Book: Свидетелей не оставлять!



Свидетелей не оставлять!

Ричард С. Пратер

Свидетелей не оставлять

Глава 1

— Освободите меня от этого! — вопил я.

Психиаторша с хорошей фигурой, два врача и два крепких охранника — все проигнорировали вопль. Смирительная рубашка крепко стягивала мои руки. Поврежденное плечо болело, спина болела. Будь оно проклято, болело все!

Мое тело, длиной в шесть футов и два дюйма, было распростерто горизонтально на носилках, но два здоровенных охранника легко несли двести пять фунтов по коридору. Я чувствовал себя запутанным, как современное искусство, а пребывание в этой дурацкой психушке не облегчало положения.

Сознание только что вернулось ко мне, хотя как следует сосредоточиться все еще было трудно. С левой стороны носилок шли врачи — Вулф и Янсей.

— Какого черта, проклятые дураки? — крикнул я им. — Вы кто — медицинский персонал или здешние пациенты? Вы что, считаете меня сумасшедшим?

Они даже не посмотрели в мою сторону. Наверное, не стоило задавать этот вопрос. Светлые волосы длиной всего лишь в дюйм, торчащие вверх, будто облизанные коровой, странно изогнутые белесые брови и слегка свернутый на сторону нос, разумеется, не прибавляли очарования моей внешности, но в то же время и не говорили о том, что серое вещество мозга стронулось с места.

Повернув голову, я взглянул направо. Тут в белом накрахмаленном медицинском облачении шла хорошенькая маленькая психиаторша, прелестную фигурку которой не могло скрыть даже такое одеяние. Мои глаза неприлично сосредоточились на ней.

Между тем носилки повернули влево, зажегся яркий свет, меня внесли в палату и бесцеремонно сбросили, орущего как дьявол, на узкую койку.

Доктор Вулф посмотрел на своего нового больного сверху вниз. В стеклах его очков без оправы, водруженных на нос в форме картошки, отражался свет лампы, делая его похожим на сову с серебряными глазами.

— Он снова впадает в буйство, — заключил этот врач. Затем вышел, но быстро вернулся, держа в руках длинный шприц.

Игла вошла в мою шею, словно ужалила.

Спустя несколько секунд свет погас, все покинули комнату. Дверь захлопнулась, я остался один в темноте.

Все эти типы считали меня ненормальным. «Либо это действительно так, либо психушку захватили сумасшедшие», — со вздохом подумал я. Лекарство начало действовать почти мгновенно. Я боролся со сном как мог и все-таки вынужден был позволить векам сомкнуться.

Не знаю, сколько прошло времени. Открыть глаза меня заставил какой-то неясный шум. Кто-то вошел в палату и прикрыл за собою дверь. Затем возник тонкий луч света от маленького фонарика. Сверкая, он отразился от большого бриллиантового кольца на пальце другой руки вошедшего и от чего-то еще, что она сжимала, — какого-то длинного, остро отточенного лезвия, то ли ножа, то ли скальпеля.

— Эй! — произнес я хрипло, удивившись собственному глухому голосу.

В ответ прозвучало ругательство, в лицо мне ударил луч. В его свете я увидел, как лезвие взметнулось вверх, и внезапно совершенно проснулся. Пронзила мысль: «Этот идиот собирается меня зарезать!»

Дальше были только звуки и движения. Крики, которые я издавал до сих пор, не шли ни в какое сравнение с моими новыми воплями. Резким рывком я сдвинулся в сторону. Руки и ноги связывала смирительная рубашка. И все же мне удалось зацепиться каблуками за край кровати, покатиться. Лезвие полоснуло по моей спине. Я напряг мускулы и почувствовал, как соскользнул с койки, затем упал на пол. Тут же перекатился на спину и подтянул ноги, чтобы лягнуть стоящую передо мной фигуру, но фонарик, мигнув, погас, а фигура проскочила мимо. Послышался скрип, будто бы открылось окно.

В коридоре раздались торопливые шаги. Дверь снова открылась, вспыхнул свет. В дверях, испуганно моргая, стояла незнакомая медицинская сестра. Затем снова послышался топот, и в палату вошли один из охранников, маленькая психиаторша и другой врач. Чьи-то руки подняли меня снова на кровать. Потом появился доктор Янсей, а за ним доктор Вулф и еще один человек. Все они что-то бормотали, а я, обращаясь к ним, говорил намного громче их:

— У вас здесь бегает сумасшедший! Он пытался меня зарезать. Снимите с меня эту проклятую рубашку!

Доктор Янсей произнес мягко, утешающим тоном:

— Среди наших пациентов нет убийц!

— Это вы так думаете! — Мысли мои путались, мускулы были свинцовыми от лекарства. — А я вам говорю, кто-то пытался меня убить! Он вылез в окно.

Психиаторша положила мне на лоб прохладную руку.

— Не возбуждайтесь, вам это, очевидно, приснилось.

— Черта с два приснилось!

Они отошли от кровати, свет снова погас, дверь закрылась, и я опять остался один, ощущая под собой влагу от крови, которая текла из пореза на спине.

Я чувствовал, как от злости у меня пульсируют виски, но понимал, что могу орать сколько угодно, — больше никто не придет. Слишком много невероятного произошло сегодняшним вечером. Возможно, меня пытался убить вовсе не маньяк. Может быть, из-за дела, которым я стал заниматься, может быть, из-за чего-то из прошлого, а может быть, кто-то вполне нормальный, но сильно напуганный хотел видеть меня мертвым.

Мысленно я вернулся к утренним часам, когда все это началось. Глаза мои закрывались, приходилось заставлять их вновь открываться и оставаться широко открытыми в темноте.

Глава 2

Это был один из редких, совершенно чистых от смога дней, когда Лос-Анджелес можно видеть в самом Лос-Анджелесе. Чаще бывает так, что разглядеть городскую ратушу можно, только находясь внутри ее. Но на сей раз выдалось именно такое утро, когда выскакиваешь из постели просто переполненным кислородом.

Я пропрыгал через всю мою трехкомнатную квартиру в «Спартан-Апартмент-отеле» в Голливуде до ванной комнаты. И чувствовал себя так хорошо, что даже не имел ничего против, когда неожиданно зазвонил телефон и пришлось разговаривать с клиентом, хотя был ранний час воскресного дня. Мой офис в деловой части Лос-Анджелеса был заперт, и предполагалось, что я должен отдыхать и набираться сил для понедельника.

Звонившая женщина назвалась миссис Гиффорд. У нее пропала дочь, она очень обеспокоилась и спрашивала, не попытаюсь ли я ее найти. Конечно. Сегодня я был готов на что угодно. Поэтому охотно отправился в восточную часть Лос-Анджелеса. Однако веселье мое несколько поубавилось, когда я приехал по названному адресу и припарковал машину.

Это была запущенная, какая-то ненадежная часть города. Из дома неслись звуки включенного телевизора: «Желудок прихватило? Попробуйте „Гатболм“!» И все же я позвонил в дверь.

Кто-то крикнул, приглашая меня войти. Все шторы в комнате оказались задернутыми, свет не горел, но, рассчитав направление и расстояние от мерцающего телеэкрана, я все-таки нашел миссис Гиффорд. Она валялась на кушетке, как мешок. Жирная, вылезающая из выцветшего домашнего халата, в заношенных шлепанцах на босых ногах. Лицо ее напоминало нечто изготовленное из густого теста. Пекарь ткнул в него два пальца и таким образом изобразил глаза, слегка защипнул кусочек, чтобы соорудить подобие носа, и шлепнул ребром ладони, проделав щель вместо рта. Под всем этим, ближе к толстой шее, свисало несколько подбородков.

Несмотря на то что половину своего внимания хозяйка дома уделяла телевизору, мне удалось узнать, что она развелась с мужем, когда Фелисити, их единственному ребенку, было около года, и получила опеку над дочерью, которой в настоящее время уже шестнадцать. Несколько минут миссис Гиффорд объясняла, как ей повезло, что удалось забрать маленькую дочку от «скопления дьяволов», которым, как она утверждала, был ее муж — большой потаскун. Он путался с разными женщинами. Намекнула даже, что поймала его за этим занятием. А пока миссис Гиффорд громко излагала свои переживания, я начал удивляться — зачем, собственно говоря, здесь нахожусь? Наконец она ввела меня в курс дела.

В пятницу вечером, около девяти тридцати, кто-то позвонил Фелисити по телефону. Она ответила, коротко поговорила и нацарапала что-то на листке блокнота. Затем повесила трубку и тихо посидела некоторое время, рисуя что-то на столе. Потом пожелала матери спокойной ночи, ушла в свою комнату и предположительно легла спать. Однако утром оказалось, что девушка исчезла. На ее постели явно никто не лежал. И с тех пор миссис Гиффорд не видела дочь, ничего о ней не слышала.

— Полиция уже знает об этом? — поинтересовался я.

— Да. Я разговаривала с людьми из отдела, который занимается розыском пропавших. Но у них так много подобных случаев и так много в связи с этим дел, что я решила позвонить вам.

— Ясно.

Значит, отдел розыска пропавших выполнит большую часть работы, которую предстояло выполнить мне. Вся эта история выглядела как дюжина подобных, с которыми мне приходилось сталкиваться прежде. Девчонкам просто надоело сидеть дома, или они убегали по одной из многочисленных причин. Некоторые действительно пропадали. Но чаще всего их находили через пару дней, если только беглянки сами не возвращались домой раньше, не повзрослев, но набравшись кое-какого опыта.

— До этого случая Фелисити когда-нибудь убегала? — задал я следующий вопрос.

— О нет! Она и сейчас не убежала, я уверена. Фелисити никогда бы не убежала. По-видимому, случилось что-то ужасное! Я хочу сказать, что она ушла определенно против своей воли. Ее с трудом можно было заставить выйти из комнаты. — Миссис Гиффорд покачала головой и повторила: — Произошло что-то ужасное!

— Вы знаете, кто звонил ей в тот вечер?

— Нет. Полагаю, одна из подруг. Не могу себе представить, что это был кто-то другой. Вы думаете, звонок как-то связан с тем, что произошло?

— Не знаю.

В отличие от миссис Гиффорд я вполне мог себе представить, что девушка сбежала с капитаном футбольной команды, но не хотел отягощать ее подобного рода предположениями.

— Если вы назовете имена ее подруг, я проверю их, только лучше перечислите мальчиков, которые могли позвонить.

— Это не мог быть мальчик, мистер Скотт.

— Поскольку дело происходило в пятницу вечером, может, какой-нибудь парнишка назначил ей свидание?

Миссис Гиффорд воздела глаза к потолку и тихо рассмеялась.

— О боже! — произнесла она тоном, каким говорят с идиотами. — Неужели вы могли подумать, что моя девочка встречается с мальчишками? Она же просто ребенок!

Я ухмыльнулся:

— Простите. Мне показалось, вы сказали, что ей шестнадцать.

Тесто, из которого было сделано лицо миссис Гиффорд, застыло и стало твердым. Она заговорила спокойным, бесстрастным голосом, но с уверенностью человека, убежденного в своей правоте:

— Фелисити шестнадцать лет, мистер Скотт. Ребенок этого возраста, возможно, не знает, как защититься от мужчин. Но я, как мать, не выполнила бы своего долга, если бы не смогла уберечь ее от зла, которое ей могли бы причинить. — И, глядя на меня несколько сердито, с хмурым выражением на тяжелом лице, повторила: — Она — ребенок!

Я вспомнил, как миссис Гиффорд рассказывала о бывшем муже. Ее негодование заставляло меня тогда усомниться, действительно ли она так его ненавидела, как это изображала, или просто у нее этим утром дурное настроение. Во всяком случае, ей была нанесена обида, и она хотела, чтобы ее дочери подобное не грозило. Черт побери, неужели считает, что может оградить ее от этого?

Тут я впервые подумал о Фелисити не только как об участнице очередного дела. Мне стало интересно узнать, какая она, где находится и все ли с ней в порядке.

— Ну конечно, — согласился я на всякий случай с ее матерью. — Вы упомянули, что Фелисити написала что-то в блокноте возле телефона. Можно на это взглянуть?

Миссис Гиффорд повернула голову в сторону маленького столика, на котором не было ничего, кроме телефона, и нахмурилась еще больше.

— Не помню точно, но, возможно, она взяла это с собой в спальню. — Помолчала некоторое время, потом вздохнула. — Пожалуй, лучше пойду взгляну. — И с большим усилием поднялась с кушетки.

Я последовал за женщиной через узкий холл в маленькую комнатку, которая, по ее словам, принадлежала дочери. Пока она искала блокнот, я огляделся. Все вокруг было приглажено, как редкие волосы лысеющего человека. Пока я не понял, как уютно и аккуратно в этой комнатке, совершенно не осознал, какой беспорядок и неубранность царили в остальном доме. Однако это сравнение только подготовило меня к шоку от неожиданно увиденного.

На туалетном столике из некрашеных сосновых досок лежало несколько расчесок, щеток, пара ножниц и стоял в картонной рамке рисованный от руки портрет. На нем была изображена девушка с лицом в форме сердечка, густыми темно-коричневыми бровями, изогнутыми над большими, широко расставленными глазами. Губы ее были слегка тронуты улыбкой. Это был портрет привлекательной молодой девушки на пороге превращения ее в прекрасную женщину. Вероятно, из-за того впечатления, которое произвела на меня миссис Гиффорд, я не подумал сразу, что на портрете изображена ее дочь.

Однако это была именно Фелисити, как пояснила миссис Гиффорд, когда я бестактно задал вопрос: «Кто это?» Тогда, взяв портрет в руки, я начал его рассматривать. Большие темные глаза с длинными ресницами, по-мальчишески коротко подстриженные волосы и чуть кривоватые передние зубы, которые, однако, вовсе не портили милой улыбки.

Миссис Гиффорд закрыла за моей спиной какой-то ящик.

— Вот этот блокнот. На нем ничего нет.

Я обернулся, она передала его мне. Верхняя часть первого листа была чистой, но, если держать блокнот так, чтобы свет падал на его поверхность под острым углом, можно было различить отпечаток трех слов, под которыми бумага была испещрена черточками, завитушками и кружками.

— Посмотрите, — показал я матери. — Похоже, она написала «Диксон», а потом «Бэрч и Айви». Затем оторвала листок. Вам это что-нибудь говорит?

Женщина качнула головой, при этом все ее подбородки затряслись.

— О, Бэрч и Айви?! Это перекресток недалеко отсюда. Один квартал вверх, — она показала рукой, — и один вниз.

По моей просьбе миссис Гиффорд просмотрела вещи, принадлежащие Фелисити. Девушка явно ничего с собой не взяла, кроме кошелька. Ушла в том, во что была одета в пятницу вечером, — белая блузка, серый свитер, юбка, черные туфли на низком каблуке.

— Вам нужно здесь еще что-нибудь? — спросила миссис Гиффорд.

— Если не возражаете, я хотел бы еще посмотреть…

— Пожалуйста, мистер Скотт! — кивнула она и вышла.

Я пробыл в комнате девушки, обыскивая ее, еще несколько минут. Было немного неловко просматривать интимные вещи, принадлежавшие Фелисити, — книги, безделушки, сувениры. Но мне хотелось узнать о ней и о ее образе жизни как можно больше, Лос-Анджелес — большой город, маленькая девочка вполне может в нем затеряться.

То немногое, что я выяснил о самой миссис Гиффорд, подсказало до некоторой степени, какой могла быть ее дочь. Уютная, чистая комнатка добавила еще немного. Одежда Фелисити оказалась однообразной, в основном темно-синего или серого цвета. Одна пара коричневых туфель на низком каблуке и коричневое легкое пальто. Единственные цветные пятна, которые попались мне на глаза, были две ленты для волос — желтая и красная. Я нашел четыре школьных учебника, Библию, довольно потертую книгу с текстами гимнов и шесть киножурналов. Случайно обнаружил почти полный пузырек яркого лака для ногтей, находящийся в странном месте — в нижнем ящике комода, под носовыми платками. Перебрал фотографии, среди которых были снимки самой Фелисити, ее вместе с подругами и просто портреты других девушек. Закончив осмотр, вернулся в гостиную.

Усевшись рядом с миссис Гиффорд, которая уже опять устроилась перед телевизором, предположил:

— А могла Фелисити остаться ночевать у какой-нибудь из своих подруг?

— Нет. Она бы этого не сделала.

— Были ли какие-нибудь признаки, указывающие на то, что она собиралась поступить так? Могла она думать о побеге? О поездке к друзьям за город или что-нибудь в этом роде?

— Но зачем ей было убегать?

В течение нескольких секунд мне казалось, что я могу дать этой женщине прямой ответ на ее вопрос, но сдержался и вместо этого продолжил расспрашивать:

— Она выглядела вполне счастливой, нормальной, здоровой?

Миссис Гиффорд подумала.

— Последнее время казалась несколько нервной, пугливой. И чувствовала себя большей частью не совсем хорошо. Ее немного беспокоил желудок.

Она странно произнесла последнее слово, как «жлудок».

— И сколько времени это продолжалось?

— О, кажется, два или три месяца. Трудно сказать точно. Я сама себя так плохо чувствовала!

— Так. Она показывалась врачу?

— Нет, с ней не было ничего серьезного, просто возрастные явления.

— Понятно.

Я достал сигарету, хотел закурить, но передумал. В доме не было видно пепельниц, я готов был поспорить, что миссис Гиффорд не курит. Покрутив сигарету в пальцах, наконец выпалил:



— У меня мелькнула мысль, а не могла ли Фелисити быть беременной? — Последнее слово мне далось с трудом.

— Какие ужасные вещи вы говорите! — ахнула миссис Гиффорд. Глаза ее расширились, а рот стал маленьким. Сквозь почти сжатые губы она добавила: — Это просто невозможно! Фелисити не имеет об этих вещах ни малейшего понятия. Я хочу сказать… о сексе! Невозможно даже предположить…

— Простите, я не хотел вас обидеть, но должен задать все вопросы, ведь ваши ответы могут как-то помочь. Нездоровье Фелисити и ее…

— Ну, довольно! Она совсем не такая девушка. Я достаточно хорошо за ней следила.

— Не сомневаюсь, миссис Гиффорд. Простите, что упомянул об этом. В моей работе привыкаешь к разного рода неожиданностям, вот подумал, может быть…

— Фелисити хорошая девушка, мистер Скотт. Она ведь траммелитка.

— Она что?

— Траммелитка. Ходит слушать проповеди мистера Траммела почти каждый вечер.

Последняя фраза прозвучала как сигнал тревоги. Как дребезжащий звонок. Звук его мне очень не понравился. Траммелиты — члены секты, основанной на болтовне известного Артура Траммела.

Я знал немало о Траммеле, даже встречался с ним и считал, что если он будет продолжать действовать в том же направлении, то со временем смутит столько же голов, сколько и официальная религия. Начать с того, что большинство его последователей были весьма эксцентричными людьми. Послушав некоторое время его проповеди, они обычно становились такими же извращенцами, как он сам. Если Фелисити была связана с этой компанией, я хотел узнать об этом все.

— Ваша дочь проводила много времени на собраниях траммелитов?

— О да! Даже пела в хоре, который есть у мистера Траммела. В хоровую группу входит всего двадцать человек, Фелисити — одна из них. Они поют прекрасно.

— Вы слышали их сами на собраниях?

— Много раз. Я ходила туда только для того, чтобы послушать хор. Мистер Траммел чудесный человек, не правда ли?

«Чудесный человек, — подумал я, — который прикинется кем угодно, чтобы при первой же возможности воспользоваться своим шансом».

— Полагаю, кое-кто из траммелитов сможет нам помочь. Возможно, кто-нибудь из них знает, где может находиться Фелисити, поскольку она проводила так много времени на собраниях…

Я просто нащупывал почву, чтобы получить побольше информации.

Миссис Гиффорд кивнула:

— Я об этом не подумала, но, знаете, это действительно так. Если кому-то известно что-либо, то это им. Почти все ее друзья, люди, с которыми она знакома, — траммелиты. Это самые лучшие люди. И мистер Траммел… — Она замолчала.

— Да? — попытался я изобразить приятную улыбку. — Что мистер Траммел?

Она прикусила губу, затем понизила голос:

— Он знает такое, чего не знают обычные люди…

— Неужели?

Миссис Гиффорд не ответила. Я подождал с минуту, но больше она не произнесла ничего. Мне это несколько не понравилось. Похоже, если я начну разговаривать с людьми, которых знала Фелисити, пытаясь ее обнаружить, придется иметь дело с одними траммелитами. Это может осложнить задачу, сделать ее труднее, чем она могла бы быть. Столкнувшись с компанией странных последователей Траммела, можно ожидать чего угодно. Возможно, даже на самого их лидера обрушится неожиданный удар.

Я закурил. К черту некурящую миссис Гиффорд! Мне стало не по себе от одной мысли, куда меня могут привести поиски.

В Лос-Анджелесе и его округе на каждую квадратную милю рехнувшихся больше, чем в любом другом месте. Действуют сотни различных сект — от Всемирной партии безопасности во главе с Джоном и его дьявольски хитрым девизом «Каждый человек представляет собою нечто» и до зумитов, возглавляемых Зумом, и всяких прочих.

Но секта Артура Траммела — самая большая, самая известная и наиболее процветающая. Траммел появился у нас всего лишь немногим больше двух лет назад, однако число его последователей за это время выросло до многих десятков человек. Это объяснялось тем, что он сумел собрать вокруг себя полдюжины довольно сильных личностей, которые именовались «наставниками» и помогали ему вести дело, но главным образом тем, что сам руководитель был удивительно сладкоголосым, хитрым и ловким человеком.

Я ненавидел Артура Траммела. Ненавидел его уродливое лицо, извращенный ум, практически все, за и против чего он выступал, ненавидел даже то, что имело к нему близкое отношение. Это был самоуверенный, самодовольный тип, способный придумать больше грехов, подлежащих искоренению, чем любой другой, с самым испорченным воображением. Такие люди мне уже были хорошо знакомы. Унылые существа, готовые заставить вас поступать так, как они считают правильным, даже если это вас убьет. Так что я знал о Траммеле достаточно для того, чтобы его возненавидеть еще до того, как пришлось с ним встретиться. Однако встреча с ним дала еще один повод.

Несколько месяцев назад он явился в мой офис и попытался меня нанять. Хотел, чтобы я разыскал его библиотеку порнографической литературы, которую он собирал вместе с «наставниками» и которая была похищена. Траммел сказал, что эта библиотека создавалась с единственной целью — «служить стандартом, с которым можно было бы сравнивать современную грязь в книжных магазинах и на их витринах». Вот почему, объяснил он, им хотелось бы вернуть это собрание. Исчез «стандарт». Кроме того, существует опасность, что книги попадут «не в те руки».

Я хохотал, пока, черт побери, чуть не сполз с кресла, а затем сказал Траммелу, что не стану искать его библиотеку и не брошу ему самому спасательный круг, если даже он будет тонуть в канализации. Более того, выразил надежду, что он свалится со ступенек, когда будет уходить из моего офиса. С тех пор его не видел и, честно говоря, не имел такого желания.

Однако, обращаясь к миссис Гиффорд, заметил:

— Возможно, я захочу поговорить и с самим мистером Траммелом. Не приходит ли вам в голову еще что-нибудь, что может мне помочь?

На конце сигареты вырос длинный столбик пепла, я стряхнул его в карман пальто.

Миссис Гиффорд дала мне несколько фотографий Фелисити, адрес ее школы и фамилии учителей, составила список подруг дочери.

Это был длинный перечень. Все ее друзья были девочками, но их было очень много.

Чуть не позабыв это сделать, я сообщил миссис Гиффорд, сколько стоит мой рабочий день, а она едва не свалилась с кушетки. Нет смысла рассказывать, какая сцена за этим последовала. У меня создалось впечатление, что эта расплывшаяся кошелка рассчитывала нанять меня за пять центов в день или предполагала, будто за все заплатит правительство из налогов.

Одну фразу она выкрикнула несколько раз:

— У меня нет ничего, кроме алиментов!

После этого мы договорились об оплате. Миссис Гиффорд заявила, что даст мне «самое большее сто долларов». Я сказал, что это превосходно, откланялся и ушел.

Мой черный «кадиллак» с откидным верхом стоял и поблескивал у обочины. Он мягко заурчал, и я отъехал. Небо было все еще голубым, воздух оставался свежим и чистым, а мне предстоял еще один паршивый день.

Глава 3

Через час я был в моем офисе в деловой части Лос-Анджелеса и уже наметил основную линию действий. Затем связался с отделом поисков пропавших, проверил больницы, автобусные и железнодорожные станции, сделал массу телефонных звонков, переговорил с большинством людей, список которых составила миссис Гиффорд. Мне удалось узнать несколько больше о Фелисити, однако я не получил даже намека на то, что могло с ней произойти, где она могла находиться и почему пропала.

Пришлось подключить к работе еще несколько ребят. Это была блестящая идея, которая должна была обойтись как раз в ту сотню баксов, которую мне обещали. Конечно, это было неразумно не только потому, что бизнесом так не занимаются, но и потому, что я никогда даже не встречал Фелисити. Тем не менее я искренне беспокоился об этой девочке.

Может быть, это было вызвано тем, как она отличалась от матери, может быть, тем, что я представлял себе Фелисити совсем иной, до того как увидел ее портрет. А скорее всего — тем, как о ней говорили люди. Все, с кем я побеседовал по телефону, ей явно симпатизировали. Никто не сказал о девушке ни одного дурного слова, большинство тотчас же выразило озабоченность ее исчезновением и беспокойство, что с ней могло что-то случиться.

Некоторые замечания буквально оживили образ Фелисити. Теперь я мог почти представить ее быструю походку, мягкий, спокойный голос. Я узнал, что у нее всегда исключительно опрятный вид, очень ровный характер, что она улыбчива, грызет ногти, почти каждый вечер поет в хоровой группе траммелитов, а по словам учителя, еще и умная ученица. В общем, у меня создалось о ней впечатление как о милой, тихой маленькой девочке, немного застенчивой и довольно скрытной. Я мог представить себе все, за исключением ее деятельности в группе Траммела, которая, по-видимому, ее интересовала, и не переставал думать о том, какой же она должна быть симпатичной, если так много людей, без единого исключения, говорят о ней хорошо.

В списке оставалось еще несколько человек, которым я не успел дозвониться. С некоторыми из друзей Фелисити мне хотелось встретиться лично. Я запер офис и отправился в путь. К сожалению, следующий час дал мне больше сведений о траммелитах и их лидере, чем о пропавшей девушке.

Каких только невообразимых представителей человечества не приходилось мне наблюдать в различных сектах Лос-Анджелеса! Некоторые даже выглядели вполне нормальными, хотя элемент некоторого умственного расстройства все же присутствовал. Иначе они вряд ли стали бы сектантами. Практически ни одна группа не была похожа на другую, но их объединяло нечто общее: все секты боролись против греха и ни одна из них не могла дать греху четкого определения. Конечно, у каждой были свои определенные понятия, естественно находящиеся в противоречии с понятиями, принятыми другими сектами. Члены большинства сект могли по пятницам бить своих жен, по субботам заниматься любовью с различными пташками, но в воскресенье все как один должны были быть в полном порядке и петь: «Отверзи врата и впусти меня!»

Траммелиты не были исключением. Я догадался об этом по тону, которым они со мной разговаривали по телефону. Некоторые мои собеседники были очень приятными, другие — забавными, но прежде всего все они были траммелитами и всячески это подчеркивали.

Мэри Левис оказалась одной из наиболее умеренных представительниц этой секты.

Это была высокая, стройная девушка примерно тех же лет, что и Фелисити, с черными, туго стянутыми на затылке волосами и тонкими ненакрашенными губами. Я сидел в гостиной с ней и ее матерью, которая меня пристально рассматривала.

Мэри говорила:

— Я просто не понимаю. Удивляюсь, почему она мне вчера не позвонила. Ей-богу, я надеюсь, что ничего плохого с ней не случилось!

— Не обещала, что зайдет к вам?

— Нет, просто я считала, что мы встретимся на собрании. Мы с ней вместе поем в хоровой группе. Когда Фелисити вчера не пришла, я подумала — а почему она мне не позвонила? Может быть, заболела?

— А вы не звонили ей в пятницу вечером?

Мэри покачала головой.

— Кто-то позвонил Фелисити, и она возле телефона написала на блокноте «Бэрч и Айви». Это перекресток возле ее дома. Кроме того, имя — Диксон. Вам не приходит в голову, что это могло бы означать?

Мэри снова покачала головой. Глаза ее казались встревоженными.

— Как Фелисити вела себя в последнее время? Вам она казалась такой же, как всегда?

— Совершенно такой же. Но она не сказала бы ничего, даже если бы умирала. Фелисити такая. Но я не замечала… — Девушка как бы запнулась на мгновение, потом продолжила: — Я видела, как она отправилась в «Комнату исцеления». Это было в первый день той недели. Совсем уже забыла об этом. Мы шли после собрания домой, и вдруг Фелисити сказала, что не может идти. Я видела, как она пошла туда, ей-богу!

— Какая комната? «Комната исцеления»? Что это такое?

— Простите, я все время забываю, что вы не траммелит, мистер Скотт. — Мэри улыбнулась, словно мне посочувствовав. — Всемогущий принимает там любого из нас, кому требуется помощь или совет. Мы всегда можем к нему обратиться. Он не считает никакую проблему незначительной. Такой прекрасный человек! Мудрый…

Ее голос, когда она заговорила о «Всемогущем», стал более приглушенным. Мэри стала произносить слова с благоговением, почти как миссионер, читающий Библию счастливому в своей наготе язычнику. При первой же возможности я ее прервал:

— Насколько понимаю, Всемогущий — это Траммел?

— Конечно, мистер Траммел.

Мне уже было известно, что Траммел проводил ночные исповеди, но я впервые узнал о какой-то «Комнате исцеления» и впервые услышал, что его называют Всемогущим. Другие траммелиты величали этого проходимца Мастером. Он, судя по всему, руководил своей паствой твердой рукой.

— Какого же рода совет или помощь могли потребоваться Фелисити от Всемогущего? — поинтересовался я у Мэри.

— Не знаю. Она мне ничего не говорила.

Я поднялся, поблагодарил их и вышел. Миссис Левис сказала мне вдогонку:

— До свидания.

Это были единственные ее слова после приветствия, но она очень пристально следила за мной все время, пока я разговаривал с ее дочерью.

Сделав еще несколько визитов, я наконец позвонил в дверь Беты Грин. Она меня поразила. Дело в том, что я уже привык к тому, как должна выглядеть и быть одетой траммелитка. До сих пор все они были внешне бесцветными, несколько угрюмыми и печальными. Можно было подумать, что их «Мастер» только что протянул ноги.

К моему удивлению, Бета Грин выглядела прекрасно. На ней был оранжевый свитер, что у траммелитов, безусловно, считалось грехом, коричневые слаксы, и, кроме того, она стояла босиком. На вид ей можно было дать лет семнадцать — восемнадцать, да и личиком оказалась недурна собой.

Когда я представился и сказал, что хотел бы поговорить о Фелисити, Бета улыбнулась и спросила:

— Ну, как она? Я не видела ее уже пару недель. Право, мне очень стыдно.

Мы прошли на веранду, где Бета уселась на деревянный стул, указав мне на другой.

— Надеялся, что хоть вы ее видели, — сказал я. — Фелисити ушла из дому позавчера вечером и не вернулась.

На лице девушки отразился испуг.

— Вы это серьезно?

Я кивнул, а Бета встревоженно произнесла:

— О, надеюсь, с ней не стряслось ничего плохого!

— К сожалению, никто не имеет представления о том, где она и что могло с ней случиться. Вот пытаюсь это установить. Надеялся, вы сможете мне помочь…

— Как странно! Я очень хотела бы вам помочь, право, это так.

Постепенно наш разговор перешел на траммелизм, и я как бы между прочим произнес:

— Вроде бы Всемогущий имеет какую-то «Комнату исцеления», где…

Девушка рассмеялась:

— Вы хотите сказать — Траммел?

— Да.

Ее реакция действительно была неожиданной. Даже я успел усвоить привычку называть их босса Всемогущим. Если перед его именем опускал слово «мистер», лица траммелитов преображались. Теперь, стараясь проявить осторожность, пояснил:

— Все называют его либо Мастером, либо так, поэтому…

— О, все это чушь!

— Чушь? Разве вы не траммелитка, мисс Грин?

— Была ею, но потом перестала посещать эти собрания. Надоело.

— О!

Я думал, она продолжит тему, и надеялся выудить из нее побольше по этому вопросу, но Бета умолкла.

— Вы ведь знаете Фелисити достаточно хорошо, не правда ли?

— Ага. Мы дружили долгие годы, но последние месяцы я редко с ней виделась, главным образом из-за того, что перестала посещать собрания.

— Вы не догадываетесь, по какой причине она могла убежать из дома?

— Гм… Право, не думаю, что она убежала, — произнесла тихо девушка. — Это просто на нее не похоже, что бы с ней ни случилось.

— Что вы хотите сказать?

— Нужно знать Фелисити. Это расстроило бы ее мать, а она не смогла бы никого огорчить, даже за миллион долларов.

— Все же странно. Похоже, ушла из своей комнаты сама…

— Мне просто трудно в это поверить.

— Ах да, вспомнил!

Я рассказал о таинственном вечернем телефонном звонке, и Бета сообщила, что не звонила подруге. Тогда добавил:

— Она записала чье-то имя — Диксон…

Мы оба сидели на деревянных стульях, одна рука девушки лежала на краю сиденья. Бета перебирала пальцами и смотрела в сторону улицы. Я видел ее профиль. Внезапно она конвульсивно сжала край стула так, что у нее побелели косточки пальцев. Но не повернула голову и не произнесла ни слова.

— Вам что-то говорит это имя?

— Ничего! А разве оно должно мне что-то говорить?

Она овладела собой и своим голосом, но рука по-прежнему крепко сжимала деревянное сиденье.

— Посмотрите на меня!

Бета повернулась ко мне. Казалось, девушка немного побледнела, но в остальном выглядела нормально, так же как и раньше.



— Вас это имя слегка неприятно поразило, не так ли? — настаивал я.

— Что вы хотите сказать? — Она улыбнулась, и рука ее ослабла.

— Когда я произнес имя Диксон, мне показалось, вы напряглись.

— Глупости! — Бета рассмеялась. — Я не знаю, что вы имеете в виду.

Такова была позиция моей собеседницы, и она ее придерживалась на протяжении всего дальнейшего разговора. Может быть, я ошибался, но не думаю.

Настала пора уходить, я поднялся:

— Спасибо. Если вы вспомните что-нибудь, что сможет нам помочь, позвоните мне, хорошо? Мой телефон есть в справочнике.

— Хорошо. Я сделаю это. Честное слово, сделаю, — пообещала девушка.

* * *

Широко посещаемое место, где жил и истреблял грехи Траммел, находилось в нескольких милях к северу от Лос-Анджелеса, почти возле городка Роли. Я направился туда, впервые стремясь к встрече с этим проходимцем. Теперь я переговорил со всеми, кто значился в моем списке. Рутинная работа окончена. С этого момента мои поиски Фелисити должны свестись к беготне или ожиданию, что одна из намеченных линий начнет как-то самостоятельно развиваться, если, конечно, Траммел не подскажет какое-то иное направление.

Надежда, что он может это сделать, меня не покидала. Все утро я беседовал исключительно с его последователями. Хотя и был в разговорах крайне осторожен, говоря о нем, старался выглядеть нейтральным, все-таки мое презрение к нему, по-видимому, проскальзывало, — я это понял, уловив несколько довольно злых взглядов моих собеседников. Но теперь знал наверняка, что Артур Траммел в глазах своей паствы — божество в трех ипостасях. Он был отцом траммелитов, их другом и доверенным лицом, своего рода «Стеной Плача», этаким сочетанием исповедника и любителя-психоаналитика. И все были единодушны: если кто-то и способен мне помочь, то только Всемогущий. Это было похоже на правду. Мэри Левис сообщила, что Фелисити ходила к нему исповедоваться. Следовательно, если девочка попала в какую-то беду, была встревожена и расстроена, то вполне могла признаться в этом Траммелу и попросить его о помощи, как это делали многие другие. Вряд ли она обратилась бы за этим к своей матери.

Я подъехал к месту обитания Траммела около полудня. Обычно его нелегко было найти, поскольку «Всемогущий» часто где-то выступал с речами, проводил собрания в различных комитетах, подготавливал резолюции и так далее. Но каждое воскресенье именно здесь он встречался с другими «наставниками», и они вместе проводили не один час в поисках способа спасти мир от пламени ада.

Я припарковал «кадиллак» рядом с тремя другими «кадиллаками» на большой площадке, где также стояли «паккард» и «бьюик». Мне пришла в голову мысль, что если встреча с одним Траммелом обещает мало приятного, то присутствие при этом семи «наставников» может оказаться просто небезопасным.

Ранее из всей этой группы я встречался только со «Всемогущим», но имена и лица остальных знал, поскольку их фотографии, так же как и их выступления, часто появлялись на страницах местной печати. Их проповеди давали достаточно ясно понять, что, по мнению всех семерых, различие между мужчинами и женщинами представляет собой огромную тайну. Их нынешняя кампания (а они всегда проводили какую-нибудь кампанию!) была расписана в газетах и направлена, как обычно, против того, что они называли развратом. Для меня это служило только лишним доказательством, что «наставники» хотели возврата к прежним временам, когда женщины открывали все, но не смели проявлять своих инстинктов. Словом, они выступали с неистовым протестом против равенства.

По идее, «наставники» должны были встречаться в шатре, но, поскольку это был мой первый визит в траммелитский центр, прежде чем выбраться из «кадиллака», я огляделся. Место было очень приятным. Его окружали деревья, растущие на невысоких холмах. Шатер, как сооружение Братьев-звонарей, находился от меня несколько правее. Непосредственно за ним, чуть выше верхушки шатра, возвышалась небольшая скала с огромной пещерой, вырытой людьми и выдутой ветром. В течение последнего месяца там велись работы, и полдюжины людей трудились возле специального парового устройства, с помощью которого создавалось то, что «наставники» именовали «Домом вечности» для траммелитов. В твердой скальной породе выдувалась большая комната, которая должна была сохраниться на века и где Артур Траммел собирался в будущем проводить специальные мероприятия. Я же говорил, что все они были слегка помешанными.

За скалой, левее, почти напротив моего «кадиллака», находилось еще что-то интересное — низкое черное здание, носящее название «Комната истины». Еще левее, в нескольких ярдах от нее, стоял небольшой бревенчатый дом, в котором жил сам «Мастер».

Я вышел из машины и пошел по зеленой траве, под цветущими деревьями к шатру. Внутри его было сумрачно, но в дальнем углу горел свет, освещая высокую трибуну или сцену, на которой стоял Траммел и говорил. Вокруг большого прямоугольного стола расположились «наставники». Пробираясь по одному из проходов между рядами деревянных скамей, я услышал мелодичный, прекрасно поставленный голос «Всемогущего». У этого негодяя он был поразительно приятным.

Подойдя ближе, я увидел, что среди «наставников» присутствует посторонний, потому что за столом оказалось восемь человек. Траммел продолжал говорить, обращаясь к собравшимся, до тех пор, пока я не поднялся на подмостки и он не увидел меня. Его речь выглядела примерно так:

— …Как показало наше исследование. Потому я уверен и все мы согласимся, что наш долг, да, наш… Шелдон Скотт!

— Доброе утро, мистер Траммел. Извините за вторжение, но мне требуется кое-какая информация.

— Что вы здесь делаете? Вы…

— Если у вас найдется минута, я буду вам благодарен за небольшую помощь. Это очень важно.

Пока он, не отвечая, смотрел на меня, я лишний раз отметил про себя, какая у него отвратительная внешность.

Сомнений быть не могло. На свете существовал только один Траммел. От прочих людей его отличало не просто уродство, а какое-то особенное уродство. Почему-то казалось, что, разговаривая с ним, вы смотрите не на его лицо, а стараетесь понять, что он в этот момент думает. Ростом Артур был немногим ниже шести футов, тощий как палка, с крошечными, постоянно вытаращенными круглыми глазками под чудовищно кустистыми бровями. Всегда одетый в черное, он походил на владельца похоронного бюро, который по ошибке забальзамировал самого себя.

Голова у него была такой уродливо маленькой, что думалось, мозги там должны быть подобны вафле. Космы седых волос ершились на белом черепе, похожем на голую кость. В узком пространстве между черными глазами торчал длинный, изогнутый, крючковатый нос.

«Всемогущий» уставился на меня точно так же, как в тот день, когда я вышвырнул его из моего офиса. Но наконец изрек:

— Лучше бы вы не приходили сюда, Скотт! А что касается помощи…

— Подождите минуту. Я говорю не о помощи мне лично. Речь идет о траммелитке — одной из ваших последовательниц.

В течение секунды взгляд его продолжал оставаться ледяным, затем Траммел медленно улыбнулся. Это было самым неприятным. Казалось, невидимые крючки потянули одну из его губ вверх, а другую вниз. Получилось что-то похожее на гримасу лысого человека, на макушку которого набросился орел.

— Одна из моих последовательниц… — повторил он. — Ну… я всегда стремлюсь помогать любому из моих чад.

— Я пытаюсь найти девушку по имени Фелисити Гиффорд. Она исчезла пару дней тому назад и, возможно, попала в беду.

Или просто убежала из дома. Как бы то ни было, похоже, никто не знает, что с ней случилось. Я подумал, может быть, она разговаривала с вами или одним из ваших наставников?

Я окинул их взглядом. Ближе всех к Траммелу сидели ушедший на пенсию врач и практикующий владелец похоронного бюро. Трое следующих считались женщинами: Эндрюс, юрист с маленькими усиками, и две старые девы, каждой из которых, казалось, было по нескольку сотен лет. Наконец, среди «наставников» был сморщенный президент Всеженского общества трезвенников, которое настаивало на запрещении спиртных напитков повсюду, кроме их общества. И наконец, еще один тип, как я заметил, посторонний, который показался мне знакомым. Я не мог вспомнить, откуда его знаю, но был уверен, что встречал где-то раньше.

— Фелисити Гиффорд? — удивился Траммел. — Что-то не припоминаю…

— Очень молоденькая девушка. Ей всего шестнадцать. Все, с кем я о ней говорил, считают, что она просто совершенство. Между прочим, поет в вашей хоровой группе.

— О да, Фелисити! — Всемогущий кивнул. — Одна из лучших наших чад! Конечно, теперь я ее вспомнил, но ни разу не разговаривал с ней в последние несколько недель. Мне очень жаль, был бы рад вам помочь. Я всегда готов протянуть руку помощи…

Мне пришлось его прервать — выслушивать ханжескую речь было свыше моих сил.

— Дело в том, что я беседовал с несколькими траммелитами. Они говорили, будто вы часто помогаете им, если у них возникают какие-нибудь проблемы, даете советы. Один из них сказал, что Фелисити была у вас на исповеди неделю тому назад или около того. Я подумал, если она столкнулась с чем-то нехорошим, если ее что-то беспокоило, то она могла рассказать об этом вам.

— Возможно, — согласился Траммел холодно, — но я никогда не знаю, с кем беседую. Анонимность соблюдается очень строго. Боюсь, никто из нас не сможет вам помочь.

Он оглядел сидящих за столом, и все дружно покачали головой.

Казалось, таким образом, мой визит в логово траммелитов завершился. Я был разочарован больше, чем мог того ожидать. Наверное, вообще неразумно было полагать, что здесь удастся отыскать какую-нибудь нить, которая приведет меня к Фелисити. Теперь я вновь оказался там, с чего начал. Единственное, что стоило вспомнить из происшедшего за все утро, так это то, как Бета Грин стиснула рукой стул, на котором сидела, а потом соврала. В этом я был уверен.

— Еще одно, — обратился я к Траммелу. — Вам знакомо имя Диксон?

Он прищурился:

— Что? Диксон?

— Может, кто-то из ваших траммелитов? Возможно, он мог бы помочь найти Фелисити.

— Мне это имя ничего не говорит, — отрезал Мастер.

За столом никто никак не прореагировал. Посторонний молодой человек держал перед собой маленькую записную книжку и что-то туда записывал. Я почти заглянул в его записи, но в этот момент услышал за спиной шипение Траммела:

— Убирайтесь! Мы не можем предложить вам никакого содействия. Я выслушал вас только потому, что надеялся помочь кому-то из наших друзей. Если нам станет что-нибудь известно о Фелисити или о других, попавших в беду, мы вряд ли сообщим об этом человеку вашего типа, Скотт.

— А какого типа вы, Траммел? — глянул я на него.

Он начал на меня наступать. Либо наконец получил возможность рассчитаться за то, как я отнесся к нему в нашу первую встречу, либо сознательно старался вывести меня из себя.

— Существует очень много порядочных людей… — начал он с угрозой в голосе.

Но я его оборвал:

— Прекратите, мистер! Меня ни на грош не интересует ваше мнение о моей персоне. Меня интересует только девушка. Иначе я не приблизился бы сюда даже на расстояние мили. Фелисити молодая, прелестная девочка, совсем ребенок. При этом достаточно хорошенькая, и даже страшно подумать, что могло…

Маленькие глазки Траммела загорелись, он хрипло произнес:

— Знаю, о чем вы думаете! Я знаю таких, как вы, Скотт! Она молодая и хорошенькая, не так ли? Так вот почему она вас интересует? Конечно, вам хотелось бы ее найти!

Его слова меня просто сразили. Я так растерялся, что позволил ему прохрипеть дальше:

— Вы не дождетесь от нас никакой помощи! Я требую, чтобы вы никогда здесь больше не появлялись!

— Послушай, ты, тощий сарыч![1] — пришел я, наконец, в себя. — Не смей ничего от меня требовать!

— А я продолжаю требовать, чтобы вы оставили в покое моих друзей и соратников-траммелитов! — заорал Траммел. — Я не позволю вам их беспокоить, тревожить и разговаривать с ними! Это прекрасные, порядочные мужчины и женщины, и я не допущу, чтобы вы с вашими отвратительными моральными устоями и грязными мыслями…

— Ах ты, липкий негодяй! — наклонился я вперед и, опираясь на стол руками, так вперил взгляд во «Всемогущего», что он слегка отшатнулся. — Еще одно слово, и я вгоню твои зубы в твой желудок! — Он явно хотел что-то сказать, но я не дал ему такой возможности, нападая: — Это у меня-то грязные мысли? Да это ты и твои безмозглые «наставники» по уши в грязи и грязных деньгах, которыми эти ваши слепые траммелиты вас осыпают!

С усилием я заставил себя остановиться. Все равно, что бы еще ни сказал, эффективнее и умнее только что высказанного уже не получится.

Теперь «наставники» встали. Лица их были возбуждены, они размахивали руками. Только восьмой человек продолжал сидеть и почти счастливо скалиться, глядя на меня. Он явно развлекался. Но остальные отнюдь не развлекались.

Траммел брызгал слюной. Низенький, плотный тип с лицом, напоминавшим яичницу с ветчиной, — с большими желтоватыми глазами и розовыми щеками, — все время почему-то подпрыгивал. Эндрюс, с маленькими усиками, грозила пальцем и кричала:

— Люди, подобные вам, заставляют нас бороться с грехом!

Я позволил ей выкричаться и повернулся, чтобы уйти.

Траммел заорал:

— Погоди минуту, ты, животное! Мы не позволим…

— Заткнись! — До этого момента я собирался уйти тихо, но теперь повернулся к нему лицом. — И прекрати говорить, что ты мне позволишь и что потребуешь!

— Ты что, не слышал, что я сказал? — вопил Всемогущий.

— Если спрашиваешь, то, наверное, тоже не слышал, что я сказал. Я вас всех уничтожу, если мне представится для этого хоть малейшая возможность!

Угроза неожиданно подействовала — наступила тишина. Никто не произнес ни слова, даже не раскрывал рта. Лицо человека, казавшегося мне знакомым, все еще сохраняло улыбку. Я повернулся и начал спускаться со сцены.

Когда уже подошел к выходу из шатра, Траммел крикнул мне вслед сдавленным голосом:

— Вы совершаете большую ошибку, разговаривая с нами в таком тоне, Скотт!

Продолжая идти, я оглянулся через плечо:

— Конечно. Кстати, вы нашли вашу порнографическую библиотеку, Траммел?

Он не ответил, а я вышел.

Глава 4

Я принимал душ, когда зазвонил дверной колокольчик. Обернув бедра полотенцем, я опрокинул стакан бурбона с водой, который стоял на раковине, и пошлепал к входной двери.

Время перевалило за семь вечера, однако пожар, вызванный во мне Траммелом и его «наставниками», еще не утих. После встречи с ними я пообщался еще с несколькими людьми, сделал более пятидесяти телефонных звонков, объехал половину города — и все без малейшего намека на след, который мог бы привести к Фелисити. Проверка заняла весь день, а теперь, когда, наконец, появилась возможность расслабиться и отдохнуть, мысли о стычке с Траммелом и беспокойство о пропавшей девочке не давали покоя.

Я не понимал, каким образом она могла так бесследно исчезнуть. И чем больше проходило времени, тем больше волновался. Даже подумал, что она принадлежит к тому типу людей, которые если уж попадают в какую-нибудь историю, то влипают в нее основательно. В моей практике было немало подобных случаев, когда молодые люди, всю жизнь оберегаемые и совершенно не осведомленные относительно собственных эмоций и эмоций других людей, не умеющие управлять своими чувствами, только начинающими в них пробуждаться, оказывались в таком положении, что им приходилось пережить боль, иногда очень серьезную, лишь потому, что они не знали, как поступить.

Таковы были мои мысли о Фелисити в течение нескольких последних минут. Колокольчик снова зазвонил, я открыл дверь и чуть не произнес: «Ой-ой-ой!»

На пороге стояла женщина. Это была куколка, красотка, выглядевшая на двадцать один год, хотя на самом деле двадцать один год, скорее всего, ей исполнился давно. Она была высокой и прелестной, в белой блузке с таким глубоким вырезом, что казалось, выдумала его просто ради шутки.

Она улыбнулась полными красными губами, которые, несомненно, чаще говорили «да», чем «нет», а я неуклюже потоптался и пробормотал:

— Входите, входите. Привет! Привет, мисс… Мисс?

— Мисс Перрайн.

Она внесла с собой тонкий аромат духов. У нее были коротко подстриженные белокурые волосы и тихий хрипловатый голос, которым, когда я закрывал дверь, произнесла:

— Боже мой, принимать девушку в таком виде?! В общем, неодетым…

— Но я не предполагал…

— Подумать только — на вас всего лишь полотенце! Считаете, что производите впечатление? Вообще-то, если честно, производите. Бог мой, какой вы огромный! — протрещала она с улыбкой «да-да», глядя на меня большими зелеными глазами.

После неудачного вступления я сказал:

— Ах, садитесь, пожалуйста! Понимаете, принимал душ. В ванной. Я очень чистоплотный человек, очень открытый и чистый… Могу я предложить… предложить вам что-нибудь? Выпить? Сигарету? Или съесть что-нибудь?

Девушка прошла мимо меня к огромному черному дивану, и я обратил внимание на ее синюю юбку, подчеркивающую приятно округлые формы.

— Простите меня, — пробормотал ей в спину, — одну минуту!

В спальне я действовал как вихрь и вернулся в ботинках «Кордован», коричневых слаксах и ярко-красной спортивной рубашке.

Мисс Перрайн рассматривала мои аквариумы с тропическими рыбками — один с гуппи, другой с парой неонов, которых я пытался разводить. Гуппи в это время грешили. Впрочем, эти дьяволята грешат постоянно!

— Привет! — начал бодреньким голосом. — Вот и я… То есть вот и мы.

Продолжая глядеть в аквариум, она спросила:

— Что это за рыбки?

— Неон-тетрас.

Ее удивил кусочек стекла, висевший снаружи, и я объяснил:

— Это одностороннее стекло. Я пытаюсь спарить их, а неоны хитрые, им не нравится, когда их беспокоят во время совокупления. Впрочем, кому это может понравиться? Ха! Вот и подсматриваю за ними при помощи зеркала, мечут они икру или нет, а они меня не видят и даже не знают, что я присутствую.

Она подняла длинные ресницы:

— Вы подглядываете за ними? Но это ужасно! Вы ведь Шелл Скотт, верно?

— Да, мэм. Детектив. Любитель рыбок. Холостяк.

— Значит, вы детектив, — выбрала она из перечисленного. — Я звонила вам по телефону, но у вас было занято, вот и решила прийти. Мне кажется, я могу вам помочь.

— Конечно…

— Если только вы уже не нашли девушку.

Я замер:

— Какую девушку?

— Фелисити Гиффорд. Вы же ищете именно ее, да?

— Да. Откуда вы узнали?

— Об этом написано в газете, прямо на первой странице. Я прочла, вот почему и пришла. Право…

— Вы знаете, где она?

— Нет, и никогда с ней не встречалась. Я только начала вам говорить, что, право, точно ничего не знаю. Собственно, теперь мне даже кажется глупым, что я здесь.

— Послушайте, если вы знаете хоть что-то, давайте выкладывайте! То есть, хочу сказать, пожалуйста, расскажите! Не важно, как мало у вас сведений, все равно это будет больше, чем мне пока известно.

Ее звали Джо. Джо Перрайн. Она жила здесь, в Голливуде, с матерью и ее братом — богатым эксцентричным типом по имени Рэндолф Хант. Дядя Джо не был траммелитом, но несколько раз бывал на их собраниях в шатре и встречал там Фелисити, знал ее довольно хорошо и, как все прочие, считал маленькой куколкой. Час тому назад или около того, в общем сегодня вечером, Джо и ее дядя сидели в гостиной. Он читал газету и вдруг увидел в ней имя Фелисити. Удивившись, поделился новостью с племянницей и одновременно выразил надежду, что с девушкой все в порядке. Дочитав до конца заметку, пробормотал еще несколько слов, которые Джо, к сожалению, не расслышала, а затем внезапно оделся и ушел.

— Мне все это показалось странным, — заявила мисс Перрайн, — но в тот момент я ничего такого не подумала. А позже, когда прочла заметку сама и обнаружила там в конце упоминание мисс Диксон, решила…

— Как? Мисс Диксон?

— Да. То есть нет, я прочла просто фамилию Диксон. Но у дяди есть знакомая женщина — мисс Диксон. В общем, упоминание ее имени, имени Фелисити и траммелитов — все вместе заставило меня подумать, а не связано ли это каким-то образом с моим дядей? Кроме того, мелькнула мысль, что это может представлять какой-то интерес для вас.

Я встал:

— Могу поклясться, это так! Где можно отыскать мисс Диксон?

— Не знаю, мистер Скотт. Понятия не имею, где она живет. Но если это та женщина, которую вы разыскиваете, ее можно найти через дядю. — Она нахмурилась и добавила: — Правда, не имею представления, где он сейчас.

Я снова сел. Имя, которое Фелисити написала в блокноте, могло не иметь никакого отношения к женщине, с которой был знаком Хант. В телефонной книге Лос-Анджелеса было двести пятьдесят восемь человек с фамилией Диксон. Проверкой всех этих людей сейчас как раз занимались два парня, которых я для этого нанял. И все-таки, нельзя же игнорировать такую ценную информацию!

Я попросил Джо позвонить домой и узнать, не вернулся ли ее дядя, но на ее звонок никто не ответил. Наш дальнейший с ней разговор в течение последующих нескольких минут тоже не дал никаких результатов.

Наконец, я вновь подумал о том, что заинтриговало меня еще раньше. Вообще, каким образом вся эта история попала на полосы газет? Глупо, конечно, но спросил об этом Джо.

— Я не знаю, — пролепетала она, — но в газете об этом большая статья. Я принесла ее с собой.

— Прекрасно. Пока все равно сижу здесь без дела, могу почитать!

Девушка протянула руку к газете, которая лежала рядом с ней на диване, затем, сильно наклонившись вперед, протянула ее мне.

Я взял газету, развернул — это был номер «Леджер» — и сразу понял несколько вещей. Во-первых, почему и каким образом напечатана эта статья, во-вторых, кто был тот ухмыляющийся тип на собрании «наставников», а также что Шеллу Скотту объявлена война.

Мне было отведено целых две колонки на левой стороне газеты под заголовком «Детектив нападает на Артура Траммела». Ниже шел подзаголовок: «Шелл Скотт угрожает „наставникам“. Он называет паству слепой». Статья была подписана Айрой Борчем — ухмыляющимся незнакомцем, подобострастным сукиным сыном, которому я помог в свое время отсидеть шесть месяцев в тюрьме. Еще не дочитав до конца, я знал, чего следует ожидать, — впереди множество неприятностей от всех этих людей. А это только начало.

У Траммела достаточно причин ненавидеть меня со всеми моими потрохами, но у Борча, новоиспеченного либерала, и его газетенки — еще больше. «Леджер» была настолько левой газетой, что могла бы с успехом печататься не в Лос-Анджелесе, а в Москве.

В течение полугода я уже занимал заметное место в списке людей, которых она старалась замарать. Шесть месяцев тому назад, имея дело с организацией, которой руководили коммунисты, я был вынужден в целях самообороны вышибить одному предполагаемому «комми» его предполагаемые мозги. «Комми» это прикончило, а Пятая поправка к Конституции в данном случае не обеспечивала ему защиты. Моя история с оправданным убийством получила широкую огласку. Сторонники «комми» отказались, как они это делают всегда, отвечать на какие-либо вопросы, и в результате расследования, проведенного специальным следователем, я оказался, с точки зрения закона, совершенно чист.

Можно было подумать, что Шелл Скотт поджег здание «Леджер» или штаны его редактора! Можно было даже подумать, что он стрелял в самого Маленкова! Раздувая эту историю, «Леджер» написала, что я совершил хладнокровное убийство. И с этих пор при каждом удобном случае на меня нападала. Сегодня произошло то же самое. В статье только кратко сообщалось, что Шелл Скотт якобы занят розыском Фелисити Гиффорд и в связи с этим упомянул в разговоре некую Диксон. В основном все сводилось к резюме в духе Борча, в котором перечислялись мои прежние преступления, включая убийство подвергавшегося моим преследованиям члена союза. Далее приводились семь цитат — по одному высказыванию каждого «наставника». Они дружно объявляли меня самим дьяволом, явившимся для того, чтобы ввергнуть их в ад. Статья заканчивалась всплеском болтовни о моем «непристойном» языке, угрозах физической расправой и поношении церкви.

Дочитав, я поделился с Джо:

— Из этой статьи вы никогда не догадаетесь, что я на самом деле говорил о секте Траммела. Если эти типы верующие, то я просто архангел Гавриил!

— Мне не нужно ничего объяснять, мистер Скотт, — улыбнулась она. — Одна из причин, почему я пришла сюда, заключается в том, что статья напечатана в «Леджер». Ни одна другая газета не сделала этого.

— Похоже, вы тоже не очень-то высокого мнения об этой газете?

— Вы абсолютно правы, мистер Скотт.

— Беби, — растрогался я. — Зовите меня просто Шеллом. И если вам когда-нибудь понадобится детектив, я — в вашем распоряжении.

Джо улыбнулась:

— Для чего угодно?

— Для чего угодно… да.

Она хихикнула:

— Ну, для чего мне могут понадобиться услуги детектива? — Хихиканье перешло в грудной смех.

Когда она успокоилась, я сказал:

— Джо, мне бы хотелось приготовить напитки и выпить с вами, продолжая беседовать и терять голову, как это происходит сейчас. Но дело в том, что у меня зуд. Должен же быть какой-то способ отыскать мистера Ханта?! Куда он обычно ходит? Есть ли какое-нибудь место, где он обычно проводит время щ где я мог бы его найти?

— Трудно сказать, где он может быть. Возможно, у одной из своих подружек. Это, собственно говоря, все, чем он занимается. Его не интересуют ни выпивка, ни сигареты, только женщины!

— А разве это порок? Если будет нужно, я постучу в двери всех его дамочек. Назовите мне несколько имен, и я начну действовать. Может, одна из них будет знать, где он находится, или даже будет знать эту Диксон. Кстати, вы ее, случайно, никогда не видели? Представляете себе, как она выглядит?

Девушка кивнула:

— Однажды приходила к нам домой. Ей примерно сорок лет, худая. На щеке большое черное родимое пятно. — Джо ущипнула себя за подбородок и нахмурила брови. — Есть еще женщина по имени Олив Фейрвезер, с которой дядя часто встречается, особенно в последнее время. Я припоминаю, утром он что-то говорил о свидании, намеченном на сегодняшний вечер. Правда, не знаю с кем.

— Думаете, мог отправиться именно к ней?

— Возможно. Судя по их сюсюканью, они действительно нравятся друг другу. Я однажды наблюдала их дома, видела, как они непрерывно улыбаются друг другу, обмениваются взглядами и воркуют. Между прочим, он называет ее своей «возлюбленной». Ей уже под сорок, а ему пятьдесят четыре, но ведут себя как подростки. Кажется, и она называет его своим «возлюбленным», когда никого нет рядом. Правда, глупо?

— Совсем не глупо, если это делает их счастливыми. Вы знаете, где она живет?

Джо не знала. Я взял телефонную книгу и указатель имен по городу. Листая страницы, спросил мою гостью, как выглядит Хант.

— Ростом примерно в шесть футов, довольно крепкий. Одевается всегда чрезвычайно броско. Он несколько… странный. Да, забыла! Лысый! Нет, я неправильно выразилась — не лысый, а просто вчера взял и сбрил все волосы.

Я посмотрел на нее:

— Сбрил волосы? Действительно, немного странно. Телефонный справочник не помог, но в адресной книге значилась Олив Фейрвезер.

Я встал, надел пальто и на всякий случай прихватил пистолет. Затем проводил Джо до ее машины и завел свой «кадиллак».

* * *

В одном из окон дома Олив Фейрвезер горел тусклый свет. Я подошел к двери и позвонил. Наружная дверь оказалась незапертой, а внутренняя вообще распахнутой. Почти одновременно с тем, как я нажал на кнопку звонка, из гостиной раздался голос:

— Входи-и-и!

— Это… — произнес я.

— Входи, входи!

И хотя свет был сильно приглушен, мне удалось разглядеть женщину. Раскинувшись, она лежала на кушетке, прикрытая какой-то набивной мексиканской тканью. Тут я понял, что имеют в виду, когда говорят: «секс поднимает свою уродливую голову». Женщина закатила глаза в мечтательном экстазе.

— Я знала, что ты придешь, мой возлюбленный! — проворковала она.

Я громко кашлянул.

— Леди, вас ожидает разочарование. Я не ваш возлюбленный!

Глава 5

Она вскрикнула, и тут же мимо меня промчался шквал — Олив и ее мексиканское покрывало. Женщина исчезла, а я подумал: «Хант не эксцентричный, он просто ненормальный».

Олив Фейрвезер вернулась, одетая в зеленый халат и туфли на низком каблуке. Когда она включила верхний свет, я смог рассмотреть ее как следует. У нее были короткие темные волосы какого-то странного коричневого оттенка, довольно соблазнительные полные губы и серые глаза. Но их серый цвет не был красивым.

Я назвал себя и объяснил, что ищу Ханта.

— Рэнди, то есть мистер Хант, должен был прийти, — сказала она. — Простите, мне не следовало…

— Все в порядке! Это я не должен был так врываться. Вы ждали мистера Ханта?

— Да, полчаса тому назад. — Она села на кушетку. — Не знаю, в чем дело. Обещал быть.

— Мне очень нужно найти его, мисс Фейрвезер.

Я рассказал ей, что ищу Фелисити Гиффорд и у меня есть основания полагать, что Хант располагает сведениями, которые могли бы мне помочь. И добавил:

— Как мне известно, он знает женщину по имени Диксон.

Она мгновенно выпрямилась на кушетке, сделав это так быстро, что чуть не свалилась на пол.

— Мисс Диксон! — взвизгнула женщина. — Эту старую каргу? Значит, он отправился в «Гринхейвен» повидаться с ней?! Ах, старая… старая коза!

Я смотрел на ее взбешенные вытаращенные глаза и пытался понять, в чем тут дело.

— "Гринхейвен"? Где это? Как зовут эту Диксон по имени?

Но Олив Фейрвезер внезапно замкнулась. Лицо ее приняло какое-то странное, отвлеченное выражение. Она быстро справилась с собой. Рукой сжала свое горло и тихо пробормотала:

— О, я… Это просто догадка. Возможно, ничего не значит. Я просто сказала глупость.

— Мисс Фейрвезер, это очень важно. Это именно то, что я стараюсь выяснить. Что такое «Гринхейвен»?

— Просто дом, — она облизнула губы, — дом мистера Гринхейвена… приятеля мистера Ханта.

— Мистера Гринхейвена?

— Ну, его имя просто Грин. Он очень богат и называет свой дом «Гринхейвеном».

Она была паршивая лгунья и, надо сказать, лгала, как все паршивые лгуны, плохо. Но этот вывод мало мне помог. Я рассказал ей о Фелисити и объяснил, почему все, что она, Олив, может сказать, так важно. Затем от попытки убедить перешел к определенному нажиму. Напрасно! Она больше ничего не сказала. Наконец я встал и направился к двери.

Олив Фейрвезер пошла за мной и промолвила:

— Если вы увидите его где-нибудь, пожалуйста, скажите, что я… беспокоюсь. Ко мне никто никогда не приходит, а он обещал, что будет у меня. Надеюсь, с ним ничего не случилось…

— Да, — ответил я, — вы беспокоитесь, беспокоится также миссис Гиффорд и многие другие. И я тоже. Может быть, беспокоится и Фелисити. — Я смотрел, как она раскрыла рот, но потом плотно сжала его. — О'кей, леди, скажу ему, если представится такая возможность.

Я уехал, не рассердившись на нее так, как мог бы. И только из-за одной ее фразы: «Ко мне никто никогда не приходит».

* * *

«Гринхейвен» был окружен высокой цементной стеной с железными воротами. Больше я пока не мог ничего увидеть. В телефонной книге оказалась масса Гринов, но только один «Гринхейвен» — по здешнему адресу.

Припарковав машину на узкой улице возле стены, я подошел к воротам и постучал. Откуда-то справа появился парень и уставился на меня:

— Что вам нужно?

Его челюсть находилась где-то на три-четыре дюйма выше моей. Даже показалось, что он стоит на чем-то, поэтому я посмотрел вниз. Нет, просто у него были огромные ножищи. Настоящий монстр!

Это чудовище плюс то, как вела себя Олив, заставило меня испытать некоторую неуверенность. Я не знал, как должен себя вести. Но надо было что-то говорить.

— Этот дом принадлежит человеку по имени Грин? — спросил спокойно.

— Не болтай! Что тебе нужно?

— Ну… мисс Диксон. Здесь ведь есть мисс Диксон, не так ли?

— Да.

Он извлек ключи и отпер ворота. Я последовал за ним в небольшую комнату вроде приемной, где он записал время, мое имя и имя мисс Диксон в блокнот, потом оторвал верхушку листа и передал его мне. Я повернулся и впервые бросил взгляд на «Гринхейвен».

Перед большим серым зданием раскинулась лужайка размером примерно в пол-акра. К зданию вела покрытая гравием дорожка.

На лужайке стояли, сидели за столиками или просто на стульях примерно человек пятьдесят, а может быть, и больше. Повсюду горели фонари.

— У вас что, вечеринка?

— Да, вечеринка. Давай не болтай!

— А разве я болтаю?

Замолчав, я решил больше не обращать внимания на стража и пошел не торопясь по дорожке. Все действительно было похоже на вечеринку, причем большую. Вокруг болталось множество старых дам, но среди них были и молодые мужчины и женщины. Проходя мимо столика, за которым сидели, беседуя, две женщины средних лет, я вдруг почувствовал, что здесь что-то не так. Меня насторожил их несколько странный разговор:

— Как тебе нравится мое платье, Метти? Правда, милое?

— Ничего подобного. Не нравится. Оно делает тебя похожей на старую каргу!

— О, как глупо! Оно не может выглядеть так плохо.

— Бе-е-е!

— О, Метти, не слишком ли это сильное выражение?

— Еще не достаточно сильное! Говорю тебе, что ты в нем выглядишь как старая карга!

— Но, дорогая, мне кажется, платье мне идет.

— Идет? А по-моему, делает похожей на ведьму!

Я отошел и не слышал дальнейшего разговора, но очень хотелось вернуться и послушать еще. Мне показалось, что я просто не мог слышать того, что услышал. Просто поразительно! Однако то, что увидел вслед за этим, удивило еще больше.

Углом глаза я заметил смотрящую на меня женщину в белом. Взглянул на нее и замер. В ней было все, что мужчинам так нравится в женщинах. Эта малышка могла заставить забыть, что я когда-либо видел мисс Перрайн. У нее были темные глаза и изящные брови. Маленький носик выглядел очень пикантно, как и алые, слегка надутые губки. Она была рыжеволосой и с прической, которую женщины носили до того, как стали подделываться под мужчин, — длинные, густые, блестящие волосы ниспадали на плечи. Но это еще не все! У нее была такая фигура, что, даже не двигаясь, она выглядела так же сенсационно, как Лили Кристин, выполняющая движения ритмической гимнастики. Я готов был стоять и таращить на нее глаза бесконечно, однако за моей спиной раздались крики и возгласы. Оглянувшись через плечо, я увидел нечто столь странное, что не мог отвести глаз.

В пятидесяти футах от меня молодой человек играл в бадминтон, по крайней мере, это так выглядело, хотя не было ни натянутой сетки, ни ракетки, ни волана. Не было и партнера. На мгновение показалось, что молодой человек выполняет какие-то балетные упражнения. Довольно энергично он замахивался, бросался вперед, отступал и подпрыгивал вверх. Потом швырнул на траву что-то невидимое, побежал в мою сторону и перепрыгнул через воображаемую сетку. Может быть, это был не бадминтон, а теннис. И тут я оторопел, — что здесь, собственно говоря, происходит, черт побери?

Энергичный парень продолжал нестись прямо на меня, но примерно за пять ярдов остановился и ухмыльнулся.

— Брось-ка мяч! — обратился ко мне.

— А? Что? Какой мяч?

— Мячик, мячик, брось мне мячик!

Несколько мгновений я действительно осматривался в поисках мяча, затем нервно сглотнул. Внезапно меня осенило, что я нахожусь на какой-то фабрике шуток. И в тот же момент отчетливо понял, почему у ворот стоял такой громила. Возможно, на случай беспорядков здесь находятся еще несколько подобных стражей.

Игрок в теннис поднял ужасный шум, а поскольку мне не хотелось, чтобы беспорядки начались прямо сейчас, я сказал:

— Конечно, приятель, не волнуйся! Где этот твой мячик?

— Вон там! — Он указал мне под ноги.

Чувствуя себя ужасно глупо, я наклонился и коснулся земли.

— О, вот этот мячик!

— Не там, дубина! — прокричал парень во всю мощь своих легких. — У другой ноги! Ты что, слепой?

Я снова захватил в руку воздух возле другой ноги и бросил его парню. Он подпрыгнул вверх, потом нагнулся, «поймал» мяч и, не поблагодарив, умчался.

Маленькая рыжеволосая девушка, хмурясь, все еще продолжала внимательно за мной наблюдать. Я открыл рот, собираясь произнести что-нибудь, но потом закрыл его. Просто не мог придумать ничего путного. Наконец решил сделать вид, что все очень легко и забавно. Засмеялся и произнес:

— Ничего не вижу без очков!

Она не отреагировала.

Тогда я направился к серому зданию, вошел в большую дверь, похожую на вход в библиотеку, и прошел в коридор с низким потолком и натертым до блеска темным полом.

Справа от меня находились две застекленные запертые двери. Я дошел до конца коридора, где увидел еще один длинный проход с дверьми по обеим сторонам. За углом оказалось помещение, окруженное проволочной сеткой. Внутри его были устроены деревянные полки, на которых лежали одежда, коробки и какие-то пакеты.

Навстречу мне шел маленький человечек с толстеньким брюшком. Двигаясь по коридору, он тихонько насвистывал. Ему было около пятидесяти лет, и одет он был в коричневый костюм.

Человек остановился возле меня и сказал:

— Добрый вечер. Я вас еще не видел, верно?

— Добрый вечер. Я действительно только что вошел.

— Могу я быть вам чем-нибудь полезен?

— Возможно. Я ищу мисс Диксон и джентльмена по имени Рэндолф Хант, если он здесь.

Человечек сжал губы.

— Сестру Диксон? Ее не будет до… — он взглянул на ручные часы, — несколько дней.

— Она медицинская сестра? Ее не будет, вы говорите, несколько дней?

Он снова сжал губы.

— Да. — Немного помолчал и добавил: — Может, я все же сумею вам помочь? Я доктор Николс, главный психиатр.

Все встало на свои места.

— Доктор, — спросил я, — где я нахожусь?

— А вы не знаете, мой мальчик?

— Не знаю, черт возьми! Хочу сказать, конечно, знаю, что это «Гринхейвен», но что это такое?

— Ну, «Гринхейвен» — это… — Он замолчал, глядя через мое плечо. — О боже!

