излучая радушие и гостеприимство.

– Я леди Майкл Кеннан. Мы с вами никогда не были представлены друг другу, но кто не знает одну из первых красавиц лондонского света, – продолжала Катарина, сияя обворожительной улыбкой. – Я была растрогана до слез, когда узнала, что вы вернули драгоценности. Это делает вам честь. Вы уважаете семейные традиции, и за это вам воздастся сторицей.

Гермион как завороженная смотрела на хозяйку, не в силах произнести ни слова.

– Как только я увидела драгоценности, то немедленно села писать письмо своему деверю Ашбертону, где сообщила ему о вашем необыкновенном благородстве. Вы, конечно же, знакомы с ним?

В светло-голубых глазах Гермион появилось любопытство.

– Я никогда не имела чести быть представленной герцогу, – ответила она.

– Тогда я приглашу вас отобедать с нами по его возвращении в Лондон. Это будет обед в узком семейном кругу, так как герцог недавно овдовел и носит траур. Мне очень хочется, чтобы он познакомился с вами. Я надеюсь, он женится вторично, а лучшей партии, чем вы, и представить трудно. Вы та самая женщина, которая ему нужна.

Наступила многозначительная тишина, во время которой обе женщины оценивающе смотрели друг на друга. На губах Гермион появилась фальшивая грустная улыбка.

– Я тоже имела несчастье недавно лишиться моего дорогого супруга, – сказала она, – поэтому у нас с герцогом много общего.

Лицо Катарины просияло.

– У нас сейчас свадебный завтрак, и я приглашаю вас присоединиться к нам. Бет не терпится поблагодарить вас за то, что вы вернули ей материнский жемчуг и она смогла украсить им себя в день свадьбы.

– К сожалению, я не могу остаться, но мне хочется поздравить Бет и пожелать ей счастья. – Гермион весело рассмеялась, и ее смех был похож на перезвон колокольчиков. – Вы знаете, Бет всего на два года моложе меня, и мне пришлось заменить ей мать, когда я вышла замуж за лорда Кимболла.

Женщины, довольные друг другом, двинулись в столовую.

– Поправь меня, если я ошибаюсь, но только что на моих глазах твоя похожая на святую жена обещала гарпии посодействовать ее браку с самым завидным женихом Лондона, – сказал Кеннет другу, еще не веря в благополучное завершение скандала.

– Катарина – очень умная женщина, – ответил Майкл. – Я каждый день благодарю Бога, что он послал ее мне в жены.

– Она заслуживает звания генерала, – с огромным уважением заметил Кеннет. – Однако я всегда считал, что ты любишь брата и желаешь ему счастья. Неужели ты позволишь, чтобы это исчадие ада поймало его в свои сети?

– Мой брат не так глуп, чтобы не видеть всей сущности этой гарпии. К тому времени, когда она поймет, что ей никогда не стать герцогиней, требовать назад драгоценности будет поздно.

– Уж не ты ли ограбил дом Гермион? – спросил Кеннет, начиная о чем-то догадываться.

– Конечно же, нет. Мне бы никогда не удалось проникнуть к ней в дом.

– Согласен. Но может, это твои приятели из группы «Падшие ангелы»? Уж им-то все под силу.

В глазах Майкла промелькнуло удивление.

– Ты знаешь, это вполне возможно. Я рассказал Люсьену о бесчестном поступке твоей мачехи, а у него обостренное чувство справедливости. Вполне вероятно, что, сгорая от возмущения, он обратился за помощью к своим друзьям.

– Среди которых есть воры-взломщики и люди, умеющие подделывать подписи, – предположил Кеннет.

– Не исключено, – согласился Майкл.

– Будем считать, что мы ни о чем не догадываемся, – сказал Кеннет, – но при первой же возможности передай мою благодарность своим друзьям.

– Для этого и существуют друзья, – ответил Майкл, обнимая друга за плечи. – Идем за стол. Надо выпить за новобрачных.

* * *

Как и все счастливые свадебные завтраки, завтрак в честь Бет и Джека затянулся далеко за полдень. Наконец гости стали прощаться. Слышались возгласы: «Благодарим за прекрасный стол», «Желаем счастья», «Было просто прелестно» и прочее, что полагается в этих случаях.

Натягивая перчатки, Лавиния подошла к Ребекке и Кеннету.

– Я направляюсь в вашу сторону, – сказала она, – и могу вас подвезти.

– Возьмите с собой Ребекку, – предложил Кеннет. – Я хочу немного прогуляться и насладиться прекрасной погодой.

– Мне бы тоже хотелось подышать свежим воздухом после шампанского, – заметила Ребекка.

– Буду рад, если ты присоединишься ко мне.

Кеннет предложил Ребекке руку, и они направились к двери. Художница украдкой посмотрела на своего спутника. Он выглядел великолепно и пребывал в прекрасном расположении духа.

Как только они оказались на улице, Ребекка с облегчением вздохнула.

– Сегодня был восхитительный день, но мне уже хочется тишины. В ближайшие полгода никаких светских развлечений.

– Тогда, наверное, я не должен напоминать тебе, что на следующей неделе нас ждет очередной бал.

– Ах да, я совсем забыла. – Ребекка поморщилась. – Может, я приду в себя к тому времени.

Они гуляли по улочкам Мейфера, и Ребекка украдкой рассматривала Кеннета. Несмотря на то, что она изо дня в день работала над его портретом, она без устали разглядывала его. Она хотела бы навсегда соединиться с этим человеком.

– Что случилось с Гермион? – спросила она, отгоняя опасные мысли. – Ее словно подменили. Она так и расточала улыбки направо и налево.

Весело блестя глазами, Кеннет рассказал ей, какой фурией Гермион ворвалась в дом Ашбертона и как ловко Катарина ее укротила.

Ребекка не могла удержаться от смеха.

– Как чудесно! Гермион очень расчетлива и, видимо, сочла Катарину под стать себе.

– Странно, – сказал Кеннет, заинтересованный словами Ребекки. – Похоже, я чего-то не понял, слушая разговор Катарины с Гермион. Ты можешь мне объяснить, в чем здесь дело?

– Когда Катарина говорила Гермион, что Ашбертону нужна именно такая жена, как твоя мачеха, она намекала на то, что хочет для своего деверя женщину, которая не сможет подарить ему наследника, – объяснила Ребекка. – Если такое случится, то сын Катарины и Майкла унаследует титул герцога.

– Теперь все ясно! – воскликнул Кеннет. – Гермион прожила с отцом несколько лет и ни разу не забеременела. Значит, она бесплодна. И в то же время она достаточно красива, чтобы привлечь к себе внимание герцога и заставить его жениться. У нее свои цели, а у Катарины свои, и они отлично поняли друг друга.

– Совершенно верно, но Катарина вовсе не хочет титула для своего сына. – Ребекка опять громко рассмеялась. – А это выше понимания Гермион – равнодушное отношение к титулу и богатству.

– Так вот оно что, – задумчиво произнес Кеннет. – Катарина хитрее, чем я предполагал.

– Никто не убедит меня, что Гермион добровольно рассталась с драгоценностями, – сказала Ребекка. – Неужели ей приставили нож к горлу?

– Мне кажется, Майкл попросил одного из своих приятелей, имеющего связи с преступным миром, устроить похищение драгоценностей и подделать сопроводительное письмо. Разумеется, я его об этом не просил.

– Справедливость восторжествовала, хотя закон и нарушен. Я одобряю его поступок. – Ребекка уткнулась лицом в букет и вдохнула аромат цветов. – Хватит ли денег, вырученных от продажи драгоценностей, на оплату долгов?

– Думаю, их будет недостаточно, но я по крайней мере смогу выкупить закладные.

– Я рада, что ты сможешь избежать банкротства. Это просто замечательно!

– Говорить об этом пока преждевременно, – ответил Кеннет. – Еще ничего не ясно. – Он жестом подозвал проезжавший мимо экипаж. – Но одну вещь я могу сделать уже сейчас. По соседству с Саттертоном находится имение Рамзей-Грандж, которое принадлежало еще моему деду. Дом, еще совсем крепкий, сдавался внаем вместе с прилегающей к нему землей. Я хочу выкупить это имение и подарить Бет и Джеку.

– Значит, у них будет крыша над головой, даже если придется расстаться с Саттертоном, – заключила Ребекка. – Как великодушно с твоей стороны!

– Бет заслуживает хорошего приданого.

«Возможно, – подумала Ребекка, – но не все братья прощают своих сестер за легкомысленные поступки. Какой же благородный человек мой пират!» Ребекка снова поднесла к лицу букет, чувствуя себя свободно и легко. Шампанское будоражило кровь.

– У тебя в руках букет невесты? – спросил Кеннет.

– Да. Бет сказала, что скоро я тоже выхожу замуж и она хочет передать свои цветы мне.

Кеннет с понимающей улыбкой посмотрел на нее.

– Фальшивая помолвка влечет за собой и другие фальшивые поступки, – заметил он.

– Почему она фальшивая? Наша помолвка вполне официальная. Просто мы расторгнем ее по прошествии некоторого времени.

– А пока мы помолвлены… – Кеннет порылся в кармане и что-то извлек из него. – Сними перчатку с левой руки, – попросил он.

Ребекка послушно стянула перчатку. Кеннет взял ее руку и надел на средний палец кольцо. Солнечный луч упал на украшение, и крупный старинный бриллиант засверкал на пальце молодой женщины.

Ребекка посмотрела на кольцо и вспомнила известную старинную примету: если кольцо невесте впору, то ее замужество будет удачным. Это кольцо как нельзя лучше подходило к ее изящному пальцу. Ребекке захотелось плакать и смеяться одновременно.

– Оно… оно очень красивое, – прошептала она.

– Это кольцо передается в нашей семье из поколения в поколение, – срывающимся голосом сказал Кеннет. – Я нашел его в шкатулке с драгоценностями и решил, что ты должна его носить на время нашей помолвки.

– Я постараюсь не потерять его и сразу же возвращу, как только мы расторгнем нашу помолвку.

Ребекка посмотрела Кеннету в глаза и увидела в них такое же смятение чувств, какое переживала в своем сердце. В глазах капитана она прочла многое – и от этого любящего взгляда у нее словно крылья выросли.

Ребекка натянула перчатку и взяла Кеннета под руку.

– Через три недели истекает срок, – сказала она, благоразумно меняя тему разговора.

– Какой срок?

– Срок представления работ на выставку в Королевскую академию искусств. – Ребекка начала загибать пальцы, подсчитывая оставшиеся дни. – У тебя еще есть время подготовить к ней свои работы. Конечно, «Лилит» совершенно исключается.

Кеннет остановился как вкопанный.

– О чем ты говоришь? Чтобы я представил свои работы на выставку? Что за бессмыслица?

– Почему бессмыслица? Может, тебе трудно поверить, но ты уже стал настоящим художником, капитан. Твои работы будут напечатаны. Лучший гравер Британии заинтересовался ими. Следующий шаг – выставка. Что может быть лучше, чтобы привлечь к себе внимание широкой публики!

Кеннет поглядел на нее так, будто Ребекка застала его на месте преступления.

– Даже если я рисую достаточно сносно, это еще не значит, что мои работы достойны такой выставки.

– Как говорит мой отец, каждый художник рисует так, как он умеет, – не сдавалась Ребекка. – Сотни художников каждый год выставляют свои работы, и большинство из них – обыкновенная посредственность. С твоим талантом тебя обязательно должны заметить, но, если и не заметят, тоже ничего страшного. Продолжай работать и выставишь свои творения в следующем году.

Кеннет долго молча смотрел на Ребекку. Внезапно его лицо просияло.

– Я выставлю свои работы, если ты сделаешь то же самое.

– Я? – испуганно воскликнула Ребекка. – Что за глупости? Мне-то зачем выставляться?

– Вот теперь мы и поменялись ролями. Всегда легче давать советы, чем самому следовать им. Конечно, тебя не беспокоит материальная сторона дела, и все же я считаю, тебе надо показать свои картины. У тебя Божий дар, и ты должна ценить это.

– Я и ценю. Я постоянно совершенствую технику письма и стараюсь как могу не разбрасываться по мелочам.

Кеннет обнял Ребекку за плечи.

– Этого недостаточно. Вспомни библейскую притчу о человеке, который зарыл в землю свой талант. И что из этого вышло? Ты художница от Бога и просто обязана делиться своим даром с другими. Люди имеют право восхищаться твоим талантом, плакать и даже сердиться, глядя на твои картины.

Ребекка пыталась отвести глаза, но Кеннет неотступно следовал за ней взглядом.

– Чего ты боишься? – спросил он. – Уж конечно, не провала. Твои картины превосходны, и ты прекрасно это знаешь.

Ребекка задумалась. Она уже несколько оправилась после смерти матери, и ее картины стали намного лучше. Так что же так пугает ее? Почему от одной мысли о выставке ее сердце замирает от страха? В чем здесь причина?

– Я… – с трудом подыскивая слова, начала Ребекка, – я всегда боялась выставлять напоказ свои чувства.

