Book: Сачлы (Книга 3)



Рагимов Сулейман

Сачлы (Книга 3)

Сулейман Рагимов

Сачлы

КНИГА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Телефонный звонок, раздавшийся около десяти часов вечера в кабинете начальника райотдела ГПУ Алеши Гиясэддинова, прервал шахматную партию. Гиясэддинов играл с Хосровом. Балахан, находившийся тут же, наблюдал за их игрой и ждал своей очереди.

Обычно они играли "на высадку": побежденный уступал свое место у доски третьему, ожидающему. Все трое играли примерно одинаково.

Увлечение шахматами пришло в отдел сравнительно недавно - вместе с новым сотрудником, младшим оперуполномоченным Хосровом, переведенным на работу в органы ГПУ из милиции. Хосров же занедужил страстью к шахматам во время своей службы в армии на дальневосточной границе.

Как правило, шахматы появлялись на столе Гиясэддинова поздно вечером. Они были отдыхом чекистов, были для них разрядкой после напряженной дневной работы.

Гиясэддинов поднял телефонную трубку. Звонил с телефонной станции Тель-Аскер.

- Извините за беспокойство, товарищ Гиясэддинов... Я не потревожил вас, не помешал? - начал он издалека.

- В чем дело, Аскер? - спросил нетерпеливо Гиясэддинов.- И не тяни, если не хочешь, чтобы Хосров заимел на тебя зуб!.. Ты помешал ему своим звонком поставить мне мат... Мы играем в шахматы... Понял?

- Понял, товарищ Гиясэддинов,- отозвался Тель-Аскер.- Извините, что помешал. Но тут такое дело... Срочное. Мне только что позвонили из деревни Чанахчи, звонил парторг колхоза - Рустам-киши... Просил соединить с товарищем Демировым, а дежурный в райкоме сказал мне, что секретарь в клубе на собрании учителей... Собственно говоря, парторгу нужен не Демиров, а доктор... У него жена не может разродиться вторые сутки... Говорит, умирает... Я хотел соединить его с нашей больницей, но больничный телефон не отвечает... Рустам-киши прямо-таки плакал по телефону... Умрет, говорит, моя бедная жена... У меня на руках, говорит, трое сирот останутся - мал мала меньше... Найди, говорит, Аскер, товарища Демирова, скажи: если не пришлют срочно врача - жена скончается, женщина сил лишилась, даже уже кричать не может, только стонет... Я спрашиваю этого Рустама-киши: а где ты был раньше, почему вчера не позвонил, если говоришь, что женщина вторые сутки мучается, не может никак разродиться?.. А он отвечает мне: у нас, говорит, в деревне живет лучшая бабка во всей округе - Марьям-гары, за ней присылают даже из соседнего района... На нее, говорит, понадеялся... Я его, товарищ Гиясэддинов, конечно, пристыдил: как, говорю, тебе, Рустам-киши, не стыдно?.. Ведь ты, говорю, парторг, глава деревенских коммунистов, а рождение своего потомства доверяешь безграмотной повитухе... Где, говорю, у тебя сознательность?.. А он мне в ответ: что же, говорит, мне делать, если и меня, парторга и коммуниста, в свое время принимала у моей матери эта же самая Марьям-гары?.. И ничего, говорит, вот, живу... Я, говорит, ей верю, хоть она и темная женщина... У нее, говорит, рука легкая, все дети у нее живыми рождаются... Но в данном случае, говорит, бабка помочь бессильна... Говорит, месяц тому назад жена упала, поэтому Марьям-гары ничего не может сделать... Словом, товарищ Гиясэддинов, Рустам-киши просил меня передать товарищу Демирову его просьбу - помочь как-нибудь... Ну, я решил вам позвонить, раз товарища Демиро-ва нет на месте... Ведь вы у нас - один из главных, так сказать- наш аксакал... Посоветуйте, как быть?.. После небольшой паузы Гиясэддинов сказал:

- Ты правильно сделал,. Аскер, что позвонил мне... Молодчина! Ведь речь идет о двух человеческих жизнях. Сейчас будем думать и принимать срочные меры. Спасибо тебе, Аскер, за оперативность...- Умолкнув на мгновение, добавил: - И за человечность тоже спасибо... Пока, Аскер.

Он положил трубку. Обернулся к Хосрову и Балахану:

- Ну, советчики, говорите, что делать? Жена парторга из Чанахчи при смерти, вторые сутки не может разродиться... Очевидно, трудный случай. Надо принимать какие-то меры!

- Нужен врач,- сказал Балахан.

- Кого можно послать в Чанахчи? - спросил Гиясэддинов.

- Есть два человека, которые могут помочь женщине,- ответил Балахан,доктор Везирзаде и наша фельдшерица Рухсара Алиева...

Вмешался Хосров:

- Но доктор Везирзаде далеко отсюда, он - в Дашкесанлы.

Гиясэддинов удрученно покачал головой:

- Доктор Везирзаде отпадает... Как ему сообщить?.. В Дашкесанлы пока еще не проведена телефонная линия... Да и Дашкесанлы находится в другом конце района... Значит, в Чанахчи должна отправиться Рухсара Алиева. Немедленно, прямо сейчас! Дадим ей лошадь и провожатого.- Гиясэддинов внимательно посмотрел на озабоченного Балахана, перевел взгляд на юное лицо Хосрова.Может, с девушкой поедет кто-нибудь из вас? - Не дождавшись ответа, сказал твердо: - Да, да, с Рухсарой отправится один из вас! Так мне будет спокойнее... Итак, решайте: кто поедет с девушкой?..

Хосров поднялся со стула, высокий, стройный, оправил гимнастерку, тихо попросил:

- Товарищ начальник, разрешите я поеду с Рухсарой-баджи. Дорогу до Чанахчи я хорошо знаю.

Гиясэддинов некоторое время пристально смотрел в открытое лицо молодого человека, кивнул:

- Хорошо, Хосров, ты поедешь. Решено! - Вдруг запнулся.- Поедешь... Ты-то поедешь... У тебя - твой Сакил... А она?.. Ведь Рухсара горожанка... Небось ни разу не сидела в седле. Я в этом уверен! - Обернулся к Балахану, спросил: Как дорога до Чанахчи? Сколько туда километров?

- Около тридцати,- ответил Балахан.- Дорога только вначале - километров десять, почти до деревни Умудлу, дальше дороги нет - тропа. Неплохая, хоженая, но тропа. Машины в Чанахчи не ходят.

Гиясэддинов поморщил лоб:

- Ясно. Значит, Рухсаре придется идти пешком.- Он бросил взгляд на Хосрова.- Ты поедешь верхом, Хосров. По крайней мере, будешь везти чемоданчик фельдшерицы с медикаментами и прочим. А там, в дороге, будет видно: может, девушка сядет в седло. Да и мало ли что может случиться... Словом, Сакила своего возьмешь.- Помолчал, добавил: - И карабин тоже.

- Слушаюсь! - сказал Хосров.

- Лошадь где, дома?

- Нет, здесь, во дворе, под седлом.

Чувствовалось, Гиясэддинов хотел еще что-то сказать Хосрову, предупредить, чтобы был осторожен в дороге: как-никак - ночь, кругом горы, а в горах... Но он промолчал, посчитав свои наставления и напутствия излишними. Он смотрел в глаза Хосрова, Хосров - в его глаза. Они и без слов отлично понимали друг друга.

- Девушка, наверное, уже спит,- заметил Балахан, бросив мельком взгляд на стенные часы.- Одиннадцатый час.

- Это было бы к лучшему,- сказал раздумчиво Гиясэддянов.- Тридцать километров пешком, на своих двоих, потребуют от нее напряжения всех ее сил. А ведь Рухсара, я повторяю, горожанка. Сон, хоть и короткий, перед дорогой пошел бы ей на пользу.- Он протянул Хосрову руку: - Счастливого пути и удачи! Береги девушку! Помни, ты отвечаешь за нее головой. Иди, буди Рухсару! Потом зайдешь сюда за оружием.- Он скосил глаза на шахматную доску, улыбнулся: - Мат ты мне поставишь в следующий раз.

Приказал Балахану:

- Помоги ему быстренько собраться, достань патроны, карабин!

Хосров был уже в дверях.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Селение Ахмедли, где родился Хосров, находилось на самом краю Карабахского нагорья, вблизи границы с Арменией.

Деревенские старики рассказывали... Лет сто пятьдесят тому назад из Иранского Азербайджана, из города Тавриза, приехал в эти места переселенец по имени Молла Ахмед, служивший некоторое время моллой в одной из мечетей Тазриза, человек средних лет, которого трезвый природный ум и пристрастие к чтению не только религиозных книг заставили в конце концов разочароваться в догматах ислама. Продолжая верить в аллаха (но в своего - действительно мудрого, доброго, справедливого, не запятнанного деяниями тех, кто из-за корысти выдает себя за его слуг на земле), он решил порвать со своей профессией священнослужителя, считая ее шарлатанской, что и сделал, но тем навлек на себя гнев высшей духовной верхушки Тавриза, городских молл и знати.

Однажды ночью толпа религиозных фанатиков, предводимая городским кази, подожгла его дом. Молла Ахмед едва спасся от огня пожара и града камней разъяренных мусульман. К счастью, он успел захватить свои сбережения - золотые монеты, зашитые в кушаке.

У него были друзья, которые укрыли его. Они посоветовали ему поскорее покинуть город, снабдили его всем необходимым для дороги, дали ему хорошую лошадь.

И Молла Ахмед уехал в Джульфу. Но и здесь, в относительной дали от Тавриза, он не мог избавиться от неприятных последствий своего смелого шага. Проклятие высших исламских духовников преследовало его и здесь. Молла Ахмед был вынужден покинуть и Джульфу.

Он пересек Араке и начал скитаться в чужих краях, перебираясь из города в город, из деревни в деревню. За умеренную плату или просто за еду он писал для неграмотных крестьян письма, прошения и жалобы.

Молла Ахмед не переставал думать о том, чтобы где-нибудь осесть, обзавестись своим домом и хозяйством.

Странствования привели его в Карабах.

В один из майских дней, около полудня, следуя верхом на своем коне по дороге из высокогорной большой деревни Минкенд к селению Карыкышлак, он в поисках родника взял немного вправо от русла реки Минкенд-чай и, следуя берегом вдоль прозрачного ручья, вскоре очутился в залитой солнцем живописной долине с ореховыми рощицами, с полянами, похожими от обилия цветов на пестрые курдские ковры.

"Хороший хозяин, живи он здесь, непременно развел бы пчел,- подумал Молла Ахмед.- Я бы обязательно поставил здесь пасеку и ежегодно собирал бы по нескольку пудов целебного горного меда..."

Долина имела протяженность не более километра. Ее довольно крутые склоны были покрыты смешанным лесом, где Молла Ахмед заметил и дубы, и грабы, и ореховые деревья, и грушу, и яблони, и ольху, и можжевельник.

"Вот отличное топливо для очага! - отметил про себя практичный и рассудительный Молла Ахмед, все мысли которого вот уже много месяцев вертелись вокруг собственного жилья.- Если бы здесь было селение, его жителям хватило бы дров на сотни лет... А ребятишки каждую осень лакомились бы орехами, плодами диких груш и яблонь!.."

Со склонов то здесь, то там каскадами миниатюрных водопадов стекали обильные пенистые ручьи, которые, сливаясь внизу воедино, образовывали небольшую веселую речушку (она-то и привела сюда Моллу Ахмеда), несшую свои светлые воды дальше вниз к Минкенд-чаю.

Молла Ахмед спешился, дав возможность коню полакомиться сочной изумрудной травой, которой здесь было изобилие. Сам подошел к воде, опустился на берегу на корточки. Приятное журчание услаждало слух. Он долго не мог оторвать зачарованного взора от прозрачного, мчащегося по каменистому ложу потока. Зачерпнул горсть воды - пальцы его обожгло. Выпил - заломило зубы.

- Вот так водичка! - не удержался Молла Ахмед от восклицания.- Такой и в раю не сыщешь... Холодна!.. Сладка!.. Тот, кто будет пить такую воду, проживет двести лет!..

Ведя коня на поводу, он пошел в конец долины, которая метров через шестьсот начала постепенно сужаться, переходя в ущелье, густо заросшее орешником. Здесь он наткнулся на небольшой водоем, образованный бьющим прямо из-под земли родником. Казалось, вода в нем кипит. Она была насыщена пузырьками воздуха, которые с легким шипением лопались на поверхности водоема. Он попробовал воду на вкус и тотчас определил, что это минеральный источник. Подобную воду он пил однажды в горах Армении. Старик армянин, хорошо говоривший по-тюркски, объяснил ему тогда, что вода минеральных источников считается целебной.

"Она излечивает,- сказал армянин,- от всех недугов, какие только встречаются у людей... А если у человека заболеют кости рук и ног, ему надо искупаться несколько раз в этой волшебной воде, и он уйдет отсюда совершенно здоровый..."

"Если бы здесь жили люди, они, наверное, были бы богатырями!" - сказал сам себе Молла Ахмед.

Опустившись на белый круглый камень у родника, он крепко задумался. А когда кончил думать, поднялся с камня, сел на своего коня и, поторапливая его шенкелями, направился назад к Минкенд-чаю, к горной дороге, а вернее - к широкой тропе, которую он с час тому назад оставил. Однако, выехав на тропу, он повернул коня не вправо, как это следовало ожидать, не в сторону Карыкышлака, куда ему было нужно, а влево, назад к Минкенду, откуда он выехал этим утром.

А на другой день Молла Ахмед снова приехал в приглянувшуюся ему долину. Его сопровождали пятеро жителей Минкенда, каждый из которых вел за собой до предела навьюченную лошадь. Это были мастера-каменщики, которых Молла Ахмед подрядил в деревне построить ему дом в облюбованном им месте.

Через две недели дом был готов.. Он был сделан из обтесанных камней и имел две большие комнаты. К дому была пристроена широкая деревянная веранда. Стоял дом на склоне, на небольшой естественной площадке, вблизи минерального источника.

К осени рядом с домом Молла Ахмед собственноручно сложил из камней вместительный сарай, который, как обычно у всех горцев, должен был служить ему и хлевом, и конюшней, и коровником, и птичником, а также сенохранилищем. К этому же времени он обзавелся коровой, волом, двумя десятками овец и примерно таким же количеством кур и индюшек. Нанятые в Минкенде крестьяне накосили ему на зиму сена.

А в начале зимы Молла Ахмед женился. Взял в дом девушку по имени Таранэ из деревни Мирик, что находилась километрах в десяти от его жилья, по ту сторону Минкенд-чая. Молодая жена была из крестьянской семьи среднего достатка. Было ей уже около двадцати лет, что для девушки на выданье по тем временам у горцев считалось очень много. Таранэ была не очень пригожа лицом (отчего так долго и засиделась в девках), поэтому родители запросили у Моллы Ахмеда весьма умеренный калым.

Зажила новая семья неплохо. Долина и в самом деле оказалась счастливой, благодатной.

За тридцать лет супружеской жизни Таранэ родила мужу девять сыновей и шесть дочерей. Сыновья женились - рядом с домом отца появлялись новые серые каменные домики.

Так образовалось селение, которому окрестные жители дали название по имени его основателя - Молла-Ахмедли.

Молла Ахмед умер в возрасте семидесяти пяти лет на охоте. Пошел один на уларов, которые во множестве водились на горе Джанкуртаран. Была поздняя осень. Уже выпал первый снег. У озера Кара-гель на него напал снежный барс и загрыз. Спустя два дня сыновья по следам нашли труп отца. Зверь не тронул тела старика. Бывалые охотники из окрестных деревень утверждали, что убийство было совершено зверем в целях самозащиты: вблизи озера барсы зимовали и устраивали свои логова.

К приходу советской власти в Карабахе в селении Молла-Ахмедли проживало около сорока семей. Все сельчане считали себя родственниками. Жили довольно дружно и в достатке. У жителей соседних деревень пользовались уважением как рачительные хозяева и просто умные люди. Да и в других уголках Карабаха слова "он - из Молла-Ахмедли" порождали особое, уважительное отношение к тому, о ком шла речь. Эта фраза была равносильна тому, как если бы сказали: "он - голова" или "у него - ума палата".

Из Молла-Ахмедли вышло немало известных в Азербайджане людей.

Уроженец Молла-Ахмедли революционер-большевик Оджаггулу Мусаев был одним из тех, кто активно боролся в годы революции за советскую власть, способствовал ее упрочению в Карабахе. Занимая ответственный партийный пост, он погиб в Горисе в двадцать первом году от рук контрреволюционеров-дашнаков.

Жители Молла-Ахмедли одними из первых в районе организовали у себя колхоз. Сразу же поняли преимущество артельного труда перед единоличным хозяйством, выгоды механизации сельского хозяйства и прочих нововведений, пришедших к ним вместе с советской властью.

Несколько лет тому назад, вскоре после назначения Гашема Субханвердизаде на пост председателя райисполкома, в названии селения произошли некоторые изменения: Гашем, стремясь заслужить лавры "стойкого большевика", "воинствующего безбожника", добился официального упразднения первой его половины, село стало называться просто - Ахмедли.

Итак, Хосров был родом из Ахмедли.

Когда мальчику исполнился год, отец с матерью надумали переехать в уездный город Агдам. Дед по материнской линии Чираг-киши настоял, чтобы внук пока остался жить у него в доме. Родители согласились с этим, так как не знали, как сложится их жизнь на новом месте.

Отец Хосрова Али-Искендер был большим знатоком лошадей и считался по праву одним из лучших наездников в Карабахе. Он часто получал призы на традиционных осенних скачках, устраиваемых уездной знатью и владельцами конных заводов, на которых выращивались скакуны знаменитой карабахской породы.

После одной из таких скачек, когда Али-Искендер на своем жеребце Рюзгяр пришел первым на дистанции в один агач1, богатый агдамский коннозаводчик Мюршюд-бек предложил ловкому джигиту место у себя на заводе. Предложение было выгодное, и Али-Искендер согласился.

Это случилось в 1911 году.



Маленький Хосров остался жить в селении в доме деда. Чираг-киши любил внука. Когда мальчику пошел пятый год, начал учить его грамоте. Сам Чираг-киши в детстве посещал медресе в Минкенде, окончил его и неплохо читал Коран. По просьбе Чирага-киши Али-Искендер привез из Агдама для сына несколько книжек для чтения на родном языке. Среди них оказался небольшой сборник стихов великого Физули. С помощью этих "учебников" и подзатыльников деда маленький Хосров осиливал премудрости грамоты. В восемь лет он знал наизусть почти все стихи из сборника Физули. Кроме того, он мог свободно, бегло читать не только Коран, но и любой незнакомый текст на родном языке. И почерк у мальчика оказался неплохой.

Летом 1918 года в Закавказье вспыхнула гражданская война. Отец Хосрова Али-Искендер, встав на сторону большевиков, сражался в составе Национального кавалерийского полка против войск мусаватистов и турецких пашей, которые теснили отряды молодой Бакинской коммуны. В одном из боев под Геокчаем Али-Искендер был убит.

Мать Хосрова Фирюза перебралась назад из Агдама в Ахмедли. Хосрову в это время шел девятый год.

У деда Чирага-киши была одна страсть - охота на горных коз. В окрестных лесах и горах водилось много всякой прочей дичи - птиц и животных. Чираг-киши, как правило, не охотился на них, считая это слишком легким занятием, не достойным "настоящего мужчины".

"Горные козы,- говорил он,- иное дело!.. Горная коза - пуглива и осторожна, как никакое другое животное в этих местах. Чтобы увидеть ее, надо забраться высоко в горы, к облакам, полазить по крутым скалам... Чтобы добыть мясо горной козы, надо выследить ее и перехитрить... И мчится горная коза так же быстро, как пуля... Не всякий стрелок попадет в нее... Словом, охота на горную козу - дело по-настоящему мужское..."

Впервые Чираг-киши взял с собой на охоту внука, когда тому не исполнилось и пяти лет. А в десять Хосров убил свою первую козу (дед уже до этого давал ему на охоте стрелять из своего ружья, но не вдруг приходит к стрелку мастерство).

Случалось, Чираг-киши и Хосров пропадали на охоте по нескольку дней. В поисках коз ходили даже к самой горе Дели-даг, у которой берет начало река Акера.

От отца Хосров унаследовал любовь к лошадям. С малых лет начал ездить верхом. А в пятнадцать лет на деревенских скачках, на одном из заездов, стал первым, оставив позади себя опытных наездников. Скакал он на дедовской кобылице Дурна, пегой четырехлетке, без седла - как полагалось по условиям данного заезда.

Через год после установления советской власти в Азербайджане, то есть в двадцать первом году, Хосров по настоянию деда начал посещать открывшуюся в соседней деревне Мирик школу. Учился с большой охотой, мечтал затем поехать в Баку и "выучиться на капитана белого парохода". О море Хосров знал только из книжек. Оно представлялось ему чем-то волшебным, таинственным, прекрасным.

Школа в Мирике была четырехгодичная, преподавал в ней всего один учитель. Окончив эту школу с отличием, Хосров уговорил мать перебраться в райцентр, где он мог бы продолжать учебу в семилетке. Дед Чираг-киши, как ни жалко ему было расставаться с любимым внуком, одобрительно отнесся к переезду дочери в город.

Еще живя в Агдаме, когда был жив Али-Искендер, мать ткала ковры на продажу, слыла искусной ковровщицей. Это ремесло давало неплохой заработок. Перебравшись в райцентр, Фирюза снова занялась тканьем ковров.

Поехать в Баку - продолжать учиться - Хосрову не пришлось. Помешала болезнь матери.

Как раз в тот год, когда он заканчивал районную семилетнюю школу, весной, ветреным днем, Фирюза полоскала белье на реке, простудилась, а на другой день слегла.

Болела Фирюза тяжело, едва не умерла. В ту пору редко кто выживал в случае крупозного воспаления легких.

Лечил Фирюзу сам отец, дед Хосрова, Чираг-киши, немедленно приехавший по такому случаю из Ахмедли в райцентр. Старик привез с собой кувшин с перетопленным медвежьим жиром, мед двух видов: один - из нектара высокогорных июньских цветов, другой - липовый; в мешочках пучки каких-то сухих трав, какие-то коренья. По его распоряжению вслед за ним кто-то из родственников (а как мы уже знаем, в Ахмедли - все родственники друг другу) пригнал в райцентр самую удойную в селении буйволицу.

Чираг-киши принялся врачевать дочь: приготавливал целебные отвары из трав и кореньев, давал их пить больной в определенной последовательности, в определенных дозах; смешивал медвежий жир с медом, растапливал смесь в горячем буйволином молоке и поил этим Фирюзу строго через каждые три часа; при этом он чередовал цветочный мед с липовым.

Спустя месяц Фирюза поднялась с постели. Однако была она еще очень слаба, и Чираг-киши увез дочь в селение, надеясь, что солнце и воздух родных гор довершат исцеление.

Как раз в это время Хосров сдал последние экзамены и получил свидетельство об окончании районной семилетней школы. Но сейчас, когда мать с большим трудом выкарабкалась из лап смерти и не могла еще работать, он вынужден был отказаться от поездки в Баку для продолжения учебы. Хосров решил устроиться на работу в райцентре.

В райкоме комсомола, членом бюро которого он был в течение нескольких лет, ему посоветовали пойти работать в милицию, где ощущалась нехватка кадров. Райком дал ему и рекомендацию.

Хосров начал служить в милиции участковым, обслуживая отдаленные деревни. Работа была неспокойная, однако нравилась юноше. Ему доверили оружие, дали в постоянное пользование коня - гнедого трехлетку местной, карабахской породы по кличке Сакил.

К осени мать окончательно поправилась и вернулась из Ахмедли в райцентр. А в ноябре Хосрова призвали в Красную Армию.

Служить его направили на Дальний Восток в погранвойска. Спустя год на одной из пограничных застав Хосров, отличник пограничной службы, был принят в кандидаты ВКЩ (Б). А еще через год, незадолго перед демобилизацией, он стал членом Всесоюзной Коммунистической партии большевиков.

После армии, как мы уже знаем, Хосров вернулся на родину и опять начал работать в милиции. Через несколько месяцев по настоянию Гиясэддинова он решением бюро райкома партии был переведен на работу в райотдел ГПУ.

Не без помощи своего нового авторитетного начальника ему удалось уговорить начальника милиции Хангельдиева передать жеребца Сакила в распоряжение чекистов.

Хосров был прост и приветлив в обращении с людьми. Имел склонность к задумчивости, любил, оставаясь наедине с собой, помечтать.

У него были строгие, спокойные черты лица, пышные темно-каштановые волосы, черные как смоль брови; прямой нос с резко очерченными ноздрями; глаза серые, большие, широко поставленные, рот - крупный, четкий; мужественный подбородок с ложбинкой посредине. Он был бледнолиц, высок ростом и статен.

Женщины городка говорили между собой:

- Счастливая будет та девушка, которую Хосров полюбит и возьмет в жены... Редкой красоты парень!.. И добрый, умный - золотой характер!

Женщины у источника досаждали Фирюзе.

- Женить надо твоего молодца!.. Зря пропадает мужская красота и сила!..сокрушалась одна. Другая подхватывала:

- Нехорошо!.. Ах, как нехорошо!.. Сама подумай, ай, Фирюза, аллах создал мужчину в паре с женщиной!.. Зачем же оттягиваешь свершение доброго, богоугодного дела?! Поторопись, Фирюза, поторопи сына!

Вмешивалась третья:

- Посмотри, Фирюза: разве мало у нас в городе красивых девушек из хороших семей?.. У меня у самой две дочери... А не нравятся городские - возьми невестку из деревни. Любая пойдет! Полетит на крыльях!

Другая советовала:

- Сама не можешь найти невесту сыну - нам скажи, нас попроси, ай, Фирюза!.. Выберем самую достойную - и лицом пригожа будет, и хозяйка хорошая в доме, и тебя будет уважать и любить... Найдем такую, у которой в роду и по отцу, и по матери до седьмого колена не было ни припадочных, ни слабоумных!.. Найдем такую, что сразу, нарожает тебе внучат - одних мальчиков, а уж пятой или там седьмой родит дочку - себе и тебе помощницу!..

Фирюза вздыхала, жаловалась женщинам:

- Сама об этом мечтаю, дорогие! Не раз говорила ему... Да разве нынешние дети слушаются своих родителей?.. Недавно разговаривала с ним... Хосров, говорю, сыночек, давай подыщу для тебя пригожую невесту!.. Слава аллаху, двадцать два тебе уже минуло!.. Пора обзавестись своей семьей... И работаешь ты на хорошей работе, и люди тебя уважают.... Самая красивая девушка в районе посчитает за честь породниться с нами... Как-никак мы - ахмедлинцы!.. Да и парень ты видный - высокий, крепкого здоровья... А он, Хосров, мне в ответ: я, говорит, мама, женюсь только на той, которую люблю... Есть, говорит, такая девушка... Да только она, говорит, мама, меня не любит...

Женщины переглядывались, делали большие глаза, качали головами:

- Кто же она такая, ай, Фирюза?..

- Имя-то ее он назвал тебе?

- Да неужто в нашем городе есть дура, которая отворачивается от такого красавца джигита?! Ведь в твоем сынке, Фирюза, без малого два метра росту!.. На днях встретила его на улице, честное слово - глаз не могла оторвать.

- Кто же она - эта недотрога? Не догадываешься, ай, Фирюза?

- Не знаю, не знаю...- пожимала плечами мать и опускала глаза.- Не догадываюсь... Не говорит он мне, таится... Весь в отца своего... Покойный Али-Искендер, да упокоит аллах его душу, тоже был скрытный человек, дома все больше молчал...- Сделав паузу, Фирюза добавляла: - Недаром говорят: настоящий мужчина в деле - скор, на слова - ленив.

Фирюза не была искренна до конца с товарками. Скрывала правду от досужих, болтливых женщин. Она не только догадывалась- совершенно точно знала, кто была мечтой ее сына, в кого он был влюблен.

Часто во сне Хосров произносил имя этой девушки. Мать услышала его вскоре после приезда в их город юной фельдшерицы из Баку Рухсары Алиевой - Сачлы.

В любви юного человека бывает пора, когда важно только одно - то, что существует она.

Она может быть женой другого, любить другого, рожать другому детей. Она может не знать, не замечать тебя, это неважно!

Главное - она есть, она живет на свете! И ты изредка ее видишь... Впрочем, это последнее не так уж важно. Ты увидел ее однажды - и с того момента ты с ней не расстаешься, она словно вошла в тебя, растворилась в твоей плоти. Она об этом и не догадывается. Ты можешь не видеть ее днями - и все-таки невозможно находиться к тебе еще ближе, чем она. Она - в тебе!

Да, есть такая волшебная, ни с чем не сравнимая на свете пора в любви молодых. Название ей влюбленность.

Когда молодой человек просто счастлив в своей судьбе - это хорошо. Ощущение счастья - вообще приятное чувство. Но влюбленность юных - по силе и своеобразию ощущения - выше счастья, она - тоньше, нежнее. Она - как прекрасное безумие...

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Час назад из-за горной гряды на востоке поднялась чуть ущербная луна, похожая на надрезанный лимон. Залила спящий город и горы вокруг тусклым, призрачным светом.

Ночь была безветренная, сравнительно теплая, и все-таки хорошо, что Хосров догадался, пока одевалась Рухсара, разбуженная им, забежать к себе домой и захватить овчинную безрукавку матери.

"В горах будет холодно, особенно под утро...- рассудил Хосров; это он, горец, знал по личному опыту.- Рухсара может замерзнуть..."

Утра для этого ждать не пришлось. Едва они, выйдя из городка и спустившись по крутой, извилистой дороге, очутились в широкой долине реки Акеры, Рухсара начала зябнуть.

- Холодно! - призналась она своему провожатому, который безмолвно шел рядом с ней.- Надо было мне надеть под пальто шерстяную кофточку. Как я не сообразила?!

Хосров остановился, достал из хурджуна, притороченного к седлу лошади, которую он вел в поводу, овчинную безрукавку и молча протянул девушке.

Рухсара на миг растерялась, но безрукавку взяла. Для нее были неожиданными внимание и заботливость ее серьезного спутника. Безрукавка оказалась ей в самую пору, плотно облегла ее худенькую фигурку поверх демисезонного пальто.

И сразу же ей стало тепло и уютно. И даже захотелось заговорить с этим спокойным, сдержанным молодым человеком, который, хоть и был немного скован, смущался ее (Рухсара это угадывала каким-то внутренним чувством), однако держал себя с большим достоинством.

Они все еще продолжали стоять на дороге, освещенной луной. Сакил изредка пофыркивал, тянулся мордой к траве на обочине.

- Это ваша безрукавка, Хосров? - спросила простодушно Рухсара, вскинув глаза на своего провожатого, которому она едва доставала головой до подбородка, и тут же сама поняла нелепость вопроса; она словно впервые увидела мощный торс этого человека, в ладной гимнастерке, с ремнем наискось через грудь, с коротким карабином за спиной.

Хосров сверху вниз смотрел ей в лицо серьезным, немного грустным взглядом, медленно покачал головой:

- Нет, Рухсара, безрукавка не моя. Она - мамина.- Хосров вдруг весело, по-мальчишески рассмеялся: - Да разве эта штука налезет на меня?.. Она впору ребенку!

Рухсара тоже заулыбалась. Однако была смущена. Сказала тихо, чтобы хоть что-то сказать:

- Как же она тогда оказалась у вас в хурджупе?

- Я взял ее для вас,- просто ответил молодой человек.- Знал, что в горах будет прохладно.- И, протянув руку, сказал:- Давайте, Рухсара, ваш чемоданчик, пусть Сакил помогает нам, потрудится.- Девушка молча повиновалась, а Хосров, укладывая чемоданчик в хурджун, продолжал: - Конь идет за нами и, наверное, удивляется, думает: почему это они, странные люди, не сядут на меня? - Он ласково похлопал Сакила по шее: - Верно, дружище, удивляешься? - Помолчав, добавил шутливо: - Ничего, погоди, придет и твой час - сядем на тебя!.. А пока, Сакил, наслаждайся природой, любуйся лунной ночью,. дыши горным воздухом!.. Тебе это тоже полезно, как всякому живому существу!

Они снова двинулись. Приглушенный расстоянием гул Акеры походил на монотонную песню. До реки было более полукилометра.

"Он взял безрукавку специально для меня,- думала Рухсара.- Какой молодец!"

Ей было и неловко, и в то же время приятно, что о ней позаботились. Пожалуй, больше приятно, чем неловко. Она ощущала, как к сердцу ее подступила теплая волна, порожденная чувством признательности к Хосрову.

И девушке вдруг вспомнился день, когда ее вызвал к себе на допрос следователь прокуратуры Алияр...

Она, униженная, оскорбленная, растерянная, сидит, как преступница, на табурете посреди комнаты, а он, следователь Алияр, плешивый, неприятный, с серым, испитым лицом, блудливыми, маслеными глазками, задает ей вопросы, стучит костяшками пальцев по столу, одергивает ее, покрикивает на нее, называет ее то "гражданкой Алиевой", то "обвиняемой" - допрашивает ее. Затем он вызывает "свидетелей" ее "преступления" - больничного завхоза Али-Ису и исполняющую обязанности заведующего райздравотделом Гюлейшу Гюльмалиеву, которые "изобличают" ее, а в действительности клевещут, льют на нее всякую грязь и в конце концов подписывают акт, где говорится, что "...секретарь исполкома Абиш Алепеш-оглу по ночам тайно гулял с Рухсарой Алиевой, она же Сачлы..." и что "...во время любовной игры Абиш порвал шелковую кофточку Рухсары..." и так далее и тому подобное. Она оправдывается, говорит, что все это ложь,- ей презрительно смеются в лицо, издеваются над ней, оскорбляют ее... Сломленная, повергнутая в отчаяние, она плачет - над ней продолжают измываться, ей грозят обыском, да еще при участии понятых... Она начинает умолять Алияра, просит не ходить к ней домой, не производить обыска (ведь кофточка действительно порвана и лежит в ее чемоданчике под кроватью; та самая кофточка, которую разорвал на ней пьяный Гашем Субханвердизаде, когда она отбивалась от него в его доме), в отчаянии протягивает к следователю руки, признается: "Да, кофточка порвана, но я не знаю никакого Абиша!" Алияр ехидно ухмыляется, заявляет ей: "Оставим на время вопрос об Абише в стороне!.. Вы, гражданка Алиева, безусловно, виновны в лживых показаниях, вы хотели направить следствие на неверный путь, вы пытались обмануть представителя государственной прокуратуры... Вас следовало бы арестовать, но я отдам вас на поруки, если кто, конечно, согласится поручиться за столь лживое, коварное существо!" И тогда стоящий у двери Хосров, вызванный затем, чтобы сопровождать следователя в больницу для произведения обыска в комнате "гражданки Рухсары Алиевой", неожиданно вступается за нее: "Готов взять баджи на поруки!" Алияр выходит из себя, пытается запугать молодого человека, отчитывает: "Занимаемая тобою должность не дает тебе такого права, к сожалению... Вы обязаны преступников привлекать к наказанию, а не выпускать их на свободу!" Хосров продолжает защищать ее, возражает следователю: "У меня есть гражданские права. А кто преступник - еще надо доказать! Весь город любит Рухсару-ханум, верит ей, люди толкаются, чуть не дерутся, чтобы попасть на прием к ней". Затем взбешенный следователь звонит по ее просьбе жене Мадата Афруз-баджи, и та тоже присоединяется к Хосрову в его заступничестве за нее...

Рухсара вспоминала это, как кошмарный сон. К горлу ее подступил комок. Не так уж давно все это было. Девушка сказала тихо, но с чувством:



- Знаете, Хосров, я вам очень благодарна!.. Очень признательна! И не только за эту безрукавку... До конца моих дней буду помнить то, что вы сделали для меня...

Хосров, тотчас поняв, что имеет в виду девушка, негромко отозвался:

- Напрасно вы благодарите меня, Рухсара. Тогда там, в кабинете Алияра, я не сделал для вас ничего особенного. Каждый честный человек поступил бы точно так же на моем месте.

Рухсара, взволнованная неприятным воспоминанием, перебила его:

- Поймите, Хосров, вы, как друг, протянули мне руку помощи в трудную для меня минуту!.. Может быть, самую трудную в моей жизни, когда я, можно сказать, тонула, шла ко дну, захлебываясь и пуская пузыри...

Хосров почувствовал, как сердце в его груди приятно замерло, а затем сильно заколотилось.

- Честное слово, Рухсара-баджи, вы переоцениваете мой "подвиг"! - сказал он, пытаясь за шуткой скрыть свое смущение и невольную радость.

- Нет, нет, нисколько не переоцениваю! - продолжала девушка горячо.- Вы, Хосров, не дали мне разувериться в людях!.. Вы встали на мою защиту в тот момент, когда многие от меня отвернулись...

Молодой человек мягко возразил:

- В этом я никак не могу согласиться с вами, Рухсара. Вы говорите: многие от вас отвернулись. А назовите мне этих многих! Кто они, конкретно? Ну, называйте!..

- Гюлейша, например...- ответила Рухсара, не задумываясь.

- Первая распутница в городе! - бросил с презрением Хосров.- Все это знают. Извините меня, конечно, Рухсара, что я так говорю об этой женщине, но я не могу не быть откровенным с вами. Будь сейчас Гюлейша здесь, я сказал бы ей в лицо то же самое. Такие, как она, только позорят весь женский род! Просто надо радоваться, что она вас невзлюбила, что вы с ней оказались, как говорится, на разных полюсах... Волчица потому и воет на луну, что луна светлая!.. Как вы, Рухсара, можете переживать оттого, что не пришлись по душе ей, дрянной, грязной особе?.. Кроме того, не забывайте: это Гюлейша видела и видит в вашем лице угрозу своему благополучию. Она, я уверен, не перестает ни на минуту думать: "Завтра меня лишат заведования больницей, поставят на мое место этот бакинский кадр - Рухсару Алиеву!" Надеюсь, Рухсара, Гюлейшу Гюльмалиеву вы уже сами давно раскусили и отлично понимаете без моих разъяснений, почему она клеветала на вас.

- Ну, допустим,- согласилась Рухсара.- А Али-Иса?.. Почему он оказался с Гюлейшой заодно, почему подтвердил ее ложь и клевету? Как он мог так подло врать?! Ведь он - старик, стоит одной ногой в могиле!..

- Али-Иса - трус! - произнес с усмешкой Хосров.- В народе про таких говорят: труслив, как заяц, блудлив, как кошка, хитер, как лиса! Он всегда держит нос по ветру. На его глазах из районной больницы выдворили многих молодых врачей, приехавших в наш город по назначению. У нас это называется: подвязать ведро к телеге. Это делал Беюк-киши Баладжаев, не без помощи все той же Гюлейши. Али-Иса, когда требовалось, помогал им. Так было при прежнем секретаре райкома. Но времена меняются! Али-Иса же пока еще не понял этого.Хосров помолчал, думая о чем-то своем, затем сказал внезапно резко, будто обращаясь к кому-то: - Ничего, скоро этому придет конец!.. Очень скоро!..

- Но вы все-таки объясните мне, Хосров, почему этот старик лгал? спросила возмущенно Рухсара.- Что его заставляло? Что я ему сделала плохого?.. Ведь он завхоз, он не может бояться, что я займу его место!

- Этого Али-Иса не боится,- согласился Хосров.- Он боится другого: дрожит за свою шкуру! - Снова в голосе молодого человека прозвучали гневные нотки.

- Не понимаю вас, Хосров. При чем здесь шкура этого старика? Вы говорите загадками.

Некоторое время они шагали молча. Позади размеренно цокали подковы коня по каменистой дороге.

- Все очень просто, Рухсара... - Хосров опять помолчал.- И в то же время все довольно сложно, вернее - запутано.

- А вы объясните мне, Хосров! - попросила девушка.- Пожалуйста!

Снова наступила долгая пауза. Хосров словно прикидывал в уме, что он может сказать Рухсаре, что не может: нельзя. Наконец заговорил:

- Понимаете, Рухсара, у этого Али-Исы, как говорится, рыльце в пуху. Еще давно, до революции, он владел большими отарами овец, имел табун лошадей, держал пастухов. Словом, был богатенький. Теперь боится, что ему это припомнят. Кроме того, он, как завхоз больницы, не совсем чист на руку. Понимает, что ему в любой момент могут дать по шапке, выгнать с работы. А кто его может поймать?.. От ревизоров Али-Иса до сих пор благополучно откупался. Но вот есть один человек, с положением, ответственный работник района, так сказать - отец города, которого этот старик боится, как шайтан - заклинания... Хитрая лиса, услужливый пес, угадывает желания этого человека и действует соответственным образом.

Рухсара заволновалась:

- Кто же этот человек?!

Она остановилась и обернулась к Хосрову. Он тоже остановился. Молча в упор смотрел на нее. Чуть хмурился.

- Ну, так говорите же!.. Я жду, Хосров!.. Кто этот человек?

- Гашем Субханвердизаде...

- Подлец! - вырвалось у Рухсары.- Негодяй!.. Как только таких земля держит?!

Они снова двинулись. Бежали минуты - молодые люди хранили молчание. Хосров первый нарушил его:

- Да, Рухсара, я согласен с вами: Субханвердизаде - подлец! Но он подлец не только потому, что так считаем мы с вами... Дело в том, что...- Хосров осекся, спохватившись, что не может, не имеет права открыть Рухсаре, как бы ему ни хотелось, все, что ему известно о Субханвердизаде, о подозрениях Гиясэддинова, о том, чем сейчас занят их отдел. Он сказал тихо: - Извините, Рухсара, давайте не будем говорить об этом человеке, хотя слово "человек" и не очень подходит к нему!

- Он хотел опозорить меня! - со слезами в голосе воскликнула Рухсара.- Я не могу этого забыть!..

Хосров сказал:

- Он хотел опозорить вас, а опозорил сам себя, Рухсара! Сам себя высек!

- Из-за него я отрезала свои косы! - Девушка всхлипнула.- Он - чудовище!..

- Ничего! - спокойно и ласково отозвался Хосров.- Вам идет короткая стрижка. Честное слово! А косы ваши рано или поздно опять отрастут... Да успокойтесь вы, Рухсара!

Девушка выдавила из себя глухо:

- Из-за этого человека я хотела лишить себя жизни... Думала: оболью себя керосином и...- Она не договорила. Опять они долго молчали. Хосров глубоко вздохнул:

- Знаю, Рухсара. Вы даже и керосин приготовили, поставили бутылку на окно... А я ее стащил у вас...

- Вы?! - Рухсара, изумленная, снова остановилась на дороге.- Так это сделали вы, Хосров?

- Да, я,- простодушно признался молодой человек. Затем начал торопливо объяснять: - Понимаете, в чем дело, Рухсара... После того, как вы ушли от следователя Алияра, я вошел к нему в кабинет и чуть не придушил этого сукиного сына. При вас я сдерживался, не мог вмешаться... Все-таки я был на службе... Поймите: Алияр - следователь прокуратуры, я тоже - сотрудник милиции. Мы оба, так сказать,- официальные лица, находились при исполнении своих служебных обязанностей. Вы же были лицом посторонним, как у нас говорят... Словом, при вас, Рухсара, я не мог ничего сказать этому типу. Но, когда вы ушли, я выложил ему все, что думал о нем. Он испугался, что я ударю его,- удрал из кабинета, побежал жаловаться Субханвердизаде. Я же пошел в ГПУ к Балахану, который тогда замещал Гиясэддинова. В это время они уже оформляли меня к себе на работу, мои бумаги со дня на день должны были прибыть из Баку. Ну, пришел к Балахану, рассказал ему все, чему был свидетелем в кабинете Алияра, высказал свои соображения по этому делу, объяснил ему, в каком вы были состоянии... А Балахан мне так сказал: "Слушай, Хосров, ты уже почти наш сотрудник! Вот тебе мое первое задание: сегодня и завтра не спускай глаз с девушки, установи за ней, за ее домом наружное наблюдение. Дело серьезное!.. Если, как ты утверждаешь, в этом деле замешаны бесчестные люди, они могут не остановиться ни перед чем... Словом, ты мне отвечаешь за девушку головой. Я позвоню в милицию Хангельдиеву, скажу, что ты занят у меня. Иди!" Короче говоря, Рухсара, бутылку с керосином забрал с подоконника я... Так, на всякий случай...- Хосров говорил сбивчиво, он был немного смущен.- Извините меня, Рухсара, но мне было дано задание... В армии я служил на границе, там у нас так: командир приказал- умри, но сделай... Кроме того, Рухсара, я и сам очень боялся за вас... В те дни вы ходили такая удрученная... Глядя на вас, мне плакать хотелось... На второй вечер у вашего дома дежурил сам Балахан. Наутро он вызвал меня и распорядился: "Наружное наблюдение снимаем!" Но я сам, по своей воле, опять весь вечер и всю ночь дежурил у вашего дома. Не сердитесь, пожалуйста, за это. Иначе я не мог, Рухсара... Так мне было спокойнее. Все равно я не уснул бы у себя дома... В те же дни стали известны подробности вашего дела. Оказывается, Кеса подсматривал в тот момент, когда вы были у Субханвердизаде и ставили ему банки. Кеса видел, как вы съездили Гашему по физиономии, когда он попытался пустить в ход руки. Кеса проболтался об этом Тель-Аскеру, а Тель-Аскер - всему свету. Теперь об этом знают многие. И за это люди нашего городка уважают вас еще больше, Рухсара! Люди признательны вам не только за то, что вы лечите их и их детей, но также и за то, что вы проявили стойкость, не побоялись дать отпор высокопоставленному мерзавцу. Вы же сами знаете, Рухсара, как больные люди добиваются попасть на прием именно к вам!.. Вот вам и ответ на ваши неоправданные слова о том, что многие от вас отвернулись!.. Чепуха!.. Это ваша мнительность!.. От вас отвернулись только те - и их единицы,- от кого отвернулись вы сами! Это - Гашем Субханвердизаде и его прихлебатели: Гюлейша, Али-Иса, Алияр... Кто еще?.. Вот и все ваши недоброжелатели, Рухсара, раз, два - и обчелся! - Хосров весело засмеялся.Весь город, Рухсара, любит вас!.. Неужели вы не замечаете, с каким уважением люди на улице смотрят на вас, как почтительно здороваются с вами?..

Рухсара шла рядом с Хосровом и чувствовала, как теплые слезы тихо бегут по ее щекам. Но это были приятные, радостные слезы.

Может быть даже, в эту минуту она почувствовала себя счастливой. Немудрено!.. После стольких безрадостных дней...

Она нужна людям!.. Оказывается, люди все видят, все знают!.. Люди понимают ее, любят и ценят!.. Она не зря живет!..

Значит, жизнь все-таки прекрасна! Снова прекрасна!..

Да, в эту минуту Рухсара была по-настоящему счастлива.

Говорят, беседа коротает дорогу.

Вскоре молодые люди добрались до родника, что находился в семи километрах от города. Хосров предложил Рухсаре немного передохнуть здесь. Девушка отказалась, заявив, что еще не устала и что им надо торопиться. Они напились вкусной, совсем не холодной воды и снова двинулись в путь.

Скованность у обоих прошла. Откровенный разговор неожиданно сблизил их. Рухсаре стало даже казаться, что она знает этого доброго, немного сурового и в то же время пылкого молодого человека давно - почти всю жизнь.

Дорога пошла слегка в гору, затем опять начался спуск. Шум Акеры сделался еще глуше, потом совсем пропал. Дорога все больше и больше забирала влево, и наконец они вступили в довольно просторную долину одного из притоков Акеры.

Дорога, идущая по косогору, начала петлять. Слева был откос, поросший можжевельником, справа - склон крутой скалистой горы, тоже в можжевеловых зарослях. Речка тускло поблескивала в лунном свете далеко внизу, слева, то приближаясь, то удаляясь от них; порой, когда дорога делала особенно большую петлю, она совсем исчезала с их глаз. Шум ее был едва уловим.

Молодые люди шли довольно быстро. Иногда, когда дорога спускалась под уклон, они настолько ускоряли шаги, что Сакил даже начинал трусить за ними рысцой.

- По-моему, стало теплее,- заметила Рухсара.- Вам не кажется, Хосров?

Он объяснил:

- В долине Акеры, с которой мы расстались, всегда гуляет ветер, там дует, как в печной трубе. А здесь горы защищают нас от ветра.

Рухсара поймала себя на мысли, что ей приятно и спокойно идти рядом с Хосровом. Она украдкой поглядывала на него... Ладный, сильный!.. Мужественный, красивый профиль! И в то же время было в его лице что-то мягкое, девичье...

"Что со мной происходит? - подумала девушка.- А как же Ризван, моя любовь к нему?.."

За все время пути она только сейчас впервые подумала о нем.

Мысли Рухсары вернулись к прошлому. Она начала думать о Ризване. Вспомнился его приезд в городок...

"Как нехорошо он разговаривал со мной тогда!.. "Вы - неверная!.. Очевидно, вы из тех, кто кидается из объятий в объятия!.." Эх, Ризван, Ризван!.. Ты ничего не понял, ничего не хотел понимать... Эгоист!"

И сама же попыталась оправдать Ризвана:

"Да, но ведь, говорят, ревность слепа. А кто ревнует - тот любит. Чем сильнее любовь, тем сильнее ревность... Разве не так?.. Если так, его следует простить..."

Нет, она не может, не хочет простить его!.. Возможно, вчера она и прощала его, оправдывала в своих мыслях. Но сегодня - нет!

"Любовь не может быть без ревности, это верно... Но любовь не может быть и без веры любимому человеку, без веры в него! Ревность не должна переходить границы разумного!.. Говорят, любовь бывает жестокой... Но ведь есть же предел всякой жестокости... И есть разум!.. Разве не он, этот разум, в конце концов должен руководить поступками мужчины?.. Как Ризван мог написать мне то письмо?.. Бессердечный!.. "Хочу обвинить вас, Сачлы-ханум, в лживости и неверности!.. И я не могу найти для вас никаких оправданий!" Бездушный эгоист!.. Он не понял меня!.. Вот Хосров все понимает. Хосров - настоящий мужчина!" Последняя мысль была неожиданная и поразила ее саму.

Невольное сравнение оказалось не в пользу Ризвана.

"А теперь он начал встречаться с Тамарой... Но ведь он же знает, что Тамара - моя подруга... Разве это порядочно, благородно?.."

Однако в настоящий момент, вопреки обыкновению, мысль о том, что Ризван ухаживает за Тамарой, нисколько не взволновала Рухсару, не вызвала приступа душевной боли. Больше того - не породила даже грусти. Сейчас ей все это было как-то безразлично. И она сама отметила это. Отметила и удивилась...

"Нет, что же все-таки произошло во мне?.. Неужели я разлюбила Ризвана?.. Так вдруг?.. Но разве так бывает?.. Или, может, я легкомысленная?.."

Голос Хосрова вывел девушку из задумчивости. Рухсара без сожаления рассталась со своими мыслями и с большим вниманием начала слушать молодого человека.

- Вот вы - горожанка, Рухсара,- говорил Хосров,- приехали к нам из большого красивого города, жизнь в котором представляется моим землякам райской. Действительно, Баку - прекрасный город. Я был в нем несколько часов, когда ехал служить на Дальний Восток, а на обратном пути задержался там на целый день. Честное слово, Рухсара, я влюбился в Баку! Море!.. Парки!.. Красивые улицы!.. Красиво одетые люди!.. Магазины!.. Театры!.. Жизнь кипит!.. И я немного удивлен: почему вы уехали из Баку, от родного дома, от друзей? Как можно было добровольно променять Баку на наш маленький районный городок, где и свет-то не всегда горит по вечерам, где показ кино - событие, где нет и тысячной доли тех удобств, которые есть в столичном городе? Или после училища вам не удалось остаться дома? Словом, объясните мне, Рухсара, почему вы приехали к нам? Как это случилось?

Рухсара ответила не сразу. Несколько минут собиралась с мыслями. Хосров терпеливо ждал, примолкнув. Наконец она сказала:

- Да, вы правы, Хосров, Баку - прекрасный город, в нем удобно и интересно жить, намного удобней, чем в районном городке. И все-таки согласитесь, Хосров, в нашем райцентре гораздо удобней жить и пребывать, чем, скажем, в деревне Чанахчи, куда мы с вами идем сейчас. Но мы все-таки туда идем!..

- Э-э, Рухсара, это разные вещи! - перебил девушку Хосров.- В Чанахчи страдает человек, женщина в положении... Вы идете помочь ей. Речь идет о человеческих жизнях. Да и пробудем мы в Чанахчи всего лишь несколько часов. Тут - часы, а там - годы... Может, целая жизнь!

- Суть одна! - с убежденностью сказала девушка.- Или жизнь складывается не из часов? В Чанахчи страдает женщина - мы идем помочь ей. А в нашем райцентре, вообще в нашем районе - десятки, сотни людей нуждаются в помощи врачей. Кто же должен прийти к ним? Кто-то ведь должен!.. И откуда? Помолчав, Рухсара добавила: - Конечно, Хосров, я могла бы остаться в Баку. Может быть, даже должна была остаться: у меня, вы знаете, мать без руки, сестры и брат несовершеннолетние. Следовало пойти в Наркомздрав, уверена - вошли бы в положение. Словом, я могла бы и не приехать в ваш городок, теперь он и мой... Я могла бы не приехать, я, Рухсара Алиева, но ведь кто-то все равно приехал бы! И еще приедут! Не сегодня - так завтра! Должны приехать! Понимаете, Хосров?.. - Не дожидаясь ответа, она продолжала: - Дело не только во мне, не только в моей совести, не в том, как я понимаю свой гражданский долг!.. Дело во многих нас, молодых медицинских работниках, дело в том, что отдаленным районам нашей родины требуются специалисты. Они нужны людям! Дело в требованиях жизни, Хосров! Если не я - приехала бы другая или другой. Не знаю, Хосров, ответила ли я вам на ваш вопрос?

- Как вы хорошо сказали! - вырвалось у молодого человека.- Я все понял, Рухсара! Понял также и то, что иначе вы не могли поступить... И я вот еще о чем подумал: ведь вы могли получить назначение в какой-нибудь другой район Азербайджана... Ведь могло так случиться?