Я оглянулся и увидел маленькую красотку с рыжеватыми волосами, прекрасной фигурой и всем прочим. Она стояла на расстоянии ярда и смотрела на меня.

— В чем дело? — поинтересовалась девушка.

Доктор промолчал, и тогда ответил я:

— Понимаете, только что объяснял доктору Николсу, что я пришел…

Она перебила:

— Доктор Николс — это я.

— Да, конечно, мы все трое докторы Николсы! — начал я слегка раздражаться, потому что понять что-нибудь в этом месте становилось все труднее. Это было как пожизненный труд, а мне было некогда.

Красотка повторила спокойно:

— Я доктор Линетт Николс. Идемте со мной, пожалуйста.

Я пошел. Мы все двинулись по коридору и дошли до двери с дощечкой, на которой была табличка: «Доктор Николс, главный психиатр».

Девушка открыла дверь и обратилась ко мне:

— Я должна проводить мистера Уоллеса в его палату, но поговорю с вами через минуту. Как ваше имя?

Она говорила четко, а я разглядел, что ее белое платье на самом деле медицинский халат.

— Шелл Скотт, — представился ей. — Я частный детектив.

Края ее губ слегка приподнялись.

— Что вас рассмешило? — удивился я. — Послушайте, мне нужна помощь, информация. Хочу узнать от кого-нибудь здесь… и это очень важно… — В общем, кратко объяснил, почему оказался в «Гринхейвене» и что мне тут нужно.

Доктор кивнула:

— Хорошо. Я вернусь через минуту.

— Пожалуйста, поторопитесь! Это на самом деле очень важно.

Она снова кивнула, повернулась и вышла, а человечек покорно последовал за ней. Я стоял в дверях и наблюдал, как рыжеволосая красотка шла по коридору.

На минуту Линетт Николс приостановилась и поговорила с двоими мужчинами в белых куртках, которые были либо врачами, либо Наполеонами. Все трое оглянулись и посмотрели на меня. Потом она пошла дальше, а мужчины направились ко мне.

Один из них, тип с большим носом, в очках без оправы, представился доктором Вулфом, другой сказал, что он доктор Янсей. Этот был худым, бледным, с голубыми глазами.

Вулф спросил мое имя и, после того как я себя назвал, мягко осведомился:

— Вы, мистер Скотт, как я понял, ищите… счастье?[2] Ну, мы…

Бог мой, здесь нельзя было отличить орехи от белок!

— Черт побери, о чем вы говорите? Что я ищу? О, Фелисити! — Я оглянулся. — Вот, оказывается, что она вам сказала!

Он кивнул.

— Фелисити Гиффорд, вот кого я ищу! И, ради бога, перестаньте морочить мне голову! Скажите, эта маленькая куколка действительно психиатр?

Вулф опять кивнул, сверкнув стеклами очков:

— Да, Лин Николс. Главный психиатр.

Внезапно он повернулся и ушел вместе с другим врачом.

Я уселся за стол и огляделся. Мне уже стало казаться, что здесь все ненормальные. Потом встал и начал ходить по комнате. Взглянул на часы. Было уже девять двадцать. Наконец в коридоре раздались шаги.

Однако в комнату вошла не девушка, а тот самый тип, который стоял у ворот. За ним появился второй монстр. Первый направился ко мне со словами:

— Мистер Скотт, не так ли? — и протянул руку.

Автоматически я тоже протянул ему руку.

— Верно… а что… — И закончил стоном, потому что парень с силой дернул мою руку на себя. От неожиданности я потерял равновесие, невольно сделал шаг к нему и оказался в его власти. Громила вывернул мою руку за спину, схватил за левое плечо и поднял меня так легко, будто я весил десять фунтов. Когда я начал вырываться, было уже поздно.

Он действовал быстро и ловко. У него определенно была большая практика в таком деле, однако он не знал, на что способен я. Во время службы на флоте у меня было очень много возможностей освоить приемы рукопашного боя, дзюдо и обычной драки, столько возможностей, что он себе и представить не мог!

— Осторожно, мистер! — предупредил я его. — В чем дело?

— Остынь! Иди спокойно, тебе же будет лучше, — ответил громила.

Он даже дышал ровно и говорил вроде как бы со скукой в голосе. Другой парень стоял перед нами, слегка сбоку, на случай, если понадобится его помощь. А я все еще хотел понять, в чем дело.

— Послушай, ты, тупица, я ведь не пациент, поэтому лучше уймись…

Это все, что я успел произнести. Резким движением громила толкнул меня вперед. Стало так больно, что на какое-то мгновение мне расхотелось урезонивать негодяя. Однако я не стал покорным и послушным, как он рассчитывал. Позволив подвести себя к двери, я, вместо того чтобы идти вперед, подпрыгнул и изо всех сил ударил каблуком по подъему его ноги. Тонкие косточки хрустнули. Громила заорал и ослабил хватку. В этот же момент я вырвал руку и ударил его кулаком левой по губам. Раздался приятный треск.

Он отшатнулся. Я шагнул в сторону и присел как раз в тот миг, когда другой верзила собирался хорошенько стукнуть меня сзади. Верзила пролетел мимо. Снова двинувшись на меня с поднятым окорокообразным кулаком, он оказался открытым для удара. Я выбросил вперед правую руку и врезал ребром ладони по его ключице. Она прогнулась, а он завопил еще до того, как моя левая ладонь поднялась, чтобы сломать его вторую ключицу.

Первый парень, шатаясь, стоял с красным лицом — теперь он мало меня беспокоил. Другой еще долго не смог бы поднять даже палец. И вот тут я совершил ошибку, полагая, что их только двое.

Стоя спиной к двери, я вдруг услышал сзади слабое шевеление. И тут же последовал громкий звук удара, раздавшийся внутри моей головы. Ясно все осознавая, я упал на пол и распростерся на ковре. А через мгновение наступила тишина и темнота.

Вероятно, на некоторое время я полностью отключился. Когда же пришел в себя, двое здоровенных парней несли меня по коридору. Это были новые парни: предыдущие в течение долгого времени будут нести только обиду.

Вскоре я сообразил, что лежу на носилках в смирительной рубашке. Все вокруг было как в тумане, и все же мне удалось разглядеть двух врачей и маленькую психиаторшу. Хотя, черт их знает, кто они были на самом деле! Я тихо заговорил, потом начал орать. Они не обратили никакого внимания, продолжая нести меня по коридору.

Глава 6

Мне потребовалось огромное усилие, чтобы открыть глаза. Я потерял счет времени, не мог сразу понять, что случилось. Поскольку лекарство затуманило мозги, а тело утратило чувствительность, было даже трудно сообразить, открыты мои глаза или нет. Связно думать было тоже невозможно. Я припомнил весь прошедший день, но не мог объяснить случившееся, тем более почему кто-то хотел меня убить. Но понял, что не узнаю этого никогда, если отсюда не выберусь.

Поэтому, отчаянно выгибаясь до боли в спине, попытался освободиться от связывающих пут и услышал, как рвется ткань рубашки. Руки пошевелились. Шок от этого движения и острая боль несколько прочистили мозги — я понял, что произошло. Лезвие, которым меня полоснули, должно быть, разрезало рукава рубашки, а от моих движений она разорвалась.

Еще через несколько секунд я совсем освободил руки, потом стащил с себя рубашку и встал на ноги возле кровати. Со лба катился пот. Я почувствовал слабость и чуть не упал, но вовремя схватился за край кровати, затем доплелся до стены, рванул раму, распахнул окно, вылез в него и упал на землю. Пальто и пистолет у меня отобрали, видимо, перед тем, как надели смирительную рубашку. Было холодно. С моря приполз туман. На мгновение я прислонился к стене дома. В голове застряло имя Фелисити Гиффорд. Я помнил, что пришел сюда из-за нее, но остальное вспомнить не мог. Почему?

Я двинулся вперед, стараясь удержать в голове мысль, что мне необходимо выбраться из «Гринхейвена», не думать больше ни о чем, лишь бы отсюда уйти. Я чувствовал легкое головокружение, меня мутило.

Потом показалось, будто я плыву. Улыбаясь, даже подумал, что, может быть, смогу переплыть стену. Я спотыкался и шатался как пьяный, неспособный с собой справиться. Это было даже забавно и напоминало путешествие в каком-то сумасшедшем сне.

Я отыскал на лужайке стол, пододвинул его к стене, поставил на него стул. Где-то вдали завыла сирена, а когда я влез на стол, потом на стул и перекатился через стену, звук ее сделался громче. Тяжело приземлившись, я встал на ноги и потопал, спотыкаясь, к автомобилю. А в тот момент, когда дошел до «кадиллака», влез в него и повернул ключ, предусмотрительно оставленный в зажигании, сирена стала оглушительной. Я двинулся с места. Проехав квартал, не зажигая фар, увидел, что возле ворот «Гринхейвена» остановилась полицейская машина.

Голова моя качалась из стороны в сторону, мысли плыли и путались. Спину раздирала боль, движения были ограниченными, тело казалось чужим. Однако память постепенно стала возвращаться. За несколько мгновений до того, как глаза мои непроизвольно закрылись, я каким-то чудом все-таки умудрился съехать с дороги в близлежащие кусты, выключить двигатель, фары и свалиться с сиденья.

Проснулся я на полу машины. Ухватившись за рулевое колесо, подтянулся и посмотрел на часы. Было всего лишь одиннадцать вечера. Я спал, вероятно, немногим более часа. Мускулы одеревенели, будто их стиснули, пульсирующая боль пронизывала череп.

Окровавленная рубашка прилипла к спине. Когда я ее стаскивал, задел пальцами порез. Он оказался глубоким только в одном месте, дальше шла просто опухшая царапина. Кровотечение остановилось. Из багажника «кадиллака», где у меня хранятся разные вещи, начиная с электронного оборудования и кончая запасными патронами к пистолету 38-го калибра, я достал мятую куртку, натянул ее на себя.

В нескольких милях от меня все еще звучал гудок сирены. Эта полицейская машина, без сомнения, была вызвана в «Гринхейвен» из-за меня. Должно быть, полицейские продолжали искать сбежавшего сумасшедшего. Это осложняло мою задачу, поскольку мне нужно было туда вернуться.

Через несколько минут я остановился у работающей круглосуточно закусочной, купил двухлитровый пакет черного кофе и, выпив его, почувствовал, что наполовину ожил. Короткий сон и горячий кофе несколько рассеяли туман в голове. Я вернулся к «Гринхейвену», припарковал машину в стороне от дороги под деревьями и опять оставил ключ в зажигании, опустив остальные ключи, собранные на кольце, в карман. Из багажника «кадиллака» достал веревку длиной в двадцать футов. У наружной стены «Гринхейвена» росли высокие деревья. Один конец веревки удалось легко привязать к суку, а другой перебросить через стену. Никого не интересовали люди, пытающиеся проникнуть в «Гринхейвен». Перепрыгнув с сука на стену, я по веревке соскользнул на землю и направился к зданию.

В лицо ударил холодный туман, сгустившийся еще больше. Из-за мокрой травы и тумана одежда и кожа покрылись влагой. В этот час в саду не было никакого освещения, только сквозь занавешенные окна в нескольких ярдах впереди меня мерцало несколько лампочек. В конце здания я повернул направо. Цементные ступени вели к запертой двери. Я обошел их и приблизился к первому из двух тускло освещенных окон. Мне казалось, что второе окно относится к кабинету главного психиатра. Штора внутри была задернута, но из-под ее нижнего края пробивалась узкая полоска света, освещая траву передо мной. Были видны полки с папками. В них могли быть имена Ханта, Диксон, а может быть, и Фелисити. Несомненно было только одно: вопросов здесь задавать не следует.

Позади раздался легкий шум, затем тихий резкий щелчок. Я оглянулся, но ничего не увидел. Затем снова раздался легкий шум и какое-то мычание. В нескольких ярдах от меня что-то пошевелилось.

Дверь, к которой вели цементные ступени и которую я только что обошел, распахнулась неестественно медленно. Снова послышался какой-то мычащий звук. Я прижался к стене. Мускулы моих ног напряглись, сердце бешено колотилось. Снова что-то зашевелилось, потом тихо скрипнуло. Я догадался, что это закрылась дверь.

По каменным ступеням скользнула тень. У меня заломило шею у основания черепа, даже слегка зашевелились волосы. Тень стала удаляться. Я стоял, выпрямившись, и следил за ней, пытаясь разглядеть, что это такое. Она была странной, не похожей на человека. Двигался какой-то темный куль, прикрытый сверху тоже темной громадой. Все вместе было похоже на несколько искаженную букву "Т". Однако, когда тень попала в полосу света, пробивающуюся из окна, я понял, что это мужчина.

Да, это был мужчина с поднятой вверх рукой, на которой что-то блестело. Я вспомнил сверкающий бриллиант, когда надо мною занесли нож или скальпель. Мужчина проскользнул сквозь полоску света, слегка пригнувшись, и стало понятно, почему его тень выглядит такой ирреальной. Он что-то нес на плече, придерживая это рукой. Ноша была завернута в материю или одеяло. Мне она показалась похожей на человеческое тело.

Глава 7

Вынырнув из полосы света, человек исчез. Мой мозг из-за лекарства и усталости еще не функционировал нормально. В течение нескольких секунд я просто не мог сообразить, что мне следует делать. Но звук металла, ударившего по металлу, помог принять решение. Я бросился вперед и добежал до незапертых ворот в то мгновение, когда стоявшая снаружи машина сдвинулась с места. Послышался скрежет колес, автомобиль рванулся вперед.

Спустя мгновение я уже сидел в «кадиллаке» и следовал за ним. Впереди на дороге не было видно ни зги. Я ехал с незажженными фарами, стараясь, чтобы расстояние с ехавшим впереди автомобилем не сокращалось. Через полмили он повернул налево.

Минуту спустя я оказался на узкой грязной дороге и вскоре чуть не натолкнулся на преследуемую машину. Она стояла на обочине и была пуста. Проехав мимо нее, через несколько ярдов я тоже припарковался. Туман перешел в легкий моросящий дождик. Вблизи не было ни фонарей, ни домов — одни кусты да деревья.

Я быстро вернулся назад к пустой машине и остановился неподалеку от нее, прислушиваясь. В руке у меня был фонарик, который я собирался включить только тогда, когда увижу человека. Темнота была практически полной. И вдруг невдалеке от меня, чуть повыше на склоне, раздались какие-то странные звуки. Я бросился в их сторону, стараясь на натыкаться на деревья. Казалось, где-то поблизости копают землю. Я четко различал, как лопата впивается в мягкую землю, а затем земля сбрасывается с нее и падает с мягким стуком.

Потом наступила тишина. Я замер, прислушиваясь. Через некоторое время те же звуки продолжались, Я медленно двинулся вперед. Казалось, прошла всего минута. Где-то поблизости хрустнула веточка. Я обернулся, стал ждать. А когда снова сделал шаг вперед, моя правая ступня погрузилась в мягкую землю, которую только что взрыхлили.

Теперь я слышал только шелест ветвей над головой и шорох дождя. Когда неподалеку на дороге раздались звуки включенного двигателя, в первый момент даже не понял, что это означает. Только потом сообразил, что человек, который был здесь, уезжает.

Я бросился бежать. Фары отъехавшей машины разрезали темноту. Вскоре автомобиль свернул на шоссе и поехал назад к «Гринхейвену». Споткнувшись, я упал, встал и снова побежал, заинтригованный, ничего не понимающий. Казалось невероятным, что человек мог так быстро подняться на склон, выкопать могилу, похоронить то, что он нес, закопать могилу и уехать. На все это ушло слишком мало времени!

Подбежав к «кадиллаку», я почувствовал в груди глухую боль.

Слегка отдышавшись, отправился назад к «Гринхейвену», стараясь ехать как можно быстрее, но догнать того человека уже не смог. Его машина была припаркована на прежнем месте. А я лишь увидел, как какой-то мужчина проходит через ворота.

Однако, когда через несколько секунд я сам подошел к ним, они оказались запертыми. Ни один ключ из моей связки к замку не подошел. Я поехал за угол, припарковал «кадиллак» там же, где он стоял раньше, и снова перелез через стену с помощью веревки, остававшейся на месте. Спустившись на землю, бросился бежать по лужайке. В этот момент в одном из холлов «Гринхейвена» зажегся свет. Я подбежал к двери, распахнул ее. Коридор был пуст. Он тянулся вдоль всего здания — безлюдный и тихий. Натертый пол поблескивал под светом белых ламп.

Я прошел всю длину коридора. Справа находился главный вход, через который я входил сюда первый раз, вечером. Двери были закрыты. Прямо за углом было знакомое мне зарешеченное помещение с деревянными полками, на которых хранились какие-то ящики и одежда.

Я подошел поближе, посмотрел сквозь толстую решетку. Возможно, мое пальто и пистолет лежали там, на одной из этих полок, но разглядеть их не удалось. Слева заметил такую же проволочную дверь, выглядевшую не слишком надежной. Она была заперта. Когда выяснилось, что ни один из моих ключей не подходит, я просунул пальцы наверху в проволоку, уперся одной ногой в соседнюю доску и дернул дверь изо всей силы. Скрежет разлетелся по всему коридору. Разодранная кожа на спине внезапно запылала, из пореза снова потекла кровь. Но дверь поддалась. Я снова рванул, замок скрипнул и открылся.

Мое пальто оказалось на верхней полке, пистолет и бумажник лежали в кармане.

Я проверил свой тридцать восьмой и убедился, что он все еще заряжен. Затем стащил с себя куртку, повесил на себя плечевую кобуру с пистолетом, сверху натянул пальто.

Пока добирался до двери с надписью «Доктор Николс. Главный психиатр», в холле мне никто не встретился. За дверью было темно, один из моих ключей к замку подошел. Внутри я включил свет. Кабинет был пуст. Я подошел к полкам с папками.

Здесь стояли сотни карточек в алфавитном порядке. Однако я не нашел ни одной с именами Гиффорд или Диксон. Зато обнаружил карточку с именем «Хант Рэндолф». Под словом «Комната» стоял номер: «114, В. К».

Сейчас я был в восточном крыле здания. Комната 114 находилась рядом, через холл, недалеко от главного входа. Дверь в нее не была заперта, внутри было темно.

Пошарив по стене, я нашел выключатель, включил свет и огляделся. У левой стены стояла кровать, на которой лежал какой-то тип, по грудь прикрытый одеялом.

Звук закрывшейся двери его разбудил. Тип всхрапнул пару раз, почмокал и приподнялся на одном локте. Все еще в полусне спросил:

— Это ты, Дикси? — Он моргал и морщился от яркого света, затем глаза его сосредоточились на мне. — Вы кто такой, разрази меня гром?

Мужчина был плотным, рослым, с резкими чертами лица и совершенно лысый.

Я подошел к постели:

— Вы Рэндолф Хант?

— Да, это я, — подтвердил он, — а вы, молодой человек, врач? Только не записывайте ничего. Мне ничего не нужно прописывать, и вообще… Я здесь не для лечения. Взгляните на мою карту и…

— Нет, мистер Хант, я не врач.

— Тогда кто ты, черт побери, сынок? Ты отнял у меня год жизни, так внезапно разбудив. Не могу допустить, чтобы еще какие-то годы моей жизни…

— Перестаньте, Хант! — прервал я его. — Послушайте меня одну минуту.

— Знаешь, мальчик, не надо мне говорить, что я должен делать!

Я попытался вставить слово, но он не дал мне заговорить:

— Может, ты и не хотел причинить мне вреда, но я просто устал от людей, которые указывают мне, что я должен делать. Вот почему мне так нравится здесь. Можно делать какие угодно глупости, все, что тебе хочется, если только это не причиняет вреда другим…

— Где Фелисити Гиффорд?

Он остановился на середине фразы, раскрыв рот. Затем медленно произнес:

— Фелисити? А почему ты, сынок, меня об этом спрашиваешь?

— Я Шелл Скотт.

Хант почесал лысую голову, кивнул:

— Твое имя было в газете. Ты детектив.

— Да, это так. Я беседовал с вашей племянницей, мисс Пер-райн, сегодня вечером. Она сказала, что вы прочли эту статью обо мне, Фелисити, вашей приятельнице Диксон и сразу же уехали. А теперь скажите мне почему?

Он нахмурился:

— Право, я с этим никак не связан, сынок. Не могу тебе ничем помочь.

В течение нескольких минут Хант старался вести себя уклончиво, но я был полон решимости выжать из него все, что он знает, даже если мне придется для этого сесть на него верхом.

— А что эта Диксон? Я знаю, что она худенькая, что ей под сорок и у нее черное родимое пятно на щеке, верно?

— Да, это Диксон, здешняя медсестра, Глэдис Диксон. Я приехал с ней повидаться, но ее не оказалось на месте. Она будет после двенадцати, вот я и снял эту комнату. Решил, что увижу ее позднее. — Хант взглянул на меня искоса: — А как ты узнал, где меня можно найти?

— Поговорил с вашей подругой Олив Фейрвезер. Она высказала предположение, что вы можете быть здесь.

— О боже мой! — воскликнул он. — Я совершенно забыл об этой милашке!

— Да. Она вас ждала. Хотела вас видеть.

— О боже мой! — снова произнес Хант. — Мне нужно было отправиться не сюда, а к ней!

— О'кей, Хант! Скажите все-таки, зачем вы приехали сюда? — А поскольку он снова заколебался, спросил: — Может, мне вам подсказать?

И поведал ему о том, что произошло с того момента, как я в первый раз переступил порог «Гринхейвена».

— Где-то здесь должно быть объяснение, потому что, оказавшись тут, я несколько раз упомянул ваше имя и имя Фелисити. И вот… Может быть, все это ничего не значит, но Диксон работает именно здесь, а Фелисити записала после телефонного звонка на блокноте ее имя. Это было в пятницу вечером. Теперь сведите концы с концами сами. — Я замолчал и добавил: — Не знаю, что это такое, но полчаса тому назад какой-то субъект вытащил отсюда мертвое тело и закопал.

С полминуты он молчал, потом буркнул:

— Ладно, сынок. Не уверен, что об этом следует говорить, но все же послушай, — и рассказал мне, что встретился с Олив Фейрвезер на собрании траммелитов. Она была ярой последовательницей этой секты. Они начали встречаться. — Ну, у нас все было довольно хорошо, но… — Он сглотнул слюну и внезапно выпалил: — Черт, я привез Олив сюда, в «Гринхейвен», потому что у нее должен был родиться ребенок!

— Вы хотите сказать, что она…

— Я хочу сказать, что мы приехали сюда, чтобы ей сделали аборт. Здесь я встретил Дикси. Именно она взялась все устроить. — Он нахмурился. — Олив — мисс Фейрвезер, а не миссис Фейрвезер. Понимаешь? И не миссис Хант. Обстоятельства тогда сложились так, что родить этого ребенка было невозможно. Олив прекрасная женщина, сынок, но, черт побери, она не миссис, а мисс…

Пока он говорил, я молчал, давая ему возможность выговориться. Потом задал вопрос:

— Вы знаете, кто еще в сговоре с Диксон? Кто с ней работает?

— Не знаю. Олив знает.

Потом сообщил мне еще кое-что. Хант встречал Фелисити на собраниях траммелитов, разговаривал с ней несколько раз, и она ему очень нравилась. Когда же прочел статью в «Леджер», встревожился, зная, чем занимается Диксон. Поэтому и приехал сюда спросить, имеет ли имя, упомянутое в газете, отношение к ней.

— Я, право, не думаю, что это так, — признался Хант, — однако на всякий случай хотел проверить. А если так, то мог бы помочь деньгами или еще как-нибудь. У меня столько денег, что просто не знаю, куда их девать. У меня нефтяные скважины в Джиллионе.

— А как вы вообще узнали о Диксон?

Он почесал затылок.

— Ну, видишь ли, в том, что произошло у нас с Олив, нет ничего необычного. Такое происходит со многими ежедневно. Но, по-моему, мы все еще живем в каком-то дремучем веке. Нельзя просто прийти к врачу и попросить сделать аборт. Найдется десять тысяч человек, которые тут же захотят поломать вам жизнь. Вас могут отправить в тюрьму, пристрелить или что-нибудь вам устроить… — Он вздохнул. — Ну, начал расспрашивать всех вокруг, и у меня было такое гадкое чувство, будто я украл драгоценные камни из королевской короны или потратил чужие деньги. Наконец услышал от кого-то о Дикси и этом месте. Приехал сюда, поговорил с ней, все уладил. Потом привез Олив. И с тех пор приезжал сюда еще несколько раз, просто чтобы развлечь Дикси.

Хант больше не знал никого, кто был замешан в этих делах, не мог сказать, на кого работала Диксон и где можно ее найти.

— Не много, но это все, что я знаю, сынок, — заключил он и повторил: — Когда прочел в газете имя Дикси, решил поехать ее повидать. Мы с ней неплохо ладим. Ну вот. Тебе дает что-нибудь мой рассказ?

— Может быть, мистер Хант, но я хотел бы еще послушать Олив и располагать большим временем, чтобы поговорить с вами. Однако мне предстоит еще кое-что сделать. В любом случае большое спасибо, мистер Хант!

— Брось, не разговаривай со мной так официально, мальчик. Зови меня просто Рэнди[3]. Так зовут меня девушки. — Он ухмыльнулся.

Выглядел Хант несколько странно. Лысая голова и все прочее. А в одежде, вероятно, представлял потрясающее зрелище!

Я считал, что одеваюсь достаточно ярко, но здесь по комнате были разбросаны ужасная желтая рубашка, разрисованная блестящими петухами, зеленые подтяжки, голубые слаксы и спортивный белый пиджак с большими простроченными карманами. На полу стояли коричнево-белые туфли, а на столе у постели лежала черная шляпа с мягкими, слегка загнутыми полями.

Я направился к двери:

— О'кей, Рэнди!

Он прочистил горло.

— Скажи, а Олив ждала меня?

Я кивнул.

— Скажи, а как она была одета? — поинтересовался он. Я улыбнулся:

— Прикрыта куском набивной мексиканской ткани.

Он воздел глаза к потолку, стукнул себя по лбу и воскликнул:

— О боже мой!

Я выглянул в пустой коридор и направился к главному входу. Уже почти дошел до него, когда в западном крыле здания открылась дверь и оттуда вышел мужчина. У меня не было возможности нырнуть за угол и спрятаться. А мужчина спешил, практически трусил по коридору. Мне ничего не оставалось, как продолжать спокойно идти вперед, в надежде, что человек, идущий навстречу, меня не знает.

Когда он приблизился, я увидел большой нос картошкой и очки без оправы. Он тоже глянул на меня сбоку, и челюсть его отвисла. Это был доктор Вулф, который считал меня сбежавшим маньяком.

Глава 8

Вулф перешел от трусцы к настоящему бегу, миновал меня и ринулся к слегка приоткрытой двери. Я бросился за ним. Он проскользнул в комнату, и дверь начала закрываться. Однако за мгновение до того, как она захлопнулась, я ударил в нее плечом, толчком распахнул и, ворвавшись внутрь, заорал:

— Остановись, Вулф!

Он прыгнул к телефону, стоящему на письменном столе, но замер, глянув через плечо и заметив в моей руке пистолет. Я захлопнул дверь со словами:

— Стойте тихо, Вулф. Я вам ничего не сделаю, только ни звука!

Он повернулся и медленно попятился, пока не стукнулся о письменный стол. На столе стоял маленький деревянный треугольник, на котором было написано «Доктор Фрэнк Вулф» и лежало несколько бумаг. Кроме этого там находились телефон и графин с водой. Вулф выглядел испуганным. Лицо его было совершенно белым.

— Успокойтесь и сядьте, — велел я. — Не тянитесь к телефону и не вздумайте кричать.

Он послушно сел на вертящееся кресло за столом. Я подцепил ногой деревянный стул с прямой спинкой, пододвинул его и сел напротив, широко расставив ноги. Продолжая держать пистолет нацеленным на его нос, потребовал:

— Давайте сразу выясним один вопрос. Я ни в малейшей мере не помешанный. Такой же нормальный, как вы, но здесь, в этом здании, происходит что-то непонятное, и вы мне сейчас расскажете, что вам об этом известно.

Он повертел головой, не спуская глаз с пистолета. От такого напуганного толку было мало, тем не менее, я продолжал целиться ему в нос.

— Ничего, привыкнете к этому, — пообещал я, — а теперь послушайте.

И рассказал ему, что произошло, когда я приехал в «Гринхейвен», объяснил, как оказался в смирительной рубашке.

— Вот так, — закончил я, — неожиданно эти типы накинулись на меня, кто-то стукнул сзади по голове. А теперь ваша очередь!

Вулф слегка подпрыгнул в кресле. Пока я говорил, он немного успокоился, краска вернулась на его щеки. Но чем лучше он начинал выглядеть, тем хуже чувствовал я себя. Это было паршивейшее состояние! Голова пульсировала, в желудке горело, меня покачивало и мутило.

— Ваш черед, — повторил я тихо. — Что вам известно обо всем этом?

Он затряс головой:

— Ничего, мистер Скотт. Началась какая-то ужасная суматоха, раздались крики. Я кинулся в кабинет доктора Николс, но передо мной туда уже вбежало несколько человек, и мне показалось, что на полу валяются какие-то тела. Вот и все, что мне известно.

Еще он сообщил, что охранники, которых пришлось поместить в госпиталь «Гринхейвена», сказали, будто я впал в буйство и поэтому им пришлось меня скрутить.

— А кто оказался в кабинете доктора Николс раньше вас?

Вулф назвал неизвестные мне имена врачей и сестер.

— А доктор Николс?

— Она появилась почти одновременно со мной. Все так запуталось…

— И это говорите мне вы!

Он рассмеялся и, казалось, в первый раз слегка расслабился.

— Вы… вы не могли бы убрать этот пистолет?

— Нет.

Приятное выражение на его лице слегка изменилось, доктор облизал губы.

— Я абсолютно уверен, что в данный момент вы совершенно нормальны, мистер Скотт, но первоначально вы не произвели такого впечатления ни на меня, ни на доктора Николс. Она сказала, что, когда в первый раз вас увидела, вы бегали за несуществующим мячом.

Я горько ухмыльнулся. Доктор Вулф медленно протянул в мою сторону руку:

— Пожалуйста, мистер Скотт, — его рука дрожала, — минуту назад вы так сильно меня напугали, что у меня пересохло в горле. Я хотел бы выпить глоток воды…

Глаза его были прикованы к пистолету. Естественно, ни на что другое он не смотрел.

— Давайте наливайте!

Вулф взял с подноса графин, стакан и стал наливать воду под аккомпанемент «клинк-клинк-клинк» — рука продолжала дрожать. Затем проглотил воду и вздохнул. Я уже был готов попросить его налить стакан воды и мне, но в этот момент за моей спиной открылась дверь. Прижав пистолет к груди, я оглянулся, чувствуя, как напряглись мои нервы. В дверях стояла высокая полная женщина в медицинской одежде. Раньше я ее не видел. Мое присутствие в кабинете Вулфа ее, казалось, не удивило. Женщина выглядела усталой и сонной.

— Я ухожу, доктор, — сказала она, — если только больше вам не нужна.

— Нет, ничего больше не требуется. Спокойной ночи.

Женщина бросила взгляд в мою сторону, и мне показалось, что на какое-то мгновение на ее лице отразилось удивление. Затем она повернулась и вышла.

Когда дверь затворилась, я снова повернулся к доктору, опасаясь, что он может вытащить из ящика стола пистолет или даже броситься на меня. Но Вулф просто наливал себе второй стакан воды.

Может, мне показалось, что медсестра удивилась, но сердце мое снова заколотилось, горло пересохло до боли.

— А это что за сестра? — обратился я к Вулфу. — Если она начнет кричать…

— Не думаю, что вам следует беспокоиться! Она вряд ли видела вас раньше. Кроме того, я могу теперь за вас поручиться, чего не мог сделать, — перебил доктор и добавил: — Вы очень бледны, мистер Скотт. Вы в порядке?

— Да. Я в порядке, просто немного взволнован.

Он пододвинул ко мне графин с водой.

— Выпейте! Вы выглядите совсем больным.

Левой рукой я налил воды в другой стакан и жадно ее проглотил. Вода смягчила сухость в горле, охладила жжение в желудке.

Я глотнул воздуха и промолвил:

— Через минуту вы возьмете телефонную трубку и позвоните людям, которых я вам назову. И еще я хотел бы поговорить с теми тупыми охранниками и выяснить, кто из них ударил меня по черепу.

Вулф покачал головой и принялся разглагольствовать о том, как все это странно.

— Но прежде всего хочу выяснить все о сестре Диксон, — прервал я его. — Где она и на кого работает.

— Она приходит в полночь, мистер Скотт. А работает с доктором Янсеем, вы его видели.

— Да. Еще несколько вопросов. Пока я находился в смирительной рубашке, кто-то пытался вонзить в меня нож. А недавно отсюда было вынесено человеческое тело. Вынесли и зарыли. Как вы это можете объяснить? Кроме того, известно ли вам, что Диксон здесь, в «Гринхейвене», занимается абортами?

Доктор, казалось, был шокирован, не хотел верить услышанному, даже начал протестовать. Его слова доходили до меня как-то странно. Я не чувствовал себя особенно плохо, но будто наполовину оглох. Тряхнул головой, стараясь прояснить ее, проснуться немного больше, но все равно еле слышал Вулфа.

— Прекратите! Выплюньте кашу изо рта! — прикрикнул на него.

Странно, при этом я не мог вспомнить, о чем его спрашивал.

— Может быть, приляжете? — предложил доктор, сосредоточенно глядя на меня.

Я же смотрел на графин и стакан с водой, стоящие перед ним. Вулф не прикоснулся ко второму стакану, который налил после того, как входила сестра. Я потянулся за графином, налил себе воды, чувствуя, как немеют пальцы. На дне стакана заметил маленькие белые шарики, оставшиеся от того, что я выпил раньше. Вода была мутноватой, как молоко.

Я выпрямился на стуле, огляделся и почувствовал, что меня охватывает слабость. И тут увидел нечто, чего не заметил прежде. В углу комнаты стояла деревянная вешалка. На ней висел дождевик, а на нем блестели дождевые капли. На полу из-под дождевика выглядывали грязные резиновые сапоги. Я посмотрел на мои ботинки, испачканные глиной на том склоне, где кого-то или что-то похоронили, потом на доктора Вулфа. Он явно насторожился.

— Ты, сукин сын! — произнес я, оттягивая гашетку пистолета 38-го калибра. — Руки на стол!

Он положил дрожащие ладони на стол. На мизинце его левой руки сверкнул крупный бриллиант.

Вулф что-то бормотал. Наконец до меня дошли его слова:

— Не надо, не надо, не надо. — Он повторял их снова и снова.

— Заткнись! Кто это был?

Дверь за моей спиной скрипнула, открылась и ударилась, распахнувшись, о стену. Я повернулся, ощущая, что теряю координацию движений. В комнату снова вошла женщина в медицинском одеянии, но другая. Направилась к столу со словами:

— Фрэнк, ты… — и тут же замолчала, уставившись на меня.

Она была невысокого роста, с тонкими чертами лица и большой черной родинкой на щеке. Сестра Диксон! Женщина стояла от меня так близко, что мне прекрасно были видны жесткие волоски, торчащие из родинки, и суровое выражение ее глаз.

Внезапно Диксон повернулась на каблуках и вышла, закрыв за собой дверь. Я окликнул ее, попытался подняться на ноги и упал. Ноги меня не держали, перед глазами все плыло.

Затем я оказался распростертым на полу, продолжая сжимать пистолет. Палец обвивался вокруг гашетки. Вулф сидел за столом и не был мне виден.

Я попытался подняться, не будучи уверенным, что смогу стоять на ногах, но неожиданно передумал и остался лежать с полузакрытыми глазами. Из-под опущенных век я увидел, что Вулф встал. Его лицо мне показалось раздутым, как воздушный шар, но затем снова уменьшилось. Глядя на меня, он прошел через весь кабинет к нише у стены, открыл стоявший там шкаф и что-то из него взял. Потом подошел ко мне.

Его фигура колебалась и расплывалась перед моими глазами. Он склонился надо мной, приблизился, и тут я отчетливо увидел в его руке шприц. Даже разглядел каплю жидкости на конце иглы.

Я хотел поднять пистолет, направить его на Вулфа, но у меня не было даже уверенности, что моя рука совершает какие-либо движения. Однако заметил, как изменилось выражение его лица, услышал, как он закричал. Я заставил себя напрячь мускулы правой руки и почувствовал, как мой указательный палец оттягивает гашетку. Раздался выстрел.

Тело Вулфа качнулось, рот широко раскрылся, раздался вопль на высокой ноте. Шприц выпал из его руки, а я снова попытался подняться, продолжая держать пистолет и направляя его на Вулфа, но лишь перекатился на левый локоть. Темнота сгущалась, но я видел, как он упал, бесшумно ударившись головой о покрытый ковром пол. Собрав последние силы, я подполз к нему, вытянул вперед правую руку, дотянулся дулом пистолета до его черепа.

Больше я ничего не видел, кроме все сгущающейся темноты, и только почувствовал мягкую отдачу в правую руку. Затем куда-то провалился.

Глава 9

Внезапно меня ослепил свет. Глазам стало больно, я зажмурился. Потом медленно раскрыл их, заслонив правой рукой. При этом левая тоже поднялась, поскольку оказалась сцепленной с ней. На моих запястьях красовались металлические наручники.

Оглядевшись, я понял, что все еще нахожусь в кабинете Вулфа и сижу в кожаном кресле. Но теперь здесь были двое полицейских в форме, приехавшие, должно быть, из соседнего городка Роли. Один из них, толстый, с мясистым лицом и большим носом, испещренным венами, устроился рядом со мной на полу. От него ужасно несло виски. Другой, патрульный, стоял, прислонясь к стене возле двери, с короткой сигарой в зубах.

— Он скоро придет в себя, сержант Медоус, — произнес женский голос.

Я оглянулся, чтобы посмотреть, кто это говорит. Это была очаровательная Лин в своей белой медицинской форме. Она подошла, встала около сержанта и внимательно посмотрела мне в лицо. Бросив взгляд через плечо, я увидел, что тело Вулфа уже убрали. Однако пятна крови на ковре свидетельствовали, что оно там было.

— Да, его уже унесли, — сильно гнусавя, произнес сержант и вопросительно глянул на Лин. — Этот болван понимает, о чем я говорю?

— Думаю, да. — В ее голосе звучало некоторое раздражение.

— Подождите минутку! — обратился я к ней. — Конечно, я знаю… — О боже! Только в этот момент я осознал, что она вряд ли воспринимает меня как нормального человека. Первый раз я попался ей на глаза, когда играл с воображаемым мячом, затем вместе с психом, назвавшим себя доктором Никол сом, и, наконец, в смирительной рубашке. А потом она, должно быть, увидела сбежавшего маньяка лежащим на полу рядом с телом доктора Вулфа. Тем не менее, договорил: — Боюсь, вам очень трудно понять, но я не сумасшедший.

— Не хотите рассказать нам, что случилось? — обратился ко мне сержант тоном, каким разговаривают с маленьким, умственно отсталым ребенком.

Меня мутило от виски, которым отдавало его дыхание. Просто тошнило от него.

— Хотел бы! Объяснить нужно многое.

Сержант высморкался, поднялся с пола, посмотрел через плечо на патрульного, который пожал плечами и передвинул сигару в другой угол огромного рта. Затем ласково вновь спросил меня:

— Вы знаете, кто вы?

— О боже! Конечно, знаю. Я Шелл Скотт и совершенно нормален, сержант. Можете не говорить со мной как с ребенком.

— Конечно, — отозвался он утешающим голосом. — Конечно. Допустим, вы расскажете нам всю историю, Скотт.

Я начал с моего приезда в «Гринхейвен», но уже после второй фразы понял, что Медоус почти не слушает. Тогда стал говорить, обращаясь к Лин, надеясь, по крайней мере, убедить ее. Она выглядела ласковой, прелестной, внимательной, но сомневающейся. Хмурилась, покусывала белыми зубками нижнюю губу, но и все.

Спустя несколько минут патрульный, стоявший у стены, произнес, не вынимая сигары изо рта:

— Действительно спятил! По-моему, я сам не в своем уме, что слушаю этот бред. — Он рассмеялся.

Медоус засмеялся тоже. Не смеялись только Лин и я.

Полицейские очень веселились, припоминая какие-то сказанные мною фразы. Затем Медоус, все еще продолжая развлекаться, повернулся ко мне:

— Значит, все было именно так, а? Самооборона? Вы отбивались от нападения шприца? — Он хихикнул.

Я ответил как только мог спокойно:

— Да, именно так. Насколько могу вспомнить. Кое-что припоминаю туманно, потому что…

Полицейские обменялись понимающими взглядами. Тогда я опять обратился к Лин:

— Мисс, они меня не слушают, но вы же слушаете! Разве я не говорю связно, как нормальный человек?

Я взглянул на часы. Еще не было и часу ночи. Психиаторша слегка нахмурилась:

— Я сделала вам внутривенную инъекцию, мистер Скотт. Для стимуляции. Мы не могли вас разбудить, а офицеры должны были с вами поговорить. Сержант настаивал. Когда действие инъекции закончится, вы можете почувствовать себя хуже…

— Хотите сказать, мне может стать еще хуже? По-моему, тут у вас я скоро превращусь в своего рода наркомана!

Медоус вывел Лин из кабинета, и через некоторое время я услышал его голос:

— Шизо? Что? Безумный?

Потом они о чем-то пошептались с минуту и вернулись.

— Послушайте, здесь же есть свидетельство того, что Вулф собирался вколоть мне что-то, — обратился я к Лин. — Шприц должен быть на полу. Вы должны были его видеть, когда нашли нас.

Она покачала головой:

— На полу не было никакого шприца.

— Но он должен был быть тут!

Психиаторша промолчала.

Я огляделся и увидел графин с водой на письменном столе Вулфа.

— Вот этот графин с водой. Я же сказал вам, что он подмешал мне какое-то снадобье. Остатки какого-то лекарства можно обнаружить в воде. Это послужит доказательством…

— Доказательством чего, мистер Скотт? — мягко спросила Лин.

И тут я понял, что это ничего не докажет, кроме того, что доктор Вулф доступными ему средствами пытался утихомирить маньяка, бегающего на свободе.

Лин стояла возле кресла и смотрела на меня. Ростом она была, вероятно, в пять футов и два дюйма. Карие бархатные глаза, длинные густые волосы мягкого темного цвета с неким оттенком рыжеватости…

Сержант и патрульный явно тоже ее рассматривали, просто не могли не разглядывать. Но теперь Медоус строго скомандовал:

— Пошли, Скотт!

Это меня испугало. Я знал, что будет, если они отвезут меня в Роли, посадят в камеру. Ведь даже здесь, непосредственно на месте, где это произошло, никто не хотел верить, что я убил Вулфа не в состоянии невменяемости, не с холодным расчетом. Мое заявление, что я защищался, звучало для всех нелепо. Теперь и мне самому такое объяснение казалось странным.

Я снова взглянул на Лин:

— Послушайте, повторяю вам, что Вулф уронил шприц здесь. Всего за несколько секунд до того, как я его застрелил. Он вынул его из какого-то шкафа… — Я посмотрел вдоль стены и увидел его. — Вот из этого! Достал оттуда шприц и наполнил его какой-то жидкостью.

Лин посмотрела на полицейских, потом на меня. Затем подошла к шкафу, вынула из кармана несколько ключей. Выбрав нужный, отперла шкаф, извлекла оттуда маленькую черную коробочку и открыла ее. Внутри лежали три шприца, пустого гнезда там не было.

— Мне очень жаль, — пробормотала она. — А вы не могли все это вообразить?

Я облизал губы. Они были сухими. В голове снова стала нарастать пульсирующая боль.

— Нет, нет, не вообразил! Знаю, что было так. Зачем вы все лжете? Что же это такое, черт побери! — Я сглотнул слюну. — Кто-то, очевидно, вошел сюда перед вами, поднял этот шприц и положил его на место. Диксон! Она работает с Вулфом?

— Да.

— Поговорите с ней. Это наверняка сделала она. Она была с ним в сговоре.

Я остановился. Оба полицейских, казалось, забавлялись.

Медоус потянулся.

— Пожалуй, хватит, Эл? — обратился он к патрульному.

— Это правда. Все было именно так! — крикнул я в отчаянии.

— Ладно, давай пошли отсюда! — отреагировал Медоус.

Эл направился ко мне. Виски мои начали бешено пульсировать.

— Знаю, все это трудно постичь сразу, — быстро заговорил я, — но все было именно так. Послушайте, я разговаривал с мистером Хантом, перед тем как налетел в холле на Вулфа. Он может рассказать вам, о чем мы говорили, подтвердить, что я совершенно нормален.

Лин спросила, в какой комнате мы беседовали с Хантом. Я назвал номер. Она вышла и через минуту вернулась.

— Там никого нет. Постель смята, но это все.

— Этот Хант… — лениво произнес Медоус, кажется впервые проявляя какой-то интерес. — Кто он такой? Как выглядит? Как мы его узнаем, если встретим?

— Рэндолф Хант. Найдите его и поговорите с ним. Насколько я понимаю, он все еще должен быть где-то здесь. Вы не ошибетесь, когда увидите его. На нем желтая рубашка, расшитая петухами, белый пиджак и черная шляпа… И… Ладно, это чепуха! К черту с этим!

Медоус и Эл готовы были свалиться на пол, давясь от смеха. Я и сам засомневался — да может ли быть такое на самом деле? Не приснился ли мне цветной сон? И тут понял, что сержант задал вопрос просто для того, чтобы иметь повод еще посмеяться. И ведь добился своего! Теперь он хохотал от души, обдавая меня перегаром виски.

— Заткни свое тупое, вонючее рыло! — разозлился я.

Левой рукой он ударил меня по щеке. Боль отдалась глубоко в голове.

— Прекратите немедленно! — закричала Лин.

Я начал подниматься с кресла, намереваясь немного подпортить внешность этого парня, но увидел рядом другого. Его огромная ладонь угрожающе лежала на револьвере в кобуре. Пришлось остановиться.

Медоус толкнул меня в грудь, я вновь упал в кресло и развалился в нем, не предпринимая даже попытки встать. Лицо сержанта стало жестким. Он больше не веселился.

— Поздравляю! — заявил я укоризненно. — Ударить сумасшедшего! Уверен, за такой подвиг в Роли вас ожидает повышение. Может, получите звание кретина? — И улыбнулся самой лучезарной из моих улыбок, оскалив зубы.

Однако Медоус то ли не расслышал, то ли решил, что я сделал ему комплимент. Во всяком случае, растерянно посмотрел на Лин и переспросил:

— Что он сказал?

Она слегка улыбнулась, растянув уголки рта, отчего на щеках появились прежде незаметные ямочки. Потом взглянула на меня и произнесла:

— Кретин, сержант Медоус.

Смех бурлил во мне, готовый вырваться из сжатых губ. В тот же момент Лин, заметившая, какие усилия я прилагаю, чтобы не рассмеяться, зажала себе рот рукой. Медоус наконец понял, что мы над ним потешаемся. Лицо его стало еще более уродливым. Он не посмел ударить женщину, но отыгрался иным способом — ухмыльнулся и откровенно смерил взглядом с головы до ног, заставив ее покраснеть. Даже в белой крахмальной медицинской одежде фигурка Лин была восхитительной. Нетрудно было догадаться, насколько соблазнительны ее округлые формы в облегающем платье. Или без него. Именно это Медоус явно себе представил, а чтобы не оставалось никаких сомнений, что раздел ее глазами, отпустил несколько грубых острот. Патрульный Эл его немедленно поддержал.

Лицо Лин пылало, она нервно глотала воздух. Я ничего не мог поделать, чтобы оградить ее от оскорблений, и все же потребовал прекратить безобразие. Потом подумал и, вроде бы не обращаясь ни к кому, громко заявил:

— Мне плохо!

Оба полицейских повернули ко мне головы. Я закрыл глаза, покачал головой и пояснил:

— Ужасно себя чувствую! — Затем глянул на Медоуса и понял, что, если продолжать на него смотреть, легко вызвать приступ тошноты. Поэтому добавил: — Я правду говорю, похоже, сейчас умру. — Немного помолчав, повернулся к Лин: — Вы, кажется, вспрыснули мне что-то?

— Да, — подтвердила она.

— Неплохо бы повторить. Наверное, действие первого укола кончается. — И вновь посмотрел на сержанта: — Медоус, меня чертовски тошнит. По-моему, сейчас вырвет. Если это случится, буду целиться в вас.

Я ожидал нового удара, но сержант не сделал этого, только скривился.

— Ой, парень, тошнит! — простонал я.

— Послушай, может, лучше побыстрее запихать этого психа в кутузку? — вмешался Эл.

Я продолжал стонать.

— Ладно, черт подери! — Медоус схватил меня за руку и дернул.

Я встал на ноги, накренился в его сторону и застонал еще громче, косо поглядывая на него с искаженным лицом.

Сержант отпрянул и скомандовал напарнику:

— Хватай этого негодяя за другую руку!

Через несколько секунд мы двинулись к выходу. Полицейские по обе стороны крепко держали меня за бицепсы. У двери я повернул голову и, продолжая тихо стонать, подмигнул Лин. Как ни странно, она улыбнулась в ответ, а мы пошли дальше по коридору.

Глава 10

На улице было холодно, продолжал моросить мелкий дождик. Мы вышли через главный вход и по дорожке, посыпанной гравием, почти в темноте направились к воротам.

— Слушай, ты, гад, держись на ногах, не то мы положим тебя и будем тащить по земле, — предупредил Медоус.

Я спотыкался как мог, стараясь только не упасть. Но после его слов выпрямился, слегка покачиваясь и издавая горлом отвратительные звуки.

Медоус выругался.

— Может, я пойду к машине и приведу Лестера? — спросил Эл.

— Да нет. Нужно держать этого психа вдвоем.

У меня не было никакого реального плана. Я знал только одно, что должен сбежать до того, как мы приедем в Роли. Я должен это сделать. Ведь если за мной закроется дверь камеры, придется на некоторое время сказать «прощай» всему миру.

Однако замечание Эла насчет Лестера сдерживало. Двое полупьяных полицейских куда ни шло, но трое сведут все мои шансы к нулю. Если я собираюсь вырваться, то должен это делать немедленно.

Пульс участился, сердце заколотилось сильнее. Медоус, крепко вцепившийся в мои бицепсы, был слева. Эл держал правую руку, и его незащищенное тело находилось от меня всего лишь в двух или трех дюймах. Я подождал, пока он выставит вперед левую ногу, и мгновенно свалился на него, ударив правой ногой в пах. Он рухнул на землю, грязно ругаясь.

Крепкая хватка Медоуса потянула его за мной, когда я накренился в сторону Эла. Но в момент падения Эла я постарался удержаться на ногах, нагнулся еще больше вправо, схватил мою левую ладонь другой рукой, чтобы действовать ею как рычагом, и вложил в эту руку всю возможную силу.

Все вышло великолепно. Когда в следующий миг я рванулся в сторону Медоуса, целясь локтем ему в живот, уже ничто не могло помешать моему удару или смягчить его. Твердая костистая часть локтя врезалась ему в кишки с силой, почти равной всему моему весу, и глубоко погрузилась в его жир.

Вонючий выдох изо рта сержанта попал мне в лицо. Медоус согнулся, а я поднял высоко вверх скованные наручниками руки и опустил их на его затылок. Наручники хрястнули по черепу, одновременно я пнул его коленом в лицо. Сержант отключился и свалился окончательно, хотя некоторое время еще как бы висел в воздухе.

Я стал выворачиваться до того, как он упал на землю, но Эл уже начал кричать. В темноте на одно мгновение я потерял его из виду и только слышал крики. Потом увидел поднимающимся с земли. Если бы он тогда прыгнул вперед, возможно, и достал бы меня, но Эл схватился за пистолет.

Когда раздался металлический щелчок, я, сделав прыжок в воздухе, был от него уже на расстоянии фута. Во всяком случае, мои ноги находились именно на таком расстоянии, а голова на несколько ярдов позади. Я прыгнул ему на плечи, но его пистолет оглушительно выстрелил вверх за мгновение до того, как он упал.

Двинув ему как следует, я поскользнулся сам и шлепнулся в грязь, на гравий, но даже не подумал о возможных шрамах и кровоподтеках на физиономии. Я знал — выстрелы решат исход боя не в мою пользу. Однако в тот момент, когда вновь поднялся на ноги, Эл начал уползать от меня на четвереньках. Может, выронил оружие, может, просто перестал соображать, во всяком случае, изо всех сил старался отползти подальше от сумасшедшего. Это облегчало дело.

Я вновь приблизился к нему двумя быстрыми прыжками. Левой ногой ударил в спину, затем перевернул к себе лицом и правым ботинком нанес тупой удар с противным звуком. Не знаю точно, куда попал, но точно знаю, что в цель, — Эл распластался по земле.

— Медоус! Эл! Медоус! Эл! — заорал в это время третий полицейский, вылезая из патрульной машины.

Я опустился на колени возле Медоуса и, неуклюже действуя скованными руками, обыскал его карманы. Мне необходимо было найти ключ от этих проклятых наручников.

Полицейский возле патрульной машины снова закричал, и я услышал его шаги по тротуару.

В памяти всплыло его имя, я заорал:

— Лестер! Нам нужно захватить негодяя. Подай машину назад!

Боюсь, мой крик не показался ему убедительным. Однако шаги слегка замедлились. Я видел, как он остановился у открытых ворот, затем включил фонарик и направился в мою сторону.

В этот миг мои пальцы отыскали наконец кольцо с ключами. Я выхватил его, сунул в свой карман, повернулся и бросился бежать со всех ног.

Луч фонарика осветил меня, и тут же раздался выстрел. Пуля пролетела мимо, но мои ноги начали выделывать такие кренделя, что лишь чудом можно объяснить, как еще несли меня вперед.

Я не знал, куда бегу.

Просто убегал, убегал от человека, который в меня стрелял. И не помнил ни о «кадиллаке», ни о веревке, переброшенной через стену «Гринхейвена». Но когда вспомнил, бросился именно туда. Черт побери, я бежал так быстро, что оказался там через мгновение. Веревку еще не видел, но продолжал нестись параллельно стене и скоро обнаружил ее. Скованные руки я держал наготове перед собой и сумел ими ухватиться за веревку. А поскольку бежал очень быстро, то оторвался от земли и взвился в воздух, оцарапав левый бок о цемент. Казалось, при такой скорости можно оказаться прямо на небесах.

Однако на самом деле я пролетел только половину расстояния, необходимого, чтобы попасть на стену. Поэтому сполз назад, все еще по эту сторону стены, ругаясь, сквернословя и плюясь. Снова прозвучал пистолетный выстрел, и пуля ударила где-то рядом в цемент. Я подпрыгнул, ухватился за веревку повыше, подтянулся, перекинул ноги и полез через стену, действуя исключительно на адреналине. В этот момент раздался еще один выстрел. Однако Лестер опять промазал, а я рухнул на землю с другой стороны стены.

Конечно, здорово ударился, разбился, но все же добрался до «кадиллака» и через десять секунд уже мчался со скоростью сорок миль в час вниз по улице. Потом спидометр показал девяносто и дальше держался только на этой цифре.

Я освободился от наручников. Стеклоочистители монотонно скрипели под моросящим дождем. Это была та же дорога, по которой недавно я преследовал Вулфа. На пути к скрытому туманом склону на правой стороне шоссе, в ста футах за заброшенной лужайкой, я заметил старый сарай и дом с примыкающим к нему гаражом. На лужайке стояла табличка: «Продается». Мне нужно было где-то спрятаться. Через несколько минут все полицейские машины из Роли и Лос-Анджелеса тоже должны начать прочесывать близлежащие дороги в поисках не просто сумасшедшего маньяка, а маньяка-убийцы. Какой сенсационный материал для печати!

Двухэтажный дом возвышался от меня справа. Я погасил фары и въехал на дорожку, ведущую к гаражу. Дом стоял в темноте, окутанный моросящим дождем. Он казался огромным.

Я остановился перед гаражом и вышел из машины. Помимо звука двигателя моего «кадиллака», сквозь шорох дождя был слышен вой двух сирен. Один глухой, другой — на очень высокой ноте. Дверь гаража была закрыта на засов, но время и погода сделали свое дело. Когда я, упершись, толкнул ее плечом, винты, на которых держался засов, легко вылезли из гнилого дерева. Похоже, муравьи грызли дом и гараж уже много лет. Все вокруг казалось мертвым, наполненным муравьями, ползающими повсюду, как черви в мертвой плоти. Вероятно, такое сравнение пришло мне в голову из-за того, что я собирался сделать.

Загнав «кадиллак» в гараж, я выключил двигатель. Затем открыл багажник машины, поискал в нем и нашел то, что было нужно. После этого запер дверь гаража, всунув поржавевшие винты на прежнее место.

За это время одна из сирен приблизилась, зазвучала громче. Стоя под прикрытием гаража, я увидел, как пронеслась полицейская машина с красной мигалкой. После этого повернулся и пошел, скользя и утопая в грязи. Я нес фонарик и лопату.

Из-за охватившей усталости, неодолимого желания прилечь и уснуть не трудно было понять, что стимулирующее средство, которое впрыснула мне Лин, перестает действовать. Меня шатало, движения замедлились, я споткнулся и упал на землю. Некоторое время лежал, распростершись лицом вниз, чувствуя, как все мои мышцы дрожат. Однако звук сирены, раздавшийся совсем близко, заставил подняться.

Наконец выбрался на какую-то узкую тропинку, но в изнеможении прошел слишком далеко, пропустив пригорок, который искал. Однако все-таки знал, где нахожусь, поскольку недавно крался здесь за Вулфом под дождем. За моей спиной склон горы поднимался вверх. Я повернул назад. У меня не было сомнений, что Вулф тогда нес человеческое тело. И насколько помнил — нес его легко, хотя сам не был крупным мужчиной. Тело, должно быть, было небольшим и легким. Скорее всего — женщины.

Пробираясь под деревьями по сырой земле, неожиданно я дошел до нужного места. Луч фонарика осветил небольшое, в несколько ярдов, расчищенное пространство и приглаженную, ровную поверхность могилы. Это был небольшой клочок, примерно шести футов в длину и двух в ширину, прикрытый черной свежевскопанной землей. А вокруг этого места все было плотно утрамбовано.

И хотя дождь прекратился, с деревьев с легким шорохом продолжали падать капли, чавкало под ногами, было отвратительно мокро. Установив фонарик так, чтобы луч освещал нужное мне место, в полном изнеможении и одновременно со все нарастающим чувством отвращения я принялся копать. Лопата коснулась чего-то мягкого, совсем не глубоко зарытого. Отбросив ее, я опустился на колени и начал разгребать влажную землю руками.

Как я и ожидал, это было тело. Как предполагал — тело женщины. Прежде чем очистить с него грязь, я пододвинул фонарь к краю могилы, так чтобы свет падал прямо в яму. Двигаться мне было трудно. Руки и ноги стали тяжелыми, дыхание с шумом вырывалось из открытого рта. Я подождал немного, будто теперь, когда оказался так близко к цели, расхотел увидеть то, что искал, но все же погрузил руки в землю, обхватил труп за плечи и подтянул к себе. В тусклом свете, падающем на него, какое-то время наблюдал, как с головы медленно сползают куски грязи. Это выглядело ужасно, словно от костей отходило мясо. Наконец разглядел лицо.

Я с силой отпихнул от себя труп. Он упал с легким стуком, при этом голова его странно склонилась в сторону, так что засыпанные землей глаза, казалось, уставились на меня.

Наверное, около минуты я неподвижно стоял на коленях. Затем, закрыв глаза и прижав их ладонями, заставил себя вспомнить все с того момента, когда последовал сюда за Вулфом.

Я ехал за ним. Потом подкрался сюда. Да, все происходило именно так! Он похоронил тело и вернулся в «Гринхейвен». Там я беседовал с Хантом, затем с Вулфом. Еще видел какую-то незнакомую сестру, потом сестру Диксон. Я выстрелил Вулфу в голову, потерял сознание от сильнодействующего лекарства, пришел в себя уже в присутствии полиции и очаровательной Лин. Они стояли вокруг меня. После этого убежал, вновь пробрался сюда. И все это время тело, похороненное Вулфом, находилось здесь, в земле.

Конечно, все происходило именно так! И если я в своем уме, то никак не мог видеть раньше женщину, лежащую теперь передо мной в могиле. Вероятно, какая-то ошибка, галлюцинация, злая шутка затуманенного воображения.

С силой тряхнув головой, я снова открыл глаза. Все осталось по-прежнему. Это была она!

Глава 11

На открытой ровной местности земля слегка дымилась под лучами солнца. На ней образовывались трещины, были видны чьи-то следы. Множество маленьких человеческих фигурок танцевали и вертелись вокруг. От их движений вверх поднимались извивающиеся ленты пыли. Фигурки были какие-то странные, с тонкими изогнутыми телами и огромными головами. И все монотонно смеялись, раскрывая огромные рты.

А еще я видел себя с гротескной, шарообразной головой на болтающемся, как веревка, теле. Я один оставался неподвижным и наблюдал за остальными откуда-то с площадки и с другого места, отдаленного, находящегося где-то наверху. И их всех, и себя мне было видно очень хорошо. Они крутились, хохотали, указывали на меня пальцем. Знакомые все лица! Здесь была Лин, смеющаяся и подмигивающая, Джо Перрайн, Артур Траммел, который орал и проповедовал, насмехаясь надо мной, была и сжимающая лоскут мексиканской ткани Олив Фейрвезер, и миссис Гиффорд с дрожащим, как желе, подбородком, появилась Фелисити, смеющаяся и плачущая одновременно.

Там были все, за исключением сестры Диксон. Но вся эта картина виделась мне сквозь какое-то огромное прозрачное лицо, заполняющее небо. Это было уродливое, костлявое лицо со скулами, выпирающими из-под туго натянутой кожи, и большим черным родимым пятном на щеке, расползающимся, как мягкий круглый слизняк. Какое-то жидкое лицо, мерцающее, тающее, все время меняющее форму.

Я бросился бежать, но не от тех танцующих, а именно от этого лица. И вдруг упал, покатился по земле. Но в этот момент проснулся и с облегчением понял, что видел сон.

Солнце светило и пригревало меня сквозь ветви деревьев. Я лежал на расчищенном участке, весь в грязи, окоченевший и скрюченный.

Усталые, онемевшие мускулы еще оставались скованными, но я уже твердо знал, что видел сон, а теперь уже не сплю. Однако то лицо все еще было передо мной. Оно таяло, мерцало, расплывалось перед глазами. Я мог даже различить черные волоски, торчащие из родинки. Лицо сначала раздувалось до огромных размеров, затем уменьшилось и наконец исчезло совсем.

Спросонья мозг мой работал слабо, поэтому я довольно долго тупо смотрел на мертвое лицо сестры Диксон. Оно было неподвижным, не шевелилось, не таяло, не просвечивало. Теперь оно было абсолютно реальным. Я видел его резкие, испачканные кровью черты, раздвоенный подбородок, засыпанные землей глазницы. Грязь в них засохла и отвердела.

Я лежал на животе, повернувшись лицом к могиле. Тело сестры Диксон как бы наполовину высунулось из нее. Одна рука была подвернута и придавлена теперь уже окаменевшим корпусом, а другая тянулась вперед. Казалось, она пыталась выбраться из земли и в этот момент замерзла.

Я вспомнил последние минуты, когда был в сознании, как впервые увидел лицо Диксон. Вроде бы отбросил труп от себя, потом снова взял за плечи и с недоверием стал вглядываться в безжизненные черты. Наконец оставил его в могиле и отполз на несколько футов. Я был уверен, что следовал за Вулфом именно сюда, слышал, как он ее зарывал. Но ведь после этого я видел, как Диксон влетела в его кабинет в «Гринхейвене»! Спустя пару минут после этого я убил Вулфа. Отлично помнил, что убил его. Прекрасно сознавал это, хотя меня охватывали усталость и непреодолимый сон. Теперь восстановил все точно.

Внезапно, помимо усталости, я ощутил нарастающее чувство голода. Солнце начало двигаться на запад. Очевидно, я проспал не менее двенадцати часов. С трудом поднялся на ноги. Колени были мокрыми, но я стоял выпрямившись. Повернувшись спиной к застывшему трупу, потянулся, стараясь разогнать ноющую боль, которую чувствовал во всем теле. Затем спихнул покойную мисс Диксон в могилу, забросал ее землей и поспешил убраться ко всем чертям.

Я шел по дороге и думал о докторе Вулфе и мисс Диксон. И вскоре, припомнив отдельные факты, сделал вполне здравый вывод. Должен существовать кто-то третий, кто-то живой — мужчина или женщина. Этот человек может ответить на все вопросы. Он должен знать, где находился Вулф около одиннадцати тридцати прошлой ночью, когда я следовал за ним под дождем. Он должен был знать, что сделал Вулф и почему.

Мой «кадиллак» раскалился под солнцем, как палка стриптизерши, поэтому я не сел в машину, а побрел дальше, пока не дошел до довольно отдаленной автозаправочной станции. Там, в туалете, как мог счистил с себя грязь, подозвал служащего и попросил его пригнать мой автомобиль, заняться им.

Сам же вошел в помещение станции. Полицейские полностью очистили мои карманы. Вынули и все деньги. Однако под прилавком я обнаружил частный телефон, снял трубку и вызвал оператора. Затем назвал номер телефона в городской ратуше Лос-Анджелеса. А когда мне ответили, произнес низким голосом:

— Говорит сержант Бентон. Кто у телефона?

— Это Джун. Привет, Том! Что тебе нужно?

Я знал Джун, и она немного знала меня, поэтому старался говорить басом:

— Я сейчас в Роли, Джун. Занимаюсь одним мерзким преступлением. Это место называется «Гринхейвен», ну, ты знаешь, где Скотт учинил драку.

— Да, ну и что?

— Посмотри для меня все вчерашние звонки из «Гринхейвена» с восьми вечера, ну, скажем, до двух ночи. И еще мне нужно также знать, откуда звонили в «Гринхейвен».

— Перезвонить тебе?

— Нет. Меня здесь не будет. Я сам позвоню через полчаса, о'кей?

— Конечно, Том! Постараюсь все выяснить к этому времени. «Гринхейвен», так?

— Так. А что ты думаешь об этом Скотте? Правда, забавно?

— Так и должно было быть. Я всегда считала, что он немного не в себе. — Она рассмеялась. — На этот раз сорвался. Верно, Том?

— Да, на этот раз точно определился. — Я повесил трубку и отошел от телефона.

Вернувшись через тридцать минут, снова позвонил Джун. Она сообщила, что за интересующее меня время из «Гринхейвена» было всего четыре звонка. Два с номера главного психиатра Ларчмонт 8-44-26 и два с телефона доктора Фрэнка Вулфа — Ларчмонт 8-44-29.

Я поспешно записал время звонков, протараторенное Джун, опасаясь, как бы она не догадалась, что с ней говорит не Бентон. Ведь номер, с которого я звонил, тоже могли зафиксировать. Нетрудно представить, какая бы поднялась суматоха.

С телефона Вулфа звонили в девять тридцать и в девять сорок. Потом, пока он рыл могилу, и позже, когда вернулся, его аппарат молчал. Я выругался. Моя великолепная идея ничего не дала. Значит, она и не была такой уж великолепной.

— А куда звонили из кабинета главного психиатра?

— В департамент полиции, в Роли. Оба звонка.

— С телефона Вулфа?

Я просто задавал те вопросы, которые, как считал, должен был задать Бентон. И тут вспомнил, что около девяти двадцати или немного позже я уже был в смирительной рубашке и почти убит. Из его кабинета звонили примерно в это время. Один раз до попытки меня убить, второй — возможно, позже. Только не знал, значит ли это что-нибудь.

— Оба раза звонили в Девенпорт, по номеру, принадлежащему Артуру Траммелу, — ответила Джун.

Я так долго молчал, уставившись на телефонный аппарат, что она дважды меня окликнула:

— Том!

Наконец вышел из оцепенения, быстро поблагодарил ее и повесил трубку. Потом еще постоял с минуту на месте. Мозги мои вертелись, как зад танцора, пристукивающего каблуками.

Посмотрев на служащего станции, который топтался снаружи, я взял телефонную книгу. Машина моя уже стояла на улице, а служащий хмурился, поглядывая в мою сторону. Наверняка ему не нравилось, что я пользовался его частным телефоном, но мне все равно было необходимо еще раз позвонить. С сегодняшнего вечера я собирался стать траммелитом, поэтому мне требовалась кое-какая информация. Я искал номер телефона Рэндолфа Ханта.

Мне ответил мягкий, хрипловатый шепот, я понял, что трубку подняла Джо, искательница развлечений. После некоторого бессвязного диалога она сообщила, что Хант прибыл домой посреди ночи и рассказал ей, что видел меня. Но кто бы что ни говорил, она, Джо, не верит, что я маньяк, хотя газеты полны об этом сообщений. Между прочим, кое-что скверное успел уже сказать и Артур Траммел.

Я прервал ее:

— Могу себе представить, беби! У меня проблема, и она как раз связана с Траммелом. Мне нужно узнать все возможное о нем и его секте, все подробности, как она действует. Но, к сожалению, сейчас не могу свободно бродить по улицам средь белого дня, а ты и твой дядя единственные люди, не считающие меня безумцем. Можно нам как-то встретиться всем вместе? Мне необходимо как следует побеседовать с твоим дядей.

— Где ты находишься? — поинтересовалась Джо.

— Сейчас прямо… как раз застрял… на автозаправочной станции. — Я глянул на служащего за окном. — Но мне нужно отсюда уйти. Там парень слишком настойчиво таращит на меня глаза.

Это было правдой.

— Сейчас попрошу дядю за тобой подъехать. — Джо рассмеялась. — Он тоже не считает тебя сумасшедшим. Говорит, ты и вполовину не такой сумасшедший, как он.

Мы договорились о месте встречи, примерно в двух кварталах от заправочной станции. Я вышел из здания. А спустя двадцать минут уже стоял в нескольких футах от дороги, в зарослях колючего кустарника, и выглядел при этом, полагаю, довольно странно.

Наконец показалась длинная черная иностранная машина с белыми шинами и массой хромированных деталей. У нее были чудовищно большие фары, как, впрочем, и все остальное. Машина мчалась по шоссе, словно локомотив.

Такая машина не могла принадлежать никому, кроме Рэнди Ханта. А когда промчалась мимо, притормозила в следующем квартале, развернулась и поехала назад, я понял, что вел ее он. Да, это был Рэнди Хант.

Механический монстр вновь пролетел мимо меня еще на полквартала и только там остановился. Я бросился к нему. Из окна вылез блестящий лысый череп.

— Где ты, мальчик? Ты здесь? Эй! — закричал Хант и, увидев, как я продираюсь через кусты, расплылся в улыбке. — Прыгай назад, сынок!

Я залез в машину. Колеса заскрежетали, внезапный рывок бросил меня прямо на Джо Перрайн.

О, это была езда! Я не имел представления о том, куда мы едем, но был почти уверен, что живыми никуда не доберемся. Особенно на поворотах.

Мы почти не разговаривали. Первое, что я произнес, обращаясь к Джо, было:

— Извините!

Она ответила:

— Ничего!

Потом я снова сказал:

— Ой, извините!

А она воскликнула:

— Фу ты, черт!

Затем умолкла и только тихонько посмеивалась. К тому моменту, как машина свернула с дороги и заскрипели тормоза, мы были уже лучшими друзьями.

— Готово! — сказал Рэнди, оборачиваясь с переднего сиденья. Он остановил машину перед бревенчатым зданием, напоминавшим вигвам индейцев племени калнева. — Вот моя хижина!

Я продолжал сидеть в машине.

— Ну, выходите! — скомандовала Джо.

— Да, конечно, — отреагировал я, оставаясь на месте. Мне требовалось время, чтобы прийти в себя.

Она улыбнулась, что-то пробормотала, потом перелезла через меня и выскочила из машины.

Когда я вошел в хижину, в нос ударил запах жареного мяса.

Мы устроились с Рэнди в гостиной перед каменным очагом. Джо удалилась на кухню и занялась приготовлением чего-то, что должно было спасти меня от голодной смерти.

Комната была очень большой, со стенами из обыкновенных сосновых досок. На полу из какого-то темного дерева с отверстиями от выпавших сучков, перед очагом, лежала шкура белого медведя.

Рэнди выглядел блистательно в белых фланелевых брюках, спортивной рубашке всех цветов палитры художника и пиджаке цвета близкого к лиловому. Никак иначе его не назовешь.

— Рэнди, как вам удалось так быстро уехать вчера ночью? — задал я первый вопрос.

— После нашего разговора я начал думать об Олив, — объяснил он. — Как она там одна? Поэтому сразу встал и уехал. Моя машина стояла на улице, за полквартала оттуда.

— Вы видели мисс Диксон?

— Нет. А ты ее видел? Ну, что она?

— Она мертва.

Хант наклонился вперед, лицо его стало серьезным.

— Что ты сказал?

— Она убита. Видел ее размозженную макушку. — Помолчав несколько секунд, я добавил: — Рэнди, вы единственный человек, с которым я могу говорить и который может дать мне нужную информацию. Полагаю, вы представляете мое положение?