– Я это хорошо понимаю, – согласился Кеннет, – но надо преодолеть себя. Все художники боятся обнажать свои чувства перед посторонними. Этого боится каждый писатель, каждый музыкант, да и вообще каждый творец. Ты думаешь, мне легко обнажать свою душу, выплескивая на бумагу все те ужасы, которые переполняют меня? Я отлично понимаю, что любой человек, купив билет за несколько шиллингов, будет копаться в моей душе, и, однако, я готов пойти на это, потому что, если этого не сделаю, мои рисунки будут пустыми, выхолощенными, бездушными. То же самое с твоими картинами. Если ты и дальше будешь зарывать свой талант, он иссякнет и погибнет безвозвратно. Конечно, твои картины останутся профессиональными, но они не будут трогать душу.

Сердцем Ребекка почувствовала, что в словах Кеннета есть доля правды.

– Ты умеешь задеть за живое, капитан, – со вздохом сказала она. – Уговорил. Я тоже представлю свои картины на выставку.

– Решено! – Кеннет нагнулся и поцеловал Ребекку. – Пожелаем нам успеха.

Ребекка была в полном замешательстве. Как это Кеннету удалось заставить ее делать то, от чего она до сих пор так упорно уходила? До его прихода в их дом она дала себе твердое обещание никогда не выставлять свои картины. Почему же сейчас она согласилась?

Они молча прошли несколько кварталов, прежде чем Ребекка заключила, что Кеннет совершенно прав. Ей пора решиться и сделать первый шаг. Пришло твое время, Ребекка!

И душа ее запела.


Когда Кеннет после обеда пришел в мастерскую, он сразу же принялся изучать портрет Лилит. Еще несколько штрихов, и портрет будет готов; жаль только, что его нельзя представить на выставку. Этот портрет будет всегда ему дорог – и не только потому, что это его первая работа маслом, но также и потому, что он не мог не угадать страстную натуру Ребекки. Кеннет бросил взгляд на кровать и мысленно увидел Ребекку, охваченную волной всепоглощающей страсти.

Завесив портрет, он поставил его к стене и натянул новый холст. Он нанес на него красную грунтовку, которая, по его мнению, лучше всего подходила к задуманной им картине. Идея такой картины вынашивалась им много лет, она полностью созрела в его воображении, и даже наброски к ней были лишними.

Все, что ему оставалось, это пробудить воспоминания, сделать их мучительными, довести до агонии, а потом, бросая вызов небесам, перенести эту агонию на холст. Красный фон усилит впечатление, сделает его яростным. Картина будет сильно отличаться от обычных академических полотен на исторические сюжеты, таких холодных и безликих, с обилием ненужных подробностей. Возможно, все, за исключением Ребекки, отторгнут эту картину, но, несмотря ни на что, он обязан ее нарисовать.

Художник призвал на помощь всю силу своего воображения, и ужас постепенно стал охватывать его. Боль, которая жила глубоко внутри, вырвалась наружу.

Кеннет взял в руки угольный карандаш и, смахивая слезы, приступил к работе.

Глава 24

Особой кисточкой Ребекка наложила тени в уголках глаз корсара. Занеся руку с кистью, чтобы добавить последние штрихи, она внезапно остановилась и задумалась. Всегда легче начать портрет, чем его закончить. У художника возникает искус еще поработать над картиной, стремясь довести ее до полного совершенства, а где оно, это совершенство? Лучше вовремя остановиться, иначе можно потерять чувство меры и тем самым погубить то, что уже создано.

Заканчивая очередную работу, Ребекка всегда чувствовала себя как выжатый лимон. На этот раз она была рада, что портрет закончен, иначе бы она сошла с ума, постоянно думая о Кеннете и его великолепном теле. Теперь она может думать о нем только… ну, скажем, десять – двенадцать часов в сутки.

Дверь с шумом распахнулась, и в мастерскую вплыла Лавиния.

– Ты когда-нибудь научишься стучать? – вздохнув, спросила Ребекка.

– Я стучала. Целых три раза, но ты не слышала.

– Прости. – Ребекка посмотрела в окно. Время было далеко за полдень. Она заработалась и пропустила ленч. – Выпьешь чаю?

– Благодарю, но у меня нет времени. Я заскочила, чтобы отдать платье, которое моя горничная приготовила тебе для бала у Стратморов. Я отдала его твоей служанке. Бетси выглядит гораздо наряднее своей хозяйки.

– Мне сейчас не до нарядов. Я совсем заработалась. Истекает срок представления картин на выставку в Королевскую академию.

– В этом доме все заработались. Энтони со своими картинами едва держится на ногах. А ты почему так торопишься? Неужели наконец решилась тоже выставить свои картины?

Ребекка решительно кивнула.

– Аллилуйя! Наконец-то. И что ты собираешься выставлять?

– Возможно, этот портрет, который я только что закончила, и еще одну картину. – Ребекка указала на мольберт. – Хочешь посмотреть на моего пирата?

– С удовольствием. – Лавиния подошла к портрету и, взглянув на него, присвистнула от восхищения. – Вот это да! А что сам Кеннет о нем думает?

– Он его еще не видел. Разумеется, я выставлю его только в том случае, если он не будет возражать.

– Даже если и будет, ты обязана показать его всем. Любители живописи будут тебе очень признательны, особенно женщины.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ты уловила сущность мужской натуры, – заметила Лавиния с понимающей улыбкой. – О твоем корсаре грезит каждая женщина, надеясь найти такого любовника. Опасного, неистового, мрачного. Когда ты смотришь в его глаза, у тебя дух захватывает. – Лавиния стала обмахиваться веером. – В нем все дышит страстью.

– Ты, наверное, шутишь?

– Может, слегка преувеличиваю, но не шучу. – Вытянув губы, словно для поцелуя, Лавиния продолжала рассматривать портрет. – Если ты испытываешь к нему то, чем дышит весь портрет, тебе действительно нужно поскорее выходить за него замуж.

– Лавиния, это же картина! Холст и краски. Я немного романтизировала портрет бывшего армейского офицера. Это вовсе не провозглашение любви до гроба.

– Ты так считаешь? Я уже давно кручусь в вашей среде и хорошо понимаю художников. Стоит вам взять кисть в руки, вы выплескиваете на холст всю свою душу. – Лавиния сильнее замахала веером. – Если он тебе не нужен, я могу сама им заняться. Не возражаешь?

Ребекка рассмеялась.

– Кеннет не шаль, которую можно одолжить и вернуть обратно. Ты уже однажды сделала попытку, и это ни к чему не привело.

– Тогда я просто шутила, а теперь говорю серьезно. Учти, если я заполучу его, то уж никому не отдам.

– Ты невыносима.

– Возможно. – Лавиния снова посмотрела на холст. – Шутки в сторону. Портрет действительно получился великолепный. Он самое лучшее из всего, что ты делала. Какую еще картину ты хочешь представить?

Ребекка засомневалась, стоит ли показывать Лавинии картину с падающей женщиной, и решила подождать.

– Пока не знаю, – ответила она.

– Обязательно отбери еще что-нибудь. Академия должна по достоинству оценить художниц. Когда-нибудь она опять будет принимать женщин в свои члены. К тому времени ты должна быть во всеоружии. – Лавиния наконец оторвалась от портрета. – Когда отправишься на бал, постарайся не попадать в тот же самый переплет. На этот раз меня там не будет и ты окажешься беззащитной.

– Все, что могло, уже со мной случилось. Даже не представляю, что еще может произойти.

– Женщина такого таланта, как у тебя, должна быть осмотрительнее. Постарайся не терять самообладания.

– Не могу ничего обещать, – смеясь, ответила Ребекка.

Когда Лавиния ушла, Ребекка еще раз внимательно изучила портрет. Все дышит страстью. Пожалуй, Лавиния права. Как правильно заметил Кеннет, картина отражает всю душу художника. Сгорая от желания, она вложила в него всю страсть своей души. К счастью, не многие люди имеют такое острое чувство восприятия, как Лавиния.

Ребекка вспомнила ночь любви, которую она провела с Кеннетом, и новая волна страсти медленно нахлынула на нее. Перед ее мысленным взором возникло обнаженное тело Кеннета, и, чтобы не искушать себя еще больше, она, стиснув зубы, отвернулась от портрета. Как бы ей хотелось отпраздновать с ним завершение работы над портретом! Как бы ей хотелось снова оказаться в его объятиях! Один-единственный раз только усилил ее неутолимую жажду.

Однако лучше взять себя в руки и не допустить, чтобы волна страсти захлестнула их с головой, какое бы райское наслаждение она ни сулила. К хорошему привыкают слишком быстро. Теперь у нее есть опыт, и она знает, что, если опять окажется в его объятиях, ей уже не справиться со своими чувствами. Она во что бы то ни стало должна научиться держать себя в руках, иначе погибнет. Им суждено остаться только друзьями.

А будучи просто другом, она имеет полное право пойти к нему в мастерскую и поинтересоваться его работой над новым полотном. В конце концов завтра последний срок подачи картин. Они оба должны быть наготове.


– Это я. Можно войти? – просила Ребекка, постучав в дверь мастерской Кеннета.

– Конечно, – послышалось из-за двери. При ее появлении Кеннет поднялся, отложил палитру и потер затекшую шею.

В васильковом платье, с алой ленточкой в волосах Ребекка выглядела восхитительно. Красное обычно плохо сочетается с рыжим, но она сумела подобрать именно такой оттенок, который делал ее прелестной. Кеннет посмотрел на Ребекку: падающие на лоб завитки, тяжелые локоны, рассыпавшиеся по плечам, изящная шейка – все это как магнитом притягивало его. Капитан с трудом заставил себя отвести от нее глаза.

– На тебя приятно смотреть, – заметил он.

Ребекка оглядела мастерскую.

– Как интересно сущность каждого человека сказывается на его рабочем месте, – отметила она. – Мастерская отца очень элегантна. В моей сплошной беспорядок, а в твоей во всем чувствуется армейский порядок – вещь, не свойственная художнику, но необходимая при небольшом помещении. – Взгляд Ребекки снова остановился на Кеннете. – Ты выглядишь так, будто целую неделю глаз не сомкнул. – Как продвигается работа?

Кеннет вспомнил свой титанический труд и бессонные ночи, проведенные над картиной. Выплеснув на холст весь ужас томивших его воспоминаний, все страхи, связанные с ними, все свои ночные кошмары, он чувствовал в душе странную пустоту. Но стоит ли сейчас говорить об этом? Придет время, и картина скажет все сама.

– Отдохну после того, как отправлю работы на выставку, – ответил он. – Мне чертовски повезло, что сэр Энтони все эти дни был занят своими картинами и почти не беспокоил меня, иначе бы мне никогда не закончить в срок свои работы.

Ребекка посмотрела в сторону мольберта, однако не сделала попытки увидеть полотно. После того как она увидела «Лилит», ее отношение к Кеннету как к художнику изменилось. Сейчас она смотрела на него как на вполне сложившегося мастера. Такое отношение Ребекки окрыляло Кеннета.

– Ты представляешь на выставку несколько картин? – спросила она.

– Две, связанные одним сюжетом. – Кеннет вздохнул. – Первая наверняка не пройдет, да и насчет второй у меня большие сомнения. Однако в них я выразил то, что считал своим долгом сказать.

– Время от времени академия удивляет нас тем, что отбирает на выставку, казалось бы, совершенно неприемлемые картины. Будем надеяться, что это случится и с тобой. Попросим отца после обеда посмотреть наши работы? Кстати, и сообщим о нашем решении: ведь он до сих пор находится в полном неведении о нашем решении участвовать в выставке.

– Дальше откладывать уже нельзя. – Кеннет насмешливо посмотрел на Ребекку. – Могу я наконец увидеть твоего «Корсара»?

– Хоть сейчас, – ответила Ребекка и бросила взгляд на мольберт. – А мне хотелось бы взглянуть на твою работу.

Кеннет покачал головой.

– Лучше я покажу ее вам с отцом одновременно. Ты можешь пожалеть меня и быть слишком пристрастной.

– Ты преувеличиваешь мои добродетели, – рассмеялась Ребекка, подходя к окну. – Я буду с тобой до конца откровенной.

Завешивая картину, Кеннет краем глаза наблюдал за Ребеккой. Платье свободно облегало ее фигуру, а это значит, что под ним была только сорочка. Удобно и не стесняет движений. Какая у нее чудесная маленькая грудь…

Тело Кеннета напряглось, и он поспешил отвести взгляд. Слава Богу, что он был так занят все это время, и сама работа уберегла его от опрометчивых поступков.

– Идем смотретьпортрет, – сказал Кеннет. – Он мне понравится?

– Не знаю. – Ребекка направилась к двери, бросив через плечо: – Лавиния только что видела его. Ее восприятие было для меня совершенно неожиданным, но портрет ей понравился.

Они вошли в мастерскую, и Ребекка молча указала на мольберт, стоявший у окна, выходившего на север. С порога портрет был не виден, и Кеннету пришлось пройти через всю мастерскую, обогнуть мольберт и найти положение, наилучшее для восприятия. Через минуту он словно окаменел. Наступила долгая тишина.

– Не нравится? – первой не выдержала Ребекка.

Стараясь не выдать своих чувств, как это делала Ребекка, когда узнала себя в портрете Лилит, Кеннет, с трудом подбирая слова, ответил:

– Совсем наоборот. Работа превосходная. Просто… просто мне как-то не по себе… все так драматично.