- Да, конечно,- ответила Рухсара.- В какой-то мере распределение- это лотерея. Я случайно сказала в отделе кадров, что родители мои родом из Карабаха. Возможно, это как-то повлияло на мое назначение в ваш городок. Но ведь Карабах большой, меня могли направить и в Агдам, и в Кубатлы.

Хосров долго молчал, затем проговорил, словно в ответ на какие-то свои мысли:

- Выходит, Рухсара, мы могли бы и не идти сейчас с вами вместе - по этой дороге, под этой луной?

- Могли бы и не идти, Хосров.

- Даже могли бы и не быть знакомы?.. И я не знал бы, что есть где-то вы?..

- Да, а я не знала бы ничего про вас, Хосров,- просто ответила девушка.

- И мы никогда бы не встретились с вами?.. Никогда-никогда?

Продолжая идти, Рухсара обернулась к своему спутнику. На мгновение их взгляды встретились. Ей показалось, что Хосров чем-то огорчен. Она улыбнулась, сказала:

- Хосров, вы странный человек... И мне очень приятно с вами разговаривать. Мне кажется, я понимаю вас... Вы только что спросили меня: "И мы никогда бы не встретились с вами?" Наверное, вы думаете так: не встретиться, не узнать человека - это как бы разлучиться заранее, еще до встречи, в этом есть что-то несвершенное, есть что-то от бессилия человека перед стихийной природой встреч, есть что-то от небытия вообще... Да?.. Скажите, Хосров, я угадала вашу мысль? Помедлив, он ответил:

- Нет, Рухсара, не угадали. Я подумал гораздо проще и конкретнее. Я хорошо знаю: есть тысячи, сотни тысяч интересных людей, своеобразных девушек, которые живут в других городах, даже в других странах. Пусть они будут сто раз счастливы, но, признаюсь вам, Рухсара, я не думаю о них. А о вас думаю. Вас я знаю, вас я видел, иногда встречаю вас на улице. И мне сейчас хорошо... Ни с кем мне еще не было так интересно, ни с кем я еще так не разговаривал, как с вами сегодня. Но всего этого могло не быть, если бы вы не приехали к нам! И от этой мысли мне стало немного грустно... Только и всего.

- Это почти то же самое, что сказала и я,- заметила Рухсара, немного смутившись...

- Да, почти...

Хосров согласился, но это "почти" прозвучало как возражение.

Непосредственность молодого человека, его прямота и простота странно волновали Рухсару. И это ей не было неприятно. Но смущение помимо ее воли нарастало. Желая побороть его, она заговорила о другом:

- Скажите мне, пожалуйста, Хосров, кем вы мечтали стать, когда были маленький, когда учились в школе? Была у вас какая-нибудь святая, заветная мечта?

Хосров задумался, потом ответил:

- Была, конечно...- Он уже хотел было рассказать Рухсаре, как мечтал с детства стать "капитаном белого парохода", грезил о море, полюбившемся ему по книжкам, однако передумал, не стал говорить об этом, вспомнив, что молодой человек, в сопровождении которого приехала в городок мать Рухсары Нанагыз и которому он на другой день помог уехать на попутной телеге, груженной бочками из-под масла, был моряк, о чем свидетельствовали его капитанская фуражка и морской китель с нашивками на рукавах. Сказал: - У каждого из нас, ребят, была какая-нибудь своя сокровенная мечта... Но не у каждого она осуществилась. Моя - тоже. Впрочем, сейчас я не жалею об этом, Рухсара.

Рухсара повернула лицо к своему спутнику:

- Но мне кажется, вы нашли свое место в жизни, Хосров?

- Пока - да.

- Почему пока? А что должно быть потом?

- Моя жизнь может измениться.

- Как, например?

- Я хочу учиться, Рухсара.

- Значит, думаете расстаться со своей настоящей работой? Извините, что я спрашиваю вас об этом, Хосров... Но у нас такой разговор...

- Ничего, ничего, Рухсара. Спрашивайте все, что вы хотите. Нет, у меня нет мысли уйти из органов Чека.

- Но вы сами только что сказали, что мечтаете об учебе. Хосров широко улыбнулся:

- Да, мечтаю. Я мечтаю учиться и расти как чекист. Товарищ Гиясэддинов рассказывал мне, что есть особые школы, где учатся чекисты. Сейчас здесь, в нашем районе, мы имеем возможность бороться с врагами советской власти кулаками, бандитами, иностранными агентами - своими силами, своими средствами, так сказать. Но наши недруги за границей - империалисты- будут менять тактику. Они начнут засылать к нам хитрых, умных, обученных агентов. Чтобы с ними успешно бороться, надо иметь специальную подготовку, надо много знать. Поэтому я и хочу со временем поехать в Москву в спецшколу для чекистов.

Некоторое время они шли молча. Затем Рухсара сказала:

- Я поняла вас, Хосров. Вы правы: учиться надо всю жизнь. У меня тоже есть такая мечта. Ведь я - только фельдшерица. Я приношу пользу больным, но знания мои, как и ваши, ограниченны. Мало поставить диагноз больному, что уже само по себе не всегда просто,- его надо вылечить. Есть болезни, которые я, если даже и распознаю, лечить все равно не смогу.

- Я вам не верю, Рухсара! - полушутя-полусерьезно заметил Хосров.

- Даю вам честное слово, это так, Хосров. Есть очень сложные заболевания. И даже не всякий профессор возьмется лечить их. Как правило, у каждого профессора есть своя область, свой конек. Один лечит эндокринные железы, другой - сердце, третий - желудок, четвертый - почки и так далее.

- А кем хотели бы стать вы, Рухсара? - поинтересовался Хосров.- Что вас привлекает в медицине?

- Моя мечта - хирургия. Ее возможности в исцелении людей велики.

- А не страшно вам, Рухсара? Хирургу приходится видеть много крови... По-моему, хирургом должен быть мужчина. К тому же у мужчины тверже рука.

Рухсара возразила:

- Вы ошибаетесь, Хосров. В профессии хирурга, впрочем как и врача любой другой специальности, главное - чуткое сердце, любовь к человеку. Ну, конечно, и знания. Твердость руки - дело наживное.

- Значит, будете хирургом, Рухсара?

- Непременно.

- А когда?

Девушка задумалась. Вздохнула:

- Когда - не знаю. Думаю, года через два-три можно поступать в институт. К этому времени, надеюсь, у меня будет достаточно практики и опыта моей теперешней работы. Она, как вы понимаете, весьма разнообразная. Сейчас ко мне на прием приходят и дети, и взрослые... Болезни у них самые различные. Иногда бывает очень трудно... Но работать здесь в больнице интересно.

Хосров, чуть замедлив шаги, посмотрел долгим взглядом на профиль девушки.

- Значит, все-таки уедете от нас?

Она вскинула на него глаза, улыбнулась:

- Не скоро, Хосров. Но ведь вы тоже уедете учиться в Москву.

- Так я же вернусь. К тому же еще неизвестно - поеду я или нет? Все зависит от товарища Гиясэддинова: если пошлет - поеду. А вернусь в родные места обязательно.

- Я тоже вернусь.

- Сюда, к нам?

- Возможно. Приеду - буду работать в местной больнице хирургом.

Дорога сделала очередную петлю и, когда кончился поворот, пошла под уклон.

- Вот и Умудлу! - сказал Хосров.- Считайте, Рухсара, мы проделали десять километров, то есть треть пути.- Он поднес к лицу руку с часами.

- Сколько мы уже идем? - полюбопытствовала девушка.

- Сейчас - половина второго. Мы вышли из города около одиннадцати. Вот считайте...

- Значит, мы в пути два с половиной часа,- подытожила Рухсара.- Время бежит незаметно.

- Так всегда, пока путник не устал,- объяснил молодой человек.- А когда устанет, время ползет, как черепаха.

- Нам нельзя уставать! Нас ждут...

- Идем неплохо,- заметил Хосров.- Как бойцы в походе!.. К нашему счастью, Рухсара, деревня Чанахчи находится примерно на той же высоте, что и наш городок. Труднее всего идти в гору. Здесь, в Умудлу, дорога кончается. Дальше пойдет тропа. Однако тропа неплохая, как говорят у нас в горах - битая, то есть исхоженная. Она не хуже, чем дорога. По тропе, по-моему, даже мягче идти.

Они вошли в деревню, которая расположилась по обеим сторонам неглубокой лощины, защищенная со всех сторон от ветра густыми рядами деревьев и зарослями орешника. Очевидно, когда-то вокруг деревни был густой лес.

Деревня спала. Молодые люди не заметили ни одного светящегося окна. Изредка из-за заборов доносилось ворчание собак.

Они пошли по деревянному мосточку. Улица начала карабкаться по косогору, и вскоре дома остались позади.

Выйдя из лощины на бугор и очутившись на уютной, залитой лунным светом полянке, примыкавшей своей правой стороной к каменной горе, молодые люди услышали журчание воды. Это был родник, бивший из расщелины скалы.

- Здесь мы немного передохнем! - объявил Хосров решительным тоном, исключающим всякие возражения.- А заодно выясним, что за воду пьют жители Умудлу? Чья вкуснее - наша или ихняя?

Рухсара не стала протестовать.

Хосров снял с Сакила хурджун, вынул из него чемоданчик Рухсары. Хурджун свернул вчетверо и постелил на плоский камень у самого родника. Сказал шутливо:

- Вот ваше кресло, Рухсара!

- Спасибо, Хосров! - Девушка присела.

Он устроился напротив на камне.

Луна, двигаясь по дуге в южной части небосклона, уже поднялась довольно высоко и светила им прямо в глаза. Они хорошо видели лица друг друга.

Напились. Вода им понравилась.

Рухсара нарушила молчание:

- Вот вы, Хосров, говорили про мечту и натуру человека... Вы сказали примерно так: мечта, и не одна, вмещается в натуру человека, но одна-единственная мечта не способна вместить в себя всего человека с его сложной душой.

- Да, я это сказал,- подтвердил молодой человек.- А что? Может, вы не согласны со мной, Рухсара?

- Нет, почему же, согласна... Это очень правильная и интересная мысль. Я не собираюсь ее оспаривать. Я - о другом. Когда вы сказали так, мне вдруг вспомнились знаменитые строки нашего поэта Насими... К сожалению, я не помню их доподлинно, не могу процитировать. В них тоже говорится о сложности человеческой натуры.

Хосров улыбнулся, закивал головой:

- Да, я знаю, какие строки вы имеете в виду, Рухсара. Мой дед Чираг большой знаток поэзии, любит Физули, Вагифа, Сеид-Азима Ширвани, Хюсейна Джавида, Сабира и конечно же Насими. Строки, которые вам вспомнились, я знаю наизусть с детства, дед их часто любил повторять. И сейчас повторяет. Их даже моя бабушка знает. Да что бабушка - все наше селение Ахмедли. Старики любят заглянуть к деду, он им часто читает что-нибудь вслух. Возможно, Рухсара, именно эти мудрые слова Насими когда-то подсказали мне мысль о величии и неизмеримости человеческой души.

- Прочтите мне эти строки, Хосров,- тихо попросила Рухсара.- Но после них ничего не говорите. Помолчим немного, насладимся их ароматом! Подумаем о них. Договорились, Хосров? Ну, скажите же их!

Выдержав паузу, молодой человек произнес негромко:

Два мира во мне уместятся - Никак в одном не умещусь!..

Они снова помолчали.

- Вы любите книги, Хосров? - спросила Рухсара.

- Очень. Это моя первейшая страсть! Как я уже сказал вам, мой дед Чираг большой любитель стихов и вообще книг. Он и меня с детства пристрастил к этому. Хотя вкусы у нас с дедом разные. Его любимцы в поэзии - Ширвани и Сабир. Он читает сборник стихов Сабира "Хопхоп-намэ" почти ежедневно, хотя мог бы, мне кажется, и не открывать его. По-моему, дед знает всего Сабира наизусть.

- А кто ваш любимец среди поэтов? - поинтересовалась девушка.

Подумав немного, Хосров ответил:

- Я люблю многих, Рухсара. Но мой самый любимый поэт- это, пожалуй, Хюсейн Джавид.

- Я тоже очень люблю Джавида,- призналась Рухсара.- Согласитесь, Хосров, приятно думать и знать, что у нас, у нашего народа есть такие поэты, как он!

- Да, и как Хагани!.. И как Вагиф! - подхватил Хосров.

- И как Сабир! Как Физули! Как Сеид-Азим Ширвани! Как Насими! - докончила Рухсара.

- А вы знакомы с русскими поэтами, Рухсара? - полюбопытствовал вдруг Хосров.

- Да, конечно. В школе мы многих проходили... У меня есть свои любимцы. А вы, Хосров, знаете русскую поэзию? Кстати, в какой степени вы владеете русским языком?

- Три года в армии я жил среди русских. Это вам все должно объяснить. В первое время, когда я разговаривал, мои товарищи посмеивались надо мной. Школьных знаний русского языка оказалось явно недостаточно. Но через полгода я уже читал книги по-русски. У нас на погранзаставе была неплохая библиотека. Читал я много. Прочел Толстого, Гоголя, Чехова, Бальзака, Диккенса, Золя. За три года я проглотил уйму книг. И конечно же читал русских поэтов.

- Кто же вам из них больше всего пришелся по душе?

- Прежде всего - Пушкин и Лермонтов,- ответил Хосров, не задумываясь.- И еще - Александр Блок...

Он тихо продекламировал:

О доблести, о подвигах, о славе

Я забывал на горестной земле,

Когда твое лицо в простой оправе

Передо мной стояло на столе...

Рухсара сказала:

- Приятно, что Пушкин и Лермонтов очень любили наш Кавказ. Не правда ли, Хосров? У них столько прекрасных стихов, посвященных Кавказу!

Вместо ответа он снова начал негромко декламировать:

На холмах Грузии лежит ночная мгла,

Шумит Арагва предо мною.

Мне грустно и легко,

Печаль моя светла,

Печаль моя полна тобою...

- Да ведь это мое самое любимое стихотворение! - воскликнула Рухсара.- Вы что, Хосров, умеете угадывать мысли других?

Он пожал плечами, усмехнулся:

- Не знаю, Рухсара. До сих пор не замечал за собой такой способности. Наверное, все гораздо проще - наши вкусы совпадают, Рухсара! Да это и не удивительно: у нас с вами одна родина, за плечами - одна школа, мы с вами люди примерно одного поколения... Исходя из этого - наши вкусы и взгляды на жизнь должны совпадать.

- Возможно, вы правы,- проговорила Рухсара задумчиво.- И все-таки очень странно, Хосров, что вы прочли именно те пушкинские строки, которые я сама часто повторяю. А вот скажите мне, пожалуйста, Хосров, какая строчка из только что прочитанного вами стихотворения "На холмах Грузии..." вам больше всего нравится? Если угадаете, значит, действительно верно, что есть родство душ.

Молодой человек задумался, мысленно повторяя про себя стихи Пушкина. Наконец глухо произнес:

- Печаль моя светла...

- Точно! - В голосе Рухсары прозвучало изумление.- Именно это место меня всегда сильно волнует!.. Как вы угадали, Хосров?!

- Я не угадывал, Рухсара. Вы спросили меня, какая строчка мне нравится,- я ответил. Мне действительно эта строчка очень нравится. Пушкин удивительно верно и тонко передал чувство грусти человека, который любит...- Помолчав, он спросил немного шутливо: - Ну, так как, Рухсара, существует на земле родство душ?

Рухсара сидела перед ним серьезная и задумчивая.

- Выходит, существует, Хосров. А как вы считаете? Существует?..

- Я всегда считал, что - да.

Девушка улыбнулась:

- Знаете, Хосров, о чем я сейчас подумала?

- О чем?

- Я подумала о том, что, наверное, вы и сами пишете стихи. Скажите, пишете?

- Пишу,- признался Хосроз.

Рухсара засмеялась:

- Вот видите, я тоже научилась угадывать... Говорят, с кем поведешься - от того и наберешься...- Спросила уже серьезно: - Вы могли бы прочесть что-нибудь из своего?..

Он подумал, сказал мягко:

- Разрешите, Рухсара, я это сделаю как-нибудь в другой раз. - Помолчав, добавил: - Я сейчас не готов к этому.

А в голове мелькнуло: "Будет ли он - этот "другой раз"?"

- Хорошо,- согласилась девушка, повторила его слова: - Как-нибудь в другой раз.- Она поинтересовалась: - А сейчас, Хосров, читаете что-нибудь?

- Читаю.

- Стихи, прозу?

- В нашей клубной библиотеке мне попалась книга одного турецкого писателя - Решада Нури, напечатанная еще старым, арабским шрифтом.

- Вы знаете арабский шрифт, Хосров? - удивилась Рухсара.

- Да, неплохо. Могу и читать, и писать,- похвастался молодой человек.- Дед научил меня еще в детстве.

- Простите, я перебила вас, Хосров. Вы начали говорить мне о книге, которую взяли в клубной библиотеке. Интересная?

- Очень. Называется - "Чалыкушу".

- Я слышала это название.

- Увлекательный роман! Прямо-таки поэма, в которой описывается история девушки-учительницы, уехавшей из Стамбула в глухую провинцию обучать грамоте крестьянских детей.- Неожиданно Хосров предложил: - Хотите, Рухсара, я расскажу вам содержание этой книги?

- Хочу. А когда? Прямо сейчас?

- Ну да, когда же еще?.. Так и время пройдет незаметно...

Рухсара обрадовалась:

- Очень хочу, Хосров! Ну и молодчина же вы!..- Добавила: - Вы замечательный товарищ, Хосров!

Молодому человеку была приятна эта похвала. Он почувствовал, как щеки его загорелись.

- Правда, я прочел книгу не до конца,- признался он.- Мне осталось совсем немного...

- Это ничего, Хосров! Потом вы мне доскажете и конец. Когда прочтете все... Хорошо?

- Непременно.

Рухсара поднялась с камня:

- Однако пора и в дорогу! Я уже отдохнула. Мы будем идти, а вы будете рассказывать.

Через минуту они уже шли по широкой тропе, к которой с обеих сторон подступал лес. Приятно пахло свежестью и сырой листвой.

Девушка несколько раз оглянулась по сторонам, спросила тихо:

- Здесь не опасно, Хосров?.. Я имею в виду этих самых...

- Двуногих волков?..- Хосров усмехнулся.- Нет, Рухсара, ничего не бойтесь! Нам точно известно, что в этой стороне зюльматовцев нет.

- А где они сейчас? - поинтересовалась Рухсара.- Если, конечно, это не секрет.

- Секрета здесь нет никакого,- ответил Хосров и, помолчав, добавил доверительно: - Честно говоря, Рухсара, мы сами не знаем, где сейчас Зюльмат. Где-то затаился. К чему-то готовится. Выжидает.

Девушка призналась:

- Вы меня успокоили, Хосров. А то я вдруг подумала, что они могут нам встретиться здесь,- и даже сердце обмерло... Ну, а теперь рассказывайте, как обещали, книгу этого турецкого писателя. Слушаю вас.

Хосров начал рассказ о приключениях юной учительницы Феридэ-Чалыкушу. Видимо, когда он читал, книга захватила его. Он пересказывал ее подробно, обстоятельно, а главное - с чувством. Рухсара внимательно слушала. История девушки, чем-то похожая на ее собственную, взволновала ее.

Когда Хосров умолк, оборвав свое повествование на том месте, где Феридэ, затравленная сплетнями, людской молвой, оказывается перед необходимостью согласиться на брак с пожилым человеком, которого она уважает и почитает, как отца, Рухсара нетерпеливо спросила:

- Ну, а что дальше, Хосров?.. Неужели старик доктор сделал Феридэ своей женой?.. Но ведь это бесчестно!.. Он же ей годится в дедушки!..

- Что дальше, Рухсара, я пока еще сам не знаю,- ответил Хосров.- Прочту расскажу вам.

Девушка вздохнула:

- Бедная Феридэ!..

Хосров отметил про себя, что время промелькнуло незаметно, что они проделали уже около половины пути.

Вдруг он обратил внимание, что его спутница слегка прихрамывает. Он остановился.

- Что такое, Рухсара?.. Что случилось с вашей ногой?..

- Кажется, натерла... - застенчиво призналась девушка.

- Где, в каком месте? - Хосров был не на шутку озабочен.

- Задник туфли натер. Почувствовала, когда мы отошли от родника, где отдыхали.

- Почему же вы не сказали мне об этом сразу, Рухсара?

- Да я как-то не обратила внимания. Думала, пройдет. И потом... так интересно было слушать вас, Хосров. Увлеклась...

Он удрученно покачал головой:

- Ах, как нехорошо!.. Этого я не мог предполагать! А ведь для путника удобная обувь - самое главное. Со стертой ногой далеко не уйдешь. Болит?.. Сильно стерли?

- Кажется, да...

Хосров задумался, потом решительно объявил:

- Вы сядете на лошадь!

Рухсара начала отказываться:

- Нет, нет, Хосров, это исключено!.. Я никогда не ездила на лошади!.. Я очень боюсь!..

- У нас нет иного выхода! - объяснил Хосров.- Со стертой ногой идти нельзя: через километр-другой у вас на пятке появится открытая рана. А у нас впереди еще пятнадцать километров, даже больше. Вы - медик, Рухсара, сами все хорошо понимаете. Босиком же по такой дороге шагу не ступишь: острые камни!..

- Я не смогу сесть в седло! - твердила девушка.- Для этого нужна специальная одежда, у меня ее нет. В седло я не сяду, Хосров!

Он опять призадумался. Сказал наконец:

- Тогда сделаем так... Сядем на Сакила оба: я посажу вас спереди и буду поддерживать. У меня седло мягкое, мелкое, вам будет удобно. И имейте в виду, Рухсара, в Чанахчи страдает женщина, страдает ребенок в ней... Там ждут вас.

- Я это знаю,- вымолвила погрустневшая Рухсара.

- Сядем на Сакила! Это единственный выход,- продолжал молодой человек.Ведь не можем мы стоять здесь на дороге и ждать, когда ваша нога заживет!..

- Не можем,- согласилась Рухсара,- Как же быть, Хосров?

Она явно колебалась.

Не сказав в ответ ни слова, поняв, что от его решительных действий зависит успех их путешествия, Хосров обернулся к Сакилу, перебросил повод через его голову и мгновенно поднялся в седло. Еще через мгновение, нагнувшись, сильными руками подхватил Рухсару за талию и, подняв, усадил впереди себя на седло, боком. Все это произошло так быстро, что девушка не успела ни воспротивиться, ни смутиться. А ловкость, с какой все это было проделано, вызвала в ней даже невольное восхищение.

Хосров тронул ногами бока коня, тот взял с места крупным шагом. Они продолжали путь.

Молодой человек осторожно поддерживал левой рукой Рухсару за плечи.

- Я очень хорошо понимаю вас, Рухсара,- заговорил он,- вам немного неловко, вы смущаетесь. Это напрасно... Мы с вами- два бойца на задании, два товарища, которым надо выполнить свой долг. Главное - поскорее добраться до Чанахчи.

Девушка кивнула:

- Я согласна с вами, Хосров. Не подумайте, что я кривлялась, разыгрывала из себя какую-нибудь недотрогу... Честное слово, я и вправду немного боялась... Я ведь не мальчишка... С кавалерийской ездой знакома только по кино и книгам.

- Ну, а как сейчас, страшно вам? - спросил Хосров.

- Нисколечко! И очень даже удобно.

- Наши женщины-горянки отлично ездят на лошадях! - похвастался молодой человек.

- Видела. И завидую им. Так ведь они с детства приучены к седлу, прежде каждый год кочевали...

- Чувствуйте себя свободнее, Рухсара,- посоветовал Хосров.- Не бойтесь прислониться к моему плечу, так вам будет удобнее.- Не удержавшись, пошутил: Я вас не укушу, честное слово! Не забывайте, Рухсара, что я вам сказал: мы с вами два бойца на задании!

- И два товарища,- закончила девушка.

Только теперь Рухсара почувствовала, как она устала. Ныли ноги. Гудела голова.

Ночь без сна, дальняя дорога да свежий горный воздух сделали свое дело: ею начала овладевать дремота. К тому же на лошади укачивало.

Рухсара сама не заметила, как забылась сном, припав головой к плечу Хосрова.

"Пусть спит,- думал молодой человек,- набирается сил. В Чанахчи они ей понадобятся".

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Рухсару разбудил глухой собачий лай, доносившийся издалека.

Открыв глаза, она увидела близко перед собой лицо Хосрова. Он смотрел на нее и улыбался.

"Оказывается, у него серые глаза",- подумала девушка.

Голова ее лежала на его согнутой в локте руке. Она выпрямилась, села ровнее. Осмотрелась.

Было раннее свежее утро. Солнце еще не взошло. Поблекшая луна на сиреневом небосклоне повисла над самой кромкой гор на юго-западе, готовая вот-вот скрыться.

Сакил стоял на широкой тропе в прогалине меж густых зарослей ежевики. Поводья были отпущены. Лошадь с аппетитным хрустом лакомилась сочной, в капельках росы, травой на обочине.

Впереди, невдалеке, метрах в двухстах, из-за редких деревьев выглядывали окраинные дома деревни.

- Где мы, Хосров? - спросила девушка.

- Это Чанахчи,- ответил молодой человек.- Говоря армейским языком, конечный пункт нашего следования.

- Почему же мы стоим, не едем туда?

Хосров замялся:

- Я жду, когда вы проснетесь, Рухсара..,

- И давно мы так стоим?

- Всего несколько минут, не беспокойтесь. Вы, Рухсара, наверно, оттого и проснулись, что Сакил остановился. Он-то вас и укачал.

- Сколько времени?

- Уже пять.

Она провела рукой по волосам, поправила сбившийся на затылок платок, попросила:

- Хосров, помогите мне, пожалуйста, слезть с лошади.

Снова со стороны деревни донесся собачий лай.

- Чуют чужих,- заметил Хосров.- А этим псам надо бы не злиться, а радоваться. Как-никак мы прибыли помочь их деревне.

Он ловко спешился. Осторожно спустил Рухсару на землю. Сказал, указав рукой в сторону:

- Вон там, под горой, есть родник. Идите, Рухсара, умойтесь- сразу почувствуете себя бодрее! Это недалеко, сразу за кустами ежевики. Идите вот этой тропкой. Жду вас здесь.

Девушка, чуть прихрамывая, поспешила к роднику. Вскоре вернулась, заторопила Хосрова:

- Теперь скорей к нашей роженице!..

Деревня уже проснулась. Над крышами многих домов то здесь, то там курился сизый дымок.

Хозяин одного из домиков на окраине, в ворота которого Хосров постучался, обстоятельно объяснил им, где живет парторг колхоза Рустам-киши. Больше того, не довольствуясь одним лишь словесным объяснением, хозяин, худощавый смуглолицый мужчина средних лет, назвавшийся Джалалом-киши, пошел проводить их. В дороге он им сообщил, что час тому назад жена его, дальняя родственница Рустама-киши, была у роженицы; женщина по-прежнему не может родить, сильно мучается и говорит о смерти.

- Все сельчане очень переживают,- добавил он в конце своего рассказа.Жалко Азизу!..

"Смогу ли я помочь ей? - думала Рухсара.- Может, здесь требуется вмешательство хирурга?.. Надо делать кесарево сечение?.."

Рухсара неплохо знала акушерство. По этому предмету в училище у нее было "отлично".

Напрягая память, она начала вспоминать все, что ей было известно о патологии родов.

В просторном дворе, куда Джалал-киши ввел Рухсару и Хосрова, было довольно многолюдно. У крыльца дома стояли кучкой женщины, почти все в возрасте, немолодые; были среди них и старушки; чуть поодаль, ближе к сараю,- мужчины.

К ним тотчас подошел высокий мужчина в опрятном сером кителе, галифе и сапогах. По его растерянному, печальному лицу Рухсара догадалась, что это и есть хозяин дома.

- Спасибо, что вы приехали, доктор! - сказал Рустам-киши, протягивая ей руку. Затем он поздоровался с Хосровом, быстро взял из его рук повод коня, передал его подбежавшему подростку, и тот увел Сакила к сараю.- Ночью я еще раз звонил товарищу Демирову, он сказал мне, что вы уже в дороге... Извините, что пришлось вас потревожить, но такой случай...- Он осекся, добавил глухо: Очень плохо жене... Боюсь!..- Взяв себя в руки, предложил: - Не хотите ли чаю, доктор? Мы ждали вас, приготовили...

Рухсара перебила его:

- Нет, спасибо, Рустам-киши. Скажите, где роженица? И тут она услышала за своей спиной старческий, однако весьма благозвучный женский голос:

- Азиза в доме, дочь моя, ждет тебя. Все мы тебя ждем, дочка... Помоги, ради аллаха!

Рухсара обернулась и увидела перед собой маленькую хрупкую старушку с ясными, светлыми глазами, приятными чертами лица. Из-под черного платка на голове видны были совершенно белые волосы.

"Наверное, мать Азизы,- мелькнуло в голове Рухсары.- Или свекровь ее мать Рустама-киши..."

- Хосров, достаньте мой чемоданчик из хурджуна! Побыстрее!- распорядилась девушка. Обратилась к старушке: - Бабушка, мне нужна теплая вода, мыло и полотенце! И вообще согрейте побольше воды!..

Старушка кивнула:

- Все уже готово, дочь моя.- Она показала рукой в сторону крыльца: - Три кипящих самовара ждут тебя. Если мало - сейчас еще поставим... Скажи, сколько надо?.. Войди в дом - там вымоешь руки.

Действительно, у крыльца пыхтели три огромных медных самовара.

- Этого пока достаточно,- удовлетворенно сказала Рухсара. Взяла из рук подошедшего Хосрова чемоданчик... Снова обернулась к старушке, к которой с первой же минуты почувствовала расположение и симпатию: - Кто-нибудь из женщин будет помогать мне в доме. Но только одна! Кого вы мне дадите? - Она бросила взгляд на женщин у крыльца, которые с почтением и надеждой во взорах смотрели на прибывшего из города "дохтура".

- Я сама и буду при тебе, дочка,- ответила спокойно старушка.- Кто же еще поможет, если не я?

Рухсара, не удержавшись, спросила:

- Вы - мать Азизы?

Старушка часто-часто закивала:

- Мать, мать, дочка... Если не мать, кто же тогда?.. Многим я здесь мать!..

Вмешался Рустам-киши:

- Извините, доктор... Это - наша Марьям-гары... Она и вправду многим здесь мать... Я сам считаю себя ее сыном... Рухсара заторопилась:

- Так пойдемте в дом, Марьям-гары! Там вы мне все объясните... Я хочу осмотреть роженицу.

- Пойдем, пойдем, дочка! - Опять сказала: - Там все уже готово - теплая вода, мыло, таз...- Когда они уже поднялись на крыльцо, бросила повелительно кому-то из женщин: - Ай, гыз, будь наготове!.. Как скажем, принесешь горячую воду или холодную!

В чистой, прибранной комнатке справа у стены на низкой тахте лежала с закрытыми глазами роженица. Изредка из груди ее вырывались слабые стоны.

У тахты на тюфячках сидели две пожилые женщины; третья, молодая, с опухшим от слез лицом, простоволосая, с длинной толстой косой, стояла возле изголовья, держа в руках деревянную ложку и тарелку с кислым молоком; очевидно, она только что поила роженицу.

Вдруг Азиза подняла веки и, глядя на Рухсару исстрадавшимся взором, что-то тихо прошептала. И снова закрыла глаза.

"Да у нее совсем нет сил,- отметила про себя девушка.- Плохо!"

По знаку Марьям-гары все три женщины тотчас вышли из комнаты.

Уже по одному виду мертвенно-бледного лица роженицы Рухсара поняла, что случай тяжелый.

Она быстро разделась, раскрыла чемоданчик, помыла с помощью повитухи руки над тазом, который стоял на табурете у порога, облачилась в халат.

Марьям-гары шепотом сказала:

- У бедняжки ребенок лежит поперек живота. Ты знаешь, дочка, что надо делать в таком случае?.. Помоги ей, да наградит тебя аллах!..

Рухсара ощутила, как грудь ее залил тревожный холодок. Если повитуха права, значит, обессиленная Азиза почти обречена, как и ее еще не появившийся на свет младенец.

"Интересно, кто у нее там - мальчик или девочка? - машинально подумала Рухсара.- Неужели никто так и не узнает этого?"

Сердце ее взволнованно забилось.

В роддоме в Баилове, где она год назад проходила двухнедельную практику по акушерству, ей пришлось столкнуться с различными тяжелыми случаями при родах. Но одно дело - бакинский роддом, с его светлыми, стерильными палатами, где работают опытные врачи, акушерки, где консультируют знаменитые профессора; где есть рентген, где есть возможности комплексного диагностического обследования беременных; где ты - всего лишь ученица, практикантка, где ты только помогаешь; где тебе всё-всё объясняют, разжевывают и, как говорится, кладут в рот; где ты не несешь никакой профессиональной ответственности за жизнь людей; другое дело - Чанахчи, глухая деревушка, вдали от райцентра, где нет ничего из вышеперечисленного; где есть измученная, истерзанная нечеловеческой болью женщина, в полубеспамятстве, с белым как мел лицом, ввалившимися глазами и опухшими, искусанными в кровь, синюшными губами; и где есть ты, на которую все смотрят с надеждой, даже она - эта несчастная в полуобмороке; ты, от которой сельчане и родные этой женщины ждут помощи, ждут - как чуда, ибо втайне, в своих сердцах они уже не верят, что Азиза останется жить; ты, которая должна принять верное решение, а затем действовать - бороться за две человеческие жизни... и за право на уважение к тебе, к твоей профессии жителей этой деревни, а в конечном счетё- жителей всего района, которые в случае смертельного исхода (новорожденного ли, роженицы ли), даже если этот исход был уже предрешен до твоего появления, уже навсегда свяжут твое имя с этим несчастным случаем, не только свяжут, но и будут всегда с пренебрежением говорить: "Ах, это та самая Рухсара Алиева, Сачлы, которая не смогла спасти Азизу из Чанахчи, дала ей умереть вместе с младенцем в утробе, да упокоит их аллах?!" или: "Ах, это та самая Рухсара, которая не смогла принять как следует ребенка у жены парторга Рустама-киши Азизы из Чанахчи, дала новорожденному умереть?!" И уже никогда, если в эту комнату придет смерть, ни она, Рухсара, ни кто другой не смогут объяснить людям, что она ни в чем не виновата, что случай был очень трудный и помочь роженице могли лишь больница и скальпель хирурга, да и то своевременно.

Рухсара приступила к осмотру женщины.

Марьям-гары оказалась права: плод лежал в утробе матери поперек.

Мысль девушки лихорадочно заработала.

"Что же делать?.. Не попытаться ли помочь роженице с помощью так называемого "акушерского поворота"?"

Во дворе царило тягостное уныние. Вышедшие из дома женщины, те самые, которых выпроводила Марьям-гары (одна была- мать Азизы, вторая - ее свекровь, а молодуха - ее родная сестра Айна), не сообщили ничего утешительного. Напротив, их заплаканные, скорбные лица говорили о том, что надежды на благополучный исход родов почти нет.

Айна, утирая краем платка обильные слезы на лице, некрасиво кривя рот, шепнула подошедшим к ней женщинам в ответ на их немые вопросы в полных страха и сострадания глазах:

- Она даже почти не стонет... Сил в ней совсем не осталось.. - И, не удержавшись, заплакала навзрыд.

Женщины, взяв Айну под руки, поспешили увести ее за сарай.

Трагическая атмосфера во дворе еще больше сгустилась.

С каждой минутой людей возле дома Рустама-киши становилось все больше и больше. Сельчане шли сюда, услышав о прибытии из города долгожданного "дохтура". Все молчали, подавленные, не отрывая взоров от двери и двух небольших окошек дома, из которого между тем не доносилось ни звука. Именно это обстоятельство действовало на людей крайне удручающе.

Взошло солнце, осветило печальные лица людей. В воздухе сразу потеплело. Однако солнечные лучи были бессильны смягчить скорбь собравшихся сельчан.

Время ползло медленно как никогда.

Хосров, на которого сейчас никто не обращал внимания, отошел к сараю, где был привязан Сакил. Здесь, рядом со своим конем, он чувствовал себя не таким растерянным. Молодой человек видел, как Рустам-киши время от времени подносил руку к лицу и утирал слезы. Многие женщины во дворе всхлипывали.

"Поздно мы приехали...- думал молодой человек.- Надо было раньше... На целые сутки раньше... А может, дело и не в этом... Ведь бывают случаи, и в городских больницах умирают женщины во время родов... Бедная Азиза!.. Бедный Рустам-киши!.. Бедные дети!.. Останутся без матери!.."

И вдруг!.. Что это?! Или это ему послышалось?! Из дома будто донесся какой-то странный, резкий, настойчивый... не то крик, не то плач. Похоже верещат ночью в лесу шакалы.

"Неужели?!" - пронеслось в голове Хосрова.

Нет, это не был слуховой обман, так как полный людей двор мгновенно ожил, загудел, заволновался.

Раздались голоса:

- Родила!..

- Родила!.. Машаллах!.. Машаллах!..

- Слава аллаху!.. Азиза родила!..

- Родила!.. Родила!..

Люди во дворе кинулись обнимать друг друга.

Распахнулась дверь дома - и все разом смолкли. Наступила тишина.

На крыльцо вышла Марьям-гары. Люди с нетерпением ждали, что она скажет. Старушка молчала, сосредоточенно обводя глазами лица сельчан. Наконец нашла того, кто был ей нужен, сказала торжественно и громко:

- Рустам, с тебя муштулуг!2 Азиза родила тебе сына!..

Толпа во дворе снова взорвалась ликующими возгласами.

Рустам-киши, не стесняясь окружающих, плакал. Плечи его вздрагивали. Впрочем, кажется, этого никто не замечал, так как глаза почти у всех были затуманены слезами радости.

Глава пятая

На следующий день поутру Рухсара и Хосров покидали Чанахчи. Их провожала большая толпа сельчан - почти вся деревня, от мала до велика.

За околицей начали прощаться.

Первым к Рухсаре подошел седобородый старик Мовламверди-киши, отец Азизы. Взял ее руку, долго держал в своих высохших, узловатых руках. Смотрел добрыми, полными благодарности глазами в лицо девушки. Взволнованный, не сразу смог заговорить. Вымолвил наконец:

- Спасибо тебе, дочка!.. Ты не пустила черного ангела смерти Азраила в нашу деревню, остановила смерть на пороге нашего дома!.. Ты спасла мою дочь Азизу!.. Спасибо тебе, доченька! Пока я жив, буду молиться за тебя! И все жители нашей деревни будут молиться за тебя, пока живы, будут рассказывать о тебе своим детям, а те - своим!.. Да пошлет тебе аллах долгих лет жизни, крепкого здоровья и умного, красивого мужа!..

При этих словах Мовламверди-киши почему-то бросил украдкой взгляд на Хосрова. Рухсара мгновенно смутилась, покраснела, потупилась. Хосров тоже смешался - стоял, не зная, куда деть глаза. А все вокруг неожиданно заулыбались.

Старик же продолжал как ни в чем не бывало:

- И до нас сюда доходили слухи из города, дочка, что в больнице работает молодая девушка-дохтур, приехавшая из Баку, хорошо лечит людей. А теперь ты сама у нас побывала, помогла нам, теперь мы знаем, какая ты, полюбили тебя!.. Да пошлет тебе аллах много здоровых красивых детей!.. Да сделает он твою руку всегда исцеляющей, как у Логмана!3 Да будешь ты, дочка, всегда приносить людям только радость и улыбки!..

- Аминь! Аминь! - перебил своего тестя стоявший рядом Рустам-киши; глаза его лукаво, весело улыбались:-Дай же, Мовламверди-киши, сказать слово и колхозному парторгу! А то девушка, наша уважаемая доктор, слушая тебя, еще подумает, что у нас в деревне по моей вине слабо ведется антирелигиозная пропаганда!

Люди, оценив шутку, дружно засмеялись.

Прощание затянулось. Каждому хотелось пожать руки Рухсаре и Хосрову, сказать им хоть несколько теплых слов на прощание.

Одной из последних к Рухсаре протиснулась Марьям-гары. Девушка обняла худенькие плечи старушки, поцеловала ее трижды.

Марьям-гары от волнения не могла произнести ни слова, только утирала краем платка набегавшие на глаза слезы.

После многих добрых обоюдно прощальных слов Рухсара наконец сказала, обращаясь к Рустаму-киши:

- Нам тоже грустно расставаться с вами, Рустам-киши, однако говорят: путник должен быть в пути! Разрешите, мы пойдем. Дальше не провожайте нас. Расстанемся здесь! Еще раз Т1ередайте привет вашей жене Азизе-баджи и, пожалуйста, в точности выполняйте все мои указания относительно ее режима. Думаю, Марьям-гары проследит за этим, я верю ей! В случае чего - звоните в райцентр!

- Все сделаем так, Рухсара-ханум, как вы велели! - заверил Рустам-киши. Напутствовал их: - Счастливой дороги, Рухсара-ханум! До свиданья, Хосров! Имей в виду: сына называю в твою честь - Хосровом!.. А если потом еще дочь родится, назовем Рухсарой! Удачи вам, дети мои!

Рухсара и Хосров двинулись по уже знакомой им тропе, меж высоких зарослей ежевики, часто оборачиваясь и махая руками глядящим вслед, кричащим им напутствия чанахчинцам. Сакил вышагивал за ними.

И вот уже не стало видно ни толпы, ни деревни.

На ногах девушки были новенькие крестьянские чарыки из буйволиной кожи, внутри со стельками из толстого войлока, которые этим утром преподнес ей Хосров, не забывший о ее растертой ноге.

Идти в чарыках было удобно. И сшиты они были очень аккуратно, радовали глаз Рухсары.

- Не трет больное место? - осведомился Хосров. Девушка признательно улыбнулась ему:

- Нисколечко! Очень вам благодарна, Хосров! Где вы достали такие замечательные чарычки? Они как раз по ноге мне!

Он объяснил:

- Вчера днем заглянул к деревенскому шорнику Гасану-киши. Обычно шорники неплохо шьют и деревенскую обувь. Я не ошибся, как видите.

- А как вы определили мой размер? - спросила Рухсара.- Очевидно, на глаз?..

- Да очень просто! - Хосров усмехнулся.- Ведь вы все время сидели возле роженицы, ходили по дому в шерстяных носках. Я попросил Айну, сестру Азизы, чтобы она вынесла мне вашу туфлю. Сходил с ней к Гасану-киши. А под вечер он сам пришел, принес две пары чудных чарыков, передал их мне. Одни вот - на вас, другие - в хурджуне.

- Зачем же мне две пары? - удивилась девушка.- Достаточно было одной!

- На память вам, Рухсара! Я даже не стал отказываться, иначе Гасан-киши мог обидеться на меня. Взял у него и поблагодарил. Шорник ушел радостный. Видели бы вы, Рухсара, его лицо! Он был горд тем, что хоть что-то сделал для вас, доктора, спасшей жизнь Азизе и новорожденному!

- Удивительно добрый народ крестьяне!

Хосров заметил:

- Профессия у вас замечательная, Рухсара! Имейте в виду, теперь слава о девушке-докторе, вырвавшей из лап смерти роженицу с младенцем, перешагнет границы района и разнесется далеко по всему Карабаху!

Она перебила его:

- Я это делала не для славы, Хосров. Вы это, конечно, понимаете. Признаюсь вам, я сама сейчас безмерно счастлива оттого, что мне удалось помочь Азизе! Именно удалось... Ведь все могло обернуться трагедией... Кто знает, возможно, опоздай мы всего на полчаса - и я уже не смогла бы ничего поделать...

- Что бы там ни было, Рухсара, вы победили! - воскликнул ликующе Хосров, обернулся к своему коню: - Ну, Сакил, крикнем троекратное "ура" в честь нашей победительницы! - И сам же прокричал восторженно: - Ура-а-а!.. Ура-а-а!.. Ура-а-а!

Рухсара смеялась:

- Ура - нам всем троим!..

Словом, настроение у молодых людей было отменное.

Лес как бы раздвинулся. Тропа вывела их на большую поляну, которая впереди заканчивалась пригорком, поросшим негустыми кустами орешника.

Вдруг Хосров схватил девушку за руку и шепнул:

- Стойте, Рухсара!.. Смотрите!..

Они остановились.

Молодой человек молча показал глазами в сторону пригорка. Девушка посмотрела туда и увидела: метрах в двухстах возле кустов боком к ним стоит небольшое серенькое животное, похожее на домашнюю козу, только без рожек на голове, и, задрав вверх мордочку, объедает листву лещины.

- Кто это? - шепотом спросила Рухсара.

- Лесная косуля - элик.

- А почему она не убегает от нас?

- Увлеклась. Ветерок дует в нашу сторону: не чует.

Хосров осторожно снял со спины карабин. Тихо загнал патрон в патронник. Начал поднимать винтовку.

Косуля продолжала как ни в чем не бывало свой обед.

Рухсара, быстро протянув руку, опустила вниз ствол карабина.

- Нет, Хосров, прошу вас, не надо!..

В этот момент косуля глянула в их сторону. И в следующую секунду ее уже не было под кустами.

- Ух, как скакнула!.. Словно ветром сдуло! - зачарованно протянула девушка. Перевела взгляд на Хосрова.- Неужели вы хотели убить ее, Хосров?

- Хотел,- сознался он.

- Но эту косулю, Хосров, нельзя было убивать. Слишком она была беззащитна...

Он примирительно сказал:

- Ну, пусть живет! - Предложил: - Давайте передохнем, Рухсара. Поляна уж очень красивая! Они сели на траву.

Хосров положил рядом с собой карабин. Девушка попросила:

- Разрешите, Хосров, посмотреть вашу винтовку.

Он разрядил карабин, протянул его девушке. Спросил:

- Стреляли когда-нибудь?

- В тире - да.

- Ну и как? Попадали?

- Иногда попадала.

- А из боевого оружия стреляли?

- Не приходилось.

- Хотите попробовать? - предложил Хосров. Соблазн был велик.

Она сказала:

- Сначала расскажите мне, Хосров, об устройстве карабина. Как вы заряжаете его?

Он начал объяснять. Затем, достав из кармана гимнастерки сложенный вчетверо чистый лист бумаги, развернул его, подошел к ближайшему дереву. С помощью булавки, которая тоже оказалась у него в кармане, приколол лист к стволу, затем отсчитал от дерева двадцать пять шагов. Рухсара подошла к нему, под его руководством заложила в магазин патроны, отвела затвор, зарядила карабин, начала целиться.

Хосров давал советы:

- Крепко прижимайте приклад к плечу - чтобы меньше была отдача. За мушкой следите - чтобы не прыгала! Плавно нажимайте на спусковой крючок, только не дергайте! Долго не цельтесь - глаз устанет. Поймали мишень - плавно нажмите на спусковой крючок!

Руки Рухсары устали раньше, чем она успела вывести мушку в прорезь прицела и взять "под яблочко". Она опустила карабин. Передохнула.

Хосров предложил:

- Хотите - положите ствол на мое плечо, а я опущусь на колено! Тогда у вас ствол не будет шататься. Она отказалась:

- Так не интересно, Хосров. Я хочу сама...

Она снова прицелилась. Грохнул выстрел. Спросила:

- Ну как?

Он вгляделся:

- Высоко взяли, Рухсара. В ствол дерева попали, но лист бумаги не поразили. Вершина мушки должна находиться точно на уровне плечиков прорези прицела.

Рухсара улыбнулась:

- Вы, Хосров, совсем как инструктор по стрельбе...

Он не без гордости сказал:

- Я - перворазрядник! У нас на погранзаставе почти все ребята были ворошиловскими стрелками - ниже второго разряда никто не имел.

Она опять вскинула винтовку. Выстрелила.

Хосров прокомментировал:

- А теперь занизили и чуть завалили ствол влево. Пуля вошла в дерево под левым углом листа. Однако вы молодец, Рухсара!

Перезарядив, она выстрелила в третий раз.

- Браво! - воскликнул Хосров.- Попали! В магазине еще два патрона - они ваши, Рухсара. Только спокойнее! Главное- плавный спуск. И не заваливайте ствол!..

С короткими интервалами грохнули два выстрела.

-- Ура-а-а!..- закричал Хосров.- Еще два попадания!..

Они побежали к дереву осмотреть "мишень". Действительно, лист бумаги оказался пробитым в трех местах.

Молодые люди без всяких приключений добрались после полудня до Умудлу. Здесь Рухсару ждала пароконная рессорная бричка, принадлежащая земотделу, высланная навстречу им из города благодаря стараниям Гиясэддинова, с которым Хосров переговорил этим утром по телефону.

Перекусив в Умудлу в гостеприимном доме председателя сельсовета, они продолжили путь. Рухсара ехала в удобной быстроходной бричке, Хосров - на своем Сакиле.

Разговаривать, как прежде, они уже не могли.

Рухсаре сделалось грустно, и она вдруг поймала себя на мысли о том, что ей не хочется расставаться со своим спутником.

Она часто оборачивалась к скакавшему рядом с бричкой Хосрову, улыбалась дружески и немного растерянно, кивала ему головой, что-то говорила. Грохот мчащейся повозки, конский топот заглушали ее слова. Хосров в ответ тоже кивал ей, тоже улыбался, как и она, грустновато, растерянно, тоже говорил ей что-то - неслышное и непонятное.

И вот наконец вдали на горе показались крыши городских домов...

Завершилось путешествие Рухсары и Хосрова, настал конец их пути.

Но кто теперь скажет твердо и определенно, что их путь - это только дорога до Чанахчи и обратно. Может, он гораздо больше и длиннее?.. Да, кто теперь поручится, что это не так?

ГЛАВА ШЕСТАЯ

У ворот больницы встретились Ханум Баладжаева и Гюлейша Гюльмалиева. Как обычно, разговорились.

- Ай, гыз, ай, сестрица Ханум! - таинственно и возбужденно зашептала Гюлейша.- По городу ходят удивительные слухи!..

- Удивительные слухи?! Что за слухи?! - оживилась Баладжаева.- Расскажи, миленькая, пожалуйста!

- Потрясающие вещи говорят!

- Да что, что говорят?.. Выкладывай поскорей, ради аллаха!- взмолилась Баладжаева.- Нехорошо, милая Гюлейша!.. Нехорошо!.. Стрелу пустила, а лук прячешь за спиной!.. Ну, говори же!..

В глазах Гюлейши появились лукавые искорки. Она подмигнула приятельнице:

- Ходит слух, будто Демиров вскоре сыграет себе свадьбу!.. Женится!.. Ты представляешь?!

- Неужели?! А разве он холост?! Я не знала этого, ай, гыз!.. Разве он не женат?..

- Говорят, жена его умерла... Дочь осталась от нее, маленькая девочка...

Ханум Баладжаева сокрушенно вздохнула:

- Будь проклята мужская неверность!.. Вот Беюк-киши заболел, слег - я день и ночь ухаживаю за ним, но если я вдруг завтра умру, он, уверена, на другой же день женится, приведет в дом другую!

- Мужчины все такие, сестрица Ханум! Они женятся в душе еще до того, как жена скончается. Каждый думает: а вдруг жена завтра умрет - как мне быть?.. Думает: надо иметь про запас кого-нибудь!..

- Да неужели это так, ай, Гюлейша?! Неужели наши мужья еще при нашей жизни женятся вторично - в душе? Двоеженцы?!

- Женятся, женятся, сестрица Ханум!.. Одна жена - в доме, вторая - в душе!.. Уж поверь мне!..

- И мой Беюк-киши тоже женат в душе?! - воскликнула Ханум Баладжаева, и глаза ее зло загорелись, приступ слепой ревности вмиг, как стрела, пронзил ее сердце.- Да может ли быть такое, ай, гыз?!

- Может, может!.. Еще как может!.. Если он настоящий мужчина, он уже давно женат в душе!..

- Ай, гыз!.. Ай, гыз, ради аллаха, не говори так!.. Не нападай ты на больного человека! Пожалей!.. Пусть бедняга сначала поправится - тогда уж ругай его!..

- Конечно, пусть поправляется,- сказала Гюлейша, изменив интонацию голоса, более мягко.- Я плохого не желаю твоему Беюк-киши.

В действительности же Гюлейша никак не хотела выздоровления Беюк-киши Баладжаева. Больше того, она без конца ломала голову над тем, как бы сделать так, чтобы Баладжаев никогда больше не встал с постели. Если бы это случилось, если бы его, как говорится, вынесли из дома в последний раз, заведование райздравотделом так и осталось бы за ней, за Гюлейшой. "Разве это мужчина?! рассуждала она.- Кусок мертвечины!.. Настоящий мужчина должен быть смелым, всесильным, деятельным, удачливым!.. А этот: дунешь на него - он свалится, как трухлявое дерево в ветер!.. Да перейдут все мои болезни на него!.."

Ханум Баладжаева, видя, что Гюлейша Гюльмалиева находится во власти каких-то своих мыслей, решила вернуть ее к прервавшемуся разговору, тем паче что тема его была весьма любопытная.

- Ай, гыз, так ты утверждаешь, что Демиров собирается жениться?

- Все говорят об этом.

- Кого же он берет? Кто она такая?

- Да наша... эта, девчонка!

- Какая девчонка? Ну говори же, ну!..

Ханум Баладжаева прямо-таки умирала от любопытства, она шевелила пальцами обеих рук перед лицом Гюлейши, словно хотела вытащить из ее рта недосказанные слова.

- Да Рухсара наша! Сачлы!

- Сачлы?! В самом деле?

- Так говорят.

- То есть ты думаешь, он и вправду женится на ней? Невероятно!.. Невероятно!..

- Женится, женится. Почему бы ему не жениться? Ты ведь знаешь этих мужиков - слепцы! Им нужно только одно: юбка! А какая эта юбка - из холста или из бязи, - им все равно!.. Они - всеядные скоты: им что щавель, что лопухи разницы никакой!

Ханум Баладжаева зашептала, косясь на окно комнаты Рухсары:

- Тише, тише!.. Вон она сама - цветы поливает!.. Ишь голубка!.. По виду и не скажешь, что у нее внутри...