— Только из газет, сынок. Этого, конечно, недостаточно. Я им не верю.

— Спасибо. Большую часть случившегося, как мне кажется, я могу объяснить. — И я рассказал ему, что произошло после нашего с ним разговора, подчеркнув при этом главное: — Я застрелил Вулфа, потому что он намеревался меня убить. А сейчас, Рэнди, мне нужна любая информация о Траммеле и его действиях. Важно абсолютно все, что вы можете сказать.

Он нахмурился:

— Ну, я не знаю многого. Вот Олив — настоящая, что называется, траммелитка. Знает там все. Но опишу, что сам видел.

И он подробно рассказал о своей первой встрече с Олив на одном из собраний траммелитов, куда отправился скорее из любопытства, чем по какой-либо другой причине, — просто в поисках развлечения.

— Но сделать это стоило. Точно, — продолжил Хант. — Никогда не видел ничего подобного! Те еще сборища! И скажу тебе, сынок, что они действительно возбуждают. Этот Траммел может говорить как никто. Никогда раньше не слышал, чтобы так говорили. Люди просто катались между рядами и кричали, я сам был готов кататься.

— И чем же достигается такое возбуждение, Рэнди? Никогда не наблюдал ничего подобного. Траммел, что, нашел новый путь к небесам?

— Ну, честно говоря, сынок, не знаю. Чтобы понять, надо это пережить. Может, на разных людей и действует по-разному. Меня поразило, как он говорил о грехе, о том, сколько существует способов согрешить и что совершать греховные поступки ужасно. И говорил так, что я начал так же думать. Некоторые его пассажи звучали прекрасно, он целиком овладевал аудиторией, так что уже казалось, люди были не в состоянии мыслить самостоятельно. — Хант хихикнул.

Я тоже улыбнулся:

— Представляю себе этого типа, Рэнди. Значит, он впечатляет?

— Да! Стоит там на возвышении и вещает так, что, если бы из его рта вырвались пламя и дым, людей бы и это не очень удивило. Если его послушать, то каждая душа в этой толпе обречена попасть в ад. — Он пожал плечами. — Ну, я сидел рядом с Олив в тот первый раз, она вроде внимательно слушала, но все же мне удалось с ней заговорить. А когда проповедь в шатре закончилась, мы вместе отправились в так называемую «Комнату истины».

— Вроде видел. Это такое низкое темное здание?

— Правильно. Недалеко от шатра. Свет там был выключен, мы с Олив сидели рядом, и это было даже еще более возбуждающе, чем в шатре. Я, сказать тебе правду, разгорелся, как утюг. С этого вечера мы начали встречаться.

Я покосился на него:

— И что за действо там устраивает Траммел? Вы сказали, что свет был погашен?

— Да. Он начинает говорить, а свет медленно гаснет, так чтобы вы могли полностью сосредоточиться на истинах, которые он изрекает. Вообще-то, честно говоря, я не очень вникал в то, что он болтал.

Кое-что из рассказа Рэнди меня заинтересовало.

— И сколько времени продолжается проповедь в шатре?

— Начинается в восемь и кончается где-то около девяти.

— А в этой «Комнате истины», куда он направляется затем? Сколько времени находится там?

— Не знаю точно, полагаю, тоже около часа.

Грубо рассчитав, я решил, что все это длилось до десяти вечера. Как раз в это время Вулф звонил Траммелу. Но если Траммел был занят, делясь своими познаниями истины, то с кем же он тогда разговаривал?

Вошла Джо, принесла поднос, на котором стояла еда и лежала пачка газет. Поднос она поставила мне на колени, а газеты бросила рядом на пол. Затем уселась, поджав ноги, на медвежью шкуру.

Я впился зубами в бифштекс, в то время как Рэнди продолжал вспоминать какие-то подробности из увиденного и услышанного на проповедях Траммела. Когда я покончил с едой, Джо унесла поднос на кухню.

— К сожалению, я начисто забыл спросить Олив о том, кто работал вместе с Дикси, — признался Хант. — Но могу поехать в город и привезти ее, если ты считаешь, что это может тебе помочь.

— Было бы не вредно! Кстати, как долго она находилась в «Гринхейвене», когда вы отвезли ее туда в первый раз?

— Приехали вечером, а на следующий вечер уехали.

Это было несколько необычно. Большинство тех, кто делает подпольные аборты, заставляет своих пациентов уходить через полчаса или час после операции. В «Гринхейвене» явно осторожничали, не хотели, чтобы кто-нибудь видел, как пациент приезжает и уезжает.

— Мне пригодится все, что Олив сможет добавить к вашему рассказу, Рэнди. Не думаю, что Диксон была связана с Вулфом. Скорее с кем-то еще. Мне нужен человек, который мог бы ответить на вопросы. Ведь эти оба мертвы.

Он почесал затылок, затем встал со стула.

— Похоже, что ты здорово влип, сынок. О'кей, поездка не займет много времени. Ты знаешь, я езжу быстро.

Мне пришлось улыбнуться. Хант пошел к выходу, но остановился и повернулся ко мне.

— Эй, а какой у тебя размер? — спросил неожиданно. — То, что сейчас на тебе надето, может только пугать ворон.

Действительно, моя одежда была в плачевном состоянии. Я пытался придумать, как расплатиться за новую, поскольку был без денег и не мог выписать чек, но он догадался о моих затруднениях.

— Гром и молния! Мальчик, перестань беспокоиться о деньгах! Нечего сыпать песок на песчаном берегу. Я просто чрезмерно богат. И с годами, сынок, получаю денег все больше и больше. На тот свет их с собой не возьмешь, а если бы и можно было взять, то что с ними делать там? — Довольный, Рэнди рассмеялся. — Когда свалюсь замертво, правительство все равно заберет все до последнего цента и использует на покупку масла или на строительство плотин в пустыне. Ну, так какой у тебя размер?

Я назвал. Через пять минут он исчез, предварительно показав мне, где находится выложенная плиткой душевая, и выдав халат, сшитый, возможно, из золотых самородков. Раздеваясь, я услышал знакомый скрип резиновых шин. Мне было интересно, уехала ли вместе с ним Джо?

Глава 12

После огненного душа, накинув халат, я вернулся в гостиную и принялся просматривать газеты. В двух из них рассказывалась вся история, а третья к моменту выхода в свет, по-видимому, еще не располагала всем материалом, поэтому не сообщала о смерти доктора Вулфа. На первой полосе мелькали заметки о рядовых кражах и некоторых новых «секретных» документах, составленных некоторыми «секретными» коммунистами, однако в левом углу над двумя колонками шел заголовок: «Частный детектив сходит с ума в частном сумасшедшем доме».

Происшедшее излагалось просто, без особых преувеличений. Впрочем, преувеличивать было нечего. Мое имя называлось правильно, а еще говорилось, что на меня пришлось надеть смирительную рубашку.

В следующей газете было почти все то же самое, за исключением того, что тут я уже превратился в маньяка-убийцу, поскольку без всякого повода застрелил «доктора Фрэнка Вулфа, сотрудника местного лечебного заведения». И оповещалось, что убийца все еще на свободе.

Я взял в руки «Леджер». Заголовок гласил: «Маньяк терроризирует город». А ниже — подзаголовок: «Шелдон Скотт убивает прекрасного врача».

Естественно, автором статьи был Айра Борч. На шестой странице шло продолжение истории. Там красовалась моя фотография, сделанная пару лет назад вечером на ступенях городской ратуши, после того как я, занимаясь одним делом, не спал около тридцати часов, в течение которых меня к тому же изрядно потрепали. Фотограф снял меня снизу, да и свет вспышки придал зверский вид. Я действительно выглядел как сумасшедший.

В доказательство того, что я всегда был слегка не в себе, газета припомнила мои предыдущие убийства, однако не упомянула о том, что все, кого я застрелил, стреляли в меня.

Приводилась также цитата из высказываний «известного и уважаемого гражданина» Артура Траммела, утверждавшего, что Шелл Скотт был вчера явно не в себе, потому что напал на него и на «наставников», выступал против организованных религиозных мероприятий, порочил Бога и беззащитных детей. Траммел и «наставники» призывали всех порядочных граждан оказать помощь в поимке этого «монстра».

Я спокойно сидел в глубоком кресле с газетами на коленях, когда неожиданно две руки обхватили мою шею. Несколько часов тому назад это могло привести к тому, что я свалился бы замертво с разрывом сердца, но сейчас просто рассмеялся. Хрипловатый голос за спиной произнес:

— Хай, Шелл!

— Хай, Джо!

Руки, обнявшие шею, проделали и другие прикосновения.

— Ужасно, правда? — спросила она.

— Не говори глупостей. Это чудесно!

— О, я про эти истории.

— А, про статьи!

Джо рассмеялась:

— Тебе идет этот халат!

Я прочистил горло.

— Правда? Спасибо, что сказала.

Она обошла кресло и уселась на подлокотник, продолжая левой рукой поглаживать мою шею и таким образом оставаясь ко мне прижатой, а вернее, пристегнутой, хотя это слово звучит несколько глупо, учитывая происходящее. Губы ее были изогнуты в форме «да-да», что делало всю картину труднопереносимой.

— Шелл, что с тобой случилось? — прошептала Джо.

— Бог мой, если бы я знал!

— Хочу сказать, ты сейчас не такой, как был в машине.

— Этот дом не подпрыгивает так, как подпрыгивала машина. А та машина в настоящий момент несется, словно ракета, чтобы забрать Олив и доставить ее сюда.

— Прекрасно, будут две пары для игры в гольф.

— Нет, мне необходимо задать ей несколько вопросов.

— Шелл, посмотри на меня!

— Смотрю.

— Взгляни на мое лицо.

Я поднял голову, а она уставилась на меня большими зелеными глазами и наклонилась еще ниже, в результате чего между нашими носами осталось расстояние не более одной восьмой дюйма.

— Его же не будет некоторое время, — предположила она.

— Увы, совсем недолго, очень недолго. Он ведь ведет машину как гонщик.

— Так что же нам делать?

— Делать?

— Да. Правда, он скоро опять уедет.

— Вероятно, — согласился я. — А пока можем разговаривать, сыграть в карты или… обсудить что-нибудь.

— По-моему, я могу сесть к тебе на колени, — улыбнулась Джо и снова спросила: — Шелл, что же мы будем делать?

Сомнений не было: она прекрасно представляла себе, чем мы должны заняться.

— Хочешь, я скажу тебе? — продолжила, между тем, хрипло и кокетливо.

— Скажешь? Словами?

— Словами и громко.

— Так что же, по-твоему, мы можем сделать? А-а, кажется, догадался…

— Да, — произнесла она.

— Хорошо, — ответил я, — конечно.

Трудно представить, что еще можно сказать в таком случае. Джо склонилась ко мне, ее губы коснулись моих. Она прижалась к моему рту легко, мягко, ласково, но когда я потянулся к ней, отодвинулась. Мне показалось, что даже совсем хочет уйти, но в это мгновение просунула руку мне за шею и соединила наши губы. Внезапно прижалась к моей груди, потом оттолкнулась, отняла губы, улыбаясь при этом странной, горячей, напряженной улыбкой.

Я ласково опустил ее руки ей за спину, но она, как угорь, вывернулась из моих объятий, упала и распласталась на полу. Это было одно из самых красивых зрелищ, которые мне когда-либо приходилось видеть, но не тем, к чему я приготовился.

— Иди сюда! — сказал я, но она продолжала извиваться на полу.

Я бросился к ней. Джо делала все точно так же, как целовалась, — позволяла поймать себя, но в момент, когда я практически был готов ко всему, каким-то образом ускользала.

Все было бы не так уж плохо, если бы комната, где это происходило, оказалась небольшой. Однако возня на огромном жестком деревянном полу начала вызывать раздражение.

Я очередной раз поймал ее на медвежьей шкуре, расплылся в улыбке, но… Можно было совершенно точно представить себе, что почувствовал бы альпинист, если бы, добравшись до вершины Эвереста, обнаружил, что Эверест от него убежал.

Мой мир сузился. В нем не осталось ничего, кроме этого Эвереста. Я поймал ее еще раз и сказал вполне трезво:

— Послушай, ну перестань, послушай!

На одно мгновение я замолчал — просто потому, что не хватило дыхания. Эверест оставался на месте. Он был тут. Все.

Спустя некоторое время мои мысли совсем запутались.

И вдруг раздался шум. Казалось, будто приземлился космический корабль. Джо впервые за продолжительное время произнесла связные слова:

— О, Рэнди вернулся!

До этой минуты все, что касалось Рэнди, мне нравилось, но теперь подумал, что ему не следует водить машину на такой скорости. Как дурак, я бросился бежать. За мной бежала Джо.

Глава 13

Когда я вернулся в гостиную, Рэнди только появился в дверях в сопровождении Олив Фейрвезер. Он подошел ко мне с несколькими пакетами, бросил их на пол и объявил:

— Это все, что мог приобрести для тебя.

— Я был… То есть спасибо! Как вам удалось все это проделать за такое короткое время?

— Меня не было больше часа, сынок. — Он внимательно посмотрел на меня. — Принял душ? Ну, тебя это несколько успокоило. Выглядишь получше.

— И чувствую себя получше, — радостно сообщил я. — Лучше, чем все последние дни и даже недели.

Я переоделся в душевой и, поскольку просил Рэнди приобрести скромную одежду, выглядел теперь как подавальщик. Черный костюм, серая рубашка, черный галстук и черные башмаки. Даже черная шляпа и темный плащ. Великолепный маскарад! Никто бы не узнал меня в таком облачении. В кармане новых брюк я обнаружил двадцатипятидолларовую купюру. Когда позже попытался поблагодарить Рэнди, он заявил, что теперь все брюки так продаются и чтобы я заткнулся.

Я побеседовал с Рэнди и Олив минут двадцать. Вначале Олив немного нервничала, приглаживая свои коричневые волосы и поглядывая на меня странными серыми глазами, но скоро успокоилась. Самой важной информацией, которую мне удалось выудить из разговора с ней, было то, что сестра Диксон помогала доктору Вулфу при абортах. Поскольку я считал, что только эти двое, за исключением разве водителей такси и коридорных, были свидетелями происходившего, это означало — к настоящему моменту дело об абортах прикрыто.

Олив достаточно хорошо посвятила меня в деятельность Артура Траммела. Каждый вечер, кроме вторника, который был для него днем отдыха, «Всемогущий» проводил в шатре большое собрание, после которого проходило другое, в выкрашенном в черный цвет здании — «Комнате истины». Это собрание устраивалось для тех, кто хотел получить «дальнейшие инструкции».

Внутри здания «Комнаты истины» находилась еще одна маленькая комната, в самом конце коридора, так называемая «Комната исцеления». Там завершались ночные операции Траммела. Туда после «дальнейших инструкций» мог анонимно обратиться со своими проблемами, заботами и бедами любой траммелит, чтобы получить от «Всемогущего» мудрые советы и консультации.

Олив также подтвердила сказанное раньше Хантом, что Траммел всегда бывает занят в «Комнате истины» с девяти до десяти вечера, после чего обычно тратит еще полчаса на «мудрые советы».

Я поинтересовался:

— Значит, он не знает, кто входит в «Комнату исцеления»?

— Кто, Мастер?

— Да, Мастер.

— Конечно нет. В «Комнате исцеления» постоянно темно.

— А вы не знаете, посещала ли эту «Комнату истины» Фелисити после собраний в шатре?

— Насколько мне известно, нет.

Хант тоже сказал, что никогда не замечал Фелисити в «Комнате истины», ни в какое время.

За несколько минут они рассказали все, что мне хотелось узнать.

Вошла Джо. Напевая, уселась в кресло.

Рэнди встал:

— Ну, хорошо! Я отвезу Олив домой.

Джо перестала напевать, я видел, как на ее лице расплылась улыбка.

— Так… так быстро? — посмотрел я на Рэнди.

— Вернусь к тому времени, когда нужно будет везти тебя на собрание.

Он вышел вместе с Олив. Вскоре шины вновь заскрипели.

— Итак, мы снова одни, — заметила Джо.

— И что? — откликнулся я.

Она рассмеялась и сказала — что.

— Ты пытаешься управлять мной, — упрекнул я ее, — но предупреждаю, я собираюсь действовать прямолинейно. Больше не сдвинусь с места, и так уже изнемог. Ну, так что ты собираешься делать?

Джо не пошевелилась. Да в этом и не было надобности, потому что она сидела у меня на коленях.

Глядя мне в лицо, она улыбнулась:

— Я больше никуда не денусь, Шелл. Перестань беспокоиться.

— А кто беспокоится?

* * *

Вечером территория траммелитов выглядела иначе. Было без четверти восемь, когда Хант повернул своего «монстра» на гладкую дорожку, ведущую к ярко освещенному шатру. Я был здесь уже второй раз за последние тридцать шесть часов. Впереди и позади нас двигались другие машины. Десятки мужчин и женщин шли вдоль дороги и по траве в том же направлении, к шатру, где вчера я сражался с Траммелом и его «наставниками». До него оставалось ярдов пятьдесят, уже была хорошо слышна органная музыка в стиле джаза.

— Достаточно, Рэнди, я вылезу здесь, спасибо.

Хант съехал на обочину, притормозил.

— Ты уверен, что мне не стоит пойти с тобой?

— Уверен. Спасибо. Постараюсь сообщить обо всем, что здесь будет происходить.

Я вышел, а он развернулся и уехал.

В дополнение к черному костюму и шляпе на мне был еще черный плащ с поднятым воротником, прикрывающим лицо. Дождь не шел, люди были одеты по-разному, но некоторые тоже в плащи, так что я не должен был как-то выделяться.

Внутри шатра, на полпути к сцене, я нашел пустой стул и его оседлал. Часы показывали без пяти восемь. Вот-вот должно было начаться собрание. Пустых мест практически не осталось. По моим расчетам, тут уже присутствовало около двух тысяч человек, но внутрь продолжали протискиваться опоздавшие. По гулу и духоте могло показаться, что народу собралось значительно больше.

С левой стороны полотнище шатра было поднято, в открытом пространстве ничего не было видно, кроме темноты, но из рассказов Рэнди и Олив я знал, что ровно в восемь зажжется яркий свет и собравшиеся смогут лицезреть торжественный выход Траммела из «Комнаты истины» и не менее торжественное его появление на сцене. Однако наверняка это делалось еще и для вентиляции, поскольку от сгрудившейся здесь массы тел воздух был очень тяжелым.

Перекрывая шум голосов, звучал орган. Сверху на задней части сцены свисали серые драпировки. Это там я схватился с «наставниками».

Внезапно орган начал исполнять мелодию, по-видимому хорошо знакомую собравшимся траммелитам. Шум голосов мгновенно смолк, и я услышал мелодичное пение. На правой стороне сцены стояли примерно двадцать человек в сером и пели что-то о «Всемогущем». Это была та самая хоровая группа, в составе которой еще три ночи тому назад выступала Фелисити Гиффорд.

Однако большинство присутствующих смотрели на открытую левую сторону шатра. Я присоединился к ним и увидел, как там зажглось и стало усиливаться освещение, вырывая из темноты здание «Комнаты истины» и все пространство между ним и шатром. И тут «Всемогущий» перешагнул порог и медленными, размеренными шагами направился к нам. Его приближение было точно рассчитано. В момент, когда он вошел в шатер, прозвучала последняя нота. В полной тишине Траммел поднялся на помост по деревянным ступеням с левой стороны.

Дойдя до верхней ступени, он быстро наклонился, взял что-то с маленького столика, затем вышел на середину сцены, держа этот предмет прижатым к груди. Разглядев тянущийся за ним провод, я понял, что у него в руках переносной микрофон. В наши дни ни один руководитель секты не может обойтись без микрофона.

Траммел остановился лицом к собравшимся, поднял и вытянул ладонями вверх обе руки над головой. Одно мгновение стоял молча, затем опустил руки вдоль тела.

— Друзья мои! — произнес он. Это звучало знакомо, но к тому моменту, когда я вспомнил, где раньше слышал подобное, Траммел уже сказал: — Я вас приветствую! Добро пожаловать в обитель Всемогущего! — и продолжил бубнить дальше такие же бесцветные слова. — Мои последователи, мои соратники-траммелиты!

На нем была черная мантия. На лице застыло хищное выражение голодного сарыча. Это было видно даже с моего места. А глаза на таком отдалении, благодаря тому, что были очень близко поставлены, казались одним, случайно возникшим в центре его маленькой головки, глазным яблоком. Кустистые брови все время шевелились.

Слева от меня раздался какой-то шорох, и я заметил движущееся ко мне огромное блюдо для пожертвований, которое передавали по рядам. У меня не было денег, а кроме того, я не собирался бросать ничего в кошелку траммелитов. Поэтому передал его дальше, опустив голову, надеясь, что никто ничего не заметит и не станет на меня шипеть. Однако успел увидеть на блюде довольно много купюр, покрывавших мелочь, если только там вообще была мелочь.

Пока «Всемогущий» сообщал, что пожертвования будут использованы на завершение строительства «Дома вечности», предназначенного для того, чтобы «существовать века», я мысленно умножил среднюю сумму пожертвования на две тысячи, затем на шесть вечеров, затем на пятьдесят две недели. Получилось где-то полмиллиона долларов. После этого начал слушать Траммела внимательнее. Этот парень был большой делец.

Призыв к пожертвованиям закончился, началось главное действо. Скоро я признал, что Хант прав. Все, что говорил «Мастер», и в самом деле действовало возбуждающе.

— Похоть — это грех, уродливый человеческий грех, — неслось со сцены. — Человек вожделеет ко всему. Он вожделеет к мясу животных для своего ненасытного желудка, к женскому телу для своих мерзких чресел. Женщина, если он не расхищает твое тело руками, он оскверняет тебя, греша с тобой в своих мыслях!

В какой-то момент мелодичный и ровный голос Траммела стал резким, он начал задыхаться. Его фразы возносились и падали в испытанном временем призыве проповедника, знающего, как волновать кровь, а не мозги. Отдельные люди в толпе начали издавать вопли согласия и одобрения, выкрикивая: «О боже!», «Аминь!», «Аллилуйя!».

Я должен был согласиться, что «Всемогущий» воздействовал на свою паству здорово. Причем воздействовал на сексуальные чувства. Если бы все это было написано в книгах, которые он требовал запретить, их следовало бы запретить мгновенно.

Толстуха, сидевшая рядом со мной, бросилась к сцене с полуоткрытым ртом и с пересохшими губами, тяжело дыша. Другая женщина нервно сжимала руки.

Между тем Траммел перешел к обвинениям и обличениям. Он размахивал руками и кричал, а речь его усиливалась благодаря висевшему на груди микрофону.

— Мы призваны очистить землю! Мы должны находить грех и уничтожать его! Только тогда Царство Небесное будет нашим!

Потом было еще много, очень много давно известных эмоциональных заклинаний типа «мумбо-юмбо».

Неожиданно он покинул сцену и двинулся по левой стороне шатра, продолжая кричать и напыщенно декларировать. При этом вглядывался в лица тех, мимо кого проходил. Он шел прямо к моему ряду. Я спрятал голову чуть ли не между ног, но успел заметить, что длинный тонкий провод тянется за ним, так что ни одно его слово не остается не усиленным динамиками. «Всемогущий» обошел весь шатер, вернулся к сцене по правой стороне и снова поднялся по ступеням, подбирая за собой длинный шнур. Однако под конец, когда он сказал несколько слов о блудницах, падших женщинах и об угрозе, исходящей от них для присутствующих мужчин, одобрительный гул толпы перекрыл микрофонную речь.

Оргия закончилась песнопениями, в том числе исполнением псалма «Отверзи врата и впусти меня!» и песней, посвященной лично «Всемогущему».

После этого «Мастер» призвал страдающих какими-либо недугами подняться на сцену. Сначала я не понял, что он имел в виду, но потом я увидел мужчину на костылях, женщину в инвалидной коляске, слепого, прокладывающего себе путь с помощью палочки, и, наконец, молодого человека с лицом усеянным прыщами. Всего их было человек двенадцать.

Выстроив их на сцене, Траммел походил перед ними, восклицая, что исцеляющая сила заключена в его правой руке, обещая помочь каждому. Затем провел этой рукой по лицу прыщавого юноши. Прыщи не исчезли. «Мастер» тут же объяснил, что «сила» иногда начинает действовать через день или два. Тогда провел рукой по ногам человека на костылях. Тот тут же отбросил костыли, сделал два шага и упал. Бедняге помогли встать, он опустился со сцены без посторонней помощи и проковылял еще несколько шагов до своего места. Все это особого эффекта на присутствующих не произвело, но тут Траммел продемонстрировал один интересный номер, стоящий одиннадцати остальных попыток. Он довольно долго занимался слепым человеком, издавая гипнотизирующие вопли, убеждая всех, что непременно вернет свет мертвым глазам. Потом прижал к ним руки на две минуты и заявил, что, когда их отнимет, человек прозреет.

Наконец убрал руки. Слепой поднял глаза, посмотрел на Траммела, затем медленно повернулся к толпе. Он долго стоял, уставившись на нас, и вдруг громко заорал:

— Я вижу! О боже, я вижу!

Далее исцеленный упал на колени и, всхлипывая, обнял ноги «Всемогущего». Толпа неистовствовала. Раздавалось еще больше возгласов «Аминь!» и «Аллилуйя!», чем во время проповеди. После этой удивительной демонстрации все остальные «страждущие», стоящие на сцене, «почувствовали» явные признаки улучшения.

В заключение хор снова восславил «Всемогущего», а он пригласил всех желающих познать истину в «Комнате» с соответствующим названием и после этого исповедоваться в «Комнате исцеления».

Под звуки органной музыки Траммел удалился со сцены. Огни снаружи, выключенные в течение последнего часа, снова зажглись. «Мастер» покинул шатер и прошел мимо участка, огороженного веревками, — места строительства «Дома вечности» в ярком освещении. Пока он не вошел в «Комнату истины», никто не сдвинулся с места, но затем начался исход.

С пылающими лицами мужчины и женщины направились туда же рука об руку.

В спешке и толчее я последовал за идущими в «Комнату истины». Свет там был приглушен, и меня вряд ли можно было приметить, хотя я там оказался единственным без пары. Вскоре в помещении собралось человек тридцать — сорок.

В этой «Комнате» не было ни стульев, ни скамеек, только ковер на полу. Люди уселись на нем, скрестив ноги, некоторые разлеглись. Я огляделся, сравнивая увиденное с описанием, которое дали мне Олив и Рэнди. Все стены были задрапированы черной материей. Только справа стояло примерно полдюжины деревянных стульев, ближе к двери, ведущей в «Комнату исцеления». Впереди находилась небольшая деревянная трибуна для оратора, откуда Траммел обращался к пастве.

Спустя минут пять после того, как я уселся на ковре, снова появилось блюдо для пожертвований, а затем откуда-то из глубины вышел Траммел и направился к трибуне.

Он начал говорить через микрофон, но вещал на этот раз более спокойно и сообщил нам, что обращение к пастве займет около часа, после чего он возглавит молитву траммелитов перед тем, как снова зажжется свет. Освещение между тем становилось все слабее, пока не наступила полная темнота. По-видимому, светом управляли с помощью реостата.

Далее он объявил, что его сегодняшняя проповедь направлена против моральной опасности разврата, допускаемого в литературе. И начал нападать на Генри Миллера.

— Генри Миллер должен быть запрещен! — заявил медоточивым тоном Артур Траммел и, чтобы доказать крамольность писателя, принялся цитировать огромные отрывки из «Тропика Рака». Либо он читал, пользуясь азбукой Брайля, либо выучи я их наизусть.

С меня было достаточно, я двинулся к выходу.

Никто этому не воспротивился, мне удалось спокойно выйти наружу. Вероятно впитав достаточно истины, чтобы стать безупречно хорошими, люди нередко покидали «Комнату истины» до окончания церемонии.

Я шел по направлению к дому Траммела, достав из кармана плаща маленький фонарик, которым меня снабдил Хант, и почти всю дорогу мне прекрасно был слышен голос «Всемогущего», продолжающего свою горячую проповедь.

Только у самого его жилища наконец-то от него отделался. Потом открыл дверь и вошел. Но здесь услышал какие-то другие голоса. Передвигаясь с величайшей осторожностью, я пересек холл и подошел к закрытой двери, ведущей в затемненный коридор. В конце его из-под другой двери пробивалась тонкая полоска света. Голоса раздавались там.

Я подкрался тихо, как только мог. Слова, произносимые мужчиной, разобрать было невозможно, но дверь была приоткрыта примерно дюймов на шесть. Прислонившись к стене, я заглянул в щель. В комнате, что-то бормоча, стоял Артур Траммел!

Глава 14

Я отскочил от стены так, будто старый сарыч плеснул мне в глаза табачный настой. Какое-то мгновение постоял неподвижно в полумраке коридора, затем, выбрав удобную позицию, снова заглянул в щель.

Относительно Траммела никаких сомнений быть не могло: никто иной в этом или соседних мирах не мог выглядеть так, как он. Если кто-то даже отдаленно напоминал его, значит, это и был Артур Траммел с его приплюснутой головой, близко поставленными глазками, кустистыми бровями и похотливыми губами лидера.

Потом я увидел, что он не бормочет себе под нос, а разговаривает с другим человеком. Этот другой шагнул в сторону и тоже попал в поле моего зрения. Им оказался «слепой»! Только теперь он был в очках.

Точно так же, как в определенных условиях можно прийти в восторг от самого большого и ужасного в мире фурункула, я восхищался Траммелом. Отойдя на цыпочках к входной двери, я повернул к «Комнате истины» и снова вошел туда. На ощупь пробрался сквозь толпу людей, которые при этом ругались отнюдь не благочестивым образом, к деревянной трибуне, откуда Траммел продолжал предавать проклятиям Миллера, и там буквально на миг включил фонарик. Но успел заметить на ковре бело-кремовые обнаженные бедра, которые недавно так горячо поносил «Всемогущий», не обнаружить в комнате никаких следов его самого, рассмотреть на кафедре дорогой магнитофон и медленно вращающуюся кассету.

Выключив фонарик, некоторое время я просто стоял, размышляя над тем, до какого совершенства «Мастер» довел свои действия. Так что свет тут вырубался по многим причинам. В том числе для того, чтобы дать возможность Траммелу в течение часа, пока его паства слушает магнитофонную запись, просто отдохнуть или набросать текст очередного обращения, если есть охота этим заниматься, или расплатиться с «исцеленными».

Мне захотелось все это изменить. Пошныряв немного вокруг «Комнаты истины», я вернулся к дому «Всемогущего» и стал ждать, когда он и его посетитель выйдут оттуда. Пришлось набраться терпения. Наконец наружная дверь открылась, кто-то нырнул в темноту. Мне не было видно, кто — «исцеленный» слепец или сам целитель, но я последовал за ним и тут оказался свидетелем того, как он вошел в «Комнату истины» сквозь стену. Это выглядело именно так — подошел к стене и прошел сквозь нее. Однако спустя минуту я проделал то же самое точно таким же образом, отодвинув одну из черных драпировок, которые заметил еще раньше.

Внутри раздался характерный звук — тихий щелчок, и после краткой паузы голос Траммела продолжил держать речь, только на более высокой ноте. Вернувшись на место, он выключил магнитофон.

Закончив речь, «Всемогущий» перешел к заключительной молитве, а я снова прошел сквозь стену, постоял снаружи, придерживая драпировку и дожидаясь, когда зажжется свет, чтобы четко разглядеть Траммела, и только после этого вернулся к его дому.

На этот раз он был пуст. За пятнадцать минут я обошел все помещение, но не обнаружил ничего, что привлекло бы мое внимание. Самым интересным оказалась коробка в шкафу в спальне. В ней лежали кассеты с магнитофонными записями. На каждой была приклеена бумажка с названием проповеди. Понятное дело. Нетрудно представить, что было бы, если бы Траммел, объявив темой проповеди «Зло от глубоких декольте», по ошибке поставил бы кассету под названием «Давайте предадим проклятию всех людей!».

В одной из комнат на письменном столе стоял телефон. Я убедился, что это действительно тот номер, который дала мне Джун, и недолго думая позвонил оператору. При этом снова повторил тот же трюк, что и в разговоре с Джун, назвавшись, однако, Траммелом, поскольку говорил с его аппарата.

— Мне кажется, что кто-то воспользовался моим телефоном для звонков на дальние расстояния, — объяснил я дежурившей девушке. — Это было в мое отсутствие. Не могли бы вы мне сообщить, куда звонили с моего телефона в это воскресенье?

Она не стала создавать лишних сложностей, и через несколько минут у меня был список из трех звонков. Тот, которым я интересовался, оказался среди них. Иначе и быть не могло при той картине, которая складывалась в моей голове. Я повесил трубку и отправился на исповедь. В «Комнате исцеления» уже проводилась эта процедура — Траммел выслушивал своих прихожан.

В полумраке «Комнаты истины» была видна сидящая фигура. Вскоре после того, как я пришел, эта фигура поднялась, и в коридор вышел пожилой мужчина. Его сменила женщина. Когда спустя несколько минут вышла и она, к двери направился я — последний из желающих исповедоваться, возможно, последний на очень длительный срок.

Однако, сделав первые шаги, огляделся в достаточно хорошо освещенном коридоре. Мне показалось странным узкое зеркало, висящее высоко над головой и принятое мною сначала за диковинную декорацию. И тут внезапно вспомнил о моем одностороннем зеркале, с помощью которого я подсматривал за рыбками-неонами.

Я бросился к закрытой двери и распахнул ее. В «Комнате исцеления» было темно, но слева от меня оказалась еще одна открытая дверь. Я ворвался в нее как раз вовремя, чтобы услышать шаги бегущего человека и что-то кричащий снаружи мужской голос. Впереди тянулся узкий коридор.

Единственный путь к выходу, наверняка не заканчивающийся тупиком, был тот, по которому я пришел. Поэтому я побежал назад, влетел в «Комнату истины», совершил большой прыжок к двери и затормозил, столкнувшись с Артуром Траммелом. — Вот он! — заорал Всемогущий.

За его спиной вырисовывались два парня в полицейской форме. Один из них вскинул пистолет, потянул гашетку. Раздался выстрел.

Пуля пролетела над моей головой, я нырнул вниз, рука автоматически юркнула под мышку, где на этот раз не было ничего. Ведь у меня не было с собой пистолета. У них же их было два. Я понял, что пропал.

Иного выхода, как броситься бежать от полицейских и бежать дальше, в холмы, с десятью пулями в теле, просто не было. Чтобы представить себе все это, мне понадобилось не более одной десятой секунды. Затем я развернулся и бросился наутек. Думал, вероятно, что буду это делать, пока не уткнусь в стену, но вдруг пришло озарение. Его подсказал Траммел, когда прошел сквозь стену. Я уже летел, и единственное, что оставалось, — это лететь дальше, стремясь преодолеть еще пару ярдов влево, где, Как я надеялся, не было ничего, кроме драпировки. Двигаться надо было быстро. Я домчался до матерчатой драпировки, фактически прорвал ее и вывалился наружу. Сзади раздалось несколько беспорядочных выстрелов.

Я повернул налево и бросился к шатру в полумраке тусклого света, исходящего от «Комнаты истины». Пробежав так несколько секунд, очутился в полной темноте, когда сзади поднялись вопли и крики, издаваемые, казалось, не людьми, которых я только что видел, а целой маленькой армией. Повсюду слышался топот, народ бежал к тому месту, где недавно раздавались выстрелы. Тут в лицо мне ударил яркий свет, низкий мужской голос что-то прокричал, и все, подхлестываемые им и светом, бросились в мою сторону. Передо мной был этот человек. Я выбросил вперед ноги и ударил туда, где, как я полагал, были его колени. При этом наклонился в сторону и выставил плечо, подобно полузащитнику, перехватывающему противника. Его колени оказались там, куда я целился.

Он с ревом перелетел через меня, а я собрал плечом уйму грязи. Но не повернулся, чтобы снова ударить парня. Просто перекатился, встал на ноги и пошел дальше. Никто больше не стрелял. Я добрался до шатра, вошел в него, держа фонарик, приблизился к сцене, где увидел нагрудный микрофон Траммела. Схватив его и кассету с пленкой, снова выбежал наружу, надеясь, что шнур не зацепится ни за что, и еще больше надеясь, что, когда нажму кнопку, этот проклятый микрофон заработает.

Шнур тянулся за мной, пока я не решил, что вытянул его на достаточное расстояние. Затем я шлепнулся в темноте на землю.

Несколько парней с фонариками осматривали все вокруг. Лежа тихо, я слышал, как за моей спиной в десяти ярдах или около того кто-то остановился.

Люди с фонариками в данный момент меня не беспокоили. Они были достаточно далеко. Неприятность мог причинить парень, находящийся рядом. Но я не мог больше ждать. Поэтому нажал кнопку, приложил микрофон к губам и произнес:

— Эй!

В ста футах от меня, в шатре, где были установлены громкоговорители, раздалось:

— Эй!

Траммел был не единственным хитрецом. Теперь, убедившись, что микрофон включен и работает, я прокричал в него не очень громко:

— Эй, вот он! Вот он где, негодяй! А-а-а!

Крик разнесся по холмистой местности, как гром, но раздавался он явно из шатра, поэтому там тут же замелькали огни, поднялись вопли. Парень, стоящий в десяти ярдах от меня, подошел поближе и неоригинально произнес:

— Эй!

Я вскочил с земли и навис над ним.

Он схватил мою левую руку, но суставы моих пальцев, как кастеты, врезались в солнечное сплетение. Однако действительно прикончил моего противника микрофон, которым я треснул по его черепу. Потом ребром ладони нанес еще удар по шее. Парень свалился.

Я упал вместе с ним. И тут заметил, что приближаются два фонарика. Подтянул под себя колени на случай, если придется повторить все снова. Однако мужчины прошли мимо на расстоянии двадцати футов, держась близко друг от друга. Они направлялись к шатру, где теперь происходила большая суматоха. Я даже слышал два последовательных выстрела, но в этот момент уже бежал от всех подальше, как кролик.

Я мчался по холмам среди деревьев. От бешеной гонки нестерпимо болели легкие. Однако замедлил бег только тогда, когда стал подниматься на последний холм.

На его верхушке была зарыта сестра Диксон. Лопата лежала на месте. Я не стал тратить время на поиски другой могилы. За время столь длительной пробежки мне кое-что пришло в голову.

Пробравшись сюда за Вулфом, я нашел могилу, случайно ступив на более мягкую землю, почувствовав, как в нее погрузились ботинки. Но когда увидел могилу во второй раз, ее поверхность была гладкой и ровной. На земле не было никаких отпечатков, никаких вмятин.

И вот теперь с помощью фонарика я вновь оглядел это небольшое пространство, а затем начал копать.

Вскоре извлек из земли покойную мисс Диксон, откатил ее тело в сторону и продолжил копать глубже.

Наконец чего-то коснулся. Отбросил лопату, принялся разгребать землю руками. Через несколько минут, обхватив маленькие холодные плечики пальцами, я вытащил из нее девушку.

Это была Фелисити.

Глава 15

Не помню, сколько времени я провел перед останками Фелисити Гиффорд. Даже час спустя не мог сказать, о чем тогда думал. Наверное, вспомнил все, что говорили мне о ней ее друзья, вспомнил, как выглядела ее комната, какими серыми и однообразными были ее платья. И конечно же вспомнил, что ей было всего шестнадцать лет.

Смахнув землю с лица Фелисити, увидел, что оно совершенно такое же, как на портрете. И долго не мог отвести глаз. Нельзя причинить боль мертвому ни тем, что вы о нем скажете, ни тем, что сделаете с его телом. Мне это было прекрасно известно. Поэтому меня самого удивило и даже несколько смутило, с какой преувеличенной осторожностью я вновь опустил девушку в могилу.

Я сжал кулак и стал ударять им по другой руке. Наконец, остановившись, подошел к телу Диксон, столкнул его в яму. Обеих забросал землей.

* * *

У ворот «Гринхейвена» горела только одна маленькая лампочка возле стоянки, примерно на расстоянии полуквартала от стены, окружающей здание. Охранника видно не было. Я вспотел. Дважды мне пришлось пригнуться, когда по улице проезжали полицейские машины, и каждый раз, услышав звук сирены, я вздрагивал.

Теперь Артур Траммел знал, что я разобрался в его трюках. Мое бегство через драпировки в «Комнате истины» подскажет ему, что я видел, как он пользовался своим потайным входом, и что мне известен его обман с магнитофонными записями. Он конечно же уже созвал всех полицейских из всех округов. А это означало, что меня будет искать еще больше патрульных машин, чем это было раньше.

Среди автомобилей на стоянке я отыскал «крайслер»-купе с поднятым верхом и именем Линетт Николс на регистрационной карточке, прикрепленной к ветровому стеклу. Залез на заднее сиденье и стал ждать.

Когда же увидел ее идущей по площадке, в первую секунду усомнился, что это она. На Лин был рыжевато-коричневый костюм вместо белого медицинского облачения. Но затем в тусклом свете разглядел ее лицо, узнал и пригнулся, чтобы не попасть в поле ее зрения.

Туфли поскрипывали по гравию, психиаторша что-то тихонько напевала. Села в машину, захлопнула дверцу. Но, по-видимому, услышала, как я выпрямляюсь за ее спиной, потому что открыла рот, чтобы закричать. Я тут же прикрыл его правой рукой, а левой схватил женщину за плечо, так чтобы не смогла убежать.

И все-таки она попыталась вырваться. Тогда я быстро заговорил:

— Не бойтесь. Я ничего вам не сделаю. Только хочу с вами поговорить, вот и все. Не причиню никакого зла.

Она замерла, но тело ее оставалось напряженным.

— У меня не было другого способа приблизиться к вам и поговорить, а это очень важно. Я Шелл Скотт, но не сумасшедший, и в первую очередь должен убедить в этом вас. Еще мне надо знать наверное, что вы не закричите и не убежите, понятно?

Спустя несколько секунд Лин расслабилась и кивнула. Ее губы, прижатые к моей ладони, обмякли.

— Сейчас отпущу вас, только не кричите. — Я сделал паузу, затем добавил: — Еще вчера вечером пытался вам сказать, что доктор Вулф и сестра Диксон занимаются здесь, в «Гринхейвене», абортами. Так вот, они убили девушку.

Я отнял руку. Одно мгновение она не шевелилась, потом медленно повернулась, и ее большие темные глаза уставились на меня. Губы приоткрылись, Лин тяжело дышала.

— Не пугайтесь. Мне просто нужна некоторая помощь.

Она облизала губы и наконец заговорила:

— Я не собираюсь кричать. Только дайте мне минутку, чтобы прийти в себя, мистер Скотт.

— Пожалуйста, сколько угодно.

Она сидела, повернувшись, на переднем сиденье, все еще тяжело дышала и смотрела прямо на меня. А в тусклом свете, с мягкими тенями на лице казалась еще более очаровательной, чем прежде. Наконец сглотнула слюну и попыталась улыбнуться.

— Не представляю себе, что смогла бы убежать, даже если бы очень захотела. Можете пересесть ко мне вперед.

Я перелез через спинку сиденья.

Лин тихо спросила:

— Вы что-то сказали про убитую девушку? Будто бы она погибла в «Гринхейвене» после аборта?

— Да, прелестная молоденькая девушка по имени Фелисити Гиффорд, та, о которой я спрашивал вас в воскресенье вечером. Приехала сюда, чтобы сделать аборт, но погибла не от этого. Ее убили!

Лин раскрыла рот и некоторое время молчала.

— Убили? — проговорила наконец.

— С помощью цианистого калия. Я только что долго смотрел на нее. А если вам приходилось когда-нибудь видеть человека, умершего от отравления цианистым калием, вы знаете, как он выглядит. Мне доводилось видеть, так что уверен, ее убили именно таким образом. А сейчас нахожусь здесь потому, что мне нужна информация от кого-нибудь, кто хорошо знает «Гринхейвен». И лучше всего — от вас. Ни Вулф, ни Диксон уже ничего сказать не могут. Оба мертвы.

— Оба? — ахнула она. — Почему вы говорите, что и Диксон мертва?

— Я уже дважды извлекал из земли ее тело. Не торопитесь делать заключения. Это не я ее убил. Думаю, ее убил тип по имени Артур Траммел.

Лин облизала губы, уставясь на меня, и снова сглотнула.

— Позвольте задать вам вопрос и, пожалуйста, ответьте мне честно, — попросил я. — Не считаете ли вы, что у меня наступают моменты просветления, когда я говорю разумно и произвожу впечатление нормального человека? Или, может быть, вы считаете, что я вообще нормален?

Она хотела заговорить, но я ее прервал:

— Подождите минуту! Дайте мне честный ответ. Если вы боитесь, что в любой момент я начну хихикать, рычать и превращаться из доктора Джекила в мистера Хайда, станет понятно, что вы не будете меня внимательно слушать.

— Я скажу вам правду, мистер Скотт.

— Шелл. Просто Шелл. Так что я, по-вашему, ненормальный?

— По правде говоря, я не уверена, мистер… Шелл. — Лин пристально посмотрела на меня. — А можно вам задать несколько вопросов?

— О'кей, только побыстрее.

— Почему побыстрее?

— Если сюда забредут полицейские, меня пристрелят.

— О! — Она нахмурилась. — Они патрулируют здесь всю ночь. Ладно, постараюсь побыстрее. Первый вопрос. Что вы будете делать, если я вылезу из машины?

— Брошусь бежать.

— За мной?

— Нет, просто побегу как дурак, — быстро и подальше. Если вы уйдете, мне тут нечего делать.

— Второй вопрос. Почему вы напали на полицейских?

— Если вы понимаете, что я не сумасшедший, у вас хватит здравого смысла самой на это ответить. — Я улыбнулся. — Кроме того, готов поспорить, что вы не испытывали большой симпатии к этим парням. Сержанта Медоуса я стукнул за вас.

Лин улыбнулась. Все идет хорошо, подумал я. У нее была самая очаровательная улыбка, какую мне когда-либо приходилось встречать. Даже лучше, чем у Джо.

— И третий вопрос. Вы действительно считаете, что я могу поверить, будто доктор Вулф собирался вас убить?

— Этот шприц был наполнен. Если кто-то — а пять из восьми, что это была Диксон, — выливший содержимое и положивший шприц на место, все сделал в спешке, в стеклянной части шприца должны остаться следы. Для анализа, во всяком случае, достаточно. Если там был не яд, я сдаюсь. Но готов спорить, там окажется цианистый калий.

Следующий вопрос был задан медленнее:

— Вы сказали, что это Артур Траммел убил мисс Диксон. Но он важное лицо, уважаемое…

— Не мной.

— …и хорошо известное. У вас есть доказательства против него?

Я сказал правду:

— Никаких. Пока никаких. Если бы у нас было время, я перечислил бы один за другим десять пунктов, которые, думаю, убедили бы вас в моей правоте. Сейчас у меня нет времени.

Она глубоко вздохнула и ничего не ответила.

— Тогда важный вопрос. Мы можем уехать отсюда? Немного подальше от полицейских?

Она повернула ключ в замке зажигания.

— Сядьте на пол.

Я соскользнул с сиденья на пол, а она вывела машину на улицу и повернула налево. Спустя несколько минут припарковалась и сказала:

— Мы можем разговаривать в машине или войти внутрь, — и указала через окно на заведение с вывеской «Терри». — Это маленький бар, обычно в это время там не бывает многолюдно.

— Давайте войдем.

«Терри» был пуст, если не считать бармена и парочки, сидящей за стойкой.

Мы прошли в одну из кабинок, освещенную свечой, которую я задул. Без фонарика или каких-то особенно хорошо видящих глаз в сидящем здесь человеке было трудно узнать Шелла Скотта, тем более в таком похоронном одеянии.

Я заказал себе бурбон с водой, а для Лин шотландское виски с содовой и начал рассказ с того момента, как приступил к розыскам Фелисити. Время от времени Лин перебивала меня, задавая вопросы, которые я назвал бы наводящими.

Один раз поинтересовалась:

— Девушка была в «Гринхейвене» целый день?

— Больше. Ей позвонили по телефону в пятницу вечером, и, вероятно, сразу после этого она уехала. Скорее всего, до рассвета. Диксон всегда дежурила с полуночи, а Вулф?

— Он был в госпитале главным хирургом и дежурил сутками, но работал в основном днем, а Диксон дежурила с полуночи до восьми.

— Правильно. Они могли произвести операцию как раз между полуночью и восемью утра, когда вокруг никто не бродил. И уйти девушка могла утром. Все очень надежно и осторожно. Только Фелисити не ушла. — На минуту я замолчал, а потом продолжил: — Операцию, вероятно, сделали в ночь на воскресенье, а убили ее около полудня.

Лин передернулась:

— Вы не можете знать, когда она умерла.

— Это можно определить достаточно точно. Не забывайте, я видел, как Вулф выносил ее тело, — труп был уже окоченевшим.

Я вспомнил, какой странной мне показалась тень у задней Двери «Гринхейвена». Мужчина нес что-то жесткое, что придавало его фигуре форму буквы "Т". Этот жесткий куль был телом Фелисити.

Я объяснил все Лин:

— Она была мертва по меньшей мере уже несколько часов. Вулф дожидался ночи, чтобы беспрепятственно вынести тело и зарыть. Весь этот день оно находилось, вероятно, где-то в запертой комнате. Вы можете себе представить, как они нервничали?! А что произошло потом? А потом появился я.

Лин кивнула и нахмурилась. Между ее бровями появилась слабая морщинка. Волосы ее отливали мягким светом янтаря, отражая свет от ламп в баре.

— Когда вчера я попал в «Гринхейвен», сначала вы прогнали этого типа, который выдавал себя за вас, потом остановились в холле и поговорили с Вулфом. Потом он мне сказал, мы упомянули в разговоре с ним, что я разыскиваю Фелисити.

Она кивнула.

— Вулф подошел ко мне, начал болтать о каких-то пустяках, просто чтобы отвлечь мое внимание. А вскоре я был сбит с ног и на мне оказалась смирительная рубашка. Вулф не мог позволить мне вести поиски. Я ведь сам сказал ему, что ищу Фелисити Гиффорд. Удивляюсь его выдержке — он при этом не дрогнул. Вот таким образом Шелл Скотт был устранен.

Лин сжала губы, нахмурилась сильнее. Ей было слишком трудно воспринять все сразу.

— Но зачем, скажите, ради бога, ему нужно было применять нож или что-то там иное?

— Это тоже понятно. Не важно, каким способом решил осуществить задуманное убийство. Он был на грани, сдавали нервы. Почему во время пожара люди вытаскивают из дома бумажные салфетки вместо чего-то более ценного? Кроме того, когда я уходил, к «Гринхейвену» подъехала полицейская патрульная машина. Кто вызвал полицию?

— Это сделала я.

— Так и думал! В полицию Роли было два звонка из вашего кабинета. Полагаю, Вулф знал, что полицейские в пути.

— Да. Я сказала ему, как и остальным, что собираюсь позвонить в полицию.

— Значит, были веские причины. Вулф должен был покончить со мной одним махом и спешно. Ему это почти удалось. К счастью, не убил, но зато помог освободиться от смирительной рубашки.

— Вот так мы узнали, что вы сбежали! Когда приехала полиция, смирительной рубашки в комнате не оказалось, а вы говорите, что сумели от нее освободиться. Как это понимать?

— Все, что я унес на себе, — это порез на спине. Возможно, Вулф собирался напасть на меня еще раз до того, как прибыли полицейские. Вошел, обнаружил, что меня нет, забрал смирительную рубашку. Она была разрезана, и на ней были пятна крови, которые могли послужить достаточно убедительным подтверждением моей истории.

— Вероятно. Но в тот момент мы подумали, что вы убежали в смирительной рубашке. Можете себе представить, в каком мы были недоумении?

— Да. Все, кроме Вулфа. Ну и как вам мой рассказ?

— Очень впечатляющий. — Лин улыбнулась.

Это говорило о том, что дела мои идут неплохо.

— Еще один момент, и я заткнусь. Знаете ли вы, в котором часу меня затолкали в палату в смирительной рубашке? Мне кажется, я помню, но не могу утверждать точно.

— Все зафиксировано. Я вчера как раз просматривала записи. Вас заперли примерно в девять часов двадцать пять минут. А ваше исчезновение было обнаружено в девять сорок две.

Я сунул руку в карман, достал клочок бумаги, на котором были записаны четыре телефонных звонка из «Гринхейвена», и передал его через стол моей собеседнице.

— Вулф звонил в девять часов шестнадцать минут и в девять сорок. Причем одному и тому же человеку. Первый раз до того, как ваши громилы меня свалили, второй — сразу после того, как попытался меня убить. Он звонил Траммелу.

Несколько секунд Лин внимательно изучала листок, затем искоса взглянула на меня, слегка склонив голову набок. Густые рыжеватые волосы упали ей на плечо.

— Это еще не все, — добавил я. — Сегодня вечером мне стало известно, что и Артур Траммел звонил в воскресенье Вулфу в «Гринхейвен». Это было после полудня. Тогда-то он и приказал Вулфу убить Фелисити!

— Не понимаю. — Она медленно покачала головой.

— Поймете, если свяжете эти действия. Подумайте минуту, и вам все станет ясно. У меня было много времени это обдумать, я убежден, что все сходится. Есть только один ответ. Фелисити была беременна от Траммела.

Глава 16

Сказанного было достаточно, чтобы убедить Лин, что я говорю разумные вещи. Мы выяснили еще несколько неясных моментов.

Я полюбопытствовал:

— Не помните, что делал Вулф, когда начался весь шум и крик в связи с моим исчезновением?

— Часа два мы все вас искали, прочесывая территорию вокруг здания, заглядывая во все комнаты. Я не была рядом с доктором Вулфом, но с каждым из нас был полицейский. Не забывайте, ведь вы были… буйным. — Она улыбнулась.

— Действительно обыскали все комнаты? Фелисити все еще была где-то там…

— Доктор Вулф, наверное, держал девушку в больничной палате, поскольку он там был главным, — пояснила Лин. — Возможно, положил ее на постель, будто она спит. Кроме того, не забывайте, ведь никто не искал девушку. Мы все рыскали в поисках страшного маньяка. Я вместе с полицейским осматривала восточное крыло, где мой кабинет.

— А мне, можно считать, повезло: я вернулся в «Гринхейвен» как раз вовремя, чтобы увидеть, как Вулф вытаскивает тело Фелисити. Его, естественно, сильно беспокоило, что она находится в здании, не терпелось устранить все следы. Сейчас мне пришла в голову еще одна мысль. Вулф с полицейским искал меня в больничных палатах, так? Где они в «Гринхейвене»?

— В конце западного крыла.

— Когда я налетел на него, он как раз шел из западного крыла, страшно торопился, но тут у нас возникла эта… проблема. — Я помолчал, затем спросил: — Вы все еще считаете меня психом?

— Да, считаю. — Лин улыбнулась. — Но безвредным. — Она покачала головой. — Правда, вели вы себя достаточно нормально, вполне…

После этой фразы мы забыли о деле и начали знакомиться друг с другом. Казалось, будто прозвучал какой-то сигнал и наступило время расслабиться. Мы еще немного выпили, свободно беседуя, как старые друзья. И даже весело рассмеялись, когда бармен предупредил:

— Последний раз отпускаю вам выпивку!

Было почти два часа ночи.

— Когда это так пролетело время?

— Не знаю, но я готов поспорить, Лин, что пролетело оно приятно.

— Вы чудак, Шелл! — Она пристально посмотрела на меня. — Давайте, пожалуй, поедем!

На улице я открыл ей дверцу машины, а захлопнув ее за ней, пообещал:

— Приеду к вам в «Гринхейвен», Лин. Не могли бы вы проверить, как там дела с этими двумя охранниками, выяснить, кто же из них все-таки ударил меня по голове? И, кроме того, может…

— Шелл, я ведь знаю, что вам сейчас некуда деться, — перебила Лин.

— О нет! У меня есть маленькая лисья нора, куда я могу забраться. Раньше там жил отшельник. У него были лисьи повадки.

— Поехали ко мне домой! Я хочу помочь вам, Шелл. Вы ведь частично из-за меня попали в беду. Теперь я знаю, что вы просто немного сумасшедший. И не могу допустить, чтобы вы спали в… лисьей норе.

— Ну…

— Пожалуйста, не ведите себя так, будто вы шокированы!

— Я не шокирован.

— Надеюсь. У меня в гостиной есть диван.

— А! Кушетка для психоанализа?

— Конечно, я намерена провести с вами сеанс психоанализа. Кроме того, мне хочется еще немного посмеяться. Влезайте, Шелл, просто для смеха!

— Просто для смеха, — отозвался я и влез в машину.

* * *

Лин отнесла наши чашки на кухню. Приехав к ней, мы с полчаса пили кофе, продолжая разговаривать о случившемся. Я проинструктировал ее, что именно она должна утром проверить в «Гринхейвене».

Вернувшись в гостиную, она сказала:

— Пора бы нам уже идти спать.

Это могло послужить некоторым намеком. Маленькая женщина уже начинала на меня действовать, во всяком случае, эти ее слова пронзили мое тело, как электрический ток. Я вскочил на ноги:

— Пора бы!

Можно было подумать, что я никогда не слышал о девушке по имени Джо Перрайн.

Лин улыбнулась, затем лицо ее сделалось серьезным. Она ушла в спальню, а на обратном пути столкнулась со мной в дверях. Лин несла подушку, простыни и два одеяла, которые бросила на маленькую, бугристую кушетку.

— Ну, вот вы и на месте!

— Нет, — возразил я, улыбаясь и все еще оставаясь в дверях спальни. — Мое место здесь.

Она сделала вид, будто не поняла, продолжая быстро устраивать постель на кушетке, потом подозвала меня и усадила.

— Спокойной ночи, Шелл.

— Вы хотите спать?

— Хо-хо! — ответила она и ушла в спальню.

Я слышал, как она готовилась ко сну, двигалась, чем-то шуршала.

Несмотря на мои хитрые уловки, вроде «А вы уверены, что вам не понадобятся эти одеяла?» или «А вы не хотели бы сейчас потанцевать?», Лин больше не откликнулась. Затем погасила свет, заскрипели пружины кровати. Ну что же!

Некоторое время я полежал, не засыпая, а когда, наконец, заснул, сон мой был сексуальным.

* * *

Я проснулся с болью в спине и затвердевшей шеей, но с чувством, что все в этом мире хорошо. Через несколько секунд вспомнил, что все не так уж хорошо, хотя все равно чувствовал себя неплохо.

Лин возилась в кухне, весело мурлыча. Через минуту она вошла в гостиную:

— Привет! Как спалось?

— Просто не знаю, как мне все же удалось ненадолго закрыть глаза.

Она взглянула на меня и подмигнула:

— Не хитрите! Вставайте, пока я не стянула с вас одеяло!

— Это тест. Я не встану.

— А я не стяну с вас одеяло. Что вы хотите на завтрак?

— Кофе и тост. Это все.

Лин покачала головой, вернулась на кухню и закрыла дверь. Я встал и оделся.

За второй чашкой кофе она сказала:

— Шелл, я хотела бы остаться дома, но, если не появлюсь в «Гринхейвене», это может показаться странным. Вы придумали, что бы я еще могла для вас сделать?

— По-моему, мы договорились обо всем еще вчера.

— Позвонить вам сюда? Я вернусь к обеду.

— Это будет довольно скоро.

— А что вы собираетесь делать, Шелл?

— Просто посижу. Мне нужно о многом подумать. И, ради бога, будьте осторожны! Пусть никто не видит, что вы будете делать. Если Траммел действительно такой, как я о нем думаю, он может убить половину населения земного шара, только бы не оказаться разоблаченным.

Лин допила кофе.

— Ну, хорошо. До свидания!

Я проводил ее до выхода.

— Лин, будьте очень осторожны! И запомните: с кем бы вам ни пришлось разговаривать, с вашей точки зрения, Шелл Скотт — буйнопомешанный.

Она ушла. Я не представлял себе, что квартира так сразу опустеет.

Через некоторое время поднял телефонную трубку, поискал в телефонной книге номер миссис Гиффорд и набрал его. Разговор с ней был коротким. Я сказал ей, как только мог осторожно, о Фелисити. Но о смерти никогда нельзя сообщить осторожно. Она закричала, завыла, заглушая звук телевизора, который продолжал работать за ее спиной. Я объяснил ей, что к тому времени, когда мне удалось найти тело Фелисити, она была мертва уже более суток. Миссис Гиффорд не дала мне закончить — положила трубку. Я даже не успел ей сказать, что ее дочь отправилась делать аборт. Впрочем, вряд ли она бы мне поверила. У меня создалось впечатление, что миссис Гиффорд боялась даже разговаривать со мной по телефону, — ведь газеты накрепко увязали мое имя с маньяком, совершающим жуткие убийства. Интересно, сколько еще жителей Лос-Анджелеса думали обо мне точно так же?

К полудню мне в голову пришла неожиданная идея. К этому времени я прочел утренние газеты, которые нашел под дверью квартиры Лин, прослушал немало новостей по радио. Так что знал, в какую глубокую пропасть попал.

Но дело обстояло еще хуже, чем я думал. По-видимому, все приняли за непреложный факт, что я действительно внезапно сошел с ума, убил Вулфа в «Гринхейвене» и одолел целый полицейский наряд. Никто не высказал даже предположения, что я мог стать жертвой обстоятельств или ложного обвинения. Вопрос просто закрыли. Все полицейские на расстоянии многих миль, так же как и достаточное число перепуганных граждан, занимались моими поисками.

Артур Траммел и его «наставники» еще больше усугубили мое положение. Утренние газеты на первой полосе опубликовали россказни «Всемогущего». Он заявил, что, убежав из «Гринхейвена» вечером того же дня, я набросился на него в комнате, где он выслушивал исповеди прихожан, и пытался его убить. Подробно описал, как ему удалось чудесным образом избежать смерти, разбавляя повествование фразами из мыльной оперы, вроде «…вытаращенные, налитые кровью глаза Скотта», и объяснил мой поступок местью, поскольку он, Траммел, осудил меня с трибуны и в печати. Заканчивалась статья призывом найти сумасшедшего и уничтожить. Ниже стояли подписи «Мастера» и его четырех «наставников».

Вскоре после полудня в замке повернулся ключ, вошла Лин. В комнате сразу стало светлее.

— Привет! Как поживает мой сумасшедший? — поинтересовалась она.

— О'кей. Скучал без вас. Узнали что-нибудь?

— Немного. Идемте, Шелл, на кухню, я приготовлю обед. Мне нужно вернуться к часу.

Я пошел за ней в маленькую, сверкающую чистотой кухоньку, и, пока она суетилась, бросая что-то в скороварку, мы поговорили. У Лин было много дел в «Гринхейвене». Она не обнаружила ничего, что могло бы меня поразить, зато добыла подтверждение целому ряду фактов, до которых я дошел путем логических рассуждений.

Главный психиатр поговорила с охранниками, отправленными по моей милости в госпиталь «Гринхейвена». Они признались, что Вулф велел им меня «укротить», поскольку я буйный псих. И сам напал на меня сзади.

Лин не нашла никаких следов того, что Вулф и Диксон занимались абортами, но я этого и не ждал. Естественно, после убийства Фелисити они позаботились, чтобы в клинике не было новых клиенток.

Еще она организовала проверку содержимого в шприцах Вулфа. В одном из них оказался цианистый калий.

— Это практически подводит подо всем черту. Вы сделали очень много, Лин. Огромное спасибо.

Она нахмурилась:

— Но это не охватывает Траммела! Как вы сможете найти надежные доказательства против него?

— Логическим путем. Задавая ему вопросы, — улыбнулся я.

— Вопросы? Ему? Вы хотите сказать, что отправитесь сегодня вечером туда? — Она не скрывала пронзившего ее страха.

— Нет, не сегодня. Сегодня свидания с ним не будет. Для того, что я задумал, нужно провести встречу с большим размахом. Она должна состояться завтра. И кстати, я не говорил, что буду задавать ему вежливые вопросы.

Лин выглядела изумленной, я сменил тему:

— Никаких неприятностей сегодня утром не было?

— Нет… но со мной беседовали несколько полицейских.

— И что вы им сказали?

— Что вы шизофреник и что вы убежали. Серьезная история, Скотт!

— Хорошо. Вы уверены в том, что делаете?

— Я же обещала вам помочь. Но… — она сдвинула брови, — была одна осечка.

Лин беседовала с репортером, который знал, что сестра Диксон исчезла в ту же ночь, когда я застрелил Вулфа и скрылся. Репортер выведал у полицейских, что я видел Диксон, перед тем как выстрелил в Вулфа. Нельзя ли предположить, спросил он главного психиатра, что Скотт убил и ее, поскольку сестра могла быть свидетельницей убийства Вулфа?

— Мне пришлось согласиться с тем, что это возможно, — сообщила она.

— Конечно, милая! Теперь он будет ссылаться на это, как на сообщение, поступившее из авторитетных источников.

Я представил себе статью, которая появится из-под пера этого репортера: «Очаровательная молодая медицинская сестра Глэдис Диксон, возможно, вторая жертва ненормального убийцы Шелдона Скотта, — сказала сегодня доктор Л. Николс, главный психиатр „Гринхейвена“. Мисс Диксон — молодая, обаятельная, привлекательная, хорошо сложенная, темпераментная…» и так далее.

— Вы видели газеты? — спросила Лин.

Я кивнул. Она подошла ко мне и положила руки мне на грудь.

— Шелл, не лучше ли будет мне просто выступить и сказать, что вы абсолютно нормальный человек? Ведь все против вас. Скоро это нельзя будет остановить. И переубедить людей будет невозможно.

Я сжал ее руки:

— Нет, спасибо, Лин. Мы договорились. Уже и без того плохо, что я торчу здесь и подставляю вас. Никто не станет вас слушать. Ваши слова будут восприняты так, словно вы взялись опровергнуть энциклопедию. Если дело когда-нибудь дойдет до суда, я использую весь этот пар, который вы к тому времени накопите, но не раньше, чем сам попрошу вас об этом, и конечно же не раньше, чем Траммел раскроет себя. Но спасибо!

Почти мгновенно она пожарила свиные отбивные, приготовила в скороварке картошку и морковь. Еда была такой вкусной, что, поглощая ее, мы забыли о разговорах, так что за столом царило молчание.

Лин была такой женщиной, какой мужчина может восхищаться целый день, все двадцать четыре часа! Она не считала необходимым все время болтать. Мне нравилось смотреть на нее, говорить с ней, знать, что она рядом, даже если в этот момент я ее не видел.

В час дня Лин сказала:

— Ну что же, Шелл, увидимся около трех.

— Около трех? Я думал, вы собираетесь работать.

— Да, собираюсь, но скоро вернусь, — улыбнулась она. — Этим утром у меня, как ни странно, раскалывалась голова. Не думаю, что кто-то рассчитывает, что я пробуду на работе целый день.

— Умно! Неплохо соображаете, с моей точки зрения.

— Неужели? — Она встала и пошла к выходу.

— Подождите минутку! — сказал я. — Это слишком внезапно!

— Хо-хо! — Дверь открылась и закрылась. Лин ушла.

Эти два часа, с часу до трех, тянулись, как долгий скучный полдень, а когда Лин вернулась, наступил счастливый, но короткий вечер.

Сначала мы прослушали радиопередачу, затем Лин вышла, купила вечернюю газету, и мы ее вместе просмотрели.

По-видимому, миссис Гиффорд вызвала полицейских, а те снабдили информацией репортеров. Теперь все знали, что я известил миссис Гиффорд о смерти ее дочери. Между строк отчетливо просматривался намек, что я мог сам убить девушку, а по отношению к ее матери проявил садизм. С этой новостью оставалось только смириться, а вот заявление лейтенанта Френча из Бюро по розыску пропавших в Лос-Анджелесе заставило меня принять решение. Он вполне логично заметил, что нет никаких доказательств гибели девушки и, пока тело не найдено, преждевременно считать ее мертвой.

— Похоже, сегодня мне все же придется уйти из вашей квартиры, — сообщил я Лин, прочитав это заявление.

— Шелл, я не хочу, чтобы вы уходили, вам нет надобности уходить, — откликнулась она.

— Я не сумасшедший, чтобы самому попасться. Но должен позвонить Френчу, а отсюда звонить не стану. Главная причина, почему я до сих пор не сообщил полиции о смерти Диксон и Фелисити и об их могиле, — боязнь, что распространится слух, будто убил обеих я. Но как бы то ни было, теперь это все равно висит в воздухе. В общем, у меня серьезный повод выбраться из укрытия.

Спустя полчаса я стоял в телефонной будке в нескольких милях от квартиры Лин, ожидая, когда меня соединят с Френчем. Лин настояла на том, чтобы отвезти меня сюда, — ее «крайслер» был припаркован в соседнем квартале.

Когда Френч ответил, я сказал, что звоню ему в связи с его заявлением, опубликованным в газете. Он сразу же заинтересовался. Но стоило мне сообщить, что я могу указать, где найти тело Фелисити, на другом конце провода надолго воцарилось молчание. Потом он спросил:

— Кто это говорит?

— Отвечу вам, если вы быстро все прокрутите. Не вздумайте пытаться установить, откуда я звоню. Все равно меня там уже не будет…

После короткой паузы он произнес:

— Хорошо.

Но я понял, что он все же принимает меры, чтобы установить, откуда звонят.

— Это говорит Шелл Скотт…

Очень быстро я рассказал ему, что Фелисити убили Вулф и Диксон и что я видел, как Вулф зарыл тело, знаю, где находится могила.

— Вы найдете в ней обеих — Фелисити и Диксон. Я не убивал ни ту ни другую. Девушку отравили цианистым калием, но вскрытие покажет, что перед этим ей сделали аборт. Не важно, в чем меня еще обвиняют, но уж этого никто не сможет приписать! Поэтому найдите ее, а Скотта вычеркните из числа подозреваемых, и сделайте это вслух!

— Где они находятся?

Я объяснил ему, как найти могилу, что, к сожалению, заняло слишком много времени. Мне хотелось поскорее закончить разговор и убраться подальше от этого телефона, особенно потому, что близко была Лин.

— То, что я не могу вам сообщить из-за недостатка времени, вы можете узнать у сержанта Медоуса и его напарника, патрульного Эла из полиции Роли, — добавил я напоследок. — А также можете все узнать от типа, который направил Фелисити к Диксон и Вулфу, — Артура Траммела. Он виновник беременности Фелисити, и он же убил Диксон, чтобы не осталось никого, кто мог бы на него показать.

Положив трубку, я бросился к машине. Лин включила двигатель. Всю дорогу назад, в ее квартиру, я обдумывал то, что сообщил Френчу, особенно про Траммела. К сожалению, не было времени объяснить ему мелкие подробности, которые могли убедить его в моей правоте. Я убеждал себя, что поступил правильно, что не ошибаюсь в своих выводах, и все же у меня оставалась крупица сомнения.

На следующее утро мы с Лин узнали, что полицейские побывали на месте, которое я описал Френчу, поднялись на вершину холма, но ничего не нашли. Никаких тел. Только взрыхленную, мягкую землю, которая могла быть прежде могилой.

Отойдя от первоначального шока, я понял, что это даже к лучшему. Зато теперь у меня не осталось никаких сомнений относительно Траммела!

Глава 17

Была среда. До захода солнца оставалось не более часа. Я лежал на животе на высоте холма, откуда был хорошо виден весь комплекс сооружений во владении Траммела. На мне по-прежнему были темный костюм, шляпа и плащ. Мы расстались с Лин всего полчаса назад. Она высадила меня приблизительно в миле отсюда, после тщетных попыток уговорить отказаться от задуманного мною плана, и вернулась домой. Лин боялась, что меня могут убить.

Это случилось в машине, за минуту до того, как я вылез. Лин внезапно придвинулась, обхватила мою шею и поцеловала. Ее губы были мягкими, теплыми и алчущими. В этой минуте, вероятно, было больше шестидесяти секунд, потому что за это время я пережил очень много. Если бы она не отняла рук и не подтолкнула меня, велев идти, я бы, наверное, никогда не ушел! Мне бы и в голову не пришло уйти!

План мой был прост. Я собирался похитить Артура Траммела.

За его домом, между низким темным зданием, называемым «Комнатой истины», и шатром, клубилась пыль. До моих ушей долетел звук отдаленного взрыва — там все старались увеличить площадь для «Дома вечности». На площадке суетилась дюжина рабочих. Однако я обратил внимание еще на нескольких людей в костюмах, которые, казалось, не делали ничего, кроме того, что наблюдали. Вот они-то, скорее всего, и станут возражать, когда я буду похищать «Всемогущего».

Однако на свете существовал только один человек, с чьей помощью я мог оправдаться. И этот человек был Артур Траммел. В отношении его у меня не осталось ни малейшего сомнения. Как только я понял, что он виновник беременности Фелисити и ее смерти, все встало на свои места, разрозненные факты соединились воедино. Я вспомнил горячее выступление Траммела в воскресенье на собрании «наставников» и его поведение сразу же после того, как я упомянул имя Диксон. Тогда он очень постарался вызвать у меня раздражение. Разгоревшегося скандала ему показалось мало — продолжил свои нападки на меня в газете. Теперь я мог даже объяснить, почему тела Фелисити и Диксон оказались в одной могиле.