Немного помолчав, Кеннет решил забыть о том, что на него с портрета смотрят его же собственные глаза, и постараться быть беспристрастным. Он начал подробно разбирать картину.

Восточные драпировки и персидский ковер, разостланный на диване, сами по себе кричащих цветов, были выдержаны Ребеккой в приглушенных тонах, что позволило ей сохранить восточный колорит, но в то же время не отвлекало от главной темы. Художественная техника Ребекки была великолепна. Ковер был как настоящий, и любой смотревший на него словно ощущал его шелковую поверхность.

Грей-Гаст на портрете превратился в настоящего дикаря. Укрупненных размеров, с широкими полосами на теле, с кисточками на ушах, как у рыси, с независимым и по-кошачьи хитрым взглядом, он был как живой.

Найдя в себе силы заглушить нахлынувшие чувства, Кеннет сосредоточил взгляд на пирате, главенствующей фигуре портрета. Сильный и независимый человек полулежал на диване, небрежно опираясь рукой о спинку. Во всем его облике было что-то от тигра, в любой момент готового к прыжку. Взгляд его рыжих глаз, обведенных темными кругами, притягивал и завораживал.

– Ты передала сущность человека, привыкшего жить в ненависти, – сказал наконец Кеннет, глядя на себя как на совсем незнакомого человека. – Жестокого, может быть, даже грубого. Этот человек живет, чтобы убивать или самому быть убитым. Третьего не дано. – Кеннет помолчал. – Все это делает портрет шедевром. – Капитан указал на профиль корсара, отраженный на блестящей темной поверхности стены, напоминающей черный, хорошо отполированный обсидиан[7]. – Его профиль наводит на мысль, что он знает цену жизни и заплатил уже достаточно много. Он как бы раздумывает, стоит ли жить дальше, не лучше ли предпочесть достойную смерть такой жизни.

– Неужели именно таким ты видишь себя, Кеннет? – спросила Ребекка.

Кеннет вспомнил Марию и свои ощущения после каждого тяжелого сражения.

– Бывали моменты, когда я чувствовал именно это. Но на портрете не совсем я. Тебе удалось заглянуть в самые потаенные уголки моей души и сделать их достоянием обобщенного образа. Ты намерена представить этот портрет на выставку?

– Если ты не возражаешь.

– Конечно, меня не радует выставление напоказ всему Лондону моей искалеченной души, но думаю, что я это переживу. Люди, восприимчивые к чужому горю, будут потрясены. – Кеннет перевел взгляд с портрета на Ребекку. – А что думает о нем Лавиния?

Ребекка рассмеялась.

– Ты же знаешь Лавинию. Она сказала, что весь портрет пропитан страстью и что если я разделяю это чувство, то должна поскорее выйти за тебя замуж. Глупость, конечно.

Кеннет подавил вздох. Очень жаль, что Ребекка так относится к замужеству, потому что он сам чем больше об этом думает, тем сильнее этого хочет.


– Сэр Энтони, у меня к вам небольшая просьба, – сказал Кеннет за десертом.

Мэтр с удивлением посмотрел на капитана, и по лицу отца Ребекка поняла, что его секретарь впервые обращается к нему с просьбой.

– Не знаю, говорила ли вам когда-нибудь Ребекка, – продолжал тем временем Кеннет, – но я в какой-то степени тоже художник.

Ребекка с радостью отметила, что Кеннет наконец-то может сказать об этом вслух. Однако на лице ее отца появилось скучающее выражение: уж слишком часто к нему обращались художники-любители, прося его высказать свое мнение об их картинах.

– Он хороший художник, отец, – вмешалась Ребекка, желая развеять сомнения сэра Энтони. – Я даже отвела ему под мастерскую одну из пустующих комнат.

Сэр Энтони в удивлении поднял брови.

– Похоже, многое в доме делается за моей спиной. Теперь я понимаю, почему вы разбираетесь в живописи. Так о какой услуге вы меня просите?

– Я хочу представить парочку своих картин на выставку Королевской академии искусств, – ответил Кеннет, в замешательстве поигрывая вилкой для фруктов, что было ему совершенно несвойственно. – Сомневаюсь, чтобы их приняли, но… мне бы хотелось услышать ваше мнение и решить для себя, стоит ли вообще пытаться.

Сэр Энтони отложил салфетку и поднялся из-за стола.

– Ну, если это так важно… Но должен предупредить вас, что я беспощадный критик.

– Даже своей собственной дочери, – добавила Ребекка, вспомнив, как строго критиковал ее отец, заставляя доводить картины до совершенства. Она тоже поднялась из-за стола. – Заодно можешь посмотреть и мои картины, которые я приготовила для выставки.

– Неужели ты на это решилась! – воскликнул сэр Энтони. – Давно пора. – Он посмотрел на Кеннета. – Не обошлось без вашего участия? Помолвка вам обоим пошла на пользу.

Ребекка хотела было возразить, что она по-прежнему не собирается выходить замуж, но сочла неподходящим время для препирательств.

– Мы оба подбадривали друг друга, отец, – сказала она.

– И правильно делали. Не будем терять времени и посмотрим ваши творения. У меня у самого полно работы, – заключил сэр Энтони, направляясь к лестнице.

Ребекка посмотрела на Кеннета. Его лицо было непроницаемым, но она прекрасно знала, что творится в его душе. И это неудивительно: капитан отдает свои полотна на суд одного из самых знаменитых живописцев Британии. Она только боялась, что критика отца будет слишком беспощадной и это навеки убьет в Кеннете желание работать кистью.

Ребекка волновалась и за себя. Она редко обращалась к отцу как к профессионалу, и, кроме того, созданный ею портрет был слишком откровенным.

Сначала они прошли в мастерскую Ребекки. Она указала на мольберт, стоявший у окна.

– Посмотри на моего «Корсара».

Сэр Энтони пристально всмотрелся в портрет.

– Отлично! – сказал он. – Хорошее сочетание героического с человечным. Кеннет, вы смотритесь здесь великолепно. Портрет, вне всякого сомнения, будет принят на выставку и явится событием года.

По изумленному взгляду отца Ребекка поняла, что от него не укрылась та же страсть, которую увидела Лавиния, но художник счел за благо не заметить этого, чем заслужил молчаливую благодарность дочери.

Сэр Энтони оглядел мастерскую.

– Что еще ты собираешься выставить?

С легкой дрожью в коленях Ребекка подвела отца к портрету летящей вниз головой женщины, который стоял на другом мольберте.

– Думаю назвать его «Преображение».

Мужчины стали внимательно изучать портрет. Вскоре щека сэра Энтони задергалась.

Простой обыватель, не обладающий художественным чутьем, увидел бы на картине отражение чуждого ему обычая, но Кеннет, а тем более сэр Энтони были людьми сведущими, тонко чувствующими живопись и сразу поняли, что хотела выразить Ребекка.

На картине был изображен дымящийся вулкан, расположенный на одном из островов Тихого океана. У его подножия скопилась раскаленная лава, устремляющая в небо языки пламени. Высоко наверху, у самого кратера, собралась группа островитян в красочных одеждах. Они с интересом наблюдали за полетом молодой женщины, решившей, согласно языческому обычаю, принести себя в жертву грозным богам вулкана. Она летела в свободном полете с раскинутыми в стороны руками, с развевающимися черными волосами, в раздуваемом ветрами саронге, и на ее лице было выражение восторга, отрешение от всего земного.

Картина была навеяна рассказами Кеннета о том, что, когда человек чувствует приближение смерти, он уже не испытывает страха, а лишь несказанное облегчение. Ребекка хотела показать – и это ей удалось – непобедимость духа перед лицом смерти, радость и блаженство умирающего, несмотря на весь трагизм положения. Она вложила в эту языческую принцессу, приносящую себя в жертву, всю свою тоску по матери. Образ удался, но на душе от этого не становилось легче.

Сэр Энтони с трудом перевел дыхание.

– Боюсь, не все это поймут, но результат будет ошеломляющим. Ты превзошла себя. Теперь ваша очередь, Кеннет.

Сэр Энтони повернулся и направился к двери. В глазах его стояли слезы. Ребекка видела, что он все понял.

– Это необыкновенно, – тихо заметил Кеннет и вышел вслед за сэром Энтони.

Ребекка снова посмотрела на портрет корсара. «Героический и в то же время человечный». Неплохая характеристика Кеннета.

Она вошла в комнату капитана, когда тот зажигал свечи. Быстро оглядевшись вокруг, Ребекка убедилась, что портрета Лилит здесь нет. Интересно, как бы воспринял его отец? Скорее всего, в центре Мейфера возник бы новый вулкан.

Кеннет снял с мольберта картину и поставил ее на кровать, прислонив к стене. Ребекка сразу же вспомнила, что именно на этой кровати она потеряла девственность, затем взглянула на холст и тут же забыла обо всем на свете.

На картине изображалась сцена казни. Была ночь, так как большая часть полотна оставалась в тени, и только зловещий свет выхватывал группу испанских партизан, плененных французскими стрелками. Ребекка догадалась, что картина была навеяна ночными кошмарами Кеннета и написана на одном дыхании. Впечатление было потрясающим.

Грозные французские солдаты в голубых мундирах были сродни палачам: их лица скрывались под надвинутыми на лоб киверами; лица испанских партизан, наоборот, были четко выписаны: они запоминались, и их можно было бы узнать даже в толпе. Кругом лежали умирающие партизаны, и среди них священник, сжимавший в руке крест. Центральной фигурой картины был юноша, тело которого пробили пули и он падал на землю, раскинув руки. По его белой рубашке растекалось большое кровавое пятно. Глядевшему на картину невольно передавались все ужасы войны.

– Я понимаю ваши сомнения относительно того, будет ли принята эта картина, – сказал сэр Энтони. – В академии не любят работ, слишком будоражащих душу. Как вы назвали ее?

– «Наварра. Восьмое ноября тысяча восемьсот одиннадцатого года», – ответил Кеннет, с трудом выговаривая слова.

– Покажите мне другую картину, – резко бросил сэр Энтони.

Ребекка с удивлением посмотрела на отца. По его резкому голосу она поняла, что, хоть он и является сторонником классических сюжетов, полотно задело его за живое.

– Обе картины связаны единым сюжетом, – сказал Кеннет, ставя на кровать рядом с первой вторую картину. – Я назвал ее «Испанская Pieta».

Вторая картина была еще сильнее первой. «Pieta» – «скорбь» по-итальянски; известный классический сюжет христианского искусства: скорбящая Дева Мария держит на коленях голову своего мертвого сына. Ребекка понимала, что Кеннет здесь скопировал известную скульптуру Микеланджело, сделанную им для собора святого Петра.

Однако в полотне Кеннета не было классической сдержанности. Все детали были отработаны точнее, чем в случае со сценой казни партизан. Он написал портрет испанской матери, женщины средних лет, оплакивающей своего мертвого сына, того самого юношу, который был центральной фигурой первой картины. Ее голова откинута назад, глаза смотрят в небо, из широко открытого рта слышен скорбный вопль матери, безутешной в своем горе.

Образ матери был вне времени, он вызывал скорбь, сливался с собственным горем, и Ребекка чувствовала, что вот-вот закричит и не сможет остановиться; она будет кричать долго, пока горе не начнет утихать.

Ребекка быстро отвела взгляд от полотна и взглянула на отца. Он молча смотрел на картину, и лицо его было непроницаемым. Неужели он не чувствует нетерпения Кеннета?

– Вам еще надо много учиться, чтобы стать великим живописцем, Кеннет, – сказал сэр Энтони, нарушив наконец гнетущую тишину, – но уже сейчас вас можно назвать мастером.

Сэр Энтони повернулся и молча вышел из комнаты.

Кеннет смотрел вслед знаменитому художнику и не мог прийти в себя от его слов. Уилдинг растерялся как никогда.

– Поздравляю, капитан, – сказала Ребекка, пытаясь справиться с дрожью в голосе. – Вы удостоились редкой похвалы.

Кеннет вздрогнул и потер шею.

– А что вы думаете о картинах, Ребекка?

– Будоражащие, – честно призналась она. – Они пробуждают и любовь, и ненависть. Вторая картина производит такое сильное впечатление, что я не могу долго смотреть на нее. Эти картины заслуживают того, чтобы их видели все. Я надеюсь, у членов академии достанет здравого смысла и они примут твои полотна.

– Даже если они этого не сделают, я собираюсь попросить Хэмптона напечатать их. Так или иначе, они увидят свет.

Ребекка еще раз внимательно посмотрела на картины. Ее взгляд перебегал с одной картины на другую, сравнивая их.

– Ты все это видел, – сказала она скорее утвердительно, чем вопросительно.

– Эти видения – главные из целой галереи моих ночных кошмаров. – Шрам на лице Кеннета побелел. – Как офицер разведки я изъездил Испанию вдоль и поперек и всегда носил свою военную форму, чтобы в случае пленения не быть обвиненным в шпионаже и расстрелянным на месте. Это всегда помогало. – Он кивком головы указал на картину казни. – В мои обязанности входило наведываться к партизанам и получать от них нужные сведения. Я работал с группой, изображенной на картине. Однажды французы окружили нас и взяли в плен. Так как я был британским офицером, ко мне отнеслись с должным уважением. Французы угостили меня вином и сказали, что увезут в Париж, чтобы впоследствии обменять.