Мелькнувшая в окне Рухсара не подозревала, что идет разговор о ней. В последние дни девушка начала замечать: отношение к ней Гюлейши резко переменилось, женщина сделалась мягче воска. Не далее как сегодня утром, улучив минутку, Гюлейша заговорила с ней:

- Ах, милая девушка, клянусь аллахом, мне по душе тот порядок, который ты завела в нашей больнице! Пусть все будет по-твоему. Как считаешь - так и делай! Ведь я всего-навсего бедная женщина, выдвинутая советской властью. Я здесь заведую временно, пока этот ленивый вол Баладжаев не выздоровеет. Мне приказали - я исполняю. Словом, навязали мне на шею эту больницу!.. Я ведь понимаю,- куда мне до заведования здравотделом!.. Мое дело - мелкая работенка,- что прикажут... Например, вот такой врач, как ты, скажет мне: забинтуй - я забинтую; скажет: разбинтуй - разбинтую... Ведь я - мать, у меня двое крошек, я должна их накормить, дать им кусок хлеба! Если бы не они, разве я полезла бы головой в эту петлю, которая змеей обвилась вокруг моей тонкой шеи?! Ни за что!.. Никогда!.. Пусть бы меня просили об этом сто Баладжаевых, я ни за что не взвалила бы на себя эту гору!

Рухсара слушала, смотрела - и не узнавала Гюлейшу. Словно не она, выходя из себя, злобствуя, клеветала не так давно на нее в кабинете следователя Алияра, не она распускала по городу всякие вздорные слухи о ней.

Между тем Гюлейша продолжала:

- Мы ведь только недавно, с приездом товарища Демирова, под его руководством, увидели солнце! Большое ему спасибо! Он приехал в наш район - и солнце засверкало над нами! Честное слово, милая Рухсара, товарищ доктор, никогда еще наши дни не были такими светлыми, как при нем! А прежде беспросветный туман! Спасибо ему! Замечательный человек! Отличный человек!. Я лично поручила Али-Исе: получше смотри за двором товарища Демирова! И он превратил его двор в цветущий сад, прямо-таки в рай!..

Гюлейша не смела говорить более откровенно и доверительно. Но теперь выходило так, что все ее симпатии всецело на стороне Рухсары, она расточала ей комплименты, была с ней приветлива и ласкова.

- Тот парень, что приехал вместе с твоей матерью, уехал... Ну и скатертью ему дорога... Таким парням надо сразу давать от ворот поворот! Откровенно говоря, я сама в молодости... Эх, да что там!.. Уехал и хорошо!. Да кто он такой?! Кто его знает?! Нет у него ни поста, ни имени!.. Так, проходимец безвестный!.. Пусть себе едет!.. Не переживай, не принимай близко к сердцу, милая!.. У каждого своя судьба. Кому что суждено - то и случится, доктор-джан!..

Али-Иса тоже узнал кое-что от Гюлейши. Теперь он искал повод, чтобы услужить Рухсаре, сделать ей приятное. В последние дни благодаря его стараниям улучшилось питание больных, он с особым рвением следил за чистотой в больнице, проявлял невиданное усердие в работе.

Встретив на днях Рухсару во дворе, не преминул заговорить:

- За нашего секретаря райкома, доченька, я жизнь готов, отдать! Да возвысится имя товарища Демирова, а мы будем жить в его тени!.. Весь район только и держится на одном его имени!.. Кто знает, что здесь живет старый, дряхлый Али-Иса?.. Но всем известно имя секретаря райкома Демирова. Ах, какая удачная у него фамилия!.. Демиров - железный!.. Я- за такие фамилии!.. От мягких фамилий проку мало!.. Клянусь своей жизнью, он приструнил всех наших самодуров, взял их в свои руки!.. Теперь наш район не то что прежде!.. Что же касается всяких там Зюльматов-Мюльматов и прочих мелких недостатков - это чепуха!.. Сейчас бандиты еще появляются то здесь, то там, как хищные ястребы, однако дни их уже сочтены!.. Не сегодня завтра они нарвутся на наши советские пули!.. Советская власть не потерпит бандитизма! Если ты работаешь, то ты ешь, а тому, кто не работает, есть не положено. В наше время нельзя безнаказанно воровать чужой скот, нельзя выходить на большую дорогу и грабить честных людей!.. Все это временное явление, доктор-джан, все будет хорошо, клянусь своей жизнью! Честное слово, под руководством этого человека, товарища Демирова, все придет в норму!.. Сейчас даже вот эти каменные горы радостно смеются при виде товарища Демирова! А почему?.. Да потому, что все дело в его ноге!.. Нога у него легкая!.. Есть люди с тяжелой, прямо-таки свинцовой ногой: не успеет приехать - как начинаются неприятности!.. Смотришь, там сель прошел, унес дома, скот, людей, там еще что-нибудь... А отчего?.. Да оттого, что нога у человека нелегкая, не пришлась к этому месту, к этому дому. А есть другие люди: приехал - смотришь, на ровном месте, можно сказать, в пустыне сады зацвели!.. И у тебя нога легкая, милая девушка-доктор!.. Чтобы мне умереть, если твоя нога не пришлась к нашей больнице, ко всему нашему району!..

Слушая эти речи, Рухсара терялась в догадках: отчего так внезапно переменилось отношение к ней людей, вчера еще таких враждебных и злобствующих?! Невольно она не могла не радоваться этому: легче стало работать.

Рано поутру Афруз-баджи вызвала к себе Али-Ису.

- Дело у меня к тебе, Али-Иса! - сообщила она.

- Приказывай, я готов служить тебе! - ответил старик, приложив руку к глазам.

- Сегодня у меня будут гости, Али-Иса. Надо сходить на базар, надо помочь мне. Понял?

- Старый кулак всегда к твоим услугам, дорогая Афруз-баджи!

- Вот и спасибо, дядюшка Али-Иса!

- А кто будут твои гости, Афруз-баджи? - полюбопытство

вал старик.

- О, это очень важные гости! - ответила женщина, доставая из буфета на веранде большое блюдо, на каком обычно подают плов.- Я так боялась, старик, что на теле моей маленькой Гюлюш останутся шрамы от ожогов!.. Все обошлось, слава аллаху!.. Моя крошка здорова! Сегодня я хочу пригласить на обед девушку-доктора, которая вылечила Гюлюш. Слышала, ее мать на днях собирается уехать в Баку. Вот я и решила пригласить, к себе тетушку Нанагыз с дочерью. А то нехорошо получится - женщина вернется в Баку и скажет: какие негостеприимные люди живут в тех краях!.. Разве это можно допустить, дядюшка Али-Иса?!

"Интересно,- думал Али-Иса,- почему она приглашает в гости Рухсару с матерью - из-за Гюлюш или из-за разговоров по поводу женитьбы Демирова на Рухсаре?"

Они вышли во двор.

- Так правильно я решила, дядюшка Али-Иса? - вопрошала Афруз-баджи.Скажи, правильно?

- Конечно, правильно, племянница,- рассудил Али-Иса.- Они - люди городские, умные... Приехали к нам, живут среди нас... Нехорошо, если мы не отнесемся к ним по-человечески.... Что они подумают, что скажут о нас? Гость ашуг: что видит, о том и поет!

- Верные слова, Али-Иса! Я с первого же дня полюбила эту девушку... В жизни главное - душевное отношение к человеку! Главное - душевность!

- Согласен с тобой, Афруз-баджи! А что такое душевность?.. Душевность это хороший обед, вкусный плов, в масле зажаренная курочка!.. Ведь от сухих слов "да буду я твоей жертвой" проку никому нет на этом свете!..

Афруз-баджи протянула старику два ведра:

- А поэтому быстренько принеси воды, Али-Иса! Срочно нужен кипяток!.. Затем надо общипать курицу, перебрать рис для плова...

- Я так и думал, что ты решила приготовить плов,- ответил старик, принимая ведра.

- Иначе и не может быть! Без плова - стыдно! Приправу хочу сделать с каштанами, черносливом и изюмом, чтобы все было как надо!..

Али-Иса поддакивал:

- Ты права, племянница! Плов должен быть настоящим... Плов - это плов!.. А то ведь некоторые делают не плов, а кашу... Стыд и срам! Можно ли угощать уважаемых людей кашей?!

Афруз-баджи показала пальцем на ведра:

- Мне нужна вода, а не слова. А потом возьмешь зембиль и на базар!.. Надо кое-что купить...

Али-Иса поставил ведра на землю и опять приложил правую руку к глазам:

- Все исполню, как велишь! Ни о чем не беспокойся, племянница, все куплю, все принесу!..

К полудню Афруз-баджи управилась с обедом. Накрыла на стол. Сама принарядилась, одела Мамиша и Гюлюш. Вместе с детьми пошла в здравотдел.

Во дворе больницы она заметила Гюлейшу и Ханум Балад-жаеву: приятельницы, стоя у зеленой беседки - творения рук Али-Исы, разговаривали о чем-то. Афруз-баджи, сделав вид, будто не замечает их, прошла прямо к крыльцу флигелька, в котором жили Рухсара с матерью. Дверь была приоткрыта, Афруз-баджи заглянула в комнату, поздоровалась с Нанагыз:

- Добрый день, тетушка!

- Здравствуй, доченька! - ответила приветливо Нанагыз.- Входи, пожалуйста!

Рухсара подошла, поздоровалась с гостьей за руку, расцеловала Мамиша и Гюлюш. Сердечная Афруз-баджи была весьма тронута вниманием к ее чадам. Подтолкнула Гюлюш к Рух-саре:

- Это твоя дочь, ты спасла ее, ай, доктор-баджи!

Рухсара, присев на корточки, осмотрела руки, личико девочки. Улыбнулась удовлетворенно:

- Ни следа не осталось. Я очень рада!

Афруз-баджи сурово взглянула на Мамиша:

- А все он!.. Проказник!.. Опрокинул самовар на бедную девочку!..

Рухсара вступилась за мальчугана:

- Не ругайте Мамиша, дорогая Афруз-баджи! Он никогда больше подобного не сделает.

Нанагыз умиленно и в то же время с грустью смотрела на детей, вздохнула:

- Да хранит их аллах, красивые дети у тебя, дочь моя Афруз!.. Как там мой Асланчик?! Ведь ему в этом году надо в школу идти!..

- О ком ты говоришь, тетушка? - спросила Афруз-баджи.- Кто такой Асланчик?

- Сынок мой, этой весной ему восемь лет исполнилось... Ждет нас с Рухсарой в Баку... И доченьки мои ждут - Ситара и Мехпара... Нам давно бы надо уехать отсюда, да вот Рухсара заупрямилась, не хочет...

- Не надо вам никуда уезжать! Не надо, не надо! - быстро-быстро заговорила Афруз-баджи. Умолкнув на мгновение, доба--вила многозначительно: - Как можно уезжать накануне свершения добрых дел?!

Нанагыз не знала, как истолковать последние слова гостьи. Впрочем, она не придала им особого значения.

Мать и дочь не смогли устоять перед натиском гостеприимной Афруз-баджи.

Когда они, впятером, выходили из ворот больницы, Гюлейша с завистью смотрела им вслед.

- Ты видишь, ты видишь? - шептала она своей приятельнице.- Ты видишь, что происходит?!

- Разумеется, вижу,- мрачно ответила Ханум Баладжае-ва.- Все вижу и все понимаю... Эту Сачлы уже начали нарасхват приглашать в гости...

- Знаменитый доктор Сачлы!..- съязвила Гюлейша.- Но люди-то, люди-то каковы!.. Дальновидные!.. Эта Афруз-баджи - хитрая лиса, заранее заботится о том, чтобы сель не затопил ее огорода!..

- Афруз выбрала момент!..- подтвердила Ханум Баладжае-ва.- Ведь раньше она не приглашала в гости эту Сачлы!..

- Нас они даже не замечают!..- скривила губы Гюлейша.- Мы для них будто и не существуем!..

- Разве слон заметит муравья?! - обидчиво протянула Ханум Баладжаева.

- А мать-то нашей кралечки, нашей Сачлы, тоже хороша!.. Настырная особа!.. Приехала - уладила все дела своей дочери и хочет теперь сделать ее первой среди женщин в нашем районе!.. Прикидывается простушкой, а сама исподтишка вон какие дела обделывает!.. Знаем мы таких, видали!..

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Демиров, расхаживая в задумчивости взад-вперед по кабинету, глянул в окно и увидел старого доктора Везирзаде, который слезал с низкорослой, понурой лошадки. Вместо седла на хребте лошади лежал пестрый тюфячок. Стоявший рядом Али-Иса помог Ибрагим-беку спешиться.

"Приехал-таки, не усидел в деревне! - обрадовался Демиров.- Надо во что бы то ни стало уговорить его возглавить нашу больницу. Только такой опытный, деятельный врач может навести там порядок!.."

Он вызвал Сары, поручил:

- Выйди, попроси доктора, пусть заглянет ко мне сюда, когда освободится. Скажи: я очень хочу видеть его. Будь со стариком повежливее.

- Понимаю, товарищ Демиров!

Сары вышел из кабинета и стрелой помчался на улицу, дабы выполнить поручение секретаря. Приблизившись к Ибрагим-беку, вежливо поклонился:

- Здравствуйте, доктор!

Везирзаде тотчас узнал старого знакомого:

- А, Сары!.. Здравствуй, здравствуй!.. Как поживаешь, сынок?.. Как дела, как успехи?

- Доктор, товарищ Демиров просил передать вам: когда освободитесь, зайдите, пожалуйста, в райком!

- Так-так, а в чем дело, ты не знаешь, дружок?

- Товарищ Демиров хочет видеть вас. Просил передать...

- Хорошо, я загляну,- пообещал Ибрагим-бек.

Демиров, с красным карандашом в руке, стоял перед большой картой района, висевшей на стене в его кабинете, и размышлял - прикидывал, строил планы, мечтал, делал какие-то пометки на карте.

Скрипнула дверь, в кабинет вошел Сары. Демиров обернулся:

- Что там, Сары?

- В приемной ждут трое, хотят видеть вас, товарищ секретарь. Я заглядывал к вам - вы все у карты стоите, думаете... Не хотел вам мешать...

- Пропусти, Сары, товарищей. Кто такие?

- Старик доктор, которого вы хотели видеть, и два инженера. Вы их тоже вызывали...

Демиров сам подошел к двери, распахнул ее, сказал приветливо:

- Прошу, товарищи, извините меня! Получилось недоразумение: я вас жду, а вы, выходит,- меня. Проходите, присаживайтесь!

В кабинет вошли Ибрагим-бек и два инженера, один - ведающий строительством школ в районе, другой - инженер дорожного управления. Все трое сели у стола. Демиров тоже сел на свое место.

- Как дела, дорогой Саша? - обратился Демиров к инженеру, ведающему строительством школ, Александру Семеновичу Шаталову, щеголеватому молодому человеку.

- Материалов не хватает, товарищ секретарь райкома! - пожаловался инженер.- Горим!

- Каких конкретно?

- Нужны гвозди, стекло, кровельное железо.

- А рабочих рук хватает? - поинтересовался Демиров.- Народ помогает вам?

- Не могу пожаловаться. Помощников достаточно, а вот материалов маловато...

- Что вы предлагаете, Саша? Какой может быть выход из положения?

- По-моему, я должен поехать в Баку, самолично явиться в строительный отдел Наркомпроса и потребовать у них необходимое!

- Возможно, так и надо сделать,- согласился Демиров.- Езжайте и действуйте, Саша!

Доктор Везирзаде сказал:

- Если вы поедете, молодой человек, я хотел бы передать через вас письмо домой. Почта почтой, а так - с живым человеком - будет вернее!

- С удовольствием сделаю это для вас, доктор!

- Где вас можно найти? - спросил Ибрагим-бек.- Я напишу письмо и занесу вам.

- Я сам разыщу вас, доктор, не беспокойтесь. Обещаю: без вашего письма не уеду.

Демиров терпеливо ждал, когда они договорятся. Затем спросил инженера:

- Сколько дней продлится ваша поездка, Саша?

- Постараюсь не задержаться в Баку, товарищ секретарь райкома! Поеду на нашей машине. На ней же привезу все необходимое. Я ведь дал слово закончить строительство школы к началу учебного года!

Демиров полистал настольный календарь.

- Да, дней осталось совсем мало! Успеете?

- Успеем! Будем работать день и ночь. Главное, чтобы были стройматериалы...

Зазвонил телефон, Демиров поднял трубку:

- Да, я слушаю... Хорошо, приходи, Алеша, жду тебя... И захвати, пожалуйста, с собой Арастуна Айдынзаде...

Кончив разговаривать по телефону, снова обратился к Шаталову:

- Продолжайте, Саша!

Тот сказал:

- Вы бы, товарищ секретарь, замолвили перед райисполкомом словечко в пользу моей поездки!.. Они почему-то против...

- Против?! Почему?

- Говорят: вы можете задержаться в Баку, работа остановится и прочее... Но ведь работа стоит как раз из-за отсутствия стройматериалов!..

- Действительно,- сказал Демиров, - ведь мы здесь не производим стекло и кровельное железо. Я - за ваш план, Саша! - Он снял телефонную трубку, попросил соединить его с председателем райисполкома.

Через несколько мгновений послышался голос председателя:

- К вашим услугам, товарищ Таир!

- Мне кажется, товарищ Субханвердизаде, инженер Шаталов должен поехать в Баку.

- Если он уедет - работы приостановятся! - Находящийся на другом конце провода Субханвердизаде прокашлялся.- Дьявольщина, голос сорвал!.. Сегодня целых полдня обзванивал сельсоветы... Народ у нас бестолковый!..

- Мы говорим про инженера Шаталова,- напомнил Демиров.

- Я решительно против его поездки! - резко сказал Субханвердизаде.- Он не похож на делового человека, топчется на одном месте! Пустослов! Дело не горит в его руках!

Голос Субханвердизаде, вырывавшийся из трубки, отчетливо резонировал в кабинете. Демирову было неприятно, что присутствующие слышат эти нелестные отзывы об инженере.

- Александр Семенович сидит сейчас у меня,- сказал он.

- Свое мнение о нем я могу сказать ему прямо в лицо! - ответил Субханвердизаде.- Могу прийти сейчас и выложить ему все откровенно!.. Наверное, это какой-нибудь бывший белогвардеец! Приехал к нам, отсиживается здесь!..

- Послушайте, Гашем,- перебил резко Демиров,- нам нужна еще одна школа к началу этого учебного года! Речь идет об этом.

- Школа нам нужна! Но пусть инженер строит школу, пусть не занимается вредительством!..- гремел Субханвердизаде.

- Инженер должен поехать в Баку!

- Я - против!

- А я разрешаю ему поехать! - твердо сказал Демиров и положил трубку на рычаг. Обернулся к инженеру: - Отправляйтесь в Баку, Саша, и действуйте! Только имейте в виду: школа должна быть готова к началу учебного года. Пожалуйста, не подведите меня и себя!

- Не подведу! - воскликнул обрадованно Шаталов.- Закончим школу в срок! А то ведь положение складывается аховое, товарищ Демиров!.. Здание школы почти готово, а крышу крыть нечем, и окна не застеклены. Пойдут дожди - вся работа полетит насмарку!

Демиров мягко хлопнул ладонью по столу:

- С этим вопросом покончили! Перейдем ко второму - о дорожном строительстве. Слово вам, товарищ Ахвердизаде!

Дорожный инженер поднялся и подошел к карте на стене. В этот момент в кабинет заглянул Алеша Гиясэддинов. Демиров жестом пригласил его войти.

Вслед за Гиясэддиновым в кабинет вошел заведующий земельным отделом Арастун Айдынзаде. Они поздоровались с каждым за руку и подсели к столу. Демиров объяснил им:

- Обсуждаем вопрос о дорожном строительстве! - Кивнул инженеру: Пожалуйста, товарищ Ахвердизаде, мы слушаем вас.

Инженер заговорил, водя карандашом по карте:

- Мы наметили строительство дорог в трех направлениях, с таким расчетом, чтобы эти дороги связывали большинство деревень района с городом. Объем земляных работ необычайно велик. К этому добавляется еще и корчевание деревьев. Помимо того, предстоит построить несколько мостов. Самый большой мост мы предполагаем построить вот здесь...- Ахвердизаде показал точку на карте.- Этот мост проляжет над глубоким ущельем. Если не будет этого моста, то под угрозой селей окажется большой участок дороги. Словом, без моста в этом месте нам не обойтись!

- Может, дорогу провести чуть в стороне? - спросил Демиров.- Тогда мы избавимся от трудоемкой, сложной работы по строительству моста.

- Нет, товарищ Демиров, это не выход из положения,- ответил Ахвердизаде.Во всех случаях, если дорога пройдет по склону горы, дальше от того места, где мы наметили строительство моста, она неизбежно попадет под селевую трассу. Я беседовал с местными жителями, советовался со стариками. Они говорят: наверху зимой скапливается много снега, там ложбина, и весной вся вода мчится, как по огромному желобу. Мы уже, как говорится, семь раз отмерили, остается лишь один раз отрезать.

- Что ж, вам виднее,- заметил Демиров.- А скажите, пожалуйста, товарищ Ахвердизаде, сколько деревень охватит наша, так сказать, дорожная сеть?

- Семь сельсоветов. Примерно около тридцати деревень.

- Это будет замечательно! - воскликнул, сверкая глазами, Демиров.- И все тридцать деревень примут участие в строительстве! Разве можно сомневаться в успехе, если тысячи жителей нашего района возьмут в руки лопаты, ломы, кирки, пилы!

- А как будет решаться проблема взрывчатки, цемента и прочего стройматериала? - поинтересовался заведующий земельным отделом Айдынзаде.

Дорожный инженер приблизился к столу, опустился на стул рядом с Ибрагим-беком.

- Все это мы должны получить в ближайшее время,- сказал он.- Из управления пришла телеграмма: наша смета утверждена. Я чувствую, в этом деле нас поддерживает Центральный Комитет. Конечно, там понимают важность нашего строительства. Одно меня беспокоит...- Инженер посмотрел на Демирова.- Как будет обстоять дело с транспортом? Ведь машин в районе мало - единицы. Да машина и не пойдет по бездорожью. Нужны арбы, много арб! ...

- Арбы будут,- пообещал Демиров, обернулся к Айдынзаде: - Как товарищ земельный отдел, обеспечим строительство арбами? Сможем?

Арастун Айдынзаде помедлил с ответом.

- Трудная задача, товарищ секретарь. Однако надо что-то делать... Будем стараться!

Демиров перевел взгляд на Гиясэддинова:

- Как думаешь, товарищ начальник, обеспечим дорожное строительство арбами?

Гиясэддинов, видимо, не ожидал этого вопроса. Растерянно посмотрел на секретаря, затем на Айдынзаде, сказал:

- Я так считаю: надо бы нажать на мастеров, делающих арбы, встряхнуть их как следует!

- Встряхивай для пользы дела, сколько найдешь нужным! - усмехнулся Демиров.- Как вы на это смотрите, доктор? Ибрагим-бек ответил серьезно:

- Встряхивание, как лечебное средство, в медицине не практикуется! И, честно вам признаюсь, товарищ Демиров, я противник всяких встряхиваний как в прямом, так и переносном смысле... Извините меня, но я человек сугубо штатский.

Демиров заразительно рассмеялся, подав пример и остальным. Один лишь доктор сохранял серьезность. Демиров сказал:

- Но ведь главное - построить дороги, доктор. Дороги - любыми средствами!

- Да, дороги должны быть построены,- согласился Ибрагим-бек.

- А вы нам в этом деле поможете, доктор? - спросил секретарь.- Можно на вас рассчитывать?

- Обязательно приму участие... С лопатой я умею обращаться... Как говорится, внесу свою лепту...

- Этого нам от вас не нужно, дорогой Ибрагим-бек! - улыбнулся Демиров.- Вы нам сильно помогли бы, если бы возглавили нашу районную больницу. Как говорится, каждый должен быть на своем месте!

- Я хочу быть среди народа, в самой его гуще! - несколько патетически произнес Ибрагим-бек.

Гиясэддинов шутливо заметил:

- А мы разве, доктор, не народ?! Нехорошо, нехорошо вы думаете о нас!.. Согласитесь, что нехорошо, а, доктор?..

Однако Ибрагим-бек не был склонен шутить. Бросив взгляд исподлобья на Гиясэддинова, потупил голову, пробормотал:

- Не знаю, как вам ответить, товарищ начальник... Честное слово, странные вы задаете вопросы... И без того Али-Иса ходит за мной по пятам...

Все, кто был в комнате, засмеялись. Громче всех - сам Гиясэддинов. Затем он сказал:

- Дорогой доктор, вся ваша трудовая жизнь свидетельствует в вашу пользу. Вы достойны большого уважения, и я искренне свидетельствую его вам, восхищаюсь вашим молодым сердцем, по зову которого вы приехали к нам в глушь из столицы! Это все, дорогой Ибрагим-бек, что я могу вам сказать в ответ на вашу неоправданную мнительность.

Опять все заулыбались. Глаза Демирова, обращенные к Ибрагим-беку, излучали тепло.

- Словом, доктор, мы здесь все вас очень любим,- сказал он. - Однако и вы должны отвечать нам взаимностью. И если мы вас просим поработать там, где считаем нужным...

- А как же мои планы?! - перебивая, воскликнул жалобно Ибрагим-бек.

- Планы можно изменить...

Слова Демирова были прерваны появившимся на пороге Сары:

- Товарищ секретарь, вам телеграмма!

Демиров, тотчас посерьезнев, развернул телеграмму, прочел про себя. Вскинул глаза на присутствующих, в них было сдерживаемое ликование.

- Товарищи, это же замечательно!.. Баку направляет к нам врача!..

- Слава богу! - сказал Ибрагим-бек.- Значит, теперь вы оставите меня в покое?

- Здесь написано,-продолжал Демиров,- что к нам едет Зиба-ханум Везирзаде.

- Как, моя дочь?!

- Да, она самая.

-- Значит, скоро я увижу Зибу?! Мою Зибу! - Губы доктора улыбались, а на глазах блестели слезы радости.

Опять началось обсуждение плана строительства дорог в районе. Потом все стали расходиться. У Демирова остался только Алеша Гиясэддинов. Некоторое время оба молча курили, но каждый знал: думают они сейчас об одном и том же.

- Так что будем делать? - спросил наконец Демиров.- Как я понимаю, с гибелью Мидхата ты, Алеша, потерял человека, на которого делал ставку, реализуя план ликвидации банды Зюльмата. Мидхат был твой главный козырь, и ты его лишился. Жаль Мидхата, очень жаль... Что намерен делать теперь?..

- Нужен другой план...- Гиясэддинов громко вздохнул, потер лоб пальцами левой руки.- Совсем другой план, Таир! Да, гибель Мидхата все неожиданно осложнила. Мы потеряли ценного, незаменимого человека. Нам с большим трудом удалось подставить его к Зюльмату. Теперь бандит действует осторожно как никогда. Нам стало известно, что он отправил на тот свет еще двух человек из своего отряда, заподозрив их в предательстве, посчитав их агентами ГПУ. Это значит, у нас нет ни возможности, ни времени заслать в его отряд еще кого-нибудь. Мы вынуждены действовать иначе. Давай советоваться - как?

- Я предлагаю обсудить этот вопрос на ближайшем бюро райкома, послезавтра.

- Разумно! - кивнул Гиясэддинов.- Только имей в виду, Таир, это не значит, что мы, чекисты, бездействуем. Как раз сейчас я задумал одно оперативное мероприятие. Если его удастся осуществить, считай, мы частично восполним ущерб от потери Мидхата. Я имею в виду ущерб, так сказать, стратегический. Самого Мидхата, увы, нам не оживить!.. Судя по всему, он умер геройской смертью... Ставлю тебя, как секретаря райкома, в известность: мы особо занимаемся выявлением связей Зюльмата. Эти связи, как мы убеждены, тянутся сюда, именно в наш город, а отсюда - дальше... Конкретно - куда?.. Рано или поздно мы это узнаем!

- Кого вы подозреваете? - тихо спросил Демиров. Не дожидаясь ответа, добавил: - Куда тянутся связи - мы знаем: за кордон. Зюльмат сам подтвердил это там, на перевале... Так кого вы подозреваете здесь?..

- Таир, прошу тебя, потерпи несколько дней! - сказал Гиясэддинов мягко, покосился на дверь: - Во-первых, на такие темы лучше говорить у нас в райотделе. А во-вторых, дай мне еще лишний раз убедиться в достоверности моих подозрений. Пойми меня, нельзя ошибаться, говоря: "Этот человек предатель, враг". Это вещь ответственная, серьезная. Здесь нельзя допускать промашки!

Демиров задумался: ему словно вспомнилось что-то. Затем он вскинул глаза на собеседника, проговорил поспешно:

- Да, да, Алеша, пожалуйста, без ошибок!.. Пожалуйста, слышишь?!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

В последнее время Субханвердизаде владело особенно дурное предчувствие. Причиной тому было прежде всего известие о неудавшемся покушении на Демирова и гибели в перестрелке Кемюра-оглу - правой руки Зюльмата.

"С таким же успехом чекисты могли подстрелить и самого Зюльмата,- думал он и чувствовал, как тревожный холодок подкатывает к сердцу, а по спине начинают ползти мурашки.- Убили бы - это было бы полбеды... А если бы только ранили?! Если бы Зюльмат попал к ним в плен?! Живым!.. Что было бы тогда со мной?! Гиясэддинов, надо думать, нашел бы способ развязать Зюльмату язык!.."

Субханвердизаде, рядясь в тогу "непримиримого, стойкого борца за идеалы советской власти", начал проявлять в последние дни невиданную "активность". Стоило в какой-нибудь деревне случиться происшествию, он тотчас вскакивал на коня, мчался туда, кричал, бушевал, грозил грозной карой "негодяям" и "изменникам родины". Вернувшись в райцентр, мрачный, злой, заросший щетиной, врывался к Демирову и продолжал у него разыгрывать спектакль.

За день до бюро райкома он, войдя в кабинет Демирова, запыленный, с плеткой в руке, воскликнул с порога:

- Мы разделывались и не с такими!.. Ничего, придет день - и эти тоже попадутся в наши капканы!.. Мы их раздавим, сотрем в порошок! Эх, встретиться бы мне один на один с этим зверем Зюльматом!.. И ведь его поддерживают!.. Клянусь, я не видел еще нигде таких трусливых людей, как в нашем районе!.. Я только что из деревни Кумлу!.. Они снабжают Зюльмата продовольствием, укрывают его бандитов, осведомляют их!.. Как это назвать?! Это же чистая измена родине!.. И так всегда: мы въезжаем в деревню с одного конца, а зюльматовцы преспокойно сматываются от нас с другого!.. Их уже предупредили сельчане!.. А я бы взял да часть этих самых сельчан - в Сибирь, в Сибирь!.. На морозец!..

Демиров ответил сдержанно:

- Подобные меры вызовут массовое недовольство, Гашем. Тут нужно придумать что-то другое...

- Нет, Таир, нет! - выкрикнул Субханвердизаде.- Если мы не выселим предателей в отдаленные места, мы не добьемся победы... Будет массовое недовольство, говоришь?! Пусть!.. Не страшно!.. Лишь бы люди знали, что на советскую власть нельзя замахиваться палкой!..

- Мне кажется, на советскую власть замахиваются отнюдь не крестьяне, не народ! - сказал Демиров как-то многозначительно, что сразу же насторожило Гашема, хотя виду он не подал.- И еще мне сдается,- продолжал секретарь,- тут не все так просто, как может показаться на первый взгляд. Дело, по-моему, гораздо сложнее, товарищ Субханвердизаде!.. Дело не только.в Зюльмате... Зюльмат действует не в одиночку!..

- Ясно, не в одиночку! - подхватил Субханвердизаде.- Ну конечно, не в одиночку!.. Кто же говорит, что он действует в одиночку!.. Если бы у нас люди были как люди!

Демиров перебил:

- В районе действует коварная предательская рука! Нет сомнений, что эта предательская рука действует по указке из-за границы, ею руководят наши заклятые враги! На первый взгляд может показаться - в районе орудует заурядная шайка бандитов-отщепенцев. На самом же деле все гораздо сложнее, наши иноземные недруги действуют с дальним прицелом: хотят посеять недовольство в народе, дискредитировать советскую власть; наконец, они хотели бы расправиться с нашими советскими активистами!..

- Да какая там рука?! - поморщился Субханвердизаде.- Обыкновенные бандиты!.. Кулаки, их прихвостни!.. Мусор!..

- А я убежден, здесь происки наших иноземных недругов! Они, как говорится, платят деньги и заказывают музыку!.. Зарубежные враги не дремлют!.. Там, где у нас притупляется бдительность, появляются их агенты!..

- Пусть внутренний враг, пусть внешний враг, товарищ, Таир,- всякого врага следует уничтожить!.. Но как его уничтожишь, если у нас люди - не как люди! Или ты, Таир, думаешь, зюльматовцы в лесу, как грудные дети, питаются материнским молоком?! Смешно!.. Ясно, что их поддерживают, снабжают продовольствием, им помогают!

--Да, им помогают. Но не народ! Не надо клеветать на народ! Идет тайная борьба! Сложная борьба!.. Враг замаскировался, он хитер и коварен! Это классовый враг, это его почерк! Вопрос "кто кого" решился, как вам известно, в нашу пользу, в пользу пролетариата и беднейшего крестьянства, однако ушедшие в подполье недобитые враги продолжают при малейшей возможности свое подлое дело. Их вдохновитель - международный империализм!

- Согласен с тобой, Таир! Полностью согласен! - с пафосом воскликнул Субханвердизаде.- Но для того чтобы окончательно раздавить этого замаскировавшегося классового врага, нужно принимать решительные меры! От одних наших громких слов проку не будет!.. Конечно, ты - человек политически грамотный, окончил в Москве школу "красных профессоров", тебе многое виднее, чем другим. Однако мой, так сказать, профессорский опыт... Извини, конечно, я имею в виду мой революционный опыт... Так вот, мой профессорский опыт подсказывает мне, что мы должны быть беспощадными и не сентиментальными! В конце концов, дело идет о всемирной революции! И мы не имеем права думать о единицах, когда решается судьба миллионов, миллиардов людей!..

- Мы не можем воевать с народом!..

- Я говорю не о народе. Я имею в виду отдельных лиц, единиц: из каждой деревни по нескольку человек!

- В этих мерах нет никакой надобности! Они неоправданны!

- А чему учит наш революционный опыт? Вначале крестьянин не хотел идти в революцию - мы заставили его, и он пошел! Крестьянин не хотел по доброй воле идти в колхоз - мы ликвидировали кулака как класс, и это послужило крестьянину уроком. Везде и всегда побеждает сила. Сила! Сила! Сила! В данном случае наша революционная, гуманная сила!..

- Это клевета, Гашем!.. Это неправда, ложь!.. Вы повторяете измышления наших врагов! Мы никогда не принуждали силой широкие массы крестьян - бедняков и середняков. Мы всегда во всех наших мероприятиях опирались на бедняков, действовали в союзе с середняком. Повторяю: действовали в союзе!.. А вот с кулаками мы вели и ведем борьбу, и мы окончательно ликвидируем их на основе коллективизации деревни! Зюльмат собрал вокруг себя кулацкие элементы. Это банда, нити к которой тянутся из-за границы!

Субханвердизаде хлопнул в ладоши, громко рассмеялся:

- А я что говорю?! Что я предлагаю?! Когда мы треплем ухо кулака, середняк смотрит и получает наглядный урок. Так ведь?.. Середняцкая прослойка в деревне самая многочисленная, и никто не станет отрицать, что середняк вечно колеблется. Он колебался, колеблется и будет колебаться! Таковы факты, такова действительность, такова истина! И мы не можем с этим не считаться.

- Вы превратно представляете себе истину, Гашем! Середняк, который кажется вам вечно колеблющимся, уже несколько лет исправно трудится в колхозе. Иными словами, общественное бытие середняка давно изменилось, то самое общественное бытие, которое, как вы должны знать, определяет сознание!

- Сознание всегда несколько отстает от бытия! - возразил Субханвердизаде.Мое мнение: на середняка нельзя полагаться. Недаром говорят: как волка не корми - он все в лес норовит удрать! Нет, Таир, извини, но здесь я с тобой не согласен! Я буду спорить с тобой.

- Только, пожалуйста, не сейчас! - перебил Демиров.- Завтра у нас бюро, вот и поспорим, если будет угодно. Товарищи рассудят нас... Прошу прощения, у меня много дел, а времени в обрез!..

Гашему Субханвердизаде не оставалось ничего иного, как попрощаться с секретарем и уйти.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

На другой день в десять часов вечера члены бюро райкома собрались в кабинете Демирова. Вкратце сообщив о ходе уборочных работ, секретарь сказал:

- Теперь перейдем к главному вопросу - о ликвидации банды Зюльмата!

Подчеркнув, что это вопрос первостепенной политической и общественной важности, Демиров подробно развил мысль о том, что, пока зюльматовцы гуляют на свободе, они являются оплотом в районе врагов советского строя, предателей родины, их прихвостней; кроме того, действия банды наносят серьезный ущерб мирной, созидательной жизни района.

В заключение он сказал:

- Больше мы не можем терпеть такого положения! Настала пора уничтожить банду! Уничтожить физически! - Обернулся к Гиясэддинову: - Я надеюсь, чекисты могут предложить нам какой-нибудь конкретный план?!

Субханвердизаде бросил реплику:

- Уверен, пока мы сами не возьмемся за это дело, толку не будет!

- Товарищ Гиясэддинов,- продолжал секретарь,- пришло время решительных действий! Районный комитет партии доверяет возглавляемой вами организации руководящую роль в ликвидации банды. Я кончил - прошу товарищей высказываться.

Тотчас поднялся Субханвердизаде, развязно заговорил:

- Учтите, товарищ Алеша, мы - хозяева этого района! Известно ли вам это?

Гиясэддинов невозмутимо ответил:

- Да, мы знаем, что вы председатель райисполкома.

- У меня есть и другие права, кроме тех, которые мне дает пост председателя райисполкома! Как-никак я один из тех, кто закладывал фундамент советской власти в республике!

- Ваш партийный стаж нам известен,- все так же, сохраняя спокойствие и не повышая голоса, сказал Гиясэддинов.

Неожиданно нервы Гашема сдали, он выпалил раздраженно:

- Ты, Гиясэддинов, должен слушать нас, учиться у нас!.. Если бы ты прислушивался к нашим советам, это пошло бы на пользу дела!.. Если бы ты в свое время послушался меня, ты не дал бы погибнуть нашему боевому товарищу, старому большевику, потомственному пролетарию Сейфулле Заманову!.. Я говорил тебе, предупреждал: не давайте Ярмамеду оружие, не делайте его ударником, передовиком, активистом!.. Ведь он одно время скрывался в горах!..

Гиясэддинов насупился:

- Ярмамед - честный человек! Вы, лично вы, товарищ Суб-ханвердизаде, в начале весны необоснованно запугали его, заставили бежать из деревни и отсиживаться с неделю в лесу. Мы как раз сейчас проводим расследование. По нашему мнению, Ярмамед- честный колхозник, мужественный человек.

- Честный человек в горы не убежит! Мужественного человека никакими запугиваниями не заставишь скрываться от властей!- Обращаясь к Демирову, Субханвердизаде сказал: - Товарищ секретарь, пусть нам дадут возможность спокойно обсуждать серьезные вопросы!

Гиясэддинов, мрачный как туча, начал закуривать.

- А я прошу, Таир, призвать товарища Субханвердизаде к порядку! На бюро райкома не место безответственным разговорам!

Демиров постучал карандашом по столу:

- Успокойтесь, товарищи! Прошу не повышать голоса. Это будет мешать нашей работе...

Однако Субханвердизаде не внял его призыву. Размахивая руками, он заговорил возбужденно:

- Мы, Алеша, доверили тебе оружие не для того, чтобы ты нас запугивал, а для того, чтобы ты нас защищал!.. Да, да!.. Кулак Ярмамед, которого ты вооружил, убил в своем доме нашего товарища Сейфуллу Заманова, приревновав его к своей жене. Разве это не позорит нас в глазах Баку?! Позорит!.. Но ведь не можем мы сейчас собрать жителей района и объявить им: Заманов погиб из-за слабости к женскому полу!.. Мы должны говорить так, как мы говорим сейчас: классовый враг поднял на нас руку, и мы отсечем эту руку!..

- Расследование еще не закончилось! - перебил Гиясэддинов.- Скоро мы узнаем, чью руку следует отсечь!

Субханвердизаде уловил в его голосе скрытую угрозу.

- Как можно на белое говорить - черное, Алеша?! - воскликнул он.- Заманов убит из ружья, выданного тобой лично Ярмамеду!

- Вы слишком часто повторяете одно и то же!

- А тебе, я вижу, не нравится это?! Недаром говорят: правда глаза колет!

- Не спешите, товарищ Субханвердизаде, с выводами! Выводы будем делать мы!.. Расследование, повторяю, еще не закончено... Но мы разберемся! Разберемся - и тогда кое-кому придется худо!..

- Похоже, ты кому-то угрожаешь? Уж не мне ли?

- Я говорю, мы разберемся...

- "Разберемся, разберемся"!..- раздраженно проворчал Субханвердизаде.- Вот и разбирайтесь. Но пока я хозяин в этом районе, я не потерплю беспорядков, не потерплю бандитизма! Я - не Дагбашев, который испугался пули Зюльмата и удрал в Баку! И я - не Алияр, который тоже смылся подальше от наших мест под предлогом, что у него язва желудка!.. Но я не собираюсь никуда убегать! Гашем Субханвердизаде никогда не отсиживался в кустах!.. Как говорят в народе, верблюду не спрятаться, если он даже сунет голову в хлопчатник!.. Гашем Субханвердизаде никогда не боялся трудностей! Я не боюсь паршивого Зюльмата!

- Ближе к делу! Что вы предлагаете? - спросил Демиров.

- Мое предложение вам известно, товарищ Демиров. Зюльмат действует не в одиночку. Его поддерживают, его кормят крестьяне!

Демиров перебил:

- Когда мы уничтожим банду и Зюльмат попадет живым в наши руки, станут известны имена тех, кто сейчас помогает ему. Таких - единицы! А на народ клеветать нечего!..

Демирова поддержали Гиясэддинов, Арастун Айдынзаде и другие члены бюро.

- Только так мы и должны действовать! - продолжал секретарь.- Банду надо уничтожить, Зюльмата взять живым, и тогда корни обнажатся. Мы вырвем из нашей земли эти корни!

Субханвердизаде продолжал стоять на своем:

- Корни банды надо искать по деревням! Допустим, мы уничтожим банду, а на другой день какой-нибудь жулик, ворующий крестьянских коз, подастся в горы, и таким образом в районе появится новый Зюльмат... Я предлагаю составить список вредных людей и выслать их из района!..

- Сначала надо ликвидировать банду! - твердо сказал Демиров.- И тогда мы сразу узнаем, кто стоит за Зюльматом, кто им руководит! - Он обратился к секретарю райкома комсомола:- Ваше мнение по этому вопросу, товарищ Илдырымзаде?

Тот поднялся:

- Я полностью разделяю вашу точку зрения, товарищ Демиров! Мы создадим боевой комсомольский отряд! Я сам поведу его на Зюльмата!.. Сотня комсомольцев возьмет в руки оружие!.. Мы готовы с честью выполнить любое задание партии! Илдырымзаде, прижав обе руки к груди, попросил: - Товарищ Демиров, дайте нам сто винтовок! Клянусь вам честью, наш комсомольский отряд разгромит в пух и прах зюльматовцев!

Заведующий земельным отделом Арастун Айдынзаде сказал с места:

- Кончать надо с Зюльматом! Кончать поскорее!

- Кто еще хочет высказаться? - спросил Демиров, останавливая свой взгляд на Мадате.

- Отряд коммунистов должен уничтожить банду как можно скорее! - воскликнул Мадат.- Другого мнения быть не может! Мы все пойдем!..

- А наш храбрец Мадат - впереди всех! - вставил насмешливо Субханвердизаде и громко захохотал. - Да ведь ты, милок, не знаешь даже, с какого конца брать винтовку!.. Тоже мне

боец!..

Гашем ткнул окурок в пепельницу и тотчас закурил новую папиросу. Он чувствовал, как почва постепенно уходит у него из-под ног. Никто из членов бюро не был на его стороне, никто не посчитался с его мнением. Ему казалось, перед ним разверзается бездонная пропасть и его все ближе и ближе тянет к ее краю. Явно начали сдавать нервы. Он понимал, что на этом бюро, возможно, решается судьба всей его жизни, понимал, что не так держит себя, как надо, не то говорит; видел, что Демиров и Гиясэддинов пристально наблюдают за ним, взвешивают каждое его слово, каждый жест, однако взять себя в руки не мог. Самообладание изменило ему.

Бюро райкома приняло предложение Демирова: создать вооруженный отряд из коммунистов, комсомольцев и активистов района и выступить в ближайшее время против банды Зюльмата. Ответственным за все мероприятия был назначен Гиясэддинов.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

После бюро райкома Алеша Гиясэддинов пошел к себе в райотдел. Ходил по кабинету, без конца курил, подсаживался к столу, снова поднимался, опять мерил шагами ковровую дорожку на полу - взад-вперед, взад-вперед...

Думал, размышлял, взвешивал.

Итак, через несколько дней он возглавит многочисленный вооруженный отряд местных жителей, отряд, перед которым будет поставлена задача - уничтожить банду Зюльмата.

Прежде всего, думал Алеша, следует старательно отобрать людей. Ведь дело нешуточное!.. Трусам и случайным людям не место в этом отряде. Решил: формирование отряда надо поручить Балахану.

Кроме того, размышлял он, формирование и выступление отряда необходимо по возможности законспирировать. Все говорит о том, что у Зюльмата в городе есть осведомители. Только ли осведомители?.. Может, руководители!.. Точнее руководитель!.. Он обязательно постарается дать знать Зюльмату о планах партийно-чекистских органов. Если он это сделает, банда может уйти далеко в горы, даже перебраться в другой район...

Значит, нужна строжайшая конспирация и еще раз конспирация! Пусть Зюльмат узнает о формировании отряда как можно позже. У него не должно быть времени для принятия спасительных решений. Самое главное - не дать зюльматовцам уйти за кордон. Надо завтра же информировать чекистов соседних пограничных районов о возможном рейде бандитов через горы к иранской границе, к Араксу. Пусть перекроют перевалы, пусть усилят охрану государственной границы!

Дальше... Допустим, боевой отряд сформирован и готов выйти из города. Где искать Зюльмата? Где он сейчас?.. Кто это знает?.. Кто-то, разумеется, знает... Но он им, чекистам, этого не скажет. Впрочем, возможно, и сам Зюльмат не знает точно, где его банда обоснуется завтра, через два дня... Тактика Зюльмата - звериная: замести следы, сбить с толку, запутать преследователей. Значит, очень важно накануне выступления иметь сведения: в какой части района искать бандитов, каковы их намерения? Вообще очень важно знать хоть что-нибудь о банде Зюльмата, какое настроение у его людей? Как у них обстоит дело с продовольствием?.. Есть ли боеприпасы?.. Словом, нужны сведения о Зюльмате.

Каковы у них, чекистов, возможности добыть эти сведения в ближайшие дни? Именно в ближайшие!.. Возможности скудные. И все-таки...

Два дня назад у Гиясэддинова произошел один разговор с Хосровом. Алеша подробно интересовался знанием молодым оперуполномоченным здешних мест звериных троп, перевалов, лесных массивов и так далее. Выяснилось, что Хосров, местный уроженец, с детства бродил по горам вместе со своим дедом по материнской линии, заядлым охотником Чирагом-киши, по неделям спал в лесу у костра; хорошо знает окрестность, умеет ориентироваться ночью по звездам, по очертаниям хребтов, умеет, как говорится, читать лесную книгу.

Еще в тот день Хосров разгадал тайную мысль Гиясэддинова. И это было немудрено: после гибели в горах Мидхата их оперативный отдел словно внезапно потерял зрение, ослеп. Оборвалось главное звено в цепи-канале, по которому поступала подробная информация о зюльматовцах (связь с Мидхатом осуществлялась с помощью агентуры из числа жителей отдаленных горных деревень). Не стало Мидхата - Зюльмат и его бандиты словно растаяли в воздухе, будто надели на себя шапки-невидимки.

Именно поэтому Хосрову не стоило особого труда догадаться, почему начальник так подробно интересуется умением его, Хосрова, жить в одиночку в горах, интересуется его знанием горных троп и перевалов в западной части и на юге Карабахского нагорья.

В конце разговора, когда Гиясэддинов, так и не открыв своих тайных мыслей подчиненному, сказал: "Спасибо, Хосров. Ты свободен!", тот неожиданно попросил:

- Доверьте это мне, товарищ начальник!

Гиясэддинов вскинул глаза на Хосрова:

- Что - это? - Смекнул, что Хосров разгадал его замысел, улыбнулся, добавил: - Посмотрим... Будь наготове.

Этот разговор произошел два дня назад.

Итак, размышлял Гиясэддинов, сейчас самое главное - обрести зрение. Действовать вслепую - неразумно и опасно.

Подойдя к двери, заглянул в соседнюю комнату, где работали Балахан и Хосров. Молча, движением головы, пригласил их к себе.

Прежде всего он подробно рассказал своим сотрудникам о решении бюро райкома, затем перешел к задачам, стоящим перед их отделом в мероприятии по ликвидации банды Зюльмата.

Под конец обратился к Хосрову:

- Ну, товарищ младший оперуполномоченный, а тебе предстоит сделать первые шаги - самые ответственные!

Хосров щелкнул каблуками, вытянулся - руки по швам.

- Я готов, товарищ начальник! - Выждав немного, спросил: - Когда?..

- Пойдешь прямо сейчас, ночью. Дорог каждый час... И помни: для нас важны любые сведения о Зюльмате, но чем больше их у нас будет, чем подробнее и достовернее они будут, тем меньше жертв будет нам стоить победа над бандитами!

- Ясно,- кивнул Хосров.

- Без нужды не рискуй! Учти: с тобой ничего не должно случиться, ты должен вернуться с задания живым и невредимым! - Гиясэддинов помолчал, добавил полушутя-полусерьезно: -Таков мой приказ!

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

- Нет, кроме шуток, Худакерем, признайся мне, кто тебе сказал?

- Говорю тебе - сердце!.. Мое пролетарское чутье!.. Короче говоря, учти, Алеша, на меня всегда можно положиться! Я всегда готов!..

Мешинов направился к двери, картинно выпятив грудь. Вышел, не попрощавшись.

Спустя несколько дней в райотдел ГПУ к Гиясэддинову пожаловал с визитом Бесират Нейматуллаев, глава местной потребительской кооперации.

Узнав от Гашема Субханвердизаде о предстоящем походе вооруженного коммунистического отряда, он решил нажить на этом деле, как говорится, "капитал".

"Раз предстоит многодневный поход, в котором примут участие десятки людей,- рассуждал он,- значит, эти люди должны будут что-то есть!.. Ведь поход будет проходить в горах!.. А в горах, на воздухе, как известно, аппетит у человека зверский!.. Кто утолит этот аппетит?.. Кто обеспечит отряд продовольствием, палатками и прочим снаряжением?.. Разумеется, райпотребсоюз, которым руковожу я, Бесират Нейматуллаев!.. Значит, надо не дремать, а действовать!"

Предстоящий поход был весьма на руку Бесирату. Он давал ему возможность развить бурную деятельность и заслужить благосклонность районного начальства. После памятного ему недавнего разговора в кабинете Демирова он в этом очень нуждался. В последнее время он, Бесират, совсем извелся, спать перестал. Жил в ожидании крупной ревизии. Разговор с секретарем райкома иного не сулил. Ревизия - это крах его карьеры! И вдруг... этот поход!.. Коммунистический отряд выступит против банды Зюльмата!.. Слова-то какие - поход, комотряд!.. Они окрылили Бесирата. Нет, что бы там ни говорил этот безбожник Худакерем Мешинов, утверждая, будто аллаха на небе нет, он, Бесират, имеет на этот счет свое особое мнение. Если не аллах, то кто же тогда там, наверху, услышал его молитвы, которые он шептал в постели по ночам все это время, ожидая ревизию, услышал и протянул ему руку помощи в виде этого похода, этого формируемого комотряда, которые дадут ему возможность показать себя во всгм блеске, проявить усердие, внести, так сказать, свой вклад, свою лепту в .столь важное дело, каким является разгром банды Зюльмата. Вот теперь он, Бесират, покажет, на что способна возглавляемая им кооперация!.. А когда Зюльмата разобьют, Деми-ров вызовет его, Нейматуллаева, к себе в кабинет, обнимет по-дружески и скажет: "Молодец, товарищ Бесират! Вы обеспечили нам победу! Благодарю от имени партии!" А Гиясэддинов, этот неприступный чекист-татарин, всенародно пожмет ему руку и тоже скажет: "Спасибо, Нейматуллаев! Я всегда знал, что на наших красных кооператоров можно положиться! Иди и спокойно работай, мы верим тебе!.."

Но все это будет потом, после победы над Зюльматом. А пока - надо действовать!..

Наутро после разговора с Субханвердизаде, от которого Бесират узнал о готовящемся походе, он прилично оделся, сходил в парикмахерскую на площади у рынка, подстригся, побрился и, надушенный, благоухающий, явился в райотдел ГПУ к Гиясэддинову. Тот сидел за столом, читал какие-то бумаги. Увидев вошедшего, прикрыл документы картонной папкой. Нейматуллаев поздоровался и подошел к столу. Сладко улыбнулся, сказал торопливо, словно боялся, что его сейчас остановят и выпроводят за дверь:

- Хотя вы нас, кооператоров, дорогой товарищ Гиясэддинов, не считаете за людей, однако и мы тоже люди. Мы - не жулики!..

- Не понимаю, вы о чем? - бросил сухо Гиясэддинов.- Мне не ясна ваша мысль... Что вы хотите этим сказать?

- Этим я хочу,сказать,,товарищ .Гиясэддинов, что готов телом и душой послужить своему народу! - торжественно произнес Нейматуллаев.

- Очень похвально!- сказал Гиясэддинов.- Но к чему вы сообщаете об этом мне? У вас что-нибудь произошло? Вас обвиняют в чем-нибудь? Что вас привело ко мне?