Вероятно, распорядившись убить Фелисити, Траммел с перепугу не подумал как следует. Потому что из всех мужчин Лос-Анджелеса он, пожалуй, единственный не мог допустить, чтобы его разоблачили. Если бы поползли слухи, что он развратничает со своими молодыми прихожанками, пользуясь их молодостью и неосведомленностью, и таким образом практикует совершенно противоположное тому, что проповедует, Артур Траммел сразу же упал бы в глазах своей паствы и вместо «Мастера» стал бы просто обезьяной. Его преданные траммелиты захотели бы в него плюнуть, так же как этого хотел я.

Фелисити, безусловно, не была единственной пострадавшей. Я подумал, что таких должно быть много. Например, Бета Грин. А помимо этих убедительных причин мне хотелось добраться до него еще и потому, что никто, кроме самого Траммела, не смог бы рассказать всю историю этого преступления по-настоящему, подробно и хоть как-то объяснимо. Скажем, где теперь искать пропавшие тела? Он, вероятно, перенес их в какое-то более надежное место. Но какое? Если мне повезет, это, как и все остальное, я узнаю сегодня вечером. Нужно будет только хорошенько его допросить. Для осуществления задуманного плана мне необходимо было спуститься вниз, похитить «Всемогущего», а затем вместе с ним раствориться.

Внизу, возле стройки «Дома вечности», снова поднялась пыль от нового взрыва, а спустя секунду до меня донесся глухой звук. Когда пыль осела, люди внизу вдруг заметались. Один человек размахивал руками. Другой подбежал к воронке, возникшей в скалистой почве в результате взрыва, и как-то странно стал вертеться вокруг. А все остальные бросились в разные стороны.

* * *

Солнечный свет был уже слабым, мне приходилось передвигаться очень осторожно, глядя под ноги. Я понимал — войти в дом Траммела и выйти из него будет нелегко, отлично знал, что мне предстоит отнюдь не пикник, но настойчиво шагал вперед.

Маршрут был выбран правильный, все дальнейшие действия достаточно хорошо продуманы, мне ничего не оставалось, как идти, думать о Траммеле и о Лин и стремиться к обоим.

Спустя какое-то время я уже сидел в темноте в гостиной дома «Всемогущего» на краешке стула, который поставил у окна. Когда совсем стемнело, вылез наружу и полежал на животе возле дома. Затем прокрался к задней двери, открыл ее, воспользовавшись отмычкой, опять вошел внутрь и, отодвинув занавеску, занял наблюдательный пункт. Пока все шло по намеченному плану. Стрелки часов приближались к девяти вечера, собрание должно было скоро закончиться.

Я видел возле шатра примерно полдюжины человек. Их фигуры высвечивались благодаря тому, что одна сторона шатра, как и в прошлый раз, была приподнята. Траммел традиционно обходил с микрофоном толпу, напыщенно произнося что-то бредовое. Потом поднялся на сцену, чтобы завершить свое обращение. Обычно в это время все находились внутри, поэтому я решил, что люди снаружи — охранники.

Хоровая группа начала петь. Пройдет еще минут десять, до того как Траммел покинет «Комнату истины» и вернется сюда, в дом, если, разумеется, повторит свои хитрости с магнитофоном.

Я немного нервничал. Мне не терпелось схватить его, когда он выйдет из «Комнаты истины», если, конечно, вообще удастся это сделать. Я должен был поколебать веру последователей Траммела в его могущество, сорвать с него ореол святости. Ведь чувства, которые испытывали к нему большинство траммелитов, были такими, что даже его собственное признание в преступлении могло не поколебать их веру в него, ослабить ее как-то заранее. Правда, для начала я не мог придумать ничего лучшего, как просто увезти «Мастера» куда-нибудь подальше, в горы, предварительно переломав ему несколько костей.

Между «Комнатой истины» и большим шатром, близко от меня, слева, но все же вдалеке от строительной площадки, где воздвигался «Дом вечности», были натянуты ограждающие канаты. А около них воткнуто несколько столбиков с надписями «Опасно!». Один человек стоял примерно на расстоянии десяти ярдов от каната. Несколько других занимали неподвижную позицию подальше. Как мне было известно, за домом тоже находился человек, но по поводу его я пока не беспокоился.

Пение закончилось, снаружи зажглись фонари и осветили землю. Органная музыка звучала печально. Я видел, как «Всемогущий» спустился со сцены по ступеням, но дальше потерял его из виду, поскольку шатер был набит битком, это несколько мешало. Последнее сообщение о «нападении» на «Мастера» в понедельник привело в тому, что число приехавших на его очередную проповедь достигло рекордной цифры. Их собралось тысячи три, а может быть, и более.

Траммел вышел из шатра. Напряжение, в котором мое тело находилось уже несколько часов, теперь, казалось, сосредоточилось в желудке. Глядя на него, я наклонился вперед, крепко сжал руками оконную раму.

Он шел медленными, размеренными шагами под звуки органа. А когда прошел половину пути к «Комнате истины», двигаясь параллельно ограждающему канату, я заставил себя расслабиться, отнял пальцы от подоконника, чувствуя, как у меня дрожат руки. Вот тут все и случилось.

Там, куда я смотрел, земля вдруг сдвинулась, задрожала, затряслась с внезапным грохотом и вспышкой. В центре этого страшного взрыва, теперь совершенно скрытый от меня крутящимся вихрем клубов дыма и пыли, находился Траммел. На несколько секунд я буквально ослеп, затем с краю этого кипящего облака разглядел человека, который до этого момента стоял неподвижно. Он завертелся и упал. Из его горла вырвался вой.

Пыль начала оседать, а дым подниматься в воздух. Прежнее яркое освещение показалось тусклым и померкшим после той необыкновенной вспышки. Наступила гробовая тишина, особенно пронзительная после только что отгремевшего взрыва. Можно было различить лишь одинокие стенания человека, шевелящегося на земле. Но тишина стояла одно мгновение. Затем из шатра раздался общий стон, изданный тысячами глоток. Вначале он еще как-то сдерживался от потрясения, однако, после того как люди поняли, что произошло, стал нарастать.

В шатре поднялась суматоха. Мне было видно, как отдельные фигуры пробрались под поднятым краем шатра и бросились бежать. Даже не думая о том, что меня могут увидеть и опознать, я тоже выскочил в окно и ринулся туда, где лежал Траммел и еще какой-то человек.

Там уже были десятки людей, опередившие меня на несколько секунд. Но основная масса остановила свой бег и нетерпеливо толпилась, тесня друг друга. Снова воцарилась тишина, прерываемая отдельными вздохами и криками ужаса от созерцания того, что мы, стоящие близко, уже увидели. Я ощущал тошноту в желудке и тупость в голове.

Упавший человек поднялся на ноги без посторонней помощи, хотя сделал это медленно. Стенания его постепенно прекратились. Не глядя на него, я, тем не менее, заметил, как он внезапно остановился, заметив, наконец, то, на что смотрели все остальные.

Артур Траммел был мертв.

Бог мой, он был мертв! И не просто безжизнен — потрясающе, ужасно разорван, неправдоподобно и уродливо растерзан. Кровь его залила землю. Я стоял от него на расстоянии менее десяти футов, вернее, не от него, а от той части, которая от него осталась.

«Всемогущий» лежал на спине. Половина его узкого лица была перепачкана кровью, но другая осталась чистой и почти непристойно белой. Черная мантия, в которую он был одет, разорвалась, полностью обнажив тонкое тело. Из развороченной груди выпирало разорванное мясо.

Одна рука была странным образом подогнута под тело, а левая нога просто оторвана. Она кончалась коленом.

В течение некоторого времени я мог думать только о том, что все мои планы и мечты умерли вместе с Траммелом. Затем, словно надеясь, что каким-то образом, может быть, это все же не он, я подошел еще поближе. Глядя на узкое лицо, вытаращенные глазки, длинный крючковатый нос, на редкость уродливые черты, понял: ошибки нет — это был Артур Траммел, и, вне всяких сомнений, мертвый.

Подбежал мужчина с одеялом, накинул его на неподвижное тело. Снова раздались рыдания. Напротив меня, тихо всхлипывая, плакала какая-то женщина, чья-то рука обнимала ее, стараясь отвести в сторону. Эти действия вывели меня из состояния шока. Я начал отступать, протискиваясь сквозь толпу, стоящую вокруг тела. Внезапно подумал, что кто-нибудь может меня узнать. Однако все глаза были направлены на прикрытого одеялом мертвеца. Я надвинул шляпу глубже на лоб, поднял воротник плаща, чтобы полностью закрыть лицо.

Кто-то наткнулся на меня, я резко обернулся. Но это была всего лишь женщина, тоже пытавшаяся выбраться из толпы. Опустив голову, я направился к дому Траммела и вздохнул спокойнее, войдя в отбрасываемую им тень. И тут кто-то рядом издал восклицание, схватил меня за руку.

Повернув голову, я увидел в полумраке квадратное полное лицо с большими глазами на красном фоне. Это был один из «наставников». Он открыл рот как раз вовремя, чтобы я смог закрыть его апперкотом, предпринятым совершенно неосознанно. Зубы его щелкнули, а пока он падал, я устремился в темноту. Через несколько ярдов оглянулся, но меня никто не преследовал. Картина позади оставалась прежней, люди понемногу отодвигались от покрытого одеялом тела.

Некоторое время я шел без определенного направления, раздумывая о том, как мог произойти такой несчастный случай. Но постепенно меня начали одолевать сомнения, что это был действительно несчастный случай. Очень многие люди желали смерти Траммелу. Мне почему-то вспомнился всплеск активности, произошедший после первого взрыва, который я наблюдал с холма. Впрочем, какая теперь разница, было это так или иначе?!

Я продолжал идти, временами начисто забывая, что мне следует прятать лицо, избегать освещенных мест, стараться не сталкиваться с людьми. Потом вдруг осознал, что нахожусь в знакомом месте, перед знакомым зданием. Автоматически я вернулся к Лин.

Глава 18

Лин стояла в голубом халате. Лицо ее было спокойным, но, открыв дверь и увидев меня, она улыбнулась и произнесла:

— Шелл, я так волновалась!

Затем прижалась ко мне, обняла за шею и склонила голову на мою грудь. Но через минуту отступила, посмотрела на меня внимательнее, хотела что-то сказать и остановилась. Должно быть, по выражению моего лица поняла, что все плохо.

— Что случилось? — Глаза ее были широко раскрыты.

— Все разлетелось. Буквально. К чертям. — Я попытался улыбнуться. — Вернись на место. Подожди. Я выйду и снова постучусь. Попробуем еще раз. Или, может быть…

— Что значит «все разлетелось»?

Я рассказал ей всю историю. Мы сидели на бугристой кушетке, и она, не перебивая, с интересом слушала. Лин знала все — и что я сделал, и что вычислил… знала, как много значила для меня эта ночь.

— Мне очень жаль, Шелл, — проговорила мягко. — Ты уверен, что это был Траммел?

— Да, беби, уверен! Были сумерки, но все его хорошо разглядели. Лицо исковеркалось только с одной стороны. Ты же знаешь, как выглядела эта старая шляпа? Никто никогда не спутал бы его ни с каким другим человеческим существом. И никого нельзя за него принять. Нет, Лин, Траммелу капут.

— Что же ты теперь будешь делать, Шелл?

— Хороший вопрос.

Честно говоря, я понятия не имел, что теперь можно будет предпринять. Мозг мой совершенно отупел от внезапности происшедшего. Мы молча сидели на кушетке. Я откинулся, закрыв глаза. Через минуту почувствовал на щеке дыхание Лин, а потом ее губы — мягкие, теплые и нежные.

Я повернулся к ней, ее губы скользнули по моим, все еще теплые, мягкие и нежные, но ставшие уже более требовательными. Я притянул Лин к себе, крепко прижал. Где-то в глубине ее горла раздавались мурлыкающие звуки. Не открывая глаз, она заговорила со мной почти шепотом.

* * *

Утром небо изменилось, стало сыро и холодно. Для депрессии мне не хватало только этой мрачной, серой погоды. Никогда еще я не был так подавлен, как вчера вечером.

Теперь я сидел на кушетке, а Лин — у меня на коленях. И эхо была одна из причин, по которой сегодня я почувствовал себя лучше. Эта женщина умела говорить хорошие слова. У нее был прекрасный логический ум, которым она, однако, пользовалась не всегда, будучи женщиной, а время от времени, как психиатр. И женщина, и психиатр были потрясающие! Постепенно я вернулся к нормальному состоянию.

— Представь себе самое худшее, Шелл, — бормотала она. — Даже если все поверят в ужасные вещи, которые сейчас о тебе говорят, ты ведь знаешь, что это не правда. И я тоже знаю это.

— Здорово! А что дальше? Найти остров, построить там хижину и загорать в течение пятидесяти лет? Подумай только, как замечательно это будет!

На очаровательных гладких щечках появились ямочки.

— Не говори глупостей, Шелл! Ты должен что-то предпринять. Мы знаем, что ты не виновен, значит, должен быть какой-то способ доказать это.

Я хмыкнул.

Она соскользнула с моих коленей:

— Пойду приготовлю кофе, а ты сосредоточься.

Пока она шумела на кухне, я действительно сосредоточился, но безрезультатно. Мир вокруг меня был в огне. Я не мог свободно ходить по улицам, разговаривать с людьми, задавать вопросы и даже стукнуть кого-нибудь по голове.

С утра пораньше мы с Лин прочли утренние газеты и прослушали новости по радио. Всюду обсуждалось последнее событие.

«Наставники» утверждали, что это я взорвал Траммела, разорвав его на куски.

Больше никто такого не говорил, но мое имя все время упоминалось, поскольку парень, которого я сбил с ног, сообщил, что видел меня на месте трагедии. И хотя допускалась возможность несчастного случая, поскольку, как я и сам подумал прошлым вечером, там находились различные взрывчатые вещества и даже смышленый шестилетний ребенок мог устроить взрыв, журналисты на все лады продолжали мусолить мою встречу с Траммелом и «наставниками», а также мое «нападение» на «Мастера» в понедельник. Меня это не очень удивило. Ну и разумеется, множество стрел летело в адрес полиции. На нее и раньше оказывалось давление, но теперь ее просто душили.

Вошла Лин с двумя чашками кофе.

— Ну, так что же ты вычислил?

Я взглянул на нее.

Она улыбнулась:

— Послушай, Шелл, мы слишком много об этом думаем. Это, заметьте, сэр, говорит психиатр. Перестань на какое-то время думать, освободи голову. Пусть работает подсознание.

— О'кей, психиатр! Потребуется нечто большее, чем мое подсознание, сознание и еще восемь чудес, чтобы выбраться из этого дерьма. Ну ладно! Давай поговорим о тебе. Я ведь правда знаю о тебе очень мало. Во-первых, как случилось, что такая молодая, привлекательная женщина стала психиатром?

— Мой отец был психиатром в Дьюке. Поэтому с детства я тоже хотела стать психиатром. Вот и все. Не могу сказать, что благословляю час, когда приняла такое решение, но и не жалуюсь.

Я закончила среднюю школу, шесть лет училась в колледже, потом четыре года в медицинском училище, затем еще четыре в медицинском институте, два года была интерном. После этого несколько месяцев занималась частной практикой, а потом попала в «Гринхейвен».

— Кстати, что там у вас делается? Какие-то типы бродят по коридорам, снаружи тоже происходят странные вещи. Я там увидел и услышал немало непонятного.

— Видишь ли, «Гринхейвен» несколько отличается от большинства подобных лечебниц. У нас действительно среди пациентов нет убийц, как тебе известно. — Она улыбнулась. — Только среди персонала. Больные проходят обычный курс лечения, но при этом особое внимание мы уделяем честности и откровенности.

Я нахмурился:

— А как это увязать с тем, что на людей надевают смирительные рубашки?

Лин снова улыбнулась:

— У нас редко появляются больные в таком тяжелом состоянии, в каком, предполагалось, находился ты. В основном мы имеем дело с умственным расстройством. Это серьезная вещь. Так вот, мы заставляем пациентов быть предельно откровенными друг с другом, и это все, что применяется к большинству из них. Они так привыкли к большим и маленьким хитростям, что многим из них трудно вести себя иначе. Но постепенно такой метод поразительно улучшает их умственное здоровье, поскольку нечестность и обман, которыми эти люди постоянно пользовались в жизни, тревожили их больше всего, независимо от того, сознавали они это или нет. Отсюда и произошли их неврозы.

— Мне кажется, я наблюдал ваш лечебный процесс в действии. — И рассказал ей о двух старых ведьмах.

Лин рассмеялась.

— А многим из ваших подопечных выбивают зубы?

— Никому. Такое может случиться в «Подунке», но в «Гринхейвене» — никогда! У нас не приходят в ярость, ведь все знают, что люди говорят правду. Может, что-то и звучит обидно, но не потому, что хотят сказать гадость. — На лице Лин снова появились ямочки. — У нас не так, как везде.

Я засмеялся:

— Беби, ты можешь себе представить, если бы было везде, как у вас? И все стали бы вдруг абсолютно честными? Не было бы ни войн, ни недоразумений. Не было бы ни коммунистов, ни Эмиля Поста. Не нужны стали бы суды. Отпала бы необходимость даже в детективах! Можно было бы просто спросить человека: «Кто это сделал?» — а он ответил бы: "Я".

Она захлопала в ладоши.

— Подумать только! Рекламные агенты говорили бы: «Эта маленькая пилюлька не вылечит ваш желчный пузырь, а этот шампунь не уничтожит перхоть. Они вообще не помогут ни от чего. Бесполезны».

Лин закатилась смехом, и я присоединился к ней, но вдруг вспомнил о моем деле, и это меня сразу же отрезвило.

— О, продолжай смеяться! Что случилось?

— Просто подумал, что в вашем очаровательном мире я оказался бы в тяжелой ситуации. И Артур Траммел не смог бы развернуть свою деятельность. Беби, готов поспорить, что массу людей в «Гринхейвен» помещают лжецы и другие подонки. По крайней мере, половину.

— Может быть, эта цена, которую приходится платить за цивилизацию? Хотя она того не стоит…

Я допил кофе.

— Знаешь, дорогая, я просто восхищаюсь твоим правдивым миром! Но стоит произнести всего одно слово, и его стены разрушатся. Вот попробуй сказать, что у тебя есть клиент по имени Шелл Скотт, что он в ужасающем состоянии, а ты должна его вылечить…

— Представляю! — не стала спорить Лин.

Мы помолчали, а потом сменили тему.

— Вот мы с тобой знаем, что Траммел забавлялся с маленькими девочками, — сказал я, — хотя ни один траммелит в такое не поверит. Они убеждены — Мастер не может совершить ничего дурного. Как тут быть? Нужны свидетели, люди, которые могли бы рассказать правду о Траммеле и его исцеляющих руках.

— Ты думаешь, могут быть и другие, такие, как… Фелисити?

— Могут быть даже убитые, хотя в этом я сомневаюсь. До сих пор за Траммелом не охотился ни один детектив. Но готов поспорить, Фелисити была не первой девушкой, которую он отправил в «Гринхейвен».

— Значит, все, что нам нужно сделать, — это найти их!

— Да, очень просто. А после того как отыщем — заставить заговорить. Надо знать этих траммелиток, увидеть, какие они молчаливые и как обожают этого типа! Возможно, после его смерти они станут еще большими тихонями. Кроме того, их тысячи. Найти нужных — не простая работенка. Один Траммел знал их имена. — Я помолчал, закурил сигарету и добавил: — Одно имя мне кажется известно. Бета Грин.

Я рассказал, как Бета вела себя, и Лин поинтересовалась:

— Ты думаешь поговорить с ней еще раз?

— Да, но не сейчас. Сначала в этом проклятом городе все должно немного успокоиться и остыть. Хорошо, если и Траммел немного похолодеет.

— Бета Грин, — тихо повторила Лин.

Мы провели ленивое утро и такое же послеобеденное время. Около шести я принял душ, а когда вышел из ванной комнаты, оказалось, что Лин куда-то ушла. В оставленной записке она оповестила меня, что вернется через час или два. Я почти протоптал дорожку на ковре, прислушиваясь, не вставляется ли ее ключ в замочную скважину.

— Где, черт возьми, ты была? — набросился, когда она, наконец, явилась.

— Ходила к Бете Грин.

— Черт побери, сколько раз…

Она подошла близко ко мне и улыбнулась:

— Все уже сделано. Веди себя разумно. Разве ты не хочешь услышать, что произошло?

Я хмурился еще одну минуту, затем буркнул:

— О'кей. Но я все же сержусь. Бета сказала что-нибудь?

— Ни слова! Она напугана. Я расспрашивала ее о Траммеле, о «Гринхейвене», о Диксон, обо всем. Она все отрицает, но не забывай: я хороший психиатр. Я утверждаю — она лжет.

— Ты не должна была ходить к ней, Лин. Черт, ты ведь сама сказала, что если есть место, где я в безопасности, то это здесь, в твоей квартире, в квартире психиатра, который объявил меня психом! Теперь оно стало не таким безопасным. И видишь, ничего у тебя не получилось. — Я сердито посмотрел на нее: — Что ты имела в виду, говоря, что она напугана? Тебя испугалась?

— Нет. — Лин потянула меня к кушетке. А когда мы сели, пролепетала: — Самое странное. Она услышала об этом и говорит, что все траммелиты уже оповещены. Не знаю, верит ли сама Бета в это или нет…

— Не понимаю, о чем ты говоришь?

— Ходят слухи, что через три дня произойдет воскрешение Траммела.

Глава 19

— Произойдет что? — Я вытаращил глаза. — Кто воскреснет? Не Траммел же, беби! Не представляю себе, где и когда могла зародиться такая идея!

— Похоже, среди траммелитов, — предположила Лин. — Они потрясены его смертью, и большинство из них хочет, чтобы их лидер вернулся. Конечно, принимают желаемое за действительное. Однако теперь, когда распространился такой слух, очень многие в него поверили. И будут верить, что это произойдет, пока не разочаруются.

— Полагаю, надежда постоянно живет в человеческих душах. Но интересно, как же возник такой слух? — Я помолчал, а спустя некоторое время улыбнулся Лин. — Черт, по-моему, ты готова поспорить, что Траммел не воскреснет!

На этот раз она уставилась на меня.

— Беби, боюсь, ты можешь проиграть. Эти жаждущие чуда траммелиты не разочаруются. Конечно, это не будет настоящий Артур Траммел, если только они не сумеют собрать все его куски, но что-то такое, что пастве его вполне заменит.

Она ухмыльнулась:

— Между прочим, я считаюсь психологом!

— Ну, тут мы с тобой на равных. Я считаюсь детективом. И все может быть именно так, как я думаю. Уцелевшие «наставники» постараются не упустить ситуацию из своих рук. Траммелизм — большое дело, очень доходное. И становится могущественным. Но без Траммела это будет просто еще одна секта. Если «наставники» хотят сохранить бизнес, их босс должен вернуться, и он вернется!

— Шелл, — мягко проговорила Лин, — я не понимаю, что ты имеешь в виду. Это, конечно, неосуществимо. Ты ведь знаешь, как выглядел Траммел. Он был уродом!

— Что ж, может, они отыщут какого-нибудь тощего типа, стиснут его голову тисками и… Короче, сделают так, что он будет достаточно похож на их лидера. А воскрешение, скорее всего, будет происходить темной ночью, и тощий тип с клювом, как у Траммела, выползет, восклицая: «Аллилуйя!» Кучка присутствующих прихожан не сможет как следует рассмотреть мошенника, а спустя несколько секунд его уберут. Но из уст в уста очень быстро будет передаваться: «Мастер воскрес!» Ну, как вам это, доктор Николс?

— Давай я лучше посчитаю твой пульс, мистер Скотт. Но может быть, ты и прав.

Мы пообсуждали это еще некоторое время, затем переменили тему. Последнее, что я об этом сказал, было:

— Что ж, поживем — увидим.

Долго нам ждать не пришлось.

* * *

Лос-Анджелес известен своей любовью к сплетням. Однако последующие три дня — пятница, суббота и воскресенье — были самыми сумасшедшими, фантастическими и ненормальными днями, которые даже в этом городе, как мне кажется, наблюдались впервые. Это был взрыв, бомба замедленного действия.

В пятницу, на другой день после того, как я сказал: «Поживем — увидим», к нашему удивлению, слух о предстоящем воскрешении, который накануне передавался шепотом, превратился чуть ли не в громкий крик. При этом никого не смущало, что объявленный «третий день» отсчитывался, как ни странно, не с момента смерти Траммела, а с четверга, когда поползли слухи. Но это было просто несущественной мелочью по сравнению с фантазиями о том, каким грандиозным будет предстоящее событие.

Зародыш безумия и фанатизма разрастался буквально на глазах, охватывая все больше и больше людей, достигая даже самых отдаленных мест. Естественно, новость не обошла и газеты, которые не преминули посвятить небольшие заметки еще одной забавной истории.

Однако на второй день из разряда заурядных местных происшествий она стала превращаться в настоящую сенсацию, что в принципе еще как-то можно было понять. Почему бы не поговорить о чем-нибудь необычном! Естественно, не многие из миллионов читателей воспримут это всерьез.

Между тем возбуждение среди траммелитов и членов других сект и даже обычных жителей Лос-Анджелеса росло не на шутку. Вера и неистовая надежда вскоре сменили слух на исторгаемый верующими лозунг: «Траммел воскреснет!»

И хотя лихорадка охватила главным образом дураков, неуравновешенных и просто тронутых, пугало, что таких оказалось немало. Люди с невероятной легкостью поверили в патентованную ложь.

В субботу утром предстоящее событие стало в некотором роде официальным, поскольку «наставники» на полном серьезе сообщили некоторым траммелитам, что Артур Траммел возродится в воскресенье, в три часа пополудни, и даже назвали место, где это произойдет. Приблизительно я его знал — не раз тренировался там в стрельбе по мишени или по консервным банкам, поставив их у подножия скалы. Оно находилось в нескольких милях от Лос-Анджелеса, возле небольшого городка Холлис.

Трудно поверить, но газеты подхватили и эту галиматью. Не отстало от них и радио. И хотя преподносилась эта информация с юмором, тем не менее граждане были оповещены.

Мы с Лин обсуждали это.

— Для «наставников» главное, чтобы им поверили, — высказался я. — Если траммелиты уверуют, что их «пастор» воскреснет, они поверят во что угодно. Деньги потекут рекой. «Наставники» станут миллионерами.

Лин хмурилась.

— Шелл, в четверг вечером я с тобой согласилась. Твое предположение было вполне реальным и таким остается. Но не похоже, что это будет небольшое представление лишь для горстки траммелитов. И к тому же будет происходить не при свете луны.

Что-то тут не так. «Наставники» должны быть достаточно уверены в себе.

— Да, это смущает и меня. Кажется, я могу себе представить всю затею, за исключением одного — как они найдут парня, достаточно похожего на Траммела. Это невозможно, если только задуманная игра не планировалась заранее. Но если завтра им все-таки удастся выкинуть этот номер, потом уже не будет особых сложностей. «Всемогущий» сможет еще долго не появляться среди своих прихожан, и это будет легко объяснить. Можно, например, говорить, что он еще слаб. Ведь быть три дня мертвым — не пустяк, что-то да значит для человека. Тут сотни зацепок, которые они смогут использовать. Ведь у них магнитофонные записи с подлинным голосом Траммела, его речи и проповеди…

— Да, действительно похоже, что они собираются сделать попытку, — согласилась Лин.

— Должны ее сделать, иначе придется свернуть весь бизнес! Некоторое время никто не будет приближаться к поддельному Траммелу, а спустя какое-то время толпы людей воспримут его как настоящего, который всегда был с ними, даже если у него вырастет другая голова. И вот еще одна мысль: он может отрастить себе бороду. Не важно, как этот Джо Смит выглядит на самом деле, — он все равно будет Артуром Траммелом с бородой. Черт, существует масса трюков, которые можно применить. Но одно необходимо — завтра его никто не должен хорошо рассмотреть…

— Вероятно, и не допустят этого.

— Конечно. Представляю, как будут орать: «Траммел воскрес!», падать в обмороки и биться в припадках, а из гроба вдруг возьмет да и вылезет Джон Л. Льюис![4] И все же абсолютно не могу понять, каким образом «наставники» найдут кого-нибудь, достаточно похожего на Траммела. Ведь в их распоряжении для поисков всего три дня, ну, может, четыре… Всего за… Нет, черт меня побери! — Внезапно я нашел ответ на беспокоивший, ставивший меня в тупик вопрос и заорал: — О чем мы говорим? У этих типов было вовсе не три дня, чтобы отыскать нового Траммела! У них были месяцы, годы! Столько времени, сколько хотели! Черт возьми, это же они убили его!

— Что? — воскликнула Лин.

— Ты не ослышалась. Не знаю почему. Может, «наставники» хотели какой-то остроты, может, большей славы, может, Траммел стал дурно пахнуть, но факт тот, что это они его уничтожили. Хорошенько подготовились и провернули задуманное мероприятие. Вот почему и дальше действуют так уверенно!

Все встало на свои места. Теперь многое можно было объяснить.

Траммел отнюдь не по случайному совпадению погиб именно в тот момент, когда глаза всех присутствующих были обращены на него. Убийцы хотели, чтобы запланированный ими «несчастный случай» — этот ужасный взрыв — увидели тысячи людей, чем больше, тем лучше, чтобы они стали свидетелем того, как Артура Траммела разорвало и растерзало, и чтобы знали без всяких оговорок и сомнений, что он безвозвратно, бесспорно мертв. А вот настоящее чудо произойдет, когда восстанет из гроба их новый, избранный ими «лидер», которого они, возможно, долго искали, и траммелиты его примут.

«Наставники» были чертовски близки к тому, чтобы совершить задуманное. Практически одним сомнительным моментом оставалось само воскрешение. Это было их самое слабое место, и тут как раз нужен я, чтобы им помешать.

— Вот еще что, — объяснил я Лин. — Поскольку «наставники» так быстро включились в дело, это означает, что они были к нему давно готовы, лишь ждали подходящего случая. А разве могло быть что-либо лучшее, чем вечер среды?

В воскресенье я угрожал Траммелу, затем сошел с ума. Ночью в воскресенье и в понедельник я убивал людей направо и налево, как мух, а в понедельник вечером напал на самого «Всемогущего». В это, во всяком случае, все поверили, а «наставники» хотели, чтобы люди в это поверили. Если будет доказано, что Траммел был убит, в головах множества людей это немедленно ассоциируется с именем человека, который однажды уже пытался его прикончить, то есть с моим. Во вторник вечером в шатре собрания не было. «Несчастный случай», разумеется, мог бы произойти, но тогда бы его не видели траммелиты. Вот «наставники» и воспользовались первым же шансом в среду.

С минуту я размышлял — и кого же они обвинят? Ну конечно, меня, парня, подготовленного как на заказ!

Мы уже получили газету, но у нас еще не было времени ее просмотреть. Газета лежала раскрытой на коленях Лин. Она опустила глаза, что-то прочла в ней и неожиданно сказала:

— То, что ты говоришь, пожалуй, может меня убедить, что сегодня вечером взлетит пророк.

Я рассмеялся:

— Кто?

— Какой-то сектант. Вот тут написано, что сегодня в три часа дня он поднимется в небо…

Лин указала на заметку и склонилась к моему плечу. Мы прочли ее вместе.

Какой-то «Возлюбленный пророк», главный вершитель судеб любимых чад «Царства солнца», или как там еще, объявил о своем грядущем отбытии с земли. «Возлюбленный пророк» собрался вновь улететь на солнце. «Я вернусь на солнце, откуда прибыл», — цитировала его газета.

Для меня самым интересным было то, что «Возлюбленный» уличал Артура Траммела в обмане, утверждая, что только он, единственный, умеет воскресать. Между прочим, сообщил, что сейчас пребывает в своем семнадцатом перевоплощении. А главное, в заметке говорилось, что «Возлюбленный» взлетит с того самого места, где обманщик Траммел не сумеет воскреснуть.

— Похоже, этот плутишка решил вырваться из безвестности и вызвать к себе интерес! — прокомментировал я прочитанное. — Не случайно его затея состоится точно за двадцать четыре часа до мероприятия, которое собираются осуществить «наставники». Там уже, наверное, собралось немало сектантов.

Некоторое время мы сидели молча. Лин опять забралась ко мне на колени, обняла руками за шею и сказала, тесно прижав губы к моему уху:

— Шелл, если траммелиты поверят, что их лидер вернулся, они уже никогда не станут выступать против него. Не скажут против него ни слова — ни мне, ни тебе, никому. Так что если «наставникам» это завтра удастся…

Я прервал ее, даже не подумав, какое впечатление могут произвести на нее мои слова. Просто на мгновение забыл, что хотел держать эту идею при себе, не желая, чтобы кто-то еще находился рядом, когда мои руки и ноги окажутся оторванными. В общем, выпалил так, будто уже сообщал об этом Лин раньше:

— Не забудь, дорогая, как бы хорошо у них ни получилась подделка, им обязательно придется покрыть его гримом, краской и чем-то еще, чтобы он стал похожим. А это можно будет содрать. Завтра в три часа я буду там, среди толпы, и раскрою обман. Я подниму такой шум!

Она чуть не упала в обморок. Потом вскочила и закричала:

— Ты самоубийца! Безмозглый сумасшедший!

Эта сцена продолжалась достаточно долго. Когда Лин наконец немного успокоилась, ей ничего не оставалось, как принять услышанное, несмотря на неистовые возражения и гнев, а также слезы. Однако вырвала у меня одну уступку. Заставила согласиться взять ее с собой и позволить быть рядом до последнего момента.

В два часа я сказал:

— Ну, можем уже сегодня положить начало нашей затее — пойти и посмотреть, как полетит пророк.

— Пошли!

— Кто знает, милая. Может быть, это будет забавно. И о чем нам беспокоиться? До завтра ничего не случится, и не исключено, что весь этот бордель разрушится раньше.

— Может быть, — согласилась она. — Пойду за машиной.

* * *

Я опять стоял на холме с биноклем, который Лин взяла напрокат. На этот раз она была со мной. Мы устроились довольно далеко от того места, которое «наставники» выбрали для церемонии, удачно расположившись почти над ним. С помощью увеличительных стекол можно было неплохо разглядеть, где будет происходить воскрешение.

Это была ровная, гладкая площадка, длиной в полмили, со всех сторон окруженная разной высоты холмами. Прямо перед нами возвышалась скала, у подножия которой я стрелял по консервным банкам. Получался своего рода амфитеатр, разделенный надвое скалой. «Наставники» выбрали великолепное место!

Воронкообразная чаша была по крайней мере в два раза больше Колизея в Лос-Анджелесе, который вмещает сто тысяч зрителей. На холмах было сколько угодно мест для зрителей, желающих поглазеть на грандиозное мошенничество.

Я направил бинокль влево к городскому шоссе, которое находилось на расстоянии полумили, затем посмотрел назад. К нам от шоссе шла немощеная дорога. Она тянулась параллельно скале и уходила вправо, к маленькому городку Холлис, который отсюда не был виден. Единственное, что можно было разглядеть, — это цементный резервуар с запасом воды для Холлиса да старый заброшенный карьер.

Гроб еще не установили, однако для него или чего-то другого, что используют «наставники», канатами уже отгородили участок размером в двадцать квадратных футов, очень похожий на боксерский ринг. В самом его центре возвышалась деревянная платформа, поднимаясь над землей примерно на ярд.

Мы находились на расстоянии нескольких миль от шатра траммелитов, и мне показалось странным и нелепым, что воскрешение будет происходить не там, где «Всемогущий» умер. Но еще больше меня поразили уже собравшиеся люди.

Их было, наверное, больше тысячи. Большая часть группировалась у скалы, ближе к центру события. Мужчины и женщины были со спальными мешками, стояло несколько палаток. Шел дым от костров, на которых готовили пищу.

Я передал бинокль Лин:

— Посмотри!

Я был по-прежнему в моем черном ансамбле и пока не предпринял ничего большего для маскировки. Во-первых, я вообще мало что мог бы изменить без хирургического вмешательства, а во-вторых, просто рассчитывал, что нам повезет, мы ни на кого не наткнемся. Так и произошло. Мы пробрались сюда без труда. Однако я совершенно не представлял себе, как это удастся проделать завтра, прокладывая путь к участку, огороженному канатами. Ведь там будет толпа из тысячи мужчин и женщин.

— Ужас сколько народу! — сказала Лин. — Можно подумать, там, у подножия, что-то раздают бесплатно.

— Очень похоже! Часть толпы, наверное, состоит из «возлюбленных», но, полагаю, большинство старается занять хорошие места из-за завтрашнего зрелища. Который сейчас час?

Она лежала на животе и слегка подвинулась, чтобы посмотреть на мои часы.

— Десять минут четвертого. — Потом снова глянула в бинокль. — Вон тот тип в белом, очевидно, и есть «Возлюбленный».

Лин передала бинокль мне, и я отыскал человека в белом.

— Должен заметить, он не выглядит симпатичным.

Это действительно было так. Почему-то я рассчитывал увидеть человека ростом в шесть футов или около того, широкоплечего, крепкого, с массой ниспадающих на плечи волос, хотя не было никаких оснований представлять его именно таким. Может быть, из-за понравившихся мне слов, сказанных им в адрес Траммела?

«Возлюбленный» оказался ростом ниже людей, окружавших его, — не более пяти футов. У него были тоненькие ручки, торчащие из белой мантии, окутывавшей его до самой земли, и к тому же длиннющая седая борода.

— Странный тип, — заключил я. — Знаешь, если полетит, будет довольно неприятное зрелище, аж мурашки побегут по телу.

Лин рассмеялась:

— Увы, люди не летают.

— Да что ты? Тебе просто не приходилось видеть, — улыбнулся я. — Они все время летают. Надо только в это поверить, вот и все. Самое трудное — первый дюйм, а потом очень легко.

Она сделала мне гримасу:

— Ты сказал, что должен… что? Изучить место и наметить путь для отступления. Займись-ка этим!

Я вновь поднес к глазам бинокль и принялся тщательно изучать окружающие холмы. Программа была намечена; и это была выработанная нами общая программа. Между нами больше не существовало разногласий. Завтра Лин привезет меня сюда, высадит из машины и постарается пристроить ее где-нибудь неподалеку.

— Так, чтобы ты мог до нее добежать, — уточнила она, — разумеется, в том случае, если у тебя уцелеют ноги.

— Отлично, дорогая, — не стал я спорить. — Чтобы не беспокоиться, где оставить машину, лучше было бы прилететь на вертолете. Но, увы, среди гор не пролетишь, да и спрятаться негде.

Лин попросила у меня бинокль. Через мгновение радостно сообщила:

— Можно поставить машину за резервуаром! Со скалы меня там никто не увидит.

— Верно… Для тебя удачное местечко. Вот только одна сложность. Чтобы туда добраться, я должен уметь летать.

— Смотри! Смотри! Он машет крыльями! — закричала Лин. — То есть руками! Собирается лететь!

— Не впадай в истерику! — прикрикнул я.

Лин сдвинула бинокль, чтобы я мог посмотреть во второй окуляр. Немного повозившись, мы устроились так, что смогли оба наблюдать за происходящим.

«Возлюбленный», воздевая руки к небу и сильно раскачивая головой, по-видимому, что-то говорил, обращаясь к людям, одетым в такие же, как он, белые одежды. Он стоял на краю утеса, лицом к нам и спиной к собравшимся возлюбленным «Царства солнца». Человек двадцать в белых одеждах образовали за ним полукруг. Среди них наблюдалось какое-то движение. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы рассмотреть, что они хлопают в ладоши. Я бы многое отдал за то, чтобы еще и услышать, что при этом произносят, потому что наверняка напевали нечто таинственное. Интересно было бы послушать.

— Не похоже, что он куда-нибудь отправится, — произнесла Лин почему-то шепотом.

— И не пытается, — подтвердил я тоже шепотом. — Смотри, они хлопают в ладоши, приближая какой-то момент. Ждут сигнала. Может, солнце разверзнется? По-моему, хлопают в такт движениям его рук.

— Вижу, — прошептала она.

Это выглядело так: каждый раз, когда «Возлюбленный» поднимал руки вверх, а затем опускал их, окружающие делали хлопок. Потом они начали хлопать быстрее и быстрее, а «Возлюбленный» — размахивать руками, как демон.

— Собирается взлететь! — заметила Лин возбужденно. — Все-таки собирается взлететь!

Внезапно все эти люди, хлопавшие в ладоши, подняли руки и начали ими махать. Вероятно, в это время они издавали ужасающий вой, потому что до нас долетели какие-то странные звуки.

«Возлюбленный», бедный старый «Возлюбленный»! Он опустил руки по бокам, оглянулся через плечо. Остальные перестали махать.

Лин произнесла:

— Смотри! Тебе не кажется, что он отступился?

— Он не может этого сделать. Так же как завтра и наши друзья. Он должен полететь.

Я уставился одним глазом прямо на него и приказал:

— Лети же, черт тебя побери!

Казалось, он меня услышал. Право, казалось, услышал! Потому что посмотрел прямо перед собой, воздел руки к небесам, опустил их красивым, грациозным движением и ринулся навстречу солнцу.

Однако его не достиг. Отправился в обратном направлении, вниз. Судя по всему, сломал обе ноги.

Глава 20

Ночью во мне стало нарастать напряжение. Я ходил взад и вперед по комнате, пока Лин не схватила меня за руку и не заставила сесть рядом с собой на кушетку. Затем забралась ко мне на колени, как котенок, и приняла свою (и мою тоже) излюбленную позу, обняв за шею, прижав губы к губам.

— Шелл, — заговорила нежно. — А нет ли какого-нибудь другого способа? Неужели это так необходимо — делать тебе все самому?

— Да, милая. И не говори как идиотка. Мне нет надобности объяснять тебе это. Ты прекрасно знаешь, что такое толпа, даже лучше, чем это знаю я. Легко представить, какой эта толпа будет завтра!

— Знаю, будь она проклята! Знаю. Но что ты сможешь сделать один?

— Я уже говорил тебе, Лин. Не важно, пусть им потребовалось даже десять лет, чтобы отыскать человека, хотя бы отдаленно похожего на Траммела. Завтра они его как следует загримируют, может, наклеят фальшивые брови, фальшивый нос, вставят фарфоровые зубы. Но точно около трех часов я сорву этот искусственный нос и все остальное, что смогу. И это будет подлинным воскрешением Траммела!

— Шелл, мы еще не обсуждали эту часть дела. Не говорили о том, что произойдет, после того как ты его разоблачишь. Допустим, ты сможешь подойти достаточно близко, чтобы сделать это так, как ты надеешься. Ты только что сказал, что я знаю психологию толпы не хуже тебя. Это так. Даже намного лучше…

— Да? Не произноси, пожалуйста, речей. Говорить буду я.

— Шелл, послушай меня, — проговорила она серьезно. — Даже если все пройдет безупречно и люди сразу поймут, что их обманули, ты не застрахован от их гнева. Они выступят не против обманщика, а против того, кто его разоблачил. Так бывало уже не раз. Толпа может наброситься на тебя. Я знаю, что говорю, Шелл.

— О, какая чушь! Почему ты не скажешь чего-нибудь толкового?

Лин слегка отстранилась, но лицо ее продолжало оставаться суровым. Когда я закончил фразу, она сложила губы, как бы изображая поцелуй.

— Прости, Лин, — пробормотал я. — Ты знаешь, что я не хотел сказать тебе ничего обидного. Просто я закручен, как часы с восьмидневным заводом.

— Знаю, выбрось все из головы!

— Выбросил. Но, черт возьми, ты понимаешь, чем я закончу, если им удастся провернуть их затею? Я должен все проделать у них на глазах! Есть только один способ доказать этим фанатикам, что Траммел мертв, а «наставники» лицемеры и лжецы. И если мне это удастся, все их действия окажутся подвергнутыми сомнению, включая и то, что они будут говорить обо мне. Тот факт, что они готовили подмену давно, покажет, что и устранение Траммела задумали тоже давным-давно. А тогда и Шелл Скотт уже не будет выглядеть таким ужасным убийцей.

Она улыбнулась, а как только я усмехнулся в ответ, наклонилась вперед, протянула губы для поцелуя, на этот раз не шуточного. Я хотел сказать ей еще что-то, но не мог вспомнить, что именно.

* * *

Наступил третий день. День воскрешения.

Это должно было произойти через три часа. Мне уже следовало бы быть там, а я все еще не представлял, как пройти до этого огражденного канатами ринга, оставшись неузнанным и неостановленным.

— Сядь, Шелл, расслабься, — посоветовала Лин. — Ты изнуряешь себя.

Я остановился, шлепнулся на кушетку рядом с ней и сказал:

— Вот снова полдень. Сегодня большой день. Мне пора идти, но я не хочу, чтобы меня притормозили еще до того, как я начну выполнять мою миссию…

— Ты… — Она помолчала, над чем-то раздумывая. — С самого утра мы обсуждаем разные варианты, как тебе пробраться незамеченным, но ни один не годится. А что, если… — Лин еще поколебалась, но все-таки договорила: — Ты бы мог пройти как женщина. Надень на себя…

— О боже! Во-первых, я не переоденусь женщиной ни за что на свете. Слишком старый, изживший себя трюк. А во-вторых, много ли ты видела баб ростом в шесть футов и два дюйма и весом в двести пять фунтов?

Она покачала головой:

— Тогда, может быть, просто не существует никакого способа?

— Какой-нибудь способ всегда существует!

— Вроде способа взлететь? Шелл, я не хочу, чтобы ты шел туда!

— Угу, беби. Оставим этот разговор. Ты же видела, тот парень просто не умел летать. Он неправильно взялся за дело. У него не было перьев. Ну его к черту!

Я нервничал. Вскочил, походил, опять сел.

— Я могу напихать за щеки ваты, покрасить волосы, даже сбрить эти проклятые колючки наголо. Могу сделать черт знает что, но все равно останусь ростом в шесть футов и два дюйма. В толпе очень много может сойти, но долго продолжаться не может. Самому таинственному дылде невозможно остаться незамеченным. А там девяносто девять процентов собравшихся знают мой рост, мой облик и даже сколько у меня заусенцев. О боже! Если бы только я мог уменьшиться!

Конечно, оставалась слабая надежда, что все-таки внимание большинства людей будет занимать Траммел. Но не всех. Утренние газеты писали о предстоящем событии так, словно предстоял конец света, однако и обо мне не забыли. Чуть ли не все писаки Калифорнии высказали одну и ту же мысль: маньяк, совершивший нападение на Траммела, а потом убивший его, скорее всего будет присутствовать и при воскресении. Трудно сказать, с чего им взбрело это в голову, но так они утверждали. Во всяком случае, о Траммеле и обо мне люди теперь гадали одинаково — вернутся ли?

Поэтому никакое переодевание не годилось. Возможно, Лин была права — способа замаскироваться просто не существовало.

Все прочитанное оставило неприятный осадок. Рассказав довольно правдивую историю, газетчики привязали меня к ней и раздули такую чушь, которой до сих пор в Лос-Анджелесе еще не слышали. Увы, она быстро распространялась. Ее подхватили газеты других штатов и, насколько мне было известно, даже других стран. Мне очень хотелось, чтобы все скорее закончилось.

Стараясь поддержать меня, Лин сказала:

— Во всяком случае, у нас разработан хороший план отступления.

— Да. Очень хороший. — Я иронизировал, потому что знал, что выполню задуманное, даже если мне придется раздеться, обклеить себя перьями и выдать за птицу. А план отступления мы обсудили ночью и нашли его приемлемым. Но придется ли им воспользоваться?

Вечером я проделал одну вещь. Лин подвезла меня к двухэтажному зданию с гаражом, где был припаркован мой «кадиллак». Машина все еще находилась там, и полицейских поблизости не было, так что, по-видимому, ее никто не обнаружил.

Я вынул из багажника мешок весом в десять фунтов. В нем лежали железные колючки. Мешок переместился в багажник «крайслера» Лин, только вряд ли колючки нам пригодятся.

— Хорошо бы вырасти на два фута или уменьшиться — в общем, стать другим, — бормотал я.

— Шелл! — воскликнула Лин возбужденно и поднялась с кушетки. — Ты можешь уменьшиться! Ведь можно передвигаться на коленях, как Жоз Феррер в «Мулен Руж»! Привяжи к коленям подушки, а голени — к бедрам.

Я замер, прислушиваясь к совету, и вдруг меня осенило.

— О, беби, ты великолепна, ты неповторима! — заорал я, обхватив ее за талию, поднял с пола и стал кружить. Опустив, пояснил: — Нет, я не могу уменьшиться, но могу сделать кое-что получше.

— Что? Получше?

— Да, и еще как! — И поделился моей идеей.

И тут же мы развили бурную деятельность. На осуществление задумки потребовался час. Нам пришлось связаться с Рэндолфом Хантом, посвятить его в нашу затею. Он не только предложил в наше распоряжение свою хижину, как убежище на случай, если я останусь жив, но потратил деньги и нажал на все педали. В результате мы получили все, что нужно. Точно в час тридцать пять я был уже в спальне и готовил себя, а Лин, поджидая меня, сидела в гостиной.

Когда я вышел неожиданно и неуклюже, она завизжала от восторга, хотя могла бы лишиться рассудка, если бы не была в курсе дела. Помимо того что лицо мое с помощью карандаша для бровей и другой косметики Лин «изъела оспа», я стал ростом в шесть футов и одиннадцать дюймов и выглядел так, будто весил не менее трехсот фунтов. На мне было черное одеяние в лохмотьях длиной до пола. Черные волосы рассыпались по плечам, а грудь прикрывала черная борода. В руках я держал суковатую палку.

Явись, пророк! Явись, повелитель возлюбленных Луны!

Глава 21

Вместо того чтобы умереть на месте от ужаса, Лин издала счастливый возглас:

— О, как ты великолепно выглядишь!

— Конечно! — согласился я, насупив густые наклеенные брови.

Она подозрительно хихикнула, а затем смерила меня взглядом сверху вниз и заключила:

— По-моему, сойдет. Чтобы сошло, нужно что-то ужасное, а это так и выглядит. Да, безусловно, сойдет!

— Ты права. Я не верю никому в мире — ни полицейским, ни Траммелу, ни траммелитам. Думаю, даже самому Шеллу Скотту не пришло бы в голову заподозрить Шелла Скотта в человеке такого роста, с черной бородой и так далее. Я — пропавшая буква. Я чертовски увертлив. Все полицейские и прочие люди будут искать Шелла Скотта и не найдут. Ну разве я не хитрец?

— Ты отвратителен. Не люблю тебя.

— Хорошо. Я и не хочу, чтобы ты любила меня в таком виде. Но подожди, когда все это кончится, я…

Внезапная боль на мгновение исказила ее лицо. Тут же Лин взяла себя в руки, но шутки закончились. Я глянул на часы, повернутые циферблатом внутрь, чтобы на них можно было смотреть без труда. Нам пора было ехать.

Примерно в миле от места воскрешения мы обратили внимание на толпу. Лин ахнула:

— Боже мой, там по меньшей мере пятьдесят тысяч человек!

Я напомнил ей, что даже в старинных восстановленных садах собирается до десяти тысяч человек из двухмиллионного населения Лос-Анджелеса. Так что для такого зрелища народу собралось просто разочаровывающе мало.

Остаток пути мы проехали молча.

Она припарковала машину на обочине дороги, по которой шли и шли люди.

— Ну, пошел, — сказал я, — вон туда, в толпу дикарей.

— Остановись, — попросила Лин. — Я знаю, тебе вовсе не смешно.

— Мне очень смешно, не говоря о том, как смешно я выгляжу.

— Шелл, пожалуйста. — Голос ее звучал как натянутая струна. — Не веди себя так беззаботно!

— Хорошо, дорогая. Я просто болтаю. По правде говоря, сам не понимаю, что говорю.

— Вот видишь, Шелл! Скажи мне, как ты на самом деле себя чувствуешь? — Голос ее дрожал.

— Ну, не могу сказать, что мне очень весело. Собственно говоря, очень боюсь этой… этой бомбы наверху! — Я выглянул из окна и посмотрел на цветистую толпу, движущуюся вверх по склону. — Но подумай, как было бы ужасно, если бы все это были люди.

— Ах, Шелл! — Лицо ее внезапно скривилось, из глаз полились слезы. Она снова и снова повторяла мое имя, хватаясь за меня руками, нежно обхватывая мою шею, прижимаясь ко мне с поразительной силой. — Шелл! — всхлипывала, сотрясаясь от рыданий. — Шелл, пожалуйста, не ходи туда! Забудь об этом! Давай уедем куда-нибудь вместе!

Я ласково разомкнул ее руки, обвившие мою шею.

— Послушай, Лин. Я уже сделал все, чтобы прийти сюда, и теперь не остановлюсь. Не могу.

— Пожалуйста…

— Милая, куда я денусь? Ну куда мы можем уехать? Мы ведь с тобой обо всем договорились и решили больше этого не обсуждать.

Она громко засопела, прикрыла глаза ладонями. Потом опустила руки, взглянула на меня и глубоко вздохнула. Черные полоски туши растеклись по ее щекам.

— Ладно. Боже мой, ну и упрямец же ты! — Она сглотнула. — Ладно, иди поджигай свою бомбу.

Я распахнул дверцу машины, опустил на землю ноги, встал и чуть не упал.

— Черт побери, дорогая, все будет в порядке!

Она включила двигатель, а я повернулся и пошел.

Снизу, с шоссе, мне была видна только небольшая часть этого естественного амфитеатра. Двигаясь вверх по вновь протоптанной тропе, ступая медленно и осторожно, я слышал гул из тысяч голосов в ста ярдах от меня. Я знал: основное сосредоточение толпы там, в воронке, у самого низкого места.

Идти было трудно и утомительно, приходилось сосредоточенно следить, чтобы не упасть. Мои дополнительные девять дюймов роста обеспечили маленькие легкие алюминиевые ходули, которые до сегодняшнего дня использовал для различных трюков цирковой клоун. Каждая была снабжена двумя ремнями, из которых один закреплялся вокруг щиколотки, а другой — под коленом.

Черная мантия тащилась по земле, прикрывая ноги и ходули, скрывая мою настоящую одежду. При каждом шаге я перекладывал мой вес на длинную палку, опираясь на нее изо всех сил. На лице ощущалось незнакомое тепло от бороды, масса спутанных черных волос прикрывала щеки и глаза. Я обливался потом, хотя солнце скрылось за низким облаком, плывущим над головой.

Наконец одолел несколько последних ярдов до гребня холма, откуда начинался спуск вниз вплоть до места, где должно было происходить Воскресение.

Даже зная, что находится по другую сторону гребня, я все же оказался не готов к тому, что предстало перед моими глазами.

Неровный наружный край толпы начинался значительно ниже того места, где я находился. На склонах народ располагался относительно свободно, но ниже и ближе к отгороженной канатами квадратной площадке было тесновато, а у самого ограждения людские тела, казалось, прижимались друг к другу.

В самом центре квадрата на деревянном постаменте стоял гроб. Когда я увидел его жесткие очертания на пустой площадке, такой тихой и спокойной по контрасту с движением и многоцветьем вокруг нее, по моей спине поползли мурашки.

Только этого не хватало! Черт побери, я вовсе не собирался допустить, чтобы это зрелище подействовало на меня так, как, предполагалось, оно должно подействовать на всех остальных. Но хитрый реквизит, его идеальное размещение и все остальное, что было, несомненно, тщательно и хорошо подготовлено, впечатляли.

Оторвав глаза от гроба, я увидел в пяти шагах от меня двоих полицейских в синей форме и едва удержался, чтобы не броситься бежать.

По периметру толпы было еще много людей в такой же форме. Казалось, все вокруг оцеплено полицией. Возможно, в толпе полицейских было еще больше, но эти двое особенно выделялись в сторонке, откуда прекрасно видели каждого проходящего.

Оба уставились на меня с любопытством. Потом медленно закрыли разинутые рты, что было равносильно тому, будто сказали, что я выгляжу довольно странно. Тогда я поднял палку и, указывая ею на них, произнес самым низким, каким только мог, голосом:

— Грешники! О, вы грязные греховодники! Вы получите за все!

Мне казалось, пророк должен произносить что-то в этом роде. Затем повернулся и пошел вниз с холма, опираясь на палку. А сделав десять шагов, оглянулся через плечо. Один из полицейских крутил указательным пальцем у виска, выразительно глядя мне вслед.

Приблизившись к краю толпы, я попытался представить себе ее размеры. Наверное, не преувеличу, если скажу, что собралось не менее пятидесяти тысяч человек. Дальше, внизу, толпа вообще казалась мне состоящей не из людей. Это скорее походило на муравьиную кучу или на клубок каких-то кишащих всех цветов радуги животных. Солнце вышло из-за облака, в его ярком свете краски стали более сочными и живыми.

Войдя в толпу и ловя на себе взгляды многих, очень многих глаз — широко раскрытых, принадлежащих как мужчинам, так и женщинам, — я понял, что на свете существует гораздо больше странных форм жизни, чем мы привыкли думать.

Среди гор одеял, постельных принадлежностей, костров, кофе, сандвичей и палаток бродили удивительные личности в халатах, тюрбанах, коронах и мантиях. А среди них парни в саванах или вообще мало чем прикрытые, куколки в балахонах и другие — в бикини, а одна девица щеголяла даже в юбке из травы. Вообще-то вряд ли стоило им удивляться. Не только потому, что все происходило так близко от Голливуда, хотя это, возможно, играло определенную роль, но и потому, что это Лос-Анджелес — город ненормальных, чего уже давно никто не отрицает. Лос-Анджелес — магнит для помешанных. Похоже, как только житель любого другого штата теряет устойчивое положение, он немедленно отправляется в южную Калифорнию, где больше людей, а потому тут можно ощущать себя как бы в пустом пространстве.

Как-то я прикинул, что наш город насчитывает около трехсот сект с количеством приверженцев от единиц до тысяч. Все они, несомненно, присутствовали здесь. Иначе и быть не могло Ведь обещали Великий день — воскрешение Траммела.

Естественно, присутствовали и главы всех сект. Волновались, потели и кусали ногти, поскольку их лидерство оказалось под угрозой. Если сегодня этот тип воскреснет, многие из них не только утратят свой престиж, но и потеряют паству, которая переметнется к Траммелу.

Естественно, в толпе было очень много просто любопытных, немало репортеров и фотографов, но в первую очередь это был съезд сектантов, бал свихнувшихся. Мне, прожившему в Лос-Анджелесе тридцать лет, знающему многие секты от Мейн-стрит до холмов Голливуда, увидеть их всех вот так одновременно, в одном месте, пока не доводилось. Но теперь, когда пришлось, подумал, что всех нас следовало бы посадить в клетки, чтобы звери снаружи могли смотреть на нас, кормить земляными орешками, бананами и потешаться.

Большими шагами я опускался с холма сквозь эту массу параноиков, и все смотрели на меня вытаращив глаза. Я выделялся даже в этой компании. Время от времени какой-нибудь странно выряженный тип, возможно лидер одной из сект, окруженный своими приверженцами, указывал на меня пальцем и что-то говорил. Я игнорировал всех.

Без четверти три я продвинулся до западной стороны площадки с гробом. Отсюда уже хорошо были видны люди, находившиеся на самой площадке. Их было шестеро. Все одетые в черное, они стояли, выстроившись в ряд. Я начал действительно беспокоиться о том, как, черт побери, проникнуть туда, к ним. Пробираться стало уже совсем трудно, а между мной и «рингом» оставалось еще сто футов. Ведь будет полным провалом, если после всего моего потения и подготовки этот шут, посмеиваясь, улизнет. Тогда мне не останется больше ничего, как только помахать ему вслед.

На протяжении всего пути мне как-то удавалось протиснуться сквозь толпу. Но тут, на последних пяти или шести ярдах, люди стояли плечом к плечу, бедром к бедру и молчали. Чтобы пролезть через них, необходим был какой-то таран.

Низенький человечек, блокировавший мой путь, стоял, не глядя в мою сторону, но вдруг посмотрел через плечо и обомлел. На мгновение я забыл, как выгляжу, но он, полагаю, никогда уже этого не забудет. Вероятно, в этот день он сталкивался со многими странностями, однако, вне всяких сомнений, все, что видел до сих пор, не было столь ужасным. Можно было подумать, что его глаза как-то соединены со ртом, потому что они широко раскрылись одновременно. Мгновенная перемена его облика меня рассмешила, и внезапно я понял, что вокруг вовсе не существа из другого мира, а просто люди. Такие же, как я. Некоторые из них стояли подальше, другие — поближе. Вероятно, самые настойчивые были в этом кольце.

А еще я понял, что, если и остальные такие же, как этот малый, мне удастся пробиться, поэтому несколько воодушевился.

В этот момент я был устрашающе высоким не только из-за ходулей, но еще и потому, что стоял на более высоком месте. Маленький человечек так и застыл, вывернувшись, положив на плечо подбородок. Тогда я выбросил вперед палку, направив ее на него, и одновременно забормотал что-то невнятное. Человечек отскочил в сторону, будто палка была заряжена. Она-то и сыграла роль необходимого мне тарана. Я так и продолжил идти, выкидывая палку вперед, издавая гортанные звуки, не ожесточенно, но все же достаточно громко, чтобы те, кто был ближе ко мне, могли их услышать. Уставившись на гроб, люди, естественно, вначале не обращали на меня внимания, но потом шарахались. Я повторил мой трюк примерно двадцать раз, и каждый — удачно.

Наконец, изрядно потолкавшись, добрался до места и теперь был прямо у канатов, в десяти футах от гроба. У меня взмокли ладони, было сухо во рту. Я стиснул палку, оперся на нее всем весом и тяжело задышал.

Было без пяти три. Оставалось пять минут до назначенного времени воскрешения.

Глава 22

До сих пор я двигался, шел вперед. Теперь у меня появилось время подумать.

То, что несколько минут назад казалось забавным, больше не выглядело смешным. Когда я направил палку на того коротышку, а он в ужасе отпрянул, мне хотелось рассмеяться, но теперь до меня дошло, что это означало на самом деле. А это означало, что люди, стоящие вокруг, способны поверить во что угодно, согласиться с чем угодно и ко всему готовы.

Я повернул голову налево и посмотрел на утес, по которому проходила грязная дорога, а потом взглянул дальше, влево и за собой, на склон холма, отыскал густой куст, который приметил еще вчера. Сейчас он был почти скрыт спинами мужчин и жен-шин.

Лин должна сидеть внизу, в машине, припаркованной у дальней стороны резервуара, в единственном месте, где можно было как-то спрятаться, не считая карьера, находящегося еще на милю дальше.

Я глянул поверх голов людей, стоящих между мною и тем кустом, затем повернулся к площадке, на которой стояли «наставники».

Я уже привык к несмолкающему гулу толпы, но теперь обратил внимание, что он начал как-то стихать, становился слабее, затем внезапно вообще прекратился. Понятно, как только стало тише, — это заметил не я один, — многие люди тут же перестали разговаривать — вполне естественная реакция. И все-таки все выглядело так, будто все одновременно затихли, по какому-то беззвучному сигналу. Но вскоре бормотание началось снова.

И тут я вдруг подумал, что забыл об одной очень важной вещи. Ведь когда я брошусь на площадку, мне придется действовать быстро и уверенно, а на мне все еще эти неуклюжие, удлинявшие ноги ходули.

Было без четырех три.

Необходимо освободиться от ходулей. Но как это сделать? Нагнуться, отстегнуть их, затем подняться, став на девять дюймов ниже, на глазах у всех окружающих? Даже если ближайшие мои соседи этого не заметят, то уж «наставники» из виду не упустят!

Они находились совсем рядом со мной. Крайний стоял всего лишь в пяти или четырех футах. Ни один из них не смотрел на гроб — «наставники» внимательно следили за толпой. Я разозлился от одной мысли, что это-то мне и помешает, но неожиданно придумал, как быть. Во всяком случае, подумал, что это может сработать. Немного поколебался, учитывая, что среди верующих наверняка есть и неверующие, и все же решился опуститься на колени, будто бы в молитвенном экстазе, чтобы незаметно отделаться от ходулей.

Без трех минут три.

Я медленно воздел руки вверх, сложил ладони, прижал их к груди, склонил голову. Затем опустился на колени и стал копаться под мантией, стараясь делать это незаметно. Нащупал ремешки, отцепил их от пряжек. Через секунду ноги были свободны. Я с облегчением вздохнул, а слева и справа от меня началось какое-то движение.

Всего через несколько мгновений я понял, что происходит. Моя уловка была воспринята как некий совет, возможно, и как команда. Человек справа от меня тоже упал на колени. За ним опустился его сосед. Мгновенно повсюду началось шевеление. Как стадо баранов, за нами последовали и все остальные.

Спустя полминуты на коленях стояли все. Все пятьдесят тысяч. Любой, оставшийся стоять, теперь бросался бы в глаза гораздо больше, чем я до этого на ходулях. Поэтому таких не было.

Без двух минут три.

Я взглянул налево, поверх склоненных голов рядом со мной и дальше, на склон утеса. Посмотрел на ровную землю, которую видел раньше, во сне, сквозь расплывчатые черты лица мертвой женщины. И в этот момент снова, совсем в ином свете увидел массу тел, сгрудившихся вокруг. Это была стена из людей! Разрабатывая мой план, я не подумал об этом, не учел этого.

Я знал: если мне удастся сорвать маску с мошенника, толпа может выступить против меня. Продумал заранее, что сделаю в таком случае, рассчитывая в момент всеобщего потрясения убежать и скрыться. Однако не мог и предположить, что вокруг площадки люди будут прижаты друг к другу так крепко.

Снова наступила тишина. Взглянув на часы, я увидел, как движется секундная стрелка. Вроде даже услышал тиканье.

Без одной минуты три.

Внезапно стемнело. По коже пробежал холодок. Я не мог понять, в чем дело, но потом поднял глаза, взглянул в небо. Солнце зашло за тучу. Только и всего. Обычное и нормальное явление, которое приходилось наблюдать много раз.

Над толпой пролетел и быстро стих вздох. Шестеро в черном стояли неподвижно. Теперь они глядели на крышку гроба. Наступил ожидаемый момент. Было ровно три.

И крышка гроба пошевелилась!

Толпа дружно ахнула, прервав тишину. Я почувствовал, что и сам поддался толпе, — уставился вместе со всеми на гроб.

Из-под крышки появилась белая костлявая рука с согнутыми пальцами. Шепот толпы смолк. Крышка приподнялась вверх, на мгновение опустилась, затем поднялась выше и вдруг с треском упала. В тишине этот грохот был пронзительно громким.

За боковые деревянные стенки гроба ухватились белые руки. Человек, лежащий в нем, подтянул себя в сидячее положение. Его белое, спокойное лицо с отпечатком смерти застыло в неподвижности.

Толпа зашевелилась. Раздался какой-то шелестящий звук, шум вздохов, нарастающая волна первых слабых голосов. Жен-шины завопили, мужчины стали кричать. Человек в гробу зашевелился.

Я тряхнул головой и почувствовал, как сильно забилось сердце. Меня словно загипнотизировали, хотя я был к этому готов, ждал, что такое произойдет. Я встал и напряг мускулы ног.

Человек в гробу был худым, с белой кожей. Не сомневался, что так и будет. Если «наставники» надеялись на успех, сходство с мертвецом должно быть совершенным.

Пока толпа визжала и всхлипывала, я заставил себя холодно и спокойно рассмотреть этого человека.

Он вылез из гроба, встал на землю. Я двинулся вперед. Вокруг меня раздавались грохочущие звуки, нарастающий рев непонятных слов и фраз, криков и визга. Женщины поворачивались, двигались, стонали и пронзительно вопили, падали на землю, снова стонали, визжали и всхлипывали.

Я выпутал ноги, проскользнул под канатами, выпрямился и бросился на «воскресшего».

Он повернулся в мою сторону, лицо его побелело еще сильнее. Когда я прыгнул на него, он отпрянул. И все же я дотянулся до него, схватил за лицо. В этот миг все звуки стихли.

Моя рука застыла. Я не мог пошевелиться. Я был парализован, мой мозг завертелся в шоке.

Передо мной стоял Артур Траммел!

Глава 23

В первую секунду я ничего не мог понять, зная, что Артур Траммел мертв. Ведь сам видел его растерзанное тело в крови. Но теперь я так же твердо знал, что этот человек — Артур Траммел!

Я уставился на его узкий череп, близко посаженные глаза, зубы и подбородок, волосы и губы. Затем еще раз вцепился в лицо, стал рвать длинный нос и щипать плоть, чувствуя, что мне не удастся оторвать фальшивые части, что он все равно останется вернувшимся к жизни мертвецом.

Толпа онемела. Стояла тишина. Я ощутил, как руки Траммела, в свою очередь, вцепились в мое лицо, сорвали мои фальшивые брови и бороду, видел движение и чувствовал прикосновение его рук. Углом глаза заметил шевеление вокруг нас, какую-то безумную суматоху. Мужчины и женщины отпрянули в страхе и ужасе, некоторые поспешили отвернуться.

И тогда Артур Траммел отступил, поднял левую руку, направил на меня длинный крючковатый палец. Голосом, прозвучавшим в тишине как трубный глас, он громко крикнул:

— Вот стоит человек, который меня убил!

Когда его слова стихли, раздалось тихое бормотание пятидесятитысячной толпы. Но гул стал нарастать с неправдоподобной силой. И вдруг толпа взорвалась. Это был разрывающий уши вой, крик страха и ненависти, какого я никогда не слышал.

С того момента, как Траммел указал на меня и произнес свои слова, и до того, как меня оглушил этот звук, ни один человек не сделал ко мне ни шагу. Движение исходило не от толпы, оно началось на площадке. Один из «наставников», низкий коренастый человек, двинулся в мою сторону, ухватился за рясу, повернул меня к себе и вывел из состояния шока.

Квадратный плотный «наставник» вцепился в меня, но еще до того, как я наполовину повернулся, моя левая рука оторвалась от середины туловища и выбросилась вперед. Жесткий толстый край моей ладони ткнул его в рот так, что хрустнули зубы.

Вокруг меня расплывалось движущееся цветное пятно. Никто пока еще не перешел на площадку, но я знал, что скоро все бросятся вперед. Я решил, что все равно, в любом случае уже мертв, так какого же черта! Поэтому начал колотить этих бедняг руками и ногами, сколько хватало сил. А потом совершил действие, которое могло потрясти всех этих жаждущих крови крикунов, если бы они были способны чувствовать. В один прыжок я подскочил к воскресшему Артуру Траммелу, изо всех сил нанес ему удар в челюсть, и он снова оказался в положении невоскресшего.

Потом наклонился над ним, схватил его хлипкое тело, поднял над головой, повернулся и, придав ускорение, швырнул за пределы ринга, ужасно при этом вопя.

Эти последние десять секунд подействовали на людей по-разному. Многие из тех, кто был тесно прижат к канатам, ограждавшим площадку, отпрянули и бросились бежать, опасаясь вспышек молнии и языков пламени, которые, несомненно, должны были возникнуть вокруг меня. И все-таки тут еще оставалось достаточно народу. У меня не было времени наклоняться, пролезать под канатами — я просто разбежался и прорвался сквозь них. Столбики, к которым они были прикреплены, упали, веревки опустились.

Некоторые из тех, в кого я швырнул Траммела, потеряли сознание, другие постарались увернуться ко всем чертям, опасаясь то ли Траммела, то ли меня. Ведь люди знали, что я сумасшедший, не хотели со мною связываться — это мне помогло.

Внезапно я заметил, хотя сознательно не выбирал направления, что уже поднялся по склону и нахожусь на полпути до того странного куста, на который обратил внимание вчера. Между ним и мною было, правда, еще немало людей. Но большинство из них смотрело не на меня, а за мою спину, на Траммела. Я бросился к кусту.

О боже! Мне и прежде приходилось бегать, но на этот раз я бежал лучше и быстрее, чем когда-либо. Благо был стимул. Мне бросились в глаза парень, катающийся по земле, затем женщина, которая бросала себе в лицо грязь. Думаю, вокруг было немало припадков такого рода, они облегчали мое непростое бегство.

Неожиданно передо мной возникли два парня. То ли ошеломленные, то ли очень храбрые, они продолжали неподвижно стоять на моем пути, а потому получили кулаком в челюсть. Еще одного я двинул как следует плечом и, как ни ужасно это звучит, нанес сильнейший удар какой-то женщине. Правда, это была крупная, широкоплечая тетка, похожая на мужика, и, кроме того, мне мешала.

Только позже я стал соображать, что, возможно, моя затея удастся. Конечно, осуществить ее было не такой уж сложной задачей. Но понятно, что прыжок с высоты шестифутового утеса трудно себе представить со спокойным сердцем.

Я отклонился слегка от края утеса, чтобы лучше сломать куст. Люди продолжали разбегаться, я с криком промчался мимо других и наконец оказался почти прямо перед кустом. Резко повернув вправо, бросился на него.

