Book: Дитя лета



Дитя лета

Луанн Райс

Дитя лета

Пролог

В вое время эта история наделала много шума в штате. Все газеты дружно помещали ее на первой По-Лосе. Жители знали героиню этой истории в лицо не хуже, чем своего губернатора, с той разницей, что она вызывала у них гораздо больше симпатии и сочувствия, нежели он. Веселый голубой взор, широкая улыбка, трепетное – да, именно трепетное – восприятие жизни, излучение благодати. Каждый воспринимал ее как любимую сестру, лучшего друга, девушку-соседку – всех вместе разом.

Тот факт, что на момент своего исчезновения эта женщина ждала ребенка, придавал всей истории еще большую остроту. Глядя на фотографию молодой женщины, вы ощущали прилив радости, словно находились непосредственно возле оригинала. Вы чувствовали, с каким волнением она ждала ребенка, и могли с уверенностью сказать, что она станет прекрасной матерью. Будучи в положении, женщины часто замыкаются, предпочитая скрывать свои чувства в глубине души, подальше от чужих взоров. Так поступают многие, но только не Мара. Она никогда ничего не скрывала. Стоило только взглянуть на ее фотографию: эта улыбка, это сияние в глазах не оставляли никаких сомнений.

Такой она и запомнилась, улыбающейся прямо в камеру с той же мерой любви и участия, какими наделяла все и всех в жизни. Я люблю вас – и вы это знаете, разве не так? Сфотографируйте меня, чтобы мы могли сохранить этот снимок навсегда, вставив в детский альбом и подтвердив, каким счастьем для нас было узнать, что у нас будет малыш… Говорила ли Мара эти слова в самом деле, или это только игра воображения?

Подобная открытость возможна лишь при большой степени наивности. Надежды… нет, более чем надежды, – убежденности, уверенности в том, что мир безопасен, что все люди добры. Что жизнь – это чудесный дар и что ею движет только положительная сила. Случаются и беды – нападения, насилие, преступления, – да, к сожалению, случаются. Но им всегда можно найти объяснение, а следовательно, понять и сделать так, так чтобы они уже больше не повторялись. Чтобы людям, их причинившим, можно было помочь измениться.

Мара всегда свято верила в это. А может быть, верила раньше, еще до того, как ее фотография появилась на первых страницах газет в штате Коннектикут. Она была единственным ребенком в семье. Родители ее погибли. Возможно, именно поэтому все отнеслись к ней с родительским участием, искали ее, горевали о ней, как горевали бы о собственных дочерях, сестрах или друзьях.

Годовщина ее исчезновения всегда сопровождалась новым всплеском возбуждения. Телевидение показывало бесконечные ролики старых записей: Мара улыбалась и махала с экрана рукой, и в другой руке у нее была желтая лейка, а на ногах – пара ярких садовых сапожек цвета лютиков. Каждый год 21 июня газеты заново пересказывали историю ее исчезновения, которое пришлось на самый долгий день года, чтобы напомнить читателям о том, что волновало страну много лет назад….

В ту кульминационную ночь лета эта милая, пяти футов ростом, по всей видимости, беременная Мара Джеймсон вышла полить цветы в саду. То ли она уехала на попутке, то ли попала в руки жестокого незнакомца, то ли муж стал виновником ее гибели – этого никто никогда так и не узнал. Тело ее так и не было найдено; никто ее с тех пор так и не видел; ребенок так и не родился – по крайней мере не было матери по имени Мара Джеймсон, которая бы получала свидетельство о рождении ребенка. О ее существовании свидетельствовали только желтые резиновые сапожки, аккуратно поставленные рядом со шлангом для полива.

Статьи были мрачны, угрюмы, но странным образом настраивали на раздумья. Они изобиловали догадками об этой непрожитой жизни, этой неразрешенной тайне. Что случилось такого, что заставило девушку перестать поливать сад и уйти? Разве можно забыть эту улыбку?

Улыбку, которой никому больше не суждено улыбаться.

Глава 1

Выход в отставку имел свои плюсы. Во-первых, приятно было подчиняться природному расписанию приливов отливов, а не служебным посменным графикам. Вырезку из «Хартфорд Курант» 1 с расписанием приливов Патрик Мерфи обычно подкалывал к своему рабочему графику, но теперь в этом не было надобности. Он мог побиться об заклад, что его организм работал в унисон с морскими приливами и отливами Сильвер-Бэй; его словно стаскивало с постели в самые нелепые часы, глухой ночью, когда начинался слабый прилив – лучшее время для рыбалки у рифов и на мелководье неподалеку от электростанции Стоун-Милл.

У хорошей рыбки вдоль всего побережья Коннектикута не оставалось теперь никаких шансов. И это длилось вот уже два года, семь месяцев, три недели и четырнадцать дней – ровно с тех пор, как в возрасте сорока трех лет Патрик уволился со службы и вышел в отставку. Вот тут-то и началась жизнь. Настоящая жизнь, говорил он самому себе. Он потерял дом, но у него остались хороший катер и грузовичок. И у него было то, на что люди работают целую вечность, – жизнь на морском побережье и рыбалка весь день напролет.

Он вспомнил о Сандре, о том, чего она сейчас была лишена. Когда-то они составили список желаний, которые мечтали осуществить, после того как Патрик оставит службу в полиции штата Коннектикут: они мечтали бродить по побережью, освоить все рестораны в округе, смотреть кино, играть в казино, уплывать на лодке к островам Блок-Айленд и Мартас-Виньярд. Ведь они были еще молоды, еще был порох в пороховницах.

«Порох…», – подумал он. Но вместо радости, которую, как ему казалось, они с Сандрой могли доставить друг другу, порох навел его на мысли о разводе с присущими ему войнами и опустошением и всей этой жуткой процедурой, которую сочли обязательной оба адвоката, чтобы превратить в руины некогда единую чету.

Спасала рыбалка. И «Янки». Они ухитрились поймать за хвост ускользающую удачу и продолжали выигрывать. Много ночей Патрик сочетал оба удовольствия – покачиваясь на волнах, он забрасывал удочки и слушал, как Джон Стерлинг и Чарли Стейнер ведут репортажи бейсбольных матчей, и он болел за «Янки», и ловил рыбку, и его лодка плавно скользила по течению на восток.

Было еще кое-что, отчего он вскакивал по ночам, – темные щупальца снов. Он по-прежнему преследовал нехороших мальчиков, и ему никак не удавалось их нагнать, несмотря на все усилия. Исчезнувшая девушка. Насилие, удары и леденящий ужас – по ночам все это вырастало до чудовищных масштабов. Патрик просыпался от бешеного стука в сердце и думал о том, как, наверное, было страшно ей.

Может быть, ее убили, и все эти годы она уже была мертва и где-то существовала ее могила; или случилось что-то другое, что вынудило ее уехать из дома, из розового сада бабушки, далеко-далеко, так что назад уже не вернуться? Как страшно ей было, наверное…

Вот что никак не шло у него из головы.

Что тогда пережила Мара Джеймсон? Даже теперь этот вопрос не отпускал его воображение, не давал покоя и сводил с ума. Этой истории было уже девять лет, но ее папка по-прежнему лежала на верху стопки нераскрытых дел. Возня с бумагами сопровождала Патрика, как верный пес, была его постоянным спутником. Это дело стало для бывшего полицейского сизифовым камнем, и он никогда – даже после того, как из-за этого дела возникла угроза его собственному браку, даже когда эта угроза успешно осуществилась, даже теперь, после ухода в отставку, – не переставал толкать его вверх по склону горы.

Фотография Мары. По-прежнему у него на столе. Он привык держать ее рядом с кроватью как напоминание о том, что нужно делать, проснувшись поутру. Взглянуть на милую девушку с раздирающей душу улыбкой и смеющимися глазами. Правда, теперь фотография уже была не нужна. Ее лицо запечатлелось в его душе. Он знал его наизусть, как другие мужчины знают и помнят лица подруг, жен, возлюбленных….

Видно, это навсегда, подумал он, вылезая из постели в пять тридцать утра и с трудом припоминая, что ему приснилось: снова какие-то пятна крови на кухонном полу, паутина неоновых узоров, проступивших под люминолом, определяющим наличие крови, струйки, капли… А еще во сне было произнесено по буквам имя убийцы. Но по-латыни, Патрик не разобрал. А потом, кто сказал, что ее убили? Ведь тело так и не нашли.

Он протер глаза, поставил кофе, натянул шорты и трикотажную рубашку. Утренний воздух веял холодком; с вечера прошел холодный фронт, сильная гроза сотрясала доски и загнала Флору под кровать. Теперь черный Лабрадор вился у его ног и преданные блестящие глаза сияли в предвкушении морской прогулки.

Высунув голову на палубу, Патрик втянул соленый воздух. Утренняя звезда мерцала на восточном небе, где только что взошедшее солнце окрасило темный горизонт оранжевым сиянием. Его рыбацкая лодка длиной тридцать два фута – называлась она «Вероятная причина» – покачивалась на волнах. После развода Патрик поселился на ее борту. У Сандры на Милл-Лэйн был дом. Все складывалось превосходно, вот только лодочная стоянка грозила стать кондоминиумом. Скоро всю Новую Англию превратят в одну большую деревню, в кондоминиум… и Патрику придется убираться отсюда прочь и искать новое место для стоянки.

Услышав шаги по гравию, он оглядел берег. По песчаной полосе парковки приближалась тень. Флора зарычала. Патрик потрепал ее по голове, затем спустился вниз, чтобы наполнить свежим кофе две кружки. Снова поднявшись на палубу, он увидел, как Флора на сей раз уже приветливо помахивала хвостом, глядя на человека, стоящего на пристани. Анжело Назарена.

– Можешь ничего не говорить, – сказал Патрик, – ты учуял запах кофе.

– Нет, – ответил Анжело, – просто я рано встал и наткнулся на газету, и подумал, не составить ли тебе компанию, чтобы ты не напился или каких других глупостей не наделал. Завтра ведь самый долгий день в году, уже статьи пошли… – В одной руке он держал «Хартфорд Курант», другой, ступив на борт, взял тяжелую синюю кружку с кофе.

– Я больше не пью, – сказал Патрик. – Ему одновременно и хотелось и не хотелось прочесть статью. – Сам знаешь. А потом, я вообще с тобой не разговариваю. Ты продаешь мой док.

– И на этом делаю миллионы, – весело хмыкнул Анжело. – Когда мой дедушка купил эту землю, она считалась дерьмовой, бросовой – у железнодорожного моста, рядом с болотом, вонючим, как гнилые моллюски. Но он был смышленый, мой дед, и сообразил, что место у воды – это чистое золото. И мне выгода. Хороший кофе.

Патрик не ответил ему. Он в упор глядел на фотографию Мары на первой странице газеты. Фотографию, сделанную в розовом саду ее бабушки, в десяти милях отсюда, рядом с красивым, крытым серебряной крышей домом в Хаббардз-Пойнт. Камера уловила блеск ее глаз – трепет, радость, тайну, которую она, казалось, всегда хранила в себе. Патрика охватило чувство, которое возникало постоянно: если сейчас он наклонится к ней близко-близко, она шепнет ему на ухо, сообщит то, что он так отчаянно хотел знать…

– Вечно эти газеты делают из мухи слона. – Анжело покачал головой. – Бедняжки нет уже девять лет. Давно пошла на корм рыбам, всем ясно.

– Это в тебе твое сицилийское происхождение говорит.

– Нет ее в живых, Патрик, нет. Мертва она, – на этот раз резко заявил Анжело. Они с Патриком когда-то вместе ходили в школу, вместе прислуживали в алтаре храма Святой Агнессы, были шаферами друг у друга на свадьбах. Именно Анжело и Пэтси познакомили Патрика с Сандрой.

– Наверняка это дело рук ее мужа, правильно?

– Я долгое время тоже так думал, – ответил Патрик.

– Послушай, а как все-таки его звали? У него была не такая фамилия, как у Мары…

– Его звали Эдвард Хантер. У Мары была своя карьера. Она сохранила девичью фамилию, когда выходила за него замуж.

И в памяти Патрика тут же всплыло любезное, мальчишески смазливое лицо Эдварда Хантера, его быстрая, острая маклерская улыбка, такая же широкая, как у Мары, но начисто лишенная той сердечности, душевности, глубины, цельности, подлинности, лучезарности… Во время службы в полиции Патрику доводилось тысячи раз сталкиваться с улыбками, вроде той, что была у Хантера. Ими улыбались мужчины, превысившие скорость по дороге домой из тех мест, где им не следовало бывать; ими улыбались мужчины, находившиеся по адресам, откуда в полицию поступал звонок о домашнем насилии, – одним словом, ими улыбались мужчины, которые старались убедить мир, что они существенно лучше, чем их вынуждают выглядеть данные обстоятельства. Патрика такие улыбки убеждали во мнении, что улыбка – всего лишь улыбка, а за нею может крыться нечто совсем иное.

– Да все так думали, не только ты. Но этот подонок не оставил даже следов тела. Поэтому там совершенно не за что зацепиться. А тебе пора бы…

– Можно было бы поступить так же, как с Ричардом Крафтсом, – сказал Патрик, имея в виду печально известного в штате Коннектикут преступника, осужденного за убийство жены; ее тело так и не было найдено, однако мужа удалось привлечь на основании нескольких фрагментов волос и костей, обнаруженных на арендованной им лесопилке. – Но и на это не удалось наскрести, я не сумел найти даже косвенных улик.

– О чем я и говорю. И пора бы тебе успокоиться.

– Спасибо, я так и сделаю, – ответил Патрик с выражением лица как-это-мне-самому-не-пришло-в-голову? И его ирландская сущность заклокотала при взгляде на своего друга Анжело – который купил утреннюю газету с фотографией Мары на первой странице, который отправляет на продажу свой лодочный док, выдергивая его прямо из-под лодки друга. Флора, убежавшая поразмяться по все еще безлюдному причалу, теперь вернулась и вскочила на палубу.

– Я имел в виду… – Анжело замялся, пытаясь найти слова, чтобы заделать брешь, которую только что пробил.

– Ты имеешь в виду, что пора начать жить, насколько я понял, – помог Патрик, дружески взглянув на старого приятеля. Это был тот характерный взгляд, которым вы даете другу понять, что лучше него вас не знает никто, что вы учтете его пожелания, что он всегда прав, тогда как на самом деле вам просто нужно, чтобы он заткнулся и отстал.

– Точно. Честно говоря, именно это я и имел в виду, – обрадовался Анжело и даже вздохнул с облегчением, когда Патрик свернул газету и забросил ее в люк – вроде как избавился, а на самом деле – сохранил навсегда.

Как сохранял все изображения Мары.

Потому что, подумал он, заводя мотор, в то время как Анжело отдавал швартовы, чтобы направиться к месту рыбалки, это был один из открытых им способов сохранять ее в живых. Вот так, а еще…

Все эти девять лет весь мир полагал, что Мара Джеймсон и ее неродившееся дитя погибли, и сейчас по-прежнему продолжал оставаться в этом убеждении. Патрику вдруг припомнилось его католическое детство и слова из Символа веры: Веруем во все, что видимо и не видимо глазу.

Очень трудно, просто невозможно верить в то, что не видимо. А мир не видел Мары уже более девяти лет.

Отойдя кормой от причала, включив вспомогательные винты на носу судна, он скользнул в протоку. Лодка зачавкала по глубокой воде; затаившись в тени зеленого болотистого берега, на нее молча взирали серые цапли. Восходящее солнце пробивалось сквозь низкорослые дубы и светлые сосны. Золотая россыпь сияла на всей поверхности воды по курсу.

Мертвые никогда не исчезали. Так или иначе, но земля выдавала их. Патрик знал, что мертвые всеми силами старались сделать так, чтобы их обнаружили. Тибетская Книга мертвых рассказывает о голодных привидениях, мучимых невыносимой жаждой, голодом, зноем, усталостью и страхом. Патрик, казалось, был знаком с этим явлением: всю свою жизнь он посвятил расследованию убийств и был уверен, что у мертвых есть собственные эмоции, что они преследуют живых до тех пор, пока не будут найдены.

А Мару так и не нашли.

После всей той работы, которую он осуществил в связи с ее делом, он должен был бы знать – хотя бы интуитивно, глубоко в душе, – мертва ли она. Он словно чувствовал Мару Джеймсон умом, кожей, сердцем. Она жила в нем постоянно, ежедневно, и он знал, что никогда не отрешится от нее до тех пор, пока точно не узнает, что произошло. И где она теперь…

Птицы суетились в вышине, осваивая небесную лазурь прямо над одиноким красным буем. Анжело подготовил удочки. Флора стояла рядом с Патриком, прижавшись телом к его ноге; он прокашлялся и поспешил заняться рыбой, тщетно пытаясь отвлечься от мыслей, преследовавших его всегда и везде.

И он знал, что, вернувшись, будет готов написать ей письмо этого года.

***

Кажется, все начиналось снова. Как случалось каждый год в это время. Точно так, как каждый год в Новой Англии наконец отступают холода, как птицы возвращаются на север из зимнего странствия, как зацветают розы и сады утопают в обилии цвета, как над ними нависает летнее солнцестояние, даруя самый долгий день… Так время возвращается вспять.

Мэйв Джеймсон подстригала кусты в саду. На ней была широкополая соломенная шляпа, белая ситцевая рубашка и ярко-розовые садовые перчатки. Несмотря на одежду, она намазалась солнцезащитным кремом. Когда она была еще маленькой девочкой, люди не знали о разрушительной силе солнца, все думали, что оно обладает большой целебной силой и чем его больше, тем лучше.



Но в прошлом году ей удалили раковое пятно на щеке, и она твердо настроилась сделать все, чтобы не допустить этого снова, быть по возможности здоровой и дожить до того момента, когда раскроется вся правда.

Она всегда тщательно следила за тем, чтобы не забывать смазывать внучку солнцезащитным средством. У Мары была такая белая кожа, типично ирландская – бледная и сплошь в веснушках. Ее – то есть Мары – родители погибли в катастрофе на пароме, когда отправились на родину ее матери, в маленький городок в Ирландии.

Мэйв взяла на себя воспитание их дочери, их единственного ребенка. Каждый раз, глядя на Мару, она видела в ней своего сына Билли, и бесконечно любила ее – больше, чем звезды в небе, больше всего на свете, – потому что это была прямая связь с ее милым мальчиком. И она добросовестно покрывала кремом веснушчатую кожу малышки с головы до пят, прежде чем отпустить девочку на берег.

– В твоих голубых глазах живет душа отца, – приговаривала она, равномерно распределяя снадобье по телу внучки.

– А душа мамы?

– Да, и Нэнси тоже, – говорила Мэйв, потому что любила свою ирландку-невестку почти как собственного ребенка. Но, говоря честно, Мара все же была для нее воплощением Билли, – что уж тут поделаешь.

Так вот, она стояла в саду и состригала с розовых кустов сухие головки. Она пыталась сосредоточиться на поиске трилистников, но ее отвлекало присутствие двух газетчиков у дороги за оградой. Они настроили свои камеры и без конца ими щелкали. Завтра – в годовщину исчезновения Мары – все газеты непременно будут пестреть заголовками типа «Бабушка по-прежнему ждет, несмотря на все прошедшие годы», или «Роуз в память Мары», или еще какую-нибудь банальную пошлость.

Вечно местные газеты делают карикатуру из любого положения, стряпают нехитрое блюдо, которое легко усваивают читатели. А ведь правды не знает никто – кроме самой Мары. У Эдварда в этой страшной драме была своя роль, кое-что было известно Мэйв, но все знала только Мара.

Только Мара пережила все от начала до конца.

Кое-что удалось разузнать и следователю полиции, Патрику Мерфи, еще одному потомку Ирландии, хотя и не наследнику традиций ирландцев-полицейских, которых Мэйв помнила со времен своего детства в южной оконечности Хартфорда. То были крепкие ребята, железные, без глупостей, и мир воспринимали только в черном и белом. Либо так, либо так. Патрику это было несвойственно.

Патрик был другой. Пятьдесят лет Мэйв преподавала в школе, и, если бы в ее классе оказался Патрик Мерфи, она никогда в жизни не распознала бы в нем будущего полицейского. И вовсе не потому, что он был неспособен к тщательному расследованию. Уж если кто и мог отыскать Мару, так именно Патрик, это Мэйв знала точно. Но было в его облике что-то, что напоминало ей Джонни Мура, ирландского поэта, с которым она некогда была знакома.

Это она увидела сразу же, как только он появился у нее в доме, взял ее за руку, а потом они уселись в кресла-качалки на крыльце, и он рассказал ей о пятнах крови, обнаруженных на кухонном полу в доме Мары. Сердце Мэйв застыло. В самом деле. Она почувствовала, как сердце леденеет и сжимается, как сокращается сердечная мышца, оттягивая кровь от лица и рук так резко, что голова невольно клонится на грудь.

И когда несколько мгновений спустя она очнулась, то увидела, что Патрик стоит, опустившись перед ней на колени, и в глазах его слезы, потому что он думал о том же, о чем, казалось ему, думала и чего боялась она: что Мара погибла, что погиб ребенок, что обоих убил Эдвард.

Мэйв достаточно было лишь представить слезы в голубых глазах Патрика Мерфи, чтобы сердце ее опрокинулось раз, другой, по мере того как она пробивалась ножницами сквозь розовые заросли. Она знала, что он снова зайдет – может быть, на следующей неделе – проведать ее.

Зажав садовые ножницы рукой в розовой рукавице, Мэйв продолжала подстригать розовые кусты. Она уже добралась до того места, где возникала новая жизнь в виде крошечных зеленых листочков, высунувшихся из стебля. Между тем о себе начинал напоминать артрит.

Она почти физически ощущала, как сильно хочется стоявшим возле дома фотографам попросить ее принести желтые боты и лейку и поставить их во дворе точно так же, как их нашли назавтра девять лет назад.

– Привет, Мэйв.

Подняв глаза, она увидела, как через примыкающий участок к ней приближается соседка, ее ближайшая подруга, Клара Литтлфилд. Она несла плетеную корзину, наполненную французскими булочками, виноградом, сыром, сосисками; оттуда же торчала бутылка вина.

– Привет, Клара, – ответила Мэйв. Женщины поцеловались, столкнувшись соломенными шляпами.

– Какие у тебя чудесные розы в этом году! – воскликнула Клара.

– Спасибо… Ты только взгляни на кусты Мары, как они набрали силу.

– Действительно, – ответила соседка, и обе залюбовались пышными кустами, усыпанными розовым цветом; Мара посадила их в тот год, когда погибли ее родители, чтобы почтить их память. А теперь, много лет спустя, это было все, что осталось у Мэйв от самой Мары. Глаза женщины наполнились слезами, и она почувствовала, как рука Клары обвила ее плечи.

– Ты принесла провизию для пикника? – спросила Мэйв.

– Разумеется! Не могу же я явиться к тебе, не захватив поесть. Как тогда, в бессонные ночи – помнишь? – шестьдесят лет назад, когда мы по очереди готовили еду.

– Бессонные ночи продолжаются, – улыбнулась Мэйв. – Не важно, сколько нам лет…

Клара рассмеялась и снова обняла Мэйв, почти заставив ее забыть о причине нынешней бессонницы и этой их встречи. Вот уже восемь лет, как лучшая подруга приходила провести с Мэйв ночь накануне того злополучного июньского дня, когда Мара отложила зеленый садовый шланг и желтую лейку, сняла желтые сапожки и навсегда покинула бабушкин сад.

Навсегда – как же это долго!

Но насколько легче это пережить, подумала Мэйв, держась за руку с Кларой и направляясь на кухню, чтобы разобрать корзину с провизией, когда рядом с тобой всегда находится твой лучший друг.

Глава 2

Девочки опоздали на автобус и теперь шли домой из школы пешком, гоня перед собой камушек по неровной дорожке высоко над заливом Святого Лаврентия. Поддавали по очереди. Сначала Джессика толстой подошвой башмака отправляла его подальше вперед. Поравнявшись с ним снова, наступала очередь Роуз подкидывать камушек. А в промежутках между бросками девочки шли и разговаривали.

– Любимый цвет? – спросила Роуз.

– Голубой. Любимое животное? – сказала Джессика.

– Кошка. Любимая книга.

– «Лев, Колдунья и Волшебный шкаф» 2.

– И моя тоже. – Роуз засмеялась и поддала камушек, направив его высокой длинной дугой вперед по центру дорожки. – Видала?

– Золотая медаль тебе, – сказала Джессика. – Давай дальше спрашивай.

– Мы сто раз уже играли в это, – ответила Роуз. – Знаем все ответы на все вопросы.

– Не на все, – загадочно произнесла Джессика. – Мы ведь дружим только с апреля, когда я сюда переехала. Готова поспорить, что ты даже не знаешь, откуда.

– Из Бостона, – ответила Роуз.

– Это мы всем так говорим, – сказала Джессика и взглянула в веснушчатое лицо подруги притворно-устрашающим взором. – Есть такие секреты, которые не знают даже мои лучшие друзья, – пока сами не попросят…

Роуз захихикала. Им с Джессикой было почти по девять лет, и было ужасно приятно, что у ее новой подруги есть глубокие страшные тайны, и еще приятно то, что эти секреты можно узнать, для чего и нужно-то всего – просто попросить об этом. Она шла и молча размышляла на сей счет. Внизу слева без конца и края распростерся залив Святого Лаврентия. Он был такой спокойный и ярко-голубой, только легчайшая дымка, точно шелковый шарф, стлалась над его поверхностью. Роуз знала, что, когда появляется такая дымка, это значит, что лето уже почти наступило. Она скользнула взглядом по заливу, надеясь увидеть Нэнни… Потому что когда приходит лето, приходит и Нэнни. Джессика нескладно поддала камушек, он улетел в траву, и девочка принялась подыскивать другой. Роуз на шаг отступила вниз по склону, чтобы найти прежний камушек; ей почему-то вдруг захотелось сохранить его. Она подобрала камушек и сунула в карман. Вернувшись на дорожку, она увидела, что Джессика уже скрылась за поворотом. Роуз сделала несколько торопливых шагов, стараясь нагнать подружку. Но сердце ее вдруг бешено забилось – как пойманная птичка.

– Что, разве тебе не хочется узнать?– спросила Джессика, подкидывая камушек так, как подкидывала футбольный мяч на поле.

– Конечно, хочется, – ответила Роуз.

– Ну тогда спрашивай, – раззадоривала ее Джессика. – Давай же! Я тебе подскажу. Спроси, как меня зовут по-настоящему.

– Я знаю – Джессика Тейлор…

– Может да, а может, и нет. Может быть, Тейлор – это имя моего отчима. А может быть, мы с мамой решили так назвать себя в честь Джеймса Тейлора. Потому что нам ужасно нравится его музыка.

– Нам с мамой тоже нравится его музыка!

– Однажды мой настоящий папа видел его на концерте. Когда ездил в Тэнглвуд.

Твой настоящий папа? – переспросила Роуз. Ей хотелось расспросить подругу поподробнее, но что-то неуловимое в выражении лица Джессики удерживало ее. Та вдруг зажмурилась и выпятила челюсть. Это длилось одно мгновение, как вспышка, которая тут же угасла, но Роуз это заметила. Слова «твой настоящий папа» словно проложили межу, отсекая девочек друг от друга, и отдались в сердце Роуз еще одной пойманной птицей.

– Какой все-таки замечательный здесь воздух. – Джессика решила сменить тему разговора; они снова медленно двинулись по дорожке. – Поэтому мы сюда и переехали, подальше от грязи и выхлопов. Во всяком случае, мама всем так говорит. Но, может быть…

– Что может быть?

– Может быть, настоящая причина, почему мы сюда переехали, – это еще одна ужасная тайна! – сказала Джессика. Она легонько дернула Роуз за одну косичку и затем указала ей. на дом, видневшийся на вершине склона. Сквозь густой кустарник шли оленьи тропы; они вели в сосновый лес, окружавший большой каменный дом, в котором жил местный океанограф. – Пойдем туда, пошпионим за Капитаном Крюком.

– Что-то мне эта затея не нравится, – поморщилась Роуз и вновь ощутила странное волнение. – Он ведь все-таки наш друг, и мамин магазин находится рядом с его офисом.

– Да, но это же внизу, у пристани, – ответила Джессика. – А о том, что происходит в этом громадном странном доме, она, наверное, и понятия не имеет. Может, этот тип – сумасшедший ученый и маму нужно от него спасать? А вдруг он настоящий пират, ведь его и называют как-то вроде… кажется, Капитан Крюк?

– Его зовут доктор Нил, – сказала Роуз.

Она знала, что многие дети называют его «Капитан Крюк», но сама никогда этого не делала. Роуз понимала, что люди бывают разные и отличаются друг от друга самым разным образом. Ей было приятно, что они с доктором Нилом были чем-то похожи, поэтому не любила, когда дети подсмеивались над ним. Он был очень высокий и спокойный, с темными волосами, глубоко посаженными глазами и тонким ртом, и он никогда не улыбался. Только когда бывал с Роуз и ее мамой.

– Мне не нравится, что прекрасный магазин твоей мамы находится прямо рядом с ним, – заявила Джессика. – Однорукий тип, который всю жизнь гоняется за акулами… – Ее передернуло. – То ли дело китобои – нормальные люди, у них суда красивые.

– На мой день рождения мы поедем смотреть китов, – сказала Роуз.

– Знаю, жду не дождусь. Ведь у меня тоже день рождения в этот день.

– Правда? Да ладно, это ведь шутка?

– Может, и шутка… а может, и нет.

Роуз сразу же представила школьный класс, где весь испещренный цветными флажками на стене был вывешен бюллетень с датами рождения одноклассников. День рождения Джессики приходился на август.

– Да шутка, конечно, – сказала Роуз. – Ты же родилась 4 августа – там, на доске в классе написано.

Джессика улыбнулась:

– Ну, поймала меня. Значит, в субботу день рождения будет только у одной из нас. Везет тебе!

– Надеюсь, что к тому времени появится Нэнни. Она всегда приходит ко мне на день рождения.

– А кто такая эта Нэнни?

– Познакомишься.

– Мы правда увидим китов?

– Правда, – ответила Роуз. – Они возвращаются сюда каждое лето. Это их дом, точно как у нас.

– Вот из-за чего Нилы так богаты? Из-за того, что у них есть все эти суда?

– Наверное.

У Роуз начинали неметь пальцы на руках, губы слегка покалывало. Дорога шла в гору, к восточной излучине. Главное добраться до вершины, а там уже путь пойдет под гору. До верху оставалось уже совсем немного.

– Мой отчим говорит, что киты – это просто рыбы-переростки, а люди, которые платят большие деньги за то, чтобы на них поглядеть, – простофили. У него был какой-то предок, который разбогател на китах.

– Киты – это млекопитающие, – сказала Роуз, внимательно глядя под ноги. – Они дышат воздухом, как мы.

Городок находился в окружении холмов; от большого белого отеля они тянулись к мысу хорошо защищенной бухты, выходившей в залив Святого Лаврентия. Ледяная река Линдхерст сбегала вниз по склону, прорубая путь сквозь отвесные скалы и образуя фьорд. Из школьных уроков Роуз запомнила, что вся эта территория сформировалась в ледниковый период, что скалы были изо льда и что река, впадающая в залив, богата рыбой – вот почему это место так любили киты и тюлени.

– Пойдем! – Джессика вдруг схватила Роуз за руку и потащила ее по направлению к оленьей тропе, ведущей к дому доктора Нила. Роуз подняла глаза. Крепкие белые сосны Новой Шотландии, казалось, приподнимали на своих ветвях каменный дом к небу, удерживая его в воздухе, так что солнце сплошь заливало его огромную крытую шифером крышу. На деревьях пели певчие птички – они вернулись с юга после долгого перелета. Но даже ослепительное солнце и птичье пение, даже надежда повидать доктора Нила не облегчали путь – слишком крутой был подъем.

– Ну что, идешь? Где ты там? – подгоняла Джессика.

Роуз наклонилась вперед, оперлась руками о колени и остановилась немного передохнуть.

– Давай лучше спустимся вниз, к маминому магазину, ладно? Она нас чем-нибудь накормит и, может быть, поучит тебя вышивать свои инициалы.

– Цыпленок ты! – крикнула Джессика.

Роуз пожала плечами, сделав вид, что согласна, но при этом заметила, что в действительности Джессика и сама довольна, что не нужно взбираться по темному, страшному склону. Роуз по-прежнему стояла, опершись о колени и собираясь с силами.

– Ну, ладно, – сказала Джессика, – тогда мы – футболисты, я посылаю тебе передачу, посмотрим, как ты примешь мой мяч.

Джессика отфутболила в ее сторону камушек, ожидая, что подруга поддержит игру. Роуз выпрямилась, но дорога домой оказалась такой долгой, и ощущение пойманной птички в груди все обострялось. Она взглянула на свои руки и заметила, что Джессика проследила за ее взглядом. Пальцы стали совершенно синими. На лице Джессики появилось выражение ужаса.

– Роуз!

– Просто мне холодно, – проговорила та, – только и всего.

– Но ведь жара на улице!

Не на шутку встревожившись, Роуз поддела ногой камушек и отправила его в кусты – как бы нечаянно. Джессика недоверчиво хмыкнула и побежала вниз по склону по направлению к бухте.

– Догоняй! – крикнула она.

Роуз хотелось присесть, но она отчаянно стыдилась Джессики. Джессика была ее новой подругой и не знала. .. Теперь все время под гору, убеждала себя Роуз. Я справлюсь… Она обвела взглядом городок над бухтой и остановила его на мамином магазине. Затем глубоко вздохнула и поплелась дальше.

***

Кейп-Хок не принадлежал к числу городков с рядами элегантных домов, некогда заселенных морскими капитанами. Здесь тротуары не были выложены кирпичом и не утопали в зелени тенистых вязов. Его причалы не привлекали вереницы длинных белых яхт и катавшихся на них людей. В городе был всего один хороший отель и небольшой кемпинг для путешественников. Самые красивые дома принадлежали членам одной семьи, им же принадлежала гостиница и все китобойные и экскурсионно-прогулочные суда.

Этот маленький форпост Новой Шотландии с его китовой флотилией пересекали всего четыре улицы – Церковная, Школьная, Водная и Передняя. По обе стороны тротуаров лежали подтаявшие снеговые кучи, а морские ветры были так назойливы и безжалостны, что устоять против них было под силу лишь крепким соснам и коренастым дубам. Ни одному капитану, за исключением только одного человека, не удалось сколотить на тяжелой жизни в этих водах достаточный капитал, чтобы построить дом, достойный упоминания. Единственный, кто в этом преуспел, построил целых три дома – для себя и своих детей. Человека этого звали Текумзея Нил.

Этот особенный дом на набережной был построен в 1842 году, после третьего путешествия капитана Нила вокруг мыса Горн на борту судна под названием «Пик». Городское предание гласило, что в последние годы жизни он постоянно преследовал одного необыкновенного кита. Однако три предыдущих похода оказались удачными; Текумзея продал китовый жир в Нью-Бедфорде и Галифаксе и построил дом в Кейп-Хок.



Сверкающий белой обшивочной доской, с черными ставнями и красной дверью, его главный дом в центре города высился в три этажа над вдовьей тропой над заливом Святого Лаврентия. Этот дом, как и другие строения капитана, никогда не расставался с семейством Нилов, переходя от поколения к поколению. Уже более двух столетий там жили потомки рода, но нынешнее поколение немного отступило от традиции и распорядилось иначе: два верхних этажа оставались жилыми, а нижний был пущен под коммерческие цели, его разделили пополам и одну половину сдали внаем. В дом вели широкие гранитные ступени, широкое крыльцо с белыми перилами и красная дверь.

Оказавшись за дверью, посетитель попадал в небольшое помещение, служившее главной прихожей. Над лестницей висела довольно оригинальная люстра, оставшаяся еще от старого капитана Нила. Лили Мэлоун – женщина, арендовавшая одну из половин первого этажа под магазин, – постаралась придать главной прихожей приветливый вид, развесив там вышивки собственной работы, а также творения других жительниц городка. Там же она поместила несколько рисунков своей дочери Роуз.

Лили Мэлоун сидела в дальнем конце своей лавки, заканчивая писать приглашения на торжество и паковать подарки. Под ее рабочим столом выстроились в ряд шестнадцать бумажных пакетов, спрятанных на случай, если вдруг кто-то из тех, кому они предназначались, ненароком забредет в лавку. Сегодня здесь побывали пять клиентов, трое из которых были членами ее клуба по рукоделию «Нанук» и участниками выставки в холле. Кроме того, с утра дважды доставляли пряжу и нитки, включая редкую – предмет всеобщей мечты и охоты – франко-персидскую пряжу, смесь шерсти и шелка всевозможных изумительных оттенков – от утреннего клевера до закатных гор.

В магазине было два больших окна с видом на док, китобойные и прогулочные суда и бухту. Рукоделие являлось главным предметом внимания ее лавки: здесь имелись нитки для всевозможных видов вышивки – и крестом и гарусом, огромный выбор хлопка, шелков, комбинированных волокон, французской и персидской шерсти, металлических нитей всех цветов и оттенков. Палитра цветов завораживала. Только розовых оттенков шелка было двадцать два! – розовая ракушка, розовый песок, леденец, розовая герань, увядающая роза, турецкая гвоздика и еще много-много розового.

Если говорить отвлеченно, хозяйке нравилась сама идея создавать что-то при помощи маленьких стежков, укладывая их один к одному и постепенно создавая что-то очень красивое. С практической точки зрения это занятие приносило кусок хлеба на стол.

Казалось, это причудливое место на тысячи миль было удалено от мира. Женщины со всего района стайками слетались к дверям магазинчика Лили. Некоторые тратили деньги, которых у них и не было вовсе. Лили позволяла им покупать пряжу и полотно в кредит; здесь собиралось шумное общество, говорившее на языке пеленок и кастрюлек.

Хороший доход приносили также и гости отеля, во всяком случае, в летние месяцы года. Лили посмотрела из окна на склон холма. Вытянутое, элегантное белое здание трехэтажной гостиницы блестело на солнце, как северная цитадель. Ее ярко-красную крышу венчал нарядный купол с надписью «Гостиница Кейп-Хок». Два самостоятельных крыла огибали снаружи идеально ухоженный сад, где пышно цвели розы, циннии, бархатцы, шпорник и штокрозы. Камилла Нил знала, как выращивать цветы, в этом ей не откажешь, подумала Лили.

Мгновение спустя мимо окон в сторону причала прогромыхал школьный автобус. Лили отдернула кружевную занавеску, чтобы посмотреть, как из автобуса выходят последние ребятишки. Она ощутила слабое, почти неуловимое чувство облегчения: если автобус пришел, значит, Роуз дома. Как глупо, подумала она. Роуз уже почти девять лет, она очень смышленая и самостоятельная девочка и постоянно напоминала Лили, что способна сама о себе позаботиться.

Внезапно дверь распахнулась, и вошли две женщины – завсегдатаи магазинчика, члены клуба рукоделия «Нанук». Марлена была родом из этих мест, Синди – уроженка Бристоля, находившегося в сорока милях отсюда. Лили улыбнулась и помахала им рукой.

– Привет, Синди! Привет, Марлена! Как дела?

– Отлично, Лили, – ответила Синди. – Я закончила вышивать накидки на сиденья стульев для столовой и готова взяться за что-нибудь еще!

– Она возится с ними уже – сколько? три года?– уточнила Марлена.

– Ты принесла мне посмотреть хотя бы одну из них? – спросила Лили. Она держала слух в напряжении, ожидая телефонного звонка: либо она сама, либо Роуз всегда звонили друг другу после школы. Синди порылась в сумке и вытащила оттуда два вышитых квадрата с красивым рисунком, выполненным в осенних тонах темно-красного и золотого.

– Они идеально подходят к ее столовой, – доложила Марлена.

– Чудесно! – сказала Лили, внимательно разглядывая аккуратные стежки. – Я помню, как ты начинала первый, это было в клубе. Сколько всего ты их сделала – шесть?

– Восемь, – гордо ответила Синди.

Лили разложила накидки на столе. Они были слегка неровные, как все вышивки, выполненные вручную. Полотно было превосходное, только самые края, когда-то белоснежные, слегка посерели от многомесячного пребывания в руках. Независимо от того, насколько тщательно вымыты руки, кожные жиры впитываются в ткань и загрязняют вышивальные нити.

– Я знаю, что теперь нужно постирать их и натянуть. Чем ты посоветуешь их стирать?

– Конским мылом, – сказала Лили и поставила на стол кувшин с пинтой раствора для мытья лошадей. – Оно нежное и дешевое и хорошо делает свое дело. Я всегда держу его запас у себя в лавке.

Женщины весело ворковали, а Лили все прислушивалась к телефону – он так и не зазвонил. Она слышала, как звучит ее собственный голос: он объяснял, как нужно натягивать готовую вышивку, чтобы снова получить правильный квадрат, как исправить все неровности, образовавшиеся в процессе работы. Постирать, закатать в полотенце, чтобы удалить избыток воды, выправить форму при помощи специальной рамы и приколоть к гладильной доске булавками из нержавейки.

Пока Синди платила за конское мыло, Марлена перебирала куски полотна с готовыми под вышивку рисунками. Лили сняла трубку телефона, сделала быстрый звонок, просто чтобы убедиться, что с Роуз все в порядке. Но тут ее отвлекла Марлена.

– Вот этот очень хорош, – сказала она, выбрав полотняный квадрат с изображением домика у моря; в ящиках на окнах пышно росли петуньи и плющ, а вдалеке виднелась парусная лодка. – А нет ли еще чего-нибудь в этом роде?

– Все продано, – ответила Лили.

– Ты делаешь огромное дело, – сказала Синди. – Это так нужно. Твой магазин – единственный адрес на пятьдесят миль вокруг этого богом забытого места, где можно что-то найти по рукоделию, да ты еще и кружок ведешь… Честное слово, я бы мужа уже трижды бросила, если бы не «Нанук».

– По правде сказать, я тоже выдержала здешнюю жизнь только благодаря нашему клубу, – подхватила Марлена, отложив последний непроданный Лили эскиз для вышивки из серии «Милый сердцу дом».

– Вы едете с нами в круиз? – весело рассмеялась Лили, пробивая чек.

– В честь Роуз? Чтобы отпраздновать все, что положено? А как же иначе!

– Уж не упустим такого случая, – заверила Синди.

– Тогда до субботы, – сказала Лили. – Сбор в доке. Мы зафрахтовали «Текумзею II» – лучшее судно во флоте.

– Все лучшее для «Нанук»! До встречи!

Едва они переступили порог, Лили потянулась к телефону и набрала номер. Зазвучал голос автоответчика: Здравствуйте, в настоящий момент нас нет дома…. Услышав сигнал к ответу, Лили сказала:

– Роуз ты там? Возьми трубку! – Но никто не ответил ей.

На крыльце скрипнули шаги. Лили отдернула белую кружевную занавеску, ожидая увидеть доктора Лаэма Нила, океанографа, чей офис находился по другую сторону от прихожей. Он был прямым потомком капитана Текумзеи Нила, изначального владельца этого дома. В отличие от остальных членов рода, рыбаков и китобоев, он посвятил жизнь изучению рыб, в основном акул. Замкнутый, непонятный, этот человек больше времени проводил с акулами, нежели с людьми, – о чем тут говорить?

Но это оказался не он, а всего лишь курьер, доставивший что-то в офис Лаэма.

Лили повесила трубку. Села, взялась за шитье – привычка, которая всегда ее успокаивала, – и проложила несколько стежков. Наверное, Роуз не услышала телефонного звонка. Может быть, она вышла во двор, чтобы покормить уток. Или ушла к кому-то в гости, забыв позвонить матери. Существовало так много естественных объяснений…

Когда вдруг распахнулась дверь ее лавки, Лили удивленно обернулась. Это была Джессика, ровесница Роуз, но значительно более рослая девочка. Одетая в желтую сорочку и брючки из синей шотландки, она стояла в дверном проеме, слегка приоткрыв рот и жестами призывая Лили следовать за собой.

– Что такое, Джессика? – вскочила Лили. – Что-то случилось?

– Там Роуз, с ней что-то происходит, она не может идти, у нее посинели пальцы, ей пришлось сесть!

– Где она?

– Там, на площади, рядом с каменным рыбаком, – сказала Джессика и заплакала, но Лили было некогда ее успокаивать, она пулей вылетела из магазина.

***

Роуз сидела на постаменте, опершись спиной на статую рыбака. Требовалось слишком большое усилие, чтобы держать голову прямо, поэтому она уткнулась лбом в колени. Грудь сдавило, каждый вздох обжигал легкие, словно ей приходилось дышать через соломинку. Еще до того, как стихли шаги Джессики, Роуз услышала, как кто-то подбежал и, поскольку глаза ее были опущены к земле, то по большим тяжелым ботинкам она поняла, что это не мама.

– Роуз, мама сейчас будет. Твоя подруга побежала за ней.

Это был океанограф, доктор Нил; на его ботинках поблескивала рыбья чешуя. В солнечном свете она казалась осколками хрусталя, сплошь в ярких огоньках и радугах. Он нагнулся, и Роуз почувствовала его руку у себя на затылке.

– Все будет хорошо, мама уже идет. Расслабься и постарайся поглубже дышать, хорошо, милая?

Роуз кивнула и раскрыла рот, вбирая воздух. Она знала, что это пройдет, все будет в норме; так бывало всегда, но каждый раз, как это случалось, ее охватывала тревога. В воображении пронеслась картина того, что могло бы произойти дальше. Врачи, Бостон, пункт скорой помощи. Да, скорая помощь снова неминуема. Ей было всего девять, а она уже могла бы сама написать историю своей болезни.

Доктор Нил коснулся ее лба. Она закрыла глаза. Ладонь его руки была прохладная. Потом она почувствовала, как он взял ее запястье, – понятно, проверял пульс. Наверное, ему стало страшно от того, что он там обнаружил. Роуз знала, что многим становилось страшно. Она посмотрела на него. Его тоже боялись. Что-то в них есть общее. Он не улыбался – впрочем, улыбаться было нечему.

Однажды перепуганный учитель силой заставил ее лечь, хотя все, что Роуз требовалось, – это немного прийти в себя. В другой раз мама одной девочки так перепугалась, что помчала ее на машине в клинику в Телфорд, несмотря на то что Роуз просила ее этого не делать. Океанограф не стал делать ни того ни другого. Он казался очень спокойным, как будто знал, что с иными вещами просто так не справиться.

Он присел на корточки и взял девочку за руку.

Она не шелохнулась. Они смотрели друг другу в глаза все время, пока она старалась активно дышать. Ей даже не хотелось моргать, чтобы не отрываться взглядом от этих темно-голубых глаз. Наверное, вода, в которой плавают акулы, такого же цвета, как его глаза, но ей было не страшно. Он моргнул раз, два, но так ни разу и не улыбнулся.

– Не уходите, – попросила она.

– Конечно, не уйду, – заверил он.

– Мне нужна мама.

– Она уже идет. Потерпи минутку…

– Мне нужна Нэнни.

– Мы все очень ее любим, – сказал Лаэм. – Она обязательно появится. Сегодня утром она дала мне знать, что уже в пути.

– Она спешит ко мне на день рождения?

При упоминании о дне рождения доктор Нил не выразил удивления, но в голубых глазах вспыхнул огонек. Его семья владела прогулочными судами, и, несмотря на то что приглашенными были сплошь девочки, Роуз хотелось, чтобы он тоже поехал с ними. Она знала, что он обычно не водит китобойные суда, но, может быть, на сей раз он согласится сделать исключение. Ей очень хотелось попросить его об этом, но у нее совершенно не было сил.

– Да, Роуз, к тебе на день рождения. Не напрягайся, опусти головку. Вот так, моя девочка. Дыши хорошенько.

Роуз так много хотелось сказать ему – пригласить к себе на день рождения, спросить, больно ли ему было, когда он потерял руку, поведать о том, как она сочувствует, что ему пришлось ехать в больницу на операцию, потому что она это знает по себе.

Вот подоспела мама; Роуз почувствовала ее присутствие еще до того, как услышала и увидела ее. Мама быстро пересекла площадь и внезапно оказалась рядом, Роуз поняла это прежде, чем та успела произнести слово. Океанограф продолжал держать девочку за руку. Дав знак, что уходит, он тихонько пожал ее. В ответ Роуз тоже легонько пожала ему руку.

– Я здесь, Роуз, – сказала мама.

Девочка почувствовала, как она обняла ее, как-то особенно, потому что сразу вдруг появилась уверенность, что все будет хорошо.

– Мы возвращались домой пешком, – объяснила Роуз. Мама держала ее совсем легко, стараясь не давить на сердце и легкие. Роуз старательно дышала, вбирая кислород. Она внимательно разглядывала протез доктора Нила, заменявший ему руку; когда-то, будучи еще молодым, до протеза он носил крюк, и городские ребятишки прозвали его «Капитан Крюк». Эта кличка накрепко приклеилась к нему. Роуз посмотрела на свои собственные руки. Слегка опухшие кончики пальцев по-прежнему отливали синевой, но уже не так, как несколько минут назад. И дышалось значительно легче, поэтому девочка попыталась встать.

– Посиди еще минутку, – предложил доктор Нил.

– Спасибо вам за помощь, – поблагодарила его мать Роуз.

– Не за что. Я рад, что оказался рядом.

– Вы знали, что делать…

Тот не ответил. Роуз подняла глаза вверх и увидела, как он смотрит на маму – их взгляды на мгновение встретились, и мама почему-то залилась румянцем. Наверное, ей показалось, что она сказала какую-то глупость. Конечно, он знал, что делать, – он же знает Роуз с пеленок. Девочка встала, и в глазах запрыгали крошечные звезды.

– Мне уже лучше, – сказала она, игнорируя эти искры.

– Подожди еще немного, не вскакивай, – остановила ее мама, но Роуз решительно тряхнула головой.

– Уже все прошло. В Бостон ехать не нужно. Можем подождать до назначенного срока.

– Ты опоздала на автобус? – спросила мама, не реагируя на замечание дочери о Бостоне.

Но ответ был и так понятен. Мама слишком хорошо знала свою дочь.

– Нужно было позвонить мне.

Закрыв глаза, Роуз подумала о Джессике. Ее новая подруга многого не знала, у нее не было достаточно времени, чтобы пронаблюдать, что Роуз не участвует ни в одном спортивном состязании, пропускает все игры, не играет в футбол. Она не знала, что Роуз обычно возят от дверей до дверей, в отличие от других детей, которые выходят на остановках или там, где им удобно, а дальше идут пешком.

– И ты прошла весь путь до дома пешком? Прямо от школы ?

– Да, – подтвердила Роуз.

Дыхание налаживалось. Доктор Нил до сих пор стоял рядом, но тут вдруг отвернулся и отступил назад – ему просто не хотелось смущать Роуз, слушая, как мама сейчас начнет бранить ее. Роуз подняла глаза, но тот стоял, повернувшись к ней спиной.

– Мам, – начала она.

– Все в порядке, Роуз.

– Ведь мой день рождения не отменится?

– День рождения Роуз, – отозвался доктор Нил. – Красный день календаря, и другого такого нет.

– Спасибо, Лаэм, – пробормотала мама с каким-то забавным, блестящим выражением глаз.

– Не за что. Береги себя, Роуз.

– И вы тоже! – откликнулась девочка, и доктор Нил зашагал прочь.

По голубому летнему небу плыли белые облака, и чайки кружились над доком. Взглянув под ноги, Роуз увидела на земле радужные рыбьи чешуйки. Она подобрала их и старательно спрятала в карман – туда же, где лежал камушек, которым они с Джессикой перекидывались по пути домой. Он назвал день ее рождения красным днем календаря.

– Немногословный человек, – сказала мама; она всегда говорила так о тех, кого не понимала или недолюбливала.

Роуз плотно оперлась плечом на каменного рыбака. Между тем как мама глядела вслед океанографу, Роуз подняла голову и взглянула прямо в лицо статуе. На каменном человеке была надета зюйдвестка, а в поднятой руке он держал фонарь, словно вглядывался в морскую даль. На постаменте были выбиты имена всех рыбаков города, не вернувшихся из плавания. Памятник поставили в их честь.

Каменный рыбак присматривал за всеми пропавшими, не важно, где они теперь находились. Он был высечен из гранита и походил на синие скалы, возвышавшиеся над городом. Роуз взглянула на свои синие пальцы: а что, если она вся станет синяя, холодная, как камень? Что было бы с ее мамой, если бы такое произошло?

– Уже почти конец дня, – сказала мама. – Сегодня закрою лавку пораньше.

Роуз кивнула. Она видела, как океанограф дошел до офиса и о чем-то поговорил с Джессикой, стоявшей на ступенях. Затем вошел в дом. У Роуз внутри все упало, когда она увидела, как Джессика направляется в их сторону. Потому что теперь их дружба уже не та – после того, что она видела, все изменилось.

– Как ты себя чувствуешь? Все в порядке? – спросила Джессика.

– Все отлично, – ответила Роуз. – Ничего страшного.

– Ты была как привидение – совершенно белая.

– Мне уже лучше.

– Вот и хорошо, – сказала Джессика.

– Хочешь, подвезем тебя до дома? – спросила мама.

Джессика помедлила с ответом, о чем-то задумавшись.

Роуз почувствовала, как ее бросило в жар – неужели пришел конец их дружбе, которая по-настоящему еще и не начиналась? Джессике неловко быть с ней рядом? Или это как-то связано с ее секретами? Что, если она и вправду не Джессика Тейлор? Что, если ей действительно дали это имя в честь Джеймса Тейлора? Наверное, ее маме тоже, как и Роуз, нравятся его песни о любви.

– Вообще-то мне запрещено садиться к кому-то в машину без маминого разрешения, но думаю, что в данном случае это будет правильно.

– Тогда давай сначала позвоним твоей маме – согласна? – предложила мама Роуз.

Так они и сделали.

Глава 3

По пути к дому Лили делила внимание сразу натрое: следила за узкой дорогой, присматривала за Розой и пыталась выяснить, насколько Джессику взволновало случившееся. Взглянув на сидевшую сзади Джессику в зеркало, она улыбнулась ей.

– Спасибо, что прибежала за мной, что так быстро сообразила.

– Мне показалось, что ей стало плохо.

– Это правда. Но теперь все наладилось.

– А что случилось?

Лили посмотрела на Роуз, сидевшую рядом с ней. Этого-то момента Роуз и боялась. Поскольку городок совсем маленький, большинство жителей знали ее с рождения. Знали и любили. Но что Роуз вовсе не нравилось – жалели. Лили понимала, что можно обойтись общими туманными фразами, а можно прямо сейчас все рассказать Джессике напрямую. Но со временем она привыкла оставлять выбор Роуз. Она сама расскажет подруге то, что сочтет нужным.

– На мне колдовской заговор, – неожиданно сказала Роуз.

– Колдовской заговор? – переспросила изумленная Джессика.

Они проехали несколько дачных домиков и старую мельницу. Дорога бежала в тени крутых скалистых склонов и высоких хвойных деревьев. Лили взглянула на дочь, на ее волнистые каштановые волосы и зеленые с золотой искоркой глаза. Ей приходилось воздерживаться от вопросов и комментариев. Она поняла, что произнесенные Роуз слова изменят характер их дружбы, пусть и несильно.

– Да, – заверила Роуз. – Злой волшебник околдовал меня.

Лили удивленно молчала.

– Это из-за него у тебя посинели руки?

– Да. А иногда он делает так, что у меня кружится голова и одолевает слабость. Он напал на мое сердце.

– Роуз… – начала было Лили.

– Настоящий волшебник? – спросила Джессика, и в голосе ее прозвучал испуг. – Он что, и меня может заколдовать? Это Капитан Крюк, да? Я видела, как он там стоял, как раз перед тем, как тебе понадобилось сесть!

– Нет, это не он. Он хороший, – сказала Роуз. – Это другой. Он живет в конце фьорда, в пещере, в самых крутых скалах, окруженных всклокоченными старыми соснами. Иногда он превращается в ястреба и охотится за рыбой. И слышно, как он каркает по утрам, когда кружит над заливом в поисках нежненьких вкусненьких рыбок.

– Роуз Мэлоун! – мягко одернула ее Лили. Дочь вызывающе посмотрела на нее. Она понимала, что мама не станет уличать ее во лжи при подруге. С другой стороны, ей следовало знать, что Лили не может допустить, чтобы Джессика, которая совсем недавно переехала в эту далекую, глухую часть Канады, думала, что здесь живет злой колдун, который нападает на маленьких девочек. Дорога сделала поворот над расселиной за деревней и вышла на ровный участок, откуда открывался вид на широкий простор залива.

– Я живу вот тут, – объявила Джессика, когда они поравнялись с маленьким белым домом.

– Джессика, никаких злых волшебников тут нет, – сказала Лили.

– Есть, есть! – настаивала Роуз. – И он забивает сердце человека всякой трухой, чтобы его никто не любил. Сердце – это где живет любовь.

– Роуз, тебя все любят, – улыбнулась Лили помимо воли. – Сочинила бы что-нибудь получше.

– Ну ладно. Он заговорил мое сердце так, что с ним случаются всякие дурацкие вещи. Вшил туда специальный клапан.

Джессика нахмурилась:

– Клапан стоит у моей бабушки, ты для этого еще маленькая!

– Клапаны бывают даже у младенцев. И у меня такой есть с рождения.

– И мне тоже такой вставят? – еще больше помрачнела Джессика.

Тут Лили поняла, что пора вмешаться.

– Нет, не вставят, – сказала она. – Роуз родилась с пороком сердца. Это не вирус, его не подхватишь. Но Роуз очень хорошо лечили, и она молодец.

– Мне нельзя ходить из школы домой пешком, – сказала Роуз, – и еще много чего нельзя до тех пор, пока мне не сделают последнюю операцию. Она назначена на это лето, вот тогда действительно все будет отлично. И я смогу бегать и всякое такое.

В этот момент дверь дома отворилась, и на пороге появилась женщина. Она стояла и наблюдала за подъехавшей машиной. Лили помахала женщине рукой. Та, похоже, пребывала в сомнениях, подойти ли ей поздороваться или же остаться на месте. Наконец она решилась и направилась к машине.

Джессика открыла дверцу, чтобы выбраться наружу. Лили чувствовала, как волнуется Роуз, глядя, что подруга уходит. Лили прекрасно понимала, насколько важен для нее этот момент. Ей очень хотелось успокоить дочь, заверить ее, что все это не имеет ровно никакого значения, что Джессика непременно будет любить ее, несмотря ни на что.

– Спасибо, что подвезли Джесс домой, – сказала женщина.

– Нам это в удовольствие, – ответила Лили. – Кстати, меня зовут Лили Мэлоун, я мама Роуз.

– Мариса Тейлор, мама Джессики.

Женщина улыбнулась, давая тем самым понять, что обе они заочно кое-что уже знают друг о друге. Что-то грустное мелькнуло в ее глазах, и Лили показалось, что она напоминает ей образ с вышивок. Джессика стояла, прижавшись к матери, и смотрела сквозь окно автомобиля на Роуз.

– Я вижу, вы любите садовничать, – заметила Лили. – Какие у вас красивые ящики на окнах! – И она кивнула туда, где цвели – розовые, белые, голубые – герань, петуньи, вербена и густо вился плющ на фоне белых стен дома. Несколько старых, с толстыми стеблями розовых кустов, тщательно подстриженных и подвязанных, только набирали цвет, выбросив бутоны язычками полуденного солнца.

– Спасибо, – ответила Мариса. – Я действительно с удовольствием занимаюсь садом.

– Мне нравятся ваши розы, – раздался голос Роуз с заднего сиденья.

– Это мой любимый цветок, – сказала Мариса. – С самого детства. И у тебя такое чудесное имя!

– Спасибо, – обрадовалась Роуз.

– Я подумала, что сезон роста будет сильно отличаться от того, к которому я привыкла. Но на деле цветы здесь цветут так, словно мы в Новой Англии, а может быть, даже и южнее.

– Вы убедитесь, что здесь все просыпается раньше, чем в других областях Новой Шотландии, – сообщила Лили. – У наших берегов проходит Аннаполис, теплое течение, оно здорово согревает нас. Это удивительно, но именно поэтому ваши розы уже зацвели. Мы идем с опережением в три недели по сравнению с Ингонишем, даже с Галифаксом.

– Теперь понятно, – сказала Мариса. Затем, нагнувшись, чтобы заглянуть в окно автомобиля, добавила: – Когда Джессика звонила предупредить, что вы хотите подвезти ее до дома, она сказала, что с Роуз что-то случилось. Все обошлось?

– У Роуз больное сердце – как у нашей бабушки, – вмешалась Джессика. Неожиданно ее голосок стал тонким, словно его зажало изнутри, и девочка заплакала.

– Нет, милая, – объяснила Лили. – У Роуз не то, что у твоей бабушки. Она родилась с пороком сердца. Ее наблюдают лучшие доктора, и в июле, сразу после дня рождения, ей предстоит операция. – Мариза кивнула, словно знала, о чем говорила Лили. Та продолжала: – Мы надеемся, что эта операция будет последней. Еще подождите – она у нас в гонках поучаствует…

– И выиграю! – добавила Роуз.

Джессика заплакала еще пуще. Мариса крепко обняла ее, а Лили растерялась. Ей показалось, что дружба девочек растворяется у нее на глазах.

– А что случилось с твоей бабушкой? – спросила Роуз.

– Она… Она… – всхлипывала Джессика.

– У нее был инфаркт, – объяснила Мариса.

– У меня не будет, – сказала Роуз.

Снова Лили и Мариса встретились взглядами. Воздух вдруг наполнился присутствием матерей, бабушек и сестер, уже ушедших, но по-прежнему остававшихся с родными. Лили ощутила присутствие своей мамы, как всегда придававшее, ей сил. Это бывало с ней постоянно.

Над головами под теплым летним ветром шумели сосны.

– Не забудьте, что мы на вас рассчитываем, – напомнила Лили, снова взглянув на дочь. – Помогите нам как следует отпраздновать день рождения Роуз и дать ей заряд бодрости для операции. Надеюсь, вы обе к нам собираетесь.

– Мы поплывем смотреть китов! – крикнула Роуз. – Придут мои друзья и все «Нанук».

– Это еще кто такие? – удивилась Мариса.

– Так называется наш женский клуб – «Нанук Дикого Севера», – улыбнулась Лили. – У нас такая долгая зима, сами убедитесь. Мы собираемся вместе и занимаемся рукоделием, жуем, судачим.

– Звучит заманчиво, – сказала Мариса. – Правда, Джесс?

Джессика все еще продолжала всхлипывать. Ей было всего девять лет, но она уже хлебнула немало горькой правды – связанной и с отцом, и с новой – самой лучшей! – подругой. У Лили сжалось сердце от боли. Как бы ей хотелось защитить Роуз от жесткой правды жизни, пока она, Лили, жива.

– Без тебя будет совсем не то, – сказала Роуз. – Пожалуйста, скажи, что придешь, Джессика? Ну, пожалуйста! Клянусь, я почти в полном порядке!

«Почти в порядке». Слова резанули Лили, и Мариса это заметила.

– Непременно придем, – пообещала она.

Джессика кивнула и на этот раз по-настоящему улыбнулась. Она спросила мать, можно ли Лили и Роуз остаться с ними пообедать, но Мариса сделала вид, что не слышит ее вопроса. Вместо этого она помахала на прощание рукой и повлекла Джессику к дому. Когда машина тронулась с места, Роуз все ерзала на сиденье, стараясь как можно дольше не терять из виду свою подругу и Марису, пока наконец Лили не обогнула гранитные скалы, направляясь вниз к дому по длинной, крутой прибрежной дороге.

***

Мариса закрыла за собой дверь, скользнув вспотевшей рукой по латунному шару ручки. Она вытерла руки о джинсы и отправилась в кухню, чтобы накормить Джессику.

«Можно они останутся с нами пообедать?» – кажется, именно так сформулировала Джессика свой вопрос матери. Лили это слышала и видела, как Мариса проигнорировала его, сделав вид, что загляделась на ястреба, парящего в небе, хищника с серебряной рыбой в когтях. И глядя куда угодно, только не Лили в глаза. Избегая разговора матери с матерью – на немом языке жизни. Лили это насторожило.

– Мам, мы действительно пойдем на день рождения к Роуз? – спросила Джессика.

– Можешь сходить. – В ушах Марисы прозвучал ее собственный голос, только что быстро и с готовностью сказанное «Непременно придем». И сочувствие ее Роуз от этого показалось вполне искренним.

– А можно я буду считать его и своим днем рождения?

– Деточка…

– Я даже не могу сказать своей лучшей подруге, что у нас с ней день рождения в одно время!

– Джесс, ты ведь знаешь, почему. Фамилии и даты рождений нужны людям для того, чтобы искать других людей.

– Ты имеешь в виду Теда. Почему ты прямо не скажешь об этом, а притворяешься, что все чудесно и замечательно? Мы прячемся от него, а не от людей!

Мариса глубоко вздохнула. Джессика с такой готовностью вынесла переезд и все, что с ним связано. Поначалу решение об отъезде принесло ей огромное успокоение, она готова была бросить все. Она приняла новые личные данные, почти как если бы это была игра. С помощью Сьюзан Куччо из Центра они с Джессикой поменяли имена, даты рождения, семейную историю. Джессика сама сочиняла эту историю, помогала переплетать реальность и ее персонажей – любимую тетю, первого кота, увлечение музыкой – с вымыслом.

Но теперь, особенно с приближением дня ее настоящего рождения, все изменилось. Мариса пыталась побороть депрессию; ей тоже нелегко давалось выдерживать новый курс, вставать по утрам и выполнять свои обязанности. Она все время сомневалась, размышляя о том, насколько правильно они поступили, приехав сюда. И неудивительно, что Джессика была взволнованна и смущена.

– Ты разрешаешь мне пойти к Роуз, а вот к Пауле нельзя.

– Это большая разница.

– Только потому, что здесь нет его?

– Родная моя…

– Он нас когда-нибудь найдет?

– Давай не будем беспокоиться о Теде, – сказала Мариса. – У нас столько дел, лучше позаботимся о себе. Тебе что дать – ореховое масло, желе или овсяное печенье?

– Печенье с молоком. Мне здесь не очень нравится, мам. Только Роуз нравится. Из-за нее это холодное, скалистое место почти сносно. Роуз – это моя самая-самая лучшая подруга, у меня никогда такой не было. Мам, а она правда выздоровеет?

Мариса подошла к холодильнику и открыла дверцу, поэтому Джессика не могла видеть ни ее лица, ни трясущихся рук. Это называется мистификацией… когда ты словно не со своим ребенком и все как в тумане.

– Выздоровеет? Мам!

Мариса вспомнила, что говорила Лили: у Роуз врожденный порок сердца. Причем там не одна проблема. Кровоснабжение? Сердечная недостаточность? У нее сохранились кое-какие учебники со студенческих времен… только где они? Если она до них доберется, то, вероятно, сможет подробнее выяснить, что с Роуз. Детская сердечная педиатрия – не ее специальность, но по крайней мере она поможет Джессике лучше понять суть дела.

– Я хочу, чтобы она поправилась, – сказала Джессика, глядя, как Мариса ставит на стол молоко и печенье.

– Я тебя понимаю.

– Может быть, нам воспользоваться своими сбережениями, чтобы заплатить за операцию и спасти ее ? У нас же есть деньги. Или пусть кто-нибудь из наших друзей сделает ей операцию бесплатно.

Мариса взяла пульт и включила телевизор. Здесь, прямо над ними, вдали от всякой цивилизации, был свой спутник – единственное развлечение для города. Сотни каналов, бесконечный выбор программ. Можно было бы состариться, просто щелкая пультом с канала на канал. Она нашла фильм Адама Сэндлера, который, как ей показалось, должен понравиться Джессике, и остановилась на нем.

– Мам?

– Джесс, к чему все это? У Роуз есть мама, которая о ней заботится.

– Ага, чудесно. Только ты не видела Роуз там, у дока. Она вся посинела и не могла дышать, и я не знала, что мне делать, пришлось этому жуткому типу с искусственной рукой помогать ей!

– Но ты очень правильно поступила – пошла за ее мамой. Сохраняла спокойствие.

– Это правда, – согласилась Джессика, задумчиво жуя печенье. Потом вдруг замерла и взглянула на мать: – Так же, как тогда, когда Тед ударил моего щенка.

На экране Адам Сэндлер что-то оживленно и весело болтал. Во всем мире люди сейчас смотрят этот фильм и смеются. А вот им – маме с дочкой – не до смеха. Мариза пристально глядела на Джессику, стараясь уловить выражение, с которым та произнесла слово «ударил» – Тед убил Тэлли, не просто ударил.

– Мне чихать, что мы скрываемся. Он нас не найдет, ты его не пустишь обратно. Ведь так?

– Так, – согласилась Мариса.

Джессика кивнула и умолкла, решив быть хорошей дочерью. Она уставилась в экран телевизора. Марисе стало совестно, что она пристроила ее к Адаму Сэндлеру, желая отвлечь от всех вопросов. Она подошла к окну и выглянула на улицу, и тут вдруг вспомнила, куда сунула учебники: они в коробке в дальнем углу кладовки, где сложены практически все неразобранные пока вещи.

Сквозь деревья у подошвы холма она увидела широкий голубой сияющий залив, охваченный отвесными скалами и гранитными выступами. Большой белый отель с его длинной красной крышей царил над маленьким городком. Вон магазинчик Лили, а там китобойные суда. Мариса сознавала, что даже если она отпустит Джессику на день рождения Роуз, самой ей придется отказаться от этого мероприятия. Женский клуб – тоже не вполне безопасная затея. Она прищурилась, глядя на раннее летнее солнце, глаза обожгло. В Бостоне такой домик, как теперь у нее, считался бы подарком судьбы – с видом на миллион долларов, это точно. Зато для Марисы он был просто далеко-далеко от родного дома.

Поскольку это чувство было ей совсем не по нраву и еще потому, что она знала, как стать ближе к родному дому, она вышла в онлайн. Почта, сообщения, форумы – лучшее средство, лучше, чем коктейль в обед, чтобы поднять настроение. Доверие и дружба без опасения быть найденной. Однако, минуя любимые контакты, она отправилась прямо на сайт Джона Хопкинса, школы медсестер, где когда-то училась. Набрала имя юзера и пароль и, найдя раздел кардиологии, углубилась в чтение.

Глава 4

– Акулы – чрезмерный промысел и биологическая вариативность, – сказал Джеральд Лафарг с палубы «Map IV», когда судно вплотную подошло к причалу.

– К чему это? – откликнулся Лаэм Нил, шагая по доку.

– Среди нас объявился причудливый гений!

– Что-то подсказывает мне, что ничего хорошего ты в это выражение не вкладываешь, – ухмыльнулся Лаэм и правой рукой – той, что уцелела, – поймал носовой канат, брошенный Джеральдом, и обмотал его вокруг тумбы на причале, затем то же самое проделал с кормовым канатом.

– Я серьезно, – сказал Джеральд, соскакивая с рыболовного судна, чтобы укрепить канаты. Он был чумазый и небритый после нескольких дней, проведенных в море. Судно покачивалось на мягкой волне гавани. Сильно пахло рыбой, и стаи чаек кружили низко над водой и пронзительно кричали. – Ты считаешь, что такие вот статьи нам на пользу? Мы зарабатываем на жизнь тем, о чем ты пишешь. Эта рыба – акула мако – приносит хорошие деньги на рынке. По вкусу она напоминает рыбу-меч, только слаще и без ртути. Ты создаешь нам дурную репутацию.

– Во-первых, я польщен, что ты видел статью. Не знал, что ты читаешь океанографические журналы. – С тем же успехом Лаэм мог бы ограничиться неполной фразой и поставить точку после «Не знал, что ты читаешь».

– Можешь мне поверить, эта статья ходит по рукам у наших парней. Скажем так: ты завладел нашим вниманием.

– Во-вторых, акулам мако не грозит вымирание, поэтому ваше право ее ловить. Это скорее взгляд в будущее.

Сейчас вы чрезмерно усердствуете, количество особей сокращается, а что будут делать ваши дети?

– Ты полагаешь, мне хочется, чтобы мои дети рыбачили? Черта лысого, я не желаю им такого тяжелого труда, в зимнюю бурю пусть лучше покупают рыбу на базаре. Я делаю для этого все возможное, стараюсь вытянуть из моря все средства, чтобы отправить своих сосунков в Гарвард или еще куда, – пусть они крепко стоят на суше и будут нам с Маргаритой опорой в старости.

– Именно поэтому ты теперь занялся охотой на дельфинов?

Все добродушие вмиг улетучилось, на лице Джеральда появилось хмурое раздражение, глаза стали ледяными. Он скользнул взглядом по палубе, где его команда охлаждала улов. Лаэм пристально смотрел на содранный спинной плавник, превратившийся в беспорядочную груду осколков.

– Да что ты об этом знаешь, Нил? – как с цепи сорвался Джеральд. – Все члены твоей семьи, кроме тебя одного, честно трудятся на воде, а ты тут сидишь и разглагольствуешь. Я слышал, как ты делал внушение своему дяде. Хочешь убедить его бросить китобойный промысел, точно так же, как пытаешься вынудить меня отказаться от добычи рыбы.

– Никого я не вынуждаю, – ответил Лаэм. Он уже направлялся к выходу из дока, как увидел своего кузена, Джуда Нила. Тот мыл из шланга плоскодонный «Зодиак», одно из небольших судов их семейной китобойной флотилии. Однако, услышав разговор, происходивший между Лаэмом и Джеральдом, он оторвался от дела и некоторое время прислушивался к нему.

– Вынуждаешь, – улыбнулся Джуд.

– К чему? – обернулся Лаэм.

– Прекратить китобойный промысел.

– Ты тоже против меня?

–"Кто-то должен ведь держать тебя в узде, – сказал Джуд.

Братья посмотрели друг на друга и дружно рассмеялись. Джуд немного подвинулся, дав Лаэму забраться на борт. Вода из шланга хлестнула по ногам, окатив его по колено. День выдался солнечный, но издалека быстро надвигалась стена тумана.

– Видел что-нибудь сегодня?

– Пять финвалов, несколько бурых, целую толпу дельфинов. Такие счастливые.

– У этого идиота Лафарга на палубе валяется дельфиний плавник. Он даже не пытался его спрятать, когда я шел мимо.

– Послушай, я уверен, что он это делает ненамеренно. Он ловит ярусом, а там не знаешь, что попадется. Что ему, выбрасывать мясо?

– Тогда не нужно ловить ярусом.