Нейматуллаев, гладя ладонью край стола, обтянутого зеленым сукном, переспросил:

- Что меня привело к вам? Вас интересует, что меня привело к вам, товарищ Гиясэддинов? С удовольствием отвечу на ваш законный вопрос!.. Меня привел к вам мой долг! Я готов, повторяю, душой и телом служить большому делу! Однако кооперация зиждется на копейке, товарищ Гиясэддинов. На копейке!.. Общественная собственность - это общественная собственность. Копейка - всему основа! Я раньше уже говорил вам, что в первые годы революции заготовлял продовольствие для отрядов Чека. А с тысяча девятьсот двадцать четвертого года я работаю в торговой системе. Это не шутка, товарищ Гиясэддинов! Возьмите любую область, любой район республики: ежегодно в каждом кооперативе сменяется три-четыре зава - летят, летят, летят!.. А почему? Да потому, товарищ Гиясэддинов, что они не понимают, что значит копейка, не понимают ее сути!.. Все дело именно в копейке. Из чего складывается миллион?.. Опять-таки из копейки. Нет такого миллиона, который бы получился без помощи копейки! Откровенно говоря, товарищ Гиясэддинов, люди потому и наговаривают на меня, потому и завидуют мне, что я знаю свое дело, знаю цену копейки! Обвинять легко...

- По-моему, я вас пока ни в чем не обвиняю! - прервал Гиясэддинов разглагольствования Бесирата.- И я вас ни о чем не спрашиваю.

- Я сам вам говорю, товарищ Алеша...

- Для чего? С какой целью?

- Да, да, я сам вам говорю, товарищ Гиясэддинов!.. Я всегда вам говорил, говорю и буду говорить... Потому что у меня не может быть никаких тайных дел, никаких секретов от вашей организации! Потому что ваша организация - моя организация! Здесь царит справедливость!

Гиясэддинов покачал головой, иронически усмехнулся:

- Короче, товарищ Нейматуллаев!.. Что вам надо? Зачем вы сейчас пришли?

Бесират прижал обе руки к груди, заговорил страстно:

- Товарищ начальник! Дорогой товарищ Алеша! Я обеспечу наших людей всем необходимым, достану для них самое лучшее продовольствие! Клянусь честью! Пусть отряд ест! Ведь люди идут проливать свою кровь, идут отдавать свои жизни за советскую власть!..

Лицо Гиясэддинова сделалось пунцовым как свекла.

- Какой отряд?!- вскричал он и хлопнул ладонью по столу.- Какой отряд?!

Бесират испуганно заморгал глазами, не понимая причины столь внезапного гнева начальника.

- Тот, что пойдет на Зюльмата, будь он неладен, сукин сын! - выдавил из себя Нейматуллаев.

- Кто вам сказал про отряд? - сверля собеседника гневным взглядом, спросил Гиясэддинов.

- Слышал...

- От кого?

- Один человек мне сказал... Сказал, что потребуется продовольствие... Ведь комотряд - не грудной младенец, который может питаться материнским молоком...

- Кто вам сказал?!

Нейматуллаев был в полнейшем смятении. Субханвердизаде, поведав ему о секретном решении бюро райкома, наказал строго-настрого никому не болтать об этом. Если он сейчас назовет имя Гашема, выходит, он подведет своего покровителя!.. Простит ли ему это Гашем?..

- Кто сказал?! - теряя самообладание, закричал Гиясэддинов.

Бесирату почудилось, будто пол закачался под его ногами. Он жадно глотнул ртом воздух, как рыба, выброшенная из воды на берег.

- Кто сказал?! - гремел Гиясэддинов.- Кто сказал?! Отвечай!..

- Гашем...

- Субханвердизаде?!

- Да. Он сказал мне: предстоит вот такое-то дело, готовься потихоньку...

--Ты говорил кому-нибудь об этом? - спросил Гиясэддинов, неожиданно переходя на "ты".

- Что я - ребенок?! Никому не говорил, товарищ Алеша! Честное слово!

Гиясэддинов начал закуривать, проворчал:

- Ребенок не ребенок!.. Зачем суешь свой длинный нос туда, куда не следует?!

Выражение "длинный нос" немного приободрило струхнувшего не на шутку кооператора. Ему показалось, что грозный начальник смягчился и начал шутить с ним. Бесират подобострастно заулыбался:

- Хорошо сказано - длинный нос!.. Очень точно!.. Запомню на всю жизнь!..

Сразу же после ухода Нейматуллаева Гиясэддинов пошел в райком к Демирову. Тот, увидев его удрученное лицо, встревожился:

- Что случилось, Алеша? Какая-нибудь неприятность?.. Нехорошие вести с гор?..

Они обменялись рукопожатием. Гиясэддинов, избегая взгляда Демирова, сказал раздраженно:

- Таир, я требую немедленного созыва внеочередного бюро райкома!

Наступила продолжительная пауза,

"Что с ним? - подумал Демиров.- Всегда сдержанный, корректный... На него это не похоже!.." Спросил:

- А для чего, Алеша, созывать бюро? Может, скажешь мне?.. Или секрет?..- В голосе прозвучала насмешка.

- Так надо! - отрубил Гиясэддинов.- Я настаиваю на созыве внеочередного бюро!.. Или у меня нет права?! Я ведь тоже член бюро!..

- Да, ты - член бюро нашего райкома, а я - секретарь райкома,- спокойно сказал Демиров, однако чувствовалось, что он немного задет тоном начальника райотдела и спокойствие это дается ему ценой определенных усилий воли.- И я не помню таких случаев, чтобы бюро райкома созывалось по вопросам, о которых секретарь ничего не знал бы заранее!..

- Я прошу созвать бюро, Таир! - продолжал настаивать Гиясэддинов.Наконец, я этого требую! Повторяю, у меня есть право на созыв чрезвычайного бюро райкома!.. Последнее бюро было созвано не по моей инициативе... Я не настаивал на широком обсуждении вопроса о посылке в горы коммунистического отряда! Однако вы обсудили этот вопрос...

- Райком партии в первую очередь несет ответственность за обстановку в районе! -Демиров сам не заметил, как повысил на собеседника голос.

- Я требую созыва бюро! - твердил Гияеэддинов.- Я прошу, настаиваю!..

"Нехорошо я разговариваю с ним! - упрекнул себя в душе Демиров.- У человека нервы натянуты до предела... По лицу видно: опять ночь не спал... Что-то стряслось, а я..."

- Извини, Алеша,- сказал он тихо и ласково,- забыл предложить тебе сесть... У меня тоже, как видишь, нервишки начинают сдавать. Садись и рассказывай! Что произошло?

Гиясэддинов мгновенно остыл. Бросив исподлобья взгляд на Демирова, улыбнулся примирительно и устало. Сел на стул у стола. Они закурили.

- Ты понимаешь, Таир,- начал Гиясэддинов,- успех задуманной операции зависит от внезапности наших действий. А внезапность обеспечивается прежде всего строжайшей конспирацией. Ведь ясно, если завтра весь город заговорит о походе комотряда на Зюльмата, то послезавтра Зюльмат будет уже все знать и предпримет контрмеры: махнет, скажем, в другой район - и ищи ветра в поле!..

Гиясэддинов рассказал Демирову о визите к нему Бесирата Нейматуллаева.

Секретарь райкома помрачнел. Опустив голову, некоторое время думал. Затем снял телефонную трубку, попросил соединить его с председателем райисполкома. Коротко сказал:

- Говорит Демиров. Жду вас в райкоме, товарищ Субханвердизаде! - И сразу же дал отбой.

До самого прихода Гашема они не обмолвились ни словом. Курили, время от времени переглядывались. Оба были озабочены.

Субханвердизаде вошел, благодушно улыбаясь. Поздоровался, сел. Заговорил было о погоде, которая, дескать, на руку хлеборобам: ведь еще не все колхозы справились с уборкой...

Демиров перебил его:

- Известно ли тебе, Гашем, что одним из важнейших условий для коммуниста, находящегося на партийной и государственной работе, является соблюдение государственной тайны.

- Разумеется, известно, Таир! Тайну надо свято беречь, я это хорошо усвоил... Но вот другие этого не соблюдают... У нас как?.. Ты еще подумать о чем-то не успел, а на колхозном базаре все уже об этом говорят! Здесь народ такой!..

Демиров снова оборвал его:

- Речь идет не о народе - о тебе!

- Так ведь я и говорю как раз о себе!..- невозмутимо продолжал Субханвердизаде.- Ты меня спросил - я и высказываю свою точку зрения по данному вопросу... У нас, сам знаешь, любят сплетничать, наушничать, наговаривать... Болтают все, что попало, кому что на ум взбредет, такой уж народ! - Гашем обернулся к Гиясэддинову: - Не так ли, товарищ начальник?.. Ох, болтуны у нас!.. А что делать?

- А ты как считаешь, что делать с такими? - спросил Демиров.- Твое мнение?..

- Я считаю, болтунов надо привлекать к ответственности, товарищ секретарь райкома! - Гашем рубанул рукой воздух.- Да, да, таких надо за ушко да на солнышко!

- Невзирая на ранги? - насмешливо бросил Демиров.

- Невзирая!

- Даже если это ты сам?

Субханвердизаде сделал удивленное лицо:

- При чем здесь я?

- А вот при том!.. Речь идет о тебе!..

- Ничего не понимаю!..- Гашем развел руками.- Товарищ Демиров, так работать невозможно!.. Я чувствую - это все клеветники!.. Нет, так работать нельзя!.. Нельзя!.. Эдак здоровый человек может с ума спятить!.. Я-то знаю, чьи это происки!.. Классового врага!.. Его подголосков!.. Это они мутят воду, пускают слухи, клевещут на честных людей!.. Почему?.. Сводят счеты!.. Разве мало мы разоблачили классовых врагов?! И вот они мстят, пускаются на разные хитрости!.. Классовый враг не брезгует никакими средствами!.. В его арсенале ложь, сплетня, клевета и прочее! Классовый враг стремится во что бы то ни стало расколоть наше единство!.. Мы не должны ни на минуту забывать: идет классовая борьба!.. Что это значит?.. Это значит: мы прижимаем их, они нас!.. Сегодня враги решили оговорить меня, завтра оговорят тебя, Таир, а послезавтра они будут клеветать даже на самого товарища Гиясэддинова!..

- Чепуха! - бросил Гиясэддинов. - Про честного, человека никто ничего не скажет!

- Скажут! Скажут Алеша!.. Клянусь твоей жизнью, скажут! Еще как скажут!..

Гиясэддинов, встав со стула, подошел вплотную к Субханвердизаде. Жилы на лбу его вздулись, губы нервно подергивались. На мгновение Демирову показалось, что он сейчас ударит Гашема.

- Вы очень странно ведете себя, товарищ Субханвердиза-де! - процедил сквозь зубы Гиясэддинов, с трудом сдерживая себя, чтобы не разразиться криком.

- Это я странно себя веду?! - Гашем тоже вскочил со стула, глаза его налились кровью, он погрозил Гиясэддинову пальцем: - Ты мне не угрожай!..

- Вы разглашаете государственную тайну!.. Вы помогаете врагу!..

- Кто - я?! Я?! Это я, председатель райисполкома, помогаю врагу?! Погоди, начальник, ты ответишь мне за эту клевету!..

- А кто разболтал Нейматуллаеву о коммунистическом отряде?!

Неожиданно Гашем захохотал. Хлопнул в ладоши. Воскликнул:

- Ах, вот оно что!.. Вот в чем дело!.. Так бы сразу и сказали!.. А то враг, помогаешь врагу!.. Действительно, я кое-что говорил и Бесирату и Худакерему... Так ведь они - испытанные, проверенные люди!.. Неужели вы их подозреваете в чем-то?! Смешно!..

Гиясэддинов постучал пальцем по краю стола:

- Перестаньте ломать комедию, Гашем!.. Придет день - вы головой ответите за все свои сомнительные действия!,. И тогда вы будете не хохотать и паясничать, как сейчас, а горько плакать! Только будет поздно!

Субханвердизаде окрысился на Гиясэддинова:

- Это твои действия сомнительны!.. Нечего нас запугивать! Мы не затем доверили тебе такой ответственный пост! - Он обернулся к Демирову: - Вот, обратите внимание, товарищ секретарь, наш начальник воюет с ответственными работниками района, а Зюльмат гуляет на свободе!..

Демиров прервал его:

- Алеша прав, Гашем!.. Ты ведешь себя весьма странно! Я полностью разделяю его точку зрения.

Гашем злобно прорычал:

- Ничего, товарищ начальник, Баку разберется, кто из нас прав, кто виноват!..

Демиров, бледный, возбужденный, сорвался с места, заходил вдоль стола, от стены к стене. Затем, не выдержав, подошел к Субханвердизаде, впился взглядом в его лицо, сказал с презрением:

- Двурушник!

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Под вечер того же дня Мадат Таптыгов встретил на улице Гашема Субханвердизаде.

- Очень кстати,- сказал председатель райисполкома, отводя Мадата в сторону,- я как раз сегодня думал о тебе.- Он понизил голос: - Хотел предупредить тебя... Держись, дружище!.. На тебя хотят взвалить всю вину за убийство Заманова... Сами хотят выйти сухими из воды... Ты понимаешь, о ком я говорю... Хитрецы!.. Хотят сделать так, чтобы ты один нес ответственность!..

- Это почему же?

- Говорят, раз Заманов был убит в момент, когда Таптыгов замещал секретаря райкома, то он во всем виноват, он допустил халатность!..

Мадат был обескуражен.

Гашем пожал его локоть, подмигнул заговорщицки:

- Можно найти выход из положения... Приходи сегодня ко мне домой, попозже... Подумаем... Есть у меня один план... Не сможешь сегодня - приходи завтра... И помни: я тебе друг, Мадат... Не забывай, что я спас тебя от тюрьмы!.. Ведь ты тогда там, в Чайарасы, покушался на мою жизнь... Я никому не сказал об этом... Я не такой, как... некоторые... Ну, пока!..

Придя домой, Мадат поужинал и тотчас завалился в постель. Хотелось уснуть, забыться. Сон долго не приходил. Наконец он задремал. Ему снились какие-то кошмары. Он метался во сне, стонал.

Кончилось все тем, что Афруз-баджи разбудила мужа.

- Что с тобой, Мадат?.. Кажется, ты заболел... Вскрикиваешь во сне, бормочешь что-то... Давай я доктора позову!

Мадат отмахнулся:

- Не надо звать доктора, здоров я, Афруз!.. Просто ерунда какая-то приснилась...

- Почему тогда стонешь?.. Почему такой бледный?.. На тебе лица нет... Может, у тебя какая-нибудь неприятность по работе?.. Скажи, Мадат, не таись от меня!

- Все у меня хорошо, Афруз, успокойся!..

- Не очень-то хорошо... Ведь я все вижу... Не повышают тебя, не выдвигают на большой пост!..

- Не нужно мне ничего!.. - вспыхнул Мадат.- Не нужно никакого поста!.. Я не карьерист!..

- Почему же не нужно?! Как это не нужно?! Неправду говоришь мне!.. И ты, Мадат, как и всякий, мечтаешь о повышении... Ничего, не горюй, муженек! Случай представится - тебя тоже повысят. Чтобы добиться повышения, надо мозолить начальству глаза, пусть видят: нехорошо такому солидному, представительному мужчине, как ты, сидеть на маленькой должности!.. Но здоровье, муженек, прежде всего!.. А ты в последнее время осунулся, побледнел... Кто ни посмотрит сразу скажет: больно!! Мадат!..

- Чайку бы!..- попросил Мадат..- Знобит меня что-то...- Ему хотелось, чтобы жена оставила его в покое.

Пока Афруз-баджи хлопотала на веранде, разжигая самовар, Мадат предавался невеселым размышлениям.

Да, выходит, он, Мадат Таптыгов, бывший батрак, ныне райкомовский работник, оказался в зависимости от Гашема Субханвердизаде. Выходит, Гашем спас его от решетки... Он, Мадат, должен испытывать к нему, своему благодетелю, чувство признательности!.. Получается, захочет Гашем - Мадат завтра же окажется в тюрьме, ему предъявят обвинение в попытке лишить жизни председателя райисполкома!.. Итак, Гашем - его благодетель! И он сейчас ждет его, Мадата, у себя дома... Ждет, чтобы сообщить ему какой-то план, который поможет ему, Мадату, избежать ответственности за убийство Заманова... Но с чего это вдруг Гашем Субханвердизаде проникся к нему такой дружбой и любовью?.. Не из тех Гашем людей, кто протягивает ближнему руку помощи в трудный час... Значит, Гашему что-то надо от него, Мадата... Что?! Опять вспомнились слова Гашема: я, Мадат, спас тебя от тюрьмы, не забывай!.. Выходит, Гашем шантажирует его... С какой целью?.. Все райкомовские работники знают: у Субханвердизаде не очень хорошие отношения с Демировым, не по душе Демирову председатель райисполкома и его деятельность... И уж конечно Гашем об этом отлично осведомлен... И, конечно, Гашем ищет пути, чтобы свергнуть Демирова... Нашла коса на камень!.. А сейчас, в эту минуту Гашем ждет его, Мадата, у себя дома... Ждет, хочет помочь ему избежать ответственности за смерть Сейфуллы Заманова... Гашем хочет помочь ему... Гашем?! Помочь?! А какой ценой?.. Что же делать?

Решение пришло внезапно. Он подошел к столу, снял телефонную трубку, попросил соединить его с райотделом ГПУ. Заговорил, волнуясь:

- Товарищ Гиясэддинов?.. Извините за беспокойство!.. Это я, Мадат Таптыгов... Мне нужно обязательно повидаться с вами!..

- Не поздно ли, Мадат? - спросил Алеша.- Может, перенесем свидание на завтра? Скоро десять...

- Нет, прошу вас... Позвольте, я сейчас приду к вам... Это очень важно...

После паузы трубка ответила:

- Хорошо, приходите. Жду вас. Мадат начал торопливо одеваться.

В комнату вошла Афруз-баджи, слышавшая на веранде весь телефонный разговор. На лице ее был испуг.

- Что случилось, Мадат? - прошептала она.- Зачем ты идешь к Гиясэддинову?

Мадат попытался успокоить жену:

- Не бойся, Афруз... Я чист как родниковая вода... Просто мне надо поговорить с ним, посоветоваться...

Спустя минут двадцать Мадат уже сидел в кабинете Гиясэд-динова перед освещенным лампой столом. Заметно было, что он волнуется.

- Слушаю вас, товарищ Таптыгов! - заговорил первым Гиясэддинов.- Что у вас случилось?

- Скажите мне, Алеша, кого вы арестовываете?

Гиясэддинов насторожился:

- Странный вопрос. Кого мы арестовываем?.. Да вы это знаете не хуже меня, Мадат. Бандитов, например...

- Кого еще?

- Изменников родины.

- Еще?..

- Контрреволюционеров, мусаватистов, террористов, шпионов...

Гиясэддинов недоумевал. Что привело Мадата к нему? Ему была хорошо известна биография этого исправного райкомовского работника. Отец Мадата был всю жизнь поденщиком. Сам Мадат много лет батрачил. Затем выдвинулся, получил образование... Через руки Гиясэддинова прошло много различных дел и материалов, и ни в одном из них не было ничего такого, что прямо или косвенно бросало бы тень на завотделом райкома Мадата Таптыгова.

- Вот что я хочу предложить вам, Мадат...- сказал Гиясэддинов мягко.- Не будем терять время!.. Объясните мне, что вас тяготит? Говорите совершенно откровенно. Я знаю вас как честного человека. Но, как говорится, в сердце ближнего не заглянешь...

- Сердце у меня чисто! - воскликнул Мадат.- И совесть моя тоже чиста... Я ни в чем не запятнал себя!..

- Тогда почему вы здесь?

- Но ведь меня хотят обвинить в смерти Сейфуллы Заманова, будто из-за моей халатности...

Гиясэддинов перебил:

- Кто вам это сказал?

- Субханвердизаде.

Наступила долгая пауза. Гиясэддинов начал закуривать. Затем попросил:

- Расскажите, Мадат, подробнее о ваших отношениях с Субханвердизаде. И помните, нас интересует каждая мелочь. Не бойтесь отнять у меня время. Итак, слушаю вас.

Мадат обстоятельно рассказал Гиясэддинову о своей ссоре с Субханвердизаде в деревне Чайарасы и чем она кончилась, о сегодняшнем разговоре с ним на улице и приглашении Гашема зайти к нему домой этим вечером для выработки плана, дабы спасти якобы его, Мадата, карьеру.

"Так-так,- думал Гиясэддинов,- клубок понемногу распутывается... И опять-таки нить тянется к Гашему..."

- В одном лишь я хочу упрекнуть вас,- сказал он, когда Мадат умолк.- Надо было сразу же рассказать обо всем Демирову. Почему вы не сделали этого?

- Да я приходил к Демирову-он был занят, сказал: после поговорим... А потом я уехал в отдаленную деревню по жалобе.

- Напрасно вы, Мадат, проявили нерешительность. О случае в Чайарасы, о поведении там Субханвердизаде вы обязаны были доложить секретарю райкома немедленно. Завтра же исправьте свою оплошность! Говорят, лучше поздно, чем никогда. А терзаться перестаньте. Все будет хорошо...

- Вы думаете? - с надеждой спросил Мадат.

- Уверен!

- Честное слово, товарищ Алеша, у меня сразу же стало легче на душе, как только я выложил вам все! Будто камень с сердца упад.

Гиясэддинов усмехнулся:

- Иначе и не могло быть, Мадат. Говорят: разделенная беда - полбеды. Только с Демировым завтра обязательно поговорите.

- Непременно!

- А сейчас идите, Мадат, отдыхать.

Алеша вышел вместе с Мадатом на улицу. Здесь они еще раз пожали друг другу руки, и Мадат торопливо зашагал вниз по улице.

Полночь уже наступила. Было темно, тихо и тепло. Пахло сухими листьями. Алеша, стоя под чинарой, потянулся, вдохнул полной грудью воздух, поднял верх лицо. Небо, скрытое тучами, едва угадывалось.

"Где сейчас Хосров? - с тревогой подумал Гиясэддинов.- Не стряслась ли с ним беда?!"

Он вернулся в отдел, зашел в комнату, где сидел Балахан, и подробно рассказал ему о своем разговоре с Мадатом Таптыговым.

Балахан оживился, извлек из лежащей на столе папки большой плотный лист бумаги, весь испещренный какими-то таинственными значками, линиями, заштрихованными квадратиками, кружочками, надписями, закорючками, начал вписывать в него еще что-то, провел еще одну линию.

Гиясэддинов заинтересовался:

- Что это у тебя? Никак геометрией занимаешься, Балахан? Задачки решаешь?

Балахан задорно, по-мальчишески улыбнулся:

- Именно задачки, товарищ начальник! - Передал лист Гиясэддинову.- Схема здесь у меня... Я пытался графически на бумаге изобразить события последних месяцев. Обратите внимание товарищ начальник, все линии сходятся вот на этом кружке. Событий, как вы знаете, было несколько. В каждом замешаны разные лица. Но я не мог не обратить внимания на такую закономерность: одно лицо неизменно фигурирует во всех этих различных происшествиях. Это лицо я и обозначил заштрихованным кружком, к нему-то и сходятся все нити. Вот сейчас вы рассказали мне о Мадате Таптыгове, и опять, как вы видите, я провел линию все к тому же злополучному кружку.

Гиясэддинов, продолжая внимательно разглядывать исчерченный лист бумаги, сказал:

- Да, ты прав, Балахан, все нити тянутся к нему...

- И вы так считаете, товарищ начальник?

- Сомнений быть не может!

Балахан, вскочив со стула, прошелся несколько раз взад-вперед по комнате, затем остановился перед Гиясэддиновым:

- Тогда чего мы ждем, товарищ начальник? Его надо брать!.. У нас достаточно улик и обличающих документов.- Балахан извлек из сейфа толстую папку, из нее вынул папку потоньше, протянул Гиясэддинову: - Вот, например, дело, заведенное на Рухсару Алиеву следователем прокуратуры Алияром по указанию Субханвердизаде!

Гиясэддинов, ознакомившись с содержанием папки, поинтересовался:

- Это подлинник или копия?

- Подлинник. Копия осталась в шкафу у Алияра.

- Очень хорошо, Балахан! Это так называемое липовое дело пригодится нам для нашего правого дела! Алияр, как и Дагбашев, слепо исполнял волю Субханвердизаде. Рано или поздно мы заставим их все рассказать нам.

- Кеса тоже недавно проговорился, как вы знаете. Словом, шила в мешке не утаишь!

- Да, проговорился...- Гиясэддинов не мог скрыть усмешки.- Не выдержало сердце безбородого, рассказал-таки своей двоюродной сестре и бывшей невесте Гюльэтэр о делишках своего начальничка. А уж Гюльэтэр - всему свету... Очевидно, до Гашема это тоже дошло. В последнее время его трудно узнать: словно взбесился. Рвет и мечет! Кусает всех подряд, направо и налево, как бешеный пес. Раньше он вел себя гораздо осторожнее. Балахан протянул Гиясэддинову еще одну папку:

- А вот дело по поводу взлома райисполкомовского сейфа, товарищ начальник! Тут тоже есть очень любопытные детали.

- Ты хочешь сказать, дело по поводу попытки заглянуть в чужой сейф? уточнил Гиясэддинов. - Иными словами - дело несчастного Абиша!..

- Совершенно верно, товарищ начальник. Абиш стал жертвой систематического шантажа со стороны Субханвердизаде. Ясно, Гашем хотел морально сломить Абища, чтобы затем использовать его в своих грязных целях!

Лицо Гиясэддинова сделалось суровым и сосредоточенным:

- Балахан, тебе не надо объяснять, что настал ответственный момент в нашей работе. Приближается развязка. Надо усилить наблюдение за Гашемом, не спускать с него глаз!

- Он вот здесь у меня, товарищ Алеша! - Балахан раскрыл ладонь, затем медленно сжал ее в кулак.- Не вырвется!

- Ни в коем случае нельзя терять бдительность, Балахан! - опять предостерег Гиясэддинов.- Самонадеянность никогда не была добрым помощником в нашей работе. Субханвердизаде - хитрая лиса!

- Я не самонадеян, товарищ начальник, просто я уверен в себе!

Гиясэддинов напряженно думал о чем-то. Спросил:

- Может, поговорим еще раз с Ярмамедом? Прояснятся кое-какие детали... Как ты считаешь, Балахан?

- Ярмамеду я верю, как себе. Не стоит его больше беспокоить. Я считаю: Ярмамед должен пойти вместе с отрядом на Зюльмата. Убежден, в бою он будет стоить десятерых храбрецов!

- Надо ли это делать, Балахан?

- Непременно!

- Давай все-таки еще раз потолкуем с Ярмамедом.

- Честное слово, товарищ начальник, ни к чему! С убийством Заманова все ясно... Это дело рук Зюльмата! А Гашем - его хозяин, он - тот, кто платит и кто заказывает музыку! Ярмамед - честный труженик!

Гиясэддинов кивнул:

- Что же, может, ты и прав: включи Ярмамеда в список бойцов отряда!

- Ярмамед рвется, хочет встретиться один на один с Зюльматом! Говорит: "Он убил человека в моем доме!.. Моего друга!.. Моего гостя!.. С того момента Зюльмат - мой кровник!.. Он опозорил мой дом!.. Только его кровь может смыть этот позор!.." Я, товарищ начальник, понимаю Ярмамеда. Здесь, в горах, такие обычаи... Ярмамед будет драться как лев!..

Гиясэддинов ощутил волнение, словно это были последние минуты перед боем... перед боем в горах, который (он в это твердо верил, чувствовал!) на днях неминуемо произойдет.

"Вот только пусть вернется Хосров!.. Хосров... Где он сейчас?.." - снова пронеслось в его голове.

- Гашем-хозяин Зюльмата,- сказал Гиясэддинов.- Я, как и ты, в этом не сомневаюсь. Убежден, в ближайшее время мы получим подтверждения их преступной связи более веские и конкретные, чем твоя схема и наши общие умозаключения. Но это еще не самое главное. Очень важно будет потом установить, кто хозяева Гашема! Куда тянется цепочка?

- Доберемся и до хозяев Гашема, товарищ начальник! Как говорит русская поговорка, сколько веревочка ни вьется, все равно конец будет! Мы их всех переклюем по зернышку!.. Но какие гады, товарищ начальник!.. Взять того же Гашема: ничем не брезгует!.. Хитер!.. Коварен!.. Окажись этот Мадат Таптыгов безвольным человеком, он бы и его прибрал к своим рукам, как Дагбашева, как Алияра, заставил бы работать на всю их шайку!

- Мадат вовремя пришел к нам. Я хочу завтра же поговорить о нем с Демировым.- Гиясэддинов направился к двери, на пороге обернулся: - Пора отдыхать, Балахан. Иди домой!

В этот момент из его кабинета донесся телефонный звонок. Звонил Демиров.

- Как дела, Алеша?

- Работаем, Таир.

- Домой не собираешься?

- Надо еще кое-что сделать. А вот завтра пораньше хотел бы повидать тебя... Дело есть одно...

- Приходи утром ко мне домой, вместе позавтракаем! - предложил Демиров.

- Хорошо, приду. Спокойной ночи, Таир!

Они попрощались. Гиясэддинов начал внимательно изучать составленный Балаханом список бойцов коммунистического отряда. Добавил в него несколько человек, в том числе Годжу-оглу, председателя колхоза из деревни Дашкесанлы.

Когда за окном начало сереть, он запер бумаги в сейф и повалился на стоявший в кабинете старенький продавленный диван. Заснул мгновенно.

Проснувшись, Демиров увидел, что стол уже накрыт. Он быстро вскочил с постели, оделся, умылся, привел себя в порядок. Подошел к столу, потирая руки, оценил расторопность своего курьера:

- Молодчина, Сары! У тебя прямо-таки талант!.. Ты, я вижу, мастер делать всякие покупки на базаре!..

Сары, польщенный, показал рукой на стол, на котором, помимо всего прочего, стояла кастрюлька с горячим молоком.

- Товарищ Демиров, молоко надо пить, пока оно не остыло! Это очень полезно...

- Так ведь к нам придет гость, Сары. Его надо подождать!

- Это кто?.. Может, я сбегаю за ним? - предложил юноша.- Разрешите!..

- Не хочу затруднять тебя, мой друг Сары! - весело сказал Демиров.- Сейчас я позвоню, и гость сам придет.

- Мне совсем не трудно, товарищ Демиров. Я мигом!.. Город у нас маленький, за минуту весь можно обежать. Так разрешите?..

- Нет, нет, успокойся! Алеша Гиясэддинов живет в двух шагах. Твое молоко не успеет остыть, как он будет здесь.

- Оно уже остыло, товарищ Демиров!..- Сары явно был недоволен тем, что ему не дали возможности лишний раз показать свою расторопность и исполнительность. Он проворчал: - И так всегда!.. В самовар я подкину углей - чай будет горячий, а вот молоко непременно остынет...

Демиров не поддержал этой темы, спросил:

- Как у тебя дела с учебой? Ходишь на курсы?

- Хожу.

- А кружок по стрельбе посещаешь?

- Ни разу не пропустил!

- Как стреляешь?

- Ничего...

Сары скромничал. Демирову было известно, что он один из лучших стрелков в рганизованном при клубе неделю назад кружке по стрельбе из винтовки и нагана.

- Мужчина должен владеть оружием, Сары!.. Это,всегда может пригодиться в жизни, имей в виду. В народе так говорят про оружие: сто дней в чехле хранится, чтобы в одночасье пригодиться!.. Запомни эту поговорку, Сары! Кстати, ты знаешь какие-нибудь народные поговорки?

- Штук пять-шесть знаю, товарищ Демиррв.- Юноша опять покосился на остывающее молоко.- Выпили бы, товарищ Демиров!..

- Сейчас, сейчас, Сары! - Демиров, подойдя к телефону, попросил соединить его с квартирой Гияеэддинова. Никто не отозвался. Тогда он позвонил ему на работу. Услышав в трубке сонный голос: "Да, слушаю вас!..", сказал шутливо: Алеша, имей в виду, молоко остывает!.. Или ты забыл, мы условились вместе позавтракать?.. Ну и память у тебя, товарищ начальник!.. Совсем заработался.

- Извини, Тайр. Сейчас умоюсь и приду...

- Здесь умоешься. Приходи быстрее!.. У меня времени в обрез! -Демиров взглянул на часы.- Чтобы через пять минут был у меня, я засек время!

Таир еще раз окинул взглядом стол - свежайшее, в капельках воды масло, сотовый мед, брынза, каймак, теплый ароматный' чурек: тандырной выпечки, кипяченое молоко, в блюдце горкой мелко наколотый сахар. Все было аккуратно расставлено на белой скатерти. Демиров не смог сдержаться, опять похвалил:

- Молодец ты у меня, Сары! Спасибо, сынок!.. Спасибо, дружище!..

Гиясэддинов не заставил себя долго ждать. Демиров обратил внимание: под глазами у него были мешки, веки припухли. "Хроническое недосыпание!" поставил диагноз Демиров, провожая гостя к умывальнику на веранде.

Гиясэддинов умылся, после чего они сели за стол.

- По ночам надо спать, Алеша, а ты, я вижу, гуляешь до рассвета!- пошутил, лукаво щурясь, Демиров.- Нет, не доведет тебя до добра холостяцкая жизнь!

Гиясэддинов заулыбался, оценив шутку:

- Ничего, Таир, скоро выспимся вволю... Ты, по-моему, тоже частенько встречаешь зарю не в постели.

- А Балахан где спит?

484

- Там же, где и его начальник. Вчера Балахан порадовал меня. Хорошо работает человек, светлая у него голова!

- Как дела? Есть какие-нибудь новости?

- Кое-что сейчас расскажу. Вчера вечером ко мне...

- Нет, погоди,- перебил Демиров, - сначала позавтракаем, а то Сары обидится на нас: молоко, понимаешь ли, остывает!- Он поставил перед гостем стакан с молоком: - Пей! И ешь...

Они продолжали разговаривать, завтракая.

- Итак, есть новости? - спросил Демиров.

- Да, Таир, клубок начинает распутываться. Балахан за последние дни проделал большую аналитическую работу. Я жду Хосрова. Когда он вернется, можно начинать облаву. Даже нужно! Вчера ко мне поздно вечером приходил Мадат Таптыгов, твой работник, поведал мне любопытные вещи...

Гиясэддинов подробно пересказал Демирову содержание разговора с Мадатом, высказал свое суждение об этом.

Демиров, взволнованный, поднялся из-за стола, подошел к телефону.

- Надо немедленно устроить очную ставку!.. Немедленно!.. - возбужденно говорил он: -Срочно вызвать обоих! - Он поднял трубку. Однако Гиясэддинов, подоспев, нажал на рычаг телефона.

- Погоди, Таир, не торопись! Прошу тебя, не пори горячку!.. Ты нам все карты смешаешь!..

- Я считаю, надо устроить им очную ставку! - твердил свое Демиров.

- Рано! Не настало еще время... Я прошу тебя, очень прощу тебя!.. Сначала выслушай меня!..

- Да ведь все ясно, Алеша!..

- Ошибаешься, Таир, не все ясно! Есть еще темные места... Давай спокойно позавтракаем, прошу тебя!.. Сам говоришь, молоко надо пить, пока теплое!

Гиясэддинов взял Таира под руку, увлек к столу. Они снова сели.

- По крайней мере, я хочу поговорить с Мадатом,- сказал Демиров.

Алеша кивнул:

- Против этого не возражаю. Только прошу тебя, Таир, не набрасывайся ты на него... Мадата надо понять. Поздно, но он пришел...

- Должен был сделать это раньше! - сурово изрёк Демиров, позвал громко: Сары! - Юноша вошел в комнату.- Ко мне Мадата Таптыгова! Немедленно!

- Сейчас! - И Сары убежал.

Демиров хмурился, барабанил по столу пальцами, Гиясэддинов налил себе еще стакан молока, покосился на хозяина:

- Есть надо, товарищ Демиров, тогда и нервы будут, крепче! - Он сделал попытку шуткой разрядить атмосферу.

- Ты ешь, ешь, не обращай на меня внимания! - отозвался Демиров.- Вот каймак, вот мед!.. Сары утром ходил на базар...

- Гость не может есть один. Давай вместе, Таир! Подай пример!

Сары тем временем был уже у дома Мадата Таптыгова. Велико было его изумление, когда он, войдя во двор и поднявшись по лестнице на веранду, носом к носу столкнулся со своим двоюродным братом Карой.

- Ты что здесь делаешь, Кара?

Вид у Кары был весьма растерянный.

- Да вот... Помог Афруз-баджи донести зембиль... Она была на базаре...

Сары нахмурился, бросил недовольно:

- Хорошо, ступай!

Кара поплелся к калитке, проклиная в душе тот миг, когда он столкнулся у базара с Афруз-баджи.

Хозяйка, в платке (она еще не успела раздеться после базара), встретила Сары на пороге веранды.

- В чем дело, сынок? К добру ли пришел? - проворковала она.

Сары словно не слышал обращенных к нему слов. Казалось, лицо его было высечено из камня.

- Афруз-баджи, товарищ Таптыгов встал? - спросил он строго.

Женщина не могла этого знать, так как только что пришла домой. Заглянула в комнату, где на ковре, заливаясь смехом, боролись Мамиш и Гюлюш.

- Эй, дети, где отец?! Скажите, его зовут! Дети бросились в соседнюю комнату.

- Мама говорит, тебя зовут! - выпалил Мамиш.- Зовут!.. Зовут!.. Зовут!..

- Кто зовет? - спросил Мадат.

Дети метнулись на веранду. Мадат вышел вслед за ними.

- Товарищ Демиров срочно вызывает вас! - сообщил Сары.- Просил немедленно прийти!..

- А где он, уже у себя? - поинтересовался Мадат.- В райкоме?

- Ждет вас дома, товарищ Таптыгов!

Мадат подумал, что Гиясэддинов, наверное, сейчас находится у Демирова.

- Кто еще у него?

Сары уклонился от прямого ответа:

- Товарищ Демиров просил вас поторопиться. Он даже собирался звонить вам.

Ответ юноши утвердил Мадата в его предположении: "Да, конечно, Гиясэддинов тоже там"

Афруз-баджи, не на шутку встревоженная, подошла к мужу, спросила:

- Что случилось, Мадат?.. Почему тебя зовут прямо домой к Демирову?.. Почему такая спешка?

Мадат с деланным равнодушием пожал плечами:

- Что же в этом особенного?.. Разве это запрещается? Все нормально, Афруз. Успокойся!

- Почему не на службу?!

Мадат сурово взглянул на жену:

- Сколько раз я твердил тебе, Афруз: занимайся своими делами!..

Жена, передернув плечами, фыркнула, пнула ногой стоящую у порога полную продуктов корзинку:

- А я что делаю?! Можно подумать, моими делами занимается кто-то другой!..

Афруз-баджи схватила зембиль и удалилась с веранды в кухню, ворча.

- Иди, Сары, передай товарищу Демирову: я сейчас приду,- сказал Мадат.Вот только оденусь...

Юноша молча повернулся и ушел. Спустя несколько минут он докладывал Демирову:

- Товарищ Мадат сказал, что сейчас будет. Одевается. Он только что встал...

- Ступай в райком, Сары! - распорядился Демиров.- Жди меня там. Ты нам сейчас не нужен.

Парень нехотя повиновался. На улице у калитки, столкнувшись с Мадатом, он метнул на него неприветливый взгляд, словно тот был виноват в чем-то перед ним. Буркнул:

- Товарищ Демиров ждет вас!.. Давно ждет, товарищ Таптыгов...

Поднявшись на веранду, Мадат оставил на вешалке фуражку, заглянул в приоткрытую дверь:

- Разрешите?

- Входи, Мадат! - откликнулся секретарь.- Бери стул, присаживайся! - И когда гость подсел к столу, сказал строго: - Товарищ Гиясэддинов поведал мне подробно о вашем вчерашнем разговоре в райотделе, так что давай считать, я в курсе дела... Что бы ты мог сказать мне от себя, как коммунист, как работник райкома партии? - Брови его сурово сдвинулись.

Мадат потупился:

- Я виноват, товарищ Демиров...

- В чем ты виноват, дорогой мой? Этот вопрос меня как раз и интересует.

- Ведь Заманова убили в тот момент, когда я замещал вас... Вы были в Баку... Райком возглавлял я...

- Ну и что же?! - внезапно раздражаясь, сказал Демиров.- Разве тебя кто-нибудь в чем-либо обвиняет?.. Ведь мы не сказали тебе ни слова в упрек! Или не так?!

- Так,- глухо выдавил из себя Мадат.

- Но тогда в чем дело?! Что за ерунда получается?! Почему ты, Таптыгов, считаешь себя виновным в смерти Сейфуллы Заманова?..

- Так случилось, что...- начал Мадат и осекся.

- Ну, мы слушаем тебя!- нетерпеливо сказал Демиров.- Не тяни резину! Выкладывай!..

- Так случилось,- неуверенно продолжал Мадат,- что Гашем Субханвердизаде внушил мне, будто я виновен в гибели Сейфуллы Заманова и должен нести за это ответственность... Демиров, вскочив из-за стола, заходил по комнате.

- Гашем Субханвердизаде внушил ему!.. Безобразие!.. Да он попросту шантажировал тебя!.. Хотел поймать тебя на свой крючок!.. А ты не разгадал этого!.. Вот в чем твоя вина!.. Спрашивается, где твоя большевистская бдительность?! Или ты только вчера пришел в партию?!

Гиясэддинов счел нужным вмешаться:

- Таир, не горячись!.. Мадата хотели запутать, запугать. Говорят, конь о четырех ногах и тот спотыкается!..

Демиров поморщился:

- Это не оправдание, Алеша!.. Что значит - хотели запугать, запутать?! Ведь Мадат - райкомовский работник!.. Он должен был сразу же, после той истории в Чайарасы, прийти ко мне или к тебе и все рассказать... Чего он ждал, чего тянул до последнего момента?! Таких вот на крючок и ловят!..

- Я приходил к вам,- вставил несмело Мадат.- Хотел поговорить... Вы были заняты, товарищ Демиров.

- И это не оправдание! Помню - приходил... Но ведь голова-то есть у тебя на плечах!.. Надо было проявить настойчивость!.. Дел много, сам знаешь, голова кругом идет... Откуда я мог знать, о чем ты хотел поговорить со мной?.. Или я волшебник, мысли людей могу читать?.. Ты виноват в том, что сразу же не разоблачил действия Субханвердизаде, позволил ему шантажировать тебя!..

- Товарищ Демиров, накажите меня! - не поднимая глаз от пола, глухо сказал Мадат.- Пошлите меня в деревню, на любую, работу... Куда угодно...

- Это тоже своего рода бегство с поля боя!. А бегут только, трусы! А ты наш агитпроп!

Мадат вспыхнул, вскинул глаза на секретаря. Сдерживая обиду, сказал:

- Я - не трус! Я доказал это, когда работал в комитете бедноты, ездил по деревням, заключал договоры... Я дрался с кулаками, и не только на собраниях, не только языком!.. Я не трусил тогда!..

- .А сейчас, когда борьба обострилась, стала более сложной, тонкой, голову потерял?! - полувопросом сказал Демиров.- Враги хитрят, пускаются на всякие уловки, и мы должны быть бдительными.!.. Нельзя товарищ Таптыгов, позволять врагам советской власти шантажировать себя!.. Нельзя доводить до этого!..

Алеша Гиясэддинов встал и смотрел на Демирова, прищурившись. Сделал рукой жест, мол: "Погоди, Таир, дай и мне сказать!.." Когда секретарь умолк, заговорил спокойно, вдумчиво:

- Я вот так считаю, товарищи... Мадат получил урок на всю жизнь! Им была допущена промашка. Но все-таки он пришел и все рассказал... Поздно, но пришел! Это как раз тот случай, когда уместно сказать: лучше поздно, чем никогда. Конечно, было бы идеально, если бы он рассказал тебе, Таир, о странном поведении Субханвердизаде сразу же, как только мы вернулись из Баку... Он не сделал этого. Очень скверно!.. Но здесь есть небольшая доля и твоей вины, Таир... Точнее - нашей! Мадат не был настойчив, оказался близоруким... А ты, Таир, не был достаточно внимательным, не был в должной мере проницательным, не разгадал, не разглядел, загруженный по горло делами, что делается в душе твоего работника... Что касается меня, и я кое в чем виноват. Конечно, вернувшись из Баку и узнав о гибели Сейфуллы Заманова, я должен был сам проявить инициативу и поговорить об обстоятельствах убийства с человеком, который в это время не только возглавлял район, но и побывал в деревне Чайарасы, присутствовал при кончине Сейфуллы. Я не сделал этого!..Гиясэддинов помолчал, вздохнул глубоко.- Словом, разделим вину на троих...- Он усмехнулся: - Большую часть беру на себя!.. А теперь предлагаю запить наш разговор чаем! - Он щелкнул пальцем по самовару, стоящему на столе на медном подносе.- Наверное, Мадат еще не завтракал... А, Мадат?..

- Не успел,- тихо, сдержанно ответил Мадат.

Демиров поддержал предложение Алеши:

- Да, давайте пить чай. Дозавтракаем! И пора на работу...- Он взглянул на ручные часы.- Скоро восемь!

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

От Демирова Алеша Гиясэддинов сразу же пошел к себе в райотдел ГПУ. И тут его ждала радостная весть: вернулся Хосров! Вернулся осунувшийся, заросший, оборванный, как лесной бродяга, но бодрый и здоровый.

Гиясэддинов, едва увидел сидящего на диване и разговаривающего с Балаханом Хосрова, глаза которого сверкали победоносно и весело, тотчас смекнул: "Вернулся с удачей!"

При виде начальства Хосров мгновенно вскочил с дивана, но сказать ничего не успел: Гиясэддинов заключил его в крепкие объятия, трижды расцеловал. Хосров даже смутился, покраснел. Заговорил торопливо:

- Задание выполнил, товарищ начальник, нашел банду!.. Удалось выяснить...

- Чувствую, чувствую! - перебил Гиясэддинов почти ликующе.- Погоди, сейчас все расскажешь толком... Ведь накормить тебя надо! - Обернулся к Балахану, приказал: - Живо организуй чай и завтрак поплотнее! - Обняв Хосрова за плечи, повел в свой кабинет.

Под утро той ночи, когда Гиясэддинов и Балахан проводили своего товарища и сослуживца на ответственное и опасное задание, жеребец Сакил домчал Хосрова до одинокого домика, стоявшего на отшибе, за околицей деревни Малыбей, что приютилась у подножья поросшей густым лесом горы. Спешившись, Хосров подошел к маленькому темному окошку и постучал в него пятью размеренными ударами, как было заранее условлено с хозяином дома, который уже много лет помогал чекистам. Спустя минуту из дома вышел мужчина лет под пятьдесят, высокий, широкоплечий, крепкий на вид. Некоторое время приглядывался к неурочному гостю, одетому в видавшее виды крестьянское платье. Узнал наконец. Отворил ворота, взял поводья из рук Хосрова, и они, пройдя через двор, вместе вошли в сарайчик, который одновременно служил хозяину и хлевом, и конюшней. Здесь между ними произошел негромкий разговор.

- Здравствуй, Рашид-киши! Как поживаешь?.. Какие новости?..- спросил Хосров.

Хозяин приветливо улыбнулся:

- Здравствуй, племянничек!.. Сначала не признал тебя в этой одежде...

Хосров перебил:

- Что ты узнал?.. Где банда Зюльмата?..

Рашид-киши сокрушенно вздохнул, покачал головой:

- Ничего не узнал, племянничек. Облазил все горы окрест... Затаился Зюльмат. Как под землю провалился!.. Думаю, его банда ушла в сторону деревни Джиджимли. Там удобное место: рядом Армения и граница недалеко, Аракс... А может, они и в другом месте... Искать надо Зюльмата, будь он трижды неладен, паршивый пес!..

- Затем я и пришел,- промолвил Хосров тихо.- Что ж, будем искать Зюльмата... Это приказ Алеши Гиясэддинова.

Рашид-киши закивал головой:

- Я готов, племянничек, ждал все эти дни. Думал, придет другой, тот парень, что из Баку...

- Балахан?

Хозяин улыбнулся:

- Балахан, Балахан, он самый!.. С ним мы хорошо знакомы. Он обычно с вечера приезжает, до полуночи, если ему что надо... Как он там?.. Жив-здоров?..

- Балахан занят другой работой... - Хосров на миг задумался, затем тронул хозяина за руку.- Собирайся, Рашид-киши, сейчас же и уйдем! У вас в деревне не должны видеть меня.

- Говорю тебе, у меня все готово. Хурджун уложен... В нем хлеб, сыр, лук. Только, дорогой, сейчас нам нельзя уходить, подождать придется...

- Это почему же? - Хосров нахмурился.

- Отдохнуть вам надо - и тебе, племянничек, и коню твоему. Приляг на часок, другой.- Хозяин улыбнулся: - Вижу по лицу, утомился ты, под глазами черно...

- Я не устал, Рашид-киши. В народе мудро говорят: путник должен быть в пути!

- В народе еще и по-другому говорят...- Рашид-киши продолжал улыбаться.Говорят так, племянничек: сам поешь раз, коню дай - два!..- Он провел ладонью по крупу стоящего рядом Сакила.- Конь-то твой, весь в мыле, мокрый... Гнал его небось всю дорогу!

- Спешил,- сознался Хосров.

- Вот и я говорю, повременить надо часок, другой. Пусть передохнет животное... И ты приляг, милый, наберись сил. Перед дальней дорогой это не повредит.

- Лучше, если твои домашние ничего не будут знать обо мне. Осторожность, сам знаешь, украшает джигита.

- Они и не будут знать,- успокоил гостя Рашид-киши.- Через час жена с сыном встанут, уйдут на поле трудодни зарабатывать. Мы уже второй день всей деревней картошку копаем... Я своим скажу, что поеду сегодня к брату на несколько дней, он живет в Мыгыдере. Мы с тобой и в самом деле к нему заглянем. Оставим у него лошадей и уйдем в горы пешими. От Мыгыдере до Джиджимли - километров двадцать, если напрямик через хребет... Чует мое сердце, Зюльмат где-то там скрывается. Будь они в нашей стороне, мы бы знали о них... Ведь не иголка же это - большая банда!

Хосров, подумав, вынужден был согласиться с предложением Рашида-киши.

- Хорошо,- кивнул он.- Где ты меня уложишь? Хозяин посмотрел вверх. Хосров тоже задрал голову и увидел настил из досок.

- Лезь туда! - сказал повелительно Рашид-киши.- Там у меня сено...- Он приставил к настилу узенькую лесенку.- Через два часа разбужу. Не теряй времени, джигит!

Карабкаясь по вихлявой лесенке на сеновал, Хосров думал: "Этот Рашид-киши похож на смекалистого мужика... Такой не будет обузой в горах... С таким не страшно идти в гости к Зюльмату..." С наслаждением растянулся на душистом, летнего покоса, сене. Заснул он мгновенно.

В Мыгыдере Хосров и Рашид-киши добрались быстро и без приключений к полудню того же дня. Брат Рашида-киши, пожилой, седобородый старик по имени Курбан-Али, рассказал им, что по деревне ходит слух, будто банда Зюльмата скрывается где-то в горах южнее деревни Фараджан.

- У нас есть парень один, Рыжий Мамед,- говорил Курбан-Али, покуривая длинный чубук,- лентяй, каких свет не видывал!.. Никто из нас не помнит, чтобы он держал в руках лопату, вилы или топор... Так вот, этот Рыжий Мамед заядлый охотник... И рыбу любит в реке удить... Да накажет аллах всех на свете бездельников!.. Верно говорят: кто охотится да удит - из того проку не будет!.. Короче говоря, Рыжий Мамед проводит в горах на охоте дни и ночи... Непутевый, но, врать не буду, горы для него - что дом родной, знает каждую тропку, каждую щель... Так вот, два дня назад пошел Рыжий Мамед за козами поохотиться, они сейчас жирные, отъелись за лето... За деревней Фараджан есть одно ущелье, там солонцы, козы туда часто приходят... Ну вот, Рыжий Мамед туда и подался. Убил две козы. А на обратном пути под вечер наткнулся на лагерь Зюльмата. Издали дым и запах жареного мяса учуял... У этого лодыря все не как у людей - нюх прямо-таки звериный. Словом, избежал он встречи с Зюльматом. Пожалел аллах бездельника!.. Зюльмат не выпустил бы его живым, посчитал бы за лазутчика... Даже если бы не посчитал, все равно отправил бы на тот свет... Рыжий Мамед, когда учуял дым и запах кебаба, подкрался стороной и увидел: на берегу речки горит большой костер, а вокруг - вооруженные люди. Он сразу понял, кто это... Вернувшись, рассказал дома - отцу и матери. Отец Мамеда, Рустам-киши, умный человек, никому не сказал в селе ни слова... Кто Зюльмата не боится? А мать, Сона-арвад, слабая, как все женщины, на язык... Разболтала товаркам у источника, что сын видел в горах бандитов. Так и вся деревня узнала об этом...

Хосров и Рашид-киши оставили у Курбан-Али лошадей и двинулись в горы. Хурджун с продовольствием несли поочередно. К вечеру того же дня, обойдя деревню Фараджан стороной, добрались до горного ручья, у которого, по рассказу Курбан-Алщ Рыжий Мамед видел вооруженных людей. Пройдя немного вниз руслом, увидели следы большого костра. Хосров сразу определил: костер потух не сам его погасили. Метрах в десяти вниз по ручью у самого берега лежали большие головешки, вынесенные на камни водой. А вблизи того места, где горел костер, они обнаружили много костей. На некоторых были остатки еще вполне свежего мяса.

- Да, два дня тому назад зюльматовцы были, здесь,- подытожил Хосров.Рыжий Мамед не соврал. Давай теперь думать, куда бандиты могли податься... Надо полагать они здесь переночевали... Вон, я вижу, кое-где охапки веток... Они где-то близко.... Места здесь глухие, кругом торы, леса... Не думаю я, чтобы в течение последних двух дней бандиты могли уйти из этих мест.

- Я, племянничек, советую сделать так... - сказал Рашид-киши. - Будем искать ночью. Пойдем вниз по ручью до впадения его в Акеру. Ночью холодно, бандиты разжигают костер, мы его сразу заметим. Днем их найти труднее. Я уверен, Зюльмат выставляет дозоры. Можем нарваться на их пули. Искать, Хосров, надо ночью!. Днем поспим. Кроме того, больше вероятности, что мы обнаружим их возле воды. Подумай сам... Может ли многочисленная группа людей обходиться без воды, без чая вечером?..