Несясь к краю утеса, я думал, разумно ли действую и действительно ли существовало то, что так тщательно было распланировано.

Но в конце концов, все уже произошло. Правда, с открытым вопросом — в своем ли я все же уме? Достигнув края утеса, я прыгнул с него к солнцу, размахивая руками.

Глава 24

Я летел не лучше «Возлюбленного» и в том же направлении, что и он. С той лишь разницей, что так и планировал и, хотя боялся смотреть вниз, твердо знал — там, прямо под кустом, открытый резервуар с водой, глубиной в несколько футов, резервуар, который накануне мы с Лин тщательно осмотрели. Сейчас от меня требовалось только одно — продолжать падать, что было совсем нетрудно. И если мои расчеты правильные… И тут меня пронзила страшная мысль: «Боже, а тот ли это куст?»

Внезапно мне расхотелось совершать все это, стало ужасно страшно. Но я уже падал, отступать было некуда, поэтому все же взглянул вниз, как раз вовремя, чтобы увидеть воду. А в следующую секунду осознал, что, по-видимому, плюхаясь в резервуар, жутко визжал, так как сразу же наглотался воды.

Удар на дне резервуара вытеснил, из моих легких воздух, но я не потерял сознания и, работая руками и ногами, начал подниматься вверх.

Когда же голова вырвалась на поверхность, тут же услышал рев автомобильного двигателя и понял, что Лин видела мое падение. Я перелез через край резервуара, упал на землю, затем пробежал до машины и влез в нее, не открывая дверцы. Лин переключила передачу.

Она не сказала ничего, только сильно нажала на акселератор и двинулась по намеченному нами пути. Лицо ее было белым, искаженным, губы плотно сжаты. Через двести ярдов от утеса Лин повернула вправо, к городской магистрали. Накануне мы ехали другой дорогой, которая заканчивалась в Холлисе. Лин быстро окинула меня взглядом и спросила:

— Что случилось? Я слышала жуткие звуки.

— Слышала жуткие звуки? Думаешь, что я…

Мой ответ прервал резкий звук сирен. Справа, откуда-то из преисподней, как управляемый снаряд, навстречу нам вылетела полицейская машина, оснащенная радио.

— Давай, — крикнул я, — жми, беби!

Позади первой полицейской машины показалась вторая, за ней — третья…

— Это убийство! — заметил я. — Через минуту за нами будет гнаться тысяча полицейских! Во… — И замолчал, потому что мы домчались до перекрестка. Я счел, что на нашей скорости мы скорее перевернемся, чем сумеем повернуть налево. — Жми на тормоза! — заорал я благим матом.

Но Лин уже нажимала на них. Мы заскользили, покатились вбок, съехали с дороги в грязь, а когда ударились колесом об асфальт, машину тряхнуло, шины заскрежетали… Послышался запах горелой резины, затем машина накренилась набок.

Я потянулся, чтобы схватиться за руль, но Лин вывернула его вправо, потом снова влево, мы проехали по краю обочины, разбрызгивая грязь, и чудом вернулись на магистраль. Раздался выстрел. Посмотрев через плечо, я увидел радиофицированную машину так близко, что разглядел дуло ствола в руке офицера, которую он высунул из машины. Казалось, оружие нацелено прямо в мой глаз.

Я сунул руку вниз, нащупал между ногами мешок с железными колючками. Эти безделушки напоминали детские игрушки, но служили совсем иным целям. Во время войны их разбрасывали на дорогах, чтобы помешать движению вражеских машин. Но ведь сейчас тоже шла война, и парень, стрелявший в меня, был моим врагом.

Прозвучал второй выстрел, пуля пробила лобовое стекло. Я захватил две полные пригоршни колючек, поднял руки и швырнул их через голову за нашу машину. Наклонился, взял еще, бросил их на дорогу, затем обернулся посмотреть.

Офицер явно собирался выстрелить еще раз, но передние, а затем и задние колеса его машины наткнулись на кучу моих железок. Одновременно с прозвучавшим выстрелом лопнули сразу все четыре покрышки. Полицейская машина подпрыгнула и съехала с дороги. Какое-то мгновение казалось, что она перевернется, но осталась стоять на колесах.

Однако позади на дороге было полно других машин. В погоню за нами к полицейским присоединилась часть неистовой толпы в пятьдесят тысяч человек. Я продолжал выбрасывать на дорогу колючки, пока мешок не опустел. Еще две полицейские машины вышли из строя. Одна съехала в кювет, а вторая накренилась и свалилась набок. Но масса других машин — сотня или около того — приближалась к участку, усеянному колючками. Я не мог на это даже смотреть, отвернулся, уставился вперед и стал думать.

Лин прервала мои размышления:

— В чем дело? Ты побелел как бумага. И почему ты все время это повторяешь?

— Повторяю что?

— Ты все время говоришь: «Траммел воскрес! Траммел воскрес!»

Я вытер пот со лба:

— Беби, хочешь верь, хочешь нет, но он действительно воскрес!

— О господи! — воскликнула она. — Шелл, прошу тебя, возьми себя в руки!

— Ха! Это он взял себя в руки. Вернулся! Не удивлюсь, если тоже окажется в резервуаре и начнет танцевать на воде.

— Это не мог быть Траммел!

— Будь оно проклято, он!

— Значит, не умирал!

— Нет, был мертв. А теперь жив. Я сбрендил, вот и все. Со мной кончено, беби. Я качусь к чертям! И знаешь что? Действительно в это верю.

— Перестань нести чепуху!

— Лин, — произнес я хрипло. — Ты не была там, ты его не видела. Послушай, глаза его были как неоновые трубки, а голос звучал как гром!

Она сняла одну руку с руля и треснула меня так сильно, что у меня искры посыпались из глаз. В течение пяти секунд мы молчали. Потом я улыбнулся:

— О'кей, беби, объясню тебе все попозже.

Следующие двадцать минут были просто безумными. Дважды я угонял машины, соединив провода зажигания, а Лин продолжала ехать. Я догонял ее на угнанной машине, она пересаживалась ко мне. Два полицейских автомобиля с воющими сиренами пролетели мимо нас, когда мы сидели в «форде», три — когда мы мчались в «шевроле». В «шевроле» я включил радио и попытался объяснить Лин, что случилось. По радио как раз шла сводка новостей.

"Передаем только что полученное нами сообщение, — говорил диктор. — Артур Траммел, основатель траммелизма, умерший три дня тому назад, сегодня после полудня воскрес… Простите… — Он ненадолго умолк. — Одну минуту, пожалуйста. — Откашлялся. — Это первое сообщение, пока оно не имеет подтверждений. Артур Траммел, основатель траммелизма и лидер «наставников», умерший три дня тому назад, сегодня после полудня воскрес и поднялся из гроба на глазах толпы, которая, по приблизительным подсчетам, состояла из ста тысяч человек. На него тут же напал некий пророк, которого обвинили в том, что это он убил Траммела. Как сообщают, возможно, пророк был Шелдоном Скоттом. — Последовала длинная пауза. — Тем самым Шелдоном Скоттом, который, как предполагается, сумел скрыться, улетев вверх. Он улетел в том же направлении и приблизительно с того же места, откуда недавно неудачно совершил полет «Возлюбленный пророк».

Потом диктор сообщил другие подробности происшествия, включая тот факт, что я скрылся на автомобиле марки «крайслер», который вела женщина. Был назван номер машины. Теперь полиция, вне сомнений, уже ее обнаружила.

Я съехал на обочину и остановился.

— Достаточно. Дальше пошли пешком.

Это заняло шесть часов дневного времени и, возможно, стоило года жизни. Только около десяти вечера, все еще под стоящие в наших ушах звуки сирен, мы увидели свет в окнах лачуги Рэндолфа Ханта. Я пошел первым, проверил все, договорился с Хантом, потом привел Лин.

* * *

В следующий вторник в двенадцать тридцать Рэнди, Лин и я сидели перед камином с пылающими поленьями. Джо и Олив, учитывая обстоятельства, приглашены не были. Мы втроем прочли газеты, прослушали сообщения по радио, посмотрели телевизор, а Рэнди еще и передал, о чем говорят в городе.

И раньше в новостях были странные сообщения, но теперь казалось, ненормальность стала нормой. Слухи расползались, как инфекционное заболевание. Траммел воскрес. Конечно, были скептики, нашлись и такие, кто корчился от смеха, но сути дела это не меняло. Самого «Всемогущего» очень вежливо допросила полиция и забросали вопросами другие граждане, однако никто не мог доказать, что он не воскрес. Поэтому люди продолжали об этом говорить.

Среди тронувшихся, сектантов и просто слегка спятивших царило оживление. Ведь секты соперничали между собой, стараясь перещеголять друг друга. Люди надеялись и ждали новых чудес. Начали происходить несусветные глупости, которые шли по цепной реакции, как падающие один за другим карточные домики. Безумие захватило Калифорнию, как чума, и понеслось дальше на восток.

В южной Калифорнии человек, называвший себя Великим Ваном, вошел в Тихий океан, пообещав превратиться в рыбу. Через несколько часов он выплыл на берег и перестал разговаривать. Некий Джога-Джонго, «Отец простых людей», возглавил марш трехсот человек на Вашингтон, требуя уничтожения всяческой роскоши, включая «кадиллаки». Какой-то король Рамонд прыгнул на голову, выбив себе мозги, с того места, откуда пытался взлететь «Возлюбленный» и где приземлился я. В газетах это не вызвало особого шума.

Что касается «Возлюбленного», главного руководителя возлюбленных чад «Царства солнца», то было вполне авторитетно заявлено, что он все же летал. Его последователи, облаченные в белые мантии, утверждали, что видели, как он взмыл к Солнцу, и обещали, что он скоро вернется, принесет с собой свет и благополучие.

Прозвучала еще тысяча подобных теорий, некоторые совершенно сумасшедшие, другие — просто глупые, однако ни одна не произвела фурора, как наша с Траммелом.

Здесь, в хижине, мы просмотрели и обсудили все, но не придумали ничего, что могло бы мне помочь.

— Могу уменьшиться или сделаться выше, — сообщил я Лин, — и тогда будут искать парня ростом от одного фута и до десяти с черными, красными, белыми или зелеными волосами.

— Но должно же быть что-то…

— Да, конечно. Этот Траммел очень хитрый пес. Я хотел сорвать с него маску, а в результате маску сорвал с меня он! Теперь, оглядываясь назад, припоминаю: когда он указывал на меня пальцем, на руке у него были часы. Тогда мне это ни о чем не сказало, но теперь может объяснить, как ему удалось воскреснуть в точно назначенное время. Даже вылезая из гроба, этот тип продолжал лгать. Сказал, что я его убил. Черт побери, возможно, я был единственным человеком в мире, который по-настоящему хотел, чтобы Траммел был жив!

— Ну вот, теперь он жив.

— Совершенно точно, жив, и на взлете. Постарается отплатить мне за все. Я его знаю.

— Но, сынок, — вмешался Рэнди, — не лучше ли все-таки, чтобы он был мертв?

— Лучше, если бы я знал, как обойтись без него. А теперь никогда не смогу убедить его паству, что он не воскресал. Пока они будут верить в его воскрешение, не поверят ничему, сказанному против их «Всемогущего». И сами не вымолвят ни слова. У меня достаточно фактов, чтобы его погубить, но как сделать, чтобы в это поверили? Смерти Фелисити и убийства Диксон хватает, чтобы отправить его в газовую камеру.

— Между прочим, я так и не понял, откуда ты знаешь, что он убил Дикси? — пробормотал Хант.

— Очень просто, Рэнди! Я видел Диксон около полуночи, за несколько минут до того, как застрелил Вулфа. Примерно час спустя нашел ее тело. Совершенно очевидно, что ее убил и зарыл кто-то другой, не Вулф. А поскольку все произошло так быстро, это означает, что она успела с кем-то связаться или кто-то сам связался с ней, а затем убил. А то, что Диксон оказалась в одной могиле с Фелисити, которую зарыл Вулф, говорит — человек, убивший Диксон, знал, где она находится. Не мог же просто случайно наткнуться на то же место. — Я встал и принялся мерить шагами комнату. — Это был Траммел. Вулф и Диксон занимались траммелитками, беременными от него. Когда Вулф умер, медсестра осталась единственным человеком, который мог рассказать об этом. А если бы такое всплыло, Траммел потерпел бы полный крах, разрушилась бы вся его империя. Все стали бы над ним насмехаться. Поэтому он разбил ей голову и успокоился, как вдруг — бум! — я нашел тело Фелисити. Естественно, он понял, что сначала я откопал Диксон. Следовательно, знаю все. Ах, будь оно проклято! По нему плачет виселица, а у меня нет доказательств. Если бы тогда удалось его схватить да потрясти как следует! А кто теперь поверит в мои слова, направленные против воскресшего Траммела?!

Лин сидела нахмурившись.

— Шелл, но в городе есть по крайней мере еще триста руководителей других сект, готовых умереть, лишь бы дискредитировать «Всемогущего». Следовательно, они в какой-то мере на твоей стороне.

— Верно. Они ненавидят Траммела больше, чем меня. Небось сейчас все сектанты готовы переметнуться к Траммелу, и их несчастные руководители действительно огорчены. Если бы я только мог сообразить, как ему удалось выкинуть это чудо! Но я в тупике. Я практически… — И вдруг в моем мозгу, как ракета, взорвалась догадка, я тихо произнес: — Проклятье! Как можно было такое упустить из виду? И это я — бывший моряк! — Глянув на Рэнди, потом на Лин, рассмеялся. — Только, ради бога, не упадите! Я знаю, что он проделал!

Глава 25

Была среда, почти девять часов вечера. Я опять лежал на животе, прижавшись к земле, между «Комнатой истины» и шатром траммелитов. Точно на том самом месте, где погиб Артур Траммел. Но он в данный момент красовался и бушевал на сцене. Я не мог его видеть, но слышал отлично.

«Всемогущий» нес свой обычный бред, обращаясь к огромной толпе. На проповеди присутствовало не менее десяти тысяч старых и новых слушателей. Занавеси по обе стороны шатра были подняты, поскольку народу собралось столько, что многим пришлось расположиться прямо на земле. Меня еще никто не заметил, но когда собрание закончится и зажгутся огни, чтобы осветить шествие Траммела в «Комнату истины», прекрасно разглядят. Особенно когда я войду в шатер.

За порядком наблюдало не более полдюжины охранников, не так, как в тот день, когда Траммел стал жертвой взрыва. Теперь было понятно, почему тогда потребовалось такое большое их количество. Эти люди осуществляли задуманный трюк — смерть Траммела. Они должны были проследить за тем, чтобы никто не попал в опасную зону, до того как туда войдет сам «Мастер». Но сегодня единственный охранник, который находился снаружи, лежал без сознания в пятидесяти ярдах от меня с большой шишкой на голове.

Вчера, после того как меня осенило, я потратил целый час, чтобы все рассчитать. Не знаю, кто помогал Траммелу и «наставникам», но сообразил, откуда сам могу получить помощь.

Я отправился к моему старому другу Гарри Фелдспену, главному управляющему студии «Магна» в Голливуде. Он связал меня с парнем, который мог меня обеспечить всем необходимым. После объяснений, которые заняли всего десять минут, я уже спокойно спрятал мое оружие. Парня звали Билл Грейндж, он был главным специалистом по организации различных эффектов в студии Фелдспена. Как только мы поняли друг друга, я объяснил, что от него требуется, а он сказал, что может это сделать, и сделал.

Все было готово. Грейндж помог мне устроиться на месте, но теперь ушел. Я остался наедине с траммелитами, которые, благодаря своему «Мастеру», прекрасно меня знали. Он продемонстрировал им мою фотографию на тот случай, если кто-то еще не представлял, как я выгляжу. И в данный момент воскресший «Всемогущий» как раз говорил обо мне, призывая паству к убийству, доводя их ненависть ко мне до точки кипения. Он систематически делал это с тех пор, как вернулся. Так что траммелитам было не так уж трудно узнать меня. Волосы мои были выкрашены, но оставались, как всегда, коротко подстриженными. На мне была коричневая спортивная куртка и потрепанные слаксы медного цвета. Из-под куртки выглядывала часть белой рубашки и ярчайший, красный с желтым галстук. Поверх всего был плащ, на ногах, естественно, башмаки.

Пора было начинать. Я встал и двинулся вперед, осторожно переступив через тонкую проволоку, которую протянул Грейндж. Нельзя было допустить, чтобы все взорвалось прямо мне в лицо. Пока.

Я почти дошел до шатра, когда зажглись фонари и все смогли меня увидеть. Но глаза присутствующих в этот момент были обращены к Траммелу. Потом одна женщина повернула голову и уставилась на меня, затем подтолкнула мужчину, сидящего рядом с ней слева. Траммел в это время двинулся по сцене, а я проскочил в шатер и остановился перед толпой.

Наступила минута молчания. От потрясения. На меня смотрели тысячи глаз. Все сразу меня узнали. А когда гул толпы начал нарастать, я повернулся к Траммелу.

«Всемогущий» не колебался, не ждал. Через микрофон, прикрепленный к груди, он немедленно закричал:

— Убейте его!

Толпа ринулась ко мне с воем и визгом. Я увернулся, бросился к «Комнате истины», повторяя путь Траммела в тот вечер, когда он отдал богу душу.

А на том самом месте, где он умер, дернул за провод, натянутый Грейнджем. Раздался взрыв, взвился дым, слепящим пламенем вспыхнул сильный огонь. Взрыв, дым, вспышка. Меня не задело, но обдало горячим ветром, лизнувшим кожу. И хотя веки мои были крепко сжаты, открыв глаза, я обнаружил, что зрение мое несколько затуманилось.

Находящиеся рядом были ослеплены и поэтому какое-то время не могли ничего видеть. Дым и пыль начали оседать, и тогда я пролез вперед, сорвал плащ и швырнул его в сторону, так же как неделю назад, должно быть, это проделал Траммел. Все было готово, все лежало на месте: левая нога валялась рядом с левой рукой, а правая, оторванная до колена, была живописно уложена ярдах в десяти. Это были отвратительные, очень реалистичные человеческие конечности; понять, что они не настоящие, можно было, лишь взяв их в руки. Но люди обычно не касаются оторванных рук и ног.

Вчера меня просто поразила мысль о муляжах. Удивило, как это я, бывший моряк, видевший сотни таких окровавленных и растерзанных резиновых чучел, которым якобы были нанесены увечья, не подумал, что «Всемогущий» тоже смог ими воспользоваться. Я знаком с пластиковыми куклами, которые применяют, чтобы сохранить картину преступления, но муляжи, что были на флоте, ничем не отличались от живых прототипов. С их помощью нам демонстрировали, что остается на поле боя после нанесения смертельного удара бомбами. Мои руки и ноги, над которыми потрудился Билл Грейндж, были настоящим произведением искусства.

Я упал на землю там, где заранее вырыл три аккуратные ямки. Поскольку плащ был отброшен, из-под рубашки, разорванной еще дома, оголилась грудь, из которой выступал окровавленный кусок пластикового мяса. Он был сделан из тонкого материала, соответствующим образом скручен и покрыт красной краской. А засовывая в вырытые дыры ноги, я потянул скрепленные ниткой брюки и таким образом открыл еще больше кровавого ужаса, скрывавшегося под одеждой. Ноги мои были спрятаны глубоко в земле: левая — до бедра, правая — до колена.

На расстоянии фута от меня лежали резиновый мешок, в котором хранился галлон куриной крови, и последняя маскировочная деталь — гениальное изобретение Билла Грейнджа. Я схватил ее, быстро набросил на голову, расправил руками.

Тонкий пластик легко натянулся, под моей бровью появилось красно-черное сморщенное пятно, из которого на тоненькой резиновой ниточке свисал глаз. Я даже ощутил на щеке болтающийся прохладный круглый шарик, когда поднял мешок с кровью.

По моим расчетам, на все про все требовалось пять секунд, прежде чем толпа начнет приходить в себя, к людям вернется зрение. Я сосчитал две секунды, когда сунул ноги в дыры, три, когда натянул на голову мешок, четыре, опрокидывая мешок с кровью и размазывая ее по лицу, волосам, груди, обрубкам ног и руки. На счет «пять» отбросил мешок, опрокинулся на спину и запустил левую руку по локоть в третью дыру. Я лежал тихо, затаив дыхание, глядя вверх, на крутящийся надо мной столб пыли и дыма. Лежал и ждал реакции людей на мой ужасный, изуродованный труп.

Прошло еще некоторое время, прежде чем толпа начала собираться вокруг. Правым глазом я видел на их лицах выражение ужаса и отвращения, многих тошнило. И все это время я сознавал, что Траммел понимает, что происходит. Люди продолжали кричать, обращаясь к тем, кто еще находился в шатре. «Всемогущий», несмотря на взрыв, который он, несомненно, слышал, по-прежнему визжал, призывая меня убить.

Но я уже был мертвым. Мертвым и окровавленным. Вероятно, самым окровавленным человеком в мире. Руки и ноги разлетелись в разные стороны, из меня все еще текла кровь, так же как она текла из Траммела. Голоса смолкли. Перед лицом смерти всегда очень торжественно.

Но постепенно на лицах немногих одновременно с отвращением появилось и несколько озадаченное выражение. Для тех, кто наблюдал «гибель» Траммела, повторение точно таких же обстоятельств могло показаться странным. Вся разница заключалась в том, что никто не набросил на мой труп одеяла, как это было сделано тогда. Больше никаких различий не было.

Хотя я и понимал, что мои настоящие руки и ноги в ближайший момент могут тоже оказаться оторванными, все же мне было забавно наблюдать это внезапно возникшее сомнение и недоверие. Я смотрел на этих идиотов, которые всего несколько минут назад жаждали моей крови, и хотел, чтобы случившееся со мной глубже проникло в их сознание. И я дал бы им на это время, если бы не опасался, что может примчаться Траммел и выстрелить мне в голову.

Так что особенно медлить было нельзя. Поэтому тихо, очень тихо, едва шевеля якобы разбитыми и окровавленными губами, сказал:

— Эй, вы, козлы! — В тишине, царившей непосредственно вокруг меня, этот призыв прозвучал довольно громко. — Привет! — продолжил я. — Нет, обращаюсь к вам не сверху, а снизу.

Сначала никто не мог понять, откуда раздается замогильный голос, но некоторым стало плохо. Я заговорил немного громче:

— Это я! Вы думаете, я умер? Да? Так вот, я не умирал. Ха-ха! Я разыграл вас!

Одна женщина смотрела на меня разинув рот. Это была прекрасная иллюстрация, как человек не верит тому, что видит. Я подергал губами и подмигнул ей. Она издала короткий крик и рухнула на землю.

Тогда громко, так чтобы услышали все, кто окружали меня, — а тут собралось не меньше тысячи человек — я заявил:

— Ничего! Вот сейчас прыгну на вас! Держу пари, вы броситесь врассыпную. А я собираюсь воскреснуть, ребятки! Это воскрешение Шелла Скотта! — С этими словами я вытащил ноги, руку из земли и сел прямо, окруженный страшными муляжами. Потом вскочил и заорал: — Ну что, сбитые с толку фанатики?! Теперь поняли, как это проделал Траммел?!

Глава 26

По крайней мере еще трое или четверо потеряли сознание, включая одного очень хрупкого человека, находившегося рядом со мной. Затем начался ужасающий дикий крик, вой, визг и скрежетание зубов. Трудно даже представить себе такое.

Люди падали, колотились о землю, орали, с воплями бежали обратно к шатру. Именно этого я и хотел. Необходимо было, чтобы там вместе со мной появились те, кто наблюдал и мою «гибель», и мое «воскрешение».

Схватив «оторванные» руки и ноги, я помчался туда с быстротой демона. Кто-то бежал за мной, кто-то несся впереди меня. В мгновение ока долетел до сцены, где стоял, продолжая что-то изрекать, Траммел. Его голос, усиленный динамиками, звучал почти как иерихонская труба.

Остановившись в двух шагах от него, я повернулся к орущей толпе и крикнул, что не могу сейчас дотронуться до «Мастера», поскольку опасаюсь, что его последователи могут накинуться на меня. В этот момент никто не смотрел на Траммела — все десять тысяч уставились на меня. И, думаю, не без основания. Каждый из присутствующих видел меня живым, но не мог понять, как это случилось. Пришлось им продемонстрировать.

Стоял такой шум, что заглушал Траммела. Я все еще смотрел одним глазом, потому что второй, заклеенный, болтался на резинке. Оторвав его, я швырнул гениальное изобретение Грейнджа в толпу, как букет цветов. Люди отшатнулись, снова завизжали. Еще несколько человек упало в обморок, другие принялись топать. Мне все это было безразлично, более того — нравилось. С удовольствием сам затоптал бы некоторых из них, всего несколько минут назад жаждущих меня уничтожить. Ведь вполне могли это осуществить!

Издав дикий вопль, я схватил длинную окровавленную ногу и, размахнувшись, подбросил ее в воздух. Нога взлетела к потолку, перевернулась, но, вместо того чтобы упасть на кучку кричащих людей, шлепнулась на пол, поскольку толпа в ужасе расступилась.

Затем на глазах всего честного народа я сорвал муляж с груди и добился нужного эффекта — наступила тишина. Даже Траммел замолчал. Таким образом, несколько секунд меня могли слышать.

— Ну, видели, как я погиб?! — заорал, не теряя времени. — Точно так же умирал Артур Траммел. Его смерть была простым трюком, как и моя. Посмотрите как следует, вы, проклятые, кровожадные попрошайки! Это ведь резина!

Конечно, мне не удалось сказать всего, что хотелось. Траммел был рядом. После секундного замешательства он снова заговорил. А его воодушевляющий голос, который траммелиты привыкли слушать, действовал на них гипнотически. Они верили этому голосу, даже любили его. «Всемогущий» принялся воздействовать на умы и чувства паствы, азартно бросаясь вперед и произнося заученные фразы, чтобы вновь собрать вокруг себя свое стадо. Он говорил и вздыхал, бросал в зал напыщенные слова и ревел. Он напускал на присутствующих свои обычные чары, желая, чтобы они снова страстно в него поверили.

И, надо сказать, был близок к этому. Еще немного — и убедил бы, что ничего не произошло, меня вообще не существует, а у них просто коллективная галлюцинация.

Однако на этот случай я был подготовлен. Со сцены мне было видно немало лиц, а среди них — знакомых. Мы приложили огромные усилия, чтобы на сегодняшнем мероприятии оказались все триста лидеров других ненормальных сект Лос-Анджелеса — люди, у которых было достаточно оснований ненавидеть и презирать Траммела. Большая часть из этих трех сотен откликнулась на мое приглашение. И сейчас они стояли внизу, у сцены.

У Траммела с микрофоном, естественно, было передо мной преимущество, мой голос не мог достичь тех, кто находился в задней части шатра, но я был чертовски уверен, — те, кто у сцены, слышат меня. Поэтому продолжал говорить. Я орал, как труба, охрип, но в итоге высказал все — и о смерти Фелисити, и о смерти Диксон, и о трюках Траммела с магнитофонными записями, и о лжи, которую он преподносит, — в общем, обо всем, что мне было известно.

Два голоса — Траммела и мой — звучали одновременно. И нас слушали, не издавая больше ни визгов, ни криков. Люди стояли молча. Возле сцены не было ни одного свободного места. Мужчины и женщины сгрудились там, подняв глаза на нас обоих.

Лидер выглядел напуганным, а я постарался напугать его еще больше, когда понял, что мои слова до него доходят, что он меня слушает тоже. «Всемогущий» не без ужаса уразумел, как много я о нем знаю.

Люди в толпе еще не до конца постигли главное, — что я разоблачил их идола, что на самом деле он убийца, лжец и мошенник. Но стали проявлять беспокойство. В толпе начало наблюдаться движение.

Голос Траммела упал, но в момент, когда я сделал паузу, «Всемогущий» набрался сил и, указав на меня, вдруг провозгласил:

— Вы ведь знаете, что он сумасшедший!

Больше не сказал ничего, но этого было достаточно, чтобы напомнить людям о том, что они слышали обо мне в последние дни и чему верили. Все опять уставились на меня.

Я знал: если только Траммел не сломается, мне конец — траммелиты слишком долго следовали за своим вождем, они не могли так быстро от него отказаться. Но вдруг у моих ног один из враждебных Траммелу сектантов наклонился и что-то поднял с земли. Мне был виден его кулак, когда он поднялся. Я подошел близко к Траммелу, встал, почти прижавшись к нему, и начал быстро ему говорить:

— Прикинь-ка, ты, сукин сын! С тобой покончено. Не важно, что это стадо сделает со мной, но и за тобой больше не пойдет. Может быть, не сейчас, может быть, не сегодня, но завтра или послезавтра, когда не будут слышать твоего голоса они все вычислят. Большая их часть сделает это. Поэтому тебе, Траммел, надо бежать. Достаточно людей слышали, что я говорил. Они знают теперь все о твоих грязных проделках и лжи.

Лицо его сморщилось и обмякло. Я не упускал из виду движение толпы, но и следил за Траммелом, готовясь или втащить его, или толкнуть навстречу жаждущим «Всемогущего» растерзать. Но мне не пришлось этого делать. Человек под нами размахнулся и швырнул в грудь «Мастера» комок грязи. Траммел глянул на пятно, оставшееся на его черной мантии, и стал серым, как пепел. Затем внезапно двинулся ко мне, стараясь ухватиться за мое лицо, но я успел отклониться и с силой его толкнуть. Он растянулся на сцене, чуть с нее не свалившись. В толпе послышался шепот. К нему потянулись руки, но в это мгновение Траммел, очевидно, понял, что люди хотят не помочь ему, а ударить. С тихим криком он вскочил на ноги и пробежал полпути к ступеням, ведущим со сцены. Там ненадолго остановился. К этому времени шепот перерос в сердитый рев. Я еще не понимал, относится он к нему или ко мне. Но Траммел, окончательно лишившись присутствия духа, бросился бежать. Ринулся из шатра к «Комнате истины».

Какое-то время толпа оставалась как бы в недоумении, многие еще ничего не поняли, кроме того, что их кумир явно напуган, унижен и явно больше не богоподобен. И все же нашлись люди, увидевшие, что он собой представляет. Действуя, возможно, подсознательно, они бросились за ним. А вскоре к ним присоединилась и остальная масса. Люди опять кричали и визжали. Они собирались его убить.

Я тоже сбежал со сцены, смешался с толпой, пытаясь оторваться от нее, вырваться вперед, но не представлял, где сейчас находится Траммел, даже не знал, жив ли он еще.

Затем увидел, что народ устремился в «Комнату истины», под ее низкую крышу, и тоже бросился туда, однако не смог протолкнуться сквозь тела, забившие вход. Внутри «Комнаты» стоял ужасный крик.

Тогда я побежал вдоль стены до задней части здания, пролез сквозь прикрытый занавесом тайный вход и очутился в самом бедламе. Там пробился к деревянному возвышению, оттуда смог увидеть в центре комнаты клубок сцепившихся тел, в котором, как догадывался, находился Траммел.

Пробиться сквозь них к одному человеку, которого я очень хотел оставить в живых, было невозможно. И тут взгляд мой упал на магнитофон, столько вечеров заменявший в этой «Комнате» самого Траммела. Он был включен, на нем стояла кассета с очередной речью «Всемогущего», которую он собирался запустить в этот час. Я включил микрофон, приблизил к нему рот и заорал изо всех сил. Но даже мой усиленный техникой голос потерялся в этом шуме, произнесенные слова не возымели никакого действия.

Еще несколько секунд шум и крики продолжались, затем они стихли. Постепенно эмоции улеглись, пульсы стали биться медленнее, все движение остановилось, наступила тишина. И вдруг ее пронзил высокий женский вопль.

После этого вновь началось шевеление. Толпа попятилась от того немногого, что осталось от Траммела. С моего возвышения я разглядел в центре комнаты скрюченную фигурку.

И тут началась паника. Она набрала инерцию так же быстро, как до этого бессмысленная страсть набирала силу. Люди торопились поскорее уйти от того, что они совершили.

Скоро мы остались одни — я и неподвижное тело Траммела. Он казался маленьким, жалким, уродливым, это уже был не человек, а куча испачканных в крови тряпок.

И вдруг он застонал.

Я уставился на него, не веря своим ушам, потому что был убежден, что его прикончили. Но Траммел снова издал стон и зашевелился.

Я подбежал к нему. Затем снова увидел прикрученный к деревянной раме подиума магнитофон, на котором была установлена кассета с сегодняшней речью «Мастера» в «Комнате истины». Вернулся к нему, переключил из положения «звук» в положение «запись» и сделал при этом самую большую громкость. Затем включил механизм. Однако шнур ручного микрофона оказался невелик, не дотягивался до Траммела где-то на двадцать футов. Я вновь подбежал к нему, поднял его на руки.

«Всемогущий» издавал какие-то звуки, из его рта стекала струйка крови. Я нес Траммела очень осторожно, но не потому, что хотел сохранить ему жизнь. Мне было необходимо, чтобы перед смертью он еще заговорил. Опустив у магнитофона, поднес к его разбитым губам микрофон. Он снова пошевелился, еще слышно застонал.

— Траммел, — сказал я. — Ты умираешь. Способен еще говорить?

Его окровавленный рот зашевелился, но долгие секунды не было слышно никакого звука. Затем он произнес:

— Да, да. Я не должен умереть. Не дай мне умереть.

Слова «Мастер» выговаривал с трудом, но внятно.

— Тогда говори быстро! Расскажи мне обо всем. О Фелисити, о других маленьких траммелитках, с которыми ты баловался, расскажи про Вулфа и Диксон и про тот кошмар, который устроил мне. Расскажи обо всей лжи. Все, все!

Я смотрел на его разбитое лицо, растерзанное тело, белые кости, торчащие из сломанной руки, и понимал, что он скоро умрет.

— Помоги мне, — простонал Траммел. — Не дай мне умереть!

— Я не могу тебе помочь.

— Но я не должен… умереть!

— У тебя мало времени.

Он закашлялся, — очевидно, в горло попала кровь. Затем несколько секунд молчал, наконец тихо проговорил:

— Ты не поможешь? Если я тебе расскажу… ты поможешь мне? Пожалуйста!

— Ничего не стану тебе обещать, Траммел. За исключением того, что, если ты не заговоришь быстро, я помогу тебе поскорее отправиться на тот свет. Может, это будет всего на одну минуту быстрее, чем ты умрешь сам, но все же быстрее.

Наконец умирающий согласился говорить, вероятно полагая, что я, вопреки обещанию, не откажусь ему помочь, если он все расскажет.

Я держал микрофон у его рта. На ленту с записью, сделанной им несколько дней или недель тому назад, теперь ложились слова, которые я хотел услышать.

Большая часть его рассказа соответствовала тому, что я сам уже давно вычислил и рассказал Лин. Он позвонил Вулфу сразу после того, как я появился в воскресенье у него в шатре, и велел ему убить Фелисити, которой только что сделали аборт. Беременная она была, естественно, от него. Потом страшно нервничал, ожидая звонка от Вулфа, который должен был доложить, что тело Фелисити вынесено из «Гринхейвена» и похоронено, то есть все сделано надежно, больше нечего опасаться. Но вместо этого ему позвонила напуганная Диксон и сообщила, что я убил Вулфа, а она не знает, где находится тело девушки. Могилу для нее Траммел вырыл сам в воскресенье вечером и объяснил Вулфу по телефону ее местонахождение. Что ж, теперь мне стало понятно, почему Вулфу удалось так быстро похоронить Фелисити, — ему оставалось лишь засыпать ее землей.

Голос Траммела слабел, и паузы становились все длиннее, но все же он сообщил:

— Я не знал, где он ее похоронил. Диксон… Она тоже волновалась. Тогда я захватил ее с собой к могиле… Мы убедились, что девушка там… — Вдруг он начал говорить торопливо, какими-то рывками, будто хотел выплюнуть все это из разбитого рта: — Увидели, что все в порядке… Но Диксон знала… Она была свидетельницей… Я убил ее… Положил в ту же могилу…

Когда он начал рассказывать о своем давно задуманном воскрешении, я едва его понимал. Но общая картина из его лепета сложилась такая. Ему хотелось когда-нибудь пройти через это, чтобы еще сильнее сплотить свою паству. События подтолкнули: Траммелу нужно было остановить меня — я с моими находками представлял для него серьезную угрозу. Тут-то он и решил, что спектакль с его гибелью будет как нельзя кстати. Ведь «наставники», да и траммелиты должны были приписать это убийство мне. Если бы все удалось, меня надолго вывели бы из игры, а к Траммелу пришли бы еще большие деньги, власть, любовь и преданность последователей.

Закончил он шепотом:

— Это все. Помоги мне! Помоги! Ради бога, не дай мне умереть!

Глаза его округлились, уставились на меня. Я не сказал ничего. Просто смотрел, как он умирает. Траммел закашлялся, голова его слегка склонилась, он отвел от меня глаза. Стиснутый кулак разжался. Он был мертв.

Траммел говорил недолго, но мне казалось, что сказал достаточно, чтобы меня можно было оправдать, хотя я понимал, что в глазах многих никогда не буду оправдан. Впрочем, поживем — увидим.

А пока я смотрел на неподвижное худое тело, скрючившееся возле меня, и одно знал наверняка: больше Артур Траммел не воскреснет!

Глава 27

Я все еще продолжал смотреть на мертвое тело, когда услышал, как они подходят ко мне.

Полицейских было четверо — двое в форме и двое в штатском. Все с оружием.

— Не пытайся выкинуть что-нибудь, Скотт! Не двигаться! — произнес один, в штатском.

Другой, в форме, холодно приказал:

— Пошли, Скотт!

— Хорошо. Можете дать мне одну минуту?

— Я дам тебе…

— Подожди! Дай две минуты, и вы встанете на голову. Траммел перед смертью рассказал, как меня оболгал. Рассказал все! Даже как устроил это свое «воскрешение». И все записано на магнитофон.

Думаю, именно слова о воскрешении вызвали у них любопытство. Полицейские заколебались, а я продолжил говорить:

— Дьявол, он планировал это уже несколько лет. Продумал, рассчитал, как выполнить, как использовать. Когда приехал в Лос-Анджелес, даже подобрал «наставников» под эту цель — врача, юриста, даже владельца похоронного бюро…

Один из полицейских, уставясь на меня, ударил себя кулаком по ладони. Но все же мне дали две минуты. Я быстро рассказал им о Фелисити и о других подвигах Траммела, о девочках, которых он отправлял в «Гринхейвен» к Вулфу и Диксон.

— Он был у них главным клиентом, — сообщил я. — И втянул их в свои преступления. Полтора года тому назад заплатил Вулфу пять тысяч долларов за аборт маленькой девочке-траммелитке, которая могла начать болтать о «Всемогущем». Скажете, огромная сумма за один аборт? Но и не такая уж большая за то, чтобы имя Траммела осталось чистым. Соответственно, была проделана и операция — та девочка умерла. Вулф и Диксон поделили между собой эти деньги. Так все трое оказались повязаны одной веревочкой. Траммел хладнокровно заказал убийство, а Вулф и Диксон его совершили. Поэтому, когда этому мерзавцу понадобилось убрать еще одну девушку, они сделали и это.

Мои две минуты растянулись на двадцать, потом на целый час. Когда полицейские только пришли, они сразу же надели на меня наручники и выключили магнитофон. Теперь снова его включили, перемотали ленту.

Траммел лежал мертвым у наших ног, а мы — я и четверо полицейских — слушали его шепот, мои вопросы и его ответы, слышали, как слабел его голос. В словах Траммела в подробностях, которые могли быть известны только ему одному, вся история развернулась заново. Он рассказывал, как размозжил череп Диксон лопатой, где перезахоронил ее и Фелисити, называл имена других девушек, которые делали от него аборты, включая Бету Грин… Голос его слабел, затихал, потом он закашлялся, наступила тишина.

Через одну-две минуты раздался уже другой голос:

«Не пытайся выкинуть что-нибудь, Скотт. Не двигаться!»

На этом месте магнитофон был выключен, но, так как сейчас продолжал работать, внезапно, вызывая шок, с поразительной ясностью раздался голос Траммела, записанный раньше. Откуда-то с середины пошла его речь — его отвратительные, похотливые рассуждения о злой сладости женских грудей и бедер, будоражащие мужские умы, превращающие людей в животных…

Я подошел и выключил магнитофон.

Некоторое время стояла тишина. Полицейские явно были потрясены. И я понял, что эта магнитофонная запись лучше всех моих рассказов дала им понять, что представлял собой Траммел.

Прошло не так уж много времени, но мне казалось, что с тех пор, как умер Артур Траммел, миновал целый год.

За это время произошла масса событий. Сначала у меня были некоторые сложности с полицией. Потом мне даже пришлось провести некоторое время в тюрьме. Однако не многие из выдвинутых против меня обвинений удалось доказать. И все-таки кое-какие мне пришлось признать, например: подстрекательство к бунту, нарушение правил порядка, прокол семнадцати пар автомобильных покрышек. За проколотые шины я заплатил. А в тюрьме просидел главным образом за нанесение побоев полицейским из Роли — Медоусу и Элу. В свою очередь, я возбудил судебное дело против газеты «Леджер». В итоге она напечатала на первой полосе отречение от своих прежних заявлений, которые в этой же статье и повторила, но теперь с некоторой иронией. Естественно, эту статью подписал не Айра Борч. Он в это время находился в больнице, не понимая, обо что так сильно ударился. Когда поправится, я, может быть, ему расскажу.

Но теперь все было позади. С большим удовольствием расслабившись, я читал газету и прихлебывал бурбон с водой из большого бокала. Происходило это, разумеется, в квартире Лин.

Она вышла после душа, кутаясь в полотенце, и улыбнулась:

— Привет!

— Привет!

— Готов обедать?

— Готов на что угодно.

— Хо-хо! Ты сумасшедший!

— Именно это обо мне и говорят.

Лин подмигнула мне и пошлепала босиком на кухню. Пока она там возилась и напевала, я снова подумал о деле, которое мне довелось распутывать. Оно перестало мелькать на полосах газет, утратив новизну. Но очень многие люди продолжали меня ненавидеть — в первую очередь, конечно, траммелиты, которые отказались от своего прежнего названия и стали теперь себя называть «Подлинными мыслителями». Однако проповедовали прежние идеи. «Наставники» сидели в тюрьме, но, к сожалению, все были живы. Они были живы, а Фелисити — мертва.

Фелисити, Траммел, Вулф, Диксон — все были мертвы и похоронены. Когда я думал о них, мне почему-то казалось, что ни с кем из них я никогда не встречался. А вот с другими людьми, которые мне нравились и видеть которых мне было приятно, я продолжал дружить. Это Рэнди, Олив и Джо. Мы часто видимся. И конечно, с Лин. Определенно, с Лин!

Я поторопился дочитать газету, пока Лин готовила обед, но из-за того, что мысленно отвлекался, возвращаясь к законченному делу, не получал никакого удовольствия от новостей. В общем, это была какая-то чушь. Критик прославлял выставку произведений современного искусства. Папа римский осуждал контроль над рождаемостью, банда подростков убила бизнесмена, восемь человек получили защиту благодаря Пятой поправке…

Мне показалось, что зазвонил звонок. Я прислушался, затем продолжил чтение. Остальные новости были лучше. Сообщалось, что в нынешнем году длина юбок изменится на одну целую и одну десятую дюйма. Одна из последовательниц Эмили Пост[5] советовала размешивать суп на огне только левой рукой и никогда не пить из чашек. В общем, все в таком роде.

Снова раздался какой-то дребезжащий звонок. Я обернулся через плечо.

В дверях стояла Лин. Полотенце с нее почти упало. А в руке она держала маленький колокольчик. Слава богу, я уже думал, что звенит в ушах.

— Что, черт возьми, это значит? — улыбнулся ей.

— Обед готов.

— Подан?

— Подан. Приглашаю тебя, Шелл Скотт, к столу! — Она кокетливо пожала плечами. Многообещающее движение, когда женщина закутана в одно полотенце! — Запомни, этот звонок отныне будет означать: «Иди, и получишь то, что хочешь!» Ну, пошли, а то бифштексы остынут!

Они не остыли. Это были толстые, превосходные бифштексы из филейной части. Просто великолепные! Мы выпили кофе и часок приятно поболтали. А потом Лин спросила:

— О чем ты думаешь, Шелл?

— О сегодняшних газетах. Продолжаю вспоминать скандал с Траммелом, вместо того чтобы думать о будущем.

Она прикусила губу.

— Дорогой, но ведь все кончено…

— В том-то и ужас, что не все кончено.

— Не произноси речей! Что ты собираешься делать?

— Не знаю. А что, в «Гринхейвене» действительно порядочные люди?

— Вполне порядочные.

— Тогда, может, мне отправиться туда?

Лин засмеялась и ничего не сказала. Через некоторое время я услышал, что она возится в спальне. А потом зазвенел колокольчик. Я усмехнулся, встал, направился в спальню. Колокольчик продолжал звенеть.

Ричард С. Пратер

Ранчо смерти

Глава 1

Я вышел из конторы «Шелдон Скотт. Частное сыскное агентство», спустился на один марш лестницы и вышел из Гамильтон-Билдинг прямо на Бродвей в предвечернюю тень Лос-Анджелеса.

Огляделся.

— Уф!

Смог стоял густой, такой, что в нем и птице было впору завязнуть. Влажная жара висела над городом, как пропитанная потом простыня. Солнце проглядывало сквозь это марево, как огромный налитый кровью глаз. Все выглядело так, будто природа находилась при последнем издыхании.

Не могу сказать, будто и я находился при последнем издыхании. В общем-то я даже и стариком себя пока не чувствовал. Тридцать лет все-таки. Но самочувствие нынче было такое, будто мне чуть ли не тридцать два уже стукнуло. Кроме того, мои коротко подстриженные, торчащие ежиком волосы и густые клокастые брови, и так-то практически белые, будто их какой-то шизанутый парикмахер обесцветил, тоже не улучшали моего настроения. Еще несколько часов в этой гладкой каше — и я в самом деле преждевременно поседею, как и легкие этого города, пропитанные смогом.

Что мне было нужно, так это сменить обстановку. Путешествие в Альпы. Или, скажем, на Таити. А может, в восточное Сомали. В любое место, черт возьми, где есть хоть немного свежего воздуха. Потому что в этом поганом месиве даже минуту, чтобы не задохнуться, нужно дышать широко открытым ртом да еще и носом в придачу. А во мне шесть футов два дюйма росту, да вешу я двести шесть фунтов, так что кислороду я потребляю вагон и маленькую тележку, даже, когда мои мозги не заняты какой-нибудь проблемой.

Так вот я и мечтал очутиться где-нибудь в таком месте, где воздух похож на воздух, солнце на солнце, а девушки — на девушек. Дышать полной грудью, любоваться красивыми девочками… Впрочем, может быть, я требую слишком многого?

* * *

Я уселся в свой кадиллак и отправился в Голливуд. Остановился у дома гостиничного типа под названием «Спартан-отель» и взбежал на второй этаж в свою трехкомнатную квартирку с ванной. Я только кончил кормить тропических рыбок в двух аквариумах, расположенных сразу же при входе в комнату, как вдруг зазвонил телефон.

Звонил мой старый приятель Бенджамен Р. Фридлэндер — миллионер, бонвиван, меценат, кинопродюсер и вообще отличный мужик.

— Шелл, — сразу же начал он, — как ты насчет того, чтобы съездить в Аризону? Есть небольшая работенка. Ты бы мне здорово помог.

— Аризона? Это там, где можно нормально дышать? И где…

— У меня там сейчас съемочная группа. Пять отменных девиц.

— Пять? Пять отменных…

— Но одна из них на днях погибла. Упала с лошади. Возможно, это несчастный случай, но я хочу быть в этом уверенным. Так вот, сейчас там Эд Флинч, мой компаньон из компании Эдбен Продакшенз, и четыре девушки.

— А, значит четыре все же остались?

— Они снимают сцены на натуре, на этом пижонском ранчо «Солнце и полынь». Ты ведь знаешь Расса Кординера, его владельца?

— Да, Расса я уже много лет знаю. Расскажи мне об этих девуш…

— Я тебе для того и позвонил, Шелл. Ты знаешь Расса, а он выдаст тебе всю необходимую информацию. Он не считает смерть девушки несчастным случаем. Кроме того, он сообщил мне, что там вокруг шатается довольно много крутых парней, может, это гангстеры или что-то в этом роде, не знаю.

— Гангстеры?

— Я же сказал, Расс тебя проинформирует. Мне нужно, чтобы ты установил, является ли смерть Джинни, Джинни Блэр — имя погибшей девушки — несчастным случаем или нет. Если да, то считай свою поездку туда отпуском за мой счет. Если нет, то я хочу, чтобы ты докопался до истинной причины. И если она была убита, я не хочу, чтобы что-нибудь случилось с другими девушками. Ты меня понял?

— Спрашиваешь! Я этого тоже не хочу…

— И еще одно. Фильм, который там снимают, не бог весть какое крупное предприятие, но денег все же требует. Смерть Джинни здорово усложнила ситуацию, но она и до этого была весьма напряженной. Дело в том, что Эд отставал от графика съемок на неделю еще до того, как они приехали на ранчо, а так как финансирую фильм я, то несколько дней тому назад я его предупредил, чтобы он закончил съемки через неделю, иначе я расторгаю с ним контракт. Он должен закончить съемки «Дикого Запада» до воскресенья, а сейчас уже пятница, вечер, поэтому тебе нужно выезжать туда, не теряя времени. Лучше, если ты уже завтра там будешь.

— Заметано. Сейчас подремлю пару часиков и двину прямиком туда.

— Отлично. Я уже говорил с Рассом. Он поместит тебя в лучший номер. Все расходы за мой счет. Когда вернешься, поговорим о твоем гонораре. О'кей?

— Конечно, Бен. Думаю, ты меня не обидишь. А как ты сказал называется этот фильм? «Дикий Запад»?

— Да.

— Одна из этих ковбойских лент с перестрелками и погонями?

— Хм, да не совсем.

Признаться, я не очень его понял, но Бен продолжал.

— Я только что вернулся в Лос-Анджелес из Чикаго и узнал обо всем, иначе я бы тебе раньше позвонил. Все подробности ты узнаешь у Расса. Позвони мне с ранчо как только что-нибудь выяснишь. И повеселись там как следует, малыш.

— Разумеется… — но тут он повесил трубку.

Я пошел на кухню, смешал бурбон с водой, взял стакан в гостиную, уселся на свой шоколадно-коричневый диван и заказал телефонный разговор с ранчо «Солнце и полынь» в Аризоне.

Рассу Кординеру теперь было пятьдесят девять, от дел он удалился в пятьдесят и в Аризонской пустыне на краю принадлежащего ему участка в несколько тысяч акров, на вершине небольшого каньона, построил себе двухэтажный коттедж. Рядом протекала прелестная тихая речушка. Здесь Расс спокойно и мирно жил со своей женой. Но после ее смерти его обуяла какая-то жажда деятельности. Он прикупил еще земли и выстроил себе ранчо, которое назвал «Солнце и полынь». Я несколько раз проводил уик-энд у Расса в его старом коттедже, когда еще была жива его жена, а два года назад жил у него с неделю на его ранчо. Мы были с ним в приятельских отношениях, хотя за последние два года ни разу не встречались.

Когда Расс взял трубку, я сказал:

— Это Шелл Скотт, Расс. Есть у тебя комната для лос-анджелесского ковбоя?

— Спрашиваешь, Шелл! Как поживаешь старина?

Ну и так далее. После того как мы побеседовали о разных пустяках, я спросил:

— А что у вас там стряслось, Расс? Я только что разговаривал с Беном, и он сказал, что ты меня просветишь.

— Угу. Бен звонил мне с полчаса назад. По поводу этой Джинни Блэр, которая свалилась с лошади и ударилась головой о камень.

— Это и стало причиной смерти?

— Угу. Люди шерифа пришли к заключению, что это несчастный случай, но я в этом не уверен. Так я и сказал Бену.

— Как все это случилось?

— Она ехала на Мегере, самой спокойной кобыле на всем ранчо. Та не то что не сбрасывала никого с седла, но даже не артачилась никогда. Черт возьми, да у меня здесь шестилетние ребятишки на ней катаются, и никаких проблем.

— Ясно. Бен что-то толковал о каких-то подозрительных типах, которые у вас там ошиваются. Кто это такие?

— Да, наверное, все это пустяки, Шелл. Просто примерно с год здесь живут три парня, которые… Ну, словом, не нравится мне их внешность. А примерно с месяц назад еще несколько приехало. Все они друг друга знают и держатся своей компанией, особняком. По крайней мере, у одного или двух — пистолеты.

— Пистолеты? — Когда я был на ранчо Расса, там почти все обитатели большую часть времени ходили в ковбойских костюмах с большущими кольтами на бедре. — По-моему, многие твои отпускники-«ковбои» щеголяют с револьверами.

— Но не с такими. Один из них носит его на поясе в кобуре.

— Может, они полицейские?

— Не думаю. Кроме того, когда помощники шерифа приезжали сюда по поводу гибели этой девушки, они беседовали с одним из этих парней. Позже один из полицейских сказал, что у этого парня уголовное прошлое. Фамилия — Грин, тридцать пять лет. Мерзкий тип. Такую рожу ночью вспомнишь — не заснешь.

Я знавал одного жуткого подонка по фамилии Грин и хотел уже спросить Расса, не зовут ли этого громилу Теем, но потом решил, что вряд ли это тот самый. Уж очень сомнительно было, что Грин, которого я знал, может жить на фешенебельном ранчо. Ему больше подходила сутолока большого города, запах смога и пота.

И вдруг Расс говорит:

— У него странное имя — Тей. Зарегистрирован он под другим именем, но на самом деле зовут его Тей Грин.

Я аж дернулся на своем диване. Так это был Тей Грин. Имя это вызвало у меня множество воспоминаний, надо сказать, пренеприятных. Некоторые касались самого Тея, другие — человека, на которого работал этот и еще несколько подобных же мерзавцев. Человека этого звали Жюль Гарбен. И такого жестокого, гнусного, злобного и агрессивного сукина сына надо было поискать. Гарбен мертв, а о покойниках не следует отзываться дурно, но я рад, что эта сучья тварь сдохла. За годы работы частным детективом мне с какими только бандюгами не доводилось встречаться, но ни один из них не доставил мне столько хлопот, как Жюль Гарбен. Именно я припер его к стене, добыв доказательства, на основании которых его приговорили к смертной казни в газовой камере. Но погиб он не от моей руки и не в газовой камере. Он сам покончил счеты с жизнью. Я видел, как все это произошло. И хотите верьте, хотите нет, но, увидев окровавленное месиво, в которое превратилось его тело после того, как он совершил свой прыжок навстречу смерти, я почувствовал себя одураченным.

Я так долго молчал, что Расс спросил:

— Шелл, ты слушаешь?

— Да. Значит Тей Грин, так? А другие ребята из этой компании… Есть среди них кто-нибудь по имени Фармер? Или Купер? Или, может быть, Додо?

— Этого я не знаю. Но этот Тей зарегистрировался под вымышленным именем. Называет себя Тедом Греем. А кто те парни, которых ты назвал?

— Да так, подонки разные, которых я знаю. — Я немного подумал, а потом задал вопрос, интересовавший меня больше всего. — А скажи-ка мне, нет ли там у вас парня по имени Хэл? Хэролд Кэлвин? Он может зарегистрироваться под своим настоящим именем.

— Есть. Некий Хэролд Кэлвин приехал на ранчо с неделю назад.

— Красивый здоровенный парень? Плечищи под два метра, веселый, неглупый, вьющиеся светлые волосы, сложен, как культурист?

— Да, это он.

Черт знает что. После долгого времени относительного мира и покоя снова оживают старые воспоминания, всплывают знакомые имена. Кэлвин был правой рукой Жюля Гарбена, и я как раз вспоминал его на днях. В среду я читал в газете о похоронах его жены, бывшей миссис Гарбен. Четыре дня назад, в прошлый понедельник, она погибла в автокатастрофе. Автомобиль, в котором она ехала одна, рухнул в каньон.

— Буду у вас примерно в полдень, Расс. Сейчас немного посплю, а раненько утром отправлюсь в путь.

— Отлично. Рад буду видеть тебя, Шелл.

Мы еще немного поболтали, потом Расс сказал, что готов будет ответить на все мои вопросы, когда я приеду на ранчо, и мы расстались.

Забавная штука. Я отлично знал, что Хэролд Кэлвин, известный под кличками «Красавчик Хэл», а также «Ублюдок Хэл», готов при первой же возможности раскроить мне череп альпенштоком, прошить меня автоматной очередью или утопить.

И я знал, что сделает он это бодро и весело, безо всяких угрызений совести. Тем не менее, из всей шайки Гарбена он был, пожалуй, единственным, кому мне не хотелось бы при встрече врезать промеж глаз. Вот не хотелось и все.

Хэл был гангстером, а я их терпеть не могу. Он принадлежал ко все более увеличивающейся бесполезной и паразитической части нашего общества. А я к этой сволочи отношусь не лучше, чем к разным вирусам, пожирающим нашу печень, или к амебам в нашем кишечнике. Хэл был бандитом и головорезом, и вот поди ж ты: в нарушение всех законов логики я питал некую симпатию к этому поганцу. Меня подкупало его обаяние, жизнелюбие и неиссякаемый оптимизм. Словом, Хэл был как раз тем исключением, которое подтверждает правило.

На мой взгляд, вряд ли присутствие на ранчо Хэла, Тея Грина или кого-нибудь другого из «банды Гарбена», как я их мысленно именовал, было каким-то образом связано со смертью молодой киноактрисы. Тем не менее, я испытывал какую-то странную радость от того, что ехал на ранчо и предвкушал встречу с Хэлом Кэлвином.

Кроме того, на мой взгляд, более чем вероятно, что Джинни Блэр и в самом деле свалилась с лошади, и люди шерифа были совершенно правы, считая происшедшее несчастным случаем. А если так, то в течение ближайших нескольких дней я смогу понежиться на солнышке, не делая никаких резких телодвижений, за исключением, быть может, тех моментов, когда буду общаться с четырьмя красотками, о которых говорил Бен.

И даже ложась в постель и засыпая, я с наслаждением предвкушал поездку на ранчо, свежий воздух, яркое солнце и приятный беззаботный отдых…

Глава 2

Заметив придорожный знак, я сбавил газ, потом притормозил свой кадиллак. Солнце пекло вовсю. Верх автомобиля был опущен, и я привстал с сиденья, чтобы получше рассмотреть знак. Надпись гласила: «Солнце и полынь. Лучшее ранчо в Аризоне».

Чуть ниже буквами помельче сообщалось, что поворот на ранчо примерно через милю направо. Знак украшали изображения ковбоя, укрощающего мустанга, кавалькады всадников, свернутого лассо и хорошенькой девушки в ковбойском костюме.

Я с наслаждением потянулся, выпрямляя уставшую спину. Я вел машину от самого Лос-Анджелеса, сделав лишь одну остановку, чтобы выпить чашку кофе и съесть гамбургер, но чувствовал себя бодрым и полным сил. Было чертовски приятно вырваться из смога, сутолоки и сумасшедшего грохота Лос-Анджелеса, вдыхать чистый воздух и в одиночестве наматывать мили дороги в Аризонской пустыне. Вскоре я увидел закрытый воротами въезд на грунтовую дорогу, ведущую к ранчо «Солнце и полынь». Я свернул на эту дорогу и остановился перед воротами. Это уже было похоже на Старый Запад. По другую сторону ворот парочка ковбоев гарцевала на норовистых лошадках. Один из них, дружелюбно махнув мне рукой, направил свою лошадь к воротам и свесился с седла, открывая их.

Я помахал ему в ответ и улыбнулся. Приветливые лица, отличная погода, восхитительный воздух — вот это жизнь! Что может быть лучше? Сначала я подумал, что это Расс прислал пару своих ковбоев или объездчиков, не знаю, как они тут называются, чтобы встретить меня. Но потом вспомнил, что мы условились никого не ставить в известность о моем приезде на ранчо. Может быть, эти парни где-нибудь здесь поблизости просто пасли коров или делали еще что-нибудь в этом роде.

Ворота отворились, всадник отъехал немного в сторону, чтобы дать мне проехать, и остановился, глядя на меня. Это был самый что ни на есть всамделишный ковбой: на голове стетсон, яркая желтая рубашка, джинсы с кожаными заплатами. Даже роскошный револьвер в потертой кобуре на бедре.

Я въехал в ворота и снова помахал ему в знак благодарности. И тут этот ковбой кладет руку на свой киношный револьвер, выхватывает его из кобуры и направляет прямо на меня.

Я продолжал улыбаться.

Поймите меня правильно. В меня стреляли столько же, сколько в этих маленьких металлических уточек в тирах. Куда мне только не всаживали пули. Ну и я, конечно, пострелял тоже немало.

Но ковбой с киношным револьвером? Приветливый вежливый ковбой?

Он бы подстрелил меня, как пить дать, если бы не одна случайность. Выхватывая свой большой револьвер и наставляя его на меня, он взмахнул им прямо перед лошадиной мордой. Та испуганно попятилась. Совсем немного, но произошло это слишком внезапно.

Прогремел выстрел, пуля угодила в брезентовый верх моего кадиллака, и я перестал улыбаться приветливому ковбою. Перестал улыбаться и начал действовать. Получилось все это чисто инстинктивно. Я дернулся вправо к дверце автомобиля, ударил по ручке и толчком ноги распахнул дверцу.

Я кувырнулся из машины и покатился по земле, довольно больно ударившись о нее спиной, но пальцы мои уже сжимали рукоятку кольта тридцать восьмого калибра, который всегда находится у меня под пиджаком. Двигатель кадиллака еще работал, и машина продолжала тихонько катиться вперед. Когда она проехала мимо, я снова увидел ковбоя. С момента его выстрела прошло всего несколько секунд, и он еще не знал, что я уже выскочил из машины. Он пришпорил лошадь и подскакал ближе к кадиллаку, держа в вытянутой руке револьвер. Когда он понял, что в автомобиле меня нет, поднял голову и увидел меня. Я уже стоял на коленях, держа в правой руке свой кольт.

Он все же успел выстрелить первым, но поторопился и промазал на несколько футов. Я прицелился ему в грудь и нажал на спусковой крючок. Я сразу почувствовал, что попал — услышал громкое чмоканье пули и увидел маленькую темную дырочку в его чистой рубашке. Тем не менее, я прицелился и выстрелил еще раз.

К нам приближался второй ковбой. Я видел лишь его смутные очертания, так как мое внимание было сосредоточено на его приятеле, но я услышал звук выстрела и увидел, как слева от меня поднялся фонтанчик пыли. Парень, которого я подстрелил, свалился не сразу. Он выронил револьвер, поднялся на стременах, вытянув правую руку, будто ища себе опору. Потом, тяжело склонившись к холке лошади, стал сползать набок и рухнул на землю.

Я не видел, как он свалился, потому что как раз в это время выстрелил во второго ковбоя. Тот резко повернул лошадь влево, еще раз выстрелил в меня и галопом понесся прочь по направлению к ранчо. Я прицелился ему в спину, выстрелил и промахнулся. Теперь он уже был вне досягаемости.

Этого нельзя было сказать о его приятеле. Лошадь его, всхрапывая, гарцевала, потом рысью пробежала несколько ярдов. Я подошел к ковбою, перевернул его. Он был мертв. Нередко люди живут и с двумя пулями в груди, иногда даже, когда пуля задевает сердце, но этому не повезло.

Я знал этого мерзавца. Просто не узнал его на расстоянии и в ковбойском костюме. Но теперь-то я его вспомнил. Это был крупный мужчина с большим красным лицом, светлыми волосами и небольшим шрамом на лбу. Лос-анджелесский бандюга по имени Карл Купер.

В разговоре со мной Расс упомянул Тея Грина и Красавчика Хэла Кэлвина. Оба они работали на Жюля Гарбена, когда это чудовище было живо. Карл Купер тоже был его человеком. Но после смерти Гарбена все эти подонки перестали меня интересовать. До этого самого часа.

Я выпрямился, посмотрел на фигуру быстро удалявшегося ковбоя, потом вновь перевел взгляд на тело Купера. Приятный, беззаботный отдых. Да уж!

Глава 3

Ох, уж эти мне лошади!

Ну, не лежит у меня к ним душа! Вот собаки, кошки, львы или тропические рыбки — другое дело. Но если о рыбках я знаю почти все, то о лошадях — практически ничего.

Я думал, что проще будет положить труп на спину лошади, привязать его, а потом отвести ее к моему кадиллаку, который остановился в нескольких сотнях ярдов отсюда, упершись в заросли каких-то колючих растений, похожих на кактусы. Наверное, мне сначала нужно было взять машину, а потом уже вернуться и забрать труп и лошадь. Я не сделал этого лишь потому, что не видел никакой разницы между этими вариантами, ведь в конце концов все три ингредиента — мертвое тело, лошадь и машина — были в моем распоряжении. Кто бы подумал, что это такая сложная проблема. Это была моя вторая ошибка в тот день.

И вот эта распроклятая лошадь уже маячит где-то в полумиле, судя по всему направляясь в Вайоминг, а мертвое тело свисает по обе стороны седла, по-видимому, зацепившись за луку седла или как там эта штука называется. Закончив костерить гнусное животное, я влез в кадиллак и поехал за ней следом.

Ну, что вам сказать? Она подпускала меня к себе довольно близко, но в конечном итоге неизменно ускользала. И не говорите мне, что лошади глупые существа, они чертовски смышлены. Эта, например, определенно играла со мной в кошки-мышки. Я подъезжал к ней на несколько ярдов, вылезал из машины и начинал подкрадываться, но тут она издавала негромкое ржание и рысила прочь. Наконец, когда она проделала этот фокус в очередной раз, я не стал садиться в машину, а пошел за ней пешком.

Тут мне пришло в голову, что может быть стоит попробовать перехитрить ее.

— Вот что, — громко произнес я, — а не сходить ли мне взглянуть вон на те горы.

Конечно, если рассуждать логически и бесстрастно, мое поведение может показаться странным, но я еще не совсем пришел в себя после эпизода у ворот, и так как лошадь пока все время оставляла меня в дураках, я решил применить новую, более хитрую тактику. Итак, я стоял посередине этой пустынной местности, делая вид, что никакие лошади меня не интересуют.

Она смотрела на меня своими блестящими глазами, выгнув шею и потряхивая головой. Прямо за нею громоздились какие-то горы или, по крайней мере, холмы, поросшие серебристо-серой полынью и прочей растительностью. Тут и там были разбросаны валуны. Выскочившая из-под кустов ящерица, или змея исчезла за низкой плоской скалой.

Наверху, примерно в миле отсюда, на самом краю узкого, загроможденного валунами каньона я увидел какое-то деревянное строение. И тут я сразу узнал место. Коттедж там наверху несколько лет тому назад построил Расс Кординер, когда вместе с женой переехал сюда, в Аризону. Там я провел с ними несколько уик-эндов. Значит, ранчо находится милях в пяти к северу, направо от меня; а налево неподалеку отсюда есть маленькое озерцо — прохладное и приятное местечко, где мы несколько раз сиживали с Рассом, толкуя о всякой всячине. Небольшая речка, впадавшая в озерцо, извивалась по владениям Расса, а потом выходила за их пределы, и у излучины речки Расс бульдозером расчистил примерно с акр, превратив маленький пруд во вполне приличное озерцо.

И я мог бы поклясться, что именно оттуда доносились какие-то звуки. Я прислушался, но они больше не повторялись. Быть может, мне просто почудилось? Я знал, что теперь в старом коттедже никто уже не живет. Потом лошадь снова негромко заржала. Может быть, эти звуки я раньше и слышал. Лошадиное ржание. Ленивой походкой я пошел прочь. Тогда она забежала слева от меня.

А я снова услышал эти звуки. Голоса. Я не мог различить слов, но где-то поблизости явно находились люди. Звуки доносились с того места, где, как я помнил, располагалось озерцо, хотя отсюда я и не мог его видеть. С обеих сторон стены каньона отлого поднимались вверх и их венчали невысокие холмы. Слева от меня местность круто вздымалась вверх, все вокруг было усеяно кучами камней и валунами, озеро находилось дальше.

Весьма возможно, что там устроила пикник какая-нибудь образцовая семейка. Но пуганая ворона кустов боится. Я имею в виду себя самого после встречи с гостеприимными ковбоями. Поэтому я вытащил свой кольт и, держа его в правой руке, осторожно двинулся вперед, огибая небольшой утес, расположенный на пути к озерцу. Теперь я уже отчетливо слышал голос. Он принадлежал мужчине.

— О'кей, — произнес голос. — Подождите, сейчас я сдвину эту хренову скалу, и мы ее сложим.

Черт возьми, сложить скалу? Это как, интересно? Я двинулся вперед уже посмелее, но все еще держа наготове свой револьвер. Я увидел солнечные блики на воде, пару низкорослых деревьев, несколько больших валунов, но людей нигде не было. Прямо передо мной ярдов в десяти лежал огромный серый валун высотой футов в восемь и футов в шесть-семь в диаметре. Ветер и дожди как следует поработали над ним, сгладив его бока. За этим валуном и слышалась какая-то возня.

Я быстро двинулся вперед, подошел к валуну и собирался обойти его справа, чтобы поглядеть, что за ним творится, но внезапно остановился. Происходило нечто странное. Нечто очень странное.

Я был уверен, что стою совершенно неподвижно. Однако валун двигался. Весил он, я думаю, тонн двадцать, не меньше, и тем не менее, клянусь, он двигался.

Я услышал, как мужчина замычал и произнес:

— Черт побери, а скала и вправду тяжелая.

Я закрыл глаза и помотал головой. Может, я все же получил контузию в результате «дружеской» встречи с ковбоем? У меня даже челюсть слегка отвисла. Валун закачался, сдвинулся с места и поднялся в воздух! Из-за него показалась пара ног. Они сделали несколько шагов влево, валун наклонился и шлепнулся на землю.

И тут я громко вскрикнул.

Не потому что валун сдвинулся, а потому как я увидел, что он скрывал. А скрывал он четырех женщин, и притом женщин совершенно роскошных. Я могу это смело утверждать, ибо видел их, что называется, в натуре — одежды на них не было никакой. Они стояли примерно футах в десяти от меня, стояли неподвижно, нагие и спокойные, будто на картине. Глаза у меня от изумления на лоб полезли. Но тут же какая-то грусть охватила меня. Разумеется, ничего этого не было. Не могло быть. Слишком уж это было бы великолепно. Не было ни «приветливых» ковбоев, пытавшихся убить меня, ни сообразительной лошади, перехитрившей меня, ни тем более поднявшегося в воздух валуна и четырех обнаженных красоток за ним. Я был дома, в своей постели, поворачиваясь во сне с идиотской улыбкой на лице. И все это было фантазией, сном. А может быть, я уже умер? Черт возьми, если так, то лучше уж мне оставаться на том свете.

Все это молнией промелькнуло у меня в голове. Я все еще стоял с выпученными глазами и с пистолетом в вытянутой руке, издавая какие-то идиотские звуки, как вдруг ситуация стала быстро меняться.

Четыре обнаженных нимфы, придя в себя, пронзительно завизжали. Две бросились в разные стороны. Третья, размахивая руками, как ветряная мельница, закрывала руками попеременно то грудь, то низ, то сразу и то и другое. Четвертая, присев на корточки, обхватила грудь руками. Тщетная попытка, доложу я вам. Такого бюста по эту сторону Миссисипи мне видеть еще не доводилось. Это была высокая стройная блондинка с потрясающим бюстом. И теперь, стараясь прикрыть его, она визжала:

— А-а-а-а!

Нет, все это было взаправду. И попал я куда надо.

Еще несколько секунд перед моими глазами мелькали соблазнительные плечи, руки, колени, груди, бедра. Потом я услышал мужской рев.

— Откуда, черт возьми, вы здесь появились?

— Нет, это не сон, — произнес я.

— Чего? — высокий симпатичный парень с пышной копной волос двинулся мне навстречу.

— Ты кто такой, малый?

Мой мозг снова начал кое-как соображать.

— Я не малый… — пробормотал я. Какой пикничок они здесь устроили, я не знал, но знать мне это очень хотелось. — Я… Шелл Скотт. Я услыхал голоса и не знал… — Нет, не то. Я начал снова. — Мне и в голову не приходило…

— Ради Бога, — прервал он меня. — Не стреляйте. — Он только теперь заметил в моей руке револьвер.

— Извините. — Я вложил кольт в кобуру под мышкой и продолжил. — Я не знал, что это вы здесь. В меня тут стреляла одна образина, и я думал, что, может быть, здесь прячется его дружок.

— Угу, — он явно не поверил мне. — Интересную историю вы нам тут рассказываете. Вы что же, не знали, что мы здесь снимаем «Дикий Запад»? Не знали, да?

— Дикий За… — Я оглянулся вокруг и тут увидел стоявший неподалеку большой автомобиль и кое-какое оборудование на той стороне озерца. Заметил я и треножник, на котором была укреплена кинокамера. — Бен не сказал мне об этом, — пробормотал я. — Собака, он не хотел, чтобы я знал!