– Ладно, брат, мир. В этом вопросе я на твоей стороне. Все туристы любят дельфинов, это для семьи неплохая статья дохода. Ты проповедуешь неверному. Не читай мне лекций на тему охраны морских млекопитающих и об угрозе милым, прекрасным существам, которые дышат воздухом. С одной стороны, меня расстраиваешь ты, приводят в отчаяние танкеры, с другой – существуют мои клиенты, которые мечтают подобраться поближе к китам и снять их на личное видео, ссылаясь при этом на моих менее сознательных конкурентов, которые практически позволяют им вести себя с китами, как с домашними питомцами.

– Да, и что…

– Помнишь, когда мы – ты, я и Коннор – ходили в море, как близко нам удавалось подойти к ним? Коннору, помнится, очень нравилось класть руку прямо на дыхало кита….

– Да, он говорил, что чувствует, как оттуда выходит теплый воздух.

– Никому не удавалось так близко общаться с ними, как Коннору, – добавил Джуд.

– Это уж точно. Никому не удавалось, – поддержал Лаэм. Голубой залив был покрыт сияющей рябью. Прищурившись, он посмотрел на солнце, и ему привиделась спина белого кита, белухи, примерно пятидесяти ярдов длиной. Он вдруг вспомнил себя в возрасте двенадцати лет, Джуду тогда было одиннадцать, а Коннору – девять. Трое мальчишек, и целое лето впереди…

– Парень умел говорить с ними на их языке. На китовом. Факт. А когда я….

Лаэм прервал его:

– Люди не говорят на языке китов. Послушай, я ведь пришел сюда специально, чтобы спросить тебя насчет проката прогулочного судна.

– Проката китобойного судна? А-а, так вот в чем дело, – сказал Джуд, стараясь скрыть под личиной иронии свои уязвленные чувства. Лаэм не отреагировал; ему поскорее хотелось уйти из дока, вернуться к себе в кабинет, подальше от воспоминаний о белом ките и этих непроизвольных видений и призраков прошлого.

– Не для меня, для Роуз Мэлоун в ее день рождения.

– Ах, да! В эту субботу. Лили арендовала на утро большое судно. На девять или одиннадцать утра. А что? В чем дело?

– Кто поведет судно?

– Кто поведет? Не знаю. Постой, это шестнадцать девчонок и их мамаши? Да кому ж охота! А ведь кто-то вытянет этот печальный жребий. А в чем, собственно, дело?

– Послушай, сделай мне одолжение. Я хотел бы, чтобы судно вел ты.

Джуд недоуменно уставился на него. Одна бровь драматически поднялась, затем опустилась. Теперь он, казалось, ждал главного удара. Однако, не дождавшись, сказал:

– Я по субботам не работаю. Это единственный день, когда я могу отвлечься от утомительного владения флотом как средством добывания пищи. Понимаешь?

– Я серьезно прошу тебя пойти мне навстречу, Джуд, – сказал Лаэм. – Это очень важно.

– Почему?

– Потому что ты самый лучший капитан, потому что ты никогда не дрогнешь, потому что ты знаешь, как вести себя в критических ситуациях. На днях Роуз предстоит операция. Не думаю, чтобы во время круиза возникли какие-то проблемы…

– Ее мать уже говорила мне, что беспокоиться не о чем.

– Хорошо. И все же…

Джуд прищурился:

– Послушай, о чем ты мне тут пытаешься рассказать? Может быть, Роуз Мэлоун – твое тайное любимое дитя ? Ты ее прижил с Лили? Ты и Мисс Недотрога-2005 сделали ее десять лет назад и теперь в тебе вдруг проснулись отеческие чувства?

Лаэм осуждающе покачал головой и улыбнулся. Если это добавит Джуду желания согласиться, пусть думает, что угодно. Люди всегда сплетничали о Лили Мэлоун и никак не могли понять суть их отношений.

– Ну как, сделаешь?

– Думаешь, мне нужна такая ответственность? У девочки на борту могут возникнуть проблемы…

– Уверен, что все будет в порядке. Это запланированная операция, достаточно обычная. Кроме того, если выйти на большом судне, то в случае чего можно очень быстро добраться до вертолета.

– Этого еще не хватало. Я начинаю нервничать. Наверное, лучше вовсе отменить поездку.

– Не делай этого. Не порти девочке день рождения.

– Ты выкручиваешь мне руки, понимаешь это? Тоже мне, брат называется…

Теперь Лаэм был абсолютно уверен в том, что Джуд поведет судно для Роуз. Он помахал ему на прощание и зашагал вдоль длинного дока по направлению к городской площади и статуе рыбака – туда, где недавно сидел с Роуз. По спине пробежал озноб.

Воздух постепенно нагревался, почти заставляя поверить, что уже можно купаться. Эти северные воды все равно оставались холодными из-за таяния зимних снегов дальше к северу; они пополняли реки и попадали в залив.

Но в такие вот теплые дни раннего лета Лаэм неизбежно возвращался памятью в прошлое. В то время, когда ему было двенадцать, Джуду – одиннадцать, а Коннору – девять. Он почти физически ощущал, что они снова вместе. Все как прежде, обе его руки целы, и Коннор рядом.

Но он научился не давать ход этим мыслям – летом, не летом – и быстро прошагал мимо каменного рыбака, даже исподволь не взглянув на него, затем поднялся по лестнице в офис и захлопнул за собой дверь.

***

Лили Мэлоун сидела на пороге своего дома и вышивала, Роуз гуляла в саду. На Лили были очки, в которых с недавнего времени она чувствовала потребность; розовая оправа придавала этому по сути грустному предмету какой-то праздничный вид. Поглядывая поверх очков, она послеживала за дочерью, стараясь при этом держать в тайне то, чем в данный момент занималась. Каждый год на день рождения дочери она дарила ей вышивку. Конечно, Роуз знала, что и на этот год будет то же самое, но обеим было приятно повторять этот ритуал: Лили – прятаться, а Роуз – разыгрывать удивление.

– Мам, ты только посмотри, – сказала Роуз, – глория показалась, а вот несколько цинний. Наверное, это все-таки циннии – так мне кажется. Листочки у них совсем крошечные.

– А ты загляни в садовый календарь, – посоветовала Лили.

Роуз поднялась с коленей и пошла под навес. Лили наблюдала за тем, как медленно она движется, как поднимается и опадает ее грудная клетка, считала количество дыханий. Она следила за цветом ее лица; оно было бледно, но не слишком, и губы розовые, а не голубые. Она хорошо держит равновесие, значит, у нее не кружится голова. С годами Лили научилась улавливать малейшие изменения в самочувствии Роуз. Конечно, ей было далеко до профессионала, тем не менее по отдельным черточкам она хорошо понимала, что происходит с девочкой в настоящий момент.

– Точно, мам, это циннии и глории, которые мы с тобой сажали! – крикнула Роуз, появляясь из-под навеса с садовым календарем, который они сами расчертили в прошлом месяце, после того как вскопали и разрыхлили жесткую садовую землю, перемешали ее с землей для горшков и вдавили туда крохотные семена.

– Вот и чудесно!

– Когда я вырасту, то стану… этим… – как ты говорила?"

– Садоводом.

– Садоводом, – повторила Роуз. – Я буду ученым по растениям. Доктором по глориям!

Лили подняла взгляд: снова и снова Роуз возвращается к медицине – потому что она это знает. Доктора, больницы, процедуры, операции… Как бы Лили хотелось, чтобы у Роуз был незамутненный опыт общения с садом – без докторов.

– Кажется, глории будут высокими, – сказала Роуз, снова опустившись на колени и отирая грязь с их хрупких стеблей и нежных зеленых листочков. – Они поднимутся по решетке высоко-высоко, прямо к небу.

– И у них будут ярко-голубые цветы, – добавила Лили.

– Я так рада, что они уже взошли! – радовалась Роуз.

– Уже?

Роуз кивнула.

– Мне не придется беспокоиться о них, когда мы уедем. Если бы я их не видела, я думала бы, что семена не проросли. В больнице мне будет приятно представлять, как они растут и зацветают .

– Они растут со скоростью света! – улыбнулась Лили, скрывая пронзительное чувство боли за дочь. – И цветут, как сумасшедшие все лето и даже в сентябре. А зацветут они обязательно, это уж точно.

– Мы вернемся домой до сентября?

– Конечно, солнышко. Ты пробудешь в больнице одну, может быть, две недели. И у тебя останется еще целый большой кусок лета, когда мы вернемся.

– Это моя последняя операция?

– Последняя, – сказала Лили. Она старалась никогда не обманывать Роуз в вопросах ее лечения. Не потому что ей не хотелось сделать все, чтобы защитить ее, уберечь от жесткой реальности пациента кардиологии, но потому что Роуз всегда знала… всегда знала, когда мама ее обманывает, и оттого волновалась еще больше. Но на этот раз Лили была почти уверена: врачи обнадежили ее, что операция по замене поврежденного участка действительно будет последней.

Роуз наклонилась к земле, уперлась в нее руками и принялась выпалывать сорняки. У нее было чутье на то, что нужно оставлять, а что выбрасывать. Она обладала врожденной способностью ухаживать за цветами, как и ее предки. Лили вспоминала детство, проведенное в саду с матерью, и мама говорила тогда, что садоводство – это как молитва: покой, присутствие и благодарность природе. Этот ген садовода жил и в Роуз.

– Почему мама Джессики не захотела пригласить нас к себе, после того как мы подвезли ее домой?

– Наверное, была занята.

– Джессика говорит, что у них с мамой есть тайна.

– В каждой семье есть какая-нибудь тайна, – сказала Лили, медленно укладывая рядом друг с другом ровные стежки.

– А у доктора Нила – есть?

– М-м-м, – задумалась Лили. Одна тайна заключалась в том, почему он неженат. Лили знала, что он встречался с женщинами – ученой дамой-ихтиологом из Галифакса и еще с одной, разведенной, из Сиднея. Но что-то не складывалось.

– Мне он нравится.

– Хм.

– А тебе не нравится?

– Он мой арендодатель, – ответила Лили. – Очень даже нравится.

– Но ведешь ты себя так, словно он тебе не нравится. А ведь он нам друг!

– Я очень постараюсь хорошо себя вести, – пообещала Лили, и сердце ее слегка замерло.

– Я хочу, чтобы он пришел ко мне на день рождения.

Лили подняла глаза над ярко-розовой оправой очков.

Роуз ответила ей серьезным взглядом, и в ее зеленых глазах читался вызов.

– Это же мой день рождения, – напомнила она.

– Это ясно, но ведь мы пригласили наших мастериц «Нанук», а у нас – ты ведь знаешь – есть правило: никаких мужчин. У нас есть свой устав, и все подписались под ним, и ты тоже – забыла? Мы собираемся чисто женским составом.

– Разве нельзя сделать исключение? Ради дня рождения!

Лили поджала губы. Ей очень не хотелось отказывать Роуз. Ее дочь была самым неуправляемым существом на свете; если ей что-то было нужно, она прямо так и говорила. Недосказанность между ними объяснялась предстоящей операцией. Каждая просьба отдавалась горечью и страхом в сердце Лили: а что, если это последняя просьба дочери? Тем не менее она отрицательно покачала головой, напомнив себе, что она все-таки мать, а не пророк Судного дня.

– Нет, Роуз. Это будет непорядочно по отношению к остальным женщинам. Мы оставим доктору Нилу кусок праздничного пирога. Договорились?

– Не договорились, – послышалось в ответ.

Некоторое время Роуз копалась в земле. Затем, бросив на траве пучок сорняков, направилась к крыльцу. Лили загородила вышивку, так чтобы Роуз не увидела, но не стоило и беспокоиться. Дочь прошла в дом, даже не взглянув в ее сторону, и дверь за ней захлопнулась.

Лили затаила дыхание. Она подумала о своей политике не солги и поняла, что Роуз все-таки вывела ее на ту самую чистую воду из пословицы. Потому что причина, по которой она не хотела приглашать Лаэма Нила на день рождения дочери, не имела никакого отношения – по крайней мере самое незначительное – к уставу клуба «Нанук».

А если быть еще честнее – то и вовсе никакого. Лили сосредоточилась и снова принялась за вышивание. Широкая игла легко скользила вверх-вниз сквозь маленькие белые ячейки, закрывая их одну за другой. Лили размышляла. Ей было над чем подумать: это и операция дочери, назначенная на следующей неделе, и вышивка, которую хотелось закончить до праздника, и Лаэм Нил. Дул морской бриз, и солнце щедро светило в сад Роуз. А Лили усердно и быстро перебирала иглой, желая поскорее завершить работу.

***

Роуз вошла в комнату. Она располагалась на противоположной стороне от входа их одноэтажного дома, и выходила окном во двор, на поросший вереском склон и внешний изгиб береговой полосы залива. Стоя в дверном проеме, она сделала глубокий вдох. И начала двигаться. Она шла, это так, передвигая ногами, но в воображении она летела, расправив невидимые крылья, такие же твердые, прозрачные и нерушимые, как крылья цикады, найденной ею в саду прошлым летом. Кружа по комнате, она касалась предметов: кленовой тумбочки, письменного стола, который мама расписала рыбками, ракушками, китами и дельфинами, книг на полке, коллекции китовых фигурок. Здесь она задержалась, убедившись, что коснулась пальцами каждого кита, сделанного из дерева, из мыльного камня, из кости.

Она чувствовала силу китов. Они млекопитающие, такие же, как она сама. Они дышат воздухом и воспитывают детей. Теперь ее крылья превратились в плавники. Роуз нырнула под поверхность воды и легко поплыла с китами. Она чувствовала, как вода омывает ее тело по мере того, как она уходила все глубже и глубже… Она продолжала касаться предметов в комнате, всех тех драгоценных вещей, которые напоминали ей о жизни, о маме.

К тому времени как она добралась до стены, рядом с которой стояла ее кровать, глаза ее были полны соленой воды. Он смахнула слезы, глядя на восемь квадратных вышивок, подаренных ей на дни рождения. Каждый год ее жизни мама делала для нее вышивку. Теперь Роуз пристально рассматривала их.

На первой был изображен сельский дом с черной дверью и розовыми ставнями с прорезными сердечками и сад, полный лилий и роз.

На второй в воздухе парила белая детская корзинка, несомая красно-желтым воздушным шаром над зеленым сельским пейзажем.

На третьей – голубой железнодорожный фургон, который приютился среди заснеженных сосен, где в темных ветвях укрылись четыре совы с золотыми глазами.

На четвертой – карусель с китами вместо лошадок.

На пятой рыбы летали по небу, а птицы плавали под водой.

На шестой была рождественская ночь с елью во дворе их дома и на ели вместо шариков висели сердечки, а вместо лампочек – настоящие звезды.

На седьмой был вышит тот же дом, что на первой, только ужатый до размеров кукольного домика; вместо черной двери у него была голубая, и воздушный шар уносил его далеко в море.

На восьмой несколько девочек и женщин в шляпах и теплых куртках грели руки у костра на заснеженном, скалистом берегу, а на заднем плане весело плескался белый кит. Здесь были и сама Роуз, и мама, Синди, Марлена, Нэнни и все «Девы Нанук Дикого Севера». Роуз узнала всех, кроме двух женщин, стоявших немного поодаль… мама сказала, что это бабушка и прабабушка.

А девятый… Роуз знала, что как раз сейчас мама занята вышиванием девятого квадрата. Она закрыла глаза и представила… Она знала, как сильно мама ее любит. Даже теперь, когда ей уже почти девять, она чувствовала эту огромную любовь до боли. Нося в груди такое уязвимое сердце, Роуз чувствовала некоторые вещи гораздо острее. По коже пробегал озноб, как под дуновением прохладного бриза, и вся она наполнялась желаниями и словами других людей, словно их сердца напрямую общались с ее сердцем.

Не все, но некоторые. Например, сердце Нэнни. Роуз всегда безошибочно угадывала, о чем та думает. Она чувствовала ее радость и любопытство, власть и силу. То же самое и с мамой: Роуз всегда знала, когда мама счастлива, а когда грустна, когда она устала и особенно когда она беспокоится – за нее, Роуз. Так и теперь, перед предстоящей операцией, перед поездкой в Бостон. И только об этом она и думала, даже торопясь поспеть с вышивкой ко дню рождения дочери. Но Роуз сейчас не интересовали ни мама, ни Нэнни, ни даже Джессика – еще одно существо, ставшее родным.

Доктор Нил. Вот кто не шел из головы. Это даже забавно. В трудные моменты, когда бы он ей ни понадобился, он неизменно оказывался рядом. Сегодня он вместе с ней сидел возле каменного рыбака, держа ее за руку и давая тем самым понять, что она не одна. Роуз знала, что, если бы у нее был отец, он вел бы себя точно так же, как доктор Нил. Он бы заботился о ней.

Доктор Нил такой большой. В тот момент, когда на нее накатил самый сильный страх, когда она почувствовала, что не в силах вздохнуть, он на минуту обвил ее рукой. Роуз закрыла глаза и почти падала в обморок. Ей хотелось, чтобы ее обнял отец, чтобы он любил ее. У всех ее друзей есть отцы – даже у Джессики, пусть он и отчим ей. Не важно.

Роуз почувствовала, как бьется сердце под ее зеленой футболкой. Ей снова и снова хотелось, чтобы сердце стало наконец невредимым. У нее есть мама, которая ее любит; хорошо бы был и отец. Никакие вышивки ко дню рождения, никакие праздники в ее честь, никакие операции в мире не могли сравниться с этим.

Почему мама против того, чтобы доктор Нил пришел к ней на день рождения? Даже если она недолюбливает его – но Роуз не слепая и прекрасно видит, что очень даже долюбливает, только виду не подает, – так почему же его нельзя пригласить? Пусть другие дети побаиваются его искусственной руки, пусть называют его Капитаном Крюком, все равно она его любит.

Она была уверена, что, будь у нее отец, он был бы в точности такой, как доктор Нил. Он любил бы китов, дельфинов и даже акул. Он бы никогда не сдавался, даже притом что, что какая-нибудь часть его тела была искалечена. И всегда бы все бросал, чем бы ни занимался, когда у маленькой девочки начинались сердечные боли у подножия каменного рыбака.

Он бы… Он бы…

Глава 5

Рабочий стол Секретного Агента служил ему летательным аппаратом. Сидя в кресле и нажимая на кнопки пульта, он мог оказаться где угодно, в любой точке США. По беспроводной связи он мог попасть куда-нибудь на лайнер в Карибском заливе, или в Атлантике, или в Индийском океане. Он мог перенестись в Париж, во Францию. Или в Акрон, штат Огайо; в Хартфорд, штат Коннектикут; в Феникс, штат Аризона; в Уолла-Уолла, штат Вашингтон. Мог оказаться в Ванкувере или в Торонто. На Южном полюсе.

А на самом деле он сидел в Норт-Энде Бостона, над кафе, где весь день в воздухе веяло ароматом эспрессо.

Квартирка у него была маленькая, но до этого никому не должно быть дела. С тем же успехом это могли быть и шикарные апартаменты в небоскребе на Парковой авеню в Манхэттене или ранчо в Монтане; это мог быть уютный домик на длинной косе Джерсийских пляжей, одно окно которого выходило бы в Атлантику, другое – на Барнегат-Бэй. Это мог быть и какой-нибудь район южного побережья, где-нибудь поблизости от того места, где несколько лет назад какой-то псих убил Джанни Версаче. Это даже мог быть просто соседний дом, а он сам – обычный парень, который ходит в магазин и старается порадовать близких.

Он проголодался. Перед тем как приступить к делу, он достал рут-бир 3 и разогрел в микроволновке два баррито 4 с говядиной. Поставил тарелку на стол и ткнул в кнопку компьютера, готовый войти в сеть. Да, он совсем оголодал – баррито заглотнул в три укуса. Подождал, пока машина загрузится. Ну, куда сегодня? Куда нынче вечером приземлится его летательный аппарат?

Была пятница…

Любимые сайты. Просмотрел длинный список, выбирая, на чем остановиться. У него были сайты его дам, сайты игровые, спортивные и деловые. Но в первую очередь нужно было заняться поиском: он искал одного человека на тех сайтах в Интернете, на которых этот человек обычно любил бывать. Попытки разыскать его – вернее ее – требовали ужасно много времени. Но были и другие насущные задачи. Например, раздобыть денег, пока он занят поисками нужной ему особы – сучки, которая формально доводится ему женой. Сегодня, просматривая список, он сконцентрировался на сайтах, где можно было неплохо подзаработать. А то его счет изрядно истощился. Одним из самых продуктивных и выгодных адресов в Интернете в последнее время стал SpiritTown.com. – сайт фанатов группы «Спирит».

Группа была вполне сносной с музыкальной точки зрения и достаточно популярной, чтобы и теперь, через двадцать лет после выхода в свет их первого альбома, собирать полные стадионы и залы. Всегда можно было рассчитывать на то, чтобы, влившись в толпу фанатов, стрельнуть у кого-нибудь из них денег. Для тех же целей годились еще кое-какие группы. Ну и названия! «Спасите Влажные Леса», «Свободные и Невинно осужденные», «Женские права», «Мир» и прочая душещипательная либеральная чушь. Помнится, жене нравился «Спирит». Маленькая Мисс Спасительница Мира…

Секретный Агент пролистал доски объявлений «Спирит». Их участники брали псевдонимы из названия их песен. Для них это так типично, а для него – так удобно, если нужно было нащупать и установить контакты. Имена практически гарантировали ему деньги, которых он просил, – Дитя-Мира, Грош, Желание23, Люби-или-умри, Одинокая Дочь… Его жена время от времени появлялась под именем Аврора, но у него было ощущение, что после их разрыва она сменила вывеску. «Авроры» что-то давненько не видать…

Он наскоро пробежал список последних тем – почти половина их была посвящена творчеству группы «Спирит», их музыке, стихам, шоу и пиратским изданиям. Остальные касались политики и более общих предметов, интересовавших фанатов «Спирита». Жаль. Он даже крякнул, поудобнее усаживаясь и приготовившись что-нибудь набрать. Эти ребята просто взывают о том, чтобы их обвели вокруг пальца – им есть дело до всего и всех: «Поможем Раковым Больным», «Голодающие мира», «Можем ли мы помочь обездоленным детям?»

В качестве участника сайта он зарегистрировался еще шесть месяцев назад, и с тех пор вбил туда порядка шести тысяч сообщений. Себя он позиционировал как конкретный фанат «Спирита» (вранье), демократ с левым уклоном (полное вранье), разведенный отец (отчасти правда). Его имя в Интернете – Секретный Агент – происходило из самого крутого хита «Спирита» «Шпионю за тобой».


Гляжу в твои окна, вхожу в твою дверь,

Я знаю, зачем ты таишься теперь;

Ты мира боишься, и боли, но верь:

С Секретным Агентом ты станешь храбрей…


Он набросился на второй баррито и теперь настроился заработать денег. Он нажал на «Нью-Топик» и набрал заголовок: «Жертвы урагана». Выскочило его имя – Секретный Агент. Текст своего послания он начал так: «Привет всем – читали что-нибудь о большой буре, самом сильном урагане в году? Здорово ударил по Флориде. Семья моей сестры потеряла все. Все. С дома сорвало крышу. Джейка, моего племянника, стукнуло оконным стеклом – кошмар».

Затем нажал «Отправить». «Отправлено» – появилась надпись на экране. Он нажал кнопку «Вернуться на Форум» и уселся в ожидании ответных реплик.

Секретному Агенту по-прежнему хотелось есть. Он пошел на кухню, закинул в микроволновку еще три баррито. Он загадал, что к тому времени, когда он вернется за рабочий стол, у него уже будет все, что ему требуется. Был час ужина, самое активное время для всех неудачников – они уже давно вернулись с работы домой и теперь либо сидят одни, либо немного поболтают с любящими мужьями и женами, а потом – к компьютеру: загрузились – и вперед, на встречу с друзьями.

Печка дзынькнула, и он принялся есть, стоя у стола. Отсюда он видел холодильник, по всей дверце которого были налеплены фотографии его жены и Элли. И по одной, и оба вместе, а кое-где даже и с ним самим – но редко, потому что он не любил фотографироваться. Он отер жир с губ и нагнулся, чтобы поцеловать жену. И чуть не свихнулся от этой близости, даже в жар бросило. Как она смела уйти, какого черта?

Он сполоснул тарелку и откупорил еще один рут-бир, охлажденный. По крайней мере теперь не нужно постоянно стирать временные файлы, скопированные из Интернета на компьютер. Его любопытная женушка прознала, как его проверять. Она заходила к нему в компьютер и шарила там, чтобы выяснить, на каких сайтах он бывал в онлайн, на работе, на досуге…

К тому времени, когда он снова вернулся к машине, там уже было все, что надо: пять мгновенных отзывов на его утку под заголовком «Жертвы урагана». Секретный Агент пролистал их и быстро прочел:

– Секретный – ну и хренотень!

– Эй, парень, Как племяш – в норме?

– Ни фига – крышу снесло! Чо, конкретно?

– А где будет жить семья? Я где-то читал об этом урагане, говорят, суперсильный. Огромное количество людей эвакуировано, а кто не успел, – попал в ловушку. Племянник сильно пострадал?

И, наконец-то, вот они – денежки:

– Секретный Агент, а на что друзья? Давай организуем на сайте фонд. Я знаю, что многие захотят помочь. У тебя есть право на открытие счета – я знаю, потому что в прошлом месяце ты мне посылал деньги, когда меня грабанули. Мы отправим деньги на твое имя, а ты передашь их сестре.

Секретный Агент невольно улыбнулся: черт возьми, вот добряки. У жены отличный вкус, она здорово умеет выбирать компанию и доски объявлений. Ей было бы приятно, что ее виртуальные друзья проявили такую готовность помочь. И мужем она тоже гордилась бы, если бы узнала, что его волнует судьба людей, пострадавших от урагана.

– Спасибо, друг, – написал он. – Моя сестра будет очень благодарна. Вы классные пацаны… сейчас утрясу с ней, чтоб уж точно. (Она не согласится на благотворительность.) Попробую утолкать ее – ну, там, племяннику нужна медицинская помощь, все такое…

Пока он набирал текст, пришло еще несколько отзывов:

– Сестра Секретного Агента – наша сестра!

– У твоей сестры есть один старший брат, понял? Я первый – вот 100$. Жаль, что больше не могу…

«И мне тоже жаль», – подумал Секретный Агент. Он просмотрел имена участников форума. В поисках Авроры… Где ты? Куда ты ушла? Ты думаешь, можно скрываться вечно?

Вот что могло бы все окупить сполна: найти свое и вернуть домой.

***

Был вечер пятницы, Лаэм заработался допоздна. Он проводит в офисе слишком много времени, он это понимал. Вот уже девять часов вечера, а небо еще совсем светлое – в северные широты пришло лето. Ум готов продолжать работу, но тело подсказывает совсем иное: что он устал, проголодался, и его обуяла острая тоска, с которой, казалось, давно покончено.

Нужно просмотреть уйму данных; на этой неделе акулы в местных водах сильно активизировались. Лаэм вошел на сайт «Сообщения о хищниках», созданный специально для наблюдения за прибрежной полосой и нападениями акул. Обычно на этом сайте содержалась информация о тюленях, тунцах и сельди, иногда о дельфинах и китах. Но вчера поступило сообщение о нападении белой акулы от человека, занимавшегося серфингом к востоку от Галифакса.

Лаэм прочел заметку. Конечно же, доска была желтая. Людей, которые пользовались для серфинга досками желтого цвета, называли «ням-ням». Акулы замечали их снизу, путая продольную форму и бледный цвет со своим любимым лакомством – тюленем. По отметке от чудовищного укуса зубов радиусом в четырнадцать футов Лаэм предположил, что имеет дело с молодой белой акулой. В заметке говорилось:

«Я ничего не видел до тех пор, пока акула не нанесла удар. Она взмыла прямо вверх и поддала доску с такой силой, что я взлетел в воздух. Я взглянул вниз и увидел, как из воды высунулась морда акулы с доской в зубах. Я шлепнулся прямо к ней на спину, стукнувшись о спинной плавник, высота которого составляла по меньшей мере восемнадцать дюймов. Я соскользнул в воду и почувствовал еще один удар – под мышку. От этого мой костюм порвался. Я решил, что пришел конец. Но акула неожиданно ушла в глубину и исчезла в волнах».

Слова говорили сами за себя; Лаэму показалось, что он сам был там, видел, как акула рассекала поверхность, видел, как из моря поднялся гигантский спинной плавник. Он закрыл глаза; ему вспомнилась первая и самая чудовищная встреча с хищником, спинной плавник которого напоминал черный парус дьявольского судна. Вода окрасилась в багровый цвет… Он открыл глаза и увидел, что тьма наконец опустилась на воду и растеклась по ее поверхности, смыв кровавое видение.

Лаэм сделал пометки, записал имя и адрес очевидца. Посмотрел на часы: может быть, позвонить ему и прямо сейчас закончить доклад? Но было уже десять минут десятого, и он отказался от этой затеи. Не только из вежливости; просто ему надоело быть идиотом, который постоянно работает, надоело быть кем-то, кто помешан на акулах и их нападениях, на людях, сумевших и не сумевших пережить столкновение с хищником.

Он закрыл компьютер, встал и потянулся. Выключил свет, запер дверь, вышел из офиса в большую прихожую старого дома Текумзеи Нила. Причудливый старый светильник испускал мягкий, приветливый свет, омывая стены с развешанными на них работами; в основном это были вышивки Лили, но пару рисунков выполнила Роуз. Лаэм спокойно стоял в лучах света и глядел на вышивки. Его не покидало ощущение, что этот центральный холл был самым теплым местом из всех, какие он знал. «Дом там, где находится сердце», – прочел он на одном из полотен Лили. Как странно – заканчивать работу, идти домой и тем не менее чувствовать, что этот холл – совсем пустой, если не считать того, что висело на стенах, – был по-настоящему тем местом, где находилось сердце.

Выйдя на улицу, где царили глубокие сумерки, он направился к автомобилю. Из их фамильной гостиницы доносились знакомые, романтические звуки музыки. Он помедлил, раздумывая, но оркестр так и манил его к себе. Кухня скоро закроется, но он знал, что всегда может рассчитывать на то, что ему перепадет что-нибудь поесть. К тому же можно еще раз навестить брата, чтобы удостовериться, что все готово к дню рождения Роуз, который состоится завтра….

Он перешел тихую улицу и пошел на музыку вверх по каменной лестнице к извилистой дорожке, пересекающей длинный зеленый склон. Белые расставленные попарно кресла были повернуты к заливу; в них сидели люди, любуясь последним закатным сиянием и постепенным появлением звезд. В небе мелькнула сова и скрылась за гостиницей в сосновом лесу, за которым находился над городом дом Лили.

Казалось, гостиница была полностью заселена в эти ранние летние выходные, Афиша рекламировала «Бору – ансамбль кельтской музыки с острова Принца Эдуарда». Задержавшись в проеме дверей, Лаэм слушал гитару, скрипку и духовые. Он услышал, как мимо него прошуршала пожилая тетушка Камилла, направляясь в столовую. Он отступил в тень, не имея никакого желания встречаться с семейным патриархом.

– Какими судьбами тебя сюда занесло? Я уже забыла, когда видела тебя здесь последний раз на семейном ужине, который у нас всегда бывает по пятницам…

Лаэм обернулся и лицом к лицу столкнулся с Энн, женой Джуда. В то время как на Джуда были возложены обязанности начальника флота, капитана и китобоя, Энн занималась другой частью семейного бизнеса – гостиницей. Она с равным блеском управлялась и с людьми, и с помещениями, и содержала все в превосходном состоянии с неизменным положительным сальдо. Лаэм знал, что родители и прародители преисполнились бы гордостью за нее. Камилле оставалось только нехотя мириться с ее талантами. Сама Камилла была уже не та, с тех пор как умер ее муж на пути в Ирландию к тамошним корабелам по делам своей китобойной флотилии.

– Хорошо играют, – сказал Лаэм.

Я прослушала и знаю все группы от Кейп-Хок до Квебека, – ответила Энн. – Здесь много хороших музыкантов, но в этих ребятах есть что-то особенное – слушая их музыку, я вдруг испытала желание снова влюбиться. Лаэм рассмеялся:

– У вас с Джудом, похоже, юбилей на носу – сколько бишь там – двадцать лет совместной жизни?

– А что дурного в том, чтобы влюбиться в собственного мужа? – удивилась она и, нежно ущипнув Лаэма за руку, добавила: – Я тут слышала, что на тебе лежит вина за то, что он завтра работает, – первая суббота за штурвалом уж и не помню за сколько лет.

– Понимаешь, здесь нужен очень опытный человек…

– Это чтобы справлять день рождения? – поддразнила Энн. – Полагаешь, девятилетние девочки поднимут бунт на корабле? Или их матери…

Лаэм представил, как Роуз, опустив голову, сидит на городской площади и изо всех сил старается дышать. Сердце его сжалось, когда он вспомнил, как холодна была ее маленькая ручка, какая мольба стояла в ее глазах.

– Ему полезно поработать в субботу, – отшутился Лаэм. – Чтобы не переутомился, занимаясь самим собой.

– Да, и придется ему найти побольше китов для новорожденной, – сказала Энн. – Иначе он мне ответит.

– Тебе?

Энн кивнула.

– Я тоже буду на борту. Я же мастерица «Нанук», ты знаешь.

– Ты у Лили в клубе?

– Ну да, мы все дружим. Все познакомились друг с другом через Лили и организовали кружок рукоделия. А теперь все вместе отправимся праздновать день рождения Роуз. – Тут выражение лица ее сделалось серьезным. – Мы все очень волнуемся, не окажется ли это…

– Нет, Энни, не окажется, – заверил Лаэм. Он услышал эхо не произнесенных ею слов: ее «последним днем рождения». Несмотря на оптимистические заверения врачей, непосвященных людей пугало состояние девочки.

– Лили последнее время как одержимая, – сказала Энн. – То праздником занята, то подарком Роуз, то готовит Роуз к операции. Я очень рада, что ты догадался попросить Джуда вести судно. Честно говоря, не будь это Лили, я вообще отказала в прокате. Это очень большая ответственность, но даже не в том дело. Просто… ну, ты же ученый, Лаэм. Не доктор – в смысле не врач, – но все равно. Ты биолог, ты должен знать… Каковы шансы Роуз выжить? Я не только про эту операцию – вообще, в отрочестве, зрелом возрасте…

– Ты же сама сказала – я не врач, – ответил Лаэм с упавшим сердцем. – Но Лили убедила меня, что все будет в порядке, и я ей верю.

– Ведь это очень серьезно, – продолжала Энн. – Лили изо всех сил старается сосредоточиться на хорошем. Она так терпеливо ухаживает за Роуз. Но уже само название болезни…

– Тетрада Фалло, – уточнил Лаэм.

– У меня все сжимается от страха. Звучит чудовищно.

– Это действительно страшно, – согласился он. – У Роуз четыре врожденных дефекта. От латинского tetragonum – четырехугольник. Четыре.

– Господи боже мой, – вздрогнула Энн. – Лили ведет себя так, словно это в порядке вещей. Она так открыто рассказывает о Роуз. Болезнь дочери – неотъемлемая часть ее жизни. Ей хочется, чтобы у девочки были все удовольствия и все возможности для ребенка ее возраста.

– И так и должно быть.

– Мне тревожно за нее, Лаэм. Что, если вдруг… если что-то случится с Роуз. Я всегда вспоминаю твою маму, когда Коннор…

– Там было другое, – резко прервал Лаэм.

– Ну, конечно. И у нее по крайней мере был муж – твой отец и ты. А у Лили больше никого нет.

Лаэм слушал, как играла музыка. Начало подергивать руку – не правую, а левую, ту, что не существовала. Он чувствовал покалывание кожи – как иголками, словно отлежал ее. Музыканты заиграли какой-то приятный вальс, и люди поднялись из-за столиков потанцевать.

– Лили… – начала было Энн, но Лаэм прервал ее. Он в упор посмотрел ей в глаза ледяным взглядом.

– Лили не придется пройти то, что прошла моя мама, – заявил он. – Коннору я позволил умереть, но Розе – не позволю.

– Лаэм! Это совсем разные вещи! У тебя не было возможности спасти Коннора, да и никто не смог бы это сделать… Та акула была просто чудовищем, а ты был совсем мальчишкой, чуть постарше брата.

– Акулы не чудовища, – ответил Лаэм. – Они только рыбы. Брат не должен был оказаться в тех водах. Ни один из нас не должен был… Послушай, мне пора. Приятного путешествия завтра! Присматривай за Роуз, обещаешь?

– Да мы все будем присматривать, – сказала Энн, и в ее синих глазах отразилась тревога.

Лаэм развернулся, чтобы выйти на улицу. По мере того как он шел по залу, полному людей, собравшихся отдохнуть здесь на выходных, послушать музыку и полюбоваться пейзажем, он чувствовал, как перед ним невольно расступаются, давая ему широкий проход. Он был высок и смугл и догадывался, что вид у него довольно хмурый. И его протез тоже всегда привлекал внимание. Он отличался от остальных, он был другой.

«Крюк», – так его называли некоторые студенты. «Шрам», – шептались другие, те, что видели его без рубашки в спортивном зале, видели следы рваных ран. Восстановительная хирургия тогда была не такая, как теперь, поэтому шрам от укуса радиусом длиной в четырнадцать дюймов – это была точно такая же молодая белая акула, как та, что появилась у Галифакса, о чем Лаэм прочел сегодня вечером, – выглядел как цепь кратеров на теле. Укус был настолько глубоким, что острые зубы переломили ему три ребра.

Самое забавное заключалось в том, что, покидая холл гостиницы Кейп-Хок, он понял, что отличным от других его делают вовсе не эти причины. Не рука, не шрамы. Это уже его неотъемлемая часть. Нет, иным он себя чувствовал потому, что он совсем один. Конечно, его окружали родственники, но сейчас повсюду кругом он видел пары, семьи, которые приехали в Кейп-Хок, чтобы вместе провести выходные. Вместе…

Когда Энн сказала, что у Лили никого нет, Лаэму стало больно. Потому что сам он чувствовал себя точно так же.

А это хуже всего.

Глава 6

День был ясный, чистый и солнечный, просто идеальный для морского путешествия. Роуз проснулась с восходом солнца. Она лежала в своей кроватке, глядя, как оранжевые лучи пробиваются сквозь сосны. Они разбудили каждую птицу в лесу, и воздух вдруг наполнился пением. Она лежала тихо-тихо, слушала и думала о том, что Нэнни сейчас тоже слушает птичье пение и, конечно же, понимает, что они исполняют «Happy Birthday» в честь Роуз. Успеет ли Нэнни к началу праздника? Для Роуз сейчас не было ничего более важного. Кроме одного: чтобы доктору Нилу все же было позволено поехать вместе со всеми…

Роуз потихоньку села, но тут же почувствовала, словно в груди что-то натянулось. У нее перехватило дыхание. Она снова легла и на несколько минут замерла на боку, подтянув колени к животу и плотно закрыв глаза. На улице пение птиц становилось все громче и громче, словно их ряды ежеминутно пополнялись. Они летели на север после долгой зимы. Роуз представила, как они, должно быть, устали, как быстро бьются их крошечные сердца.

Как-то раз доктор Нил говорил ей, что чижи мигрируют на огромное расстояние в Южную Америку, а ведь это птички не больше сосновой шишки! И еще он говорил, что киты и дельфины уплывают на юг в Карибское море. Если они на это способны – летать и плавать на такие расстояния, значит и она, Роуз, тоже в состоянии многое сделать. Все, что для этого требуется – перенести операцию. Всего одну операцию, и она будет здорова.

Иногда размышления помогали ей восстановиться – вот такие мысли о птицах, о Нэнни, о дне рождения. О лучшей подруге – Джессике. Она вспомнила шутку Джесс о том, что их дни рождения почти совпадают. Только почему это вовсе не показалось ей шуткой? Наоборот, Роуз поверила ей. А ведь как было бы чудесно иметь одинаковый день рождения!

Снова очень медленно она села, свесила ноги с кровати. Взглянула на руку, которой держалась за матрац. Обычно пальцы в таких случаях немного отекали. Но сегодня ей до них не было дела – у нее ведь день рождения! С этой мыслью она встала с постели. Колдовские чары рассеялись! Шлепая по полу босыми ногами, она побежала в холл, где пахло свежим апельсиновым соком.

– С добрым утром, мое солнышко!– встретила ее мама. – С днем рождения!

– Спасибо. Мне уже девять лет, – улыбнулась Роуз.

Мама тоже улыбнулась ей. Она старалась не показывать виду, что присматривается к Роуз в поисках признаков ее самочувствия, а Роуз со своей стороны всячески старалась их не выдать. Она знала, что должна сообщить маме, что только что у нее был приступ, но она также знала, что мама может отменить из-за этого праздник.

Она решила покончить со всем разом: выпила сок, съела кашу, приняла витамины и антибиотики – этого требовала предстоящая операция во избежание сердечных инфекций, которые могли повлечь за собой нежелательную отсрочку. Мама поставила CD с музыкой, той, что больше всего нравилась Роуз: это была песня «Аврора» группы «Спирит». Даже просто услышать эту песню уже было счастьем, потому-то мама ее и поставила.

– Будем смотреть или отложим это до корабля? – спросила мама, держа в руках несколько свертков.

Роуз потерла ладонь о ладонь и прыгнула на свой стульчик. Лицо мамы расплылось в улыбке, она была счастлива уже просто видеть, как радостно взволнована дочь.

–"А это обязательно – ждать до корабля? – спросила Роуз.

Мама покачала головой:

– Вовсе нет, моя радость. Это же твой день рождения, можешь все распаковать прямо сейчас.

Роуз так и сделала. Каждый пакет был обернут по-своему: в красивую бумагу с Роузми и лентами или с птицами, летающими под бантиками в виде сердечек. Роуз развязала ленты, сняла бумагу и внутри обнаружила четыре новые книжки, телескоп, дневник с замочком и маленьким ключом и плюс ко всему новую вышивку.

– Мама! – ахнула она, разматывая полотно. Оно еще не было оформлено, как остальные. Роуз ощутила ткань под руками: по краям тонкая канва, а в середине – мягкое поле нитей, создающих картину, исходящую прямо из маминого сердца. Это самая новая история в жизни Роуз, которая тоже украсит стену ее спальни. – Как красиво!

– Тебе нравится? – спросила мама, наклонившись и обнимая Роуз за плечи.

– Очень нравится! – прошептала дочь, не смея оторваться от изображения Кейп-Хок: в обрамлении высоких скал и сосен простирался огромный залив, на берегу белел роскошный отель, а вдали две девочки – несомненно, Роуз и Джессика – катались на спине белого кита.

– Это я и моя самая лучшая подруга, – решила убедиться Роуз.

– Каждому человеку нужен лучший друг, моя милая, – сказала мама.

– Она сегодня придет?

– Кто, Джессика? Ее мама обещала. А теперь давай-ка собираться. Корабль отправляется ровно в девять, и нам вовсе не хочется отплыть без новорожденной.

Роуз весело кивнула. Пока мама мыла посуду, она отправилась в прихожую перед своей комнатой переодеться в праздничное платье. Она положила вышивку на кровать и еще раз посмотрела на улыбающиеся лица девочек. Подойдя к окну, она закрыла глаза и нарисовала в воображении своих лучших друзей, старого и нового, и все думала: если бы только, если бы…

В день рождения у нее всегда рождалось много-много новых желаний, в основном тайных. В прошлые годы она мечтала о том, чтобы в ее жизни магическим образом появился отец, который любил бы ее, хотел бы быть с ней, хотел бы стать частью семьи. Ей хотелось, чтобы в саду появилась бабушка и растила там цветы. Ей хотелось поправиться, носить в груди здоровое сердце – не только для того, чтобы бегать и играть, но и для того тоже, чтобы мама не волновалась и не боялась ее потерять.

Но в этом году Роуз мечтала только о двух вещах. Таких маленьких-маленьких, простых-простых, даже просить неловко по сравнению с огромными желаниями предыдущих лет. Два маленьких тайных желания…

***

В восемь тридцать Мариса и Джессика уже проезжали указатель СЛУЖБА СЕМЬИ НИЛ ПО НАЙМУ ПРОГУЛОЧНЫХ СУДОВ и заходили на парковку в док. Мариса еще не отвыкла поглядывать в зеркало заднего слежения, чтобы убедиться, не преследуют ли ее. Она остановила свой выбор на этом глухом месте именно в связи с его отдаленностью, где вероятность, что Тед наткнется на них, была ничтожно мала. Но в то же время существовала еще одна скрытая причина переезда именно сюда, что, несомненно, поразило бы его, если бы он вдруг нечаянно догадался.

Прадед ее мужа был канадским китобоем. И в одном из его старых фотоальбомов хранилась фотография китобойного судна – прямо здесь, в этом самом доке, зимой – и за обледенелыми мачтами и снастями волшебно вырастали заснеженные скалы фьорда. Мариса помнила, как вглядывалась в это изображение с невольной мыслью о том, будто перед ней порт на краю света. Прекрасный, суровый и загадочный.

Паркуясь, она выбрала самое дальнее место, так чтобы видеть всех, кто подъезжает к стоянке. Ей не нравилось, когда кто-то появлялся из-за спины.

Человек, с которым она рассталась, был настолько жесток, что убил щенка ее дочери только из-за того, что тот лаял по ночам. Марисе пришлось забрать ребенка, сбежать из дома, поменять даты рождения, только чтобы не дать ему преследовать их. Она научилась быть очень осторожной – всегда и везде.

Открыв сумку, она достала оттуда небольшую коробочку.

– Девочка моя, я знаю, что мы с тобой обещали сохранять верность новой версии нашей жизни, но все же есть то, чему я не в силах сопротивляться. С днем рождения…

– Мамочка! – воскликнула Джессика. – Это мне? Можно я открою?

– Да. Твой настоящий день рождения наступит через несколько дней. Я подумала, что мы воспользуемся праздником Роуз, чтобы тайно отметить и наш праздник.

Джессика сняла ленточку, разорвала обертку и открыла бархатную коробочку. Выражение ее глаз стоило всех печалей и невзгод, которые им довелось пережить, – выражение полнейшего, абсолютного счастья.

– Бабушкино колечко!

– Да, родная. Ее медсестринское колечко…

– Она носила его, когда служила медсестрой во флоте, и в педиатрии, и сиделкой, правильно?

– Правильно. Ты ведь все знаешь. Ей очень нравилось помогать людям, и это вдохновило меня тоже стать медсестрой. Может быть, и ты последуешь нашему примеру.

– И я сумею помочь Роуз?

Мариса кивнула. Вчера она сидела допоздна, читая все, что нашла, о детской кардиологии. Она не знала точного диагноза Роуз, но, исходя из симптомов, которые были у девочки налицо, и того факта, что ей предстояла запланированная операция, она поняла, что положение очень серьезное. Может быть, бабушкино колечко придаст Джессике собранности и воли перед лицом тяжкого заболевания подруги.

– Мам, а нас не укачает на корабле?

– Нет. Для этого я надену тебе вот этот браслет, – сказала Мариса, просунув тонкое запястье дочери в эластичное кольцо. – Вот эта бусинка должна помещаться на пульсе, это убережет тебя от морской болезни.

– А как же ты? У тебя такой есть?

Мариса не ответила, сосредоточившись на том, чтобы придать браслету правильное положение.

– Мам, а ты едешь?

– Дорогая, у меня много дел дома.

– Например? Поспать?

Эти слова выскочили прежде, чем Джессика успела прикусить язык. Мариса увидела в глазах дочери раскаяние.

– Не говори так, – сказала Мариса. Но Джесс была права. С тех пор как они перебрались в Кейп-Хок, она только и делала что лежала. Это случается, когда у человека депрессия; она вытягивает все силы, уносит все надежды, рождая чувство готовности укрыться во тьме. И когда она размышляла о причинах своей депрессии – тех же самых, что побудили ее сорваться с насиженного места и убраться за тридевять земель, – ее охватывала такая усталость и беспомощность, что самым заманчивым средством казался сон.

– Если ты не поедешь, то я тоже не поеду, – заявила Джесс.

– Джесси, мы с тобой не одно и то же. Роуз – твоя лучшая подруга, ей нужно, чтобы ты была рядом во время праздника. У тебя есть для нее чудесный подарок, и ты приготовила ей красивую открытку. Там будут друзья ее мамы, я никого из них не знаю… а потом, мне нужно прибраться. Ты же знаешь, как я все запустила…

В этот момент на стоянку подъехал еще один автомобиль, отчаянно сигналя. Это были Лили и Роуз; на их лицах сияли радостные, счастливые улыбки, они изо всех сил махали им руками. Роуз подскакивала на сиденье от радости. В то же время слезы навернулись у нее на глазах: она уже не помнила, когда в последний раз кто-то был так искренне счастлив видеть ее, как Джессика.

Лили и Роуз вышли из машины и направились в конец стоянки. Мариса опустила стекло.

– Не нужно ждать в машине, – сказала Роуз, – мы можем прямо сейчас подняться на корабль!

Сквозь открытое окно она улыбалась Джесс, которая глядела на мать.

– Ну пожалуйста! – прошептала Джессика.

– Ну что, идем? – спросила Роуз, тоже взглянув на Марису.

– Придется, – вмешалась Лили. – У нас для гостей приготовлены подарки – и на одном из пакетов ваше имя!

– Мам? – не унималась Джессика.

Мариса почувствовала, как улыбается, – нет, не лицом, а где-то там, внутри. На нее глядели в упор ясные, сияющие глаза Лили. У Марисы возникло невероятно странное ощущение – что Лили прекрасно понимает предмет ее сомнений. На мгновение она подумала, что Лили умеет читать мысли и знает, что на самом деле происходит, видит всю ее подноготную, словно Мариса прозрачна.

– Я не могу, – услышала она собственный голос, и вдруг слезы побежали по ее щекам, словно сорвало кран.

Лили просунула руку в окно и положила ее на руку Марисы. Словно электрический ток пробежал по коже, Лили смотрела на нее проницательным и понимающим взором. В этот момент Джессика выпрыгнула из машины, и вместе с Роуз они побежали к витрине сувенирной лавки.

– Я догадываюсь, в чем дело, – сказала Лили. – Мне даже кажется, что я знаю.

– Я никогда никому ничего не говорила, – ответила Мариса.

– Нам нужно поговорить, – продолжала Лили. – Не теперь, потому что сейчас праздник. В ближайшее время. Послушайте, поедемте с нами. Будут одни женщины. Ну же, ради Джессики. Ей нужно видеть вас сильной, веселой.

– Мне просто трудно общаться с людьми… Лили улыбнулась:

– И поэтому вы выбрали это место на краю света?

– Как вы догадались?

– Расскажу в другой раз… а теперь нужно идти на корабль, ради Роуз. Ну так как, едете с нами?

У Марисы вспотели ладони, но она поняла, что кивнула в знак согласия. Забавно: годы работы медсестрой научили ее многому в вопросах разобщенности, ей неоднократно приходилось наблюдать, как люди, перенесшие травму, живут и существуют, не замечая собственных действий. В ту минуту, когда она брала сумочку, подарок для Роуз и ключи от машины, она вдруг осознала, что тоже жила во сне с тех пор, как очутилась в Кэйп-Хок. А минутой позже, почувствовав, как Лили взяла и тихонько пожала ее руку, она поняла, что пробуждается. У нее не было уверенности, что ей этого хочется, но улыбка Лили была так светла и искренна, что она подумала – нужно попробовать.

И вот все вместе, две мамы и две дочки, поднялись по трапу на «Текумзею II», и занялись подготовкой к празднику.

***

Было восемь часов сорок пять минут. Лаэм сидел в офисе, наблюдая из окна за приготовлениями «Текумзеи II» к отплытию с праздничным собранием на борту. Стоянка дока сплошь была заставлена автомобилями; девочки с мамами поднимались по трапу, груженные коробками, теплыми куртками и накидками, а также биноклями, и среди всех – Лили и Роуз вместе с еще какой-то женщиной и Джессикой, той маленькой девочкой, которая примчалась за ним, когда Роуз потребовалась помощь. Энн Нил сбежала вниз по зеленому склону от гостиницы и, поднявшись на палубу, поцеловала Джуда.

Внутри у Лаэма все сжалось. Оттого ли, что он думал о празднике? Оттого ли, что видел, как счастлива Роуз? У него перед глазами все еще стояла вчерашняя картина: девочка у статуи с безумным страхом и изнеможением в ее больших зеленых глазах.

Он попытался не смотреть на китобойное судно, но не смог. Вон Энн рядом с Джудом, что-то говорит ему, кажется, дурачится, обхватив его за талию. Лаэм невольно улыбнулся. Девизом его кузена всегда были свободные выходные, что бы там ни случилось. Энн, наверное, пытается смягчить то обстоятельство, что он оказался на борту в субботу. Лаэм видел, как нежны они друг с другом, и от этого сердце его снова сжалось.

Все утро до этого момента Лаэм наблюдал за акулами, китами и дельфинами, пользуясь сведениями специальных датчиков, установленных на теле животных, в программах непрерывного слежения. Ему предстояло просмотреть и записать еще много данных, но сейчас, когда было уже почти девять утра, он перекинул программу с офисного на портативный компьютер. Можно будет поработать позже, из дома. Схватив свитер и сумку с толстым пальто, он закрыл за собой дверь офиса.

Команда отдавала швартовы, Джуд дал из рубки громкий сигнал к отплытию, и «Текумзея II» отошел от причала. Экскурсия началась. Все столпились на верхней палубе и любовались морским простором. Все, кроме Роуз. Лаэм увидел, что она стоит на корме и улыбается – ему.

Лаэм изо всех сил помахал ей рукой. Он пробежал по пирсу, мимо рыбацких лодок, не ушедших в море с рассветом. Джеральд стоял на палубе своего судна и глядел на проходящего мимо Лаэма. Они не поздоровались друг с другом: линия войны была прочерчена в тот момент, когда Лаэм увидел плавник дельфина, срезанный со спины животного и валявшийся среди мусора на судне Лафарга.

Забравшись в плоскодонный «Зодиак», Лаэм завел «Ямаху-150» и вышел кормой в залив. «Текумзея II» шел впереди, Лаэм – у него в кильватере, в бледно-зеленой полосе пены, прорезающей тропу в спокойной голубизне залива – точно как дети в сказке прокладывали дорожку хлебными крошками. Но дело в том, что Лаэм мог проделать этот путь с завязанными глазами. Он знал, что китобой направляется к тому месту, где киты кормятся, – самое лучше из всех, где можно за ними понаблюдать.

Лаэм убедил себя, что вышел в море с научной миссией. К нему поступили сигналы от по меньшей мере семи морских млекопитающих, и он планировал выйти в море именно сегодня. По графику они должны были появиться в водах близ Кейп-Хок именно сегодня, только неизвестно, в какое время. У него имелись данные о китовой акуле и большой белой акуле, не говоря о тех китах и дельфинах, которые уже прибыли сюда из южных вод. Он практически убедил себя, что это путешествие к местам кормления млекопитающих не имело никакого отношения – или почти никакого – ко дню, когда Роуз Мэлоун исполнилось девять лет.

День выдался ясный и солнечный. Лаэм решил, что может следовать за сигналом ММ 122 (морское млекопитающее 122, белуга возрастом девяти лет) и встретить ее (это была самка) на пути к месту размножения. ММ 122 принадлежала к числу местных фаворитов, и лето не было летом, пока она не появлялась в Кейп-Хок. В отличие от прочих китов, она шла с севера, то есть мигрировала в противоположном направлении, хотя любила зимы со льдом, снегами и с северным сиянием. По сигналам ее датчика Лаэм знал, что она непременно появится на экране именно сегодня. Однако в том, что это произойдет как раз во время праздничного круиза Роуз, он не был уверен.

И все же, если ММ 122 появится, если он зафиксирует ее у себя на компьютере, то можно передать по радио Джуду, в каком направлении нужно двигаться, чтобы ее увидеть.

Он продолжал следовать за кораблем. В стороне на некотором расстоянии появился молодой выводок финвалов; семь малышей кормились крилем и мелкой рыбешкой, а также минеральными веществами, которые несли с собой в воды фьорда горные ручьи, и апвеллинг, вызванный волновой деятельностью у западного побережья полуострова. По мере того как «Текумзея II» приближался к китам, на палубе судна поднялась шумная суматоха: завидев животных, все девочки принялись указывать на них друг другу и хохотать от возбуждения.

Лаэм вынул портативный компьютер, вбил пароль, вывел на экран нужную программу. Все верно, вот она – ММ 122. Согласно данным, она должна находиться в районе залива, у мыса, и быстро двигаться по направлению к месту кормления. Лаэм связался по радио с кузеном.

– Т-2, говорит твой Морской Био-Брат – ты слышишь меня?

– Вас понял. Ты что здесь делаешь?

– Иду за белугой. Если ты возьмешь направление примерно на сто метров к западу, то встретишь ММ 122, когда она выйдет на поверхность набрать воздуха.

– Ай-ай-ай, что я слышу! Неужели вы не шутите? Неужели вы соизволили удостоить чести алчных, прагматичных устроителей круизов на китобоях и поделиться с нами последними научными данными?

– Одноразовая акция! Чего ты ждешь? Меняй курс!

– Есть! Спасибо, Лаэм!

Лаэм не ответил. Пока большое судно разворачивалось к западу, он запустил мотор на полную мощность; рассекая фарватер китобоя, он обошел корабль с борта и, описав гигантскую S, пошел впереди корабля, указывая ему путь к месту наибольшей вероятности выхода ММ 122 на поверхность. Глядя одним глазом на воду по курсу, другим – на монитор, Лаэм замедлил ход. Он слышал, как волны хлещут о его надувные бока, и одновременно слышал разочарованные голоса девочек и их мам. Они уже видели, как кормятся киты, оставшиеся теперь в сотне ярдов позади них, и не могли взять в толк, почему корабль изменил курс. Подпрыгивая на низкой волне, Лаэм глядел на палубу. Роуз с мамой и с ними еще несколько человек стояли у перил. Лили обнимала Роуз за плечи. Она смотрела прямо вперед – не назад, на китов – словно была готова к любой встрече на водном пути. Утреннее солнце сияло в ее темных волосах, и они напоминали блеск шкуры морского котика – такие же глянцевые, лоснящиеся и блестящие. Лаэму стоило немалого труда оторваться от этого зрелища, но требовалось взглянуть на экран компьютера.

Он увидел, что глубина, на которой находился ММ 122, изменилась: кит поднимался, чтобы набрать воздух.

– Роуз! – крикнул Лаэм.

Она взглянула на него с палубы, прикрыв глаза ладонью от солнца. Помахала ему; кажется, она очень рада его видеть. Теперь вниз взглянула и Лили, не переставая держать Роуз за плечи, что не позволяло ей ни помахать рукой, ни защитить лицо от солнца. Она просто сильно прищурилась, глядя прямо на Лаэма и посылая огромный заряд в его сердце.

– Прямо по курсу! – крикнул он, отпуская руль и указывая направление здоровой рукой. Лили не задавала вопросов, а если в чем-то сомневалась, то не подавала виду. По непонятным причинам она просто доверяла всему, что он ей говорил, – сама не зная почему, – и это больше всего трогало Лаэма. Он видел, как Лили повела Роуз на нос корабля, подальше от других мам и детей. «Текумзея II» был оборудован специально для наблюдения, площадка на носу выдавалась на десять футов над водой. Лили крепко держалась за перила из нержавейки и вела за собой Роуз.

Лаэм просигналил Джуду, и тот сбросил скорость. Оба судна выжидали, моторы почти молчали. Сердце Лаэма подпрыгивало от нетерпения в предвкушении зрелища, взгляд сканировал гладь воды. Он знал, что с Джудом сейчас происходит то же самое. Наблюдение за китами было у них в крови. Давно, будучи еще примерно в возрасте Роуз, это было для них развлечением, ежедневным, из года в год, состязанием, кто первым увидит кита. Всегда выигрывал Коннор.

На этот раз Лаэм почуял ее прежде, чем увидел. Возможно, ему передалось напряжение Лили и Роуз; он видел, как внимательно они следили, как напряжены их мускулы, как зорки их глаза. Лаэм чувствовал их энергию – или это была энергия старой китовой самки, совершавшей мистическое путешествие домой, к югу, из ледяных морей, лежащих у самой вершины мира?

Что ей встречалось на пути? Каких акул она сумела обмануть? Какие льды расколола своим спинным гребнем, ощущая точно такую же жизненную потребность в воздухе, как Лаэм? Каких рыболовных сетей она избежала? Теперь она уже стара, и у Лаэма родилось страстное желание понять ее волю к жизни, ее потребность снова и снова возвращаться в залив, где она родилась. И вот она здесь – он это чувствовал.

– Нэнни! – во весь голос крикнула Роуз.

Да, это она, белый кит, белуга залива Святого Лаврентия. Она скользила, блистая на солнце, белая, как лед, поднимая из воды голову, словно хотела оглядеться вокруг. Четыре метра длиной, чисто белая, со спинным плавником и при этом толстым спинным горбом, бегущим по всей длине ее тела. Ее фонтан бил в высоту всего на три фута, и по сравнению с другими китами был едва заметен. Лаэм слышал, как она вздохнула – раз, два. Интересно, подумал он, слышат ли это Роуз и Лили на том расстоянии, где находится судно. Им бы сюда, к нему на «Зодиак»; ему хотелось, чтобы Роуз почувствовала всю могучую жизненную силу Нэнни.

И только в этот момент он поймал взгляд Лили. Роуз по-прежнему смотрела на Нэнни, протянув ей навстречу обе руки, словно стремилась обнять старушку-кита, забраться на нее и отправиться на морскую прогулку. Но Лили смотрела на Лаэма. Глаза ее были столь огромны, широки, распахнутые от удивления и еще от чего-то затаенного – как казалось Лаэму, какой-то безумной боли, которую она постоянно носила в себе. Из-за Роуз, подумал он… Она беззаветно любит дочь. Как можно жить с такой тревогой!

– Все будет хорошо, – произнес он вслух, пристально глядя на Лили.

Лили вскинула голову. Конечно, она не могла расслышать его слов из-за шума двигателя, из-за возбуждения, царившего на корабле среди участников путешествия. Лаэм увидел, как ее губы спросили: «Что?»

Ветер задувал волосы ему в глаза, и ему пришлось отпустить руль, чтобы откинуть их назад. Ему не хотелось нарушать установившийся визуальный контакт с Лили. Но в то мгновение, когда он отвернулся, он услышал глубокий вдох Нэнни, и за ним последовал звук. Сделав приблизительно десяток вдохов на поверхности, кит ушел под воду минут на пятнадцать. Лили и Роуз отвернулись и, спустившись с площадки на носу корабля, присоединились к остальным гостям на палубе.

Лаэму удалось проделать то, что он задумал. Он знал, что корабль уйдет без него. Включив мотор, чтобы вернуться в док, он услышал громкие голоса.

– Спасибо, доктор Нил! – это кричала Роуз. – За то, что привели нас к Нэнни!

– С днем рождения, Роуз! – отозвался он.

Лили ничего не сказала, но она снова смотрела на него огромными глазами с застывшим в них множеством вопросов. Лаэм понимал, что они не имеют к нему никакого отношения, и все же ему хотелось на них ответить. Он обернулся еще раз взглянуть на нее, между ними существовала какая-то зыбкая связь. На следующей неделе Роуз предстоит тяжелая операция. Это ее девятый день рождения. Лили была начеку, как медведица, готовая на все ради безопасности своей дочери.

Они с Лаэмом скроены по одной мерке – вот что он знал. Он привел их к Нэнни, потому что знал сокровенное желание Роуз и потому, что ему хотелось, чтобы ей передалась сила кита, чтобы она укрепилась в девочке, в ее сердце и дала ей долгую жизнь. Он был ученым; окончил университет, а затем аспирантуру при Морской биологической лаборатории в Вудз-Холл, штат Массачусетс. Но он также был рожден северным заливом и знал силу и магию, исходящую от природы, от вещей неведомых и невидимых.

В это время из дока на всех парах приблизилась другая лодка. Это был Джеральд Лафарг, который спешил поглядеть поближе, что же привлекло всеобщее внимание. У Лаэма кровь застыла в жилах. Он почувствовал угрозу, исходившую от этого человека; он знал, что всякий, кто способен проделать то, что сделал с дельфином Лафарг, может обидеть и любое другое беззащитное существо. Лаэм держал «Зодиак» между Лафаргом и Нэнни, но – что было еще важнее – между Лафаргом и Лили с Роуз. Он видел, как Лафарг взял бинокль и навел на белого кита. Затем опустил его и посмотрел в сторону Лили – и долго пристально смотрел на нее.

Развернув лодку, Лаэм описал широкую окружность вокруг «Текумзеи II» – подобно тому, как самец скопы обходит кругом свое гнездо, желая убедиться, что все в порядке, прежде чем лететь на рыбалку. Компьютер на коленях у Лаэма без конца передавал сведения о морских млекопитающих, возвращающихся домой из далекого путешествия, но в ту минуту Лаэму было не до того; он вел «Зодиак» широкими, медленными кругами, выполняя свою задачу, между тем как сердце его билось все чаще и чаще.

Глава 7

Гости приехали отовсюду, кто-то преодолел сотню километров, чтобы всем вместе отметить девятый день рождения Роуз Мэлоун. Здесь были мамы с дочерьми, сестры, тетушки, бабушки, старые приятели и новые друзья. Уже вошло в традицию отправляться в какое-нибудь необычное, красивое место; а стартовали всегда от магазинчика Лили под названием «Стежки» близ бухты, где некогда родился клуб мастериц-рукодельниц. Собирались в гостинице, в гостях друг у друга, в зале посещений при больнице, а однажды летним вечером – в затопленном саду. Но в этом году «Нанук Дикого Севера» впервые отметили день рождения в море на корабле.

Роуз сидела в центре, рядом с ней примостилась Джессика. Остальные девочки, сидевшие по кругу, придвинулись поближе, чтобы посмотреть, как Роуз открывает подарки; взрослые стояли слегка позади, поглядывая на детей и переговариваясь между собой. Лили чувствовала, как бьется ее собственное сердце – ровней, ровней…. Она смотрела на свою ненаглядную дочь и перебирала в памяти все ее прежние дни рождения. Они мелькали в сознании, подобно стремительным кометам.

Лили радовалась, что Роуз окружена такой любовью. Здесь каждый человек всей душой болел за нее и переживал за предстоящую им поездку в Бостон. Сквозь раскрытое окно донесся звук мотора Лаэма; сердце Лили часто забилось, но она продолжала наблюдать за девочками и дамами, находящимися в помещении, – все это были ее рукодельницы. Лили переводила взгляд с одной на другую; она знала практически все о каждой из них, за исключением Марисы. Знала все – или почти все: тревоги, радости, заботы, печали, и от этого все ее друзья казались совершенно необыкновенными женщинами. Конечно, праздники – сладкая ложь, за ними кроется много печалей, тем не менее жизнь продолжается, и Лили знала, насколько важны счастливые мгновения, подобные нынешнему.

Роуз вскрывала свертки с подарками: здесь были книги, акварельные краски, пластилин, серебряный браслет, кошелек, два CD, свитер с изображением белуги на груди, шли почти физически ощущала восторг дочери. Иногда казалось, будто у них общая кожа, оболочка, – потому ли, что Роуз больна, или просто потому, что все мамы напрямую подключены к детям? Лили только чувствовала радость, которая вливалась в нее прямиком из Роуз.

В этот момент затрещал громкоговоритель, и голос Джуда наполнил комнату:

– Приглашаем новорожденную и всех ее гостей на палубу. Вас ждет несколько сообщений о le baleines…

– Это значит о китах! – перевела Роуз Джессике.

Несколько человек здесь были из французской Канады, и Лили поняла, что Джуд сказал это для них. Она искренне любила мужскую половину семьи Нилов за доброту и была благодарна, что ее дочь, не знавшая отца, могла испытать эту доброту и любовь на себе.

Когда все поднялись на палубу, Лили взглянула на Марису. Свой клуб вышивальщиц она создала, исходя из глубоко личных, тайных мотивов; и в Марисе она угадала то же самое.

– Чудесный праздник, Лили, – сказала Энн, подойдя к окну, где стояла Лили.

– Роуз счастлива, – ответила Лили, глядя, как весело смеются дочь и ее подружки, пока Джуд рассаживал их на палубе.

– Мне удивительно появление Нэнни.

– Как это могло произойти? Как будто Джуд и Лаэм сговорились и спланировали это.

– Джуд здесь ни при чем, – сказала Энн.

– Ну, значит, Лаэм. Он всегда кого-то выслеживает по своему компьютеру. Когда я проходила мимо его офиса, то видела, как мигал экран, и слышала звуковые сигналы…

– Очень уж много времени он проводит с морскими существами, – заметила Энн. – Ас людьми почти не общается.

– А я бы только с ним и общалась, – сказала Марлена, присоединившись к ним с бокалом пунша. – Если бы не поклялась вообще никогда не связываться с мужчинами.

– Да ладно тебе, – засмеялась Энн. – Не прикидывайся. Если Артур оказался паршивцем, это не значит, что все мужчины такие.

– Ну, конечно, ты-то замужем за прекрасным парнем, а вот когда моей Барбаре было всего пять лет, ее отца только и видели; у него теперь новая семья, а о нас он и думать забыл. Не знаю насчет всех мужчин, зато знаю насчет одного мерзавца….

Маркса стояла чуть поодаль, словно не решалась подойти ближе. Лили улыбнулась ей и привлекла в компанию. Она прекрасно знала, что Мариса согласилась прийти на праздник именно по этой причине – независимо от того, осознавала она сама это или нет.

– Дочка так скучала по отцу, – продолжала Марлена. – У нее чуть лихорадка не сделалась, по ночам все плакала и плакала. Бывало, читаю ей какую-нибудь историю на ночь, и не дай бог там фигурирует отец – тут же безутешные слезы. Засыпает – ей отец снится, просыпается – плачет навзрыд. Пришлось ее даже не водить в школу пару дней, подержать дома – так она измучилась…

– Ты думаешь, дети могут по-настоящему заболевать, скучая по отцу? – спросила Синди.

– Все зависит от ребенка, – сказала Джоди.

– Нет, это от отца все зависит, – возразила Марлена. – Если ребенок ему безразличен, если он не участвует в его жизни…

– Ну, перестань, – улыбнулась Сюзанна. – Не так уж ты скорбишь, верно?

– Стараюсь, – ответила Марлена. – Я это, как говорится, изживаю.

– Ты просто не позволяй себя сжирать этим мыслям, дорогая, – посоветовала Дорис.

Лили слушала с интересом, но более других ее все же интересовала Мариса. Много лет назад она сама все это проходила. Вышивальщицы помогли ей вылечиться.

– Я предпочла бы, чтобы кто-нибудь сожрал его, – сказала Марлена. – Какая-нибудь восхитительно зубастая акула. Если доктор Нил сумел разыскать белого кита для Роуз, так, может быть, он сумеет присмотреть какую-нибудь акулу побольше для Артура?

– С Лаэмом об акулах не шути, – тихо сказала Энн. Лили медленно обернулась к окну. Она увидела «Зодиак», скользящий широкими, медленными кругами вокруг китобоя. Лаэм был высок и худощав, и ему приходилось низко пригибаться к рулю. У него были темные волосы, но в местах, где они поднимались легкими волнами, поблескивало серебро.

Стоя у окна салона, Лили наблюдала за Лаэмом. Но там появилась еще какая-то лодка. Она прищурилась, вглядываясь в нее, – ага, это Джеральд Лафарг. Было в нем что-то, что Лили не нравилось, – возможно, его самонадеянность, манера ходить гоголем. Джеральд смотрел в бинокль на Нэнни, и при виде этого Лили невольно содрогнулась.

– Да, – эхом отозвалась она, – при Лаэме об акулах не упоминай – после того, что случилось с ним и его братом.

– И с Джудом. – сказала Энн. – Мой муж ведь тоже там был. Они так до сих пор и не смогли это пережить, и – я уверена – никогда не смогут.

– Порой случаются такие страшные вещи, что их просто невозможно пережить, – раздался вдруг тихий голос Марисы.

Все лица обернулись в ее сторону. Лили представила ее друзьям в самом начале путешествия, как только они взошли на борт судна, и понимала, что у всех она вызывает любопытство. Но Мариса, словно сожалея о своих словах, подалась назад и отвернулась. На мгновение Лили снова взглянула в окно на Джеральда и вздохнула с облегчением, увидев, что он развернулся и повел лодку в открытое море.

– Постой, Мариса, – сказала Энн. – Иди сюда, поговори с нами.

– Конечно, пока девочки на палубе, расскажи нам немного о себе, – предложила Синди. – Что привело тебя на Кейп-Хок? Может быть, твой муж – рыбак? Или океанограф?

Я… м-м-м… я в разводе, – ответила Мариса. Внимание Лили было полностью приковано к своей новой гостье, и казалось, что та чувствовала себя крайне неловко. Вид у нее был не просто смущенный; она словно насторожилась, не желая выдавать какой-то свой секрет, не хотела и боялась обнаружить подробности своей жизни. Лили очень хорошо представляла, каким образом будет дальше разворачиваться этот разговор дальше.

– Человека могут привести сюда только три причины, – сказала Алиса. – Если у него семья в этих краях, если он безумно любит природу или если он бежал от несчастного брака.

По тому, как Мариса залилась румянцем, Лили поняла, что Алиса точно угадала и назвала одну из причин.

– Когда вы сказали, что бывают такие страшные вещи, которые не забываются, – подхватила Марлена, – я подумала – вот оно! Предательство, побои. У этих людей сознание, – как у четырехлетних, они просто деревья, сильные и тупые, только и всего…

– Я не могу… – начала Мариса.

– Девочки на палубе, – успокоила Энн. – Никто не услышит.

Лили придвинулась поближе к Марисе. Она хотела объяснить ей или хотя бы успокоить, что бояться нечего, что никто здесь не собирается делать ее жизнь предметом сплетен. Что никто не собирается выуживать из нее жестокие подробности ее жизни.

– Некоторые из нас далеко от дома, – сказала она. – Мы стали друг другу настоящими сестрами.

– У меня есть родная сестра, – сказала Мариса, и глаза ее заблестели. – Я с ней не так давно разговаривала…

– Скучаешь по ней? – спросила Лили.

– Больше, чем можно себе представить.

– А почему ты не хочешь пригласить ее сюда?

– Потому что не исключено, что он прослушивает ее телефон. Он сказал, что никогда – никогда – не отпустил бы нас.