-Да, ты прав, Рашид-киши, их надо искать вблизи воды, - согласился Хосров. - Но если мы дойдем до впадения ручья в Акеру и не обнаружим их стоянки, что тогда?..

- Тогда мы спустимся по руслу Акеры. В трех километрах вниз от устья этого ручья в Акеру впадает еще один ручей, такой же, как этот. Мы пойдем вверх по нему, будем высматривать костер. В этом районе пять таких ручьев: два - внизу по течению Акеры, два - вверху. Мы находимся у среднего ручья. Местные жители называют его Кара-су.

План Рашида-киши понравился Хосрову. Перекусив и дождавшись темноты, они двинулись вниз по ручью.

За ночь обыскали ущелье и русло еще одного ручья, что находился ниже по течению Акеры. Утром, когда взошло солнце, мокрые, измученные, оборванные, поднялись на хребет горы и завалились спать в зарослях орешника. Отдохнув часа четыре, устроили совет, на котором решили: поиски продолжать и днем, бдительность удесятерить.

На третий день безуспешных поисков Хосрову начало казаться, что они находятся в лесу уже много-много дней. Запасы продуктов подходили к концу.

Осталось необследованным ущелье последнего, пятого ручья, дальнего вверх по течению Акеры. К устью этого ручья подошли в сумерках. Присев на прибрежные круглые белесые камни, скудно поужинали. Запили холодной водой, от которой ломило зубы. Наступила ночь. Передохнув, они двинулись по довольно широкой каменистой тропе правым берегом. Несмотря на тьму, тропа была различима. Метров через двести ручей круто, почти под девяносто градусов, изогнулся влево. На Хосрова, шедшего впереди, пахнуло сырым холодом ущелья и... дымком. Он вздрогнул и замер от неожиданности. Подняв голову от темной земли, увидел: невдалеке горит костер. Тотчас присел. Рашид-киши сделал то же самое.

- Возвращайся к устью ручья и жди меня там, - зашептал Хосров своему спутнику.- Если услышишь выстрелы, беги вниз по ущелью. Жди меня до утра на среднем ручье Кара-су, там, где мы обнаружили след их костра. Если я до восхода солнца не появлюсь, возвращайся в город один. Придешь прямо к Гиясэддинову, все расскажешь... Понял?

- Понял,- шепотом же ответил Рашид-киши.- Может, не будем разлучаться?.. Я останусь с тобой, Хосров...

- Иди!.. Уходи!.. Скорее!.. Это приказ!..- сердито шептал Хосров.Выполняй!..

Рашид-киши, пригнувшись, быстро и бесшумно пошел назад по тропе.

Хосров остался один. Мысль его лихорадочно работала. Итак, до бандитов метров сто, не больше. Дозора они не выставили. Значит, бдительность их притуплена. Это ему на руку... Что, если сделать попытку подобраться к ним поближе?.. Для этого надо подняться вверх по склону горы, здесь не очень круто, проползти в кустах по склону и спуститься вниз, прямо к костру...

Так он и сделал. В том месте, где бандиты разбили лагерь, склон был довольно крут. Медленно, осторожно раздвигая ветви кустов, почти все время ползком, как дикая кошка, Хосров начал спускаться к освещенной поляне. Уже отчетливо слышны голоса людей. Уже он видит их лица. Хосров прополз еще несколько метров. Стоп!.. Костер был совсем рядом, чуть внизу, он даже ощущал своим лицом его жар. Бандиты не жалели дров. В костре полыхали, потрескивая, положенные крест-накрест два толстых сухих ореховых ствола.. Вокруг сидели и лежали вооруженные люди. У каждого имелся карабин, на поясе - набитые патронташи.

Хосров отметил про себя: "Винтовочки-то у них новенькие. Небось из-за кордона... Хозяева заботятся..."

Он начал пересчитывать бандитов. Их оказалось двадцать семь. С сожалением подумал: "Эх, близок локоть, да не укусишь!.. Мне бы сейчас сюда с десяток боевых ребят и пулемет! В пять минут расколошматили бы весь этот сброд в пух и прах!.."

Хосров узнал среди других Зюльмата (видел его фотокарточку в отделе). Атаман сидел по ту сторону костра, завернувшись в бурку, привалясь к большому валуну. Казалось, он дремлет. Рыжие отвислые усы придавали его худощавому, нездоровому лицу зловещее выражение. У ног его, прямо на земле, лежал на боку, подперев голову рукой, темноволосый бледнолицый юноша, почти подросток. В другой руке его была зажата серая каракулевая папаха. На поясе его красовался маленький кинжал в серебряных ножнах. Рядом с ним лежала винтовка.

Хосров отчетливо слышал каждое слово бандитов. Они перебрасывались отдельными, ничего не значащими фразами - о погоде, о самочувствии, о том о сем, вспоминали домашних. Один, в овчинной безрукавке, вывернутой шерстью наружу, в остроконечной крестьянской папахе, вдруг сказал:

- Надо, ребята, перебираться поближе к родным местам... Что нам делать здесь, в этих безлюдных горах?.. Или мы волки?.. Скоро зима!.. Если, не дай аллах, снег упадет рано, мы все можем загнуться!.. Уходить надо отсюда, поближе к очагам, к родным деревням!..

- Так тебя и ждут там, Рябой!.. Жена довгу приготовила, глаз с двери не спускает!..- съязвил сидящий на охапке веток заросший детина богатырского телосложения в узковатой, не по плечам, телогрейке.

- А почему же не ждут?! - невозмутимо ответил тот, кого назвали Рябым.- Мы с женой всегда жили душа в душу, и детей она мне рожает похожих на меня, как одна капля воды на другую. Это тебя, Медведь, никто не ждет!.. Не дал тебе аллах ни жены, ни детей... А у меня двое сынков!..

- Была у барана шкура, да с мясником повстречался! - захохотал бандит по кличке Медведь. - Когда ты, Рябой, теперь вернешься к своим сыновьям?!

Рябой ничего не ответил. У костра воцарилось тягостное молчание. Нарушил его глухой, простуженный голос:

- Слушайте меня, ребята! - Это был Зюльмат. Он медленно обвел настороженным, диковатым взглядом лица притихших товарищей.- Я хочу объяснить вам, почему мы здесь в этой чертовой дыре, на краю света!.. Я получил известие: на нас готовится нападение!.. В горы выйдет большой отряд татарина из ГПУ Гиясэддинова... Нас хотят уничтожить, а тех, кто останется в живых, отправить навечно в Сибирь - подыхать от холода и голода!.. Одним словом, черная весть!

- От кого она?! - выкрикнул кто-то.- Мы хотели бы знать, кто прислал нам эту весть?!

Зюльмат обернулся к спрашивающему, глаза его смотрели холодно и брезгливо.

- Зачем тебе это знать, Кривой Али?.. Не твоего ума это дело! Говорят, ешь яблоко - к чему тебе имя садовника? - Он помолчал, как бы размышляя о чем-то. Неторопливо продолжал:- Известие прислал тот самый человек, который нам постоянно помогает. Верный человек, наш друг!..

- Мы хотели бы знать, кто он такой?! - не унимался Кривой Али.- Можно ли ему верить?.. Как его имя? Почему ты не хочешь нам сказать, Зюльмат?..

Бандит по кличке Медведь вскользь бросил:

- Конечно, хотелось бы узнать!..

Его поддержали другие:

- В самом деле, кто он?..

- Что за человек?..

- Какой пост занимает?..

Зюльмат, невозмутимый, ждал, опустив веки, когда наступит тишина. Наконец сказал:

- Был ли случай, чтобы этот человек нас подвел, сказал нам неправду, обманул?! - Бандиты молчали.- Был такой случай или нет?! Я спрашиваю вас!.. Ну, говорите!..

- Пока он нас не обманывал! - отозвался звонкий молодой голос.- Но мы хотели бы знать, близок ли этот человек к советским начальникам?.. Высокий ли он пост занимает?.. Или он такой же, как мы?..

Зюльмат захохотал, перебивая:

- Я понял тебя, Зюльфугар!.. Я отвечаю тебе: близок! Так близок, как ты и представить себе не можешь!.. Подумай сам, разве он мог бы узнавать важные сведения для нас, если бы не был близок к советским начальникам?! Но имя его пока открывать нельзя.

Зюльфугар повторил свой вопрос:

- Скажи нам все-таки, какой он пост занимает - большой или маленький? Он для нас или мы - для него?!

- Он - для нас, а мы - для него! - ответил Зюльмат.- Верный человек! Испытанный!..

- Тогда почему он не с нами, не здесь? - выкрикнул неугомонный Кривой Али.- Почему он не сидит у этого костра, как мы?

Глаза атамана сердито сверкнули. Он сплюнул на землю, и выругался:

- Ты - дурак, Кривой!.. Для нас в тысячу раз выгоднее, если этот человек будет находиться в городе, а не здесь, с нами!.. Если бы не он, мы бы уже давно подохли с голоду!.. Через кого мы получаем оружие?.. Кто нас снабжает патронами?.. Он!.. Все он - наш благодетель!.. Кто нам дает золото, без которого нельзя жить на той стороне, за Араксом?.. Опять же он!.. А ты, Кривой, говоришь, почему он не здесь... Да, он - не здесь, но он - с нами!

- Что же мы должны теперь делать? - спросил медленно, растягивая слова, Медведь.- Ты говоришь, на нас готовят нападение?

Зюльмат кивнул:

- Да, нас хотят уничтожить! Мы пришли сюда, в эти глухие горы, чтобы ищейки татарина Гиясэддинова потеряли наш след... Теперь мы будем уходить! Он умолк.

Юноша, лежавший на земле у его ног, поднялся, сел. Положил руку на его плечо, спросил:

- Куда отец?

Зюльмат, сбросив с плеч бурку, встал с камня, на котором сидел. Произнес задумчиво:

- Мы должны двигаться на юг...

- Будем драться? - спросил юноша.

- Нет, будем заметать следы, уходить от татарина! Сейчас нам не выгодно драться, Хейбар.

- Значит, мы хотим всего лишь перехитрить его?..- В голосе юноши прозвучало разочарование.

- Вот именно, сынок! Надо перехитрить и татарина и судьбу!.. Завтра мы уйдем отсюда и подадимся к Красным скалам... Там переждем немного и, как только представится случай, махнем за Аракс!- Зюльмат опять медленно, словно гипнотизируя, обвел взглядом лица бандитов, спросил: - Может, кто против?..

- Ты прав, Зюльмат! - подал первым голос Медведь.- Завтра двинемся к Красным скалам!.. Перехитрим татарина!..

- Решено! - отрубил атаман.- Укладывайтесь спать, ребята!- Он повернулся к юноше, сказал неожиданно ласково: - И ты ложись, Хейбар, пора, сынок...Нагнувшись, начал расстилать на земле косматую бурку.

Хосров подумал: "Все. Надо уходить. Скорей в город!.." Спустя полчаса он был у впадения ручья в Акеру, там, где они недавно перекусывали. Рашид-киши ждал его. Их руки слились в крепком мужском пожатии.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Среди ночи Рухсару разбудил настойчивый стук в дверь. Открыв глаза, она замерла, прислушалась. Вот опять постучали. "Кто бы это мог быть?" - подумала она. Осторожно, стараясь не разбудить спавшую рядом мать, откинула одеяло, встала с кровати, подошла к двери.

- Кто там?

- Это я, Рухсара...- негромко ответили за дверью.- Я, Хосров!.. Пожалуйста, извините за беспокойство. Вас срочно вызывают...

- Куда?

- В райком.

Девушка недоумевала. Спросила после небольшой паузы:

- Который час, Хосров?

- Только что минула полночь...

- А зачем - в райком? Что случилось? Нельзя ли утром?

- Нет, велели передать, чтобы вы пришли сейчас. Оденьтесь потеплее!..Помолчав, Хосров добавил: - Вам предстоит поездка в горы... На несколько дней... Предупредите маму... Вы одевайтесь и выходите, я вам здесь все объясню.

- Хорошо, Хосров, я сейчас.

Рухсара кинулась зажигать лампу. Подумала про себя: "Наверное, кто-нибудь в районе заболел, нужна срочная медицинская помощь..."

Ей вспомнилось их недавнее путешествие с Хосровом в деревню Чанахчи.

Проснулась Нанагыз. Взволновалась:

- Ты куда собираешься, доченька? Ночь на дворе, темно.. Что случилось?

- К больному вызывают, мама,- объяснила Рухсара.- Из райкома прислали за мной... Видно, кто-то в горах тяжело заболел. Уезжаю на несколько дней. Ты не волнуйся за меня. Постараюсь вернуться как можно скорее.

Она быстро оделась, поцеловала мать и вышла во двор, где ее ждал Хосров. Здесь было холодно и неуютно. С гор дул пронизывающий ветер, гнал по улице сухие листья.

"Осень...- подумала Рухсара.- Вот и осень пришла... Летит время..."

Во дворе райкома партии собралось много народу. Здесь, как говорится, яблоку негде было упасть.

Секретарь райкома обратился к бойцам отряда с короткой напутственной речью, пожелал успехов.

Худакерем Мешинов, решив ответить за всех, выкрикнул:

- Мы не подведем, товарищ секретарь райкома! Нам не страшны ни горы, ни реки!.. Кто-то поддел его:

- Погоди хвастаться!.. Реки еще впереди, Худакерем..

В толпе засмеялись.

Демиров, сойдя с крыльца, приблизился к большой группе коммунистов, прибывших из деревень.

- На вас, товарищи, рассчитываю особо!.. Ведь для вас горы - что дом родной... Вы - боевое ядро нашего отряда!

Вперед выступил Годжа-оглу:

- Не подведем, товарищ Демиров! Уничтожим банду, не сомневайтесь! Никуда зюльматовцы от нас не денутся!..

Демиров крепко пожал ему руку. Тихо сказал:

- Надо отомстить за Сейфуллу Заманова.

- Потому мы и взяли в руки винтовки, товарищ секретарь райкома! торжественно произнес Годжа-оглу. Гиясэддинов зычно скомандовал:

- В колону по четыре становись!.. Конники - вперед!..

Построившись, отряд вышел из ворот райкомовского двора на темную улицу. Колонну возглавляла группа бойцов на лошадях. Позади всех шла Рухсара с санитарной сумкой через плечо. Рядом с ней шагал Хосров, ведя своего Сакила в поводу.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

В ту ночь Гашем Субханвердизаде долго не мог заснуть. Мешали тревожные мысли.

Он упустил время и сейчас сожалел об этом. Надо было сразу же, после того злополучного бюро райкома, на котором было принято решение о создании коммунистического боевого отряда, не теряя ни дня, отдать распоряжение Зюльмату уходить за Аракс. Почему он не сделал этого? Почему лишь ограничился тем, что предупредил Зюльмата: "Прячься, уходи подальше в горы, на вас готовится облава!.." Почему он не предусмотрел всего?.. Почему?.. Почему?.. Были на это причины. Во-первых, он до последнего момента не терял надежды на то, что подвернется случай и удастся ликвидировать Демирова и Гиясэддинова. А во-вторых, если бы он даже приказал Зюльмату уходить за Аракс, тот наверняка отказался бы выполнить это без "подъемных", потребовал бы "желтенькие", без которых за кордоном не проживешь, а золотом он, Гашем, был уполномочен заплатить Зюльмату лишь в том случае, если будут убиты Демиров и Гиясэддинов.

Словом, время упущено, и вот результат: дни зюльматовской банды сочтены. В этом Гашем не сомневался. Что же теперь будет?.. В лучшем для него, Гашема, случае Зюльмата убьют в перестрелке, или, если бандиту повезет, он скроется от преследователей, перейдет границу, спрячется от возмездия на той, иранской стороне. Это в лучшем случае... А в худшем?.. Что, если Зюльмат попадет в руки Гиясэддинова живым?.. В последние недели эта мысль не давала Гашему покоя ни днем ни ночью, повергала его в трепет.

Нет, нет и нет!.. Гашем не допустит этого!.. Он уже все продумал, все предусмотрел. Он вывернется и здесь... Если Зюльмата поймают, он сделает так, что бандит умрет еще до того, как его поведут на допрос к Гиясэддинову. Он, Гашем, найдет возможность отправить Зюльмата на тот свет, пока его будут вести к городу. Кто Гашема остановит?! Даже если захотят - не успеют. Это дело нескольких секунд. Он подскачет на коне, выхватит маузер и пошлет в Зюльмата три пули да еще крикнет при этом: "На, бандитская морда, получай!.. Подыхай, вражина!.. Знай, как идти против советской власти!" И все увидят его гнев, его ненависть к Зюльмату... Люди поймут его... И многие даже одобрят его поступок...

Не будет в живых Зюльмата - не будет самого главного свидетеля его, Гашема, деяний. Самого главного!.. А кто не главные?.. Есть такие... Например, Беюк-киши Баладжаев. Кто поручится, что он будет молчать до конца, а не придет с повинной к Гиясэддинову?.. Баладжаев - трус, и, если Гашему придется туго, он может предать его. Упадет на колени, скажет слезливо: "Я ни при чем... Гашем Субханвердизаде шантажировал меня и принудил послать ночью к нему, здоровому человеку, юную фельдшерицу Сачлы..." Такое признание Беюк-киши Баладжаева будет стоит ему, Гашему, карьеры. Да и посадить могут, скажут: "Насильник!" Словом, пока Баладжаев жив, он представляет для него, Гашема, опасность. Значит, следует подумать, какие есть возможности отправить Беюк-киши в землю...

Да, такова жизнь!.. Ни на одного из своих живых друзей он, Гашем, не может положиться. Доверять можно лишь покойникам... Уж они-то не предадут, не проболтаются...

На Дагбашева и Алияра тоже нельзя полагаться полностью. Но эти пока не так опасны. Сейчас для него главная угроза - это Зюльмат. Ясно, если бандита схватят, он не станет молчать, заявит Гиясэддинову: "Ошибаетесь, гражданин начальник!.. Главный бандит - не я... Главный бандит - вот он, господин Гашем Субханвердизаде!.. Это он купил меня и отправил скитаться в горы!. Он и его хозяева!.. Он принудил меня, он обманул меня, он посулил мне золотые горы!.. Можете меня расстрелять, но я хочу, чтобы вы знали, кто он - этот Гашем Субханвердизаде!.."

Говорят, одна гора преграждает дорогу сразу к десятку ущелий. Такой горой для Гашема, преградой на его пути, угрозой для его жизни, стал сейчас Зюльмат. Гашем должен во что бы то ни стало, любой ценой срыть этот холм!

Утренний рейсовый автобус доставил в городок прокурора Дагбашева и следователя Алияра.

У Дагбашева все обмерло внутри, когда он от телефониста Тель-Аскера, встретившегося ему у чайханы, узнал, что всего несколько часов тому назад в горы на поимку Зюльмата ушел вооруженный отряд коммунистов и комсомольцев района.

Дагбашев позвонил в райисполком - ему никто не ответил. Тогда прокурор решил пойти домой к Субханвердизаде. Ему пришлось долго стучать в дверь. Измученный бессонной ночью, Гашем никак не хотел просыпаться. Наконец прокурор услышал за дверью шлепанье босых ног.

- Открывай, Гашем, это я, Дагбашев!..- сказал он нетерпеливо.

Субханвердизаде отпер дверь, впустил гостя.

- Явился? - глухо спросил, щурясь от бившего ему прями в лицо неяркого осеннего солнца.

- Как видишь...- угрюмо буркнул Дагбашев.

Они помолчали, буравя друг друга взглядами.

- Проходи в комнату, Дагбек,- сказал наконец хозяин.

Сам пошел первым, Дагбашев - за ним. Гость без приглашения подсел к столу и сразу же, достав из кармана коробку "Казбека", начал торопливо закуривать.

- Ну, джигит, хвастайся, какие новости привез? - спросил Субханвердизаде нарочито бодрым голосом.- Как успехи?

- Ничего хорошего...

- Понятно! - многозначительно протянул Субханвердизаде.- Я слышал, Дагбек, ты добиваешься перевода отсюда... Верно это?

Дагбашев немного смутился. Губы его искривила жалкая улыбка:

- Кто тебе сказал об этом, Гашем?

- Я все знаю!..- сказал хозяин сердите.- И не только это, кое-что и другое... Значит, крысы покидают корабль?..

Дагбашев потупился.

- Подавал заявление, Гашем, да что толку - отказали...

- Значит, бежать хочешь?

- Почему же бежать?.. Куда тут убежишь? - Дагбашев вздохнул, пошутил мрачно: - Или, может, в горы, к нашему лесному другу?..

- А почему бы и нет?! - зло бросил Субханвердизаде, все больше и больше накаляясь.- Тебе в самую пору бежать куда-нибудь без оглядки. Алеша Гиясэддинов давно точит на тебя зуб!..

- По закону они не могут мне ничего...- забормотал Дагбашев.

- "По закону, по закону"! - бесцеремонно перебил его Субханвердизаде.- О чем ты болтаешь? Ты лучше ответь мне, кто ты такой?

Дагбашев недоуменно захлопал глазами:

- Как кто?.. Прокурор...

- Чепуха, враки! Никакой ты не прокурор, понял?

- А кто же я тогда?

- Спроси об этом Алешу Гиясэддинова, он тебе скажет! По их мнению, ты мусорные отбросы! Ясно тебе?

Дагбашев вспыхнул, вскочил со стула:

- Почему же это я - мусорные отбросы?

- Да вот так - мусорные отбросы! - Субханвердизаде тоже повысил голос и, положив руку на плечо гостя, бесцеремонно, толчком усадил его на место: - Ты, Дагбек, сиди, не вскакивай! Или забыл, кто ходил на встречу с Зюльматом, кто доставлял, бандиту патроны?!

Дагбашев заерзал на стуле:

- Гашем, но ведь это ты меня посылал... Как же ты мо.жешь теперь?.. Разве это честно?.. Ведь это ты...

- Молчи, дурак! - прикрикнул на него Субханвердизаде.- Кто тебе поверит, что я, председатель райисполкома, знался с вражескими элементами, кулацкими выродками, нашими классовыми врагами?!

Дагбашев окончательно пал духом, взмолился:

- Прошу тебя, Гашем, не шути так!.. Я ведь ничего не знаю, только что приехал...

- Ты приехал, а вот они - уехали! - Субханвердизаде кивнул на окно.Догадываешься, о ком я говорю? Уехали на охоту за волком... И мне сдается, охота у них будет удачная.

- Я знаю об этом...- еле слышно прошептал Дагбашев, растерянно хлопая глазами.- Встретил на улице Тель-Аскера, он сказал мне: большой отряд ушел этой ночью в горы, хотят поймать. Зюльмата...

- И поймают! - зловеще изрек Субханвердизаде.- И привезут сюда!.. И попросят его рассказать им всю правду!.. Алеша Гиясэддинов заставит Зюльмата развязать язычок!..

- Ну и пусть!.. Мне-то что?..- притворяясь равнодушным, не глядя на Субханвердизаде, сказал Дагбашев.-.Меня это все не касается, Гашем...

Лицо Субханвердизаде сделалось пунцовым от гнева.

- Не касается?! Ты говоришь, не касается?! Врешь, Дагбек!.. Очень даже касается, красавчик!.. - Он понизил голос; - Вспомни Чайарасы, смерть Заманова!.. Или тебе память изменила?..

В глазах Дагбашева мелькнул испуг. Он простонал:

- Гашем, но ведь это ты... Ты захотел... Ты приказал Зюльмату...

- Врешь! - оборвал Субханвердизаде. - На встречу с Зюльматом ходил ты... Ты указал ему маршрут Сейфуллы, день выезда, где Сейфулла остановится... Или забыл?

- Да, но все это я делал по твоему указанию, - бормотал Дагбашев. - Ты так велел, Гашем...

Несколько секунд длилось молчание. Затем Субханвердизаде спросил насмешливо:

- Может быть, уважаемый товарищ прокурор, вам хочется заглянуть к Гиясэддинову и рассказать ему об этом?

- Неужели я похож на предателя?.. Гашем!.. Клянусь, я не выдам тебя.

- Чем клянешься? - полушутя-полусерьезно спросил Субханвердизаде.

- Клянусь священным Кораном!.. Клянусь аллахом!

Субханвердизаде презрительно усмехнулся:

- Жаль, наш Худакерем Мешинов не слышит тебя!.. Он бы тебе задал перцу!.. Не боишься его, нашего главного безбожника?..

- Боюсь, Гашем, боюсь всего! - признался Дагбашев, снова опускаясь на стул.- По ночам кошмары снятся, психом стал... Совсем голову потерял... Не могу взять себя в руки...

- Ничего, возьмешь себя в руки, как поведут на расстрел! - зло сказал Субханвердизаде.- Никто не станет с тобой церемониться!

- Да, ты, прав - уныло выдавил из себя Дагбашев.

Субханвердизаде, видя, что гость окончательно пал духом, подошел к нему, потрепал по плечу, затем глянул ему в лицо:

- Э-э, да ты, я вижу, совсем раскис! Щенок!.. А дальше что будет с тобой?.. Пока это только цветочки. Ягодки - впереди!

Дагбашев плаксиво сказал:

- Боюсь, братец... Не скрываю от тебя - боюсь!.. Страшно мне!

Субханвердизаде прошелся несколько раз взад-вперед по комнате, опустился тяжело на кровать, вздохнул:

- Баба ты, Дагбек! Имя у тебя - мужское, а сам - тряпка! Тебе бы не папаху носить на голове - платок!

- Не бывал я в таких переделках, братец... Не привык...- хныкал Дагбашев.

- "Не привык, не привык"! - передразнил Субханвердизаде.- Для чего ты тогда родился мужчиной?.. Стройный, статный, а характером - девица!.. Надеть на тебя юбку - ни один мужчина не пройдет мимо!..- Субханвердизаде хрипло захохотал.- Ну, чего губки надула, красавица ты моя?.. Иди сюда, приголублю!..

Дагбашев промолчал. Субханвердизаде рывком поднялся с кровати, подошел, встал перед ним. Сказал глухо:

- Запомни, Дагбек, если не умрет Зюльмат - умрешь ты! Заруби это у себя на носу!

- Это я знаю, Гашем...

Дагбашев, избегая взгляда Субханвердизаде, протянул руку к открытой коробке "Казбека", взял папиросу, сунул ее в рот. Спички лежали перед ним на столе, он словно не видел их. Внезапно им овладела апатия.

"Да, от него надо как можно скорее избавиться,- подумал Субханвердизаде.Трус!.. На такого нельзя положиться..."

Зажег спичку, поднес ее к папиросе Дагбашева. Тот жадно затянулся, поднял голову, жалобно посмотрел на Субханвердизаде.

- Что же теперь будет, Гашем?

Субханвердизаде вдруг широко улыбнулся, подмигнул ему, хлопнул по плечу:

- Ну хорошо, не падай духом, джигит!.. Я тебя испытывал, Дагбек. Хотел проверить, много ли в тебе мужества... Вижу - достаточно!.. - Он громко захохотал.- Однако не вешай носа, дружище, не все так плохо, как тебе кажется! Ведь все думают, что Заманова шпокнули из-за женщины...

Дагбашев с надеждой смотрел на Субханвердизаде. Ему очень хотелось верить его словам.

- Это правда, Гашем?.. Действительно все так думают?.. И Гиясэддинов тоже?.. И Демиров?..

Субханвердизаде помрачнел, нахмурился. Хлопнул ладонью по нагану, висящему на боку на поясе.

- Имей в виду, Дагбек, я потрачу на тебя только одну пулю! В затылок! Запомни! Так обычно расправляются с беглецами. Ясно тебе, щенок?!

- Да разве я бегу? Я - с тобой, Гашем! Почему ты не веришь мне?

- Хорошо, поживем - увидим.- Субханвердизаде сел на стул напротив Дагбашева. - А теперь выкладывай, что ты делал в Баку.

Дагбашев сбивчиво рассказал о своей поездке. Субханвердизаде рассеянно слушал, курил. Спросил под конец:

- Где Алияр?

- Приехал вместе со мной.

Субханвердизаде подозрительно сощурился:

- Не сболтнул ли ты ему чего-либо лишнего?.. Небось вместе пьянствовали в Баку!.. Знаю я тебя!

- Что ты, что ты, Гашем!.. О наших делах Алияр не знает ровным счетом ничего.

- Ну, смотри у меня! - Субханвердизаде помолчал, затем распорядился: Чуть погодя пришлешь его ко мне. Дело у меня есть к нему.

Дагбашев кивнул.

- Хорошо, пришлю.

- Я слышал, он тоже пытался перевестись отсюда? - спросил Субханвердизаде.- Бегал по инстанциям?

- Бегал, только отказали, как и мне...

- Он-то чего надумал сматываться? Чего бежит, как лиса от капкана?

- Говорит, климат ему здешний не подходит. Высоко очень - горы, а у него будто бы давление... Это помимо язвы желудка...

Они помолчали.

Дагбашев исподлобья наблюдал за Субханвердизаде, чувствовал: Гашему тоже страшно, Гашем, как и он, растерян.

Когда Дагбашев ушел, Субханвердизаде позавтракал на скорую руку и отправился в райисполком. Чувствовал он себя подавленно. К тому же сильно болела голова. Сказывалась бессонная ночь.

Вскоре к нему в кабинет заглянул следователь прокуратуры Алияр.

- Входи, входи, голубок!..- вкрадчивым голосом, не предвещающим ничего хорошего, сказал Субханвердизаде.- Входи да поплотней закрой за собой дверь!.. У нас с тобой будет серьезный разговор!..

Алияр осторожно прикрыл дверь, приблизился к столу. Субханвердизаде не предложил ему сесть.

- Товарищ Дагбашев велел, чтобы я зашел к вам...- начал неуверенно Алияр.

Субханвердизаде бесцеремонно перебил его:

- Ну, красавец, рассказывай, что делал в Баку столько времени?.. Уехал как под землю провалился! Эх, работнички!.. Знаю я вас!.. Живете в государственной гостинице, просаживаете государственные деньги, едите, пьете, кейфуете!.. А работать кто будет за вас?.. Об этом не думаете!.. Мои слова относятся прежде всего к тебе, красавец... Мы стараемся изо всех сил, хотим сделать из тебя человека... Говори, черт возьми, станешь ты наконец человеком или нет?!

Душа Алияра мгновенно ушла в пятки. Он подумал: "Наверное, в мое отсутствие кто-нибудь наговорил на меня Гашему..." ......

..- Что молчишь? - наступал Субханвердизаде.- Может, онемел?.. Или прикидываешь в уме, как бы похитрее соврать? Отвечай, бездельник, когда тебя спрашивают!.. Думаешь молчанием загладить свои прегрешения?! Не выйдет! Говори, сколько дней ты пьянствовал в Баку?..

- Я отсутствовал почти полтора месяца...

- Не мало ли?.. Надо было еще погулять!

Алияр кашлянул в кулак:

- Болен я, товарищ Гашем... Очень серьезно болен... Честное слово!..

- Ах, ты болен?! Бедняжка!..- с издевкой сказал Субханвердизаде. Интересно знать, что за болезнь у тебя вдруг объявилась?

- Врачи говорят, климат здешний не подходит мне, советуют, переменить...

- Ах, вот оно что!.. Климат нам не подходит!.. Чем же он плох для тебя?

- Горный воздух противопоказан для людей, у которых повышенное давление... Говорят, я должен жить в низменных местах, на, равнине. К тому же у меня язва желудка...

-- Конечно, после того как ты отравил здешний воздух, он стал вреден! съязвил Субханвердизаде.- Когда труп разлагается, он заражает все вокруг себя, в том числе и воздух,- врем это известно!

Алияр не смел поднять глаз от пола.

- Обижаете вы, меня, товарищ Гашем... А ведь я всегда...

Субханвердизаде не дал ему договорить:

- Сам ты себя обижаешь, милок! Меньше бы гулял и пил, меньше бы волочился за юбками - так и здоров был бы!.. Ну, хорошо, об этом мы еще поговорим. Скажи мне вот что... Много ли у тебя дел в производстве?

- Есть несколько...

- "Несколько"! - передразнил Субханвердизаде.- Вот видишь?! Ты даже не знаешь точно, сколько у тебя дел!.. Работать надо, красавчик, работать, а не спать!

- Трудно, товарищ Гашем... Дела очень сложные, уголовные... - пожаловался Алияр.

- Трудно потому, что ты сам уголовник! - рявкнул неожиданно Субханвердизаде.- А раз ты уголовник, как тебе можно поручить расследование уголовных дел?! Место уголовника - за решеткой! Понял?.. Тебя следует препроводить в КПЗ к Абишу. Вы, я вижу, два сапога - пара... Он - твой дружок!..

- Так ведь я сам лично его того... арестовывал...- пробормотал Алияр.

- Ты его арестовывал!.. Лично!.. Ерунда!.. Это я приказал тебе арестовать Абиша и заключить под стражу. Я вам сказал: вот он - преступник, взломщик сейфа, берите его!.. А ты, Алияр, мне сдается, не прочь присвоить чужие лавры, приписать это дело на свой счет, а?.. Ну, хитрец!.. Ловкач!.. Проходимец! Наверное, ты уже и в центр успел написать, мол, смотрите, какой я герой, выявил преступника?.. О повышении мечтаешь?! Сознавайся, писал в Баку или нет?

- Нет, не писал.

- Не верю!

- Честное слово, не писал, товарищ Гашем...

- Почему?

- Так ведь дело еще не закончено... Изменились обстоятельства, как вы знаете: Абиш тронулся умом... Не знаю, как быть, что делать?.. Действительно, налицо попытка взломать

сей'ф, но мы не знаем, с какой целью намеревался Абиш сделать это. Я как раз хотел посоветоваться с вами по этому вопросу, товарищ Ташём... Что вы думаете?

- Об этом у нас еще будет разговор впереди! - важно ответил Субханвердизаде.- Ты мне сейчас вот что скажи... Где находится дело, которое ты завел на ту девушку?

Алийр сделал удивленные глаза:

- На какую девушку?

- Чего прикидываешься непонятливым? Я говорю про Сачлы... Или забыл?

Алияр поспешно закивал головой:

- Нет, нет, помню.. Протокол мы тогда составили, обыск произвели... Тайный, конечно... Нам помогла Гюлейша... Была обнаружена порванная кофточка...

Субханвердизаде хлопнул ладонью по столу, закричал:

- Протокол!.. Обыск! Ты мне скажи бумажная твоя душа, зачем вы завели на Рухсару Алиеву дело?.. Какое ты имел право?..

- Так ведь на это было ваше указание, товарищ Гашем...

- Врешь! - оборвал Субханвердизаде.- Ничего я тебе не говорил! О каком таком моем указании ты болтаешь?

- Мне тогда товарищ Дагбашев сказал, что это ваше указание.

- Наврал тебе Дагбашев! Оба вы - жулики!.. Однако у тебя-то есть своя голова на плечах?! Отвечай мне, на каком основании ты завел дело на эту девушку?

- Но ведь она путалась с Абишем... Так показали свидетели... Абиш и порвал ей кофточку... Словом, эти два дела связаны... Мы располагаем такими данными...

- Ерунда! Глупости болтаешь!... Мне кажется, ты, развратник, заришься на эту бедную девушку... Слышал я про твои делишки!.. Все знают, что ты бабник!.. Мы бьемся, проводим среди женщин разъяснительную работу, уговариваем их снять чадру, а что в результате?.. Стоит только девушке сбросить с себя чадру, как вы стаей коршунов налетаете на нее... Может ли одна бедняжка выдержать натиск сотни таких лоботрясов, как ты?! Совести у вас нет!.. Разве так можно? Это же безобразие!.. Мы стараемся, готовим для родины молодые женские кадры, а вы позорите честных людей, черните невинных девушек, словом, перечеркиваете всю нашу работу! До каких пор это будет продолжаться? Есть у вас совесть или нет?!

Алияр не знал, что ответить. Он переминался с ноги на ногу и в страхе таращил на Субханвердизаде глаза.

- Так ведь я действовал по распоряжению свыше... - снова начал было он.

- Может, ты считаешь меня своим сообщником?! - возмущенно воскликнул Субханвердизаде. - Меня, председателя райисполкома?!

- Никак нет, товарищ Субханвердизаде... Никак нет... - бормотал Алияр. Но и вы поймите меня...

- Может, ты делишься со мной взятками, которые получаешь от своих жертв?! Ну, отвечай - делишься, делился когда-нибудь?

Холодный пот прошиб Алияра. Он готов был провалиться сквозь землю.

- Что вы!.. Что вы!.. Не было такого... Да и разве я сам позволю?.. При чем здесь взятки?

- Молчи, не оправдывайся!.. Мне ли не знать тебя, жулик?! Ну, довольно болтать!.. Ступай, принеси мне дело этой самой Сачлы!

- Товарищ Субханвердизаде, я не имею права выносить из прокуратуры дела!.. Ведь я за них головой отвечаю!.. Пожалейте меня! - взмолился Алияр.- Честное слово, не имею права!..

- А какое у тебя было право порочить чистую, как весенний цветок, дочь нашего народа?.. Как ты посмел бросить на нее тень?! Иди, иди, немедленно принеси мне ее дело, иначе я сотру тебя в порошок... Ступай! - Видя, что Алияр не двигается с места, Субханвердизаде протянул руку к массивному мраморному пресс-папье, лежавшему на груде бумаг на столе.- Ну, ты пойдешь, преступник?!

Алияр бросился к двери.

Дойдя до прокуратуры, он хотел было позвонить домой Дагбашеву, но потом раздумал, решил: "Эх, будь что будет!" Достал из шкафа папку с делом, заведенным на Рухсару Алиеву, и поплелся назад в райисполком.

Заполучив папку, Гашем Субханвердизаде объявил:

- Дело останется у меня! Ступай!

Алияр робко спросил:

- Товарищ Гашем, а когда можно будет забрать у вас дело назад?

- Никогда!.. Эту папку надо сжечь, предать огню!.. Ясно тебе?

- Не губите меня, товарищ Субханвердизаде! - взмолился Алияр, едва сдерживая слезы. - Если дело пропадет, меня отдадут под суд! Ведь дело зарегистрировано, оно числится у нас под номером...

- Ты стоишь этого, жулик! - Субханвердизаде начал листать дело Рухсары, пробежал глазами некоторые страницы. - Боже, какой кошмар!.. Какой вздор!.. И тебе не стыдно было писать такое?! Тьфу!..

Он подошел к стенной кафельной печи, открыл железную дверцу. Достал из кармана спички, поджег страницы дела и, когда вся папка занялась, сунул ее в печь.

Через несколько минут дело Рухсары превратилось в кучку пепла.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

В недавно созданном (можно сказать - новорожденном) колхозе деревни Эзгилли приступили к осеннему севу. На плечи Тарыверди, который был избран председателем колхоза, лег немалый груз новых, непривычных забот. К чести Тарыверди следует сказать, что он с большим рвением взялся за дело. Теперь у него не было покоя ни днем ни ночью.

На носу была зима. Сюда, на высокогорье, она приходила очень рано. Нередко снег выпадал уже в сентябре.

Осень этого года выдалась теплая. Но в горах, на высоте, все переменчиво. К примеру, сегодня небо безоблачное, солнце ласково пригревает, а ночью вдруг задует свирепый ветер, нагонит со стороны Зангезурских гор стада низких косматых туч. Начнется снегопад. Вот и зима пришла.

Сейчас Тарыверди думал только об одном: успеть бы посеять озимые до непогоды. Успеют- можно надеяться на хороший урожай. будущим летом, окрепнет молодой колхоз, крестьяне уверуют в преимущество артельного труда, впредь будут лучше трудиться, расцветет колхоз, эзгиллийцы заживут в достатке, а ему, колхозному вожаку,- слава и почет.

Зерно для посева собрали. Рабочих рук в деревне было достаточно, энтузиазма у эзгиллийцев - тоже. В одном была загвоздка: не хватало тягловой силы - быков.

В это трудное время Новраста всей душой болела за работу мужа: ведь если ее Тарыверди - председатель колхоза, то она - "председательша". Она немало помогала советами Тары-Верди, подбадривала его в трудные минуты, - словом, была, как говорится, его правой рукой. На своего отца Намазгулу она сердилась, при встречах говорила:

- Ведь ты - наш отец!. Ты должен помогать своему зятю!.. А ты не только не помогаешь - ты стараешься навредить ему, мешаешь работать, хочешь развалить новое дело!..

И это была правда. С первого же дня образования колхоза Намазгулу где только мог вредил новому начинанию, вставлял палки в колеса. Семенное зерно сдал самого низкого качества, наполовину прелое. Новую воловью упряжь припрятал в сарае, отдал в колхоз старое, сломанное ярмо и старые, плохенькие ремни. По утрам на колхозную работу он шел так, словно к его ногам были привязаны стопудовые гири. А между тем Намазгулу больше всех в деревне (если, не считать инструктора райкома Меджида) постарался, чтобы председателем колхоза был избран его зять. Можно сказать, это он уговорил жителей Эзгилли проголосовать за Тарыверди. Сила доводов Намазгулу оказалась неотразимой, его красноречие восторжествовало.

- Дорогие мои, каждое дело надо делать с понятием! - вразумлял он односельчан.- Лучше всего избрать в председатели батрака!.. Нам нужен батрак!.. Только батрак!.. Если мы изберем главой нашего колхоза батрака, у нас будет достаточно длинный язык, когда нам придется разговаривать с властью. А если вы, например, изберете в председатели меня или еще кого-нибудь другого, из добрых хозяев, нас потом всех сживут со света, обвинят в пособничестве врагам нынешней власти - кулакам... Весь свет знает, что Тарыверди был батраком. Он, можно сказать, потомственный батрак! Там, наверху, никто не рассердится, не станет возражать против избрания, Тарыверди председателем нашего колхоза! Так будем же голосовать да Тарыверди!.. Это в наших с вами интересах!..

Намазгулу был уверен, что Тарыверди после избрания окажется у него в руках и все будет делать по его указке.

Наутро после собрания он вызвал Тарыверди к себе и начал наставлять:

- Я так считаю, дорогой зятек: раз власти того хотят, раз случилась такая напасть, то пусть к небу вьется колхозный дымок. Ничего!.. Но мы-то народ бывалый, мы знаем: сегодня так, а завтра все будет иначе, по-другому, по-старому... Поэтому делай, как я скажу тебе... Народ к работе не принуждай, не иди против сельчан, не ссорься с людьми!.. Возьми пару быков да плуг - вот и хватит для колхозного поля... А людям дай возможность работать на себя, пусть каждый добывает себе свой кусок хлеба... И ничего не бойся. Кто сюда к нам приедет? Кто сунется в эти дикие горы, где кончается царство аллаха?.. Кто станет пядь за пядью измерять нашу землю - чье это поле, а чье - это?! Где колхозное, где - не колхозное?.. А если вдруг, не ровен час, приедут из города и спросят, ты скажешь им: это все наше общее, колхозное... Вессалам!.. Вот и все! Понял?

У Тарыверди была совсем другая точка зрения на колхоз.

"Матерый хищник!.. Волк в овечьей шкуре!..- думал он.- Хитришь, прикидываешься добреньким, источаешь из уст мед и сахар, хочешь обвести меня вокруг пальца!.. Думаешь, я до конца моих дней буду, как вол, таскать тебя на своей спине?.. Нет, ошибаешься!.. Мне надоело ходить в упряжке!.. Тяжело дышать!.. Освободи меня!.. Или я сам себя освобожу!.."

Между Тарыверди и Намазгулу началась борьба - то скрытая, то явная. Бежали недели, борьба эта не ослабевала, напротив - изо дня в день все больше и больше обострялась.

Новраста во время их споров неизменно принимала сторону мужа, защищала колхоз. Это не нравилось отцу, он перестал разговаривать с дочерью. Молодая женщина при всяком удобном случае пыталась примирить враждующие стороны.

В один из дней, придя в родительский дом, Новраста упрекнула отца:

- Эх, папа, нехорошо ты поступаешь с Тарыверди! Ведь кроме нас, у него нет никого из родных!.. Сам же ты добивался, чтобы Тарыверди избрали председателем, а теперь мешаешь ему! Кто ему еще посоветует, если не ты, отец?..

Намазгулу метнул на дочь неприязненный взгляд:

- Твой Тарыверди забыл, что он всего лишь вчера вылупился из яйца, и наскакивает на всех, как задорный петух!.. Старших надо почитать, а он не признает ни седобородых, ни чернобородых!.. Да разве так можно?.. Он ведет себя вызывающе... Скоро люди возненавидят его и отвернутся от него... Хорошо будет?.. У нас в деревне нет такого человека, который бы не плевался, услышав имя твоего муженька!.. И мне стыдно!.. Сельчане упрекают меня, говорят: "Послушались тебя, аксакала, избрали твоего зятя председателем, а он с нас три шкуры готов содрать. Вместо того чтобы дать нам спокойно жить, норовит оседлать!.." Нехорошо, доченька, ведет себя твой Тарыверди!.. Закусил удила, взбесился!.. А бешеный, сама знаешь, живет только сорок дней... Боюсь, очень боюсь, как бы этот Тарыверди не стал для нас непосильным грузом!.. Подумай, дочка, что может случиться?.. Не дай аллах, кто-нибудь из недовольных твоим мужем устроит ночью засаду, подкараулит его и пошлет ему пулю в сердце... Придется мне тогда на старости лет стать кровником, мстить за Тарыверди... Как-никак он мой родственник, зять. Сама знаешь, у нас такой закон. Иначе люди назовут меня бесчестным. Эх, разве людей поймешь?.. Ведь если Тарыверди убьют, все забудут, что вчера хаяли его, начнут жалеть, скажут: зря погиб, напрасно погубили парня!.. Но ведь на все есть причины... Если, скажем, я кинусь в бурную горную реку, то поток умчит меня вниз и разобьет о скалы. Почему же твой муж этого не понимает?.. Почему он как безумный кидается наперерез горному селю и хочет повернуть его вспять?! Жалко мне твоего глупого мужа, дочка! Нарвется он на чью-нибудь пулю...

В глазах Новрасты мелькнул испуг.

- Нет, нет, отец!.. Этого не будет!..- воскликнула она.- У Тарыверди есть защитники - закон, его партия!.. Моего мужа охраняет советская власть, несокрушимая и высокая, как наши горы!.. Что с того, что Тарыверди был в прошлом простой батрак?.. Разве батрак не человек?.. И за спиной батрака может стоять защитник-слон!.. Не дай аллах, если с Тарыверди случится какая-нибудь беда, у него найдутся защитники, которые отомстят за его кровь!.. Сам знаешь, что у живого нет заступников, а у мертвого их множество!

Намазгулу презрительно скривился:

- Кто за него вступится?!

- Хотя бы я!

- Ты?! - Намазгулу рассмеялся.- Да что ты можешь сделать?.. Возьмешь винтовку, будешь стрелять в обидчика?..

- Стрелять я не умею. Но в случае беды подберу подол юбки и зашагаю прямо в Баку. Никто меня не остановит, я доберусь до самой двери советской власти, и она мне поможет!.. Если надо, я и до Москвы дойду! Я добьюсь, чтобы дом убийцы моего мужа снесли из пушки!

- Можно подумать, у советской власти мало своих дел и забот!.. Как же, станет она палить из пушки из-за какого-то безвестного голодранца Тарыверди, который не стоит даже гнилого ореха!.. Или, ты думаешь, пушечные ядра - это камни, что у нас на дороге валяются,- бери и кидай куда хочешь?! Да и кто потащит пушку в эти горы?.. Кто стрелять будет?..

- Я потащу! - твердила Новраста.- Я все сама сделаю.

- И стрелять будешь ты? - ухмыльнулся Намазгулу.

- И стрелять буду я! - выкрикнула дочь. В глазах ее была ярость.

- В чей дом?

- В дом убийцы Тарыверди!

Намазгулу закусил губу, сощурился. В душе его закипала злоба против дочери.

- А если это будет дом твоего родного отца?'- спросил он, понизив голос.Тоже будешь стрелять?

- Буду!.. Буду стрелять! - срывающимся голосом ответила Новраста. Она была близка к истерике.

- Не посмотришь на то, что я - твой отец?..- с угрозой в голосе спросил Намазгулу.

- Если отец не считается со своей дочерью, то и дочь не будет считаться с отцом! - выпалила Новраста.

- Значит, предашь меня ради Тарыверди?! Меня, родного отца?! Неужели предашь?..

Новраста изо всех сил сдерживалась, чтобы не расплакаться. Но в глазах ее уже стояли слезы.

- Тарыверди - мой муж...- глухо выдавила она из себя.- Пока я жива, я буду защищать и его, и его честь, и его дело!.. Если Тарыверди убьют, я буду мстить за него!..

- Скажи ему, чтобы он стал человеком!.. Пусть меня слушается!.. - мрачно процедил Намазгулу.

Новраста вдруг всхлипнула и, залившись слезами, бросилась к двери. Отец вышел на веранду и долго смотрел ей вслед, хмурился, бормотал себе в бороду:

- Верно говорят: не ищи врага на стороне - он живет в твоем доме... Это называется дочь!.. Безродного проходимца почитает и любит больше родного отца!.. Ну, времена!..

Подошла жена Нурджахан, слышавшая весь разговор мужа с дочерью. Начала отчитывать его:

- Не я ли говорила тебе, ай, киши, не прививай к нашей чистой кости грязную собачью кость этого батрака?! Разве ты меня послушал?.. А завтра ты, почтенный, седобородый человек, будешь нянчить на руках младенца этого сучьего сына Тарыверди!.. И этот щенок будет выщипывать по волоску твою седую бороду!.. Тебе этого не миновать, я тебя предупреждаю!.. Сам во всем виноват! Как говорится, убил на своем поле свинью - вот и выволакивай теперь ее нечистый труп... Такова благодарность этого голодранца Тарывердишки за все наше добро!.. Ел твой хлеб, женился на твоей дочери, а теперь издевается над тобой!..

Намазгулу тяжело вздохнул:

- Что же нам теперь делать, Нурджахан?.. Подскажи... Как быть?.. Ума не приложу...

- "Как быть?.. Как быть?.." - передразнила женщина.- Говорю, сам виноват во всем. Погоди, не то еще будет!.. Не быть мне дочерью своего отца, если этот проходимец не отгрызет тебе голову и не захватит все твое добро!.. Увидишь, твоего сына Оруджгулу он сделает своим слугой... Он отомстит тебе за то, что ты когда-то заставлял его работать на себя!.. Клянусь аллахом, Тарыверди это сделает!.. Что можно ждать от батрака, сына батрачки?.. Говорят, яблоко от яблони недалеко падает... От неблагодарного не жди добра...

Намазгулу растерянно смотрел на жену:

- Что же теперь будет, Нурджахан?

- Не знаю, что будет... А пока мы попали в огонь - и горим...

- Сколько же мы будем так гореть, жена? - спросил сдавленным голосом Намазгулу.- Может, ты поговоришь с этим проходимцем?.. Попробуй!.. Скажи ему: детка, образумься, не кичись, прислушайся к словам старших!.. Ведь Тарыверди твой зять, а зять обязан уважать и слушать свою тещу...

Нурджахан перебила мужа:

- Это в том случае, если зять - человек, а не набитый дурак! Но ты сам видишь: он в последнее время словно взбесился, волком глядит на нас... Можно подумать, мы убили его отца родного. Не думала я, что в этом голодранце может быть столько спеси! Возомнил себя большим начальником!.. Может, он мстит нам за свою мать, которая работала у нас?..

- Наверное, так, жена...

- Неблагодарный! - ворчала Нурджахан.- А мы-то отдали за него нашу беляночку, голубку!.. Да накажет спесивого голодранца аллах!

Они помолчали. Затем Намазгулу снова спросил:

- Что же теперь будет?

- Будет то, что есть! - раздраженно ответила женщина.- Попал ты в огонь... Теперь молчи, стань немым, исполняй беспрекословно все приказания Тарыверди-бека, прислуживай ему! Теперь он - твой господин, а ты - его раб!.. Гни перед ним спину, предупреждай каждое его желание!..

Старик вскипел:

- Это я, Намазгулу, сын Оруджгулу, должен прислуживать своему бывшему батраку, исполнять его приказания?! Я, аксакал Намазгулу, должен гнуть спину перед каким-то безвестным голодранцем, ждать от него милостей?! Нет, этого не будет!.. Уж лучше я подамся в горы!.. Брошу и дочь, и сына, и жену, подожгу свой дом, но ярма на шею не надену!.. Пусть Тарыверди не надеется на это!..

- Все-таки он свернет тебя в бараний рог, Намазгулу!..- поддела жена. Помолчав, продолжала: - Да, забыла тебе сказать...- Она понизила голос.- На днях я разговаривала с ним, просила его не перечить тебе, так он начал грозиться, стрелу пустил, а лук спрятал!..

- Какую стрелу, какой лук?.. Говори толком, жена!

- Он намекнул на историю с хлебом...

Намазгулу сделался белым как полотно. Спросил шепотом:

- С каким хлебом?

- С тем хлебом, который ты переправлял Зюльмату, да разрушит аллах дом этого разбойника!

Старик насупил брови, задумался. Наконец сказал глухо:

- Откуда Тарыверди мог узнать об этом? Как ты думаешь, кто ему сказал?

Нурджахан пожала плечами:

- Может, Новраста сболтнула?.. Я думаю, это она, да не пойдет ей впрок молоко, которым я кормила ее!

Намазгулу пугливо глянул по сторонам, словно опасался, что

их кто-нибудь подслушивает.

- Погубит нас этот Тарыверди, жена. Пропали мы!..- Он снова перешел на шепот: - За этот хлеб ГПУ снесет нам головы!

Супруги ушли с веранды в дом. Однако начатый разговор продолжался и здесь.

- Да, плохи наши дела, пропали мы!..- уныло сказал Намазгулу, усаживаясь на тюфячок.- Если нас сцапают, что будет с нашим сыном Оруджгулу?..

Жена вздохнула:

- Его-то, наверное, не тронут, он еще ребенок...

- Это как раз и плохо, что ребенок... Он первый во всем сознается в городе на допросе...- Намазгулу помолчал, затем спросил: - Так что тебе сказал этот проходимец Тарыверди, будь он неладен?!