— Что это вы бормочете? Вы сказали, Бен?

— Ну да, Бен Фридлэндер. А вы, я полагаю, Эд Флинч? Верно?

— Верно.

— Вы что, черт побери, знакомый Бена? Это он велел вам прятаться здесь и подглядывать за девушками, или вы сами до этого додумались?

Я взглянул на него. Волосы у него были темные, кожа смуглая, глаза голубые. Довольно симпатичный парень, если бы глаза у него не были так близко посажены друг к другу. Но, если он каждый день занимался тем же, чем и сегодня, я бы не удивился, если бы глаза у него вообще были в кучку. Однако парень держался довольно нагло, и это стало меня раздражать.

— Я уже говорил вам, Флинч, я прячусь здесь и подглядываю, как вы изволили выразиться, потому что какой-то псевдоковбой стрелял в меня, и я полагал, что здесь может прятаться его сообщник.

Разговаривая с ним, я на него, как и раньше, почти не смотрел, и подобная невежливость была, с моей точки зрения, вполне простительна. Дело в том, что четыре красотки, разбежавшиеся было в разные стороны, очень быстро пришли в себя и направились к нам. Теперь они стояли всего в нескольких футах от нас.

Невозможно было удержаться и не смотреть на них. Я не без удовольствия отметил, что им это отнюдь не было неприятно. В эту маленькую группу входили: высокая блондинка, закрывавшая грудь (теперь она этого уже не делала), маленькая брюнетка ростом примерно в пять футов два дюйма и две девицы среднего роста — одна, потрясающего вида с каштановыми волосами, другая — рыжеволосая красотка, будто сошедшая со страниц модного журнала.

Рыжеволосая взглянула мне прямо в глаза и произнесла высоким, несколько хрипловатым голосом:

— Мне кажется, вы не в меру любопытный человек…

— Да нет, что вы! Вы как раз очень ошибаетесь.

— И любите приставать к незнакомым девушкам. — К счастью, произнеся это, она улыбнулась.

— Нет, нет. Вернее, не совсем так…

Другая девушка среднего роста с длинными каштановыми волосами и совершенно потрясающей фигурой сказала:

— Я слышала ваши слова. Неужели кто-то действительно стрелял в вас, мистер Скотт?

Тембр голоса этой девушки был совсем иным, чем у ее подруги — низкий, мягкий и мелодичный, словно шепот влюбленных в их медовый месяц. Голос этот был словно записан в моей хромосомной памяти и будил во мне какие-то отдаленные воспоминания. Лицо ее также казалось мне смутно знакомым, будто я ее где-то видел.

— Мне кажется, мы тоже слышали какие-то звуки, — продолжала она, — может быть, это были выстрелы.

Ну, наконец, кто-то здесь проявил элементарный здравый смысл.

— Да, мэм, — ответил я. — Кто-то действительно стрелял в меня. Я вынужден был стрелять в ответ и убил этого человека. Я в самом деле полагал, что кто-нибудь из его сообщников может скрываться здесь. Именно поэтому я и подкрался сюда с револьвером в руке. Если бы я знал… А кстати, откуда вам известно, что моя фамилия Скотт?

— Я узнала вас. Я живу в Лос-Анджелесе. Вы ведь детектив, верно? Шелл Скотт?

— Да, мэм.

Она улыбнулась.

— Не называйте меня мэм. Меня зовут Эйприл. И полагаю, нам не стоит вести себя здесь столь уж формально…

— Наверное, действительно не стоит. Как поживаете, Эйприл? — я посмотрел на остальных девушек.

— А это, я думаю, Мей, Джун и Джулай?[6]

Все засмеялись, полагая, что это я сострил. Но я все еще был как во сне. Мне казалось, что эта великолепная четверка сошла сюда прямо со страниц «Плейбоя».

Эта Эйприл, к примеру, была удивительно хороша, особенно в том виде, в каком она передо мной предстала. Солнце играло в ее темно-каштановых волосах, а глаза были той же голубизны, что и пламя в ацетиленовой горелке. И губы, полные роскошные губы, которые сейчас улыбались. И голос, соблазнительный, как у сирены. И все это при объеме груди — 37 дюймов, талии — 23 и бедер — 36. Каково?

Все четверо были сложены столь же неправдоподобно, но кто будет интересоваться этими математическими выкладками в такой момент? Разве только чокнутый автор «Занимательной арифметики». Девушки эти способны были евнуха превратить в сексуального маньяка и самому что ни на есть задохлику придать силы Геракла. Я сразу же пришел в отличное расположение духа.

— Мей и Джун? — произнесла Эйприл. — О, Боже, совсем нет. Это Чу-Чу.

Она указала на рыжеволосую, и та произнесла своим голосом с хрипотцой:

— Привет, Шелл.

— Привет, — улыбнулся я.

— А это Делиз, — продолжала Эйприл, указывая на высокую стройную блондинку. — И Зия. — Зия была маленькая черноволосая куколка.

Обе улыбнулись.

— Слушай, малый, почему бы тебе не валить отсюда? Мы ведь дело должны делать. — Это был снова парень с густой шевелюрой.

Я посмотрел на него. Раздражал он меня здорово, но я сдержался.

— Я ведь уже сообщил вам, что вовсе не собирался мешать вашей работе, но коль скоро так уж случилось, вам, наверное, следует знать причину моего приезда сюда. Вам уже известно, что я частный детектив, и я полагаю, все вы знаете Бена Фридлэндера?

Они кивнули. Девушки сами никогда с ним не встречались, но слышали, что он большая шишка в Эдбен Продакшенз. Я продолжал:

— Он нанял меня с целью расследовать причину смерти Джин Блэр. Убедиться в том, что с нею действительно произошел несчастный случай.

— Действительно несчастный случай? — прервал меня Эд. — Черт возьми, да ведь она с лошади свалилась!

— Да, именно так мне и сказали. Вы полагаете, что так оно и было? А может быть, ей кто-то немножко помог? — Я взглянул на них.

Девушки затараторили все вместе. Конечно, то, что произошло с Джин ужасно, но, по их мнению, это мог быть только несчастный случай. Кому бы понадобилось убивать бедную маленькую Джин. На секунду мне показалось, что Эйприл единственная из всех четырех могла бы что-то добавить.

— Я ведь не утверждаю, что кто-то ее убил. Просто мне нужно удостовериться в том, что действительно имел место несчастный случай. — Я сделал паузу, вспомнив про Карла Купера и вчерашний разговор по телефону с Рассом. — Кстати, — продолжил я, — никто случайно не слышал про человека по фамилии Кэлвин? Он мог здесь остановиться.

— Хэролд Кэлвин? Хэл? — спросила Делиз.

— Да.

Она кивнула.

— Мы его знаем, то есть несколько раз разговаривали с ним. Вернее, он заговаривал с нами у бассейна. — Она глубоко вздохнула, и я чуть было не позабыл, о чем мы вообще ведем беседу. — Такой видный, интересный парень?

— Да, это он. — Я на секунду задумался. — А не знаком ли вам кто-нибудь из тех, кого я сейчас назову. Карл Купер? — Они молчали. — Додо? Фармер?

— Здесь есть один здоровяк, которого мистер Кэлвин называет Фармером, — сказала Зия. — Он и в самом деле похож на фермера.

— Да уж, вылитый фермер, — подумал я.

— Послушай, парень, — произнес Флинч. — Все это, конечно, очень интересно, но я должен закончить съемки этой распроклятой картины сегодня, самое позднее — завтра. Можешь ты сделать так, чтобы мы тебя больше не видели, а?

Маленькая черноволосая Зия повернулась к нему.

— Эд, лучше не испытывай его терпение. Он же тебя живьем без соли проглотит.

Это было, конечно, преувеличение. Я действительно чуть ли не на голову был выше Эда, да и тяжелее его футов на пятьдесят. К тому же я бывший морской пехотинец, и, когда вхожу в раж, вид у меня свирепый, как у саблезубого тигра. Но глотать его живьем, да еще без соли, я бы не стал.

Эд втянул воздух сквозь сжатые зубы, но промолчал. Зия, однако, этим не ограничилась. Глядя мне прямо в глаза, она медленно и отчетливо с едва заметным акцентом произнесла:

— Нам и в самом деле необходимо сегодня завершить съемку нескольких сцен, мистер Скотт…

— Шелл.

— Хорошо, Шелл. Но примерно к пяти мы закончим. Обычно перед обедом мы заходим в бар…

— Буду вас там ждать!

Она улыбнулась.

— Так может вы закажете нам по стаканчику, скажем… в шесть?

— Будьте уверены. Я даже готов принести спиртное прямо сюда…

— Ну уж, нет. Мы специально принарядимся для такого случая. Неужели вы не хотите, чтобы мы надели ради вас что-нибудь этакое, экстравагантное?

Несколько секунд я довольно тупо смотрел на нее. Потом до меня дошло, что она слегка потешается надо мной. Сначала лошадь, а теперь вот Зия. Что же, такой уж выдался денек.

— Вряд ли то, что вы наденете, приведет меня в большее восхищение, — с некоторым опозданием произнес я.

Она довольно хихикнула и будто невзначай переступила с ноги на ногу. Мягкое волнообразное движение ее бедер трудно описать словами. Это нужно было видеть. Черт возьми! Любая из этих девочек могла бы кого угодно свести с ума. Взять хоть эту Зию. Она была самой маленькой из всех — примерно пять футов два дюйма и весила не больше ста фунтов. Но какая девушка! Волна иссиня-черных волос, переброшенная через плечо, оставляла приоткрытой соблазнительную округлость груди. На смуглом лице черные брови и ресницы, казалось, были обведены индийской тушью, спелые, как тропический плод, чуть приоткрытые губы, томно прикрытые веки. Ей было не больше двадцати — двадцати одного года, но в глазах ее читалась опытность зрелой женщины.

— Ну ладно, малый, давай, двигай отсюда. Увидел то, что тебе хотелось, и вали назад, откуда пришел.

Человек я вообще-то терпеливый и держать себя в руках умею, однако, я почувствовал, как зубы у меня сжимаются и бицепсы напряглись. Тем не менее, я медленно повернулся к нему и ровным спокойным голосом произнес:

— Слушай, Эд, если ты еще раз назовешь меня «малым», я как следует врежу тебе промеж глаз. И последний раз говорю тебе, что пришел я сюда лишь потому… — И тут я услышал какие-то звуки.

Эд нахмурился, слегка покачав головой, собирался уже что-то произнести, но остановился. Он повернул голову, прислушиваясь. Он тоже услышал эти звуки.

И тут я увидел, кто производил эти звуки. Это была моя лошадь.

Может, она просто хотела еще немного поиграть, но подошла она довольно близко и остановилась примерно ярдах в трех-четырех. В тишине слегка поскрипывало кожаное седло, через которое было переброшено тело мертвого ковбоя. Держалось оно, правда, на честном слове. Веревка почти сползла со спины, патронташ зацепился за луку седла. Ноги его торчали почти под прямым углом, голова безвольно свисала вниз. Пальцы рук всего лишь на фут не доставали до земли. С раны на груди кровь стекла на одну щеку и загустела на ней красной полосой. Голова мертвеца ритмично, как маятник, покачивалась в такт легким движениям лошади.

— О Боже, — произнес Эд. — Что это? Кто это?

Я подождал, пока он снова посмотрит на меня, а потом сказал:

— Мне кажется, Эд, что я тебе уже рассказывал. Это тот парень, которого я застрелил.

Я видел, как у него мгновенно пересохли губы. Лицо побледнело и будто съежилось. Потом губы зашевелились, но произнести он ничего не смог. Было ясно, что сначала он мне совершенно не поверил. Зато сейчас поверил вполне.

Я взглянул на четырех девушек.

— Увидимся в баре.

Но они смотрели не на меня. Они глядели на мертвеца. На этот раз лошадь не стала убегать. Я поднял поводья и повел ее к своему кадиллаку.

Глава 4

После того, как я сбросил тело на пол кадиллака за передним сиденьем, привязал один конец веревки к лошади, а другой к заднему бамперу автомобиля, я уселся за руль и медленно поехал к ранчо. Дорогой мне было о чем подумать.

Я не успел как следует разглядеть второго ковбоя и вряд ли смог бы узнать его при встрече, он же явно знал, кто я такой. А когда кто-то тебя знает, а тебе известно о нем лишь то, что он собирается тебя убить, равными шансы вряд ли назовешь. И ведь этот второй ковбой явно направлялся на ранчо.

Но, возможно, еще более важным было то, что первого ковбоя, труп которого остывал в моей машине, звали Карлом Купером. И на ранчо меня ждали красавчик Хэл Кэлвин, Тей Грин, и если верить маленькой Зие, эта гнусная образина — Фармер. Все они были членами преступной организации, которую я по старой привычке продолжал называть бандой Гарбена. Было ли их присутствие на ранчо как то связано со смертью Джин Блэр или нет, но пора мне было подумать об этих подонках. И хотел я этого или нет, но мысли мои все время возвращались к самому Гарбену. Воспоминания эти были мне очень неприятны. Как давно это было? Больше года назад, да, значительно больше года. Когда я впервые увидел Жюля, он уже почти сделался маленьким Наполеоном преступного мира Лос-Анджелеса. Он раскинул свои щупальца повсюду — азартные игры, проституция, шантаж, запугивание профсоюзных деятелей, наркотики, вымогательства, убийства. Словом, везде поспевал. Я столкнулся с ним по делу, связанному с вымогательством.

Ему тогда был сорок один год. Пять футов семь дюймов росту, сто семьдесят фунтов весу и подлый жестокий характер агрессивного, на все способного выродка. Вот каков был этот Жюль Гарбен. Толстая нижняя губа у него всегда брезгливо оттопыривалась. Глубокие морщинки на переносице, сверкающие серые глаза цвета холодного зимнего утра. Лицо у него было смуглое, кожа дубленая, темная. Казалось, щеки его всегда покрыты черной щетиной. Вечно раздражительный, он постоянно сквернословил. Казалось, в жилах у него текла не кровь, а змеиный яд, и для меня всегда было загадкой, как этот яд не отравил его самого. Он ненавидел буквально всех, и помню, как я удивился, узнав, что Хэролд Кэлвин — его правая рука. Не то чтобы Хэл был ангелом. Отнюдь. Но Хэл обладал шармом, обаянием, остроумием и лоском, то есть теми чертами, которых сам Жюль был начисто лишен. Однако поначалу я не знал, что Хэл — его главный помощник.

Началось все с того, что меня нанял человек по имени Слоун. Это был весьма состоятельный промышленник, ему принадлежала компания по производству широкого ассортимента товаров в аэрозольной упаковке, от краски и шеллака до различных спреев для лечения горла и смесей для приготовления оладий. Все изделия были тщательно промаркированы и снабжены этикетками, чтобы вы не вздумали спрыснуть краской или шеллаком себе сковороду или горло. В один прекрасный день к Слоуну пришли два типа и потребовали, чтобы он согласился выплачивать им «страховку от несчастных случаев» по тысяче долларов в месяц, иначе, как его заверили, несчастных случаев ему не избежать. Слоун отказался, и неприятности не замедлили начаться — пожар на фабрике, странные поломки на производственных линиях, порча продукции на складах, срывы поставок. Тогда Слоун и позвонил мне.

Я работал над этим делом четыре месяца. Здесь нет нужды останавливаться на деталях, это другая история, но уже через неделю я выяснил, что два «страховых агента» — люди Жюля Гарбена. И почти сразу же мне было сделано предупреждение. Очень остроумное предупреждение. Трое здоровенных громил неожиданно зажали меня в мужском туалете и отметелили что надо. Им, разумеется, тоже досталось, но они захватили меня врасплох, и победа осталась за ними. Додо повис у меня на одном плече, Фармер — на другом. Ноги у меня подогнулись. Тогда Карл Купер подошел к двери, открыл ее и впустил внутрь Жюля Гарбена.

Так я встретился с Жюлем.

Глаза у меня совсем заплыли, но видеть я все же еще мог. На Гарбене был отличного покроя черный костюм, сшитая на заказ белая рубашка с высоким воротничком, шелковый галстук, серебряные запонки, черные, тщательно начищенные штиблеты. Его парни держали меня, а он взялся за дело. На меня обрушился град сильных, точно рассчитанных ударов — в голову, в грудь, в живот. Казалось, он не испытывает никаких эмоций, просто выполняет необходимую работу.

Бил он меня до тех пор, пока я не свалился, думаю, бил и потом, все тело у меня оказалось в синяках и кровоподтеках. В больнице у меня обнаружили перелом трех ребер, да и почкам порядком досталось. Пришлось провести там две недели. Выйдя оттуда, я вновь занялся этим делом, но теперь у меня появился здесь и личный интерес.

Убедившись в том, что предупреждение не возымело эффекта, они предприняли попытку убить меня. Точнее, две попытки. В меня стреляли ночью. Я так точно и не узнал, кто стрелял, но думаю, это был Тей Грин. Если это так, то я был, возможно, единственным человеком, по которому Грин промахивался дважды.

Я занимался этим делом уже четыре месяца, и у меня накопилось достаточно материала на Гарбена, когда внезапно был убит Слоун. Я докладывал ему о результатах моих расследований каждый вечер. В тот вечер Гарбен с одним из своих людей неожиданно появился у дома Слоуна в западном районе Лос-Анджелеса. Слоун увидел, как они выходят из автомобиля, и прежде чем впустить, позвонил мне. Во время последовавшей бурной сцены, я в это время уже спешил на помощь своему клиенту, Гарбен выхватил пистолет и дважды выстрелил в Слоуна. Подъезжая к дому, я увидел, как двое выбежали из дома, быстро сели в машину и уехали. Слоун был еще жив и успел назвать мне имя убийцы. Я сообщил об этом властям. Гарбен и его подручный были арестованы, и последний был приговорен к пожизненному заключению в Фолсоме.

Гарбен заработал газовую камеру, но, к сожалению, так и не попал в нее.

Задолго до того, как Гарбена приговорили к смертной казни, задолго даже до того, как его засадили в каталажку, мне удалось встретиться или, по крайней мере, узнать почти всех членов его банды и людей, с ней связанных, включая Хэла Кэлвина и Летти — Летицию Гарбен, жену Жюля. Жизненные пути всей этой троицы переплелись весьма причудливым образом. Кое о чем мне рассказали, кое о чем я сам догадался, но неоспоримо было одно: Летти вышла замуж за Гарбена исключительно из-за его денег. Считая наличный капитал, деньги в банках, недвижимость, акции и ценные бумаги, он стоил три-четыре миллиона долларов. В ловкости и коварстве Летти не уступала своему супругу. Во время брачной ночи и последующих ночей, молодая образцово выполняла свои супружеские обязанности, но по прошествии некоторого времени Жюль, к своему великому изумлению и ужасу, убедился, что больше она этого делать не намерена. Вы понимаете, что все это я изложил далеко не так, как это сделал бы сам Гарбен, который в выражениях отнюдь не стеснялся.

Жюль, как бы это опять поделикатнее выразиться, был человеком с несколько неумеренным сексуальным аппетитом и потому это решение супруги заставило его искать утешения у голливудских манекенщиц, актрис, официанток и даже школьниц. Расторгнуть брак он не мог. В случае развода Летти потребовала бы раздела имущества и по суду получила бы изрядную часть состояния Жюля. На это Жюль пойти не мог. Он так и сказал: «Да я скорее подохну».

За время своей работы над делом я узнал, что красавчик Хэл довольно часто, но не всегда, сопровождает Гарбена. Не всегда, потому что проводит все больше и больше времени с Летти, а когда Жюля арестовали, эта парочка вообще стала неразлучной. Чем они занимались вдвоем, я точно не знал, но догадывался. Последующие события подтвердили мою догадку, ибо два месяца спустя после того, как Жюля опустили в могилу, Летти стала миссис Хэл Кэлвин.

Со стороны было весьма похоже, что Хэл очень хотел избавиться от Жюля, чтобы заполучить Летти. Но только никто Жюля не убивал. Он сам покончил с собой. Ту ночь я никогда не забуду.

Услышав приговор, вынесенный судом Лос-Анджелеса высшей инстанции, Гарбен поклялся, что не умрет в газовой камере. Что угодно сделает, но в камеру его не отправят. Похоже было, он сам в это верил. Думаю, действительно верил, потому что ему это в самом деле удалось.

Еще до вынесения приговора надзиратель нашел его в камере с перерезанными венами на запястье. Кровь лила ручьем, но у Гарбена оставалось еще достаточно сил, чтобы как следует обложить надзирателя.

Накануне своего перевода из тюрьмы в Сан-Квентин Жюль огорошил всех заявлением о том, что в его распоряжении есть документы, которых достаточно, чтобы губернатор штата, мэр Лос-Анджелеса, высокопоставленные судейские и полицейские чиновники города полетели со своих постов вверх тормашками. Никто ему по-настоящему не поверил, но какой-то репортер городской газеты тиснул об этом заметку, и кое-какой шум все-таки поднялся.

В свою последнюю ночь в тюрьме Жюль потребовал свидания с капитаном Филом Сэмсоном из Центрального полицейского управления и заявил, что готов отдать все бумаги, фотографии, магнитофонные ленты, словом, все компрометирующие материалы, которыми он, по его утверждению, располагал. Но передаст он их лишь мне, Шеллу Скотту, и никому другому. Сэм согласовал это со своим начальством, и я вошел в группу полицейских, сопровождавших Гарбена, но не только потому, что на этом настаивал Жюль, а потому, что Сэм — мой большой приятель, да и арестовали Жюля с моей подачи. Мы понятия не имели, что было на уме у Гарбена. Полагали, что весьма возможно, он просто волынку тянет, сочиняя небылицы, или совсем сбрендив, решил, что ему удастся сбежать от нас, а может он решил свести со мной счеты. Но чем черт не шутит, вдруг он говорил правду? Конечно, все было не так. Но тогда мы этого не знали.

Во всем этом деле были две странные детали: во-первых, он не хотел сказать нам, где были спрятаны эти материалы, а должен был сам привести нас на место; во-вторых, он потребовал, чтобы ему разрешили надеть его щегольской черный костюм, рубашку со стоячим воротником и все прочие причиндалы. В последний раз, как он выразился. Это была та цена, которую он требовал за сдачу своих материалов. Тогда мы не могли понять, зачем ему это нужно. Потом, разумеется, нам все стало ясно.

Сэм, я и шесть хорошо вооруженных полицейских вывели Гарбена из тюрьмы. Мы не знали, куда лежит наш путь, но жил он в фешенебельном отеле «Голливудская корона» на Голливудском бульваре, в роскошном номере на верхнем шестнадцатом этаже. Именно туда мы и направились.

Когда мы подошли к самым дверям этих апартаментов, Сэм ухватил Гарбена за плечо и прорычал:

— Гарбен, если все это туфта…

— Никакая это не туфта, ищейка. — Серые глаза Гарбена были холодны, как лед, выражение лица таким же гнусным, как всегда. — Все, что вам нужно, находится здесь.

Сэм посмотрел на него своим немигающим взглядом.

— На всякий случай хочу сообщить тебе, что мы здесь произвели тщательный обыск.

— Ну, еще бы. А искали вы в спальне под ковром? А в самом ковре?

По выражению лица Сэма я понял, что счет стал 1:0 в пользу Жюля, а может быть, и 2:0. Роль свою Жюль, надо сказать, играл отменно.

Рассмеявшись, Гарбен вырвал свою руку у Сэма и через гостиную направился в спальню. Все мы гурьбой устремились за ним. Жюль в сопровождении двух полицейских подошел к окну, из которого открывался великолепный вид на залитый огнями ночной Голливуд. Жюль нагнулся, вытащил край ковра из-за плинтуса и стал пятиться назад, волоча тяжелый ковер за собой.

— А ну-ка, сойдите с ковра, фраера поганые, — как всегда, любезно произнес он.

Вся эта процедура нас очень заинтересовала. Мы уже понемногу стали верить, что он говорит правду. Мы смотрели на него, не двигаясь. Он бросил ковер посередине комнаты и нагнулся, будто отыскивая что-то на полу. Внезапно он ринулся к ближайшему окну. Все мы были захвачены врасплох. Гарбен вскочил на подоконник, разбил стекло и ринулся вниз. Остановить его было невозможно; он перехитрил нас, перехитрил газовую камеру, но, быть может, в последнюю долю секунды пожалел об этом. Потому что он закричал.

Это был короткий хриплый вопль, он тут же смолк, но секундой позже возобновился на еще более высокой ноте и стал быстро затухать. Так он летел вниз и кричал, кричал. Лишь смерть прекратила этот крик. Мы находились на шестнадцатом этаже.

Я видел, как он ударился о землю.

Гарбен бросился к окну так стремительно, что я не успел ему помешать, зато я первым оказался у разбитого окна. Я выглянул и посмотрел вниз. Гарбену оставалось пролететь еще два этажа. Он ударился о землю, тело его подскочило. Даже отсюда, с шестнадцатого этажа, я услышал слабый стук тела и увидел, как хлынула кровь.

Несколько секунд все молчали.

— Будь я проклят! — в сердцах прошептал Сэмсон.

Когда мы спустились на бульвар, вокруг изуродованного окровавленного тела уже собралась толпа. Послышалась сирена приближавшейся санитарной машины. Манжеты рубашки Гарбена были красными от крови, как и в тот раз, когда он избивал меня в туалете.

Голливудский бульвар — главная артерия, проходящая через сердце этого центра мирового кино. Когда человек кончает счеты с жизнью, выбрасываясь на Голливудский бульвар — это всегда хлеб для газет. Но если этого человека звали Жюль Гарбен, и охраняли его восемь опытных полицейских, да к тому же, если поползли слухи, что, стремясь избежать крупного скандала, полиция и Шелл Скотт, возможно, помогли ему выпрыгнуть из окна, это уж были новости так новости.

Постепенно дело это забылось. Все успокоились. Но шрамы все-таки остались. Даже отправляясь на тот свет, Гарбен сумел перехитрить нас.

И сейчас неторопливо ведя свой кадиллак через территорию ранчо и глядя на его обитателей, среди которых несомненно должны были быть и гангстеры Гарбена, я размышлял о том, что ждет меня здесь…

Глава 5

Заметив невдалеке кремово-бежевые строения ранчо, я еще сбросил скорость. Было уже три часа дня. Подъехав поближе, я увидел людей, входивших и выходивших из зданий, сверкающий бассейн поблизости, и вскоре в сухом и горячем воздухе до меня донеслись голоса обитателей ранчо.

В группе строений лишь одно, самое большое, имело два этажа. Это было главное административное здание ранчо. В нем размещались отель, зал регистрации с конторкой портье, комнаты для гостей, коктейль-бар и зал для азартных игр. Вокруг этого двухэтажного здания было разбросано десятка два небольших строений, в которых располагались отдельные номера для гостей. Они именовались тут хижинами. Две из них под названиями «Феникс» и «Таксон» были значительно больше других и стоили дороже. Из разговора с Беном Фридлэндером я понял, что могу занять одну из них.

Я припарковал машину на специальной площадке у входа в отель, убедился в том, что одеяло не сползло и надежно укрывает моего мертвеца, вылез из кадиллака и направился в главное здание.

Зал регистрации был просторным, с высокими потолками, паркетный пол устилали индейские ковры яркой расцветки. Тут и там были расставлены массивные неполированного дерева скамьи и стулья. В зале находилось человек пятнадцать — двадцать, но знакомых лиц я не заметил. Портье за конторкой напоминал яркий цветок кактуса. На нем был белый стетсон с полями окружностью ярда в два, не меньше, ярко-красная рубашка, желтый шейный платок, кремового цвета джинсы со светло-голубыми кожаными заплатами. Я наклонился над конторкой, чтобы разглядеть его ноги. Ну, конечно, обут он был в ковбойские сапоги на высоких каблуках. Украшены они были фальшивыми драгоценными камнями. Я его расцеловать был готов.

Я поздоровался и представился:

— Меня зовут Шелл Скотт.

— Как? — переспросил он.

Он явно не слышал обо мне. Это меня порадовало. Слишком уж много народу здесь могло похвастать, что неплохо знают меня.

— Где Расс? — спросил я.

— Мистер Кординер?

— Ну да, мистер Кординер.

— Он в конюшнях, сэр.

— Отлично. Благодарю.

Конюшни располагались ярдах в пятидесяти, за отелем. Я завернул за отель и зашагал, безошибочно ориентируясь на довольно тяжелый, но отнюдь не неприятный запах. В конюшне я увидел Расса, рассматривавшего копыто лошади. Он не заметил меня, пока я не подошел к нему и не заговорил.

— Похоже, эта лошадь натерла себе холку, — заметил я. — А может, это называется щетки? Во всяком случае, готов об заклад побиться, что вымя ей все же ампутировать придется.

— Вовсе нет, — сухо ответил Расс, не глядя на меня. — Просто она повредила себе копыта. А вот я готов биться об заклад, что слышу голос некоего Скотта по имени Шелл. — Тут он выпрямился и ткнул меня кулаком в живот.

Ростом Расс был почти с меня, но вес его удобнее было бы измерять в унциях, чем в фунтах. Он был худ, как щепка, но крепок, как хорошо выделанная кожа.

«Солнце и полынь» было не только местом отдыха для жаждущей романтики публики, но и весьма доходным, хотя и не очень крупным хозяйством, и Расс, несмотря на свои пятьдесят девять лет, вкалывал здесь вовсю. Он выращивал индийских быков для родео и маленьких выносливых лошадок-полукровок. Некоторых из них он выставлял на ипподромах и ярмарках в западных штатах. У него были живые карие глаза, кривые зубы, сильно выступающий кадык и целая грива густых седых волос, ниспадавших на плечи. И в придачу великолепные, аккуратно подстриженные белые усы. Мне он немного напоминал скелет Буффало Билла.[7]

После того, как мы потыкали друг друга кулаками, — при каждой встрече мы почему-то всегда придерживались этого идиотского ритуала, — он сказал:

— Ну, теперь, когда ты сюда приехал, дела у нас пойдут поживее.

— Это точно, — ответил я, — у меня в машине уже лежит один мертвец.

— У тебя в машине… что лежит?

— Мерт…

— Нет, подожди, не повторяй. Подожди. Дай прийти в себя.

Его кадык судорожно задергался. Потом он произнес:

— Да, теперь дела… пойдут поживее. Ну, ладно. Покажи мне его.

Я показал. Несколько секунд он рассматривал мертвеца, потом снова накрыл его одеялом и произнес:

— Купер, Карл Купер.

— Да, я знаю.

— Только сегодня приехал.

— Сегодня приехал, завтра уедет. Ты видел его в компании других крутых ребят, о которых мне говорил?

— Нет. Я его видел только, когда он регистрировался.

— Был с ним еще один парень?

— Нет, он был один. А почему ты спрашиваешь?

— Когда я застрелил его, вместе с ним был еще один ковбой. В меня стреляли оба.

Расс помолчал. Потом предложил:

— Давай-ка положим его пока в какое-нибудь стойло.

Так мы и сделали. Мы положили его в пустовавшее стойло, а потом Расс поставил лошадь Купера, звали ее Шулафут, в ее денник. Затем мы направились в коттедж, где жил Расс (он располагался позади отеля), и позвонили в ближайшее отделение офиса шерифа. Его помощникам потребуется час, чтобы добраться сюда, но вскоре они будут уже в пути.

Мы сидели с Рассом на кожаном диване в его скромно обставленной, но уютной гостиной. Я спросил его, могли Купер и тот второй парень взять лошадей в одно и то же время, надеясь, что это сможет вывести меня на след второго ковбоя, но ничего из этого не вышло. Расс сообщил мне, что ежедневно парами и в одиночку на прогулку выезжают до двадцати пяти человек, а Купер выехал один.

— Ну, хорошо, — наконец сказал я, — а что можешь ты мне рассказать об этой погибшей девушке, Джинни Блэр?

Он встал и подошел к письменному столу, стоявшему в углу комнаты, порылся в его верхнем ящике и вернулся с листком бумагb.

— Это я записал для полиции, — произнес Расс, — все, что мне удалось выяснить. А внизу я записал то, что сообщила полиция мне. Не очень-то много.

Да, не очень много. Джинни было двадцать три года, жила она в одном из недорогих голливудских пансионатов. По профессии — актриса. Погибла в результате несчастного случая — упала с лошади. Никто не видел, как она выехала кататься в то воскресное утро. Никто не видел, как она свалилась с лошади. Она была найдена мертвой примерно в десять часов утра проезжавшей мимо молодой супружеской парой. Мегера спокойно стояла в нескольких футах от ее тела. Джинни приехала на ранчо «Солнце и полынь» в прошлую пятницу, восемь дней назад, с четырьмя другими девушками и Эдом Флинчем, единственным представителем мужского пола от компании Эдбен Продакшенз. Эд, следовательно, был и режиссером и оператором и, быть может, еще какие-нибудь функции выполнял. Значит, он либо не был членом профсоюза кинематографистов, либо у него могли быть серьезные неприятности в связи с подобным совместительством.

В самом низу листка я увидел небольшой список кинокартин, в которых снималась Джинни Блэр. О большинстве из них я вообще ничего не слышал. Пока я просматривал этот список, Расс передал мне фотографию девушки. И тут в голове у меня что-то щелкнуло. Это был довольно четкий снимок, сделанный «поляроидом». Джинни, улыбаясь, стояла около лошади, вскинув голову и немного повернув ее в сторону. Белая блузка и темные джинсы на ней не были особенно облегающими, тем не менее чувствовалось, что фигурка у нее точеная. Где-то я это лицо уже видел. Я вновь взглянул на список кинолент, и в глаза мне бросилось название «Вешайте свою одежду на ветви орешника». Ну, конечно. Теперь я вспомнил.

Всякий, кто хоть немного следит за развитием нашего кинематографа, знает, что шестидесятые годы принесли увлечение обнаженной натурой. Появилось довольно большое количество независимых кинокомпаний, вкладывавших в производство минимальный капитал и получавших солидную прибыль. И все потому, что пришли к свежему и интересному заключению — некоторые части женского тела вызывают повышенный интерес у мужской аудитории. И уж они вовсю постарались показать эти части. Они, конечно, стремились делать это, не выходя за рамки, определенные законом, правда, им это не всегда удавалось.

С тех дней, когда показ на экране лодыжки в носке казался нарушением всех основ нравственности, мы совершили неслыханный прогресс в этой области, что доказывают такие фильмы, как «Бессмертный мистер Тиз», «Однажды ночью…», «Ее бикини никогда не бывало мокрым» и, судя по всему, «Дикий Запад». Но прогресс ли это в самом деле, вот в чем вопрос. Впрочем, эти фильмы имеют огромный успех, а кто-то когда-то очень неглупо заметил: «Найдите потребность и сумейте ее удовлетворить».

Джин Блэр снялась в фильмах «Борьба не на жизнь, а на смерть» и «Вешайте свою одежду на ветви орешника». В последнем она и еще две красотки развесили свою одежду на ветвях орешника и отправились искупаться, а в это время одна нехорошая личность похитила их одежду. Джинни и двум другим девушкам пришлось спасаться от преследовавшей их нехорошей личности в чем мать родила. Все это очень напоминало «Экстаз» Хеди Ламарра. Однако здесь съемки были, пожалуй, более откровенные. Сценарий был препаршивый, собственно говоря, его вообще не было, зато у девочек было на что посмотреть. Заявляю это с полной ответственностью, так как смотрел этот фильм дважды.

В этом же фильме, как я вспомнил, я видел и красотку Эйприл. Она тоже снялась в этой ленте, именно поэтому она и показалась мне сегодня столь интригующе знакомой. Однако никакого мотива для убийства во всем этом я найти не мог. Совсем напротив.

Я спросил у Расса:

— Раньше я был склонен полагать, что эта Джинни просто свалилась с лошади, но, быть может, твоя интуиция тебя не подводит — по крайней мере кто-то здесь не желал моего приезда сюда. Кстати, кто, кроме тебя, мог знать, что я приезжаю? Ты об этом кому-нибудь говорил?

Он замотал головой.

— Нет, но когда мне звонил мистер Фридлэндер, я находился в своей комнате, а когда вчера вечером мне звонил ты, я был в холле отеля. Кто-нибудь мог услышать, что я говорю. Не знаю. — Он помолчал. — Я просто не думал…

— Да ладно. Это не имеет значения. Ничего страшного не произошло. Ведь поплатился только Купер. Знаешь, я не думаю, что это много даст, но мне все-таки хотелось бы осмотреть место, где все это случилось.

Расс кивнул и посмотрел на свои часы.

— Перед тем, как ты пришел, Шелл, я уже собирался уходить. Дело в том, что одна фирма, специализирующаяся на проведении родео, покупает у меня двух индийских быков, и через несколько минут мы должны начать их погрузку в фургон. Один из них, здоровенный, сволочь, всю загородку в коррале разворотил. Придется всадить в него заряд. Поедем вместе со мной и на обратном пути я покажу тебе то место, где нашли девушку.

— Хорошо. Но ты что, собираешься стрелять в него?

— Конечно. Это чудище всегда причиняло массу хлопот. Он на час задержит нам погрузку, да в придачу еще фургон изуродует, если в него не всадить хороший заряд.

Этого я понять не мог. Пристрелить быка? Только за то, что он малость показал свой норов? Это было непохоже на Расса, впрочем, может, он просто разыгрывал меня? Ладно, посмотрим, что он затеял.

— Сейчас у нас нет времени, но потом я обеспечу тебя полной ковбойской экипировкой. Ведь твой костюм подходящим для верховой езды вряд ли назовешь.

— Это потому, что я не собираюсь ехать верхом. Ты же знаешь мое отношение к лоша…

— Не валяй дурака, Шелл. Я дам тебе Мегеру.

— Мегеру? Черта лысо…

— Потому что она действительно самая смирная лошадь на ранчо. Шестилетние девчонки отлично с ней справляются…

— А мне плевать. Пусть хоть двухлетние…

— Кроме того, на автомобиле нам туда не проехать. Идем.

Я нахмурился. Рассу очень хорошо было известно, ибо именно в его присутствии я предпринял первую в своей жизни попытку сесть на лошадь, чем все это закончилось. А закончилось это тем, что я почему-то оказался в седле лицом к хвосту. Как это получилось? А откуда мне знать. Просто чертова лошадь перехитрила меня, вот и все. Но Расс продолжал настаивать, утверждая, что иначе, как на лошадях, мы туда не доберемся. Через несколько минут мы снова были в конюшне, разглядывая двух вороных, стоявших в соседних стойлах.

Они были очень похожи друг на друга, черные с лоснящимися крупами. Только у той, что слева, было белое пятно или отметина на лбу. Я стал похлопывать ту, что стояла справа, желая показать свое дружеское к ней отношение.

— Не трогай его, Шелл, — крикнул Расс. — Он злой, как черт. В два счета пальцы оттяпает.

Я повернулся к Рассу и ухмыльнулся. Он знал, что я совершенно не разбираюсь в лошадях и всегда надо мной подшучивал. И вдруг — клац! Я почувствовал, как пальцы мои обдало горячим влажным дыханием. Эта распроклятая лошадь действительно попыталась отхватить мне пальцы!

Я отпрыгнул на несколько ярдов назад, с трудом удержавшись, чтобы не упасть. Расс хохотал, ударяя себя по костлявым бедрам.

— Надо было мне тебя раньше предупредить.

— Я возвращаюсь в отель…

— Он ничего тебе не сделает, если ты будешь держаться от него подальше, Шелл.

— Да, уж постараюсь. Я буду держаться от него так далеко…

— Это Диабло, брат Мегеры. А вот — Мегера. Ты поедешь на ней.

— Черт бы побрал эту твою Мегеру тоже. Я сяду на нее, если ты засунешь руку Диабло в пасть.

— Да будет тебе, Шелл. Ты же не боишься лошадей.

— Кто тебе это сказал?

Диабло смотрел прямо на меня. Наверное, пытался загипнотизировать. Он заложил уши назад, всхрапнул, угрожающе застучал копытами, выкатил свои налитые кровью глаза и обнажил крупные белые зубы.

— Почему ты не назвал его Белым Клыком? — спросил я у Расса. — Сколько человек он загрыз?

Расс осклабился. Видимо, наш разговор доставлял ему удовольствие.

— Никого он не загрыз. Но ездить на нем — никто не ездит. Не могут. Правда, несколько человек пытались. Калеки…

— Калеками они стали до знакомства с Диабло или после?

— Конечно, после. Последнего Диабло сбросил с седла и врезал ему копытом по голове. Бедняга выжил, но с головой у него с тех пор не все в порядке.

— Странно. Зачем же ты держишь здесь этого убийцу, почему не пристрелишь его?

— Лошадь очень ценная, отличных кровей. Я держу его как производителя.

Бедные кобылы, подумал я. Мы поболтали еще немного, потом Расс помог мне взобраться на Мегеру. К моему удивлению, это было не очень сложно, и прошло все как нельзя лучше. Расс уселся на серого мерина. Шагом мы подъехали к дверям конюшни. Расс спешился и зашел в небольшое помещение, расположенное у выхода. Я видел, как он снял со стойки у стены винтовку, захватил какую-то коробку, судя по всему, с патронами. Потом он вновь уселся в седло, засунул коробку в седельную сумку, а винтовку в кожаный чехол. Странно. Может, он в самом деле собирается пристрелить этого быка? Да нет, все же это, должно быть, розыгрыш, — решил я.

Мы взяли курс на север, ехали сначала шагом, потом перешли на рысь. У меня все шло нормально, правда, я здорово подпрыгивал в седле, не попадая в такт движениям лошади. После двадцати минут этой трясучей рыси я стал всерьез опасаться, что остаток жизни проведу в специальной клинике по лечению травм позвоночника, но тут мы подъехали к примитивному деревянному корралю у подножия невысокого холма. Тут же суетилось с полдюжины худощавых людей, которые, судя по всему, ремонтировали часть ограды. С большого крытого грузовика внутрь корраля полого спускался широкий деревянный трап. Расс спешился и подошел к работникам. Один из них указал куда-то рукой, Расс вновь уселся на своего мерина. — Поехали, — сказал он.

Мы поскакали галопом, то есть галопом поскакал он, а я двинулся рысью. Проехали мы примерно с четверть мили и нагнали стадо коров. Их было голов двадцать и с ними огромный черный бык с жуткими рогами, большущим горбом, выступающим над лопатками, и складками кожи, висящими под шеей.

— Вот он, дьявол, — произнес Расс. — Ребята привели его в корраль, но он разнес прочную мескитовую ограду и удрал. Здоровый как… бык.

— Да уж, это видно, — согласился я.

— Ребята начали ремонтировать ограду и сообщили о случившемся мне. — Расс вынул винтовку из седельного чехла, потом вытащил коробку с патронами, зарядил винтовку, приложил ее к плечу и прицелился.

— Расс, — в ужасе воскликнул я, — не делай этого!

Винтовка издала какой-то негромкий шипящий звук. Он почти не был слышен.

Я молчал, глядя широко раскрытыми глазами на быка и ожидая, что он упадет. Но он и не думал падать. Вместо этого он развернулся и злобно посмотрел на нас. Вид у него был примерно такой же приветливый, как у Диабло. Он свирепо выбрасывал воздух через ноздри и бил о землю своим здоровенным копытом.

Пару минут спустя Расс произнес:

— Ну, скоро он успокоится.

— Еще бы, после того, как ты засадил в него пулю.

Расс взглянул на меня. Вид у него был очень удивленный. Он поднял брови, кривые зубы его обнажились в усмешке.

— Черт побери, ты правда думаешь, что я его застрелил?

— Если я могу верить своим глазам и ушам…

— На, смотри, — Расс кинул мне свою винтовку, и я поймал ее на лету. Потом таким же образом он перебросил мне коробку с патронами. Винтовка на первый взгляд выглядела совершенно обыкновенно. Вроде бы обычное духовое ружье. Но пули были очень странные — калибра.30-.30, оперенные с одного конца и с большой полой иглой на другом конце.

— Ты же не в городе, Шелл, — говорил мне Расс. — Мы, скотоводы, давно используем эту штуку. Это газовое ружье наподобие пневматического, а вместо пуль мы используем вот эти патроны-дротики либо с лекарством, либо с транквилизатором, в зависимости от надобности.

— Ни черта ты мне об этом не говорил.

— Ну, так вот теперь говорю. Многие скотоводы таким образом вводят своим животным сыворотку, лекарства или гормоны. Скажем, стилбестрол — гормон, стимулирующий рост. Коровы от него быстрее набирают вес, и скотоводы внакладе не остаются. Однако я этого не делаю, ведь в мясе могут остаться гормоны. Но мы применяем патроны с транквилизаторами, это такие маленькие пластиковые шприцы. Мы используем их при транспортировке животных, вот, как сейчас.

Я ухмыльнулся.

— Именно такую штуку ты всадил в быка? Одну из этих маленьких ракет с транквилизатором?

— Именно. Теперь в кровеносной системе этого свирепого быка гуляют десять кубиков мепробамата.

— По-моему, теперь он уже не выглядит таким свирепым, — сказал я. Так оно и было. Если прежде он яростно копытил землю, то теперь лишь изредка переступал с ноги на ногу. Он открыл рот и издал рев, но не яростный, как прежде, а скорее похожий на мычание.

— Теперь с ним будет все в порядке. — Расс повернулся в седле, махнул людям, стоявшим у корраля, и добавил: — У ребят с ним больше не будет хлопот. Поехали, я покажу тебе то место, где была убита девушка. А может, умерла, — добавил он.

Это место находилось в двух милях от ранчо на тропе, пробитой и утрамбованной сотнями копыт. Примерно в ярде от тропы, около низкорослого кривого мескитового дерева, я увидел валун с зазубренными краями примерно с фут в диаметре. На нем все еще виднелось темное пятно.

— Вот здесь, — произнес Расс.

— Так-так, единственный камень на двадцать ярдов по обеим сторонам от тропы. Угораздило же ее свалиться именно здесь.

— Если только она действительно свалилась. Черт возьми, ведь она была очень неплохой наездницей. И я уже рассказывал тебе о Мегере.

— Да. Сестре Диабло?

— Именно. Единственно, чем они отличаются, так это белой отметиной на лбу Мегеры. Этим и норовом. Ну и, конечно, полом.

— Верно, — ответил я. Мегера действительно вела себя подо мной вполне прилично. Я неуклюже спешился и огляделся, но ничего особенного не заметил. Полиция и любопытные визитеры затоптали здесь все. Да я, откровенно говоря, и не ожидал что-нибудь обнаружить.

— Все? — спросил Расс. Я кивнул. — Ну, тогда поехали. И должен тебе заметить, что своим внешним видом, я имею в виду твой костюм, ты порочишь наше ранчо. Вот вернемся, я одену тебя более подобающим образом.

Когда мы возвратились в отель, люди шерифа уже приехали. Все прошло на удивление спокойно. Я примерно минут двадцать беседовал с одним из помощников шерифа, толстым, не очень аккуратно одетым человеком лет пятидесяти. На мой взгляд, ему не мешало бы побриться, да и ванну принять заодно. Я изложил ему всю историю, потом кратко записал свои показания. Я ожидал, что мне придется ехать в офис шерифа для более детального допроса, но помощник лишь сказал, что свяжется с Лос-Анджелесом, с капитаном Сэмсоном в управлении, имя которого я ему дал, а потом уже перезвонит мне. Очевидно помогло то, что Карл Купер был личностью, полиции отлично известной. Этот полицейский принимал участие в расследовании обстоятельств смерти Джинни Блэр, и я стал расспрашивать его и присутствующего здесь же другого полицейского о том, что им удалось выяснить. Но ничего интересного они мне не сообщили. Девушка просто свалилась с лошади. Что тут такого необычного? Действительно, что же тут такого? — кротко согласился я.

В начале шестого я уже устраивался в своих новых апартаментах. Расс поместил меня в пятидесятидолларовый номер «Феникс». Он сообщил мне также, что другую «хижину» — «Таксон» — занимает некто по имени Саймон Эверетт, один из троицы тех самых «крутых парней», которые живут здесь уже около года. Двое других были — Тед Грей, вернее, мой старый приятель Тей Грин, и какой-то другой парень, имени которого я не знал, но чьи приметы подозрительно напоминали внешность Фармера. Этим я собирался заняться попозже, сейчас же я любовался своим отражением в большом зеркале в спальне. На мне была желтовато-коричневая рубашка и брюки, широкий ремень, украшенный металлическими бляхами с большой серебряной пряжкой, желтый шелковый платок на шее, концы которого были пропущены через серебряную штуковину, напоминавшую полый коровий череп. На ногах у меня были белые ковбойские сапоги, а на голове — белый же стетсон. Довольно странный и забавный наряд. Но так здесь все одевались. Следовало покориться моде. В другой одежде я выглядел бы здесь так же странно, как девушка в бикини на пляже нудистов. Все бы пялили на меня глаза. А на ранчо за мной и так следило больше глаз, чем мне бы хотелось. Поэтому уж лучше выглядеть, как ковбой.

Номер у меня был очень удобный — просторная гостиная с небольшим камином, двумя кушетками и парой массивных стульев; спальня с громадной кроватью, туалетным столиком и большим шкафом; отлично оборудованная ванная комната; окна гостиной выходили на маленький патио — внутренний дворик в испанском стиле, окруженный мескитовой изгородью. В номере было два телефонных аппарата цвета слоновой кости — один в гостиной, другой в спальне, оба со шнурами футов в двадцать длиной, так что обитатели номера могли беседовать по телефону, находясь в любой комнате и даже, если придет такая фантазия, в туалете. Неплохо я устроился.

* * *

Я надел на плечо свою сбрую с заряженным кольтом в кобуре, потом накинул светло-бежевую кожаную куртку. Мне захотелось пропустить стаканчик-другой. Кроме того, ведь Делиз, Эйприл, Чу-Чу и Зия будут ждать меня в баре около шести.

И прежде, чем я привыкну к этому наряду, мне просто необходимо что-нибудь выпить.

Глава 6

Два крыла главного здания вытянулись на север и на юг, так что первые лучи восходящего солнца падали на фасад дома, а два крыла, естественно, именовались Северным и Южным.

В Южном крыле, кроме номеров, на нижнем этаже располагалась главная часть холла, комната для игры в карты и другие азартные игры, столовая, которой пользовались гости, если они не обедали за столиками снаружи или около бассейна или не принимали участия в вечерних барбекю, когда у так называемого «Кактусового корраля» зажаривали целые туши коров и весело пировали. В Северном крыле находился салон и коктейль-бар не хуже, чем на Сансет бульваре, но с элементами декора, характерными для Запада.

Моя «хижина» располагалась примерно ярдах в пятидесяти от отеля, напротив оконечности Северного крыла, и я по дорожке наискосок пошел к бару. Солнце уже садилось, и в воздухе явственно чувствовался горьковатый аромат полыни. Местечко это, безусловно, было на редкость приятным и мирным или, по крайней мере, могло бы быть таким. Но за одним из столиков перед отелем я увидел трех мужчин. Двоих из них я не знал, но третий был знаком мне так хорошо, что я его вряд ли когда-нибудь позабуду.

Имя его было Додо. По крайней мере, так его называли. Я никогда не слышал его настоящего имени. Он был гангстером, человеком Гарбена. Может быть, теперь он работает на Хэла Кэлвина. У меня появились довольно интересные мысли относительно Хэла.

Прежде чем войти в отель, я подошел к столику, за которым сидела эта троица, остановился и произнес:

— Привет, Додо.

Он медленно поднял голову и прищурился на меня.

Я ждал. Знал, что это потребует времени.

Как можно догадаться по его имени, Додо вряд ли можно было причислить к категории мыслителей. Его глаза и выражение лица своим интеллектом напоминали большую гагарку, птицу очень глупую. Он был похож на огромную гагарку ростом в шесть футов четыре дюйма и весом в 250–260 фунтов. Жира на нем висело достаточно, но и силен он был неимоверно. Мне кажется, что он вполне мог открыть сейф голыми руками, помогая себе при этом разве что зубами да когтями на ногах. Лицо у него было мучнисто-белого цвета, ибо Додо терпеть не мог солнце и всегда щурился, когда смотрел на солнечный свет.

Он и сейчас щурился, глядя на меня. Что-то до него стало медленно доходить. То ли у Додо что-то с нервной системой было не в порядке, то ли мозг у него был так микроскопически мал, что нервные импульсы никак в него не могли попасть, не знаю. А может, он просто был диплодоком двадцатого века.

Где-то я вычитал, что диплодок, доисторическое чудовище с хвостом длиною в тридцать футов, отличался жутко замедленной реакцией, особенно в холодную погоду. Так вот, как только землю морозцем прихватит, какой-нибудь зубастый зверь подкрадется к диплодоку — и раз его за хвост! Отхватит кусок побольше и смывается с ним прежде, чем до мозга диплодока дойдет сигнал тревоги и он повернется.

— Ага, — произнес Додо. Ну, вот, наконец-то. Дошло.

Видите, сколько мыслей промелькнуло у меня в голове, прежде чем Додо сумел что-то произнести. Я вовсе не хочу сказать, что у меня самого в голове компьютер, просто теперь вы имеете представление об умственных способностях Додо.

— Скотт! — продолжал он. А потом. — Ну ты… — и добавил словечко, которое я не решаюсь тут воспроизвести. — Да, — повторил он, — Скотт…

— Ну вот, наконец, ты и разобрался, — сказал я ему. — Хэл здесь? Хэролд Кэлвин? Красавчик Хэл?

Он снова прищурился.

— А кому это надо знать?

Я пожал плечами.

— Ладно, считай, что проехали. — Черт с ним, с этим придурком. Я ведь в общем и не ожидал, что добьюсь чего-нибудь от Додо. Что взять с кретина? Пока до него дойдет твой вопрос, полдня пройдет.

Я махнул рукой и направился в холл, однако, прежде я успел бросить внимательный взгляд на двух парней, сидевших вместе с Додо. Их лица были мне незнакомы, но догадаться о роде их занятий было не очень сложно.

Я вошел в холл, с трудом удержался от того, чтобы не послать воздушный поцелуй портье, когда он мне заулыбался, и толкнул вертящуюся дверь, ведущую в салон. Я осмотрелся, но человека, которого я искал, а именно Хэла, здесь не было, поэтому я заглянул в комнату для игры в карты, а затем направился к бассейну. Там я его и нашел. В плавках, развалившись в шезлонге, он беседовал с тремя окружавшими его парнями. У меня еще была свежа в памяти встреча с Додо и потому я испытал то же чувство, что испытывал прежде, видя Хэла вместе с Жюлем Гарбеном. Боже, какой контраст!

Хэл был очень крупный мужчина с неимоверно широкими плечами, мускулистой грудью и брюшным прессом штангиста. Он увидел меня, приподнялся на месте, лениво махнул рукой, сказал что-то окружавшим его парням и послал мне широкую белозубую улыбку.

Я махнул ему в ответ и взглянул на его собеседников. Один из них сразу же повернулся и зашагал прочь. Это был невысокий коренастый мужчина с коротко подстриженными волосами и небольшими черными усиками. Он носил большие темные очки, как какая-нибудь голливудская знаменитость. Лицо его показалось мне знакомым, но я не мог вспомнить, где его видел. Из двух других одного я не знал, зато другого знал слишком хорошо. Незнакомец был грубоватого вида малый среднего роста с розовой лысиной и каким-то рыбьим лицом. Я был совершенно уверен, что никогда прежде не видел его. А четвертый человек был Тей Грин.

Хэл поднялся с шезлонга. Движения его, как всегда, своей грацией напоминали мне повадки хищного зверя. Сдержанная сила. Ухмыляясь, он протянул мне руку. Я пожал ее, а он заметил:

— Либо ты стал больше ростом, либо я скукожился. Ни то, ни другое мне не нравится.

— Да нет, — ответил я, — просто сапоги на высокой платформе. — Я слегка приподнял ногу и показал ему.

— Ага, — произнес он, меряя меня взглядом. — А я босиком.

— Ну, ты хорош!

Стоявший около нас Тей Грин выругался. Я медленно повернулся и взглянул на него. Как всегда, выражение его глаз невольно заставило меня передернуться. У Грина были глаза профессионального убийцы, каковым он несомненно и являлся. Может быть, у убийц глаза ничем не отличаются от глаз прочих людей, но лично я в это не верю. Что-то в них умирает. Глаза Грина напоминали мне полированную поверхность гранитного надгробия, такие же холодные и безжизненные. Брови у него были редкие, лицо худое и бледное, на щеках белые отметины, то ли следы какой-то болезни, то ли ран. Подлинное воплощение смерти. Ему бы в кобуре под мышкой носить маленькую косу, а в руке — песочные часы. Я его терпеть не мог. Он относился ко мне точно так же. И оба знали, что эта сволочь пыталась убить меня в Лос-Анджелесе. По крайней мере я так считал.

— Почему бы тебе не пойти попугать кого-нибудь еще, Грин, — предложил я.

Сигарета в углу его маленького рта была докурена почти до самого фильтра.

— Лучше уж я здесь постою, подожду. Может, ты на меня страх наведешь, — тихо сказал он.

Он всегда разговаривал полушепотом, как обычно говорят на похоронах. Хотя, если вдуматься, он всегда спешил на чьи-то похороны.

Он взглянул на Хэла, потом пожал плечами.

— Пошли, Пит, — сказал он парню с рыбьим лицом, и они оба отчалили.

— Присаживайся, — пригласил Хэл, вновь удобно устроившись в шезлонге. Я уселся на край, а он продолжал: — Этот Грин довольно опасный тип. По-моему, ему так и не терпится отправить тебя на тот свет.

— Похоже на то. Но я думаю, это его обычное состояние.

Я помолчал, вспомнив, что лишь в прошлый понедельник прочитал в газете о смерти жены Хэла Летиции, бывшей супруги Гарбена.

— Не могу сказать, что ты похож на безутешного вдовца, Хэл.

Взмахнув копной своих светлых волос, он опустил голову на изголовье шезлонга.

— Ты имеешь в виду Летти? Грустно, конечно. Все это выбило меня из колеи на пару часов после похорон. Но что поделаешь? Жизнь продолжается, старина. И смотреть нужно не назад, а вперед. Я уверен, что впереди нас ждет еще немало приятных сюрпризов.

Я покачал головой. Этот Хэл Кэлвин не переставал удивлять меня. Человек без чести и совести, стопроцентный мерзавец? Да. Но было в нем и какое-то очарование, обаяние что ли. Он был весьма неглуп, остроумен, даже умен. Я слышал от него рассуждения, которых от других мне слышать не приходилось. Он мог говорить вещи грубые и жестокие, но никогда не сквернословил. Я ни разу не слышал, чтобы с уст его срывалось хоть какое-нибудь ругательство, столь обычное в среде гангстеров. А в том, что он был настоящим гангстером, никаких сомнений не было. Он мог помочь старушке перейти через улицу и мог толкнуть ее под грузовик, если у него был шанс получить ее страховку.

Хэл мог всадить пулю в трепещущую жертву вымогательства, убедить банкира расстаться со своими деньгами, а девицу — со своими трусиками. И он вполне мог послать тех двух ковбоев убить меня.

— Ты слышал, что какой-то тип стрелял в меня сегодня? И промахнулся?

— Промахнулся, говоришь? Вот, должно быть, ты удовольствие получил! Уинстон Черчилль как-то сказал, что удовольствие, которое вы испытываете, когда в вас стреляют и промахиваются, не сравнимо ни с чем. Счастливый ты, дьявол. Насыщенная у тебя жизнь!

— Значит, ты слышал об этом?

— Конечно. Шум был большой. Со мной даже полицейский какой-то разговаривал — жутко меня напугал. Ведь вполне может статься, что парень, которого ты ухлопал, был моим приятелем. — Он ухмыльнулся, видимо, в восторге от своего остроумия.

— Так ведь оно и было, скотина.

— Очень может быть… — Внезапно он замолчал. Лицо у него помрачнело. Он прижал руку к животу.

— Что, старая язва разыгралась, Хэл?

— Да, вступило что-то, — проворчал он.

— Может, у тебя там где-то совесть спрятана? — спросил я. — Уж больно не похож ты на человека, у которого язва кровоточит.

Он снова поморщился.

— Пожалуйста, не произноси это слово «кровоточит». Язва, это звучит как-то благородно, утонченно. А кровоточащая язва… нет, не звучит, это ведь не совесть. Один ненормальный доктор, ему бы самому полечиться, сказал, что мне пить следует бросить. Иначе будет хуже. А кто же захочет бросить пить?

— Точно, кто?

— Только не я. Когда я пью, Скотт, мне в голову приходят интереснейшие мысли, на которые даже я не могу дать ответ и, если хочешь знать, именно это приводит к обострению моей язвы. Я пытаюсь дать ответы на такие животрепещущие вопросы, как, например, совокупляются ли броненосцы? И если да, то как? И почему? Или: паяц ли дергает резинку, или резинка заставляет паяца дергаться? Или: существует ли свобода воли? Или: ощущаем ли мы укусы бактерий? Или…

Не знаю, долго ли он еще изощрялся бы и в какие дебри залез, если бы я не прервал его.

— Или: насколько хорошо ты был знаком с Джинни Блэр?

Он поднял голову.

— С кем?

— С Джинни Блэр.

— Ну, ты даешь. Я что, обязательно должен знать ее?

— Это та девушка, которая погибла в прошлое воскресенье.

— Ах, это та самая? Джинни? Ну да, мне приходилось видеть ее здесь. Я их всех пятерых видел. Я имею в виду девушек, которые здесь снимаются в фильме. Кстати, ты не знаешь, что это за фильм?

Я промолчал. Насколько я знаю Хэла, скажи я ему, что это за лента, он сразу же побежит туда и потребует, чтобы ему тоже дали роль.

— Значит, близко ты с ней не был знаком?

— Нет, Скотт. Близко не был. Недостаточно близко. Просто «привет дорогуша» и все такое прочее. Ну, разве только иногда: «Не бойся, милая, просто это у меня такой прибор». Но она всегда говорила: «Нет». Даже, когда я обещал ей потом жениться.

— Ладно, заткнись! — произнес я.

Я поднялся. Вопрос о Джинни я задал лишь потому, что меня несколько настораживало присутствие здесь на ранчо такого количества бандюг. У Хэла я, разумеется, ничего не узнал. Да я на это, в общем, и не рассчитывал. Я знал, что он вел бы себя точно так же, если бы собственными ручищами свернул ей шею.

Будто читая мои мысли, он спросил:

— Думаешь, ее укокошили?

— Вполне возможно.

— Черт побери, тебе я сознаюсь. Это я сделал, но с помощью сатанинского заклинания. Я загипнотизировал ее лошадь…

Он со вкусом продекламировал:

— Твои веки стали тяжелыми, как свинец…

Но я уже уходил.

Глава 7

Я вернулся в отель и через вертящуюся дверь прошел в салон. Было без двадцати шесть — то есть до прихода Зии, Чу-Чу, Эйприл и Делиз оставалось еще двадцать минут. В длинном помещении находилось уже примерно человек двенадцать. Четверо сидели за стойкой, тянувшейся вдоль почти всей стены справа от меня, другие посетители — за столиками и в кабинах по мою левую руку. Лишь одна старушка, пившая неразбавленный виски из небольшого стаканчика, не была в ковбойском костюме.

Я уселся на высокий табурет перед стойкой, любуясь своим отражением в длинном зеркале. Я слышал, как старушка сказала:

— Генри, я хочу еще стаканчик.

Старичок, сопровождавший ее, произнес:

— Дорогая, но ты уже выпила два. Это твоя норма. Больше тебе нельзя…

Она прервала его:

— Генри, я старая маленькая леди из Пасадены и мне надоели твои глупости.

Я усмехнулся и оглянулся вокруг. В меблировке и убранстве салона не было ничего особо оригинального, но здесь было довольно уютно и явно ощущался колорит Дикого Запада. Столами служили остекленные колеса от фургонов, а сиденьями табуретов у стойки — маленькие кожаные седла, правда, без луки, очевидно, из уважения к дамам. Стены, отделанные панелями из сосны, были буквально сплошь увешаны картинами, гравюрами и эстампами, на которых ковбои стреляли в индейцев, индейцы снимали скальпы с ковбоев, лошади вставали на дыбы, бизоны устремлялись в паническое бегство и тому подобное. Все это смотрелось очень неплохо.

Я сделал знак высокому, худому, с грустным лицом бармену и сказал:

— Мне бы что-нибудь покрепче.

Бармен вздрогнул, напрягся и как-то странно посмотрел на меня. Думаю, такое впечатление на него произвел мой внешний вид. Потом тихонько произнес:

— Да, сэр. Что-нибудь для аппетита? — Он улыбнулся с видом человека, умирающего от туберкулеза. — Может быть, настойку сарсапарели?

— Извините, — произнес я. — Это ведь салон. — Меня внезапно охватило чувство человека, оказавшегося на Диком Западе. — Дайте-ка мне бурбон с содовой, приятель.

Он улыбнулся на этот раз более дружелюбно и плеснул в стакан со льдом изрядную толику виски из бутылки с этикеткой «Старый папаша», а потом долил немного содовой.

— Это «Старый папаша», да? — спросил я. — Никогда не видел этого сорта виски в Лос-Анджелесе.

— И не увидите, — произнес он, когда я сделал хороший глоток. Жидкость обожгла мне гортань, раскаленной лавой прошла по пищеводу и огнем запылала в моем желудке. Но я постарался не подать вида.

— Неду… дур… Недурно!

Он смотрел, как на глазах у меня появились слезы, прямо-таки извиваясь от наслаждения.

— Вы ведь просили чего-нибудь покрепче, верно?

— Больше никогда не буду. Ваша взяла, прия… мистер.

Он забрал у меня стакан с этим зельем и смешал мне новый коктейль. Я сделал малюсенький глоточек, потом другой, потом отпил как следует.

— Что это было, то, первое?

— «Старый папаша». Должен же я как-то обороняться от здешних пижонов. Они приходят и требуют: чего-нибудь покрепче, приятель, чего-нибудь покрепче, дайте чего-нибудь покрепче!

— Легче.

Он немного успокоился.

— Ну я им и даю.

— Понятно.

— У некоторых посетителей искусственные челюсти изо рта выскакивают. А один из гостей как-то так мне врезал, что я аж фута четыре пролетел.

— Безобразие.

Он двинулся вдоль стойки, а я занялся своим коктейлем. Я уже допивал его, когда кто-то дотронулся до моего плеча.

Я повернулся и увидел восхитительные синие глаза, необыкновенно поднятую бровь, смеющиеся губы. Мне так хотелось увидеть все остальное, что я не стал сдерживаться и оглядел ее всю с головы до ног. Да, к сожалению, на этот раз она была совершенно одета. Она была вся в белом. Рубашка с открытым воротом, тесно облегающие джинсы. Ремень и сапожки тоже были белые. Потрясающая девушка!

— Привет, привет, Эйприл, — сказал я. — Присоединяйся ко мне.

— Сию минуту, — ответила она. — Выглядишь ты просто великолепно.

Какой голос! А какие слова!

— Стетсон, сапожки и все остальное, — продолжала она, разглядывая меня.

— Благодарю вас, мэм, — ответил я. — Я теперь настоящий ковбой. Пью крепкие напитки, и все такое прочее.

Я посмотрел ей за спину, но она была одна. Она перехватила мой взгляд и сказала:

— Девушки скоро придут, Шелл. Мы собрались придти все вместе, но я решила поговорить с тобой наедине.

— Отлично. Замечательно.

— Это не то, что ты думаешь.

— Откуда ты знаешь, что я думаю?

— Да уж знаю. — Она снова улыбнулась своей восхитительной улыбкой.

— Я хочу поговорить с тобой до их прихода. О Джинни. Ты упоминал ее имя сегодня днем, помнишь?

— Провалами памяти я пока еще не страдаю.

— Я не хотела об этом говорить при остальных.

— Почему?

— Ну, понимаешь, если Джинни погибла в результате несчастного случая, то все это не имеет никакого значения. Но ведь шериф ведет расследование, и, если окажется, что она действительно была убита, хотя я так и не считаю, так вот, если это действительно так, мне бы не хотелось оказаться замешанной в это дело. Я недавно подписала контракт с одной крупной студией. Они дают мне настоящую роль в большом фильме. Но если произойдет какой-нибудь скандал, они вполне могут аннулировать контракт.

— Ясно. Так вот, мне, конечно, очень хотелось бы услышать все, что ты можешь рассказать о Джинни. И, если это будет возможно, я никому не открою, что эти сведения сообщила мне ты.

— Договорились. Кроме того, это грузом лежит на мне. Я ведь еще никому об этом не рассказывала. — Она улыбнулась. Ну что за губы! — Закажи мне что-нибудь выпить, и я расскажу тебе все, что знаю.

Я заказал Эйприл коктейль «Стингер», а себе бурбон с содовой, и она начала свой рассказ.

— Все мы приехали сюда в пятницу. Немного поработали в тот день. В субботу мы были заняты на съемках большую часть дня. Делиз и Зия занимали одну комнату. Чу-Чу — другую. А мы с Джинни жили в одной комнате наверху. — Она указала на потолок. — В субботу вечером мы все пошли на барбекю, туда все ходят, там отличные бифштексы и мясо на ребрышках, а потом танцы. Я пролила соус на свои джинсы и вернулась в нашу комнату, чтобы переодеться. Джинни пошла вместе со мной, но она не стала подниматься наверх, а решила подождать меня в салоне.

— Во сколько это было?

— Примерно около девяти часов. Танцы начинаются в девять, и я хотела успеть к началу.

— Ясно. И что было дальше?

— Я только переоделась, как вдруг в комнату вышла Джинни. Она была в ужасном состоянии. Белая как мел, перепуганная. Чуть ли не в шоке. Я боялась, что она упадет в обморок.

Эйприл еще раз пригубила свой коктейль, и я спросил:

— Она рассказала тебе, что случилось?

— Нет, у нас в комнате стояла бутылка бренди, Джинни налила себе полстакана и выпила залпом, как воду. Я спросила ее, что случилось, но внезапно в дверь постучали. Я хотела ответить, но Джинни как-то очень странно засмеялась и сказала: «Ничего, Эйприл, это за мной». И так оно действительно и оказалось. Это был кто-то из ее знакомых мужчин. Я услышала только, как он сказал: «Давай-ка спустимся в салон, детка. Нам нужно кое о чем потолковать». Что-то в этом роде.

— Ты знаешь, кто был этот мужчина?

— Я не видела его. Только голос слышала, и он показался мне знакомым, но кто это был, я не знаю.

С минуту мы молчали, потом я спросил бармена, который стоял рядом:

— Вы работали за стойкой в субботу вечером?

Он кивнул.

— Вы ведь видели здесь в салоне пару раз Джинни Блэр? Девушку, которая… упала с лошади?

Вопрос явно смутил его, но он все же ответил:

— Да, думаю видел.

Я вытащил из своих желтовато-коричневых брюк бумажник и показал ему свое удостоверение частного детектива и незаметно положил на стойку десятидолларовую бумажку, однако не столь уж незаметно, чтобы он ее не увидел.

— Не помните, была она здесь в прошлую субботу вечером? Около девяти?

— В субботу?.. — Он ненадолго задумался.

— Неделю назад, — повторил я. — Накануне того дня, когда она была убита.

Он медленно кивнул.

— Да, она заходила, выпила стаканчик и сейчас же ушла. Она, помню, заказала бренди. Предпочитала этот напиток.

— И ушла сразу же? Она была с мужчиной? Или она ушла, а потом вернулась с мужчиной?

Он покачал головой.

— Нет. В этом я уверен. Здесь никого не было, кроме нее. По субботам почти все проводят время на барбекю у Кактусового корраля. Она только быстро выпила свой бренди и сразу же ушла.

— Ясно. Ну что же, благодарю. — Я указал ему на наши пустые стаканы. — Можно повторить?

Он забрал стаканы и отошел, а я сказал Эйприл:

— Это должен был быть человек, которого она знала. Ведь она пошла с ним, хотя и была потрясена чем-то. Ты сказала, он назвал ее «деткой».

— И она точно знала, что пришли именно за нею, а не за мной.

— Ну, так кого же она здесь знала? Вы приехали сюда на неделю раньше меня. Я знаю здесь только Тея Грина, Фармера и Додо. И Хэла Кэлвина, иначе говоря, одних головорезов. За исключением, конечно, Расса Кординера.

Внезапно Эйприл как-то слабо охнула.

Я повернулся и посмотрел на нее. Выражение лица у нее было очень странное, синие глаза широко раскрыты.

— Это он говорил с Джинни. Это его голос я слышала. Хэла. Да, это был Хэл!

Я был поражен, и у меня были на это причины. Бармен только что поставил перед нами стаканы, я схватил свой и сделал большой глоток. Потому что на мгновение мне показалось, что она имела в виду Расса Кординера. Она назвала имя Хэла, и это уже само по себе было скверно, но почему она назвала его Хэлом, а не Хэролдом Кэлвином или мистером Кэлвином? И почему она была так поражена?

Я подождал, пока бармен отошел, и спросил Эйприл:

— Хэл? Ты имеешь в виду Хэролда Кэлвина? — Она кивнула, и я продолжил: — Ты познакомилась с ним здесь вместе с Джинни?

— Нет. Я… Я встречалась с ним как-то раз.