– Но вы все же уехали.

– Уехали. – Мариса запнулась. – А теперь чувствуем, что попали в ловушку.

– Потому что ты боишься?

– Да, но есть и кое-что еще… мы не можем свободно перемещаться. Не можем оставаться самими собой…

– Это пройдет, – сказала Лили.

– Иногда мне здесь так одиноко.

– Теперь у тебя есть мы, – сказала Синди. – Мы только что познакомились, но уже все твои друзья. И рады, что ты среди нас, Мариса.

Мариса сделала попытку улыбнуться, но у нее это плохо получилось. Чувствуя, что женщине становится невмоготу, Лили взяла ее под локоть. – Давайте-ка выпьем пунша! Идет? – предложила она и повела Марису к буфетной стойке.

Спокойно, неспешно, как могло показаться со стороны, две женщины налили себе розового пунша в бумажные стаканчики, взяли маленькие тарелочки с нарезанным сыром и фруктами. В открытое окно доносился голос Джуда, объяснявшего девочкам, как киты питаются, фильтруя воду; он рассказывал, что морские животные съедают по пять тонн криля в день, что соответствует весу взрослого слона. Женщины тем временем продолжали беседовать, кто-то вышивал, рукодельничал, по мере того как мерно звучали и разворачивались всякие истории.

– Когда ты сказала, что одинока, – говорила Лили, – ты имела в виду, что скучаешь по мужу?

– По мужу? – с недоумением переспросила Мариса.

– Ну да, по нему. Ну, скажем, по бывшему мужу – ты ведь в разводе? Это отец Джессики?

– Нет, он ее отчим, – ответила Мариса, остановив руку со стаканом на полпути ко рту.

– Ив конце концов ты ушла от него… Для этого требуется определенное мужество. А знаешь что? Ведь на самом деле ты скучаешь по своим мечтам. По любви, в которую верилось вплоть до последнего дня.

– Откуда ты знаешь? – прошептала Мариса.

– О, что касается этих дел, я могла бы быть гадалкой, пророчицей, – заверила Лили. – Давай проверим. Ты его любила, больше, чем можно вообразить. Он вытирал о тебя ноги, так? Он заставил тебя поверить в любовь с первого взгляда.

Ты впустила его в свою жизнь. Однако возникли проблемы.

– Возникли, – согласилась Мариса.

На палубе Джуд рассказывал, что язык голубого кита весит столько же, сколько маленький слоненок, а его сердце – столько же, сколько небольшой автомобиль.

– Потому что мешала ложь. Потому что никогда нельзя было с уверенностью сказать, правду ли он говорил. И постоянно выходило, что ты виновата, а он, наоборот, всегда прав. Ужасно.

– Да, ужасно, – подтвердила Мариса.

– И тебя постоянно мучили сомнения в его правоте, и все же ты каждый раз убеждала себя, что сама не права. Потому что очень его любила. Несчастного, ранимого, обиженного…

– Откуда ты знаешь?

– Все они такие, – улыбнулась Лили. – Страшно ранимые и бесконечно несчастные. И в этом всегда виноват кто-то другой.

– Всегда. – И Мариса впервые по-настоящему улыбнулась.

– Во-первых, виноваты родители. У этих типов за плечами всегда самое несчастное детство. Прямо как у Диккенса: страшная нищета и некто крайне жестокий, кто постоянно избивал их досиня…

– И это оправдание тому, что теперь они так жестоки по отношению к нам.

– Естественно, а как же иначе, – сказала Лили.

– Как ты полагаешь, у них и правда было такое ужасное детство? Или это очередная ложь?

Лили медленно, неторопливо сделала глоток пунша. Потом закрыла глаза и подумала о тех бесчисленных эпизодах, когда она задавала себе те же самые вопросы, о том бесконечном количестве бессонных ночей, которые она провела, глядя на звезды и луну, мучаясь мыслью, почему на долю человека выпадает столько страданий.

– Мне жаль каждого ребенка, знавшего побои, – продолжала она. – Каждого обиженного. Но, знаешь, вырасти и использовать это как довод к тому, чтобы наносить обиды другим, – нет, я этого не принимаю. Так что это вообще не имеет никакого отношения к делу, независимо от того, правда оно или ложь.

– Мне никогда не приходило в голову трактовать это подобным образом, – призналась Мариса.

Так, может быть, именно это тебя и мучает? – спросила Лили. – Воспоминания о том, как ты его обнимала, утешала? А теперь все переживаешь, как он там, бедный, без тебя?

Мариса кивнула, улыбка снова сошла с ее лица.

– Я же медсестра, – сказала она. – Он мне неустанно повторял, что я его исцеляю.

– Между тем как он тебя уничтожал?

– Он никогда не бил меня.

– Мой тоже меня не бил, – пожала плечами Лили. – Есть более изощренные способы уничтожать личность. Я рада, что ты вырвалась от него. Наверное, было совсем худо, если ты уехала в такую даль. Лишь бы подальше от дружка. Мне кажется, что на самом деле ты скучаешь вовсе не по нему.

– В моей жизни образовалась какая-то пустота, – прошептала Мариса таким хриплым голосом, что он прозвучал, как хруст сломанной ветки.

– Ты скучаешь по любви, – сказала Лили. – По мечте. Ты скучаешь по мечте о любви, которую связывала с ним. И именно по этой причине я создала клуб «Нанук Дикого Севера».

– Дикого Севера – то есть Канады, – уточнила Мариса.

– О, нет! – возразила Лили. – Ты думаешь, что название как-то связано с географией? Никак! Это связано вот с этим. – Она положила руку на сердце. – Дикий Север – это та долгая жизнь, которая прожита рядом с ними, нашими любимыми. Теперь ты свободна, Мариса. Добро пожаловать в оттепель!

***

Роуз никогда не была так счастлива. День рождения получился просто невероятный, сказочный. Этот день наверняка станет событием в жизни каждого, кто теперь здесь, с ними. Капитан Джуд Нил показал им финвалов, горбачей, бурых китов, одного голубого кита и, конечно же, Нэнни. Он рассказал им, что при рождении белуги, в том числе и Нэнни, бывают светло-коричневые, но с каждым годом светлеют, пока в возрасте шести лет не становятся чисто-белого цвета.

Он отвел всех девочек в рубку и дал им по очереди подержаться за штурвал; потом они читали по компасу, наблюдали за радаром и задавали множество вопросов о китах.

– Хочешь поговорить по радио, новорожденная? – спросил капитан Нил.

– Я? – спросила Джессика.

Роуз рассмеялась в ответ на шутку подруги, но та вдруг покраснела.

– Это я просто пошутила, – смутилась Джессика.

– Ты, я вижу, прямо комедийная актриса, – засмеялся капитан. – Моя жена держит гостиницу, так тебя можно приглашать выступать по пятницам. Нам всегда требуется хорошее шоу. Как тебя звать?

– Джессика Тейлор.

– Ах, это Джессика Тейлор, Виновница Торжества, – не унимался капитан. – Что вы говорите!

Все девочки дружно засмеялись, как будто капитан Нил был настоящим комедийным актером. Это был высокий, пышущий здоровьем человек, с темными, как у брата, волосами. Лицо его избороздили морщины от солнца, ветра и непогоды, но на нем всегда играла веселая улыбка, и казалось, ему нравилось смешить людей и смеяться самому. Он вел судно по волнам на входе в залив, чрезвычайно мягко и деликатно, за что Роуз была ему очень благодарна. Сегодня с утра грудь сильно болела. Чуть не разрывалась, и было страшно, что путешествие по открытым водам, удары корабля о волны вдруг расколют ее и тогда все, что находится внутри, выплеснется наружу. Но чудесным образом соленый морской воздух был так свеж и прохладен, так наполнял легкие, что девочка успокоилась и почти забыла о своих опасениях.

– Когда у тебя день рождения? – спросила Джессику Элли. – Ну, настоящий, я имею в виду?

– Сегодня! – крикнула Джессика и засмеялась. – И завтра. Да, и еще послезавтра!

– Иди-ка сюда, настоящая новорожденная, – позвал капитан, потрепав Роуз по плечу. – Свяжись-ка по радио с моим братом и спроси у него, куда ушли киты.

– Я не умею.

Делай так… – И капитан показал, как брать микрофон, какую кнопку нужно нажать. – Нажимай и говори, а когда закончишь, скажи «Прием» и потом слушай. Все дети, кому уже исполнилось двенадцать лет, должны уметь пользоваться радиосвязью.

– Мне же только девять! – воскликнула Роуз.

– Не может быть!

Она замотала головой. Капитан закатил глаза и тоже замотал головой, делая вид, что не может в это поверить.

– Ты меня водишь за нос! Готов поклясться, что тебе двенадцать! Ты же совсем взрослая!

Роуз нравилось, как он описал галантный полукруг рукой, приглашая ее к радио. В ней также возникло чувство гордости, вызванное его репликой в адрес ее возраста. Она была куда меньше своих сверстников – болезнь мешала ей поспевать за ними в росте. Кое-кто из мальчишек в школе дразнил ее лилипутом, когда она проходила мимо. Капитану Нилу удалось сделать так, что она почувствовала себя не просто нормальной, а даже немного особенной. К тому же она теперь знает, как пользоваться радио.

– Доктор Нил! – сказала она в микрофон, нажимая на нужную кнопку. – Прием.

– Это ты, Роуз? Прием!

– Да, это я! Спасибо, доктор Нил!

В этот момент, держа в руках микрофон и поглядев в окно рубки, она увидела его оранжевый «Зодиак», делавший широкие круги по воде.

– Ну, вот ты и повидалась с Нэнни в свой день рождения, – сказал он. – Видишь, она все помнит и постаралась вернуться точно в срок.

– Вам кажется, она действительно что-то знает? Прием!

– Разумеется. Мне кажется, она хорошо чувствовала, что мы ее ждем. Киты очень чуткие животные, Роуз. Особенно Нэнни. Она уже много лет плавает в морях и, я думаю, неплохо знает тех людей, которые за ней наблюдают и берегут ее.

«Людей, которые за ней наблюдают и берегут ее…» Роуз слышала его слова, видела его в «Зодиаке», затем она обернулась посмотреть на маму через стекло рубки – вон она, в главном салоне. «Люди, которые за ней наблюдают и берегут ее…»

– Я хочу, чтобы Нэнни тоже наблюдала за моей мамой, – сказала Роуз как можно глуше, не нажимая кнопки, – и берегла ее.

– Что ты сказала, дорогая? – спросил капитан Нил. – Нужно говорить громче и не забывать нажимать на кнопку. Вот так. Говори в микрофон, давай.

– Спасибо еще раз, доктор Нил, – сказала Роуз.

– Спроси его, где сейчас находятся киты, – напомнил ей капитан. – Он у нас эксперт.

– Где сейчас киты? – спросила Роуз.

– К востоку, в сотне ярдов, – ответил доктор Нил. Он держал микрофон здоровой рукой, поэтому указать направление пришлось протезом. Роуз перевела взгляд туда, куда он указывал. И увидела фонтаны, водяные пары, сверкавшие в солнечных лучах.

Позади нее вдруг зашептались и захихикали Бритни и Элли. Острая боль пронзила Роуз, когда она услышала, как кто-то сказал: «Капитан Крюк».

В грудь словно ударили чем-то тяжелым.

Она обернулась, увидела, как Бритни изображает человека с крюком вместо руки: она резко согнула руку в запястье, плотно сомкнула и вытянула вперед пальцы наподобие жесткой лопасти. Глаза девочек встретились, но, вместо того чтобы прекратить обезьянничать, Бритни помахала Роуз рукой-клешней, отчего Элли прыснула со смеху. Роуз видела, что капитан Нил пристально смотрит на нее и ее подруг; от стыда Роуз сильно ссутулилась, отчего плечи ушли далеко вперед. Она протянула капитану микрофон, уверенная в том, что он никогда больше не позволит ей говорить по радио, потому что ее друзья смеялись над его братом.

Но капитан только потрепал ее по головке и похвалил за работу. Она что-то пролепетала про Нэнни, про Лаэма и в этот момент почувствовала, что ее грудная клетка дала пробоину. Сродни тому, как острая колючка пробивает шину велосипеда…. какое-то время воздух со свистом выходит наружу, потом маленькая дырочка превращается в большую прореху, и уже весь воздух с силой устремляется вон.

Роуз зашаталась, ударившись о стальной штурвал, потом качнулась в другую сторону, капитану на руки. Она слышала, как работал мотор лодки доктора Нила – такой успокаивающий звук, по нему она знает, что Лаэм рядом. Ей пришлось обернуться туда, где стояла Бритни, но еще ближе к Роуз находилась Джессика.

– Что такое, Роуз? – встревожилась Джессика. Роуз открыла рот. Она знала, что времени у нее немного.

– Роуз, это то, что случилось тогда, по дороге из школы домой? – спросила Джессика, но даже не стала дожидаться ответа. Роуз поняла, что она помчалась за мамой.

– Бритни, – сказала Роуз, в упор глядя девочке в карие глаза. – Пожалуйста, не называй так доктора Нила… пожалуйста! Он мой друг. Он хотел, чтобы я увидела Нэнни в день рождения.

– Я знаю, прости меня, – ответила перепуганная Бритни – тем ли, что сказала Роуз, или, может быть, тем, что она посинела? Роуз много раз видела этот взгляд в глазах друзей, когда у нее бывал приступ.

Накатила дурнота, закачала ее на волнах и потянула под воду. Мысли спутались. Она вспомнила о двух желаниях. Одно из них сбылось: Нэнни вернулась и Роуз с ней встретилась. Но ее охватило другое желание – значительно большее и совершенно неотложное. Ей так безумно хотелось, чтобы оно исполнилось, хотелось до смерти – а смерть всегда ходила рядом… Роуз ужаснулась при этой мысли; сейчас сердце работает с таким трудом, что едва поддерживает в ней жизнь, но по опыту девочка знала, что это должно пройти.

– Хочу, чтобы моим папой… – пролепетала она, и ноги ее подкосились. – Хочу, чтобы он был… он был…

– Что, моя милая? – спросил капитан Нил, подхватывая ее и поднимая на руки.

– Я хочу, чтобы мой папа был хорошим, – прошептала она, – и чтобы он меня любил…

И потеряла сознание.

Глава 8

Первое, что навело Лаэма на мысль о том, что на корабле что-то случилось, было странное поведение судна: оно остановилось и легло в дрейф.

Лаэм шел к востоку вдоль подводного гребня, который определял по сонару; этот геологический феномен вызывал к жизни апвеллинг – подъем на поверхность глубинных вод, что как богатый источник пищи привлекало китов. У Лаэма работали одновременно несколько экранов: сонар, радар и приборы слежения. Строго впереди по курсу находился объект ММ 122, прямо на голубой поверхности, блестя белой кожей на солнце. Вот тогда-то Лаэм и обернулся назад, чтобы убедиться, что Джуд ведет судно в верном направлении.

Но Джуд вообще его не вел. «Текумзея II» явно лишился командования. Корабль дрейфовал, его медленно сносило течением в сторону, он находился на приличном расстоянии от берега и при этом вел себя совершенно беззаботно. Лаэм нажал кнопку радиосвязи:

– «Текумзея», ответь! Джуд, где ты?

Ответа не было. На расстоянии сотни ярдов семидесятидвухфутовый китобой плыл по воле волн. Развернутый к Лаэму широким бортом, он отражал яркий солнечный свет. Прищурившись, доктор поднял к глазам бинокль и увидел, как на палубе все спешили к рубке. Не дожидаясь ответа с корабля, Лаэм врубил двигатель на полную мощность и помчался назад.

Чем ближе он подходил, тем сильнее билось его сердце. Он понял, что произошло что-то плохое, что-то ужасное. По опыту он знал, что самый трагический сигнал бедствия – это молчание. «День рождения», – подумал он. День для праздника выдался такой солнечный, круиз состоялся, Нэнни вернулась – ну разве это все не были счастливые знаки? Разве они не в счет?

Тут он вспомнил Коннора. Теплая вода, самая лучшая для купания за все лето… удивительное количество китов, прямо здесь, поблизости от бухты… и накануне ночью они с Джудом насчитали двадцать пять падучих звезд. Как могло произойти что-то дурное на следующий день после того, как мальчики насчитали эти двадцать пять звезд? И как может что-то случиться в день рождения маленькой девочки?

Он был уже близко, и его «Зодиак» уже описывал дугу вокруг большого, корабля, когда он снова дал сигнал по радио.

– Да ответьте же кто-нибудь, скажите, что случилось! Где Лили и Роуз? Есть ли кто рядом с ними?

Ответа по-прежнему не было, и он не стал его дожидаться. Сделав полукруг, он подвел лодку к кормовой части корабля, прикидывая, как бы туда влезть при помощи одной руки и без лестницы.

***

Лили знала, что времени винить себя у нее нет, однако именно это она и сделала в первую очередь. «Нельзя было столько времени дожидаться операции; нужно было еще внимательнее перечитать рекомендации хирурга; ты знала, что у Роуз постоянно бывали приступы, ты знала, что экскурсия на корабле – мероприятие рискованное…»

Казалось, все произошло с невероятной скоростью. Они с Марисой пили розовый пунш – праздничный, игристый пунш, имбирное пиво с добавлением малинового сока – любимый напиток Роуз, темно-розовый, цвета любимых штамбовых роз дочери. И вдруг услышала, как ее зовут.

Она взглянула на Энн. «Господи, что случилось…»

Голос Джуда – ив нем паника, от которой обе женщины вздрогнули. Лили уронила бокал с пуншем. Он выскользнул из ее рук, словно эти руки превратились в желе и утратили способность что-либо удерживать. Но ноги работали, да еще как. Залитая праздничным пуншем, она помчалась через весь салон. Ей уступали дорогу, у нее возникло мимолетное впечатление, что у всех открыты рты, как у болельщиков марафонского бега на финишной прямой. Только здесь было не до веселья.

Джуд держал Роуз на руках, прижав к груди. Он пытался положить ее на стол, где находилась карта, но девочка так посинела и казалась такой хрупкой, что он не решался на это, словно боялся, что жесткий плексиглас, которым была покрыта поверхность стола, причинит ей боль. Он был в растерянности, что с ней делать и куда идти.

– Она дышит? – спросила Энн, потому что Лили не могла выговорить ни слова.

Лили была уже рядом с Роуз, как бы вползая к дочери сквозь объятия Джуда, словно карабкалась на борт, прижимая ухо к ее маленькому рту, посиневшим губам, ставшим намного темнее кожи. Лили молила о том, чтобы уловить хотя бы малейшее дыхание, крохотную капельку влажного тепла хоть одного вздоха. Она даже кожей настроилась на волну Роуз, ее жизни; пушок на детской щеке был живой, излучающий пар дыхания.

– Нет, она не… – услышала Лили свой голос, какой-то высокий и хриплый.

– Что делать? – метался Джуд.

– Ты капитан, ты знаешь, как оказать первую помощь, – сказала Энн. – Спокойно, Джуд.

«Первую помощь?» – подумала Лили. Эти слова поразили ее. Первую помощь Роуз оказали, когда ей не было еще и недели. И с тех пор оказывали постоянно. Жизнь Роуз была не прекращающейся ни на миг борьбой…

– Нужно проверить пульс, – сообразил Джуд, нахмурившись и беря девочку за запястье.

– Да, и нужно, чтобы он прослушивался, – твердо сказала Энн.

Где-то позади себя Лили услышала суматоху в салоне. Девочки визжали, одна заплакала. «Пират!» – кричали они.

Дети почувствовали, что с Роуз случилось несчастье, Лили это поняла по общему состоянию участников праздника; все были единым целым, кое-кто всхлипывал. Лили приникла к дочери, пытаясь забрать ее у Джуда. Если он не знал, как оказать первую помощь, то знала она, Лили, и она ее окажет самостоятельно. Она уже делала Роуз искусственное дыхание через рот, стараясь вспомнить, как нужно считать: раз, два, раз, нет… чувствуя соль собственных слез, сладкий вкус пунша на губах Роуз, слыша, как кричат девочки: «Капитан Крюк».

О, это имя вызвало у Лили новый приступ плача. Прежние слезы оказались ничем по сравнению с охватившими ее рыданиями. Лаэм здесь, ну как же иначе! Она чувствовала на своем плече его теплую ладонь. Джуд торопливо и сбивчиво объяснял Лаэму, как все произошло, как Роуз стояла за штурвалом, а потом вдруг неожиданно потеряла сознание. Энн постоянно одергивала их, стараясь отвлечь от ненужных подробностей и заставить быстрее действовать. Лаэм сказал:

– Поехали, Джуд!

– Но куда?

– Вези нас в Порт-Блэз.

– Нет! – вмешалась Лили. – Это чересчур далеко. Она недотянет. Разворачивайте в док, вызывайте скорую помощь, мы поедем в медицинский центр – доктор Мид хорошо знает ребенка, это будет самое правильное…

– В Порт-Блэз есть вертолет, Лили. Мы можем вызвать спасателей прямо сейчас.

– Береговую охрану, – сказала Энн. – Я бегу звонить.

Лили почувствовала рывок двигателей и потеряла равновесие, потому что «Текумзея II» набирал скорость. Это было самое быстроходное судно флотилии Нилов, и теперь оно полетело по заливу как на крыльях.

– Дорога каждая минута, – с трудом выговорила Лили. Все эти люди любят и ее и Роуз, в этом она не сомневалась. Но им не пришлось провести девять лет рядом с ребенком, у которого больное сердце. Они не понимали, что принципиально важно именно то, что происходит сейчас, в данный момент, а вовсе не вертолет и не медицинский центр. Роуз была неподвижна и холодна. Лили зарыдала в голос.

Лаэм попытался отвести ее.

– Нет!! – завизжала она.

– Пойдем! – резко сказал он и призвал на помощь: – Энн!

Тогда Энн приняла ситуацию под свой контроль. С помощью остальных женщин ей удалось отстранить Лили от Роуз. Лили упиралась, как могла: ее руки невозможно было оторвать, они прилипли к телу Роуз, как лапы древесной лягушки, как присоски, мертвой хваткой. Она слышала голоса Марлены, Синди, Дорин…

– Пойдем, дорогая, – говорила Марлена. – Она теперь в лучших руках…

– Родная моя, – уговаривала Энн. – Что поделать…

И тут Лили подняла взгляд, чтобы посмотреть – в каких таких лучших руках была теперь ее маленькая Роуз …

Вперед протиснулась Мариса. Боль в ее глазах исчезла. От вида и поведения раненой птицы, оскорбленной женщины не осталось и следа. Она стояла крепко и уверенно, нежно положив одну руку на грудь Роуз, а другой скользнув вниз по худенькой детской руке, чтобы пальцами нащупать пульс. Она кивнула.

Рядом с Марисой Лаэм хлопотал над бортовой аптечкой первой помощи, колдовал над кислородным аппаратом, пытаясь здоровой рукой протянуть зеленый шланг к голове Роуз и приладить ей на рот чистую пластиковую маску.

Лежа на руках у своих рукодельниц, Лили почти почувствовала, как кислород начал поступать в ее собственный рот и нос, в ее кровь. Ее легкие наполнились; воздух был так чист и легок, что вливал новую жизнь в умирающие органы. Лили почувствовала, как Марлена растирает ей спину, Синди держит ее левую руку, Энн сжимает правую. Взрослые, дети – здесь были все как единая команда, команда Лили и Роуз. Матери и дочери. В то время как Мариса лечила Роуз, Джессика, словно вкопанная, стояла у ног Лили. Все молча наблюдали. Свидетели этого рождения, этого спасения. Лили вздрогнула от ужаса, но к нему невольно примешивалась какая-то загадочная радость, столь древняя, примитивная и глубинная, что для нее еще не было имени.

– Проходит… – заплакала Лили.

– Пройдет, – сказала Энн, почти строго.

– Что, если…

Никто даже не подумал ответить Лили на тот вопрос, который она не решалась сформулировать. Они просто стояли рядом, меж тем как судно бежало все быстрее и быстрее. Мамы, дочери, лучшие друзья в этом холодном климате, все вместе – ради Роуз и Лили.

– Да убаюкает тебя море, да защитят тебя ангелы, – шептала Джессика.

– Что это? – спросила Элли.

– Ирландская молитва моего отца, – ответила Джессика.

Мариса священнодействовала над своим маленьким пациентом, нежно и сильно. Как опытная медсестра детского кардиологического отделения, она повернула Роуз на бок, помогая ей подтянуть колени к груди. Склонившись над девочкой, она что-то нашептывала ей на ушко, считая между тем удары сердца и следя за пульсом. Потом она приложила ухо к груди ребенка, нахмурилась, выпрямилась, некоторое время прощупала бок, немного подождала. Лаэм держал маску, регулируя подачу кислорода. Джуд связался с береговой охраной, но, не зная, как ответить на заданные ему вопросы, протянул микрофон Марисе. Она отвечала четко:

– Пациент девяти лет… пол женский… тетрада Фалло… запланированная операция… восстановительная медицина. .. да… легочный стеноз… увеличена печень. Почки… Операция должна состояться в Бостоне, но думаю, что…

Лили слушала, что говорила Мариса, но все слова вдруг утратили свой смысл, сплылись в нечто расплывчатое, неразличимое. Потому что в это время Лаэм обернулся – немного, только чтобы встретиться с Лили взглядом: лицо его светилось широкой, радостной улыбкой, он кивал на Роуз, – она открыла глаза, ярко-зеленые, живые, глаза девочки, у которой сегодня день рождения. Роуз осмотрелась вокруг, и поскольку Лаэм знал, что есть только один человек, которого она желает видеть, то, продолжая держать маску, отодвинулся в сторону, дав девочке возможность взглянуть на маму.

Глава 9

Мэйв Джеймсон сидела у себя в саду на старой кованой скамье в тени морского дуба. Аромат роз наполнял соленый воздух, и от каменистой почвы поднималось летнее тепло. Дул мягкий бриз, шелестя листвой у нее над головой. Глаза ее были закрыты, и случайный прохожий легко мог бы подумать, что она мирно отдыхает. Но это было далеко не так.

Внизу, у подножия скал, начинался прилив. Она слышала, как волны плескались все выше и выше. Было невозможно не вспомнить ту девочку – она играла в воде, плавала, как нерпа, и ее каштановые волосы прилипали к голове и становились такими гладкими и блестящими. Ей нравилось нырять, причем как можно глубже, и подниматься на поверхность с полными горстями ракушек и морских водорослей. Мэйв сидела на этой же скамье и часами наблюдала, как она ныряет и плавает.

Хлопнула дверца автомобиля, и старушка облегченно вздохнула. Она ждала этого визита. Он должен был состояться – так случалось каждый год. Но в этот раз что-то было иначе. На сердце лежала такая тяжесть, словно с него сошел еще один слой надежды.

– Какое чудесное утро, Мэйв, – послышался знакомый голос. Она чуть приоткрыла глаза, чтобы посмотреть на своего гостя. И, едва взглянув, улыбнулась. Не смогла удержаться. Он был все так же красив, и молод, и энергичен, как тот молодой полицейский, который появился на пороге ее дома много лет назад. Его пес, черный Лабрадор, побежал мимо Мэйв прямо к кромке воды.

– Уже не утро, – ответила она. – Уже три часа.

– Не успел я ступить сквозь ворота во двор, как вы уже нападаете на меня?

– Дорогой мой, ворот давным-давно нет. Ну, милости прошу в мою обитель.

Она наблюдала, как он миновал «колодец желаний» с изгибами его кованой арки и надписью «Морской сад» – такое название Мара придумала для своего дома, будучи еще совсем маленькой девочкой. Патрик мельком взглянул на буквы: из-за морского ветра и соленого воздуха, много лет разъедавших металл, они стали похожими на пауков.

– Ваша обитель. – И он остановился возле Мэйв.

– Морской сад, – сказала она, – по-прежнему ждет возвращения своей русалки.

– Мэйв…

– Дорогой мой, ты же сам велишь мне быть реалистом? Я слышу это по твоему тону. Девять лет прошло с тех пор…

– Зачем напрасно травить себя надеждами, если мы оба знаем…

– Что мы оба знаем? Что мы вообще знаем? Что она здесь жила, что потом исчезла, что ее ребенку сегодня может исполниться девять лет – ну, не сегодня, так завтра, или, может быть, вчера… Я же не знаю точно, когда она родилась.

– Мы даже не знаем, родился ли он вообще, – сказал Патрик. – Вероятнее всего, нет.

– Тогда зачем каждый год ты навещаешь меня? Зачем продолжаешь задавать вопросы, словно все еще надеешься ее найти?

Патрик густо покраснел, его веснушчатая кожа зарделась, как загар. Голубые глаза блестели на солнце. Иногда Мэйв казалось, что он жалеет ее и не рассказывает о всех подробностях своих изысканий, о бессонных ночах, о том, как из-за его одержимости этим делом у него распалась семья. Мэйв старалась как можно мягче внушить ему всю тщету," все безумие – да, именно безумие – попыток раскрыть дело о пропавшей женщине, которую сам он в глубине души считал погибшей. Тем более что он уже уволился из полиции.

Мэйв не верила в успех его действий.

– А что говорит по этому поводу Анжело? – спросила она.

Он тихонько присвистнул и тряхнул головой так, что его рыжие волосы скрыли голубые глаза.

– Запрещенный удар, Мэйв.

– Разве ты не говорил мне, что Анжело – твой друг, что он пытается убедить тебя в том, что ты охотишься за миражом, разыскивая мою внучку?

– Во-первых, я ее не разыскиваю. Дело закрыто. К тому же я в отставке. А во-вторых, Анжело – ослиная задница.

– Неужто? А я-то думала, он твой лучший друг.

Патрик кивнул. Он стоял прямо напротив Мэйв, и она наклонила голову так, чтобы его голова загораживала ей солнце.

– Ну, друг, понятно, – согласился он. – Но когда дело касается расследований, тут уж он полный кретин. Флора! Оставь ты эту чертову водоросль! Снова провоняешь мне всю машину. От тебя разит, как на отливе!

Мэйв засмеялась. Она и сама не знала, почему ее так веселит, когда Патрик Мерфи ругается. Вообще-то она не любила грубость. Может быть, в случае с Патриком она слышала в этом отголоски той страсти, с которой он продолжал поддерживать в себе мечту о том, что Мара жива? Вопреки тому, в чем всячески пытался убедить ее.

– Собакам нравятся мои камни. Вернемся к Анжело.

– Он ни хрена не смыслит в моих делах.

– Он ведь не является представителем правопорядка, верно? Что бы он выяснил, если бы ты вплотную подобрался к разгадке?

– Мало что, – буркнул Патрик. – Это что у вас?

– Это? – спросила она, протягивая ему розовые садовые перчатки. Но он отрицательно замотал головой и указал пальцем на другой предмет:

– Вон то.

– Ах, это, – догадалась Мэйв. – Я только что поливала розы.

– Очень старая лейка, – сказал Патрик. – Желтая. Какая-то необычная.

Неужто? – хмыкнула Мэйв, сдвигая темные очки со лба на нос. И решила, что пора взбодриться. Меньше всего ей хотелось, чтобы этот молодой человек стал свидетелем ее слез. На всякий случай она прокашлялась и скинула желтые сапожки под скамейку. Выбрав момент, Флора оторвалась от луж, оставленных морем при отливе, и от морских водорослей и прибежала за порцией ласки. Сунула носом в сапожки.

– Вкусно? – спросил он, глядя как собака лижет резиновые ботики.

– Весьма, – сказала Мэйв – Патрику, не Флоре.

– Мэйв!

– Или для тебя ничего не значит выражение «поддерживать огонь в домашнем очаге»? Должно же в тебе сохраниться что-то от ирландской сентиментальности?

– Я реалист. (

– Ах, да! Куда вам, ирландским копам, понять надежды на то, что давным-давно потерянная внучка и правнучка когда-нибудь все же вернутся домой. Вы слишком увлечены охотой на привидения.

– В день, когда Мара пропала, на ней были эти сапожки, и цветы она поливала из этой самой лейки, – сказал он, и весь цвет сошел с его лица.

– Правильно.

– Будь моя воля, я бы никогда не вернул их вам из хранилища вещественных улик. Избавьтесь от них – мой вам совет, Мэйв. Ради вашего же блага.

– Никогда.

– Мэйв, мы обнаружили на них пятна крови. Вы предпочитаете жить с этими ботиками и со всем тем, из-за чего Мара их бросила?

– Мара уколола палец о розовый шип, – отрезала Мэйв. Ей претила мысль о том, что Мара и кровь вместе – свидетельство боли, обиды и вообще любого из тех сценариев, которые в свое время выдвигала полиция. Это было невыносимо. Она сжала челюсти, давая Патрику понять, что тема закрыта.

– А как поживает мистер… как бишь его? – спросил Патрик.

– Мистер Замечательный, – поняла Мэйв.

– Почему нам всем претит называть его по имени?

На это Мэйв ответила Питрику свойственным ей безразличным взглядом. Трудно было выразить словами всю глубину той ненависти, которую она питала к Эдварду Хантеру; одна мысль о его имени вызывала у нее спазм в животе и гримасу на лице. Она украдкой провела рукой под скамьей, поглаживая верхний край желтого сапожка. Она успокаивалась, осязая предмет, который некогда носила Мара. От этого у нее возникало ощущение, что Мара жива.

– Он пишет, а иногда, по большим праздникам, звонит. Например, в ее день рождения…

– И как вы с ним разговариваете?

– Лицедействую, дорогой. Благодарю его, спрашиваю, как дела, как семья. – Мэйв пришлось прибегнуть к этому драгоценному слову – «семья», – заключив его в невидимые кавычки, потому что его приходилось употреблять применительно к последним жертвам Хантера; он объявил, что Мары больше нет в живых, обеспечив себе тем самым возможность жениться второй раз. – Я научилась быть осторожной с врагом. Никогда не знаешь, что он может выкинуть. Он живет…

– …в Бостоне.

Мэйв удивленно моргнула:

– Нет, он живет в Уэстоне, с новой женой.

– Она от него ушла прошлой весной, – радостно сообщил Патрик. – Они выставили дом на продажу, и сразу после того, как продали его, жена ушла. Хотя средств у нее оставалось, как я слышал, совсем немного. В основном они были депонированы Хантером, но она пренебрегла потерями, забрала ребенка и ушла. Полагаю, он сумеет окончательно лишить ее денег – тех, которых пока не лишил. Женщины предпочитают не связываться с ним, а просто бегут, бросив все, – лишь бы оказаться от него подальше.

На это Мэйв ничего не ответила, только еще раз провела пальцем по ободку желтого ботика. О, если бы только Мара выбрала сегодняшний день… чтобы вернуться оттуда, где бы она ни находилась, где бы ни скрывалась! Вот так, просто, вошла бы в садовые ворота, которые Мэйв снесла столько лет назад… просто вошла бы, держа на руках ребенка.

И тут она вернулась к реальности: ведь сейчас ребенок далеко не младенец, ему уже девять!

– Сколько потерянного времени, – сказала она. – Это я о годах без внучки. Ведь я ее вырастила, ты знаешь.

– Знаю, Мэйв. После гибели ее родителей в катастрофе на пароме.

– Да, в Ирландии. Такое поэтическое место и такая поэтическая смерть. Так я тогда сказала себе. Но потом у меня на руках осталась Мара, и каждую ночь она плакала, и тогда я поняла, что поэтических смертей не бывает.

– Это уж точно.

– Точно, потому что это говоришь ты – старый сотрудник отдела убийств.

– Майор криминального отдела полиции.

– Я тебе когда-нибудь говорила о том, что ты напоминаешь мне одного моего чудесного приятеля, ирландского поэта – Джонни Мура?

– Всякий раз, когда мы с вами видимся. Только я так и не понял, почему.

– Потому что ты пишешь письма женщине, будучи уверен в ее смерти. Вот почему. Ну, ладно, пойдем в дом, попьем холодного чая. Если я сообщу Кларе о том, что ты здесь, она непременно явится с сахарным печеньем.

– Сахарное печенье – это хорошо, – сказал Патрик, протягивая Мэйв руку и помогая подняться с места. Его взгляд невольно упал на эту старую скамью. Сделанная из кованого металла тем же мастером, который выковал арку над «колодцем желаний», она несколько меньше пострадала от непогоды, потому что металл здесь был толще, и Мэйв относилась к ней внимательнее, ежегодно покрывая ее средством от ржавчины. Мэйв уловила его взгляд.

На этой скамье могли уместиться четыре человека. Середина сиденья слегка прогнулась. Подлокотники и ножки были Сделаны в виде орнамента из причудливых викторианских завитушек. Но самым замечательным ее элементом была спинка – настоящее произведение искусства. Это было четырежды повторенное изображение мальчика и девочки, сидящих под одним и тем же деревом.

– Четыре времени года, – сказал Патрик, глядя на скамью. – Зима, весна, лето и осень.

– Верно, – согласилась Мэйв, прихватывая с собой желтые ботики и лейку. Затем продела руку под локоть Патрику, и по узкой каменной дорожке они направились к парадному входу в дом. – Когда-то отец заказал эту скамью для мамы тому же мастеру, который выполнил арку «Морской сад». Это символы скоротечности.

Скоротечность, течение времени… с тех пор, как исчезла Мара, с тех пор, как Патрик ее ищет. Нынче молодых людей удивляет что-то, что является протяженным во времени. А для Мэйв Патрик, которому уже сорок шесть, явно подпадал под категорию молодых. Никчемное поколение – так всегда называли молодежь в разговоре друг с другом Мэйв и Клара. Обеих приводила в негодование пластиковая упаковка, в которую клали все без разбора. Не говоря уже о манере богатых молодых людей приобретать милые, элегантные коттеджи, сносить их и на их месте строить чудовищные, нелепые нагромождения. Даже здесь, в Хаббардз-Пойнт, буйствовала подобная практика.

– Хочешь послушать мою теорию? – спросила Мэйв, открывая входную дверь и впуская Патрика в дом.

– Конечно, хочу, – ответил он. В кухне было прохладно от приспущенных жалюзи и морского ветерка, задувавшего в открытые окна.

– В будущем – причем в весьма недалеком будущем – самой ценной собственностью станут коттеджи, наподобие нашего. Милые, уютные домики, вписанные в окружающую природную среду. Денежные мешки разрушают все: сносят маленькие дома и строят на их месте свои монстры.

– Им кажется, что они увеличивают стоимость недвижимости.

– Дорогой мой, я слышала, что происходит с пристанью. Очень тебе сочувствую. Но это все явления одного порядка. Пройдет немного времени, и люди, пресыщенные всеми этими кондиционерами, джакузи, истоскуются по местам вроде нашего. Наш домик так чудесно вписывается в береговую линию. Мне кажется, что, когда Мара вернется домой, она просто не узнает родные места, застроенные большими уродливыми домами.

– Она всегда узнала бы его, – ответил Патрик. – Из тысячи мест.

– Оно крепко вошло в ее сердце, – сказала Мэйв, открывая холодильник и доставая оттуда большой кувшин ледяного чая. На поверхности плавали листочки садовой мяты. Старушка разлила его в высокие бокалы. Затем наполнила водой миску для Флоры, и та жадно зачавкала, истомившись от жажды.

– Расскажи мне о ней, – попросил Патрик.

– О моей внучке ты знаешь все, что можно знать, – ответила Мэйв. – Наверное, столько же, сколько знаю я сама. Никто не знает того, что знаете о Маре вы, – сказал Патрик. – Ну, вспомните, расскажите мне что-то, что мне еще неизвестно.

Мэйв нахмурилась. Что она может или должна рассказать? Она скользила взглядом по кухне, выкрашенной в серый и желтый цвета, мимо старого стола, одной стороной вмонтированного в стену; его деревянную столешницу Мэйв расписала яркими цветами и фигурками еще задолго до того, как это вошло в моду. Потом она обогнула взглядом угол, за которым находилась гостиная с широким видом на Лонг-Айленд-Саунд. И каждый предмет будил воспоминания, раздумья.

Вот Мара младенец, а вот она – трехлетний ребенок и учится плавать; а вот ей уже шесть лет, и она постоянно читает; а вот – уже подросток, почти девушка, и ей приходится отбиваться от влюбленных в нее мальчишек; а вот она – умелая мастерица-рукодельница; а вот – жена Эдварда Хантера…

– О чем бы тебе рассказать? – задумалась Мэйв. – О каком периоде ее жизни?

– О том, который поможет ее отыскать, – послышалось в ответ.

– Если бы я знала, то давно нашла бы ее сама, – печально улыбнулась она, заметив, однако, что подобное его высказывание – свидетельство того, что он не верит в ее смерть. Или не хочет верить…

Я понимаю, что каждый раз спрашиваю об этом. Но скажите, не было ли вам какого-то знака, сигнала от нее? – спросил Патрик, стараясь нащупать иной путь. – Ну, например, кто-то позвонили повесил трубку? Или пришла открытка без подписи? или…

– Нет.

– Ну, не случилось ли чего-нибудь странного, необычного, отчего вы пришли в недоумение?

– Меня обсчитали на заправочной станции.

Патрик закатил глаза. К нему рысцой подбежала Флора и, шумно дыша, устроилась у его ног.

– Ну припомните! Может быть, произошла какая-та ошибка.

– Какая такая ошибка?

– Ну, например, случилось что-то совершенно неожиданное, и вы подумали, что это ошибка. Что вас приняли за кого-то другого, что адресатом чьих-то действий были не вы, а совсем другой человек.

– Да, прошлой осенью, – сказала Мэйв, и сердце ее подпрыгнуло, словно этими словами приоткрывалась потайная дверца. Словно появился шанс. Стараясь не выдать охватившего ее волнения, она медленно проговорила: – Да, кажется, поздней осенью. Прямо накануне праздников.

– Что произошло? – заволновался Патрик.

– Мне позвонили из общества любителей морской фауны «Мистик Аквариум». Какая-то очень милая, приятная женщина. Она сказала, что мой телефон ей дал кто-то, кому показалось, что мне это будет интересно, и предложила вступить в их общество.

По выражению лица Патрика Мэйв поняла, что рассказала не совсем то, на что он надеялся. Но пульс ее продолжал бешено биться: она почувствовала, как завибрировал позвоночник, словно по нему пробежал электрический разряд, как если бы в комнату вдруг вплыло привидение или влетел ангел.

– Ну, наверное, им известно, что вы житель морского побережья, – предположил Патрик, – и, соответственно, вам должно быть интересно смотреть на рыб или что у них там еще водится.

Может быть, – согласилась Мэйв. – Я спросила ту женщину, кто рекомендовал ей позвонить мне, и она ответила, что это человек, пожелавший сохранить инкогнито.

– Не исключено, что она просто пыталась продать вам членство в клубе.

– Нет, мне его подарили. Кто-то оплатил мое членство в обществе.

Вот теперь насторожился и Патрик. Удивленно поднял брови, задумался: «Подарили?»

– Сначала я решила, что это сделала Клара – она любит музеи, и Мистик 5, и вообще всякие аквариумы. Но оказалось, что это не она. Тогда я подумала, что это сделал кто-то из моих бывших учеников. Я всегда заставляла их наблюдать природу.

– Интересно. И как вам членство в клубе?

– Я так и не побывала там, – призналась Мэйв. – Зачем мне ходить в аквариум, когда прямо под окнами у меня есть свой? – Она посмотрела на голубой Саунд, омываемый волнами с востока. В полумиле от берега, как два брата, лежали два огромных острова. Ей вспомнилось время, когда Мара мечтала доплыть до них, и Мэйв гребла вдоль берега, чтобы подстраховать ее.

– Действительно, – согласился Патрик. – К чему вам это?

Вдруг Мэйв насторожилась. Дверь в кухню скрипнула – нужно бы смазать петли – и отворилась. Мэйв догадалась, что это Клара. Она жила по соседству и, очевидно, заметила Патрика в саду. Мэйв с порога учуяла сахарное печенье.

– Это я! – подала голос Клара.

– Мы здесь! – откликнулась хозяйка.

– Послушайте, – сказал Патрик. – Доставьте мне удовольствие – вспомните, как звали ту женщину, что вам звонила?

– По-моему, я где-то записала ее имя, – ответила Мэйв, подвинувшись на тахте, чтобы освободить местечко для Клары. Флора насторожилась, встала с места, высунула язык и сосредоточила все внимание на тарелке с печеньем.

Поздоровались. Патрик встал, чтобы пожать Кларе руку, а Мэйв подставила подружке лицо для поцелуя. Ну да! – она вспомнила имя той женщины! И точно вспомнила, куда положила бумажку, на которой его записала.

– Я вам принесла немного печенья, как уже успел заметить ваш пес, – сообщила Клара. – К чаю с мятой.

– Мне крупно повезло, – оживился Патрик. – Флора, место!

– У нас почти праздник, – сказала Клара, бросая собаке кусочек печенья.

– У нас день рождения, – сказала Мэйв, чувствуя, как дрожит от возбуждения, шаря в поисках листочка с именем: он должен лежать в стопке бумаг, которые она запихнула в среднюю полку книжного шкафа, между «Островами в океане» Хемингуэя и сборником поэзии Йейтса – двумя своими любимыми книгами.

И снова по позвоночнику прошел электрический разряд. Ей показалось, что надвигается гроза.

Глава 10

В вертолете было так тесно, что Роуз пришлось лететь без мамы. К тому моменту, когда корабль достиг Порт-Блэз и вертолет приземлился, чтобы забрать девочку, ей стало намного лучше. Не то чтобы совсем хорошо, отнюдь, но по крайней мере она оправилась от обморока и слегка порозовела. Она была в сознании, все слышала, и ей вовсе не понравилось, что придется лететь в больницу в Мельбурн одной.

– Мамочка, – произнесла она, приподнимая кислородную маску, чтобы иметь возможность что-то сказать, – поедем со мной.

– Нет места, моя родная, – ответила мама, согнувшись над кушеткой, куда переложили Роуз перед погрузкой в вертолет. – Ты не тревожься, я сейчас же сажусь в машину и еду в Мельбурн. И уже через час буду на месте. Ну в крайнем случае через два.

– Не превышай скорости, – предупредила Роуз.

– Конечно, не буду, – заверила ее мама, и Роуз успокоилась, увидев, как она улыбнулась.

– Мы позаботимся о ней, как полагается, – пообещала медсестра.

Роуз тихонько подняли, но Лили никак не отпускала руки дочери. Рядом с ней стояла мать Джессики, помогавшая Роуз на корабле, и махала рукой. Лили продолжала удерживать руку девочки, пока, наконец, не подошел доктор Нил и, положив ладонь ей на руку, мягко не отодвинул ее.

– Пусть уже отправляются, – сказал он. – Чем скорее это случится, тем раньше вы сможете увидеться в Мельбурне.

Говоря эти слова, он смотрел прямо на Роуз; она увидела искорку в его глазах и оттого улыбнулась, хотя треск пропеллера немного пугал ее. Доктор Нил знал, о чем думает Роуз. Она верила, что все будет хорошо.

– Не волнуйся, Роуз, – сказала мама. – О тебе позаботятся, а я постараюсь как можно скорее попасть на место.

Роуз кивнула и широко улыбнулась, обнажив зубки, так, чтобы мама запомнила эту улыбку. Затем она подняла кулачки большими пальцами вверх – так она поступала всегда, когда ее везли на операцию. Мама ответила ей таким же жестом и так же ободряюще улыбнулась.

– Счастливо, Роуз! Мы тебя любим! – закричали Джессика и ее мама, а с ними и все мастерицы «Нанук». Роуз на лицо снова опустили кислородную маску, поэтому она не сумела ответить. Доктор Нил возвышался рядом с мамой – как башня, как гора, подумала Роуз. Прочный, стойкий, как скала. Ей нравился такой образ, и она снова улыбнулась.

Дальше все происходило с невероятной скоростью.

Роуз поместили в вертолет и убедились, что носилки хорошо укреплены; медсестра закрепила ей на руке манжету аппарата для измерения давления, а сама надела стетоскоп. Пилот включил радиосвязь. Связались с больницей. Роуз уже много раз проходила это. Наземная команда захлопнула дверцу вертолета, и, не имея больше возможности видеть маму, Роуз закрыла глаза.

Вид у мамы был очень взволнованный, и Роуз знала причину: маме кажется, что Роуз страшно. Но страшно вовсе не было. У нее получился чудесный день рождения, только она устала. А тот страх, который мама прочла в ее глазах, был вызван тревогой за нее – за маму. Она так много трудилась у себя в лавке, так старалась, чтобы дочь всегда чувствовала себя счастливой и по возможности здоровой.

Вертолет начал набирать высоту, прямо вертикально, и у Роуз захолонуло сердце, словно он так и должен был все время оставаться на земле, а мама, доктор Нил и все остальные – стоять рядом. Роуз сжала кулачки и стала думать о маме.

Она знала, что в той же мере, в какой она готова оставаться на земле, мамино сердце поднималось в воздух вместе с вертолетом. Роуз чувствовала это, словно держала мамино сердце в ладонях. Она тревожилась о маминой тревоге. Всегда, когда Роуз думала о своей болезни, она волновалась не о себе – о маме.

Вот у мамы Джессики дочка здорова – ну почему же не у ее мамы? Роуз вспомнила, как несколько дней назад дразнила Джессику, сочиняя про злого волшебника, который живет в горах. При одной мысли о нем у нее кольнуло сердце. Льдинка, острая, как игла.

Она вспомнила сказки, которые в детстве ей читала мама. О злом волшебнике, который насылал на людей злые чары. Но в ее болезни виноват не он, решила Роуз. Наверное, она сделала что-то плохое. Когда была совсем еще младенцем или же постарше, но тоже очень маленькой. Что-то, что навсегда лишило ее отца, хотя мама об этом никогда ничего не говорила. Вот оттого у нее разбито сердце, а вместо папы – злой колдун.

Мысли путались. Она вдыхала кислород, глядя в незнакомые глаза медсестры. Когда у нее случались приступы, она никогда не могла понять, что происходит по-настоящему, а что нет, что сон, а что правда.

Злой колдун – это выдумка; мама ругала Роуз, когда та пугала им Джессику. А почему же Роуз кажется, что он существует? Вместо доброго папы?

Она заставляла себя глубоко дышать и думать о маме. Хорошо бы она поправилась, тогда маме нечего было бы беспокоиться. Они все делали бы вместе – играли бы, бегали, думали, как провести Рождество, не заботясь о том, что придется снова ложиться в больницу, делать операцию… Самочувствие Роуз держало все и всех в подвешенном состоянии. Как на вертолете.

Это не сон, это правда. Не дьявольские крылья несут ее в горы в пещеру злого волшебника. Ее не похитили, никто никого не посылал на ее поиски. Нет, нет. Она не давала себе провалиться в сон, она понимала, что и как происходит "в действительности. Мерный стрекот вертолета успокаивал ее и придавал сил.

«Правда, правда, не сон, – говорила она себе. – Меня везут в больницу, чтобы вылечить. Но пока еще мы в воздухе».

На минуту она снова оказалась на празднике дня рождения, увидела Нэнни, смеялась с подругами; потом опять очутилась в вертолете, с незнакомкой, которая прослушивала ее сердце и старалась улыбаться; они летят в Мельбурн…

В воздухе. Роуз была в воздухе, но сердцем пребывала на земле, с мамой. Все это правда, все правда, не сон…

***

Лили словно оцепенела и двигалась машинально. Энн и Марлена собрали подарки Роуз, уложили в коробку праздничный пирог и свечки, которые так и не успели ни зажечь, ни задуть, и обещали отвезти все это домой к Лили. Она бессознательно уловила смысл того, что говорила Энн: та намеревалась сунуть пирог в гостиничный холодильник и сохранить его вплоть до возвращения Роуз в Кейп-Хок.

Лили понимала, что должна съездить домой, чтобы собрать чемодан. По опыту она знала, что поездки в больницу, как правило, затягивались на больший срок, нежели предполагалось, и ей понадобится зубная щетка, книга, чтобы что-то почитать, и несколько смен одежды. Но заезжать домой не было времени. Нужно было арендовать машину прямо здесь, в Порт-Блэз, и срочно выезжать в больницу в Мельбурн.

– Хочешь, я поеду с тобой? – спросила Мариса.

– Нет, не нужно. А на корабле ты действовала просто превосходно. Огромное спасибо, – ответила Лили.

Они попрощались за руку, глядя друг другу в глаза. Лили показалось, что во взгляде Марисы что-то ожило по сравнению с прежним выражением, словно, оказывая помощь Роуз, она заново обрела какую-то глубинную часть своей души, надолго потерянную в горячке бегства.

– Я мало что знаю о больнице в Мельбурне, – сказала Мариса, – ведь я в этих краях новичок. Но могу сказать, что бригада скорой помощи, сопровождающая Роуз, очень компетентна и внимательна.

– Да, и больница тоже хорошая, по крайней мере в вопросах паллиативной медицины, – ответила Лили. – Мы с Роуз часто там бываем. Мариса, я видела, как вы прослушивали ее живот. Что там?

– Газы, – неуверенно ответила Мариса. – Лили, у нее, кажется, увеличены почки и печень.

Лили выслушала эту информацию и мгновенно отложила ее в той части своего сознания, которая не была в контакте с сердцем. По крайней мере до тех пор, пока она не проделает долгий путь отсюда до Мельбурна. Плакать нельзя, иначе она не сможет вести машину. А это совершенно недопустимо, потому что ее ждет Роуз.

Они с Марисой обнялись, и Лили с удивлением отметила, как крепко ее новая подруга прижала ее к себе, – словно не хотела отпускать.

– Что-то случилось? – спросила Лили.

– Спасибо тебе… За то что понимаешь меня.

– Понимаю, потому что сама пережила то же самое, – мягко сказала Лили. – Мир поделен на два типа людей. Те, кому довелось любить таких мужчин, как наши с тобой мужья, и тех, кому не довелось. Одно дело порвать отношения. Другое – оправиться от этого брака, восстановиться и не стать психопатом. Поговорим, когда я вернусь, ладно? Мне хочется подробнее узнать твою историю и поведать тебе свою.

– Спасибо. Передай Роуз, что мы ее любим.

– Обязательно, – пообещала Лили.

Она уже приготовилась отправиться в путь и собиралась попросить кого-нибудь из сотрудников береговой охраны подбросить ее до того места в нескольких милях отсюда, где, как ей казалось, она видела службу проката автомобилей. Проверила карманы, чтобы убедиться, что ключи от дома при ней, что они не остались где-нибудь на корабле, еще и еще раз проверила содержимое сумки. Она понимала, что переживает знакомое состояние шока – это случалось всегда, когда Роуз отправлялась в больницу.

Рукодельницы пытались уговорить ее разрешить им поехать вместе с ней. «Текумзея II» стоял в незнакомом доке; собравшись на палубе, Джуд и судовая команда хмуро смотрели в небо на улетающий вертолет, ставший уже размером с точку.

– Мне нужно раздобыть машину, – сказала Лили Энн.

Лаэм уже занялся этим, – ответила та. – Он знаком с начальником береговой охраны – у них какие-то общие дела, как я понимаю, – и уже договаривается насчет того, чтобы тебя отвезли в Герц. Хочешь, я сяду за руль?

Лили решительно замотала головой:

– Я справлюсь.

Ей не терпелось поскорее отправиться в путь. Каждая секунда сейчас – это секунда вдали от Роуз.

Рукодельницы собрались вокруг нее единым огромным объятием, прекрасно понимая, что времени попрощаться и расцеловаться с каждой из них у нее не было. Но Лили ощутила общий вес, общую массу своих подруг и их детей, способных, как ей показалось, доставить ее на своих плечах до самого Мельбурна.

– Лили, мы тебя любим!

– Мы с тобой!

– Ты только позови!

– Просигналь, что нужно прислать!

– Сообщи нам, как только что-то прояснится!

– Обязательно, – обещала Лили, спокойно и решительно; глаза ее были сухи, любовь и поддержка придали ей сил. Отстранившись, она направилась в конец дока. Станция береговой охраны – белый домик с красной крышей – примостилась рядом с маяком из белого кирпича на небольшом холме, поросшем пушистыми соснами.

Лили совершенно выдохлась, взбираясь по ступеням. Ей предстояло долгое путешествие, и поездка на машине была самой несложной его составной. В домике станции находился Лаэм, он разговаривал с начальником, одетым в белую униформу. Молодому сотруднику береговой охраны поручили добыть автомобиль, и он уже въезжал на полукруглую площадку, шелестя колесами по гравию.

Лили заторопилась; машина на месте, нужно только запрыгнуть в нее, и парень отвезет ее в Герц. Она прошла мимо Лаэма, понимая, чем обязана ему, но сейчас у нее не было времени, чтобы выразить свою благодарность. Уже открывая дверцу машины, она немало удивилась, когда молодой охранник выключил зажигание и вылез наружу.

– Не уходите, пожалуйста! – взмолилась она. – Нам нужно ехать. Пожалуйста, довезите меня…

Молодой человек нерешительного вида немного смутился.

– Мэм… – начал было он.

– Подвезите меня, будьте так добры… Я опаздываю, мне нужно как можно скорее попасть к дочери…

– Садитесь в машину, Лили, – сказал Лаэм, открывая для нее дверцу.

– Спасибо, Лаэм, – торопливо поблагодарила она. Что бы она без него делала! – Попросите его поскорее довезти меня, только скорее…

Лаэм не ответил. Он закрыл за ней дверцу и начал о чем-то говорить с сотрудниками береговой охраны, стоявшими тут же, – но время же идет! Зачем он задерживает водителя! Лили наблюдала за тем, как трое разговаривали, передавали ключи, опять что-то говорили, – боже, ну сколько можно! Ей хотелось закричать. Когда Лаэм открыл дверцу у водительского места, взгляд ее был холоден, как лед, беспощаден, как кинжал. В глазах стояли слезы – злости, ярости, отчаяния, – потому что болтовня этой троицы означала для нее задержку аренды автомобиля, и это накладывалось на испорченный день рождения Роуз и на тот факт, что у нее сдает сердце.

– Господи, Лаэм, – сказала она, – мне же нужно ехать!

– Я знаю, Лили, – ответил он, усаживаясь на место водителя и дотягиваясь здоровой рукой до дверцы с намерением захлопнуть ее. Затем он повернул ключ, и двигатель заработал.

– Вы собираетесь везти меня в пункт проката? – удивилась она.

– Нет, я собираюсь везти вас в больницу, – сказал Лаэм.

– Но это же в Мельбурне. – Она все еще не понимала, что происходит, по-прежнему прикидывая, сколько времени понадобится на то, чтобы взять в прокате автомобиль, и никак не могла взять в толк, как Лаэм не может понять, что ей предстоит проделать еще один лишний шаг на пути к Роуз.

– Знаю, что в Мельбурне.

– Лаэм…

– Начальник береговой охраны – мой друг, – ответил он. – Это его личный автомобиль. Он предоставил его нам, чтобы я отвез вас в больницу.

Лили все еще плохо соображала, но постепенно до нее начинало что-то доходить; между тем он вырулил на дорожку, ведущую к маяку, прибавил скорость, вышел на шоссе и повернул к югу, на Мельбурн. Это был спортивный автомобиль с приводом на четыре колеса и полками для багажа; заднее сиденье было сплошь забито буями, нейлоновыми канатами с намотавшимися на них засохшими водорослями и щетками мидий; там же лежал огромных размеров проблесковый маячок.

– А как же начальник обойдется без машины? – с сомнением спросила Лили.

– Он сказал, что воспользуется фургоном.

– Почему вы все это делаете?

– Потому что вам нужно в Мельбурн.

– Но я вполне могу вести сама.

– Туда нужно попасть быстро. И, честно признаться, у меня вовсе нет уверенности в том, что вы сейчас в состоянии вести машину.

– Но это вовсе не ваше дело, – заметила Лили.

Лаэм промолчал и прибавил газу. Лили невольно съежилась в надежде, что ее фраза прозвучала не столь неблагодарно. За окнами мелькали километры; по одной стороне дороги вытянулись сосны и дубы, по другой – бескрайняя гладь воды. Даже с берега можно было увидеть китовые фонтаны в заливе. Лили вспомнила выражение лица Роуз, взгляд ее зеленых глаз, когда та впервые увидела Нэнни. Лили даже прикрыла глаза, чтобы подольше удержать этот удивительный момент.

Очнувшись, она взглянула на Лаэма.

– Простите меня, – сказала она.

– Прощаю, – ответил тот. Он внимательно следил за дорогой, словно ему было вовсе не до разговоров. Темные серо-голубые глаза сосредоточены. Солнце мелькало сквозь стволы и сучья деревьев, окаймлявших дорогу, и в этом мерцании его глаза казались то яркими, то темными, то снова яркими.

– Я серьезно, – сказала Лили. – С моей стороны было свинством так говорить. Я вовсе не хотела бы показаться неблагодарной.

– Мы раньше никогда не ездили по этой дороге? – спросил Лаэм.

Она поняла, что он имеет в виду.

– Да, ездили, – ответила она. – И с тех пор я всегда очень сожалела об этом.

Он мельком взглянул на нее.

– Но причина вовсе не та, что вы думаете, – продолжала она. – Просто я не люблю быть кому-то обязанной, в том числе и вам.

– Вы мне ничем не обязаны, – сказал он, – ни в каком отношении.

Дорога летела вдоль побережья, и Лили смотрела на залив. Она знала, что он говорит правду. Он никогда ничего от нее не ждал – никогда, ничего. Но после того, что Лили пришлось пережить, – еще до рождения Роуз, до приезда в Кейп-Хок, – она утратила доверие к людям. Когда-то она верила, что в душе все люди добры, что они стремятся помогать друг другу. Ведь именно так ее вырастили.

Но к тому моменту, как она попала в Кейп-Хок, эта вера сильно пошатнулась. В том-то и заключалась беда Лаэма, подумала она, что он был одним из первых, с кем она познакомилась по приезде в маленький рыбацкий поселок в глухом краю Новой Шотландии на далеком северном побережье.

Она закрыла глаза и погрузилась в воспоминания о том, что случилось девять лет назад. Ребенок вот-вот должен был появиться на свет, и она с трудом передвигалась. Но думала только о том, чтобы оказаться подальше оттуда – в новом месте, в новом доме, который был ей вовсе не по карману; она вспомнила, как ехала в своей разбитой колымаге, которой требовалось менять все четыре колеса после долгого пути к северу, а в кармане у нее была ничтожная сумма денег, которой не хватило бы даже на то, чтобы поменять масло. Теперь, сидя рядом с Лаэмом, она невольно положила руку на живот – словно носила Роуз еще вчера.

– Причина совсем иная, верите? – сказала она, открывая глаза и глядя на него.

– Причина чего?

Что с тех пор я всегда сожалела об этом. – Она сделала паузу, обдумывая, как бы точнее сформулировать мысль. – С тех пор, как мы встретились и вы делали то, что делали.

– Но почему? Почему вы жалели об этом?

– Потому что я…. – Она запнулась, отвернулась и поглядела в окно – на широкое голубое пространство океана, на кружащих над водой чаек, на далекую зыбь, которая вполне могла быть фонтаном над спиной кита. – … Я не очень хорошо обращаюсь с вами. Во всяком случае, недостаточно хорошо.

– Вы обращаетесь со мной прекрасно, – сказал он.

– Нет. Я знаю, что нет.

Несколько минут они ехали молча. Она была благодарна, что он не стал возражать. Одним из его качеств, на которые всегда можно было рассчитывать, была его честность. Он не старался приукрасить ситуацию. И не стал бы убеждать ее в чем-то, что означало бы неправду.

Она снова взглянула на него. Отчего ее сегодня одолело косноязычие? Ведь она хотела сказать «Я могла бы обходиться с вами» прекрасно, но вы заслуживаете гораздо большего. Вы всегда были исключительны, с того дня, как мы встретились. Роуз просто обожает вас». Но она не могла этого произнести вслух и никогда не отважилась бы на это.

А потому сказала просто:

– Спасибо, Лаэм, что взялись меня подвезти.

Он ничего не ответил, но она видела, как он улыбнулся. И еще больше прибавил скорость.

Глава 11

Старая кирпичная больница была расположена на вершине горы над гаванью Мельбурна. Рядом с ней высился мемориал Первой мировой войны – гранитная плита, доставленная из каменоломен Куинспорт.

В этой больнице родился Лаэм и почти все его братья. Лаэм помнил, как приезжал сюда забирать домой Коннора – тому исполнилось всего три дня.

Пока мама и малыш готовились к выписке, отец повел его к озеру у подножия высокого монумента и рассказал ему, как их прадед сражался в годы Первой мировой. Лаэм помнил, как он держал отца за руку и слушал. Прадеда тяжело ранили, а многих солдат убили у него на глазах.

Лаэма так поразила история о тяжелом ранении деда, что он расплакался, – несмотря на то что у него родился братишка и мама возвращалась домой.

– Есть вещи, за которые стоит бороться, – сказал тогда отец, беря его на руки.

Все это Лаэм вспомнил теперь, припарковав машину и направляясь с Лили к хорошо знакомому зданию. За долгие годы ему частенько доводилось бывать здесь. Здесь ему делали первую операцию руки; сюда же доставили тело погибшего Коннора. И Роуз он тоже навещал здесь не однажды. Так что обоих – и Лили, и Лаэма – здесь хорошо знали, поэтому они миновали портье и прошли прямо на третий этаж, в детское кардиологическое отделение.

Лили вела себя предельно сдержанно, контролируя каждое свое движение, каждый жест. Он видел, как она нажала кнопку вызова лифта – решительно, но намеренно спокойно. Подоспевшие врачи и другие посетители оттеснили их к задней стенке лифта. Ростом Лили была всего сто шестьдесят сантиметров, да еще сантиметр ей прибавляла подошва кроссовок. На ней были джинсы, желтая майка и темно-синяя трикотажная куртка на молнии с капюшоном. Лаэм сильно превосходил ее в росте и теперь старался не глядеть сверху на ее темные шелковистые волосы.

Когда дверца лифта открылась, Лили ловко протиснулась сквозь толпу; Лаэм не отставал. В лифте он сумел разглядеть всех пассажиров и каждому из них посочувствовать в душе. Лили даже не заметила, что он следует за ней по пятам. Она направилась прямо к звуковому регистратору на стене возле входа в детскую кардиологию и назвала свое имя.

– Я приехала к своей дочери, Роуз Мэлоун, – сказала она.

– Сейчас к вам выйдут и проводят, – протрещал в ответ бесплотный голос.

В комнате ожидания было единственное окно с видом на памятник и бассейн. Несколько зеленых кресел были развернуты к телевизору, где начиналось ток-шоу. Передача, независимо от ее конкретного содержания, предстояла шумная, потому что оглушительно звучала дорожка с записью смеха за кадром. Лаэм выключил телевизор.

Лили по-прежнему стояла возле входа в отделение и ждала, когда ей откроют.

– Почему вы не присядете? – спросил он.

– Мне удобно, – ответила она, взглянув на него через плечо. – Как вы думаете, она здесь? Мне только что пришло в голову, что ее могли доставить через приемное отделение скорой помощи. Может быть, стоило начать с него?

– Наверное, тогда сестра сообщила бы вам об этом, как только вы представились, – сказал Лаэм. Она продолжала смотреть на него, отвернувшись от двери. Цвет ее глаз был где-то между серо-зеленым и серо-голубым. Этот цвет напомнил ему большую голубую цаплю, которая жила у него в пруду. Он видел ее каждое утро с момента восхода. У Лили были такие же спокойные, серьезные глаза, как у голубой цапли, и такие же красивые, с той разницей, что в них сквозила глубокая тревога, поэтому он попытался смягчить это состояние ободряющей улыбкой.

– Лаэм, вы можете не ждать, – сказала Лили. – Я понимаю, вам хочется удостовериться в том, что с Роуз все хорошо. Но после этого поезжайте, вам же нужно еще вернуть автомобиль его владельцу .

– Да, конечно, – ответил тот. – И я обязательно это сделаю. Но позвольте я еще ненадолго останусь. Только чтобы узнать, как она себя чувствует.

– Ну хорошо, – согласилась Лили. – Почему они так долго не открывают?

– Прошла всего минута.

– Но это же так много!

Это был первый признак того, что она была далеко не столь спокойной, какой казалась внешне. Голос ее надломился, и лицо исказилось.

Лаэм подошел к стене и нажал кнопку вызова.

– Слушаю вас, – раздался голос.

– Нам нужно повидать Роуз Мэлоун.

– Я знаю. К вам сейчас подойдут…

– Послушайте, – сказал он голосом ученого-ихтиолога, специалиста по акулам; этот голос заставлял людей трепетать; этим же голосом он беседовал с Оттавой и Вашингтоном на предмет передачи научных данных, с Гарвардом и другими университетами Канады и США о доступе к их фондам. – Это срочно. Здесь находится мать Роуз Мэлоун, девочки, которая была доставлена в больницу на борту вертолета прямо с празднования своего девятилетия, и матери нужно немедленно повидаться с ней – вы меня поняли?

Обернувшись к Лили, он увидел, как у нее затрясся подбородок, а глаза голубой цапли переполнились тревогой. А он стоял – просто так, вместо того чтобы прижать ее к груди, чего ему очень хотелось бы сделать.

– Идут, – сказал он.

– Спасибо.

Ровно через две секунды дверь отворилась. Появилась высокая молодая сестра с регистрационной картой в руках. Она приветливо улыбнулась, ничуть не смутившись хищным голосом Лаэма.

– Мисс Мэлоун? – спросила она.

– Мне нужно повидать Роуз, – повторила Лили.

– Идемте со мной, – сказала сестра.

Лили поспешно проскользнула мимо нее, и дверь за ними затворилась. Лаэм стоял в зеленом зале ожидания с комком в горле. Нет, он, конечно же, не ждал, что его тоже впустят, но все же надеялся.

Он пошел к окну и стал глядеть на памятник. Стела была высокой и узкой, со сглаженными гранями, глубокими продольными желобами и острым завершением. Когда Лаэму было три года, камень казался ему таким массивным и суровым. Так было и теперь. Памятник тем, кто служил в армии во время войны и погиб на фронте. Лаэм живо представил, как они с отцом стоят в его тени, остро почувствовал, как тогда, будучи трехлетним ребенком, горевал над погибшим прадедом, которого никогда не знал.

Двое врачей вышли из лифта, оба в белых халатах поверх зеленых спецовок. Они нажали кнопку вызова и их пропустили в отделение. У Лаэма захолонуло внутри: наверное, они идут осмотреть Роуз, побеседовать с Лили.

Снова обернувшись к окну, он заметил листья на деревьях, клумбу с ноготками у подножия памятника. Было лето. Тень стелы удлинялась, как продолжительность дня. Он поглядел на часы – было уже семь вечера – и вспомнил вторую часть истории прадеда, ту, что была связана с оставшейся дома семьей. Историю о тех, кто его ждал, о том, как прабабушка переживала, вернется ли он живой.

Потом он подумал о Лили – как она там, в отделении, ждет, что будет с Роуз. Как часто ожидание оказывается самым трудным испытанием!

***

Медсестра, которую звали Бонни Макбет, повела Лили через отделение. Здесь было очень много детей всех возрастов, подключенных к всевозможным аппаратам, но Лили интересовала единственная девочка – во второй кроватке слева: Роуз.

Лили выхватила ее взглядом из всей палаты мгновенно, как рыболовным крючком. Она еще даже не успела увидеть лица дочери, но уже твердо знала: это она. Очертания и размер тела под белым ячеистым одеялом, свойственная ей забавная манера держаться правой рукой за перила кровати. И сейчас ее маленькие пальчики ухватили поручень из нержавейки. Лили зашла за занавеску и взяла эту ручонку, наклонившись над девочкой, чтобы поцеловать ее в щечку.

– Мамочка, – произнесла Роуз.

– Привет, моя радость.

Зеленые глаза дочери поначалу внимательно оглядели Лили сверху донизу, словно впитывая в себя ее образ, желая удостовериться, что она действительно рядом. Затем веки дрогнули, полусомкнулись, взгляд рассеялся, потом снова сфокусировался, и глаза закрылись. Лили знала, что Роуз ввели морфий. Она чуть крепче сжала руку дочери.

Аппараты обнадеживали спокойным пощелкиванием. Роуз была под капельницей. Лили внимательно рассмотрела внутренний сгиб локтя, чтобы удостовериться, что на нем нет синяка от иглы. Вены девочки были тонки и порой хрупки, но, поскольку прошло уже много времени с тех пор, как ей делали внутривенное вливание, они были целы и здоровы. Ни синяков, ни следов непопадания на руке не было. Однажды Лили чуть с ума не сошла, когда при ней сестра четыре раза подряд вводила Роуз иглу и не попадала в вену.

Пока Роуз спала, Лили держала ее за руку. Бонни Макбет стояла рядом. Лили взглянула на нее. Они виделись в предыдущие разы, но тогда Бонни работала с другими детьми. Ведущий лечащий врач Роуз находился в Бостоне, поэтому Мельбурн служил в основном пунктом скорой помощи и, слава богу, в последнее время достаточно редко.

– Ей удобно, – тихонько сказала Бонни. – Мы ввели ей морфий, чтобы она успокоилась. Она поступила в очень возбужденном состоянии.

– Спасибо, – сказала Лили. – Ее ведь пришлось отправить вертолетом.

– Это кого угодно приведет в возбуждение, – улыбнулась Бонни.

Лили кивнула, не отпуская руку Роуз.

– Вы не хотели бы пройти к столу, где мы могли бы поговорить? Девочка вроде бы спит, но все же…

Лили сомневалась. Ей не хотелось отпускать руку дочери. Она просто не могла этого сделать.

– Все в порядке, – почти шепотом ответила она. – Роуз у нас – капитан своего корабля. Она все о себе знает и понимает, что с ней происходит. Мы можем поговорить здесь.

Бонни не удивилась. Мамы маленьких пациентов кардиологического отделения были совершенно несгибаемы – при этом дети обладали этим качеством вдвойне. Тем не менее она немного отвернулась, вынуждая Лили последовать ее примеру, хотя та упорно продолжала держать Роуз за руку.

– В карте девочки есть запись о том, что она назначена на операцию в Бостон.

– Да, которая должна состояться на следующей неделе. Ей нужно менять ткани, прежние ослабли.

– Это верно. Как только она к нам поступила, мы, естественно, сделали обследование. Сердце увеличено, легкие испытывают недостаток воздуха, поэтому появляется синюшность. Девочка смогла сама нам сообщить, что в последнее время у нее было несколько таких эпизодов. Причина заключалась именно в этом.

Как раз в этот момент вошли два врача и поздоровались. Это были Пол Колвин, с которым Лили уже была знакома, и Джон Сюр – его она пока не знала. Они делали обход и попросили Лили выйти из-за занавески.