Нурджахан зашептала таинственно:

- Тарыверди сказал, что какой-то там...- Она запнулась.- Касаддинов, что ли... Или Гиясэддинов... Не запомнила я имя... Словом, этот Гиясэддинов будто бы все знает про хлеб, который я пекла для Зюльмата...

Мысленному взору Намазгулу представился начальник райотдела ГПУ Алеша Гиясэддинов, с наганом на поясе, в военной форме, в фуражке с красным верхом, высокий, статный мужчина, которого он видел несколько раз, когда приезжал в город - за покупками или продать что-нибудь на базаре.

- Послушай, Нурджахан...- тоже перейдя на шепот, сказал Намазгулу.- Может, нам самим как-нибудь заткнуть рот этому сукиному сыну?.. Что ты думаешь?..

Женщина испуганно посмотрела на мужа, замахала рукой, сдавленным голосом произнесла:

- А как же Новраста?.. Ребенок у нее должен быть... Ведь она нам родная дочь...

Намазгулу угрюмо молчал и думал о своем.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Накануне под вечер был отремонтирован еще один плуг. Наутро Тарыверди начал ломать голову, как бы и его пустить в дело. Он знал: у тестя есть пара молоденьких упитанных бычков, еще не ходивших в упряжке. Дня два назад он намекнул ему, что бычков пора бы уже приучать к плугу, однако тесть не пожелал слушать его доводы, отмахнулся:

- Что тебе еще надо от меня, ненасытный?.. Ведь я отдал в ваш колхоз двух хороших волов... Мало? И молодняк хотите забрать?.. Бычки еще не окрепли, вы их загубите!

Так Тарыверди и ушел из дома Намазгулу ни с чем.

И вот теперь бездействующий плуг вновь вернул его к мысли: как заставить тестя расстаться с бычками? Весь день, работая в поле вместе с сельчанами, он не переставал думать об этом. К вечеру, поужинав дома, накинул на плечи пиджак и направился к тестю. Тот встретил Тарыверди на веранде своего дома неприветливо, словно чувствовал, с какой целью зять пожаловал.

- Салам, дядя Намазгулу!

- Салам, салам,- хмурясь, ответил старик,

- Что хорошего?

- У нас все хорошо благодаря тебе...- насмешливо бросил хозяин дома.- А как твои дела, дорогой зятек? Тарыверди поднялся на веранду.

- Мои дела, дядя, средние... Пахать нам осталось еще порядком. Боюсь, не управимся до снега... Вчера ребята починили еще один плуг...

Он умолк. Наступила долгая пауза. Намазгулу насторожился. Ему было ясно, куда клонит зять.

- Исправили плуг, говоришь?..- сказал старик нарочито равнодушно.- Очень -хорошо. Пригодится весной, когда будем сеять яровые...

Тарыверди решил идти напролом:

- До яровых много воды утечет. Мы еще не посеяли озимые... Я вот что думаю, дядя Намазгулу... Отдайте нам ваших бычков! Очень вас прошу!

На веранду, держа в руке керосиновую лампу, вышла хозяйка дома. Стоя за дверью, она слышала, что сказал зять, решила вмешаться.

- Что тебе надо от нас, дорогой? Мы радовались, благодарили аллаха, когда ты возвысился!.. Думали, теперь нам будет легче... А выходит все наоборот: ты только терзаешь наши сердца, обижаешь нас... Разве мы заслужили это?..

- Ближе вас у меня нет никого, мать, потому и прошу у вас помощи!..

- Все, что мы имели дорогого, мы уже отдали тебе! Была у нас красавица дочь, свет наших очей, наша белокрылая голубка,- мы не пожалели ее для тебя. Остались одни...

- Почему же одни, эй, женщина?! - возразил Тарыверди...- Ведь у вас есть еще и сын - Оруджгулу!

Обращение, "эй, женщина" показалось хозяйке дома непочтительным. Она поставила лампу на перила веранды и отошла в сторону, ворча на зятя:

- Грубиян!.. Не научили тебя, как надо разговаривать со старшими!..

Тарыверди развел руками:

- Трудно угодить на вас. Не понимаю, что с вами случилось?

- С нами ничего не случилось,- мрачно отозвался Намазгулу.- Мы все те же, какие и были... А вот ты, Тарыверди, больно заносишься...

- Вовсе не заношусь. С чего это вы взяли?

- Заносишься! Если бы не заносился, ты бы не приставал к нам, не требовал бы от нас последних бычков!..

Тарыверди прямо-таки взмолился:

- Очень вас прошу, дядя Намазгулу, отдайте мне их!.. Не успеем посеять...

- Не отдам! - закричал Намазгулу, приходя в ярость.- Не отдам!.. Бычки мои!.; Не имеешь права забирать!..

- Так ведь я не для себя, бычки нужны колхозу,- твердил Тарыверди.Войдите в наше положение!..

Не желая, чтобы их перебранку услышал кто-нибудь из сельчан, он сделал попытку увести тестя в дом. Намазгулу оттолкнул его:

- Дурак!.. Ты - как слепой: вскочил на коня и топчешь своих же родных, рушишь свой дом!.. Опомнись!.. Остановись!.. Тарыверди сказал, сдерживая себя:

- Но ведь я - председатель колхоза, а колхоз - это большая семья. Я не хочу, чтобы люди попрекали меня... Могут сказать: у тестя председателя есть крепкие бычки, почему они не отдают их в колхоз?..

- Ах, вон ты как рассуждаешь?.. Понятно!.. Из кожи лезешь вон?.. Выслужиться хочешь?.. Думаешь, тебя за это чином наградят, медаль повесят на грудь?.. Жди!.. Никто тебе даже "спасибо" не скажет!..

- Не пойму я вас, дядя... Ведь вы сами мне говорили: не стой на месте, продвигайся вперед... Вот я и продвигаюсь. Почему же вы не хотите мне помочь?.. Люди смотрят на вас, берут с вас пример... Если вы отдадите своих бычков, то и другие отдадут... Вы же аксакал в этой деревне, вас уважают!

Намазгулу продолжал кипятиться:

- Конечно, меня уважают!.. Я заслужил уважение людей... Я - не безвестный голодранец, рожденный нищенкой вдовой!..

Тарыверди вспыхнул:

- Ах, вот как!.. Ну хорошо, я не забуду этих ваших слов, дядя Намазгулу!..

- Ты мне еще угрожаешь, щенок?! Ах ты, батрак, сын батрака...

- Да, я - сын батрака! - с вызовом бросил Тарыверди.- Но я не позволю никому замахиваться на себя, даже отцу моей жены!..

- Будь проклят тот хлеб, которым я много лет кормил тебя! - выкрикнул в ярости Намазгулу.

- Это я вас кормил, я работал на вас с детских лет!..

- Тогда почему ты перебрался в мой дом из лачуги своих предков-батраков?.. Не ты ли с малых лет сидел, распустив сопли, у моего очага и грелся?..

В этот момент во двор вбежала Новраста. Она знала, куда и зачем пошел Тарыверди. На душе у нее было неспокойно, и она решила пойти следом за мужем к родителям.

Поднявшись на веранду, Новраста приблизилась к отцу, начала просить:

- Отец, успокойся!.. Ну, пожалуйста!.. Что случилось?.. Не ссорьтесь!.. Умоляю, не надо!..

Намазгулу грубо оттолкнул ее рукой:

- Заткнись, сучка! - Он передразнил Новрасту:- "Отец, успокойся!.." Привили мы свою кость к собачьей кости!..- При виде дочери, которая во всем принимала сторону мужа, он пришел в еще больший гнев, крикнул: - Запомни, ты мне не дочь!.. Знать тебя не желаю!..

Новраста кинулась к нему, хотела обнять, но он снова оттолкнул ее, да с такой силой, что она ударилась спиной о стену дома. Новраста заплакала:

- Отец, родненький, я жизнь отдам за тебя!.. Я готова умереть за тебя!..

- Отдавай жизнь за своего батрака!..- выкрикнул Намаз-гулу.- Умирай за этого безродного проходимца!.. Отныне у меня нет дочери!.. Это говорю я, Намазгулу, сын Оруджгулу!.. Убирайся прочь из моего дома, не желаю видеть тебя, предательница!..

- Не гневайся, отец, ну, пожалуйста! - просила Новраста.- Пожалей моего Тарыверди!.. Что он, бедняга, должен делать?.. Ты же сам учил его, наставлял: будь деятельным, старайся, рвись вперед!.. Вот он, несчастный, и рвется!.. Пойми его, отец!.. Ему же надо отчитываться перед властью... У тебя много всякого добра, ты человек богатый, отдай ему на время своих бычков... Не сердись на Тарыверди, ведь он тебе родной человек... Прошу тебя, отец, помоги ему ради меня!.. Раньше ты часто говорил, что любишь меня больше, чем моего брата Оруджгулу...

Намазгулу заскрежетал зубами:

- Предательница!.. Предательница!.. Бесчестная!.. Да не пойдет тебе впрок материнское молоко!.. Твоя мать не хотела отдавать тебя за этого Тарыверди, я настоял! Я во всем виноват!.. Я!.. Я!.. Убирайся из моего дома!..- Он схватил дочь за руку, стащил вниз по лестнице во двор.- Пошла вон!..

Нурджахан, хранившая все это время молчание, подала голос с другого конца веранды:

- И муженька ее гони прочь!.. Этот голодранец Тарывер-дишка совсем потерял совесть!..

Тарыверди не смог сдержаться, выпалил раздраженно:

- Вы бы, дядя, пореже посылали своего сына Оруджгулу в лес!.. Люди-то все видят, все знают!..

Они стояли друг перед другом. Тарыверди бесстрашно, с вызовом смотрел в глаза тестя.

И опять воображению Намазгулу представился человек в военной форме, красной фуражке - Алеша Гиясэддинов. Сердце его учащенно забилось. Гнев и страх владели им одновременно. Взгляд его упал на суковатое полено, валявшееся на земле у лестницы веранды, и, когда Тарыверди повернулся и сделал несколько шагов к воротам, быстро нагнулся, схватил полено и двумя руками что было силы швырнул его в зятя. Полено угодило в затылок Тарыверди. Папаха слетела с его головы, он взмахнул руками и рухнул замертво навзничь.

- Что ты наделал, отец?! - закричала Новраста, бросаясь к распростертому на земле мужу. Сделала попытку поднять его голову, руки ее ощутили что-то теплое и липкое. Она поднесла ладони к своему лицу и увидела на них кровь.А-а-а! - дико завопила Новраста.- Ты убил его, отец!! Ты погубил и его, и меня, и себя!.. Что я теперь буду делать?! Во мне его ребенок!..

Намазгулу с минуту в оцепенении смотрел на поверженного зятя. Затем медленно повернулся и, шатаясь, словно пьяный, поплелся за дом, в конец двора, к сараю. Войдя в него, он разгреб в углу солому, достал из тайника завернутые в войлок винтовку и около двух десятков обойм с патронами. Рассовал обоймы по карманам, вышел из сарая. Направился было к дому, но, услышав доносящиеся оттуда причитания и плач дочери и жены, повернул назад, перелез у сарая через невысокую каменную ограду и зашагал по тропе к темнеющему вдали в сгущающихся сумерках лесу.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Зюльмат отнесся подозрительно к приходу в его отряд старика Намазгулу из деревни Эзгилли. Не верилось ему, что есть еще люди, которые нуждались бы в нем, уповали бы на его помощь. Сейчас ему самому крайне нужна была чья-либо помощь. Да и непонятно было, как этот Намазгулу разыскал его здесь, в глуши, можно сказать - на краю света?..

В район Красных скал банда Зюльмата добралась накануне днем. Решено было здесь переждать, отсидеться.

Красные скалы представляли собой естественную крепость. Посреди необъятного лесного массива каменным островом возвышались громады крутых скал, поросших красноватым мхом. Отсюда и пошло название - Красные скалы. Поблизости не было ни одной деревни.

"Тут мы в безопасности,- думал Зюльмат.- Поживем здесь с недельку, другую... Когда отряд Гиясэддинова устанет искать нас по всему району и вернется в город, я навещу нашего друга Гашема в его доме, заберу у него "желтенькие", затем махну за Аракс... Самое главное, чтобы Гиясэддинов не напал на наш след. Если татарин нас не найдет, он решит, что мы перебрались в Иран..."

Так Зюльмат рассуждал в тот вечер, когда он и его люди впервые расположились на ночлег на Красных скалах. А наутро в их отряд заявился Намазгулу из Эзгилли. Для Зюльмата это было полнейшей неожиданностью. Он встретил пришельца неприветливо, даже не поздоровался, спросил нетерпеливо:

- Как ты разыскал нас, Намазгулу? Кто тебе сказал, что мы здесь?.. Откуда узнал?..

Обиженный такой неласковой встречей, старик ответил холодно:

- Собаки мне сказали, где тебя искать...

Про себя подумал: "Дурак я был, что снабжал тебя хлебом!., Неблагодарный!.. Лучше бы ты сдох от голода в лесу!.."

- Что ты болтаешь? Какие собаки?! - рассердился атаман.- Говори толком, кто тебя послал сюда?.. Кто выдал тебе наше местопребывание?

- Говорю, собаки...- Помолчав, Намазгулу добавил: - Свора бежит как раз к тем кустам, где прячется медведь...

Зюльмат насторожился:

- А где она - свора-то?

Намазгулу рассказал:

- Предыдущую ночь я провел в Карыкышлаке у брата жены - Мир-Саадата. Его дядя Мардан-киши работает председателем сельсовета. Утром Мардан-киши вернулся из города и рассказал Мир-Саадату, что из города вышел большой отряд во главе с Гиясэддиновым, направляется к Красным скалам, хотят поймать Зюльмата. Отряд идет через Забух, Мир-Саадат передал все это мне. Я не стал терять время, пошел прямо сюда, к Красным скалам.

- И ты за сутки добрался к нам из Карыкышлака? - с недоверием спросил Зюльмат.- Уж не по воздуху ли ты летел, ай, Намазгулу?

- Считай, что по воздуху,- хмуро ответил Намазгулу, оскорбленный подозрительностью Зюльмата.- Во всяком случае, облака были внизу подо мной. Я пошел напрямик через горы Кечель-даг и Джанкуртаран, мимо озера Кара-гель, мимо армянской деревни Тех.

Зюльмат продолжал хмуриться:

- Зачем тебя понесло к нам, Намазгулу?.. Можно подумать, мы живем в раю,ты позавидовал нам и решил поселиться вместе с нами... Лучше бы ты сидел у себя дома, нам от этого было бы больше пользы... Вспомни, ведь когда мы были недалеко от твоей деревни, ты снабжал нас хлебом и передавал нам сведения... Словом, помогал нам как мог. Изредка в непогоду мы грели руки у твоего очага... А теперь твой очаг погас. Кто нас согреет?.. Кто нам поможет? От кого нам ждать помощи?.. Нет, Намазгулу, ты напрасно пришел к нам! Для нас в тысячу раз было бы выгоднее, если бы ты не уходил из Эзгилли!.. Я питал к тебе дружеские чувства, только в твоем гостеприимном доме горячая пища доставляла мне удовольствие. Теперь ты лишил меня всего этого. Что случилось?.. Или ты потерял голову на старости лет?.. Уж лучше бы ты сначала посоветовался со мной - как тебе быть: сейчас ли достать из сарая спрятанную винтовку или подождать до более черного дня? Ты пришел к нам, Намазгулу, но ты проиграл: счастье отвернулось от нас...

- Не было у меня иного выхода, - тихо ответил Намазгулу.- Не мог я оставаться в деревне..

- Скажи лучше - поглупел на старости лет!

- Не мог, Зюльмат!.. Не захотелось встретиться со своей погибелью...

- А надо было остаться, Намазгулу! И тогда был бы у нас дом, где можно было бы согреть руки. А если бы нам пришлось погибнуть, то был бы человек, который тайком оплакивал нас, замаливал бы наши грехи и мстил бы за нас по возможности... А что теперь? Теперь и твой очаг погаснет, как погас мой... Что будет с твоим сыном? Нет, Намазгулу, ты просчитался, придя в этот недобрый час ко мне...- Зюльмат помолчал.- С другим я бы так не разговаривал, как с тобой... С другим у меня был бы разговор короткий!.. Но я помню, что ел твой хлеб, и не хочу быть неблагодарным... Повторяю, ты просчитался, старый хрыч!.. Послушайся меня, пока о твоих намерениях никто не знает, кроме меня, лучше уходи, вернись домой к семье!

Намазгулу понурил голову:

- Это невозможно, Зюльмат...

Он рассказал атаману, почему ему пришлось покинуть родную деревню.

Зюльмат был немало изумлен.

- Выходит, ты, старый шакал, убил своего зятя?

- Убил я его или только ранил - этого не знаю... Слышал лишь, что дочь и жена голосили по нем...

- Сдается мне, что ты его все-таки угробил, старик. Вышиб ему мозги тем поленом.

- Если сдох - это к лучшему! Сукин сын грозился донести на меня Гиясэддинову, будь они оба трижды прокляты!

- Очевидно, твой зять был ихним человеком! - Лицо Зюльмата перекосилось, он быстро обернулся, позвал негромко:- Хейбар, ты где?..

- Я здесь, отец! - откликнулся юноша, сидевший неподалеку на мшистом валуне.

В последнее время Зюльмат сделался болезненно подозрительным, ему повсюду мерещилась измена. Он доверял одному лишь сыну. Наказывал Хейбару охранять его тайком.

Зюльмат сделала шаг назад, прищурился, впился в Намазгулу злым, испытующим взглядом:

- А может, старик, ты тоже куплен Гиясэддиновым? Не он ли, татарский пес, подослал тебя к нам, а? Что, если ты предатель?..

- Пусть моя жена Нурджахан пойдет по рукам, если я предатель! - глухо выдавил из себя Намазгулу.- Не быть мне сыном своего отца Оруджгулу, если я лгу!..

Зюльмат по-прежнему находился во власти сомнений. Осклабился:

- Я это просто так сказал, старик... Мало ли что может быть... Подумал: что, если и тебя этот татарский ублюдок прижал ногтем?.. Если прижмет - никуда не денешься, будешь помогать им.- Он помолчал.- Конечно, я верю, что ты и в самом деле раскроил поленом голову своего зятя, потому и пришел к нам... Но кто поручится, что ты потом не продашь нас?.. - Зюльмат опять обозлился, заскрежетал зубами.- Ты знаешь, старик, что я сделаю с предателем?.. Я разорву этого сукиного сына, этого нечестивца на куски, как ягненка!.. Клянусь аллахом, который сейчас смотрит на нас с неба, я вырву вот этими руками сердце из груди предателя, не дам упасть на землю ни одной капле его крови - всю выпью сам!.. Гиясэддинов уже подсылал к нам своих людей. Был один такой Мидхат, красавчик, теперь он покойник... Грамотный был, умел читать-писать, по-русски хорошо болтал - "ишто-мишто", а оказался предателем... Тоже, как ты, клялся, божился, когда пришел к нам, что не подослан тем татарским псом, врал, хитрил!.. Вот я и думаю, почему я должен верить тебе? Где доказательства, что ты не из той же породы, не служишь этому нечестивцу? Намазгулу был задет за живое.

- Хорошо, Зюльмат, я ухожу... Прощай! Не думал, что ты так встретишь меня... Не ожидал...

Он хотел уже повернуться и уйти, но разбойник остановил его окриком:

- Ни с места!.. Клянусь аллахом, сейчас получишь пулю!..

- Выходит, устроим здесь перестрелку?! - вызывающе спросил Намазгулу.

Зюльмат презрительно скривился:

- Ах ты, старый хрыч!.. А стрелять-то ты умеешь?

- Умею, Зюльмат, не разучился... Не раз отбивал у кочевников отары. Сам это знаешь. Или думаешь, Намазгулу постарел, лишился сил?.. Нет, племянник, я не из пугливых. И ты не покрикивай на меня - не боюсь!

Похоже было, что разбойнику стало неловко.

- Не верю я никому, Намазгулу,- угрюмо произнес он.- Человек - что зверь, сырым молоком вскормлен... Правда, мы делили с тобой хлеб-соль...- Зюльмат не договорил.

- Но мне-то ты должен верить!.. Ведь я не какой-нибудь там мальчишка, я старик!.. И если я пришел к тебе, значит, иного выхода у меня не было. Не по мне колхозная жизнь!.. Не мог я смириться!.. Остался без семьи, без дома, но головы я перед ними не склоню!.. Лучше умру в этих горах, под вольным небом... Пусть мое тело сгниет здесь, когда я околею, но я не желаю, чтобы сердце мое гнило при жизни там, в ихнем колхозе... Потому я и подался к тебе. Думал: пусть дни наши сочтены, но мы встанем спиной к спине и будем защищать друг друга. Но раз ты, Зюльмат, не веришь мне, я ухожу!.. Даже не оглянусь!.. Можешь стрелять мне в спину!

Намазгулу повернулся и медленно заковылял меж валунов вниз по тропе. Услышал, как позади щелкнул затвор.

- Эй, остановись! - крикнул Зюльмат.- Стой, тебе говорят!..

Старик продолжал идти. Сзади опять послышалось:

- Стой!..

Намазгулу не повиновался.

- Ах, так?! Тогда получай!..- крикнул в ярости Зюльмат.

"Все! - подумал Намазгулу.- Конец!.. Сейчас Зюльмат выстрелит..." Тем не менее он продолжал идти.

Секунды бежали, однако выстрела не последовало. Снова раздался голос разбойника:

- Погоди, вернись!.. Эй, Намазгулу, вернись, я пошутил!..

Старик не остановился.

Зюльмат быстро пошел следом за ним, догнал его уже на лесной тропе, преградил дорогу:

- Не осуждай меня, Намазгулу... Чувствую я, настали наши последние деньки... Потому я и сделался такой... Сам себя не узнаю...

Намазгулу вздохнул сочувственно:

- Будь проклята такая жизнь!

- Да, будь она трижды проклята! - сказал тоскливо Зюльмат.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

На Красные скалы опускалась ночь.

Зюльмат роздал своим людям остатки черствого хлеба и, памятуя о том, что ему сказал Намазгулу об отряде Гиясэддинова, направляющемся в этот район, велел им быть крайне бдительными.

- Разбейтесь на пары! - приказал атаман.- Один спит - другой караулит, затем меняйтесь!

Старика Намазгулу, которому он по-прежнему втайне не доверял, отправил в дозор к скале пониже того места, где находился сам вместе с Хейбаром. Решил: "Пусть старый шакал будет у меня на глазах!"

До полуночи Зюльмат бодрствовал, стерег сон сына, который спал под буркой на большом плоском, поросшем толстым мохом камне.

В последние дни Зюльмат не отпускал от себя Хейбара ни на шаг. Хейбар, он считал, охраняет его, он - Хейбара, свою "последнюю опору в жизни", единственного человека, которого он любил сам и который любил его.

Бежали часы...

Зюльмату очень хотелось спать, но он не будил сына, жалел.

Хейбар, уже приученный к невзгодам и особенностям их скитальческой жизни, сам вскоре проснулся, заворочался под буркой, затем сел. Взял в руки лежавшую рядом винтовку. Пригляделся к темному человеческому силуэту на соседнем камне, негромко позвал:

- Ага! - Так он обычно обращался к отцу.

- Да, сынок!..- отозвался тихо Зюльмат.- Ты почему не спишь?.. Ляг, подремли еще немного, сыночек.

Хейбар, подавляя зевоту, сказал:

- Я выспался, ага. Хорошо спал, крепко. Когда ты охраняешь мой сон, я сплю спокойно!

Зюльмат приблизился к камню, на котором сидел Хейбар.

- Так значит, не хочешь больше спать, сынок?

- Нет, ага, теперь твой черед. Ляг, отдохни, я постерегу...

Зюльмат шепнул сыну:

- Смотри, вон на той скале, что пониже нас, лежит тот старый кабан...

- Кто такой?

- Да этот... Намазгулу из Эзгилли. Ты же видел его днем, сынок. Так вот, не спускай с него глаз!.. Помнишь того гада Мидхата, предателя?.. Боюсь, что и этот окажется такой же...

Хейбар предложил:

- Хочешь, ага, я подползу незаметно и всажу ему пулю в бок...

- Нет, сейчас ни к чему поднимать стрельбу. Я лишь подозреваю его, но не уверен точно, что он изменник...

- Мне кажется, ты ошибаешься, ага...- Хейбар зевнул.- Я даже убежден в этом...- Снова зевота не дала ему докончить фразу.

Внезапно Зюльмат рассердился:

- Меньше зевай! Ведь ты не заяц, который только и делает, что спит!.. Не забывай поговорку: уснул - умер!.. Имей в виду: уснешь - можем оба проснуться со связанными руками. Не смерть страшна, страшен позор... Знай это!

Хейбар уступил отцу место на камне.

Зюльмат закутался в бурку, винтовку положил рядом. Он сразу же заснул.

Юноша, посидев с полчаса рядышком, отполз неслышно в сторону, где меж скал прикорнули несколько человек из банды. Начал прислушиваться к их негромкому разговору,

Бандиты говорили меж собой:

- Что же думает делать наш Зюльмат?

- Он считает, надо уходить за Аракс.

- А жить как будем там?

- Придется батрачить на беков.

- Уж лучше подохнуть, чем это!.. Да накажет аллах того, кто довел нас до такой жизни!

- Не теряй надежды на лучшие дни! Быстро же ты пал духом!..

Хейбар, послушав еще немного, пополз назад.

Отец спал неспокойно, стонал во сне, бредил.

Под утро, когда небо начало светлеть и сделалось довольно свежо, он заворочался, затем сел, прислонясь спиной к соседнему камню; достал кисет, начал сворачивать солидную самокрутку. Закурил, сказал угрюмо, сипло:

- Предчувствует мое сердце, плохи наши дела, сынок... В окружении мы. Кажется, правду сказал старик Намазгулу... Я вначале не поверил ему, думал: врет, выдумывает, хочет втереться в доверие. Подумал, его специально подослали...

Хейбар сел рядом с ним.

- Ничего, ага, прорвемся! - Однако в голосе юноши не было уверенности.

- Прорвемся, говоришь?..- Зюльмат несколько раз жадно затянулся.- Это будет трудно сделать, сынок... Сон мне нехороший приснился, будто нас окружили, мы начали отстреливаться, и у нас кончились патроны...- Помолчав немного, он спросил: - Сколько у тебя осталось патронов?

- Более двух десятков. Зюльмат вздохнул:

- Очень мало!

- Ведь мы не будем сидеть на одном месте, раз нас окружат. Будем прорываться!.. Для этого патронов вполне хватит... Зюльмат рассеянно отозвался:

- Да, сынок, сон я видел нехороший... Значит, окружили нас, патроны у нас кончились, вижу - ход потайной, ведет под землю... Мы спускаемся в дыру по одному, лезем, а проход все сужается... Вот уже и ползти невозможно, земля давит на нас со всех сторон, мы начинаем задыхаться... Да, проклятый сон! - Он опять тяжко вздохнул, промолвил с горечью: - Напрасно я потянул тебя, сынок, за собой в горы! Будь проклят тот день, когда я это сделал!

- Не переживай, ага! - твердо сказал юноша.- Я же - твой сын! Мой долг быть рядом с тобой!.. Ведь должен и я что-то сделать для тебя!..

- Мне не следовало пускать тебя в это пекло! - сокрушался Зюльмат.

Сделалось уже довольно светло. Зюльмат поднялся, встал во весь рост на камне. Он смотрел в ту сторону, где находился Намазгулу из Эзгилли.

Хейбар сказал:

- Я всю ночь следил за ним, ага.

- И сейчас не спускай с него глаз. Не верю я этому хищнику! Зубы у него уже выпали, но укусить он может больно. Следи за ним, сынок, следи!

Подозрительность отца была непонятна Хейбару, даже путала его. Что с отцом?.. Уж не заболел ли?.. Столько лет отец провел в этих горах и лесах, град пуль не раз осыпал его, и неизменно он выходил из огня невредимым, поражая окружающих своим бесстрашием... А тут вдруг боится этого старикашки!..

Зюльмат продолжал сокрушаться:

- Ах, напрасно я потащил тебя за собой, сынок!.. Зачем я сделал это?.. Зачем?!

- Лучше быть здесь с тобой, чем гнить за решеткой, ага!

- Тебя пожалели бы, сынок, не тронули бы, ведь ты еще совсем ребенок. Тебе не пришлось бы отвечать за меня...

- Не думай сейчас об этом, ага! Ни о чем не жалей!.. Уж так получилось...

- Не могу не думать, сынок Хейбар! Жалко мне тебя! Ведь я своими руками швырнул тебя в огонь. Я должен был уже давно сдаться властям, пойти на расстрел... Тогда беда миновала бы тебя!.. Но я думал о другом - о деньгах, о золоте! Мечтал вернуть себе прежнее богатство... Мысли о нем, как черные змеи, обвились вокруг моей шеи, сдавили ее. Я надеялся вернуть потерянные, стада овец, табуны лошадей... Зачем?.. И вот мои прежние слуги стали теперь моими господами!.. Всюду обман, обман, обман!.. Меня надули хозяева и на той стороне, и на этой!.. Они объявили, что советская власть должна скоро пасть... Они подстроили пришествие святого имама... Сукины сыны англичане организовали в Битдили спектакль: явился пророк и начал вещать!.. Но это был обман!.. Ясно тебе, сынок?..

Хейбар кивнул:

- Да, ага. Но что же теперь будет?

Зюльмат приблизил лицо к сыну, зашептал:

- Плохо нам придется, очень плохо, сынок... И ты должен знать: более всех меня обманул этот собачий сын, Гашем!.. Помолчали.

Юноша снова повторил вопрос:

- Так что же теперь будет с нами, отец?

Зюльмат будто не слышал Хейбара, думал о своем. Сказал наконец:

- Однако я не должен пугать своих людей! Понял, сынок?.. И ты не подавай виду!.. Держись так, словно у нас все хорошо... Эх, нет рядом со мной Кемюра-оглу!.. Отнял его у меня проклятый пес Гиясэддинов, отгрыз мою правую руку!.. А что делать?.. Что я должен делать?.. Сдаться Гиясэддинову?.. Нет!.. Оставаться в горах?.. Нет, это тоже невозможно... Теперь, сынок, я понял: мир и в самом деле переменился, по-другому стали жить люди... А колесо нашей судьбы катится вниз в бездонную пропасть, и уже никто не сможет остановить его. Именно поэтому, сынок, мы должны стоять до конца!.. Иного пути у нас нет!.. Мы должны биться до последнего вздоха! Одно только меня страшит - твоя судьба, сынок!.. Только бы ты остался жив!.. Только бы мне не видеть твоей гибели!.. О, это будет страшная пытка для меня!.. Ведь ты еще совсем ребенок!..

Зюльмата бил озноб. Хейбар со страхом смотрел в лицо отца, спросил:

- Может, ты заболел, ага?

Зюльмат поднес ладони к голове, стиснул виски:

- Мозг мой пылает, Хейбар!.. Голова раскалывается от мыслей, сынок!.. Пойми, ведь потух очаг в нашем доме! - Вдруг Зюльмат схватил винтовку, щелкнул затвором, крикнул, глядя туда, где находился Намазгулу: - Эй ты, старая гиена!

Старик откликнулся неохотно:

- Да чего тебе, Зюльмат?

- Иди сюда, предатель!

Намазгулу не спеша поднялся наверх, приблизился к камню, у которого стояли Зюльмат и Хейбар. Атаман сказал зло:

- Ну, старый хрыч, рассказывай, что тебе снилось?

- Что-то снилось, да я уже не помню,- ответил сумрачно Намазгулу.

Зюльмат спросил:

- Как думаешь, Намазгулу, если я убью тебя и явлюсь к властям с повинной, зачтут они мне это?..

- Могут и зачесть,- хладнокровно сказал старик.- Возможно, зачтут, Зюльмат! Убей!..

- Нет, не могу!..- прохрипел разбойник.- Рука не поднимается!.. Лучше уж я сам околею... Не хочу быть бесчестным перед своей кончиной!..

Хейбар тихо сказал старику:

- Отец стал очень подозрительный, дядя Намазгулу. Не сердитесь на него.

- Но почему он не верит мне? - Обида прозвучала в голосе старика.

Зюльмат забормотал:

- Никому я не верю, никому!.. Даже Хейбару!..- Он порывисто обнял сына, покрыл его лицо поцелуями, затем оттолкнул от себя. Обращаясь к Намазгулу, добавил: - Ребенок он еще совсем, ребенок!.. Ведь так, старик, а?!

Намазгулу вздохнул:

- У меня тоже такой... Оруджгулу...

- Это тот, что привозил нам хлеб?

- Он самый, мальчик, подросток...

- У тебя - иное дело, старик! Твой Оруджгулу еще разожжет очаг в твоем доме, потянется из трубы дымок...

- Какой там дымок!.. Кто даст?.. Никакого дымка не будет... Эх, все пошло прахом!.. Будь проклята такая жизнь!.. Рухнул мой дом!..

- Я же сказал тебе, старик,- напрасно ты пришел к нам! Жил бы себе спокойно в своем доме... За ту жизнь, которой ты жил и от которой отказался, я бы многое отдал сейчас!.. Эх, глупость ты сделал, Намазгулу!

Старик молча стоял перед ним.

Всеми троими владело уныние.

Было раннее утро - серое, холодное. С гор дул ледяной, пронизывающий ветер.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Коммунистический боевой отряд, возглавляемый Алешей Гиясэддиновым, прибыл в район Красных скал во второй половине дня.

Уже точно было известно, что бандиты укрылись именно здесь.

Накануне днем Гиясэддинов отправил Хосрова напрямик через горы к Красным скалам, дав ему задание - под покровом ночи разведать: там ли зюльматовцы? Утром Хосров вернулся в отряд и подтвердил: да, бандиты находятся на Красных скалах.

Тотчас по прибытии на место Гиясэддинов разбил весь отряд на четыре группы, которые были возглавлены: одна - Балаханом, вторая - Годжой-оглу, третья - Хосровом, четвертая - начальником милиции Теймуром Хангельдиевым.

Гиясэддииов вызвал к себе командиров групп и отдал приказ:

- Немедленно окружить Красные скалы плотным кольцом, так, чтобы зюльматовцы не смогли ускользнуть незаметно - как ночью, так и днем!.. Расположите бойцов за деревьями по кромке леса, который подступает к Красным скалам!.. Объявите людям о состоянии боевой готовности уже сейчас, ибо никто из нас не знает, что Зюльмат может предпринять в любую минуту!

В глубине леса разбили несколько палаток. В одной из них спустя час после прибытия собрался "военный совет".

- Жаль, мы не можем атаковать Зюльмата прямо сейчас!- сокрушался Гиясэддинов.

- А давай попробуем, Алеша?.. - предложил Хангельдиев.

Гиясэддинов развел руками:

- Увы Теймур, это исключено! Сам знаешь, вьючные лошади отстали, на них все наши боеприпасы. Их пригонят не раньше, чем через три часа, то есть к вечеру. А бой обещает быть горячим. Наличного запаса патронов, которыми располагают бойцы, может не хватить. Нам же надо действовать наверняка. Пусть пока люди отдохнут, освоятся. Необходимо организовать хороший обед. Гиясэддинов обернулся к Балахану: - Где Нейматуллаев? Ведь продовольственными делами занимается он...

- Он, он! - подтвердил Балахан. - Нейматуллаев уже позаботился об обеде. Я сам видел: в овражке зарезали пять баранов, шашлык уже жарится.

Гиясэддинов усмехнулся, покачал головой:

- Это неплохо! Я и сам проголодался так, что, кажется, быка съел бы!

- Во сколько завтра начнем наступление? - поинтересовался Хосров.

Гиясэддинов подумал.

- Я считаю, людей поднимем в атаку, когда полностью рассветет. Зюльматовцы в более выгодном положении, чем мы, они наверху, хорошо укрыты за скалами. Но их меньше, чем нас. Кроме того, они вынуждены будут занять круговую оборону. Это значит, плотность их огня будет не так уж велика. Надо каждую из наших четырех групп разбить на отделения, примерно по пять человек в каждом. Во главе каждого отделения поставьте старшего. На мой взгляд, тактика наступления должна быть такова: каждое отделение взаимодействует с другим. Мы атакуем... Что это значит?.. Допустим, отделение "а" ведет усиленный огонь по бандитам на своем участке, а отделение "б", прикрытое этим огнем, делает бросок вперед, занимает удобную позицию за камнями и начинает прикрывать в свою очередь отделение "а", которое подтягивается. И так далее... Ясно?

- Ясно,- отозвался Годжа-оглу.- Очень верная тактика!

- Главное - не давать зюльматовцам перевести дух! Не давать им высовываться из-за камней! Прижать их к земле! Вот тут-то и должно сыграть свою роль наше численное превосходство!- Обведя взглядом лица своих командиров, Гиясэддинов добавил: - Разъясните бойцам, как надо действовать. И еще... Зюльмата необходимо во что бы то ни стало взять живым! Таков приказ! Передайте эти мои слова бойцам, опишите приметы бандита. Его легко узнать по отвислым рыжим усам. Конечно, в бою всякое может случиться, не зря говорят: пуля - дура, но наши люди тем не менее должны знать: Зюльмат нам нужен живым!..

Под вечер Хосров заглянул в палатку "медицинской службы" отряда.

Рухсара сидела на складном походном стульчике перед грубо сколоченным из толстых осиновых сучьев и застланным белой клеенкой столом, на котором были расставлены различные склянки, банки, пузырьки с медикаментами, лежали вата, бинты и прочее. Девушка укладывала в никелированный стерилизатор шприцы, намереваясь прокипятить их на небольшом мангале, который стоял снаружи у входа в палатку.

- Добрый вечер, Рухсара! С прибытием! Как устроились? - приветствовал девушку Хосров.

- Как видите! - Она улыбнулась устало, кивнула на разложенные носилки, поверх которых лежал тюфяк, предложила:- Присаживайтесь, Хосров. Что у вас хорошего? Ночью вас, кажется, не было в отряде. А ведь вы вчера утром пообещали мне, что дорасскажете во время вечернего привала конец той книги турецкого писателя - про девушку-учительницу!..

Хосров, присев на носилки, поведал Рухсаре о своем ночном путешествии к Красным скалам, рассказал о предстоящем бое наутро.

- Книгу я вам дорасскажу, когда мы будем с победой возвращаться домой, по дороге,- пообещал молодой человек.- Конечно, можно было бы сделать это и сейчас, но я не хочу торопиться, не хочу комкать свой рассказ.

Они поболтали немного о том о сем.

Вскоре Хосров собрался уходить.

Рухсара, не скрывая своего огорчения, попросила:

- Посидите еще, Хосров! Мне так хорошо, когда вы рядом!..

Молодой человек ликовал в душе. Признался:

- Мне тоже, Рухсара. Знаете, в тот вечер, когда мы покидали город, я попросил маму, чтобы она наутро заглянула к вашей маме...

Рухсара потупилась, ощутила, как забилось ее сердце, загорелись щеки. Тихо спросила:

- А зачем это, Хосров? - Осмелев, подняла на него глаза, улыбнулась.

Он влюбленно, не таясь, смотрел на нее. И ей это было приятно.

Хосров ответил:

- Чтобы вашей маме не было тоскливо одной. Я подумал, пусть женщины поговорят, поближе познакомятся...

Она, не отводя своих глаз от его, кивнула:

- Спасибо, Хосров!

- Я уверен, у них найдутся темы для беседы... Когда мы вернулись с вами из Чанахчи, я рассказал маме про вас...

- Я - тоже!

- Я рассказал ей, как мне интересно было с вами разговаривать, как вы натерли ногу, как спали у меня на руке, как вы спасли жизнь Азизе и новорожденному, моему тезке, затем как вы спасли жизнь косуле... Словом, я рассказал маме о вас все-все...

- Ну, а она что? - тихо спросила Рухсара.- Что сказала ваша мама, Хосров?

- Мама призналась мне, говорит: эта девушка давно мне нравится. Говорит: весь город уважает Рухсару.

- Честное слово, Хосров, вы меня перехвалите! - Рухсара улыбнулась смущенно.- Вот увидите, я скоро зазнаюсь!

- Это на вас не похоже! - Хосров вздохнул и добавил: - Мне очень не хочется уходить от вас, Рухсара, но я должен... Пойду проведаю бойцов моей группы. В эту ночь нам придется померзнуть, костры разжигать нельзя. Я не прощаюсь с вами, еще забегу.

- Буду ждать вас, Хосров!

Глаза Рухсары ласково светились.

Однако в этот день они больше не увиделись.

С наступлением темноты Хосров опять был послан Гиясэддиновым на разведку.

Ему удалось, как и в предыдущую ночь, подобраться близко к тому месту, где находились бандиты. Когда кто-нибудь из них закуривал, Хосров отчетливо различал черты лица.

Эти огоньки цигарок сослужили ему немалую службу. Хосров убедился в том, что, как и предполагал Гиясэддинов, зюльматовцы, сосредоточившись на самой верхней точке Красных скал, создали там нечто вроде круговой обороны с интервалом между людьми примерно в пять - семь метров.

"Не густо,- отметил про себя Хосров.- Похоже, что Зюльмат попал в ловушку. Очевидно, не предполагал, что мы обнаружим его здесь..."

Из отдельных фраз, долетавших до него, он сделал вывод, что бандиты решили принять наутро бой.

Вернувшись в лагерь, Хосров доложил Гиясэддинову обо всем, что ему удалось разведать. В конце он спросил:

- На что Зюльмат надеется, товарищ начальник? Неужели не понимает, что его песенка спета?

- На что-то, значит, надеется,- ответил Гиясэддинов, морща лоб.

Они сидели в палатке Гиясэддинова. Кроме них здесь находились Годжа-оглу и Балахан. На столике горела свеча.

- Ясно, Зюльмат не ожидал нашего появления у Красных скал,- вставил Балахан.

Гиясэддинов согласно кивнул:

- Это бесспорно. Если бы ожидал, ушел бы... Куда угодно! Зюльмат - не дурак, понимает, что потерять подвижность для него - это значит потерять все! Чутье изменило старому волку, он начал допускать грубые ошибки!

Заговорил Годжа-оглу:

- Удивляюсь, почему Зюльмат не сделал попытки уйти от нас сегодня днем, когда мы только подошли к Красным скалам. Ведь не мог же он не заметить нас!

- Конечно, не мог,- отозвался Гиясэддинов.- Очевидно, растерялся, упустил момент. А сейчас он знает, что мы обложили его, как зверя в логове.

- Однако на что он все-таки рассчитывает? - снова спросил Хосров.- Мы должны предугадать его возможный ход!

Гиясэддинов улыбнулся:

- Я вижу, Хосров, в тебе и здесь говорит шахматист! Что ж, ты прав... Наверное, есть у Зюльмата в запасе какой-то ход - свой план боя. Впрочем, эта партия складывается явно не в его пользу. Мне кажется, Зюльмат сейчас размышляет так: "Да, я просчитался, хотел спрятаться, отсидеться, а попал в кольцо... Как это кольцо прорвать? Как выбраться из окружения?.. Приму бой. Люди этого Гиясэддинова будут атаковать, растянувшись цепью вокруг Красных скал. Выйдут из-за деревьев, двинутся наверх. Мы их встретим дружным огнем, перебьем частично, затем в наиболее слабом месте прорвем их кольцо и уйдем в лес..."

- Да, так он и попытается сделать! - сказал Годжа-оглу.- Надо предусмотреть этот его возможный маневр.

- Что ты предлагаешь? - спросил Гиясэддинов. Годжа-оглу, откашлявшись, заговорил:

- Мне кажется, нам надо держать в лесу в резерве группу человек в десять пятнадцать, которая в нужный момент встретит зюльматовцев, если они пойдут на прорыв. Во время боя сразу станет ясно, в каком месте Зюльмат намеревается это сделать.

- Да, надо создать резервную группу, - согласился Гиясэддинов.- Кто возглавит ее? Предлагайте кандидатуры, товарищи!

Хосров, как на уроке в школе, поднял руку. Гиясэддинов кивнул ему:

- Ну, говори!

- Мне кажется, во главе резервной группы можно поставить Илдырымзаде!

- Комсомольского вожака?

- Да. Я его хорошо знаю. Боевой парень!

Балахан поддержал:

- Верно, Илдырымзаде не подведет!

- Решено,- сказал Гиясэддянов. - Зовите Илдырымзаде сюда, объясним ему задачу его группы! - Обернулся к Хосрову: - Хосров, разыщи Илдырымзаде! Быстро! Кстати, пригласи сюда и Хангельдиева, он, как командир группы, тоже должен быть в курсе дела!

Хосров вышел из палатки.

"Военный совет" продолжался далеко за полночь.

Когда наконец Гиясэддинов распустил своих командиров и Хосров заглянул в палатку Рухсары, девушка уже спала. Он долго не отходил от входа, вслушивался в ее тихое, ровное дыхание.

Хосрову казалось, он может так простоять всю ночь до утра.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

К утру еще больше похолодало. Было пасмурно. Кусты и деревья на открытых местах стояли в инее. В воздухе кружились редкие снежинки.

Лишь часам к восьми ветер прогнал с Красных скал остатки тумана. К этому времени все уже было готово к наступлению на банду. Бойцы и командиры групп ждали сигнала.

И вот наконец в небо взвилась ракета.

Живое кольцо вокруг Красных скал начало медленно сужаться. Где ползком, где короткими перебежками, прячась за камни и валуны, которыми были густо покрыты склоны горы, образующей как бы подножье Красных скал, бойцы коммунистического отряда продвигались вперед.

Еще не было сделано ни единого выстрела. Зюльматовцы упорно молчали.

Рано утром, готовясь к бою, атаман строго-настрого наказал своим людям:

- Стрелять начнете только по моей команде!.. Надо подпустить их как можно ближе, а затем расстрелять в упор!.. Раньше времени себя не обнаруживайте!.. Это может нас погубить... Мы должны ударить неожиданно! Отобьем атаку, затем кинемся вниз и вырвемся из кольца!.. Отсюда махнем прямо к границе, а завтра мы уже будем за Араксом!.. Словом, ребята, имейте в виду: пока не дам знака не стрелять!..

Однако наказ атамана не был соблюден. Вскоре после начала атаки, когда цепь бойцов коммунистического отряда была еще сравнительно далеко, у кого-то из бандитов сдали нервы, он не выдержал и выстрелил. За ним начали беспорядочно стрелять и другие.

Зюльмат был в бешенстве. На внезапность рассчитывать уже не приходилось.

Снизу тоже грянули залпы - дружные, мощные. Бандиты вынуждены были попрятаться. Пули сыпались на них градом, свистели, визжали, дробили камни, рикошетили от скал...

Зюльмат услышал панические возгласы:

- Убили Кривого Али!..

- Медведь Гасан ранен в грудь!..

- Они не дают нам высунуться!..

- Эй, Зюльмат, что нам делать?!

- Так они нас всех перебьют!..

Зюльмату сделалось страшно. Он тоже начал стрелять в наступающих. Руки его тряслись.

Неподалеку от него за скалой лежал Намазгулу. Старик стрелял не торопясь, тщательно целился.

Хейбара не было рядом с отцом. На рассвете, тайком от своих людей, Зюльмат приказал сыну спрятаться в медвежьей берлоге чуть пониже того места, где залег за камнями он сам. Берлога находилась под огромной, выступающей вперед и нависшей над самой землей скалой, вокруг которой стеной стояли густые заросли бурьяна. Обнаружить берлогу непосвященному было почти невозможно.

Зюльмат наказал сыну:

- Сиди, не высовывайся! Не вздумай стрелять, этим ты только обнаружишь себя. Если мы пойдем на прорыв, я, пробегая мимо берлоги, крикну тебе. Тогда ты вылезешь и побежишь вместе с нами...

Вскоре после начала наступления на банду Зюльмата Хосров, руководивший действиями бойцов своей группы, оглянулся и увидел Рухсару, которая неумело ползла следом за ним, волоча по земле санитарную сумку. Девушка находилась метрах в десяти от него. Он замахал ей рукой, крикнул:

- Возвращайтесь назад, к лесу, Рухсара! Девушка продолжала ползти. Вскоре она была возле Хосрова.

- Вам не место здесь! - строго сказал он.- Ползите назад, Рухсара! Сейчас тут будет жарко!

- Именно поэтому я и должна быть здесь. А вдруг кого ранят?..

- Раненого доставят к вашей палатке. Уходите, Рухсара! - Хосров был сердит не на шутку. - Ах, зачем вы поползли за нами?!

Как раз в этот момент зюльматовцы открыли стрельбу.

Хосров крикнул своим:

- Командиры отделений, руководите огнем!.. Подавайте команды к залпам!..

Раздались команды:

- Первое отделение!.. Огонь!.. Громыхнул залп.

- Второе отделение!.. Огонь!..

Залпы следовали один за другим. Хосров скомандовал:

- Короткими перебежками - вперед!.. Первое отделение!.. Прикрывайте их, ребята!..

Бой разгорался.

Хосров опять обернулся к Рухсаре. Подумал: "Что же делать?.. Назад теперь тоже ползти опасно..."

Не удержавшись, снова промолвил с досадой:

- Почему вы не остались в лесу?! Ах, Рухсара!..

Неожиданно девушка сказала, впервые обратившись к нему на "ты":

- Не прогоняй меня, ну, пожалуйста!..

И столько искренности, столько чувства прозвучало в ее голосе!

Он улыбнулся ей, ответил:

- Ну, хорошо, хорошо!.. Тогда поползли вперед, вон к той каменной гряде!.. Только ниже держи голову, прижимайся к земле!..- Он тоже машинально перешел на "ты".- Ползи за мной, Рухсара!..

Они начали ползком продвигаться вперед. У девушки звенело в ушах.

Воздух сотрясался от непрерывных залпов. Командиры отделений зычно подавали команды.

Наступление на вершину Красных скал успешно развивалось.

Наконец Хосров и Рухсара добрались до гряды камней. Огромные глыбы в беспорядке лежали одна на другой. Вся группа Хосрова была уже здесь.

Хосров и Рухсара сели за скалой, переводя дух. Затем Хосров поднялся, сбросил телогрейку и, положив винтовку на уступ скалы, начал стрелять.

Слева, метрах в пяти от него, стоя на одном камне за большим круглым камнем, вел огонь Ярмамед.

Зюльматовцы были уже совсем близко.

Улучив момент, Ярмамед крикнул Хосрову:

- Зюльмат как раз перед нами!.. Я видел его рожу!.. Чуть правее от него Намазгулу из Эзгилли!.. Я узнал старика!..

Хосров отозвался между выстрелами:

- Я видел их обоих!.. Помни, Ярмамед, Зюльмата будем брать живым!

- Знаю! - бросил Ярмамед.- Не уйдет от нас, сволочь!.. Мы их уже почти всех пере...

Конца фразы Хосров не услышал. Обернувшись, увидел, что Ярмамед лежит навзничь за камнем, раскинув в стороны огромные руки: рядом валяется винтовка, остроконечная папаха слетела с его головы и откатилась к кустам чертополоха, застряла в них.

- Рухсара, смотри! - крикнул не своим голосом Хосров, кивнул головой на поверженного бойца и тотчас опять припал щекой к прикладу, расстрелял целую обойму.

Девушка, пригнувшись, подбежала к Ярмамеду. Тот был мертв. Пуля угодила ему прямо в лоб над левой бровью.

- Что с ним? - спросил Хосров, продолжая вести огонь.

Рухсара не отозвалась. Он посмотрел в ее сторону и увидел: девушка стоит на одном колене за камнем, как только что стоял Ярмамед, и старательно целится. Вот выстрелила, перезарядила. Опять выстрелила.

Ему сделалось страшно за нее. "Убьют!" - мелькнуло в голове. Он перестал стрелять, крикнул ей:

- Рухсара, не надо!.. Спрячься!.. Это - не твое дело!.. Ползи ко мне!.. Здесь безопаснее!..

Девушка продолжала вести огонь. Расстреляв обойму, нагнулась к убитому Ярмамеду, вынула из патронной сумки у него на поясе три снаряженные обоймы, две из них спрятала в карман своего пальто, третью начала закладывать в магазин винтовки, так, как этому учил ее Хосров в тот день, когда они возвращались из памятного ей путешествия в Чанахчи.

Хосров приказал бойцам, находившимся поблизости:

- Заходите с боков!.. Надо окружить вон ту серую скалу!.. Там залег Зюльмат, я видел его!..

Бойцы поползли в разные стороны, часть - вправо, часть - влево.

В этот момент Хосров заметил, что Намазгулу перебирается в другое место, чуть повыше, намереваясь укрыться за остроконечной скалой. В какое-то мгновение Намазгулу приподнялся, чтобы юркнуть за каменный выступ. Хосров выстрелил. Старик взмахнул руками, заревел по-звериному и покатился вниз с горы. Хосров послал в него еще одну пулю. Затем опять обернулся к Рухсаре, позвал:

- Прошу тебя, ползи сюда!.. Брось винтовку!.. Ты почти вся на виду!.. Переберись за другой камень!..

Видя, что она не слушается его, сам кинулся к ней. Благополучно пересек отделявшее их расстояние, присел за камнем рядом с ней. И вдруг странно дернулся, выронил из рук винтовку, повалился на бок...

Рухсара закричала:

- Что с тобой?! Хосров!.. Тебя ранили?!

Начала осторожно приподнимать его, перевернула на спину. Увидела: гимнастерка справа вся в крови и на земле у камня уже натекла лужица алой густой крови. Ей показалось, будто это вытекает из тела Хосрова жизнь. Не соображая, что делает, она прижала свою маленькую ладошку к влажному и липкому пятну на его груди, словно хотела силой остановить, задержать эту покидающую Хосрова беглянку.

Глаза Хосрова были широко открыты, но смотрел он на нее как-то бессмысленно, словно не видел. Вот наконец сознание его прояснилось. Бескровные губы дрогнули. Он попытался улыбнуться. Улыбка не получилась. Прошептал:

- Это конец... все... к сожалению.- Через несколько секунд, сделав усилие, добавил: - Милая... люблю тебя... очень... всегда любил... как только увидел... ты знаешь это...

Он говорил еще что-то, но уже беззвучно. Шевелились только губы, слов не было. Сознание опять уходило от него. Глаза Хосрова закрылись. Он лишился чувств.