Кеннет замолчал. Его глаза сверкнули ненавистью.

– Они заставили тебя смотреть на казнь твоих товарищей, – догадалась Ребекка.

– Меня никто не заставлял, но не видеть этого… – Кеннет не находил нужного слова, – было бы неблагородно с моей стороны. Я проявил бы трусость. Я обязан был видеть их стойкость и мужество. Мне надо было все это запомнить.

– И с тех пор все это вошло в твои сны. – Ребекка указала на картину. – Ты поступил благородно, Кеннет. Все должны знать, как они умирали.

– Но они хотели жить, – с грустью заметил Кеннет.

Ребекка снова посмотрела на картину «Pieta». Она уже отошла от потрясения и сейчас могла смотреть на нее несколько отрешенно. И все же картина брала Ребекку за душу, заставляя страдать. Но может, это потому, что она женщина? Интересно, что испытывает женщина, выносившая ребенка, родившая его в муках, вырастившая его, окружившая его любовью и затем пославшая на верную гибель? Каково женщине видеть свое дитя мертвым? Такое даже вообразить невозможно.

– Этот юноша был твоим другом? – спросила Ребекка, сдерживая навернувшиеся слезы.

– Эдуарде был младшим братом Марии. Когда его убили, ему было всего лишь семнадцать лет.

Ребекка всмотрелась в лицо юноши, узнавая в нем черты самой Марии, которую она видела на портрете.

– Ты говорил, что Марию убили французы. Она тоже была расстреляна?

– Нет. – Кеннет закрыл глаза, и по его лицу пробежала судорога боли. – Когда-нибудь я напишу сцену ее смерти. Может, тогда кошмары отпустят меня. – Кеннет снова открыл глаза. – Это ты научила меня переносить на холст мою боль, и за это я у тебя в неоплатном долгу.

Ребекка отвернулась. Воздух комнаты был насыщен чувствами. Глаза Кеннета согревали ее своим теплом, и это могло привести к опасным последствиям.

– Ты мне ничего не должен, Кеннет. От нашей дружбы я получила даже больше.

Было заметно, что Кеннет тоже боится переступить опасную черту.

– Я знаю, срок представления картин на выставку в Королевской академии искусств истекает завтра. Куда они потом идут?

– Они поступают в отборочную комиссию, состоящую из нескольких академиков. Комиссия решает, какие картины принять. Обычно они отбирают около тысячи картин. Конечно, картины таких художников, как отец, дядя Джордж и лорд Фрейзер, никогда не проходят комиссию. Они сами академики и известные художники.

– Так они академики? Я этого не знал.

– Дядя Джордж – академик. Фрейзер – младший член академии. Подозреваю, что ему очень бы хотелось стать академиком, но просить не позволяет гордость.

– Не такой уж у него особый талант, чтобы очень гордиться, – сухо заметил Кеннет. – Как мы узнаем, что наши картины приняты? Они пошлют нам извещения?

– Это было бы слишком просто. Художники сами направляются в академию и узнают у служителя о судьбе своих работ. Там образовывается большая очередь, а служитель всегда с удовольствием говорит «нет». Это так унизительно.

Кеннет поморщился.

– Теперь я знаю, что меня ждет.

– Если ты получишь отказ, это еще не значит, что твои картины не достойны восхищения.

– Получив такие высокие оценки от тебя и твоего отца, я смогу легко пережить отказ академиков.

Глаза Кеннета продолжали излучать тепло, и сердце Ребекки дрогнуло. Она снова вспомнила ночь их любви. Волнуясь, она не могла стоять на месте и принялась мерить шагами маленькую комнату.

– О принятии своих работ художники узнают накануне открытия выставки, и тогда они могут подправить картины, покрыть их лаком. – Ребекка улыбнулась. – Известен случай, когда мистер Тернер практически переписал свое полотно, сделав его еще более прекрасным.

– Как им удается разместить эту тысячу картин?

– Они висят очень тесно, почти соприкасаясь рамами. Главный выставочный зал достаточно вместителен, и все же места мало. Многие картины висят под потолком, и их трудно разглядеть. Такие картины называют «потолочными». И все же это лучше, чем ничего, хотя такое размещение не способствует дальнейшей карьере художника.

– Очевидно, принятие картины на выставку – это только самое первое препятствие на пути к признанию. За ним идет целая череда других преград, – с улыбкой заметил Кеннет. – Мне странно, что я так свободно рассуждаю о живописи и выставке. Еще три месяца назад я об этом и мечтать не смел. Я родился в семье землевладельца и собирался стать им, но вместо этого стал солдатом. Теперь я становлюсь художником.

Ребекка посмотрела на его мужественное лицо и богатырское тело. Самый настоящий корсар. Возможно, он и не мечта каждой женщины, но уж ее-то – наверняка. Чувствуя, что ей надо поскорее убираться, Ребекка направилась к двери и взялась за ручку.

– Твоя любовь к рисованию незаметно привела тебя к настоящей живописи, Кеннет. Ты наделен талантом, а война не прошла для тебя бесследно. Дерзай!

Ребекка распахнула дверь и вышла из комнаты, зная, что если она промедлит еще минуту, то непременно окажется в объятиях Кеннета.

Глава 25

Кеннет и Ребекка вошли в Сомерсет-Хаус и увидели длинную вереницу людей. Кеннет присвистнул.

– Ты была права, – сказал он Ребекке, – жаждущих успеха здесь предостаточно.

– Было бы намного хуже, если бы мы приехали первыми, – ответила Ребекка, стараясь держаться поближе к Кеннету.

– Да и сейчас ничего хорошего. Здесь собралось примерно шестьдесят – семьдесят человек. Из них только три женщины.

Прибывали все новые художники, и становилось все теснее. Люди громко разговаривали и, жестикулируя, обменивались мнениями.

Зная страх Ребекки перед толпой, Кеннет отвел ее в сторону и зорко следил, чтобы ее не толкнули.

Служитель, державший в руках список художников, представивших свои работы на выставку, выкрикнул первое «нет», и человек, получивший отказ, с побелевшим лицом выскочил на улицу.

– Вот дьявол! – воскликнул Кеннет.

– Я искренне жалею, что ввязалась во все это, – прошептала Ребекка, хватая Кеннета за руку.

Он взял ее руку в свою. Рука была холодной.

– Правду сказать, я не сомневаюсь, что твои картины будут приняты, но разделяю твое волнение.

– Я чувствую, твое состояние не лучшего моего, – прошептала в ответ Ребекка.

– Гораздо хуже. У меня почти нет надежды.

– Может, моя техника и лучше твоей, но зато твои картины гораздо сильнее по накалу чувств.

– Твои работы не менее содержательны. Они лишены мелодраматизма.

Они посмотрели друг на друга и весело рассмеялись.

– Мы ведем себя как последние идиоты, не так ли? – сказала Ребекка.

Сейчас они как никогда были близки друг другу. Общее волнение, как и общее горе, сплачивает. Кеннет ни минуты не сомневался, что картины Ребекки будут приняты хотя бы даже потому, что она дочь известного художника. О его полотнах нечего было сказать.

– Нам надо прекратить эти разговоры, а то мы доведем себя до сумасшествия. – Кеннет задумался. – Давай поговорим о Грей-Гасте. Твой кот в прекрасном состоянии, хотя ему уже десять лет, а то и все двенадцать.

Ребекка в ответ улыбнулась.

– Да, он молодец, хотя сомневаюсь, что он был так счастлив, пока я не подобрала его. А у меня он всего лишь два года.

Они продолжали вести ничего не значащий разговор, а очередь между тем потихоньку продвигалась. От Кеннета не укрылось, что каждые три человека из четырех получали отказ, и он чувствовал, как все больше волновалась Ребекка.

Очередь значительно продвинулась, и сейчас впереди них был всего лишь один человек.

– Фредерик Маршалл, – назвал он себя охрипшим голосом.

Служитель начал просматривать списки, беззвучно шевеля губами.

– Маршалл. Нет, – сказал он наконец, глядя на несчастного поверх пенсне.

Маршалл с силой ударил кулаком одной руки по ладони другой.

– Черт бы побрал эту академию! Что эти старые дуралеи понимают в настоящей живописи! – С искаженным от гнева лицом Маршалл выбежал на улицу, яростно хлопнув дверью.

Настала очередь Ребекки. Кеннет, подбадривая ее, положил ей руку на плечо.

– Ребекка Э. Ситон, – едва слышно прошептала она.

Служитель неодобрительно посмотрел на нее, и его палец заскользил по списку.

– Ситон. «Корсар» – да. «Преображение» – да.

Лицо Ребекки вспыхнуло радостью, как вспыхивает свеча от поднесенного к ней огня. Она посмотрела на Кеннета. Глаза ее сияли.

Он хотел поцеловать ее, но не решился и лишь только сказал:

– Чудесно. Поздравляю.

– Твоя очередь, – напомнила Ребекка, и по ее глазам он видел, как вся она трепещет от волнения за него.

– Кимболл, – назвал себя Кеннет, шагнув вперед.

Служитель принялся медленно листать страницы.

– Кимболл. Нет.

Сердце Кеннета упало. Сколько он раньше ни убеждал себя, что его картины не примут, услышать отказ было мучительно. Опечаленная Ребекка сжала его руку.

– Одну минуту, – услышали они голос служителя. – Кажется, я ошибся. Я спутал вас с Кимбро. Вы назвали себя Кимболл?

Кеннет молча кивнул.

Служитель снова уткнулся в список.

– «Наварра. Восьмое ноября тысяча восемьсот одиннадцатого года» – да. «Испанская Pieta» – да.

В порыве безумной радости Кеннет подхватил Ребекку на руки и закружил по залу. Ребекка, смеясь, отбивалась.

Человек, стоявший за ними, с укором посмотрел в их сторону и назвал свое имя. Кеннет наконец выпустил Ребекку. Их взгляды встретились, и между ними словно проскочила искра.

Кеннет постарался взять себя в руки. Почему он каждый раз забывает, что теряет самообладание, обнимая Ребекку? Хватит с него и одного случая, за который пришлось платить такой ценой. Бог знает, чем могло бы все кончиться, будь они не на людях.

Взяв Ребекку за руку, Кеннет повел ее на улицу.

– Мы победили, Рыжик, мы победили! Ребекка, пританцовывая, сбегала вниз по лестнице.

– Даже если наши картины повесят под самым потолком, мы всегда сможем утверждать, что они выставлялись в Королевской академии искусств.

Кеннет улыбнулся ее ребячеству. Сегодня они чувствовали себя солдатами, которые, сражаясь бок о бок, победили.


Накануне открытия в выставочном зале царил хаос. Здесь толпились не только художники, которые пришли, чтобы подправить картины, но и посторонние, использовавшие свое влияние, чтобы стать первыми посетителями. Ребекка, боявшаяся толпы, не отходила от Кеннета. С ним она чувствовала себя увереннее.

Кеннет оглядел огромный зал.

– Ты говорила мне, что картины будут развешаны по всем стенам от пола до потолка, но действительность превзошла все мои ожидания. Я просто потрясен.

– Я тоже. Я не пропускаю ни одной выставки, но впервые мне приходится искать здесь свои картины.

– Нам надо обойти все шаг за шагом. Начнем с этого угла.

– Очень хочется надеяться, что их повесили где-нибудь рядом с основной линией. – Заметив удивленный взгляд Кеннета, Ребекка пояснила: – Эта линия проходит посередине каждой стены, и картины, висящие на ней, наиболее выгодны для обозрения. Обычно эти места предназначаются для членов академии, но иногда туда помещают и картины скромных художников.

Ребекка взяла Кеннета под руку, и они пошли вдоль стен, обходя художников, стоявших на лестницах и правивших свои картины. Наши дебютанты тоже на всякий случай захватили с собой необходимые принадлежности, но решили ничего не менять в своих произведениях, конечно, если не увидят там нечто из ряда вон.

– Смотри! – Ребекка дернула Кеннета за рукав. – Папины картины «Ватерлоо». Они смотрятся великолепно!

Четыре картины сэра Энтони висели рядом, затмевая собой все остальные. Перед ними уже собралась толпа восхищенных зрителей.

– Сэру Энтони удалось достичь своей цели, – сказал Кеннет. – Его картины будут переходить из поколения в поколение, и люди никогда не забудут Ватерлоо.

Ребекка указала на картину, изображавшую эту кровавую битву.

– Чуть левее от центра ты можешь видеть себя и свой полк.

– Действительно. Этот сержант со шрамом на щеке очень похож на меня.

– После выставки ты станешь знаменитостью, – заметила с улыбкой Ребекка.

Кеннет поморщился.

– Надеюсь, меня минует чаша сия. Сходство едва уловимое, и не всякий сумеет догадаться. Что же касается «Корсара», то, прости меня, лучше бы ему висеть под самым потолком.

– Всякое может быть, – ответила Ребекка. – Вот если бы в комиссии были женщины, они наверняка бы повесили его пониже.

Смеясь и обмениваясь впечатлениями, они продолжали обходить зал. А посмотреть было на что. Хороших картин было много. По опыту Ребекка знала, что сразу всего не увидишь и что надо прийти сюда еще не раз, чтобы по достоинству оценить все это великолепие.

Они обошли уже две стены и едва успели отскочить от свалившейся на их головы палитры, которую выпустил из рук молодой человек, стоявший на лестнице.

– Смотри! – воскликнул Кеннет. – Смотри вот сюда!

Ребекка взглянула и увидела, что все их картины висели над разделяющей стену линией и были прекрасно видны.

– Господи, – прошептала Ребекка, не веря своим глазам. – Теперь тебе карьера обеспечена, Кеннет. За сколько бы ты хотел продать свои картины?

– Я как-то об этом не думал. Все мысли были заняты выставкой.

– Теперь можешь подумать. Одна из целей выставки – помочь художникам пристроить свои произведения.

– А за сколько бы ты продала свои детища?

– Мои картины не для продажи. А ты знаешь, я, пожалуй, начну принимать заказы на портреты.

Около них остановилась элегантная молодая пара,

– Обрати внимание на эти испанские сюжеты, – сказал мужчина своей спутнице. – Какой реализм! Какая мощь!

Леди передернула плечами.

– На мой вкус, это режет глаз. Искусство должно воспевать прекрасное, а не выставлять напоказ страшные стороны жизни. – Она указала на картины Ребекки. – Вот эти полотна действительно великолепны. Посмотри, какой восторг на лице девушки! Она приносит себя в жертву, чтобы спасти свой народ, и делает это с радостью. Необыкновенно впечатляет. – Леди посмотрела на «Корсара». – У этого пирата дерзкое лицо, но очень выразительное. – Молодая особа задумчиво провела кончиком языка по полным губам. – Хотелось бы мне знать, кто служил моделью.

Ребекка чуть не подавилась от смеха и потянула за собой Кеннета.

– Вот мы уже и услышали оценки наших работ, – сказала она. – А тебе, дорогой «корсар», не избежать известности.

– Мне придется немедленно уехать из Лондона.

Ребекка снова весело рассмеялась.

– Смейся, смейся, – сказал ей Кеннет, – хотел бы я посмотреть на тебя, когда выставлю свою «Лилит». Мужчины не дадут тебе прохода.

– Глупости. – Ребекка кокетливо захлопала ресницами. – Никто никогда не поверит, что такая серая мышка, как я, послужила моделью для твоей демонической женщины.

– Ты явно недооцениваешь свои возможности, Рыжик, – сказал Кеннет, глядя поверх ее головы. – Добрый день, лорд Фрейзер.

– Добрый день, – ответил лорд Фрейзер, подходя к ним. – Сэр Энтони сказал мне, что ваши с Ребеккой работы приняты на выставку.

– Да, – ответила Ребекка. – Вот эти четыре. Нам повезло, что полотна разместили в таком замечательном месте.

– Не сомневаюсь, что здесь не обошлось без Энтони.

Взгляд Фрейзера упал на картину Ребекки «Преображение», и лорд застыл на месте.

Он долго молча рассматривал картину, затем перешел к трем другим.

Дольше других его взгляд задержался на картине Кеннета «Испанская Pieta».

– Довольно интересно, хотя лично я предпочитаю иные сюжеты. Жаль, что вы мало учились, Кимболл. Если вы и дальше будете писать, советую вам перейти на исторические сюжеты. Вы никогда не станете серьезным художником, пока не изучите античность и не ознакомитесь с «Руководством по художественному стилю» Рейнолдса.

Ребекка ничуть не удивилась, что Фрейзер оставил без внимания ее картины, так как хорошо знала его отношение к женщинам-художницам.

– Вы что-нибудь представили на выставку в этом году? – из вежливости спросил Кеннет.

– Да. Но ее пока не повесили. Я написал портрет спартанского царя Леонида, обороняющего Фермопилы. Я считаю, что победа греков над персами оказала огромное влияние на развитие западной цивилизации.

– Согласен. Сюжет благородный. Я видел картину, подобную той, что вы описали, но мне кажется, это не ваша. Не могли же вашу картину повесить чуть ли не под самый потолок.

Фрейзер посмотрел в направлении, указанном Кеннетом, и лицо его вытянулось.

– Это моя картина, – ответил он едва слышно.

Ребекке стало жаль Фрейзера. Вид у него был такой, будто его вот-вот хватит удар.

– Ее, наверное, повесили туда по ошибке, – вмешалась она. – Помните, несколько лет назад такая же ошибка вышла и с картиной моего отца?

Ребекка незаметно подтолкнула Кеннета, призывая его прийти к ней на помощь.

– Как жаль, что такие ошибки случаются с картинами известных художников, – сказал Кеннет, правильно истолковав намек Ребекки. – Вы выбрали чрезвычайно сложную композицию, лорд Фрейзер. Наверное, вы долго трудились над вашей картиной.

Фрейзер стал понемногу успокаиваться.

– Более двух лет, – ответил он. – Это одна из лучших моих картин.

– Вы должны немедленно потребовать, чтобы ее переместили в другое, достойное вас место, – с сочувствием сказала Ребекка.

– Да. Я сейчас же этим займусь. Надо же совершить такую непростительную глупость.

Не попрощавшись, Фрейзер ушел.

– Это действительно была ошибка? – спросил Кеннет.

– Как младший член академии, он имеет право на то, чтобы его картины висели «на линии», однако его коллеги не прощают ему высокомерия, и, сдается мне, кто-то из них решил свести с ним старые счеты.

– А может, его коллегам просто не понравилась его картина? – съехидничал Кеннет.

– Не будь таким злым. С точки зрения техники она выполнена великолепно.

– На нее один раз посмотришь и больше не захочешь, – сказал Кеннет, скользя взглядом по многочисленным полотнам, на которых были изображены обнаженные, прикрытые лишь фиговыми листочками фигуры. – К тому же в ней отсутствует логика. – Все солдаты, которых мне довелось видеть, предпочитали сражаться одетыми.

– Говори тише, – смеясь, попросила Ребекка. – Это классическая манера изображения, а не современный реализм.

– Даже два столетия назад солдаты прикрывали наиболее уязвимые места, – не сдавался Кеннет.

Улыбнувшись, Ребекка взяла Кеннета под руку, и они продолжили свой путь по залу. Случайно оглянувшись, она увидела, что Фрейзер стоял всего в нескольких шагах от них. Кто-то остановил его, и он не успел далеко отойти. Его спина была напряженной. Не исключено, что он прекрасно слышал все замечания Кеннета.

Ребекка вздохнула. Оставалось только надеяться, что он ничего не понял. Все художники, а особенно посредственности, – люди необыкновенно ранимые.

Глава 26

Настал день бала у Стратморов. Ребекка и Кеннет пили в гостиной чай, чтобы немного подкрепиться и продержаться до ужина.

– Сегодня я намерен как следует повеселиться, – сказал Кеннет, взяв с тарелки очередное пирожное. – Все волнения позади, наши картины приняты, и ничто не мешает нам предаться веселью.

– Ты прав как никогда, – ответила Ребекка, разливая по чашкам чай.

Кеннет пил чай и смотрел на Ребекку, отмечая про себя, что она такая же воздушная и легкая, как и пирожное в его руке. Сейчас, когда он не был занят работой, желание оказаться с ней в постели стало просто невыносимым. Надо как можно быстрее окунуться с головой в работу, иначе это желание заполнит собой все его существо и лишит последних сил сопротивляться.

Эти мысли были прерваны появлением сэра Энтони, одетого в элегантный вечерний костюм.

– Привет, папа, – сказала Ребекка. – Я думала, ты уже уехал.

– Джордж и Малькольм сейчас заедут за мной, а пока я хочу сообщить вам последние новости. Ребекка, сегодня на выставке два человека спрашивали меня, не возьмешься ли ты написать их портреты, а женщины пристают ко мне с просьбой заставить тебя продать «Корсара». Предложения очень выгодные, но, как я понимаю, ты не собираешься продавать его.

– Ты не ошибся. Однако насколько они выгодные?

– Пятьсот гиней.

Ребекка чуть не выронила чашку.

– Да это же целое состояние!

– Да, цена высокая. А одна герцогиня предлагает за портрет даже тысячу гиней, но мне кажется, что она просто шутит.

Ребекка с улыбкой посмотрела на Кеннета.

– Вот ты и прославился, капитан.

– Мне придется отпустить бороду, чтобы никто не узнал меня, – мрачно заметил Кеннет.

– Вашими картинами тоже интересуются, Кеннет, – продолжал сэр Энтони. – Я советую вам не брать меньше трехсот гиней, а еще лучше постараться получить более высокую цену.

– Вы думаете, они того стоят? – удивился Кеннет.

– Каждая картина стоит той суммы, которую автор за нее просит. Вы недооцениваете себя. – Сэр Энтони направился к двери и, уже взявшись за ручку, добавил: – Полагаю, мне скоро придется подыскивать себе нового секретаря.

– Возможно, но пока говорить об этом рано, – ответил Кеннет, вспомнив о своем незавершенном расследовании.

В это время в доме появились Хэмптон и Фрейзер. Увидев, что дверь в гостиную открыта, они зашли поздороваться с Ребеккой и Кеннетом.

– Ну, молодые люди, вы превзошли самих себя, – сказал Хэмптон. – Твои картины, Ребекка, – высший класс. – Он посмотрел на Кеннета. – Я же говорил вам, что редко ошибаюсь, и рад, что подписал с вами контракт. Когда ваши рисунки будут изданы, мне придется одолжить у Ребекки «Корсара» и выставить его в витрине. После этого распродажа закончится в считанные минуты.

Кеннет застонал, а сэр Энтони весело рассмеялся.

– Ничего не выйдет, дядя Джордж, – твердо заявила Ребекка.

– Жаль, – ответил Хэмптон. – Вы лишаете меня блестящей рекламы.

Лорд Фрейзер с мрачным видом слушал этот веселый разговор, и Кеннет решил, что благородный джентльмен абсолютно лишен чувства юмора.

– Нам пора. Мы сегодня обедаем у Бенджамина Уэста. – Сэр Энтони окинул присутствующих многозначительным взглядом. – Уэст хочет поговорить со мной о том, чтобы я сменил его на месте президента Королевской академии искусств.

Наступила глубокая тишина. Кеннет видел, что Хэмптон весьма удивлен такому известию, а Фрейзер был просто потрясен до глубины души.

– Как замечательно! – воскликнула Ребекка и бросилась на шею отцу. – При поддержке действующего президента твой успех на выборах будет обеспечен.

– Это будет еще через несколько лет. Я люблю Уэста и рад видеть его в добром здравии. – Сэр Энтони улыбнулся. – Но если понадобится новый президент, я всегда готов занять это место.

– Возможно, Том Лоуренс будет возражать, – с подчеркнутой небрежностью произнес Фрейзер, – но если Уэст так решил, значит, все пройдет великолепно.

– Энтони – самый подходящий человек, – сказал Хэмптон, пожимая другу руку. – Он посмотрел на Ребекку. – Кто знает, настанет время, и Кимболл возглавит академию искусств. Уже поговаривают о том, чтобы сделать его младшим членом академии. У тебя есть перспектива быть дочерью и женой президентов.

Это было всего лишь предположение, но Кеннет заметил, как Фрейзер побагровел от злости.

– Говорить об этом после того, как я выставил всего две картины, преждевременно, – сказал молодой художник. – Мне еще надо учиться и учиться.

– Я рад, что вы это сознаете, – резко заметил Фрейзер. – Будет жаль, если ваша голова закружится от успехов сейчас, когда вы еще ничего из себя не представляете.

Хэмптон неприязненно взглянул на Фрейзера.

– Нам пора ехать, – сказал он. – Всего доброго.

– Бедный Фрейзер, – сказала Ребекка, когда дверь за джентльменами закрылась. – Ему невыносимо видеть, как восходит чья-то звезда, в то время как его собственная, и весьма скромная, закатилась. – Она пританцовывая подбежала к Кеннету и обвила его шею руками, чуть не разбив чашку, которую он в это время ставил на стол. – Но все остальные так рады за тебя, что я не нахожу слов.

Отставив чашку с чаем, Кеннет привлек Ребекку к себе на колени.

– И все это благодаря тебе, дорогая. Если бы не ты, я бы никогда не решился выставить свои картины.

Он наградил ее легким поцелуем, который тотчас же перешел в бесчисленные поцелуи, более серьезные. Ребекка обвила его шею руками, губы ее раскрылись сами собой. Ее слюна была сладкой от пирожных. И вся она будоражила его кровь, отчего голова Кеннета пошла кругом.

Откинув назад голову, Кеннет попытался остановиться.

– Мы не должны целоваться в гостиной, – сказал он. – Нас могут увидеть.

Он заметил нерешительность в глазах Ребекки, которая быстро сменилась страстью.

– Ты прав, – сказала она. – Моя мастерская подходит для этого больше. – Ребекка потрепала Кеннета по щеке. – Лавиния сказала, что «Корсар» – мечта каждой женщины. Всем бы хотелось иметь такого любовника: упрямого, опасного, полного страсти.

Кеннет тяжело дышал. Он поставил Ребекку на пол и поднялся.

– У Лавинии слишком бурное воображение, – сказал он.

– Наоборот, она видит людей насквозь. – Ребекка вплотную подошла к Кеннету, так что ее грудь коснулась его груди. – Лавиния сказала, что портрет отражает мое к тебе отношение, и она не ошиблась.

Кеннет застыл на месте.

– А каким ты меня видишь?

– Мрачным. – Ребекка обхватила шею Кеннета рукой, лаская ее, теребила волосы на его затылке, ее грудь все теснее прижималась к нему. – Опасным. – Встав на цыпочки, она слегка укусила его за ухо.

Сердце Кеннета готово было выпрыгнуть. Желание переполняло его. Его тело напряглось, в паху заныло.

– Неотразимым, – продолжала Ребекка, ища губами его губы.

Глубоко вздохнув, Кеннет привлек ее к себе, не в силах больше сопротивляться. Она была как терпкое вино, будоражащее кровь и одновременно умиротворяющее его исстрадавшуюся душу и плоть. Его Лилит, демонесса, источающая страсть. Руки сами собой скользнули по ее спине, захватив упругие ягодицы. Каждой частицей своего тела он ощущал мягкую и податливую женскую плоть.

Он едва сдерживал себя, еще не зная ее тела; теперь же, когда он до мельчайших подробностей изучил его, сдерживать себя было совсем невмоготу. Воспоминание о нем приносило физическую боль. Ему хотелось видеть ее нежное тело снова и снова. Ему хотелось нежности, хотелось довести себя и ее до исступления. Хотелось погрузиться в это податливое тело. Хотелось видеть, как вспыхивают страстью ее глаза, как на смену этой жажде приходит утоление.

Нет!

– Лилит, ты настоящая демонесса. Ты украла мою душу и опустошила меня. – Кеннет с сожалением выпустил Ребекку из объятий. – Сколько раз можно повторять одну и ту же ошибку? Надо быть глупцом, чтобы совершить ее снова.

– Не вижу ничего глупого в том, чтобы желать и любить. – Ребекка потянула ленточку, и волосы роскошным золотым дождем упали ей на плечи. – Ты уже не просто секретарь моего отца. Ты виконт и признанный художник.

Кеннет молчал, сопротивляясь из последних сил.

– Мы уже ходили по лезвию бритвы, искушая судьбу. Неразумно вести себя так опрометчиво. Я готов поклясться, что не сумею вовремя остановиться. – Он потрепал Ребекку по щеке. – Ты опьяняешь меня.

Ребекка схватила его руку и положила себе на грудь, не сводя с него лихорадочно блестевших глаз. Кеннет застыл, не в состоянии отдернуть руку.

– Тебе не надо ни о чем беспокоиться. Лавиния научила меня предохраняться. – Ребекка слегка зарделась, но не отвела взгляда. – В мастерской есть все, что нужно, чтобы обезопасить наши отношения.

Последние бастионы Кеннета рухнули как карточный домик. Почему они должны отказываться от обоюдного страстного желания? Его долг по отношению к младшей сестре выполнен, работа на Боудена близка к завершению, и он почти уверен, что сэр Энтони невиновен в гибели жены. Пройдет несколько недель, а может, и дней, и он снова будет принадлежать самому себе. Полученные драгоценности спасут его от банкротства независимо от того, возвратит ему Боуден закладные или нет. Несмотря на оставшиеся долги, он скоро станет лордом Кимболлом, владельцем имения Саттертон в самом полном смысле этого слова.

Когда это все произойдет, он сможет наконец сказать… Словом, он сможет открыто заговорить о своем браке, если, конечно, Ребекка изменит свой взгляд на замужество.

А теперь… теперь они оба горят в огне страсти, и есть только один способ погасить этот огонь.

На этот раз он постарается думать не только о себе. Она умеет отдавать, он должен научить ее получать. Кеннет взял в ладони лицо Ребекки.

– Если корсар – желанный любовник, то ты желанная любовница. Страстная. Открытая. Безумно влекущая. – Он поцеловал Ребекку, и его поцелуй был жарким, от него зашлось сердце. – Подготовь себя, Лилит. Я больше не в силах сопротивляться.

– Хорошо, – ответила она. – Встретимся в мастерской.

Они порознь вышли из гостиной, хотя всякий, кто бы увидел их, сразу бы догадался об их намерениях. Ее распущенные волосы и разрумянившееся лицо говорили сами за себя. По лицу Кеннета тоже все можно было легко понять. К счастью, никто не попался им навстречу. Кеннет прошел прямо в мастерскую. Он разжег огонь в камине, расстелил рядом ковер, собираясь положить на него Ребекку, чтобы овладеть каждой клеточкой ее божественного тела.

Он снял башмаки, жилет, галстук, и тут вошла Ребекка. Он сразу заключил ее в объятия и крепко поцеловал.

Ребекка сняла с Кеннета рубашку и положила свои прохладные ладони на его тяжело вздымавшуюся грудь.

– Я так давно хочу этого, – прошептала она.

– Я тоже. Одному Богу известно, как страстно я желаю тебя.

С поспешной неуклюжестью Кеннет расстегнул пуговицы на платье Ребекки. Лиф платья упал, обнажив упругие груди. Как он и предполагал, под платьем у нее ничего не было. Она была наивно-бесстыдной. Нагнувшись, Кеннет взял в рот ее сосок. Он был как бутон розы, готовый раскрыться навстречу солнцу.

Ребекка застонала и обвила его шею руками. Лаская губами ее грудь, Кеннет поднял подол ее платья и стал гладить ей ноги. Его рука коснулась сокровенной части ее существа, и по нему пробежала дрожь.

Кеннет хотел затопить своей нежностью Ребекку, сделать ее безмятежной и спокойной и погрузил пальцы в жаркую глубину ее тела.

– Да, да, – простонала Ребекка и растаяла в его сильных руках.

Кеннет распрямился и стащил через голову Ребекки платье. Она смотрела на него глазами, полными страсти.

– Я хочу, чтобы ты тоже разделся, – сказала она.

Кеннет стал срывать с себя одежду. Он так спешил, что пуговицы отлетали и падали на пол. Его горящий взор делал его похожим на «Корсара» – мечту каждой женщины.

– Твое тело настолько прекрасно, – смеясь, сказала Ребекка, – что я разрываюсь между желаниями ласкать тебя и рисовать.

– Живопись может подождать. – Кеннет подхватил Ребекку на руки и уткнулся лицом ей в шею. – У нас есть дела поважнее.

Ребекка стала легонько покусывать Кеннету ухо. Он застонал, чувствуя, как в его теле напряглась каждая жилка. Став на колено, он положил Ребекку на ковер у камина. Она сама была как огонь, такая близкая и такая желанная. Он лег рядом с нею и стал покрывать ее тело бесконечными поцелуями.

Ребекка извивалась под его ласками, трепеща от желания.

– Ну же, Кеннет, – шептала она, – возьми меня.

Ее руки ласкали его плоть, разгоняя огонь по всему телу. Не в силах больше терпеть этот огонь, он раздвинул ей ноги и вошел в горячую влагу. Забыв обо всем на свете, он отдался во власть ритма движения, желая лишь одного – утолить мучительную жажду. Ребекка помогала ему, стараясь войти в единый ритм, ласкала и целовала его. Волна страсти накрыла их с головой, закачала, закружила, пока не вынесла к желанному берегу – вулкану блаженства. Сейчас они слились в одно целое и душой и телом.

Конвульсии, сотрясавшие их тела, постепенно затихали, а вместе с этим возвращалось сознание. Кеннет перевел дыхание и лег на бок, крепко прижав к себе Ребекку. Откуда столько страсти в ее маленьком, хрупком теле? Как ей божественно удается довести его до полного исступления?

В комнате слышались только тиканье часов, треск поленьев в камине да учащенное дыхание влюбленных. Кеннет запустил руку в ее чудесные волосы. Лилит. Рыжик. Ребекка. В ней непостижимым образом сочеталось все: доброта и злость, колкость и нежность.

Оставалось только уповать на Господа, что со временем она будет принадлежать ему одному, потому что он никогда не сможет расстаться с ней.


Ребекка задремала в объятиях Кеннета. Большее доверие и вообразить трудно. Кеннет чувствовал себя счастливым, но время шло, и он зашевелился. Ребекка открыла глаза.

– Нам обязательно идти на бал? – спросила она.

– Боюсь, что да. – Кеннет нежно погладил ее по спине. – Я подозреваю, что Стратмор именно тот человек, который устроил похищение наших фамильных драгоценностей, и должен поблагодарить его, даже если он в этом не признается.

– Тогда надо идти. – Ребекка приподнялась на локте и принялась рассматривать Кеннета. Ее корсар. В нем было все, о чем говорила Лавиния, и даже больше. – Несмотря на твое участие в кровавых битвах, у тебя совсем нет на теле шрамов.

– Мне повезло: меня ни разу не ранили. Если бы такое случилось, я бы не был сейчас с тобой. Каждое серьезное ранение на войне кончается смертью или ампутацией. – Кеннет улыбнулся. – За исключением Майкла: он заговоренный.

Ребекка села и провела ладонью по спине Кеннета.

– Я чувствую здесь какие-то рубцы. Ты как-то обмолвился, что тебя пороли.

Кеннет кивнул.

– Солдат часто наказывают плетью за разного рода провинности. В моем случае была дерзость. Меня приговорили к сотне ударов плетью.

– Ты был виноват?

– Целиком и полностью. Хоть я и завербовался на военную службу, я был высокомерным и кичился своим благородным происхождением. Я назвал офицера ослом. Он или не знал, что я будущий виконт, или предпочел сделать вид, что об этом не подозревает, но так или иначе приказал меня выпороть. Я был привязан к двум скрещенным копьям, и кнут чуть не содрал всю кожу с моей спины. – Кеннет ненадолго задумался. – Я сделаю этот рисунок для серии Джорджа Хэмптона. Порку сопровождает барабанный бой, и каждый удар плетью отмечается ударом по барабану.

Художественное воображение Ребекки помогло ей ясно представить себе эту картину.

– Ведь тебя же могли запороть до смерти, – сказала она.

– Этого бы не случилось. За экзекуцией всегда следит полковой врач, и он знает, когда нужно остановиться. Когда бедняга приходит в себя, врач оказывает ему необходимую помощь.

– Какой варварский обычай!

– Возможно, но весьма действенный. – На губах Кеннета появилась слабая улыбка. – Я узнал, что происхождение имеет значение только в самом обществе. За его пределами оно пустой звук. Поняв это, я стал образцовым солдатом.

Ребекка посмотрела на четкий профиль Кеннета и подумала о том, что именно его богатый жизненный опыт сделал его не похожим на других мужчин, которых она знала. Он сумел распроститься со своими привилегиями и воспитать в себе твердость и силу воли. Он прошел через все испытания, через все превратности судьбы и все же сохранил в себе чувство прекрасного. Имея такой жизненный опыт, он обязательно станет великим художником. Этот же опыт сделал из него непревзойденного любовника. Чтобы это понять, не надо обладать большим умом.

– А когда ты сам стал офицером, ты тоже отдавал приказы пороть солдат?

– Если это было необходимо. Когда имеешь дело с трудными людьми, приходится принимать жесткие меры. – Кеннет легко вскочил на ноги. – Пора возвращаться к мирским заботам, Рыжик.

Проявляя больший интерес к его нагому телу, чем к его словам, Ребекка взяла со стола блокнот и угольный карандаш и принялась за набросок.

– Мне надо будет написать тебя как Геркулеса. Идеальное сложение твоего тела и мускулатура достойны кисти художника. Надо спросить у дяди Джорджа, не хочет ли он заказать мне серию рисунков обнаженного мужского тела.

– Только посмей сделать это, и на следующей выставке появится портрет Лилит.

– Ни один джентльмен не позволит себе выставить этот портрет.

– Где ты видишь джентльмена? Ты хотела пирата, и теперь ты его имеешь. Опасный корсар, соблазняющий невинных девушек.

– Тогда мне не о чем беспокоиться, – рассмеялась Ребекка.

– Никто не вырвется из цепких рук опасного корсара! – вскричал Кеннет и бросился на Ребекку.

Она дернулась, пытаясь увернуться от него, но безуспешно. Кеннет выхватил у нее альбом и повалил на ковер, покрывая поцелуями все ее тело.

– Никто не убежит и от Лилит, от ее острых коготков, – сказала Ребекка, царапая ему плечи, лаская самые сокровенные части его тела.

Она оказалась прилежной ученицей. Кеннет застонал и, взяв ее за руки, распластал на ковре. Раздвинув коленом ей ноги, он сильным толчком вошел в нее.

Смеясь, они смотрели друг другу в глаза. Сердце Ребекки пело. Раньше она и не догадывалась, что можно заниматься любовью играючи. Она была счастлива и видела счастье в глазах любимого.

Его движения стали медленными, и Ребекка мечтала, чтобы это никогда не кончалось: чтобы они никогда не выходили из этой комнаты и не видели сумасшедшего мира, окружавшего их.

Но как бы ей этого ни хотелось, она ясно понимала, что такое никогда не случится.

Глава 27

Несмотря на затянувшиеся любовные игры, Кеннет и Ребекка прибыли на бал вовремя. Ребекка вела себя излишне скромно, и любой не знавший ее мог бы счесть ее чуть ли не забитым существом, не имевшим собственного мнения, но Кеннету, хорошо ее знавшему, такое поведение показалось странным.

Когда они направлялись в зал для танцев, Ребекка неожиданно повернула голову и заглянула Кеннету в глаза. Их взгляды встретились. У него возникло невероятное ощущение близости с ней, как будто они были одно целое.

– О чем ты думаешь? – спросила Ребекка с робкой улыбкой.

В зале стоял невообразимый шум, и Кеннет мог говорить достаточно громко, не боясь быть услышанным:

– Я думаю о твоей способности быстро превращаться из обнаженной демонессы в скромную элегантную леди. У меня горячее желание затащить тебя в какую-нибудь пустую комнату и заняться с тобой любовью. Как было бы хорошо провести с тобой целую ночь!

Щеки Ребекки порозовели.

– Ты собираешься осуществить свои желания?

– Увы. Но я собираюсь танцевать с тобой весь вечер.

Заиграли вальс, и Кеннет пригласил Ребекку. Уж коль скоро они не могут заняться любовью, вальс не самый плохой выход.

Танец закончился, и они прохаживались по залу, приветствуя друзей. На этот раз Ребекка вела себя гораздо свободнее, чем на первом балу, и мужчины охотно приглашали ее танцевать, движимые собственным желанием, а не просьбами Майкла.

Ребекку окружили друзья, и Кеннет счел возможным ненадолго оставить ее, чтобы поговорить с хозяином дома лордом Стратмором. После взаимного обмена любезностями Кеннет вскользь упомянул о чудесной перемене в поведении мачехи и о возвращенных ею фамильных драгоценностях, выразив от всего сердца благодарность тому, кто это сделал. В ответ Стратмор только улыбнулся, но по загадочному блеску его глаз Кеннет понял, что он принимал в этом деле непосредственное участие.

Решив при первой же возможности отблагодарить лорда Стратмора, Кеннет в прекрасном расположении духа шел по залу, останавливаясь поболтать с друзьями и танцуя с дамами, которым он не мог отказать. Он знал, что его ждет Ребекка и он еще успеет потанцевать с ней до ужина. Он не раз видел ее среди танцующих и с радостью отмечал, что она пользуется успехом. Но последний танец будет его, и он не допустит, чтобы его опередили. Все-таки ему чертовски повезло: ведь это он, а не кто иной держал ее сегодня в своих объятиях.

Увидев среди гостей Майкла Кеннана, Кеннет подошел поздороваться с ним.

– Мы с Катариной были сегодня на выставке и видели твои картины. Ты значительно продвинулся, с тех пор как написал для нас портрет Луи Ленивого. Надеюсь, ты еще не продал свои картины? Что, если я предложу тебе тысячу гиней за них? Как ты на это смотришь?

У Кеннета буквально отвисла челюсть.

– С каких это пор ты начал заниматься благотворительностью?

– Я предвидел твои слова, – невозмутимо заметил Майкл, – но ты глубоко заблуждаешься. Я думаю о своих потомках, которые скажут мне спасибо за то, что я приобрел раннего Уилдинга. Цена, которую я предлагаю, с годами увеличится в несколько раз.

Кеннет смущенно улыбался, не зная, как поступить.

– Ты уверен, что хочешь купить их?

– Мы с Катариной тоже были в Испании. Нам эти картины говорят о многом.

– Тогда считай, что они твои, – ответил Кеннет, пожимая Майклу руку. – К тому же у меня будет возможность время от времени видеть их.

– Очень на это надеюсь. Пойду обрадую Катарину. Она очень боялась, что картины уже проданы.

Кивнув другу, Майкл ушел искать жену.

Довольный, Кеннет собрался отыскать глазами Ребекку, но тут его взгляд встретился со взглядом лорда Боудена.

Человек невысокого роста и изящного телосложения, Боуден выглядел весьма импозантно. Его глаза метали молнии.

– Я надеялся встретить вас здесь, Кимболл, – рявкнул он. – Вы уклоняетесь от того, чтобы встретиться со мной, и не отвечаете на мои письма, поэтому вам не уйти от разговора здесь и сию минуту.

Кеннет поморщился, словно от боли. Он и в самом деле забыл о времени возвращения Боудена в Лондон. Последние две недели он думал только о своих картинах и Ребекке.

– Прошу простить меня, – сказал он, – но я не уклоняюсь от встречи с вами. Я действительно был очень занят. Согласен, что нам необходимо поговорить. Где и когда вам будет удобно?

– Наш разговор должен состояться незамедлительно, – процедил сквозь зубы Боуден. – Если понадобится, то прямо посреди этого зала.

Боуден был готов в любую минуту взорваться, и Кеннет понимал рассерженного лорда. Он чувствовал свою вину. К счастью, Ребекка танцевала и не видела их.

– Я думаю, нам лучше уединиться. Поищем пустую комнату.

Боуден все с тем же мрачным выражением лица кивнул, и они стали пробираться сквозь веселую толпу гостей. Кеннет лихорадочно подыскивал доводы в свое оправдание, но как назло не находил ничего подходящего, что могло бы удовлетворить разгневанного джентльмена.


Контрданс закончился, и Ребекка, поблагодарив партнера, принялась искать Кеннета, с которым она должна была танцевать следующий танец. К своему удивлению, она увидела его выходящим из зала в сопровождении джентльмена, чья внешность показалась ей до боли знакомой. Обмахиваясь веером, который подарил ей Кеннет, Ребекка поспешила вслед за мужчинами. Этот веер с рыжим котенком был ей дороже, чем кольцо из фамильных драгоценностей Уилдингов: кольцо ей придется возвратить, а веер останется с ней навсегда.

Ребекке удалось выбраться из зала как раз вовремя, чтобы успеть увидеть, как мужчины скрылись за дверью в конце коридора. Влекомая любопытством, она последовала за ними. Она тихонько открыла дверь и вошла в комнату, которая оказалась библиотекой. Узкое продолговатое помещение было разделено на две части сводчатрй аркой. Та часть комнаты, где она находилась, оставалась в тени, другая же была освещена светом лампы и огнем, пылающим в камине. Оттуда доносились мужские голоса.

Ребекка в нерешительности остановилась. Возможно, Кеннета привели сюда дела, и он договаривается о продаже своих картин. Ее вмешательство будет явно неуместным. Она постарается уйти незамеченной и подождет его в зале.

Ребекка взялась за ручку двери, но в это время раздался резкий, неприятный голос.

– Будьте вы прокляты, Кимболл! Я нанял вас, чтобы раскрыть преступление, совершенное Энтони, а не для того, чтобы вы женились на его дочери. Вам захотелось, запустить руки в ее состояние?

Ребекка застыла на месте. Этого не может быть. Скорее всего, она чего-то не поняла. Прислушиваясь, она сделала шаг вперед.

– Наша помолвка – дело случая и не имеет никакого отношения к истории сэра Энтони. – Это был голос Кеннета.

Да, помолвка была лишь прикрытием, но они стали любовниками. Как Кеннет может такое говорить о ней? Ребекка крадучись подошла ближе и, спрятавшись за арку, стала прислушиваться, стараясь не пропустить ни одного слова.

– Тогда вы ведете двойную игру, – язвительным тоном возразил незнакомец. – Вернувшись в Лондон, я узнал от жены, что вы помолвлены с моей племянницей. Я стал наводить справки. Не надо обладать большим умом, чтобы догадаться, что вы вступили в сговор с Лавинией Клэкстон и умышленно подстроили сцену, губительную для бедняжки. Как-никак она наследница немалого состояния Элен. Как я не догадался, что перезревшая наследница станет для вас лакомым кусочком!

– Лорд Боуден, прошу вас не оскорблять леди Клэкстон и мисс Ситон. Я вам этого не позволю. Кроме того, у вас склонность видеть заговор там, где его нет. Еще раз повторяю, что мои отношения с мисс Ситон никак не отражаются на расследовании.

Боуден? Неужели Кеннет как-то связан с братом отца? И почему дядюшка после стольких лет отчужденности вдруг решил заняться каким-то расследованием? Он, наверное, просто выжил из ума.

Кеннет – орудие в руках этого полусумасшедшего. Неужели такое возможно? Потрясенная до глубины души, Ребекка прижалась разгоряченной щекой к холодной стене.

– Ну и каковы же ваши успехи в расследовании дела, если у вас в голове одни только ухаживания?

– Результат пока не оправдал вашего ожидания. Я пришлю вам доклад, но уже сейчас могу сказать, что все, с кем я говорил, не видят никакого преступления в этом загадочном деле. Возможно, мне удастся выяснить больше, когда мы все переедем в Озерный край, но пока я ничего не могу вам обещать.

– Доказательства должны быть, Кимболл! – вскричал Боуден. – И вы обязаны найти их.

Послышались легкие шаги, явно не принадлежащие Кеннету. Дверь распахнулась и с шумом закрылась. Ребекка закрыла глаза, пытаясь понять, какое расследование Кеннет мог проводить в их доме. Совершенно немыслимо предполагать, что ее отец – преступник. Он известный художник, богатый человек, а не какой-нибудь вор или разбойник. Неудивительно, что Кеннет не нашел следов его преступной деятельности.

Но это не умаляет вины Кеннета. Он втерся к ним в доверие обманным путем. Теперь понятно, почему он не захотел назвать друга, который якобы подсказал ему, что отцу нужен секретарь. А отец был настолько доверчив, что не удосужился выяснить личность человека, явившегося с улицы, доверил ему все свои дела и отдал в руки незнакомца бразды правления домашним хозяйством.

Ребекка внезапно вспомнила свое первое впечатление о Кеннете. Грубый, невоспитанный – настоящий пират. Неудивительно, что он не похож на секретаря. Он просто шпион. Сколько раз он задавал ей наводящие вопросы, и она всегда на них отвечала. При одной мысли, что он использовал ее, собирая сведения против отца, Ребекке стало дурно.

Схватившись рукой за сердце, чтобы унять невыносимую боль, Ребекка прижалась к стене.

Отчаянную боль сменила неистовая ярость, и Ребекка вышла из своего укрытия. Кеннет стоял у камина, глядя на догорающие угли. Ее корсар. Такой сильный и желанный. А она-то считала его героем.

Она просто глупее всех простушек, вместе взятых!

– Я тебя презираю! – закричала Ребекка. Кеннет вздрогнул и посмотрел на нее. Лицо его побелело.

– Ты слышала наш разговор?

– Да. Слышала. Если бы я была мужчиной, то убила бы тебя. Я сожгу твой портрет и расскажу отцу, что его любимый секретарь шпионил за ним… и за мной тоже.

– Ребекка…

Протянув руки, Кеннет шагнул ей навстречу.

Ребекка вдруг четко осознала, что, если он сейчас дотронется до нее, она растает в его объятиях и поверит любой самой невероятной лжи, которую он придумает в свое оправдание.

– Не трогай меня! – закричала она. – Я не желаю тебя больше видеть!

Она повернулась и бросилась вон из комнаты, опасаясь, что он догонит ее и заключит в объятия. Кеннет что-то кричал ей вслед, но она не слушала его. Ей хотелось поскорее убежать из этого дома.

Не желая привлекать к себе внимание гостей, Ребекка замедлила шаг и сделала равнодушное лицо. Она с трудом пробиралась сквозь нарядную, душистую толпу гостей, которые шли ей навстречу, направляясь ужинать; друзья окликали ее, но она делала вид, что не слышит. В конце концов они друзья Кеннета, и ей нет до них никакого дела. Это ему захотелось восстановить ее репутацию в глазах высшего общества. Спрашивается – зачем? Чтобы иметь достойную жену? Да пропади они все пропадом! У нее нет ни малейшего желания появляться в этом обществе.

Оказавшись в вестибюле, Ребекка вспомнила, что карета прибудет за ними только в полночь, а у нее нет при себе денег для наемного экипажа. Придется идти пешком. Их дом не так далеко отсюда, а Мейфер – район безопасный.

Ребекка вспомнила, что оставила в зале свою шаль, но, оглянувшись, увидела Кеннета, пробирающегося к ней сквозь толпу. Ее охватила тревога, и, моментально забыв про шаль, она поспешила к выходу. Швейцар распахнул перед ней дверь.

– Этот человек преследует меня, – сказала она швейцару, указав на Кеннета, – Постарайтесь задержать его.

– Слушаю, мисс, – с поклоном ответил швейцар.

Хотя швейцар был здоровенным детиной, Ребекка сомневалась, что ему удастся надолго задержать Кеннета, но тем не менее несколько минут она выиграет.

Подхватив юбку, Ребекка сбежала по лестнице. Справа стояла вереница экипажей, а рядом с ними коротающие время за болтовней кучера, поэтому Ребекка свернула влево и побежала по улице, не обращая внимания на любопытные взгляды редких прохожих.

Поворот, короткая улица, снова поворот, еще улица. Ребекка бежала без оглядки, сворачивая каждый раз, как начиналась новая улица. Наконец она устала и остановилась. Схватившись рукой за чугунную ограду, она стояла, переводя дыхание. Студеный ночной воздух холодил ей открытую шею и плечи.

Напрасно она убежала от Кеннета. Не надо было избегать разговора с ним, а наоборот, все выяснить. Хотя что толку: у него потрясающая способность убеждать ее в том, что белое – это черное, и наоборот. Может, ей стоило спокойно вернуться в бальный зал и попросить кого-нибудь из друзей отвезти ее домой в собственной карете? Но кого она могла попросить о такой любезности? Все они друзья Кеннета, а у нее самой совершенно нет друзей.

Тут Ребекка вспомнила о Майкле и Катарине и пожалела, что вместе с Кеннетом она потеряла и их.

«Нет, никто мне не нужен, – подумала она со злостью. – Лучше быть совсем одной».

Но как быть с воспоминаниями? Как она сможет работать в мастерской и не думать о Кеннете? Вот он лениво развалился на ее диване и позирует для портрета. Вот он готовит чай, и они весело беседуют. Всего несколько часов назад они любили друг друга перед камином и для него она была самой желанной женщиной на свете.

Господи, как же раньше ей не приходило в голову, что он просто воспользовался ею? Почему не взять то, что плохо лежит? Боуден совершенно прав: он обыкновенный охотник за приданым. Усыпив ее бдительность, заставил поверить, что ее деньги его совершенно не интересуют. Она никогда не избавится от своей проклятой наивности!

Самые разные предположения роились в голове Ребекки, и бедное ее сердце разрывалось. Надо спешить домой, иначе она сойдет с ума. Но где она, черт возьми? Ночью все кажется другим, да к тому же, убегая из дома Стратморов, она даже не пыталась запомнить дорогу. Улицы становились все уже и мрачнее. Она, должно быть, побежала по направлению к окраине и сейчас заблудилась.

Ребекка попыталась прочитать название улицы, но оно ей ничего не говорило. Все больше волнуясь, она остановилась, чтобы решить, куда же ей лучше пойти. Улица впереди была мрачной и пустынной, идти в том направлении становилось опасно.

Ребекка оглянулась назад и увидела, что к ней медленной походкой приближаются несколько мужчин. Судя по нестройным голосам, все они были пьяны. Ребекка повернулась и быстро зашагала по улице, внезапно вспомнив, что на ней вечернее платье и драгоценности покойной матери. Рука невольно потянулась к опаловому ожерелью, прикрывая его.

Позади раздался хриплый мужской голос:

– Эй, куколка! Куда ты так торопишься? Тебе вовсе не надо идти в Ковент-Гарден, чтобы подцепить клиента. Нас здесь трое мужиков.

С бьющимся сердцем Ребекка ускорила шаг. Неужели никто не придет ей на помощь? Неужели ночью по улицам ходят одни лишь бродяги? Ребекка прижалась к стене дома в надежде, что пьяницы не заметят ее.

Шаги приближались. Внезапно сильная мужская рука схватила ее за плечо… Детина был грузным, с лицом, заросшим густой щетиной, и от него омерзительно несло перегаром.

– А ты смазливенькая, – сказал он, заглядывая ей в декольте. – Каждый из нас заплатит тебе по гинее. Думаю, это приличная цена.

– Вы меня с кем-то спутали, – холодно сказала Ребекка, стараясь не выдать своего испуга. – Я не принадлежу к этому сорту женщин.

Мужчина, державший ее, заколебался, но его приятель громко расхохотался и шагнул вперед.

– Нечего строить из себя недотрогу, – сказал он. – Как говорил мой гувернер, если женщина одна ходит ночью по улицам, да еще одета как проститутка, значит, она шлюха и есть.

Воодушевленный таким замечанием, ее мучитель только сильнее вцепился ей в плечо и попытался ухватить за грудь. Его слюнявый рот впился в ее губы. Теряя сознание от отвращения, Ребекка отбивалась от его грязных лап, но силы были неравными. Не помня себя от страха, Ребекка ногтями вцепилась в его гнусную физиономию. Детина взвыл от боли и откинул голову.

– Ах ты, маленькая сучка! Сейчас я научу тебя хорошим манерам!

Он прижал ее одной рукой к стене, а второй разорвал ей лиф платья. Ребекка попыталась закричать, но он прижал ее к себе, так что ее лицо уткнулась в его плащ. Страх, какого она не испытывала ни разу в жизни, обуял Ребекку. Она, дочь известного художника, сейчас будет изнасилована этими ублюдками, и никто не сможет спасти ее.

Внезапно руки, державшие ее, разжались, отвратительная физиономия куда-то исчезла, и она смогла свободно вздохнуть. Ребекка прижалась к стене, глядя, как неуклюжее тело падает на землю. Из мрака ночи возникла знакомая фигура Кеннета.

– Убирайтесь подобру-поздорову, – приказал он бродягам, бросившимся на помощь своему собутыльнику.

Кеннет едва уловимым движением нанес удар в челюсть одному из бродяг, а второго свалил с ног ударом в пах. Первый, изрыгая проклятия, кинулся в атаку, но Кеннет ухитрился разбить негодяю нос. Бродяга закачался, вытирая рукавом кровь.

– Надо скорее уходить, пока они не вытащили нож или пистолет, – сказал он Ребекке.

– Спасибо, что спас меня, – сказала Ребекка, дрожа как осиновый лист, – но я все равно презираю тебя.

– Ясно. – Кеннет накинул на плечи Ребекки свой фрак и, взяв ее за руку, устремился вниз по улице. – Здесь за поворотом Оксфорд-стрит, где мы сможем нанять экипаж.

– Наверное, приятно сознавать, что на свете есть люди еще хуже тебя, – стуча зубами пролепетала Ребекка.

– Конечно, – невозмутимо ответил Кеннет. – Теперь ты на своей шкуре испытала, что такое быть жертвой.

Кеннет был в чем-то прав, но это еще больше разозлило Ребекку. Хотелось сбросить с себя его фрак, но ей было холодно. Она только плотнее закуталась в него, с наслаждением вдыхая запах, ставший ей родным. Все-таки она не могла полностью отказаться от него. Он, враг ее отца, глубоко проник к ней в душу и сделал ее беззащитной.

Высокую же цену ей придется заплатить за свою слабость.

Ни Ребекка, ни Кеннет не проронили ни слова, пока он искал карету и отдавал распоряжение, куда их везти. Его профиль был словно высечен из ледяной глыбы. В карете он сел подальше от нее.

«Спасибо Господу, что я нашел ее, прежде чем случилось непоправимое. Да, но если бы не я, с ней бы не случилось ничего подобного. Во всем виноват только я один».

Так думал Кеннет, глядя в окно кареты на пустынные улицы. Он знал, что рано или поздно это случится. Как глупо было надеяться, что его тайна никогда не раскроется. Ему всегда в жизни все давалось с трудом, и вот сейчас за какие-то считанные минуты он сам растоптал свое счастье.

Кеннет попытался припомнить, о чем они говорили с Боуденом, и пришел к заключению, что было сказано достаточно, чтобы навеки погубить себя в глазах Ребекки.

Карета подъехала к дому Ситона. Кеннет расплатился с кучером и поспешил по лестнице вслед за Ребеккой, которая что есть силы колотила в дверь.

– Сейчас же собирайте вещи и убирайтесь из нашего дома, – сквозь зубы процедила она. – Если вы не уберетесь отсюда в ближайшие четверть часа, я прикажу слугам вышвырнуть вас вон.

– Никто из прислуги не осмелится сделать это, – спокойно заметил Кеннет. – Кроме того, она подчиняется только моим приказам. Стоит ли нарушать заведенный порядок?

На какой-то момент Кеннету показалось, что Ребекка ударит его.

– Меня нанял ваш отец, и ему решать, когда меня уволить, – продолжал он. – Я признаю свою вину, и если он велит мне убираться, я уйду, но прежде мне надо поговорить с вами.

Не успела Ребекка ответить, как дверь отворилась и на пороге появился дворецкий.

– Отец дома, Минтон? – спросила Ребекка. Она преспокойно вошла в дом, как будто разорванное платье и накинутый на плечи мужской фрак были для нее обычным нарядом.

– Он еще не вернулся, мисс Ребекка.

Глаза дворецкого широко раскрылись от изумления, но вышколенный слуга не задал ни единого вопроса.

С прямой, как палка, спиной Ребекка стала подниматься по лестнице. Кеннет последовал за ней.

– Пройдемте к вам в мастерскую и там поговорим, – предложил он.

– Нет! – Ребекка сбросила фрак и швырнула его Кеннету.

Кеннет машинально поймал его. Стянув с левой руки перчатку, Ребекка сорвала с пальца кольцо и запустила им в Кеннета, которое он тоже поймал по чистой случайности.

– Выбор за вами: моя мастерская или ваша, но поговорить мы должны обязательно, – сказал он.

Зная его настойчивость, Ребекка направилась в свою мастерскую. Пока Кеннет разжигал огонь в камине, она зажгла лампы. Он не обдумывал заранее, что сказать, потому что отлично понимал, что придется говорить только правду.

Огонь в камине разгорелся, и Кеннет выпрямился. Ребекка куталась в шаль и была похожа на маленького рассерженного ребенка.

– Ничто не оправдает ваш поступок, – сказала она с презрением.

– Возможно, но я все же попытаюсь. Прошу поверить мне, что обстоятельства вынудили меня принять предложение лорда Боудена. У меня не было выбора: или я делаю это, или становлюсь полным банкротом. Мне самому была ненавистна мысль шпионить за вашим отцом, и с каждым днем становилось все труднее скрывать свой обман. Я ненавижу ложь.

– Именно поэтому вы и соблазнили меня. Все из-за того, что вы ненавидите ложь.

– Я соблазнил вас? – Лицо Кеннета выражало искреннее удивление. – Постарайтесь вспомнить, как это произошло.

Ребекка покраснела.

– Ну хорошо, это я соблазнила вас, но ни один порядочный человек не пошел бы на это, зная, с какой целью он пришел в чужой дом.

– Я повторял себе это изо дня в день, но ничего не мог поделать с собой, Ребекка.

– Как убедительно! Вы могли жить с вашей ложью неделями, но у вас не хватило сил противостоять чарам старой девы.

– Это Боуден говорил что-то о вашем возрасте, но для меня вы самая замечательная женщина на свете. И самая желанная.

Кеннету снова показалось, что Ребекка ударит его.

– Не пытайтесь мне льстить, – сказала она. – Вы прекрасно отдавали себе отчет в своих поступках. Почему бы не заполучить себе в жены богатую наследницу?

С Кеннета было достаточно. Он схватил Ребекку за плечи и впился в ее губы долгим поцелуем. Она неистово сопротивлялась, но вскоре страсть победила гнев и ее губы раскрылись в своей беззащитности.

Тело Ребекки обмякло, и Кеннету оставалось только отнести ее на диван и утолить свою страсть. Может, тогда между ними возникнет взаимопонимание?

Но это же безумие! Возможно, тело Ребекки и не станет сопротивляться, но в душе она его презирает, и если он сейчас возьмет ее силой, то она никогда не простит ему этой подлости.

Разжав объятия, Кеннет отпустил Ребекку.

– Вы все еще продолжаете думать, что рассудок может властвовать над телом? – спросил он.

Прижав ладонь ко рту, Ребекка расширенными от ужаса глазами смотрела на Кеннета.

– Ваша взяла, капитан, – сказала она. Подойдя к камину, Ребекка плотнее закуталась в шаль и опустилась в кресло.

– Что, черт возьми, вы здесь расследуете? Мой отец не преступник. У него достаточно денег, чтобы не красть их.

Итак, она ничего не поняла. Стараясь быть терпеливым, Кеннет повторил:

– Боуден считает, что ваш отец убил вашу мать.

Ребекка открыла рот от удивления.

– Это просто безумие. Боуден, наверное, выжил из ума, или вы на него наговариваете. Скорее всего и то, и другое.

– Боуденом завладела навязчивая идея, но он не сумасшедший.

Кеннет стал терпеливо объяснять, что составляет подоплеку их договора и что заставило его взяться за расследование.

– Вы не найдете никаких доказательств, потому что ничего подобного не было вообще, – сказала Ребекка, после того как он закончил. – Я даже представить себе не могу, чтобы мой отец совершил нечто подобное.

– Вы забыли о его вспышках ярости? Забыли, как он в минуты гнева крушит все вокруг себя?

Ребекка прикусила губу.

– Это ни о чем не говорит. Он ни разу в жизни не обидел ни одну женщину, а тем более мою мать.

– Вы твердо уверены в этом? – Кеннет опустился на так хорошо знакомый ему диван, жалея, что вообще начал этот разговор. – Я согласен, сэр Энтони не может быть хладнокровным убийцей, но он мог просто подтолкнуть вашу мать к гибели. Он мог сделать это неумышленно. Все говорят, что они оба обладали горячим нравом; оба были вспыльчивы, как огонь. Драка, взаимные обвинения, один неосторожный шаг… Разве такое не могло произойти?

– Нет! – закричала Ребекка, лицо которой исказилось от боли. – Такого не могло случиться. Да, они ссорились, но не поднимали руку друг на друга. Почему вы не можете допустить, что смерть моей матери – результат несчастного случая?

– Несчастный случай вполне вероятен, – согласился Кеннет, – одна