– Я бы хотела остаться, – сказала она.

– Это очень мило, – возразил Пол Колвин, старший из них, кардиохирург, создавший здесь, в Мельбурне, очень достойное отделение. – Но мы вынуждены просить вас немного отойти, всего на несколько минут.

Наверное, его седина и строгий взгляд внушили бы почтительный страх, окажись перед ним другая мать. Но Лили замотала головой, не желая отпускать руку дочери.

– Пожалуйста, доктор, – сказала она. Ей не хотелось спорить, да этого и не требовалось. Они уже ранее встречались, поэтому он знал, с кем имеет дело, и позволил ей остаться.

Роуз прослушали стетоскопом, проверили приборы, сняли показания. Лили была рада, что врачей всего двое и что в больнице Мельбурна нет студентов и стажеров. Она вспомнила, как в возрасте десяти месяцев Роуз лежала в больнице в Бостоне в ожидании решения об оперировании. И возле нее постоянно стайками вертелись студенты в своих зеленых формах: они исследовали ее, мяли, простукивали, прощупывали, прослушивали сердце, – так что ребенок в конце концов начинал плакать. И тут же синел.

Лили не медлила, хотя и не имела опыта в больничных процедурах. Она отправилась к главному врачу и нажаловалась ему. Визиты студентов прекратились. Она с самого начала научилась быть медведицей, а с годами стала еще свирепее.

И теперь, держа Роуз за руку, она следила за тем, как девочка проснулась, увидела двух врачей, которые проводили осмотр, и тут же взглянула на Лили, ища в ней поддержки. Лили пожала ей руку. Роуз ответила тем же.

Они в полной мере чувствовали друг друга. Так просто. Только знать, что другой рядом. Что они держатся за руки, что они улыбаются друг другу. Роуз засыпала, зная, что мама рядом. Лили убрала ладонью волосы со лба девочки. Скоро время спать, и Лили собиралась сидеть в кресле возле кроватки.

Когда врачи ушли, вернулась Бонни. Она принесла поднос с лекарствами. Лили предпочла на минуту оставить Роуз с Бонни, чем с докторами. Пока та отмеряла дозы препаратов, Лили прошла к столу вслед за врачами.

– У ребенка последнее время участились приступы удушья, – сказал доктор Колвин, глядя на данные. – Девочка сказала, что один из таких приступов у нее случился сегодня.

– Все верно, – подтвердила Лили. – И именно по этой причине ей назначена операция в Бостоне. По замене заплаты для коррекции дефекта желудочковой перегородки. Заплату ей ставили в возрасте десяти месяцев. Скажите, вы звонили в хирургию в Бостоне?

– Да, как только девочка поступила к нам. Ваш врач в курсе всего, что происходит, но сейчас он в Балтиморе. Тем не менее он порекомендовал хирурга, к которому следует обратиться в Бостоне, а кроме того, хотел бы, чтобы вы ему позвонили после того, как мы завершим обследования.

– Что вам уже удалось выяснить?

– У нее паралич сердца вследствие закупорки сосудов. А также отек легких с довольно сильным набуханием. Мы даем ей Captopril и Lasix. Я хотел бы провести катетеризацию, чтобы получить более четкое представление о работе сердца.

Лили кивала – тупо, машинально, подавленная тем, что услышала. Когда же она успела привыкнуть слышать, что у Роуз паралич сердца? Этот диагноз уже не так беспощадно хлестал ее, как раньше. Она знала, что они вышли на финишную прямую – операцию в Бостоне по радикальной коррекции порока. Дочери заменят заплату, и она будет здорова, почти заново рожденная. Если бы теперь удалось стабилизировать состояние – а это непременно сделают, – Лили и Роуз смогут следовать давно намеченному плану и следующая операция точно станет последней.

– Когда ей проводили шунтирование? – спросил доктор Сюр.

– В десять месяцев, – ответила Лили.

– В Бостоне, – добавил доктор Колвин.

Лили кивнула и подалась немного назад, готовая вернуться к Роуз.

– Она у вас боец, – сказал доктор Сюр.

Эти слова заставили Лили стиснуть зубы, чтобы не разрыдаться. Ее внутреннее напряжение достигло такой силы, что казалось, внутри нее гейзер, неумолимо ищущий выход и готовый прорваться в любой момент. Разговоры о процедурах иногда вызывали в ней необычный эффект – словно клетки ее тела вспоминали, как она поцеловала малышку Роуз, когда ее в первый раз повезли на каталке в операционную. В то мгновение она едва не умерла, и каждый раз умирала, вспоминая это или представляя, что они уже пережили и что им еще предстоит пережить.

Ей дали подписать бумагу, и она сделала это размашисто и быстро. Скорее, скорее назад к Роуз…

– Все? – спросила она.

– Все, – ответил доктор Колвин.

– Мне хотелось бы, чтобы ей перестали колоть морфий, – сказала Лили.

– Она была сильно возбуждена, когда поступила к нам, – объяснил доктор Колвин. – Ей нужен покой.

– Морфий плохо действует ей на желудок. И потом, она предпочитает быть более трезвой и бдительной.

– Тем не менее мы не можем допустить, чтобы она волновалась.

– Я все время с ней, – ответила Лили, – и думаю, что это сработает.

Врачи нехотя согласились, доктор Сюр пожал плечами. Ее просьба была им непонятна.

Но Лили это мало заботило; главное, что это понятно им с Роуз.

Глава 12

Вернувшись в Кейп-Хок, все распрощались друг с другом. Рукодельницы расселись по автомобилям и разъехались по домам, чтобы покормить семьи, а уже потом обменяться информацией по телефону и Интернету. Было решено собрать передачу для Лили и Роуз с нитками, книгами, CD, DVD и фотоснимками, сделанными во время празднования дня рождения, среди которых особенно много было снимков Роуз на фоне резвящейся Нэнни.

Энн Нил, как и обещала, спрятала праздничный торт в большой гостиничный холодильник. Они с Джудом пообедали в столовой отеля вместе с гостями; после пережитого обоим было трудно говорить, и они машинально поглощали пищу. Джуд словно на десять лет постарел за этот день.

– Когда Лаэм попросил меня вести корабль, я, признаться, такого совершенно не ожидал. Энн, ты когда-нибудь видела Роуз в подобном состоянии? Такую синюю?

– Нет, дорогой, никогда.

– Что говорит Лили?

– Я с ней еще не разговаривала. Лаэм звонил тебе?

– Нет, а его сотовый выключен. А что Лили говорила до поездки?

– Я знала, что у Роуз есть проблемы со здоровьем, но это звучало как-то вполне буднично, причем все знали, что предстоящая операция в Бостоне раз и навсегда избавит девочку от недуга.

– Как ты думаешь, все хуже, чем полагает Лили? Понятно, все мы ее очень любим, она замечательная, очень сильная, оптимистичная… Но, скажи, Энни… может быть, она пребывает в заблуждении относительно Роуз?

– Видишь ли, Джуд, она как-то раз говорила мне, что они с Роуз привыкли к таким вещам, которые других людей сильно пугают. Мне кажется, что с сердечниками никогда ни в чем нельзя быть уверенным.

– Помолимся за них, – сказал Джуд.

Энн улыбнулась. Она знала, что он уже давно каждый день за них молится, как и она. Такой уж у нее муж – настоящий морской капитан из Дикой Северной Канады, но сердце у него огромное, как залив Святого Лаврентия.

– За всех троих, – продолжал Джуд.

– Троих?

– Да, считая Лаэма.

Энн кивнула. Ну как же не считать Лаэма! Нужно ли говорить о том, что он давно стал неотъемлемой частью жизни Лили? Возможно, Энн и Джуд понимали это лучше, чем сами Лаэм и Лили. И Роуз тоже наверняка знала это лучше них. Никогда еще не сходились два столь осторожных человека, причем так неловко и неумело.

– Как ты думаешь, у них когда-нибудь все же случится роман? – спросил Джуд. – Или скорее пальмы вырастут в Кейп-Хок?

– Раньше мне казалось, что скорее вырастут пальмы.

– Что значит – раньше? Энн пожала плечами:

– Это значит, что надежда умирает последней.

– И на что ты надеешься, моя милая? – спросил Джуд. Он протянул руку через стол, где почти все осталось нетронутым, и накрыл ладонью руку жены.

– На то, – прошептала Энн, – что моя лучшая подруга найдет немного больше счастья, чем выпало на ее долю за всю жизнь.

Когда к ним подошла официантка, чтобы убрать со стола, и спросила, почему они ничего не едят, может, что-то не так, Энн была совсем не в состоянии говорить.

Джуд ответил за них обоих, что все было замечательно, что просто они еще не проголодались после дня рождения. Энн вспомнила о нетронутом праздничном торте, и ей пришлось воспользоваться крахмальной столовой салфеткой, чтобы промокнуть глаза. Джуд попробовал еще раз связаться по сотовому телефону с Лаэмом, но так и не получил ответа.

Энн тревожно поглядела на мужа, теряясь в догадках о том, что происходит в Мельбурне.

***

Два дня миновали в полном молчании. В тот вечер после приезда с морской прогулки Мариса и Джессика сидели на заднем крыльце своего дома. Кейп-Хок находился так далеко на севере, что по сравнению с Новой Англией здесь совсем не темнело. Верхушки сосен казались позолоченными, а лес был полон стрекотом насекомых.

Они сидели бок о бок на верхней ступеньке крыльца. После того как Роуз увезли на вертолете, Джессика почти не улыбалась и не разговаривала.

После праздника Роуз в Марисе что-то словно оттаяло. Теперь она знала, что нужно оставаться верной самой себе и своей дочери, что нужно отмечать настоящий день рождения Джессики. Праздновать одновременно рождение обеих девочек. Что в этом опасного? Она – вернее они – так долго жили в страхе, в напряжении. Днем, отправив Джессику в книжный магазинчик найти им что-нибудь почитать, Мариса тем временем заглянула в бакалейную лавку, чтобы купить дочери торт. И теперь, пока Джессика сидела, ожидая, когда на сумеречном небе появятся звезды, Мариса отправилась на кухню.

И вышла оттуда, держа в руках торт с девятью горящими свечками.

– С днем рождения, – спела она Джессике, и, когда песенка закончилась, девочка почти улыбалась.

– Мам, я думала, что в этом году мы не будем отмечать мой настоящий день рождения.

– Ну вот видишь – отмечаем. А ну-ка, солнышко, задуй свечи. Загадывай желание!

Джессика набрала как можно больше воздуха и изо всех сил дунула. Девять свечек разом погасли. После сегодняшнего дня Мариса почувствовала огромную благодарность судьбе за здоровье дочери, за, казалось бы, такие простые вещи, – например, возможность задуть свечи. Пока Джессика доставала тарелки, Мариса разрезала торт.

– Знаешь, мам, что я загадала?

– Что, милая?

– Чтобы Роуз поскорее вернулась домой.

– Хорошее желание.

Говоря это, Мариса невольно подумала: а что было бы плохим желанием? Она вспомнила Теда и его манеру судить обо всем применительно к своим собственным стандартам. Хорошее желание, плохое желание.

– Она скоро вернется?

– Не знаю, – ответила Мариса. – Будем надеяться и молиться, чтобы это случилось как можно быстрее.

Джессика кивнула, и обе принялись за торт. С болью в сердце Мариса вспомнила, как мама всегда пекла праздничный пирог для нее и ее сестры. Она украшала его розовыми розами из сливочной глазури и писала на нем имя специальной пастой из тюбика. Чего лишилась в жизни Джессика, обделенная хорошей большой семьей?

На празднике Роуз невольно возникло ощущение такой семьи: Лили, Роуз и все эти незнакомые женщины к концу поездки стали Марисе совсем как сестры. А потом все стояли в доке и следили за тем, как Роуз укладывают в спасательный вертолет, и женщина, с которой Мариса едва успела познакомиться, участливо взяла ее за руку. И все молча провожали улетавший вертолет. За одну руку Мариса держала Дорин, за другую – Джессику. А Джессика держала за руку Элли, и так все.

В то мгновение Мариса ощутила необычайный прилив сил, вдохновивший ее купить дочери праздничный торт. Она обняла Джессику за плечи и поцеловала в макушку.

– А в больницу дорого ехать? – спросила та.

– Дорого, – ответила Мариса. Особенно, подумала она, когда ты в бегах и у тебя нет медицинской страховки. Она была уверена, что Джессика надолго запомнила, как упала, сразу после их отъезда из Уэстона, и ей накладывали швы. Тогда Марисе пришлось платить наличными. По медицинской страховке очень легко выследить человека.

– Скажи, а операция на сердце намного дороже наложения швов, да?

– Значительно дороже.

Джессика понимающе кивнула. Она потихоньку доедала свой кусок, меж тем как солнце совсем зашло, окрасив лес в пурпур, и уже ложились вечерние тени в свете восходящей луны, С деревьев донесся протяжный, гортанный крик ночной птицы, предшествующий началу охоты.

– Мам, – сказала Джессика с набитым ртом; пожевала, проглотила и вытерла губы. – Я кое-что хочу сделать для Роуз.

– Я не уверена, что к ней пускают посетителей, – сказала Мариса, вспомнив отделение педиатрии в клинике Джона Хопкинса, когда она проходила там практику и видела этих больных детей, а потому была уверена, что Джессику туда никто не пустит. – Но я думаю, можно передать ей открытку через маму.

– Я хочу сделать больше, чем открытку.

– Что именно?

– Я хочу собрать для нее денег. Чтобы ей могли сделать операцию, а ее маме не пришлось бы так много трудиться. Роуз говорит, что она постоянно работает.

– Джесс!

– Я так хочу, чтобы ее вылечили! Чтобы она совсем поправилась! Мам, ну почему у Роуз все эти пороки сердца? Почему она так синеет? – Джессика уже всхлипывала. – Я не хочу, чтобы она умерла!

Мариса притянула дочь к себе на колени, тихонько покачивая ее и стараясь успокоить. Джессика плакала безудержно горько, как плакала, когда умер ее настоящий отец и когда убили ее щенка. У Марисы глаза тоже наполнились слезами. Она думала обо всех больных детях, с которыми ей довелось работать, о той боли, что она ощущала, глядя на их страдания. Она старалась выработать в себе чувство отстраненности – этому обучали в медицинских колледжах, но ей все же приходилось прибегать к помощи коллег и друзей. Это было самое сложное из того, с чем ей доводилось сталкиваться, и именно теперь она теряла эти навыки.

Обнимая Джессику, она желала, чтобы ей удалось смягчить горечь дочери от смерти отца, от тяжелой болезни Роуз, от смерти Тэлли, которую убил Тед. Мариса сделала бы все, чтобы оградить свою девочку, уберечь ее от суровой жизненной действительности. Она вспомнила, как девять лет назад впервые взяла на руки свою новорожденную дочь, завернутую в розовое одеяльце. Ребенок был такой крохотный, а одеяльце такое мягкое. И еще она помнила, как уже тогда со всей страстью готова была защитить дочь от любых неприятностей.

Как-то раз она вдруг задумалась о том, может ли она полюбить кого-то до такой степени, чтобы умереть ради этого человека. Броситься в ледяную воду его спасать, стать между ним и диким зверем, пожертвовать жизнью, отказавшись от самой себя. И когда она впервые взяла на руки новорожденную дочь, все сомнения рассеялись. Теперь, сидя на крыльце своего дома, она вспомнила то чувство любви, которое охватило ее в тот незабываемый миг, те мысленно данные обещания своей маленькой дочери – стать ей защитой от всех и вся, кто мог бы ее обидеть.

И вот выходит, что в данном случае она бессильна: она не может защитить Джессику от боли при виде того, как страдает ее подруга.

– Мам, а Роуз умрет? – спросила Джессика, утирая глаза.

– Ее мама делает все, чтобы этого не случилось. Роуз очень хорошо лечат.

– Значит, ты точно не знаешь?

Мариса покачала головой. Она взглянула в карие глаза Джессики, погладила ее по головке, думая при этом о ее отце. Его смерть была для них обеих жестоким ударом, и мысль о том, что Джессике еще раз предстоит пройти через то же самое, но уже в связи с Роуз, была просто невыносима.

– Нет, моя родная, не знаю.

– Как много происходит плохого, – прошептала Джессика. – Помнишь, как Тед пнул Тэлли с лестницы только из-за того, что она лаяла…

– Но ведь случается и хорошее, Джесс. Давай будем думать о хорошем.

– Нужно помочь Роуз, – сказала Джессика, соскакивая со ступеней, словно не желала терять ни минуты.

– Дорогая, давай помолимся за нее. Можно написать ей открытку…

Но Джессика замотала головой:

– Этого мало. Я хочу собрать денег, чтобы вылечить Роуз. Я не хочу, чтобы она умерла, как папа или как Тэлли. Я начну прямо сейчас. – Щенка она не уберегла, но подругу в обиду не даст.

Мариса молча кивнула. Дверь за Джессикой захлопнулась, и Мариса осталась на крыльце одна. Мысли ее сбивались и путались в голове. Может быть, из-за дня рождения Джессики здесь, в изгнании, а может быть, из-за того, что Роуз увезли в больницу. По практике в отделении психиатрии она помнила, что старая травма может быть спровоцирована каким-нибудь пустяком. А по собственному опыту, после совместной жизни с Тедом, она знала, как легко сама она цепенеет, замыкается, как ей тут же хочется натянуть одеяло на голову. Но это уже пройденный этап.

А теперь происходило что-то новое. Она чувствовала, как по телу прошел ток, словно зажурчала река под кожей. Она подумала о Поле, отце Джессики, и неожиданно вздрогнула, ощутив в себе прилив жизни на прохладном морском воздухе. Из леса снова донесся голос птицы, голос ночи. Мариса проследила, как большая тень поднялась на широких, тихих крыльях и полетела низко над землей. Крылья захлопали громче, птица поднялась выше, сверкнули желтые глаза, – сова.

Все последние месяцы начиная с апреля, когда они с Джессикой бежали из дома, Мариса ощущала себя неким существом, на которого идет охота. Смена имени, смена дома, смена даже страны. Она собрала дочь и увезла от всего, что имело хоть какое-то отношение к их несчастьям. Сколько бессонных ночей она провела, чувствуя себя виноватой перед ней? Каждую ночь, обнимая подушку, она молила о том, чтобы Пол простил ее.

И сегодня у нее вдруг возникло ощущение, словно он это сделал. К ней возвращались силы. Держась за руки с рукодельницами, видя их отношение к Лили, понимая, что Лили догадалась о том, через что прошли они с Джессикой, Мариса ощутила в себе резкую перемену.

Поэтому теперь, увидев сову с золотыми глазами и когтистыми лапами, она не испугалась аналогии с загнанным животным, преследованием со стороны человека, которого все еще желала понять, а, наоборот, почувствовала прилив сил и волнения. Тед, словно червь, вполз в ее жизнь, делая вид, что хочет помочь ей вложить деньги, оставленные им с Джессикой Полом. Он знал Пола по бизнесу и гольф-клубу и использовал это с целью завоевать доверие Марисы. Он спекулировал на дружбе с Полом, чтобы проложить путь в жизнь Джессики и Марисы.

Но проблема заключалась в том, что Пол не был близко знаком с Тедом. Они просто виделись иногда. А вот Мариса познакомилась с ним как следует. Иногда жизнь преподносит людям странные, опасные подарки. Тед разрушил жизнь дорогих Полу людей. Мариса закрыла глаза, прислушиваясь к сове, и снова подумала о себе и Джессике, о Лили и Роуз. Она начинала обретать четкое видение.

***

Джессика вошла к себе в комнату и пристально посмотрела на распятие. Перекрестилась. Затем пошла к фигурке Мадонны, той, что ей больше всего нравилась, – у нее их было несколько. Дева Мария в голубом платье и короне из золотых звезд босыми ногами стояла, наступив на змею, – что очень опасно. Потому что змея изогнулась и распахнула пасть, обнажив два желтых клыка и розовый зев. Но все равно Дева Мария убила ее, наступив на нее босой ногой. Джессике каждый раз приходилось проверять, по-прежнему ли она мертва. Девочка поцеловала Марию в лицо.

Потом она взяла книгу – «Лев, Колдунья и Волшебный шкаф». Это была ее любимая книга. Ей нравилось, что там есть волшебство, секреты, тайны, зло и – что самое важное – добро. Наверное, Роуз она нравилась по тем же причинам, но девочки так и не успели об этом поговорить.

Пролистав книгу – это было издание в твердой обложке, его ей подарила тетя Сэм на Рождество два года назад, – она нашла картинку с Асланом, добрым, мудрым Львом. Джессика глядела в его грустные, понимающие глаза и чувствовала, как бьется в груди сердце. Она коснулась картинки и подумала о Роуз, которая нуждалась в помощи, и тихонько произнесла вслух:

– Папа.

В этой книге Аслан позволил напасть на себя и убить, чтобы люди и все жители Нарнии – волшебной страны по ту сторону дверцы платяного шкафа – жили свободно. Когда он потом поднимался с каменной плиты и возвращался к жизни, Джессику всегда охватывало волнение и даже наворачивались слезы, потому что ей хотелось верить, что что-то подобное – такое же храброе и правдивое – может случиться на самом деле.

До встречи с Тедом Джессика верила в храброе и правдивое. Потому что ее отец был похож на Аслана. Он умер, и последнее, что он сказал Джессике, было: «Я буду смотреть на тебя с неба, заботиться о тебе и маме. На самом деле я далеко не уйду, а стану поглядывать на вас с неба. И если вдруг понадоблюсь тебе, ты меня позови». Потом она еще долго держала его за руку, пока доктор и мама не уговорили ее уйти. Тогда с ним осталась мама, а потом он умер.

А потом появился Тед. Ну, может быть, это случилось уже год спустя, но Джессике показалось, что сразу. В платяном шкафу еще оставался папин запах; она могла стоять там в темноте, уткнувшись головой в его костюмы, закрыв глаза, и представлять, что он здесь. Ее окружал его запах – пота, сигарет, – словом, его. И она стояла и вспоминала его слова: «Я далеко не уйду… стану поглядывать на вас с неба…»

И Джессика вдыхала его аромат и знала, что он говорил правду. Он по-прежнему был рядом и защищал ее. Ей нравилось прикрывать дверь в шкаф, чтобы никто не догадался, что она там стоит, и она могла побыть с ним наедине. И каждый день она выбирала в шкафу новое местечко. Хотя шкаф был очень маленький, он казался ей целым миром – как шкаф в книжке.

Еще Джессика совала руку в карманы пиджаков. Отец был бизнесменом и всегда хорошо выглядел. Поэтому у него было семь костюмов и пять спортивных курток с множеством карманов. Эти карманы оказались прямо настоящей сокровищницей. Когда она первый раз прошлась по ним, то обнаруженные в них вещи показались ей совершенно необыкновенными, почти волшебными. Несколько монет, визитка, медаль с изображением святого Христофора, кусочки фольги от пачки сигарет, мамина фотокарточка.

Спустя некоторое время волшебство немного улетучилось. Она знала, что, если она слазит в левый карман клетчатого пиджака, то найдет там зажим для купюр, спички и календарь. А в заднем кармане зеленых брюк для игры в гольф лежит метка для мяча, вся в травяных пятнах, и короткий желтый карандаш для ведения счета. Если же встать на цыпочки и дотянуться до нагрудного кармана его голубого летнего блейзера, она найдет там свою детсадовскую фотографию и четки.

Но даже без этого волнения в предвкушении неожиданных находок время, проведенное в шкафу среди костюмов отца, было самым счастливым для Джессики. Она вдыхала отцовский запах и знала, что он жил здесь, на земле. Что он не какой-нибудь ангел или привидение, взирающее с небес, но что он ходил, разговаривал, хранил в кармане ее фотографию и носил чудесные костюмы, а иногда что-нибудь забывал в карманах. Иногда она стояла в смешении шерсти и хлопка и рассказывала отцу о том, как провела день, и он ей что-нибудь отвечал.

Однажды мама открыла шкаф как раз в тот момент, когда там находилась Джессика. Девочка затаила дыхание, чтобы мама ее не увидела. Она не боялась, что мама рассердится, зато боялась, что она расстроится. Вот так, уже в свои семь лет она понимала, что почувствует мама, увидев ее среди вещей отца. Но все обошлось: мама просто несколько минут постояла возле шкафа, закрыла дверцу и ушла.

«Может быть, маме нравится делать то же, что делаю я, подумала тогда Джессика, – иногда возвращаться в прошлое и вспоминать, как они были счастливы, когда папа был жив и носил все эти нарядные костюмы. Может быть, глядя на них, мама слышала его голос, так же, как я?

А потом появился Тед.

Отец знал его по гольфу. Тед стал его биржевым маклером и довольно успешно провел несколько операций по размещению семейных средств. Джессика слышала, как родители довольно часто говорили про Теда между собой. «Что бы мы без него делали!» – то и дело повторял отец, имея в виду расширение своего дела. «Он послан нам свыше», – говорила мама. Да, Тед казался прямо этаким чудом во плоти. Он помог отцу обзавестись новым офисом для небольшой компании в центре Бостона взамен очень неудобного в Дорчестере. Денег хватило и на то, чтобы приобрести новую компьютерную систему, нанять новый штат и оплатить медицинскую страховку.

Джессика много раздумывала о Теде до того, как познакомилась с ним. Как работает биржа? Почему родители выбрали человека, с которым едва знакомы, и доверили ему все деньги? Это казалось почти невероятно и великодушно. Неужели действительно существует такая работа, чтобы следить за семейными сбережениями и помогать их увеличивать? Однажды Джессика спросила об этом отца, и он ей сказал: «Это замечательный, умнейший человек, милая. Он посещал самые хорошие школы и изучал это дело, и выбирает только те акции, которые, он уверен, принесут доход».

«А он хороший?» – спросила она, даже не подозревая, какую роль ему впоследствии предстоит сыграть в их жизни. Отец засмеялся: «Да, он классный парень. Все любят Теда. У него уйма друзей, и он является вице-президентом Ротари-Клаб в том городе, где живет».

Джессика понятия не имела, что такое Ротари-Клаб, но решила, что звучит впечатляюще. Если отец так говорит, значит, так оно и есть. Значит Тед – классный парень. Деньги давались родителям с трудом. Нужно было платить за ипотеку, за машину, деньги требовались на организацию бизнеса, они понадобятся и на обучение Джессики в колледже, когда подойдет срок. Если они доверили Теду свои сбережения, то Джессика тоже может ему доверять. Однажды отец сказал, что Тед благороден, как никто другой, потому что он безвозмездно работал с сиротами.

И вот теперь, глядя в грустное лицо Льва из книжки, Джессика пыталась собраться с силами. Если бы только Аслан мог выйти из книжки и поговорить с ней! Если бы только отец мог спуститься с неба и посоветовать ей, что делать. Если Тед благороден, как никто другой, тогда у Джессики нет уверенности, что ей стоит пытаться заработать денег для Роуз. Ей не хотелось быть похожей на Теда.

Но в том-то и состояла проблема, что она знала: отец больше не мог с ней разговаривать. С того самого дня, как у них поселился Тед. Как раз в тот день Джессика вернулась из школы домой и направилась к шкафу – и это никак не было связано с ее тревогой по поводу появления Теда. Ну может быть, чуть-чуть. Просто она, как обычно, решила поговорить с папой о прошедшем дне. Была весна, в школе играли в бейсбол, и у нее это начало неплохо получаться.

С собой у нее был бейсбольный мяч. Мама и Тед сидели на кухне. Им тоже можно было бы показать мяч, но почему-то она проскользнула мимо и побежала наверх – к шкафу. Она открыла дверцу и увидела….

…что все костюмы исчезли.

Вместо них в шкафу висела одежда Теда. Костюмы, пиджаки, брюки, куртки и халат. Даже теперь, вспоминая этот момент, Джессика почувствовала, как сердце ее упало и внутри образовалась пустая полость.

Она коснулась груди, где раньше находилось сердце, и села на кровать. Глядя в лицо Аслана, она беззвучно плакала. «Дева Мария, Иисус, Господь…» При виде посиневшей Роуз, которую уносил в больницу вертолет, все это всколыхнулось с новой силой. Папа, Роуз… Ведь папа и правда не уходил до того злополучного дня, когда Тед и мама выбросили все его костюмы.

– Скажи, что мне делать? – тихонько прошептала она теперь, опускаясь на колени.

На улице совы вели охоту и подавали голоса. Джессика слышала их каждую ночь, с тех пор как растаял снег. Порой она внимательно вслушивалась в эти звуки, словно надеялась понять, о чем они переговариваются. Так она и сидела, глядя на картинку в любимой книжке и слушая сов, и как бы молилась, а на самом деле обращалась к отцу.

Если уж и был какой-то день, когда он мог вернуться, то именно сегодня – в ее настоящий день рождения.

Тед выжил папу из дома. Это из-за Теда у нее теперь было ненастоящее имя, ненастоящий день рождения и ненастоящая биография. Только папа знал, кто она такая на самом деле. Только он мог справиться с ее просьбами. Когда-то мама тоже могла, но это время ушло. Мама теперь стала привидением, – тощим, испуганным, израненным привидением – вот все, что от нее оставил Тед. Они с Джессикой – кости, выплюнутые диким животным, которого они впустили в свою жизнь.

Тед часто бывал таким злющим. А потом убил щенка Джессики – Тэлли. Джессика подумала, что он и маму готов был убить. И вовсе он не великодушен и не благороден. Отец редко в чем-то ошибался, но в этом ошибся.

Первая просьба Джессики сегодня звучала так:

– Папа, не ужасайся, но ты был не прав. Тед неблагороден. Он пришел к нам со злыми намерениями – хотел нас обидеть. Он отобрал у нас все. Ну почти все.

Из леса ухнула сова, и Джессика улыбнулась: отец отвечает ей.

– Папа, пожалуйста, помоги мне помочь Роуз. Я не хочу, чтобы она так рано попала в рай. Я хочу, чтобы она побыла со мной. Хочу, чтобы она жила. – И представила отца, стоящего на небесах в окружении святой Агаты, святой Агнессы и Жанны д’Арк.

Тут снова крикнула сова, и на землю, хрустнув, с шумом обвалилась ветка, и Джессика догадалась: это знак. Когда взойдет солнце, она пойдет в лес и вернется оттуда с тайным сокровищем, чтобы добыть денег для Роуз.

Глава 13

Состояние Роуз следовало стабилизировать в той степени, чтобы ее можно было перевезти в Бостон, – такова была цель, и Лили думала только об этом. Лаэм снял им два номера в гостинице, расположенной немного вниз по склону от больницы, на берегу залива. Лили уговаривала его вернуться домой, и он пообещал сделать это, как только Роуз переведут из отделения для тяжелых больных в обычное отделение. Попутно он договорился с приятелем, что задержит машину на неопределенный срок. При этом Лаэм мог работать прямо здесь, в Мельбурне, пользуясь своим портативным компьютером.

Лили пожала плечами. Ей было непонятно, зачем он все время находится поблизости от нее. Ведь они почти не виделись, а поскольку он не доводился Роуз родственником, его не пускали к ней в отделение. Лили понимала, что должна быть ему благодарна за поддержку, но, честно говоря, она так выматывалась к концу дня, когда добиралась до своего номера, что у нее едва хватало сил на то, чтобы заказать тарелку супа в номер и съесть его, сидя у телевизора.

Первые четыре дня она заставала Лаэма по утрам в холле гостиницы: он ждал ее, чтобы довезти до больницы. Погода стояла прохладная и пасмурная, и бухта, а с ней и город утопали в густом утреннем тумане. Пять минут езды до больницы проходили в полном молчании; Лили глядела на серебряный залив и думала о том, что нужно спросить у медперсонала.

На пятый день туман рассеялся и солнце засверкало на ясном небе. Когда Лили спустилась в холл, Лаэм встал, чтобы поздороваться с ней. Но она решительно возразила:

– Послушайте, это глупо. Погода прекрасная. Тумана нет. Я пойду до больницы пешком, а вам, мне кажется, нужно вернуться в Кейп-Хок.

– Действительно, погода как раз для прогулки, – согласился он.

– Я рада, что вы тоже так думаете.

– Отлично. Я иду с вами.

– Нет, Лаэм! Вам нужно работать – и делать это дома. Начальнику береговой охраны пора вернуть автомобиль. Роуз поправляется.

– Но она пока в отделении для тяжелобольных, – возразил он.

– Не исключено, что уже сегодня ее переведут в общее отделение, – сообщила Лили. – Ей намного лучше: отек сердца почти спал, легкие почти в норме.

– Это все Lasix, – оживился он.

– Да, – подтвердила Лили, немного удивленная тем фактом, что ему известно название препарата, который давали Роуз, потому что ни с кем, кроме доктора, она никогда не обсуждала подробности ее лечения.

– Роуз действительно переводят в общее отделение? – уточнил Лаэм.

– Да, – ответила Лили.

– Это хорошо. – Он кивнул и улыбнулся. Лили показалось, что она увидела облегчение в его глазах; та ноша, которую он добровольно взвалил на себя, вдруг спала, и он мог вернуться к своим акулам и китам в Кейп-Хок. И оба впервые легко и искренне улыбнулись друг другу в суете и суматохе гостиничного холла. Выйдя на солнечный свет, он коснулся ее руки.

– Ну что ж, спасибо за все, – сказала она. – Поблагодарите от меня Энн за сумку с одеждой. Передайте ей, что идея с посыльным из прачечной оказалась просто превосходной; я все получила, когда он доставлял в гостиницу чистые скатерти.

– Хотите позвонить ей сами? – предложил Лаэм. Уф! Лили подумала. «Неужели ему так трудно передать благодарность своей невестке?»

– Не утруждайте себя. Я просто подумала, что вы, наверное, все равно увидитесь с ней в гостинице.

– Непременно увижусь, как только вернусь к себе. Но не сегодня…

– Но вы же собираетесь домой. Лаэм решительно покачал головой:

– Нет, пока Роуз не поправится, не собираюсь.

– Лаэм!

– Даже не спорьте со мной, Лили, – сказал он. – Нравится вам это или не нравится, я остаюсь. Пойдемте, потому что, если вы отказываетесь от машины, я провожу вас до больницы пешком. Нужно торопиться: я знаю, что вы хотите застать врачей во время утреннего обхода.

Лили открыла было рот, намереваясь что-то сказать, но так ничего и не сказала, а вместо этого начала подниматься по крутому склону, ведущему к больнице. Лаэм молча шагал рядом. Даже здесь, в городе, чувствовалось, что они в Новой Шотландии. Аромат сосен наполнял воздух, а из гавани долетали звуки морского транспорта – гудки, звон рынд и шум судовых двигателей. Над головами кричали чайки. Лили вернулась на девять лет назад, вспоминая первые дни приезда в Новую Шотландию. Тогда Лаэм тоже оказался с ней рядом.

– Зачем вы это делаете? – спросила она.

– Вам это известно, – ответил он.

– Но это же бессмысленно. Прошло столько лет.

– Для меня ничего не изменилось.

– Послушайте, я хорошо помню, что вы тогда говорили. Ваши слова отпечатались в моем сердце. Я навсегда останусь бесконечно благодарна вам. Но ведь это было так давно.

– Вы считаете, что время обесценивает обещания? – спросил Лаэм.

На это Лили нечего было ответить. По крайней мере вслух. На самом деле она действительно так думала: время – и еще многое другое – обесценивает обещания. Мир полон тому примерами: расторгнутые браки, нарушенные клятвы, перемена мнений, измены в сердце. Обещания легче нарушать, нежели сдерживать, это уж точно.

Откос стал так крут, что у Лили от напряжения заболели икры. Навстречу шли на работу люди. На вершине холма город был увенчан парком; они прошли сквозь его каменные ворота. Через парк в Мельбурн шел транспорт с севера. Они наблюдали длинную череду машин. Уже давно Лили освободилась от привычки сканировать лица и номера автомобилей, стараясь при этом скрывать свое собственное лицо. Иногда ей почти хотелось, чтобы ее заметили – во время некоторых бессонных ночей она по-настоящему жаждала последнего столкновения.

Они прошли мимо аллеи, ведущей к розарию. В воздухе запахло цветами и свежевскопаннои землей. Лили подумала о своем садике, о розах своего детства. Ей нравилось копать, сажать, полоть, а иногда, когда Роуз нездоровилось и приходилось подолгу проводить на больничной койке, Лили успокаивала себя мыслями о розовых кустах, о том, как они дремлют зимой, чтобы расцвести летом. И Роуз тоже обязательно снова расцветет.

Вдруг Лили осознала, что Лаэма рядом почему-то нет. Она остановилась, обернулась и увидела, что он неподвижно замер чуть поодаль. Первым ее побуждением было нетерпение – у нее решительно не было времени на то, чтобы задерживаться и нюхать розы. Сейчас врачи совершают утренний обход, и ей нужно их застать.

– Что вы там делаете? – спросила она и двинулась назад.

Но Лаэм не ответил. Он просто стоял и пристально смотрел куда-то сквозь розы и сосны, в сторону пруда и леса. Лили попыталась проследить за его взглядом. Она увидела, что пруд порос высокой зеленой болотной травой. Вода была темная и казалась коричневатой в тени высоких сосен и дубов. На противоположном краю пруда высился монумент павшим в Первой мировой. Лили поняла, что бассейн у его подножия, видимо, питается водами этого дикого естественного водоема.

– Лаэм, куда вы смотрите? – спросила она.

– Вон там, видите? – указал он. – Смотрите внимательнее. Она прячется в тени.

Это оказалась голубая цапля, стоящая у самого края пруда. Птица была высокой и почти неестественно неподвижной. Как статуя. Утреннее солнце светило сквозь деревья и высокую траву, очерчивая силуэтом длинные ноги, длинную изогнутую шею и острый клюв. Поза цапли была безупречна в своей бдительности – словно в мире должно было случиться что-то чрезвычайно важное, чего она и ждала.

– Маскируется, – сказал Лаэм. – Хочет убедиться в том, что ее никто не видит, пока она сама этого не захочет.

– Почему вы говорите «она»? – спросила Лили.

– Сам не знаю, – ответил Лаэм.

– Может быть, это самец.

– Может быть.

– Лаэм, у нас ведь много цапель дома, в Кейп-Хок. Что в этой-то особенного?

Он посмотрел на Лили с высоты своего роста. Его голубые глаза были обведены темными кругами, говорившими о том, что он устал и встревожен. Но сами глаза сияли, как у мальчишки, особенно в этом утреннем свете. Лили замигала и потупилась.

– Она ведь находится в самом центре парка, – заметил он. – Вам это не кажется удивительным?

– Городской парк в Новой Шотландии сильно отличается от любого другого городского парка. Но вы же ученый, – она пожала плечами. – Насколько я понимаю, это ваша работа – фиксировать природные явления.

– Вы сформулировали мою задачу абсолютно точно, – сказал он, еще более пристально глядя на нее.

– Пойдемте, – нетерпеливо прервала она. – Давайте немного ускорим темп, хорошо?

– «Фиксировать природные явления», – повторил он чуть слышно.

Лили почувствовала, как снизу из гавани вверх по холму дохнул легкий ветерок. Он пробежал по поверхности пруда, пронесся сквозь деревья, прошелестел в траве, взъерошил волосы на голове у Лили и, хотя было тепло, пробежал легким ознобом по коже. Цапля не шелохнулась, и Лаэм тоже. Он по-прежнему пристально, не сводя глаз, смотрел на Лили.

– Пойдемте, – снова заторопилась она. – Я опаздываю.

– Я знаю, – сказал он.

И то, как он произнес это, снова заставило ее ощутить холодок на коже. И она побежала, и бежала всю оставшуюся часть пути по парку, до самых ступеней больницы. И там влилась в толпу сестер, обслуги, врачей, потоком вливавшуюся в распахнутые двойные створки дверей. В этом потоке оказалось очень немного родителей маленьких пациентов – слишком ранний был час для посетителей.

Охранник заметил, что у Лили нет значка сотрудника, и дал ей знак остановиться. Она и так потеряла уже достаточно много времени, поэтому просто помахала ему рукой и прыгнула в ближайший лифт. Краем глаза она увидела Лаэма, дорогу которому преградил все тот же охранник.

Странно, но когда двери сомкнулись, Лили почувствовала угрызения совести. Здесь в лифте спрессовались почти двадцать человек – а Лаэма не было. Он прошел с ней весь путь вверх по крутому склону, показал ей цаплю, добродушно проглотил ее ядовитое замечание относительно природных явлений. И еще у нее возникло забавное ощущение, словно этот человек шутит и подсмеивается про себя. Вот этого она не понимала.

И поэтому не понимала, отчего ей жаль, что его нет в лифте. Он проделал с ней весь путь. Он так старался сдержать это глупое обещание, которое он когда-то ей дал. Может быть, теперь он поймет, что его сняли с крючка. Признаться, она никогда и не стремилась поймать его на крючок.

Так почему же ей так неуютно, что его нет рядом?

Она встряхнулась, стараясь избавиться от этого наваждения, и вышла на этаже, где находилась кардиология – где лежала Роуз.

Глава 14

– Прошу прощения, сэр, – обратился к Лаэму охранник. – Будьте добры предъявить свой служебный пропуск.

– Служебный пропуск? – переспросил тот, глядя, как за Лили сомкнулась дверца лифта.

– Да, ваш значок сотрудника больницы.

– Дело в том, что я не являюсь сотрудником больницы.

– Тогда, сэр, вам следует знать, что часы посещения начинаются с одиннадцати. А сейчас всего восемь сорок пять. Начинается врачебный обход.

– Мне нужно повидаться кое с кем из детской кардиологии, – пояснил Лаэм. – Мне казалось, что время посещений здесь достаточно подвижно.

– Это верно, сэр. Вы член семьи?

– Нет, я просто близкий друг.

– Но, сэр, в это отделение допускаются только члены семьи. В этом отношении у нас очень строгие правила. Очень строгие.

Лаэм понимающе умолк. Не станет же он, в самом деле, спорить с охраной. Но ему непременно нужно попасть наверх, к Лили и Роуз. Он кивнул в сторону лифта:

– Я вместе с той женщиной, которая уехала в последнем лифте.

– Это такая маленькая с темными волосами, которая постоянно игнорирует меня? Не обращает внимания на мои сигналы?

– Уф, возможно.

– Это повторяется каждое утро. Словно меня здесь и нет вовсе. Да-да, я вас с ней уже видел раньше. Я вас особо приметил, потому что подумал: надо же, сам остановился.

– Ну, нет так нет, – вздохнул Лаэм. – Не беспокойтесь.

– Поймал я вас, поймал. Во всяком случае, одного-то уж точно.

«Да, того из нас, который не является природным явлением», подумал Лаэм, вспомнив, как ловко Лили ввинтилась в толпу – ни дать ни взять водяной смерч. Высокая скорость, почти как у торнадо, а сила и того больше. Сначала медлит, набирая побольше мощи у самой поверхности, а потом вихрем взмывает к Роуз.

– Вы можете подождать свою подругу в холле, – решительно сказал» охранник. – Но наверх без специального пропуска я вас не пущу.

– А как его получить?

– У доктора. Можно также заручиться разрешением пациента или его родителя. А лучше всего – подождать внизу.

– Понял, – сказал Лаэм. – Спасибо.

Но вместо этого вышел из здания. Пересек улицу, направился к бассейну и взглянул на памятник. Коснулся его рукой, думая, как странно, что кусок камня пережил стольких любимых им людей – родителей, Коннора. Потом перевел взгляд с бассейна на пруд вдалеке. Вглядываясь в тень, он попытался отыскать цаплю.

Если она все еще была там, то довольно ловко от него спряталась.

Лили не захотела ее разглядывать. Природные явления всегда так. Они слишком заняты выполнением своей задачи. Ураганы, водяные смерчи, тепловые волны, Лили Мэлоун. Она даже две секунды не отберет у Роуз – даже ради поэзии голубой цапли с глазами Лили в городском парке.

Лаэм медленно направился вдоль западного края бассейна. Постоял в тени – не потому что солнце жарило, а потому, что ему хотелось спрятаться. Он, его брат и Джуд всегда гордились умением незаметно подкрадываться к существам дикой природы. Они умели тихо-тихо подплыть к стае финвалов, даже не потревожив их. Однажды Коннор подплыл к белуге и коснулся ее спинного гребня. А другой раз, в зимнее солнцестояние, они выследили снежных сов и подобрались к ним на расстояние всего пятнадцати футов.

Он включил сотовый телефон и удостоверился, что тот работает, в надежде, что Лили хотя бы позвонит ему, если что-то изменится.

Мысль о том, что Лили – природное явление, не раз приходила ему в голову. На самом деле она удерживала их неустойчивые, неопределенные и совершенно бестолковые отношения. Он вспомнил, как девять лет назад впервые увидел ее.

Она въехала в город на раздолбанном старом «вольво», с дырявым дном и капотом, обмотанным проволокой, чтобы окончательно не отвалиться. У Лили были очень коротко стриженные волосы и очки, причем совершенно ей не нужные. Поскольку практически все дела в Кейп-Хок были сосредоточены в руках семьи Нилов, первой, с кем Лили пришлось общаться, оказалась Камилла, тетушка Лаэма, патриарх и владелица всей недвижимости Нилов. Лили искала жилье. Камилле это показалось странным: молодая, миловидная, а главное – чрезвычайно беременная женщина, скорее всего американка, желает поселиться здесь, в Кейп-Хок. Есть о чем потолковать за столом во время семейного ужина в пятницу. Несмотря на то что женщина изо всех сил пыталась скрыть свою беременность под просторной одеждой, это просто бросалось в глаза.

– Главное – подешевле, – сообщила Камилла, – таково основное ее требование.

– Где ее муж? – спросил Джуд, сын Камиллы.

– Он рыбак, – ответила та. – Уходит в море постоянно и надолго.

– На каком судне?

– Вот и я спросила ее о том же. Но она, похоже, темнит. Может быть, это контрабанда наркотиков?

– Наверное, он морской торговец героином, – без тени улыбки сострил Лаэм. Он не собирался на ужин – и никогда на нем не бывал, – но в тот раз тетушка почему-то настояла. Сидя рядом с Энн, он почувствовал, как она толкнула его локтем в бок. Но попала по жесткому протезу, и весь стол услышал стук.

– Не паясничай, Лаэм, – сказала Камилла, раздраженно взглянув на невестку. – По правде сказать, я просила тебя сегодня прийти именно по этому поводу.

– Вы полагаете, что я эксперт по контрабанде наркотиков?

– Нет. Эта женщина ищет что-нибудь подешевле, и я подумала о той холупе, что стоит в дальнем углу твоего участка.

У Лаэма в желудке все стало комом. То, что тетушка окрестила холупой, в детстве было для них с Коннором самым настоящим фортом. Со временем этот двухкомнатный домик родители превратили в очень приличный гостевой коттедж.

– Может, сдашь ей свою хижину? Только сначала тебе нужно с ней повидаться. Если она тебе не понравится или ты что-то заподозришь за ней и ее мужем, тогда пусть подыщет что-нибудь другое. А знаете, что я думаю?

– Расскажите, пожалуйста, Камилла, – сказала Энн.

– Я думаю, что никакого мужа у нее нет. Сдается мне, она незамужняя мать!

– Ах, как это низко, – фыркнула Энн.

На этот раз пришла очередь Лаэма толкнуть ее в бок. Но Камилла приняла реплику Энн за чистую монету и мрачно кивнула:

– Вот именно. Я думаю, она приехала в Канаду, чтобы воспользоваться преимуществами нашего здравоохранения. В Штатах оно ужасно. И хотя я не склонна помогать жуликам…

– Но это все же лучше, чем контрабанда наркотиками, – вставил Лаэм.

– Ты прав, дорогой. Ну, оставляю этот вопрос на твое усмотрение. Живет она здесь, в гостинице, в номере 220. Поведешь ее смотреть свою собственность?

– Не забудь прихватить револьвер, – посоветовал Джуд. – Так, на всякий случай.

– Перестань валять дурака, – сказала ему мать, позвала официантку и велела ей протереть десертные тарелки.

Лаэм собрался в номер 220, но его остановила Энн.

– Очень хорошо, что ты сегодня пришел на ужин. А то Джуд только недавно говорил, что ты как чужой.

– Я оказался не в силах сопротивляться соблазну поужинать в обществе Камиллы, не устоял, – засмеялся Лаэм.

– Ну, ясное дело. Ужин с Камиллой – кульминация недели, – поддержала Энн. – Мне кажется, все ее проблемы проистекают из того факта, что, выйдя замуж за Фредерика, она стала Камиллой Нил. Вот в чем корень всех проблем. Все это выглядит, как какая-то комедийная пародия.

Они прикусили языки, оглядываясь, нет ли поблизости Камиллиных соглядатаев из числа любимых ею официантов и горничных, не подслушивает ли кто их разговор.

– А теперь давай серьезно, – продолжала Энн. – Почему тебя так давно не видно? Неужели ты так увлекся той дамой-ихтиологом, специалистом по акулам, которая приезжала сюда прошлым летом?

Лаэм покачал головой:

– Нет, она просто коллега из Галифакса.

– Она хорошенькая. И ты ей нравился, Лаэм. Мы с Джудом оба это заметили.

Лаэм хмыкнул.

– Ну ладно, по крайней мере ты на меня хоть не рычишь, как обычно, за мои расспросы по поводу твоей личной жизни. Я от души желаю тебе удачи на этом фронте. Ты мой любимый родственник.

– Я тоже во всем желаю тебе удачи, – сказал Лаэм. – А теперь мне пора по делам.

– Ах, да! Провести контрольный смотр загадочной незамужней контрабандистки.

Лаэм шел по коридору, не зная, чего ему ждать, и просто торопясь как-то покончить со всем этим. Гостиница была большая, со сложной сетью коридоров и двумя большими флигелями. Комната № 220 находилась в самом дальнем конце одного из них, на втором этаже того фасада здания, который выходил окнами на парковку, а не на залив.

Он постучался, ответа не последовало. Он предпринял еще одну попытку. На всякий случай посмотрел на часы. Половина девятого. Может быть, там уже спят? В Кейп-Хок мало что оставалось делать после ужина. Возможно, пошла прогуляться. Он наклонился ближе к двери. Из комнаты доносились какие-то слабые звуки.

Затаив дыхание, он прислушался. Поначалу ему показалось, что это работает телевизор. Из-за двери раздавался высокий заунывный голос. Но звучал он как-то неестественно, не по-человечески, и скорее напоминал протяжный резкий клич морской птицы. Или пение кита, каким его обычно улавливает гидрофон. Но что-то подсказывало сердцу Лаэма, что источником звука было все же очень даже человеческое существо, а именно – женщина, и эта женщина плакала.

Такого рода плач Лаэму довелось слышать единственный раз в жизни: это был плач мамы, когда погиб Коннор. Доктор Нил поднял руку, приготовившись постучаться еще раз, но остановил себя. Горе незнакомки за дверью выглядело таким душераздирающим и таким интимным, что нельзя было тревожить его. Поэтому он отошел от номера и решил прийти сюда снова завтра утром.

Но ему не пришлось этого делать.

Камилла оставила записку у него в офисе: «Можешь не беспокоиться по поводу сдачи жилья. Она уже нашла себе место где-то еще».

У Лаэма отлегло от сердца. Что бы ни значили звуки за дверью, ему это было не по силам. Всю ночь он провел в раздумьях и сам себе велел не вмешиваться. Не потому, что боялся трудностей, а потому, что лучшее, что он умел делать и что ему всегда удавалось, – это не вмешиваться. Как, например, в случае с дамой-ихтиологом, о которой напомнила Энн. Джулия Грант. Она до сих пор пишет ему письма – вернее, писала, потому что в последнем письме было сказано: «Позвони мне, когда поймешь, что с людьми время проводить все же лучше, чем с акулами. Мне казалось, у нас есть шанс, но теперь я понимаю, что ошибалась. До свидания».

Лаэм усвоил для себя, что лучше держаться на расстоянии от людей, даже – или особенно – от тех, кто тебе наиболее дорог. После смерти Коннора мамы как бы не стало. Не телом, а духом. Она была относительно спокойна, отстраненной, отрешенной, пока не добиралась до бутылки. Как ни старался Лаэм вернуть ее к жизни, напомнить ей, что он тоже ее сын, она ничего не слышала. На операцию потерянной руки отец повез его один. Мать даже помыслить не могла о том, чтобы ехать в больницу, где ей объявили чудовищную весть о смерти Коннора.

И снова, шагая вдоль бассейна, Лаэм оглянулся через плечо все на ту же больницу. Теперь здесь были Лили и Роуз. Лили вела себя совершено иначе, чем его мама, по крайней мере внешне. Но он подозревал, что в душе у обеих дорогих ему женщин происходило нечто очень сходное. Они до такой степени любили своих детей, что жизнь их всецело была подчинена им.

Цапля оказалась на месте, там же, где Лаэм и Лили видели ее по дороге в больницу. Тихо ступая под прикрытием тени, Лаэм подобрался несколькими шагами ближе. Цапля не шелохнулась. Она незыблемо сохраняла свою элегантную позу – голубая шея согнута, желтый клюв направлен книзу. Пруд казался неподвижным, словно стекло, но цапля уловила в этом покое какое-то движение, сделала молниеносный выпад, удар по воде, и вернулась в исходное положение, но уже с серебристой рыбой в клюве.

Лаэм наблюдал за тем, как она проглотила рыбу и сразу же приняла прежнюю позу. Его охватило волнение и восхищение при виде совершенства природного механизма. В этом смысле Лили тоже принадлежала к природным феноменам.

Лаэм подумал, что охранник в какой-то момент может уйти на перерыв, да и до начала времени посещений уже оставалось недолго. Поэтому он повернул назад к больнице, чтобы сдержать то обещание, к которому Лили его никогда не вынуждала и от которого то и дело уговаривала отказаться; но самому ему казалось, что выбора у него нет.

***

Ежедневно Роуз сталкивалась с массой странных вещей, и сегодняшний день не являлся исключением. К тому времени, когда пришла мама, девочку уже перевели в детское хирургическое отделение. Она хорошо дышала, избавилась от пяти фунтов жидкости, и ее сердце и легкие, а также все прочие органы возвращались к норме. Но почему же ей так трудно улыбнуться? Даже маленькая-маленькая улыбка казалась неосуществимой.

– Что-то не так, родная? – спросила мама, останавливаясь возле кроватки.

– Нет, все хорошо.

– Ты уверена? У тебя взволнованный вид.

Роуз постаралась как можно сильнее изогнуть губы. Это не была настоящая улыбка, потому что шла она не изнутри. Но девочка не хотела, чтобы мама волновалась. Врачи постоянно говорили ей, что это очень хорошо, что она вообще чувствует, что она должна радоваться этим чувствам, даже если они не очень приятны – ну, например, если она загрустила, или рассердилась, или обиделась, или почувствовала к себе жалость, и все такое. Но что для Роуз было совершенно невыносимо – так это видеть, как от волнения у мамы на лбу появляются морщины. Потому она и скроила улыбку.

– Мам, – сказала она, – Ты видела доктора Колвина?

– Да. И он сообщил мне, что ты делаешь серьезные успехи. Еще я знаю, что он разговаривал с доктором Гарибальди из Бостона, чтобы примерно определить, как скоро ты сможешь туда отправиться.

– Я не хочу в Бостон, мам.

– Ну а как же иначе…

Роуз сжала кулачки. Кончики пальцев пока оставались бесчувственными; они всегда были такими, потому что сердце качало кровь слабо и медленно. Кончики ее пальцев всегда имели забавный вид – они походили на крошечные ласты. Она старалась удерживать фальшивую улыбку на лице, но на душе у нее было тяжело.

– Лето, – сказала она. – Первое лето Джессики в Кейп-Хок. Я уже вон сколько времени в больнице. Думала, что скоро поправлюсь, собиралась вернуться домой, а все никак не получается. Лежу тут, а мне так хочется на улицу, к Джессике.

– Знаю, моя радость. Все обязательно произойдет. Для этого и нужна операция. Тебе поменяют заплату, и ты сможешь наслаждаться всеми радостями мира!

Роуз уныло смотрела в одну точку. Ей хотелось верить в это. За все годы ей столько раз приходилось лежать на больничных койках. Она вспомнила, как ей было пять лет, и ей меняли клапан, и у нее начался эндокардит – заражение, свойственное именно людям с сердечными недугами. Несколько месяцев она пролежала в больнице, и ей вводили антибиотики в вену, и это пагубно сказалось на почках и печени, и волосы у нее совсем высохли и потускнели. И она стала похожа на соломенное чучело.

– Джессика найдет себе новую лучшую подругу, – сказала она.

– Нет, этого не произойдет.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, потому что лучшей подруги, чем ты, ей не найти. Ну разве кто-нибудь может тебя заменить?

– Тот, кто не лежит в больнице.

– Родная моя, почему ты в таком печальном настроении?

Роуз несколько раз вздохнула поглубже, но удерживать улыбку на лице становилось все труднее. Как же ей не грустить? Такой чудесный, прямо волшебный праздник дня рождения – и вдруг отказывает сердце. Конечно, лекарства помогают, но почему-то ей все равно все время плохо. И вместо того, чтобы радоваться лету в Кейп-Хок, ей предстоит из одной больницы перебраться в другую – большую, в Бостоне. Джессика просто позабудет ее.

– Это очень глупый вопрос с твоей стороны, согласна? – сказала мама.

– Не согласна, – ответила Роуз, – вовсе не глупый. К сожалению.

– Роуз, никогда ни о чем не жалей. Ты столько прошла и тебе еще столько предстоит, что неудивительно, если ты….

Голос мамы дрожал и выдавал состояние такого расстройства, что Роуз чуть сама не заплакала. И в этот момент, взглянув через плечо мамы, она увидела в дверном проеме что-то такое, что вызвало на ее губах настоящую улыбку – первую за все время.

На пороге палаты стоял доктор Нил, и в руках у него была огромная связка воздушных шариков. Ярких-ярких, всех цветов радуги.

– Доктор Нил! – воскликнула Роуз.

– Привет, Роуз, – сказал он, направляясь к ней и наклоняясь, чтобы погладить ее по головке. – Как поживает моя девочка?

– Как я рада, что вы пришли!

Она не могла поверить своим глазам. Почему мама ничего не сказала ей?

– Ну конечно, пришел. А ты молодчина, Роуз. Я-то думал, что ты до сих пор в отделении для тяжелобольных, а мне в справочном сказали, что ты уже здесь.

– Вы что, здесь в больнице с того дня, как меня привезли? – спросила Роуз.

Он утвердительно кивнул. Роуз удивленно взглянула на мать, а та изо всех сил старалась казаться невинной.

– А как же Нэнни и всякие акулы? Разве вам не нужно наблюдать за ними?

– Нэнни сказала мне, что это важнее.

– Киты не умеют разговаривать!

– Мы с Нэнни общаемся на особом языке, – сказал Лаэм. – Это трудно объяснить тем, кому этот язык незнаком…

Роуз протянула руку и коснулась его протеза своими бесчувственными пальчиками. В ее душе словно вспыхнула искра.

– Мне кажется, что я тоже знаю этот язык.

– И я так думаю.

– Похоже, я здесь лишняя, – вмешалась мама. – Цапли, киты. Может, кто-нибудь поговорит со мной по-человечески?

Роуз все слышала, но это мгновение принадлежало только ей и доктору Нилу. Она знала, что он понимает, что значит быть в больнице, испытывать страх оттого, что тебе не станет лучше, что ты всегда будешь иная, чем остальные. Она подняла вверх указательный палец. Лаэм посмотрел на него, на его расплющенный кончик. Она видела, как он посмотрел на иглу у нее на тыльной стороне ладони. Она даже заметила, что он видит катетер, спускавшийся из-под одеяла в пакет сбоку кровати, но ничуть не смутилась. Ей хотелось, чтобы он взял ее на руки, как будто он ее папа.

– Я сегодня несчастна, – сообщила она.

– Не может быть, – усомнился он.

– Мне страшно.

Он понимающе кивнул. Потом нагнулся к кровати и заглянул в глаза девочке. Шарики колыхались у него над головой. Он попробовал привязать веревочки к перилам кроватки, но ему никак не удавалось сделать это одной рукой. Роуз помогла ему. Их пальцы соприкоснулись, и девочка улыбнулась. Ей по-прежнему было страшно, но его присутствие невольно вызывало у нее улыбку.

– Вы принесли мне шарики, – сказала она.

– Принес.

– Я думала, что шарики опасны. Потому что, если отпустишь веревочку, они могут полететь над океаном, а потом упасть, а морские черепахи подумают, что это медузы, и проглотят их, и умрут.

– Ты правильно думаешь. Из тебя получится очень хороший океанограф. Вот я и решил, что если принесу шарики тебе, то все будут в безопасности.

– Потому что я беспокоюсь о морских черепахах?

– Да, – он взял ее за руку, – именно поэтому.

Роуз закрыла глаза и почувствовала, как часто и легко бьется пульс. И подумала, что всему требуется защита, только по-разному. Маму нужно защищать от волнений, морских черепах – от воздушных шариков, а ее – Роуз – нужно защищать от всего, что может произойти в следующий момент.

А доктора Нила от чего нужно защищать? Этого она не знала. Знала только, что от чего-нибудь, да нужно, поэтому пожала ему руку, давая понять, что она рядом.

Глава 15

В Кейп-Хок пришло настоящее теплое лето, похожее на те, которые были знакомы Джессике. По утрам над скалами и соснами парила легкая дымка, чтобы вскоре рассеяться. Все было пронизано солнечным светом, с моря уже не дул бриз. Джессика ходила в шортах, надетых поверх купальника, но, вместо того чтобы идти купаться, она усердно трудилась.

В одной руке она держала пеньковую торбу, другой собирала с земли сосновую хвою. Это была утомительная работа: пальцы были исколоты острыми иголками, но она не сдавалась. Согнувшись в три погибели, она ходила позади дома, прочесывая каждый дюйм. На опавшие листья и ветки она не обращала внимания и внимательно подбирала только длинные иглы белых сосен.

Иногда ей попадалась короткая еловая или тсуговая 6 хвоя. Подобно соснам, это тоже были очень красивые деревья. Она находила много сосновых шишек, иногда совсем крошечных, как игрушечные ульевые печи. Шишки тсуги были ровные и аккуратные, и чешуйки прилегали одна к другой, как у плотных розовых бутонов. Найдя такую шишечку, Джессика опускала ее в другую торбу, перекинутую через плечо. Шишки белой сосны были длиннее, и их кончики, словно изморозь, покрывала серебристая смола. но такие шишки Джессика не собирала.

По мере того как девочка прочесывала участок позади дома и низкорослую опушку скалистого леса, она думала о Роуз. Что сейчас делает ее лучшая подруга? Лучше ли ей? Вчера вечером одна из вышивальщиц звонила маме и Джессика слышала их разговор. Смысл его заключался в следующем: Роуз держится молодцом. Это, по-видимому, означало, что ей не хуже, но вместе с тем, однако, и не лучше. А потом Джессика видела, как мама зашла в Интернете на сайт доктора Хопкинса и что-то долго и озабоченно выясняла, о чем свидетельствовала глубокая тревожная морщина у нее на лбу.

Джессика пыталась уговорить себя, что зачастую то, что говорят взрослые, не представляет важности. Она трудилась ради Роуз. Спина болела, пальцы саднило, но ее это не заботило. В Бостоне она посещала католическую школу, и монахини рассказывали детям о святой Агнессе и святой Агате, и еще о Жанне д'Арк – все эти совсем еще юные девушки пострадали во имя Бога. Ей вспомнились страшные истории о власяницах, о ложе, утыканном гвоздями, и об усекновении голов. Поначалу Джессике все это казалось чем-то неубедительным, неправильным и непонятным. Особенно власяницы. Ей никак не удавалось представить, что же это за вещь такая? Наверное, на вид она вроде шубы, а на самом деле – рубашка.

Но потом девочка задумалась: может быть, в мученичестве все же есть какой-то смысл. Только не в усекновении головы, а в чем-то другом. И вечно у этих святых проблемы с демонами. Одна ирландская монахиня, сестра Игнасия, прямо-таки запугала детей до смерти рассказами о дьяволе. «Люцифер воплотился на этой земле, – бывало, говорила она своим скрипучим уиклоуским 7 акцентом. – Он так же реален, как я и вы. Мы сталкиваемся с ним ежедневно и должны сражаться, чтобы изгнать его из нашей жизни!»

Джессика тогда поверила сестре Игнасии и призадумалась: что, если бы она сама пожелала добровольно пострадать или чем-то пожертвовать, а вдруг тогда ей удалось бы выгнать из дома Теда?

В течение недели она пыталась не есть пирожных с корицей. Но Тед как был, так и оставался в доме, не выказывая при этом никаких признаков шевеления. Тогда Джессика решилась на то, чтобы пожертвовать пудингом во время школьного обеда. Еще она стала носить туфли, из которых выросла и которые жали ей в пальцах. Еще она стояла на коленях на голом деревянном полу до тех пор, пока не начинали ныть не только колени, но и бедра и позвоночник. Гвоздей в кровать она не вбивала, но однажды ночью попробовала поспать в ванной. Ее обнаружила там мама и решила, что у девочки приступ лунатизма. Она быстро, чтобы не увидел Тед, перенесла Джессику назад в кровать. Тед не любил ничего необычного. И желание Джессики поспать в ванной воспринял бы как личную пощечину. Поднял бы крик, а может быть, наоборот, замолк – с этими ледяными, злыми глазами. Джессике казалось, что она слышит его шипение: «Ты что, хочешь навредить мне таким образом?»

Перестаравшись с ванной и так и не утыкав постель гвоздями, она решила хотя бы поменять простыни – отказаться от мягких розовых с белыми барашками и спать на жестких, шершавых, которые мама как-то раз случайно купила на распродаже. Коже было очень неприятно. Еще она колола булавками ноги. И испытывала какое-то злобное удовольствие, видя маленькие кровавые точки на дешевых простынях. Мама думала, что дочку искусали москиты.

Джессика так никогда и не узнала, сработало ли ее мученичество хоть в какой-то мере, но Тед так и не ушел из дома. И Тэлли это тоже не помогло. Но в ту ночь мама решила, что с них достаточно. Когда Тед поддал ногой щенка и убил его, мама под покровом ночи упаковала вещи, погрузила их в машину, и они с дочерью уехали куда глаза глядят.

Собирая хвою, Джессика немного задержалась возле плоского камня, где на прошлой неделе видела маленькую змейку, которая грелась на солнышке. Змейка разинула розовую пасть и зашипела на нее, и, несмотря на то что она была совсем маленькая, ее присутствие напомнило Джессике Теда, заставив содрогнуться.

Джессике почему-то хотелось снова увидеть змею на камне. Она взяла бы и босая наступила бы на нее, как Дева Мария, и прикончила бы насмерть. Ей хотелось разделаться со всеми на свете змеями, и демонами, и злыми волшебниками, и Тедами разом, чтобы только Роуз поправилась. Это был единственный способ что-то изменить.

Она медленно шла по сосновому лесу и собирала хвою. Руки саднило, спина ныла. И вдруг впереди среди сосновых крон мелькнул ярко-синий проблеск. Поначалу она решила, что это Дева Мария в своем лазурном одеянии уводит ее дальше в лес, но, взглянув вверх на ветви ели, увидела голубую сойку. Яркую, красивую, с хохолком. А вовсе не Деву Марию.

***

Когда Джессика доверху наполнила три большие торбы, Мариса поняла, что пора отправляться с дочкой в город. Они спустились вниз к бухте и припарковались напротив магазинчика Лили. Мариса обрадовалась, что дверь в него открыта и что магазин работает. На мгновение она оживилась, решив, что Лили вернулась и даже приступила к работе. Но когда они с Джессикой вошли внутрь, то увидели за прилавком Марлену, а у полок стояла Синди и что-то расставляла там.

– Привет, девочки! – сказала Марлена. – Как поживаете?

– У нас все в порядке, – ответила Мариса. – От Лили что-нибудь слышно?

– Да, с ней разговаривала Энн. Она к нам заходила на кофе с оладьями и сообщила, что Роуз быстро поправляется. Почти вся лишняя жидкость спала, идут разговоры о том, чтобы через несколько дней переправить ее в Бостон.

– Хороший признак, – обрадовалась Мариса.

– Вы ведь медсестра? – спросила Синди. – Энн нам говорила. В наших кругах – медицинский работник!

– Да, это правда, – подтвердила Мариса. Ей было приятно, что вышивальщицы говорят о ней между собой, причисляя ее к «своим».

– Как вы думаете, что все это значит – все эти осложнения? – спросила Марлена. – Бедняжка Роуз, сколько же ей приходится вынести!

– Тетрада Фалло – очень серьезное заболевание, – сказала Мариса, – но оно поддается лечению, особенно в детском возрасте.

– Я знаю Лили с самого рождения Роуз, – сказала Марлена. – Я просто не помню такого периода, когда бы она не планировала очередной визит в больницу или к какому-нибудь специалисту.

– Бостон, Мельбурн, а как-то раз они ездили в Цинциннати, – припоминала Синди.

– В Цинциннати – лучший детский кардиологический центр страны, – сказала Мариса.

– Помнится, речь шла о чем-то вроде пересадки главных сосудов. Мой отец был капитаном судна, и я решила, что речь идет не о сосудах, а о судах. Потом выяснилось, что у Роуз обе артерии расположены с левой стороны сердца, а не с обеих сторон, как положено, – сообщила Марлена.

– Верно. У нее была смещена аорта, – подтвердила Синди.

– Что такое аорта? – спросила Джессика, стоявшая тут же с мешком хвои.

– Это большая артерия, которая качает кровь из левого желудочка сердца и разносит ее по всему телу, – пояснила Мариса.

– И что, в больнице ее не нашли? – не поняла Джессика.

– Нет, милая, – вмешалась Синди. – Это врожденный порок сердца. Он появляется еще даже до рождения, в утробе. Никто не знает, почему это происходит, но артерия оказывается не на том месте, где ей положено быть.

– Вы имеете в виду, что это Бог ей все это устроил? – спросила Джессика с негодованием в голосе.

Мариса почувствовала тяжесть в голове, словно у нее начиналась мигрень. Но то была не мигрень – это Джессика собиралась разразиться неистовой тирадой на тему религии. Она видела, как лицо дочери стало пунцовым от ярости, и вспомнила ее реакцию на Теда, на его гнет и гнев. Вместо того чтобы сердиться на Марису или даже на Теда, Джессика восставала на Бога.

– Ну, я бы не сказала, что он устроил это именно ей, – растерялась Марлена. – Это проявление его бесконечной мудрости, его творчества; наверное, в этом тоже есть какой-то смысл. Только мы не знаем, какой именно.

– Что ж это за мудрость и творчество такое – приделывать в неположенном месте артерию маленькому ребенку? – возмутилась Джессика.

– Джесс, – попыталась предупредить дочь Мариса.

– Я серьезно. Это же бессмыслица какая-то.

– Бог вкладывает во все свой смысл, – немного раздраженно сказала Марлена. Марисе показалось, что она пересматривает свое отношение к двум новым вышивальщицам.

– Это точно, – поддержала Синди. – Это большое таинство. Единое причудливое таинство. Марлена была бы права, если бы сказала, что Бог устроил это именно Роуз. Похоже, вы все смущены; признаться честно, я и сама смущена. Как понять, почему так происходит? Почему Роуз выпали такие страдания…

– Мне за нее всегда было очень больно, – призналась Марлена, – с тех пор, как она была совсем еще крохотной синей малышкой…

– Наверное, это устроил не Бог, – вдруг решила Джессика. – Наверное, это сделал дьявол.

– Перестань, Джесс, – сказала Мариса, чувствуя, как кровь отливает от лица. Когда Джессика начинает распаляться на Бога, на дьявола, на Теда, все может случиться.

– Бог не причиняет людям зла, – заявила Джессика. – Я отказываюсь этому верить.

Мариса глядела на нее в упор. Она в мгновение припомнила все недуги, которые знала в жизни. Травмы, болезни, насилие. Несмотря на то что она растила Джессику в лоне церкви, сама она переживала постепенное, медленное угасание веры в собственной душе. Особой остроты это разочарование достигло под конец их жизни с Тедом. «Я верю, верю, поддержи во мне веру», – так прозвучала однажды ее молитва. А теперь она верила в науку.

– Пути Господни неисповедимы, – вздохнула Марлена. – Но я согласна с Джессикой. Я не верю, чтобы Господь желал Роуз или кому-то из нас страданий. Мне кажется, об этом нужно поговорить во время следующей встречи нашего клуба. Нужно внести это в наш устав.

– Ну и мысль! – засмеялась Синди. – «Мы, „Нанук Дикого Севера“, постановили, что Господь не несет ответственности за боль и страдания».

– Ну это уж чересчур, – защищалась Марлена. – Просто, мне кажется, что в этом нет злого умысла.

– Откуда такой чудесный аромат? – спросила вдруг Синди, поднимая брови и переключаясь на другую тему. – Пахнет северными лесами.

– Это сосновая хвоя, – сказала Джессика.

– Для чего?

– Чтобы заработать денег Роуз на лечение.

– Ах, как хотелось бы помочь Лили! – вздохнула Марлена. – Однако при чем здесь сосновая хвоя?

Я хочу делать подушечки из сосновой хвои и продавать их.

Мариза стояла молча, дав Джессике возможность объясняться самостоятельно. Это была всецело ее идея – приехать в магазин Лили, накупить ткани. Они знали, что лавка открыта и что вышивальщицы дежурят здесь по очереди, установив между собой расписание.

– А где же ты будешь их продавать, дорогая?

– Я буду продавать их туристам на прогулочных судах Кейп-Хок.

– Сосновые подушечки, – задумалась Синди.

Джессика кивнула:

– Они пахнут, как Кейп-Хок. Пахнут всем, что тут есть особенного, лесом, сосной, птицами, китами… Я подумала, что можно вышить маленькие изображения Нэнни, или сов, которые живут в лесу прямо за нашим домом, или сокола, сидящего на выступах скал. Вышить прямо на ткани вместе со словами «Кейп-Хок», или даже «Поправляйся, Роуз».

– А ты хорошо вышиваешь, милая? – спросила Марлена.

– Я раньше никогда не вышивала, – честно призналась Джессика, гордо выпятив подбородок. Разве это преграда? Просто повод освоить это мастерство. Мариса наблюдала за реакцией Марлены и Синди. На лицах обеих отразилось искреннее удивление. Они даже не предполагали, что в Джессике столько решимости и твердости и что в груди этой девочки бьется такое огромное, доброе сердце.

– Чтобы этому научиться, нужно время, – сказала Синди.

– Тем более если делать вышивку на плотной ткани. А уже потом нужно будет сшивать полотнища вместе, чтобы получились подушки, – добавила Марлена.

Глаза Марисы наполнились слезами. Она видела, что Джессика сжимает свой большой мешок с липкой хвоей и пальцы ее черны от смолы. Впереди маячили часы кропотливой работы, которую предстояло проделать ее дочери. Джессика несгибаемо стояла под градом замечаний Синди и Марлены. Слишком сильна была ее любовь к Роуз.

И тут Марисе припомнилось вот что: после смерти Пола она однажды открыла встроенный платяной шкаф, собираясь что-то найти там – она уже не помнила, что именно. И там, в середине шкафа, внизу она увидела тоненькие ножки Джессики. Она стояла среди вороха отцовских костюмов. Девочка очень любила отца, и теперь это остался единственный доступный ей способ общения с ним. Мариса поняла, что проект с подушками примерно того же свойства – это способ быть ближе к Роуз.

– Я помогу ей научиться вышивать, – сказала Мариса.

– Спасибо, мама, – обернулась к ней Джессика.

– Я тоже помогу, – подхватила Марлена. – Ведь я давала уроки рукоделия даже в высшей школе. Но тебя, моя дорогая, я буду учить бесплатно.

– Я придумала кое-что еще лучше, – сказала Синди. – Я сама стану вышивать эти подушки! И готова поклясться, что меня поддержат многие вышивальщицы. Я позову Энн и Дорин, ты пригласи Сюзанну и Элисон.

– Прекрасно, в таком случае мы с Джессикой сможем заняться непосредственно изготовлением подушек – раскроем и сшиванием полотен.

– И еще мы будем набивать готовые подушечки хвоей, – подхватила Джессика. – И, конечно, продавать…

– Я уверена, что Энн возьмет какое-то количество для продажи в сувенирной лавке гостиницы.

– Нам придется иметь дело с Камиллой.

– Кто такая Камилла? – спросила Мариса.

У-у-у! Камилла Нил, матриарх семейства, – объяснила Синди. – Мать, бабушка и прабабушка четырех поколений Нилов. Она является официальной владелицей гостиницы и китобойной флотилии.

– Впечатляет, – сказала Мариса.

– Да, и нельзя сказать, чтобы она обожала Лили.

– Разве может такое быть? – удивилась Мариса.

– Видишь ли, все началось еще в тот год, когда Лили впервые появилась здесь. И это имеет некоторое отношение к Лаэму.

– Капитану Крюку?

– Так его называют дети, но в действительности он чудесный человек. Кстати сказать, сейчас он в Мельбурне, с Лили и Роуз".

– Неужели? – удивилась Мариса. – У них…

– Роман? Никто толком не знает. Об этом много судачат. Ведут они себя так, словно никакого отношения друг к другу не имеют.

– Однако чуть что с Роуз, Лаэм тут как тут, – вмешалась Марлена.

– Это уже похоже на сплетни, – насупилась Синди. – Не пристало нам, вышивальщицам «Нанук», сплетничать!

– Это не сплетни, – засмеялась Марлена. – Это забота. Мы ведь любим Лили и желаем ей счастья.

– С Лаэмом Нилом?

– Ну, довольно! И так уже много чего наговорили, – вздохнула Синди. – Давайте-ка лучше вернемся к подушкам. Какую ткань выбираем, Джессика? Небеленый муслин? Или холст? Решай сама, это твой проект. Мы всего лишь твои помощники.

– Я очень надеюсь, что Камилла разрешит нам продавать подушечки в гостинице и на судах, – сказала Джессика.

– Помолимся, – сказала Марлена. – Уповая на то, что это поможет смягчить сердце Камиллы Нил.

Глава 16

Выбрав «Выход 90», Патрик Мерфи попал на самую переполненную стоянку, какую ему доводилось когда-либо видеть. Здесь были автомобили из всех штатов, туристические автобусы, фургоны – и ни одного местечка, где бы можно было припарковаться неподалеку от «Мистик Аквариум». Наконец ему удалось это сделать на противоположной стороне небольшой торговой площади, потеснив некую леди с мини-фургончиком.

Десятью минутами позже он уже стоял в очереди из не менее ста человек, дожидаясь возможности войти. Зажатый между прибывшим из Хартфорда семейством в составе пяти членов и молодоженами из Филадельфии, он коротал время, прислушиваясь к разговорам. Его излюбленным занятием по-прежнему оставалось ведение следствия и раскрытие преступлений, и он старался по возможности больше узнать о каждом встречавшемся ему человеке, даже не подозревавшем, что за ним следят и его слушают.

Простояв несколько минут, мать обширного семейства повела младшего отпрыска в туалет, и многодетный отец немедленно воспользовался этим обстоятельством, чтобы немедленно выдернуть из кармана сотовый телефон и позвонить особе, которую он ласково называл «моя сладкая». За спиной Патрика молодой человек рассказывал своей юной жене, что акции, подаренные ее отцом на свадьбу, на вчерашних торгах невероятно подскочили в цене и ему кажется, что стоит подумать о покупке дома вместо аренды жилья.

Оба эпизода подтвердили давнишнюю уверенность Патрика в том, что единственное, что необходимо для успешной работы полиции, – это хорошее знание и изучение человеческой натуры и поведения. Но вот наконец ему удалось проникнуть в «Аквариум» с живительным дуновением прохладных кондиционеров после стояния на изнурительной жаре и вернуться к истинным причинам своей скромной миссии, приведшей его в данное учреждение.

Он справился, где находится служба приема в члены общества, подумав при этом, что даже по прошествии девяти лет все еще не остыл в стремлении раскрыть самое безнадежное в своей практике дело. И его неуемное любопытство относительно человеческой природы не давало ровным счетом ничего, когда дело доходило до случая Мары Джеймсон. С таким же успехом можно было бы провести остаток жизни в молитвах Деве Марии, ожидая, что в руки сам собою свалится толстый ключ разгадки.

Вокруг него стайками бегали дети, от шума которых болела голова. На улице такой чудесный солнечный день! Ну что дети делают в помещении ? Когда он был мальчишкой, родители совали ему в руки мяч и биту или удочку и выпроваживали на улицу, на солнышко, не желая видеть его вплоть до самого обеда. Но по мере того как Патрик следовал за толпой, вид мерцающих аквариумов со стайками рыб, с угрями, вьющимися в зеленых рифах, буквально околдовал, заворожил его.

Патрик умел говорить на языке рыб. Он смотрел вокруг и думал, как было бы здорово очутиться на лодке в море и чтобы под ним все это плавало. Сандра никогда этого не понимала. Ей казалось, что рыбалка – это просто сидение на палубе с бутылкой пива в одной руке и длинной хворостиной – в другой. Она не понимала, что на небе в это время плывут облака, что вода постоянно меняет цвет, что то и дело у поверхности воды плещутся стайки рыб. Что это„ большое чудо, прекрасное таинство – не то, чем ему приходится заниматься каждый день, что терзает его сердце. Это не дело об исчезновении Мары Джеймсон.

Вот, оказывается, что происходит под днищем его лодки. Аквариумы все ему рассказали. Насладившись видом подводной жизни, Патрик вышел в коридор на поиски административных помещений. У входа его спросили, не нужна ли ему помощь, он поблагодарил за участие и объяснил, что ему нужно повидаться с кем-нибудь из членского общества «Мистик Аквариум». Спустя несколько минут к нему вышла миловидная блондинка.

– Здравствуйте, меня зовут Виола де ла Пэн, – представилась она. – Я помощник директора общества.

– Привет! – сказал он. – А я – Патрик Мерфи. – Он сделал паузу. Ему вдруг захотелось вынуть значок полицейского и показать ей, что он лицо официальное. Но вместо этого сказал: – Я следователь полиции в отставке.

– О, и свободное время вы хотите посвятить нашему аквариуму, а может быть, даже чем-то помочь! – улыбнулась блондинка. По озорному блеску ее глаз он понял, что она шутит. По крайней мере хотелось надеяться. И хотелось верить, что его суровая внешность бывалого полицейского не дает оснований полагать, что он согласится водить экскурсии для сопливых деток.

– Если бы у меня нашлось время для таких занятий! – вздохнул он, скроив треугольную улыбку.

– Вы хотите сказать, что вам нужно раскрывать преступления, следить за превышением скорости и тому подобное?

– Вы совершенно верно меня поняли, мэм.

– Мне всего сорок два, – заметила особа, – Вы полагаете, что я уже подпадаю под категорию «мэм»?

– Для копа в отставке, – безусловно.

– Хм. Отрезвляющая мысль. Чем могу быть полезна, отставной офицер Патрик Мерфи?

Он улыбнулся и она тоже.

– Я здесь по поводу членства в вашем обществе, – объяснил он. – В этом вы совершенно правы. Только не моего членства. А того, которое было подарено одной моей доброй знакомой.

– Как ее имя?

– Мэйв Джеймсон.

– Ее что-то не устраивает? Может быть, ей хотелось бы повысить категорию?

Нет, дело не в этом. А в том, что подарок был анонимный. Тот, кто это сделал, пожелал остаться неизвестным. Я хотел бы попросить вас помочь мне установить эту личность. Мэйв искренне желала бы поблагодарить этого человека. Только и всего.

– Я ее понимаю. Конечно, я должна учитывать пожелания дарителя, но в данном случае мне кажется это вполне безобидным.

Патрик проследовал за ней в кабинет, увешанный семейными фотографиями: вот мужчина на палубе парусной лодки, вот темноволосая красавица-дочь. Виола села за компьютер и принялась просматривать файлы. Патрик пытался пристроиться так, чтобы видеть экран монитора, но сделать это незаметно никак не удавалось, и он оставил эту затею.

– Кажется, нашла, – сказала Виола.

– Имя указано?

– Нет. Но есть замечание, что дар должен оставаться полностью анонимным, как я вам и говорила.

– Но должна же остаться какая-то запись о дарителе, верно? Даже если вы ничего мне не скажете?

Виола покачала головой, внимательно глядя на экран.

– Нет. Есть только мое примечание, что даритель пожелал убедиться в том, что у нас в аквариуме имеются киты-белуги. Почему-то это было важно. Мне кажется, что я не нарушу условий анонимности, сообщив вам эту подробность.

– Белуга? Разве это не рыба с ценной икрой?

– Отставной следователь, белуга – это также вид китов, один из видов, способных жить в неволе. У нас в аквариуме они живут уже много-много лет. Люди, давно ставшие взрослыми, сейчас вспоминают то впечатление, когда впервые увидели здесь кита – прямо в аквариуме. У нас проводится шоу с двумя китами – Пургой и Снежинкой, и начинается оно ровно через пятнадцать минут. Может быть, вы хотите посмотреть…

– Пурга и Снежинка?

– Да. Белуги – это белые киты.

– Уф.

Патрик размышлял. Может быть, Мэйв питает какую-то особую любовь к китам, особенно этим самым белугам? А может быть, она когда-то водила Мару смотреть их, еще когда та была маленькой? Или этот подарок решил ей сделать кто-то из ее учеников? А может быть, это и впрямь была ошибка и подарок исходил от страхового агента, или бакалейщика, или чудака-слесаря из автосервиса?

– А как оплачено членство? Сохранился ли в файле номер кредитной карты?

– Платили наличными. У меня помечено, что курс на тот день был невыгодным для клиента. Ему пришлось переплатить. Вот мои расчеты…

– Какой такой курс?

– Курс обмена, меняли канадские доллары на доллары США, – объяснила Виола. – Валюта-то была канадская.

– У вас сохранился конверт?

Улыбнувшись, Виола покачала головой:

– Простите, но я не знала, что нам придется вести расследование по делу о подарке.

Патрик улыбнулся ей в ответ. На мгновение ему показалось, что она с ним заигрывает. Но на пальце у нее было обручальное кольцо, и вся комната пестрела семейными фотографиями. Он так отвык от амурных дел, что с трудом стал улавливать разницу между дружеским подшучиванием и флиртом. Сандра ему не раз говорила, что он безнадежен – во многих отношениях.

– Послушайте, – сказала Виола. – Чтобы как-то вас утешить, я отведу вас на шоу дельфинов.

– Дельфинов?

– Да, но там ненадолго появятся и киты, Пурга и Снежинка. Таким образом, вы сможете узнать, как выглядят белуги, и доложить миссис Джеймсон, что стоит приехать их посмотреть.

Патрик поблагодарил ее, пожал руку и взял билет. Кто же все-таки подарил Мэйв членство в клубе и какое отношение ко всему этому имеют белуги?

Он направился к морскому театру и устроился на своем месте; вокруг него сидели туристы из Бруклина. Посещение аквариума входило в программу автобусного тура, и, прислушавшись к тому, что говорила сидящая рядом с ним женщина, он понял, что помимо аквариума им предстоял еще осмотр морского порта, после которого намечался обед и шоу в казино. Одна женщина состояла в разводе, другая оказалась вдовой. Вдова рассказывала о том, как ее внуки любят посещать шоу в дельфинарии.

Щуря глаза, Патрик смотрел на бассейн. Он думал о Мэйв, о том, как сильно она скучает по внучке, о том, что она так и не видела свою правнучку или правнука, которого носила под сердцем Мара.

И вообще, что он здесь делает? На девяносто пять процентов он всегда был уверен в том, что Мару убил Эдвард Хантер, что он спрятал ее тело там, где его никто никогда не смог бы отыскать. Но оказалось, что оставшиеся пять процентов все же обладали достаточной силой, чтобы Патрик пустился по безумным маршрутам, вплоть до того, что забрел в морской театр.

Какой-то морской биолог занял место на платформе и начал разглагольствовать о дельфинах-бутылконосах, потом об атлантических дельфинах. А потом в бассейн выпустили настоящих дельфинов – Патрик не проследил, какого именно вида, – и они начали подскакивать в воздух, словно цирковые дрессированные животные, и проделывать разные трюки: дуть в рог, ловить кольца, играть в мяч.

Патрик вспомнил, как они с Сандрой ездили в «Мир Моря». На Сандре были белые шорты и голубой бюстгальтер, и ей очень хотелось загореть. Патрик намазал ей плечи кремом для загара, но ему хотелось забыть про всех на свете дельфинов и вернуться в гостиницу. И теперь он тоже сделал над собой усилие, чтобы еще ненадолго остаться. Один из дельфинов по имени Сахар плюхнулся в воду, взметнул фонтан брызг, и пол аудитории мигом промокло.

Затем дельфины уплыли, и голос ведущего вдруг стал чрезвычайно серьезным. Патрик испытал жалость к ученому, которому приходилось сидеть здесь, в бассейне, и заставлять дельфинов выделывать всякие штуки. Патрик даже расстроился. Но вдруг поверхность воды раскололась, и над водой показалась голова большого белого существа.

Патрик застыл от удивления, увидев перед собой существо гигантских размеров. Кит, настоящий кит, прямо здесь, в бассейне «Мистик Аквариум», штат Коннектикут!

– Это Снежинка – наш старейший кит-белуга, – объявил ведущий. – Ее сестра, Пурга, сегодня отдыхает и выступать не будет. Обе сестры родом из северных вод, из приморской Канады, и мы…

Судя по возгласам в зале, многие дети были разочарованы тем, что не увидят Снежинку. Патрик неожиданно для себя встал, протиснулся мимо женщин из Бруклина, еще раз оглянулся посмотреть на белого кита. Глаза животного были ясны и внимательны. Патрик почувствовал, как они проследили за ним до двери, глядя, как он уходит. Это было необыкновенное ощущение – чувствовать, как за тобой следит кит.

Значит так. Ученый сказал, что белуги родом из Канады. Виола говорила, что за членство в обществе платили канадской валютой. Патрик пытался припомнить – было ли в деле Мары Джеймсон какое-нибудь упоминание о Канаде?

И он поспешил на корабль, чтобы поскорее вернуться к старым бумагам и уточнить этот момент.

***

Мэйв чувствовала себя неважно. Зной сомкнулся над Хаббардз-Пойнт, и все, в том числе Роуз и Мэйв, поникли. Она стояла на заднем дворе, наполняя желтую лейку из шланга, когда до нее донесся звук хлопнувшей дверцы автомобиля. Наверное, это сын Клары повез детей купаться, решила она. Прислонившись спиной к стене дома, она окатила ноги из шланга. Кран выступал из угла дома, как раз рядом с небольшим цементным крутом. Мара любила выкладывать что-нибудь из необычных материалов. Она шила маленькие одеяльца, маленькие подушечки, вешала вышивки на стену, вышивала закладки для книг. Но эта композиция доставила ей особую радость и гордость. Мэйв помогала ей замешать цемент, они вылили его в круг диаметром в один фут, и Мара вдавила во влажный цемент ракушки, морское стекло и большой доллар из песчаника. И тем не менее получилось красиво.

– Здравствуйте, Мэйв, – раздался знакомый низкий голос, который последние несколько лет можно было услышать исключительно по телефону.

Мэйв подскочила. Это был Эдвард, и в руках он держал небольшой блестящий голубой пакет. Он был по-прежнему высок, широкоплеч, уверен в себе. Поверх хаки на нем была рубашка навыпуск. Ни пояса, ни носков. Блестящие легкие кожаные туфли. Часы «Ролекс», те самые, что Мара купила ему на деньги, доставшиеся ей по наследству. При виде этих часов все внутри у Мэйв перевернулось, и ей пришлось буквально ухватиться за стену дома. Она взглянула в глаза Эдварду – и они тоже оставались прежними, с холодной черной искрой. Ледяными и в то же время жгучими. Самыми ненавистными глазами, которые ей приходилось видеть. Черные волосы зачесаны назад, и загар – от игры в гольф, а может быть, в нынешнем году это теннисный загар, а может быть, он приобрел яхту и стал яхтсменом.

– Эдвард… Что тебя сюда привело? – спросила Мэйв с достаточной долей холодности, чтобы уберечь себя от возможного поцелуя в щеку.

– Я был тут неподалеку по делу. Бизнес, – ответил он.

– Неужто? В Хаббардз-Пойнт? – И она оглянулась вокруг; пляж, скалы, соленая вода, розы, тишь-гладь. – Какой тут бизнес?

– Не в Хаббардз-Пойнт, конечно. В Блэк-Холл, Сильвер-Бэй и Хоторн. Во всех трех местах у меня есть клиенты.

– Хороши твои успехи. Три захудалых городишки штата Коннектикут. Ты всегда знал, где есть перспективы. – Она чувствовала, как слова пылают у нее на языке. Во время расследования цитировали ее высказывание о нем как о хищнике, для которого Мара была не более чем дичь.

– Мои дела действительно идут неплохо, – сказал он, в упор глядя на Мэйв, не в силах удержаться от того, чтобы не позлить ее. Все в нем было вызывающим. Мэйв знала, что достаточно надавить в нем на определенную кнопку, чтобы в считаные секунды он уже кипел от ярости. Но вместо этого она досчитала про себя до десяти и улыбнулась.

– Твоя мать должна тобой гордиться, – сказала она. – Тем, что ты выбился в солидные люди.

У него задрожала челюсть. Ба, да он весь как на ладони. Мэйв буквально видела, как начинает раскручиваться маховик. Интересно, что он сейчас сделает: засунет ее между планками оконного переплета или продолжит ломать комедию на тему Лиги плюща? 8 Мэйв не уставала повторять, что это настоящая комедия в полном смысле этого слова. Потому что Мара обнаружила, что все его байки о Гарварде и Бизнес-Скул в Колумбии – полная ложь от начала до конца. Жаль, что для его профессии биржевого брокера это вранье, подлог ничего не значили. Что за это его нельзя дисквалифицировать, или объявить недействительными его сделки, или еще что-нибудь в этом роде.

– И она мною гордится, – ответил он.

– Ну, как же иначе. И твоя новая жена, наверное, тоже. – И тут же подумала о том, что ей рассказал Патрик о крахе этого супружества. Эдвард вздрогнул.

– Как вы здесь поживаете? – спросил он, не пожелав заглатывать наживку.

Мэйв нежно улыбнулась и не ответила. Он немного подождал. Но когда понял, что ответа не дождаться, резко тряхнул головой, словно ни о чем и не спрашивал. Они постояли молча в ожидании, кто следующий вбросит шайбу.

Как он посмел явиться сюда? На то место, где Мару видели в последний раз. Мэйв почувствовала, как ее внимание невольно скользнуло через двор и сосредоточилось на единственной ровной площадке, где можно было поставить тент, – там, где кончались ее владения и начинались владения Клары. Ровно одиннадцать лет назад на свадьбу Мары и Эдварда здесь натянули тент в желто-белую полосу. Под ним на бледно-желтых скатертях накрыли столы, расставили белые деревянные стулья и вазы с розами и прочими цветами из садов Мэйв и Клары. Здесь же разместился струнный квартет.

На свадьбе был весь Хаббардз-Пойнт, все друзья детства Мары: Бей Маккабе, Тара О'Тул, Дана и Лили Андерхилл и все остальные теперь уже повзрослевшие дети. Мэйв пригласила гостей из школы – бывших учителей и старого директора. Из Чикаго прилетела подруга Мары по комнате в Коннектикут-колледж, пришли также друзья сына и невестки. Пришла Эйда фон Лихен, сестра Джонни Мура, а его дочь Стиви, у которой Мара когда-то брала уроки по искусству, прочла стихотворение из любовной лирики Джонни.

Со стороны Эдварда набралось мало народу. Это был сигнал опасности, теперь-то Мэйв понимала. Но тогда она просто пожалела его. У его сестры не нашлось времени; мать лежала с воспалением легких; деньги, посланные ему Эдвардом на авиабилет, отец потратил на выпивку. Это очень опечалило Мару, и она изо всех сил старалась сделать так, чтобы каждый из ее друзей и друзей Мэйв отнеслись к нему с предельным участием и любовью.

Все эти мысли щелкали теперь в мозгу Мэйв, между тем как она пристально глядела на Эдварда. Пальцы так и чесались от желания выцарапать ему глаза. До исчезновения Мары она даже не подозревала, что способна на настоящую, страстную ненависть. На девятом месяце беременности ее родная, любимая девочка бесследно исчезла с лица земли…

– Давай прекратим любезничать, а? – предложила она. – Зачем ты здесь?

– Я нашел кое-какие вещи Мары и подумал, что нужно отвезти их вам, – сказал Эдвард, прижимая к груди пакет. – Какое-то время они находились в полиции, потом мне их вернули. Я держал их у себя в чемодане до удобного случая, когда можно будет передать их вам.

– Они мне не нужны, – заявила Мэйв.

Его глаза стали круглыми от удивления. У Мэйв задрожали губы. Она слегка отвернулась и принялась тянуть шланг к корням шпалерных роз, ветви которых поднимались вверх по стене дома. Это были целые заросли белых и желтых цветов, и сейчас они находились в самом зените своего восхитительного, изысканного цветения. Мэйв не могла заставить себя взглянуть наверх, туда, где они были самыми пышными. Шпалера заканчивалась, чуть-чуть не добравшись до окна спальни – детской спальни Мары, которая предназначалась также и для ее долгожданного малыша.

– Я уверен, что они вам нужны, – настаивал Эдвард.

Хм. – Мэйв попыталась изобразить равнодушие, но руки ее дрожали, и ей безумно хотелось заглянуть в пакет. Но от Мары она знала о некоторых свойствах Эдварда. Ей запомнился один из приездов внучки, еще на раннем этапе беременности. Уже тогда понемногу стало проявляться истинное лицо Эдварда. Мара боролась с этим открытием всеми фибрами души. Она изо всех сил старалась сохранить в себе иллюзию счастливого брака, частью которого было ожидание желанного – ею по крайней мере – ребенка.

– Я вот что не могу понять, бабуля, – говорила она. – Едва я даю ему понять, что чему-то ужасно рада, он как будто тут же хочет меня этого лишить. Например, вчера вечером. Он всю весну рассказывал мне, как мечтает пообедать со мной в Хоторн-Инн. Но я то болела, то уставала, то была завалена работой. И вот вчера вечером я готова была пойти. Мы уже оделись и совсем собрались, уже стояли на пороге – и вдруг он передумал. Просто посмотрел на меня и сказал, что ему неохота. Что теперь устал он.

– Может быть, он и правда устал, – сказала на это Мэйв. Ей хотелось, чтобы Мара тоже признала за ним право на сомнение и неопределенность.

– Нет, – и Мара заплакала, – он оставил меня дома, а сам пошел играть в гольф.

Мэйв запомнились эти слезы. Она смотрела на струю, бившую из шланга, и думала обо всех тех слезах Мары, которые внучка тщательно скрывала от своей бабушки.

Эдвард аж подергивался от разочарования, Мэйв это чувствовала.

– Но это же вещи Мары, – недоумевал он. – Я думал, что вы хотите…

– Поставь их у двери, – равнодушно сказала она.

– Вы же ее бабушка, – настаивал он. – Я думал, вам не все равно…

Мэйв разглядывала корни розовых кустов. Прохладный бриз потянул со стороны Лонг-Айленда. Помнит ли Эдвард те времена, когда они с Марой ходили под парусом? Времена, когда они устраивали друг другу душ на этом самом месте, из этого самого шланга?

Тут послышался лязг двери-ширмы, и ровно через тридцать секунд появилась запыхавшаяся Клара.

– Привет, Эдвард.

– Привет, миссис Литтлфилд. А вы шикарно выглядите! Сто лет вас не видел!

– Да, давненько, – сказала Клара тоном немного более дружелюбным, нежели хотелось бы Мэйв.

– Я привез Мэйв вещи Мары, но ей они, похоже, не нужны.

– В таком случае их возьму я, – заявила Клара, и не успела Мэйв оглянуться, как пакет перекочевал из рук Эдварда к Кларе. У Мэйв словно что-то освободилось внутри – будто сначала там все скрутили жестким шнуром, а потом вдруг внезапно ослабили и тело тут же стало, как у тряпичной куклы.

– Прошло столько времени, – сказал Эдвард. – Мне кажется, что у нас с Марой все могло бы наладиться. Каждый июнь и июль, как раз в то время, когда она исчезла, я очень скучаю по ней. Клянусь, я так никогда и не смог пережить это. Мне просто хотелось… поговорить с вами…

– Девять лет, – сказала Мэйв, – три недели и шесть дней…

– Может быть, поговорим?..

– Мне кажется, не стоит, – вмешалась Клара. – Ехал бы ты, Эдвард…

– Я остановился в Хоторн-Инн, – сказал он. – И пробуду здесь еще три дня. Я теперь живу в Бостоне, но у меня есть дела в этих краях. Я сообщаю это на тот случай, если вы вдруг передумаете, Мэйв.

– Спасибо, что привез вещи, – сказала Клара самым холодным тоном, на который оказалась способна эта самая сердобольная женщина в мире.

Тут раздался щелчок – словно включился водогрей под домом. Странно, подумала Мэйв, она его не запускала.

– Что это за звук? – спросил Эдвард.

– Тебя не касается, – ответила она.

– Надо бы взглянуть, – сказал он, но Мэйв пропустила это мимо ушей. Она отвернулась в сторону и не поворачивалась до тех пор, пока не услышала мотор машины Эдварда. Тогда она все-таки взглянула в его сторону. Это был черный «мерседес» с номерами штата Массачусетс. Она видела, как Эдвард надел черные очки авиатора и взглянул на себя в зеркало. Затем развернулся и укатил.

– По-прежнему не упускает случая полюбоваться собой в зеркале, – заметила Клара. – Помнится, ты говорила, что не доверяешь ему, – чуть ли не в первый раз, как он появился в доме, – потому что он постоянно любовался собой, ну просто глаз не мог оторвать.

– Но Мара его любила.

– И ты с этим согласилась. Почему ты не взяла у него пакет?

Мэйв смахнула слезу:

– Потому что я боялась, что, если он узнает, как сильно мне хочется получить этот пакет, то он тут же передумает.

– Но он же специально вез его за тридевять земель – именно для того, чтобы отдать тебе.

– Ты не знаешь Эдварда, как знаю его я, – сказала Мэйв. – И никто не знает.

– Он всегда казался мне таким милым, – призналась Клара. – И таким ранимым. Даже сегодня… Несмотря на все, что мы о нем знаем.

Мэйв кивнула. Внутри у нее все заклокотало. Обаяние и дружелюбная манера держаться помогли этому человеку серьезно преуспеть. Он по-прежнему обманывает простодушных людей вроде Клары. Только Патрик Мерфи сумел раскусить его сущность. Даже обвинение в убийстве, зависшее у него над головой, не отпугнуло от Эдварда его клиентуру. У людей короткая память, особенно когда они имеют дело с такими чародеями, как Эдвард.

– Пойдем в дом, – сказала Мэйв. И тут она снова услышала этот звук – нагреватель опять подавал голос. Нужно не забыть вызвать мастера. Пусть проверит. – Мне не терпится поскорее заглянуть в пакет. Клара, дай руку.

– Ты в порядке?

– Мне нужно посмотреть, что там, в пакете, – торопилась Мэйв, чувствуя, как почти теряет сознание; в глазах ее заблестели слезы, едва она осознала, что сейчас увидит и коснется вещей, некогда принадлежавших Маре.

Глава 17

Лаэм ехал домой в Кейп-Хок, чтобы вернуть начальнику береговой охраны его машину, затем проверить почту и внести некоторые изменения в программу слежения за хищниками и млекопитающими в водах у побережья к востоку от Галифакса – как раз там, где в прошлом месяце произошло нападение акулы. Кроме того, он намеревался забрать кое-какую одежду и вещи для Лили. Он остановился у гостиницы, чтобы повидаться с Энн, которая уже успела побывать у Лили дома. Она забрала у Лаэма сумку с вещами, предназначенными в стирку, а взамен вручила ему чистое белье. Они стояли у входа, возле стойки портье; Энн хотелось поподробнее обо всем расспросить Лаэма. Сегодня вечером играла группа «Сейли», и холл наполняла кельтская музыка.

– Роуз день ото дня потихоньку становится все лучше и лучше, – рассказывал Лаэм. – Завтра ее перевезут в Бостон. Врачи сказали, что она к этому готова.

– Слава Богу, – сказала Энн. – Как держится Лили?

– Превосходно, – доложил Лаэм, не раскрывая всей правды. Но, вероятно, его глаза были значительно красноречивее слов, потому что Энн вышла из-за стойки и обняла его.

– Это передашь ей от меня, – сказала она, крепко прижав его к себе.

Он кивнул, подумав про себя: ну и задачка. Нужно преодолеть полосу заграждений и пробиться сквозь шестидюймовую броню, прежде чем это произойдет. Проще обнять акулу, чем добраться до Лили. Поэтому Лаэм обещал Энн передать Лили наилучшие пожелания. Они едва успели закончить разговор, как на стойке портье ожил экран монитора компьютера.

– Это что такое? – спросил Лаэм, указав на плакат с призывом «Помогите вырасти Роуз!» и двумя фотоснимками: на одной была сфотографирована Роуз в школьном классе, на другой – Роуз вместе с Лили во время празднования дня рождения.

– Ах, да! – воскликнула Энн. – Чуть не забыла. Подруга Роуз, Джессика Тейлор, пришла ко мне три дня назад с просьбой, которую поддержали все наши вышивальщицы. Мы продаем вот такие подушечки с сосновой хвоей и тем самым копим средства на лечение Роуз. Ты же знаешь: сосны – это особое явление в Новой Шотландии, приезжим они очень нравятся. Наши мастерицы изготавливали эти подушечки всю ночь.

Лаэм взял в руки одну подушечку; на ней зелеными нитками было вышито изображение Нэнни и под ним – слова: «Вернем Роуз домой». У подушечки был настоящий сосновый запах. Энн показала ему кассу, где лежали двадцать долларов.

– Сегодня мы продали уже четыре штуки. Гости, которые утром выехали из гостиницы, с удовольствием разбирали их.

– Я тоже возьму одну штуку, – сказал Лаэм.

– Мы тебе и так подарим. Ты столько делаешь для девочки!

– Позволь, я все же заплачу, – настаивал он. – Мне так хочется.

Крайне неохотно Энн приняла деньги в кассу. Дала сдачи и небольшой пакет. Заглянув внутрь, он обнаружил там изящную нитку бус из крошечных сосновых шишек с золотым напылением из баллончика, несколько пар сережек, пару ожерелий и колечко.

– Это Джессика сделала специально для медсестер, – сказала Энн. – Ей нужно быть уверенной, что Роуз получает хороший уход.

– Она замечательная подруга, – сказал Лаэм, чувствуя гордость за то, что Роуз умела пробуждать в людях такое чувство любви и преданности. Но при этом он нисколько не удивился. Потому что с самого рождения Роуз была особенным ребенком.

В этот момент из-за утла показалась Камилла. В прошлом году она пережила микроинсульт и теперь ходила с палочкой. Однако выражение ее лица было таким же суровым, а седые волосы, как всегда, имели слегка голубоватый оттенок. Лаэм знал, что с тех пор, как в Ирландии утонул ее муж, Камилла не знала в жизни счастья.

– Лаэм, дорогой, – сказала она, подойдя поцеловать его, – где ты пропадаешь?

– В Мельбурне, – ответил он.

– В Мельбурне ? Неужто нашел новую пассию ? – улыбнулась она.

– Нет. – И он указал на плакат с фотографией Роуз. – Я нахожусь там с Роуз и Лили.

Улыбка на лице Камиллы мгновенно рассеялась.

– Я всегда была против того, чтобы использовать стойку портье как место для продажи. Наши постояльцы достаточно много платят за проживание, нечего принуждать их тратиться на наши местные благотворительные нужды.

– Но это средства для Роуз, – возразил Лаэм. – А вовсе не местная благотворительность.

Камилла нервно засмеялась. Лаэм был очень высокого роста и позволил себе заговорить с тетушкой голосом исследователя акул, но она была так агрессивна, что его ничуть не мучило чувство стыда.

– Дорогой мой, ты ведешь себя так, что можно подумать, это твоя родная дочь. И если бы я не знала, что ее мать была беременна по прибытии, то подозрения пали бы на тебя.

– Беременна по прибытии, – эхом повторила Энн. – БПП.

– Да, Роуз не моя дочь, – спокойно ответил Лаэм.

Отчего же такая забота? Трогательно, весьма трогательно. Только знаешь что? Я позволю себе сказать – прекрасно понимая при этом, что рискую и что не сносить мне головы, – на правах старшей в семье, заменившей тебе дорогих родителей, на правах последнего оставшегося в живых представителя старшего поколения Нилов. Изложу факты так, как я их понимаю. Мне кажется, что, сосредоточив внимание исключительно на дамах Мэлоун, ты лишаешь себя возможности найти себе достойную пару: интеллигентную, образованную женщину равного социального статуса, которая мечтала бы выйти замуж за такого прекрасного молодого человека, как ты!

– Женщину равного социального статуса? – повторил он, чувствуя себя так, будто попал в викторианский роман, что нередко случалось в общении с тетушкой. Однако он также знал, что, при всей сложности своего характера, она внесла на счет Роуз довольно крупную сумму; этот счет он открыл много лет назад, когда проблемы Роуз стали очевидны.

– Да, и ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. У тебя есть степень доктора наук!

– Послушайте, – решительно тряхнул головой Лаэм, – мне нужно как можно быстрее возвращаться в Мельбурн. Передайте Джессике спасибо за желание помочь.

У Энн заблестели глаза.

– Все мы знаем, кто по-настоящему заботится о Роуз.

– Ш-ш-ш, – предупредил ее Лаэм.

– Подушечки можете оставить на стойке, – объявила Камилла. – Они прелестны своей безыскусностью. Никто не посмеет сказать, что Камилла Нил настолько бессердечна, что запретила торговать сосновыми подушечками!

– Спасибо, Камилла, – воскликнула Энн, подмигнув Лаэму за спиной у тетушки, – вы настоящий гуманист!

– Энн права, тетя Камилла, – сказал Лаэм и крепко обнял ее.

– Не будем слишком отвлекаться от дел, – сказала Камилла и преклонила голову на плечо племянника, прежде чем удалиться, слегка прихрамывая.

– «Женщина равного социального статуса», – улыбнувшись, процитировала Энн. – Какая-то странная комбинация Джейн Остин и мыльной телеоперы.

Лаэм усмехнулся, пытаясь собрать все вещи в одну руку. Энни помогла ему загрузиться, но вдруг остановилась и погладила его по щеке.

– Ты очень хороший, Лаэм Нил. Такой же, как твой кузен Джуд.

– Спасибо, – смутился он.

– У моей подруги Лили очень тяжелый случай, но ты все равно не отказывайся от нее.

– Но между нами совсем не те отношения, – сказал Лаэм. – Я просто забочусь о Роуз.

– Ну-ну, – согласилась Энн, – но ты все же помни, что я сказала – не отказывайся. Ты ей нужен, Лаэм. И всегда был нужен.

Лаэм покачал головой, пытаясь скрыть те чувства, которые всколыхнули в нем ее слова. Он хорошо умел скрывать свои эмоции. Сделал серьезный вид и закинул сумку через плечо.

– Всегда, – повторила Энн, еще раз потрепав его по щеке. – С того самого дня, как она появилась в городе в состоянии БПП. Передай ей мою любовь, передашь?

– Не сомневайся, – сказал Лаэм, не в силах засмеяться, хотя лукавый взгляд Энн явно этому способствовал. Вместо этого он принялся неловко заталкивать в сумку хвойную подушечку. Глядя на вышивку, Энн вдруг сказала:

– А знаешь, ведь со дня рождения Роуз никто больше не видел Нэнни. Джуд говорил, что все китобои ищут ее, но она куда-то исчезла.

– Что ты говоришь? Обычно, приплывая на лето, она остается здесь до снегопадов.

– Знаю. Джуд тоже удивляется.

Они попрощались, и Лаэм вышел на улицу. Он направился к своему припаркованному неподалеку фургончику; накануне он вернул машину начальнику береговой охраны, а на обратном пути напросился в попутчики к смотрителю маяка.

Усевшись поудобнее, Лаэм покатил к югу. Подпрыгивая на каменистой дороге, он время от времени поглядывал на залив и заметил несколько черных спин финвалов, направлявшихся к месту кормления. Черный блеск, то и дело вздымавшийся над поверхностью воды, снова исчезал в глубине.

На соседнем сиденье лежал его неизменный ноутбук, и Лаэм остановился на обочине, чтобы посмотреть последние данные. Экран запестрел зелеными и пурпурными точками. В водах близ Галифакса очень много акул, больше обычного. Пурпурные точки с редкими интервалами особенно сгущались книзу. Лаэм ввел запрос ММ 122 и стал ждать появления на экране зеленой точки Нэнни, но она не появлялась. Он снова впечатал индекс – сигнала по-прежнему не было. Может быть, вышел из строя ее передатчик? Блоку питания было уже несколько месяцев, и его вполне можно было бы заменить этим летом на новый, при условии, что Джуд сумеет подойти близко к животному. Лаэма прошиб холодный пот, едва он подумал о хищниках; акулы просто кишели в заливе, он знал это и без подсказки пурпурных точек. Внезапно он вспомнил, как пристально разглядывал Нэнни в бинокль Джеральд Лафарг в день празднования рождения Роуз. Сколько же в мире хищников – всех мастей! Ему стало дурно от этой мысли.

Вынув мобильный телефон, он набрал номер Джуда.

– Эй, ты куда исчез? – непроизвольно вырвалось у Джуда, едва он увидел на дисплее номер Лаэма.

– Я был в больнице.

– Как они там?

– Мужаются, как обычно. Послушай, Энн сказала мне, что ни один китобой не видел Нэнни.

– Да, это так, она куда-то исчезла.

– Знаешь что? Я видел, как за ней наблюдал Лафарг. Он меня ненавидит и знает, как я отношусь к белугам, особенно к этому киту.

– Как ты относишься к Роуз ему тоже известно, к тому же он видел, как Роуз и ее друзья сходили с ума от восторга при виде Нэнни в тот день, на празднике. Вот подонок.

– Ты думаешь…

– Скотина, этот номер у него не пройдет. Я разузнаю, что и как. Кое-кто из его команды постоянно болтается в баре гостиницы. Может быть, удастся что-нибудь выудить из этих парней.

Лаэм поблагодарил брата и дал отбой. Нужно возвращаться на дорогу, ехать в Мельбурн. Он еще раз придвинул к себе ноутбук и дал команду, чтобы в случае появления ММ 122 поступил звуковой сигнал. Каждая миля казалась все длиннее и длиннее, по мере того как компьютер молчал.

Потерять Нэнни – даже подумать страшно. В голове роились мысли о Конноре, но еще больше – о Роуз. Как он ей скажет, что что-то случилось с Нэнни?

Это невозможно. Этого не в состоянии сделать даже грубый, несгибаемый исследователь акул.

***

Лили сидела рядом с Роуз; девочка спала. Солнечный свет струился в окна. Лили не выходила на улицу целыми днями. Так можно вообще забыть, что значит лето. Она достала из сумки рукоделие. Она всегда вышивала в больнице, и именно поэтому у нее было так много готовых работ. Это успокаивало; игла скользила вверх-вниз сквозь канву, и это движение повторялось снова и снова, как дыхание, как биение сердца. Через несколько минут она закрыла глаза, и перед ней замелькали картинки лета из далекого прошлого – из детства.

Сад, полный роз, оранжевых лилий, жимолости. Их сладкий аромат мешался со вкусом соленого воздуха… Совсем другого, чем воздух скалистого Кейп-Хок. К аромату туманного моря ее детства на линии отлива песчаного побережья примешивался сладковатый запах гниения болотистых низин. Не то чтобы там вовсе не было скал. Были. Длинные полосы гранита, спускавшиеся к воде, напротив дома – того места, которое она всегда, сколько себя помнила, считала домом. И женщина, которая любила ее, которая ее вырастила…

Лили открыла глаза. Не думай об этом, велела она себе. Это слишком тяжело, слишком болезненно. Глядя на Роуз, всю в проводах и датчиках, она понимала, что, если начнет вспоминать ту, другую часть своей жизни, ей будет не по силам совладать с тем, что предстоит впереди. Она пропадет. Руки возобновили привычное движение, и, вернувшись к работе, она успокоилась.

Она принимала все решения, руководствуясь любовью. Человеческая жизнь – это постоянный риск. Лили выросла на таинственных книгах Нэнси Дрю. Она слушала истории о людях, которые исчезали, меняли имена. В мире было бесконечно много потерь. Люди жертвовали семьями, отношениями, любовью поколений. Но при этом сохраняли – жизнь. В мире столько зла, и Лили столкнулась с ним в образе мужа. Никто не поверил бы ей, потому что его маска работала безупречно. Он очень умело скрывал свое истинное лицо.

Она подумала про Скотта Петерсона, дело которого еще совсем недавно обошло всю прессу. Поначалу ему помогала даже семья Лэйси. Лили была уверена, что Лэйси даже в голову не приходило, что ее убьют, ровно до тех пор, пока руки мужа не сомкнулись у нее на шее. Как могла Лили доказать, что действовала исключительно из соображений самозащиты и в защиту Роуз, чтобы не повторилась история Лэйси и ее ребенка.

Стряхнув с себя эти мысли, она взглянула на выполненную наполовину вышивку и подумала о Лаэме. Интересно, где он сейчас, почему до сих пор не вернулся. Он должен был привезти все необходимое для переезда в Бостон, иначе ей не собраться. Да, только и всего, подумала она; вовсе она не скучает, и вообще ей не нужна ничья поддержка. Есть ее мастерицы, Лаэм тоже внес свою лепту – большую, чем требовалось. Тем не менее есть Роуз и Лили, единое и неделимое целое, как всегда.

Роуз по-прежнему спала, Лили отложила работу и тихонько приставила руку к ее грудной клетке, едва касаясь пальцами, чтобы только послушать биение ее сердечка.

Она вспомнила время, когда Роуз была еще совсем крошкой. Роды прошли гладко; рожала Лили дома. Все было прекрасно. Ее переполняла радость, покой, что все живы и здоровы, и только одно обстоятельство печалило ее – что ее бабушка не видит свою правнучку и неизвестно, когда увидит.

Первое купание Роуз…

Лили наполнила ванночку, проверила температуру воды локтем, как ей велела бабушка еще на ранней стадии ее беременности, когда все было внове, всему нужно было учиться, потому что ожидание и появление малыша было каким-то совершенно невероятным и новым опытом. И сейчас ее не оставляло ощущение, что бабушка рядом и подсказывает, что делать и как поступать.

Взяв на руки новорожденную Роуз, глядя на нее с бесконечной любовью, Лили коснулась крохотной груди. Но что за ощущение у нее под пальцами? Это не уверенное тук, тук, тук, а что-то больше похожее на урчание котенка. Только иное по времени: урчание кошки идет параллельно биению сердца, а в данном случае этот звук, казалось, сопровождал каждый удар. Глазки Роуз были устремлены на Лили; маленькое тельце было погружено в теплую воду, и, похоже, девочке пришлось по нраву ее первое купание. Лили постаралась отогнать от себя дурные предчувствия, но подспудно тревога осталась, и она продолжала следить за ребенком.

Первый приступ синюшности случился через несколько дней после рождения.

Лаэм снова пришел, как приходил каждый день с момента появления Роуз на свет. Лили стеснялась его, зная, что ему довелось слышать и видеть в ту ночь, но втайне радовалась его визитам.

Дни стояли длинные, поэтому было еще совсем светло, когда он вернулся после поездки на исследовательском судне. В то время он возглавлял работы по изучению поведения акул у побережья к востоку от Галифакса, но всегда торопился поскорее вернуться в Кейп-Хок, чтобы проведать Роуз и Лили.

Солнце клонилось к закату между стволами сосен, и маленький коттедж был полон золотым сиянием и длинными тенями. Лили так нравилось это состояние, что она медлила зажигать лампу. Сидя в сумерках, она кормила Роуз, держа ее на коленях. Когда по каменистой дорожке захрустел грузовичок Лаэма, она завернула Роуз в одеяльце и вышла на порог.

Он вошел, неся в руках всякую бакалейную всячину. Лили чувствовала себя неловко, потому что он отказывался брать с нее деньги за продукты, и она не могла толком понять,, чего он от нее хочет. После ее переезда из гостиницы они встречались в городе. Увидев ее, беременную незнакомку, он мгновенно понял, что это и была та самая женщина, плач которой он слышал за дверью гостиничного номера. Он сказал ей, что она забыла там книги, и попросил разрешения завести их ей на ее новый адрес. И было случайным совпадением, что именно в тот вечер, когда он собрался к ней, начались роды.

После этого события доктор Нил уже никогда их не покидал. Он заходил ежедневно. Он сообщил, что Лили может покупать в кредит любые товары в магазине рядом с его офисом. И сам приносил ей еду и пеленки, настаивая, что она сможет вернуть деньги тогда, когда твердо встанет на ноги.

На время, пока Лили разбирала покупки, она дала подержать Роуз Лаэму. Это самое малое, что она могла сделать; ему было дорого существо, которое появилось на свет с его помощью. Но когда она увидела, что он прижимает ее к груди одной рукой, глаза ее наполнились слезами. Эта нежность должна была быть адресована отцу ребенка, но отец Роуз никогда не увидит дочь, никогда ее не узнает, никогда не узнает даже о ее существовании до тех пор, пока Лили сама этого не захочет.

– Лили! – позвал вдруг Лаэм.

Голос его был спокоен, но в нем прозвучало что-то, что заставило Лили бросить сумку на пол и тут же подойти.

– Что-то не так? – спросила она.

Выражение лица Роуз было тревожное, она дышала вдвое чаще обычного. Поначалу тени, падающие от окна, скрывали это – комната была фиолетовой, синевато-серой, пурпурной, но Лили включила лампу, в комнате стало светло, и тут она увидела, что Роуз посинела.

– Что же делать?! – в панике воскликнула Лили.

– Сохранять спокойствие, – ответил Лаэм. – Она дышит… не задыхается. Ничего страшного. Нужно вызвать педиатра.

У Лили тряслись руки, поэтому он нашел номер телефона доктора в Порт-Блэз. Его рекомендовала Энн. Лили носила Роуз к нему на осмотр, и тогда все оказалось в порядке. Но теперь по телефону доктор Дьюранс задавал вопросы, которые встревожили ее.

– Роуз встревожена? Беспокойна? Она ест с аппетитом? Потеет ли она во время или после кормления? Кожа посинела?

На все вопросы Лили отвечала утвердительно; сомнения относительно того странного ощущения у нее под пальцами подтвердились. Да, да, да… Она рассказала доктору об этом ощущении, и он сказал: «Похоже на шумы в сердце».

Шумы в сердце – насколько это серьезно? Нет, конечно, это не опасно… или опасно? Лили вспомнила, что у них в классе училась девочка с таким явлением. Это служило предлогом к тому, чтобы не заниматься физкультурой – так все считали. Может быть, с возрастом это проходит? Она спросила об этом доктора Дьюранса, и он ответил: «Обычно проходит». И велел привезти Роуз на осмотр. Это был первый раз, когда Лаэм настоял на том, чтобы поехать вместе, и Лили, будучи в сильнейшей тревоге, согласилась. Он вел машину, она держала Роуз на руках.

Доктор Дьюранс провел тщательный осмотр, обнаружил шумы в сердце и немедленно направил Роуз на дальнейшие исследования в районный медицинский центр. Там девочке сделали эхокардиограмму. Получили несколько снимков. Пронаблюдали за тем, как бьется сердце в ее крохотной груди, измерили толщину сердечной стенки, проверили клапаны.

Как поняла Лили, это было что-то наподобие ультразвука, который она несколько раз проходила во время беременности, еще дома, в Новой Англии. Она знала, что врач должен прижать датчик к груди Роуз, и надеялась, что он не забудет предварительно его согреть. И еще она знала, что высокочастотные звуковые волны, направленные в грудную клетку, должны вернуться в виде изображений сердца и прочих структур.

И вот теперь, девять лет спустя, она снова держала руку у Роуз на груди, пока та спала. Она думала об интересе девочки к ультразвуковым исследованиям; Роуз нравилось собирать изображения, которые врачи печатали специально для нее, а в школе она написала работу о том, как тот же ультразвук помогает летучим мышам ориентироваться в темноте, когда звуковые волны отскакивают от предметов. Дома, в Кейп-Хок, при виде летучих мышей, мелькающих в лесу с хриплым визгом, они с Роуз не пугались, а, наоборот, успокаивались.

И еще, держа ладонь у груди дочери, Лили думала о том, как эти первые ультразвуковые исследования привели к диагнозу тетрады Фалло – четырех дефектов в строении сердца. Она узнала, что синюшный оттенок кожи появляется вследствие цианоза – ограниченного притока крови к легким. Это явление называли «синдромом синего младенца». Но это был синдром, а причиной его была тетрада Фалло. В ее воображении она представлялась каким-то монстром о четырех головах, опасным зверем – смертельно опасным, если за ним не уследить. Требовалась операция на открытом сердце, и Лили повезла свою маленькую дочь в Бостон, в один из лучших клинических центров страны. И платил за все это Лаэм.

– Я не могу принять эти деньги, – в панике говорила Лили.

– Вы их примете, – сказал тогда Лаэм. – Они не для вас. Они для Роуз.

И несказанно удивил ее, появившись в больнице ровно в тот момент, когда Роуз приняла успокаивающие препараты.

– Я должен увидеть мою девочку, – сказал он.

Лили пыталась свести концы с концами: «мою девочку…» Так должен был бы сказать отец Роуз. Эмоции, накопившиеся в глубине, прорвались наружу. Лили пришлось выбежать из комнаты, чтобы не разрыдаться при всех.

– Что случилось? Я что-нибудь не так сказал? – спросил Лаэм, отправившийся на ее поиски.

– Вы не отец Роуз, – всхлипывала она. – Почему это вас волнует? Зачем вы здесь?

– Естественно, волнует, Лили. Ведь она при мне родилась.

– Этого никогда не случилось бы, – плакала Лили, стоя в углу больничного коридора; мимо сновали люди, не обращая на них никакого внимания, – это было детское кардиологическое отделение, и вид плачущих мам здесь был делом привычным.

– Чего не случилось бы? Моего присутствия в тот момент?

Лили стонала, тело разрывалось на части. В тот вечер, когда начались роды, Лаэм появился, точно добрый ангел, посланный Богом. Лили оказалась совершенно одна, в скалистой глуши самой северной части Новой Шотландии, бежавшая от человека, который намеревался ее убить, от отца своего ребенка. Она лежала на кухонном полу в схватках, позволяя себе громко стонать, поскольку была убеждена, что ее никто не услышит.

И вдруг вошел Лаэм; он бросил привезенные книги на пол, подошел к ней и склонился рядом – совершенно незнакомый человек, в самый сокрушительный момент ее жизни.

– Мне было бы легче рожать одной, и я никого не просила о помощи! – всхлипывала она.

– Просто вам некому было довериться, – ответил он.

– Я ни души не знала, я не была уверена, что за мной не следят, не выискивают… Я боялась, что кто-то может ему сообщить.

– Вы были совсем одна, Лили.

Она взглянула ему в глаза. Только он один понимал, как ей одиноко. Понимал, потому что сам был одинок.

Она не могла ему рассказать о том, что он ей снился. Чудесный сон, как однорукий человек склоняется над ней, и по его щекам текут слезы, и он ее обнимает и поддерживает, помогая разродиться на кухонном полу, как он любовно принимает Роуз и передает ее Лили своей здоровой рукой.

В течение нескольких недель с того момента, как Лили бежала от мужа, ей постоянно снились монстры. Страшные, бесформенные монстры, готовые сожрать ее. А ведь она выходила замуж за, как ей казалось, красивого, обаятельного человека. Он мог продать что угодно кому угодно. У него была безупречная улыбка, такие ровные, белые зубы. Но в ее снах этими безупречными зубами он вгрызался в ее плоть, пил ее кровь – точно так же, как в реальной жизни высасывал деньги с ее счетов.

Он разбил Лили сердце. Она помнила все, что он ей врал. Все способы, которые он применял, чтобы она чувствовала себя виноватой во всех неудачах. Он постоянно настаивал, что она чересчур требовательна, алчна, не в меру любопытна. Всякий раз, как она подозревала его в надувательстве или во лжи, он разворачивал все обвинения против нее самой. К тому моменту, когда обнаруживалась правда, сердце ее уже не выдерживало.

В сновидениях ее красивый муж превращался в карикатуру, а страшный любитель акул Лаэм оказывался нежным и прекрасным. Так жизнь путала все карты.

И в тот день в больнице, плача в дальнем углу коридора, Лили чувствовала сзади на шее теплое дыхание Лаэма.

– Не плачьте, Лили, – шептал он. – Здесь лучшие доктора. Девочка в надежных руках…

– Мне кажется, что это я виновата в том, что у нее порок сердца, – шептала она в ответ.

– Каким образом? Это совершенно исключено.

– Вы не знаете, – торопливо говорила она. – Я страшно нервничала все время, пока жила с этим человеком, с отцом Роуз. И при этом испытывала такое стеснение в груди, что мне казалось, будто у меня инфаркт. Я была напугана, и еще меня словно вывернули наизнанку. И ребенок внутри меня все это чувствовал. И это пагубно сказалось на нем.

– Вы полагаете, что всему виной ваши эмоции? Вряд ли.

– Мне нужно было уйти от него раньше, – всхлипывала Лили.

– Лили, я не знаю, что случилось, почему вы его бросили. Мне бы хотелось, чтобы вы рассказали об этом подробнее.

– Не могу, – отказалась она, переполошившись, что и так уже многое выболтала. Ее муж был всегда очень аккуратен в том, чтобы действовать скрытно. Он ни разу не ударил ее. Он ни разу не оставил у нее на теле ни одного синяка. Она ни разу не вызывала полицию. Потому что все, что он делал, всегда было законно. Чудовищно, но законно. Никто никогда не поверил бы ей, что ее муж – убийца.

– Можете, – настаивал Лаэм. – Я сделаю все, чтобы вам помочь… Вы уже оставили его. Я помогу вам поверить в то, что он никогда больше не причинит вам зла.

– Вы не понимаете, – сказала Лили. – Закон не на моей стороне. Если вы не являетесь жертвой домашнего насилия, вы не поймете меня. Этот человек – настоящий хищник.

– Я вам верю.

– А вы верите, что Роуз оказалась здесь именно вследствие тех обстоятельств, с которыми нам пришлось столкнуться еще до ее рождения? Ведь на самом деле так оно и есть. У нас у обеих разбиты сердца.

– Верю, потому что это говорите вы, – серьезно сказал Лаэм, коснувшись ее лица. – Вам я верю.

– Благодарю вас.

– Теперь послушайте меня, Лили. Что бы там ни было, я хочу, чтобы вы это знали. Вы и Роуз всегда можете положиться на меня – всегда. Все, что вам понадобится, я вам дам.

– Я не могу…

– Если вы не хотите этого для себя, сделайте это для Розы, – сказал он. Я биолог, не врач. Но я знаю одно: с того момента, как я помог Роуз войти в этот мир, вы обе живете в моем сердце. Я никогда не думал, что когда-нибудь произнесу это: я никогда не был женат, никогда не был помолвлен, никогда не был отцом. Для вас с Роуз я – никто, но я ваш навеки. Такие вот дела.

– Лаэм…

– Такие вот дела, – повторил он: в его голубых глазах были покой и твердость. – Нравится вам это или нет.

И тут их пригласил доктор. Роуз пора было везти на каталке в операционную. Ей предстояла открытая операция на сердце. Глядя на то, как ее увозят, Лили думала, что ее собственное сердце сейчас взорвется, но Лаэм держал ее за руку. Он держал ее в течение всего времени, пока шла операция. Крошечной Роуз сделали шунтирование.

Когда врачи вышли из операционной, Лили отняла у него руку. Все, что он говорил, было замечательно, благородно. Но Роуз уже перенесла операцию, выжила, и доктор Нил мог теперь возвращаться к своей привычной жизни, а они – к своей. Хирурги объяснили ей и Лаэму, что данная операция носила паллиативный характер, но, когда Роуз подрастет, ей потребуется еще одна, более сложная операция.

– Еще одна? – спросила Лили, чувствуя, как у нее подкосились ноги.

– Мисс Мэлоун, тетрада Фалло означает, что у больного четыре различных дефекта, и Роуз потребуется длительная, сложная операция на открытом сердце, чтобы восстановить его. Впереди у вас трудный путь. Но Роза – удивительная девочка, очень сильная, настоящий боец…

Они все говорили и говорили, но Лили уже ничего не слышала. Она словно захлопнулась, будучи не в силах вобрать все это.

– Как же нам справиться, мы не сможем… – снова заплакала она, когда доктора ушли.

– Сможете. Придется.

– Не смогу! – воскликнула она. – Я не вынесу ее страданий!

– Лили, моя мама не могла видеть, как я страдаю, после того как мы потеряли брата. Я тоже перенес несколько операций. Она просто… просто уходила. Она была нужна мне так же, как вы нужны Роуз. Я дал вам обещание и никогда не нарушу его. Я буду вам помогать. Всякий раз, как вам понадобятся силы, позовите меня, и я помогу. Доктор прав: Роуз действительно боец. Вот увидите. Это чудо-девочка.

– Чудо-девочка, – пробормотала Лили, ухватившись за фразу и взглянув на него красными, опухшими глазами.

– Конечно, – сказал Лаэм. – Я понял это сразу, как только она появилась на свет.

– Как это? – спросила Лили.

– Как-нибудь расскажу.

Прошло уже девять лет, а они все шли и шли по этому бесконечному трудному пути.

Лили сидела возле кроватки Роуз. Воздушные шарики, которые принес Лаэм, все еще были привязаны к перилам. Некоторые уже сдулись, но Роуз не позволяла их снимать. Лили взглянула на часы. Лаэм все не возвращался. Она попробовала снова вернуться к вышиванию, но сердце было не на месте. Она никак не могла сосредоточиться на полотне.

Она постоянно твердила ему, что он здесь не нужен, но правда заключалась в том, что, когда его не было, ей было пусто. За те девять лет, как она бросила отца Роуз, она сильно окрепла и обрела уверенность в себе. Она много интересовалась проблемой домашнего насилия и в полной мере осознала грозившую ей опасность. Она избавилась от чувства вины и победила горечь необходимости расстаться с тем, что было ей дорого. Она тоже была боец – как Роуз.

Но случались мгновения, когда она понимала, как много значило для нее обещание Лаэма. Сильная и стойкая, она не нуждалась в чужой помощи. Но Лаэм не был чужим; он принадлежал к особой – исключительно своей собственной – категории. Лили убеждала себя, что свое обещание он дал Роуз. Роуз любила его – уж это точно.

И вот – ради Роуз – Лили поднялась с места и подошла к окну. В бассейне напротив зыбко дрожало отражение памятника павшим в Первой мировой. Несколько человек врачей и посетителей больницы устроились в тени под деревьями и что-то читали. Лили прижалась лбом к оконному стеклу, стараясь разглядеть цаплю. Но так и не смогла – отсюда птицы было не видать.

Не видать было и Лаэма. Может быть, он наконец устал исполнять свое обещание? И не ей его винить в этом.

Но она вдруг вспомнила, что он так никогда и не объяснил, почему ему вздумалось назвать Роуз чудо-девочкой. А может быть, она сама избегала этого, боясь поверить тому, что услышит. Но теперь, когда Роуз была на пороге сложнейшей операции, сулившей надежду на полное выздоровление, Лили решила, что сейчас как раз и наступил момент это услышать. И обнаружила, что надеется на скорейшее возвращение Лаэма.

Глава 18

Лаэм воткнулся между машинами на больничной парковке уже почти в восемь вечера. Ему хотелось успеть навестить Роуз до окончания приемных часов. К тому же настроение у него прямо-таки подскочило, когда он наконец увидел на экране компьютера сигнал от ММ 122, живой и невредимой, но в совершенно неожиданном месте; он не успел засечь и зафиксировать его координаты – уж слишком это показалось невероятным.

Войдя в вестибюль и попав в кабину лифта, он был поражен резким контрастом между диким, свежим воздухом Кейп-Хок и запечатанной атмосферой больницы. Когда же наконец Роуз настолько окрепнет, что сможет избегать подобных мест? Вдохновение, охватившее Лаэма при появлении Нэнни, улетучилось, сменившись почти физической болью за Роуз, прикованную к постели. Девятилетняя девочка, которую он так любил, вынуждена проводить столько чудесных летних дней в настоящем заточении, в неволе собственного тела.

Но к тому моменту, когда он попал на нужный этаж, ему удалось успокоиться и придать лицу спокойное выражение. Он немного помедлил, перед тем как войти в палату.

Придвинув стул поближе к кроватке, Лили вышивала. Роуз читала. Лаэм увидел, как черные, аккуратно подстриженные волосы Лили острым углом обрамляют ее лицо. Вороново крыло. Они загораживали Лили поле зрения, но Роуз подняла глаза от книги и поверх головы матери сразу же увидела стоящего в дверях Лаэма. И он улыбнулся ей самой широкой своей улыбкой. – Пришел, – обрадовалась Роуз. – Меня не остановили бы даже дикие лошади.

– А в Новой Шотландии водятся дикие лошади? Казалось, Лаэм глубоко задумался.

– Пожалуй, нужно было сказать «дикие ангелы».

– Или дикие киты.

Лили улыбнулась, однако казалось, она смотрит куда угодно, только не на Лаэма. Это его озадачило: обычно она глядела прямо ему в лицо, высоко подняв голову, свойственным ей пытливым взором. В нем как будто звучал вызов – подбородок слегка вздернут, словно желал сказать: «Выкладывай!» Но на этот раз вид у Лили был какой-то совсем слабый, уязвимый, словно из нее вышел весь бойцовский задор; даже ее руки, сжимавшие полотно, дрожали.

Ему хотелось немедленно выяснить причину такого поведения, но он понимал, что нужно дождаться, пока они окажутся вне постороннего слуха. Поэтому он просто распаковал присланный Энн сверток.

– Энн просила передать вам вот это, – сказал он. – Посмотри-ка, какую чудесную подушечку сделала твоя подружка Джессика…

– Моя лучшая подруга!

– Да, и она тоже так считает.

– Это Нэнни. – Роуз коснулась вышитого кита. – Домом пахнет…

– А внутри – сосновая хвоя Кейп-Хок.

– А почему здесь написано «Вернем Роуз домой»? – спросила девочка.

– Потому что она по тебе скучает, – сказала Лили, и в ее взгляде таились скрытая радость и торжество.

– Это уж точно, – подтвердил Лаэм. – Ваши мастерицы помогают ей делать таких подушечек как можно больше и продают их в гостинице, чтобы заработать денег Роуз на лечение. Нэнни тоже желает ей здоровья. Она велит Роуз собраться с силами.

– Я очень хочу поправиться, – сказала Роуз тоненьким голоском.

– Обязательно поправишься, – успокоила Лили. – Ты уже поправляешься. Это происходит постоянно, каждую минуту, и сейчас тоже.

– А еще Джессика сделала вот что. – И он протянул Роуз пакет. – Это нужно подарить медсестрам.

Он наблюдал, как Лили и Роуз взяли пакет с сосновыми украшениями, и вдруг Лили спешно отложила работу и вышла в холл. Лаэм хотел пойти за ней, но Роуз встревоженно посмотрела маме вслед, и он остался.

– Почему она ушла? – спросила Роуз.

– Наверное, отправилась позвать сестричек, – ответил он.

– Завтра мы едем в Бостон, – сообщила девочка.

– Я знаю.

– А вы видели Джессику? Я подумала, что вдруг она захочет завести новую лучшую подругу. Я бы ее не винила, ведь меня рядом нет.

– Ну, ты скоро вернешься домой, – сказал Лаэм. – И мне кажется, что у нее только одна лучшая подруга – ты. Вот потому она и написала «Вернем Роуз домой».

– Они с Нэнни меня ждут?

– Видишь ли… – начал Лаэм, еще не придумав, что сейчас скажет. С научной точки зрения, это совершенно невероятно… Он сомневался, стоит ли вообще упоминать об этом, пока не поступит точного подтверждения.

– А ты поедешь с нами в Бостон? – спросила Роуз, прервав его мысли.

– Не упущу такой возможности, – ответил он.

– Иногда я думаю… – сказала Роуз и вдруг замолкла. Лаэм не торопил, не старался вытягивать из нее слова. Просто ждал. Она прочистила горло. Он видел трубки и провода, бегущие к ней и от нее, слышал урчание и щелканье аппаратов вокруг кроватки. Ему хотелось взять ее на руки, прижать к себе, убедить, что все будет хорошо. Но Роуз знала наизусть все эти банальности. Ее девятилетние глаза были мудрее глаз многих профессоров во многих колледжах.

– Так о чем ты думаешь, Роуз?

– Я думаю о том, как будет маме без меня. Ведь я – это все, что у нее есть.

Лаэм увидел, как она потянулась к его руке. Он хотел поймать ее ладошку, но она миновала его здоровую руку и дотянулась до протеза. Ее крошечная рука с синеватым отливом, с набухшими пальчиками сжала его большую неуклюжую искусственную кисть. Этот жест тронул и поразил его, и ему стоило большого усилия не показать этого. Роуз заглянула ему в глаза.

– Может быть, у нее есть не только я? – сказала она. У Лаэма бешено забился пульс. Роуз не отводила взгляда.

– Может быть и так, – произнес он.

Они долго смотрели друг на друга, и Лаэм понял, что дал еще одно, новое, обещание, слишком сокровенное, чтобы произносить его вслух.

К тому времени, когда Лили вернулась в палату, все прошло. На улице солнце село, и загорелась подсветка у подножия высокого памятника. Лаэм смотрел, как монумент светится на фоне окна. Память его уплыла в далекое прошлое, в тот день, когда родился его брат. Ему тогда казалось, что в мире столько любви, что ее невозможно исчерпать.

Глядя на Роуз Мэлоун, на то, как мать расчесывала девочке волосы, готовя ее ко сну – к последнему сну в этой больнице, он понял то, чего не понимал до сих пор. Это имело отношение и к Коннору, и к родителям, и к Лили, и к Роуз, и к самому Лаэму. Он никогда раньше этого не понимал, но сейчас точно знал, что уже не забудет это. И об этом нужно было сказать Лили, и сказать именно сегодня. И еще ей нужно показать нечто, во что он никак не мог поверить.

***

После того как Роуз раздарила сестрам сосновые сережки, и врачи завершили свой последний визит к ней, и ночная сестра дала ей успокоительное, и Роуз уснула, Лили собрала вещи. Она оглядела комнату, не забыла ли чего. Все в сумке – вышивание, ключ от номера в гостинице, подушечка с хвоей, привезенная Лаэмом. Лаэм ждал у двери, спокойно наблюдая за ней, с нетерпением и одновременно с готовностью подарить ей все время в мире.

Они вышли на улицу, и ночь показалась жаркой по сравнению с кондиционерной больничной прохладой. Лили нервничала, думая о завтрашнем дне, но была совершенно измучена. Она направилась прямо к грузовичку Лаэма, когда вдруг почувствовала, что он взял ее за руку.

– Что такое? – спросила она.

– Пойдем со мной, – сказал он.

Лили удивленно взглянула на него, но он не стал объяснять. Он повел ее в противоположном от стоянки направлении, к городскому парку. В оркестровой раковине собралась молодежь, они смеялись и слушали музыку по радио. Лаэм потащил Лили в обход публичного сада, прямиком к бассейну. Монумент, освещенный яркими галогеновыми лампами, высился в сумеречном небе. Лили увидела его отражение в длинной полоске воды и почувствовала ностальгическую боль по морю.

– Как же я скучаю… – вздохнула она.

– О чем, Лили?

– По соленой воде, – сказала она.

– Соленая вода рядом, внизу, под горой, – сказал он. – В бухте Мельбурна …

– Я понимаю, – сказала она. – Но я скучаю по Кейп-Хок. И еще больше – по дому.

– Разве ваш дом – не Кейп-Хок?

– Нет, я скучаю по родному дому.

У нее перехватило горло, на нее нахлынули воспоминания о теплом песке, серебристо-зеленых низинах, о любимом розовом саде – за ним ухаживала женщина, которую она любила всю свою жизнь. Что это? Обычно Лили так хорошо держалась, особенно накануне испытаний, предстоявших Роуз. Но сейчас вдруг ей показалось, что она готова умереть от застаревшей печали и томления.

– В ту ночь, когда родилась Роуз, вы тоже плакали по дому, – сказал Лаэм.

– Потому что знала, что больше никогда его не увижу.

– И приговаривали: «Ты мне нужна, нужна…» Лили кивнула, глядя на гранитную колонну. Он ждал объяснений, но Лили не решалась на них. Казалось, у нее внутри проснулся вулкан и его нужно угомонить – сдержать эмоции, не дать земным пластам сдвинуться. Но волны все накатывали, все вздымались, и она не в силах была сдерживать их напор.

– Кто вам нужен, Лили?

– Я хочу вам об этом рассказать, Лаэм… но не могу.

– Разве вы не чувствуете себя в безопасности? Я готов защитить вас от чего угодно.

– Только не от собственного моего сердца. Оно просто разрывается, когда я думаю о ней. И я не в силах о ней говорить.

Долгое время он молчал. В кустарнике пели сверчки, по лесу сновали какие-то зверушки. Сердце Лили изнывало от боли от глубоко запрятанной любви, так глубоко, что она почти забыла о ней. Перед ней вспыхивал родной образ – столь хорошо знакомая улыбка, голубые глаза, серебряные волосы, сухие пальцы, сомкнутые вокруг деревянного черенка садового совка.

– Как бы мне хотелось вас с ней познакомить! – сказала она, осмелившись поднять на него взор, заглянуть в глубоко сидящие глаза Лаэма. – Этот человек очень много для меня значит. Больше всех, не считая Роуз. Лаэм, я кажусь неблагодарной, я это понимаю. Но на этот раз все изменилось. Я знаю, что вы сделали для меня, для Роуз. Спасибо вам за то, что вы с нами. На этот раз ожидание оказалось особенно тягостным… Мне так страшно, Лаэм.

– Вы об операции?

Лили кивнула, обхватив себя руками. Как громко стрекочут сверчки. Она подняла глаза и увидела летучих мышей, кружащих над мемориалом в оранжевом свете ламп. Сердце защемило, когда Лили вспомнила о школьном докладе Роуз на тему эхокардиограммы и сонара летучих мышей.

– Раньше так не было. Роуз – она просто… Ну, вы знаете. Все говорят: «Она у вас настоящий боец», – и это действительно так. Боец. Находиться в таком состоянии с рождения… Вы сами знаете, вы же тогда были у нас… С этим мы жили постоянно, не задавая себе вопросов. Я только подчинялась ей, а она всегда была мужественной. Но сейчас, Лаэм, ожидание дается гораздо труднее. А вдруг случится что-то страшное? Или операция пройдет неудачно?

– Все будет удачно, – сказал Лаэм. Он стоял очень близко. Она не удержалась и взглянула ему в глаза. Он сказал это так уверенно.

– Я просто не выдерживаю этого ожидания, – прошептала она.

– Вы говорили, что вам хотелось бы с кем-то меня познакомить, – сказал он. – Мне тоже. Я хотел бы познакомить вас с моей семьей.

– Я знакома с Джудом, – ответила она, немного удивленная неожиданной переменой темы. – И с Энн знакома, и с остальными Нилами. С Камиллой…

Лаэм замотал головой:

– Нет, с другими – с теми, кого уже нет. Вот почему я и повел вас сюда, к памятнику. Мы стояли здесь с отцом в тот день, когда родился мой брат.

– Коннор, – уточнила она. Тот маленький мальчик, которого убила акула…

– Да, в тот день, когда он родился, мы с отцом стояли здесь на улице. Мне было тогда три года, но я очень беспокоился за маму. Она лежала в больнице, я мало что понимал. Отец показал мне памятник и рассказал историю семьи. Мой прадед воевал во время Первой мировой.

– Отец вашего деда?

– Да. Текумзея Нил. Сын моря, капитан, основавший Кейп-Хок. В его честь названо одно из судов. Он был во Франции, письма приходили очень редко. Даже его отец, бесстрашный китобой, опасался того, что сын не вернется.

– Что случилось?

– Отец рассказал мне, что его дед был ранен на фронте и последний раз его видели лежащим в грязи окопа. Его часть отступила, а добравшись до лагеря, обнаружили, что его нет. Пришло уведомление, что он пропал без вести во время боевых действий. Семья, конечно, продолжала надеяться, но многие втайне полагали, что он погиб. Время шло, недели, месяцы…

– Ужасно, – сказала Лили.

– Все потеряли надежду, кроме его возлюбленной – моей прабабушки, – продолжал Лаэм. – Она сердцем знала, что он жив.

Лили согласно кивнула – уж ей-то это знакомо. Чувство связи, единения, даже если вы разлучены с человеком. У нее никогда не пропадало это ощущение – связи с женщиной в саду, которую она так любила. И сейчас оно было живо в ее душе. И это же чувство она испытывала по отношению к Роуз – всегда.

– Знала, что он жив? – переспросила Лили.

Да. Она сохраняла положительный настрой. Но каждый день без известий походил на пытку. Она знала, что он жив, но не могла увидеть его. Знала, что нужна ему точно так же, как он нужен был ей.

– Ваш отец говорил это, понимая, как вы нуждаетесь в вашей маме, – заметила Лили.

– Верно, и, будучи трехлетним ребенком, я верил, что тоже нужен ей.

– Ну конечно же вы были ей нужны, – сказала Лили, представив Роуз в трехлетнем возрасте, ее пребывание в больнице и то, как мучительно, почти невыносимо, казалось каждое мгновение, прожитое без нее. – И что же случилось с вашим прадедом?

– Его тяжело ранило, и он оказался за линией фронта. Он попал в полевой госпиталь, и понадобились долгие месяцы, чтобы он отважился на то, чтобы дать о себе знать. Поначалу пошли толки, намеки на то, что он, вероятно, остался жив. Моя прабабушка не обращала на них внимание, потому что располагала более убедительными доводами. Она точно знала – сердцем, – что он уже находится на пути к дому. Так и вышло, Лили. Какое-то время он был военнопленным, но в конце концов вернулся к ней домой.

– Она знала.

– Да, знала. Всегда.

– И ждала его.

– Вот об этом я и хотел вам поведать, Лили Мэлоун, – закончил Лаэм. – Все говорят, что Роуз – боец, так оно и есть. Как мой прадед. Но главная героиня моей истории – это все же моя прабабушка.

– Она ни разу не отказалась от него.

– Ни разу. Некоторые вещи стоят того, чтобы за них побороться, Лили. А другие – того, чтобы их дождаться.

Лили внимательно глядела на Лаэма, за его головой высился памятник. Сердце ее громко билось в груди. Он рассказывал ей о своей прабабушке, которая настолько сильно любила своего мужа и их связь носила столь мистический характер, что ей не нужны были ни письма, ни телефонные звонки, ни просто слова. И еще он рассказывал о трехгодовалом Лаэме Ниле, который ждал появления на свет своего брата, их первой встрече и долгожданной встрече с мамой. И еще он говорил о Роуз, которой предстояла последняя, самая важная операция в жизни, по замене старой заплаты – раз и навсегда. Но он словно парил над Лили, и она знала, что он рассказывает ей о чем-то еще.

– Однажды вы сказали мне, – прошептала она, – что Роуз – чудо-девочка. И обещали объяснить, что вы имели в виду. Расскажите мне об этом сейчас.

Он кивнул. Потом обнял ее – обеими руками, и левая была ничуть не менее нежна, чем правая. У нее возникло ощущение, что ноги тают; она погрузилась в его объятия, надеясь, что сердце не вылетит из груди.

– В ту ночь, когда я помогал вам рожать Роуз, – сказал он, – видел, как она появилась на свет… я воскрес, она вернула мне жизнь.

Лили не могла говорить. Она мысленно вернулась в прошлое, вспомнила раздирающую боль, душевную травму, вынудившую ее к бегству в Кейп-Хок. Она была так напугана, что скрывалась, как дикое животное в пещере, даже не отваживаясь обратиться в больницу – из страха, что ее муж станет ее искать, что сообщения в прессе вселят подозрение во врачей и сестер, что ее узнают и выдадут полиции.

Лаэм оказался единственным, кому она смогла довериться – и то не по собственной воле, а по необходимости. Просто потому, что он там оказался.

– Вернула вам жизнь? – наконец произнесла она.

Он кивнул, откинул волосы ей с глаз и погладил по щеке.

– Акула, убившая моего брата, убила и всю мою семью.

– Она лишила вас руки.

– Она лишила меня сердца, – сказал Лаэм. – А вы с Роуз вернули мне его.

– Но вы же совсем нас не знали…

– В том-то и дело, в том-то и чудо. Я вас не просто не знал, я вас едва видел. И вдруг – эта глушь, хижина, рождается прекрасная маленькая девочка. И ваше доверие, позволившее помочь ей появиться на свет.

– Я действительно доверяла вам, – шепнула Лили. И это было так. К ней возвращалось то, что она вынуждена была оставить, бежав из дома, – то, что само по себе было чудом.

– Я хочу вам показать сегодня еще кое-что, – сказал Лаэм, – если вы согласитесь поехать со мной.

– Куда угодно, – прошептала она.

Место для пассажира в его грузовичке было завалено, поэтому Лили пришлось отодвинуть ноутбук, чтобы сесть. Они двинулись через парк, через каменные ворота, вниз по склону по направлению к городу. Бухта Мельбурна сияла огнями – деловой центр, гостиницы, рестораны и жилые дома. Лаэм проехал мимо крепости – старых военных укреплений, некогда оборонявших бухту, относящихся к тому времени, когда для французов эти земли назывались Акадией.

Они направились на юго-восток, вдоль побережья. Лили неудержимо потянуло домой; это случалось всегда, когда она ехала по дороге, ведущей по направлению к Новой Англии. Она вжалась в сиденье и наслаждалась дуновением бриза сквозь открытые окна. Сегодня это чувство было какое-то особенно острое, словно бабушка звала ее по имени.

В небе было полно звезд. Они висели прямо над горизонтом. Горная осыпь летела в Атлантику, а созвездия, казалось, возникали прямо из океана.

Они сделали поворот и вышли к маяку на окраине бухты. Его луч вспыхивал, рассекая небо. Лаэм свернул налево, на грунтовую дорогу у самой дальней оконечности мыса, где находился маяк. И потянулся за своим ноутбуком. Он пристроил его на коленях и включил. Лили увидела, как на экране забегали светящиеся точки пурпурного и зеленого цвета.

– Что это? – спросила она.

– Это акулы и киты, – объяснил он.

– Как же их удается увидеть? – поразилась она.

– У меня работает программа слежения, – сказал Лаэм. – Она позволяет отслеживать миграцию животных и хищников.

«Хищников». У этого слова были давние ассоциации, которые заставили ее содрогнуться.

– А где здесь акулы? – спросила она.

– Пурпурные точки, – ответил он.

– И где они находятся?

– Сейчас на экране показан участок прямо здесь, у побережья. Видите вот этот самый темный участок? Это масса суши – на юге Новой Шотландии, от Мельбурна до Галифакса.

– Я никогда раньше не замечала, что очертания Новой Шотландии напоминают омара, – сказала Лили, неотрывно глядя на экран и на силуэт острова на более светлом, сизоватом фоне моря, сплошь заполненного тревожными пурпурными точками.

Она посмотрела в лицо Лаэму. Он был так чуток и так мягок – и это при том, что море кишело акулами, подобными той, что убила Коннора!

– Зачем вы занимаетесь этим? – спросила она. – Зачем посвящаете жизнь изучению этого зла?

– Вы имеете в виду акул?

– Да.

– Это не зло, Лили. Они опасны, это верно. Однако зло и опасность не одно и то же.

– В чем же разница? – И она снова подумала о другом хищнике.

– Акулы убивают не ради того, чтобы причинить боль или страдания. Они убивают, чтобы прокормиться. Это инстинкт, это поддерживает их жизнь. Мне пришлось усвоить эту истину, что помогло мне избавиться от ненависти к ним.

Лили подумала о разбитых сердцах – своем и дочери. Акула в человеческом облике причинила им столько зла, нанесла такой удар! Этот хищник чуть не убил ее, вынудил бежать из родного дома; из-за него Роуз родилась с пороком сердца.

– Как можно избавиться от ненависти к тому, что несет гибель?

– Приходится, – сказал Лаэм. – Иначе вы тоже погибнете.

Лили неотрывно смотрела на пурпурные точки на экране. Затем выглянула в окошко грузовичка. Они ехали к югу. В нескольких сотнях миль отсюда прямо за водным пространством, лежал Бостон. А за ним был родной дом. Удивительно, как много акул отделяло ее от любимых мест!

– Я знаю, что такое ненависть, – сказала она.

– Мне это известно, – ответил Лаэм. – Именно поэтому-то я и хотел привезти вас сюда.

– Откуда вам это известно? Я как-то обнаружила это? По мне видно?

Он помолчал, глядя на темное море. Луч маяка блуждал по глади воды, освещая ее каждый раз на четыре секунды. Лаэм повернулся к Лили:

– Да, по вам это видно. Кое-кому вы доверились – Энн, своим мастерицам. Но от всех прочих вы с Роуз держитесь особняком, никого не подпуская к себе.

– Кто бы говорил, – улыбнулась Лили.

– Вот именно, потому-то я и в вас это увидел. Я установил в компьютер эту программу, чтобы как можно больше узнать о явлении, которое мне было наиболее ненавистно.

– Я приложила все усилия, чтобы изучить его, – сказала Лили. – Но он непохож на акулу, он причиняет зло сознательно. И я немного поняла схему действий этого хищника.

– Это очень затягивает, – сказал Лаэм, развернув ноутбук экраном к Лили. – Если не соблюдать осторожность, пурпурные точки поглотят вас, вы только их и будете видеть. И не заметите зеленых точек.

– Зеленых?

– Да, это киты. Самые нежные животные в океане.

Лили вгляделась в экран.

– Их здесь очень мало, – заметила она. – Смотрите, как много пурпурных точек и только три зеленых.

– Их труднее оснастить датчиком, – объяснил Лаэм. – Мы стараемся избегать их скоплений.

– Значит, здесь должно быть много непомеченных, невидимых китов? – улыбнулась она.

– Да, наряду с видимыми. – Он постучал по экрану указательным пальцем. – И один из них находится сейчас прямо здесь.

Он набрал что-то на клавиатуре, и на экране появился код кита.

– ММ 122, – прочла его вслух Лили.

Неделю назад этот кит находился поблизости от Кейп-Хок, – сказал Лаэм. – Потом исчез на какое-то время, но только потому, что я сузил территорию его поиска, ограничившись знакомыми ему водами, то есть территорией, на которой я всегда его ждал во время летних месяцев.

– Этот кит ушел южнее? – спросила Лили, чувствуя, как по ней прошел озноб.

– Да, причем по направлению к Мельбурну, – сказал Лаэм. – И сейчас находится в ближайших к Мельбурну водах.

– В этом есть что-то необычное? Что-то удивительное?

– Да, и очень.

– Почему?

– Потому что это белуга, – сказал Лаэм. – Белуги редко заплывают южнее Кейп-Хок. Это северные киты.

– А что тогда здесь делает этот кит? – прошептала Лили. Лаэм сдвинул в сторону ноутбук и наклонился, чтобы дотянуться и взять Лили за руку. Она почувствовала, как по ней снова пробежал холодок. Лаэм редко брал ее за руку. Его ладонь и пальцы были жесткими от работы, которую ему приходилось исполнять на судах. Она застыла: наверное, он собирается сообщить ей что-то страшное и потому взял ее за руку.

– Он приплыл, чтобы быть рядом с Роуз.

– Что это значит?

– Это Нэнни.

Лили смотрела на мерцающую зеленую точку ММ 122. Потом перевела взгляд на бескрайнее черное море. Луч маяка растянулся по воде, освещая барашки низких волн. Лаэм достал бинокль из кармана на дверце машины. Он попробовал сканировать поверхность воды, но вскоре опустил бинокль.

– Слишком темно, – объяснил он. – Тем не менее она здесь.

– Но не может же она оказаться здесь только из-за Роуз.

– Что тут невозможного?

– Но она же кит, какие у нее эмоции? Откуда ей знать, как Роуз ее любит, как она ей нужна?

– Почему нет? – шепнул Лаэм, коснувшись рукой лица Лили. Его ладонь была теплой, и Лили погрузилась в нее щекой.

– А он может посылать какие-нибудь сигналы – ну, как летучая мышь, например? Или испускать какие-нибудь звуковые волны? – спросила Лили. – Нэнни может чувствовать, как Роуз ее любит? Вряд ли…

Лаэм не ответил ей – по крайней мере не словами. Перегнувшись через ноутбук, он нежно притянул ее к себе, чтобы поцеловать. Его губы были жаркими, она совсем растаяла в них.

Волны били о скалистый берег, подмывая его, сглаживая острые камни. Лили слышала эти волны и чувствовала приближение землетрясения. Оно рождалось у нее в груди. Она протянула руку и погладила Лаэма по щеке.

Она слышала слова заданного ею вопроса, он еще звучал у нее в ушах. И уже знала – да, Нэнни чувствует любовь Роуз. Лили так долго пребывала в вечной мерзлоте, что забыла, что любовь накатывает волнами – загадочными, плавными, бесконечными. Если уметь их дождаться, то они непременно достигают отдаленного берега. Волны не предают.

Она вскинула руки, обхватила Лаэма за шею и поцеловала его со всем пылом прошедших девяти лет. Здоровой рукой он обнял ее за талию. За пределами грузовичка море било о гранит. Волны вздымались и влажным туманом ложились на их лица. Лили ощущала вкус соленой воды, смахивала ее с ресниц.

– Что это значит? – спросила она.

– Все, что мы захотим, Лили Мэлоун, – ответил Лаэм.

Снова включился маяк, осветив залив. Она взглянула на Лаэма. Она знала: если она сейчас обернется, то увидит Нэнни. Увидит белого кита, загадочную белугу, которая следовала за Роуз к югу. Но она не могла обернуться. Потому что утонула в глазах Лаэма, полных их собственных тайн и чудес.

Глава 19

Патрик Мерфи сидел у компьютера в каюте своей «Вероятной причины», Флора примостилась у его ног. Он смотрел китов в программе онлайн. Особенно его интересовали белуги. Все сайты, посвященные морским млекопитающим, были очень странными. Они предлагали морские туры к восточному побережью, западному побережью, в Мексику и Канаду. Но очень мало мест могло похвастаться наличием неуловимых белых белуг.

На палубе сидел Анжело; он курил сигару и слушал бейсбольный матч.

– Эй, не хочешь подняться?

– Через минуту!

– Пригласил меня на пиво и бейсбол, а теперь бросил тут одного. Чем ты там занят внизу? Зазнобу держишь в шкафу, что ли?

– Я занят полицейской работой.

– Какого черта, ты в отставке.

– Заткнись, а? – огрызнулся Патрик, составляя список мест, откуда отправляются морские экскурсии, чтобы посмотреть белуг. Он попивал коку, потому что уже восемь лет назад завязал с пивом и более крепкими напитками, но сегодня у него, наверное, был кофейный колотун. А может быть, его лихорадило от сознания того, что он вплотную приблизился к чему-то важному.

– Ты сказал «заткнись»? Твой лучший друг пришел к тебе в гости, принес начо, а ты говоришь «заткнись»?

– Извини, ты прав. Я ищу белугу.

– Белугу? Это у которой икра?

– Я тоже именно так и подумал. Нет. Это белые киты.

– Вроде Моби Дика?

– Возможно. Нужно спросить Мэйв. Она была учительницей, должна знать.

– Твою мать! Опять Мара Джеймсон? Только не говори, что нет. Чем бы ты там ни занимался, не говори мне, что потратил еще одну ночь на дело, которое ни к чему не привело, ни к чему не ведет и никогда не приведет. Лучше соври что-нибудь.

– Не могу, – отозвался Патрик. У него уже имелся список конкретных мест, и он начал изучать его. Летом белуг можно увидеть в нескольких местах в Канаде, в заливе Святого Лаврентия, в Ньюфаундленде, Нью-Брунсуике, Новой Шотландии и даже в Квебеке. Экскурсионные и прогулочные туры отправлялись из таких городов, как Тадуссак, Сен-Джон, Гаспэ, Кейп-Хок и Шетикам.

– Мартинес только что забил, – сообщил сверху Анжело. – Шикарный удар. Ты прозевал.

– Подожди чуть-чуть, я уже поднимаюсь, – сказал Патрик, пытаясь отыскать имена операторов туров. Что он собирался сделать? Позвонить каждому из них и спросить, нет ли в числе пассажиров китобойных судов некой особы, похожей на Мару Джеймсон?

– «Янки» ведут 6:1.

– Молодцы «Янки», – сказал Патрик и набрал в окне запроса: «Мара Джеймсон», «кит-белуга». Нажал «поиск». Ничего. Попробовал иначе: «Мара Джеймсон, Тадуссак», потом «Мара Джеймсон, Сен-Джон», и так далее. Полицейская работа по-прежнему часто оказывается работой неблагодарной. Только теперь ему еще и не платили за нее.

Мобильный телефон в каюте не работал, поэтому пришлось подняться на палубу. Анжело бросил на друга укоризненный взгляд, и это напомнило Патрику Сандру: таким взглядом она смотрела на него в период краха их супружества, когда все мысли и время мужа были подчинены единственно делу Джеймсон.

– Потерпи чуть-чуть, – сказал Патрик, направляясь на корму, чтобы ничто не мешало ему.

– Начо стынет, а пиво греется, – напомнил Анжело.

Одной рукой Патрик зажал ухо, чтобы приглушить шумы дока, в том числе и голос собственного друга, и набрал номер Мэйв.

– Алло? – ответила она.

– Мэйв, – заговорил он, – мне нужно у вас кое-что узнать. Вы с Марой когда-нибудь беседовали о китах?

– О китах?

– Да, о белугах, белых китах, вроде тех, что содержатся в «Мистик Аквариум».

Она помолчала, подумала, потом сказала:

– Что-то я не припомню.

– Уф.

– Спроси ее про Моби Дика! – крикнул с носа Анжело.

– Ты наконец заткнешься? – огрызнулся Патрик.

– Заткнешься??? – отозвалась потрясенная Мэйв.

– Я не вам, Мэйв, – поспешно ответил Патрик. – Мара когда-нибудь упоминала о каких-то местах на севере? Может быть, куда-то мечтала съездить? Например, в Канаду?

– В Канаду? – В голосе Мэйв прозвучало любопытство.

– А конкретно в район залива Святого Лаврентия?

– Как забавно, что ты об этом спрашиваешь, – сказала Мэйв. – Потому что на днях заезжал Эдвард и привез кое-какие вещи Мары…

– Эдвард Хантер? Заезжал к вам?

– Кхм-кхм-м. – Мэйв вдруг закашлялась и потому ответила не сразу.

– И он что, оставил вам ее вещи?

– Ну да, я и говорю. Я не придала этому значения, но там есть кое-что очень странное, действительно имеющее отношение к Канаде. Правда, никакого отношения к китам…

– Что именно?

– Кое-что, связанное с гибелью ее родителей. Меня это очень удивило.

– Можете меня дождаться, Мэйв? Я хочу сам посмотреть.

– Куда ж я денусь? – усмехнулась она.

– Я мигом! – крикнул он, глядя, как Анжело неодобрительно покачал головой, дожевывая последнюю лепешку начо.

***

Мэйв и Клара сидели в гостиной, играли в карты и слушали спортивный репортаж. Карты были очень старые, полинявшие под действием многих лет соленого воздуха. Мэйв задумалась, сколько же партий они с Кларой сыграли за свою жизнь, начиная с детства. Свечи горели в специальных лампах под колпаками, предохранявшими их от задувания бризом. Окна были раскрыты, и комнату наполнял аромат соленого воздуха и жимолости. У Мэйв немного кружилась голова, и ее слегка лихорадило, словно в предвкушении какого-то важного события.

– Когда он приедет? – спросила Клара.

– Сказал, что прямо сейчас. С учетом времени, чтобы доехать сюда от Сильвер-Бэй.

– Это не более двадцати минут. Интересно, с тех пор как он уволился из полиции, скучает он по сиренам и проблесковым маячкам?

– Не знаю, – ответила Мэйв и сглотнула. Похоже, что-то с желудком. Наверное, съела что-то не то. А может быть, сказывается легкий стресс ожидания приезда Патрика, после того как в его голосе по телефону звучало явное волнение. Протянув руку к старому вышитому футляру для очков, она достала из него бифокальные очки и надела их на нос.

– Ты приготовила вещи Мары, чтобы показать Патрику? – спросила Клара.

Мэйв бросила на нее негодующий взгляд:

– А ты как думала?

– Извини, просто я думаю – ну, что он найдет среди них такого, что никто до него не обнаружил? Похоже, бесполезный визит.

У Мэйв отпала челюсть от удивления на подругу.

– Как ты можешь так говорить?

– Просто… Просто я не хочу, чтобы ты обманулась в своих надеждах.

Мэйв закрыла глаза и плотнее закуталась в полотняную ирландскую шаль. Желудок вел себя скверно, и это не добавляло настроения. Уж Клара должна бы лучше других понимать, что надежда будет жить в ней до последнего вдоха. Ей казалось, что она поступает правильно.

Поежилась; две последние ночи выдались зябкие, пришлось включить отопление. Старость не радость, подумала она.

– Прошло уже столько времени, – проворчала она.

– Вот-вот, и я о том же, – неверно истолковала ее слова Клара. – Меня это тоже тревожит. Прошло уже столько времени, а ты все ждешь и надеешься. Милая моя, а что, если это снова окажется движением в ложном направлении?

Мэйв кивнула, словно согласилась с ней. Она надеялась больше никогда в жизни не встретиться с Эдвардом Хантером. Но он сделал ей великий подарок, привезя пакет. И Патрик Мерфи – верный себе и делу полицейский следователь, первоклассный сыщик – использовал каждую зацепку, да так, как никакой бабушке и в голову не могло прийти. Он по-прежнему упорно продолжал разыскивать Мару, не пропуская ни единого дня.

– А вот и он! – сказала Клара, увидев свет приближающихся фар.

Мэйв поднялась и через кухню направилась к парадному входу. Над фонарями снаружи вились мошки, под кустом роз стояла освещенная желтая лейка. Открыв дверь, она впустила Патрика в дом.

– Привет, Мэйв. Спасибо, что позволили мне приехать в такую поздноту.

– Привет, Патрик. Все равно мы с Кларой пьем чай и играем в карты.

– Прошу прощения за вторжение. Привет, Клара!

Клара уже успела налить ему чаю и подала чашку сразу, как он вошел в гостиную. У Мэйв закружилась голова, она слегка пошатнулась, и втайне от гостей постаралась вернуть себе устойчивость. В подобные вечера, когда летние звезды всходили над Лонг-Айленд-Саунд и у дверей появлялся гость, в ней всегда теплилась надежда, что вдруг это окажется Мара. Она увидела, что Патрик в нетерпении ждет сумки, и отправилась за ней.

– Это оно и есть? – спросил он.

Она протянула ему глянцевый пакет и кивнула.

– Он привез это в конце прошлой недели! Хватило наглости явиться в сад к Мэйв!

– Эдвард Хантер никогда не страдал недостатком наглости, – сказал Патрик. – Можно взглянуть?

– Разумеется, – ответила Мэйв. Она смела карты со столика, и Патрик выложил на его поверхность содержимое пакета. Мэйв уже сотни раз перебрала все это попредметно, как до нее это делала полиция. Она подозревала, что и сам Патрик все это уже видел.

– Так, – приступил он к делу, – телефонная книжка, ключи от машины, серебряная ручка, кожаный мешочек для рукоделия… это все мы уже видели. И все это он вернул вам – но почему?

– Мне кажется, ему хотелось повидаться со мной, – сказала Мэйв. И причина тому совсем иная. Это только предлог.

– И что за причина?

– Убедиться, ненавижу я его или же нет. Вся жизнь его посвящена одной-единственной цели – нравиться всем без исключения. Даже если для этого нужно переступать через людей.

– Это очень скользкий тип, – добавила Клара. – Раньше я этого не замечала. А теперь понимаю. Поэтому никак не возьму в толк, как Мара могла в такого влюбиться.

– Она его полюбила потому, что хотела ему помочь, – объяснила Мэйв. – У нее было самое великодушное сердце в мире, а Эдвард сочинил такую душещипательную историю о себе.

– Но это же было так давно, – удивилась Клара, отказываясь понимать, – когда он был еще совсем ребенком. Какое отношение это имеет к Маре? Или к тому, почему Эдвард вырос таким, каким вырос?

Патрик, казалось, не слушал их, продолжая разбирать оставшиеся предметы: книжечку стихов Йейтса, еще один сборник поэзии Джонни Мура и подшивку газетных заметок, связанных с гибелью родителей Мары.

– Это и не должно иметь прямого отношения к делу, – заметил Патрик. – Но для типов вроде Эдварда их детство – это хлеб с маслом, их валюта, которую они используют, чтобы вызывать сочувствие.

– Мара допустила единственную ошибку: она навела справки на этот счет.

– Может быть, визит Эварда как раз и состоял в том, чтобы убедиться, что именно вы знаете?

– Уверена, что так оно и есть. Он тут хвастался своими успехами на поприще брокерства. Так тонко – дразнил меня. Знает, что я в курсе, но сделать ничего не могу.

– Где тут написано про Канаду? – спросил Патрик. – Никак не найду.

– Вот в этой заметке, – указала Мэйв, вынув из подборки пожелтевших вырезок одну. По-прежнему чувствуя дурноту, она следила за тем, как Патрик читал заметку.

Родители Мары погибли в нашумевшей аварии на пароме в Ирландии. Будучи тинейджером, она написала письма в несколько ирландских газет с просьбой выслать ей эти заметки. Глядя на Патрика, Мэйв чувствовала, как участился ее пульс. Она ждала, что он скажет, какую информацию свяжет с другими ключами.

– «Жители Арда-на-Маре», – прочел Патрик. – Что такое Ардна-Маре?

– Это город на западе Ирландии, где погибли ее родители.

– Что означает это название?

– На гальском языке «ард» означает «пик, вершина», а «мара» – море.

– Я не знал, что Мару назвали в честь моря! – воскликнула Клара.

Мэйв кивнула:

– И в честь города. Там родилась ее мать. Читай дальше, Патрик.

– «Жители Арда-на-Маре построили мемориал в память погибших на пароме. Латунная табличка с именами всех погибших на борту злополучного судна будет установлена на гранитной плите, подаренной семьей из Новой Шотландии, Канада. Фредерик Нил прибыл в Ардна-Маре, чтобы встретиться с кораблестроителями Аран для принятия третьего и самого крупного судна в семейной экскурсионной флотилии. Сообщение о гибели мужа его вдова, Камилла Нил, получила в своем офисе в гостинице в городе Кейп-Хок, Новая Шотландия. „Семье хочется сохранить живую память о Фредерике“, – сказала она по поводу памятника. От дальнейших комментариев она отказалась».

– Ну разве это не благородно? – сказала Клара.

– Интересно, есть ли в числе упомянутой флотилии экскурсионные суда для наблюдения за китами… – задумчиво сказал Патрик, пристально глядя в глаза Мэйв.

У нее тряслись руки, и, желая скрыть это, она зажала их между коленями.

– Как вы полагаете, Мэйв?

– Представления не имею.

– Кейп-Хок, – продолжал он. – Одно из тех мест, где можно посмотреть на китов-белуг.

Клара улыбнулась:

– Так белуги есть и в аквариуме «Мистик». Мэйв, ведь вы же член их общества!

– Верно, – сказал Патрик. – Разве нет?

– М-м-м. – И Мэйв крепко сжала шаль. Нет, дело никак не в холодных ночах: за окнами в саду полно светлячков, и воздух полон летними ароматами цветов. Но у нее было впечатление, что прямо из раскрытого окна на нее веяло арктическим холодом. Наверное, дело все-таки не в несварении, у нее явно начинается грипп. Прошлой зимой ее сильно прихватило. Она чуть не угодила в больницу. Сегодня на ночь надо будет снова включить отопление.

– Вы очень бледны, Мэйв, – заметил Патрик.

– Это вам кажется при свечах, – ответила она.

– Поэтому и заметки читать было трудно, – сказал Патрик, но без улыбки. Казалось, он погрузился в какие-то свои планы. Мэйв была уверена, что он прихлебывает чай просто из вежливости. Но ей хотелось, чтобы он поспешил, занялся новой фазой расследования. Хотела ли она этого на самом деле? При этой мысли у нее сжало нутро. Ведь уже пережито столько ударов, разочарований.

– Эти заметки могут вам как-то помочь? – спросила Клара.

– Пока не знаю, – ответил Патрик. – Но есть по крайней мере одно совпадение….

– Какое? – спросила Мэйв.

– Это упоминание Кейп-Хок в связи с памятником жертвам катастрофы на пароме, но дело в том, что вчера вечером я наткнулся на то же название.

– В связи с китами, – догадалась Мэйв.

– Не кажется ли оно вам странным?

– Лично я в совпадения не верю, – заявила Мэйв. Патрик пристально смотрел на нее. Она выдержала его взгляд в течение нескольких секунд, затем он моргнул и отвел глаза в сторону, на вышитый очечник. Футляр был уже старенький и сильно потертый, в некоторых местах нитка за долгие годы совсем истерлась. Какое-то время он внимательно разглядывал его, словно пытался распознать вышитое на нем слово… За что, за какой кончик ниточки ухватиться?

– Вы говорите, что не видите никакой связи? – спросил он, заставив себя наконец вернуться к делу.

– Никакой.

– Уверены?

– Вполне.

Мэйв сняла очки и положила их обратно в очечник. Руки ее тряслись, на лбу выступили капельки пота.

– Знаешь, дорогой, – сказала она, – что-то я неважно себя чувствую. Похоже, у меня что-то с желудком, а может быть, начинается летний грипп. Я вся дрожу от холода. Почему бы тебе не взять эти заметки с собой?

– Обязательно, Мэйв, – ответил он, не сводя с нее глаз.

Мэйв дрожала – не потому, что в комнате стало прохладнее, а потому, что впервые Патрик Мерфи глядел на нее так, словно видел в ней врага. И у него были на то все основания.

Глава 20

Пальцы Марисы болели от бесконечного проталкивания иглы сквозь плотное полотно, когда она одну за другой вышивала подушечки словами «Вернем Роуз домой». В магазинчике Лили стояла тишина, нарушаемая лишь звуками музыки; это были стереозаписи группы «Спирит» и любимая песенка Джессики «Аврора», которую она ставила снова и снова. Со стороны бухты доносились звуки судов и чаек. Мариса шила, и попутно в памяти ее возрождались картины детства, когда она сидела у мамы на коленях и та учила ее чинить одежду.

– Так, так, умница, – повторяла мама, хвалившая девочку за неумелые, крупные стежки, самые плохие из тех, что можно вообразить. – У тебя уже начинает здорово получаться!

Мариса любила все, что было связано с матерью, все, что они делали вместе. Шитье, готовка, работа в саду – это не имело значения. Даже вождение машины. Когда Марисе было всего двенадцать лет, мама разрешала ей садиться за руль их ярко-оранжевого «вольво» и самостоятельно перемещаться в пределах тупика, где находился их дом. Девочке завидовали все ровесники.

Мама научила их с сестрой тому, как нужно сажать черенки, окучивать розы под молодыми побегами, находить трех– и пятилипестковые венчики на старых розовых кустах, пересаживать оранжевые дневные лилии, подрезать плющ, искать дикую смородину; она предупредила о том, чтобы они никогда не подходили близко к лебедям – потому что лебеди, хотя и красивы и грациозны, очень агрессивны и могут напасть на человека.

От лебедей Мариса научилась защищаться, а от сладкоречивых мужчин – нет. Например, от Теда. Подняв глаза, она взглянула на Джессику, сидевшую в другом конце помещения. Сегодня была их очередь дежурить в лавке Лили. Мастерицы старались сделать так, чтобы магазин постоянно работал и дело шло как можно успешнее, так, чтобы к возвращению Лили и Роуз им не пришлось беспокоиться о средствах.

Лили просила Энн, которая в ее отсутствие вела бухгалтерию, выплачивать зарплату каждому, кто трудился в «Стежках». Многие вышивальщицы отказались получать ее и направляли эти средства на проект «Вернем Роуз домой». К сожалению, у Марисы не было такой возможности.

Их с Джессикой финансовое состояние находилось в тяжелом положении. Как тщательно ни старалась она спланировать побег, ей не удалось предугадать подобные трудности. Она последовала некоторым советам, найденным ею на сайтах, посвященных вопросам домашнего насилия: вела себя как можно спокойнее, так, чтобы Тед не заподозрил ее намерений, прятала деньги в холодильнике в пустой банке из-под апельсинового сока, постепенно снимала со счетов деньги, полученные при продаже дома.

Тед уговорил ее разместить деньги на его имя по многим вкладам, в том числе на его основном счету на бирже, где он работал. Туда попала вся пенсия, причитавшаяся Марисе после смерти мужа, и все наследство, оставленное ей отцом. Тед создал видимость такой нежной заботы, готовности помочь ей вложить деньги по-умному, чтобы им не о чем было волноваться. Он казался бесконечно великодушен, в то время как на самом деле просто постоянно использовал их. Чем дольше Мариса жила от него на расстоянии, тем больше начинала понимать. Возможно ли, что всего несколько месяцев назад – сразу после побега – она металась в сомнениях, даже скучала по нему, по его объятиям.

Он напоминал ей доктора Джекилла и мистера Хайда 9. Он мог казаться таким милым и забавным, но его настроение было подвержено мгновенным переменам – как гроза среди ясного летнего неба. И эти возможные перемены держали их с Джессикой в постоянном напряжении.

Теперь, слушая, как «Спирит» исполняют свою «Одинокую дочь», Мариса поглядывала на Джессику, думая о том, как долго им еще предстоит скрываться. При мысли о том, что Лили сейчас находится в Бостоне, в Новой Англии, Марису охватывала ностальгия по дому. Она скучала по сестре Сэм и по той музыке, которую они когда-то слушали вместе. О чем она думала, когда тащила свою дочь сюда, на север? В это время зазвучала песня «Белое проклятие», сильно и пронзительно.

– Мам? – спросила вдруг Джессика.

– Что, милая?

– Когда вернется Роуз?

– После операции, причем пройдет недели две, пока ей разрешат выйти из больницы.

– Мне хочется с ней поговорить.

– Я знаю. Скоро поговорите.

– Она ведь так рада будет вернуться домой, правда?

Мариса кивнула, посмотрев на Джессику с любопытством: забавно слышать, как Джессика называет это место домом.

– Здорово, что мы живем в таком холодном месте, – сказала Джессика, – где столько китов, сов и ястребов, и друзей тоже. Я никогда не думала, что стану членом тайного общества.

– Это ты «Нанук» имеешь в виду?

Девочка кивнула:

– Ведь они нас совсем не знали и все-таки сразу приняли к себе. А теперь – погляди! – мы можем зарабатывать деньги для Роуз.

У Марисы подкатил комок к горлу. Слышать, как дочь счастлива и благодарна, стоило всех страданий, повлекших за собой решение бросить все, бросить дом, даже отказаться от собственных имен. Как в Интернете, подумала она, где каждый придумывает себе звучное имя и персону. Не совсем привлекательно, честно говоря. И все же она поступила точно так же. Бывало, что она сама общалась в Интернете, когда ей не спалось или не хотелось поддаваться угрюмым настроениям.

На пороге зазвучали шаги, и сразу же зазвенел колокольчик на двери. Мариса подняла глаза и увидела Энн, Марлену, Синди и двух ее дочерей, входивших с пакетами в руках, набитыми бутербродами и прочей снедью из гостиницы.

– Обеденный перерыв! – объявила Энн.

– А я почти доделала еще одну подушку! – сообщила ей Джессика.

– И мы вчера вечером смастерили еще две, – сказала Элли.

– Они уходят с прилавка мгновенно, – сказала Энн, и все принялись за дело: на столе появились термосы с холодным чаем и лимонадом, пластиковые стаканчики, шоколадное печенье, бумажные тарелки, салфетки. Мариса вышла из-за прилавка. Эти женщины все больше и больше удивляли ее. Они были практически незнакомы, но их объединило общее желание помочь Роуз Мэлоун.

Мариса наблюдала, как Джессика аккуратно раскладывает тарелки. Сердце ее переполнялось чувством гордости, когда она думала о том, что именно ее дочь стала застрельщиком их общего благотворительного действия. Тогда как сама Мариса ушла в себя, затаилась в боязни довериться кому-то, обнаружить свою истинную суть, ее дочь нашла Роуз, а через нее Лили и мастериц «Нанук».

Теперь, глядя на тех, кто находился вокруг нее, Мариса отчаянно желала поведать им всю правду. Ее мучила мысль о том, что эти женщины, так много ей давшие и постоянно дающие, ничего по-настоящему не знают о ней. Она вспомнила медицинскую школу, где поняла, как великодушна и целительна природа женщины. Подумала о Сэм. Подумала о том, что женщины «Нанук Дикого Севера» были еще одним тому подтверждением.

– Мне нужно всем вам кое-что рассказать, – сказала она, почувствовав, как во рту у нее мгновенно пересохло.

Все обернулись, с улыбкой ожидая, что она скажет.

– Мы с Джессикой…

Энн замерла, термос застыл над пустыми стаканчиками.

– Мы не те, за кого себя выдаем, – прошептала Мариса.

– Мамочка! – ахнула Джессика, и в глазах ее мелькнула тревога, почти ужас.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Синди.

– Мы тайком убежали из дома…

– Ты нам это говорила, – сказала Марлена. – Помнишь, на корабле, в день рождения Роуз. Мы все понимаем, родная. Ты сбежала от ужасного брака. Такое бывает.

– Но у нас выдуманные имена.

– Мамочка!

Женщины молча глядели на нее. Марису лихорадило при мысли, что сейчас все они почувствуют обиду, предательство, и просто уйдут. И перестанут с ней общаться, разговаривать. И вышвырнут их с Джессикой из клуба «Нанук». У Энн потемнели глаза, словно налились болью; у Марлены они, напротив, распахнулись, Синди опустила голову. Две дочери Синди неотрывно смотрели на Джессику, а та сделалась пунцовой.

Неожиданно Энн поднялась с места, обошла вокруг стола и обняла Марису. Обняла так крепко, что та почувствовала это каждой косточкой своего тела.

– Бедная ты моя, – сказала Энн. – Это что же нужно было пережить, через что пройти, чтобы возникла необходимость пойти на такой шаг.

– Мы уже знаем, как это бывает, – сказала Синди. – Потому что одной из наших мастериц пришлось сделать то же самое.

Энн и Марлена согласно закивали, обмениваясь взглядами с Синди. Мариса без подсказки поняла, что речь идет о Лили.

– Ты обращалась в какие-нибудь официальные органы? – спросила Синди. – Чтобы как-то оградить себя от этого человека?

– Если тебе неприятно, можешь не рассказывать, – участливо заметила Марлена.

Да, пробовала, – сказала Мариса. – Но он вел себя крайне скрытно. Судья, к которому я обратилась за защитой, объяснил мне, что если Тед не пытался напрямую меня убить в течение последних суток, то никакой официальной защиты мне не положено.

– Хренов идиот, – выругалась Марлена. – С Лили было то же самое. Суды не понимают домашнего насилия и не сочувствуют его жертвам.

– Подпишусь под каждым словом, – добавила Синди.

– Но каким образом подобные вещи происходят с сильными женщинами? – удивилась Мариса, подумав о Лили с ее чистым взглядом, ее стойкостью, с которой она переносила болезнь Роуз. – Почему мы для них так привлекательны ?

– Во-первых, не нужно винить в этом себя. И Лили мы сказали то же самое, – заверила Марлена. – Обе вы очень ранимы и уязвимы. Ты потеряла мужа, а Лили так и не сумела пережить гибель родителей. Ее муж видел, что она неплохо зарабатывает на шитье, дизайне, и начал охоту на нее и ее деньги.

– Мой действовал точно так же, – сказала Мариса. – Охотился за пенсией моего первого мужа.

– Дело в том, что обе вы удивительные женщины. У всех нас свои проблемы. Жизнь есть жизнь. Слава тебе, Господи, что свел нас всех вместе. Что теперь мы можем защищать и согревать друг друга. У нас столько общих тем, столько сил, столько духа, чтобы поддержать друг друга.

– На самом деле поганые мужья – дело десятое, – сказала Синди. – Ну их совсем. Мы собрались вместе, чтобы дружить и радоваться жизни.

– И у нас уйма прочих общих интересов, – поддержала Энн. – Помимо проблем и тревог.

Мариса улыбнулась, вспомнив, как Лили сказала ей: «Добро пожаловать в оттепель».

– Понимаешь, – сказала Марлена, – нам все равно, каковы ваши настоящие имена. Мы любим вас такими, какие вы есть по сути.

– Иногда я и сама перестаю понимать, кто я, – прошептала Мариса. – Словно рассталась с собой где-то далеко-далеко…

Зато это понимаем мы, – сказала Энн. – Ты любящая, добрая, заботливая и открытая. Женщина, которая пожертвовала летними днями ради того, чтобы поддерживать дело Лили и мастерить сосновые подушечки и зарабатывать деньги для Роуз.

– Спасибо вам, – сказала Мариса.

– Это я придумала делать сосновые подушки, – напомнила Джессика, и все дружно засмеялись.

– Это точно, – согласилась Синди.

– И все же мне хочется, чтобы вы знали наши настоящие имена, – сказала Мариса. – Я всем вам очень доверяю. А тот человек – Тед – живет в сотнях миль отсюда. Кейп-Хок для него тайна. Он даже не подозревает, что мы здесь.

– Даже не подозревает! – У Джессики заблестели глаза при мысли, что можно раскрыть правду.

– Что ж, – сказала Энн, – со своей стороны мы обещаем, что ничто из сказанного не выйдет за пределы этой комнаты. Мы не проговоримся даже другим мастерицам, до тех пор, пока ты сама не дашь на это добро.

– Я вам верю, – сказала Мариса.

– И я тоже, – улыбнулась Джессика.

– Тогда вперед, – подбодрила Синди.

– И кто же вы на самом деле? – широко улыбнулась Марлена.

И Мариса сообщила всем настоящие имена – свое и Джессики.

***

Бедствие, постигшее штат Флорида – ураган «Катерина», – выявил все лучшие качества в людях, особенно в поклонниках группы «Спирит». За последние несколько недель Секретный Агент существенно пополнил карманы пожертвованиями, поступившими от друзей по клубу любителей творчества «Спирит» в Интернете. Он сплел легенду, приносившую ему все больше и больше дохода: его сестра с мужем потеряли все, ну просто все; ветер, достигавший ста пятидесяти миль в час, сорвал крышу с их дома в Хомстеде и разрушил все, что находилось внутри; бедный маленький племянник Джейк получил множественные порезы от выбитых стекол, и ему нужно было накладывать швы, а теперь требовалась еще и пластическая операция.

Секретный Агент приступил к реализации нового проекта: «Джейк Апдейт». Он настрочил такое послание: «Привет, ребята. Хочу сообщить последние новости про Джейка, моего племянника. Благодаря вашей помощи его удалось поместить в лучшую клинику пластической медицины в Майами. Вы же в курсе – в Майами шикарные хирурги (ну там всякие подтяжки, сиськи – сами знаете) . Но там говорят, что ему потребуется делать несколько операций».

Он сделал паузу, соображая, как далеко можно зайти. За долгое время он научился закидывать крючок и затем, набравшись терпения, ждать, пока сообщение проникнет и укоренится в сердцах людей на сайте, заставив их раскошелиться. Затем начнут поступать отклики и предложения. Просить приходилось крайне редко. Перечитав еще раз свое послание, он уничтожил то, что касалось подтяжек и сисек, – это затрагивало не те струны. И нажал «Отправить».

Долго ждать не пришлось. Дело было очень поздно, далеко за полночь, как раз в то время, когда фанаты «Спирита» в большинстве своем сидели за компьютерами и болтали друг с другом.

«Сочувствую, приятель. Этой семье уже столько пришлось пережить» – это была реплика фаната-1955.

«Что это за операция? Насколько она сложная?» – это был вопрос от СпиритГел; в качестве подписи она прилагала свою фотографию, по которой было видно, что это яркая блондинка, причем, что интересно, пользовавшаяся услугами пластических хирургов.

«Ужасно сложная, – отписал ей Секретный Агент. – У парня все лицо в шрамах. Ему только 13 лет, а он совершенно изуродован. – И добавил: – Самое скверное, что сестра потратила почти все деньги, отправленные вами, на то, чтобы отстроить дом. Страшное дело».

И снова принялся ждать. Ему не терпелось поскорее покончить с этим делом. Одновременно с сайтом фанатов «Спирит» у него был открыт порносайт, и вот туда-то он просто не чаял вернуться – к своим знойным, озабоченным, нелегальным милашкам. Но денег сегодня тоже нужно где-то добыть, хотя бы немного. Он же не собирается создавать фонд. И потом, он изрядно натаскал их у своей сучки. Но теория Секретного Агента гласила: если люди хотят отдать деньги, то его задача их забрать. Он снова залез в «Джейк Апдейт» и открыл единственный ответ.

– Ты правильно назвал это бедствием. Значит, это зона бедствия, и твоя сестра получит деньги от правительства.

О-па! Твою мать, это что за сволочь такая? Секретный Агент взглянул на подпись: Белый Рассвет. Наверное, баба; мужики такими именами подписываться не станут. С другой стороны, это название одной из песен группы «Спирит», а эти фанаты – независимо от пола – все помешаны на них. Тут Секретный Агент заметил номер рядом с именем на экране – 1. Значит, это новичок на сайте.

«Отличное начало, Белый Рассвет, – саркастически писал Спиритфэн-1955. – Ты же не в курсе всей истории».

«Точно, – писал Писбейб. – Добро пожаловать на сайт, Белый Рассвет! Сестра Секретного Агента и ее семья пострадали от урагана „Катерина“, и мы скинулись, чтобы им помочь. Официальная помощь пострадавшим весьма ограниченна, а потом, много времени уходит на бюрократию. Мы просто немного подсобили семейству».

Настала очередь Секретного Агента. Он набрал сообщение:

«Спасибо всем. Я уверен, что Белый Рассвет не хотел сказать ничего плохого. Просто мы тут как одна семья, Белый Рассвет. Наши парни, можно сказать, – дорога жизни для моей сестры». Вопрос, стоит ли теперь еще разок напомнить о маленьком Джейке и его израненном лице, ради чего он, собственно, и затеял все это? О денежках на пластическую операцию? Готовьтесь, ребята, сейчас я вам поддам жару… Теперь нужно подождать пару минут… Но ждать практически не пришлось. Есть!

«Слышь, Белый Рассвет, – писал Спиритфэн-1955, – я тебе сейчас покажу, как у нас поставлено дело. Поступило сообщение о Джейке. Тринадцатилетнему парню требуется пластическая операция? Я участвую – Секретный Агент, пришли по е-мэйлу номер счета, я перечислю свой взнос».

Секретный Агент не терял ни секунды. Он тут же отправил Спиритфэну-1955 частное сообщение с указанием реквизитов и приписал: «Спасибо, старина».

«Я тоже участвую, – написал Писбейб. – У меня тринадцатилетняя дочь».

«Жаль Джейка, – писал Медный Грош. – Помогу всем, чем смогу. В прошлом году мы с женой попали в автокатастрофу, и я знаю, каково это. Пластическая хирургия – дело недешевое, там этих счетов набирается видимо-невидимо. Моя жена все это прошла, всем нам досталось. Мы слушали „Спирит Дэйз энд Спирит Найтс“ целый месяц подряд, это придавало сил. Я за тебя молюсь».

«Спасибо, – отписал ему Секретный Агент. – Я потрясен твоей щедростью. Честно. Я думаю, нужно будет купить сестре этот диск – классная идея. Она совершенно пала духом, что там говорить».

«Мы с тобой, парень», – это был Спиритгай-1974.

«Всецело с тобой!» – а это прозвонил Последний Звонок.

Счет пополнялся. Неплохо за ночь, подумал Секретный Агент, приготовившись пожелать спокойной ночи таким потрясающим друзьям, тусовке сайта «СпиритТаун». Он перепрыгивал с сайта на сайт, выжидая, когда же наконец сможет спуститься в нижние сферы к какой-нибудь сексуальной милашке в одном из уголков преисподней. Наступал долгожданный час, когда он мог сосредоточить на ней все свое внимание.

В это время на экране под рубрикой «Джейк Апдейт» снова возникло имя Белый Рассвет. Секретный Агент ухмыльнулся. Еще один олух в программе «отдавай-свои-денежки». Он уже неплохо заработал и готов был полностью переключиться на порно. Сейчас только глянет, что там имеет предложить Белый Рассвет. И прокрутил скролл до его реплики.

«Берегись».

У Секретного Агента кровь застыла в жилах. Не может быть. Всего одно слово на экране «СпиритТаун», и смотреть-то не на что. «Берегись». Это вторая реплика Белого Рассвета – сигнал опасности на весь мир. Секретный Агент почувствовал, что у него появился враг – словно он приподнял камень, под которым свилась кольцом змея, готовая к прыжку.

Он глазам своим не верил. И тут появилось еще одно сообщение. Он прочел:

«Сморчок! Ураган „Катерина“ не разрушал Хомстед. Он прошел далеко к северу от него. Если хочешь развести народ по полной программе, сначала справься насчет ураганов на сайте NOAA».

– Вот сука! – прорычал Секретный Агент. Но он даже не знает, кто это – мужчина или женщина, он вообще ничего не знает об этом Белом Рассвете. Попробовал найти анкету пользователя – и не нашел. Но он это выяснит, во что бы то ни стало. Он узнает, кто такой этот Белый Рассвет, и вот тогда-то ему мало не покажется. Он будет горько жалеть о том, что опозорил Секретного Агента на весь сайт.

– Твою мать! – выругался он вслух, начисто утратив всякий интерес к порно.

Глава 21

Бостон был наводнен детьми. Лили видела их повсюду – с семьями, в компаниях, в кемпингах, на пленере. Они гуляли в парках, шли в Музей науки, толпились возле зала Фэньюэл-Холл, следовали Маршрутом Свободы, наполняли «Аквариум». Они радовались жизни и были слишком возбуждены, чтобы ходить спокойно, медленно, гуськом. Они обгоняли дождь. Они перекрикивали городской шум. Они старались получить сегодня больше удовольствия, чем вчера.

Лили хотелось, чтобы у всех них все было хорошо. Более того, она надеялась, что настанет день, когда Роуз сможет стать частью этой веселой толпы. Она отвернулась от широкого без переплета окна, выходящего на спортивную площадку на берегу реки Чарлз. Затем села в одно из оранжевых кресел в зале ожидания больницы; рядом сидел Лаэм; Роуз готовили к операции.

Лили взглянула на него. Ей казалось, словно она во сне, где все кажется обычным и странным одновременно. Вот она здесь, сидит рядом с Лаэмом Нилом, как будто они уже давным-давно супружеская чета. И ждут, когда Роуз сделают открытую операцию на сердце. А две ночи назад он впервые поцеловал ее.

И именно это вносило в жизнь состояние сна. Лили не понимала сама себя: как можно быть такой тайно счастливой, исполненной нежности, когда ее дочь сейчас борется за жизнь. Лаэм коснулся тыльной стороны ее ладони, и Лили совершенно разомлела от его прикосновения. Он спросил, не хочет ли она выпить чашечку чая; она была точно в дурмане и совершенно не в силах оторваться от его глаз.

Но возможности потолковать о том, что произошло, или даже повторить это, у них не было. С того момента, как они прибыли в Бостон, каждая минута была расписана заботой о Роуз и консультациями с врачами. Лили знала по опыту, что это оптимальный вариант, потому что некогда было расслабляться. Роуз составляла ее полный рабочий день, более того – всю ее жизнь. И Лили не хотела рисковать, сбивая эти приоритеты.

Так она убеждала себя, пытаясь оправдать тот факт, что Лаэм больше ни разу ее не поцеловал.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он.

– Хорошо, а ты?

– И я тоже, – спокойно ответил он, но при этом так взглянул на Лили своими голубыми сияющими газами, что она смутилась и зарделась.

– Вот и славно, – вздохнула она.

– Налицо кое-какие изменения, – сказал он. – Теперь можно ничего не бояться.

– Ты о Роуз? О ее тестах?

Роуз сделали еще одну эхограмму. Она так устала от продолжительной нехватки кислорода, что спала даже тогда, когда сестра натирала холодным составом ее грудь. Казалось, она не слышала даже громкого звука аппарата. Но тест не выявил дополнительных нарушений – за период пребывания в Мельбурне состояние девочки стабилизировалось, и она была готова к операции.

– Нет, я не о Роуз, – улыбнулся Лаэм.

– Я сейчас способна думать только о ней, Лаэм.

– Конечно. Мы близки к финалу.

– Мы бывали здесь столько раз, – сказала Лили и, глядя в его обветренное лицо, почувствовала, как внутри у нее все сжалось. Оба они говорили «мы», и это слово казалось вполне уместным. Потому что Лаэм каждый раз приезжал сюда вместе с ними. Почему до нее это не доходило?

– На этот раз все иначе, – сказал Лаэм.

– Откуда ты знаешь? – спросила Лили.

Лаэм взял ее за руку. Она вздрогнула; ей вдруг захотелось, чтобы он обнял ее, словно ее закружил смерч эмоций. Ей хотелось, чтобы он собрал ее, не дал расслабиться, раскиснуть. По спине словно прошел жар – вдоль позвоночника, по ногам – от какого-то фантастического томления, которое смущало и поражало ее в самое, казалось бы, неподходящее время. А он и сделал-то только, что взял ее за руку.

– На этот раз все иначе, – повторил он, – потому что все действия здесь известны и конкретны. Все, что нужно сделать, – это поставить новую заплату. Отверстие в сердце не порвалось, не расширилось, не увеличилось. Единственная задача – поставить заплату, и эта операция будет уже окончательной.

– Ей ведь не стало хуже, – сказала Лили.

– Нет, не стало. Все симптомы связаны с заплатой и стенозом.

– Я не смогу этого выдержать.

– Сможешь, – заверил он, крепко пожав ей руку. – Просто думай об этом как о свершившемся факте. Ты же знаешь, что все идет к счастливому концу.

Она глядела на Лаэма, а он – на дверь, в которой должны были появиться доктора, чтобы сообщить им о том, что Роуз готова к операции. Мысленно Лили подытожила все, что ей было известно на сегодняшний день о Роуз, представила то, что должно было свершиться сегодня. Несмотря на то что тетрада Фалло насчитывала четыре дефекта, сейчас особую важность представляли два из них. Во-первых, легочный стеноз: участок на выходе из легкого, в том месте, где соединялись правый желудочек сердца и легочная артерия, был сужен и блокирован. И во-вторых, дефект межжелудочковой перегородки: заплата, отделяющая два желудочка друг от друга, истончилась, и кровь свободно попадала из одного желудочка в другой.

Жесткий стеноз Роуз был вызван тем, что с каждым биением сердца в легкие поступало все меньше крови, отчего она синела. В сегодняшней операции предстояло удалить часть утолщенной мышечной ткани под легочным клапаном и заменить изношенную перегородку новой. Все это звучало достаточно просто, и все-таки Лили чувствовала, что ей с трудом дается каждая минута напряжения.

И вот врачи вышли из помещения, выкатив на каталке Роуз, готовую к операции – с волосами, убранными под бумажную шапочку, слабенькую, подключенную к мониторам и аппаратам. Ей удалось слегка приподнять головку и отыскать взглядом Лили. Но позвала она не Лили, а Лаэма.

– Доктор Нил, – сказала она.

– Я здесь, Роуз.

– Помните, что я вам говорила.

– Я помню. И никогда не забуду.

Лили увидела, как они обменялись взглядами, и почувствовала страх, исходящий от этой тайны; она не знала, что они подразумевали, но поняла, что это нечто очень важное.

– Вы ее нашли? Нэнни?

– Да, – сказал Лаэм, низко-низко наклонившись над девочкой – прямо лицом к лицу. – Нашел. Это просто невероятно, но знаешь, где она сейчас?

Роуз отрицательно покачала головой; глаза ее слипались, хотя она изо всех сил старалась не заснуть. Лили коснулась спины Лаэма, отчасти чтобы поддержать его, отчасти потому, чего сейчас все они были единым целым.

– Скажи ты, Лили…

– Солнышко, – сказала Лили, сама с трудом веря в то, что собиралась сообщить дочери. – Нэнни поплыла к югу от Новой Шотландии. Представляешь, все киты ушли на север, а она – на юг. Нам кажется, что она где-то недалеко от Бостона, чтобы быть рядом с тобой.

– А ей это не вредно? – встревожилась Роуз.

Лили успокоила ее. У них оставалось мгновение.

– С Нэнни все будет в порядке. И с тобой тоже, родная моя девочка.

– Обязательно! – поддержал ее Лаэм.

– Пора, – сказал доктор Гарибальди. – Когда вы снова увидите Роуз, она уже будет у нас как новенькая. Она мне все рассказала о том, кто такая Нэнни, и что, когда Роуз через неделю вернется в Новую Шотландию, она сама будет плавать со всеми китами, какими пожелает. Мы ей поставим лучшую в мире заплату, и это будет последняя операция мисс Роуз Мэлоун на долгое-долгое время. А теперь нам пора.

Лили и Лаэм нагнулись, чтобы поцеловать Роуз, и девочку увезли. У Лили разрывалось сердце при виде того, как ее ввозили в лифт. Она почувствовала руку Лаэма у себя на плечах и позволила ему довести себя до кресел в зале ожидания. Там работал телевизор – он всегда там работал – и лежала стопка журналов и утренних газет. Но Лили опустила голову на руки и постаралась восстановить душевное равновесие.

– Ты же слышала, что сказал доктор, – успокаивал Лаэм. – Он настроен очень позитивно, обещал, что Роуз будет дома уже к концу недели. Лили – это же всего шесть дней!

– Я понимаю, – ответила она.

– Всего шесть дней, Лили! И мы вернемся в Кейп-Хок. И у Роуз начнется лето.

Лили позволила ему обнять себя. Были моменты, когда она не могла говорить, не могла даже думать. Девять лет назад обстоятельства настолько травмировали ее, что она выработала на них особую реакцию: либо драться, либо не реагировать. Ее тело наполнялось адреналином, и она цепенела. И сейчас происходило то же самое.

Отец Роуз заронил в нее ужас. Узнав, что жена беременна, он пришел в бешенство и стал вести себя еще хуже. Лили, не понимая, что происходит, всеми способами пыталась убедить его в том, что после рождения ребенка нисколько не разлюбит его, а станет любить даже сильнее. Но его мало трогали ее обещания.

– Обещания… – произнесла она вслух.

– Что за обещания? – спросил Лаэм.

Лили переживала состояние, близкое к трансу. Сейчас ее ребенка подключат к сердечно-легочному аппарату. Эта мысль так пугала, что все несчастья Лили разом всколыхнулись в ее душе. Ее била дрожь, которую никак не удавалось унять.

– Обещания, которые я давала отцу Роуз, – объяснила она Лаэму. – Я обещала ему, что мы всегда будем вместе, что после рождения ребенка я буду любить его не меньше, а может быть, и больше прежнего. Что ребенок не будет поглощать все мое время, что масса времени будет оставаться и на него тоже. Даже больше, потому что я собиралась бросить работу и сидеть дома.

– Лили, зачем ты думаешь о нем? – удивился Лаэм. – Ты же знаешь, что он не стоит ни твоих слов, ни мыслей.

Верно, подумала Лили. Она рассказала о нем Лаэму в самую первую ночь их знакомства, когда с ума сходила от боли, – и от физической, сопутствовавшей родам, и от эмоциональной, связанной с бегством от отца Роуз.

Она глотнула, подавив слезы.

– И слез твоих он тоже нисколечко не стоит, – сказал Лаэм, нагнувшись, чтобы поцеловать ее в лоб, в щеку, в уголок рта.

– Я часто сама доводила себя до сумасшествия, – призналась Лили. – И все время спрашивала себя: «за что?»

– За что?

– За что это Роуз? За что ей такие трудности? У нас в семье никогда никто не страдал сердечными заболеваниями. Единственный человек, у которого был приступ, – это прадедушка, и то ему был тогда девяносто один год. В течение беременности я хорошо питалась, даже кофе не пила. А вина не пила даже до того, как забеременела… Я не курила, занималась гимнастикой, правда, немного. Почему такое случилось?

– Не знаю, Лили. – И он поцеловал ей руку, другую, заглянул в глаза.

– Вот и врачи не знают. Они говорят, что тетрада Фалло не является наследственным заболеванием. Просто иногда бывает такая патология. В ней нет никаких закономерностей. И никто не знает, кого она постигнет.

– Лили, не надо так…

– Это же так просто – но почему-то только для других детей. Воздух и кровь встречаются в легких, и сердце прокачивает кровь по телу. Почему у Роуз иначе? Это же так просто…

– У Роуз все происходит точно так же, – мягко заметил Лаэм. – У нее есть сложности, это верно. Но я верю врачам. Они говорят, что это ее последняя операция на долгое время.

– На долгое-долгое время, – поправила Лили.

– Конечно, на долгое-долгое время. И мы поддержим их в этом убеждении.

Мы, снова мы.

– Что касается Роуз, здесь действительно есть свои тайны, – сказал Лаэм. – Нам они неизвестны. И может быть, мы никогда этого не узнаем. Но существует и много других почему, тоже загадочных. Например, почему я пришел к тебе в дом именно в ту ночь, когда родилась Роуз. Почему именно тогда мне понадобилось отнести тебе книги. И почему, войдя в дверь, я уже не хотел уходить из этого дома.

– Лаэм, – шепнула Лили, вспомнив обещания, произнесенные им в ту ночь, и ей впервые захотелось, чтобы он их сдержал.

– Почему… – хотел было продолжить он, но умолк. Его губы коснулись ее кожи, и она скорее почувствовала, нежели услышала, как он сказал: – «…почему я так сильно люблю вас обеих?» Но вдруг поняла, что он просто поцеловал ее в шею – и вообще ничего не сказал. Ну конечно, не сказал – ведь они находились в центре зала ожидания, куда входили и выходили врачи и сестры и где было много других родителей.

Она сильно сжимала его руку, пока слушала, – и чувствовала, как снова обретает себя, собственное тело, сознавала, что она уже не цепенеет и не витает в воздухе, как неприкаянное привидение.

«Мы тоже любим тебя», – хотела она сказать Лаэму, но не сказала. А сказать хотелось, потому что до нее наконец дошло – реальность, то, что этот человек постоянно был при них с Роуз с самого момента ее рождения. Он был Роуз как отец. Настоящий отец Роуз ничего не значил и не стоил – ровно ничего. Именно в докторе Ниле коренилась причина того, почему девочка чувствовала себя столь любимой, почему она росла и расцветала.

– Ты прав, – сказала она. – Существует много разных почему.

– И далеко не все они плохи, – добавил он.

– Верно, – улыбнулась Лили. И тут она взглянула на часы и увидела, что уже десять: значит, операция вот-вот начнется. Операции на открытом сердце были непродолжительны по времени. Они длились не больше часа. Но за этот час могло случиться все что угодно. Жизнь и смерть мелькали перед глазами родственников… «О Господи, – взмолилась Лили, закрыв глаза, – помоги нам пережить этот час».

***

Лаэм открыл ноутбук в надежде, что Лили немного отвлечется и успокоится, порадовавшись зеленой точке ММ 122, которая еще больше приблизилась к заливу Бостона. Но Лили, похоже, была не в состоянии смотреть на что-либо, кроме как на часы и на двери, из которых должны были появиться врачи по окончании операции.

Было десять часов пятнадцать минут. Лаэм всячески старался скрыть собственное волнение. Он сидел рядом с Лили, когда Роуз делали и все остальные открытые операции на сердце. Из-за стеноза клапана аорты и дефекта желудочка пришлось вскрывать самую стенку сердца.

Чтобы обеспечить доступ к жизненно важным органам, Роуз должны были подключить к сердечно-легочному аппарату. Лаэм интересовался этим вопросом, беседовал с другом, занимавшимся кардиохирургией в Ванкувере. Он знал, что Роуз находится под наркозом. Доктору Гарибальди предстояло добраться до сердца через грудину. При помощи катетеров кровь из вен справа от сердца перекачивалась в аппарат, который в определенном ритме проводил кровь через специальный кислородный фильтр и направлял уже насыщенную кислородом кровь назад в тело Роуз по катетеру, введенному в аорту.

Само сердце при этом оставалось обескровленным; доктора работали быстро. В операционной было очень холодно, поэтому сердце и мозг Роуз требовали меньше кислорода. Лаэм пытался представить, что там происходит, но, как и Лили, неотрывно следил за часами. Десять тридцать пять.

– Помнится, последняя операция длилась сорок минут, – сказала Лили. – Врачи могут появиться с минуты на минуту.

– Да, теперь уже с минуты на минуту, – повторил Лаэм.

– Им нужно только снять блокаду и заменить заплату.

– Верно, – сказал Лаэм. – Доктор Гарибальди проделывал это сотни раз.

– Но не Роуз. Он ее никогда раньше не оперировал. Ее оперировал доктор Кеннеди. Но он получил место в Балтиморе, в клинике Джона Хопкинса. Можно было бы поехать и туда.

– Бостон – прекрасное место, Лили. Лучшее из всех. А доктор Гарибальди – самый лучший хирург.

– Да, но в Балтимор тоже можно было…

– Знаю. Но Бостон ближе к дому. Тебе нравится эта больница, и Роуз здесь комфортно.

– Это верно, – сказала Лили и так серьезно посмотрела Лаэму в глаза, будто он сообщил ей нечто, о чем она никогда раньше не слышала. – Ты прав. Именно поэтому мы и выбрали Бостон – здесь хорошо, и Роуз здесь комфортно.

Десять сорок.

– Ее оперируют уже сорок минут, – пробормотала Лили. – Раньше она находилась на аппарате ровно столько же по времени. Я не уверена, но мне так кажется.

– Это не так долго, Лили. Врачи вот-вот появятся.

– Им нужно убедиться в том, что кровь хорошо насыщается кислородом. Я никогда не могла понять, как работает этот аппарат. Но ведь это уже делалось много-много раз. Потом Роуз чувствовала себя прекрасно. Не считая того случая, когда ей попала инфекция.

– На этот раз не попадет, – сказал Лаэм, беря Лили за руку. Но она не позволила задержать ее. Словно вспомнила тот ужасный случай, когда Роуз заразилась стафилококком. В тот раз операция прошла удачно, но девочка едва не погибла от инфекции.

Лили вскочила с места и принялась ходить по залу. Она подошла к окну и облокотилась лбом о стекло.

Лаэма мучило, что он ничем не мог ей помочь, и он решил немного отвлечься и сосредоточиться на науке. Он включил яркое поле экрана компьютера. Не такое яркое, правда, как тогда, когда они сидели с Лили в темной кабине грузовичка, неподалеку от маяка, и ночь была так черна, и на экране отчетливо выделялась каждая точка, и одной рукой Лаэм обнимал Лили, и ее кожа нежно касалась его щеки. Здесь совсем не то.

Он вгляделся в экран. Вот она – точка Нэнни, ММ 122 – мерцает близ Глостера. Нэнни проделала этот удивительный путь всего за полтора дня – от Мельбурна через Атлантику, миновала несколько заливов и множество островов и прибыла к берегам штата Массачусетс.

Она была здесь, у бостонского Северного Берега и продолжала двигаться на юг. Лаэму хотелось позвать Лили посмотреть, что происходит, но что-то в ее позе подсказало ему, что сейчас она не будет слушать про Нэнни. Да и сам он сильно переживал за исход операции.

ММ 122 совершенно отклонилась от своего традиционного курса, от привычных ей территорий, куда обычно приходили в июле белуги. Что, если у Нэнни и в самом деле существовала мистическая связь с Роуз? Что, если ее появление здесь было неким знаком, предвестником чего-то? Ведь в Кейп-Хок киты появлялись каждый раз, когда Роуз этого хотела, словно здоровались с ней. А вдруг Нэнни шла сюда, чтобы с ней попрощаться?

Лаэм отказывался в это верить. Глядя на Лили, стоявшую на другом конце зала, он поднялся с места. На часах было уже десять пятьдесят пять. Оставалось всего пять минут до истечения часа пребывания Роуз в операционной. Лаэм мучительно соображал, что бы такое сказать Лили, – что доктора, возможно, начали операцию позже, что, наверное, операционная не была вполне подготовлена, что…

Но теперь не время размышлять. Лаэм был океанографом и почувствовал, что пора подключать науку. Он пересек пространство, отделявшее его от Лили, – казалось, ему нет конца. Ему припомнилось то мгновение, когда он впервые увидел маму после смерти Коннора, и еще одно – после того, как ему самому ампутировали руку. Мама тогда смотрела в окно. Лаэм окликнул ее, но она даже не обернулась.

– Лили! – позвал он. И когда она обернулась на звук его голоса, он почувствовал такое облегчение, что его глаза увлажнились.

– Что? – спросила она.

– Я хотел тебе кое-что сказать, – ответил он, едва сдерживая слезы. Ему хотелось подойти с чем-то доказанным, обоснованным, научным, неоспоримым и мудрым. Но в том-то и заключалась беда, что ему нечего было сказать. Он думал только о Роуз.

– Ты что-то говорила о насыщении крови кислородом, – напомнил он.

– Ну?

– Знаешь, я тут кое-что вспомнил, – начал он, изо всех сил пытаясь придумать хоть что-то, способное успокоить ее. – Когда-то в аспирантуре у нас был довольно интересный курс морской биологии. Ну, как ты понимаешь, в первую очередь связанный с морскими млекопитающими. И наш профессор рассказывал нам о китовой системе исчисления.

Лили кивнула в знак того, что слушает. Похоже, она заметила, что он вспотел, потому что протянула руку и откинула влажные волосы с его лба. И ласково улыбнулась, словно вдохновляла на дальнейшее повествование.

– Еще на заре медицины, – продолжал Лаэм, – приблизительно в шестом веке до нашей эры на греческом острове Иония у врачей появилась идея, что, когда кровь попадает в легкие, она получает там жизненную эссенцию. Но прошло много столетий, прежде чем они поняли, что жизненная эссенция – это…

– …кислород, – подсказала Лили, и Лаэм улыбнулся, догадываясь, что она знает об этих процессах больше, чем иные ученые.

– Правильно, – подтвердил он. – Я до сих пор помню, как читал знаменитый трактат Уильяма Гарвея – кажется, он был написан в 1628 году – о токе и циркуляции крови. Понятно, что мой курс касался китов, а не человека.

– Сердце есть сердце, – прошептала Лили, глядя на часы, указавшие в этот момент ровно одиннадцать.

Лаэм видел, как кровь отхлынула от ее лица. Она задрожала, и он понял, что потерял ее внимание. Он взял ее за плечи и попытался обнять. Ее так трясло, что она ухватилась за его руку и зарылась лицом у него на груди.

– Где же врачи? – повторяла она.

– Идут, идут, – утешал он.

И вдруг раздался голос доктора Гарибальди:

– Лили! Лаэм!

Лили метнулась ему навстречу:

– Как Роуз?

Лаэм огляделся, словно надеялся, что доктор Гарибальди выкатит за собой Роуз прямо в зал ожидания. Затем взглянул в светлые, глубоко посаженные глаза врача и еще до того, как тот успел произнести хоть одно слово, понял, что именно он собирается им сообщить.

– Замечательно, – сказал доктор. – Операция прошла без сучка без задоринки. Мы устранили непроходимость и поменяли внутреннюю перегородку в сердце. На сей раз заплаты должно хватить на всю жизнь. Сейчас ваша девочка находится в послеоперационной, уже вышла из-под наркоза. Буквально через несколько минут ее перевезут в отделение.

– Спасибо вам, доктор, – сказал Лаэм. – Огромное спасибо.

Лили пожала руку доктору Гарибальди, приложив другую руку к сердцу в знак благодарности. Когда врач ушел, она обернулась к Лаэму.

– Ты его поблагодарил даже раньше, чем я, – сказала она.

– Ой, – смутился он. – Как же так… Извини меня, я просто…

– Наоборот, это хорошо, – успокоила она, внезапно порозовев. – Ведь именно так поступил бы отец.

Лаэм замер, не в силах заговорить. Если бы только Лили знала, что происходило у него в груди и что он чувствовал по отношению к Роуз с того момента, как помог ей увидеть свет.

– Перед тем как появился доктор, я думала над тем, что ты рассказал о греках, о том, что жизненная эссенция…

– …это кислород, – закончил он, в точности повторив ее интонации…

– Мне кажется, что это, наверное, кое-что еще, – сказала Лили, глядя не дверцу лифта, потому что, судя по звуку, он шел к ним наверх. Врач сказал, что Роуз повезут в отделение через несколько минут, и Лили была наготове. Она на секунду перевела взгляд на Лаэма.

– Что же там еще? – спросил он.

Но, поразмыслив, она ничего не ответила.

Лаэму хотелось сказать ей, что он и сам думал об этом, но не мог заставить себя произнести вслух это слово: «Любовь». Что это и есть самая главная жизненная эссенция.

В этот момент двери лифта раздвинулись, и оттуда выкатили Роуз – на каталке, все еще подключенную к мониторам, но уже с открытыми глазами. Она была привязана к кровати, и это зрелище разрывало Лаэму сердце. Но ее нужно было уберечь от малейших движений, по крайней мере в течение суток. Она переводила взгляд с Лили на Лаэма, с Лаэма на Лили.

– Привет, родная моя, – сказала Лили.

– Болит, – сказала Роуз.

– Я понимаю, милая. Но это скоро пройдет.

– Это будет недолго, Роуз, – сказал Лаэм, совершенно не в силах видеть ее страдания, зная, что сейчас сестра даст ей обезболивающее, но зная также и то, что девочка быстро пойдет на поправку. – Совсем недолго.

– Обещаете? – хрипло прошептала Роуз.

– Обещаем, – заверил Лаэм, коснувшись ее головы, – потому что точно так же говорил его собственный отец после операции сына на руке и еще потому, что Лаэм знал, что именно так должны говорить и поступать настоящие отцы.

Глава 22

Роуз проснулась и открыла глаза почти сразу же, как ее вывезли из операционной. От лекарства, которое ей дали, голова была дурная, но девочка все же сделала попытку освободиться от строп на груди. Ей хотелось двигаться бегать, обнять маму, поскорее ехать домой.

Она много спала.

Мама и доктор Нил по очереди дежурили у ее постели. Иногда они сидели вместе, близко-близко друг к другу, как единое целое. Их голоса обвивали ее сон, то пропадая, то появляясь, пронизывая ее бодрствование и отдых. Когда она плакала, то не могла понять, кто из них ее обнимает. Грудная клетка болела.

А потом вдруг перестала. И когда она проснулась на следующий день, сияло солнце и боль утихла. Ну, может быть, еще чувствовалась, но совсем чуть-чуть. Сестра помогла ей сесть, потом умыла ее, а потом пришел доктор проверить швы.

Мама и Лаэм стояли в сторонке, пока сестры готовили Роуз к ее первой попытке встать. Она знала, что прошел всего день после операции, но на то она и была чудо-девочкой, чтобы уметь быстро вставать с постели. Сейчас она сделает несколько шагов и очень устанет, но это будет великим событием. Как хвалебная статья на книгу или математический тест, сданный на «отлично». Если это испытание пройдено, значит, скоро домой. Или по крайней мере в нормальное отделение на нормальном этаже.

– Что-нибудь болит, Роуз? – спросила сестра.

– Немного побаливает. Но не сильно. Мам, а ты сказала Джессике, что я вернусь домой через неделю?

– Да, милая.

– Доктор Нил, что с вами? – Она взглянула на него и заметила, что у него был странный, какой-то забавный вид: он словно застыл между желанием стоять, где стоял, и невольным порывом поддержать ее. Сестра многозначительно улыбнулась ему, давая понять, что ему еще многому нужно научиться.

– После открытой операции на сердце дети выздоравливают значительно быстрее, чем взрослые, – объяснила она. – У них не бывает таких болей в грудине. Мы собираемся поднять Роуз с постели, чтобы она самостоятельно перебралась в общее отделение на другом этаже.

– Понял, – сказал доктор Нил, все еще стоя с протянутыми навстречу Роуз руками, как в ту пору, когда она была еще совсем крошкой и только начинала ходить. Его вид рассмешил девочку, и от этого в груди немного заныло.

– Что случилось, Роуз? – встревожился он.

– Ничего, я справлюсь, – успокоила она его. – Вот, смотрите.

– Не торопись, подожди, пока не почувствуешь, что готова, родная, – предупредила мама.

Взрослые столпились вокруг, и Роуз подвинулась на край кровати. Спустила ноги вниз и пальцами ног дотянулась до тапочек. Пол показался твердым-твердым. Роуз не хотела говорить об этом маме, но ее долго пошатывало, как на палубе «Текумзеи II» во время празднования дня рождения. Корабль то вздымался, то нырял носом, раскачивался из стороны в сторону, – кругом. Роуз почувствовала легкую тошноту; она знала, что это от прежнего недостатка кислорода.

Но сейчас ощущения были совсем иные. Спустя полсуток после операции ей было в десятки, сотни, тысячи раз лучше, чем бывало прежде. Она глубоко вздохнула и ощутила, как распахнулись легкие, возвращая ей силы.

– Я себя чувствую хорошо, – сказала она.

Все улыбнулись, а мама взяла ее за руку и спросила:

– Ну, тогда пойдем?

Роуз кивнула, но не двинулась с места. Она чего-то выжидала, глядя на них.

– Что, Роуз? – спросил доктор Нил.

Тогда она протянула ему руку в ожидании, когда он возьмется за нее. Он продел пальцы в ее ладошку, и Роуз дала понять, что вот теперь она по-настоящему готова. Первые шаги они делали все вместе – она, мама и доктор Нил. Сначала по отделению, вокруг сестринского пункта. Роуз заметила, что и раньше бывала в этом отделении, причем доктор Нил и тогда тоже был с ними.

В это отделение пускали только членов семьи. Роуз довольно улыбнулась, опустив голову и спрятав лицо; она боялась, что все сразу заметят, как она счастлива. Она привыкла к тому, что все девять лет ей приходилось постоянно, ежеминутно следить за сердцем, чтобы не дать ему разорваться. А теперь, крепко держась за руки, она позволила себе надеяться, что все трудности остались позади.

***

Выйдя из больницы, Лили и Лаэм направились к бухте Бостона. Они сократили расстояние, пройдя мимо Фэньюэл-Холл, и вышли к причалу. Наслаждаясь летним вечером, люди неторопливо прогуливались взад и вперед, но Лили и Лаэму просто не терпелось подышать морем, почувствовать соленый аромат дома.

Лаэм прихватил с собой бинокль, чтобы можно было пройти взглядом по далекой глади воды в поисках Нэнни. Но она никогда не подходила близко к берегу, а плавала в пространствах где-нибудь за островами залива.

Поздно вечером, надышавшись морским бризом, они возвращались в гостиницу. Опустив голову, Лили напряженно глядела на камень мостовой. Ей так много хотелось сказать Лаэму, но она стеснялась дать волю словам, точно язык у нее скрутили толстой веревкой. Сегодня он ни разу не взял ее за руку, даже во время прогулки.

– Забавная штука – жизнь, – произнес он, шагая рядом.

– В каком смысле?

– Кажется, ты знаешь, что для тебя является наилучшим, самым правильным, и вдруг происходит что-то такое, что напрочь опрокидывает твои представления и планы.

О чем ты? – спросила Лили. Может, он думает о пропавшем лете? Он так от многого отказался, чтобы быль с Лили и Роуз; и теперь, наверное, начинает жалеть о потерянном времени, отнятом у работы, у исследований.

– Казалось бы, происходит что-то плохое, а потом выясняется, что это что-то… хорошее.

Она с любопытством склонила голову, стараясь понять, что он имел в виду, но он продолжал шагать молча. Расстояние между ними казалось огромным, однако Лили не решалась сократить его; а вдруг ему это не нужно.

– Я подумал про акулу, – продолжал он после некоторого молчания.

– Насколько мне известно, ничего хорошего общение с ней не дало: вы потеряли Коннора, ты и сам пострадал. Не станешь же ты притворяться, что подобное зло обернулось чем-то добрым.

Он не ответил.

Лили взглянула на его волнистые, каштановые волосы с проблесками седины в лучах света уличных фонарей. Голубые глаза были печальны.

Добравшись до гостиницы, которая помещалась прямо за больницей, они вошли в лифт. Кабина отсчитывала этажи, а Лили не знала, что сказать. Она жила на четырнадцатом этаже, Лаэм – на шестнадцатом. Когда дверца открылась на четырнадцатом, он посмотрел на нее и сказал:

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – сказала Лили.

Она вошла в свой номер взволнованная и подавленная. Не потому, что он за всю прогулку ни раза не коснулся ее, а потому что вид у него был очень озабоченный и потому что в ответ на его реплику об акуле она не успокоила, не утешила его.

Ее мучили угрызения совести. Она взволнованно ходила по комнате и размышляла. Ей так досталось от мужа, что пошатнулась ее вера в добро. Она пожертвовала всем, бросив его. Словно проглотила айсберг. Постепенно этот лед замораживал ее, добираясь до каждой клетки, пока вся она не стала и твердой и ломкой. Со временем она научилась владеть собой: всегда оставаться непреклонной, никогда не подпускать близко к себе мужчин. Единственными ее друзьями были вышивальщицы «Нанук». Но Лаэм….

В течение последних недель в ней словно что-то оттаяло.

«Добро пожаловать в оттепель», – сказала она Марисе тогда на корабле, в день рождения Роуз. Но Мариса не могла знать о том, что для самой Лили эти слова мало что значили. Казалось, она настолько застыла, заледенела, так привыкла к состоянию этой внутренней зимы, что неспособна была по-настоящему переживать душой какое-либо весеннее возрождение.

Думала она и о Лаэме, о выражении его глаз, когда он упомянул акулу. После всего, что он сделал для нее за все эти годы, особенно этим летом, – почему она не потянулась к нему, не обвила его шею руками? Почему не сказала, что готова его выслушать, если у него есть желание поговорить, высказаться?

Лили охватила внутренняя дрожь. Она взяла ключ от номера и вышла в коридор. Не желая дожидаться лифта, она стала подниматься по лестнице. Но с каждой ступенькой ей становилось все страшнее и страшнее. А что, если она совершает ошибку? Она так давно не общалась с мужчинами, что перестала верить в саму возможность этого общения. Доброта Лаэма, тот факт, что его обожает Роуз, усиливающееся чувство к нему в сердце самой Лили, – все это меркло в сравнении с застаревшим, по-прежнему неистребимым страхом. Но она пробивалась сквозь его толщу и продолжала двигаться вперед.

Вот его номер – 1625. Она собралась с духом и постучалась.

Лаэм открыл дверь и застыл, удивленно глядя на нее. На нем были джинсы и голубая оксфордская рубашка. Левый рукав болтался пустой. Лили раньше никогда не видала его в подобном виде. От удивления она раскрыла рот.

– Виноват, – сказал он, оглядев себя и теребя пустой рукав так, словно надеялся, что там незамедлительно отрастет рука. – Я должен был….

– Не извиняйся, – торопливо возразила она. – Это я должна была… я виновата, Лаэм.

– Если тебе неловко, я могу надеть протез.

Лили улыбнулась и отрицательно замотала головой.

– Неловко? Ни в коем случае. Ты два дня сидел возле Роуз и видел ее рану, швы… Это вполне привычно, и меня ничуть не смущают подобного рода вещи.

– Большинство людей смущает.

– Я не большинство, – сказала она.

Они прошли в комнату, где прямо возле окна стоял маленький столик и два кресла. В комнате горел приглушенный свет, поэтому им хорошо была видна река в веселой пляске огней. Это была совсем иная вода, чем та, к которой они привыкли в Кейп-Хок и которую полюбили. Но все же вода, и Лили почувствовала, как все поплыло перед глазами.

– Когда ты начал что-то говорить про акулу, – сказала она, – мне хотелось, чтобы ты договорил все до конца.

– Правда? На самом деле ничего серьезного. Так, решил пофилософствовать.

– Ну так пофилософствуй. – И она откинулась на спинку кресла.

– Кажется, я тогда задумался о том, что с этой акулой кончилась моя жизнь, – сказал он. – Хотя иногда возникает ощущение, что как раз тогда-то она и началась.

– Как это?

– Ты даже не представляешь, насколько близкие отношения связывали нас с Коннором, – сказал он. – Мы были совершенно неразлучны. Несмотря на разницу в три года, общение с ним казалось мне самым интересным, самым лучшим. Он вел себя очень необычно и забавно. Подплывал к китам, когда те спали, и забирался к ним на спины. Мы постоянно предупреждали его.

– Скажи, в тот день он решил проделать то же самое?

– Да. Решил подобраться к белуге. Кит приплыл, чтобы покормиться крилем и селедкой. Мы не замечали акулу до тех пор, пока она не потащила Коннора вниз.

– И ты это видел?

Лаэм кивнул:

– Видел. Коннор протягивал ко мне руки. Я поплыл к нему с такой скоростью, на которую только был способен. Я его тащил, стараясь вырвать у акулы. А потом… потом он просто исчез из виду. А я остался на поверхности один, в крови брата, и все продолжал нырять снова и снова, чтобы найти его. Вот тогда акула ухватила заодно и меня.

Лили притихла, замерла и только слушала.

– Она вцепилась мне в руку. Боли не было, я совершенно не чувствовал зубов, ничего не чувствовал. Потом только я узнал, что они остры, как бритвы, она просто прокусила мне кожу и кость руки. Рывок был просто невероятной силы. Но я думал только о Конноре. Я колотил акулу другой рукой, пытаясь отогнать ее, выбить ей глаз. Мне удалось запустить руку ей в глазницу – и только тогда она меня выпустила.

Лили напряглась, как стиснутый кулак. Она знала, что такое бороться за жизнь. Эти зубы, которые описал Лаэм, такие острые и гладкие, что ты даже не понимаешь, что тебя сжирают заживо. Она вспомнила свой последний день дома, когда ее, на последнем месяце беременности, муж пихнул так, что она полетела наземь, а сам сделал вид, что это произошло по чистой случайности.

– И это тебя спасло, – прошептала она.

– Да. Я плыл на чистом адреналине и все продолжал нырять в поисках Коннора, хотя руки уже не было. Но я даже не знал об этом. Джуд изо всех сил звал на помощь – ему удалось выбраться на берег раньше. Его крики привлекли внимание, и пришла спасательная лодка. Меня выловили; все поражались, как я выжил. Акула повредила артерию, я истекал кровью, прямо на том месте, где пропал под водой Коннор.

– О, Лаэм! – Лили вскочила, не в силах выдержать то, что он рассказывал. Он поднялся ей навстречу. Она так дрожала, что ударилась о стол. Лаэм ринулся вперед, готовый поддержать ее. Вид у него был на удивление спокойный. За ним, в углу комнаты, стоял прислоненный к стене протез.

– Как же тебе это удается – жить, пройдя через такое испытание?

– А тебе как, Лили Мэлоун? – ответил он вопросом на вопрос. – Ты тоже столкнулась с акулой.

– Иногда сама удивляюсь, – сказала она.

– Потому что плохое порождает хорошее, – сказал он. – Вот как. И с Роуз точно так же.

– Верно, – задумалась Лили. – А как же ты?

– А я с вами.

– Но это же… – начала было она, но он перебил ее:

– Ведь что-то свело нас вместе. Для меня это и есть то хорошее, что исходит из плохого.

Лили привстала на цыпочки, чтобы дотянуться и обнять его за шею. Она погладила его затылок и заглянула в глаза. Ее захлестывали эмоции, кружили, словно водоворот. Ей хотелось утешить Лаэма, даже больше – поцеловать.

И он воспользовался этим порывом. Обнял ее, она запрокинула голову, и они поцеловались. Это был такой долгий и нежный поцелуй, словно он вобрал в себя все чувства – как и тот, предыдущий, в машине. Лаэм обнимал ее нежно и вместе с тем крепко. Лили намеревалась утешить его, а теперь сама едва сдерживала слезы. Она обхватила его, прижалась, и он, подняв ее одной рукой, понес к кровати.

– Я хотела тебе сказать, – произнесла она, оказавшись с ним на постели глаза в глаза, – что ты чудесный. Ты был чудесным все время по отношению к нам с Роуз, и я жалею, что не расспросила тебя раньше, когда ты…

Он приставил палец к ее губам:

– Ни о чем не нужно жалеть.

Казалось, с этого мгновения слова утратили всякий смысл. Лили и Лаэм шли к нему все девять лет. Лили откинулась на спину, не снимая руки с его груди. Он наклонился над ней, опершись о локоть, и целовал ее в щеки, в губы, в шею, и она таяла и млела от его поцелуев. Ее ладонь на его груди отделяла их друг от друга, и оба смутно сознавали, что в любой момент эта рука могла оттолкнуть его, как готова была оттолкнуть каждого.

Теперь или никогда – она жаждала его поцелуев, нуждалась в них, готовая при этом дать любой отпор. Позвоночник натянулся, как струна. Но глаза Лаэма были синее любого моря. И смотрели так открыто и доверчиво, что, по мере того как он целовал ее – медленно, по капле, – всякая мысль об отпоре полностью улетучилась из ее головы.

Наверное, она вздохнула, и Лаэм принял это как знак. Он лег на левую сторону и правой рукой обнял ее, поглаживая по спине, и все целовал, нежно и крепко. Его язык был таким горячим, и она легонько куснула его – совсем легонько, но неожиданность этого движения переполнила их чувства через край.

Одежда полетела в разные стороны. Лили так и не поняла, кто расстегивал кнопки и спускал молнии, но сорочки, его брюки, потом ее брюки, потом все остальное оказалось на полу, а они – снова на кровати. Единственным светом в комнате служила маленькая настольная лампа, теплая, смутная. Лили никогда не видела Лаэма без рубашки. Ей хотелось взглянуть на него, но было боязно.

Лаэм лежал на спине и глядел на Лили. Она медленно перевела взгляд с его сильной, широкой груди на левое плечо. Оно тоже было сильным; рука оканчивалась немного ниже плеча, оставляя примерно шесть дюймов предплечья.

Потом она увидела его левый бок – весь в рваных шрамах и старых швах. Рука зажила, но бок напоминал о свирепости акулы, обо всех перенесенных операциях. Лили наклонилась и нежно поцеловала левую сторону его тела.

Они обнялись и застыли в долгом поцелуе. Лаэм пробежал пальцами по ее телу, и она выгнулась. Он поцеловал ее еще крепче, и на мгновение все исчезло. Она приподняла бедра, желая его так, как никогда ничего не желала.

Поцелуй удерживал ее в сознании, но от его прикосновений Лили совершенно теряла голову. Она дрожала, каждой клеткой ощущая его тело: изгиб позвоночника, узость его бедер, широту плеч, сильные ноги. Он обнимал и покачивал ее, не останавливаясь, даже если она тихонько вскрикивала, и все старое, холодное, застывшее уходило из нее, и она все не переставала удивляться тому, что, оказывается, все еще способна чувствовать и все еще способна любить.

Они заснули вместе, крепко обнявшись. Несколько раз за ночь Лили просыпалась, но ей не хотелось двигаться, не хотелось отрываться от Лаэма. Лежа рядом с ним, она ощущала, как ее переполняет неимоверная радость. Он пошевелился во сне, правой рукой коснувшись ее груди. Они снова обнялись, словно это было чем-то самым обычным и привычным для них. Словно они любили друг друга долгие годы и лишь ждали наилучшего момента, чтобы вместе начать новую жизнь.

Лили чувствовала, как невольно смыкаются веки и она засыпает снова, но ей хотелось отодвинуть сон хотя бы на минуту, чтобы еще раз убедиться, что она здесь, рядом с Лаэмом, и что Роуз теперь в полной безопасности.

***

С того времени как Роуз перевели в общее отделение, она пошла на поправку поистине удивительными темпами. Сердце Лили парило от счастья, вызванного с одной стороны самочувствием Роуз, с другой – любовью к Лаэму.

Роуз избавилась от всех трубок, датчиков, аппаратов и проводов уже через сутки после операции, и к тому моменту, когда она очутилась в новой палате, ничто не ограничивало ее в движении. Ей не терпелось как можно больше гулять, и вскоре врачи дали на это добро. Лили никогда не видела, чтобы Роуз так тянуло домой. И еще Лили не помнила, чтобы у нее самой было такое желание жить. Словно и для нее нашелся тот волшебный ключик, которым владели многие люди, и благодаря отпертой дверце, каждый день наполнялся смыслом.

Обычно после операции Роуз вела себя немного неуверенно и осторожно, она держала левую руку у плеча и сутулилась, инстинктивно защищая область сердца. Лили очень хорошо понимала этот маневр. Но на этот раз она видела, что дочь старается двигаться свободно, держаться прямо, памятуя о том опыте, который ей неоднократно приходилось испытывать в виде всевозможных процедур, после чего она поняла, что физиотерапия ей совсем не по нраву. Лили не вполне понимала, почему после всех трудностей и тягот, через которые прошла Роуз, такой пустяк казался девочке непреодолимым.

Теперь, когда успешно проведенная операция осталась позади, Лаэм вернулся домой, чтобы заняться наконец работой. Его отсутствие отдавалось болью в сердцах обоих – и Лаэма, и Лили; уже самый факт, что ему нужно уезжать, опечалил ее. Но он звонил ей каждое утро и каждый вечер. И каждый третий день, несмотря на внушительное расстояние, приезжал навестить их, чему Лили бывала безумно рада.

Радовалась и Роуз. Она расцвела, как тот цветок, что дал ей имя, наливалась румянцем и набирала здоровье не по дням, а по часам.

Лили стояла в сторонке, наблюдая, как они с Лаэмом беседовали и смеялись, как Лаэм показывал ей ноутбук с пульсирующей зеленой точкой Нэнни рядом с бухтой Бостона.

– Почему она здесь? – спрашивала Роуз уже в который раз, потому что ей нравилось получать на это один и тот же ответ.

– Нам не дано об этом знать, – отвечал Лаэм, поглядывая на Лили. – Но нам с мамой кажется, что ей хочется быть с тобой рядом.

– Но она же меня не знает!

– А мне думается, что знает, – отвечал Лаэм.

– Но я же девочка, а она – кит. Мы же с ней никогда не разговаривали, не играли, не плавали вместе. Мама вышила мне про нее много картин, и они висят у меня на стене, но она-то меня не знает.

– Я тебе расскажу об этом вот какую историю, – сказал Лаэм. – Историю о том, каким образом Нэнни может тебя знать. Это история о морском ястребе и черной кошке.

– Но… – засомневалась Роуз.

Однако зеленые глаза распахнулись, и лицо озарила улыбка. И как раз в это время откуда ни возьмись появилась физиотерапевт, чтобы предупредить Роуз о том, что ее ждет по возвращении домой. Она показала ей, как держать левую руку и позвоночник, и проверила, имеются ли у Лили координаты службы послеоперационного наблюдения, расположенной неподалеку от Кейп-Хок. Лили заверила ее, что имеются.

Когда врач ушла, Роуз вдруг сникла. Она посмотрела на Лаэма, словно ждала, чтобы он подбодрил ее историей о ястребе и черной кошке.

Лили тоже хотелось послушать. Она решила, что он сразу же приступит к делу и поведает Роуз свою историю, чтобы отвлечь ее от довольно суровой программы, только что намеченной терапевтом. И несмотря на то что предписания были очень полезными и даже в каком-то смысле развлекательными, Лили понимала, что Роуз это встревожило. Сам Лаэм тоже, казалось, встревожен и озабочен.

– Это ведь не игрушки, Роуз, ты же понимаешь? – спросил он.

Она вскинула голову, словно желая узнать, о чем он говорит. Но, наверное, успела прочесть что-то по его глазам – глазам родственной души, знающей все об ее чувствах, – потому что она просто покачала головой и затем наклонила ее так низко, что подбородком коснулась груди. Когда она снова подняла лицо, оно было мокро от слез.

– Я помню, как это было тяжело, – сказал Лаэм.

– Что вы имеете в виду? – спросила девочка. – Вы тоже проходили курс послеоперационной терапии?

– Да, – сказал Лаэм. – Сначала он длился шесть месяцев, а потом еще год.

– Когда вы лечили руку?

Он кивнул:

– Мне пришлось всему учиться заново. Самым простым вещам.

– Например?

– Ну, например. Руки не было, а ощущение было такое, что она на месте. Иногда ночью я просыпался и тянулся за стаканом воды левой рукой. Как если бы он была цела. Все падало, и я очень смущался и переживал. Но ведь если я ее чувствую, то, стало быть, она на месте? А ее не было. И я – как бы это сказать – ужасно злился…

– Со мной тоже такое бывает, – тихо призналась Роуз.

– Готов поклясться, что бывает, – шепнул он ей в ответ.

– А еще что?

– Еще я стал учиться делать все только правой рукой. В том числе то, что обычно делал левой. И мне приходилось добираться ею до любой части тела, отчего правое плечо ужасно болело. Кроме того, нужно было научиться действовать левым плечом, ведь, несмотря на то что руки не было, оставались плечевые мышцы, и они умели сокращаться, и я учился использовать это свойство.

– Я тоже умею дотягиваться до всех частей тела одной рукой, только левой. Я делаю это потому, что не хочу, чтобы кто-нибудь толкнул меня в сердце.

– Я вижу в этом определенный смысл, – сказал Лаэм.

– Но из-за этого я вся перекручиваюсь и нарушается осанка! А мне нет до нее дела!

Мне тоже было не до того, Роуз. Потому что заботило только одно: научиться делать одной рукой в два раза больше. Но ведь ты же все-таки хочешь ходить и держаться ровно? Даже если думаешь, что не хочешь. Ведь ты хочешь, чтобы у тебя был ровный позвоночник, верно? Ну-ка давай посмотрим, что нам тут велено делать. Ага… «Беречь сердце, следить за спиной». Что еще?

– Пользоваться обеими руками! – сказала Роуз и захихикала.

– Нуда, как же мы забыли? – воскликнул Лаэм, прикинувшись, что он что-то записывает в воображаемый блокнот. Увидав, что он держит этот мнимый блокнот протезом, а пишет здоровой рукой, Роуз замерла. Лили видела, как внимательно она наблюдает, и ее охватило чувство благодарности к Лаэму. У нее и самой таяло сердце, когда она смотрела на него, поэтому она притихла и просто слушала их разговор.

– А что вы чувствовали? – наконец спокойно спросила Роуз.

– Когда мне надели протез? Видишь ли, он-то как раз и послужил причиной того, что мне пришлось еще целый год ходить на курс терапии. Чтобы научиться грамотно пользоваться протезом.

– Наверное, вам все это время было очень грустно, – посочувствовала Роуз.

– Это точно. – И вдруг взглянул на нее: – А ты откуда знаешь?

– Потому что мне тоже бывает очень грустно, – ответила девочка. – Я тоже кое-кого потеряла. Вы потеряли брата, а мы с мамой тоже кое-кого потеряли.

– Роуз? – вмешалась Лили, понятия не имея, о чем она собирается говорить.

– Моего папу, – продолжала Роуз. – У меня никогда не было папы. А тот, что был, меня не хотел.

– Роуз, ты тут ни при чем, – сказала Лили. – Причина того, что его нет в нашей жизни, заключается вовсе не в тебе!

– Не важно, какова причина, важно, как она это ощущает, – сказал Лаэм, держа Роуз за руку. И впервые за долгое время Лили почувствовала раздражение. Он должен был согласовать это с ней, с Лили, и убедить Роуз в том, что вовсе не она оттолкнула отца!

– Во мне, – прошептала Роуз. – Поэтому мое сердце плохо работает.

– Знаешь, у меня тоже бывало такое ощущение, – сказал Лаэм, – я тоже винил себя в смерти брата, ведь я был рядом и я был старшим. И все время думал: нужно было лучше его защищать! Быстрее плыть, спасать – и вообще на его месте должен был оказаться я, а не он.

Лили застыла, вспомнив о том, что он рассказал ей в ту ночь.

– И вы подумали, что акула откусила вам руку, потому что вы плохой? – спросила Роуз.

– Да. Долгое время я думал именно так.

– Вот и я тоже так – думаю, что, наверное, я плохая, если у меня нет папы.

– Родная моя… – всполошилась Лили и запнулась в поисках нужных слов.

– Но знаешь, Роуз, на самом деле это не верно, – снова заговорил Лаэм. – И ты это знаешь, ведь знаешь? Ты у нас самая чудесная девочка. Просто всякое бывает в жизни. Ты родилась с пороком сердца, но не потому, что ты такая плохая. Если бы это было так, то у тебя не было бы такого доброго, нежного сердца – самого прекрасного на свете.

– И акула укусила тебя не потому что вы плохой, правда ведь?

– Правда. – И тут Лаэм оглянулся на Лили. – Ив конце концов я это понял.

– А когда вы это поняли?

– Когда родилась ты.

– Честное слово? – подскочила Роуз.

– Честное слово, – кивнул в ответ Лаэм.

Довольная, что нашла, чем занять руки, Лили вышивала и «поглядывала на Лаэма и Роуз. Она услышала историю Лаэма в их последнюю ночь в Мельбурне и теперь наблюдала, как распахнулись глаза Роуз, когда она узнала, что причастна к ней. Лаэм – просто подарок судьбы для нее, подумала Лили. Роуз считала себя настолько плохой, что от нее отказался отец. Но появился Лаэм и убедил ее в обратном. В том, что именно она своим появлением на свет помогла ему вернуть веру в себя.

Пристроившись чуть сзади, Лили тихонько вышивала, давая возможность своей дочери, у которой не было отца, и человеку, у которого не было дочери, вести свой разговор. И пыталась представить, что же будет дальше.

***

Энн Нил стояла в саду между гостиницей и парковкой и срезала цветы на столики в обеденном зале. На голове у нее была широкополая соломенная шляпа, а в руках – плоская корзина, постепенно заполнявшаяся свежими цинниями, львиным зевом, живокостью и космеей. Она прекрасно знала, что Камилла устроилась в кресле-качалке на пороге гостиницы и наблюдает за каждым ее движением. Этот сад был показательным выступлением Камиллы – она долгие годы создавала и холила его. И хотя порой Энн чувствовала себя со свекровью немного неловко, она бесспорно признавала за ней право на звание истинного творца и хозяйки сада.

Подняв голову, она увидела, как по кирпичной дорожке к ней приближается незнакомый человек – наверное, новый гость их семейного отеля. У него была буйная, рыжая, курчавая от природы, сияющая на солнце шевелюра, которая, наверное, повергала в шок его матушку, когда он был ребенком. Он подошел ближе, и Энн приветливо улыбнулась ему.

Он удивленно присвистнул и, прежде чем она успела заговорить, сказал:

– Всю ночь провел за рулем, думал никогда не доберусь до вас.

– Здравствуйте, – сказала Энн. – Милости просим к нам.

– Благодарю. Так это и есть гостиница «Кейп-Хок-Инн»?

– Да, это она и есть.

– Ну наконец-то добрался. – И он огляделся по сторонам. Между деревьями виднелся фрагмент залива. – Это здесь возят на судах смотреть китов?

– Да, здесь, – ответила Энн. – Вы давали предварительную заявку на экскурсию? Тогда буду счастлива пройти вместе с вами в отель и назначить вам время круиза.

С этими словами она стянула с рук садовые перчатки, зная, что Камилла не спускает с нее глаз. Слава богу, с годами она перестала подозревать невестку в кокетстве с каждым свободным постояльцем мужского пола. Ее собственная супружеская трагедия наложила особый отпечаток на ее отношение ко всем прочим супружеским парам; не избежала этого и счастливая чета Джуда и Энн.

Невестка повесила корзину на руку и направилась с гостем к парадным ступеням.

– Видите ли, – замялся он, – вообще-то я ничего не заказывал.

Энн всплеснула руками:

– Ай-ай-ай, у нас же все переполнено.

– Неужто? – И его синие глаза выразили крайнее удивление. – Вы настолько далеки от цивилизации, что я был уверен – проблем не будет.

– Знаете, сюда приезжает очень много народу специально посмотреть на китов, – объяснила она. – Особенно летом. Если бы вы приехали в декабре, вам точно нашлось бы место. Мне искренне жаль.

Он вздохнул, оперся о косяк входной двери и оглядел просторную прихожую. День был тихим и солнечным, поэтому помещение почти пустовало. Только пожилая пара сидела на диване и смотрела в окно на синий залив. Через широкий холл прошли горничные, направляясь делать уборку в номерах. Два камина на противоположных концах зала блестели чистотой и были наполнены свежими поленьями. Почти каждый столик украшали цветы.

– Хотите пообедать в нашем ресторане? – предложила Энн. – Мне кажется, вам это доставит удовольствие, если вы и в самом деле провели за рулем всю ночь.

– Так и есть, – подтвердил он, но вид у него при этом был ничуть не усталый. В глазах у него горел какой-то азартный огонь, и, видимо, отдых и еда нисколько его не волновали.

– Ну, если вы действительно приехали посмотреть на китов, я попробую помочь вам попасть на судно, которое уходит в полдень. Думаю, что найду такую возможность, – дело в том, что корабль поведет мой муж.

Рыжий крякнул от удовольствия, и его веснушчатое лицо расплылось в чудесной улыбке. Энн невольно бросила взгляд на его руку – предосторожность, связанная с тайнами «Нанук», – и про себя отметила, что обручального кольца на нем не было, значит, он неженат.

– А здесь водятся белуги? – спросил он.

– Не сомневайтесь, – ответила она.

– Это тот же вид, который иногда можно увидеть в аквариумах? Как, например, в «Мистик Аквариум», в штате Коннектикут?

– Да, те же самые, – подтвердила она, – но нам все же кажется, что на воле им куда приятнее.

– Это точно, – согласился рыжий.

– Если хотите, я могу вам помочь найти какое-нибудь другое место, где можно остановиться, – предложила Энн. – Некоторые местные жители сдают жилье внаем, и еще в нескольких милях отсюда находится мотель, где наверняка есть свободные места. Оттуда тоже прекрасный вид на море.

– Я не уверен, что задержусь у вас надолго, – сказал он. – Мне нужна кое-какая информация. – И пристально вгляделся ей в лицо, словно старался понять, не был ли с ней знаком или не напоминает ли она ему кого-то. – Вы здешняя? В смысле – живете в Кейп-Хок? И долго живете?

– Всю жизнь, – удивилась Энн.

– Тогда, я полагаю, вы знаете всех, кто когда-либо приезжал и уезжал отсюда.

– Да, – настороженно сказала она. – Я замужем за одним из Нилов, этой семье принадлежат гостиница и китобойные и прогулочные суда. Мы, как говорится, держим это дело под контролем.

– Семья Нил? – переспросил он и полез в карман, нетерпеливо теребя его в поисках чего-то важного. – Вы имеете отношение к Камилле Нил?

– Да, имею, – и выглянула за дверь в поисках Камиллы, но кресло свекрови пустовало. Наверное, пошла немного вздремнуть, решила Энн.

– Черт подери! – воскликнул рыжий.

– Простите?

– Мне бы с ней поговорить, – пояснил он. – Если она здесь. Она вообще-то как… жива еще?

– Еще как жива! – рассмеялась Энн. – Я думаю, она сейчас отдыхает. Могу справиться, если минутку подождете.

Она подошла к стойке портье, на которой лежала стопка сосновых подушечек с надписью «Вернем Роуз домой», и уже взялась за телефон, когда рыжий извлек из кармана фотокарточку. Он кашлянул и протянул Энн свой полицейский значок.

– Позвольте представиться: полиция штата Коннектикут, детектив Патрик Мерфи. Должен признаться, в отставке. Криминальный отдел. Не так давно у меня появились новые данные по одному старому делу, и это привело меня к вам, в Кейп-Хок. Я ищу женщину, пропавшую девять лет назад. Это Мара Джеймсон из Блэк-Холл, штат Коннектикут. На момент своего исчезновения она была беременна, поэтому у нее должен быть девятилетний ребенок. Сейчас я покажу вам ее фотоснимок…

Энн взяла у него из рук фотокарточку, и сердце ее замерло. Это была ее подруга; она смотрела в камеру сияющим, лучистым взором, словно была счастливейшей из женщин на земле.

– Откуда у вас эта фотокарточка? – удивилась Энн.

– Вы знаете эту женщину? – спросил Патрик Мерфи.

– Я этого не говорила, – ответила она, изо всех сил стараясь сохранять невозмутимое выражение лица и попутно лихорадочно соображая, как выиграть время. Казалось, фотография сделана только вчера, а не девять лет назад. Ее подруга-вышивальщица совершенно не изменилась….

В этот момент она нечаянно взглянула в окно и увидела, как со стороны бухты по склону поднимаются Мариса и Джессика Тейлор. Джессика тащила большой мешок – наверное, наделали новых подушек. Энн попыталась поймать взгляд Марисы, чтобы дать ей знак изменить направление, но ей это не удалось. Мариса цвела в улыбке; за последние несколько недель от прошлых страхов, которые она привезла с собой, не осталось и следа.

Как ни в чем не бывало, Энн обошла прилавок, взяла отставного детектива под руку и повела назад в сад – в противоположную дверь относительно того выхода, в который должна была войти Мариса. Сердце ее бешено колотилось. Она знала, что, прежде чем давать какую бы то ни было информацию, касавшуюся членов клуба «На-нук», ей следовало посоветоваться с ними самими.

– Я вам помогу, – говорила она Патрику. – Вы выразили желание поговорить с Камиллой? Мы непременно это организуем.

– Однако как насчет фотографии? – настаивал он. – Вы видели Мару Джеймсон?

– Поначалу лицо показалось мне каким-то знакомым. Но сейчас я уверена, что не встречала эту женщину.

– Готов поклясться… – упавшим голосом произнес отставной коп. Он побледнел, и каждая веснушка резко обозначилась у него на коже.

Энн потрепала его по руке. Она уже вывела его на улицу, туда, где он мог спрашивать ее о чем угодно. Но она предупредила дальнейшие расспросы:

– Послушайте, вы устали. Столько времени в пути! Я знаю просто идеальное место, где вы можете превосходно отдохнуть и дождаться, пока я разыщу Камиллу.

Беспрерывно болтая, Энн постепенно вела его к его машине. Нельзя было медлить ни секунды: Камилла вовсе не спала, она снова была там, на пороге, и снова – только уже с чашкой чая – устраивалась в кресле-качалке. На этот раз в ее взоре ожило застарелое подозрение при виде того, как Энн ведет к машине все того же рыжего незнакомца.

– Пожалуй, я воспользуюсь вашим рестораном, – сказал Патрик. – Пообедаю.

– Конечно, конечно! – горячо поддержала Энн, посылая ему про себя сто чертей в бок. – Только почему бы вам сперва не оставить чемодан в пансионе? Вам там очень понравится! Это всего полмили вверх по дороге. Называется пансион «Розовый Фронтон». Им заправляет моя подруга, Марлена Талбот, и я уверена, что она вам очень обрадуется. Кстати, покажете ей фотокарточку; может быть, она где-нибудь видела эту Мару Джеймсон.

Джессика распахнула двери гостиницы и громко позвала:

– Эй, Энн! Мы принесли подушечки для Роуз!

– Чудесно, дорогая! – откликнулась Энн, озарив улыбкой детектива и с похолодевшим сердцем моля Бога не дать ему оглянуться и увидеть на пороге девятилетнюю девочку. – Подушки, подушки, нужно принять подушки… – затараторила она. – Я должна идти принимать подушки. А вы поезжайте прямиком к Марлене и устраивайтесь там, а мы ждем вас к обеду. И к тому времени я добуду вам Камиллу.

– Вот спасибо, – ответил Мерфи, подавив зевок. – Эта дорога и в самом деле доконала меня. Я ведь проделал весь путь от побережья штата Коннектикут, практически не останавливаясь.

– Тогда неудивительно, что вы утомились. Кстати, – сказала Энн как можно более равнодушно, – а что случилось с этой Марой Джеймсон?

– Она пропала, – ответил Патрик. – Если говорить вкратце, неудачно вышла замуж, парень с ней жестоко обращался. Возможно, даже убил, но это самое худшее из предположений. Однако не так давно кое-что навело меня на мысль, что она могла оказаться здесь – скрыться от него.

– Скрыться? Она что-то натворила?

– Нет, ничего. Не исключено, что просто сбежала от мужа. Опасалась за свою жизнь.

– Бедняжка, – пробормотала Энн. Затем дала Патрику координаты Марлены, указала направление и бросилась обратно в гостиницу. Когда она пробегала мимо Камиллы, та попыталась остановить ее, но Энн пулей проскочила мимо и влетела в холл.

Джессика и Мариса уже успели выложить сосновые подушечки и расставить их в витрине позади стойки администратора. С бешено бьющимся пульсом Энн схватила трубку телефона, озираясь кругом в поисках Марисы. Куда она исчезла? Ее непременно нужно было отыскать. Но прежде всего она набрала номер Марлены, моля Бога о том, чтобы та оказалась на месте.

– Слушаю вас, – прозвучало в трубке.

– Слава богу, ты дома! Я только что направила к тебе постояльца.

– Какого еще постояльца?! Я не пускаю никаких постояльцев!

– Теперь пускаешь. Это заказ от «Нанук», нашего сестричества. Слушай, Map, тебе придется сдать ему комнату, а потом уговорить его остаться у тебя обедать. Мне совершенно все равно, чем ты его накормишь, но задержи его, не дай вернуться ко мне в гостиницу, пока я не просигналю.

– Кто хоть он такой?

– Коп в отставке. Трудится над старым делом об исчезновении человека. Он собирается показать тебе фотокарточку, только смотри, чтобы у тебя челюсть не отвалилась, когда ее увидишь. Скажи ему, что вроде что-то припоминаешь, постарайся чем-нибудь его заинтересовать, втяни в разговор – только чтобы он не появлялся здесь до тех пор, пока я не переговорю с нашими. Куда же Мариса-то делась? Только что была здесь, секунду назад…

– Чем прикажешь его занимать? Может, переспать с ним?

– Если понадобится – валяй.

– Мата Хари иногда прибегала к такому приему для пользы дела, – засмеялась Марлена. И вдруг охнула, и Энн услышала сквозь телефонную трубку звук хлопнувшей дверцы автомобиля. – Он уже тут как тут! А рыжий-то какой! И, признаюсь, очень симпатичный – хотя про постель я пошутила. А теперь вижу, что стоит подумать над этим всерьез!

– Покорми его чем-нибудь вкусненьким, – сказала Энн, стараясь прийти в себя. – И помни: это ради сестер «Нанук!»

– Ради сестер, – сказала Марлена и повесила трубку.

Глава 23

Когда пришло время выписывать Роуз, все медсестры выстроились в ряд, и на каждой красовалось изделие из позолоченных и посеребренных шишечек тсуги. Джессика сделала такие украшения уже по второму заходу: первым был Мельбурн, теперь – Бостон. Все пожелали Роуз хорошо провести лето, сказали, что будут по ней скучать, но при этом выразили надежду, что она не станет спешить сюда назад.

Роуз поблагодарила всех за заботу, и Лили и Лаэм тоже, и втроем они погрузились в такси, чтобы ехать в аэропорт. Роуз никак не могла отвыкнуть держать руку у груди, чтобы защитить сердце, но всякий раз доктор Нил тихонько касался ее руки, напоминая, что этого делать не нужно. При этом она думала о руке доктора и верила в то, что если ему удалось привыкнуть к чему-то совершенно чуждому его телу, то и ей под силу выработать новые привычки.

По пути в аэропорт она не могла не заметить, что мама и доктор Нил все время поглядывают друг на друга. Раньше она замечала, что именно так поглядывали друг на друга Энн и Джуд. Это делало ее счастливой и вместе с тем немного вселяло страх. Что, если доктор Нил был таким замечательным только потому, что Роуз болела? Что, если теперь, когда она поправляется, он снова по уши уйдет в свои корабли, дела, в свой дом на горе, скрывшись от всех, включая Роуз?

А что, если мама снова займется своим магазином и начнет чураться всех, кроме Роуз и «Нанук Дикого Севера?» Иногда ей хотелось напомнить маме, что клуб создавался специально для того, чтобы было теплее, а не для того, чтобы создавать вокруг себя айсберги, торосы и прочие снежные заграждения.

Поэтому, исподволь наблюдая, как переглядываются мама с доктором Нилом, она нервничала. И вдруг кое-что вспомнила.

– А Нэнни тоже поплывет домой? – спросила она.

– Не знаю, – ответил доктор. – Это будет весьма интересно пронаблюдать, когда мы вернемся в Кейп-Хок.

– Вы сегодня смотрели по компьютеру, где она находится?

– Пока нет. Но это можно сделать прямо сейчас…

По мере того как он раскрывал ноутбук, стараясь при этом не задеть Роуз, девочка сидела затаив дыхание. Она не знала почему, но ей было страшно и тревожно. Что, если доктор Нил сейчас не обнаружит Нэнни на экране? Что, если она не собирается возвращаться? Роуз подумала о тех опасностях, которые поджидали Нэнни в бухте Бостона – судах с большими-большими винтами.

– Хм-м, – пробурчал доктор Нил минуту спустя.

– Что случилось? – похолодела Роуз.

– Почему-то я ее не вижу, – сказал он.

– Лаэм? – подключилась Лили.

Он молчал, продолжая щелкать по клавиатуре. Роуз во все глаза смотрела на экран и видела только пурпурные точки. Ее вдруг охватил ужас при мысли о том, что Нэнни могли сожрать акулы.

– Лаэм, может быть, стоит расширить зону поиска? – спросила Лили, склонившись над Роуз, словно Нэнни интересовала ее в той же степени, как Роуз. Но в мире не было никого, кому Нэнни была бы так же дорога, как Роуз.

– А вот и она! – воскликнул Лаэм. – Вот и она… – и указал пальцем на зеленую точку на экране. Только… она движется в странном направлении.

– Как это? – спросила Роуз, еще толком и не понимая смысла всех этих точек у извилистой линии побережья.

– Она идет на юг, – сказал Лаэм. – И находится уже довольно далеко от Бостона, видите? Она уже обогнула Кейп-Код и направляется к Мартас-Вайньярд.

– Но ведь белугам нужна холодная вода, – задумалась Роуз, припоминая сведения, полученные во время морской экскурсии в день ее рождения. – Они живут в Арктике, а летом никогда не заплывают южнее Кейп-Хок!

– Да, такие случаи крайне редки, – подтвердил Лаэм.

– Я-то думала, что она приплыла в Бостон из-за меня… – сказала Роуз, и глаза ее наполнились слезами. У нее вдруг заныло сердце, но не то, которое оперировали, а другое, глубоко внутри, которого никто никогда не видел.

– Так оно и было, – заверил Лаэм. – Я в этом совершенно уверен. Готов поклясться.

– Почему же тогда она уходит все дальше и дальше от дома? От нас?

– Не знаю, – пожал он плечами. – Наверное, сбилась с пути. Иногда случается, что перемена температуры становится причиной дезориентации. Понаблюдаем за ней в течение дня. Бьюсь об заклад, что она повернет назад.

– Родная моя, – сказала Лили, – разве мы не убедили тебя, что не нужно обвинять себя в таких неподвластных нам вещах? Пожалуйста, Роуз…

Но тут вмешался Лаэм:

– Мне кажется, настало время рассказать тебе историю, которую я обещал.

Увидев, что мама не поняла, о чем речь, Роуз сказала:

– Про морского ястреба и черную кошку. Помнишь, два дня назад доктор Нил как раз собирался ее рассказать, но в это время вошла физиотерапевт.

– Да, да, конечно, помню!

– Мы тогда начали разговор о том, как могут дружить такие разные существа, как, например, девочка и кит. Или морской ястреб и черная кошка.

– Ну, рассказывайте, – поторопила Роуз.

– В мире природы, – начал Лаэм, – есть животные, которые хорошо уживаются, но есть и естественные враги. Остальные могут просто соседствовать друг с другом, жить рядом и не мешать друг другу. А на языке природы это означает, что они не нападают и не едят друг друга.

– Легко сказать, да трудно сделать, – произнесла Лили себе под нос, глядя в окно автомобиля.

Ну, так вот. Жил-был морской ястреб. Он был уже стар, и перья его сильно потрепались, а в левом крыле у него застрял рыболовный крючок. Однажды он охотился над косяком сельди, и рыбак случайно зацепил его крючком. Леска у рыбака была такая тугая и крепкая, что от рывка у ястреба сломалось крыло.

Все молодые ястребы смеялись над ним, презирали, не признавали членом их стаи. Поэтому он улетел и стал жить один в высоких, темных скалах – ну ты знаешь, примерно как у нас на фьорде, поросших таким густым лесом, что там почти никогда не бывает света.

Это был очень хороший морской ястреб. Он хорошо умел охотиться на рыбу даже с поврежденным крылом. Постепенно его раны заживали, сухожилия крепли, оперение выровнялось. Он сидел на берегах фьорда и так ловко там приспособился, что ему не нужно было даже раскрывать крылья, чтобы выловить серебряную сельдь или лосося из воды.

Ни один из остальных ястребов туда не поднимался. Фьорд был ужасен и прекрасен, и это были полностью его владения. Ему не было соперников в охоте на рыбу, которая водилась в его водах. Но однажды он заметил черную кошку, которая сидела на противоположном берегу.

Ее шкура так блестела на солнце, что поначалу он принял ее за тюленя. У нее была черная, гладкая шерсть и зеленые глаза, которые сияли ярче звезд. Но в этих глазах не было счастья. Это были глаза, видевшие лишь опасность, жестокость и безжалостность голода. Кошка была очень худа, но ловила столько рыбы, что могла бы прокормить целую армию кошек.

Так вот, однажды морской ястреб заметил ее и стал за ней следить. У ястребов очень острое зрение, даже когда у них сломано крыло. Он увидел, как она крадется сквозь заросли, держа в зубах огромную рыбу. Когда лисы и барсуки пытались отнять у нее добычу, она отчаянно дралась. И ни одному животному так и не удалось этого сделать. И ястреб понял почему.

– Почему? – спросила Роуз. Такси въехало в туннель под Бостонской бухтой.

Потому что у нее был котенок. Маленький тощий черный котенок с такими же, как у матери, блестящими зелеными глазами. – Тут доктор Нил посмотрел на Лили поверх головы Роуз, и девочка заметила, что он немного волнуется. – Морской ястреб не привык видеть, чтобы другие животные охотились на его территории. Он привык быть независимым и одиноким.

Но почему-то он обрадовался появлению кошки. Ему не терпелось снова и снова видеть, как она охотится на рыбу на другой стороне фьорда. И если она вдруг не появлялась, ему становилось одиноко. А когда котенок достаточно подрос, чтобы попробовать охотиться самому, морской ястреб почувствовал… что очень счастлив.

– Котенок охотился?

– Да, потому что мать научила его хорошо это делать.

– Так это и есть та самая история о животных, которые думают, что не могут дружить, а на самом деле они уже друзья? – спросила Роуз.

– Да, – ответил Лаэм. – Как ты и Нэнни.

– Это сказка не про нас с Нэнни, – сказала Роуз и пристально поглядела на доктора Нила.

– Разве?

Роуз упрямо покачала головой:

– Нет. У ястреба было сломано крыло, так?

– Так.

– А у котенка, наверное, были смешные, сплющенные лапы? – И, растопырив пальчики, она помахала руками у него перед носом.

– Действительно, так оно и было.

Роуз кивнула и на этот раз посмотрела на маму.

– Черная кошка, – сказала она, дотягиваясь до маминой головы и коснувшись ее блестящих черных волос. Потом повернулась к доктору Нилу и дотронулась до его протеза. И даже не сочла нужным сказать, что это сломанное крыло. Только тихонько вздохнула.

Конечно, доктор рассказал хорошую историю, но с ее помощью развернуть Нэнни в обратную сторону было невозможно. Роуз была бесконечно рада, что чувствует себя намного лучше, что операция прошла успешно. Но к чему все это, если Нэнни ушла на юг и никогда не вернется? Разве нельзя, чтобы было и то и другое одновременно?

Между тем они подъехали к аэропорту.

***

Вот и прошла молодость, подумал Патрик. Позади работа в полиции, когда ум был быстрым, тело сильным, и зрение таким острым, что от него ничто не могло укрыться. Он вспомнил круглосуточные дежурства, долгие погони, расследования, которые предполагали деятельное сотрудничество с полицией двенадцати штатов и службами Канады. Но вчерашний путь от Сильвер-Бэй до Кейп-Хок дал понять, что все в прошлом. Ему было всего сорок шесть лет, а чувствовал он себя почти стариком.

Прописавшись в пансионе Марлены и с точностью убедившись в том, что гости здесь – большая редкость, Патрик поднялся вслед за хозяйкой наверх в чудесную спальню, поблагодарил ее и прилег немного соснуть.

Через три часа, благополучно проспав обеденное время, Патрик очутился уже в столовой Марлены, еще раз протер глаза, взял налитый хозяйкой полный стакан кока-колы, отхлебнул и огляделся. Ночь за рулем здорово вымотала его, но теперь, отдохнув, он хотел поскорее наверстать упущенное время.

– Я пообедаю в гостинице, так что не беспокойтесь, – сказал он хозяйке.

– Даже слышать об этом не желаю! – возмутилась она. – Обеды – гордость моего учреждения. Я кормлю по-домашнему. Разве может гостиница обеспечить такое качество? Я уверена, что нет!

– Ваше учреждение… – повторил он и, отпив кока-колы, снова огляделся вокруг. Трудно было себе представить более домашнее место. Повсюду безделушки абсолютно личного свойства: глиняные фигурки, сделанные, очевидно, детьми или внуками, вышитые накидки на стульях, рукоделие в рамочках на стенах, стопка подушек с сосновым ароматом и надписью «Вернем Роуз домой».

– Да, мое учреждение! – настаивала Марлена. – Рядом с гостиницей Кейп-Хок-Инн работать очень непросто. К ним заказы поступают централизованным образом, у них есть экскурсионные суда, и состязаться с ними сложно. Так что единственным преимуществом для туристов является моя домашняя стряпня.

– Я в этом нисколько не сомневаюсь, – согласился Патрик и взглянул на часы. Почему эта дама из гостиницы не звонит насчет встречи с Камиллой Нил?

Марлена суетилась на кухне. Патрик достал вырезку газетной статьи с фотографией Мары. Марлена взглянула на нее с каменным выражением лица. Она неторопливо прочла статью, вгляделась в темные волосы, очаровательную улыбку, отметила тот факт, что на момент исчезновения женщина была беременна. И, наконец, заявила: нет, что-то она не припомнит, чтобы видела ее в Кейп-Хок.

– Послушайте, – сказал Патрик. – Я уверен, что ваша стряпня превосходна. И все же я поеду в гостиницу. Там как раз обед, и мне необходимо кое-что выяснить. Надеюсь, Камилла Нил никуда не уехала…

– Чтобы Камилла уехала? Да она никогда никуда не ездит. Она владелица всего хозяйства и руководит им железной рукой. Прошу вас, детектив Мерфи, останьтесь. Ну что Камилла Нил подумает, если вы скажете, что остановились в «Розовом Фронтоне» и вас там не накормили? Кстати, знаете ли вы, откуда взялось такое название? Наверное, это будет вам интересно. Заметили ли вы белые розы на шпалерах, когда подъезжали к дому? Это я их сажала и растила. Это придает моему заведению особый милый уют…

– Марлена, – попытался прервать ее вдохновенную речь Патрик.

– Конечно, мой дом не столь великолепен, как можно было бы ожидать от заведения с подобным названием, но это мой первый собственный дом. Я приобрела его совершенно самостоятельно. После развода.

– Все это крайне интересно, но…

– И меня очень поддерживали друзья, милые «Нанук».

– Кто-кто? – переспросил Патрик, пытаясь сообразить, почему это слово показалось ему таким знакомым.

Марлена хлопнула дверцей духовки. Затем она вскрыла банку готовых чипсов, и до него долетел их знакомый запах. Секунду спустя она появилась в столовой с подносом, накрытым вышитым полотном, на котором стояла ваза с одной белой розой и тарелка, накрытая другой вышивкой.

Сдернув салфетку, Марлена торжествующе объявила: «Вуаля!» – и Патрику открылось содержание его трапезы: горячий сэндвич с сыром, кусочек маринованного перца и кучка готовых картофельных чипсов.

– Однако! – озадаченно протянул Патрик, недоумевая про себя: она что, шутит? Наверное, решил он, это какая-то местная версия дешевых придорожных забегаловок. Если же нет, то эта особа – просто полоумная скряга. Сэндвич выглядел более или менее сносно, и он его мигом проглотил. Может быть, она действительно считает, что можно гордиться бутербродом? Более всего его озадачили протесты хозяйки относительно обеда в гостинице и настоятельные доводы в пользу домашней стряпни.

– Что ж, спасибо, – сказал он. – Пожалуй, теперь я двинусь в гостиницу…

– Не хотите ли посмотреть бейсбольный матч? – спросила она как-то истерично и вместе с тем немного разочарованно. – А может быть, вам включить проигрыватель? Я так люблю проигрыватель! Я слушала его и в детстве, и в молодости, и уже после того, как развелась. А знаете что? Давайте я покажу вам свои вышивки! Я знаю, что большинству мужчин это не очень интересно…

И, прежде чем он остановил ее, она выдернула откуда-то мешок с тряпьем или еще чем-то мягким. Он тупо уставился на пряжу, клубки и прочую всячину. Вышивки Марлены что-то напоминали ему, но он никак не мог сообразить, что именно. Каким-то непонятным ему самому, загадочным образом его рот вдруг сам собою раскрылся, и оттуда вылетел совершенно неожиданный для самого Патрика вопрос:

– Вы только что произнесли какое-то странное слово… кажется, «Нанук»? Это что такое?

– Нанук – это древнее племя отважных воительниц, – объявила Марлена, и лицо ее стало пепельно-серым. – Они жили здесь, в Новой Шотландии. Одевались в полярное сияние, морские травы и перламутр, охотились в скалах и заводях и мужественно переносили все периоды обледенения, которые тут случались.

И эти самые нануки помогли вам оправиться после развода? – спросил Патрик, глядя на вышивки. В его сознании вдруг сложилась идеально отчетливая картина того, что здесь происходит.

– Да! – между тем уверенно ответила Марлена.

– Вы мне врете, Марлена. Врете?

– Не вру. Они мне действительно помогли.

– Вы знаете Мару Джеймсон. Ведь знаете? Марлена Талбот ничего не ответила, но ее внезапно покрасневшее лицо и злые слезы в глазах выдали Патрику Мерфи все, что требовалось. Он сгреб со стола фотографию и ключи от машины и победно вышел из пансиона «Розовый Фронтон».

Подойдя к машине, он взялся за телефон. Прежде всего ему нужно было позвонить одной особе, чтобы сказать, что он очень близок к разгадке истории Мары. Особе, которая с самого начала знала, где находится Мара, – теперь-то он в этом не сомневался. Все сказало одно-единственное слово: «Нанук». Он набрал знакомый наизусть номер, желая порвать его абонента в клочья. Но трубку не подняли. Тем временем он сел в машину.

«Здравствуйте, – донесся голос автоответчика. – В настоящий момент меня нет дома, но если вы оставите свое имя и номер телефона, я обязательно вам перезвоню в ближайшее время».

Когда Патрик услышал это сообщение впервые, он сказал Мэйв, что нужно поменять запись. Автоответчик должен говорить мужским голосом или хотя бы употреблять «нас» вместо «меня нет дома». Но попробуй-ка заставь Мэйв что-нибудь сделать.

– Мэйв, – сказал он после сигнала. – Это Патрик Мерфи. Мне нужно вам кое-что сообщить. Я вам перезвоню позже. Не исключено, что у меня для вас скоро будут приятные новости.

И повесил трубку, понимая, что Мэйв, конечно же, все это и так знала.

Глава 24

Секретный Агент вел ежедневную борьбу, стараясь отбиться от проблем, спровоцированных Белым Рассветом. Весь сайт был забит репликами вроде «Секретный Агент украл мои деньги!» С того момента, как Белый Рассвет сверил данные об урагане на сайте NOAA и сообщил об этом на форуме «СпиритТаун», его участники поняли, что сестра Секретного Агента живет на сотни миль южнее штормовой полосы и ее дом никак не мог быть разрушен, даже просто пострадать. И теперь все требовали возврата денег.

Секретный Агент перебрал в уме многое. Как он мог упустить из виду такое простое обстоятельство, что можно узнать точный маршрут урагана «Катерина»? Думал он и о тех людях, которые действительно пострадали, лишились дома, были ранены и которые ждали помощи от государственного фонда помощи пострадавшим. Как же это он не догадался уточнить информацию?

Эта скотина опозорила его на весь форум. Кто бы она ни была, но это такая же сука, как его жена. Вечно встревала, куда не надо, и портила его замыслы. Как бы он ни старался, из-за нее всегда все выходило не так. Точно как этот Белый Рассвет – все планы насмарку! И репутация тоже. Он так здорово рассчитал комбинацию, а она развалила ее, как карточный домик.

А что, если бы у Секретного Агента и в самом деле была бы сестра, что, если бы она и вправду лишилась дома во время свирепого урагана? И снова вмешалась бы эта сучка? Разрушила бы его благие намерения, вырвала деньги прямо из рук бездомных людей – деньги, которые с таким трудом собрал Секретный Агент; что, если бы он и правда послал их сестре? Но обо всех переживаниях Секретного Агента эта сука не имела ни малейшего представления.

Белый Рассвет.

Он набрал имя и дал запрос на его анкету. Ответ поверг его в шок. В прошлый раз, когда он делал первую попытку, она еще не успела вписать данные. А теперь он увидел ее имя: Патти Нанук.

Патрика – так звали его жену. Неужели это и в самом деле она? Вышла в киберпространство и раздавила его? И что означает это «Нанук»?

Он опустился несколькими строками вниз, где следовало указать род занятий. И прочел, что там написала эта особа – Белый Рассвет, Нанук, какая разница:

«Участник Крестового похода за справедливость против аферистов».

Точно, это она. Как есть она. Она частенько называла его психопатом, а он пытался успокоить ее, поддакивая: да, он психопат, это правда. Но исключительно по вине его унизительного, оскорблен, несчастного детства. Никто никогда не любил его так, как она, никто не мог излечить его от прошлого, только она.

Она ему как врач, говорил он. Он ходил на сеансы психотерапии, пытался прибегнуть к помощи дипломированных врачей, изо всех сил старался восстановиться. Неужели она это не понимает? Неужели она его оставит, уйдет и вот так все бросит? Разрушит живительный процесс, начавший происходить в нем? Если она так поступит, значит, она ничуть не лучше. Даже хуже.

Ну что он мог с собой поделать! Депрессия была его излюбленной болезнью, вот он ею и страдал. Ему хотелось любить ее, и он пытался это сделать, но – трудно быть психопатом. Когда ему пеняли на то, что ему неведомо сочувствие, он это отрицал. Ведомо, очень даже ведомо. Он чувствовал – глубоко в душе – боль оскорбленного детства и того, как это на нем сказалось. Оно не давало ему возможности испытывать настоящее счастье в зрелом возрасте, в качестве мужа и отца. Как он сочувствовал себе! Почему же все утверждают, что сочувствие ему неведомо?

К чертям Белый Рассвет, Патти Нанук и его жену. А все-таки любопытно: один это человек или нет? Впрочем, какая ему разница. У него открыт сайт порно, лучше откровенно поболтать с милашкой, с которой он познакомился вчера ночью, и плевать на «СпиритТаун». Да пропади он вовсе. Мало ли других сайтов, форумов, где тоже хватает сострадательных сердец с толстыми кошельками и жаждой их опустошить. А у Секретного Агента уже есть свой, открытый под эти цели счет.

И довольно уже называться Секретным Агентом. Это имя уже заработало ему на хлеб с маслом. Отныне – по крайней мере до тех пор, пока он не видит заманчивой перспективы, требующей более творческого отношения, – он выступит просто как Эдвард.

***

Патрику наконец-то удалось добраться до Кейп-Хок-Инн, когда солнце садилось над заливом. В док входило последнее судно, оставляя за собой серебристый след. Внезапное озарение, осенившее Патрика относительно Мэйв, наводило на него мрачные мысли; прежде ему казалось, что они доверяют друг другу.

Его охватило внезапное желание спуститься к воде и взойти на какое-нибудь судно. Ему не нравилось долго ходить по твердой земле, хотелось ощущать под ногами палубу, а крутом – волны. Он надеялся, что в его отсутствие Флора вела себя прилично и добросовестно охраняла «Вероятную причину» на пару с Анжело. А более всего ему хотелось найти окончательную разгадку этого дела до начала завтрашнего дня.

Пытаясь стряхнуть с себя навязчивые мысли, он снова поднялся по ступеням гостиницы. В холле царило чрезвычайное оживление. Из бара доносились звуки кельтской музыки. Люди, одетые специально к ужину, входили и выходили из официальной столовой. Официанты подавали напитки в холле у камина, в котором потрескивали дрова. Несмотря на июль, северный воздух веял прохладой.

В тот момент, когда он ступил в холл, он заметил полукругом стоявших женщин, смотревших в его сторону. Женщина, встретившая его во время первого посещения и направившая его в «Розовый Фронтон», вышла немного вперед, и он направился через весь зал прямо к ней. Лица женщин, стоявших позади нее, были серьезны.

– Так, так, – сказал он. – Не та ли это женщина, которая сказала мне, что все номера в гостинице заняты? Должен вас от всей души поблагодарить за то, что направили меня пообедать в бутербродную. Это был умный ход.

– Марлена приносит вам свои извинения. Признаться, я застала ее врасплох. Она и в самом деле прекрасная повариха, и моя вина, что я не вполне внимательно отнеслась к ней. Виновата.

Он пропустил ее извинения мимо ушей:

– Так где же Камилла Нил?

– Здесь. Я ее невестка, Энн Нил.

– Стало быть, в этом вы мне не соврали.

– Да. К сожалению, должна сообщить, что в настоящее время она действительно спит. И встанет только завтра утром. И тогда вы сможете ее расспросить, о чем угодно.

– Почему вы все время чините мне препятствия, – спросил он, – если совершенно очевидно, что вы знакомы с Марой Джеймсон?

– Из чего же это следует? – спросила, в свою очередь, Энн. Она была высока и элегантна и обладала богатыми навыками общения с самыми разными людьми. Очевидно, работая в гостинице, ей доводилось иметь дело и с пьяницами, и с сопляками, и с хамами. Но и Патрик отличался незаурядным терпением.

– Леди, – сказал Патрик, стараясь сохранять вежливость, – это следует из того, что у вас глаза чуть не выскочили из орбит, едва вы взглянули на фото. А также из того, что вы направили меня по ложным следам в дом несчастной Марлены. Какого черта? Что вы обо мне знаете? А если бы я был серийным убийцей? Меня, человека совершенно вам не знакомого, вы посылаете в дом своей подруги якобы поспать. Да и еще из того, что она рассказала мне о «Нанук».

– Простите, что вы сказали? – встрепенулась Энн, и это слово эхом отозвалось в устах нескольких женщин, стоявших позади нее и глядевших на Патрика с нескрываемой злобой.

– Я сказал «Нанук». Она мне рассказала, что они помогли ей пережить развод. Вот тут-то я все и понял.

– И что же вы поняли? – спросила одна из женщин.

– Она поведала, что это племя женщин-воительниц, – ответил он. – Некое древнее сообщество дам, облачавшихся в одежды из рассвета, заката или что-то в этом роде.

– Древнее, – усмехнулась одна из женщин.

– В Северное сияние, а не в рассвет и не в закат, – подсказал кто-то еще.

– «Нанук» – это мы, – объяснила Энн. – Мы клуб друзей.

– Друзей? – И Патрик скользнул взглядом у них над головами по плакату с рекламой морских экскурсий; над морской гладью вздымался хвост кита.

– Да, мы помогаем друг другу.

Патрик озабоченно замолк. Если это так… Он свел воедино все, что увидел здесь, с вышивкой на очечнике Мэйв. Той маленькой вещицей на ее столе, постоянно лежавшей на ее столике, на стопке книг. На кремовом фоне очечника разными оттенками синей пряжи было вышито печатными буквами слово «Нанук» и очертания китового хвоста, нитки которого почти истерлись.

– Если это так, – сказал Патрик, – то я уверен, что Мара Джеймсон является членом вашего клуба.

– Мы не знаем никакой Мары Джеймсон, – сказала Энн, когда Патрик пустил фотокарточку по рукам тех, кто стоял рядом.

– Вы можете не знать ее под этим именем, – ответил он, – но она здесь, я это знаю точно. И у нее есть девятилетняя дочь.

***

Мариса и Джессика сидели в кабинете Энн, примыкавшему к холлу, и наблюдали за происходившим через стеклянную дверь. Энн предупредила Марису о приезде следователя. Она перехватила Марису и Джессику раньше, еще тогда, когда они пришли с последней доставкой сосновых подушек. По той же причине – появления отставного офицера полиции, ведущего поиск женщины, исчезнувшей девять лет назад, – Энн созвала на встречу всех женщин «Нанук», чтобы решить, как действовать.

Некоторые женщины, ставшие некогда жертвами домашнего насилия, укрывались от розысков, ведущихся полицией и судебными органами. Правовая система не понимала и не принимала данной проблемы. Чиновники видели внешнюю сторону вещей: с одной стороны, симпатичного, умеющего убеждать мужчину вроде Теда, с другой – издерганную, истеричную, скрытную женщину вроде Марисы и потому держали, как правило, сторону мужа.

Когда однажды Мариса обратилась в суд с просьбой оградить ее от издевательств со стороны супруга, судья отказался выдать ей соответствующий документ на том основании, что у нее на теле не было видимых следов физического насилия, побоев и что с момента угроз прошло более десяти часов. Марису била нервная дрожь, когда она вышла из суда. Как могла она объяснить, что была в таком шоке, что едва помнила все подробности разговора с мужем, когда он схватил ее за волосы и пригрозил, что если она когда-нибудь попытается сбежать от него, то не поздоровится ни ей, ни ее дочери.

Мариса знала, что некоторые «Нанук» – те, что были старше, мудрее и успели полностью оправиться от пережитых потрясений, – имели сходные отношения с полицией. Это знала и Энн, потому и не хотела что-либо предпринимать, не посоветовавшись с остальными. Мариса действительно нуждалась в дружеском совете, как ей следует себя вести наиболее разумным образом.

– Если ты все расскажешь этому следователю, то, может быть, Теда посадят в тюрьму? – раздумывала Джессика, подглядывая через стекло на толпу в холле.

– А что, если нет? – отвечала Мариса.

– Но он же убил Тэлли.

– Я знаю, милая.

– И пригрозил, что нам тоже не поздоровится.

– Правильно, но именно поэтому я соблюдаю осторожность. Обвинить Теда не значит обезопасить себя.

– Ты хочешь сказать, что нам могут не поверить?

Да, – ответила Мариса, избегая смотреть в глаза Джессике. Потому что сама не была в этом уверена. Тогда, сбежав от мужа, она пребывала в таком страхе, что совершенно утратила ощущение собственной значимости, просто личности. Но ей хватило сил, чтобы укрыть дочь от грозившей ей беды. За последний месяц она обрела друзей в лице этих замечательных женщин, и они поверили ей – каждая. И это дало Марисе силы заново обрести веру в себя.

– А что плохого в том, если мы ему все расскажем? – спросила Джессика. – Мы ведь сообщили всем «Нанук» наши настоящие имена. Теперь можно было бы пойти и рассказать все этому полицейскому. И он арестовал бы Теда.

– Гм-м.

– И тогда мы могли бы поехать домой и повидаться с друзьями. И с тетей Сэм. Конечно, с Кейп-Хок мы уже ни за что не расстанемся, потому что тогда я бы ужасно скучала по Роуз. Но скажи, мама, разве тебе не хочется иметь возможность побывать дома? Если бы нам вдруг захотелось?

– Хочется, – спокойно ответила Мариса, испытывая при этом невыносимую тоску по прежней жизни.

– И мне тоже. Пойдем выйдем туда, к ним, мама.

– Ты уверена? Думаешь, это будет правильно?

Дочь посмотрела на нее долгим, твердым взглядом.

Потом наклонила головку и коснулась маминой щеки. В глазах ее была просьба, и Мариса поняла, что сейчас скажет дочь, прежде чем она произнесла это:

– Ты мама. Тебе решать.

И Мариса знала, что она права. Она поцеловала дочь в макушку, набрала воздуху и открыла дверь. Потому что она мама и ей решать.

***

Перелет был долгим, и дорога из аэропорта длилась целую вечность, но, к удивлению Лили, Роуз держалась бодро и ничуть не устала. Окна в грузовичке Лаэма были открыты, и кабина была наполнена свежим, живительным соленым воздухом Кейп-Хок. Лили сидела, обняв Роуз за плечи, и с упоением вдыхала запах ели и сосны.

– Как будто пахнет моими подушечками, – сказала Роуз.

– Верно, – согласилась Лили.

– Джесс пишет в открытке, что их продают в гостинице, – сообщила Роуз, – рядом с нашими фотографиями.

– Батюшки! Неужели?

– Это правда, – подтвердил Лаэм. – Там в холле настоящая витрина.

– А можно на нее посмотреть? – попросила девочка. – По пути домой?

– Милая, очень уж поздно. Тебе нужно бы лечь спать.

– Но это же так интересно! Мне очень хочется посмотреть. И к тому же, разве ты не хочешь повидать Энн? Может быть, там собрались и другие «Нанук». И мы им покажем, что я здорова!

Лили сжала губы. Душа ее томилась желанием увидеться с самым дорогим ей человеком, родной женщиной. Она особенно скучала по ней последний месяц испытаний, выпавших на долю им с Роуз. Чудесно, что рядом Лаэм, но в первую очередь хотелось повидаться с бабушкой, самым близким человеком после мамы. В какой-то мере ее заменили «Нанук Дикого Севера».

Даже если хотя бы кто-то из них оказался сейчас в гостинице, – а она была уверена, что застанет там по крайней мере Энн, – с какой бы нежностью и любовью она обняла их в благодарность за поддержку, с какой бы радостью отпраздновала с ними победу. Она взглянула на Лаэма, сосредоточившего все внимание на дороге. Словно бабушка теребила ее за плечо, подстегивала ее.

– Лаэм, мы можем на минуточку задержаться у гостиницы? – спросила она. – Наверное, ты торопишься домой?

– Лили, – ответил он, – если вам с Роуз хочется туда заехать, мы непременно заедем.

– Значит, да? – обрадовалась Роуз; в это время грузовичок как раз пересекал мост через фьорд, и впереди, в долине между двумя неприступными скалами, замелькали огоньки Кейп-Хок.

– Значит, да. – улыбнулась Лили.

***

Энн совсем растерялась и очень переживала. Какой-то дурдом, думала она. Ей была совершенно не свойственна двуличность; даже Камилле, стараясь сделать приятное, она с трудом говорила, что та прекрасно выглядит, когда в действительности вид у нее был капризный и неприветливый.

А здесь ей пришлось врать с самого начала, с минуты приезда детектива Мерфи, и никак не удавалось прекратить это.

Получалось, она подставила Марлену, соврав, что та держит пансион, и вынудив ее подать бутерброд с сыром с помпой маэстро кулинарии! Господи, теперь все «Нанук» вечно будут над ней подсмеиваться!

Сообразив, что нужно уберечь Марису от встречи со следователем и спрятать от него Джессику, пока горизонт не прояснится и Мерфи не уедет, – и откуда в ней все это? – Энн вошла в роль, преследуя единственную цель: уберечь всех своих подруг от опасности.

Для поддержки она пригласила «Нанук», и все, кто мог, пришли: Синди, Дорин, Элисон, Сьюзан, Кэти, Пауша, Клэр и даже… Марлена, появившаяся за спиной Патрика Мерфи. Все столпились вокруг него, передавая из рук в руки знакомое фото и восклицая при этом: «Надо же, какая молоденькая, невинная, с такой милой улыбкой». Все получили предварительную инструкцию и утверждали одно и то же: кажется, лицо знакомое… И снова комментарии по поводу ее волос, улыбки, прекрасных, сияющих глаз. Какая она была чудесная, к тому же беременна девочкой, которую все так полюбили. Одно сознание этого и мысль о том, чего она избежала, застилали глаза Энн слезами. Она их смахивала, но они снова набегали.

– Пресвятая Дева…! – ахнула вдруг Синди.

Энн подняла глаза: через весь зал к ним, прихрамывая, приближалась Камилла, покинув свои личные покои. Энн встрепенулась, думая, как бы ее задержать, но при этом понимала, что это будет слишком очевидно, и заставила себя остановиться.

– Добрый вечер, – сказала Камилла, бросив на Энн странный взгляд. – Разве ты сегодня не работаешь?

– В столовой накрывает Дженни, – ответила Энн.

– Я заметила, как к нам прибыл этот джентльмен, еще утром, – сказала Камилла, подойдя к Патрику. – Ты с ним беседовала в саду. А где же Джуд? Все еще в море?

– Да, он пока не вернулся, – сказала Энн.

– Привет, Камилла! – Это крикнула Марлена, стараясь придумать, как помочь выйти из положения, но именно здесь Энн и поняла, что они погибли.

– Камилла Нил? – поинтересовался Патрик.

– Да. А вы кто будете?

– Меня зовут Патрик Мерфи. Вы та самая Камилла Нил, о которой написано в этой статье?

Камилла надела на нос очки и вгляделась в пожелтевший клочок газеты. Глаза ее расширились от удивления и неожиданности.

– Это же цитата из газеты Ардна-Мара, о памятнике Фредерику. Как она к вам попала? Вы знали Фредерика?

– Нет, мэм, я расследую дело об исчезновении девять лет назад Мары Джеймсон. – Тут он взял фотокарточку у Синди из рук и передал ее Камилле. – Вы узнаете эту женщину?

Энн почувствовала, как ее пульс подскочил прямо к горлу. Теперь счет пошел на секунды: сейчас Камилла вывалит Патрику всю правду, и тому станет ясно, где кого искать. Она мельком взглянула на дверь своего кабинета и остолбенела: из нее показались Мариса и Джессика и направились прямо к ним.

Камилла прокашлялась, скользнула глазом по Энни и… отрицательно покачала головой.

– Нет, – твердо заявила она. – Не узнаю.

Но было слишком поздно. Энн не верила глазам. Она в упор глядела на Марису, на ее решительную походку, до сих пор ей не свойственную. Джессика вприпрыжку подбежала к собранию и остановилась прямо напротив Патрика Мерфи. Он обернулся – всем своим долговязым, худощавым телом, словно за спиной девятилетней девочки поскорее желал увидеть ее мать – в ту самую секунду, когда распахнулась парадная входная дверь в гостиницу.

На пороге возникли Лаэм, Лили и Роуз.

Тут поднялся невообразимый крик, визг, смех и плач одновременно. Все «Нанук» бросились через холл им навстречу с распростертыми объятиями, чтобы поприветствовать Лили и Роуз. Первыми в этом ряду оказались Мариса и Джессика. Все четверо крепко обнялись и расцеловались. Они плакали от счастья, а на них уже налепилась целая толпа «Нанук». Всем хотелось оказаться поближе.

Энн взяла за руку Камиллу; они шли немного позади, вместе с Патриком Мерфи. Камилла крепко сжала руку невестки, и та ответила ей таким же сердечным пожатием.

– Энни, дорогая моя, мне всегда было жаль малышку, – шепнула Камилла. – Я пыталась им помочь по-своему, как умела, – финансово. – Тут она гордо вздернула подбородок: – Даже не будучи членом клуба «Нанук».

Энн с восхищением взглянула на свекровь и прошептала в ответ:

– После того, что вы только что сделали, вы им стали, Камилла.

Все женщины слепились в единый клубок, оттеснив Лаэма в сторону. Энн видела, что все их внимание направлено на Роуз. Они боялась доставить ей неудобство, но вместе с тем каждой хотелось обнять и приласкать ее, выразить радость оттого, что она благополучно вернулась домой. Это было воссоединение всех с Роуз и всех с Лили. Энн видела, как Мариса крепко обняла Лили и что-то шепнула ей на ухо.

В помещении все гудело и суетилось. Все смеялись, плакали, что-то говорили, и все это сопровождалось кельтской музыкой, доносившейся в зал, и бешеным, отдававшимся в ушах, стуком сердца Энн – ей казалось, что все слышат этот грохот.

– Мара! – раздался резкий оклик Патрика Мерфи. И в ответ на него Лили и Мариса одновременно вскинули головы.

Глава 25

– Да? – сказала Лили. В зале мгновенно воцарилась тишина. Роуз держалась за руку матери, глядя на приближавшегося к ним незнакомца.

– Я Мариса, – представилась женщина рядом.

– Я сказал Мара, – уточнил незнакомец. Он пробирался сквозь толпу прямо к Лили, словно знал ее. Причем не просто знал. В его глазах было смешанное выражение триумфа и недоумения, как будто он приехал специально за ней, но никак не мог поверить в то, что это она и что поиски окончены.

– Лили… Молчи! – сказала Энн, выступая вперед. – Не говори ни слова. Лаэм, сходи позови Джуда!

Но вместо этого Лаэм встал вплотную к Лили. Она почувствовала, как ей на плечи легла его рука. Ей некогда было обращать внимание на недоумение друзей, не знавших, то ли радоваться тому, что происходило с Лили и Лаэмом, то ли пугаться происходящего.

– У меня есть фото, – сказал человек, протягивая Лили карточку. – И вот эта заметка из газеты.

Она с недоумением глядела на эти свидетельства разного времени и происхождения, но в глазах у нее все расплывалось от набежавших слез. Не так от фотокарточки или содержания заметки, как от милого сердцу почерка, которым была проставлена дата в правом верхнем углу газетного клочка.

– Меня зовут Патрик Мерфи, – представился он. – Чуть раньше я бы представился как следователь Патрик Мерфи, но теперь я уже в отставке. Ваше дело было лебединой песней моей карьеры. Жаль, что его так и не удалось раскрыть.

Лили почувствовала, как Лаэм несколько облегченно вздохнул. До того, как незнакомец заговорил, он, как она поняла, готов был счесть его акулой, то есть ее мужем. Не в силах оторваться от родного почерка, Лили все никак не могла говорить.

– Что касается ваших друзей, – сухо продолжал Патрик, то все они вас узнали по фотографии. И как было не узнать? – вы ни капли не изменились. Но все старались не подать виду, словно впервые вас видели. Конечно, я приехал сюда только сегодня днем, но, уверяю вас, душу вытряхнул бы из всех своими вопросами.

В толпе кто-то громко засопел – должно быть, Марлена.

– Я знаю о существовании «Нанук», – сообщил Патрик.

– Разве быть членом клуба – это преступление? – спросила Энн.

– Разумеется, нет, – спокойно ответил он. – Преступление было совершено давно. И никто за него так и не ответил.

Лили съежилась. Может быть, существует какая-то ответственность за побег? Она знала, что по ее делу велось большое расследование, потребовавшее от сотрудников полиции много сил, стоившее больших денег. Лили силилась представить, каково может быть наказание за исчезновение.

– Она не сделала ничего плохого и противоправного, – прорычала Синди. – Я первая тебе наподдам по заднице за такие слова, не погляжу, что ты бывший полицейский. Ты даже не представляешь, через что она прошла…

– Синди, – успокоила ее Энн.

– Преступление совершил тот, кто издевался над Марой, – сказал Патрик и придвинулся ближе к Лили. – Кто посмел бить свою беременную жену. Это верно, что после вашего исчезновения мы обыскали весь дом, предполагая, что он является местом преступления, и прошлись люминолом по каждому дюйму. Вы бы только видели: кровь рассекла всю кухню, как грозовая молния. Вся кухня была забрызгана. Наверное, он ударил вас, Мара. Наверняка.

– Он действительно это сделал, – сказала Лили. – Но это не были побои.

– А как же кровь?

– Иногда он просто сбивал меня с ног, проходя мимо, – объяснила она. – Мотивируя это тем, что я беременна, неуклюжа и что я мешаю ему пройти, загораживая пространство. Однажды я ударилась головой и рассекла ее. Каждый раз он прикидывался, что это получилось случайно. – Она немного помолчала, мысленно вернувшись в прошлое. – Долгое время я верила ему…

– А в ту ночь?

– В ту ночь случилось нечто другое. Он был в ярости… – Тут она оборвала речь и взглянула вниз на Роуз. – Простите, но сейчас я не могу вам все рассказать. Мне нужно укладывать спать дочь.

– Очень красивая девочка, – сказал рыжий полицейский. Глаза его почему-то сияли.

– Конечно, красивая, – вмешалась Марлена. – Вся в Лили.

– А я хотел сказать, что она очень похожа на Мэйв, – сказал Патрик Мерфи.

– Бабушка! – ахнула Лили.

– Она очень скучает, Мара. Каковы бы ни были причины, изгнавшие вас из дома, она, я думаю, убеждена, что они очень веские. Потому что я никогда не видел большей любви; и я знаю, что сознательно отпустить вас из дома – это самая огромная жертва, на которую могла отважиться бабушка.

– Она не имеет к этому никакого отношения, – заволновалась Лили, испугавшись, что у бабушки могут возникнуть неприятности.

– Как бы там ни было, – сказал Патрик, – но она ежедневно пользуется сделанным вами очечником с надписью «Нанук», и именно она, наконец, решилась рассказать мне о своем членстве в обществе «Мистик Аквариум». Ведь это вы устроили его, чтобы она имела возможность бывать там и, глядя на китов-белуг, мысленно видеться с вами?

– Она вам рассказала?

Коп кивнул.

– И эту вырезку, – он указал на клочок газеты у Лили в руке с заметкой о катастрофе на пароме в Ардна-Маре, – тоже она мне дала. – А знаете зачем?

– Зачем? – спросила Лили, прижимая к себе Роуз и беря за руку Лаэма, давая ему тем самым понять, что пора уходить, – из гостиницы, от копа, от всех этих разговоров про бабулю. Слишком уж много всего сразу: и операция, перенесенная Роуз, и отношения с Лаэмом, а теперь и вот это…

– Мне кажется, ей хотелось, чтобы я вас нашел. Это она направила меня сюда, Мара.

– Она никогда не сделала бы этого, – сказала Лили. – Она даже не знала, куда я уехала.

– Этого, может быть, и не знала, – согласился он, – зато точно знала, что я вас разыщу. По-моему, она уже достаточно долго обходится без вас. Но что-то изменилось, и ей нужно, чтобы вы вернулись домой. Подумайте об этом, Мара.

– Мама… – В голосе Роуз прозвучала печаль и усталость. Джессика стояла с ней рядом, как почетный караул. Элли, дочь Синди, находилась на расстоянии полутора метров от них и еле сдерживала эмоции.

– Меня зовут Лили, – сказала женщина. – Мара исчезла с лица земли. Вам это ясно? И я хочу, чтобы так и было. А теперь мне нужно отвезти дочку домой.

– Должен признаться, у меня к вам есть еще кое-какие вопросы.

Лили согласно кивнула, но ничего не ответила. С Лаэмом и Роуз она вышли из гостиницы, они сели в грузовичок и покинули огни Кейп-Хок, въехав в темные, загадочные скалы и сосны, которые Лили уже так давно – и по сей день – называла домом.

Но то обстоятельство, что она минуту назад стояла рядом с человеком, только что видевшим ее бабулю, так потрясло ее, что она не могла унять дрожь, и ей пришлось покрепче обнять Роуз, чтобы самой не рассыпаться.

***

Мариса оперлась о стойку портье, глядя, как Джессика проводила Роуз к выходу и теперь махала на прощание ей вслед. Все «Нанук» дружно загудели.

– Ты знала об этом?

– Я знала, что она по каким-то причинам сбежала из дома.

– А отчего она сбежала – знала?

– Догадывалась. У нее был такой загнанный вид, когда она впервые появилась в Кейп-Хок.

– Я помню, она запнулась, когда впервые представилась, как ее зовут, – сказала Синди. – Мы с Элисон только что об этом говорили. Тогда мы поняли, что Лили – это не настоящее имя. Но было совершенно очевидно, что ей хочется сохранить свое имя инкогнито, нечего и говорить.

– Нам в голову не приходило приставать к ней с расспросами, – согласилась Дорин.

– Неужели вы даже между собой не говорили об этом? – удивилась Мариса.

Энн покачала головой:

– По правде сказать, нет. Долгое время я даже не думала об этом. У нее были коротко острижены волосы, когда она появилась у нас, почти под мальчика. Сначала она носила очки в черепаховой оправе и всячески старалась скрыть беременность под просторными рубашками. Но немного погодя волосы отросли, а очки исчезли. Наверное, она почувствовала себя увереннее, безопаснее.

– В конце концов она начала что-то говорить о своем неудачном браке, – рассказывала Синди Марисе. – Это было началом ее исцеления. Когда она нам открылась. Мы ни о чем не расспрашивали, не влезали в подробности, не выясняли, откуда она родом. Какая разница. Просто хотелось помочь ей осознать, что она не заслуживала такого отношения со стороны мужа.

– Я с самого начала знала, кто она такая, – спокойно сказала Марлена. – У меня стоит спутниковая тарелка, и я ловлю местные новости из Штатов. Ее история меня просто поразила – еще до того, как она появилась у нас. Муж, который всем так нравился, такой красивый, такой популярный, молодая красивая жена ростом пять футов, к тому же беременная, с подкупающе-лучезарной улыбкой – как ни у кого.

– И что же? – спросила Мариса.

– А то, что мне непременно нужно было знать: они и вправду были образцовыми супругами? Или же он ее убийца? Неужели он совершил идеальное убийство, не оставив ровно никаких улик?

– Хорошие вопросы, – оценил детектив Мерфи, который, прохаживаясь рядом, прислушивался к разговору. – Очень хорошие вопросы.

– Скажите, вы вели это дело? – спросила его Мариса.

– Да, – ответил он. У него были ярко-рыжие волосы с легкой сединой на висках, лицо, покрытое веснушками, и чудесная улыбка, поразившая Марису, когда он вдруг обнаружил свое умение улыбаться. Он производил впечатление вполне уравновешенного человека, а вовсе не одержимого безумца, каковым она его почему-то представляла.

– И что вы думали? Вы считали, что ее убил муж?

– Я был уверен в этом, – признался он.

– Почему? – расспрашивала Мариса.

Он смотрел сквозь толпу непосредственно на нее, как будто они были в холле вдвоем.

– Потому что он скверный парень.

– Откуда вы знаете? Особенно теперь, когда Мара – Лили нашлась и ясно, что он никого не убивал. Почему же вы продолжаете настаивать, что он скверный парень?

Патрик Мерфи смотрел на нее так пристально, словно хотел прочесть ее историю по глазам. Если бы ему это удалось, подумала она, то и ее мужа он тоже счел бы скверным парнем.

– Потому что я видел кровь на кухне.

– Но она же сама сказала, что он ее не бил.

Патрик пожал плечами.

– Я видел кровь, – сказал он. – Ведь как-то она там оказалась. И ее было море, как будто кто-то некоторое время просто истекал ею. Он сбил ее с ног, и если при этом прикинулся, что это нечаянно и она сама виновата, потому что ненормальная, так это еще хуже. В первый год я опросил огромное количество людей. Мара Джеймсон всячески выгораживала мужа, сочиняла легенды о счастливом браке. На самом деле брак счастливым не был и человек он – скверный.

– И он… по-прежнему на свободе?

Патрик кивнул. В это время Энн принялась вытаскивать из своего кабинета всякие вещи: корзинку с сосновыми подушечками, опорную стойку с плакатом и портретами Лили и Роуз и прочую всячину. Вместе с Марленой они расставили все по местам за стойкой портье. Все это Энн припрятала, как только Патрик начал задавать подозрительные вопросы, потому что поняла, что он непременно узнает Лили на плакате.

Мариса увидела, что Патрик смотрит на стойку, заваленную CD, постерами, фотографиями групп ирландской музыки, которые должны были участвовать в приближающемся музыкальном фестивале. На губах его появилась легкая улыбка.

– Чему вы улыбаетесь? – полюбопытствовала Мариса.

– Вот этому. – И Патрик указал на груду CD. – Мир, в котором есть такая музыка, вовсе не так уж плох.

– А я в юности играла на скрипке, – призналась Мариса, разглядывая афишу одной из групп и при этом вспоминая другую: две девушки в белых платьях с гитарами и скрипками, а над ними – два слова: «Падшие Ангелы». – И пока я училась в медицинском колледже, я играла по пятницам в ирландских барах.

– Может быть, когда-нибудь вы снова вернетесь к музыке, – сказал он.

Тут к ним подошла Джессика:

– Мам, можно мне переночевать у Элли?

– Я не против! – заверила Синди.

Под глубоким впечатлением от разговора с Патриком Мерфи, Мариса поблагодарила его и направилась к Синди и Элли обсудить подробности. Джессике выделят пижаму и завтра днем доставят девочку домой. Мариса согласилась. Она обрадовалась, что Элли пригласила Джессику к себе: ей хотелось побыть сегодня одной. Кое-что обдумать и кое-что выяснить.

Она поцеловала дочку, попрощалась с друзьями и пожала руку Патрику Мерфи. Он на секунду задержал ее руку в своей. Мариса взглянула ему в глаза – синие, чем-то встревоженные – и прочла в них вопрос. Он спрашивал ее о том, о чем сейчас не было возможности рассказать; она почти услышала слова, которые он не произнес – «У вас все в порядке?»

Он уже не полицейский, он вышел в отставку. И это не входит – и никогда не входило – в его компетенцию.

Мариса приоткрыла рот, мучительно желая задать ему вопрос личного свойства, о себе самой. Но ей показалось, что это было бы очень бесцеремонно. Это же вовсе не его проблемы. К тому же Мариса относилась к той категории людей, которые не любят просить особенно помощи.

– Не забывайте эту музыку! – крикнул он ей вдогонку.

И вот она вышла на улицу, направилась к машине, села и поехала мимо каменного въезда на парковку гостиницы. Над опаловым заливом небо было усыпано звездами. Сквозь раскрытые окна доносились крики ночных птиц. Ей представились их золотые глаза, провожавшие ее по пути к дому. Это был ночной караул, охранявший ее от всякого зла. Сосновый лес, обрамлявший дорогу, ветви, смыкавшиеся над головой.

Джессика уже совсем прижилась в Кейп-Хок. Мариса вспоминала все то доброе, что произошло с ними по приезде. Привязанность Джессики к Роуз была так глубока и искренна, что вдохновила ее на подвиг с хвойными подушками и украшениями из шишек. Мариса испытывала гордость оттого, что воспитала ребенка, способного на подобные действия из великодушия.

Она включила стереомагнитолу. Услышав «Аврору» группы «Спирит» – любимую песню Джессики, – она быстро поменяла CD. Вот и еще одна испорченная вещь. Мариса ехала и размышляла о том прекрасном, что разрушил в ее жизни человек, которого она так сильно любила. Несмотря на слова Патрика по поводу музыки, сейчас ее звуки вызывали в ней только чувство боли.

Поскольку Джессики в машине не было, Мариса позволили себе большую свободу в проявлении эмоций, накопившихся в глубине ее души, ставших частью сердца и костяка. Они будили ее по ночам, как слабые землетрясения. Вокруг поднимались скалы, деревья поглощали ее всхлипывания. И так она ехала, давая выход чувствам.

Она представила Лили с Лаэмом и Роуз, момент оглашения ее настоящего имени, открытый разговор о ее подлинной истории, – как же ей хотелось, чтобы это случилось и с ней. Она скучала по матери. Ей пришлось отказаться от стольких дорогих сердцу вещей, брошенных при бегстве от Теда. Но теперь все это слилось воедино и воплотилось в безумном желании повидать маму.

Она припарковалась за домом, открыла дверцу машины и еще немного посидела так, вбирая в себя ароматы леса и моря, насыщенные сосной и дикими ягодами, солью и вербеной, крепкими и пьянящими, как доброе летнее вино. Мариса дышала этим воздухом и понимала, что попала сюда не случайно. Встреча с Лили и сестрами «Нанук» придала ей силы.

Хватит ли их, чтобы сделать следующий шаг? Она сомневалась.

Она захлопнула дверцу машины, чутко прислушиваясь к шорохам кустарника и готовая к появлению того, кто мог там скрываться, – да, она была далеко от Бостона и Теда, но тем не менее бдительности не теряла.

И вошла в дом – одна.

***

Теперь, когда все выяснилось и стало ясно, что ее подруге не грозят опасность и неприятности, Энн могла предложить Патрику номер в гостинице. Он заверил ее, что нисколько не обижен, и сказал Марлене, что ему будет жаль не полакомиться завтраком, который она могла бы ему предложить. Ансамбль кельтской музыки играл что-то красивое и навевающее раздумья о чем-то далеком и ушедшем, и именно такую музыку любил Патрик.

– Почему бы вам не остаться внизу послушать музыку еще немного? – спросила Энн. – Вы помогли бы нам с Джудом оценить ансамбль по достоинству. Сейчас идет подготовка к летнему фестивалю ирландской музыки, и в нем примут участие многие коллективы на звание лучшего. Ну так что, поможете нам?

Патрик немного поколебался, но отказался. Он был слишком взволнован, чтобы спокойно сидеть. Вместо этого он отправился к себе в номер в дальнем конце второго этажа и бросил сумку на кровать. Сейчас душ – самое подходящее дело, и Патрик долго стоял под его струями, до тех пор, пока нервные окончания не начали приходить в норму. Он никак не мог вполне осознать и пережить тот факт, что нашел Мару – или Лили, – он был в растерянности, как ее теперь называть.

Выйдя из душа, он обернул полотенце вокруг талии и снова набрал номер телефона Мэйв. И снова попал на автоответчик. Он едва удержался, чтобы не вывалить ей все новости, вроде: «Представьте, Мэйв, я нашел вашу внучку. Жаль, что я был единственным, кто действительно верил в то, что она пропала!» или: «Привет, Мэйв, Мара жива и невредима. Спасибо, что вы держали все в секрете и не проговорились, – по крайней мере мне выплачивали зарплату все время, пока я ее разыскивал».

Но он ничего не сказал, дал отбой и швырнул телефон на кровать. Трудно было в одиночку испытывать радость, трудно было справиться и с горечью, а в нем сейчас оба чувства жили одновременно. Это было какое-то сложное ощущение блаженства.

С кем можно поделиться, кому позвонить? Можно позвонить Сандре, сообщить ей, что расследованию пришел конец, дело раскрыто, никакого преступления не было. Спросить разрешения вернуться домой. Он заведомо слышал ее смех. Преступление, которое, как выяснилось, не было преступлением, разрушило их брак. Великий сыщик был поглощен делом своей жизни.

Можно позвонить Анжело. Приставленный нянькой к лодке и собаке, он, наверное, сидит сейчас на палубе, смотрит бейсбольный матч, любуется восходом луны над Сильвер-Бэй и наслаждается обществом большой преданной, верной собаки. Анжело – хороший друг, поэтому, скорее всего, не скажет ему «А что я тебе говорил?», однако может и сказать. Патрику не хотелось рисковать. Он чувствовал, что – выражаясь языком семейного психолога – несколько встреч с Сандрой, во время которых она поделилась своими планами, надломили его.

– Ни хрена не надломили, – буркнул он вслух и принялся натягивать штаны и рубашку. Плевать, что его брак развалился, плевать, что провалилась его карьера, плевать, что он в отставке и его постоянно водили и продолжают водить за нос. Да, да, будем смотреть правде в лицо! Поездка в пансион «Розовый Фронтон» – глазурная маковка на торте. И кто водит за нос? Собрание идиоток в период менопаузы.

Патрик решил прогуляться по доку. Там наверняка стоят рыбацкие лодки, у кого-нибудь найдется пивко. Патрик не прикасался к спиртному вот уже восемь лет, но сегодня самое время задвинуть это дело. Он почти физически ощутил благотворный огонь алкоголя в глотке и его электрический разлив по телу.

Он уже положил руку на ручку двери, как вдруг зазвонил телефон. Не его сотовый, стало быть, это не Мэйв. Звонили в номер. Он поднял трубку и услышал женский голос:

– Это детектив Мерфи?

– Давайте не столь официально, – усмехнулся он, – я в отставке.

– Извольте, тогда – это детектив Мерфи в отставке?

– Слушаю?

– Это Мариса Тейлор. Мы виделись сегодня вечером.

– Помню. Скрипачка. С дочкой. Вы все очень веселились, когда я принял ваше девятилетнее чадо за дочь Мары.

Молчание. Немного погодя:

– Не помню.

Минуту Патрик молчал, и вдруг в этом молчании что-то перещелкнуло у него в мозгу. Что-то особое, не имеющее к нему отношения. Упрямство Мары. В голосе Марисы звучал тот же страх, который, как он теперь уже понимал, выгнал из родного дома Мару. Нутро его сжалось.

– Что случилось, Мариса? – спросил он.

– Я хотела бы кое-что показать вам. Я понимаю, это не ваша работа, но мне очень нужно вас кое о чем спросить. Вы не могли бы заехать ко мне?

– Еду, – ответил он.

Она рассказала ему, как проехать, упомянув и подвесной мост, и расселину, и лесопилку – весьма характерные признаки тех мест, где обычно скрываются женщины. Похоже, приключения на горных дорогах продолжали преследовать его с момента приезда в Кейп-Хок.

Он застегнул пуговицы рубашки, кнопки брюк у щиколоток и сделал еще одну попытку дозвониться Мэйв. Если она и завтра не ответит, он начнет волноваться. Наконец он вышел из номера. Что бы ни было причиной звонка Марисы, он рад был снова заняться расследованием преступлений.

Дорога показалась ему выдержкой из какой-то фантастической саги: она вилась высоко в скалах в обрамлении высоких деревьев, создававших причудливый, странно первобытный лес. Патрик увидел семью американских лосей, глядящих на него с обочины. Немного впереди дорогу неторопливо пересек, ковыляя, черный медведь. Подавали голоса совы, невидимый ночной охотник спикировал на жертву, раздались отчаянные крики, и снова стало тихо.

Патрика все это успокаивало и ободряло. Долголетняя служба в криминальном отделе научила его, что люди способны на куда большую жестокость, нежели самые страшные хищники в природе. Поэтому вполне понимал, почему женщины, бежавшие от домашнего насилия, находят утешение в подобном окружении. Это далеко от той цивилизации – порой такие места называют «предместьями», – где люди хорошо одеты, умеют говорить и следуют принятым нормам и стандартам. Но Патрик прекрасно знал, что происходит за закрытыми дверьми некоторых «хороших домов», включая дом Мары Джеймсон.

Свернув на дорожку, ведущую к Марисе, он увидел, что она стоит на пороге дома; ее силуэт вырисовывался на фоне открытой двери, и свободная хлопчатая блуза трепетала от легкого ветерка. Патрик напомнил себе, что она назвала его копом.

– Привет, – сказала она, когда он подъехал.

– Привет, – ответил он.

– Мне самой как-то чудно, что я вам позвонила, – сказала она, ежась на ветру и обхватив себя руками; видимо, она очень волновалась.

– Почему? – спросил он, отметив, что у нее чудесные глаза – бархатные, карие, мягкие, понимающие. Они внимательно глядели на него.

– Потому что однажды я попросила выдать мне судебный приказ, как бы охранную грамоту. Но мне не поверили и просьбу отклонили.

Сочувствую, – осторожно сказал Патрик. Он всегда старался избегать критики в адрес коллег в правовых органах. Однако ему было известно о жалобах на домашнее насилие, особенно частых в высоких социальных кругах, где мужья были успешны и убедительны. К тому моменту, когда женщина решалась на такую жалобу, она была уже доведена до крайности и часто производила впечатление неуравновешенной, истеричной, полусумасшедшей особы – только потому, что слишком долго терпела издевательства, пытаясь оградить и защитить репутацию мужа и семьи.

– Дочери сегодня нет дома, – призналась Мариса, – вот я и подумала: может быть, мне удастся с вами немного поговорить. Вдруг вы мне что-то подскажете.

– Конечно, – заверил Патрик. Женщина была высокая и стройная и двигалась с такой грацией и нерешительностью, словно долгое время была не уверена в себе. Патрик увидел, как она обернулась и посмотрела на него, словно угадав его мысли.

Они прошли через гостиную, и она виновато взглянула на него.

– У меня компьютер в спальне, – объяснила она.

– Отлично, – ответил он, зная, что ей нужна поддержка и уверенность в том, что ее правильно поняли.

Благодарно кивнув, она подвела его к столу. Компьютер был ее рабочей лошадкой: клавиатура старенькая, монитор невероятных объемов. Сбоку монитора красовалась древняя наклейка клиники Джона Хопкинса.

– Вы учились в этом колледже? – спросил Патрик.

– Да, в школе медсестер. Этот компьютер стоит у меня еще с той поры. Когда я уехала из дома – это случилось в апреле, – он был единственной вещью, которую я забрала с собой. Мне был очень важен доступ в Интернет и почта, потому что это был единственный способ общаться с людьми, которые мне дороги. Моя мама…

– А почему вы уехали из дома?

– По той же причине, что и Лили. То есть Мара.

– Сочувствую, – сказал Патрик.

Спасибо. – И она взглянула на него так, словно знала, что он говорит искренне. Может быть, нужно сказать ей, что она не должна бояться и стыдиться, что не ее вина в том, что так случилось? Или она уже это поняла? Знала ли она, что подобные мужчины часто выбирают в жертвы женщин, профессии которых связаны с медициной? Но сам Патрик относился к статистике с подозрением. Потому что статистика не учитывала женщин вроде Лили, а Мариса, по-видимому, как раз из их числа. Он глядел, как она села за компьютер и ее худенькие плечи подскочили к ушам, и пытался представить, как долго она находилась в состоянии стресса.

– Вы работаете в режиме прямого общения? – спросила она. – Пользуетесь Интернетом?

– Я же в отставке, – улыбнулся он. – Это одно из развлечений и способов коротать дни. Рыбалка, бейсбол и поиск в онлайне.

– Вот и я тоже занимаюсь поиском, – призналась она. – Например, когда я узнала, что у Роуз тетрада Фалло, я целыми днями сидела на сайте школы медсестер.

– Тетрада – какая?

– Фалло, – повторила Мариса. – Это врожденный комплексный порок сердца.

Патрик внутренне напрягся. Он представил Лили с дочерью в дверях гостиницы, вспомнил, как Энн вернула на прежнее место стенд с постером. Такие стенды очень характерны для маленьких городков; их можно увидеть в закусочных и химчистках – везде, где какому-нибудь ребенку требуется медицинская помощь. Неприятный сюрприз для Мэйв – у ее правнучки проблемы с сердцем. Эта мысль на секунду вернула Патрика к Мэйв, но основное его внимание было приковано к Марисе.

– Еще… еще мне нравится группа «Спирит», – призналась Мариса.

– Всем нравится группа «Спирит», – сказал Патрик и промурлыкал несколько тактов из песни «Одинокая дочь».

– Недурно. – И впервые за все время с момента его приезда Мариса улыбнулась ему настоящей улыбкой.

– Вы играете их музыку на скрипке?

– Довольно часто. Но я не об этом хотела с вами поговорить….

– О чем же?

Улыбка исчезла с ее лица, когда она снова повернулась к компьютеру.

– Видите ли, существует сайт поклонников группы «Спирит». Мне неловко в этом признаться, но иногда я туда захожу. Уже несколько лет. Эти люди – в общем, они сами как единый ансамбль. Умные, шутливые, при этом очень социально заинтересованные. Мне нравятся такие люди.

«Умные, шутливые, социально заинтересованные». Патрик запомнил и кивнул. Ну, может быть, он и не такой умный, но ему вдруг захотелось самому попасть в число людей, которые нравятся этой женщине с бархатными карими глазами.

– Кроме того, многие продают диски и записи живых концертов, которые больше нигде не достать. Короче, я понимаю, что вы полицейский, поэтому не имеете отношения к подобным вещам, но, видите ли, иногда доской объявлений пользуются жулики.

Патрик с пониманием кивнул, стараясь выглядеть не столь суровым.

– Недавно я читала почту на доске объявлений и поняла, что там появился мошенник.

– Каким образом?

– Этот человек наврал, что его сестра потеряла дом во время урагана. Он объявил, что ураган «Катерина» прошел по местности, где она жила, снес ее дом и сильно поранил ее сына. Конечно, фанаты «Спирита» тут же откликнулись. Себя этот человек называет Секретный Агент. Я распечатала несколько записок… – Мариса протянула их Патрику, и тот принялся их читать.

Он моментально просек схему – наживки и подсечки. Понимающе покачал головой. Несколько лет назад ему довелось работать совместно с Федеральным бюро расследований по делу о мошенничестве в Интернете. Форумы и доски объявлений были самым лакомым куском для разного рода мошенников и хищников, идеальным местом для Джекиллов всего мира: никому не дано видеть сквозь экран, чтобы понять, что человек, с которым вы общаетесь, вовсе не доктор Джекилл, а Мистер Хайд.

– Посмотрите, как много людей откликнулось. С одной стороны, Секретный Агент имел текущий счет для поступлений от добровольцев. Вот он, семь тысяч долларов. Видите значок, похожий на термометр. В данном случае предел, к которому он стремился, – десять тысяч.

Это надо же, сколько народу ему пишет! – воскликнул Патрик, потрясенный доброжелательностью и доверчивостью совершенно незнакомых людей. Он снова припомнил совместное дело с ФБР, когда они с Джо Хоулмзом, агентом, женатым на местной жительнице Хаббардз-Пойнт Таре О'Тул, поймали супружескую чету, призывавшую пенсионеров вкладывать все свои сбережения в грошовые акции. Эта чета жила в огромном доме с видом на Сильвер-Бэй. Пенсионеры, попавшие к ним в сети, потеряли все.

– Мы доверяем друг другу, – объяснила Мариса.

– Фанаты группы «Спирит?»

– Нет, я вообще о людях, – ответила она. – Я тоже доверяла этому человеку.

– Вы перечислили деньги для его сестры?

Она покачала головой, и на ее глазах выступили гневные слезы.

– Я вышла за него замуж.

– Секретный Агент – ваш муж?

– Мой бывший муж, – уточнила она. – Да, я полагаю, что это именно он. Я знаю, что он вертелся вокруг досок объявлений. Иногда я лазала в его компьютер, чтобы выяснить, не завел ли он очередной роман. Мне известен стиль его почтовых заметок. Так что я говорю вполне серьезно. Забавно, конечно, но я уверена, что это Тед.

– А почему он выбрал именно этот сайт?

– Он знает, что я люблю эту группу. Наверное, надеялся найти меня. Дело в том, что «Секретный Агент» – название единственной их песни, которая ему нравится. Но он не знал, что я не выходила в онлайн и не отправляла почту вплоть до недавнего времени. Поэтому не мог меня найти.

– Молодец, – похвалил Патрик. – Умно.

– Вот три сообщения, которые я отправила на сайт под именем Белый Рассвет.

Патрик прочел первое, о том, что сестра должна получить деньги от правительства, если это зона бедствия. Затем прочел второе: «Берегись», – и улыбнулся. И, наконец, третье, с настоятельным советом уточнять данные на официальном сайте погоды NOAA.

– И это писали вы? – расхохотался он.

– Я.

– Ба-а! – воскликнул он, увидев обвал гневных реплик на сайте. – И тут разразилась буря.

– Да, именно буря. Скажите, это ведь мошенничество? Вы можете привлечь его за это?

– Так-так. – Патрик снова мысленно вернулся к расследованию ФБР. – Выходя в онлайн, вы всегда оставляете след. На сайте всегда есть подпись, номер IP, а это сродни отпечаткам пальцев.

Тут Патрик достал свой сотовый телефон, чтобы уточнить, сохранились ли у него позывные Джо Хоулмза.

– Мне кажется, это хорошая возможность, чтобы прижать его к ногтю, – сказал он.

– Кому вы собираетесь звонить? – спросила Мариса.

– В ФБР, – ответил он. – Но прежде, если вы не возражаете, я попытаюсь связаться еще с одной особой. Чтобы сообщить ей новости по совершенно другому делу.

– С бабушкой Лили? – улыбнулась Мариса. – Вперед!

Патрик нажал кнопку повторного набора, раздался гудок, но трубку так и не подняли. Он замер – было уже почти десять вечера, и Мэйв определенно должна быть дома. Но, прежде чем начать соображать, куда она могла деться, Патрик решил окончательно разобраться с Секретным Агентом. Пролистав список фамилий, он наконец нашел номер телефона Джо Хоулмза. Но, перед тем как набрать его, взглянул на Марису:

– Как на самом деле зовут вашего мужа?

– Тед, – сказала она. – Тед Хантер. Патрик едва не выронил трубку:

– Как вы сказали?

– Тед Хантер.

– Точно как в… Нет, не может быть. – Как его полное имя? Что написано в его водительских правах?

– Эдвард Хантер, – сказала Мариса.

Огорошенный Патрик плюхнулся на стул.

Глава 26

Теперь у Лаэма была семья. Таковы были его ощущения, когда он заботился о Лили и Роуз. После эпизода в гостинице он чувствовал, что они слишком уязвимы, чтобы возвращаться домой, поэтому он повез их в свой собственный дом на вершине холма. Лили, похоже, успокоилась, словно после долгого забега, во время которого приходилось постоянно принимать решения, почувствовала потребность в отдыхе.

Решительно настроенный обеспечить ей этот отдых, Лаэм миновал каменные столбы на границе своей собственности и поехал в гору по длинной извилистой дорожке. Он жил в еловом лесу, в большом каменном доме, который некогда принадлежал владельцу каменоломни. Из-за того что с дороги дом не был виден, Лаэм знал, что фантазия местных ребятишек обратила его в загадочный, окруженный тайнами особняк, обитель Капитана Крюка. Лаэм взглянул на Роуз в надежде, что ей не будет страшно. Но она почти спала и только слабо улыбалась тому, что наконец-то оказалась дома в Кейп-Хок.

Лаэм взял ее на руки, и все трое направились к парадному входу. Сердце Лаэма билось от возбуждения, волнения и гордости. Привести в свой дом Лили и Роуз означало для него все.

– Как давно я здесь не была! – устало улыбнулась Лили.

– А помнишь, как ты пришла сюда в первый раз? – спросил он.

– Роуз тогда было всего три недели, – ответила она. – У нее была простуда, и как раз в это время была гроза, и все телефоны вырубило, а поперек дороги ветром повалило дуб, и я никак не могла выбраться. И тогда я поймала попутку и доехала до тебя, чтобы попросить помощи.

– И он помог? – спросонья пробормотала Роуз.

Лаэм благодарно улыбнулся. Он включил в доме свет, надеясь, что холостяцкий интерьер не отпугнет милых ему гостей. Повсюду лежали стопки океанографических журналов, здесь же были навалены книги про акул, фотографии нападения акул на морских млекопитающих, видеопленки и записи свидетельских описаний нападения акул на человека. В доме стояла крепкая дубовая мебель с множеством красных подушек, красовался большой тебризский ковер, выданный Лаэму Камиллой из фамильного наследства, книжные шкафы, до отказа забитые книгами, и телевизор, примостившийся в углу, словно попал сюда после долгих раздумий о степени его нужности.

– Как здесь уютно, – заметила Роуз.

– Ты так думаешь? – обрадовался Лаэм, склонившись над ней. – Я рад.

– Только я не понимаю, почему мы приехали сюда, а не к нам домой.

Лаэм взглянул на Лили, желая, чтобы она ответила Роуз сама.

– Из-за того человека в гостинице? – допытывалась девочка.

– Да, милая, – сказала Лили. – Это человек, который знает другого человека, с которым я когда-то была знакома. Но сегодня это не важно. Сейчас важно одно – уложить тебя спать.

Лаэм понес Роуз наверх, в одну из просторных спален. Лили огляделась и увидела по соседству еще одну пустую спальню. Лаэм вынул из бельевого шкафа в холле чистые простыни и застелил широкую кровать. Роуз наблюдала за ним внимательнее, чем обычно. Всякий раз, поднимая глаза, он сталкивался с пристальным взглядом Лили. Она выложила лекарства для Роуз на бюро и пошла налить себе стакан воды.

– Что такое, Роуз? – спросил он.

– Этого-то я и хотела, – сказала она. – Тогда, на дне рождения.

– Хотела побывать здесь?

Но Роуз то ли слишком устала, то ли решила, что и так сказала достаточно. Лили вернулась с водой и приступила к долгому процессу выдачи дочери всех лекарств, которые необходимо было принять. Потом взрослые подоткнули ей одеяльце, и Лили сказала, что будет спать рядом, в соседней комнате.

– Там же, где и доктор Нил? – спросила Роуз.

– Моя комната находится внизу, – вмешался Лаэм. – Но если кому-то из вас что-нибудь понадобится, я услышу.

– Спасибо, – сказала Роуз, обнимая его за шею и поцеловав на ночь. То, что это дитя, пережившее такие трудности, появилось у него в доме, переполняло сердце Лаэма радостью и состраданием.

Когда Роуз угомонилась, они снова спустились вниз. Он поставил чайник на плиту и обернулся к Лили. Она стояла, облокотившись на кухонную тумбочку. Ее черные, как соболий мех, волосы мерцали в свете электрической лампы. Он подошел к ней, приподнял ее лицо за подбородок и поцеловал – так, как хотел поцеловать ее весь день.

Они изголодались друг по другу, Лаэм даже не предполагал, до какой степени. Словно они оказались где-то далеко-далеко от реальной жизни и полностью погрузились в то, что происходило с ними. Но реальность, будучи слишком глубока и значима, подсказала Лаэму, что нужно оторваться.

– Как ты? – спросил он.

– Хорошо. Только я никак не могу осознать, что к чему. Операция Роуз прошла так на удивление хорошо, а потом вдруг меня вернули домой – в прошлое.

– Как же ему удалось тебя разыскать? – спросил Лаэм.

Лили прищурилась и улыбнулась, опустив голову,

Лаэм полагал, что это растревожит ее, разбередит, даже раздосадует, но она никак не проявляла признаков волнения.

– Это все моя бабуля, – сказала она.

– Она все знала?

Лили утвердительно кивнула:

– Она не знала, куда точно я еду, но я не могла сбежать, не предупредив ее. Я никогда бы так не поступила с ней. Ты ее не знаешь, Лаэм, это самая умная, самая необыкновенная женщина в мире. Она воспитала меня сильной. Мне казалось, что я могу вынести все.

Лаэм слушал и смотрел, как горят столь любимые им глаза.

– Но оказалось, что не все. Эдварда я не вынесла. И поняла это накануне рождения ребенка. Я понимала, что он никогда не отпустит меня по доброй воле, но подвергать испытаниям Роуз я тоже не могла.

– Ты знала, что будет девочка, – сказал Лаэм. – Я помню, как в ночь, когда она родилась, ты протянула руки и сказала: «Дай мне ее» – еще до того, как я сказал тебе, что это девочка.

– Да, я это знала. Мне неоднократно делали ультразвук. Муж не раз сбивал меня с ног, я уже говорила. И валил вину на меня, старался убедить, что я нескладеха, каких поискать. Форменная корова.

– Я убью его, – прорычал Лаэм, и точно, сделал бы это. В нем все кипело от ярости и ненависти – подобного чувства он никогда в жизни не испытывал. Даже в отношении акул, еще в юности, до того как изучил их повадки и поведение хищников, он не чувствовал такого холодного огня ненависти.

– Я не могла допустить, чтобы он стал частью жизни Роуз, – объяснила Лили. – Если бы я дождалась ее рождения и решила бы уйти после, уже действовал бы другой закон и санкции. Вовсе не потому, что она была ему нужна. Напротив, он не хотел ребенка. И ясно давал это понять. Но я знаю и другое: он использовал бы ее, чтобы держать на крючке меня. Это стало бы пыткой для нас обеих, я сознательно употребляю это слово. Эдвард существует, чтобы причинять боль другим.

– Да что же это за человек такой?

– Человек, которому неведомо соучастие, сострадание, – спокойно ответила она. – Хуже того: он убийца.

– Как это понимать?

– Когда-нибудь я тебе расскажу. Не сегодня. Но очень скоро.

– Бабушка знала об этом?

Лили кивнула:

– Да, она знала многое, хотя и не все. Но достаточно, чтобы захотеть мне помочь избавиться от него.

– Это она подсказала тебе укрыться в Кейп-Хок?

– Нет, – сказала Лили. – Это место я разыскала сама. Выяснилось, что оно связано с Камиллой, а она, в свою очередь, связана с Эдвардом.

– Моя тетушка? Камилла Нил?

– Да. Мои родители погибли в той же катастрофе на пароме, что и ее муж, Фредерик. Я тщательно собирала все газетные заметки об этом событии и однажды наткнулась на заметку о том, что Камилла подарила городу камень для мемориала. Я почувствовала к ней такую благодарность за это!

– Она была бы счастлива узнать об этом, – сказал Лаэм.

– Я рада, – улыбнулась Лили. – Я знаю, как глубока рана в ее душе, так же глубока, как и моя. Страшно терять самых близких людей. Ты чувствуешь себя совершенно беззащитным… Мне кажется, что это облегчило задачу Эдварда, сделав меня легкой добычей. Я была сиротой, не важно, что мне уже стукнуло тридцать. Все равно это сказывалось.

– Но какое отношение Эдвард имеет к Камилле? – недоумевал Лаэм.

– У него на стене висела фотография в рамке с изображением китобойного судна зимой в доке. Прекрасное, просто завораживающее своей красотой, с обледенелыми мачтами и канатами зрелище. Эдвард всем рассказывал, что этим судном владел его прадед, капитан-китобой. Это ложь, как и выдумки насчет Гарварда; но он так часто ее повторял, что, по-моему, сам в это почти поверил.

– А как называлось судно? – спросил Лаэм.

– Оно называлось «Пик». – И глаза Лили заблестели.

– Это судно принадлежало моему прапрадеду, Текумзее Первому Нилу.

Теперь я тоже это знаю, – сказала Лили. – Так вот. Я часто смотрела на эту фотографию и чувствовала, словно лед в моем сердце прямо оттуда. Лед в жилах, ледяной холод, который я ощущала в себе, живя в Эдвардом. Эта фотография была ему нужна только для того, чтобы убеждать людей в своем происхождении из рода капитанов-китобоев. А меня завораживал сам пейзаж. Скалы, замерзший фьорд, состояние глубокой зимы – все такое чистое, суровое. Это очень отвечало моему внутреннему состоянию.

– А как ты узнала, где была сделана эта фотография?

– Отследить источник оказалось чрезвычайно просто. Это был оригинал, сделанный известным фотографом. В коричневатых тонах, на желатиновой дощечке, очень ценный. На обратной стороне имелась марка студии, и я туда позвонила. Выяснилось, что некогда фотография принадлежала Камилле.

– У нее довольно внушительная коллекция морских пейзажей наших краев – настоящие творения искусства, – сообщил Лаэм, изумленный подобным совпадением.

– Я была потрясена, прочитав имя заказчика на квитанции, потому что это было имя той самой женщины, которая ставила памятник жертвам паромной катастрофы. Я еще помню, как тогда подумала: какое странное, непривычное имя – Камилла Нил. И уж совсем не могла представить, что однажды встречусь с ней.

– Так вот почему ты приехала именно сюда? По этим двум причинам?

– Отчасти да. Меня подкупило, что это место как-то связано с родителями, а потом мне казалось, что я никогда не видела такой красоты, как в Кейп-Хок. Во мне родилось чувство тайной, мелкой мести, заменившее тот комплекс ощущений, который я испытывала рядом с Эдвардом ежедневно. Я решила воспользоваться тем же изображением, которое он использовал для поддержания легенды о своих предках. Причем он говорил всем, что Кейп-Хок находится где-то в Ньюфаундленде, потому что не имел ни малейшего представления об этом месте.

– Хорошая была мысль! – засмеялся Лаэм и обнял Лили.

– К тому же это очень далеко.

– От Эдварда, – уточнил Лаэм.

Что само по себе было замечательно, – кивнула Лили. – А вместе с тем и ужасно, потому что и от бабушки тоже было очень далеко. Она хотела, чтобы я сбежала и просто исчезла; дала мне денег и помогла замести следы – врала полиции, это уж точно.

– А именно Патрику Мерфи, – снова уточнил Лаэм.

В тот момент, когда в гостинице все бросились поприветствовать Роуз и столпились вокруг Лили, Лаэм вдруг увидел глаза этого человека – они светились счастьем при виде женщины, которую он называл Марой. Но было и что-то еще – какая-то грусть, будто его предали. И Лаэм проникся к нему симпатией.

– Да, – сказала Лили. – Как ты думаешь, он сказал правду? Моя бабушка действительно хочет, чтобы он меня нашел?

– Я думал, она знает, где ты. Почему бы ей тогда просто не позвонить?

– Она не знала, куда я уехала. Мы решили, что это единственный способ по-настоящему защитить нас с Роуз. Я послала ей несколько пустяковых вещиц: газетную вырезку, очечник почетного члена «Нанук», членский билет в местном «Аквариуме». Я просто думала, что если Нэнни доставляет такое счастье мне и Роуз, то, может быть, между нами и Мэйв установится какая-то связь через собратьев-китов.

– Почему ты не называешь ее бабушкой? – спросил Лаэм. Про себя он отметил, что Лили упомянула Нэнни, но не хотел выказывать волнения по поводу ее местонахождения – она по-прежнему двигалась на юг и, когда он последний раз получал о ней данные, кормилась где-то в районе Блок-Айленда.

– Я бы с удовольствием ее так называла, – ответила Лили. – Но у меня по-прежнему нет твердой уверенности в том, что мы в безопасности. Если Эдвард узнает, что мы живы, он явится за Роуз, я уверена. Наверное, я уже дала ему основания требовать с меня законных гарантий – тем, что сбежала и исчезла. Лаэм, что будет, если он станет требовать Роуз?

Я не просто так сказал, что сказал, а вполне сознательно, – отчеканил Лаэм с небывалой для него серьезностью. Он знал точно, что, если Эдвард Хантер – или еще кто-то – попытается причинить Лили и Роуз зло, он убьет этого человека не моргнув глазом. После всего, что тот сделал с Лили, Лаэму это даже доставит искреннее удовольствие.

Лили прильнула к его груди, приподнявшись на цыпочки, и поцеловала. Он почувствовал, как по телу прошел жар, захлестнув каждую его частицу. Он так долго держал в себе тайные чувства к Лили и Роуз, потому что знал, как Лили закрыта, как она настороженна, как работает инстинкт самообороны. Возможно, он сознавал, что и с ним отчасти происходило то же самое.

И вот теперь, когда Роуз спокойно спала наверху, а они целовались внизу на кухне, Лаэм почувствовал, как эти заслоны рухнули. Они сдали друг другу крепости, добровольно и навсегда. Она крепко обнимала его обеими руками, и Лаэм прижимал ее к себе всем сердцем, обнимал всем своим существом. Ему хотелось коснуться каждой ее частички, каждой клеточки ее кожи, прямо сейчас. Именно так люди осознают, что они живы, подумал он. Доставлять друг другу радость – разве не для этого дана жизнь? Они с Лили упускали так много и так долго. Нужно было немедленно начинать восполнять потери, подумал он, крепко целуя женщину, которую любил.

***

Джо Хоулмз мирно спал дома в Хаббардз-Пойнт. Окна были распахнуты, и морской бриз овевал прохладой его голую спину. Он доносил с собой запахи прибрежных трав, песчаных отмелей на отливе и цветов из сада Тары, его жены. Накануне он отработал ночную смену по делу офисного преступления, прослушивая телефонные разговоры банкира из Стэмфорда. Поэтому, когда зазвонил телефон, не слышал звонка. Но телефон зазвонил снова, и он послал кому-то на другом конце сто чертей в бок. Потом зазвонил домашний телефон, и Тара осторожно потрясла Джо за плечо.

– Послушай, дорогой, это Патрик Мерфи, – сказала она. – Который вышел в отставку. Тот, что вел дело Мары, помнишь?

– Бр-р-р-р, – встряхнулся Джо и прохрипел в трубку: – Хоулмз слушает.

– Привет, Джо. Это Патрик Мерфи. Извини, что разбудил тебя, но дело крупное.

– Информация по этому козлу-банкиру из Стэмфорда, надеюсь?

– Не угадал, по Эдварду Хантеру.

– Это который муж Мары Джеймсон?

– Он самый.

– У тебя появились новые сведения? О Маре?

– Да, – ответил Патрик. – Я обязательно расскажу, только потом. Сначала другое – мошенничество в Интернете. Скажи, ты что-нибудь знаешь об аферистах, делающих деньги на досках объявлений? О вымогателях, фальшивых благотворительных фондах?

– Как не знать. Только это очень трудно доказать, трудно проследить. Главным образом потому, что эти жулики очень скользкие и неуловимые. Они проводят аферу и исчезают. Постоянно меняют имена. Их поймать за руку практически невозможно, разве только кому-то вдруг удастся зафиксировать IP-адрес этого деятеля, прежде чем он испарится.

– А если удалось сохранить распечатку всей аферы?

Вот теперь Джо проснулся и приподнялся на локте. Все равно через час подъем; он уже чуял носом, что Тара варит на кухне кофе.

– Тогда можно взглянуть, – сказал он. – Если еще не поздно и этот тип не ушел в подполье, можно его прижать, установив его IP-адрес и выяснив, где он окопался в городе. Ты хотел мне что-то сообщить насчет Мары.

– Пока только то, Джо, что предположительно этот тип – Эдвард Хантер.

– Эх, с каким бы удовольствием я прищучил этого высокомерного говнюка! – крякнул Джо.

– Вот и я бы тоже, – сказал Патрик. Джо слышал, как тот тяжело дышит в трубку – вероятно, его сильно волнует перспектива наконец-то взять Эдварда хоть за что-то, пусть не за Мару. Джо зевнул и хорошенько проморгался.

– Бедная Мэйв, такой стыд на ее седую голову, – сказал он.

– Мэйв?

Ну да. Кстати, жена видела, как позавчера ее увозила скорая. Клара Литтлфилд сказала Таре, что у нее что-то вроде приступа, ее забрали в больницу. Надеюсь, она выкарабкается. Ей будет приятно знать, что сковородка для Эдварда – этого дристуна – уже греется на огне.

– Спасибо тебе, Джо, – сказал Патрик.

– Не вопрос, старина, – сказал Джо. – Слушай-ка…

Но Патрик уже дал отбой. Связь прервалась. Джо взглянул на телефон и покачал головой. Он слыхал, что Патрик слишком близко к сердцу принял дело Мары Джеймсон. Джо его ничуть не осуждал – все люди человеки, даже копы. Он глубоко уважал Патрика Мерфи, и искренне расстроился, узнав, что его брак распался. Сам Джо точно знал, что никогда такого не допустит – слишком много он потерял бы с Тарой.

Окончательно проснувшись, он вдохнул аромат кофе. Затем вылез из постели и отправился на кухню поцеловать жену.

***

Патрику стоило немалого труда убедить Марису сообщить ему, где живет Лили. Ее очень воодушевил его звонок в ФБР и то, что обозначилась реальная возможность накрыть Теда. Одновременно с этим она была поражена и обескуражена тем фактом, что, как утверждал Патрик, Эдвард Хантер – официальное имя Теда – имя человека, некогда женатого на Лили.

– Не может быть, – сказала она.

– Отчего же? Просто он широко распустил щупальца.

– Но это невероятно, что и я и Лили попали сюда, в одно и то же место, так далеко от дома…

– Честное слово, могу ручаться, что если вы с Лили побеседуете на эту тему, то очень быстро выясните, что именно побудило вас выбрать Кейп-Хок. Наверняка одни и те же причины.

– Я руководствовалась сугубо личным желанием досадить ему, – ответила Мариса, вспоминая фотографию китобойного судна, принадлежавшего прадеду Теда, волшебный вид его обледенелых мачт на фоне скал Кейп-Хок. – И, признаюсь, горда этим. Пусть ему хотя бы немного отольется то унижение, которое я прошла.

Ручаюсь, что Мара – Лили – тоже держала в голове нечто подобное. И наверняка выбрала это место как большую фигу в кармане этому ублюдку, который выкурил ее из дома. Извиняюсь за грубость.

– Да нет, все понятно, – ответила Мариса. – Однако уже поздно. Мы устали. Послушайте, как я поняла, что-то случилось с бабушкой Лили и ей следует об этом знать. Но Лили только что пережила события, связанные с Роуз. Неделю назад ее дочь перенесла открытую операцию на сердце, и я просто не могу допустить, чтобы вы ее потревожили сегодня. Приезжайте-ка завтра утром, и я вас к ним отведу. Обещаю.

Патрик Мерфи стоял у двери и глядел вниз, словно раздумывая, верить ей или нет. Мариса понимала, что у него есть веские основания для разного рода подозрений. Такие женщины, как они с Лили, становятся очень хитрыми, изворотливыми и изощренными в способах самозащиты. Из долгого опыта общения со своими обидчиками они научились притворяться, что все прекрасно, в то время как тайно вынашивали планы бегства.

Чтобы убедить Патрика в том, что она намерена сдержать слово, Мариса протянула ему руку. В углах его глаз сосредоточились глубокие морщины, а ладонь показалась ей жесткой и мозолистой. Он крепко пожал ей руку. Мариса чувствовала, что ему хотелось бы еще на какое-то время бросить здесь якорь, чтобы убедиться в надежности данного порта. В ответ она серьезно, без тени улыбки, поглядела на него.

– Я хочу, чтобы вы мне верили, – сказала она. – Поэтому я вам сейчас что-то скажу. Только обещайте, что тут же это забудете. Договорились?

– Договорились, – согласился он, и голос его прозвучал настолько устало, словно это старый, окончивший карьеру боец.

– Мое настоящее имя – Патриция.

– Патриция, – повторил он.

– А мою дочь в действительности зовут Грейс.

– Патриция и Грейс, – эхом отозвался он.

– Но только никогда не называйте нас так, – сказала она. Никогда.

– Чудесные имена, – восхитился Патрик.

– Так нас звали, когда мы жили с Тедом. Но как бы там ни было, мы уже другие. Теперь мы Мариса и Джессика. И это навсегда. Понимаете?

– Конечно, – сказал он.

Мариса еще раз пожала ему руку и увидела свет в его усталых глазах.

– До завтра, – сказала она. – Приезжайте к девяти, и я отведу вас к Лили.

– Тогда до утра, – ответил он. И по мере того как он удалялся по направлению к машине, Мариса глядела ему вслед в надежде, что он понял, что ему не о чем беспокоиться. Он мог спокойно отправляться спать, зная, что она никуда от него не сбежит.

Глава 27

Проснувшись в доме у Лаэма, Лили не сразу поняла, где она. Сквозь деревья сияло солнце, и из окна открывался вид на простор голубого залива, словно чудесный сон все еще продолжался. Ночь она провела почти без сна: несколько раз наведывалась в комнату Роуз, чтобы убедиться, что она равномерно дышит и спокойно спит. В середине ночи она почувствовала, как Лаэм лег рядом с ней на большую двуспальную кровать. Ржавые старые пружины скрипнули под его весом, и его тело, согнувшись, прильнуло к ее спине. Ночь была теплой, даже здесь, наверху холма, где постоянно дули сильные ветры с залива Святого Лаврентия. Мерное биение сердца Лаэма и его дыхание ей в затылок успокоили Лили, и она наконец уснула.

Ей то и дело снились какие-то тревожные невнятные сны, но, едва начало вставать солнце, она вдруг проснулась, села на постели и четко произнесла одно слово:

– Бабушка.

– Лили, – шепнул Лаэм.

Она обернулась, стараясь удержать равновесие. Каменные стены, свинцовые окна, темно-зеленая отделка – нет, это не Хаббардз-Пойнт. Туман в ее сознании постепенно рассеялся, и она поняла, что ей снился пляж. Снилось, как она входит в бабушкин розовый сад, и ноги ее в песке, и бабушка споласкивает их из лейки. Она почти реально видела маленький круг из ракушек и песчаный доллар, залитые цементом.

– Полежи еще немного, – предложил Лаэм. – Ты почти совсем не отдохнула. Тебе наверняка предстоит трудный день.

Лили удалось сообразить, что он имеет в виду предстоящие расспросы полицейского; кроме того, нужно было внимательно следить за тем, как Роуз станет адаптироваться к прежним условиям после больницы. И все же внимание ее сосредоточилось на бабушке. Она чувствовала, как в окна веет теплым ветерком, готова была поклясться, что физически ощущает аромат роз Хаббардз-Пойнт.

Выбравшись из постели, она снова сходила проведать Роуз – чувство бдительности сохранялось в ней подсознательно. Вернувшись, она свернулась в объятиях Лаэма, закрыла глаза и постаралась успокоиться. Тело ее было напряжено, позвоночник натянут, как струна. Лаэм погладил ее по плечу, по спине. Даже одно то, что он был рядом вселяло в нее уверенность и покой и давало возможность что-то обдумать. Сон потряс ее. В последнее время она постоянно чувствовала присутствие бабушки. Начиная с вечера накануне отъезда в Бостон ей то и дело чудилось, словно Мэйв зовет ее, словно ее голос долетает по летнему воздуху.

Зов родного дома на юге Новой Англии был очень силен. Но Лили всецело была поглощена здоровьем Роуз и вытеснила это желание из мыслей. Но сегодняшний сон был так ярок, что долее пренебрегать своими чувствами Лили не могла. Она глядела в темноту и размышляла обо всем этом.

Самые большие опасения и страхи она постоянно связывала с Эдвардом и тем, что от него можно было ждать по отношению к ней самой, бабушке, а теперь и Роуз. Девять лет, прожитые ею на этом скалистом суровом канадском побережье, укрепили ее – так же, как укрепило ее и материнство. Рождение Роуз изменило мир, изменило Лили. С того мгновения, когда Лаэм передал ей на руки дочь, она превратилась в тигрицу. Теперь за своего детеныша она готова была драться до конца.

Лежа сейчас рядом с Лаэмом, Лили думала о том, что же ей делать. Для нее это был вопрос жизни и смерти, и наградой должна была стать их с Роуз свобода. Если она будет храброй и верной и будет следовать зову сердца, то сумеет добыть им свободу. И тогда они смогут ехать, куда и когда им вздумается, и им уже больше не придется беспокоиться об Эдварде.

Все, что с ними произошло до сих пор, привело их к нынешнему положению. Что, если ей просто наплевать на Эдварда, перестать прятаться, перестать тосковать по бабушке? Вернуться в свой родной дом и познакомить бабушку с Роуз?

– Отчего тебе не спится? – снова спросил Лаэм спустя несколько минут.

– Я думаю, – сказала она. – О моем прежнем доме.

– Ты уезжаешь?

– Лаэм… – прошептала она.

Он ничего не сказал, только крепче обнял ее. Лили не знала, как ей быть, поэтому не знала, что сказать. Лили вплела пальцы в его кисть и приподняла ее, чтобы поцеловать тыльную сторону его ладони.

Но заснуть ей так и не удалось. Услышав, что Роуз зашевелилась, она опять встала и пошла в соседнюю комнату, чтобы, как только Роуз проснется, она сразу же увидела ее.

Роуз пыталась сесть; за ночь тело одеревенело, затекло. Левая рука инстинктивно поднялась к шее, защищая сердце. Лили помогла дочери встать с кровати и надеть тапочки. Вместе они спустились вниз, где Лаэм уже суетился на кухне – варил кофе и разливал в стаканы апельсиновый сок.

– С добрым утром, Роуз, – приветствовал он девочку. – Как спалось?

– Так хорошо я еще никогда не спала, – улыбнулась она.

Они уселись за круглым дубовым столом, и тут Лили увидела то, что не заметила в темноте вчера вечером, – рисунки на стенах и холодильнике. На стене, оправленные в рамки, висели школьные рисунки Роуз, а на холодильнике – два совсем старых: один детсадовский, другой – сделанный в первом классе. Лили с трудом припомнила, как Роуз заставила ее пересечь вестибюль, отделявший магазин Лили от офиса Лаэма, чтобы подарить ему эти картинки.

– Ты сохранил их! – удивилась Роуз.

– Конечно, – ответил он. – Неужели ты думала, что я их выброшу?

– Да, – призналась она. – Думала, что выбросишь.

Лаэм усмехнулся. Лили увидела, как Лаэм раскрыл ноутбук, и поняла, что он собирается проверить местонахождение Нэнни. Она исподволь взглянула на Роуз, чтобы посмотреть, поняла ли это дочь, но Роуз углубилась в изучение швов у себя на груди, оттянув ворот ночной рубашки.

– Ну, и как они выглядят? – спросила Лили.

– Нормально, – ответила девочка.

Лили наклонилась, чтобы проверить; все, казалось, заживало благополучно, края длинного разреза ровно смыкались друг с другом, не было признаков ни жидкости, ни желтоватых выделений, ни какой-либо инфекции.

– Ты права, – подтвердила Лили. – Действительно, все нормально.

Они разложили по тарелкам кашу, и Лаэм тоже сел с ними завтракать. Виденное им на экране ноутбука оставалось загадкой, потому что он ни слова не сказал об этом. У Лили екнуло сердце: она чувствовала, что Нэнни, очевидно, продолжала движение на юг. Если бы одну радость сменяла другая. Если бы люди могли обрести то и тех, что они любят, сразу, вместе, одновременно.

Лили думала о той уникальной любви, которая владела ею двадцать четыре часа в сутки, вчера, когда они все еще находились в Бостоне, и весь ее мир был создан из наконец-то обретенной любви и наконец-то здоровой дочери. Она давно примирилась с решением оставить Хаббардз-Пойнт, расстаться с прошлой жизнью. Но теперь этот новый мир поколебался из-за смутного ощущения, что она нужна бабушке.

Лили глядела в кухонное окно на широкий прекрасный голубой залив Святого Лаврентия. Обернувшись, она увидела, что Лаэм пристально смотрит на нее. Глаза его были грустны, словно он читал ее мысли.

Но из-за того что рядом находилась еще и Роуз, не было возможности поговорить. Поэтому они просто сидели и завтракали; что касается Лили и Лаэма, то они скорее не ели, а только ворочали кашу ложками в тарелках.

Раздался стук в дверь, и Лаэм пошел открывать. Лили затаила дыхание. И еще до того, как Лаэм вернулся в кухню, она знала, что сейчас вместе с ним войдет Патрик Мерфи. Так оно и случилось. Однако Лили удивилась, увидев еще и Марису. По выражению их лиц она поняла, что ей следует отправить Роуз в какую-нибудь комнату, откуда она не сможет услышать разговор.

Лили усадила девочку на солнечное крыльцо, снабдив ее книжкой и сумкой с рукоделием. В конце учебного года Роуз начала новую вышивку и теперь, когда уже хорошо себя чувствовала, охотно взялась за нее снова. Поцеловав дочь в макушку, Лили вернулась в кухню. Выражение глаз Патрика Мерфи поселило в ней смутное опасение, что он собирается ее арестовать.

– Что случилось? – спросила она. – Вы намерены надеть на меня наручники?

– Ни на тебя, ни на меня наручников никто надевать не станет, – успокоила ее Мариса. – Мы ничего дурного не сделали. А вот Эдвард сделал.

– Эдвард? – ахнула Лили, чувствуя, как по коже пробежал электрический разряд.

– Тед, – сказала Мариса.

– Тед, то есть твой муж, как я понимаю.

«Тед, Эдвард, – подумала она, внезапно заметив затаенную обиду в глазах Марисы. – Господи, только не это, только не это».

– Только не это, – домыслила она вслух.

– Скажите, почему вы приехали именно в Кейп-Хок? – спросил Патрик.

– Долго рассказывать, – ответила Лили. – Думаю, вы уже почти все знаете. У вас есть газетная заметка о мемориальной плите погибшим на пароме. Вторая причина связана с ложью, которую неоднократно излагал людям мой муж: ему хотелось, чтобы все думали, что он потомок капитана судна.

– Китобойного судна, – уточнила Мариса. – С обледенелыми мачтами и снастями. И скалами вдоль фьорда на заднем плане.

– Не может быть, этого не может быть, – пробормотала Лили, чувствуя, как кровь отхлынула от лица. – Неужели ты была замужем за Эдвардом Хантером?

Мариса кивнула.

– Разве ты не знала, что он находится под подозрением в убийстве жены? – прошептала Лили.

– Нет, не знала, – ответила Мариса. – Понятия не имела – вплоть до вчерашнего вечера. С тобой это произошло девять лет назад. Я, наверное, пропустила начало этой истории, потому что именно тогда ждала рождения Джессики. Она родилась ровно неделей позже Роуз. У меня была тяжелая беременность, поэтому пришлось лежать в больнице. И я очень смутно припоминаю слухи об исчезновении женщины в штате Коннектикут. По правде сказать, Лили, мне было невыносимо слушать подобные истории, и я избегала этого дела. Мой ребенок вот-вот должен был родиться, я бы просто не выдержала подробностей о том, через что ты прошла.

– Значит, дни рождения Джессики и Роуз почти совпадают.

– Да, это так. Теперь, когда я об этом думаю, – и Мариса взяла Лили за руки, – я понимаю, что это был один из привлекательных моментов. Тед, он же Эдвард, знал моего мужа по гольф-клубу. Он размещал наши средства у себя на бирже, поэтому полностью владел информацией о нас, включая дни рождения. Моему мужу он очень нравился. Поэтому, когда Пол умер, я по-прежнему продолжала пользоваться услугами Теда. Он управлял моим наследством. Помню, когда мы увиделись впервые, он кое-что сказал по поводу даты рождения Джессики.

– И что же?

– Он сказал, что некая очень дорогая ему женщина тоже должна была родить ребенка в это время и что для него это святое.

– Святое! – взорвалась Лили.

– Но он именно так и сказал.

– Он тебе врал! – в негодовании воскликнула Лили; обеих жен Эдварда Хантера так колотило, что единственным спасением стал неожиданный порыв Лили, когда она вдруг обняла Марису, крепко прижав ее к себе. – Так же, как он врал мне.

Мы его почти накрыли, – сказала Мариса. – Патрик позвонил своему приятелю из ФБР, мы шли прямо по следу Теда, который затеял еще одну аферу, только на этот раз в Интернете. Но сегодня утром агент ФБР позвонил Патрику и сообщил, что тот стер свой счет и что на доске объявлений нет архива.

– Все верно, – подтвердил Патрик. – Но мы его все равно достанем. А вам больше не о чем беспокоиться, Мара… Лили…

– Лили, – подсказала она. – Прошу вас, пусть будет так. Мара из другого времени и другого места. Я не хочу о ней вспоминать.

– Придется, однако, вспомнить, – сказал Патрик. – Не пристало вам так говорить.

– В чем дело? – вступился Лаэм и придвинулся ближе к Лили, положив ей руку на плечо, дабы она чувствовала поддержку.

– Речь о вашей бабушке, – сказал Патрик. – Сегодня утром я разговаривал с Кларой Литтлфилд. Она сказала, что третьего дня у Мэйв случился удар. Ее увезли по скорой, и сейчас она в коме.

– Ой, бабуля моя! – Слезы хлынули из глаз Лили. – Не может этого быть!

– К сожалению, – вздохнул Патрик.

Лили, рыдая, зарылась Лаэму в грудь. Ах, если бы она прислушалась к своему сердцу тогда, на пути в Бостон. Что-то подсказывало ей, что нужно ехать домой, в Хаббардз-Пойнт. Но она пренебрегла этим, решив, что ее просто одолевала тоска по дому, спровоцированная ее пребыванием в Новой Англии. А оказывается, ее звала Мэйв. Между ними существовала крепкая незримая связь. Одна Лили думала, что рассталась с родиной навсегда, другая Лили все время ждала удобного момента, когда минует опасность и можно будет спокойно вернуться домой.

– Зачем я так долго тянула? – причитала Лили. – Она нуждалась во мне, а меня не было рядом.

– Тебе приходилось думать о Роуз, – сказал Лаэм, целуя ее волосы. – У тебя были веские основания скрываться.

– Мэйв очень вас любит, – сказал Патрик. – Наверное, ей было приятно сознавать, что она помогла вам избежать опасности. Она бы не согласилась снова подвергать вас угрозам.

– Патрик рассказал мне, что она всегда носила при себе очечник с твоей вышивкой, – добавила Мариса.

– Я сделала ее почетным членом клуба «Нанук», – хлюпая носом, сказала Лили.

– «Нанук» останутся с тобой, где бы ты ни была, – заверила ее Мариса, – что бы ни делала. Ты же знаешь это…

– Знаю. – И Лили нежно коснулась ее щеки. – То же самое относится и к тебе. Эти женщины спасли мне жизнь, когда я впервые попала сюда.

– А ты спасла меня, – добавила Мариса.

– Так что вы намерены делать? – спросил Патрик.

– Я могла бы поехать, – ответила Лили. – Ведь Эдвард не обязательно узнает об этом.

– А если узнает, – возразил Патрик, – то мы поможем вам с ним драться.

– Но ведь он узнает и о Роуз, – испуганно прошептала Лили, и кровь похолодела у нее в жилах. Она знала, что, если вернется в Коннектикут, ей придется столкнуться с тяжелой правдой о человеке, с которым она рассталась. Он был отцом ее дочери. Она так долго его боялась! Но неожиданно для себя поняла, что есть эмоции посильнее страха.

– Вы нужны Мэйв, – настаивал Патрик.

– Нужно ехать немедленно, – сказал Лаэм.

– Боже мой! – пролепетала Лили. Она взяла его за руку и заглянула ему в глаза. Они были так же серьезны и грустны, как и ее чувства. Теперь, когда Роуз восстановили сердце, она чувствовала, что ее собственное разрывалось на части. А что, если ее бабушка не сможет оправиться от удара? Лили так много хотелось рассказать Мэйв – все прошедшие годы, все дни рождения и праздники, которые она пропустила. Мэйв ведь никогда не видела Роуз. Она,, конечно же, будет Роуз такой же чудесной бабушкой, какой была и Лили. И по злой воле Эдварда они так долго были лишены друг друга!

– Лаэм! – Она заглянула ему в глаза. Ну, как она может уехать теперь, когда они только что обрели друг друга? – Я не могу тебя оставить.

– Вас ведет туда Нэнни, – сказал он. – Ты ведь знаешь об этом?

– Что ты имеешь в виду?

Он взял ее за руку и, подведя к компьютеру, показал ей последние данные по местонахождению ММ 122: она шла вдоль Лонг-Айленд-Саунд и была уже возле Хаббардз-Пойнт. Лили не верила своим глазам: что это – реальность или очередное чудо? Но как она могла сомневаться?

– Она ведет вас домой, – сказал Лаэм.

– Наш дом здесь, – возразила она.

– Лили, я знаю, тебе немного страшно. Но ты только взгляни – взгляни на то, что происходит. Ты представляешь, насколько это невероятно, чтобы кит-белуга проделал такой путь вдоль восточного побережья, все к югу и к югу, вплоть до Хаббардз-Пойнт?

– Неужели это возможно? – едва сумела выговорить Лили, потому что у нее сдавило горло.

– Но это происходит сейчас, все время. Это очевидность, которая выходит за рамки всех допустимых и мыслимых возможностей – это за гранью реальности и все же реальность.

Лили закрыла глаза. Когда она снова открыла их, первое, что ей бросилось в глаза, была фотография на стене над письменным столом Лаэма: Текумзея Нил, патриарх рода, стоящий возле своего кит