Рухсара, вся в слезах, близкая к отчаянию, разорвала на нем гимнастерку до пояса. Увидела: пуля вошла в грудь справа, почти под мышкой. Она начала искать выходное отверстие - его не было.

Страшная мысль пронзила мозг Рухсары: "Что она там натворила- проклятая пуля!.."

Выхватив из санитарной сумки бинт, девушка начала перевязывать грудь раненого.

Бой между тем продолжался. Гремели выстрелы. Противно пели, тинькали пули. Рухсара не обращала ни на что внимания. Кончив перебинтовывать Хосрова, глянула по сторонам в надежде увидеть кого-нибудь из бойцов, позвать на помощь.

И вдруг увидела: сверху в ее сторону, прячась за камнями, пригнувшись, быстро спускается, почти бежит, высокий худой человек в черной чухе, лохматой папахе, заросший, с рыжими отвислыми усами. В руке у него была винтовка.

"Зюльмат!" - мелькнуло у девушки в голове.

Не спуская с бандита глаз, она протянула руку к лежавшей на земле винтовке Хосрова, подняла ее, начала целиться. В этот миг бандит увидел ее, метнулся вправо, к скале, хотел укрыться. Она успела выстрелить. Винтовка Зюльмата с грохотом упала на камни. Пуля попала ему в правую руку.

- А-а-а! - дико заорал он.- Сынок, Хейбар, меня ранили!.. На помощь!.. Хейбар!

Однако Хейбар не успел прийти к нему на помощь. Сидя в берлоге под скалой, он видел, как несколько человек нападающих бросились к его отцу. Хейбару стало страшно. Он понял, что помочь отцу не сможет, только выдаст себя, и решил затаиться.

Тем временем Зюльмат, выхватив левой рукой из ножен на поясе большой кинжал, кинулся вправо вниз, надеясь прорваться.

Из-за скалы наперерез ему выскочил Годжа-оглу, крикнул:

- Сдавайся, бандит!

Зюльмат, не останавливаясь, вскинул руку с кинжалом. Он целился в голову Годжи-оглу. Но тот, шагнув в сторону, увернулся от удара и в следующую секунду ловко прикладом выбил кинжал из рук бандита. Еще через мгновение Годжа-оглу ударом огромного кулака поверг Зюльмата на землю, приставил к его груди дуло винтовки, сказал тихо и зло:

- Лежи, отдыхай, бандюга!.. Отбегался!..

Зюльмат с. ненавистью смотрел на Годжу-оглу, пальцами левой здоровой руки скреб землю, рычал:

- Убей меня, Годжа-оглу!.. Убей!.. Убей, если ты мужчина! Прекрати мой позор!.. Прошу тебя, убей!..

На лице Годжи-оглу играли желваки:

- Легко же ты хочешь отделаться, Зюльмат!.. Нет, я тебя не пожалею, не прикончу, на меня не рассчитывай!.. Ты умрешь, но не сейчас!.. Прежде мы будем судить тебя, бандита, народным судом!.. И ты выпьешь чашу своего позора до конца!..

Подбежали Илдырымзаде с бойцами. Годжа-оглу приказал:

- Вяжите его - и вниз!

Бой на Красных скалах затихал. Бойцы коммунистического отряда добивали остатки банды. Двое зюльматовцев сдались в плен.

Хосров скончался на руках Рухсары, не приходя в сознание.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

В палатке Гиясэддинова собрались командиры групп - Годжа-оглу, Хангельдиев, Балахан, Илдырымзаде, все, кроме Хосрова.

Сидели кто на чем,

Гиясэддинов примостился у столика на ящике из-под патронов. Он был сумрачен. Курил, жадно затягиваясь. Не смотрел ни на кого.

Долго молчали. Наконец Гиясэддинов вымолвил глухо:

- Да, потеряли Хосрова... Такого парня!..- Голос его дрогнул, он еще ниже опустил голову, продолжал тихо: - Даже не верится!.. Ведь вот только что он был рядом с нами...- Не стесняясь присутствующих, Гиясэддинов достал из кармана галифе платок, утер глаза, тяжело вздохнул.

Все молчали. Гиясэддинов сказал:

- Ну ладно, товарищи, давайте подводить итоги боя...- Он поднял голову, спросил: - Сколько у нас всего убитых и раненых?

Годжа-оглу доложил:

- Кроме Хосрова и Ярмамеда убит еще Джафар Махмудов, парторг из Карыкышлака. Храбро дрался человек... Он был в моей группе.

Гиясэддинов опять вздохнул:

- Жаль! Хороший был коммунист... Я знал Джафара. Так... А сколько раненых?

- Семь человек,- ответил Годжа-оглу.

- Что за ранения?

- Двое ранены тяжело, оба - в грудь. Наша девушка осмотрела их, перевязала, сделала уколы.- Помолчав, добавил: - Плачет она все время, жалко ее, беднягу!

Гиясэддинов не понял:

- Кого жалко?.. Кто плачет?

Годжа-оглу растерянно смотрел на Гиясэддинова, словно сожалея о только что сказанном им.

- Да девушка... Рухсара... врач наша... Не отходит от тела Хосрова...Годжа-оглу вопросительно посмотрел на Балахана, затем перевел взгляд на Илдырымзаде. Спросил: - Любили они, что ли, друг друга?..

Гиясэддинов негромко сказал:

- Он ее любил. Мы это все знали, хоть сам Хосров никогда нам об этом не говорил. Стоило кому-нибудь произнести ее имя в его присутствии - он мигом краснел, словно девушка. Иногда сидит в кабинете и задумается: лицо прямо-таки прекрасное, хоть картину пиши, глаза светятся, какая-то в них необыкновенная радость... Словно видит кого-то перед собой. Я уже знал: это он о ней думает. А вот любила ли она его - этого не знаю... Видно, тоже любила...- Гиясэддинов умолк, задумался. Снова начал закуривать. Потом сказал: - Да, итак, двое тяжело раненных и пять - легко.

- Пять - легко,- машинально повторил за ним Годжа-оглу. Гиясэддинов долгим взглядом посмотрел на Балахана, сидевшего в углу палатки на свернутой телогрейке.

- Прежде всего надо сделать следующее... Балахан, возьмешь с собой двух человек, скачите в деревню Джиджимли - она ближайшая к нам. Оттуда дашь телефонограмму в райком партии Демирову. Запиши текст!..

Балахан быстро подсел к столику, достал из кармана карандаш, лист бумаги, вскинул глаза на начальника:

- Слушаю вас!

Гиясэддинов начал диктовать:

- "Банда Зюльмата разгромлена. Зюльмат захвачен живым. Бандиты оказали упорное сопротивление. В плен сдались двое, остальные нами уничтожены. Мы потеряли Хосрова, Ярмамеда и Джафара Махмудова, парторга из Карыкышлака. Ранено семеро, из них двое - тяжело. Просьба выслать навстречу отряду повозки для раненых и доктора Везирзаде..." Это все, Балахан. Ну и, разумеется, моя подпись. Если будешь говорить лично с Демировым, можешь рассказать подробнее о бое. Не.теряй времени, скачи! Как думаешь, к вечеру доберетесь до Джиджимли?

- Должны,- скупо ответил Балахан и поднялся.- Однако лошадям придется попотеть.

- Возьмите самых лучших, какие есть в отряде! И ребят подбери...

- Ясно. Разрешите идти? - Балахан вытянул руки по швам, вскинул подбородок.

Гиясэддинов, встав, крепко пожал его руку:

- Спасибо, Балахан! До встречи в Джиджимли! Будешь ждать нас там. Надеюсь, завтра к вечеру мы доберемся туда.

Балахан вышел. Гиясэддинов поинтересовался:

- Да, кстати, товарищи, расскажите мне, как был схвачен Зюльмат? Кажется, ты, Годжа-оглу, обезоружил его?.. Я слышал, все об этом говорят...

- Обезоружила его девушка,- ответил Годжа-оглу.

Брови Гиясэддинова сдвинулись на переносице.

- Какая еще девушка?! - удивился он.

- Как какая?.. Одна у нас девушка!.. Все та же - наша доктор Рухсара!.. Ее еще, кажется, Сачлы зовут...

Годжа-оглу рассказал все, как было. Гиясэддинов распорядился:

- Илдырымзаде, разыщи Рухсару Алиеву! Попроси, пусть зайдет сюда!

Молодой человек бросился исполнять распоряжение.

Через несколько минут в палатку вошла Рухсара, заплаканная, с опухшим от слез лицом.

Гиясэддинов молча расстегнул свой широкий командирский ремень, снял с него маленький браунинг в желтой кобуре, снова застегнул ремень, оправил гимнастерку, подошел к девушке. Открыв кобуру, извлек из нее аккуратный вороненый пистолет. Держа его на ладони, сказал:

- Здесь на рукоятке есть надпись: "За храбрость!" Этим браунингом меня наградили в Туркестане. Это было давно... А сейчас, Рухсара, я передаю его тебе вместе с благодарностью за совершенный тобой подвиг!..

Гиясэддинов вложил браунинг в кобуру, застегнул ее, протянул оружие девушке.

Она, робея, почти машинально взяла. Подняла на Гиясэддинова глаза, полные слез. Опять потупилась. Плечи ее затряслись. Рухсара беззвучно плакала. Затем вдруг медленно повернулась и вышла из палатки.

Гиясэддинов обернулся к Годже-оглу:

- Ну, бойцы сделали свое дело... И теперь мавр может уйти! Даже должен. Каждого ждут дома родные, беспокоятся. Надо сворачивать лагерь, Годжа-оглу! Даю тебе на это тоже ровно час. Прежде всего надо накормить людей. Кроме того, распорядись, чтобы соорудили носилки для раненых... - Сделав паузу, добавил: И убитых. Подбери носильщиков, установи смены. Меняй почаще людей. Словом, транспортировка раненых и убитых целиком на тебе. В Джиджимли, надеюсь, достанем арбы.

- Все будут нести по очереди,- отозвался Годжа-оглу.

- Да, конечно. Ступай тогда, Годжа-оглу, действуй! А мы тут с начальником поговорим кое о чем... - Гиясэддинов кивнул на Хангельдиева.

Годжа-оглу вышел из палатки.

Гиясэддинов и Хангельдиев остались вдвоем.

- Вижу по твоим глазам, Теймур,- начал Гиясэддинов,- ты хочешь что-то сообщить мне!

- Хочу. Угадал, Алеша!

- Кажется, не очень приятное...

- Опять угадал!

- Тогда не тяни, выкладывай! В чем дело? Что еще случилось?

Хангельдиев сказал:

- Сын Зюльмата Хейбар как в воду канул!

Гиясэддинов нахмурился:

- Может, убит?

- Смотрели, искали. Среди убитых Хейбара нет.

- Это точно?

- Точно, Алеша!

Продолжая хмуриться, Гиясэддинов спросил:

- Почему ты так уверен, Теймур? Там же скалы, такое нагромождение камней!.. Сам черт ногу сломит!.. Может, труп завалился в какую-нибудь щель?

Хангельдиев покачал головой:

- Нет. Все обыскали, каждый метр.

Гиясэддинов призадумался. Спросил:

- С пленными говорил?

- Говорил.

- Ну, что они?

- Клянутся, божатся, что утром перед боем Хейбара не видели. Говорят, видели его в последний раз вчера вечером.

- У Зюльмата спрашивал?

- Спрашивал, Алеша. Молчит. Словно язык проглотил.

- Да, с ним сейчас говорить на эту тему бесполезно.

Помолчали.

- Остается предположить, что Хейбар ночью каким-то образом проскользнул сквозь наше оцепление и ушел. Нехорошо!..

- Еще как нехорошо, Алеша! Выходит, змею поймали, а змееныша оставили на свободе!

- Таир будет недоволен... Впрочем, не в Таире дело.

- Ничего, Алеша, Хейбар от нас не уйдет! Деться-то ему некуда. Организуем розыск, предупредим сельсоветы, пограничников. Мы его схватим в ближайшие дни!

- Должны схватить, Теймур! Сколько мальчишке лет?.

- Лет пятнадцать-шестнадцать.

- Надо думать, отец воспитал волчонка в непримиримой ненависти к нашему строю, к советской власти!

Хангельдиев кивнул:

- Да уж это конечно.

- Ну что ж, Хейбара будем искать. Теперь о другом, Теймур. На тебе лежит охрана пленных. Ты за них отвечаешь головой! Понял?

- Ясно.

- За Зюльматом следи особо.

- Разумеется.

- Отдели его от тех двух бандитов. Конвоируйте их отдельно.

- Сделаем!

- Сколько в отряде твоих милиционеров?

- Четверо.

- Они - только для конвоирования Зюльмата! Ночью ставь к нему двоих! Не спускать с него глаз!

- Слушаюсь!

- Ну вот, пока все! - Гиясэддинов поднялся с ящика.- Пойдем, Теймур, помогать Годже-оглу сворачиваться!

Они вышли.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

На другой день весть о разгроме зюльматовской банды на Красных скалах разнеслась по всему району. Люди только и говорили об этом.

Особенно оживленно обсуждалось событие в городке.

Жители на улицах говорили:

- Наконец-то!.. Поймали-таки хищника!.. Проклятие Зюльмату!..

- Хвала нашим героям!.. Молодцы!.. Всю банду перебили...

- Говорят, и с нашей стороны есть убитые...

- Кто же?..

- Хосров, сын Фирюзы, ахмедлинский... Молодой чекист.

- Вай, бедный парень.. Как же это?..

- Да, погиб... Еще, говорят, убили Джафара Махмудова из Карыкышлака и Ярмамеда из Чайарасы.

- Бедные!.. Да упокоит их души аллах!..

- Раненые также есть...

- Много?

- Говорят, не очень...

- Семь человек... Мне об этом сказал сам телефонист Аскер...

- Бедный Хосров!.. Бедная Фирюза!.. Единственный сын у матери!., А парень какой - красавец!.. Всем на загляденье был!..

...Гашем Субханвердизаде одним из первых узнал о разгроме зюльматовцев, о пленении атамана. Панический страх объял его. Однако он постарался быстро взять себя в руки. Думал: "Еще не все потеряно... Надо только действовать... Действовать!.. Под лежачий камень вода не течет..."

Действовать... Но как?.. Что он, Гашем, должен делать?

Утром, часов в одиннадцать, позвонил в райком Демирову.

Между ними произошел такой разговор:

- Здравствуй, Таир!.. Это я, Гашем. Говоря есть неплохие вести?.. Это правда, что бандитам - крышка?

- Да, похоже, что крышка!

- Схватили Зюльмата?..

- Куда же он денется от нас?

Голос у Таира бодрый, но он словно чего-то недосказывает.

Гашем тоже старается говорить живо:

- Туда им и дорога, сукиным сынам!.. Будто дел у нас нет других, как только гоняться за этими двуногими хищниками по горам и лесам!.. Вместо того чтобы послать наш актив по деревням, мы вынуждены были бросить его под пули бандитов!..

- Да, вынуждены были...

И снова Гашему чудится в словах Демирова какая-то недосказанность.

- Надо было их всех прикончить там же, на поле боя! Сразу!..- говорит он страстно.- Чего миндальничать с Зюльматом?.. Шлепнули бы - и все!..

Демиров спрашивает спокойно, слишком уж спокойно:

- Зачем же так спешить, Гашем?..

Обращение по имени - "Гашем" - придает немного бодрости Субханвердизаде. И все-таки тон, каким секретарь райкома разговаривает с ним, продолжает настораживать его. Он пытается сбивчиво объяснить свои "чувства":

- Понимаешь, Таир... неприятно видеть лицо врага... даже трудно...

Демиров соглашается:

- Да, смотреть на врага неприятно...

Снова Гашем улавливает в словах секретаря райкома что-то двусмысленное.

Он развивает свою мысль:

- Когда видишь врага, Таир, сразу хочется всадить в него пулю!.. Я такой!.. Я считаю: только мертвый враг может порадовать глаз человека!.. Или я не прав?.. Скажи, Таир,- не прав?

Демиров некоторое время молчит. Очень неприятно молчит. Пока Гашем Субханвердизаде ждет ответа, у него становятся мокрыми ладони, тревожный холодок заливает грудь.

- В некотором смысле я согласен с тобой,- слышится наконец голос Демирова.

Опять какая-то двусмысленность!

- И еще, Таир... Выходит, напрасно наш Алеша держал под арестом Ярмамеда из Чайарасы!.. Бедный Ярмамед!.. Пал геройской смертью на поле боя!.. Оказывается, честный был человек, наш!.. А ведь я говорил тогда Алеше - он не послушался меня!..

- А я слышал - наоборот: будто это ты, Гашем, настоял на аресте Ярмамеда, ты приказал Хангельдиеву заключить Ярмамеда под стражу в Чайарасы сразу же после убийства Сейфуллы Заманова!..

- Клянусь тебе своей жизнью, Таир, это ложь! Чтобы ты похоронил меня своими руками, если это так!.. Ложь!.. Чудовищная ложь!.. Действительно, Хангельдиев заключил тогда Ярмамеда под стражу, так ведь на этом настаивали жители деревни. Я не стал мешать действиям Хангельдиева, решил: так будет лучше для самого Ярмамеда! Ведь чайарасинцы могли учинить над ним самосуд. Сам знаешь, каким уважением и любовью у народа пользовался наш покойный Сейфулла Заманов!.. Ведь пятно-то легло на всю деревню!.. Я подумал: жалко Ярмамеда, пусть побудет несколько деньков под охраной нашей милиции, затем вернется в свою родную деревню официально реабилитированным. А потом приехал из Баку Гиясэддинов, забрал к себе в отдел арестованного Ярмамеда, и начались допросы, протоколы... А ведь я неоднократно заявлял Алеше: хотя, говорю, прошлое у этого Ярмамеда подмоченное, немного сомнительное, не без темных пятен, однако маловероятно, чтобы он стрелял в своего гостя. Ну, а Алеша действовал по-своему... Обидно мне, Таир, что теперь кто-то пытается исказить мои действия, мои слова, мои мысли!.. Впрочем, я ничему не удивляюсь, в том числе и действиям Алеши!.. Что ему, бедняге, оставалось делать?.. Ведь упорно поговаривают, что он заглядывался на жену покойного Ярмамеда, приставал к ней... А говорят: глас народа - глас божий! И еще говорят: нет дыма без огня! Конечно, может быть, все это и болтовня, враки!.. У нас ведь сам знаешь как!.. Могут любую напраслину возвести на совершенно невинного человека! На своей шкуре испытал это не раз!.. Наши идейные враги не дремлют, сам это понимаешь, Таир! Их оружие - не только винтовка и кинжал, но и наговоры, ложь, клевета!.. Они делают все возможное, чтобы натравить нас, стойких большевиков, друг на друга, посеять между нами, руководителями, вражду, внести раскол в наше единство, отравить наши товарищеские отношения ядом взаимной подозрительности, обоюдного недоверия! Классовый враг, Таир, не дремлет! И наша теория подтверждает, свидетельствует о сложности классовой борьбы!

- Я это вижу и из практики!

- На практике все подчас гораздо сложнее, Таир! Враги умудряются так подстроить, что друг иногда может показаться тебе врагом. Учти это, Таир!

- Спасибо за совет, Гашем. Все это мы будем учитывать...

Вот опять Таир говорит как-то иносказательно! Или это ему, Гашему, только кажется?

- И еще хочу тебе сказать, Таир,- продолжает он,- напрасно ты не включил меня в список бойцов комотряда! Что с того, что я руководящий работник?.. Ничего со мной не случилось бы! Имей в виду, если бы я был у Красных скал, я не дал бы погибнуть Хосрову и тем двоим!.. Ах, как мне жалко Хосрова!.. Не уберег Гиясэддинов молодого большевика!.. Большая потеря!.. Мать его, говорят, умом тронулась... Несчастная женщина!.. Конечно, борьба не может быть без жертв... И все-таки досадно, что Хосрова не уберегли. Убежден, будь я с отрядом, у нас бы не было этой потери!.. Напрасно, Таир, ты не пустил меня в горы! Напрасно!.. Да и я сам хорош! Не надо мне было обращать внимание на ваши списки!.. Мне следовало сразу же сесть на коня и ехать туда, куда велит сердце!

В ответ на эти страстные слова Демиров молчит. Страх все больше овладевает сердцем Гашегла. Он закругляет разговор:

- Ну, пока, Таир.

- Пока,- сухо звучит из трубки.

Демиров дает отбой.

"Что же делать?.. Что делать?..- мучительно думает Га-шем.- Неужели это конец?.. Но ведь должен быть какой-то выход!.. Должен!.."

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

После телефонного разговора с Демировым Гашем Субханвердизаде ушел из райисполкома.

Первым делом, придя домой, он извлек из буфета неначатую бутылку коньяка, открыл ее, налил себе больше половины тонкого стакана, опрокинул в рот одним махом.

Плеснул еще, выпил. Подсел к столу, уперся сжатыми кулаками в скулы. Задумался...

Немного погодя он поднялся, подошел к телефону, соединился с Дагбашевым, лаконично сказал:

- Дагбек, приходи. Жду тебя!

- Сейчас...- только и ответил Дагбашев и положил трубку.

Спустя минут десять хлопнула дверь веранды. Субханверди-заде даже не поднялся из-за стола. В комнату тихо вошел Дагбашев, бледный, осунувшийся. Гашем повернул к нему голову:

- Что с тобой, храбрец? Ты что раскис? Вид у тебя неважнецкий!.. Или кутнул вчера?

Дагбашев продолжал стоять у порога. Промямлил:

- Болен я, Гашем. Не до кутежей мне...

- К врачу обращался?

- Был у старика.

- Это у Везирзаде, что ли?

- У него.

- Из бывших беков! Толковый врач. Ну и что он говорит?

- Предполагает у меня душевное заболевание...

Субханвердизаде захохотал:

- Ах ты, симулянт!.. Корчишь из себя сумасшедшего?.. Думаешь, поможет? Проходи, садись!

Дагбашев опустился на табурет у стола напротив хозяина. Вид у него и в самом деле был болезненный.

Субханвердизаде, протянув руку, коснулся тыльной стороной пальцев его лба.

- Лихорадит тебя - это верно. Однако причина твоей хвори мне известна, Дагбек... Про нашу победу ты, конечно, уже слышал?.. Я имею в виду победу нашего славного коммунистического отряда, руководимого бесстрашным Алешей Гиясэддиновым, над бандой Зюльмата на Красных скалах... Или ты еще не знаешь об этом?

Голова Дагбашева бессильно упала на грудь.

- Знаю, Гашем,- выдавил он из себя едва слышно.

- С чем тебя и поздравляю! - насмешливо сказал Субханвердизаде.- А ты поздравь меня, Дагбек! Это ли не радость?.. Это ли не долгожданный праздник для нас? Наконец-то мы уничтожили этих врагов народа, этих паразитов!.. Может, на радостях пожмем друг другу руки, а? Или выпьем ло стаканчику? Давай, Дагбек, хватим, а?.. Ты уже прикладывался сегодня?.. Сознавайся, Дагбек!..

Дагбашев молчал.

- Я вижу, ты грустишь? - продолжал язвить Субханвердизаде.- Скорбишь?.. Уж не оплакиваешь ли ты бандитов, многоуважаемый товарищ прокурор? Ну, соблаговолите сказать хоть что-нибудь!.. Так, значит, вы в трауре?

Дагбашев поднял на него страдальческий взор:

- Какой там траур?.. Они же враги, Гашем... Наши враги...

Глаза Субханвердизаде сделались холодными и жестокими.

Под его взглядом Дагбашев втянул голову в плечи, съежился.

- Это ты верно сказал, Дагбек,- процедил сквозь зубы Субханвердизаде.- Они - наши враги!.. И Зюльмат теперь - наш наипервейший враг!.. Твой и мой!.. Ты понимаешь это, Дагбек? - Он продолжал сверлить оробевшего Дагбашева злым взглядом.

- Понимаю, Гашем...- сдавленно произнес прокурор.

- Этого мало, Дагбек, что понимаешь! Как говорится: от слов "халва-халва" во рту сладко не станет. Надо действовать, Дагбек! Действовать! Действовать!.. Или мы подохнем!.. Может, ты согласен подыхать?! Ну, отвечай, согласен?

Дагбек простонал:

- Перестань, Гашем!..

- Тогда надо действовать! Иначе Зюльмат потянет нас за собой... Мы не можем сидеть сложа руки и ждать!.. Кроме того, учти: наши друзья не простят нам наших ошибок.

- Что же надо делать?

Субханвердизаде поднялся из-за стола, прикрыл плотнее дверь, заходил возбужденно по комнате. Снова сел. Уставился на Дагбашева. Заговорил:

- Делать надо вот что, дорогой товарищ прокурор. Прежде всего вы должны выполнять ваши функции!

Дагбашев недоуменно заморгал:

- Какие функции? О чем ты, Гашем?..

Субханвердизаде передразнил его:

- "Какие функции?.. Какие функции?.." Не забывай, Даг-бек, что ты прокурор! А место прокурора - там, где находятся преступники! Завтра же ты выедешь навстречу отряду Гиясэддинова, чтобы допросить главаря банды Зюльмата. Я буду сопровождать тебя! Там, на месте, посмотрим, что можно будет сделать. Есть у меня один план... Итак, завтра рано утром мы выезжаем! Ты понял меня, Дагбек?

Дагбашев испуганно замотал головой:

- Что ты задумал, Гашем? Я не поеду с тобой, езжай один. Клянусь, я болен!..

Субханвердизаде метнул на собеседника уничтожающий взгляд:

- Болен?.. Езжай лечиться в Баку!.. Только немедленно! Чтобы завтра же ноги твоей здесь не было!.. Ты мне только мешать будешь!.. Слышишь? Трус!.. Уезжай!..

- Я хотел... Вчера ходил к товарищу Демирову. Он не дал согласия на мой отъезд...

Субханвердизаде подозрительно сощурился:

- Вот как?! Ходил, говоришь, к товарищу Демирову? Ну и что же он сказал тебе - наш дорогой секретарь?

Дагбашев громко вздохнул:

- Я же говорю тебе: не отпустил.

- А что посоветовал? Может, велел тебе заранее подыскать хорошее местечко на кладбище?

- Сказал: потерпи...

- "Потерпи!.. Потерпи!.." - взорвался Субханвердизаде истерическим возгласом.- Придерживает он тебя здесь!.. Подозревает... Или ты, Дагбек, не догадался еще?! Хочет устроить тебе очную ставку с твоим другом Зюльматом!

- Перестань, Гашем!..- плаксиво протянул Дагбашев.

- Да, да! - перебив его, продолжал Субханвердизаде.- Он вас, голубчиков, сведет лицом к лицу!.. А потом ты сдохнешь! Точнее - тебя поставят к стенке как врага народа! Ну, говори, ты хочешь, чтобы тебя шлепнули?..

- Упаси аллах, Гашем!..

Субханвердизаде презрительно скривил губы:

- Аллаха вспомнил?! Нет, Дагбек, теперь аллах не поможет тебе!.. Только черт!.. Только шайтан!.. Имей в виду, завтра на рассвете мы выезжаем навстречу гиясэддиновскому отряду!

- Хорошо,- согласился Дагбашев.

- С вечера позаботься о лошади, вели дать коню побольше овса! Дорога будет трудная. Учти это!

- Сделаю, Гашем.

- А после этого сразу же уедешь в Баку, отвезешь письмо. Проветришься там, покутишь. Денег я тебе отвалю...

Дагбашев немного приободрился.

- Тогда выпьем за нашу успешную дорогу! - предложил Субханвердизаде, беря в руки бутылку с остатками коньяка, поднял ее, посмотрел на свет: - Э, да здесь на донышке осталось! - Поднялся, достал из буфета еще одну бутылку и стакан для гостя, налил по полному стакану ему и себе, взял в руку свой, подмигнул Дагбашеву: - Ну, товарищ прокурор, за наши успехи!

Они выпили. Закусили яблоками, лежащими в тарелке на столе.

Несмотря на выпитое, Субханвердизаде почти не ощущал хмеля в голове. Однако настроение его заметно поднялось.

Повеселел от коньяка и Дагбашев. Он всегда хмелел быстро. Выпив, обычно становился говорливым и беспечным, любил похвастать.

- Ты был у Гюлейши? - спросил Гашем гостя.

- Был...- Дагбашев ухмыльнулся самодовольно.- На то она и Гюлейша!

- Когда был?

- Как ты и велел, вчера... Впрочем, я заглянул бы к ней и без твоей просьбы, Гашем... Или я не мужчина?!

- Ну и как, разговор у вас состоялся?

Дагбашев сально осклабился:

- Не только разговор, Гашем!.. Кое-что еще... Ты не ревнуешь?

Субханвердизаде не был расположен шутить. Одернул гостя:

- Перестань паясничать, Дагбек!.. Говори о деле!,. Что Гюлейша сказала тебе?

- Колеблется. Говорит: боюсь!

Субханвердизаде хлопнул ладонью по столу:

- Врет! Ничего она не боится! Деньги ей нужны, желтенькие!.. Плату требует вперед, вот что означает это ее "боюсь"!.. Такие, как она, ничего не боятся, Дагбек! Наоборот, сам шайтан обходит таких стороной - трусит!.. Уж я эту добренькую Гюлейшу знаю как облупленную!

- Еще бы! - хихикнул захмелевший Дагбашев.- Вы с ней давнишние дружки, Гашем. Говорят: старая дружба - не старый корабль: не тонет!.. Сознайся, Гашем, сладко ты с ней проводил время, когда она была помоложе!..

- Ну, перестань! - морщась, оборвал Гашем гостя.- Ближе к делу, Дагбек! Так как ты думаешь, поможет она нам?

- Думаю - да!

- Ты назвал ей Баладжаева?

- Все выложил напрямик, Гашем. Открыл ей карты... Хоть и не до конца. Твоего имени я ей не назвал.

- Правильно сделал! Ну, а дальше? Не тяни. Расскажи по порядку, как все было!

Дагбашев налил в свой стакан остатки коньяка из бутылки. Выпил. Начал рассказывать:

- Ну, пришел я к ней вчера, поздно уже было, часов десять... Детишки ее спят в другой комнате... То да се, сам понимаешь, выпили с ней, закусили, помиловались... После этого я и завел разговор. Сказал: "Надо, говорю, отправить к праотцам этого Баладжаева, он ведь тебе только помеха!" А она мне: "Ладно, говорит, не хитри! Не такой уж ты добросердечный, чтобы обо мне заботиться, знаю я тебя! Догадываюсь, говорит, кто тебя подослал ко мне с этим делом. Он и сам бы мог заглянуть, лично переговорить..." - Дагбашев пояснил: Это, Гашем, она на тебя намекала...

- Хитрая, стерва! - буркнул Субханвердизаде.- Дальше, дальше, Дагбек! Продолжай!..

- Я говорю ей: "Да что ты, голубка Гюлейша!.. Не выдумывай, чего нет... Ведь у нас, говорю, с тобой любовь, мы с тобой славно дружим, мне близки твои интересы, а обнимать и любить, говорю, как сама понимаешь, все-таки приятнее заведующую райздравотделом, а не какую-то там копеечную санитарку - выдвиженку в день Восьмого марта! Поэтому, говорю, я и думаю, что Беюк-киши Баладжаеву лучше уйти с твоей дороги. Сам он, конечно, не уберется... А момент, говорю, сейчас самый благоприятный. Все знают, что он болеет, даже в Баку известно... А раз, говорю, человек долго болеет, то ясно, он и умереть может в любой момент. И никто этому не удивится, никто никого ни в чем не заподозрит... Не упускай, говорю я ей, благоприятного момента, голубка Гюлейша!.."

- Ну, ну! - нетерпеливо бросил Субханвердизаде.- Что дальше?

- "Напои, говорю я ей, ошибочно своего начальничка каким-нибудь сильнодействующим хорошим лекарством. Пусть, к примеру, заснет, говорю, да так крепко, чтобы только ангелы могли его разбудить на том свете, дабы с рук на руки передать в распоряжение вечно юных и прекрасных гурий!.. И всем, говорю, будет хорошо: и тебе, Гюлейша, и нашему уважаемому Беюк-киши, и гуриям, которых наш опытный фельдшер и заврайздра-вом будет обнимать и любить".

- Короче! - перебил Субханвердизаде, теряя терпение.- К черту твое красноречие!.. Что она?.. Что Гюлейша?!

- "Боюсь, говорит, я, Дагбек. Сделать, говорит, все можно, даже лекарство, говорит, у меня есть для этого очень даже подходящее, только боюсь!.. Подумать, говорит, надо, прикинуть все. Я буду думать, и вы там, говорит, поломайте головы. Может, говорит, и без меня обойдетесь, придумаете что-нибудь. А не придумаете - тогда приходите, поговорим. Лучше, конечно, если я вам не понадоблюсь, говорит. Никогда я, говорит, еще такого не делала! Боюсь! Аллаха боюсь!..".

- Врет! - рявкнул Субханвердизаде.- Аллаха она, распутница, видите ли, испугалась!.. Задаток выманивает, продажная тварь! Ладно, Дагбек, дадим ей аванс! Я сам этим вечером загляну к ней. Против золота она не устоит! И завтра же Баладжаев уснет навеки, да упокоит его душу аллах! А нас с тобой завтра в городе не будет! Чем не алиби?.. Мы поедем улаживать самое важное дело.

Опять тревога мелькнула в глазах гостя:

- Уладим ли, Гашем?

- Должны!

- Тогда наливай еще! - попросил Дагбашев, покосившись на пустые бутылки. Есть что?

Субханвердизаде молча поднялся и, чуть пошатываясь, направился к буфету. Гость ушел от Субханвердизаде уже в сумерках.

На третий день около полудня горы словно бы раздвинулись, и отряд, выйдя из Белого ущелья, называемого так из-за цвета его скал, вступил наконец-то в долину Акеры.

Позади осталась наиболее трудная часть пути.

Все радовались встрече с дорогой, не очень хорошей - каменистой, ухабистой, с бесконечными выбоинами, часто глубокими и с водой, с грязью,- но все-таки дорогой, которая шла вдоль довольно широкого каменистого, галечного русла реки. Эта дорога то приближалась к Акере почти вплотную, то уходила от нее в сторону вдоль старого сухого ложа реки, то начинала карабкаться вверх на гору, обходя "туннели", в тех местах, где долина вдруг сужалась, образуя узкие, крутые скалистые ворота, сквозь которые внизу мчался с гулом мощный пенистый водяной поток.

Отряд порядком растянулся. Пешие и конные двигались вперемешку. В середине находился обоз из взятых в деревне Джиджимли четырех арб, влекомых медлительными быками. На трех из них, на толстых и мягких подстилках из сена и тюфяках ехали раненые (из легкораненых лишь те, кто потерял много крови и затруднялся идти). На одной арбе везли тела убитых - Хосрова и Джафара Махмудова.

Тело Ярмамеда в Джиджимли забрали родственники покойного, прибывшие из Чайарасы. Четверо всадников, печальные, суровые, завернули большое тело Ярмамеда в две бурки, обвязали его поперек черными женскими платками; один из них сел на лошадь, другие бережно подали ему тело, и все четверо двинулись по тропе напрямик через горы в родную скорбящую деревню, поторапливая рослых, сильных коней.

В последние дни сильно похолодало. Небо хмурилось. За ночь вода, оставленная в котелке, промерзала почти до дна. Днем порой сквозь низкие свинцовые тучи проглядывало солнце.

Но теплее от него не становилось. Не переставал дуть пронизывающий северный ветер.

Люди в отряде сильно страдали от холода, особенно ночью. Спасались у огромных костров. Благо дров экономить не приходилось. Однако с непривычки у костра не очень-то поспишь: лежать приходилось прямо на земле. Одному боку жарко - другой замерзает.

Около полудня Гиясэддинов и Балахан, ехавшие рядом верхом почти в самом хвосте отряда, заметили вдали на дороге двух всадников, поторапливающих своих коней им навстречу.

- Интересно, кто это может быть? - зымолвил Балахан, напрягая зрение.- Не к нам ли едут? К добру ли?..

- А вот мы это сейчас узнаем,- отозвался Гиясэддинов, поднося к глазам бинокль, висевший у него на груди. Посмотрев, молча передал бинокль Балахану.Ты прав, Балахан, это - к нам! А вот к добру ли - не знаю...

Балахан глянул в бинокль. Не удержавшись, присвистнул:

- Вот это гости! Не ожидал!..

Гиясэддинов иронически бросил:

- Гашем Субханвердизаде! Собственной персоной! В сопровождении ближайшего соратника и друга Дагбека Дагбашева!

- Странно, товарищ начальник! Что им здесь надо?

- Странного в этом ничего нет, Балахан,- понизив голос, сказал Гиясэддинов.- Все очень даже закономерно... Надо усилить конвой Зюльмата! Поручаю это лично тебе... Теперь слушай меня!.. Поедешь позади бандита! Следи за Гашемом. Исполняй!

- Есть! - ответил Балахан и, тронув ногами бока коня, затрясся рысью по обочине дороги вперед к тому месту, где под конвоем шел Зюльмат.

Гиясэддинов направил своего коня в голову отряда.

Немного погодя Субханвердизаде и Дагбашев осадили перед ним взмыленных, разгоряченных лошадей.

"Спешили, голубчики! - подумал Гиясэддинов.- Ну-ну!.. Интересно: чем вы нас обрадуете? Чем удивите?.."

- Здравствуй, Алеша! - сказал Субханвердизаде, делая скорбное лицо.- Какое горе!.. Я слышал, мы потеряли нашего Хосрова!..

Дагбашев тоже поздоровался:

- Добрый день, товарищ начальник!

Гиясэддинов, не останавливая коня, сухо кивнул в ответ на приветствия. Субханвердизаде и Дагбашев поехали рядом с ним.

- Где его тело, Алеша? - спросил как ни в чем не бывало Субханвердизаде, делая вид, будто не замечает холодности Гиясэддинова.

Тот сделал движение головой:

- Там, на арбе...

Субханвердизаде и Дагбашев повернули коней, отъехали от него.

Гиясэддинов остановился на обочине, пропуская отряд, начал наблюдать за Гашемом.

Субханвердизаде приблизился к арбе с телами убитых, спешился, передал поводья своего коня Дагбашеву, который остался в седле. Сняв шапку, пошел следом за арбой. Откинул край бурки, которой были покрыты тела Хосрова и Джафара Махмудова. С минуту скорбно смотрел на безжизненные лица убитых. Затем, повернув голову, увидел идущую рядом Рухсару, бледную, осунувшуюся, печальную. На девушке была телогрейка, ватные брюки и армейские сапоги,поэтому-то Гашем не узнал ее сразу. Смутился, кивнул ей:

- Добрый день, Рухсара, дочь моя!.. Несчастье-то какое!.. Бедный Хосров!.. Такой был замечательный парень!..

Рухсара, закусив губу, отвернулась от Гашема. Не сказала ни слова.

Субханвердизаде опять сел на лошадь. Спросил громко, с наигранной злостью:

- А где этот сукин сын Зюльмат?.. Хочу взглянуть на его мерзкую рожу!..

Кто-то из идущих рядом бойцов ответил ему:

- Вон он - шагает впереди под конвоем! Вы только что проехали мимо него, товарищ Субханвердизаде!..

- Это который же?..

- Да вон, желтоусый!.. В лохматой папахе!.. Рука у него на перевязи!

Субханвердизаде притворялся: он увидел Зюльмата тотчас, как только подъехал к Гиясэддинову.

Ему очень хотелось сразу же направить коня к тому месту, где немного впереди первой арбы шагал, понурив голову, бандит. Однако он, удержав себя, не сделал этого. Сказал себе:

"Не надо спешить!.. Действовать только наверняка!.. Этот пес Гиясэддинов настороже... Кстати, где он?"

Глянул по сторонам, будто невзначай.

Гиясэддинов ехал чуть позади и смотрел в его сторону.

Субханвердизаде выругался в душе.

"У-у, собака!.. Настырный чекист!.. Следишь, татарская рожа?! Хитрая лиса!"

Он снова подъехал к арбе с убитыми. Начал смотреть на лица покойных. Опять взглянул туда, где шел Зюльмат, подумал с сожалением:

"Почему ты не околел, негодяй?! Почему тебя не убили в бою?! Почему ты сдался в плен татарину?.. Почему?! Почему не забрал нашу общую тайну в могилу?! Теперь вот гибнуть приходится из-за тебя!.. Мерзавец!.."

Субханвердизаде покосился в сторону Гиясэддинова:

"Задремал он, что ли, в седле?.. Или притворяется, косоглазый черт?! Может, нарочно опустил голову?.."

Решившись, направил лошадь вперед.

...Зюльмат увидел Гашема и Дагбашева, едва они подъехали к отряду. Еще больше помрачнел. Думал с горечью:

"Вы вот, джигиты, на лошадках гарцуете, а я за вас к стенке пойду! Начальнички!.. Любители загребать жар чужими руками!.. Только обманывали!.. За кос водили!.. Ублюдки!.."

Вдруг за спиной его, совсем близко, грохнул выстрел. Пуля просвистела над головой. Справа на дороге рядом с обочиной брызнул земляной фонтанчик.

Зюльмат обернулся и увидел: рядом, сбоку, чуть позади, два всадника. Один из них - Гашем Субханвердизаде. Другой, в военной форме, в чекистской фуражке, сжимает рукой его кисть, поднятую вверх. В руке Гашема - наган.

Вот военный обезоружил его.

Гашем, с буро-малиновыми пятнами на лице, возбужденный, тяжело дышит, бормочет:

- Зачем ты помешал мне, Балахан?! Не на развод же вы хотите оставить этого сукиного сына, этого бандита?! Не мог я сдержаться, клянусь!.. Сейчас увидел на арбе покойного Хосрова - и сердце закипело!.. Напрасно ты не дал мне его прикончить!.. Зря, Балахан, зря!..

На миг взгляды Гашема и Зюльмата встретились. Бандит смотрел через плечо холодно, презрительно, с ненавистью. Потом отвернулся.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Их разделял большой казенный письменный стол, обтянутый зеленым сукном, на котором стояли телефонный аппарат, простенький чернильный прибор, лампа с черным пластмассовым колпаком и перекидной календарь.

Это на первый взгляд. А вообще-то их разделяло уже нечто гораздо большее, чем это расстояние в полтора-два метра,- нечто относящееся к категориям отнюдь не физическим, а духовным, точнее - моральным, даже, пожалуй, можно сказать социально-правовым.

"Беседа" их продолжалась уже более часа.

Оба сидели в кабинете Гиясэддинова: Алеша - на своем месте, Гашем Субханвердизаде - напротив, оба - внутренне собранные, напряженные, хотя внешне старались не показывать этого.

За окном с железной решеткой сгущались серые осенние сумерки.

Яркая лампа, стоявшая сбоку на столе с поднятым колпаком, хорошо освещала лица обоих.

Разговор их носил довольно определенную форму: Гиясэддинов задавал вопросы, Гашем Субханвердизаде отвечал.

Отвечал Гашем по-разному - то просто, спокойно, то с усмешкой, иронически, то язвительно, с издевкой, то грубо и резко, то с раздражением.

Держал он себя независимо, даже нагловато, сдаваться не собирался. Удары парировал уверенно, ловко. Изумление, с каким встречал некоторые вопросы собеседника, казалось вполне искренним и неподдельным.

Разговор этот не был неожиданностью для Гашема. Он готовился к нему давно, скрупулезно, тщательно. Им были заранее предусмотрены все возможные варианты обвинений против него, все возможные каверзные вопросы и подвохи; на все это он приготовил четкие, обстоятельные, логичные, с его точки зрения, ответы и объяснения.

Словом, Гашем пришел на эту "шахматную партию" в райотдел ГПУ вполне в форме. Он готов был к борьбе.

И тем не менее он слышал, как тревожно стучит в его груди сердце, чувствовал, как неприятно холодеет под ложечкой.

Что касается Алеши Гиясэддинова, он пока лишь, как говорится, вел разведку перед боем, перед заключительной, лобовой атакой. Прощупывал противника, уяснял его позиции, намерения, моральный дух и прочее.

В исходе боя он не сомневался, однако считал своим долгом провести его по всем правилам "военного искусства".

Гиясэддинов беспрерывно курил. И это был признак его немалого внутреннего напряжения.

Он видел, что перед ним сидит не какой-нибудь мелкий вредитель, проходимец, жулик, а коварный, опытный враг. Махровый! Государственный преступник! Один из руководителей подрывной деятельности против советской родины!

Но вот атака началась!

Неожиданно Гиясэддинов спросил:

- Скажите, пожалуйста, кто убил Сейфуллу Заманова? Вам известно это?

Субханвердизаде изобразил на лице удивление, пожал плечами, ответил спокойно:

- По-моему, мы в свое время уже выяснили, как это произошло. Странный вопрос, Алеша! Какой смысл задавать его?

- Ошибаетесь, Гашем. Выяснять это мы начинаем только сейчас.- Гиясэддинов сказал это тоже очень спокойно, словно бы даже небрежно.

- Как, разве что-то еще не ясно?.. Ну хорошо, тогда давайте выясним... Я всегда готов разделить с другими хлопоты по выяснению обстоятельств любого нужного дела. Как говорится, чем могу - помогу!

- Я у вас спрашиваю: кто убил председателя Контрольной комиссии Сейфуллу Заманова? Кто убийца?

Субханвердизаде несколько секунд в упор, нагловато смотрел на Гиясэддинова, собираясь с мыслями. Заговорил:

- Тебя, Алеша, интересует, кто убийца Сейфуллы? Ты это сам отлично знаешь... Но я могу сказать... Заманова убил человек, который одно время скрывался от советской власти в лесу вместе с бандитами, которому ты потом почему-то простил его грехи, которого ты вооружил, прибрал к рукам, затем взял с собой, идя на Зюльмата... Имя этого человека - Ярмамед! Его уже нет в живых, он убит на Красных скалах!.. Как убит, почему убит, кем, с какой целью - это, мне кажется, ты знаешь, лучше меня!.. Очевидно, кому-то понадобилось спрятать концы в воду!.. Ты не согласен со мной?.. Впрочем, что об этом много говорить?.. Ну, шпокнули Ярмамеда - и черт с ним!.. Туда ему и дорога!.. Как говорится, собаке - собачья смерть!.. Я тебя ни о чем не спрашиваю, Алеша... Я не очень любопытный...

Гиясэддинов закурил новую папиросу. Тихо сказал:

- Ярмамед умер геройской смертью!

Субханвердизаде пожал плечами, развел руки в стороны:

- Не видел, не знаю!.. В героизме его позволю себе усомниться. У меня на этот счет есть свое мнение, у тебя, Алеша, очевидно, свое... Позволю себе также задать тебе вопрос: уж не собираетесь ли вы поставить на его могиле мраморный памятник? Может, еще и красную звезду водрузите на этом памятнике? Ну-ну!.. Оправданный тобой, реабилитированный тобой бандит умерщвлен, однако это не поможет тебе скрыть тот факт, что винтовка, выстрелившая в Сейфуллу Заманова, была выдана Ярмамеду не кем иным, как тобой, здесь, в ГПУ... Сомневаюсь, чтобы это можно было умолчать! Наверное, ты и сам отлично понимаешь это. Я с тобой говорю откровенно, Алеша... Этот разговор, разумеется, останется между нами. Но мы-то с тобой знаем подоплеку всего дела... Допустим, Демиров не в курсе, но ведь я, Алеша,- стреляный воробей, как говорят русские!.. Учти, меня на мякине не проведешь! Мне все известно. Надеюсь, ты понимаешь это, дружок? А Ярмамед твой - бандит! Бандюга!..

Гиясэддинов выдержал паузу. Поднес ко рту папиросу, затянулся, выпустил дым в сторону окна. Сказал почти бесстрастно:

- Может, все-таки в Сейфуллу стрелял, точнее - направлял руку его наемного убийцы кто-нибудь другой - действительно бандит, только ловко маскирующийся, высокопоставленный бандит, если можно так выразиться?..

Субханвердизаде сощурился, усмехнулся, мотнул головой:

- Прямо-таки тайны мадридского двора, Алеша!.. Впрочем, если ты располагаешь какими-нибудь неопровержимыми фактами, если у тебя есть какие-то новые доказательства - выкладывай их! Я готов послушать... Но ты должен был сказать мне обо всем откровенно и своевременно!.. Что за игра в кошки-мышки? Зачем таишься от меня? Нехорошо! Некрасиво! Это мне не нравится, Алеша!

Снова наступило молчание. Гиясэддинов думал о чем-то, морща лоб, затем сунул в рот потухшую папиросу, несколько раз затянулся впустую, взял со стола спички, прикурил. Перевел взгляд на Субханвердизаде.

- Скажите, пожалуйста, Гашем, от кого исходило указание умертвить Баладжаева?

На миг Субханвердизаде смешался. Но только на миг. В глазах его мелькнула растерянность. Он тотчас взял себя в руки. Рассмеялся громко, нарочито весело. Покачал головой:

- Ах, Алеша, Алеша!.. Смотрю я на тебя и удивляюсь. Как будто неглупый человек, а говоришь какие-то странные вещи. Я не понимаю, о чем ты спрашиваешь?.. При чем тут покойный Баладжаев?.. Какое указание?.. Кто его хотел умертвить?.. Что за чушь?! Человек болел - и сам умер... Но при чем здесь мы, скажем, ты или я?.. Объясни, ради аллаха!

- Нет, это вы должны объяснить нам.

- Что объяснить?

- Вы слышали. Я спросил: от кого исходило указание умертвить Баладжаева?

Субханвердизаде нахмурился:

- Вот что я тебе скажу, Алеша!.. Чувствую, кто-то пытается оговорить меня, настраивает тебя против меня. Что ж, недоброжелателей у меня немало... Но если вопрос стоит так, как поставил его ты, тогда пусть этот недруг выйдет открыто, пусть поднимет забрало, пусть покажет свое лицо!.. Чего прячется в тени?.. И пусть нас рассудят люди, народ!.. Нет, дорогой Алеша, меня такими вопросами не запугаешь!

Гиясэддинов, сохраняя на лице невозмутимость, выпустил к потолку струю дыма. Усмехнулся:

- Вы, я вижу, прямо-таки дракон! - Он пристально посмотрел в глаза Гашема.

Субханвердизаде выдержал его взгляд, ответил, растягивая слова:

- Может, и дракон, однако зря человека глотать не буду! Но уж если меня вынудят!..- Он сделал эффектную паузу. Гиясэддинов спокойно заметил:

- Говорят: не рой другому яму - сам в нее попадешь!..

- Вот пусть в нее и попадет тот, кто подкапывается под меня! - буркнул Субханвердизаде.

- Я про яму сказал, имея в виду Баладжаева,- пояснил Гиясэддинов.- Да, так кто все-таки дал указание умертвить фельдшера Беюк-киши?

Субханвердизаде процедил раздраженно:

- Я уже сказал тебе, что не понимаю, о чем ты спрашиваешь... Ты, мне кажется, хочешь, чтобы кровь выступила в том месте, где даже рукой не почесали...

Гиясэддинов перебил его:

- Я требую, чтобы вы правдиво отвечали на мои вопросы! Вам понятно?..

- Это что - официальный допрос? - хмуро спросил Субханвердизаде.

Опять усмешка тронула губы Гиясэддинова:

- Да нет, я просто так спрашиваю, из любопытства... Я ведь человек, и ничто человеческое мне не чуждо. Так, кажется, говорили древние? Словом, будем считать, что мы ведем задушевную беседу!

- Хороша задушевная беседа! - качнул головой Субханвер-дизаде.- Захотелось побеседовать, Алеша, мог бы сам заглянуть ко мне. А то прислал Балахана: вас вызывают в отдел немедленно и так далее... Балахан на улице ни на шаг от меня не отходит - словно конвоирует... Нет, мне такие шутки не нравятся. Учти это, Алеша!

- Да вы не волнуйтесь. Спокойнее!

- А я и не волнуюсь. Мне волноваться нечего... Моя совесть чиста, Алеша!

- Вот и отлично. Раз, как говорится, крестьянин луку не ел, то и нутро у него не должно гореть. Ведь так?.. Мудрые все-таки есть поговорки у народа!.. Словом, Гашем, мы с вами беседуем, выясняем кое-что, ведем разговор... Не так ли?

Субханвердизаде промолчал.

Гиясэддинов курил, не спуская глаз с его лица.

- Я догадываюсь, в чем дело,- заговорил наконец Гашем.- Думаешь, не понимаю?.. Ты действуешь заодно с Демировым, по его указке... Все знают, что мы с ним на ножах... Приготовили иголочки, пытаетесь уколоть меня ими?.. Однако не забывайте: у одних могут быть иголки, а у других - кое-что и поопаснее, скажем - цыганская игла!.. Сам ведь только что сказал: кто роет ближнему яму - сам в ней и очутится!..

- Мы несколько отвлеклись,- сказал Гиясэддинов.- Давайте ближе к делу!.. Я еще раз спрашиваю, кто дал указание умертвить Баладжаева?

Субханвердизаде сердито сверкнул на него глазами:

- Что за постановка вопроса?.. Я вижу, тебе, Алеша, везде мерещатся одни убийства! Или нервы сдают? Заработался?! Тогда езжай - подлечись! Честное слово, вопрос о тебе надо поставить прямо-таки на бюро райкома! Выходит, человек не может и сам умереть? Обязательно его должны убить?.. Да у тебя, Алеша, мания видеть во всем злой умысел!.. Лечись, дорогой мой, лечись, пока болезнь не запущена. Может, дать тебе по линии профсоюза бесплатную путевку в Кисловодск? Только пожелай - через час путевка будет лежать у тебя на столе! В лучший санаторий! И деньгами на дорогу ссудим - из фонда помощи активу. Ну, поедешь?

Гиясэддинов перебил его:

- Кто дал указание умертвить фельдшера Баладжаева?

Субханвердизаде раздраженно поморщился:

- Опять двадцать пять! Я ему: стриженый, а он мне: нет, бритый! Я же толкую тебе, Алеша, почему ты думаешь, что Баладжаев не умер сам?.. Человек давно тяжело болел, все это знают. Кстати, в день его кончины меня не было в городе! Я лишь сегодня после обеда приехал из района. После встречи с твоим отрядом в долине Акеры я поехал по делам в армянскую деревню Тех. Еще ничего не знаю. Звонил Дагбашеву в прокуратуру, мне там сказали: он тяжело заболел, вчера уехал в Баку лечиться... Значит, на твой упорный вопрос можно ответить следующим образом: указание умертвить Баладжаева дала сама судьба. Рок!.. Да упокой аллах бедную душу Беюк-киши!..