— Встречалась? Уже здесь?

— Нет, еще в Лос-Анджелесе. Я как раз собиралась рассказать тебе об этом, Шелл. Я знала Джинни еще по Голливуду, только ее из всей нашей группы. Мы снимались с ней в одном фильме.

— Да, знаю, — я ухмыльнулся. — Видел этот фильм.

Она засмеялась.

— Правда? И как он тебе понравился? — Она слегка склонила голову набок и искоса бросила на меня озорной лукавый взгляд.

— На что угодно готов, лишь бы не уезжать отсюда. Так что же насчет Хэла?

— Хэл был не один. С ним был еще… забыла, как его зовут… Гангстер, который покончил с собой…

Я прикрыл глаза и тихо спросил:

— Ты имеешь в виду Жюля Гарбена?

— Да-да, именно. Его звали Гарбен. Вот как это было, Шелл. Мы снимались в этом фильме два года тому назад. Во время съемок и пару недель потом мы жили вместе в Голливуде. В общей сложности месяца три. Джинни тогда встречалась с мистером Гарбеном. Раза четыре или пять. И однажды она попросила меня пойти с ней. Мистер Гарбен должен был привести своего приятеля. Так я познакомилась с Хэлом. — Она помолчала. — Виделись мы один только раз, если тебя это интересует.

— Интересует.

— Я не знала тогда, что Хэл — человек… сомнительной репутации. И про Гарбена ничего не знала. Во всяком случае до того, как о скандале, связанном с ним, не написали газеты. Боже, к тому же он оказался еще и женатым!

По-моему, этот факт шокировал ее гораздо сильнее, чем то, что Гарбен был гангстером.

— Джинни знала, что Хэл находится здесь на ранчо, или она случайно встретилась с ним? — спросил я.

— Не знаю, Шелл. Я увидела его лишь в воскресенье вечером у бассейна.

Я был так заинтересован сведениями, которые мне сообщила Эйприл, что не заметил, как слева от меня какой-то парень уселся на табурет и негромко сказал бармену:

— Как обычно, Клайд.

Но когда я взглянул в зеркало, то увидел, что это Пит, тот самый тип с рыбьим лицом, который разговаривал с Хэлом, Грином и тем четвертым субъектом, который сразу же ушел. Я не знаю, находился ли он здесь достаточно долго, чтобы слышать нашу беседу с Эйприл, но то, что сейчас он проявлял к нам совершенно нездоровый интерес, было очевидно. Голова его была повернута слегка влево, будто он гам что-то рассматривал, но его правое ухо, будто сачок, ловило наш разговор.

Я уже хотел повернуться и сказать ему пару ласковых слон, но передумал. Вместо этого я наклонился к Эйприл и сказал:

— Ну, ладно, будет. Давай-ка развлечемся немного. Уж больно здесь скучно. — Мы говорили с ней очень тихо. В нескольких футах нас, думаю, уже не было слышно, но парень слева нас наверное слышал. Поэтому я продолжал так же тихо: — А теперь, смотри. Я собираюсь вылить свой виски этому малому на брюки.

Я, будто невзначай, поднял свой стакан и повернулся, но нерезко, зато резко дернулся мой сосед слева. Я ухмыльнулся ему в лицо.

— Что делают с длинноухими стукачами, фраер?

Он сделал невинное лицо.

— Я не подслуши… — Он замолчал, но было поздно. Он знал жаргон и, конечно же, подслушивал. Надеюсь только, что не очень долго.

Я продолжал ухмыляться, но, думаю, вид у меня был не очень приветливый. Во всяком случае, он поднялся и ушел, оставив свой стакан недопитым.

Я стал производить в голове нехитрые арифметические расчеты. Карл Купер выбыл из игры. Оставались: Хэл, Грин, Пит и, возможно, тот четвертый, который был с ними у бассейна. Потом Додо и двое, сидевшие с ним за столиком. Плюс где-то Фармер. Итого семь или восемь человек. Да еще второй ковбой, если только он не был одним из тех, кого я уже упомянул.

— В чем дело? — спросила Эйприл.

— У парня слишком большие уши.

Она облизала губы, слегка нахмурилась, но промолчала. Потом спросила:

— Шелл, ты считаешь, Джинни действительно погибла в результате несчастного случая?

— Нет, теперь не считаю. Я думал так раньше, но больше так не думаю. — Я предложил ей сигарету. Она взяла ее. Я чиркнул зажигалкой для нас обоих и продолжал: — Это, однако, не означает, что она действительно была убита. Я не располагаю сколько-нибудь убедительными…

Внезапно в голову мне пришла одна мысль. Как же это я не обратил внимание на это странное совпадение раньше? Ведь Джинни погибла или была убита в воскресенье утром. А о похоронах миссис Хэролд Кэлвин я прочитал в среду в вечерней газете, погибла же она в автокатастрофе в понедельник днем.

Джинни — в воскресенье. Летти — в понедельник. Летти была женой Хэла, а он в субботу вечером находился с перепуганной Джинни Блэр. Здесь было о чем подумать.

И еще я вспомнил ту ночь, когда Гарбен выпрыгнул из окна отеля «Голливудская корона». В этом отеле жил не только Жюль. Кэлвин тоже снимал там номер. И в ту ночь, когда я бежал через холл, чтобы одним из первых успеть к месту происшествия, в одном из кресел в холле я увидел Хэла Кэлвина. Он улыбался. Тогда я не понимал почему. Но теперь я не исключаю, что уже тогда, за два месяца до их женитьбы, он размышлял о Летти.

И еще я подумал, что весьма возможно, когда Хэлу сообщили о гибели Летти, он улыбался той же самой улыбкой. Но тут мысли мои прервались. Не сами собой, конечно. Оживленная болтовня, лепет, чириканье — называйте это, как угодно, но имя всему этому одно — Женщины. На этот раз три женщины — блондинка Делиз, рыжеволосая Чу-Чу и черноволосая, черноглазая Зия.

Маленькая Зия вошла в салон первой, остановилась в нескольких ярдах от дверей и, подождав, пока подруги подойдут к ней, обвиняющим перстом указала на Эйприл.

— Вот ты где! Как ты нас провела!

И тут октавой выше прозвучал голос Чу-Чу.

— Ты обманщица!

— Ты позоришь весь наш пол, — драматическим тоном произнесла Делиз.

— Черта с два она позорит, — подумал я.

Но тут нас окружили, девушки тараторили все разом, мелодичными голосами обвиняя друг друга в чудовищных вещах, не забывая, однако, уколоть и меня. Я заказал всем выпивку и неспешно осушил свой стакан. Когда гомон стал немного стихать, я поднял руку и рявкнул:

— Тихо!!

Черт побери, обещаю никогда больше так не делать. Стало тихо, как в сурдокамере. Замолчали все, даже две дюжины посетителей.

— Ну, скажите же хоть что-нибудь, — слабым голосом попросил я.

Молчание. Лишь надтреснутый голосок пролепетал:

— Я мал… кая, пож… лая леди из Пасадены…

— Ну, не молчите же, — продолжал я. — Я ведь только пошутил. Давайте… давайте все займем отдельную кабинку. По-моему, это будет здорово, а?

Снова поднялся гомон: да, это будет здорово, великолепно, мы сможем посидеть и выпить без посторонних, познакомимся как следует, квох-квох-квох.

Наконец мы устроились в отдельной кабине. Зия слева от меня, Эйприл справа, Делиз напротив Зии, а Чу-Чу рядом с ней. Я заказал всем коктейли и попросил появившуюся в шесть часов официантку следить за тем, чтобы стаканы не оставались пустыми.

Прошло минуты три. Время от времени мне удавалось произнести «ну», или «но», или «если хотите знать». Но не больше. «Бла-бла-бла, квох-квох, бла-бла». За это время они немного выговорились, слегка коснувшись самых последних новостей, таких, как бигуди, самочувствие и так далее, ведь они целый час друг друга не видели. Наконец, Чу-Чу, взглянув на меня, задала мне вопрос, что называется в лоб.

— Шелл, как по-твоему я выгляжу?

На ней была миленькая белая шляпа с плоской тульей и широкими полями, резинка ее туго охватывала соблазнительный подбородок. Еще на ней была белая нейлоновая блузка, светло-голубой мужской галстук, светло-голубая же юбка и высокие белые сапожки, которые я заметил еще тогда, когда она стояла у стойки бара.

— Как я тебе нравлюсь в этом наряде девушки-пастушки?

— Если бы я был быком, то обалдел бы, — это была первая полная фраза, которую я сумел выговорить, и, наверное, она была не из самых удачных.

Чу-Чу моргнула своими карими глазами и слегка округлила губки.

— Какой ты противный, — произнесла она.

Боже, — подумал я. — Эти крошки всерьез собрались свести меня с ума. Да мне и самому этого хотелось. Женщины! Кто их разберет?

— Чу-Чу, — быстро произнес я, судорожно раздумывая, что ей сказать. — Чу-Чу…

— Ну вот, так-то лучше, — удовлетворенно произнесла она. — Я подумала, что, может быть, тебе не понравился мой наряд?

— Ах, Чу-Чу, — с чувством произнес я. Ну, что я такого сказал? Но девица прямо расцвела. Странные существа эти женщины. Какая им разница, что ты говоришь? Они слышат то, что хотят слышать. А может, они настраиваются прямо на наши мысли. Это, конечно, ужасно, но вполне вероятно.

Эта рыжеволосая красотка была чуть-чуть пополнее своих подруг. На ней было несколько лишних фунтов, от которых женщины всегда, не взирая на протесты более разумных мужчин, стараются избавиться. Чтобы окончательно залечить ее раны, я произнес:

— Со всей ответственностью заявляю, что ты выглядишь восхитительно, божественно, необыкновенно.

Итак, этот вопрос мы урегулировали. Я был прощен. Однако, для того, чтобы восстановить близость с другими девушками, которая, естественно, уменьшилась за последние полминуты, я и им должен был поведать, как великолепно они выглядят. К счастью, каждая из них действительно была великолепна в своем роде, так что сделать это мне было нетрудно.

Зия, сидевшая слева от меня, была одета во все черное: черная рубашка, такие же брюки и блестящие сапожки. Эйприл, как я уже говорил, была в белом. Но самой эффектной среди них сейчас была безусловно Делиз. Дело в том, что высокая, стройная блондинка со своим супербюстом надела не ковбойский наряд, а выбрала простого покроя хлопчатобумажное платье, желтое с небольшим клетчатым орнаментом, потрясающе низким вырезом и такими тоненькими бретельками, что было непонятно, как они выдерживают тяжесть ее удивительного бюста. Впрочем, я им не сочувствовал, а скорее завидовал.

У Делиз было лицо манекенщицы из журнала: высокие скулы, небольшие ямочки на щеках, как будто она нарочно втягивала щеки (а может быть, так оно и было), глаза у нее были темно-зеленые, цвета мха в пасмурный день. Губы — полные, влажные, казалось, она только что целовалась с пещерным человеком, и ей это понравилось. Она была старшей из всех четверых девушек. Я полагал, что ей было лет двадцать восемь — двадцать девять, хотя, конечно, она могла быть и старше. Или намного младше.

Разговор протекал почти нормально. Мне снова пришлось рассказать о трупе на лошади, я, в свою очередь, задал несколько вопросов, касающихся Джинни Блэр. Ответы практически ничего мне не дали. Я лишь получил подтверждение, что только Эйприл знала Джинни прежде; остальные девушки познакомились с нею только во время съемок «Дикого Запада».

Я узнал также, что пресловутый валун, легко поднимающийся в воздух, был просто «искусственной полой скалой», изготовленной в отделе специального реквизита на одной из голливудских студий. Эд Флинч захватил его сюда и использовал как прикрытие на берегу, чтобы девушки могли раздеваться за ним и сразу входить в воду, а не бегать опрометью сотню ярдов, хотя он, на мой взгляд, лишал себя весьма захватывающего зрелища.

Девушки поведали мне также все здешние новости и сплетни. Каждый вечер здесь устраиваются великолепные барбекю, а по субботам, как сегодня, у Кактусового корраля — танцы, которые Зия охарактеризовала как «о-очень смелые».

Я обещал обязательно придти, они, со своей стороны, посулили оставить мне по танцу. Что-нибудь медленное и незатейливое, чтобы партнерша не удалялась от вас дальше, чем на пару шагов, будто собираясь дать деру.

А завтра, в воскресенье, здесь состоится родео, настоящее большое родео со множеством лошадей, быков, ковбоями. Такое здесь на ранчо устраивается лишь раз в два месяца, и они просто в трансе, что придется пропустить это великолепное зрелище. Эд будет рвать и метать, если завтра они не завершат съемки фильма, так что им придется весь день работать. Такая жалость! И они не смогут также пойти на завтрашнее барбекю, которое состоится после родео на ранчо М. в двадцати милях отсюда. А там будет чертовски весело: шампанское и все такое прочее. Девушки уже допили свои коктейли. Как им это удалось — не знаю. Ведь рот у них практически не закрывался ни на секунду. Я стал искать глазами официантку, но не нашел ее. Зато я заприметил кое-кого другого, а именно Пита. Плотный, с рыбьим лицом парень снова сидел за стойкой бара, поглядывая на меня. Но это было не все. Неподалеку от дверей маячили две здоровенные фигуры моих старых знакомых.

Один из них был Додо — диплодок двадцатого века. Другую образину звали Фармер. Обе эти «светлые» личности вместе с в бозе почившим Карлом Купером вызывали у меня исключительно «приятные» воспоминания о нашей уже упоминавшейся встрече в мужском сортире.

— Что-нибудь случилось, Шелл? — тихо спросила меня Эйприл.

— Не думаю… — Едва я произнес эти слова, как Пит соскользнул со своего табурета у стойки и направился к нашему столику. Поэтому я добавил: — Но не исключаю, что может случиться. На всякий случай будьте внимательны, девушки.

Я вовсе не хотел, чтобы началась какая-нибудь заваруха, во всяком случае, здесь, в присутствии этих четырех красоток. Но я, откровенно говоря, и не думал, что она начнется прямо здесь и сейчас. Какой смысл им было затевать все это на виду у целой толпы народа?

Пит остановился у нашей кабинки, посмотрел на девушек, потом на меня.

— Я тут все думал о тебе, — произнес он, — о тебе и о твоем поганом языке.

Его голос неприятно поразил меня. Он звучал жестко, вызывающе. Такого я не ожидал. Я промолчал.

Он снова взглянул на девушек.

— Кроме того, петушок, не слишком ли много здесь курочек для тебя одного? Это несправедливо.

Челюсти у меня сжались. Бицепсы непроизвольно напряглись. Но я не двигался и лишь произнес негромко:

— Может, ты чересчур много на себя берешь, приятель? Я бы вежливо посоветовал тебе прогуляться обратно к стойке.

— Вежливо, — подхватил он, — во-во, это мне нравится. Люблю вежливых.

Фармер и Додо уже пересекали комнату. Похоже было, что все-таки что-то должно случиться, хотя я никак не мог понять смысла всего этого.

Я повернулся к Эйприл и прошептал:

— Слушай, если сейчас здесь начнется заваруха, ни во что не вмешивайтесь. Постарайтесь смотаться отсюда.

— Но…

— Да не спорь ты, черт побери. Делай, как я сказал!

Она побледнела. Только на щеках горели маленькие красные пятна.

Фармер и Додо подошли к своему приятелю.

— В чем дело, Пит, — спросил Фармер. — Какие-нибудь проблемы?

— Да никаких проблем, — ответил Пит. — Парень-то оказался вежливым.

Фармер ухмыльнулся, глядя на меня.

— Привет, Скотт, — любезно поздоровался он. Эдакая долговязая и костлявая образина. Он и в самом деле вырос на ферме. И доить бы ему сейчас коров, а не людей, если бы в юности он не связался с городскими бандюгами и не обнаружил, что, кроме коровьего навоза да пахоты, в жизни есть еще много интересных вещей. Вид у него был довольно добродушный. Но внешность, как известно, обманчива. Опасная была тварь.

Я ему не ответил. Смотрел на Додо. Что-то я чувствовал, чувствовал в самом воздухе. По спине у меня пробежал холодок. Не нравилось мне все это.

Пит наклонился над Делиз и, нарочито пялясь на се низкий вырез, предложил:

— А почему бы нам с тобой, детка, не прогуляться?

Его правая рука лежала на столе рядом с недопитым стаканом Зии. Я отчетливо видел все шрамы на костяшках его пальцев. Фаланга его мизинца была, как видно, когда-то сломана, и на ней виднелся крупный костяной нарост. Возможно, в молодости Пит занимался боксом.

Он не отставал от Делиз.

— Слушай, цыпленок, давай-ка удерем отсюда. Я тебе такое предложу, закачаешься!

Делиз посмотрела на меня. В ее зеленых глазах был страх.

— Шелл, ты не собираешься…

— Заткнись.

Она посмотрела на меня и судорожно сглотнула.

— Еще раз прошу тебя… — сказал я Питу.

Его правая рука двинулась вперед, он нарочно опрокинул стакан Зии. Со стола жидкость пролилась на колени Зии. Итак, этому суждено было случиться.

Глава 8

Когда коктейль пролился ей на колени, Зия тихонько произнесла «ой», но не пошевелилась.

Я резко повернул голову, и Фармер спокойным голосом произнес:

— Не нужно, Скотт. Не нужно прыгать. Еще напугаешь нас.

Наверное, лучше бы ему было помалкивать. Потому что теперь я уже точно знал, к чему все идет. Я понял, что они планируют не обыкновенную драку в баре, а убийство.

Это было не так уж сложно сделать. Существует много способов убить человека во время драки. Удар ногой в висок лежащего на полу противника, точно ткнуть пальцами в какой-нибудь жизненно важный центр, удар ребром ладони по кадыку или по шейным позвонкам, почки… да мало ли еще способов… А в спонтанно возникшей драке это не будет квалифицироваться как предумышленное убийство, а лишь как несчастный случай, и приговор будет соответственно достаточно мягким.

— Еще раз прошу тебя, — медленно произнес я, — уйди, исчезни. Очень тебя прошу. Если хочешь, займемся выяснением отношений позже, а сейчас не надо.

— Прощайся с жизнью, падла, — тихо произнес Пит, потом он обратился к Зии: — Извини, детка, что облил тебя. — Он потянулся к ней и стал отряхивать ее штаны для верховой езды. Не носовым платком или салфеткой, а прямо своими здоровенными костистыми лапищами.

Все, назад пути уже не было.

Зия наклонила голову, зажмурила глаза, зубы ее впились в нижнюю губу.

Я ощутил какой-то ватный привкус во рту. Провел языком по губам, но они остались сухими. Мне казалось, что череп у меня сейчас треснет от распиравшей ненависти, но я сделал усилие над собой. Сейчас важно было сохранить хладнокровие.

— Подвинься слегка, дорогая, — попросил я Зию, — дай-ка мне выбраться отсюда.

Я почувствовал, как Зия подвинулась, пропуская меня, и тут почти физически ощутил, как бешенство, охватившее меня, уступает место холодку расчета.

Зия стояла у стенки кабины, прижав к груди сжатые кулачки. Я скользнул влево, медленно выбираясь из кабины и повернувшись спиной ко всем трем моим противникам. Я был почти уверен, что они предоставят право первого удара мне. Ведь им было нужно, чтобы драку начал я. Ну что ж, постараемся, по крайней мере, не осрамиться.

Этот сучий потрох с рыбьим лицом находился сейчас у меня прямо за спиной, и он-то мне как раз и был нужен. С целью хоть немного отвлечь их внимание, выпрямляясь и начиная поворачиваться, я произнес:

— Пит, я же пытался вежливо…

Но к тому времени, как я выговорил эти слова, я уже расставил ступни ног, отставив левую назад. Поворачиваясь, я одновременно выпрямился. Мах бедрами обеспечил дополнительную силу и скорость резкому движению плеч. При этом вся энергия сконцентрировалась в моей правой. Я развернулся и нанес молниеносный удар. Все было рассчитано точно: вес, перемещение и расстановка ног, время и направление удара. Подбородок Пита встретил мой кулак в той самой точке, где сила удара достигла своего максимума. Звук удара, я думаю, был слышен в Южном крыле. Я почувствовал, как у меня лопнула кожа на фалангах пальцев и заныло плечо. Но сам Пит к этому времени уже ничего не чувствовал.

Голова его дернулась вверх и назад, потом снова качнулась вперед и отвалилась в сторону. Он отлетел от меня, ударился о стул, рухнул на пол, перевернулся и остался недвижим.

Удар, который я нанес, был так силен, что мне не удалось сохранить равновесие, и я с трудом удержался на ногах в этих чертовых ковбойских сапогах на высоком каблуке. Но, возможно, это и не имело большого значения. Потому что Додо уже был готов к бою. Он стоял прямо передо мною, слегка согнув колени. Мне, наконец, удалось восстановить равновесие, и я стал переносить центр тяжести тела, но в это время огромный кулак Додо мелькнул в воздухе. Я попытался уклониться, но сделал это недостаточно быстро. Кулак зацепил меня в челюсть, чуть пониже левого уха. Ударь он немного точнее, и все было бы кончено. Меня отбросило назад к краю стола, и я опрокинулся на него спиной. Я услыхал хруст раздавленного стекла, визг девушек.

Все еще лежа на спине, я увидел надвигавшегося на меня с поднятыми руками Додо. Я подтянул ноги и пнул Додо прямо в лицо. Удар сапог пришелся ему в лоб и рассек кожу. Шатаясь, он отступил на шаг или два, глаза ему заливала кровь. Я сполз со стола, поскользнулся и опустился на одно колено. Как будто издалека я слышал вопли присутствующих. Фармер был уже в ярде от меня, его правая нога была поднята для удара.

Я ухватил его за ногу, стремясь ослабить удар, но он носком сапога все же пнул меня в грудь. Тогда я привстал с колена, все еще держа его ногу, и что было силы рванул ее вверх. Фармер упал, треснувшись головой об пол. Он лежал на боку, и когда попытался подняться, я шагнул к нему и, наклонившись, ребром открытой ладони нанес ему сильный удар по затылку.

Этот удар мог бы стать фатальным. Наверняка стал бы, нанеси я его чуть ниже. Но мне некогда было думать о том, жив он или нет. Неизвестно откуда передо мной вновь возник Додо, и его здоровенный кулак саданул меня в грудь. Тут он громко взвыл, а я почувствовал боль в том месте, где в кобуре висел мой кольт. Додо схватился за отбитые костяшки пальцев правой руки, затем выпустил их и стал тереть руками глаза, которые по-прежнему заливала кровь.

Это дало мне какое-то время. Я сделал выпад правой и врезал ему прямо в левый глаз, а потом левой — в челюсть. Он все же удержался на ногах и левой провел свинг мне в голову. Однако теперь он почти ничего не видел, и я мог сделать с ним, что хотел.

Это было похоже на забивание гвоздя в доску. Вы бьете по шляпке, и он на дюйм входит в дерево, бьете еще раз, и он входит глубже, и так далее. Я врезал Додо раз десять, последний раз, когда он стоял на коленях. Я вложил в этот удар в челюсть все оставшиеся у меня силы, и он растянулся на полу лицом вниз. Это было все.

В комнате стояла гробовая тишина. Внезапно я почувствовал, как жутко устал. У меня не было сил поднять руки, колени дрожали, тупо ныли грудь и голова.

Я огляделся. В комнате оставалось еще человек десять-двенадцать, но все они стояли по стенкам. За исключением одной пары, которая находилась ярдах в шести от меня у стола. Это был старичок со своей дамой, которая любила «заложить за воротник».

Стояла жуткая тишина. И вдруг маленькая старушка произнесла пронзительным, совершенно трезвым голосом:

— Генри, я хочу обратно в Пасадену!

Это разрядило атмосферу. Я посмотрел на царивший кругом разгром. На полу недвижимо лежали три тела. Лицо Додо было повернуто ко мне. Выглядело оно так себе. Но все же лучше, чем мое тогда, после нашей встречи в туалете.

Я нагнулся над Фармером, поднял его руку, пытаясь найти пульс. Это мне удалось. Следовательно, Фармер был жив.

Я встал и повернулся к девушкам, которые все еще находились в кабинке, сдвинутой почти к самой стене.

— Давайте-ка сматываться отсюда ко всем чертям, — в середине этой фразы я вынужден был сделать паузу, чтобы передохнуть и набрать воздуху.

Все четыре девушки, двигаясь, как в трансе, медленно вышли из кабины.

Подойдя ко мне, Делиз тронула меня за плечо.

— Про… прости меня, Шелл, — медленно произнесла она.

— В чем дело? — спросил я, не понимая, что она имеет в виду. — Простить тебя?

— Да. На минуту я подумала, что ты их испугался.

Я попытался усмехнуться.

— Нечего тебе извиняться. Я и в самом деле испугался.

Мы направились к вертящейся двери, но я остановился и обернулся к бармену.

— Когда мои друзья придут в себя, им, быть может, захочется выпить. Дайте им по стаканчику за мой счет.

Бармен, несомненно, был телепатом. Он приподнял бутылку «Старого папаши» и ухмыльнулся. Я тоже ухмыльнулся, повернулся, и мы все вышли из салона.

Глава 9

В восемь вечера я был еще жив, но все тело ныло просто ужасно. Я принял горячую ванну, переоделся в чистую одежду, как две капли воды похожую на ту, что я сегодня носил, и выпил стаканчик бренди. Больше ничего сделать я не мог. Слава Богу, хоть физиономия у меня была в божеском виде. Я накинул кожаную куртку, чтобы не видно было револьвера, и выкатился из своего номера наружу, на этот Дикий Запад. Бурчанье в пустом животе напомнило мне, что я ничего не ел с самого утра. А ведь совсем недавно я потратил массу калорий, так что подкрепиться было совсем не лишним. Поэтому я направился на барбекю. Потом я намеревался принять участие в танцах, хотя честно признался девушкам, что в этом деле не силен. Но они обещали поучить меня.

Кстати, если бы не девушки, я бы сказал, что провожу здесь время совершенно бездарно. Но красотки держались вместе столь упорно, что это было даже как-то ненормально, не говоря уже о том, что это было несправедливо по отношению ко мне. На барбекю они ходили вместе, на танцы вместе, и у меня начали появляться опасения, что и спят они тоже вместе. Мысль, сами понимаете, не очень вдохновляющая. У двух больших углублений, выложенных камнем, собралось около сотни нарядно одетых людей. Пылал древесный уголь, на решетках шипели бифштексы. Трое музыкантов в красочных костюмах играли на двух скрипках и банджо. Лично я предпочитаю латиноамериканские мелодии Леса Бакстера, но и эта незатейливая сельская музыка имела свою прелесть. Она мне нравилась. Вроде бы странно для сугубо городского жителя и тем не менее. Наверное, какие-то атавистические инстинкты.

Я разыскал Расса, и мы побеседовали с ним несколько минут. Он уже, собственно, слышал о побоище в салоне, и я рассказал ему, как все получилось, предложив оценить сумму нанесенного ущерба и включить ее в счета Фармера, Додо и Пита.

Он молча кивнул, а потом спросил:

— Что же здесь такое творится, Шелл?

— Я бы сам хотел это знать.

Разумеется, что-то здесь было, но что? Я увидел Хэла Кэлвина, направлявшегося к одному из длинных столов, накрытых для гостей. Он, по своему обыкновению, опять обманул меня, во всяком случае в том, что касалось Джинни Блэр, да и Эйприл тоже. Я никак не мог разобраться, чего он хотел. Впрочем, раньше у меня это тоже не получалось.

Однако постепенно и пока еще не имея на то доказательств, я пришел к заключению, что Хэл прибрал к рукам организацию Гарбена. Но это было еще не все, и я не мог не восхищаться им, хотя и осуждал его методы.

Ведь посмотрите. Всего полтора года назад, может немного больше, Хэролд Кэлвин был гангстером относительно мелкого масштаба, хотя он и являлся первым помощником Гарбена. А потом я увидел, как Гарбен выбросился из окна и как улыбается Кэлвин. Двумя месяцами позднее Хэл женился на Летти, вдове Жюля, унаследовавшей все его состояние. Девять месяцев спустя леди эта скончалась. И Хэл, согласно закону, унаследовал все ее имущество.

Таким образом «Красавчик» Хэл Кэлвин, именуемый также «Ублюдком» Хэлом, стал в буквальном и переносном смысле наследником Жюля Гарбена. Всего полтора года назад человек без средств, сейчас он — миллионер, глава преступного синдиката, пусть не из самых крупных, но все же собственник земли, домов, располагавший наличным капиталом по меньшей мере в два-три миллиона долларов.

Недурно. Но все это отнюдь не объясняет, почему был убита или случайно погибла Джинни Блэр. Не объясняет это и совершенно неожиданной агрессивности, проявленной в отношении меня. Я раздумывал обо всем этом, получая тарелку и приборы и стоя в очереди за великолепным бифштексом из вырезки. Получив мясо и приправы, я направился к столам.

Оглядываясь и разыскивая взглядом своих девушек, я услышал, как кто-то окликнул меня.

— Эй, Скотт.

Я увидел махавшего мне рукой Хэла. Подошел к нему, и он указал мне на пустовавшее рядом с ним место.

— Садись, подкрепляйся. Между делом расскажешь мне, что приключилось с Питом и Фармером…

— Уже знаешь?

— А как же. Особенно меня интересует Додо. Как тебе удалось разделаться с этим боровом?

— Просто повезло, я думаю. Но тебе, Хэл, в любом случае не следовало посылать этих образин, чтобы прикончить меня.

Он покачал головой.

— Тебе необходим длительный отдых, Скотт. Становишься нервным и подозрительным. Всех подозреваешь. Даже меня. Вот что получается, когда человек держится особняком, становится изгоем.

— Это ты обо мне?

— И вдобавок еще слишком честный. Только потому, что кто-то позволяет себе небольшие вольности с законом, его уже подозревают Бог знает в чем. Но я должен рассеять твои подозрения. Вовсе не я натравил на тебя этих психованных дикарей.

— Рад слышать это, Хэл. Ты снял у меня с души большой камень. Благодарю. Кстати, ты мне говорил, что познакомился с Джинни Блэр здесь, на ранчо. Разве ты не знал ее еще тогда, когда она встречалась с Гарбеном в Лос-Анджелесе?

Я ничуть не смутил его.

— Ну, конечно, Скотт. Ты же знаешь, что я лгун. Что здесь нового?

Ну, что ты будешь делать с таким человеком?

Он взглянул на мои красные разбитые суставы пальцев, потом посмотрел мне в лицо.

— Знаешь, Скотт, а ты оказался получше, чем я думал. Этот бифштекс у тебя хорошо прожарен или сырой?

— С кровью. Отличная штука. А ты что не ешь? — Перед ним стоял стакан, но еды не было.

— Я уже ел. Когда я ем, то не пьянею, — рассудительно ответил он, — а если я не поддам как следует, то что за удовольствие в танцах? Я должен себя чувствовать раскованным. А ты будешь танцевать?

— Попробую. Думаю, Фармер, Додо и Пит вряд ли явятся сюда.

Он усмехнулся.

— Они… отдыхают в своих камерах.

— Я все-таки хочу кое-что сказать тебе. В следующий раз, когда твои парни вздумают…

— Ради Бога, Скотт. Это вовсе не мои ребята. Я здесь просто отдыхаю. Я неплохо знал этих ребят, еще когда был жив Жюль. Поэтому, когда я встретил их здесь, мы, естественно, общались.

— Ясно. Но я все-таки хочу тебе сказать. Если в следующий раз кто-нибудь из этих подонков нападет на меня, бить я их больше не собираюсь, я и так себе все руки отбил, я их просто пристрелю.

— А вот это молодец. Таким ты мне нравишься…

— Да, кстати, у меня вопрос. Когда мы разговаривали с тобой около бассейна, с тобой были Грин и Пит. Но там был еще один тип. Он показался мне знакомым, но вспомнить, кто это, я не смог.

— Какой, ты говоришь, тип? А-а, такой седой?

— Да, с усами, в темных очках.

— Это Эверетт. Ты его не знаешь. Саймон Эверетт. Он с Востока. Бизнесмен.

— Ну, конечно. Такой же бизнесмен, как ты и Тей Грин.

— Нет, он в самом деле бизнесмен. У него фабрика в Пенсильвании.

— Что же на ней изготовляют?

— Гробы.

— Оно и видно.

Он рассмеялся.

— Нет, ты просто умора, Скотт. Если кто-нибудь зарежет свою жену столовым ножом, ты готов повесить продавца, который этот нож продал. Пойдем-ка лучше на танцы.

Пока шел этот разговор, я с аппетитом уплетал мой бифштекс. Оттолкнув от себя пустую тарелку, я встал.

— Именно это я и собираюсь сделать после небольшого отдыха, необходимого для переваривания пищи.

Кактусовый корраль представлял собой большущий обыкновенный амбар. Потолки были высокие, мебели почти никакой. В одном конце амбара три музыканта, которые раньше играли снаружи, стояли на небольшой платформе и «наяривали» вовсю. Первой скрипкой и распорядителем был старикан с бакенбардами лет ста, не меньше, и с совершенно неправдоподобным именем. Звали его Зеки Губер. Зеки, пристукивая ногой об пол, будто артрит ему нипочем, бешено пиликал на скрипке и кудахтал.

— До-си-до и фиддл-ди, выходи на серединку, раз-два-три, — или что-то столь же несусветное. Человек сорок топталось в середине огромного амбара, двигаясь в различных направлениях, отплясывая кто во что горазд, не слушая, что выкрикивает Зеки. Все это меня нисколько не удивляло. Суббота. Люди гуляли.

И тут высокая, стройная, но не худая блондинка с потрясающим декольте, быстро приблизившись ко мне, произнесла:

— Привет, Шелл, пойдем.

Если бы это не была Делиз, я бы с ней тоже поздоровался, но так как это была она, я лишь сказал:

— С ума сойти, — и мы пошли танцевать. Во время этого танца я несколько раз терял Делиз из виду, но потом все же находил. Возможно, я выглядел таким же идиотом, каким себя чувствовал. Единственно, что у меня осталось в памяти от этого танца, так это то, как прыгала и скакала Делиз. Наконец танец закончился и Делиз упорхнула с каким-то другим партнером, а передо мной, блестя глазами, оказалась сладкоголосая, прелестная Эйприл.

— Станцуем? — весело спросила она.

— Почему бы и нет?

Но тут я навострил уши. Зеки что было силы выкрикивал такие рекомендации, выполнить которые мои хореографические способности явно не позволяли.

— О, Боже, — произнес я. — Давай лучше отменим.

— Ну что ты, глупый, не бойся!

— Я не боюсь. Но, Эйприл, у меня ничего не получится.

— Попробуй. — Ее блестящие синие глаза растопили лед моей нерешительности.

— О'кей, — пожал я плечами. — Достанется-то тебе. Предупреждаю: нога у меня тяжелая. Я и во время вальса-то могу девушке ногу напрочь отдавить, а если разойдусь — тушите свет.

— Рискну.

— Посмотрим, что ты скажешь потом.

И мы направились на середину. Когда мы проходили мимо Хэла Кэлвина, он мрачно хмыкнул.

— Смотришься ты на этом фоне совершенно дико.

— Да ладно, заткнись. — Тут я заметил, что выглядит он как-то не очень. — Что с тобой, Хэл? Опять язва разыгралась?

Он остановился.

— Черта с два, язва. Есть мне не надо было перед танцами, вот что. Я попросил у повара кусок мяса с кровью, а он мне дал пережаренный, жесткий, как подметка. Невозможно было угрызть. — Внезапно на лице у него появилась такая гримаса, будто он зеленых слив объелся, и он поспешно сказал: — Надеюсь, вы меня простите, если я вынужден буду срочно покинуть вас…

И действительно быстро ретировался.

Эйприл рассмеялась.

— Шелл, он в самом деле преступник? Настоящий?

— Еще какой.

— Но ведь это невозможно. Ведь он вполне разумный человек, остроумный и даже красивый. Не может он быть совершенно дурным человеком.

— Совершенно дурным? Таких, наверное, вообще не бывает. Но он — достаточно дурной. Внешность, дорогая, к сожалению, еще ни о чем не говорит. Это как раз именно тот случай. В некоторых отношениях Хэл вовсе не плохой парень.

— Но ведь это не только печально, Шелл, это просто трагично.

Может быть, она была и права, тем не менее, я счел необходимым предупредить ее:

— Прошу тебя, держись от него подальше. Представь себе, что это Додо или Пит. Может быть, так тебе будет легче.

Она тряхнула копной рыжевато-каштановых волос, схватила меня за руку, и мы понеслись. Мы присоединились к трем парам, выделывавшим нечто несусветное. Не помню, что выделывали мы, но это было здорово. Наконец, старина Зеки протрубил отбой.

Я стоял, покачиваясь на своих высоких каблуках. Но тут Эйприл притянула меня к себе и, не обращая внимания на Зеки, мы опять пустились в бешеный пляс.

— Замечательно, — задыхаясь, проговорила Эйприл, когда мы, наконец, остановились. — Я тут кое-кому обещала танец, — и она ускакала куда-то.

Снова появился Хэл. Но этот раз он шел гораздо медленнее и никуда не спешил. Он заметил меня и, приложив руку ко рту трубочкой, возвестил:

— Не удивительно, что я чувствовал себя так паршиво — полный желудок блевотины.

Я рассмеялся, хотя и не мог удержаться от гримасы. Но смеялся я недолго. В дальнем конце амбара с целью проветрить помещение была открыта дверь, и я увидел, как в нее входит Тей Грин. Вид у него был сугубо деловой. Он оглянулся и, заметив Хэла, направился прямо к нему. Судя по его виду, я понял, что он явился сюда по важному делу и на всякий случай посмотрел на часы. Было около десяти вечера.

Они о чем-то серьезно беседовали, Хэл время от времени кивал головой. Потом Хэл быстро пошел к открытой двери. Грин окликнул его, Хэл остановился и подождал, пока Грин подошел к нему и что-то еще ему сказал. Находясь в Кактусовом коррале и отплясывая, я не забывал внимательно следить за происходящим. Трех громил, с которыми у меня вышла потасовка в салоне, я не увидел, да и вряд ли они могли здесь появиться. Зато все остальные гангстеры, обитавшие на ранчо, здесь присутствовали. Все, кроме Грина, и вот теперь он тоже появился. Если они все здесь останутся, тем лучше, потому что я решил последовать за Хэлом. До сих пор я лишь покорно следовал в фарватере событий. Теперь пора было самому проявить инициативу.

Я подошел к входу, через который мы с Хэлом вышли сюда, задержался и оглянулся. Хэл как раз выходил в другую дверь. Вроде бы за мною никто не следил, но кто знает? Черт побери, да плевать. Волков бояться — в лес не ходить. Грин закурил сигарету. Я повернулся и вышел.

Несколько человек еще стояли у жаровен, кое-кто сидел за столом. Хэл прошел мимо столов, я последовал за ним, стремясь избегать освещенных мест. Он направился прямо к хижине «Таксон» и вошел внутрь. Когда я подошел к хижине, света в ней не было, однако изнутри доносились приглушенные голоса, и я обошел хижину кругом, пытаясь отыскать место, где было бы лучше слышно. Эти апартаменты стоили пятьдесят долларов в день, и Расс сообщил мне, что один из трех типов, живущих на ранчо, уже целый год обитает именно здесь. И вот теперь к нему, к Саймону Эверетту, пришел Хэл. Интересно. Хотелось бы мне потолковать с этим Эвереттом.

Примерно через минуту мне повезло, я нашел чуть приоткрытое окно. Прижавшись к нему ухом, я мог более или менее отчетливо разобрать голоса.

— … поэтому ее и нужно убрать, — произнес голос. — И больше нечего об этом толковать.

Другой мужской голос ответил:

— И все-таки не нравится мне это. Слишком уж много трупов. Сегодня здесь была полиция в связи со смертью Карла, и еще не улегся шум по поводу этой девицы Блэр. Если убрать Скотта и эту девчонку, шум поднимется еще больший.

Я заморгал. Слишком уж неожиданно все это было. Кроме того, первый голос был мне смутно знаком. Я его определенно когда-то слышал. Голос напомнил мне звук двух металлических напильников, когда их трут друг о дружку. Голос этот заговорил вновь.

— Ну и пусть будет шум. Думаешь, будет лучше, если все раскроется? Если бы это было в Лос-Анджелесе или по каким-то причинам вмешалось бы ФБР, тогда — дело другое. А так здесь все у нас схвачено. Иначе, чего бы ради мы торчали в этой Богом забытой пустыне.

— Я понимаю, но…

— Никаких но. Ведь с этой Блэр у нас никаких осложнений не было. Разве не так? Нам нужно, черт побери, опасаться Скотта и эту девушку, а вовсе не местную полицию. Ты должен устроить все этой ночью. И смотри, чтобы не сорвалось в этот раз.

— Понятно… В общем… я понимаю, что Скотта убрать необходимо.

Похоже, это был голос Хэла Кэлвина. Милый старина Хэл.

— Девушку тоже, — с нажимом добавил второй голос. — Много она знает или мало, оставлять ее все равно опасно. И Бог знает, что еще рассказал ей Скотт. Нам ведь не все об этом известно.

Итак, кое-что прояснилось. Одним из беседующих совершенно определенно был мой добрый старина Хэл, а Пит услышал в салоне больше, чем я полагал, во всяком случае, достаточно. И Джинни Блэр действительно была убита. Совершенно ясно, что эти мерзавцы имели в виду наш разговор с Эйприл в салоне. В голове у меня стала выстраиваться цепочка мыслей, но были они какие-то очень странные, глупые даже, я бы сказал.

— Ты хочешь, чтобы это выглядело, как несчастный случай? — спросил голос Хэла.

— Мне плевать на то, как это будет выглядеть, главное — убрать их. Если сможешь сделать это похожим на несчастный случай — отлично. Если нет — плевать. Главное — быстро их убрать.

— Я оставил Скотта на танцах. Может быть, мне удастся увести его оттуда так, чтобы никто не заметил. С девушкой будет сложнее. Все четыре красотки держатся все время вместе. Они даже спят по двое в комнате, и та, что нам нужна, вряд ли захочет теперь иметь дело с кем-нибудь из ребят или даже со мной.

На несколько секунд в комнате воцарилось молчание. Потом скрипучий голос произнес:

— Ладно. Убрать Скотта безусловно важнее, чем девушку. Может быть, тебе удастся впихнуть его в стойло этого бешеного жеребца. Пусть бы он его немного потоптал.

— Диабло?

— Ну да. И если тебе не удастся прикончить девчонку сегодня, пусть кто-нибудь из ребят — Фармер или Грин — завтра укроются за холмами и снимут ее из винтовки во время съемок. Это, разумеется, будет не очень похоже на несчастный случай, но у нас нет времени, чтобы организовать какую-нибудь хитрую инсценировку. Кроме того, никто не догадается, чьих рук это дело. А если надо будет, я сумею устроить так, что подозрение падет на кого-нибудь постороннего.

Похоже было, что Хэл уже собирался уходить. А мне, ясное дело, вовсе не хотелось, чтобы он передал эти распоряжения Фармеру или Грину или еще какому-нибудь гангстеру здесь на ранчо. Кроме того, эти двое внутри, а я надеялся, что их было там всего двое, не могли знать, что я подслушивал их разговор. Следовательно, у меня был шанс чуть ли не разом покончить с делом, ради которого я сюда приехал.

Поэтому я не стал ждать. Быстро подойдя к входной двери, я постучал.

Глава 10

Едва я постучал, как разговор внутри сразу смолк. Потом я услышал приглушенные голоса и звук шагов человека, направлявшегося к двери. Я еще раз удостоверился в том, что куртка моя расстегнута, но еще закрывает кольт тридцать восьмого калибра, и изобразил на лице приветливую улыбку.

Хэл Кэлвин открыл дверь, и на меня упал луч света.

— Привет, Хэл, — весело произнес я, проходя в комнату мимо него, — мне показалось, что это вроде ты вошел сюда. Это твой номер?

Я внезапно замолчал, так как человек, находившийся в комнате, сделал быстрое движение. На какую-то долю секунды мне показалось, что он потянулся за пистолетом, но он просто схватил большие медные с темными стеклами очки и поспешно надел их. Это был невысокого роста, коренастый мужчина, которого Хэл назвал Эвереттом. Владелец фабрики, изготовлявшей гробы. Он был небрит.

— Какого черта вы врываетесь сюда? — проскрежетал он.

Хэл подошел ко мне, взглянул на своего приятеля и быстро произнес:

— Все в порядке, Сай. Он, должно быть, подумал, что это мой номер. Может, это все и к лучшему. Ты же хотел встретиться с Шеллом Скоттом? Это он, собственной персоной.

Я оглядел комнату, больше в ней никого не было, потом снова перевел взгляд на хозяина номера. Он был явно раздражен моим появлением, скривил свои толстые губы и поигрывал желваками.

— Шелл, это Саймон Эверетт, — продолжал Хэл. — Я рассказывал тебе о нем. Сай, это Шелл Скотт.

Я поздоровался, но Эверетт молчал. Рука его сжалась в кулак, потом разжалась, снова напряглась. Когда я впервые увидел его с Хэлом около бассейна, мне показалось, что я уже где-то встречал его и сейчас у меня было такое же чувство, но я не мог вспомнить где. И все же что-то…

Меня охватило какое-то странное беспокойство. Такое же чувство вы испытываете ночью при неожиданном шорохе. Это же странное, даже пугающее чувство я ощутил, стоя снаружи и прислушиваясь к этому голосу. Я не мог понять, почему во мне растет ощущение чего-то тревожного.

Хэл что-то произнес, не помню что. Эверетт смотрел мне прямо в лицо. Я тоже не сводил с него глаз, разглядывая его коротко подстриженные седеющие волосы, небольшие черные усики. И темные очки. Это меня беспокоило. Зачем человеку неожиданно надевать темные очки? В помещении, вечером? Наверняка он сделал это потому, что опасался быть узнанным. Следовательно, у него должны быть причины опасаться меня.

Тут Эверетт слегка повернул голову, будто бы глядя мне через плечо на дверь позади, и слегка кивнул. Я чуть не повернулся, но вовремя остановился, стараясь не улыбнуться. Этот трюк со мной не пройдет. Старого воробья на мякине не проведешь. Нет, сэр, нет.

И вдруг — блям!

Может быть, это было не «блям», а «клац», «бах» или «трах», словом, любой звук при ударе о голову, будь то рукояткой револьвера или балкой рушащегося дома. Но шум был ужасный.

Не знаю, как это получается, но всегда знаешь, что тебя ударили, а ведь через ничтожную долю секунды уже теряешь сознание. Я объясняю это тем, что мысль у меня работает с молниеносной быстротой.

Передо мной даже успело промелькнуть несколько картин: лицо человека, надевавшего темные очки, смеющееся лицо Эйприл, слова, которые я только что слышал, мысли, которые пришли мне в голову, убеждение, что эти парни теперь вытащат меня наружу в пустыню, убьют и закопают, словом, множество интереснейших вещей. Это было изумительно, просто изумительно, и уже падая в глубокую гулкую темноту, я успел подумать: «Да, ну и молодец же ты, парень».

* * *

Я медленно выкарабкивался из темной липкой темноты, но она еще цепко меня держала, стараясь не отпускать. Я знал, чувствовал, что прихожу в себя, выбираюсь из окружавшего меня мрака, но мне казалось, что я наблюдаю за собой со стороны. Это было похоже на жуткий сон, который я однажды видел. Мне снилось, что я сплю и вижу сон, и этот страшный кошмарный сон был совершенно реален. И от того, что я знал, что сплю, сон этот не становился менее страшным. Довольно поганое ощущение, доложу я вам.

Так было и на этот раз.

Потому что в этом чернильно-черном омуте бессознательного состояния я чувствовал, что прихожу в себя, но в то же время не исключено было, что я уже умер и вхожу в то состояние, которое наступает после смерти. В моих мыслях, в моем сознании все время присутствовал какой-то человек, и я знал, что человек этот мертв. Его лицо, стоявшее передо мной, все время изменялось, как порой меняются лица во сне. Сначала это было лицо Эверетта с короткими седыми волосами, маленькими усиками и в больших очках. Потом лицо начало расплываться, усы исчезли, волосы становились длинными и черными. Очки начали как-то таять, опадать, как на картинах Дали, становились жидкими и стекали вниз. И я видел глаза этого человека, сверкающие серые глаза цвета хмурого холодного утра.

Это уже было, конечно, лицо не Эверетта, а Жюля Гарбена. А я знал, что Жюль Гарбен был мертв. Знал, потому что видел, как он погиб, видел его изуродованный труп.

Откуда-то издалека до меня донесся какой-то звук. Кто-то тихонько тряс меня. Темнота постепенно отступала. Это тянулось долго, очень долго. Но вот глаза мои открылись. Рядом с собой я увидел худое лицо Расса Кординера. Его губы и густые белые усы медленно двигались. Спустя некоторое время я услышал его голос:

— Шелл, с тобой все в порядке, Шелл?

Я облизнул губы.

— Мы что, оба на том свете?

— Что-о? — Он рассмеялся. — На том свете? Да нет, Шелл. У тебя на голове здоровенная шишка, но ты еще на этом свете. Так что, считай, тебе повезло.

— Да, но я видел… — тут я замолчал.

Я попытался сесть, но голову пронзила жуткая боль. Она нарастала и, казалось, целиком заполнила мой череп, потом распространилась на шею, плечи, захватила весь позвоночник.

Я упал на спину на что-то мягкое и ощутил под головой подушку. Я находился в постели, в моей собственной, насколько я мог судить, комнате.

— Что ты видел, Шелл? — спросил меня Расс.

— Я… я… не помню. — Что-то еще продолжало вертеться в моей голове, но образы эти быстро тускнели. По мере того, как ко мне возвращалось сознание, воспоминания о том, что я видел в беспамятстве, тускнели, стирались и исчезали, оставляя лишь какое-то смутное беспокойство. Через несколько минут я уже мог сидеть.

Я огляделся. Действительно, я находился в своем номере.

— Что же, черт возьми, случилось? — спросил я Расса. — Как я здесь оказался?

— Сюда тебя принесли мы с моим работником. Мы возвращались на грузовике, после того как отвезли двух индийских быков, помнишь?

— Да.

— Свет фар упал на двух мужчин, которые кого-то тащили. Я тогда не знал, что это был ты. Мы затормозили прямо перед ними, они бросили тебя и побежали к стоящему неподалеку автомобилю. Думаю, туда они тебя и волокли. Быстро вскочили в машину — и только мы их и видели. Я не стал их преследовать. Мы увидели, что ты без сознания, и доставили тебя сюда.

— Где это произошло? Где ты увидел двух этих парней, которые тащили меня?

Он указал рукой.

— Вон там, на узкой дороге, ведущей к хижине «Таксон» и коттеджам. Рядом с хижиной «Таксон», там, где Эверетт живет.

— Ага, — я вспомнил, что видел этого человека вместе с Хэлом около бассейна сегодня утром. Что-то еще крутилось у меня в голове, но я никак не мог вспомнить. — А ты не разглядел парней, которые меня волокли?

Расс кивнул.

— Один из них был тот, который зарегистрировался под именем Тед Грей. Другой — здоровенный блондин, Кэлвин.

Красавчик Хэл. И Тей Грин, человек с косой и песочными часами — воплощение смерти с глазами холодными, как гранитное надгробие. Грин и душка Хэл Кэлвин, провожающие меня в последний путь!

Расс провел рукой по своим великолепным белым усам.

— Что они с тобой сделали, дали чем-то по голове?

— Убей, если я помню… — Я замолчал, нахмурившись. — Дай-ка попробую вспомнить. Я был на танцах, потом туда явился Грин, и они с Хэлом о чем-то говорили. Потом Хэл… — но дальше я не помнил, что было. У меня все смешалось в голове — танцы, старикан, отдающий распоряжения парам…

Я рассказал Рассу все, что мне удалось вспомнить, потом спросил:

— Сколько было времени, когда ты заметил этих подонков, тащивших меня?

— Должно быть, минут двадцать одиннадцатого. Когда мы принесли тебя сюда, я позвонил доку Брауну, чтобы он зашел осмотреть тебя. И он был здесь в половине одиннадцатого.

Я вспомнил, что, когда Грин явился в Кактусовый корраль, не было еще и десяти часов. Я тогда еще посмотрел на часы. Что же случилось в промежутке между десятью и тем временем, когда Расс заметил меня. Об этом я не имел ни малейшего представления. Но вряд л и мне врезал и по голове в Кактусовом коррале.

Я объяснил все это Рассу, и он сказал:

— Ну, ладно. Полежи спокойно еще минутку, Шелл. Я хочу, чтобы док Браун осмотрел тебя еще разок. — Он вышел.

Когда Расс вернулся с доктором Брауном, тот обстукал и выслушал меня, потом посветил мне в глаза и даже глянул в уши, будто ожидая увидеть там мои мозги, что, в общем-то, меня бы не удивило. Потом он выпрямился и спросил:

— Так вы не помните ничего, кроме танцев? Около десяти вечера?

— Ничего. Не исключено, что все это время я был без сознания.

— Хм, возможно. А может быть, имела место небольшая общая потеря памяти.

— Да?

— Временная потеря памяти. Это часто бывает после сотрясения мозга или вообще после сильного удара по голове.

Я ощупал голову.

— Думаю, именно так и было.

Браун продолжал:

— Иногда потеря памяти продолжается несколько минут после удара, иногда недели и даже месяцы. У вас, как видно, легкий случай.

— Ну, мне он не кажется столь уж легким.

Он рассмеялся.

— Вы говорили о временной потере памяти. Что вы имеете в виду?

— В вашем случае, принимая во внимание то, что кое-что вы все же помните, я думаю, память восстановится уже через несколько часов. Хороший отдых, сон — и завтра утром будете, как новенький доллар.

— Да?

— Разумеется, если нет серьезных органических повреждений.

— Серьезных орга… Что вы имеете в виду?

— Ну-ну, успокойтесь. Не нужно волноваться.

— Вам легко говорить. А что это вы делаете?

Левой рукой он засунул большущую зловещего вида иглу в маленькую бутылочку с прозрачной жидкостью, придерживая правой огромный шприц, из которого эта игла высовывалась.

— Нет уж, не надо, я ведь не бык. Нечего колоть меня этой штукой.

— Не бык! — Он ухмыльнулся. — Но ведь это поможет вам.

— Ага. Конечно. Лучше уж пусть…

Док вытащил иглу из бутылочки. Раздался противный чмокающий звук, — меня лошадь покусает, — закончил я.

— Ну-ну, успокоительно произнес он, — это ничуть не больно.

— Разумеется. Но я не дам всадить в себя эту штуку. Лучше не подходите ко мне!

Доктор Браун просто опешил.

— Вы знаете, — обратился он к Рассу, — мне кажется, он говорит вполне серьезно.

— Мне тоже так кажется, — согласился Расс, — я в этом даже уверен.

— Но ведь я всегда… никто никогда не возражает… я ни разу…

— Что это такое? — спросил я.

— Это? — он взмахнул шприцем, — это просто успокаивающее. Успокаивает нервы. Поможет вам уснуть.

— Какое успокаивающее?

— Новый препарат, называется псилофарбикран. Содержит эртомедицилин.

— Боже, от одного названия окочуриться можно. А что это такое? Объясните мне.

Доктор молчал несколько секунд. Потом задумчиво произнес:

— Черт возьми, а я и сам не знаю.

— Ага.

— Но судя по литературе…

— Покажите мне эту литературу.

Он пронзил меня взглядом столь же острым, как и его игла, потом повернулся к Рассу.

— Думаю, на этом мы можем закончить, мистер Кординер?

— Да, и большое вам спасибо, доктор. Если он начнет буянить, я ему так врежу, что он снова память потеряет.

Когда доктор вышел, Расс сказал мне:

— Думаю, ты вполне пришел в себя, Шелл. Ты опять такой же несносный, как всегда.

— Разве я не… Эй, послушай, который теперь час? — Я глянул в окно и увидел снаружи серенький свет.

— Около семи утра. А что?

Значит, за окном действительно светало.

— Ты хочешь сказать, что я был в отключке все это время с десяти вечера? Ведь сегодня уже воскресенье?

Он кивнул.

— Именно. Видно, врезали тебе основательно.

Я стал подниматься очень медленно, но голова у меня здорово закружилась. Я подождал несколько мгновений, потом предпринял еще одну попытку.

— Куда это ты собрался?

— Приму несколько таблеток аспирина, а потом двинусь искать Хэла Кэлвина или Тея Грина. Ты ведь говорил, что это они тащили меня, верно?

— Да, но теперь их на ранчо нет. Я не видел их с тех пор, как они отвалили в своем автомобиле.

Я был в своих желтовато-коричневатых брюках и рубашке, но без куртки, сапог и револьвера. Когда я спросил Расса про свой кольт, он указал на туалетный столик. Он снял с меня револьвер и еще кое-какие вещи, когда вместе со своим работником укладывал меня в постель. Я подумал немного и сказал:

— Тогда я зайду к мистеру Эверетту в «Таксон», ведь ты увидел меня неподалеку от его хижины.

— Мистера Эверетта тоже нет. Я звонил ему в номер. Хотел узнать, не слышал ли он чего-нибудь подозрительного. Но его не было. Нет его и сейчас, я недавно снова звонил ему. Постель не разобрана.

На секунду мне почему-то показалось, что информация эта имеет весьма важное значение, хотя и не знал почему. Немного подумав над этим, я выбросил все из головы, нашел аспирин, принял четыре таблетки и запил их водой. Эти колоссальные усилия так утомили меня, что я вынужден был снова лечь в постель.

— Думаю, пока тебе лучше немного полежать, — сказал Расс. — Я распоряжусь принести тебе завтрак в постель.

— Отлично. Примерно через час. Кофе черный и покрепче.

— Черный кофе покрепче и ветчину с яйцами. — Он вышел.

Я продолжал лежать. Спать мне не хотелось, но и вставать тоже. Около восьми часов официант принес поднос, нагруженный снедью. Я немного поел и выпил почти галлон горячего черного кофе.

К тому времени как вернулся Расс, я уже малость ожил.

— Спасибо, Расс, — сказал я ему. — А теперь я думаю, мне пора предпринять что-нибудь решительное и крайне продуктивное.

— Например?

— В том-то и дело, что не знаю. Что-нибудь произошло на ранчо этим утром? Что-нибудь необычное?

Он покачал головой. По его словам, все было нормально. Гости завтракали. Некоторые после завтрака уже выехали на конную прогулку. Об Эверетте, Кэлвине и Грине по-прежнему ни слуху, ни духу. Киношники уже отправились снимать свой фильм, хотя что это за фильм, он не знал.

— Зато я знаю, — ответил я. — И премьера его по справедливости должна состояться в моей квартире. Значит, они уже уехали?

— Да, мистер Флинч, который, судя по всему, является продюсером…

— Именно так.

— Он очень торопится закончить фильм.

— Да, он всегда торопится. Но думаю, он действительно хочет закончить съемки сегодня. Он уже и так вышел за рамки бюджета на целых восемь долларов, а может и больше.

Расс продолжал что-то говорить, а я сидел, размышляя, или, по крайней мере, пытаясь это делать. Пытался вспомнить, что было. Кое-что прояснялось. Я вспомнил, как стоял у номера «Таксон», прислушиваясь к скрипящему, скрежещущему голосу, доносящемуся изнутри… Что-то забрезжило, но ухватить это я никак не мог. Как будто память моя была затянута тонкой полиэтиленовой пленкой, достаточно было проткнуть ее острым гвоздем и… Но я все ходил вокруг да около этого экрана, и никак не мог проникнуть внутрь. Поэтому я решил плюнуть на все и предоставить эту работу моему подсознанию.

Я частенько так поступаю. Иногда долгое время безуспешно ломаешь голову над какой-то проблемой или столь же безуспешно пытаешься вспомнить какую-то ускользающую деталь. В этом случае лучше всего бросить обо всем этом думать. И вдруг, когда меньше всего этого ожидаешь, искомый ответ неожиданно выскакивает из каких-то подсознательных глубин, как чертик из шкатулки. Это мой метод. Так что можете называть меня — Шелл Скотт, Подсознательный Детектив.

Глухая боль ворочалась у меня в затылке, ныли мышцы шеи и спины. Я подумал, что горячий душ поможет расслабить закоченевшие, сведенные мускулы, освежит и придаст мне силы. Я разделся, отметив, что, по крайней мере, Хэл и Грин не очистили мои карманы. Мелочь, ключи от машины, бумажник, по-прежнему были в карманах брюк; мой пистолет и кобура лежали на пистолетном столике. Наверное, они решили закопать все это со мной. Чтобы было шито-крыто.

В ванной я подставил спину под струю горячей воды, чувствуя, как она согревает мне шею и затылок. Горячая вода вымывала из тела боль.

Я ни о чем не думал, сладостно изнемогая во влажной жаре.

Весь распаренный, я протянул руку к крану с горячей водой и увернул его.

Холодная вода ударила меня тысячью холодных иголочек. Я вскрикнул: «Ай!» — и в это мгновение вспомнил. Все вспомнил.

Глава 11

Я вспомнил все. Не в той последовательности, как это случилось прошлой ночью: как я последовал за Хэлом, подслушал разговор, постучал в дверь Эверетта, а все разом в какую-то долю секунды.

Меня будто чем-то ударили изнутри. Я видел перед собой лицо Эверетта и понял, что оно было необычайно похоже на лицо Гарбена. Волосы, усы были другие, но за исключением этих мелких деталей, все было один к одному. Это был Гарбен. Но ведь это невозможно, если, разумеется, я не подвинулся рассудком. То, что я видел и слышал, сплелось в один клубок с теми образами, которые плавали в моем сознании перед тем, как я пришел в себя, и на секунду я подумал, что, быть может, эти образы каким-то образом трансформировались в моем мозгу в шизоидную реальность. Но ведь Эверетт был точной копией Гарбена, тоже лицо, рост, вес, даже голос. Близнец? Двойник? Но это невозможно.

Одновременно я слышал, как этот металлический, скрежещущий голос произносит: «Ее нужно убрать», видел прелестное улыбающееся лицо Эйприл, а потом то же лицо, изуродованное, исковерканное выстрелом.

Я не стал медлить. Выскочив из-под душа, бросился к входной двери и распахнул ее. Мимо моего коттеджа как раз проходил какой-то пожилой мужчина в ковбойском костюме в сопровождении еще более пожилой женщины с удивительно длинным носом, одетой в розовую кофточку и персикового цвета брюки для верховой езды. Она улыбалась своему собеседнику, но тут взгляд ее упал на меня, выскочившего на порог коттеджа.

Старушенция пронзительно взвизгнула, замахала руками так, что я испугался, как бы они у нее не оторвались, и бухнулась в обморок.

Я бросился назад в гостиную, захлопнув за собой дверь.

Брюки, где, черт побери, мои брюки?

Я увидел их висевшими на спинке кровати, влез в них, выскочил из дому и ринулся по дорожке мимо застывшего у распростертого тела старикана к стоявшему за домом кадиллаку. Нашел в кармане брюк ключи от машины, завел мотор и дал газ.

* * *

Наклонившись вперед и глядя через ветровое стекло, я увидел пустой коттедж, расположенный в конце узкой лощины, невысокие покатые холмы, поросшие низким кустарником. Мне показалось, что в трехстах-четырехстах ярдах от меня что-то двигалось, но я не был в этом уверен. Потом я увидел блеск водной глади и двигающиеся фигуры.

Я объехал стоявший на дороге большой автомобиль, затормозил, выпрыгнул из кадиллака и побежал к озеру, вопя во все горло. Я увидел большой бутафорский валун, двух девушек слева от него, две камеры и за одной из них Эда, очевидно, снимавшего какую-то сцену. Справа от меня наверху что-то блеснуло, и я посмотрел туда. Ничего я там не увидел, но опять что-то блеснуло, как металл на солнце. Может быть, пистолет или винтовка. Да кой черт «может быть»? Так оно и было.

Я добежал босиком до большого седого валуна и за ним в воде увидел Эйприл и Зию. Слава Богу, Эйприл была еще жива. Слева от валуна стояли Делиз и Чу-Чу.

Флинч завопил от ярости и заорал на меня:

— Ах ты, сволочь, еще одну сцену нам испортил! Это была завершающая сцена, последняя! Ведь теперь…

— Заткнись. Здесь может произойти убийство. — Я махнул рукой. — Уходите отсюда. Быстро. Все.

Кто-то из девушек слева от меня, Делиз или Чу-Чу, заверещала:

— Убийство? Убийство? — Но я не слушал их.

Я подбежал к кромке воды, вошел в нее, сделал шаг к Эйприл и Зии и быстро произнес:

— Там, на холмах, — я снова махнул рукой, — могут скрываться убийцы, которые охотятся за тобой. Они тебя убьют, застрелят. Я не знаю почему… да и времени у нас нет. Быстро уходите, прячьтесь за скалы, куда угодно.

Я потянулся за своим револьвером, но лишь ткнул себя в голую грудь. Револьвера не было, я его, конечно, забыл, хорошо еще брюки успел напялить. Все присутствующие слышали, что я сказал и поняли меня. Но они мне не поверили.

Флинч завопил:

— Черт бы тебя побрал, Скотт! Мне нужно закончить картину сегодня, понимаешь? У меня договор с Беном…

А Эйприл, широко раскрыв глаза, тихо спросила:

— Убить меня? Но это невозм…

Однако через мгновение все они мне поверили. Потому что все мы услышали негромкий треск выстрела, подхваченного слабым эхом. Пуля подняла маленький фонтанчик воды между мной и Эйприл. Зия вскрикнула.

— Бегите, — крикнул я им, — бегите что есть мочи!

Я повернулся и посмотрел туда, откуда прозвучал выстрел. Неимоверно медленно тянулись секунды, и вдруг снова раздался треск выстрела. Пуля пролетела совсем рядом со мной, так что я ощутил легкое дуновение воздуха у самой щеки. На этот раз я заметил вспышку выстрела. Стреляли сверху, с расстояния в сто пятьдесят, может быть, двести ярдов. Стрелявший, очевидно, притаился за валунами на самой вершине холма.

И тут до меня дошло, что кто бы не скрывался там, наверху, целится он не в кого иного, как в меня. Вот так. Сначала я, потом Эйприл, пусть даже мне неизвестно, по какой причине ее собирались убрать. Я отпрыгнул назад и нырнул в воду, как крот ныряет в свою нору. И поплыл.

Глубина там была меньше четырех футов, и когда мои пальцы заскользили по илистому дну, я продолжал бить во воде ногами, подтягиваясь на руках. Глаза у меня были открыты. Примерно в футе от меня столбиком стали подниматься пузырьки — это была третья пуля. Я подобрал ноги, привстал, выставив голову, готовясь выскочить на берег.

Там царила суматоха. Слева от себя я увидел Флинча, который, как кролик, бежал мимо моего кадиллака к большой автомашине. Справа по узкой дорожке между крутым земляным валом и скопищем валунов неслись Делиз и Чу-Чу. Делиз немного впереди. В нескольких ярдах позади мчались Эйприл и Зия.

В тишине сухо треснул еще один выстрел, и я почувствовал, как обожгло мою левую руку. Пуля коснулась руки, она лишь сорвала и обожгла кожу. Я что было силы рванул через кромку воды и дальше по сухому песку. Больше выстрелов не было.

Либо эти сволочи отошли, отказавшись от своих намерений, либо, что более вероятно, они были уверены, что нам все равно не уйти от них. Со времени первого выстрела прошло всего секунд пятнадцать-двадцать, и первая девушка уже почти скрылась из виду. Здесь, на южной оконечности маленького озера, естественная тропа, слегка поднимаясь вверх, проходила через узкое ущелье. Делиз избрала этот путь, судя по всему, не задумываясь, лишь потому, что это было направление, противоположное тому, откуда стреляли. Однако, выбор она сделала правильный, потому что уже буквально через несколько футов тропинка круто сворачивала влево за земляную насыпь и высокий курган, сложенный из каменных глыб, скрывавших залегшего за них даже от взглядов людей, находившихся на вершине холма за нами.

Делиз скрылась из виду, а следом за ней и Чу-Чу. Несколько секунд спустя исчезли и Эйприл с маленькой Зией. Все они последовали за Делиз совершенно механически, как испуганные индюшки. Нет, не индюшки. Может быть, цыплята? Нет, и это не то. Но индюшки или цыплята, а были они все совершенно голые, в чем мать родила. Это, очевидно, было для них здесь естественным и привычным состоянием, и я знал, что, если сию секунду мне прострелят голову, я унесу на тот свет потрясающие видения. Не буду описывать их. Не сумею. И никто не сумеет. Но, чтобы вы получили хоть какое-то представление, скажу: последние двадцать ярдов моего марш-броска я позабыл о том, что сзади стреляют и вообще, от кого и зачем я убегаю.

Я свернул влево, так что сзади меня уже не было видно, и остановился. И тут возбуждение, которое охватило меня при виде девушек, уступило место тревожному осознанию опасности, которая нам угрожала. Девушки, сбившиеся в стайку, стояли в нескольких ярдах впереди. Судя по всему, они были здорово перепуганы. Тропинка, на которой они стояли, полого шла вверх и ярдов через сто поднималась на вершину невысокого голого холма. Нигде вокруг я не видел ни одного предмета, который можно было бы использовать в качестве орудия защиты. В карманах же у меня не было другого «оружия», кроме серебряного полудоллара и ключей от автомобиля, которые я успел захватить с собой.

Я повернулся и двинулся назад до того места, откуда я мог видеть северную оконечность озера. То, что я увидел, мне отнюдь не понравилось. Два всадника не торопясь спускались с холма, объезжая валуны и заросли полыни. У подножия холма один из всадников тронулся рысью налево, направляясь либо к моему кадиллаку, либо желая перехватить Эда, который побежал в этом направлении. Однако Эд помчался туда с такой скоростью, что, я полагаю, он уже находился в своем автомобиле в миле отсюда. Другой всадник огибал озеро, направляясь к нам.

Если бы у меня был револьвер… но его не было. А если эти бандиты прикончат меня? Мысль о том, что они могут перебить всех девушек была слишком чудовищна, чтобы в нее можно было поверить. Но ведь и то, что, сидя в засаде, они собирались убить Эйприл и меня, тоже было чудовищно. Я тихонько выругался. Без оружия у меня не было никаких шансов противостоять им. Я оглянулся кругом, поднял два довольно увесистых камня и, держа их в руках, побежал к девушкам.

Времени для объяснений у меня не было, да и необходимости такой я не видел. Чу-Чу выглядела так, будто она сейчас упадет в обморок. Остальные — не намного лучше. Стараясь, чтобы голос мой звучал как можно спокойнее, что мне, естественно, не удалось, я произнес:

— Вам, девушки, нужно отсюда сматываться. Если сможете, спрячьтесь где-нибудь. Ничего больше посоветовать вам не могу. Так что давайте…

Эйприл облизала сухие губы и спросила:

— Но что ты соби…

— Бегите же, сказал я вам!

И они побежали. На этот раз я не стал смотреть им вслед. Я вернулся назад к месту, откуда мне было видно озеро. Нагнувшись и стоя под прикрытием огромного валуна, я мог видеть одного из всадников. Он уже давно мог бы догнать нас, но он остановил свою лошадь и, держа винтовку в правой руке, левой махал кому-то, кого я не видел.

Потом он посмотрел в мою сторону, а потом снова налево. Теперь я смог разглядеть черты его лица. Это был Фармер. Жаль, что я не прикончил гада в салоне вчера вечером. И теперь эта скотина ждала подхода подкреплений. Будто ему нужны были подкрепления. Но, может быть, он считал, что ему нужна помощь. Оба всадника видели, что на мне нет ни рубашки, ни куртки. Но они не могли быть уверены в том, что револьвера у меня с собой тоже нет. И хотя я ни разу не выстрелил в них, они не были уверены в том, что я не вооружен. А такие люди, как Фармер и его приятели, обожают стрелять в других, но не любят, когда стреляют в них самих.

Я посмотрел на камни в руке и снова выругался. Что проку в этих булыжниках? Всадник повернулся и направил свою лошадь в мою сторону. У меня все внутри похолодело. Я понял, что мне крышка.

Ноги мои были так напряжены, что слегка дрожали. И вдруг сзади раздался какой-то звук. Я мгновенно обернулся, прыгнул, занес вверх руку, сжимавшую камень. И остановился. Это была Эйприл.

— Шелл, — тихо произнесла она. — Сюда, быстро.

Она судорожно махнула рукой и побежала вверх по тропинке. А я продолжал стоять покачиваясь, сердце колотилось, как бешеное, дышал я широко раскрытым ртом. Если бы сердце у меня не было таким здоровым, оно не выдержало бы и просто разорвалось, как надувная детская игрушка, и я не смог бы последовать за Эйприл. Мне же удалось почти нагнать Эйприл, как раз перед тем, как она замедлила свой бег, повернула налево — и исчезла.

Я увидел гигантский валун, расколотый посередине еще должно быть во времена ледникового периода, время и непогода сгладили его когда-то острые и зазубренные края. Проход туда был шириной всего фута в два, а у противоположного конца, футах в десяти-двенадцати, он еще больше сужался. Я повернулся боком и вслед за Эйприл протиснулся внутрь. Пространство внутри этой каменной громады с трудом могло вместить нас пятерых. Я говорю пятерых, потому что другие три девушки уже стояли, прижавшись к каменной стене так, чтобы их не было заметно с тропы.

Однако, не заметить их можно было лишь, если не приглядываться, а где гарантия, что наши преследователи не станут приглядываться? Звякнула о камень подкова, и я услышал приближающийся стук копыт. Я подался немного назад и почувствовал, как спина моя прижалась к чему-то, восхитительно упругому.

— Ой, — тихо произнес я и оглянулся через плечо.

Да, тесновато здесь у нас было. Я понял, что прижался спиной сразу к двум девушкам. Даже Зия, стоявшая дальше всех, находилась от меня всего в футах двух, не больше. Словом, любой непредвзятый наблюдатель, узрев нас, вообразил бы себе невесть что.

Ладно, будет тебе, — сказал я сам себе. Нашел о чем думать в такое время. Цок-цок-цок — постукивали копыта. Цок-цок — вторили ей копыта другой лошади. Фармер и кто-то из его дружков ехали прямо сюда. Пора было подумать о том, чтобы выбираться отсюда. И вдруг мне в голову пришла идея — мой кадиллак! Если эти парни отъедут достаточно далеко, и мы быстро рванем к моей машине…

Но в этот момент я услышал голоса. Один сказал другому:

— Они где-то здесь, поблизости. Не могли же они исчезнуть.

Другой ответил:

— Я перерезал все контакты в колымаге Скотта. Ему потребуется не меньше часа, чтобы завести ее.

Итак, этот план не годился. Но необходимо было что-то придумать, и я продолжал размышлять. Наклонившись вперед, я опустился на одно колено и выглянул из узкой расщелины. Я пропустил первого всадника, передо мной мелькнул лишь хвост его лошади. Но это явно был Фармер, так как второго я успел хорошо рассмотреть, и им оказался Тей Грин. Если оба они отъедут достаточно далеко… Я поднялся с колена и шепотом изложил девушкам свой план. Потом мы стали ждать.

Я все еще держал в руках два этих камня. Я положил их на землю, выскользнул через расщелину и вытянул голову так, чтобы увидеть спины удалявшихся всадников. В этот момент я отдал бы один глаз за пистолет. Всадники были уже от нас в пятидесяти ярдах; еще пятьдесят ярдов, и они достигнут оконечности этого узкого ущелья и либо двинутся дальше, либо вернутся назад. В противоположном направлении, к озеру, тропа ярдов на тридцать была открыта, потом круто сворачивала вправо. Если девушки сумеют незамеченными пробежать эти тридцать ярдов, дальше их не будет видно. Я не знал, с какой скоростью могут бежать эти девушки, но если нам немного повезет, то скоро я это узнаю.

Грин обернулся в седле, и я быстро убрал свою голову. Сердце гулко билось в груди. Я обождал немного и снова высунулся. Оба всадника все еще двигались вперед. Ждать дальше было нечего. Я махнул девушкам рукой. Прохладная рука коснулась моего плеча. Не оборачиваясь, я произнес:

— Помните, все сразу и как можно быстрее. Не оглядывайтесь, девочки. Следить за ними буду я. Если не услышите криков или… ну, там шума… продолжайте бежать.

Пролезть через узкую щель можно было лишь по одному, а я загораживал выход. Поэтому я сделал глубокий вдох и выбрался на открытое место. Позади я услышал, как задвигались девушки.

— О, Боже, — произнес чей-то высокий хрипловатый голос, и я догадался, что это была Чу-Чу.

Я услышал мягкий и быстрый топот босых ног, но не оглянулся. Я глядел вслед Грину и Фармеру, моля Бога, чтобы они не повернулись.

Глава 12

Секунды, казалось, тянулись немыслимо долго, время будто совсем прекратило свой бег. Грин остановил свою лошадь, откинулся в седле и, опершись рукой на спину лошади, стал поворачиваться. Я отпрыгнул назад, чтобы он меня не заметил, непроизвольно зажмурился и сжал кулаки. Если последняя девушка, не знаю, кто это, не успела скрыться из виду…

Но я не услышал ни крика, ни звука выстрела, ни быстрого топота копыт. Я почувствовал, как глаза мне заливает пот и как соленые капельки стекают мне на верхнюю губу, а потом падают на голую грудь. Наконец я взглянул снова. Грин все так же сидел в седле, наблюдая за Фармером, который рысью подъезжал к тому месту, где заканчивалась тропа. Я спрыгнул с расщелины, и мои ноги коснулись мягкой земли. Я побежал и, следуя собственным инструкциям девушкам, ни разу не обернулся.

Бежал я, поверьте мне, очень быстро. У девушек была передо мной большая фора и тем не менее я обогнал двух последних, прежде чем они успели добраться до большого бутафорского валуна, сделанного из папье-маше. Именно к нему я их и направил. Эйприл и длинноногая Делиз уже стояли возле него, безуспешно стараясь отдышаться, а когда я, засунув руки в грязь под края валуна, высоко приподнял его, подоспели Зия и вконец запыхавшаяся Чу-Чу. Все они, не дожидаясь моей команды, быстро залезли под скалу, и я, оглянувшись, чтобы удостовериться, не заметили ли нас, тоже залез под эту штуку и опустил ее.

А потом я вдруг почувствовал, как силы вытекают из меня, как вода из ванны. Внутри этого муляжа для придания ему жесткости, устойчивости и облегчения переноски были установлены две крестовины и, встав на колени, я оперся на одну из них, но это мне устойчивости не придало. Да и вообще чувствовал я себя препогано. Самому противно было.

Кто-то из девушек возбужденно воскликнул:

— Получилось. У нас это получилось!

А Чу-Чу своим высоким голосом издавала какие-то малопонятные звуки.

— Да замолчите вы, Бога ради, — сказал я.

Опасность еще не миновала, но стала значительно меньше. Я был уверен, что нас не заметили, иначе давно уже поднялся бы шум. И если эти подонки не знали о голливудской бутафории, а у меня не было оснований подозревать такое, они вряд ли смогут найти нас. Нам нужно только сидеть тихо и ждать, пока они не отчалят, либо пока не прибудет помощь.

Эд Флинч быстренько отсюда смотался, и осуждать его за это не стоило, тем более, что я был уверен в его скором возвращении с помощью. Если только ему действительно удалось выбраться отсюда.

Мы стали ждать. Дыхание постепенно успокаивалось. Все молчали. Я отпустил крестовину и устроился поудобнее. Как оказалось, чересчур удобно.

— Ох, извините, — прошептал я.

— Ничего, ничего, — шепнули мне в ответ, — все очень хорошо… не нужно извиняться.

Шепот был еле слышный, и я не понял, кто это был. Тем не менее, сам настрой мне понравился.

Время шло. Мне уже стало здесь почти нравиться, как вдруг мы услышали стук копыт приближавшихся лошадей. А потом голоса. Где-то поблизости всхрапнула лошадь. А потом я услышал голос:

— Куда же они, черт возьми, подевались? Ведь они никуда не могли скрыться!

И другой голос, погрубее и пониже, голос Грина, произнес:

— Ну, попадись мне только этот сукин сын Скотт. У меня давно руки чесались отправить эту сволочь на тот свет.

— Мы не можем больше торчать здесь, — сказал Фармер.

— Да, этот гнус, который улепетнул отсюда на автомобиле, может привести целый отряд.

Значит, Флинчу все-таки удалось удрать. Молчание продолжалось с полминуты.

— Как ты думаешь, Тей, — спросил Фармер, — может, нам лучше слинять отсюда? Ведь босс нас предупреждал… Что же нам теперь, до самого Лос-Анджелеса на лошадях переть?

После некоторой паузы Грин сказал:

— Нет, я думаю, нам надо возвращаться на ранчо. Мы были далеко от них, и я думаю, они нас не разглядели. А кроме того, босс будет психовать, пока не узнает, что произошло.

— Представляю, как он будет психовать, когда узнает.

— Ладно, поезжай туда, где мы сейчас были, и еще раз все осмотри. А я посмотрю здесь. Но только быстро.

Одна из лошадей споро застучала копытами. Другая пошла шагом, и мы слышали стук ее копыт с минуту или две. Потом все смолкло, и до нас доносились лишь какие-то неясные шорохи. Еще через несколько минут мне показалось, что я слышу стук копыт галопом удалявшихся лошадей. Эти звуки становились все слабее и слабее. Но я не был вполне в этом уверен.

Одна из девушек тоже услышала эти звуки.

— Это они? — прошептала она. — Думаешь, они ускакали?

— Может быть, — тихо ответил я. — Но нам лучше подождать еще несколько минут. Это могло быть что-то другое или, не исключено, что они устроили нам западню.

Медленно тянулись минуты. Постепенно напряжение ослабевало. Девушки начали обмениваться замечаниями. Мало-помалу в разговор втянулись все, он становился связным, хотя говорили мы шепотом или очень тихо.

— Я думала, нам всем конец, — сказала одна, — прямо так и подумала.

Два или три голоса одновременно:

— Почему они хотели убить нас? Что мы сделали?..

— О, Боже, лишь бы они уехали. Лишь бы уехали…

— … в самом деле стреляли в нас. Я думала, я умру от страха…

Водопад слов нарастал. Потом внезапно стих. На секунду воцарилась тишина. И вдруг Делиз, — теперь я уже умел различать их голоса, — произнесла:

— Шелл…

— Да?

— Вчера вечером в салоне ты был… ты был… Ты не представляешь себе, как мы тебе благодарны.

— Ну, вообще-то, э-э… я главным образом старался, чтобы они мне, э-э, голову не вышибли… то есть, я хочу сказать, мозги не вышибли.

Косноязычие мое было вызвано тем, что в темноте Делиз, а я понял, что это Делиз, ибо голос был вроде ее, положила мягкую теплую руку мне на плечо.

Взволнованно поглаживая мое плечо пальцами, мне показалось, что она была взволнована, Делиз продолжала:

— Все равно. Но сейчас, здесь… ты был просто великолепен. Ты так спешил сюда, чтобы спасти нас. И ты действительно спас нас… спрятал.

— Да… — сказал я, — но…

Прежде, чем я успел сообразить, что мне сказать еще, Эйприл произнесла:

— Это правда, Шелл. Делиз права.

Я догадался, что это голос Эйприл, ибо источник находился слева очень близко от меня, а я еще раньше с помощью дедуктивного метода вычислил, что это Эйприл. Тем более, что этот тихий благоуханный голос был так похож на шепот новобрачных во время медового месяца и мог принадлежать только Эйприл.

— Меня, во всяком случае, совершенно точно убили бы, если бы не ты, Шелл. А может быть, и всех нас…

— Ну… стреляли-то прежде всего в меня. Вообще-то я в этом деле слегка опростоволосился… И вы из-за меня попали… в эту…

Я услышал мягкий, с легким акцентом выговор Зии:

— Не нужно скромничать, Шелл. Я просто сказать тебе не могу…

Эйприл взяла мою левую руку в обе свои, и либо у Делиз было две пары рук, либо это была Зия, но кто-то из них нашел чертовски чувствительное место у меня посередине спины и нежно поглаживал его пальцами.

Мне повезло, что здесь было так темно. Я хочу сказать, что после всех тех слов, которые наговорили девушки, мне сделалось очень неловко, и я был рад, что они не видят моего лица, ибо оно, как мне кажется, покраснело. Впрочем, я в этом не уверен, так как вообще весь пылал. Возможно, это объяснялось тем, что мы сидели так близко друг к другу, и я чувствовал себя прямо как в финской сауне при двухстах градусах.[8]

— Что это мы так… э-э… тесно сидим, — пролепетал я.

Кто-то из девушек тихонько хихикнул, а чей-то голос произнес:

— Зато так уютно, разве нет?

— Угу, — ответил я.

Ничего себе уютно… Эйприл повисла у меня на левой руке, чьи-то пальцы гладили мне плечи, по спине горячими волнами пробегала холодная дрожь. Да, через меня будто медленно ток пропускали. Хотя, признаться, было чертовски приятно.

Одна рука, однако, у меня была свободна, и я протянул ее к крестовине, однако, ухватил не ее, а Чу-Чу. По крайней мере, это должна была быть Чу-Чу, так как слева от меня находилась только она.

Да, это была Чу-Чу.

— Знаешь, — сказала она, — теперь, после того, как все закончилось благополучно и нас не убили, все это представляется даже забавным.

— В самом деле? — спросил я.

Делиз спросила негромко:

— Ты думаешь, они уехали, Шелл? То есть я хочу спросить, ты полагаешь, мы, наконец, в безопасности?

— Я… не уверен, — хриплым голосом ответил я. — Возможно, они где-нибудь здесь, поблизости. Лучше нам выждать еще час или около того. То есть, я хотел сказать несколько минут.

— Ой, Шелл, это уже слишком! — взвизгнула Чу-Чу.

Через меня пропускали ток в финской сауне. В голове у меня будто гудел трансформатор высокого напряжения, прыгали искры, время от времени раздавался какой-то щелчок. После того, как мне врезали по черепушке, моментами мне казалось, что у меня там сдвиг по фазе произошел — через определенные промежутки времени раздавался негромкий и приглушенный щелчок.

Да, — подумал я, несомненно, у меня там что-то сдвинулось. Я явно не в себе. И все это мне только мерещится. Не может этого быть на самом деле. Не могу я находиться под скалой с четырьмя обнаженными красотками.

И тем не менее, все это мне не мерещилось, а происходило наяву.

Глава 13

Я вылез первым, как следует огляделся вокруг и бросился к своему кадиллаку. Пистолета у меня в машине не было, зато там была винтовка Уэзерби калибра 300 и коробка с патронами в багажнике. С заряженной винтовкой в руках я вернулся назад, приподнял край валуна и выпустил четырех девушек.

— Все спокойно? — улыбаясь, спросила меня Эйприл.

— Пока да. По крайней мере, бандитов этих нет. Вопрос, однако, в том, как нам добраться до ранчо, — я помолчал. — Кстати, а где ваша одежда?

— В автомобиле, — жизнерадостно ответила Чу-Чу. — Укатила вместе с Эдом.

Вот так.

Молчание.

— Ну, слава Богу, у тебя есть теперь ружье, — сказала Зия. Она огляделась вокруг. В ее черных волосах играли серебристо-голубые блики. — Теперь можно и искупаться, смыть пыль.

Никакой пыли на ней я, откровенно говоря, не заметил. Тем не менее, она и Чу-Чу побежали к воде. Ненормальные были девчонки. Ведь нас вполне могли еще обстрелять.

Я попросил Эйприл и Делиз не отходить от меня.

— Я осмотрю машину, погляжу, что эти обезьяны с ней сделали. Если ничего серьезного, попытаюсь ее завести.

— Тогда я тоже сбегаю ополоснуться. Хочу немного остыть. — Делиз медленно выпрямилась, выгнув спину. Я прикрыл глаза, но только на мгновение. Мне и самому неплохо было бы немного остыть.

— Я с тобой, — сказала Эйприл. — Шелл, поскорей исправляй машину и присоединяйся ко мне, то есть к нам.

— Ладно, может я так и сделаю. Мне что-то тоже захотелось окунуться.

Они побежали к воде. Я посмотрел им вслед. Только несколько секунд. Потом повернулся и быстро направился к кадиллаку.

Никакого особого ущерба Тей Грин машине не причинил, он просто поднял капот и вырвал несколько проводков. Я исправил все минут за десять. Разумеется, когда Тей это сделал, он рассудил и вполне, кстати, логично, что в моем распоряжении этих десяти минут не будет.

Я включил двигатель, чтобы убедиться в том, что все в порядке, потом выключил его и направился назад к озеру, готовый к любым неожиданностям. Теперь, испытывая какое-то внутреннее умиротворение и спокойствие, я будто новыми глазами смотрел на окружающий пейзаж. Несмотря на то, что зелени кругом было мало, лишь вокруг маленького озерца, это место напоминало небольшой оазис в пустыне. И все это на фоне воды и неба, полыни и низкорослого кустарника, песчаной почвы и суровых скал походило на пейзаж из арабских сказок Шехерезады.

В немалой степени впечатление это было вызвано присутствием человеческих существ, оживлявших этот мрачноватый ландшафт. У самой кромки воды на животе лежала Делиз, повернув голову к сидевшей рядом с нею Эйприл. Мокрые светло-каштановые волосы Эйприл выглядели значительно темнее, чем обычно. Обе руки ее были подняты вверх. Она поправляла волосы, рассыпавшиеся по ее голым плечам. В воде, как пара малышей, прыгали и плескались Зия и Чу-Чу. По крайней мере, чем-то они напоминали малышей.

Просто сказка. Я ждал, что сейчас у меня в голове щелкнет. Но щелчка почему-то не последовало. Эйприл увидела меня и помахала рукой, приглашая присоединиться к ним. Таким приглашением не пренебрегают, и я направился к берегу.

Направился…

Я сделал несколько шагов и внезапно услышал какую-то слабую отдаленную дробь. Она становилась громче. О нет, подумал я, только не это.

Я повернулся, бегом вернулся к кадиллаку и, вглядевшись вдаль, увидел в пустыне облачко пыли. Пыль поднимало множество маленьких животных — снова лошади. И люди на них. По направлению к нам скакали двадцать или тридцать всадников.

Возможно, это шла помощь, тот самый отряд, о котором говорил Тей Грин. Но, разумеется, совершенно не исключено, что это была группа бандитов, которых поблизости, как я знал, было немало. Как бы там ни было, это был целый отряд, и мчался он прямо на нас… И тут я внезапно вспомнил о девушках — девушках без каких бы то ни было признаков одежды! И в моем обществе. Да и на мне самом надето было не так уж много. Разумеется, я мог бы это все объяснить, но ведь все равно слухи пойдут!

Я бросился бегом к озеру.

— Одевайтесь, — орал я. — Одева… то есть прячьтесь! Я вижу отряд!

— Что ты говоришь? — закричала Делиз.

А Чу-Чу заверещала своим высоким голосом:

— Что ты видишь?

— Отряд, отряд, — кричал я. — Вы знаете, что такое отряд?

Я уже почти подбежал к самому озеру, и Делиз довольно сухо ответила:

— Знаем.

— Их человек двадцать или тридцать, — орал я в возбуждении. — Несутся через пустыню прямо на нас.

Ну, что я могу сказать? Комментарии, которые я услышал от девушек, звучали так, будто я имею дело с ненормальными.

Я быстро продолжал:

— Возможно, они идут к нам на помощь. Разумеется, это хорошо, но если все эти типы с ранчо увидят вас с голыми си… то есть без одежды…

Девушки только посмотрели на меня. Признаю, я был несколько возбужден, но ведь досталось мне перед этим изрядно, и нервы у меня были на взводе. Дробь становилась все громче. Я произнес обессиленно:

— Ну, что ж. Если вы предпочитаете, чтобы было так…

— Это люди с ранчо! — взвизгнула Делиз.

Ну, наконец-то! Слава Богу, что во главе страны у нас стоят не женщины. Справедливости ради, однако, следует сказать, что, когда до них все дошло, тут уж они задвигались. Эйприл и Делиз будто ветром сдуло, и они бросились к озеру. Чу-Чу быстро закрыла лицо руками. Странная она была девушка, эта Чу-Чу. Зия забралась в воду и уселась на корточки, видимо позабыв, что глубина в этом месте не превышает шести дюймов.

Итак, как и следовало ожидать, всех их застали на самом виду. Стук копыт, облаком поднявшаяся пыль, фырканье лошадей. Но фыркали не только лошади, но и некоторые всадники. Мне почудилось, что я слышал даже женское фырканье. Как оказалось, среди толпы мужчин были и три амазонки, включая, к моему ужасу, и старушенцию, которая по моей вине упала в обморок.

Все стихло. Стала оседать пыль.

Тишина нарушалась лишь всплеском воды. Это мои четыре глупые телки галопом понеслись в воду. Если бы они послушались меня раньше… — подумал я. — Женщины. Да кому они вообще нужны? Особенно в такие минуты?

Казалось, прошла целая вечность. Но вот, наконец, красотки оказались по шею в воде. Я почувствовал сильное искушение добраться до них и утопить, а может, и самому утопиться. Но я все-таки сумел подавить искушение. Да, в щекотливом я очутился положении.

Итак, я повернулся к этому сборищу граждан, окатил их ледяным взглядом и сказал:

— Да, могли бы и пораньше подоспеть.

Старушенция, на ней были те же брюки для верховой езды персикового цвета, а на лице застыло то же выражение, что и в прошлый раз, взирала на меня с ужасом и омерзением, потом фыркнула. С таким-то носом это у нее фирменно получалось.

— Да, — фыркнула она, — мне бы никогда…

— Мэм, — вежливо начал я, — я бы тоже никогда…

Но тут поднялся такой гомон, что мои слова потонули в шуме. В основном, как мне кажется, это были вопросы. В толпе я заметил Расса и Эда Флинча и махнул Флинчу рукой. Когда возбуждение немного улеглось, я объяснил им, что произошло, упомянув про Фармера, Тея Грина и выстрелы. Флинч подтвердил мой рассказ.

Вскоре всем все стало ясно, кроме старушенции с длинным рубильником.

— Вы спрятались? — спросила она. — Где вы спрятались?

Я рассказал им, что мы все пятеро спрятались, но не сказал где. И будь я проклят, если собрался это сделать. Особенно теперь и этой бабке.

— Какая разница где? — воскликнул я, обращаясь к ней. — Мы спрятались. Разве этого недостаточно? Может, мы спрятались под водой и дышали через трубки, как в кинокартинах.

— Какие трубки? Я не вижу никаких трубок? Где эти трубки?

Да, достала меня эта бабка. Вынь ей да положь эти трубки.

— О'кей, — произнес я, разозлившись. — Значит, в воде мы не прятались. Джентльмены…

Она фыркнула.

— У него ружье. Я бы не удивилась, если…

— Джентльмены, я полагаю, момент наибольшей опасности миновал. То есть, если эти бандиты… то есть, если преступники бежали, скрылись с места преступления, а это вполне можно предположить… Так вот… — я продолжал нести эту ахинею как настоящий идиот, но все же сумел донести до отряда главную мысль о том, что я сам отвезу дам на ранчо, хотя конный эскорт, разумеется, будет весьма кстати, ведь не исключено неожиданное появление преступников.

Именно так мы и поступили, хотя сделать это было не так просто. Всем пришлось отъехать в пустыню, отвернуться и не смотреть в нашу сторону. Я подогнал кадиллак так близко к воде, как только мог, и девушки попрыгали на заднее сиденье и завернулись в одеяла, которые там оказались.

Потом мы в сопровождении всех наших отважных всадников отправились через пустыню домой.

* * *

После того, как я принес девушкам достаточно одежды, так что они смогли добраться до своих номеров, не заставляя пожилых обитателей ранчо падать в обморок, я осмотрел местность, проконсультировался с Рассом и пришел к заключению, что на ранчо не осталось никого из бандитов. Исчезли не только Грин и Фармер, что было вполне понятно, но «Солнце и полынь» покинули даже мелкие мошенники, такие, например, как картежные шулера. Исчезли они навсегда или только на время, я не знал, но этим вопросом я решил заняться позже, а сейчас у меня было другое дело. Поэтому я купил бутылку бурбона и пошел прямиком в свой номер.

Смешав виски с содовой, я уселся на краю своей постели, неторопливо отпивая из стакана. Постепенно я заставил себя не думать о последних событиях и начал размышлять о Жюле Гарбене. Я вновь вспомнил то внезапное озарение, которое на меня снизошло в душе.

В тот момент мне все было ясно. Но теперь я уже не был так уверен и убежден в своей правоте. Возможно, это объяснялось теми неожиданными и драматическими событиями, которые за этим последовали. Я допил свой виски, продолжая размышлять. Потом я лег на спину, подложив руки под голову, которая еще здорово болела, и все думал, думал.

Элементарная логика подсказывала: либо Саймон Эверетт не был Жюлем Гарбеном, либо Жюль Гарбен не был мертв. Мне было очень хорошо известно, что Жюль Гарбен был мертв, а следовательно выходило, что Эверетт был… ну да, возможно он был просто Саймоном Эвереттом, гробовщиком.

Но память на лица у меня феноменальная. Разумеется, иногда встречаются случаи потрясающего, удивительного сходства. Такое случается, но крайне редко.

Итак, возможно, Эверетт — близнец Гарбена. Но и тогда я отказываюсь верить в подобное сходство. Можно найти человека, который выглядит почти так, как другой человек, — сходные черты, тот же рост и сложение. Но совершенно точный портрет другого? Лицо, которое я видел вчера вечером, навеки выжжено в моей памяти. Только седые волосы и черные усики выпадали из этого портрета. Но их легко было наклеить и снять. Эверетт был вылитый Жюль Гарбен, даже голос у них был одинаковый. Это и был Жюль.

Но ведь я видел, как Гарбен покончил с собой. Мне не рассказывали об этом, и я не читал об этом в газетах, хотя в газетах было полно отчетов о происшедшем. Я сам присутствовал при этом.

Разумеется, возможно, я слишком часто получал по голове, а может быть, я вообще сумасшедший.

— Ладно, — сказал я себе, — пусть я сумасшедший, пусть. Но на одну минуту представим себе, что Гарбен жив и находится здесь, на ранчо. Это, безусловно, может объяснить множество вещей: убийство Джинни, попытки убить меня, даже приказ расправиться с Эйприл, которая как-то раз проводила время вместе с Хэлом и Жюлем. Эйприл, которая в Голливуде делила номер с Джинни и знала, что в ту субботнюю ночь Джинни ушла вместе с Хэлом…

Внезапно я вскочил — мысли, как сумасшедшие, теснились в моей голове. Если Жюль был жив, можно было объяснить не только загадки, которые меня мучали, но даже такие вещи, о которых у меня прежде не хватало ума задуматься до самого сегодняшнего дня. Все более возбуждаясь, я стал нетерпеливо мерить шагами пол своего номера. Внутри нарастало знакомое напряжение. Черт побери, вот было бы здорово, если бы Жюль в самом деле оказался жив. И это мысленно вновь вернуло меня к той минуте, когда я видел, как Жюль Гарбен выбрасывается из окна «Голливудской короны». Я налил себе еще виски и, продолжая расхаживать по номеру, вновь стал прокручивать в уме каждую секунду того вечера, с момента, как мы вышли из ворот тюрьмы и до того, как вошли в спальню Жюля в отеле. Я видел, как Жюль разбивает стекло, выбрасывает руки над головой и кричит… Я видел, как его тело стремительно несется вниз и ударяется о тротуар… а я бегу на Голливудский бульвар…

И опять я вспомнил Хэла, сидящего в вестибюле отеля и улыбающегося своей особой улыбкой.

Я перестал шагать по комнате и застыл. В ушах у меня звучала фраза Хэла: «…или резинка заставляет паяца дергаться?»

А потом вдруг из глубин памяти выплыла другая любопытная мысль. Где-то я читал, что в некоторых областях Африки, где туземцы никогда не видели ружья, увидев, как охотник целится и стреляет в какое-нибудь животное, а оно падает, уверены, что животное падает от звука выстрела — ведь о пулях они ничего не знают. Они считают, что дичь убивает гром выстрела.

Я повернулся и подошел к телефону, повторяя как заклинание: «Резинка заставляет паяца дергаться, а гром выстрела убивает дичь».

Я заказал телефонный разговор с Лос-Анджелесом, попросив соединить меня с полицейским управлением, отделом по расследованию убийств и продолжал бегать по номеру, волоча за собой длинный шнур. Когда мне дали управление, я попросил соединить меня с капитаном Филом Сэмсоном. Было воскресенье, но Фил оказался в своем офисе.

Я услышал в трубке его недовольный голос. Он, должно быть, пожевывал во рту черную сигару, и его массивная челюсть ходила вверх-вниз, как у аллигатора, размалывавшего кости своей жертве. Дело было не только в том, что в тот вечер Сэм тоже присутствовал в «Голливудской короне», он, кроме всего прочего, был моим самым близким другом в Лос-Анджелесе, чрезвычайно способным полицейским офицером и вообще настоящим мужиком. Я не стал сразу говорить ему о цели своего звонка, а постарался постепенно подвести его к этому разговору.

Поздоровавшись и сообщив ему о том, что я нахожусь на ранчо «Солнце и полынь» в Аризоне, я сказал:

— Сэм, я знаю, как ты занят…

— Еще бы, черт возьми. Какой-то псих ухандохал двух служащих на автозаправочной станции…

— Понимаю, Сэм. Я знаю, что работы у тебя выше крыши, платят тебе мало, а характер у тебя золотой. Но я хочу, чтобы ты меня выслушал. Хорошо? Это очень важно.

— Ну, ясное дело. Давай, выкладывай. — Он был явно заинтересован.

— Ты помнишь дело Жюля Гарбена?..

— Этого сукина сына? Конечно, продолжай.

— Так вот… — я замолчал. Как бы осторожно и деликатно я не изложил свою просьбу, Сэм все равно подумает, что у меня крыша окончательно поехала. Он уже и раньше много раз грозился, что отправит меня в психушку. Шутя, как я надеюсь. Но мне ведь все равно придется сказать ему то, что я подумал. Поэтому я решил не ходить вокруг да около. — Я видел… то есть мне показалось, что я видел… Жюля Гарбена вчера вечером здесь на ранчо.

Он не стал ехидничать, а лишь спокойно заметил:

— Ты что-то перепутал, Шелл. Эта тварь выбросилась из окна «Голливудской короны». Черт побери, ты же сам присутствовал при этом. Наверное, ты имеешь в виду кого-то другого…

— Нет, Сэм, — прервал я его. — Я говорю именно о Гарбене, том самом, который «сиганул» вниз. И тем не менее, я почти на все сто уверен, что видел его здесь вчера вечером. Я хочу сказать, что он жив и находится здесь.

Я остановился. Молчание.

— Итак, — продолжал я, — скажи мне, возможно ли вскрыть его могилу и идентифицировать труп. По отпечаткам пальцев, что ли… либо по костям, или по зубам…

И тут он мне выдал. Молчание было просто затишьем перед бурей. Примерно с минуту ни один из нас не мог сказать ничего членораздельного, наконец, я чуть ли не взвизгнул:

— Черт побери, Сэм! Да перестань ты, наконец, челюстями щелкать и выслушай меня. Это вовсе не розыгрыш. Я серьезен, как никогда.

— Быть того не может.

— Честное слово.

— Ты пьян?

— Выпил пару рюмок и все. Ничего…

— Может, тебя вчера камнями побили перед тем, как ты увидел это привидение?

— Никто меня не бил. И сейчас я в порядке. Прошу тебя, выслушай меня спокойно. Только минуту, ладно?

— Хорошо, — неохотно согласился он. За эту минуту мне удалось убедить его по крайней мере в том, что я его не разыгрываю. Он понял также, что еще немного — и я совсем шизанусь. По крайней мере, он дал мне договорить до конца.

— О'кей, Шелл. Я тебя понял. Ты, значит, считаешь, что мы похоронили не Гарбена.

— Да, но…

— А теперь дай сказать мне. Я же тебя выслушал.

Я покорился, и он продолжал:

— Позволь напомнить тебе несколько несущественных деталей. Во-первых, именно Гарбен выпрыгнул из окна. Это видели восемь свидетелей, в том числе я и ты. Во-вторых, на асфальт тоже упал Гарбен. По крайней мере, — в голосе его послышался сарказм, — у него было лицо Гарбена, его рост, сложение, ноги, его рубашка, запонки. А ты, значит, считаешь, что это был не Жюль Гарбен, а хорек Моу?

— Но, Сэм, вы же не сняли отпечатки пальцев с покойного?

— Нет, а зачем это было нужно? — я услышал, как Сэм вздохнул. — Так ты считаешь, что это не Гарбен выпрыгнул из окна?

— Нет, это был Жюль. Это должен был быть он. Тут и спорить не о чем.

— Не о чем?.. Так какого же дьявола… Ты что, думаешь, он не свалился вниз? Думаешь, он просто улетел восвояси?

— Сэм, не заводись…

— Кто за…

— Послушай меня, Сэм. Конечно же, он выпрыгнул. И, ясное дело, он мог либо упасть вниз, либо подняться вверх.

— Вниз… или… вверх… — голос его звучал так, будто он повторял бред сумасшедшего. — Вниз… или…

— Сэм, иногда нам кажется, будто мы видим то, чего на самом деле не видели. Вот в Африке, например, некоторые туземцы считают, что дичь убивает звук выстрела.

— Звук…

— Ну ладно, не будем об этом. Я тебе вот что хочу сказать: при тщательном планировании и подготовке, соответствующей подготовке, можно сделать практически все, разумеется, не нарушая законов природы…

— Таких, например, как закон тяготения?

— … и для этого совсем не обязательно быть магом и волшебником. Ведь вещи, которые проделывает перед тобой фокусник, тоже кажутся тебе невероятными. Просто ты знаешь, что это чудо — всего только трюк. Верно?

— Да, но…

— Отсюда следует: если Жюль… если Жюль жив, значит все то, что заставляет нас поверить в его смерть — всего лишь трюк, уловка. Все это, конечно, намного сложнее, но в основе всего лежит какая-то уловка, обман. Однако, оставим эти теоретические рассуждения. Я убежден в том, что Жюль на самом деле выбросился из окна, а значит, должен был обязательно либо полететь вниз, либо каким-то образом подняться вверх или вбок. Но если мы считаем, что он полетел вниз, это вовсе не значит, что он долетел до самой земли. Разумеется, кто-то долетел, именно поэтому я и хочу, чтобы ты сделал проверку. Черт побери, да я не удивлюсь, если Жюль пролетел вниз лишь один этаж, а там его каким-то образом поймали…

— Это уже твои домыслы, Шелл.

— Конечно, домыслы. Но я вынужден домысливать, если видел живого Жюля. Черт побери, если он выпрыгнул из окна и оказался жив, должно же этому быть какое-то логическое объяснение. — Я помолчал. — Сэм, признаюсь тебе, я не уверен в этом на все сто, но мне кажется, что я видел именно Гарбена. Все остальное — догадки, дедукция, назови это, как хочешь. Но все это так здорово увязывается в единую цепь… Слушай, ты получаешь разрешение и открываешь могилу. Если Гарбен там, я клянусь, что носом проведу горошину через все помещения вашего Управления. При всех!

Он начал что-то говорить, потом замолчал. Долго молчал, потом вздохнул.

— Шелл, это самая дикая просьба, с которой ты когда-либо ко мне обращался. Я… — он замолчал, потом продолжил: — Ты ведь понимаешь, что если я получу разрешение, а в могиле обнаружат останки Гарбена, то можно будет меня самого забальзамировать и закопать по соседству.

Я отлично понимал его. Чтобы добиться разрешения на вскрытие могилы, Сэму придется здорово потрудиться. И если в результате там обнаружат то, что все ожидали, то, что все и предполагали, в лучшем случае Сэма ждал гомерический хохот сослуживцев, шуточки и подтрунивания. Но это вполне могло и серьезно повредить его карьере.

На секунду я заколебался я, чуть ли не пошел на попятный, но потом я сглотнул слюну и решительно произнес:

— Сэм, я не стал бы тебя просить, если бы не был уверен.

Он тихонько выругался.

— О'кей. Я, по крайней мере, наведу справки и позвоню тебе позже. — Он снова вздохнул. — Ладно, иди покупай горошину.

Глава 14

Я налил в большой стакан щедрую порцию бурбона, добавил немного воды из-под крана и выпил все это залпом для успокоения нервов. Потом с той же целью принял контрастный душ и переоделся в новый ковбойский наряд, на этот раз еще более великолепный: ярко-красную рубашку с желтой шнуровкой, заканчивавшейся миниатюрными наконечниками для стрел, брюки цвета кофе с молоком, белое сомбреро, такой же ремень и красные ковбойские сапожки с тисненым на них каким-то замысловатым орнаментом. На шее у меня был пурпурно-красный шелковый платок с таким же узором, как и на сапогах. На бедре в белой кобуре не бутафорский, а настоящий шестизарядный кольт с перламутровой ручкой. Под мышкой в кобуре у меня висел мой полицейский кольт и, чтобы его не было видно, я надел желтовато-бежевую куртку из оленьей кожи, отделанную бахромой. Завершив свой туалет, я выпил еще виски и принялся любоваться своим отражением в большом зеркале в спальне.

Пожалуй, я немного переборщил. Я люблю яркие цвета, но… Создавалось впечатление, что я буквально излучаю космические лучи. Думаю, если бы меня узрели коровы, они замычали бы и стали доиться только пастеризованным молоком, а если бы на мне были еще и ярко-красные трусы, то я, вероятно, просто взорвался бы. Тем не менее, в таком пижонском одеянии, освеженный изрядным количеством бурбона, я, если и не был в полном экстазе, то, по крайней мере, и боли почти не чувствовал. Более того, впервые после моего появления на ранчо мне, по причине блистательного отсутствия моих уголовных приятелей, нечем было заняться. Оставалось лишь ждать звонка Сэмсона, а он не позвонит раньше, чем через несколько часов, если вообще позвонит. Поэтому я в состоянии, близком к эйфории, двинулся в своих сапогах на высоких каблуках к дверям, радостно открыл их и вступил в Мир Грез.

В тот момент я, разумеется, не знал, что вступаю в этот мир. Все, в общем-то, выглядело как обычно, только коттеджи, хижины и кусты выглядели, ну, веселее, что ли. В голове у меня бродили какие-то смутные, но приятные мысли. Возбуждение, охватившее меня, носило отчасти нервный характер, но было, в общем, приятным.

Я прошелся по территории, но либо все гангстеры попрятались, либо остались лишь мелкие мошенники, которых я не знал в лицо. А может быть, все они снялись с якоря и уплыли куда-то далеко-далеко… Хотелось бы надеяться. Я побывал везде: в холлах, зале для азартных игр, салоне, миновал конюшни и в конце концов подошел к арене, где устраивались родео. Это была круглая площадка с деревянными трибунами и различными службами. Сегодня здесь предполагалось провести большое родео. Без меня, кстати.

Я заметил, что публика уже собирается. Я взглянул на часы: было около полудня; родео должно было начаться в двенадцать и продлиться примерно час, после чего большинство гостей отправится на ранчо, расположенное в двадцати милях отсюда, на барбекю с шампанским и прочими удовольствиями во вкусе Дикого Запада.

Неподалеку от арены было припарковано пятнадцать-двадцать автомашин, и уже человек пятьдесят сидели на трибунах. Среди машин я заметил большой автомобиль Эда Флинча, загруженный кинокамерами, осветительной и прочей аппаратурой. На переднем сидение расположились две девушки.

Я подошел к ним. Это были Зия и Чу-Чу. Я наклонился к окну и сказал:

— Привет. Ну как, мы еще разговариваем?

Зия подмигнула мне и послала улыбку, которая способна была воспламенить и евнуха.

— Конечно, А о чем будет разговор?

— Ну…

— Я придумала замечательную штуку, — начала Чу-Чу.

— Давайте…

— Подожди-ка минутку, — мне было любопытно узнать, что именно придумала Чу-Чу, но внезапно в голову пришла ужасная мысль. Я спросил: — А что это вы делаете в машине?

— Просто приехали поглядеть на норовистых лошадок, — ответила Зия. — Эд хочет выступить в одном из состязаний и тебя обещал уговорить участвовать.

— Ну, это хорошо, а то я уж испугался, что вы собираетесь снимать последнюю сцену… Погоди, а что ты имеешь в виду, говоря «Эд обещал»…

Чу-Чу, не обращая внимания на мои последние слова, весело затараторила:

— Вообще-то Эд действительно хотел закончить финальную сцену сегодня днем, но мы были чересчур напуганы.

— Я думаю…

— Ну, и мы сказали ему, что если он заставит нас сегодня сниматься, то ты его убьешь.

— Уж будьте уверены…

В разговор вмешалась Зия.

— Кстати, он почти уговорил нас. Вряд ли что-нибудь может случиться после того, что произошло сегодня утром. По крайней мере, так считает Эд.

— Ах, он так считает? И он почти уговорил вас? Чудеса, да и только!

Они обе затараторили одновременно. Из их слов я приблизительно понял, какие аргументы использовал Эд. Он убеждал их в том, что они просто должны закончить съемку, иначе он окажется банкротом. Что все гангстеры уже давно удрали, что после случившегося новое нападение гангстеров практически исключено, что съемки они закончат всего за час. Только не надо ничего говорить Скотту, потому что эта образина может взбеситься и что-нибудь натворить. И потом, разве им самим не хочется побыстрее покончить с этим делом? Тогда они смогут прямиком ехать в Лос-Анджелес и даже не сообщать о своем отъезде Скотту. Девушки хотели помочь Эду, и ему почти удалось их уговорить. Но они были слишком напуганы. И так далее и тому подобное.

Наконец они кончили, и воцарилось молчание. Мне больше ничего говорить, по правде сказать, не хотелось. Я давно подозревал, что у Чу-Чу с мозгами напряженка, но от Зии я ожидал больше здравого смысла. И тут Зия опять заговорила.

— Но мы сказали ему, что не хотим и что тебе это тоже не понравится. А он ответил, что знает это.

— Тем более после того, как ты спас нас из когтей смерти, — пропела Чу-Чу. — Мы сказали ему, что ты его на куски разорвешь.

— Живьем его слопаешь, — добавила Зия.

— Ну… в общем-то верно, — сказал я. — Эйприл и Делиз тоже приехали с вами?

— Да, вон они, — Зия указала рукой куда-то мне за спину.

Я увидел троицу, приближавшуюся к машине. Эд Флинч шел посередине, держа под ручку Эйприл и Делиз. Заметив меня, он резко остановился, на лице у него появилось такое выражение, будто у него неожиданно живот схватило. Но потом с быстротой, достойной удивления, выражение это исчезло, сменилось широкой, дружеской улыбкой, и он двинулся навстречу, протягивая мне руку.

— А вот и ты, Скотт, — произнес он, хватая мою руку и пожимая ее с таким видом, будто встреча со мной принесла ему невесть какую радость. — Я заходил к тебе в коттедж, но тебя уже не было. Хотел поблагодарить за… ну, словом, за то, что ты сделал сегодня утром.

Все это выглядело довольно фальшиво, и, если бы не состояние эйфории, в котором я находился, и чувство какой-то нереальности всего происходящего, я реагировал бы на все, что произошло дальше, совсем иначе.

Тем не менее, я спросил:

— Что это я слышал насчет вашего фильма? Ты правда собираешься заканчивать его сегодня?

— Да нет, Скотт, ей-богу, нет, — честно и открыто произнес он. — Признаю, я подумывал об этом. Осталась всего одна сцена, и мы без труда сняли бы ее. Но ведь все-таки существует опасность, что… ну, словом, это бредовая идея. Должно быть, я был немного не в себе.

— Да уж, должно быть.

— Конечно, я рискую потерять последнюю рубашку, — сказал он и сразу же помрачнел. Но потом лицо его вновь оживилось. — Но в общем это пустяки. Ведь ты рисковал гораздо большим.

— Конечно, я рисковал последними штанами. Когда ты думаешь закончить съемки?

Думаю, на следующей неделе, если, разумеется, будет не слишком рано. Ведь сейчас об этом трудно говорить. Ну и, конечно, если Бен до этого не даст мне пинка под зад. Ну, да наплевать.

— Да, на следующей неделе может будет еще слишком рано, — ответил я. — Конечно; дело это не мое. Девушки уже совершеннолетние, им самим решать. И тебе самому. — Я улыбнулся. — Разумеется, если вы надумаете это сделать и возникнут новые неприятности, я вряд ли смогу явиться на похороны.

Странное дело, но он немного побледнел под своим загаром.

— На мои… похороны?

Я рассмеялся.

— Я не это имел в виду. — Я решил не продолжать эту тему и повернулся к Эйприл и Делиз. Девушки выглядели потрясающе в одинаковых ковбойских одеяниях: бежевых рубашках, белых облегающих джинсах, светло-желтых сапогах и очень женственных маленьких шляпках, эдаких маленьких сомбреро.

Кстати, они сделали несколько замечаний по поводу моего одеяния, но я их проигнорировал. Что они вообще понимают?

Делиз улыбнулась мне и спросила:

— А что ты собираешься делать на родео?

— Быть зрителем.

— Ну что ты, Шелл, — своим мягким бархатным голосом произнесла Эйприл. — Пари держу, что ты сможешь выиграть приз. Эд говорит…

— Мне плевать, что говорит Эд. У меня антипатия к лошадям.

— Ты разве не собираешься принять участие в родео, Скотт? — спросил Эд. Он по-прежнему дружелюбно улыбался, но за этой улыбкой явно что-то скрывалось. Что это было — горечь, гнев, сарказм?

— Я был уверен, что ты будешь бороться с быком или совершишь еще какой-нибудь подвиг, — продолжал он. — Девушки сегодня мне все уши прожужжали о том, какой ты замечательный и отважный.

Так вот в чем было дело. Ну, конечно. Последний раз, когда я видел Эда, он бежал от выстрелов, как кролик. Я, конечно, тоже бежал, но, по крайней мере, следом за девушками. Эд явно чувствовал себя неловко после того, как он укатил на машине, оставив девушек и меня на произвол судьбы. А очень часто, когда человек чувствует себя неправым, он винит в этом не себя самого, а других. В данных обстоятельствах не было ничего удивительного в том, что он винил именно меня.

Эд продолжал:

— Да нет, я просто уверен в том, что ты не можешь бояться лошадей…

— Если хочешь знать, приятель, я их действительно боюсь.

— Но такой здоровый смелый парень…

Не знаю, что бы он еще сказал, желая подколоть меня, но я невольно сделал к нему шаг, и он сразу же заткнулся. Этот Эд Флинч мне вообще не нравился, и хотя я отнюдь не считаю, что надо мною и подшучивать нельзя, подначки Эда были уж чересчур и порядком мне надоели.

Однако, помолчав немного, он вновь вступил в разговор, заявив:

— Я собираюсь принять участие в состязании по стреноживанию и связыванию телят. Это самое безопасное состязание, поэтому я туда и записался. Почему бы тебе тоже не попробовать. Устроим между собой маленькое состязание.

— Между собой, да? — ухмыльнулся я. — Только ты и я, и пусть победит сильнейший, то бишь глупейший?

— Вот именно.

— Ты, наверное, силен в этом деле?

Он замотал головой.

— Ни разу в жизни не связывал теленка, даже никогда веревки на него не набрасывал, но, — медленно добавил он, — я не боюсь попробовать.

— Ну и пробуй. А я посижу с девушками, похлопаю тебе.

— Ну, пожалуйста, Шелл, — произнесла Эйприл. — Ты же можешь, я знаю, что можешь.

Делиз поддержала ее.

— Да, Шелл, пожалуйста, мне очень хочется посмотреть, как ты на арене…

— Это что, заговор?

— Усмиришь бычка или…

— Сломаю себе шею. Послушайте, ума у меня, может, и немного, но все же достаточно, чтобы…

Но тут все девицы хором загомонили.

— Ну мы тебя просим! Пожалуйста! Ты просто должен это сделать. Это сопровождалось дурацким повизгиванием, всплескиванием руками и тому подобным.

— Я не собираюсь принимать участие даже в конкурсе по дойке коров, — твердо заявил я.

И тут Эд, щелкнув языком и кривя губы в презрительной усмешке, громко произнес:

— Ладно, девочки, пойдемте. Будет вам смущать парня. Не думаю, что он боится, но порой эти «крутые ребята» способны проявлять смелость, лишь когда у них револьвер в руках…

Я полагаю, глупость сидит в каждом из нас, но во мне ее, наверное, больше, чем в других, и, когда я вхожу в раж, расчетливость покидает меня, а сейчас я явно чувствовал, что вхожу в раж.

— О'кей, — ответил я. — Вот что я тебе скажу: назови состязание, в котором ты хочешь со мной встретиться. Будем бороться с быком, стреляться, отплясывать чечетку… все, что хочешь. Я готов. Хотя, будь я проклят, если знаю, зачем тебе это надо…

— Меня интересует лишь то состязание, о котором я уже говорил. Кстати, я записал туда тебя тоже.

— Ты меня запи…

— Ну, я просто подумал, что ты захочешь произвести впечатление на девушек. Ты ведь хочешь произвести на них впечатление, верно?

— Не много ли ты на себя берешь, Эд? Как бы тебе об этом не пожалеть!

Эд был не из тех, кто болтает языком в ущерб себе самому. Я, по крайней мере, такого греха за ним не замечал.

Он поколебался с мгновение, а потом сказал:

— Ты меня не так понял. Просто я подумал, что тебе захочется принять участие в каком-нибудь состязании. Большинство обитателей ранчо собираются это сделать. И все мы только любители. Все в одинаковом положении.

— Ага. И ты, обладая телепатическими способностями, пришел к выводу, что я захочу принять участие именно в этом конкурсе?

Он промолчал, но Эйприл сделала мне знак и отвела в сторонку. Мы отошли так, что другие не могли слышать нас, и она сказала:

— Шелл, нам вовсе все равно, примешь ты участие в этом дурацком родео или нет. Но Эд просто бесит меня! Мне так хочется, чтобы ты утер ему нос. Нам всем этого хочется.

— Детка, если я появлюсь на этой арене, не исключено, что я запутаюсь в веревке и удавлюсь до того, как поспеет помощь. Я и эти животные… у нас так мало общего…

— Да нам даже не нужно, чтобы ты выиграл. Мы хотим только, чтобы ты доказал ему…

Им было не нужно, чтобы я выиграл, зато это было нужно мне. Да что там! Так все женщины говорят, прости им Господь их прегрешения.

— Ну, хорошо, я попробую, — устало произнес я. — Но пусть для вас не будет сюрпризом, если победа останется за телком.

Она улыбнулась. За такую улыбку я даже согласился бы быть укушенным теленком. Мы вернулись к остальным, и следующие двадцать минут прошли в каком-то полузабытьи. Я испытывал весьма поганое чувство при мысли, что скоро я буду верхом на лошади, размахивать над головой веревкой и пытаться набросить ее на теленка.

Вообще-то все это даже немного смешно: нет ничего сложного в том, чтобы заарканить телка. Ты сидишь на лошади, телка выпускают, и после того, как он отбежит на определенное расстояние, тебе можно догонять его. Потом ты набрасываешь на него веревку, слезаешь с лошади, валишь его на землю и спутываешь ему ноги веревкой. Все довольно просто. И все-таки я нервничал. Кроме того, хотя некоторый опыт у меня уже был, я сильно сомневался в своих жокейских способностях.

Итак, мы вшестером сидели на трибуне, наблюдая за начавшимися состязаниями. Трибуны сверкали многоцветьем красок. Нарядно одетые зрители свистели и кричали, подбадривая участников состязания. Над ареной уже повисло облако пыли. Запах земли смешался с горьковато-душистым запахом полыни. Первым номером программы была объездка полудиких лошадей.

Только троих участников можно было бы назвать профессионалами, и зрелище того, как они пытались укротить диких скакунов, заставляло кровь остывать у меня в жилах. Одного из наездников лошадь выбросила из седла, и он взлетел вверх футов на восемь, а потом шмякнулся на землю с таким звуком, что было слышно, несмотря на рев зрителей. Он приподнялся, но потом снова упал. Двое парней едва успели унести его с арены, прежде чем лошадь смогла проломить ему голову копытом.

После этого начались наши с Эдом состязания, и, наблюдая за неуклюжими действиями наших конкурентов, я постепенно утвердился в мысли, что, по крайней мере, не уступлю им. Первый участник промахнулся, бросая лассо, и сам свалился с лошади, вызвав смех зрителей. Второй-таки заарканил телка, но очень долго не мог повалить его на землю. В конце концов ему это удалось, а потом он связал ему ноги и победным жестом вскинул руки над головой под одобрительный рев и смех трибун. Зрителей собралось не меньше сотни и веселились они от души.

Участников состязаний вызывали в алфавитном порядке, и вот наступил черед Флинча. После него должны были выступить еще трое, а потом Скотт, то есть я.

— Ну, я пошел, — сказал Эд. — Пожелай мне удачи, Скотт.

— Ясное дело. А мне не нужно сообщить им, на какой лошади я выступаю или что-нибудь еще…

— Ничего не нужно, — ответил он. — Я обо всем позаботился.

— Ты? Ну, прекрасно. На ком же я поеду, на диком быке?

Он ухмыльнулся.

— Разумеется, нет. Я беседовал с мистером Кординером, он мне сказал, что вчера ты ездил на Мегере, и у тебя не было с ней никаких проблем. Поэтому я договорился, что выступать ты будешь на ней.

— Ну, спасибо, коли так. — Я все никак не мог отрешиться от своей недоверчивости к Эду.

— Ну, не мог же я допустить, чтобы ты оказался в невыгодном положении, Скотт.

— Понятно.

Он махнул рукой и отчалил, а я стал внимательно наблюдать за ним, так как хотел точно знать, что мне предстоит. Слева от нас уже на самой арене располагался маленький загончик, в котором находилась лошадь до тех пор, пока не выпускали теленка. В загон провели каурую лошадь, и Эд, взобравшись на изгородь загончика, осторожно опустился в седло.

Он был готов начинать. Девушки и я напряженно замерли, слегка наклонившись вперед. Теленка выпустили, и он побежал вперед, потом из загончика вырвалась каурая лошадь. Эд, держась одной рукой за луку седла, другой размахивал над головой веревкой. Слегка нагнувшись к холке лошади, Эд испустил воинственный клич, и я вынужден был отдать ему должное — выглядел он довольно лихо. Первая его попытка заарканить телка окончилась неудачей, однако на этих состязаниях любителей, профессиональные правила не действовали, и участник мог повторять свою попытку, пока не надоест. Поэтому Эд свернул веревку и снова отважно погнался за теленком.

На этот раз он ухитрился набросить веревку на шею животному, кое-как слез с лошади, споткнулся, ухватил теленка и начал с ним бороться. Теленок оказал Эду весьма упорное сопротивление, но в конце концов Эд повалил его, спутал ему ноги веревкой и радостно вскинул руки над головой.

Все мы орали и аплодировали, да, даже я, а Эд, прихрамывая, направился к нам. Он уже подходил, когда диктор объявил его время: две минуты и восемь секунд. Это было лучшее время дня и, хотя я слышал, что профессионалы управляются с этим делом за десять-одиннадцать секунд, в это было трудно поверить.

Прежде чем Эд успел дойти до нас, девушки издавали мне несколько ценнейших советов: я должен был заарканить теленка с первого же броска, ехать быстрее, чем Эд, ехать медленнее, чем Эд, быстрее слезать с лошади, чтобы сэкономить время, осторожнее слезать с лошади, оставаться на лошади и так далее и тому подобное.

Следующий участник свалился с лошади и сломал себе руку.

К тому времени, как настала моя очередь, рекорд Эда оставался непобитым, а я смирился с тем, что маленький серебряный кубок будет вручен Эду. Но идти на попятный я уже не мог, поэтому я обреченно поднялся со своего места.

Я стоял около загончика. Моя лошадь находилась уже в нем. Я полез на изгородь, разглядывая лошадь, прежде чем сесть в седло. Да, это была Мегера, вся угольно-черная, за исключением белого пятна на лбу, старушка Мегера.

— Мегера, старушка, — ласково проговорил я, стараясь установить с ней взаимопонимание. Раньше Мегера частенько участвовала в таких состязаниях, и, хотя теперь ее использовали только как верховую лошадь, я надеялся, что она вспомнит, что нужно делать, так как на себя я не очень надеялся.

Теленок мой был готов, лошадь готова, все было готово, кроме меня, но это никого не интересовало. Лассо было у меня в правой руке, поводья и короткий конец свернутой веревки в левой. Я взобрался на верхнюю перекладину загородки, на секунду завис в воздухе, примеряясь, и, наконец, опустился в седло. Пока все шло нормально, и я даже стал подумывать, что, пожалуй, смогу сбросить с результата Эда восемь секунд.

Для этого нужно было не торопиться и заарканить теленка с первого же захода. Если у меня это получится, на то, чтобы повалить его на землю и спутать ему ноги мне, если повезет, потребуется не больше двадцати-тридцати секунд. Мне казалось, что Мегера возбуждена, здорово возбуждена, наверное, всем этим шумом и гамом вокруг. Я чувствовал, как она прямо дергается подо мной. Черт возьми, эта старая кобыла вибрировала, прямо как динамо-машина.

Она повернула голову и посмотрела на меня.

— Старушка моя, Мегера, — произнес я. Белая отметина у нее на лбу была какой-то странной. Как будто немного влажной. Теленка должны были вот-вот выпустить, и нервы у меня были напряжены до предела. Нет, определенно, это пятно было каким-то странным. Почему это оно мокрое? Я переложил лассо, аркан, или как там эта штука называется, в левую руку и потрепал Мегеру по голове. Пятно действительно было влажным. Я посмотрел на свои пальцы. На них остался белый след, влажный белый след. Краска. Странно.

А потом Мегера посмотрела на меня, заложила уши назад, выкатила свои большие красные глазищи, приподняла розовые губы, обнажив огромные белые клыки и…

— Клац!

Я не поверил своим глазам.

Не мог поверить.

Из загона выпустили моего теленка.

— Давай! — крикнул кто-то.

— Нет! — заорал кто-то другой. Это был я.

Ворота загончика распахнулись.

— Нет!

Но было уже поздно. Мы начали двигаться. Да еще как! Раздался еще один жуткий, душераздирающий вопль. И издал его я.

— Диабло!

Глава 15

Это в самом деле был он. Теперь я был в этом уверен. «Убью Эда! — промелькнуло у меня в голове. — Убью, если только вернусь из путешествия на тот свет, куда я уже отправился».

Оно началось с того, что прямо передо мной взорвалась бомба, потом другая. Позвоночник мой вонзился прямо в мозги и торчал там, пока откуда-то из-за холмов не вернулось эхо.

…Диабло-о-о…

А потом я оказался в воздухе.

В воздухе.

Земля и небо, испещренные цветными точками людей, завертелись у меня перед глазами, и, если бы я не думал, что умираю, мне бы это показалось даже красивым. Но я не только любовался окружающим пейзажем, я пытался судорожно ухватиться за что-то и, разумеется, не мог.

Я чувствовал, что падаю вниз. Вниз, где находилось это дикое животное. Я испустил еще один вопль. У меня только и хватило времени на этот вопль.

— Диабло-о-о-о-о…

Глава 16

Я знал это место.

Это было знакомое место. Я здесь уже бывал прежде. Сюда попадали все неудачники. И они меня тоже знали. Все они приветствовали меня, сняв шляпы.

Откуда-то до меня дошел неприятный голос:

— Кажется, он приходит в себя.

Другой какой-то загробный голос произнес:

— А мне кажется, что он умер.

— Нет, я видел, как у него веко дергалось. Смотрите, вот опять.

Ага, думаю, вы правы.

Молчание. Чернота несколько поредела. Я почувствовал, как у меня задергалось веко. Оно дернулось еще два-три раза, потом открылось. Потом открылся и другой глаз.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил меня Расс.

Я посмотрел на его худое, полное сочувствия лицо, длинные усы и гриву белых волос.

— Дай подумать, — сказал я.

Подумал. Да, помнил я вроде все. Никакой временной потери памяти, как говорил в тот раз доктор Браун. Во время этого путешествия я, кажется, ничего не потерял. Напротив, считая всякие синяки и шишки, я вернулся даже с кое-какими приобретениями. Чем чаще вы что-то проделываете, тем более ловко у вас это получается. Однако все это мне чертовски надоело.

Расс куда-то отошел и вернулся с маленьким стаканчиком.

— Бренди, — сказал он.

Я медленно выпил. Он дал мне еще. Потом еще.

— Ну как, лучше? — спросил он.

— Думаю, выживу. Может быть, стану пьяницей, но выживу.

Несколько минут спустя я уже сидел. В том, что я еще на этом свете, меня убеждала лишь жуткая головная боль. Вспомнив про неприятные и загробные голоса, я спросил Расса:

— По крайней мере, в этот раз я узнал нечто интересное. Даже находясь в беспамятстве, я слышал, как вы, ребята, толковали о том, что я, похоже, уже на том свете и о том, что у меня дергается веко, и о прочих столь же веселых вещах. — Я огляделся вокруг.

Потом спросил:

— А где другой парень?

— Какой парень?

Похоже, мы не понимали друг друга.

Я решил, что больше не позволю бить себя по голове. Во всяком случае, сделаю все, от меня зависящее, чтобы избежать этого. Спать буду урывками, не больше, чем по полчаса за раз. Словом, не дам им возможности застать меня врасплох.

— Расс, — спросил я, — у тебя осталось еще бренди?

Я прихлебывал бренди и размышлял о миллиардах и миллиардах клеток в нашем мозгу. При таком гигантском их количестве вполне естественно, что некоторые из них на какое-то время отключаются. В конце концов, однако, я перестал размышлять над этой сложной проблемой и попросил Расса рассказать мне, что все-таки случилось.

Я обнаружил, что зад у меня болит не меньше, чем голова, как будто между двумя этими частями тела существует самая прямая и непосредственная связь. Расс объяснил мне, в чем тут дело. Оказывается, я приземлился на «пятую» точку, а вовсе не на голову, что меня крайне удивило, а уже потом опрокинулся назад, хлопнувшись головой. Тем не менее, случилось это, по словам Расса, практически в одно касание.

— А как Флинчу вообще удалось привести Диабло на арену? — спросил я.

— Я думал, он ведет Мегеру. Ведь Диабло, пока на него не сядешь верхом, ведет себя вполне спокойно.

— Да, за исключением того, что он кусается. Немного зазеваешься — и раз, у тебя нету пальца, чик — и у тебя уже нет руки…

— Шелл, может позвать доктора?

— Ну, нет. Он опять захочет вколоть мне эту свою здоровенную гнусную…

— Я думаю, ему обязательно нужно осмотреть твою голову.

— А зачем ему ее осматривать? Он обязательно скажет: «Да, она явно не на месте. Возьмем-ка шприц…»

— Ты действительно чувствуешь себя нормально, Шелл? — в его голосе проявлялось беспокойство.

— Черт побери, конечно нет, — ответил я. — У меня болит голова, да и… кстати, а как Диабло?

— Отлично.

— Он больше… никуда меня не укусил?

— Нет, не волнуйся. Он уже было совсем приготовился, но мои ребята успели вовремя перехватить его.

— Приготовился, говоришь? Да-а. Либо эта лошадь терпеть меня не может, либо здорово любит. Думаю, тебе стоит поместить ее куда-нибудь подальше, Расс. К старости этот жеребец совсем осатанеет. — Я замолчал, потому что в голову мне пришла одна мысль.

— Боже, я же совсем забыл. Ведь Флинч, наверное, выиграл тот маленький серебряный кубок? Где же он сейчас, Расс? — Я улыбнулся, показав разом все свои зубы. — Я хочу удостовериться, что он действительно получил кубок.

— О, он удалился отсюда сразу после того, как с тобой случилось несчастье. Он и вместе с ним эти четыре актрисы.

— Сколько с тех пор прошло? Я хочу сказать, сколько времени я был без сознания?

— Примерно с час. Они уехали минут сорок пять назад.

— Да-а. Думаю, они… — Меня кольнула неприятная мысль, но я прогнал ее прочь. — Полагаю, они не сказали, куда направляются?

Расс покачал головой.

— Нет, они просто забрались в свой большой автомобиль и поехали в направлении пустыни, как каждое утро. Вначале у них вроде произошел небольшой спор, но потом они все уехали.

— Ага. — Я осторожно встал, пробуя, сгибаются ли у меня руки и ноги. Ноги слегка дрожали, и голова, конечно, здорово болела, но в остальном все было не так уж плохо. Я снова сел на кровать. — Пожалуйста, принеси мне аспирину, — попросил я.

Потом я снова поднялся. Тщательно оделся, проверил оружие, налил себе виски и снова уселся на кровать. Мне теперь нравилось на ней сидеть.

— Ты куда-то собрался? — спросил меня Расс.

— Я как раз размышлял над этим, если, конечно, в голове у меня еще осталось, чем размышлять.

Я продолжал думать. Возможно, Флинч и его девушки отправились заканчивать съемку этой жутко важной заключительной сцены своего фильма. Бен-Гур встречает Клеопатру[9] в лагере нудистов. Потрясающее зрелище, в съемках участвуют десятки актеров. Мне было трудно сосредоточиться, но одно было ясно: Эд Флинч и девушки находились у озера почти час, и если что-то должно было с ними случиться, это уже случилось. Но я не собирался дать Флинчу сбежать оттуда, пока я не изуродую его, как Бог черепаху. И, если я хочу это сделать, мне, пожалуй, пора двигаться.

— Мне не звонили, Расс? Пока я исследовал царство теней?

— Нет. Тебе должны позвонить?

— Да. Из Лос-Анджелеса. Очень важный звонок. — Я посмотрел на часы. Было всего без четверти два. — Но не думаю, что позвонят раньше, чем через пару часов. Позвонить мне должен некий капитан Сэмсон…

— Капитан Сэмсон? Но он звонил, Шелл, но тебя не спрашивал.

— Не спрашивал? Но он просил мне что-нибудь передать?

— Нет, он просто хотел знать, как ты себя чувствуешь. Я сказал ему, что ты опять без сознания.

— А-а, отлично. Просто отлично.

— Естественно, он захотел поговорить с доктором Брауном.

— Великолепно. И тот, конечно, аттестовал меня как следует.

Я чуть не взмок от волнения. И тут Расс как-то неуверенно произнес:

— Шелл, все остальные гости, их почти сотня, они… уже отправились на соседнее ранчо. Мне вообще-то необходимо быть там к началу…

— Боже мой! Я совсем забыл об этом барбекю. Конечно же, езжай!

— Ас тобой будет все в порядке?

— Разумеется. Оставайся там столько, сколько необходимо.

— Ну, если ты считаешь, что с тобой все в порядке… — Он повернулся и направился к дверям, говоря: — Я сразу же забегу к тебе, как только вернусь.

— Хорошо. И спасибо тебе, Расс.

Он улыбнулся, обнажив свои кривые зубы, и вышел.

Я встал, немного размял мышцы, пошел в ванную, вымыл лицо и руки холодной водой, потом вернулся в гостиную. Наконец, я почти пришел в норму. До этого у меня все контактные проводки были разъединены, но сейчас они снова были на месте, и я был готов к действию. Несмотря на все свои шишки и синяки, я был в отличной форме, просто отличной. Единственно, что меня по-настоящему тревожило, так это боль в голове и заднице, да и кости здорово ныли. Но я вовсе не чувствовал никакой слабости. Напротив, я был полон сил, голова у меня была относительно ясная, и чувствовал я себя здорово сердитым, на что, как мне кажется, имел все основания. Постепенно я заводился все больше.

Наконец я почувствовал, что пора действовать, иначе будет слишком поздно.

Прежде всего необходимо было позвонить Сэмсону и узнать, как у него дела. Потом я собирался найти Эда Флинча, до того как он отсюда уедет. Именно это я и собрался сделать.

Но не сделал.

Я уже был у телефона, набирая номер, как вдруг позади себя услышал шорох. Я не запер входную дверь, и какой-то мужчина открыл ее и вошел. Я знал его. Знал я и как называется пистолет, который он держал в правой руке, довольно необычный пистолет. Это была беретта модели «Бригадир» калибра 9 мм.

«Бригадир» — автоматический девятизарядный пистолет. Однако, если как следует прицелиться, хватит и одной пули, а этот мужик целился как следует и куда нужно. Но еще больше, чем пистолет, меня поразил человек, который его держал.

— Значит, и ты тоже, да? — произнес я. — А вот тебя-то, гнида, я и не вычислил.

Глава 17

Человек, целившийся в меня из пистолета, был не кто иной, как высокий, худой, с грустным лицом бармен из салона. Помню, Пит назвал его Клайдом.

Да, это кое-что объясняло. Когда я в баре разговаривал с Эйприл, скорее именно то, что услышал Клайд, а не Пит, заставило гангстеров избрать ее своей мишенью.

— Значит, ты слышал, как Эйприл сказала мне, что она находилась в комнате в тот субботний вечер, когда кто-то позвал Джинни Блэр. И когда Эйприл внезапно вспомнила, что это был голос Хэла. Ведь в это время ты как раз вновь принес нам виски.

— Верно, Скотт, — весело ответил он, ведь теперь ему не было никакого резона скрывать это.

Действовал он профессионально. Он уже запер за собой дверь, не спуская с меня глаз, и теперь поставил меня лицом к стене, заставив поднять руки вверх и широко раздвинуть ноги, потом, обыскав, отобрал у меня пистолеты. Оба пистолета. За исключением этих нескольких секунд, он стоял в отдалении, вне пределов досягаемости.

— О'кей, ну, а теперь можешь расслабиться, Скотт, но только немного, совсем чуть-чуть.

— Так вот, значит, почему Эйприл должна была умереть? Потому что до того, как она сообщила об этом мне, она была единственным человеком, который знал, что Хэл Кэлвин был с Джинни в ту последнюю ночь?

Я не ожидал от него ответа. Но он ответил, и это встревожило меня. Но меня и без того многое тревожило. Так, я не мог понять, почему, войдя сюда, он сразу же не застрелил меня. Должна же на это быть какая-то причина.

— И опять ты попал в точку, — ответил мне он. — Хэл не знал, что, кроме Джинни, в комнате был кто-то еще. Он полагал, что Джинни там одна. Естественно, когда я передал слова этой цыпочки Эйприл, стало ясно, что ее придется убрать.

— Естественно. И передал ты это прямо Хэлу.

— Не Хэлу, а Жюлю.

У меня чуть колени не подогнулись.

— Жюлю? Ты признаешь, что он жив?

Клайд ухмыльнулся.

— А почему бы и нет? Ведь ты и сам знаешь это, разве нет?

И тут я начал понимать. Не все, конечно, но то, что я понял, здорово меня напугало. Я медленно произнес:

— Ты знаешь о моем звонке…

— Легавым? Сэмсону в Лос-Анджелес? Конечно.

— Где подслушивающее устройство? Здесь?

— Не будь наивным, Скотт. На главном коммутаторе прослушиваются все линии. Весь этот год Фармер проверяет записи всех телефонных разговоров здешних абонентов. Как иначе, ты думаешь, мы узнали о твоем приезде вчера? — Он снова ухмыльнулся. — Правда, сегодня разговоры прослушивал я, так как Фармер и другие ребята смотались. Но это уже детали. Когда я сообщил Жюлю о твоем звонке легавому, он решил сматываться отсюда без проволочек. — Он сделал небольшую паузу.

— Жюль сказал мне, что ты хитрее, чем кажешься.

— И что?

— Поэтому он полагает, что у тебя хватит ума не отказаться от сотрудничества. Полагаю, что если ты в самом деле такой смышленый, то понимаешь, к чему я веду.

Мне казалось, что я понимаю, да и любой идиот на моем месте понял бы.

— Лучше уж ты сам мне скажи.

— Позвони-ка еще разок в полицию, а? Скажи своему дружку Сэмсону, что ты даешь отбой. Что ты был пьян утром, когда говорил с ним по телефону, или что у тебя было временное помешательство, что хочешь скажи, только постарайся его убедить. Скажи ему, что только круглый идиот станет открывать могилу Жюля, если всем известно, что Жюль там.

— Угу. Значит, я должен убедить Сэма в том, что парень, которого я принял за Гарбена, при ближайшем рассмотрении оказался высокой и тощей девицей.

— Вроде того. Бумагу на разрешение вскрытия могилы он не получит, но он может сделать это и без разрешения. Поэтому ты должен остановить его.

Я медленно усмехнулся, почувствовав себя гораздо лучше.

— Что это ты ухмыляешься? — спросил он. — Что ты нашел в этом такого смешного?

— А ведь это, оказывается, я держу вас на крючке, вас и Жюля.

Он заморгал.

— Чего?

— Кроме вас, бандитов, я единственный человек, которому известно, что Жюль жив, верно?

Он не ответил. Я продолжал:

— Следовательно, меня нужно убить. Но я сообщил об этом полиции, капитану Сэмсону, и через несколько часов он может заглянуть в гроб Жюля, где тем и не пахнет. Кстати, а кто там лежит?

— Не твое дело. Давай дальше.

— О'кей. Значит, меня нужно убрать, но если Сэм откроет гроб и несколько миллионов человек узнают, что Гарбен жив, Жюль не сможет расправиться с ними со всеми. И меня он тоже не может убрать, по крайней мере, до тех пор, пока я не дам отбой полиции. — Я усмехнулся. — Ну, что ж, давай, Клайд, действуй. Стреляй.

Он усмехнулся в ответ, и усмешка эта мне не понравилась.

— Мы еще посмотрим, кто у кого на крючке, Скотт, — заявил он. — Жюль сказал мне, что голова у тебя работает неплохо. Но Жюль тоже мужик башковитый, не забывай, ведь как-никак до сих пор ему удалось всех провести, верно? Включая лос-анджелесскую полицию и тебя самого, так?

На этот раз я промолчал.

— Жюль предупредил, что ты мне скажешь что-нибудь в этом роде. Он знает, что если у него не будет способа ка