- Рано вы записали Баладжаева в покойники! - сказал, лукаво улыбаясь, Гиясэддинов.- Нашему фельдшеру повезло, его не смогли умертвить!

Гашем нахмурился:

- Что значит - не смогли умертвить?.. Опять ты за свое?.. Повторяю, лечиться тебе надо, Алеша, к невропатологу обратись! - Он передразнил: - "Не смогли умертвить!.. Не смогли умертвить!.." Я говорю, ты - маньяк, дорогой!.. Кто не смог умертвить?.. Кого не смогли умертвить?.. Ничего не понимаю!

- Сейчас я все подробно объясню.- Гиясэддинов продолжал насмешливо улыбаться.- У Гюлейши не хватило духу дать Баладжаеву смертельную дозу снотворного, как вы ей велели. В последний момент у нее дрогнула рука... Она раскаялась! Не пошла на поводу у матерого убийцы.

- Значит, Баладжаев жив?

- Да, жив и невредим.

Субханвердизаде нагло съязвил:

- Что ж, если Беюк-киши еще жив, почему бы тебе не отправить его по небесной дорожке вслед за Ярмамедом?! Потом свалишь вину на кого-нибудь, скажем, на того же меня!..

Гиясэддинов был невозмутим. Спросил как ни в чем не бывало:

- Словом, Гашем, вы ничего не хотите сказать мне по существу этого дела?

- Дела?!

- Да, дела! Я имею в виду подстрекательство к убийству человека!

- Чушь какая-то!

- Может, вы и Гюлейшу не знаете, не знакомы с ней?

- Какую еще Гюлейшу?!

- Гюлейшу Гюльмалиеву, ту самую, которая сейчас временно исполняет обязанности Баладжаева.

Субханвердизаде потер пальцами лоб:

- Что-то припоминаю... Слышал... Работает, кажется, в системе здравотдела какая-то особа - не то Гюлейша, не то Беновша, кто их там знает... А в чем дело? Объясните толком.

- Значит, вы лично не знакомы с Гюлейшой Гюльмалиевой?

- Не знаком. А что такое? Из-за чего сыр-бор?

- А вот Гюлейша утверждает, что хорошо вас знает, даже слишком хорошо! Что вы на это скажете?

- Еще бы!.. Как она может не знать главу райисполкома?.. Кто меня не знает в этом районе?

Гиясэддинов откинулся на спинку стула и опять начал закуривать. Спросил:

- Короче говоря, вы отрицаете свое знакомство с вышеупомянутой Гюлейшой?

- Категорически!

- Позволю заметить вам, Гашем, что вы говорите явную ложь!

Субханвердизаде вспыхнул:

- Я не понимаю, чего ты добиваешься от меня своими более чем странными вопросами? Куда ты клонишь?

Гиясэддинов молча курил. Потом произнес иронически:

- Я ведь уже вам сказал: мы беседуем! Или, может, вы устали?

Субханвердизаде кивнул на дверь с плотными портьерами:

- Когда я устану, я поднимусь, распахну пинком ноги эту дверь и уйду только ты меня и видел! Имей это в виду. Не забывай, кто я такой! Однако мне не понятно, почему ты так нехорошо разговариваешь со мной?! Откуда в тебе эта неприязнь ко мне, Алеша? Недобро, очень недобро ты беседуешь со мной. В чем дело, объясни?

- Недобрый человек даже правду норовит представить в недобром свете! заметил Гиясэддинов.- Все готов исказить, лишь бы самому выйти сухим из воды!.. Или вы, Гашем, считаете себя яснее месяца, светлее солнца?

- Ты, я вижу, неплохо усвоил наши пословицы и поговорки! пренебрежительно сказал Субханвердизаде.- Так и сыпешь ими направо и налево!

- Ничего удивительного. Вырос в этих краях, среди азербайджанцев.

- Знаю, нашим хлебом вскормлен... Оттого, наверное, и норовишь ухватить нас, азербайджанцев, покрепче за горло? Платишь нам за наше добро?

Гиясэддинов снова усмехнулся:

- Лично вас я пока еще за горло не схватил, Гашем. Это у нас еще впереди. Не будем торопиться! Пока что мы просто беседуем... Ведем дружеский разговор. Не так ли?

Субханвердизаде набычился;

- Что тебе надо от меня? Объясни! Что ты мудришь?.. Зачем вызвал?..

Гиясэддинов почувствовал: выдержка начала изменять Субханвердизаде. Он ответил неторопливо:

- Так ведь я только что сказал: вызвал - хочу поговорить, побеседовать, отвести душу.

- Повторяю, ты недобро со мной разговариваешь, Алеша!

- В народе говорят: что посеешь - то и пожнешь! Вот еще одна поговорка.

Субханвердизаде натянуто, фальшиво рассмеялся:

- Ты, Алеша, можно сказать, мешок, набитый поговорками.

Гашем, привстав со стула, протянул руку к лежащей на столе пачке "Казбека", открыл ее, предложил прежде Гиясэддинову. Тот показал ему свою дымящуюся папиросу:

- Так я же курю...- Добавил с усмешкой: - Вы, я вижу, стали вдруг рассеянный, даже таких очевидных вещей не замечаете!.. Что это с вами стряслось?

Субханвердизаде начал суетливо шарить по карманам, отыскивая спички. Нашел, торопливо закурил.

Гиясэддинов обратил внимание: руки Субханвердизаде мелко дрожат. Подумал: "Да, голубчик, сдают твои нервишки!.."

- Итак, с Гюлейшой вы незнакомы? - спросил он снова.

Субханвердизаде угрюмо подтвердил:

- Да, не знаком.

- Хорошо. Очень хорошо... Допустим, незнакомы. Ну, а скажите, вы знаете Рухсару-ханум?

Субханвердизаде удивленно вскинул вверх брови:

- Это еще кто такая?

- Неужели не знаете? Странно! - Гиясэддинов широко улыбнулся.- Она же вам, кажется, банки ставила. Рухсара Алиева, девушка, такая миловидная, ее здесь все у нас зовут Сачлы!.. Банки ведь вам ставили?

- Это когда я болел - лежал с температурой за сорок?!

Гиясэддинов тихо засмеялся:

- Вы хотите сказать, что ничего не помните? Так вас следует понимать? Может, вы хотите сказать даже нечто большее? Мол, были не в себе, лежали без сознания?.. А разве может человек без сознания руководить своими поступками и тем более отвечать за них? Не это вы хотели сказать?

Субханвердизаде сердито засопел:

- Я опять не понимаю тебя! Куда ты гнешь?

Гиясэддинов взял спички, не спеша зажег потухшую папиросу, сделал две-три затяжки. Вскинул глаза на Гашема:

- Вам был задан вопрос: знаете ли вы Рухсару Алиеву - Сачлы? Если не трудно, ответьте на него.

- А я тебя спрашиваю, куда ты клонишь? Ну, ставила мне банки какая-то девушка... Как звать ее - не знаю. Что с того?.. Может, ты услышал какую-нибудь сплетню?.. Так ведь у нас любителей распускать сплетни достаточно. Но сплетня - это сплетня... Неужели ты способен поверить тому, что болтают кумушки на улицах?.. Смешно!.. Посмотри на мои седые волосы!.. Я пожилой человек... Или я кто, по-твоему?.. Легкомысленный мальчишка?.. Кудрявый Тель-Аскер какой-нибудь?.. Я тебя спрашиваю, кто я такой?

Глаза Субханвердизаде возмущенно сверкали.

Гиясэддинов, пристально глядя на него, барабанил кончиками пальцев по столу. Думал: "Ну, актер!.. Можно сказать, зря загублен талант!.." Бросил многозначительно:

- Разве вы сами не знаете, кто вы такой?

- Знаю. Я - один из руководящих работников района! И прошу тебя, Алеша, не забывать этого!..

- Я ничего не забываю.

- Нет, ты забываешь! - Субханвердизаде повысил голос.- Ты не следишь за своими словами!

- Что же я сказал вам особенного? По-моему, я вполне корректен с вами. Сидим, беседуем...

- Это по-твоему. А по-моему, ты уже давно вышел из рамок приличия, перешагнул все дозволенные тебе границы! - Субханвердизаде говорил, все больше и больше раздражаясь.- Задаешь какие-то двусмысленные вопросы, подпускаешь шпильки, на что-то намекаешь!.. А тон какой у тебя?! Имей в виду, Алеша, я тебе не какой-нибудь там простачок! Я - тот бывалый араб, что в пустыне похоронил верблюда, но сам все-таки уцелел, не погиб!..

- Не спешите! - остановил собеседника Гиясэддинов.- Зачем же раньше времени хоронить верблюда? Может, вам еще придется отправиться на этом верблюде в далекое паломничество!

Субханвердизаде выпалил:

- Тогда и ты поедешь со мной! Совершим это далекое путешествие вместе! Веселее будет!

- О нет, не того зовете! - отозвался язвительно Гиясэддинов.- Я не очень-то религиозный мусульманин.

- Сам это вижу. Татары давно уже не те, сильно переменились! Но я все-таки согласен прихватить тебя с собой, Алеша, хоть ты и изменил родной вере! Слышал поговорку? Кто в рай собрался - ищет себе попутчика...

- Поговорку такую я слышал, только вы ее несколько исказили: не "в рай", а "в ад" - надо говорить. Учтите это! А тот, кто идет в рай, тот, напротив, стремится попасть туда в одиночку: чтобы все гурии достались ему одному!

Субханвердизаде мрачно ухмыльнулся:

- Ничего, я не жадный. Вдвоем будет все-таки веселее.

Помолчали, сверля друг друга враждебными взглядами. Гиясэддинов продолжал допрос:

- Значит, вы не знаете девушку с прозвищем Сачлы? Я говорю про Алиеву Рухсару Халил-гызы...

- Имя знакомое...

- Я вам сейчас напомню. По вашему указанию эту девушку вызывали в прокуратуру, допрашивали, издевались, затем отпустили на поруки. Позавчера, в тот день, когда вы сделали попытку убить Зюльмата, буквально за несколько минут до этого вы поздоровались с Рухсарой Алиевой, даже назвали ее по имени. Девушка шла за арбой, на которой были убитые...

- Ах, вспомнил! - перебивая, воскликнул Субханвердизаде.- Так ты о ней говоришь?! Как же, как же, я знаю эту Рухсару!.. Очень хорошо знаю! Славная девушка!.. Теперь я все вспомнил, Алеша... Действительно, шли какие-то разговоры по городу, болтали о ней всякий вздор... Люди-то, сам знаешь, какие еще есть - несознательные, косные... Видят - приехала из столицы симпатичная девушка, одета модно, по-городскому, узкая юбка там, шелковая блузка, туфельки на каблучках и прочее, вот и начали злословить... Разве сплетникам рот зажмешь?.. Я, когда услышал, что болтают про нее, рассердился, хлопнул кулаком по столу... Какое, говорю, имеют право обыватели порочить наши молодые кадры?.. Не давать, говорю, девушку в обиду!.. Да, было такое дело, Алеша... Но всего ведь в голове не удержишь... Дел-то вон сколько!..

Гиясэддинов, не удержавшись, поддел:

- Что правда, то правда: дел за вами много!.. На память, значит, жалуетесь?.. В таком случае позвольте мне помочь ей!

- Помочь моей памяти?..- Субханвердизаде криво улыбнулся.- Что же, помогай, Алеша. Ты намного моложе меня... Помоги!

- Хорошо, постараюсь. Так вот, по вашему указанию на Рухсару Алиеву в прокуратуре было заведено дело. Я подчеркиваю: по вашему указанию! Что вы на это скажете?

Мысль Субханвердизаде напряженно работала: "Интересно, что этому татарину известно?.. Ведь дело Рухсары я сжег... Значит, прямых доказательств моей причастности к этой истории у него нет..."

- По моему указанию? - переспросил он и сощурился.

Гиясэддинов кивнул:

- Да, по вашему личному указанию. Было такое дело?

Субханвердизаде хлопнул себя по лбу:

- Ах, да, верно!.. Вспомнил!.. Действительно, я в это дело вмешался... Да, да, теперь припоминаю... Дело было так... До меня дошло, что про девушку, приехавшую к нам из Баку, представительницу молодых медицинских кадров, болтают всякий вздор, обливают, беднягу, грязью, даже бумажки какие-то начали писать на нее... Вот я и дал указание: немедленно прекратить! Оставить в покое честного человека!.. У меня и свидетели, есть- прокурор Дагбашев. Он подтвердит, что это было именно так. Правда, Дагбашев, как я уже сказал, вчера утром срочно выехал в Баку проконсультироваться с врачами... Что-то у него с головой не в порядке... Но так ведь он рано или поздно вернется!.. Надо думать, его там подлечат...

Субханвердизаде умолк, настороженно вглядываясь в бесстрастное лицо Гиясэддинова.

"Хорошо, что Дагбек уехал! - думал он.- Вовремя я его спровадил... Трус!.. Он бы меня мгновенно утопил!.. Раскололся бы на первом же допросе!.. Теперь же Дагбек не опасен... По приезде в Баку он должен сразу же передать мое письмо Братцу и Высокому... Глупый Дагбек!.. Баран!.. Не подозревает, что в этом письме между строк секретными чернилами написан ему приговор... Братец и Высокий - люди дельные, не затянут исполнение этого приговора... Трус должен умереть!.. Таковы законы борьбы!.."

Гиясэддинов размеренно постукивал носком сапога по полу.

При этом он как-то странно, многозначительно смотрел на Субханвердизаде. Спросил:

- А вы не допускаете мысли, что Дагбашев никуда не уехал, точнее - был возвращен с полдороги?

Сердце Гашема обмерло. Гиясэддинов продолжал постукивать ногой по полу. Субханвердизаде понял: Дагбашев здесь.

- Да, так вы утверждаете,- продолжал деловым тоном Гиясэддинов,- будто дали указание прекратить травлю Рухсары Алиевой... Так я вас понял?

- Да, я распорядился...

- Что вы распорядились?.. Продолжайте вашу мысль... Или помочь вам?.. Извольте!.. Вы распорядились уничтожить заведенное на девушку дело... Так?., Это вы хотели сказать?..

- Совершенно верно, я приказал это сделать... Решил: зачем загромождать шкафы наших следственных органов всякой глупой писаниной?..

- А ведь было бы очень любопытно заглянуть в это дело! Как говорится, потянешь за конец ниточки - и весь клубочек обнаружится! Значит, нет сейчас в прокуратуре этого дела?

- Я приказал Алияру уничтожить его...

- Ах, вот как?!

- Да. Сказал: сожги эту чушь!.. Сказал: эта грязная клевета на невинную девушку только позорит наши следственные органы!

- Так-так, понятно, понятно!..- иронически протянул Гиясэддинов.- А что, если следователь Алияр будет утверждать совсем другое? Это вас не удивит?

Субханвердизаде несколько мгновений размышлял, затем твердо сказал:

- Нет, не удивит!

- Почему же?

- Ясно, Алияр будет изворачиваться, ловчить, лгать, сваливать, как говорится, с больной головы на здоровую. Он будет пытаться выгородить себя! А для этого есть только один путь: переложить свою вину на другого! Или я не прав?

Гиясэддинов, сохраняя серьезность, кивнул:

- Да, в ваших словах есть логика.

- Вот видите, даже вы согласны со мной! - обрадованно воскликнул Субханвердизаде.- Конечно, Алияр что-нибудь соврет, пытаясь выгородить и обелить себя!.. От такого человека можно всего ожидать, вы же это понимаете! Сам того не заметив, Субханвердизаде начал говорить Гиясэддинову "вы".- Тот, кто принимал участие в травле невинной девушки, способен на любую подлость!

Гиясэддинов выдвинул ящик стола, достал из него синенькую папку и положил перед Гашемом со словами:

- Это подлинник. А то, что вы сожгли у себя в кабинете в печке, было копией дела. Можете посмотреть, я разрешаю. Кстати, здесь есть ссылка и на вас, как на представителя вышестоящей инстанции, который настаивает на выдворении из города Рухсары Алиевой за "недостойное поведение".

Субханвердизаде оцепенел на мгновение. Выдержка окончательно изменила ему, он заревел:

- Льва хотите поймать в капкан?! Не вы-ы-ыйдет!..

Гиясэддинов заливисто, удовлетворенно рассмеялся, сказал негромко:

- На львов капканы не ставят. Они ставятся на волков!

Гашем ощутил непоборимый страх. Ему хотелось вскочить со стула и убежать из этой комнаты, от этого человека с суровым, проницательным взглядом. Но он понимал, что убежать ему не позволят...

- Я хочу задать вам еще один вопрос,- нарушил затянувшееся молчание Гиясэддинов.- Или, может, вы устали?

- Задавайте...- выдавил из себя Субханвердизаде. Его нервы были уже на пределе.

- Вопрос такого порядка... Вы Зюльмата знаете? - Не дав Гашему возможности ответить, Гиясэддинов сразу же продолжал: - Или мы вот что с вами сделаем, дабы сэкономить время, а то, я чувствую, вы снова начнете уточнять, тянуть: "Что за Зюльмат?.. В районе проживает не один Зюльмат... О каком именно Зюльмате идет речь?.." - и так далее... Мы вот что давайте сделаем: пригласим сюда этого Зюльмата... Как, не возражаете?

Субханвердизаде, потупившись, молчал.

Гиясэддинов нажал кнопку звонка сбоку на столе. В комнату заглянул Балахан.

- Давай! - коротко приказал начальник.

Балахан исчез и спустя несколько минут ввел в кабинет Зюльмата.

Субханвердизаде, обернувшись, угрюмо посмотрел на бандита. Зюльмат сделал вид, будто не замечает его.

Гиясэддинов в упор смотрел на Гашема:

- Ну, вы знаете этого человека?

Субханвердизаде поморщился:

- А-а, так это тот самый злодей, в которого я стрелял?.. Бандит?..

- Вот именно, тот самый злодей и бандит, которого вы намеревались отправить на тот свет без покаяния, как говорят русские! - насмешливо сказал Гиясэддинов.- Повторяю вопрос: вы знакомы с ним лично?

Субханвердизаде не отвечал.

Гиясэддинов перевел взгляд на Зюльмата:

- А ты, Зюльмат, знаешь этого человека? - Он кивнул на Субханвердизаде.

- Так же хорошо, как и он меня,- глухо ответил бандит.- Я ведь вам все рассказал, начальник...

Субханвердизаде выкрикнул, перебивая его:

- Ложь!.. Клевета!.. Как можно верить этому отщепенцу, врагу советской власти?! Он хочет меня оговорить!.. Известный прием!.. Думает наговором облегчить свою участь!.. Явно он хочет свести со мной счеты!.. Помнит, что я чуть не прикончил его... Вы же сами видели, как это было!.. Если бы Балахан не помешал мне, я бы рассчитался с этим гадом за Хосрова!.. Теперь он мстит мне!.. Но кто поверит ему?

Гашем умолк, выхватил из кармана платок, начал утирать пот, который градом катил по его лицу.

- Так, значит, Зюльмат, ты утверждаешь, что знаком с Гашемом Субханвердизаде? - повторил вопрос Гиясэддинов.

- Знаком... К сожалению, знаком...- мрачно отозвался Зюльмат.- Я от вас ничего не скрыл... Я сложил свое оружие...- Он показал взглядом на свою перебинтованную руку на перевязи.

Гиясэддинов проговорил, обращаясь к Субханвердизаде:

- Пора бы и вам тоже разоружиться. Берите пример с Зюльмата!

- Нечего мне брать пример с этого бандита! - огрызнулся Гашем.- Советую вам, товарищ Гиясэддинов, прекратить этот спектакль!.. Что вы от меня хотите?

- Хочу, чтобы вы правдиво отвечали на мои вопросы! Хочу, чтобы вы прекратили запираться! Хочу, чтобы вы, наконец, поняли, что игра ваша проиграна!..

Субханвердизаде сидел с багровым от внутреннего напряжения лицом. Молчал.

- Зюльмат! - снова обратился к бандиту Гиясэддинов.- Потрудись рассказать еще раз то, что ты рассказал нам этим утром. Так же подробно, обстоятельно! Понял?

Бандит кивнул:

- Понял, начальник...

Он начал свой рассказ о том, как несколько лет тому назад Гашем через одного из своих людей, Сафтара Кязымова, работавшего в земотделе, установил с ним связь и предложил сотрудничество; как ему из-за Аракса переправили несколько ящиков с винтовками, как Гашем помогал его отряду деньгами, боеприпасами; как потом сам же Гашем приказал ему убрать этого связного, который, по его, Гашема, словам, "много знал". Зюльмат рассказал, что в последнее время связь осуществлялась через Дагбашева, который этим летом передал ему при личной встрече задание Гашема убить председателя Контрольной комиссии Сейфуллу Заманова и сообщил маршрут председателя "ККа", рассказал, как его подручный Кемюр-оглу это задание выполнил, как он, стоя под окном фельдшерского домика в Чай-арасы, получил лично от Гашема новое задание убить Гиясэддинова и Демирова, а также выкрасть из города девушку по прозвищу Сачлы; как он вместе с Кемюром-оглу побывал ночью в доме Гашема и тот сообщил им, что Демиров находится в деревне Дашкесанлы, и потребовал, чтобы они расправились с секретарем райкома, когда он будет возвращаться по горной дороге в город.

Зюльмат выкладывал все без утайки.

Когда он умолк, Гиясэддинов обратился к Субханвердизаде:

- Ну, что вы теперь нам скажете?.. Надеюсь, начнете давать правдивые показания?!

Субханвердизаде, с ненавистью глядя в лицо Гиясэддинова, заскрежетал зубами:

- Все это ложь!.. Наглая, ничем не подтвержденная клевета!.. Наговор!..

- Балахан! - сказал Гиясэддинов.- Уведи арестованного Зюльмата!..

Бандит вдруг сделал шаг в сторону стола, проговорил хрипло:

- Начальник, ты сам знаешь, я сказал правду... Ничего от тебя не утаил... Хочу облегчить душу перед смертью, перед тем, как уйти в землю...

- Ты, по-моему, еще не все нам сказал, Зюльмат! - строго произнес Гиясэддинов.

- Все!.. Клянусь тебе, начальник, все!.. Больше на моей душе нет никаких кровавых дел!.. Все ты знаешь, все я тебе выложил!..

- О делах своих - возможно,- сказал Гиясэддинов, согласно кивая головой.Но это еще не все, что нас интересует.

- Спрашивай - я отвечу тебе, начальник...

Гиясэддинов помолчал немного.

- Хорошо, спрошу...- Добавил с иронией: - Если ты настаиваешь на этом. Скажи, где твой сын? Где Хейбар?

Зюльмат потупился. Ничего не ответил. Гиясэддинов терпеливо ждал, поглядывая то на мрачное лицо Гашема, то на Зюльмата. Опять задал вопрос:

- Ну, так где же скрывается Хейбар?

Наконец Зюльмат вскинул глаза на Гиясэддинова. Видно было: упоминание о сыне заставило его страдать.

- Про сына ничего не скажу, начальник...- произнес он.

Гиясэддинов помолчал, затем вдруг спросил;

- Сколько лет твоему Хейбару, Зюльмат?

Бандит ответил не сразу.

- Шестнадцать, начальник..

- Мальчик совсем!- Сделав паузу, Гиясэддинов продолжал: - У твоего Хейбара вся жизнь еще впереди. Подумай, Зюльмат! Ты потянул за собой на дурной путь еще ребенка. Буду говорить прямо: жизнь его искалечена, но подлечить ее можно... Пока еще не поздно... Пока еще за Хейбаром нет тяжких преступлений. Но он может совершить их в любую минуту...

Зюльмат настороженно смотрел в лицо Гиясэддинова. Во взгляде его были одновременно и страх, и пробуждающаяся надежда.

- Хейбар вооружен? - спросил как бы между прочим Гиясэддинов.

Губы Зюльмата дрогнули.

- Я спрашиваю тебя, Зюльмат, есть при мальчике оружие, которое может помочь ему совершить какую-нибудь непоправимую ошибку?.. Много ли у юноши, почти подростка, ума в голове? Подумай сам... Так он при оружии?

Гиясэддинов пристально смотрел в глаза Зюльмата. Неожиданно тот кивнул:

- При оружии, начальник... Я дал ему...

- Не любишь ты своего сына, Зюльмат! - заметил укоризненно Гиясэддинов.

- Люблю, начальник!..- с болью в голосе произнес бандит.- Он мой первенец!.. Была потом дочь - умерла, аллах забрал... Я говорил себе: Хейбар моя последняя опора в жизни, моя последняя надежда!.. Думал, не погаснет навеки очаг в моем доме, еще завьется дымок над моей крышей, под которой жили мой отец и мой дед и прадед...

- И все-таки ты не любишь своего сына по-настоящему, Зюльмат! - повторил твердо Гиясэддинов. Перевел взгляд на Балахана, распорядился:- Балахан, уведи Зюльмата! - Добавил иронически: - А то, мне кажется, наш гость Гашем Субханвердизаде может обидеться на нас за наше невнимание к его особе. Сочтет нас невежливыми!

Балахан подошел сзади к Зюльмату, тронул за локоть, кивнул, приглашая следовать за собой. Бандит сделал шаг к двери. Затем обернулся к Гиясэддинову, спросил растерянно:

- Так как же Хейбар?..

- О Хейбаре мы еще поговорим сегодня,- ответил Гиясэддинов.- Пока ступай, подумай над моими словами!

Балахан увел Зюльмата.

Гиясэддинов посмотрел на темное окно. Вечер уже давно наступил.

Субханвердизаде, угрюмый, подавленный, сидел сгорбившись на стуле, уставясь в пол. Хмурил брови, изредка метал исподлобья злые взгляды на Гиясэддинова.

"Ну, вот ты и спекся! - подумал удовлетворенно Гиясэддинов.- Теперь тебя можно брать, как говорится, голыми руками!.."

Субханвердизаде словно угадал его мысли и, угадав, будто взбунтовался, как бунтует, чуя кончину, загнанный в западню зверь. Вскочил со стула, заорал:

- Безобразие!.. Вы за это ответите!.. Верите бандиту, преступнику, убийце?!

Гиясэддинов даже опешил на мгновение. Он никак уже не ожидал от Гашема этой вспышки наигранного гнева. Не выдержав, вдруг сам обрушился криком на него:

- Это ты убийца!.. Сукин сын!.. Убийца Сейфуллы Заманова!.. Убийца Хосрова!.. Убийца честных советских людей!.. Ты покушался на Демирова!.. Ты обманывал партию и народ!.. Махровый злодей!.. Чудовище в обличий человека!.. На твоих руках кровь наших товарищей!

Гиясэддинов увидел, как колыхнулась тяжелая портьера на двери и из-за нее выглянуло встревоженное лицо Балахана, привлеченного его криком. Ему с трудом удалось овладеть собой. Он умолк, начал торопливо закуривать.

- Я буду жаловаться! - бормотал Субханвердизаде.- Это групповщина!.. Я буду жаловаться!..

- Продолжаешь изворачиваться?!

- Да, да, я буду жаловаться! - истерично выкрикивал Гашем, размахивая руками.

И тут Гиясэддинов нанес завершающий удар:

- Уж не тем ли отщепенцам ты будешь жаловаться, которым Дагбашев вез от тебя письмо, не подозревая, что в нем его приговор?! - Выхватив из ящика стола знакомый Гашему розовый конверт, он выразительно потряс им в воздухе.

Субханвердизаде рухнул на стул как подрубленный. Кровь сбежала с его лица, он сделался белее полотна.

Но он еще не собирался сдаваться. Он и вправду в своих повадках был схож с Диким зверем, который, и смертельно раненный, продолжает сопротивляться до последнего издыхания.

- Имей в виду,- прохрипел он,- все, что я делал, я делал по указанию Демирова!.. Он мне приказывал!.. Он мне давал деньги и золото!.. Нападение на него в горах мы устроили для отвода глаз!.. Чтобы тебя одурачить!.. А ты поверил!.. Сам сообрази: как бы он смог уйти тогда живым от Зюльмата?! Все было разыграно, как по нотам!.. Учти, чекист!..

Он умолк, тяжело дыша.

- Мразь!..- едва слышно, подавляя новый приступ бешенства, сказал Гиясэддинов.

Вдруг Гашем быстро сунул руку в карман галифе... Однако вытащить ее назад ему помог подоспевший Балахан, который все это время стоял настороже за портьерой у двери.

На пол с глухим стуком упал наган.

Гиясэддинов трижды нажал на кнопку звонка. Почти тотчас в комнату вошли два милиционера.

- Возьмите его! - распорядился Гиясэддинов, добавил: - Тщательно обыскать! На руки наручники!..

Гашема увели.

- Товарищ начальник,- заговорил Балахан,- Зюльмат, как только я вывел его от вас, начал проситься снова к вам. Говорит, хочу сказать начальнику что-то очень важное.

- Давай его сюда! - приказал Гиясэддинов. Покачал головой: - Ну и денек у нас с тобой сегодня, а, Балахан!..

Спустя несколько минут Балахан привел Зюльмата.

Бандит заговорил прямо с порога, торопясь, сбивчиво, словно боялся, что его не станут слушать.

- Начальник, я скажу, где Хейбар! Только не губите мальчика. Я один во всем виноват!.. Во время боя на Красных скалах он сидел в медвежьей берлоге, поэтому вы не нашли его...

- Где он может быть сейчас?

- Ищите Хейбара в деревне Шахвелли, что недалеко от границы. Там живет его тетка, сестра его матери, Гюльниса... Добрая женщина, бездетная... Очень любит Хейбара... У нас ещё раньше был разговор с ним: в случае чего, если вдруг разлучимся, он должен идти в Шахвелли и ждать меня там... Уверен, начальник, Хейбар сейчас у Гюльнисы!.. Больше ему некуда податься. Берите его ночью, а то парень горячий - не наделал бы глупостей!..

- Как он вооружен? - поинтересовался Гиясэддинов.

- У него винтовка, наган и кинжал...

- Однако!..- покачал головой Гиясэддинов.- А много ли у него патронов?

- Винтовочных - с два десятка. И еще те, что в нагане...

- Хорошо! Больше у меня к тебе вопросов нет! - строго сказал Гиясэддинов.Завтра поговорим... Уведи его, Балахан!

Оставшись один, Гиясэддинов опять протянул руку к коробке с папиросами. Закурил. С наслаждением затянулся. Откинулся на спинку стула. Закрыл глаза. Побежали минуты.

Гиясэддинов курит в задумчивости. Мыслями его неожиданно овладевает Хейбар.

Вспоминается разговор с Хангельдиевым в палатке в лесу вскоре после боя на Красных скалах. Кажется, он назвал Хейбара "волчонком". Хангельдиев сказал ему тогда в ответ: "Змею поймали, а змееныша оставили на свободе!.."

Волчонок... Змееныш... Как будто все это так, правильно... Ведь говорит народная мудрость: яблоко от яблони недалеко катится. И все-таки какое-то смутное чувство неудовлетворенности собой из-за этих слов - "волчонок", "змееныш" - гложет исподволь сердце Алеши Гиясэддинова.

Чем виноват ребенок, если родился от такого отца?..

Уже несколько лет скитается Хейбар в горах вместе с отцом... Действительно как волчонок!..

Интересно, сколько было лет мальчику, когда отец забрал его с собой в горы?.. Одиннадцать?.. Двенадцать?.. Или, может, какое-то время после раскулачивания Зюльмата мальчик жил у родственников, скажем, у той же Гюльнисы из Шахвелли, и отец забрал его к себе в лес лишь совсем недавно, когда подросток окреп и вступил в юношеский возраст?..

Все это имеет значение для будущей судьбы Хейбара!

Судьба Хейбара... Как она сложится?.. Как сложится жизнь этого юного, искалеченного отцом человека?.. Что с ним будет через десять лет?.. Где он будет через эти десять лет?..

Будет трудиться... Конечно, рано или поздно женится... Ведь жизнь есть жизнь... И родятся у Хейбара дети... И они тоже будут жить в советском обществе, будут советскими полноправны

ми ЛЮДЬМИ...

И Хейбар и его потомки будут жить... Не только жить, но и трудом своим, своими жизнями выправлять зигзаги пути в своей родословной!.. К тому их обяжет, этого от них потребует их общество - всей своей мудрой, созидательной мощью.

Гиясэддинов курит, думает и вдруг начинает как-то странно, улыбаться грустно и в то же время светло...

Все-таки загадочная штука - сердце человеческое! Загадочная и прекрасная... А может, совсем не загадочная?.. Может, очень даже простая?..

Простая и прекрасная?!

Да, как сама жизнь...

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Был ранний вечер. В окно уже заглядывал темно-сиреневый сумрак.

Ветер налетал порывами, с завыванием и присвистом, ударял с разбега в стекла, словно задался целью высадить их, заставлял их дребезжать и позвякивать.

На улице тревожно шумели облетевшие тополя и чинары.

Осень держалась долго, стойко. И сейчас еще не хотела сдаваться перед упорным натиском подступившей зимы. Но было ясно: дни ее сочтены.

В комнате было тепло и уютно. На столе горела лампа с зеленым стеклянным абажуром.

Нанагыз устроилась на кровати. Шила что-то, неловко, одной рукой, зажав шитье между коленями. Время от времени вскидывала глаза на дочь.

Рухсара сидела за столом перед раскрытой книгой. На плечи ее был накинут большой серый шерстяной платок.

Мать часто задерживает взгляд на профиле Рухсары. Нанагыз видит: девушка задумалась, смотрит не в книгу, даже не поверх книги, не в стол, застланный розовой скатертью, и даже не в стену, в которую упирается стол,- куда-то намного дальше... Гораздо дальше, несравнимо!.. Смотрит так уже давно. Как только села за стол. И вчера так смотрела. И позавчера. И третьего дня.

Куда же она смотрит?.. В прошлое?.. Или в будущее?.. О чем думает?.. О ком?..

Мать все видит... Глаза у Рухсары сухие. Печальные, но сухие.

Нанагыз вздыхает. Нет, в будущее так не смотрят...

Она прожила долгую, нелегкую жизнь. Знает, вернее, чувствует: так смотрят только в прошлое, в родное, в близкое... Будущее, каким бы светлым, радостным ни ожидалось, ни представлялось человеку, все-таки никогда не ощущается таким близким и кровно-родным, как прошлое, если даже это прошлое связано со слезами и горем, если даже человеку хочется проклясть это прошлое... Ну, проклянет, но ведь никуда от него не денется. Оно с ним! Всегда будет с ним! И с ним человек придет в будущее, даже в счастливое будущее, если, конечно, таковое суждено ему.

Придет?.. Или человек сам берет его с собой - это прошлое? Когда как. Кое-что забывается. Время затушевывает многое. Но не все. И не сразу.

Нанагыз смотрит на дочь... Глаза у Рухсары сухие. Уже несколько дней сухие. С того вечера, как похоронили Хосрова.

Что матери известно?.. Разве Рухсара говорит ей что-нибудь?.. Разве говорила?.. Разве делилась, делится своими переживаниями?.. Не такие теперь дети...

Но мать знает все. Все чувствует.

Нанагыз припоминает... Примерно с месяц назад Рухсару ночью подняли с постели. За ней пришел Хосров. Какая-то женщина не могла разродиться в деревне... Рухсара пошла в эту деревню. Сопровождал ее Хосров. Вернулась через день к вечеру. Радостная, довольная. Спасла женщину, спасла ребенка. Очень радостная. Говорливая. Давно ее Нанагыз не видела такой. Рухсара много рассказывала -- о том, как шли с Хосровом ночью по горной дороге, как натерла ногу, как впервые в жизни села на лошадь, как уснула на плече Хосрова. Даже пересказала матери историю юной учительницы-турчанки, рассказанную ей Хосровом.

От Нанагыз не укрылось: после возвращения дочери из Чанахчи что-то с ней произошло. Рухсара словно воскресла. Стала жизнерадостной, бодрой, веселой, словом, прежней Рухсарой, какой она была, когда училась в Баку, когда еще не нанес ей рану Ризван... Нет, даже не такой - еще более радостной. Не то слово! Счастливой. Да, да, именно счастливой!

А что же было потом?..

Не так давно ночью опять Рухсару подняли с постели. Опять это был Хосров. Опять надо было куда-то идти. На несколько дней. Целуя ее на прощание, Рухсара сказала: "Не волнуйся, мамочка!.. Наверное, кто-нибудь заболел в деревне, позвонили в райком, потому меня туда и вызывают. Не беспокойся ни о чем. Я уверена, со мной опять пойдет Хосров. Через день-другой вернемся..."

Вернемся... Рухсара вернулась. А вот Хосров...

Нанагыз вспоминает...

В ту ночь она не сомкнула больше глаз. Не из-за беспокойства о Рухсаре. Другие мысли гнали ее сон. Совсем другие! Радостные. Словно сама вдруг стала молодой... Хосров опять будет сопровождать Рухсару... Хосров.... Красивый парень!..

Не раз видела Нанагыз, как Хосров проносится по улице на, своем красивом коне. Смотрела и невольно любовалась. И все, кто был на улице в этот момент, любовались молодым всадником. Хосров и Рухсара опять пошли вместе...

В тот раз дочь вернулась из Чанахчи словно заново рожденная. Нанагыз чувствовала: в жизнь Рухсары вошло что-то новое, большое, светлое, прекрасное, совсем не похожее на то, что было, когда она встречалась с Ризваном...

И ведь ничего-то ей особенного Рухсара не рассказала. Ну, вместе пошли. Ну, болтали в дороге. Роженица успешно разрешилась мальчиком, которого тоже назвали Хосровом. По дороге видели косулю, Хосров хотел застрелить ее Рухсара не позволила. Затем Хосров учил Рухсару стрелять из винтовки.

Нанагыз смотрит на прикрытые платком худенькие плечи дочери. Ей не верится... Неужели она, Рухсара, ее дочь, сражалась в горах против банды наравне с мужчинами, стреляла из винтовки, даже ранила самого главного бандита - Зюльмата?.. Все в городе только об этом и говорят. Женщины с почтением смотрят на нее, Нанагыз, с почтением здороваются с ней, хвалят на все лады ее дочь, восхищаются отвагой Рухсары, сравнивают Рухсару с Гаджар - верной подругой и отважной сподвижницей народного героя Гачага Наби... И прежде Нанагыз не могла пожаловаться на отношение к ней женщин городка. Все с почтением здоровались с ней, хвалили ее дочь, превозносили умение Рухсары лечить больных, но сейчас, после возвращения отряда с гор, это почтение к ней и ее дочери удесятерилось... Можно ли большего желать?

Подумать только, ее худенькая, хрупкая Рухсара ранила самого атамана банды!.. В тот день, когда ей, Нанагыз, впервые сказали об этом, когда отряд еще не вернулся в город, она хоть и с трудом, но все-таки поверила в это... А вот сейчас, когда смотрит на грустное лицо дочери, на ее тонкий профиль, на легкие волнистые пряди волос у ее нежного виска, на ее узенькие, как у девочки, плечи, она в это не верит... Не может поверить!.. Не может - и все!..

Мать вспоминает...

Да, в ту ночь, когда Рухсара и Хосров ушли опять вместе, она не уснула до утра... Как быстро иногда все делается в мыслях, в воображении!.. Все им подвластно - мыслям: и дела, и время!.. За те несколько часов, что Нанагыз пролежала в постели с открытыми глазами, она побывала на свадьбе своей дочери, не только ее, но и Хосрова, словом, поженила их, увидела их детей, своих внучат, нянчила их, пеленала, купала их у себя во дворе в Баку под инжировым деревом в оцинкованной ванночке с высокими краями...

Нянчила, пеленала, купала, забыв о том, что она без одной руки... Безрукая!.. Пеленает!.. Разве такое возможно?..

Все-все, оказывается, возможно, все подвластно мыслям человека!.. Жаль лишь, не всегда эта власть распространяется из жизни воображаемой на жизнь действительную!

Вспоминает, вспоминает...

А наутро к ней пришла женщина. Незнакомая. Хотя Нанагыз не раз встречала ее на улицах городка. Довольно моложавая, с приятным лицом. Наверное, когда-то была красавицей. Постучала в дверь, вошла. Нисколько не была смущена, словно зашла по какому-то важному делу, о котором они условились поговорить. Смотрела женщина на нее так, словно они были знакомы сто лет или были родные сестры и быть им в этом родстве до конца их дней. Сказала с порога: "Я - Фирюза, мать Хосрова. Доброе утро, Нанагыз-баджи!"

Доброе утро...

Пожалуй, это и вправду было самое доброе и прекрасное утро в жизни Нанагыз за последние годы, с тех пор как она потеряла Халила... Словно мгновенно перенеслась назад в тот день, когда в их дом к ее матери пришла какая-то незнакомая ей женщина - сватать ее за Халила... А ведь Фирюза заглянула просто ее проведать, поговорить, познакомиться. Оказывается, Хосров попросил мать об этом. О сватовстве, о свадьбе у них и разговора не было. Ни в тот день, ни на другой, когда Нанагыз в свою очередь пришла в гости к Фирюзе.

А в то утро они с Фирюзой пили чай. Вместе позавтракали. Как положено, рассказали одна другой о своих жизнях, схожих, как схожи между собой жизни женщин, которые не могут похвастаться своей женской долей.

О чем они только не переговорили в тот день!..

И все-таки им осталось о чем говорить и на другой день. И на третий. И на четвертый...

О чем они только не разговаривали!.. Но лишь не о сватовстве, не о свадьбе Рухсары и Хосрова, не об их счастье...

А может, именно об этом только и говорили? Разве слова человека не несут в себе часто гораздо больший смысл, чем это может показаться на первый взгляд?.. И не стоит ли за каждым словом человека, даже случайно брошенным, даже за лживым, он весь сам, целое этой частицы, весь как нагой?..

Да, все эти дни, когда она, Нанагыз, общалась с Фирюзой, она была, можно сказать, счастлива. Не за себя. За Рухсару.

Ну, значит, и за себя... Уж так повелось на свете... Матери близко принимают к сердцу радости и невзгоды детей.

Чувствовало материнское сердце, что пришла к ее дочери та большая любовь^что приходит к человеку только раз в жизни - пусть даже не сразу, среди других сердечных преходящих увлечений. Чувствовала Нанагыз, что они с Фирюзой и вправду породнятся, по-настоящему...

Это ли не родство, когда, скажем, рождается на свет младенец, в котором смешалась кровь двух родов, который соединяет в себе - в своем тельце, облике лица, в своем характере - одновременно черты, качества и матери, и отца, а значит - и обеих бабушек?..

Да, уверена была Нанагыз, что она и Фирюза породнятся. Скоро. Очень скоро!..

Потом... эта весть... Будто крыло гигантской черной птицы накрыло город...

Жуткая весть!.. И такая неотвратимая!.. Убит Хосров!..

Будут другие дни, другие ночи. Все на земле будет так, как было. Будет жить она, Нанагыз. Будет жить ее дочь Рухсара. Будет жить Фирюза, мать Хосрова. Но не будет Хосрова. Никогда! Уже никогда!

И никогда у нее и Фирюзы не будет общих внучат. И никогда у ее дочери Рухсары не будет такой - пусть короткой, но яркой, большой - любви!

Хотя кто смеет утверждать это точно, Нанагыз?.. Жизнь непостижима в безграничности и величии своего чуда!

Сразу же, услышав о смерти Хосрова, Нанагыз, вся в слезах, причитая как безумная, кинулась бежать по улицам города к дому Фирюзы. Горе ее было так же велико, как если бы ей сказали о кончине Рухсары. За эти несколько дней Хосров и Рухсара стали для нее как бы едины. И это понятно! Нанагыз верила: Рухсара и Хосров предназначены один для другого!.. Ведь их будущие дети - это ее внуки, которых она уже, можно сказать, видела, ласкала, баюкала в колыбели...

Она, задыхаясь, бежала к дому Фирюзы. Ей казалось, она может не успеть. Боялась, что Фирюза уже умерла от горя. Страх ее достиг наивысшего предела, когда она, подбежав к ставшему ей за последние дни таким родным дому, у крыльца которого собралась толпа народа, не услышала сквозь настежь распахнутую дверь ни плача, ни стонов.

Люди с печальными лицами расступились перед ней.

Нанагыз, сдерживая себя, перестав слезно голосить, поднялась на крыльцо, вошла в притихший дом и только тут услышала какой-то голос. Но это был не плач, не причитание - именно голос. Негромкий. Какой-то странный, монотонный. Это был голос Фирюзы - она узнала его.

Миновав коридорчик, служивший прихожей, Нанагыз переступила порог комнаты и замерла...

Фирюза сидела на стуле у окна, в цветной шали, в легком демисезонном пальтишке, будто собралась в дорогу. Смотрела на улицу, где стояла притихшая толпа, и, протягивая к людям руку, держа ладонь лодочкой, негромко повторяла только одно слово: "Сынок... сынок... сынок..." Будто звала. На все лады, каждый раз с новой интонацией - то нежно, то жалобно, то настойчиво, то с болью, то с отчаянием, то с мольбой, то с укором.., "Сын-о-о-ок!.. Сы-ы-ыно-о-ок..." И не было этому конца.

Ее, Нанагыз, Фирюза не узнала. Взглянула в ее сторону, протянула к ней руку, все с теми же словами: "Сынок... Сыно-о-ок!.. Сы-ыно-ок!"

И на другой день, с утра до вечера, не переставая, твердила Фирюза только одно это слово. "Сынок!.. Сы-ынок... Сыно-о-ок!.." С разной интонацией в голосе. И все так же держала ладонь - лодочкой, словно звала, обращалась к Хосрову, а он ее не слышал, не хотел подойти - успокоить мать.

Фирюза от горя тронулась умом.

Нанагыз вспоминает...

Спустя три дня горожане встречали отряд победителей. Это было ближе к вечеру. Тело Джафара Махмудова родственники сразу же увезли к себе в Карыкышлак, чтобы предать земле рядом с прахом предков,- таков обычай горцев.

А гроб с телом Хосрова, обитый красным и черным шелком, в этот же вечер установили в городском клубе. И люди шли прощаться с ним, шел весь город. У гроба, застыв, стояли в почетном карауле мужчины с винтовками.

На другой день под вечер город хоронил Хосрова. Кладбище превратилось в людское море. Были речи. Было много цветов. Было много слез. Под конец прогремели ружейные залпы.

После похорон она и Рухсара пошли к дому Фирюзы. Здесь уже многое изменилось. Приехали дед и бабка Хосрова - родители Фирюзы, многочисленные родственники, можно сказать -- бесчисленные. У дома собралась вся деревня Ахмедли. Но Фирюза по-прежнему никого не узнавала, продолжала с неистощимым упорством звать сына, протягивая то к одному, то к другому ладонь, сложенную лодочкой: "Сынок... Сы-ыно-о-ок!.. Сыно-о-ок!.."

Нанагыз обратила внимание: здесь, в доме Фирюзы, Рухсара перестала плакать.

Может, на дочь подействовало безумие Фирюзы?.. Может, она поняла, что, как бы ни было велико ее собственное горе, оно несравнимо с горем женщины, давшей жизнь Хосрову, который и был по существу для нее этой самой жизнью?..

Как бы там ни было, а с того вечера она, Нанагыз, ни разу не видела слез на лице Рухсары. Они словно навсегда иссякли. В первые дни дочь была замкнута, подавлена. Потом постепенно начала оттаивать.

Нанагыз в который уже раз тяжко вздыхает, предаваясь этим своим мыслям, не сводя глаз с дочери, забыв про свое шитье.

- Доченька!..- Нанагыз нарушила молчание.- Рухсара!..

Девушка вышла из оцепенения, повернула голову к матери.

Но она все еще была не с ней, не здесь, не в этой маленькой комнатке. Взгляд Рухсары был рассеян. Она смотрела как-то отчужденно, словно еще не увидела мать. Вот наконец вернулась к ней.

Откуда?

Может, с той таинственной, залитой лунным светом поляны - за деревней Умудлу, где они с Хосровом отдыхали у родника; она сидела на камне на свернутом вчетверо хурджуне, он - напротив нее, читал ей стихи Блока и Пушкина?..

Может, с другой поляны,- большой, залитой солнцем, где под кустом лещины стояла грациозная серая косуля и объедала листочки, где потом Хосров учил ее стрелять из карабина?..

Или с Красных скал, где гремел бой противно тинькали, свистели пули маленькие, невидимые глазу, но такие коварные и страшные, как укус гюрзы; где была смерть - тоже невидимка, металась, как шальная, туда и сюда - от бандитов к ним, равнодушная, тупая и безжалостная, размахивала как попало во все стороны своей косой и... наткнулась на Хосрова, ее, Рухсары, Хосрова!.. и уже ничего не поправишь!., никогда!., ничем!., ибо живая вода, увы, существует только в сказках; где Хосров, с помутневшим взором, превозмогая боль, согревая льющейся из раны кровью ее руку, шептал побелевшими губами: "Милая... люблю тебя... очень... всегда любил... как только увидел..."?..

Рухсара пригладила ладонью легкую волнистую прядь на виске. Поправила платок на плечах. Вздохнула. Улыбнулась матери - ласково и грустно.

- Да, мама...

- Мне надо уезжать, доченька...- тихо, словно извиняясь, проговорила Нанагыз.

Рухсара на мгновение прикрыла веки, чуть кивнула:

- Надо, мама.- И снова так же печально улыбнулась. Они помолчали.

- Душа болит,- сказала Нанагыз.- Как там дети?.. Как Асланчик?.. Деньги мы им посылаем, пенсию им там отдают... Знаю, Гулам и. Пери смотрят за ними, как родные... Но ведь трудно им без меня!.. Девочки уже большие, все, слава богу, умеют делать ло дому - обед приготовят и приберут... Но разве им легко?.. Ситара - в десятом, самый ответственный год... Главное, конечно, Асланчик... Скоро уже конец первой четверти... Как он учится?.. Вся надежда на Гулама... Хоть и написал нам сосед, чтобы не волновались, неплохо будто бы начал заниматься Аслан, а все-таки сердце неспокойно... Что ни говори, материнский глаз- это материнский глаз!..- Нанагыз говорила все это - будто оправдывалась.

- Надо ехать, мама! - мягко повторила Рухсара.

Нанагыз опять вздохнула:

- Надо...

Они посмотрели друг на друга так, словно уже прощались. На глазах Нанагыз блеснули слезы. Но она тотчас овладела собой. Сказала преувеличенно бодрым голосом:

- Весной я опять приеду к тебе, доченька!..- И тут же поспешно добавила: Да что там весной!.. Приедем к тебе все четверо на зимние каникулы...Улыбнулась преувеличенно радостно:- Вот видишь, Рухсара, мы ненадолго расстаемся!.. А летом у тебя будет отпуск - приедешь домой.

- Домой!..- повторила Рухсара и тоже улыбнулась в ответ: - Нет, мамочка, мой дом - здесь! - Помолчав, добавила твердо: - Здесь я работаю, здесь я живу. Конечно, я приеду в отпуск... Но мой дом - именно здесь!

- Ну хорошо, хорошо, пусть здесь!..- согласилась Нанагыз.- Но ведь и там тоже... Значит, два у тебя дома, доченька!.. Отчий дом - всегда отчий дом. Помни это!

В душе Рухсара была согласна с матерью. Спросила вдруг:

- Когда ты надумала ехать, мама?

Нанагыз несколько растерялась от этого вопроса, словно они подошли к самому главному, из-за чего ей и было неловко перед дочерью, из-за чего она словно бы и оправдывалась.

- Завтра, доченька. Долго ли собираться?.. Дневным автобусом - в двенадцать часов. Афруз-баджи говорила мне, на нем всегда поменьше народу. Как ты считаешь?

- Правильно,- сказала Рухсара.

- Утром попрощаюсь со всеми. Сходим на кладбище...

Рухсара опустила глаза. Снова подняла их на мать. Они были сухие. Только все такие же грустные. Кивнула, тихо отозвалась:

- Да, обязательно сходим...- После паузы продолжала: - Я дам тебе адрес одной больницы в Баку... Туда увезли маму Хосрова, там ее будут лечить... Будешь наведываться к ней.

- Непременно, доченька!.. Как думаешь, вылечат Фирюзу?.. Поправится?..- В голосе Нанагыз прозвучала надежда.

- Хочется верить, мама...

- В Баку у нас хорошие доктора, ведь правда? Говорят, даже есть такие, что известны на весь мир, к ним изо всех городов приезжают!

- Да, есть, мама,- согласилась Рухсара.- Правда, наши медицинские знаменитости лечат иные болезни, чем у Фирюзы-ханум. Но будем надеяться...

Рухсара неожиданно переменила тему разговора:

- Давай, мамочка, пить чай!

- Давай, дочка, давай!

Нанагыз, отложив шитье, подхватилась с кровати, заговорила, задвигалась по комнате - чуть поспешнее, чуть суетливее, чем это было свойственно ее манере говорить и двигаться.

Мать старается развеять невеселое настроение - как свое, так и дочери:

- Ах, какой я тебе сейчас чай заварю!.. Сама скажешь: в жизни такого не пила!.. Язычок проглотишь!.. А спрашивать будешь секрет - не открою... Способ этот мне рассказала Фирюза... Разожги поскорее керосинку, доченька!

Девушка улыбается, встает из-за стола, снимает с плеч и вешает на спинку кровати согретый ее телом серый платок.

- Ну, давай, давай, удиви, мама!..

Рухсара тоже помогает этим неловким, наивным попыткам матери забыться, забыть, заглушить грустное "вчера", неловким, наивным, но таким необходимым им обеим, необходимым, как необходим человеку для жизни воздух... Ведь жизнь-то продолжается - с ее гримасами и улыбками, огорчениями и радостями, болью и счастьем, поражениями и победами...

Именно эти мысли и приходят сейчас в голову задумавшейся у темного окна Рухсары:

"И победами... Все-таки с победами!.. Раз продолжается, значит, эта жизнь непобедима!.."

1 А г а ч - мера длины приблизительно в 7 километров.

2 Муштулуг - награда за добрую, радостную весть.

3 Л о г м а н - легендарный врач у многих народов Востока, олицетворяющий высшую степень врачебного мастерства.


home | my bookshelf | | Сачлы (Книга 3) |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу