Book: Белый туман



Белый туман

Жаклин Рединг

Белый туман

Моему отцу, Фреду Адамовичу, истинному герою…

Нам многое пришлось пережить за минувший год.

Благодарю тебя за то, что прошел через все испытания и остался рядом.

В конце концов, у нас впереди еще многие годы, чтобы вместе ходить на хоккейные матчи.

В качестве автора этой книги мне выпала честь встретиться со многими писателями, чьими произведениями я восхищаюсь и чьей дружбой дорожу. Среди них такие великолепные женщины, как Сандра Мартон, Аллисон Ли, Сьюзен Кинг, Элизабет Бойл, Кэтрин Коултер и Мэри Джо Патни, чья доброта и неизменная поддержка оказали самое благотворное влияние на мою жизнь.

Надеюсь, что этот скромный знак признательности с моей стороны покажет, как высоко я ценю все, что они для меня сделали.

Пролог

Прежней жизни больше не существовало. Все рухнуло утром двенадцатого сентября 1820 года, а она даже не почувствовала приближения беды.

Леди Элинор Уиклифф, внучка герцога Уэстовера и наследница – ни много ни мало – одного из самых знатных семейств в Англии, воспитывалась так же, как и многие ее сверстницы. Она вела спокойное, беззаботное существование, в котором от нее не требовалось ничего, кроме умения делать аккуратные стежки и быть приятной в общении. Еще задолго до того как Элинор переступила порог классной комнаты привилегированного частного пансиона мисс Эффингтон для благородных девиц, ей внушали, что все, к чему она должна стремиться в жизни, – это удачно выйти замуж, стать любезной и гостеприимной хозяйкой дома и подарить своему пока еще неведомому будущему супругу пока еще не рожденного, но столь долгожданного наследника мужского пола.

«Сядьте прямо, мисс.

Вы должны двигаться плавно, дорогая, а не расхаживать крупными шагами.

Держите пальцы вот так, когда разливаете чай».

Постоянно нашептывали ей со всех сторон дамы постарше, чьей единственной целью было пробудить в юной особе от двенадцати до двадцати двух лет от роду унизительное чувство страха перед мыслью окончить свои дни в одиночестве, подобно сестре такого-то и такого-то или племяннице лорда Как-его-там, этим несчастным, отверженным обществом, известным всем как… старые девы.

Дрожь по телу.

Впрочем, Элинор имела в этом отношении одно явное преимущество. В отличие от бедняжек, чьи браки были устроены родней, иногда даже не удосуживавшейся представить невесте будущего жениха (как в случае с ее лучшей подругой по пансиону, мисс Амелией Баррингтон, которая за два года до того навсегда связала свою судьбу с излюбленным партнером ее отца по игре в вист), Элинор еще с четырехлетнего возраста было обещано, что со временем она сама сможет выбрать себе спутника жизни. Едва начав выезжать в свет, она сделала все от нее зависящее, присматриваясь и подыскивая наиболее достойного, пока не нашла наконец человека, с которым ее объединяли общие интересы, который относился к ней с неизменной добротой и к тому же мог предоставить ей роскошный дом вместе со всеми привычными для нее удобствами.

Ричард Хартли, третий граф Херрик, был красив, вежлив, и его репутация не подвергалась сомнению в самом изысканном обществе. Он много и с удовольствием читал и, как и она сама, обладал тонким музыкальным слухом. Он намеренно не поправлял Элинор, когда та произносила какое-нибудь слово иначе, чем он, и прислушивался – притом вполне искренне – к тому, о чем она говорила. Без сомнения, они могли отлично поладить друг с другом, и, что было особенно важно, загородный дом Ричарда, Херрик-Мэнор, находился всего в двух милях от резиденции герцогов Уэстоверов в Уилтшире. Все это, вместе взятое, делало его в глазах Элинор самым приемлемым претендентом на ее руку.

До чего же забавно, думала тогда Элинор, что судьба свела их именно в Лондоне, так далеко от дома, тогда как их семьи были соседями в течение многих поколений. В глазах девушки это являлось еще одной причиной, почему ей и Ричарду следовало соединить свои судьбы.

Однако Кристиана, судя по всему, эти доводы отнюдь не убеждали.

Кристиан Уиклифф, маркиз Найтон, старший брат Элинор, двадцать лет назад ставший после внезапной кончины отца главой семьи, с самого начала отнесся к этой партии не слишком благосклонно. Впрочем, сам он объяснял это тем, что ее выбор слишком скоропалителен, а решение необдуманное – ведь, в конце концов, это ее первый сезон в обществе.

– Лучше повремени немного, Нелл, – сказал ей Кристиан, когда она впервые упомянула при нем о Ричарде как о возможном кандидате на ее руку. – Зачем тебе выходить замуж за первого приглянувшегося мужчину?

Однако склонность к авантюрам проявилась у Элинор еще в младенчестве – как, например, в тот день, когда она решила, что не останется дома с няней, пока ее мать и Кристиан веселятся на балу. Поэтому с обычной глупой самонадеянностью семилетнего ребенка она забралась в узкое потайное отделение за задним сиденьем экипажа Найтонов, решив, что, когда они прибудут на место, у матери не останется другого выбора, кроме как взять ее с собой. Однако Элинор не приняла в расчет того, что после долгой поездки в тесном пространстве по тряской дороге выбраться оттуда самостоятельно может оказаться не так-то просто. В итоге вместо того чтобы присутствовать на торжестве, мать Элинор, леди Френсис, провела весь вечер возле экипажа, нервно теребя в руках носовой платок, между тем как Кристиану, кучеру Найтонов и нескольким другим мужчинам пришлось чуть ли не разобрать на части карету, чтобы извлечь оттуда девочку.

Тем не менее, несмотря на не слишком восторженное отношение со стороны Кристиана, Элинор оставалась тверда в своем выборе. В конце концов, почти все ее подруги уже вышли замуж, а этот молодой человек вполне ее устраивал. В течение нескольких месяцев они с Ричардом были почти неразлучны, посещая балы, прогуливаясь в парке (разумеется, под бдительным оком ее матери) и таким образом медленно, но неуклонно приближаясь к тому неизбежному моменту, когда он сделает ей официальное предложение. Светские матроны, видя все это, одобрительно кивали своими увенчанными тюрбанами головами, а Элинор терпеливо ждала, предоставив событиям идти своим чередом, как то было предрешено для нее с самого детства…

Вплоть до того памятного дня двенадцатого сентября 1820 года, когда Кристиан вынужден был прямо объяснить Элинор, почему ее свадьба с Ричардом никогда и ни при каких условиях не может состояться.

Для дня, который произвел в ее жизни переворот, не уступающий по силе землетрясению, начало выдалось обманчиво безмятежным. Элинор гостила тогда в Скайнеголе, старинном замке, расположенном в северо-западной, гористой части Шотландии, в котором ее брат жил со своей женой Грейс. Приближалась осень, и в утреннем воздухе уже ощущался легкий морозец – преддверие наступающих холодов. Девушка проснулась рано, едва первый луч солнца показался из-за восточных холмов, заставляя покрытые инеем поля за стенами замка сверкать и переливаться всеми цветами радуги. Все вокруг казалось ей в тот миг необычайно красивым.

Элинор позавтракала одна у себя в комнате, наслаждаясь тишиной и покоем возле ярко пылавшего очага. Обернув ноги толстым пледом, она немного почитала, позанималась рукоделием, намереваясь провести столь же приятно и беззаботно весь день, когда около полудня ей доставили письмо, скрепленное печатью с гербом графа Херрика.

Ричард писал ей из йоркширского поместья, принадлежавшего его семье, и в этом послании, как и предполагала Элинор, он просил ее руки, сообщив ей между делом адрес своего лондонского поверенного, мистера Джереми Суайра, который в случае ее согласия должен был взять на себя составление брачного контракта и прочие юридические формальности.

Хотя это предложение мало напоминало те романтические, произнесенные на коленях при лунном свете любовные признания, о которых она и Амелия Баррингтон так часто шептались между собой еще девочками в пансионе, Элинор охватило радостное волнение, и она тут же отправилась на поиски брата.

Девушка застала его одного в кабинете.

После того как Кристиан внимательно перечитал письмо Ричарда – дважды, он еще какое-то время сидел за столом, слушая Элинор, а та между тем подробно разбирала все возражения, которые, по ее мнению, брат мог выдвинуть против этого союза, и даже те, которые раньше не приходили ей в голову. Она напомнила Кристиану о том, что его брак с Грейс, состоявшийся немногим раньше в том же году, и даже брак их родителей были устроены их дедом, герцогом Уэсто-вером. По ее словам, ее собственное замужество будет иметь гораздо более прочную основу, поскольку они с Ричардом провели много времени в обществе друг друга и сами сделали свой выбор вместо того, чтобы позволить сделать это за них другим.

Элинор была настолько уверена в своей правоте, противопоставляя любому доводу Кристиана против этой партии свой собственный, что не обращала внимания на его молчание, решив, что победа осталась за ней.

Однако она жестоко ошибалась.

– Мне очень жаль, Нелл, но твой брак с Херриком просто невозможен. Больше я ничего не могу к этому добавить.

Нынешний Кристиан мало походил на любимого брата, которого она знала до сих пор. У него были все те же каштановые волосы, чуть темнее, чем у нее самой, все те же удивительные светло-синие глаза, унаследованные от матери, однако лоб его пересекла глубокая складка, а с лица исчезла привычная улыбка. Только тогда Элинор по-настоящему забеспокоилась:

– Но почему, Кристиан? Пожалуйста, объясни мне, почему ты так решительно настроен против лорда Херрика? По-твоему он бесчестен? Или ты узнал о нем нечто такое, о чем считаешь своим долгом меня предупредить?

– Нет, – ответил он, нахмурившись еще больше. – Судя по всему, что я видел и слышал, Херрик действительно тот джентльмен, за которого себя выдает.

– Ричард рассказывал мне, что в детстве вы с ним не ладили. Он опасался, что это может уронить его в твоих глазах, но мне казалось, что…

Кристиан покачал головой.

– Это не имеет никакого отношения к стычкам на школьном дворе, Нелл.

– Тогда в чем же дело, Кристиан? Если я намерена выйти замуж за лорда Херрика, почему ты отказываешься дать мне благословение? Разве не ты сам всегда твердил, что я вольна в своем выборе? Разве ты не дал мне слово? Что ж, я так и поступила. Я свой выбор уже сделала, и он пал на Ричарда.

Кристиан ничего не ответил. Он просто сидел и смотрел на сестру, как ей показалось, совершенно равнодушный к ее словам.

Раздосадованная таким пренебрежением к ее будущему счастью, Элинор впервые в жизни решилась бросить вызов брату. Ухватившись крепче за подлокотники кресла, она гордо выпрямилась и произнесла:

– Ты не оставляешь мне выбора, Кристиан. Раз уж ты отказываешься забыть о своих чувствах и подумать о моих, я должна сообщить тебе, что, если понадобится, я готова бежать вместе с Ричардом в Гретна-Грин.

– Нет!

Элинор не могла припомнить, чтобы за все двадцать лет ее жизни брат хоть раз повысил на нее голос или говорил с ней резким тоном, даже тогда, когда она испортила его лучшую пару ботинок для верховой езды, пробираясь в них через лабиринт из живых изгородей во время дождя. Напротив, Кристиан всегда баловал ее, потакая любому желанию – совсем как в тот день, когда она в пятилетнем возрасте стащила с кухни три порции своего любимого лимонного торта, после чего не могла смотреть на еду за ужином. Тем больше ее встревожила его внезапная вспышка этим утром. Его последующие слова, произнесенные по контрасту очень тихо, совершенно ошеломили Элинор.

– Те причины, по которым ты не можешь выйти замуж за Херрика, не имеют ничего общего с моей личной неприязнью к нему, Нелл. Вряд ли ты способна меня понять. Правда, тебя еще не было на свете, когда…

Следующую четверть часа Элинор провела, сидя неподвижно, словно каменная статуя, а Кристиан тем временем поведал ей печальную историю, начавшуюся с признания, что их отец, Кристофер Уиклифф, не умер своей смертью, как ее уверяли. Не было ни внезапной лихорадки, ни последнего вздоха в ту далекую ужасную ночь, когда она, Элинор, была еще младенцем во чреве матери. Нет, продолжал Кристиан, на самом деле их отец погиб, сражаясь на дуэли за честь их матери с человеком, с которым она состояла в любовной связи и который, вполне возможно и даже более чем вероятно, был настоящим отцом Элинор… с покойным графом Херриком, Уильямом Хартли.

Отцом Ричарда.

Даже сейчас Элинор хорошо помнила охватившее ее в тот миг чувство полной безысходности, будто стены комнаты надвинулись на нее. Горло перехватило, она не могла произнести ни слова, подступившие слезы обжигали глаза. Выслушав ужасные намеки брата, девушка только покачала головой, как будто таким путем она могла избавиться от кошмара.

– Это неправда, Кристиан! – всхлипнула она. – По словам Ричарда, его отец разбился, упав с утеса, когда однажды рано утром отправился на прогулку верхом. Никто не видел, как это случилось, только его лошадь вернулась в конюшню одна. Его тело так никогда и не было найдено. Зачем тебе понадобилось выдумывать все это, Кристиан? Зачем?

Тут Кристиан закрыл глаза и тяжело вздохнул.

– Нет, я не выдумываю, Нелл. Бог свидетель, я сам отдал бы все на свете, чтобы сказанное мною не было правдой, поскольку я провел большую часть жизни, пытаясь оградить тебя от необходимости когда-либо услышать об этом. – Он бросил на нее взгляд, полный отчаянной мольбы. – Я сам был там в ту ночь вместе с герцогом (Кристиан всегда так величал их деда), и на моих глазах лорд Херрик выстрелил в нашего отца. Я видел, как он упал. Я опустился рядом с ним на колени, когда он умер. Его пистолет лежал рядом с ним на траве, курок по-прежнему был на взводе. Я сам не ведал, что творил. Все, что я видел в тот миг, – это спину удаляющегося лорда Херрика. Я бросился за ним и…

Кристиан неожиданно прервался, покачав головой, не в силах продолжать. Однако в этом не было необходимости.

– Т-ты убил его?

– Клянусь тебе, я сам не помню, как выстрелил! Я видел только, как он рухнул на траву, и потом все вокруг превратилось в одно сплошное темное пятно. Следующие две недели стали для меня настоящим адом. Герцогу удалось сохранить события той ночи в тайне, избавившись от тела лорда Херрика и подкупив врача, который засвидетельствовал, что отец умер от лихорадки, поразившей мозг. Этим объяснялась внезапность смерти. Кроме того, он намеревался с позором выгнать из дома мать, публично заклеймив ее как прелюбодейку, но я упросил его не делать этого. Я пообещал ему, что если он пощадит ее и будущего ребенка, оставив вопрос об отцовстве в стороне и предоставив всему идти своим чередом, то я подчинюсь любому его приказу и посвящу всю свою жизнь ему, как будущий наследник. И я сдержал свое обещание.

Собираясь с мыслями, Элинор молча уставилась на брата. В ушах у нее звенело, руки дрожали. Спустя некоторое время ее осенила внезапная догадка:

– Так вот почему ты согласился взять в жены Грейс, хотя до того ни разу ее не видел! Все последние годы я задавалась вопросом, почему ты так настойчиво твердил мне, что я свободна в своем выборе, в то время как тебе самому, похоже, было все равно, на ком жениться. Ты с самого начала согласился принести в жертву собственную жизнь, чтобы спасти честь матери и не дать никому – в том числе и мне – узнать о том, что я в действительности незаконнорожденная!

Кристиан молча смотрел на нее, на его обычно невозмутимом лице отражались боль и жалость. Но вот о чем он сожалел больше – о том ли, что причинил сестре боль, или о том, что ему пришлось выложить ей горькую правду, которая оставалась скрытой в течение стольких лет?

Если бы Элинор никогда не встретилась с Ричардом и не собиралась выйти за него замуж, то скорее всего она так и провела бы остаток жизни в блаженном неведении, даже не подозревая о том, что в действительности она была не леди Элинор Уиклифф, наследницей одного из самых знатных семейств Англии, а отпрыском внебрачной, постыдной связи, явившейся причиной гибели двух людей, один из которых был ее отцом по закону, а второй – по крови.

Вся ее прежняя жизнь теперь казалась Элинор ужасным, бессмысленным фарсом. Ведь она выросла, твердо веря, что ее родители были счастливы вместе до тех пор, пока смерть безвременно не унесла ее отца. Элинор верила в это потому, что так утверждали люди, которым у нее не было оснований не доверять. Элинор невольно вспомнила цитату из трагедии Еврипида «Фрикс», где сказано, что боги карают детей за грехи их отцов, и задавалась вопросом, не карают ли они вдвойне тех детей, чьи отцы и матери в равной мере согрешили. Если так, то она, безусловно, обречена на вечное проклятие, ибо можно ли представить себе более плачевную участь, чем провести все оставшиеся годы, занимая место, на которое ты, в сущности, не имеешь никакого права?



Той же ночью, пока весь замок мирно спал, Элинор незаметно покинула его, скрывшись под покровом безлунной шотландской ночи. Она не догадалась предупредить кого-либо из близких о том, куда направляется. По правде говоря, она и сама этого не знала. При себе у нее имелись пятьдесят фунтов – все, что ей удалось найти в кабинете Кристиана, и Элинор воспользовалась ими для того, чтобы пересечь горную Шотландию с севера на юг, добравшись до маленького приморского городка Обан. Именно там она и находилась сейчас, сидя в крохотной задней комнатушке гостиницы – небольшого строения с соломенной крышей, расположенного на главной улице города и выходившего окнами на гавань, – и потягивая чай с ежевикой. Она совершенно выбилась из сил, ноги болели после нескольких дней ходьбы в тесной обуви, и почти все деньги, которые она взяла с собой, уже были истрачены. Элинор не без мрачной иронии подумала о том, что после того как она уплатит по счету хозяину гостиницы, у нее останется сумма, достаточная для того, чтобы купить себе место на пакетботе, курсировавшем вдоль побережья, который мог доставить ее назад в Скайнегол – назад ко лжи и притворству.

Возможно, это было для нее знаком свыше. Наверное, ей и впрямь лучше вернуться домой и продолжать жить как прежде, делая вид, будто о прошлом ей ничего не известно. Кто знает, не это ли было предопределено ей судьбой – участь рожденной вне брака, но остающейся в блаженном неведении о тайне своего происхождения, мнимой наследницы герцогов Уэстоверов?

И вот как раз в тот момент, когда Элинор уже собиралась спросить у жены хозяина гостиницы дорогу к пристани, откуда должен был отправиться на север пакетбот, ей на глаза попалось объявление, криво висевшее на стене:

«Требуется гувернантка для девочки благородного происхождения восьми лет от роду. Обращаться в замок Данвин, остров Трелей».

Элинор перечитала объявление еще раз. Затем еще.

То, что за этим последовало, можно отнести к числу тех случаев, которые выпадают каждому человеку лишь один, реже два раза в жизни. Одни называют это распутьем, другие переломным моментом. Как бы то ни было, Элинор поняла, что у нее появился выбор. Она могла сесть на пакетбот и вернуться туда, откуда прибыла. Она прекрасно понимала, что ждет ее по возвращении. Ей придется провести остаток жизни во лжи, каждый день пытаясь скрыть правду о своем сомнительном происхождении и видя неприкрытое сочувствие в глазах тех, кому она известна.

Или же она могла избрать для себя иной путь, доселе неведомый, ненадежный и даже немного пугающий, но однажды ступив на который она, возможно, сумеет доискаться до правды…

Правды о том, кем же на самом деле была леди Элинор Уиклифф.

Глава 1

Остров Трелей, Гебридские острова, Шотландия

Он услышал тяжелую поступь своего слуги за минуту до того, как тот появился, пыхтя и ворча после подъема по крутому склону. Для того чтобы добраться сюда, ему пришлось проделать путь почти в четверть мили от самого замка.

– К вам гость, хозяин. – Слуга сделал паузу и согнулся в талии, пытаясь перевести дух. – Одна особа очень хочет вас видеть.

Гэбриел Макфи, виконт Данвин при этой неожиданной новости только приподнял брови. Вместо ответа он опустился на колени перед тем, что некогда было упитанной самкой фазана, а теперь представляло собой месиво из перьев и окровавленных останков, частично прикрытых толстым слоем вереска.

– Зима уже не за горами, – произнес он, обращаясь скорее к себе, чем к собеседнику. – Обитатели острова вышли на охоту, чтобы успеть сделать запасы до наступления холодов.

Следы мелких зубов и стойкий запах мускуса свидетельствовали о том, что здесь орудовал черный хорек – хищник из семейства куньих, которого легко было распознать по темным кругам вокруг глаз. Такое вторжение нельзя было оставить без внимания, поскольку даже новорожденные ягнята и другие мелкие животные нередко становились жертвами этих ночных грабителей. Судя по виду самки фазана – или, вернее, того, что от нее осталось, – хищник скоро должен был вернуться за своей добычей.

Гэбриел выпрямился во весь свой внушительный рост в шесть с лишним футов и, покачав темноволосой головой, сунул окровавленный остов птицы в принесенный с собой мешок, чтобы ее запах не привлек других хищников.

– Похоже, этот хорек прошлой ночью снова охотился за нашими курами, Фергус. Это уже вторая, которую мы потеряли за последнюю неделю. Передайте Макнилу, что необходимо поставить дополнительные ловушки.

Если хозяин был очень высоким, то слуга необычайно коренастым. Фергус Макиен стал личным слугой виконта без малого десять лет назад, когда тот только унаследовал земли и титул. До этого он состоял на службе у старшего брата Гэбриела и их отца, проведя таким образом почти всю жизнь на этом отдаленном острове. Стоя рядом с Гэбриелом, представительный в своем костюме из клетчатой ткани и штанах шотландского горца, Фергус почесал свою седеющую голову под Килмарноком[1] и утвердительно кивнул:

– Да, хозяин, и чем скорее, тем лучше. В последний раз этот зверь утащил у нас четырех цыплят и нам так и не удалось его поймать, будь он неладен, грязный мисан[2]!

Гэбриел поднялся, подол его килта едва задевал доходивший ему до колен покров из можжевельника, вереска и осоки, в изобилии росших вдоль тенистой стороны холма. Он свистком подозвал к себе Куду, своего черного пса из породы шотландских борзых, который повсюду совал свой нос, обшаривая лощины у подножия холма в поисках кроликов.

– Хиг а-нал ан шьо![3] – окликнул его Гэбриел по-гэльски, так как именно этот язык животное понимало лучше всего. На его глазах пес вскинул в ответ свою изящную голову и легко устремился вверх по склону навстречу хозяину.

Посмотрев на небо, Гэбриел заметил на расстоянии силуэт какой-то птицы, похожей на буревестника, которая изящно парила над темными взбаламученными водами Атлантики к западу от острова. Ее узкие серые крылья выглядели так поэтично на фоне тусклого дневного солнца, которое в это время года давало очень мало света и еще меньше тепла. Неподалеку от берега несколько рыбацких лодок только что отправились на ночной лов сельди, а к северо-востоку он мог различить туманные холмы Донегола в Ирландии, возвышавшиеся подобно крохотным островкам над далекой линией горизонта.

Остров Трелей был домом для клана Макфи в течение последних четырех веков, однако их предки пустили здесь свои корни задолго до того. Никто не мог сказать, когда именно они впервые высадились на Гебридских островах – эта история терялась во тьме веков.

Древняя легенда гласила, что Трелей, который еще называли Островом изгнанников, а также соседние острова Колонсей и Оронсей были тем самым местом, где святой Колумба[4] впервые высадился после того, как был изгнан из своей родной Ирландии. Святой собирался поселиться здесь, чтобы продолжить свои труды во славу Господа, однако, поднявшись на один из склонов – быть может, тот самый, на котором стоял сейчас Гэбриел, – и увидев вдали окутанные туманами берега любимой родины, предпочел отправиться дальше к северу на остров Айоуна, дав себе зарок никогда больше не оставаться в пределах видимости земли своих отцов. Перед отплытием, однако, он основал здесь монастырь, каменистые руины которого до сих пор еще можно было видеть на западном берегу острова как последнее напоминание о том, что это злополучное место когда-то знало лучшие времена.

– И кто же хочет меня видеть, Фергус? – наконец спросил Гэбриел, почесывая тонкую морду Куду, остановившегося рядом с ним. – Уж конечно, это не мой управляющий, Клайн, приехал раньше срока, чтобы собрать арендную плату? До Дня святого Михаила осталось еще больше двух недель.

Фергус покачал головой, пробираясь в своих грубых башмаках через заросли вереска.

– Нет, хозяин, с вами хочет поговорить какая-то девушка.

– Девушка? – Гэбриел остановился. – Уж не лишилась ли она рассудка?

Куду в ответ на это предположение заскулил, а Фергус только усмехнулся в густые седеющие усы.

– Нет, хозяин, не похоже. По ее словам, она прибыла сюда из Обана, где прочла объявление о том, что вам требуется гувернантка для мисс Джулианы.

Гувернантка! Гэбриел уже почти забыл об объявлениях, которые он поместил на Большой земле[5] почти год назад, когда последняя из приглашенных им гувернанток, мисс Бейтс, к его глубокому сожалению, отказалась от должности. Впрочем, мисс Бейтс была лишь одной в длинной череде ей подобных, хотя он и сумел уговорить ее задержаться на острове на целых полгода – дольше, чем любую другую из приходивших до нее.

Это уже стало для него в порядке вещей. Как только Гэбриелу удавалось найти кого-то, кто согласился бы переехать сюда, на остров Трелей, в один из самых глухих уголков Шотландии, не проходило нескольких месяцев, а иногда даже недель со времени их прибытия, как они являлись к нему с какой-нибудь жалостливой историей о больной тетушке или беспомощной бабке, требуя отпустить их домой – и немедленно.

Поначалу Гэбриел верил им и даже оплачивал переезд обратно до Эдинбурга, однако очень скоро он заметил, что перед отъездом выражение, глаз у этих женщин было одним и тем же. К тому времени, когда мисс Бейтс покинула остров, Гэбриел уже понял, что это выражение означало страх. После отъезда мисс Бейтс, несмотря на справки, которые он наводил в Лондоне и даже во Франции, все попытки Гэбриела найти для дочери новую гувернантку оказались тщетными. Похоже, слухи о темном прошлом острова вышли далеко за его пределы. Он уже готов был сдаться, смирившись с тем, что его дочь так и не узнает в жизни ничего, кроме этого мрачного, Богом забытого места, когда появившаяся словно из морских туманов незнакомка вернула ему проблеск надежды.

Взгляд Гэбриела случайно упал на его перепачканные кровью самки фазана руки, и перед мысленным взором виконта снова предстало выражение ужаса, с которым прежние гувернантки покидали остров. Обернувшись, он посмотрел на Фергуса, все еще стоявшего рядом с хозяином:

– Попросите Майри приготовить нашей гостье чай, а я тем временем приведу себя в порядок. Юной леди не подобает встречаться с Дьяволом из замка Данвин прежде, чем она успеет распаковать вещи.


Они не давали ей прохода.

Элинор со всех сторон чувствовала на себе их пристальные взоры, молча изучавшие ее, пока она сидела здесь, сложив руки на коленях и стиснув затянутые в перчатки пальцы. Куда бы она ни посмотрела, как бы она ни старалась от них убежать, они все равно преследовали ее. Даже зажмурив глаза, она могла расслышать поверх шума ветра их едва уловимые голоса: «Беги отсюда… Немедленно… Пока еще не поздно…»

Тут Элинор открыла глаза.

Ее взгляду предстало целое собрание чучел оленей, диких кошек и лесных куниц, развешанных на стенах из необработанного серого камня, которые возвышались над ее головой на добрых двадцать футов. Поблизости от нее довольно угрожающий на вид клеймор[6], чье покрытое зазубринами и царапинами лезвие, без сомнения, в прошлом многих лишило головы, висел рядом е кинжалом, пригодным для того, чтобы вспороть брюхо волу.

«О Боже!» – подумала Элинор. И во что только она впуталась! Уже не первый раз она задавалась вопросом, какая сила заставила ее сюда приехать.

Вероятно, ей следовало прислушаться к предостережениям миссис Макивер, жены хозяина гостиницы в Обане, и не покидать Большой земли, где она могла чувствовать себя в безопасности, ради далекого и большую часть года окутанного туманами острова Трелей. Места, посещаемого призраками, дома лорда Данвина – Темного виконта, или, как назвала его миссис Макивер, Дьявола из замка Данвин.

– Он последний из клана Макфи, и они умрут вместе с ним, – приглушенным голосом поведала ей женщина, словно опасаясь, что виконт мог услышать, несмотря на разделявшее их расстояние. – Клана, о котором ходит дурная слава из-за множества необъяснимых смертей, повторяющихся из поколения в поколение, и который, по слухам, служит потусторонним силам. Говорят, что они якобы обладают магической властью, полученной от их прародительницы-русалки. Даже само имя Макфи происходит от гэльского макддуши, что означает «сын злой волшебницы».

Едва впереди показались очертания уединенного острова, как вокруг маленькой лодки, которая должна была доставить ее туда, внезапно сгустился белый туман, словно в подтверждение зловещих предостережений. Это напомнило Элинор мифическую ладью Харона, приближающуюся к вратам Аида, и она уже ожидала увидеть перед собой ужасного трехголового пса Цербера со змеями вместо хвоста, охраняющего эти суровые скалистые берега. Даже лодочник, которого Элинор наняла на последние оставшиеся у нее деньги, чтобы тот переправил ее через зыбкие волны пролива Ферт-оф-Лорн, покачал головой, как только она покинула его скорлупку, нахмурившись с видом глубокой печали, словно он искренне верил, что как только она высадится здесь, о ней никто и никогда больше не услышит.

– Будьте осторожны, дитя мое, – произнес он, и, судя по выражению его глаз, он имел в виду нечто большее, чем один шаг из лодки на берег.

Впрочем, шотландские горцы известны своей склонностью к суевериям, чего никак нельзя было сказать о леди Элинор Уиклифф.

Даже сейчас, сидя в главной башне старинного замка с ее сквозняками и вековой плесенью, Элинор пыталась уверить себя, что эта комната не имела ничего общего с логовом сатаны. Ни тебе вил, ни дыма от адского пламени, лишь книги, аккуратно расставленные по высоким полкам вдоль стен, потертый ковер, разостланный на каменном полу, и широкий, видавший виды письменный стол, на котором, как и полагается, были сложены в стопку бумаги. Позади нее в выложенном из камня очаге весело потрескивал огонь. В воздухе не чувствовалось ничего похожего на запах серы, только соль, затхлость и плесень, да еще такой привычный и земной запах торфа, который местные жители уже сейчас сушили на болотах, заготавливая топливо на зиму. Ветер не выл зловеще, неся с собой тоску и обреченность подземного мира, но посвистывал в бойницах на самом верху главной башни, теребя клетчатые занавески, которыми было украшено узкое открытое окно рядом с ней. В действительности это место оказалось тем, чем оно и являлось на самом деле, – очень старой крепостью, расположенной на самом отдаленном острове Гебридского архипелага, к западу от побережья Шотландии. Если оставить в стороне все то, что ей успели порассказать о владельце этого замка, Элинор могла бы даже подумать, что у нее нет причин для волнения – до тех пор пока за дверью не послышался какой-то звук, похожий на приближающиеся шаги, заставив ее вскинуть голову.

«Сейчас он придет».

Вся ее напускная храбрость тут же улетучилась, и Элинор крепко обхватила пальцами резные подлокотники кресла.

Что она скажет ему, когда он переступит порог? «Добрый день, милорд! Да, я приехала сюда, чтобы получить место гувернантки при вашем чаде – прошу прощения – при вашей дочери. И я буду вам крайне признательна, если вы не станете приносить меня в жертву темным силам, пока я нахожусь под вашим кровом…»

Что, если этот человек на самом деле так ужасен, как утверждали все вокруг? По словам миссис Макивер, девочка не могла говорить потому, что собственный отец лишил ее дара речи, дабы она не могла открыть всем правду о его злодеяниях. И что именно, спрашивала она себя, произошло с прежней гувернанткой?

Поспешно отведя взор от кинжала на стене, Элинор посмотрела в окно, прикидывая расстояние до земли на тот случай, если ей придется спасаться бегством.

– Я принес вам чай.

Элинор так и подскочила на месте, услышав голос прямо за своей спиной. Она обернулась и сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, когда, вопреки ожиданиям, вместо чудовища увидела морщинистого старика – того самого, который встретил ее по прибытии у ворот замка. Она даже не заметила, как он вошел.

Этот человек словно сошел со страниц учебника истории, одетый в красочные штаны из клетчатой материи, с увенчанным пером синим беретом на голове и густой седеющей бородой, покрывавшей все его лицо от носа до подбородка. Он был ниже ее ростом, с его лица не сходило суровое выражение, так как ему все время приходилось щуриться из-за пронизывающих ветров, господствовавших на острове. Он напоминал ей одного из воинственных шотландских горцев, которых она видела как-то раз на гравюре, только вместо клеймора он держал в руках серебряный поднос с чаем.

– Его светлость просит у вас прощения. Он сейчас занят и придет немного позже.

Не дожидаясь ее ответа, старик поставил поднос с чаем на стол и, круто развернувшись, удалился так же неожиданно, как и появился. Юные леди из пансиона для благородных девиц мисс Эффингтон на ее месте пришли бы в ужас.

После того как слуга закрыл за собой дверь, Элинор еще некоторое время выжидала, после чего приподняла крышку фарфорового чайника для заварки и осторожно заглянула внутрь. Судя по виду, это действительно был чай! Девушка где-то читала, что мышьяк можно узнать по характерному запаху миндаля. Затем она долго присматривалась к тарелке с печеньями, стоявшей рядом с чайником, уделяя особенное внимание сахару и корице, которыми они были присыпаны сверху.



Первой ее мыслью, разумеется, было оставить поднос нетронутым, однако в желудке у нее уже урчало от голода, и это решило дело. Прошли долгие часы с тех пор, как она покинула берега Шотландии, день близился к концу, а у нее с раннего утра не было во рту маковой росинки. Возможно, пара глотков чая и немного печенья помогут унять охватившее ее беспокойство. Кроме того, если она собирается остаться здесь, ей волей-неволей придется питаться наравне с другими домашними слугами. Поэтому Элинор отбросила всякую осторожность и, взяв печенье, откусила кусочек.

Печенье, как и следовало ожидать, оказалось превосходным, и потому она доела его и взялась за другое, управившись с ними меньше чем за четверть часа. Оставив третье печенье на тарелке и допив чай, девушка поднялась и принялась осматривать комнату в надежде найти нечто, избавившее бы ее от томительного чувства тревоги. Она то и дело останавливалась, чтобы полюбоваться тем или иным предметом обстановки – глобусом, на котором были обозначены созвездия, настенными часами с одной стрелкой, на которых были выгравированы изображения дельфинов, – пытаясь получить представление о том, что за человек виконт Данвин.

Элинор окинула задумчивым взглядом корешки книг, выстроившихся вдоль полок. Библиотека произвела на нее сильное впечатление. Был ли хозяин дома просто начитанным человеком, проявляющим интерес ко многим предметам, или же это собрание досталось ему по наследству от предшествующих поколений? Рыболовная удочка и пара поношенных водонепроницаемых сапог в углу наводили на мысль, что он предпочитал проводить свой досуг за занятием, требовавшим ангельского терпения. Размер сапог, однако, свидетельствовал о том, что он был мужчиной немалого роста.

Элинор подошла к окну и задержалась здесь на мгновение, любуясь великолепной панорамой внизу. В отличие от голого скалистого берега центральная часть острова даже в это позднее время года выглядела удивительно живописной и плодородной, пестря разнообразными оттенками, словно весь пейзаж был нарисован нежнейшими акварельными красками. Черные коровы лениво паслись на зеленеющей низменной равнине, откуда был виден сырой каменный мол, служивший жителям острова причалом – тот самый, на который она высадилась час назад. Покрытые густой шерстью овцы с черными мордами разбрелись по склону холма позади пастбища, а еще дальше Элинор заметила несколько маленьких сельских домиков, похожих на покривившиеся груды камней и булыжников, крытые соломой или зеленым дерном.

Снизу до нее донесся собачий лай, затем незнакомый мужской голос – низкий, густой баритон. Снова выглянув в окно, Элинор не обнаружила там никакой собаки, зато заметила одинокую фигуру, сидевшую на булыжнике, откуда открывался вид на море. Что-то в этой крохотной фигурке, одной на обдуваемом всеми ветрами скалистом обрыве, привлекло внимание Элинор. Рядом на столе стоял небольшой медный телескоп. Движимая любопытством, девушка наклонила голову к окуляру, чтобы присмотреться к ней повнимательнее.

В фокусе телескопа медленно появилось изображение ребенка – девочки. Ее темные, цвета воронова крыла, волосы развевались под порывами ветра, опутывая ее лицо и глаза, однако девочка как будто не замечала ни ветра, ни стоявшего рядом маленького ягненка, жевавшего пояс ее платья. Она просто сидела неподвижно, словно каменное изваяние, и ощущение одиночества и покинутости, окружавшее ее, было таким же сильным и всепоглощающим, как жуткий туман, облепивший берег острова. Без сомнения, это была дочь виконта, будущая воспитанница Элинор.

– Прошу прощения за то, что заставил вас так долго ждать.

Элинор оторвалась от окуляра телескопа так внезапно, что чуть было его не уронила. Она была настолько поглощена наблюдением за девочкой, что не заметила его появления. Не оставалось никаких сомнений в том, кто стоял перед ней.

Хозяин замка Данвин и впрямь оказался мужчиной весьма представительным – пожалуй, самым представительным из всех, кого когда-либо приходилось встречать Элинор, не исключая даже ее брата. Он был необычайно высоким и широкоплечим, в его присутствии комната заметно уменьшилась в размерах. Элинор не сводила с него глаз, пока он направлялся к письменному столу, отметив про себя шесть с лишним футов роста и черные волосы, доходившие до воротника сюртука. Он носил прикрепленный к поясу плед в темно-красную, белую и зеленую клетку, конец которого был небрежно перекинут через плечо поверх сюртука из темной шерсти. Верхняя пуговица его рубашки была расстегнута, а подбородок покрыт густой темной щетиной, словно он не брился несколько дней подряд. Его клетчатые чулки и ботинки с пряжками покрывали брызги грязи, волосы на лбу были взъерошены ветром. Глаза его казались такими темными, что Элинор не могла определить их цвет, на губах не промелькнуло даже подобие улыбки. Учитывая его грубоватый облик и то действие, которое его появление произвело на нее, Элинор не могла удержаться от мысли, что прозвище «Дьявол из замка Данвин» подходило ему как нельзя лучше. Только теперь она заметила, как отчаянно забилось у нее сердце в груди.

– Мое имя Данвин, – произнес мужчина. – Я – хозяин этого замка и всего острова. Именно я поместил то объявление, которое вы видели в Обане. Не желаете присесть?

Виконт разговаривал как человек, получивший образование на юге, без местного акцента. У него был низкий, густого тембра голос, тихий, но полный притягательной силы, чем-то напоминающий отдаленный раскат грома перед приближением грозы. Обычно этого звука бывало достаточно, чтобы руки юных девиц покрывались гусиной кожей.

С виду Элинор была одной из таких девиц. Данвин жестом указал ей на кресло, которое она занимала, и без долгих предисловий заявил:

– Фергус не предупредил меня о том, что вы так молоды.

Все еще находясь под впечатлением от его внешности, голоса, самого его присутствия, Элинор не сразу нашлась что ответить.

– Прошу прощения?

– Сколько вам лет, мисс? Восемнадцать?

Его прямота, почти граничившая с бесцеремонностью, вывела ее из транса, и она, откашлявшись, произнесла:

– Мне двадцать один год, милорд.

Виконт приподнял брови.

– Двадцать один? Неужели?

– Да, без малого. – Его немигающий взгляд заставил ее беспокойно заерзать в кресле. – Могу вас заверить, что я способна справиться со своими обязанностями.

Виконт смотрел на нее в упор, явно оценивая собеседницу. Без сомнения, он задавался вопросом, что привело столь юную леди благородного происхождения на этот отдаленный остров. Его молчание казалось Элинор более чем обескураживающим.

– Боюсь, Фергус забыл сообщить мне ваше имя, мисс…

– Харт, – ответила она не задумываясь первое, что пришло ей в голову. – Мисс Нелл Харт.

Это имя, на ее взгляд, было ничем не хуже прочих, тем более что назвать ему настоящее она не осмелилась. Фамилии Уиклифф и Уэстовер были известны по всей стране не меньше, чем имена членов Ганноверского королевского дома.

– Итак, мисс Нелл Харт, – продолжал виконт, повторив ее вымышленное имя таким тоном, что Элинор показалось, будто он подшучивает над ней, – откуда вы родом?

– Из Суррея, – снова солгала Элинор.

– Суррея? – переспросил виконт.

– Да.

– Поместье родных моей жены находится неподалеку от Абинджера. Вы, случайно, не слышали о нем?

Элинор с трудом сглотнула, не зная, стоит ли ей упорствовать во лжи и ответить утвердительно, или же сказать, что это название ей ни о чем не говорит и тем самым, возможно, вызвать у виконта подозрение, что она знала о Суррее лишь то, что он расположен на юге Англии.

– Абинджер… – повторила Элинор и поспешно кивнула. – Да-да, конечно, я о нем слышала.

– В таком случае, наверное, вы имели случай познакомиться с местным викарием, мистером Певенсли. Он когда-то венчал нас с женой.

Элинор снова кивнула и, несмотря на то что здравый смысл настойчиво требовал от нее держать язык за зубами, с робкой улыбкой на губах произнесла:

– Да, действительно, я видела его незадолго до своего отъезда. Он жив и прекрасно себя чувствует.

И что только, черт возьми, заставило ее произнести эти слова вслух?

– Так…

Виконт умолк, снова устремив на нее изучающий взгляд, который вызывал в ней невольное желание завернуться поплотнее в плащ. Элинор надеялась, что он не станет и дальше расспрашивать ее о викарии. Прошла минута. В окнах свистел ветер. Девушка оправила манжету на своем платье.

– Ваши рекомендации?

Разумеется, она опасалась этого вопроса, однако нельзя сказать, чтобы он застиг ее врасплох.

– Боюсь, у меня их нет, милорд.

Данвин удивленно посмотрел на нее.

– Никаких рекомендаций?

Элинор покачала головой и улыбнулась, аккуратно сложив руки на коленях перед собой. Она не стала вдаваться в объяснения – просто потому, что их у нее не было.

Виконт смерил ее хмурым взглядом.

– Простите мне мою прямоту, мисс Харт, но, как я понимаю, вы только что покинули школьную скамью, приехали сюда бог знает откуда и, уж во всяком случае, не из окрестностей Абинджера, поскольку преподобный Певенсли скончался пять лет назад…

Щеки Элинор залил румянец смущения.

– Вы хотите получить место гувернантки при моей дочери, однако у вас нет при себе никаких рекомендаций, которые бы подтверждали, что вы подходите на эту должность. Судя по моим первым наблюдениям, я могу со всей уверенностью заключить, что вы что-то скрываете и даже имя Харт скорее всего вымышленное. Так объясните мне, пожалуйста, почему вы решили, что я соглашусь взять кого бы то ни было при подобных обстоятельствах, чтобы заботиться о воспитании и образовании моего единственного ребенка?

Вместо того чтобы съежиться под его строгим взглядом, Элинор выпрямилась в своем кресле и произнесла голосом, на удивление ясным и звонким:

– Потому что, если вы простите мне мою откровенность, милорд, вам просто некого больше взять на это место.

Данвин уставился на нее, молчаливый и явно раздосадованный.

Открыв сумочку, Элинор достала оттуда объявление, которое незадолго до того сняла со стены гостиницы в Обане, и разложила на столе перед ним.

– Как мне объяснили, я одна проявила интерес к этому объявлению за последние несколько месяцев.

Виконт даже не потрудился на него взглянуть. Он не сводил пристального взора с Элинор. Однако та не сдавалась:

– Я знаю, что последняя гувернантка, которую вам удалось нанять, отказалась от своей должности еще год назад. Мне также известно, что с тех пор вы так и не смогли найти ей замену, несмотря на то что повсюду наводили справки.

Элинор подалась вперед в своем кресле.

– Лорд Данвин, мне бы не хотелось сейчас вдаваться в подробности моего прошлого, однако могу вас заверить, что я провела всю свою жизнь среди самого изысканного общества, пусть даже и не в Суррее, а в другом месте. Вы правы, решив, что я никогда прежде не служила гувернанткой, и этим объясняется отсутствие у меня должных рекомендаций. Полагаю, мое воспитание делает меня более чем подходящим кандидатом на эту роль. Я получила образование в самых лучших дамских пансионах Англии, знаю французский и латынь. Я разлила не одну сотню чашек чая, составила бесчисленное множество обеденных меню и знаю толк в моде, хотя, – добавила она, опустив глаза на свое износившееся за время путешествия платье, – сейчас по моему виду этого не скажешь. Я могу танцевать аллеманду, кадриль, вальс и многие другие танцы. Я умею вышивать и делаю разные стежки ровно и аккуратно. Я знакома с арифметикой и обладаю музыкальным слухом. Я могу читать наизусть стихи и цитировать философов. Осмелюсь заметить, вы можете потратить на поиски всю жизнь и не найти никого, кто бы больше подходил для этой должности. Итак, – добавила она, переводя дух, – насколько я понимаю, у вас выбор невелик: либо позволить вашей дочери и дальше чахнуть без образования, либо дать мне шанс. Больше я ни о чем вас не прошу, только дайте мне возможность доказать, что я в состоянии научить вашу дочь всему необходимому для достижения успеха в обществе. Полагаю, именно на это вы надеялись, давая объявление?

Виконт по-прежнему смотрел на нее с холодным выражением лица.

Элинор, ожидая его ответа, уже приготовилась к тому, что он тут же укажет ей на дверь. Она понятия не имела, как ей быть и куда идти в этом случае. Она знала лишь то, что если такое и впрямь произойдет, ее путь до Большой земли может оказаться очень долгим. У нее в кошельке не осталось и двух шиллингов.

Однако, как ни странно, виконт не указал ей на дверь. Вместо этого он поднялся и, проследовав через всю комнату, остановился у окна, заложив руки за спину. Его темные волосы, как заметила Элинор, завивались чуть пониже воротника. В течение нескольких минут он не произнес ни слова и только молча смотрел сверху вниз на дочь, как сама Элинор за несколько мгновений до него.

Со своего места Элинор могла заметить, что ребенок даже не шелохнулся, несмотря на то что зарядил мелкий дождик. Прошла минута, затем еще и еще. Дождь усилился, сопровождаемый порывами ветра. Но девочка по-прежнему не трогалась с места, а виконт продолжал следить за ней взглядом. Наконец, когда Элинор уже была готова сама пойти за ней, она увидела, как из ворот замка вышла служанка и направилась к ребенку. Она обернула вокруг детских плеч плащ и, подняв ее с сиденья, увела обратно за стены замка. Все это время виконт стоял не двигаясь.

– Как зовут вашу дочь? – тихим голосом осведомилась Элинор, не в силах больше выносить молчания.

– Джулиана.

Данвин обернулся к ней, лицо его казалось столь же мрачным, как небо за окном.

– Она не разговаривает.

Элинор кивнула:

– Да, я знаю.

Виконт посмотрел на нее и покачал головой.

– Как видно, местные жители уже успели напичкать вас разного рода жуткими историями, без сомнения, не упустив при этом ни малейшей подробности. Наверняка они испробовали все, лишь бы отговорить вас от этого путешествия, – тут он сделал паузу, – и тем не менее, несмотря на все предостережения, вы прибыли сюда, чтобы получить место гувернантки. Почему?

– Все эти домыслы насчет несчастий других меня нисколько не интересуют, милорд. Я всегда придерживалась мнения, что праздные сплетни являются не чем иным, как делом рук… – Элинор запнулась, надеясь, что он не догадается, что именно она хотела сказать.

– Дьявола, – закончил за нее виконт, – или по крайней мере так утверждают окружающие. И все же объясните мне, мисс Харт, остается ли ваше мнение в силе, если сплетни касаются только самого дьявола?

Взгляд его вдруг стал таким пристальным, что Элинор не нашла слов для ответа. Виконт покинул свое место у окна и, вернувшись к письменному столу, открыл верхний ящик.

– Похоже, мы оба нуждаемся друг в друге. Ваши доводы кажутся мне убедительными, мисс Харт. Вы приняты. Любая женщина, у которой хватает здравого смысла не прислушиваться к суеверной болтовне людей с Большой земли, заслуживает того, чтобы ей дали шанс. Ваше жалованье составит сотню фунтов в год. Надеюсь, эти условия для вас приемлемы?

Еще каких-нибудь полгода назад Элинор могла потратить сотню фунтов, если не больше, на один вечерний туалет, причем даже не задумываясь. Однако то были деньги Уэстоверов, деньги, на которые, как выяснилось, она не имела никаких прав. Ими оплачивалось молчание о прошлом. Теперь ей придется самой зарабатывать себе на жизнь, и то чувство независимости, которое давала ей эта сотня фунтов в год, стоило в ее глазах всех богатств рода Уэстоверов. Элинор снова утвердительно кивнула.

Виконт вынул из ящика стола несколько монет и сунул их в маленький кошелек с завязками. Затем он положил кошелек перед ней на стол.

– Считайте это авансом в счет вашего жалованья. Имеет смысл потратить часть денег, чтобы купить себе пару крепких ботинок и что-нибудь из теплой одежды. Здесь, на островах, зима наступает быстро, мисс Харт, и ваши лайковые туфли вряд ли сослужат вам добрую службу. Мой слуга Фергус может заказать для вас обувь у сапожника в Обане.

Он направился к двери и открыл ее. Фергус собственной персоной поджидал его там.

– Фергус, будьте добры проводить мисс Харт в детскую. – Он обернулся к Элинор. – Вы найдете мою дочь там. Обед будет подан ровно в шесть. Мы здесь рано ложимся и рано встаем. Если вам еще что-нибудь понадобится, обращайтесь к моему слуге.

Элинор поднялась с кресла, недоумевая, почему Данвину вдруг так захотелось поскорее от нее отделаться.

– Не угодно ли вам, чтобы я переговорила с леди Данвин прежде, чем познакомлюсь с вашей дочерью, милорд?

Лицо виконта окаменело, некоторое время он стоял неподвижно, словно прикованный к месту ее словами.

– Боюсь, что это невозможно, мисс Харт. Леди Данвин давно нет в живых.

Затем Дьявол из замка Данвин покинул комнату так же неожиданно, как и появился.

Глава 2

Детская в замке Данвин состояла из трех отдельных комнат, расположенных на самом верхнем этаже главной башни, или, как ее еще называли, донжона. Чтобы попасть туда, нужно было подняться по нескольким лестницам, каждая из которых гнездилась в одной из угловых башенок, примыкавших к основной части крепости, и потому найти туда дорогу самостоятельно было не так-то просто.

Первый ряд ступенек привел их на этаж, находившийся прямо над главным залом, после чего они проследовали по верхней галерее к соседней башенке. Не успели они подняться еще на этаж, как лестница снова окончилась тупиком, и чтобы продолжить путь, им пришлось пройти к еще одной, уже третьей по счету башенке. Таким образом, двигаясь зигзагами, они постепенно поднялись на пять этажей, и к тому времени, когда они добрались до детской наверху, Элинор почти утратила веру в то, что ей удастся выбраться отсюда без посторонней помощи.

Фергус, личный слуга виконта, которому было поручено проводить ее через хитросплетение лестниц и башенок, пояснил, что старинная крепость была намеренно сооружена подобным образом в целях безопасности.

– Это позволяло хозяину Данвина вовремя скрыться через потайной ход, о существовании которого знал только он сам и его наиболее доверенный слуга, – добавил он.

Элинор, которой недавно самостоятельно пришлось пробираться по этому запутанному лабиринту, оставалось лишь согласиться с ним. Если бы ей и дальше пришлось искать дорогу одной, она бы вряд ли проникла дальше третьего этажа. Более того, во время подъема у нее не раз возникало ощущение, словно за следующим поворотом она увидит истлевшие останки какого-нибудь давно забытого врага, заблудившегося здесь во время осады много веков назад и все еще сжимающего в костлявых пальцах заржавевший клеймор.

Спальня гувернантки, куда Элинор проводили в первую очередь и которая должна была превратиться в пристанище на ближайшие месяцы, оказалась весьма скромной как по размерам, так и по обстановке. Здесь стояла покрытая пледом складная кровать, столик рядом с ней, небольшой комод с несколькими ящиками и простой умывальник в самом дальнем углу. Стены, голая каменная поверхность которых была выбелена известью, не имели никаких украшений, кроме грубого крюка, на который, как показал ей Фергус, следовало вешать принесенную им крузи – маленькую железную лампу в виде неглубокого ковшика, наполненную рыбьим жиром.

Эта комната, которую в прежние времена называли «палатой с расписными стенами», встроенная в самую толщу стен крепости, представляла собой точную копию другой спальни, расположенной дальше по коридору, которую занимала дочь виконта. Большая же часть верхнего этажа была отдана под классную комнату, которая тянулась на значительное расстояние вдоль коридора. По контрасту с обеими спальнями стены здесь были покрыты штукатуркой, и кроме того, там имелся камин с резной отделкой, из чего Элинор заключила, что это помещение в прошлом служило хозяйской опочивальней, а две меньшие по размерам комнаты рядом, по-видимому, использовались в качестве уборной или помещения для слуг. Однако, несмотря на внушительные размеры, классная комната имела лишь одно окно – одно на всем этаже.

Теперь Элинор стояла, никем не замеченная, в дверном проеме, любуясь игрой угасающего дневного света, проникавшего сквозь это единственное узкое оконце и озарявшего тонкий профиль девочки, сидевшей в комнате. Кроме них двоих, в классной никого не было: едва исполнив поручение, Фергус снова вернулся вниз к своим обязанностям, предоставив ей самой знакомиться со своей будущей подопечной.

Джулиана Макфи оказалась прелестным маленьким созданием – стройной, с такими же темными, как ночь, волосами, что и у ее отца. Все еще влажные после дождя, они завивались чуть ниже плеч в мягкие локоны, светло-голубая лента, которая должна была их поддерживать, свисала безвольно у нее над ухом. Поверх белых панталон, которые выглядывали из-под пышных клетчатых юбок, она носила голубое платье, украшенное широким поясом. Ее маленькие губки были слегка поджаты, что придавало ей немного хмурое выражение, а глаза, казавшиеся особенно большими на тонком личике, были какого-то густого, не поддающегося определению оттенка. Внешне Джулиана выглядела самой обычной девятилетней девочкой, одной из тех, кто проводит все дни, прихорашиваясь перед вымышленными чаепитиями и укладывая свои волосы в затейливые прически. И только присмотревшись повнимательнее, можно было заметить в ее облике нечто иное, таившееся глубоко внутри, что заставляло ее казаться отстраненной, почти недоступной – совсем как та дорогая фарфоровая кукла, которую Элинор видела когда-то в витрине одного из магазинов на Бонд-стрит в Лондоне, прелестная на вид, но слишком хрупкая – на такую можно было только любоваться со стороны, но не играть с ней.

Неслышно переступив порог классной комнаты, где на полу уже лежали глубокие тени от угасавшего дневного света за окном, Элинор пересекла ее и остановилась рядом со своей подопечной. Джулиана, все это время не покидавшая своего сиденья у окна – простого углубления, высеченного в камне, – даже не шелохнулась. Если она вообще заметила появление Элинор, то никак этого не показала.

– Здравствуй, Джулиана, – произнесла Элинор, приветливо улыбнувшись девочке. – Я – мисс Харт, твоя новая гувернантка.

Она протянула ей руку, однако Джулиана не сделала ответного движения. Правда, девочка все же подняла глаза и бросила на Элинор беглый взгляд, из чего следовало, что, даже будучи немой, Джулиана тем не менее могла слышать.

Прошло еще мгновение. Джулиана снова устремила взор в окно, слегка отодвинувшись от того места, где все еще стояла Элинор. Позади нее за окном по-прежнему уныло барабанил дождь, стекая тонкими струйками по стеклу, да ветер проносился через внутренний двор замка с шелестом, похожим на чей-то отдаленный стон. Пока часы отсчитывали минуту за минутой, Элинор подыскивала слова, которые могли бы нарушить затянувшееся молчание между ними.

– У нас еще осталось немного времени до обеда, – наконец произнесла она. – Правда, мы не сможем пойти на прогулку из-за дождя, но думаю, нам удастся найти себе какое-нибудь подходящее занятие.

Ответа не последовало. Глядя прямо в затылок Джулиане, Элинор спросила:

– Ты умеешь читать?

И снова тишина в ответ. Тогда она окинула взглядом комнату в надежде найти какую-либо книгу или игрушку, что-нибудь, что могло бы привлечь внимание девочки.

Это место, тут же решила про себя Элинор, выглядело таким же скучным и невыразительным, как книга, в которой нет ничего, кроме пустых страниц. Стены комнаты оказались совершенно голыми и были покрыты краской какого-то ужасного блеклого оттенка, не совсем зеленого и не совсем бежевого, но представлявшего собой нечто среднее между ними. Лишь на одной стене висела поблекшая карта Англии, начерченная, похоже, еще двести лет назад. Мебель в комнате, громоздкая и малопривлекательная, была выкрашена в тот же безжизненный цвет, что еще более усиливало и без того мрачное настроение, царившее здесь. Окно было забрано снаружи решеткой из узких стальных прутьев, и хотя, по всей видимости, это было сделано в целях безопасности, со стороны классная больше походила на городскую тюрьму, чем на приют учености. Другим украшением комнаты, как с отвращением заметила Элинор, была потрепанная березовая розга, угрожающе приставленная к стене рядом с дверью. Неудивительно, что ребенок предпочитал проводить время, глядя в окно.

На полках Элинор обнаружила несколько типичных образчиков детской литературы, начиная с «Басен» Эзопа и сказок братьев Гримм до начального курса грамматики Уэддерберна. Отдельные разбросанные по комнате игрушки, которые выглядели так, словно их никогда не касалась рука ребенка, соседствовали с другими, передававшимися из поколения в поколение. Одна из таких игрушек вызвала у Элинор особый интерес. То была деревянная кукла с нарисованными краской черными глазами и соломенного цвета волосами – кукла-манекен вроде тех, которыми пользовались модные портные во Франции, чтобы продемонстрировать в миниатюре свои последние модели богатым английским клиентам. На ней была настоящая одежда – поверх подбитой ватой нижней юбки и льняной сорочки имелось платье с широким кринолином, наподобие тех, которые носили в минувшем столетии. Однако вовсе не затейливый костюм привлек внимание Элинор к этой кукле. В выражении ее лица было нечто близкое к отсутствующему взгляду Джулианы, что заставило Элинор протянуть руку к игрушке.

Джулиана тут же вскочила на ноги и, покинув свое место у окна, быстро выхватила у нее из рук куклу. Затем она молча уставилась на Элинор, подозрительно прищурив глаза.

– О, я не собиралась причинить ей вреда, – как можно ласковее произнесла Элинор. – Я просто хотела взглянуть.

Джулиана ничего не ответила и только снова вернулась на сиденье у окна, чтобы любоваться оттуда горизонтом сквозь прутья решетки. Она крепко вцепилась в свою куклу, вся съежившись и не двигаясь, словно загнанный в угол зайчонок, как будто хотела слиться с мебелью вокруг. Элинор не спеша приблизилась к девочке и опустилась на сиденье рядом с ней. Подавшись вперед и положив руки на колени своей подопечной, она наблюдала за ней и ждала.

– У тебя очень красивая кукла, Джулиана.

Джулиана даже не попыталась ответить, упорно не отводя глаз от окна, и только грудь ее едва заметно поднималась и опускалась.

– Знаешь, – продолжала Элинор, – в детстве у меня была точно такая же кукла. Ее звали королевой Анной, но я предпочитала называть ее Френсис в честь моей матери, потому что она была очень похожа на…

Следующих своих слов Элинор уже не помнила, потому что Джулиана неожиданно обернулась и посмотрела в ее сторону. Ее губы не шевелились, однако глаза были полны такой пронзительной тоски, что по телу Элинор пробежал озноб, не имевший ничего общего с ненастной погодой.

Подобно любимой игрушке ее детских лет, эта кукла явно была для Джулианы связью с матерью, которую она потеряла. Принимая во внимание возраст куклы, не исключено даже, что та принадлежала когда-то самой леди Данвин, прежде чем перейти к ее единственной дочери. Пока Элинор сидела тут, глядя в страдальческие глаза ребенка, на один скоротечный миг в ее сознании снова всплыли воспоминания о ее собственной матери, воспоминания, которые она упорно гнала от себя с тех пор, как несколько недель назад покинула замок Скайнегол.

Как же ей сейчас ее не хватало! Ибо, сколько Элинор помнила себя, Френсис, леди Найтон, всегда была для нее не только матерью, но и самой близкой подругой. Френсис делила со своей дочерью все, начиная от сказок, которые она читала ей перед сном, вплоть до затейливых па бальных танцев, которым она ее обучала. И сейчас, стоило Элинор закрыть глаза, как она чувствовала знакомое ласковое прикосновение материнских рук, когда та расчесывала ей волосы после ванны – это она не доверяла никому другому, даже когда Элинор стала совсем взрослой. Девушка с теплотой вспоминала любовь матери к полевым цветам и те долгие часы прогулок с Элинор по сельским полям, когда мать рассказывала ей о каждом попадавшемся им на пути цветке забавные истории. Ей вспомнились их доверительные беседы, разговоры о великолепных балах и пышных приемах лондонского света. Они долго и тщательно готовились к первому сезону Элинор, обсудив все до мелочей, вплоть до цвета каждой пары бальных туфель, и даже, как с легкой грустью вспоминала теперь Элинор, что она почувствует, когда ее поцелует какой-нибудь блестящий молодой кавалер, который в один прекрасный день сделает ее своей женой.

– Тебе покажется, будто мир перестал вращаться и все вокруг исчезло в мерцающем серебристом облаке, – сказала ей Френсис в тот далекий день, когда Элинор спросила ее об этом.

Они вместе совершали ежедневную прогулку в Гайд-парке, что уже вошло у матери и дочери в привычку. Стояла весна, желтые нарциссы и оранжевые крокусы были в полном цвету, и Френсис смотрела на нее с нежной улыбкой на губах.

– Когда ты впервые целуешь возлюбленного, на одно ослепительное мгновение у тебя захватывает дух. Представь себя стоящей в самой середине радуги, дорогая моя девочка. Твое сердце вдруг обретает крылья, и с этих пор вся твоя жизнь становится совершенно иной.

Теперь, глядя в невинное лицо ребенка, которому уже никогда больше не суждено увидеть свою родную мать, поговорить с ней, поделиться с ней сокровенными мыслями, Элинор вдруг почувствовала острое желание протянуть руку Джулиане, хоть немного утешить ее в бесконечном горе.

– Джулиана, я…

Однако все кончилось, еще не успев начаться, когда в дверях показался Фергус.

– Вам пора спускаться вниз к ужину, – произнес он, бросив искоса взгляд на Джулиану, которая сидела рядом с Элинор.

Элинор испустила глубокий вздох и кивнула:

– Благодарю вас, Фергус.

Она выждала, пока слуга покинет комнату, после чего снова вернулась к окну. Однако момент был упущен. Джулиана, казалось, еще больше ушла в себя, выражение ее темных глаз снова стало печальным и отсутствующим. Не желая слишком давить на нее, Элинор поднялась с места.

– Похоже, нас с тобой уже ждут в столовой, Джулиана. Я не уверена, что смогу самостоятельно спуститься вниз. Не могла бы ты проводить меня?

Джулиана в ответ лишь взглянула на нее, однако минуту спустя все же поднялась с сиденья и направилась к двери. Элинор молча следовала за Джулианой через нескончаемую череду коридоров верхнего этажа, и только шорох их юбок да еще непрекращающийся стук дождя во внутреннем дворе замка нарушали тишину. Она пыталась найти какую-нибудь тему для разговора, какие-нибудь чудодейственные слова, пробиться сквозь стену молчания, которой бедная девочка отгородилась от окружающего мира, и найти путь к ее сердцу, однако решила не прерывать раздумий Джулианы. В конце концов, она только что приехала сюда, а Джулиане нужно было приспособиться к перемене в ее жизни. Впереди у них было достаточно времени, чтобы узнать друг друга получше.

Из-за дождя ночная тьма спустилась на землю раньше обычного, и Элинор пришлось взять с собой свечу, чтобы осветить путь. Ее слабое пламя мерцало и подпрыгивало, пока они шли по коридорам. Их тени серебрились на дорогих аррасских гобеленах, украшавших стены.

Когда Элинор и Джулиана добрались до столовой, лорд Данвин уже находился там, восседая во главе длинного полированного дубового стола. Комната была просторной и богато обставленной, однако внимание Элинор привлекло не фамильное серебро, поблескивавшее в пламени свечей, и даже не украшенные великолепной резьбой мраморные камины. Первое, что бросилось в глаза Элинор, едва они с Джулианой переступили порог, – это то, что, помимо хозяйского, на столе стоял всего один прибор.

– Добрый вечер, милорд, – жизнерадостно обратилась к нему Элинор, делая вид, что ничего не заметила. – Я прошу у вас прощения за опоздание. Мы с Джулианой только что познакомились в детской и совершенно забыли о времени.

Виконт поднял глаза от рюмки с бургундским.

– Моя дочь обычно не ест в столовой, мисс Харт.

От его резкого тона в комнате повеяло холодом, который не мог изгнать даже огонь, пылавший в камине. Элинор перевела взгляд с виконта на Джулиану, стоявшую рядом с ней. Девочка потупила голову и уставилась на носки своих туфель, выглядывающие из-под панталон, с таким видом, словно ее только что отчитали за какой-нибудь проступок. После минуты молчания она развернулась и направилась к выходу, однако Элинор остановила ее, положив руку ей на плечо.

– Позвольте мне спросить у вас, милорд, – произнесла она, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно дружелюбнее, – где же в таком случае Джулиана обедает?

Виконт, нахмурившись, взглянул на нее.

– У себя в детской.

Заявление Данвина не особенно удивило Элинор. Слишком многие представители высшей знати предпочитали жить обособленно от своих детей, наведываясь к ним лишь раз в неделю в особо выделенные для этого часы, да еще в крайних случаях, все остальное время предоставляя заботиться о них другим. Однако, учитывая уединенность их жилища и немоту Джулианы, Элинор полагала, что девочке следовало больше общаться.

– Прошу прощения, милорд, но даже если не принимать во внимание то, что, пока пищу доставят к ней наверх, она успеет остыть, как вы можете быть уверены, что ваша дочь получает достаточное питание?

– Это уже забота моих слуг.

Его видимое равнодушие заставило Элинор нахмуриться.

– При всем должном уважении, милорд, должна заметить, что мне известно немало домов, где слуги предпочитают оставлять мясо и пирожные себе, а детей кормить жидкой размазней. Неужели вы считаете это разумным?

По выражению лица виконта Элинор без труда могла догадаться, что этот человек не привык к тому, чтобы с ним спорили, а тем более особа, недавно поступившая к нему на службу. Его холодные глаза темно-серого оттенка были устремлены прямо на нее.

– Все мои домочадцы, мисс Харт, доказали мне свою преданность за долгие годы службы, и эта преданность распространяется и на членов моей семьи. Надеюсь, мне не надо напоминать вам, что отныне вы относитесь к числу тех самых слуг, которых вы без всяких на то оснований оскорбили?

Его слова, явно рассчитанные на то, чтобы ее запугать, не возымели желаемого действия, ибо, как бы он ни старался скрыть свои подлинные чувства под покровом безразличия, Элинор разглядела в них нечто совсем иное. За внешней черствостью лорд Данвин явно что-то скрывал – но вот что?

Может быть, причина заключалась в немоте Джулианы? Не являлась ли она изъяном в его глазах? Элинор знала много семей среди высшей знати, которые именно так и думали. Самый незначительный порок, малейший недостаток в речи легко становились причиной для тревоги в обществе, где безупречность считалась единственным идеалом. Те, кто достиг этого идеала, вовсю похвалялись этим, тогда как те, кому это сделать не удалось, всячески пытались скрыть то, что делало их неповторимыми, из страха подвергнуться осуждению.

– Милорд, если Джулиане предстоит появляться в изысканном обществе, ей придется научиться надлежащим манерам поведения во время обеда. Если вы принимаете пищу в разных углах дома, едва ли вы можете быть уверены в том, что она знает, как правильно держать в руках вилку, не говоря уже о том, чтобы без лишнего шума пить бульон из чашки. В обществе, где каждый человек находится под неусыпным надзором, репутация леди может изрядно пострадать из-за неумения вести себя за столом. Единственный способ для Джулианы постичь эту науку и не теряться в присутствии других людей – это ежедневно учиться этому на собственном опыте.

Гэбриелу понадобилось несколько минут, чтобы понять, что он смотрит в упор на новую гувернантку, не промолвив в ответ ни слова. Эта женщина, появившаяся словно ниоткуда и едва доходившая ему до подбородка, с ее сверкающими зелеными глазами и густыми темными волосами цвета собольего меха, только что шутя бросила ему вызов, на что не осмелились бы многие из знакомых ему мужчин.

Неужели она и в самом деле не понимала, кто он такой? Что у большинства людей ноги подкашивались от страха при одной мысли о том, чтобы предстать перед ним – Дьяволом из замка Данвин?

Он метнул на нее самый суровый взгляд, на какой только был способен, взгляд, который, как он знал, уже обратил в бегство не одну слабодушную служанку, однако Элинор лишь улыбнулась, все еще ожидая его ответа. Он не хотел показаться снисходительным, позволив Джулиане остаться, однако ему нечего было возразить против того, в чем старалась убедить его мисс Харт. Девочке и впрямь следовало научиться держать себя в обществе, потому что рано или поздно настанет день, когда этот остров уже не сможет защитить ее. И разве он не для того пригласил к Джулиане гувернантку, чтобы подготовить ее к встрече с внешним миром? Уж конечно, у него хватит терпения, чтобы пробыть в одной комнате с собственной дочерью до конца ужина.

– Очень хорошо, – только и мог произнести Данвин, после чего снова обратил все внимание на суп, поданный Фергусом.

Джулиана не двигалась с места, переведя взгляд с отца на мисс Харт.

– Сядь сюда, Джулиана, – произнесла гувернантка, улыбнувшись и указав девочке на кресло по правую сторону от Гэбриела, рядом с которым уже стоял столовый прибор. Затем она опустилась в кресло напротив, по левую сторону от виконта.

Фергус, который всегда был готов к любым неожиданностям, поспешно принес для нее еще одну тарелку.

За столом воцарилась тишина более оглушительная, чем даже буря за окном, яростный рев которой проникал сквозь стекла в комнату. Со стороны залива внезапно подул шквальный ветер, и на какой-то миг Гэбриел даже задался вопросом, не было ли это как-то связано с приездом их новой гувернантки. Во всяком случае, она оказалась столь же непредсказуемой и загадочной, как вечно меняющаяся погода Гебридских островов.

«Кто эта женщина?» – недоумевал он, украдкой разглядывая ее и одновременно подливая себе в рюмку вина. В слабом сиянии свечей густые ресницы отбрасывали на ее лицо робкие тени, глаза были опущены на тарелку с ужином. Что она делала на этом острове? Почему она пряталась здесь – или, вернее, от кого?

Пока он наблюдал за ней, гувернантка поднесла ложку с супом ко рту и, предварительно убедившись в том, что Джулиана последовала ее примеру, принялась осторожно потягивать горячий дымящийся крабовый бульон, столь же легкий, как и приятный на вкус, – предмет особой гордости кухарки Данвина. Он заметил, как она провела кончиком языка по своей чуть полноватой нижней губе, и в комнате вдруг сразу стало жарко. Гэбриел понимал, что эта гувернантка была такой же мисс Харт, как он сам Наполеоном Бонапартом, но он также знал, что, кем бы она ни являлась на самом деле, в ней, безусловно, чувствовалась настоящая леди из благородной семьи, правда, несколько наивная, коль скоро она решила приехать на этот остров одна, но зато утонченная и хорошо образованная, а поскольку именно такая гувернантка ему и требовалась для Джулианы, то ее приезд стал для него поистине даром небес.

Он нуждался в ней. Он хотел, чтобы Джулиана была обучена всему, что требовалось от благовоспитанной девицы, чтобы по крайней мере внешне не отличаться от остальных. У него самого, как он прекрасно понимал, времени в запасе оставалось слишком мало.

Гэбриел не отдавал себе отчета в том, что беззастенчиво уставился прямо в лицо таинственной мисс Харт, пока та не спросила у него:

– Вам что-нибудь передать, милорд? Может быть, солонку?

Гэбриел отвел от нее глаза и устремил их через весь стол на тень прямо перед собой.

– Нет, благодарю вас, мисс Харт.

Обед состоял из четырех блюд, которые вполне могли сойти за десять, но в конце концов мисс Харт отложила свою ложку для десерта и обратилась к нему:

– Когда я прибыла на остров, милорд, мое внимание привлекли ваши конюшни. Если погода позволит, я была бы не прочь отправиться завтра на прогулку, чтобы осмотреть окрестности замка. Надеюсь, Джулиане нравится верховая езда?

Гэбриел смотрел на нее так, словно она говорила с ним на незнакомом языке. Ответить на этот вопрос, который любому другому показался бы вполне уместным, было для него так же немыслимо, как если бы она вдруг спросила его, почему мартовский заяц выжил из ума. Впрочем, сама она вряд ли могла это понять, как и то, что за последние три года Гэбриел мог сосчитать по пальцам, сколько раз ему случалось находиться в обществе родной дочери. Он не больше знал о том, любит ли Джулиана ездить верхом, чем о том, умеет ли она правильно сделать реверанс. Однако гувернантка выжидательно смотрела на него, и потому спустя некоторое время виконт произнес, обращаясь к панельной обшивке на другом конце комнаты:

– Я не могу утверждать с уверенностью, нравится ли ей верховая езда или нет, мисс Харт.

– Понятно… – Она сдвинула брови, разглядывая чашку с чаем, затем продолжила: – Еще раньше в детской я составляла расписание уроков Джулианы и подумала, что для начала нам лучше заняться литературой. Скажите, девочка умеет читать?

– Полагаю, кое-какие начальные познания у нее есть, но точно сказать не берусь.

– Знакома ли она с произведениями классиков? Слышала ли она вообще о Вергилии или о Гомере?

– Этого я не знаю.

– Умеет ли она считать? Есть ли у нее какая-нибудь музыкальная подготовка?

На сей раз Гэбриел даже не стал утруждать себя ответом и только покачал головой, не сводя глаз с панельной обшивки. Неужели мисс Харт не понимала, что он не умышленно притворялся бестолковым – он и вправду почти ничего не зная о собственном ребенке?

– Можете ли вы назвать мне в точности хотя бы дату рождения вашей дочери, милорд?

Этот последний вопрос явно был задан с тем, чтобы вывести его из себя, отвлечь его внимание от стены напротив. И он достиг своей цели. Виконт перевел взгляд на гувернантку.

– Двенадцатое февраля, мисс Харт.

Добившись своего, она только улыбнулась в ответ.

– Благодарю вас, милорд. Я непременно возьму это на заметку.

Как раз в это время высокие напольные часы за их спиной пробили девять. С начала ужина прошел всего час, хотя ему показалось, что намного больше. Внезапно Гэбриелу захотелось оказаться где угодно, но только не здесь, не в этой комнате, лицом к лицу с родной дочерью, дочерью, которой он последние три года слишком часто пренебрегал. Он поднялся и вытер губы салфеткой, после чего положил ее рядом с блюдцем для десерта.

– Уже поздно, а у меня еще остались дела. Надеюсь, вы меня извините.

Прежде чем Элинор успела найти слова для ответа, виконт вышел из-за стола и покинул комнату, даже не пожелав своей дочери спокойной ночи, как с досадой отметила про себя Элинор. Он явно был разгневан упреком, прозвучавшим в ее последнем вопросе. Возможно, ей не стоило его задавать, однако равнодушие Данвина к собственному ребенку могло кого угодно вывести из терпения. В любом случае ей все же удалось достичь своей цели, лишний раз напомнив, что у него есть дочь, нуждающаяся в отцовском внимании и заботе. Почему же он так упорно сторонился Джулианы? Девушка решила во что бы то ни стало это выяснить.

Элинор перевела взгляд на кресло рядом, где, опустив глаза на свой так и оставшийся нетронутым пудинг, сидела Джулиана. Как и все, что происходило вокруг, неожиданный уход отца, похоже, совсем не задел девочку – по крайней мере внешне. Но внутренне – кто знает?

Элинор встала из-за стола.

– Пойдем, Джулиана. Быть может, нам с тобой удастся найти что-нибудь интересное в детской, чтобы занять себя на остаток вечера.

Она терпеливо ждала, а Джулиана тем временем поднялась с места, задвинула кресло и медленно направилась прочь из столовой. Следуя за этим странным безмолвным ребенком, Элинор вдруг подумала про себя, что еще недавно, до прибытия на остров, ей казалось, что на всем свете нет существа более одинокого и потерянного, чем она.

Только теперь девушка поняла, как ошибалась.

Глава 3

– Спокойной ночи, Джулиана.

Небольшие часы из позолоченной бронзы, стоявшие на столе в коридоре, как раз прозвонили десять, когда Элинор тихо закрыла за собой дверь в спальню Джулианы. Вот он наконец и настал – конец этого непростого, полного тревог и забот дня, ознаменовавшего собой начало новой жизни в доселе незнакомом ей месте.

Элинор направилась дальше по коридору, однако у самой двери своей спальни остановилась. Если она сейчас ляжет спать, то будет еще долго ворочаться с открытыми глазами в темноте. Голова ее была переполнена всевозможными мыслями и вопросами, поэтому, вместо того чтобы удалиться к себе, она решила спуститься на кухню и налить себе чашечку чая.

Все остальные обитатели замка, очевидно, уже разошлись по своим комнатам, поскольку коридоры выглядели темными, пустыми и безмолвными. Взяв с собой подсвечник, которым она воспользовалась для того, чтобы прочитать Джулиане на ночь сказку, Элинор начала медленно пробираться через лабиринт лестниц и башенок к нижнему этажу замка. Лишь однажды, уже почти дойдя до цели, она сбилась с пути, свернув к левой башенке вместо правой, и таким образом неожиданно для себя очутилась перед закрытой дверью кабинета виконта – того самого, где она с такой тревогой ожидала его появления всего несколько часов назад. Сквозь щель под дверью проникали красноватые мерцающие отблески огня, пылавшего в камине. Значит, не все в замке улеглись спать.

Элинор немного постояла у двери, предаваясь размышлениям о таинственном хозяине Данвина. Ей снова вспомнились жуткие предостережения на его счет, которые ей пришлось выслушать этим утром перед тем, как прибыть на остров. Люди с Большой земли считали его дьяволом во плоти, приписывая ему бесчисленные злодеяния против многих невинных жертв. Однако до сих пор Элинор не заметила ничего такого, что бы подтверждало эти тяжкие обвинения. Вместо того чтобы внушать ей страх, виконт вызывал в ней интерес как натура до крайности противоречивая, человек, который, похоже, находился в разладе с самим собой, что сказывалось и на его внешности. Несмотря на внушительный рост и некоторую грубоватость облика, голос у него был тихим и проникновенным, как у человека, который скорее стремился держаться в стороне от житейской суеты, чем делать себя предметом светских пересудов. За то короткое время, которое Элинор провела в его обществе, она уже успела прийти к выводу, что этот человек нес на своих плечах какое-то страшное бремя. Это легко было понять по его темным глазам, выражение которых всегда было мрачным и отстраненным, словно на них набежала тень. Элинор невольно задавалась вопросом, как давно он лишился жены. Быть может, виконтесса скончалась, дав жизнь Джулиане? Это могло бы объяснить, почему лорд Данвин всегда чувствовал себя неловко в присутствии дочери и даже избегал ужинать с ней в одной комнате. Или же он почему-то винил Джулиану в смерти своей супруги?

Жизненный опыт подсказывал Элинор, что если кому-то случается потерять любимого человека, то оставшиеся в живых обычно становятся для него еще ближе. В тот вечер Данвин явно не желал находиться рядом с дочерью, и вместе с тем он проявлял искреннюю заботу о ее воспитании и образовании. Почему же в таком случае он просто не отправил ее в один из закрытых пансионов для благородных девиц, которые пользовались таким успехом среди знати, вроде заведения мисс Эффингтон, где училась она сама? Это было бы самым простым выходом, однако у Элинор возникло ощущение, что тут крылось что-то еще, некая тайная причина, которая так и останется ей неизвестна – по крайней мере на эту ночь. Элинор отвернулась от двери кабинета и продолжила свой путь по коридору.

Кухня, как еще раньше объяснил ей Фергус, находилась по соседству с главным залом, и попасть туда можно было, пройдя через крытую галерею и спустившись по небольшой винтовой лестнице в одной из угловых башен. По пути туда Элинор представляла себе это место затхлым, пахнущим плесенью и наполненным дымом. Но вместо этого она попала в просторное светлое помещение, к которому примыкали несколько других, меньших по размеру комнат, служивших буфетной, мойкой и винным погребом.

В первое же мгновение, как только она переступила порог, приятное тепло очага, выложенного из кирпичей в виде арки, окутало ее со всех сторон, маня к себе, словно руки, распростертые для объятий. В воздухе чувствовался слабый запах сухого торфа, использовавшегося для растопки; к нему примешивался аромат пряных трав, подвешенных к крюкам на низких потолочных балках. Разнообразные металлические горшки, а также всевозможная кухонная утварь выстроились аккуратными рядами вдоль девственно-чистых, выбеленных известью стен, а всю середину кухни занимал огромный дубовый стол на козлах. Увидев на нем маленький чайник, Элинор взяла его, наполнила свежей водой из стоявшего рядом глиняного кувшина, затем разворошила тлеющие угольки в почерневшем от сажи очаге, подбросила туда еще брикет торфа и подвесила чайник на металлический крюк над огнем.

Дожидаясь, пока вода в чайнике закипит, Элинор окинула взглядом комнату в поисках чая и вскоре обнаружила его в маленькой деревянной коробке с крышкой, убранной в дубовый буфет у стены. Кроме того, она нашла там несколько фарфоровых чайников для заварки и чашки. Выложив все, что ей было нужно, на стол, она сняла с крюка чайник с кипятком и взялась за приготовление ароматного напитка, старательно отсчитывая черные листочки, прежде чем дать заварке настояться.

Тут ей пришло в голову, что на кухне может найтись что-нибудь к чаю. Элинор обернулась и едва не ахнула, когда увидела за своей спиной незнакомую женщину, которая стояла в дверном проеме, молча наблюдая за ней.

– О Господи! – вырвалось у нее. – Я даже не заметила, как вы вошли.

Та в ответ только пожала плечами.

– Мне показалось, что кто-то возится у меня на кухне.

Вошедшая была женщиной средних лет, довольно полной, в простой льняной ночной рубашке, завязанной под подбородком и доходившей ей до лодыжек. Светлые с проседью волосы цвета спелой пшеницы были заплетены в одну толстую косу.

– Прошу прощения, если я вас разбудила. Видите ли, я…

– Вы, должно быть, новая гувернантка, – заметила женщина, проходя в кухню босиком. Подобрав оставленный Элинор кувшин с водой, она поместила его на прежнее место, быстро проведя рукой по поверхности стола, словно для того, чтобы смахнуть с него разбросанные крошки. – А я Майри Мораг Макафи – кухарка, домоправительница и настоящий тиран этого замка. – Тут она обернулась и посмотрела на Элинор, которая, должно быть, выглядела смущенной оттого, что ее застали на чужой территории. – Впрочем, если вы согласитесь выпить со мной чашечку чая, вы можете звать меня просто Майри, – добавила она, сопровождая свои слова широкой добродушной улыбкой.

У Элинор тут же отлегло от сердца.

– Меня зовут Эл… то есть Нелл, и да, я охотно принимаю ваше предложение.

Кухарка как-то странно посмотрела на нее.

– Хорошо, пусть будет Нелл.

Майри достала из буфета вторую чашку, а Элинор между тем, отцедив листья и разлив чай, отнесла обе чашки к небольшому столику с двумя стульями, уютно расположившемуся в углу кухни, поближе к лунному свету, который проникал сюда сквозь высокое окно. Майри последовала за ней, захватив по пути баночку с маслянистым песочным печеньем и поставив ее на стол между ними.

– Вы еще слишком молоды, чтобы служить гувернанткой, – заметила Майри, кусая печенье и присматриваясь к Элинор при свете луны. – Неужели вы так и не смогли найти себе мужа, дитя мое?

Элинор невольно насторожилась при этом напоминании о Ричарде и о вероломстве ее родных – вещах, которые, как она, к своему удивлению, обнаружила, не приходили ей на ум в течение всего дня. Такого еще не случалось с ней с тех самых пор, как она покинула Скайнегол.

– У меня нет желания выходить замуж, – ответила она уклончиво.

– Гм… – Майри задумчиво кивнула. – Непростое решение в вашем юном возрасте. Что же он такого натворил? Неужели он разбил ваше бедное сердечко? Сбежал от вас к другой девушке?

– Нет, ничего подобного. – Элинор не поднимала глаз от стола, уставившись в свою чашку. – Просто мы не подошли друг другу.

– Понимаю, – ответила Майри, бросив на нее недоверчивый взгляд. – Что ж, хорошо, что вы убедились в этом еще до того, как предстать перед алтарем, иначе вы кончили бы так же, как моя младшая дочь Алис, которая вышла замуж за безнадежного лентяя только потому, что она отказывалась замечать что-либо, кроме его красивых голубых глаз.

Кухарка отпила глоток горячего дымящегося чая, зажмурила глаза и улыбнулась.

– Ах, дитя мое, какая отменная у вас получилась заварка! Даже я бы так не смогла. И где вы научились так хорошо готовить чай?

– У мисс Эффи… – Элинор оборвала фразу на полуслове.

Добродушные глаза Майри блеснули в свете пламени очага.

– Ну, должна признать, что, кем бы эта самая мисс… э-э… Фи ни была, она, бесспорно, знает, с какой стороны подойти к чайнику.

Элинор невольно улыбнулась в ответ на шутку собеседницы. Та произвела на нее приятное впечатление.

– Весь секрет состоит в том, чтобы сначала нагреть стенки чайника, обдав их кипятком, прежде чем дать листьям настояться.

Майри уставилась на нее.

– Вот как? – Впрочем, сейчас ее больше занимал не чай и даже не таинственная мисс Фи. – И откуда же вы родом? Никак, из самого Лондона?

– Я… э-э… – Прежде чем Элинор успела ответить, Майри неожиданно взяла обе ее руки в свои, разглядывая их при свете луны.

– Что ж, откуда бы вы ни приехали сюда, совершенно очевидно, что вы никогда прежде не работали. Видите, какая гладкая у вас кожа на руках – ни одной мозоли. Единственной женщиной, у которой я видела такие же мягкие и холеные руки, была покойная жена нашего хозяина, красавица леди Джорджиана. Принимая во внимание вашу изысканную речь и нежную кожу, я склонна думать, что вы и сами не из простых. – Тут она присмотрелась к Элинор внимательнее. – Но вот что могло понадобиться леди из общества на таком уединенном острове, как наш?

Судя по испытующему взгляду женщины, та явно хотела от нее большего, чем Элинор готова была открыть в ту минуту. Поэтому девушка быстро отодвинулась от нее, сделав вид, будто подносит к губам чашку.

– Когда я была еще совсем юной, моя мать всегда настаивала на том, чтобы я носила перчатки. Ей это почему-то казалось очень важным.

Майри медленно кивнула в знак понимания и не стала ничего больше выпытывать у Элинор. Вместо этого она произнесла:

– Что ж, должна признать, вы очень храбрая девушка, раз проделали такой далекий путь, лишь бы скрыться от вашего незадачливого поклонника. Так или иначе, я очень рада тому, что вы здесь. Нашей бедняжке, мисс Джулиане, нужно, чтобы кто-то был с ней рядом. Она чувствует себя такой одинокой и заброшенной после смерти ее дорогой матушки. И каким счастьем будет для нас всех снова услышать в этих пустых каменных коридорах детский смех!

Слова Майри застали Элинор врасплох. До сих пор она почему-то полагала, что девочка была немой от рождения.

– Вы хотите сказать, что Джулиана прежде разговаривала?

– О да, дитя мое! Бывало, она приходила сюда на кухню каждый день и болтала со мной часами, пока я занималась выпечкой. Даже когда она помогала мне раскатывать тесто для овсяных лепешек, она забрасывала меня вопросами – уж такая любопытная, просто сладу нет! Но с тех пор как девочка потеряла мать, никто не слышал от нее ни единого слова. – Майри отпила глоток чая и сочувственно покачала головой.

Теперь уже настала очередь Элинор испытующе взглянуть на собеседницу.

– Майри, а как давно скончалась леди Данвин?

Майри горестно вздохнула, после чего ответила:

– Это произошло три года назад, и пока вы сами не приступили ко мне с расспросами, я скажу вам то, о чем не знает никто. Она просто исчезла, однажды отправившись на прогулку по острову, и с того дня ее никто не видел. Был ли то несчастный случай или же леди Данвин покончила с собой, никому не известно. – Она прервалась на миг. – Никому, кроме мисс Джулианы, которая уже никогда не расскажет нам об этом.

– Выходит, Джулиана знает, что случилось с леди Данвин?

– Не берусь утверждать наверняка, но она была вместе со своей матерью, когда та пропала.

Элинор невольно вспомнились слова миссис Макивер, жены хозяина гостиницы в Обане: «Он лишил свою дочь дара речи, дабы она не могла открыть всем правду о его злодеяниях».

– Значит, не исключено, что Джулиана просто боится говорить?

Майри сразу догадалась, что подразумевала Элинор, и строго покачала головой:

– Ох, дитя мое, не верьте этим досужим сплетникам с Большой земли, которые повсюду болтают, будто бы его светлость избавился от своей жены. Я-то помню, как убивался хозяин, когда ее не стало. И ни он, ни мисс Джулиана с того дня уже никогда не были прежними.

Майри допила чай и поставила чашку на стол, после чего с решительным видом кивнула.

– Но теперь, когда вы прибыли на остров, все должно встать на свои места. – Она посмотрела прямо в глаза Элинор. – Я это чувствую. Именно вам суждено излечить душевные раны мисс Джулианы.

– Мне? Я здесь всего лишь гувернантка, к тому же, судя по всему, временная. Джулиана даже не смотрит в мою сторону, когда я с ней разговариваю. Порой я задаюсь вопросом, слышит ли она меня вообще.

Майри улыбнулась.

– О да, дитя мое, она вас слышит. Этот ребенок слышит все. Правда, в это трудно поверить, но мисс Джулиана где-то рядом, спрятавшись за своим молчанием как за стеной. Я уже не раз замечала это в ее глазах, хотя она сама отчаянно пытается это скрыть. Просто ей нужен кто-нибудь, кто бы помог ей снова обрести дар речи, и этим человеком станете вы, мисс.

– Но ведь вы меня даже не знаете!

– Мне и не нужно знать вас, дитя мое. Не далее как три ночи назад я молилась святому Колумбе, покровителю острова, чтобы нашей бедной малышке послали с небес ангела, который спасет ее. И вот вы здесь, – закончила она с ободряющей улыбкой. – Ну как тут не увидеть волю провидения? Ваш приезд сюда – это только начало. Да, новое начало и новая надежда для всех нас.


Прошел почти час, прежде чем Элинор наконец покинула уютную кухню с теплым очагом и поднялась по извилистым лестницам обратно в свою спальню.

Майри, как она решила для себя очень скоро после их первого знакомства, была женщиной, обладавшей врожденной сердечной теплотой и житейской мудростью, и ее радушие смягчило недавние тревоги и мрачные предчувствия Элинор. После нескольких заданных как бы невзначай вопросов Майри смирилась с нежеланием Элинор обсуждать свое прошлое и перевела разговор на другие темы, поведав ей во всех подробностях о жизни в замке Данвин, посетовав на уединенность острова и непредсказуемость погоды на Гебридах и, что самое главное, показав, куда она убрала коробку с песочным печеньем на тот случай, если Элинор ночью вдруг захочется, по ее собственному выражению, «заморить червячка».

К тому времени когда Элинор вернулась к себе наверх, настала полночь. Свет, который она раньше заметила под дверью кабинета виконта, уже погас, остался лишь слабый отблеск мерцающего пламени камина.

Элинор направилась к себе в спальню, расположенную на одном этаже с детской, однако, не заходя внутрь, остановилась, глядя на дверь в комнату Джулианы чуть дальше по коридору. Она вспомнила, как еще девочкой всегда чувствовала себя в большей безопасности, просыпаясь каждое утро оттого, что первые лучи рассвета проникали в ее спальню через открытую дверь, и даже воображая при этом, что то был свет лампы мифического стоокого великана Аргуса, стоявшего возле нее на страже. Возможно, таким способом ей удастся успокоить Джулиану, когда та проснется рано утром. С этой мыслью Элинор двинулась по коридору к двери Джулианы.

Она осторожно повернула ручку, чтобы не разбудить девочку. В комнате царил полный мрак, однако она оставила зажженную свечу на столе в коридоре и встала так, чтобы ее свет падал на постель Джулианы в глубине спальни. Когда Элинор наконец смогла различить смутные очертания предметов, она так и застыла на месте от ужаса.

Постель была пуста!

Элинор проследовала через всю комнату, откинув ставшие ненужными одеяла.

– Джулиана?

Ответа не последовало.

Элинор вернулась в коридор, чтобы взять свечу, после чего тщательно обыскала всю спальню, посмотрев в кресле в углу и даже заглянув в шкаф, однако Джулианы нигде не было видно. Она снова окликнула ее, лишь потом осознав, насколько бесполезно ждать ответа от немого ребенка. Сердце в ее груди отчаянно забилось. Она не успела пробыть в должности гувернантки и нескольких часов, как уже потеряла свою подопечную.

В приступе отчаяния Элинор еще раз заглянула под постель, прежде чем вернуться в коридор. Там она остановилась на миг, пытаясь собраться с мыслями. В конце концов, успокаивала она себя, Джулиана не потерялась. Она находилась у себя дома, в безопасном месте, расположенном высоко над землей. Здесь ей ничто не угрожает. Сейчас не мрачные времена средневековья, когда воины из враждебного клана могли ворваться в замок посреди ночи, чтобы убивать и грабить, а начало девятнадцатого столетия. Кровавая наследственная вражда давно осталась в прошлом. Джулиана находилась где-то здесь, в замке, и все, что требовалось от Элинор, – это ее найти.

Перед тем как спуститься вниз по лестнице, Элинор проверила сначала свою спальню, а затем классную комнату, однако безуспешно. Джулианы там не было.

Вернувшись по собственным следам, Элинор спустилась по первому лестничному пролету и оказалась этажом ниже, где находились остальные спальни. Она не знала в точности, которая из них принадлежала виконту, однако, как бы ни претила ей мысль о том, чтобы разбудить его посреди ночи с известием об исчезновении дочери, она решила его потревожить, так как не знала расположения комнат в замке.

Первые две двери, к которым она приблизилась, оказались запертыми, и на ее тихий стук не последовало никакого ответа. Оставались всего две двери в самом конце коридора. Элинор направилась к той из них, что находилась по левую сторону от нее, и уже подняла руку, но тут заметила, что дверь слегка приоткрыта. Поэтому Элинор без стука распахнула ее и тихо переступила порог.

Спальня, в которую она попала, судя по ее убранству и приятному слабому запаху лаванды, явно принадлежала женщине. Большая часть мебели в ней была накрыта чехлами от пыли, и достаточно было одного беглого взгляда при лунном свете в сторону камина, чтобы понять, что им уже давно никто не пользовался.

Светлые драпировки балдахина над постелью, кровать на изящных тонких ножках, аромат духов, все еще витавший в воздухе, – Элинор не нужно было дальше осматривать комнату, чтобы догадаться, что она очутилась в бывшей спальне виконтессы. Все в этом месте говорило о мягком, склонном к уединению характере его хозяйки, и когда Элинор направилась прямо к кровати, стоявшей по другую сторону комнаты, то не удивилась, обнаружив, что там кто-то есть.

Джулиана спала поперек кровати, по-детски свернувшись в клубочек под смятым покрывалом и крепко сжимая в объятиях куклу, которую Элинор заметила еще раньше в детской. В слабом сиянии свечи выражение лица девочки казалось спокойным и безмятежным, словно у маленького ангела, тоска, омрачавшая ее глаза при свете дня, исчезла под благостным покровом сна.

По-видимому, Джулиана приходила сюда, чтобы обрести тот покой, которого не могла найти больше нигде. Глядя на безмятежно спавшего ребенка, Элинор так и не смогла ее разбудить, а тем более приказать подняться наверх. Но в то же время она не могла оставить ее здесь одну, поэтому Элинор задула свечу, поставила дымящийся огарок на столик рядом с кроватью и бесшумно улеглась на перину рядом с девочкой.

Глава 4

Гэбриел сидел, молча глядя на пламя в камине и любуясь золотисто-янтарными бликами в рюмке с бренди. Была уже почти полночь. Он находился один в полутьме своего кабинета, положив локти на резные подлокотники кресла и вытянув перед собой ноги.

С развязанным, болтавшимся на шее галстуком и закатанными рукавами батистовой рубашки, со стороны он мог показаться знатным лордом, наслаждающимся отдыхом, если бы не хмурая складка в уголках губ да некий налет тревоги, тяжким грузом давивший ему на плечи.

Все последние часы после ужина Гэбриел провел сначала за письменным столом, просматривая отчеты по поместью, а затем в своем кресле, прислушиваясь к возне обитателей замка, которые готовились ко сну – закрывали двери, гасили свечи, проверяли задвижки на окнах, чтобы те внезапно не распахнулись от сильных порывов ветра, дувшего со стороны залива. Ливень за окном уже утих, перейдя в слабый моросящий дождик, и прошло более часа с тех пор, как до него в последний раз донесся звук шагов – без сомнения, его слуги Фергуса, который прошаркал из главного зала в свою спальню, находившуюся в противоположной башне замка.

День выдался долгим и хлопотным, и Гэбриел понимал, что ему уже давно следовало быть в постели. Впереди еще предстоял сбор урожая, за которым следовала долгая холодная зима. Нужно было позаботиться о снабжении жителей острова и домашнего скота всем необходимым на ближайшие суровые месяцы. Однако сон не спешил прийти к Темному виконту Данвина.

Всю ночь, даже тогда, когда он возился со своими бумагами, мысли Гэбриела были поглощены событиями дня. Отсутствующее выражение черных глаз Джулианы за ужином в тот вечер, горестные воспоминания о том, что навсегда осталось в прошлом, до сих пор бередили ему душу, не давая покоя.

Неужели действительно прошло всего три года с тех пор, как с губ этого прелестного ребенка лился звонкий смех, словно первые брызги солнечного света, пробивавшиеся из-за туч после грозы? Теперь ему уже с трудом верилось в то, что когда-то его дочурка пела дивным ангельским голоском, и даже просто слышать, как она зовет его папой, было для него самой желанной наградой. Огоньки, сверкавшие в ее глазах, казались ему ярче звезды на небе, и каждый день приносил с собой новые и все более захватывающие приключения…

До тех пор пока сама судьба не явилась, чтобы напомнить о том, что ему придется дорого заплатить за его безрассудную попытку обрести счастье, отняв у его дочери ее чудесный голос, а у его молодой жены – жизнь.

Леди Джорджиане Алвингтон было всего семнадцать лет, когда Гэбриел впервые увидел ее в Лондоне посреди переполненного людьми бального зала, похожую на хрупкий золотистый цветок. Это произошло весной, в самом начале очередного бурного лондонского сезона, и он тогда только что вернулся с Иберийского полуострова, получив известие о безвременной кончине своего брата Малкольма.

В тот вечер Гэбриел не собирался присутствовать ни на каких увеселениях. Он рассчитывал задержаться в Лондоне равно настолько, сколько потребуется, чтобы уладить все законные формальности, связанные с передачей прав на имение и титул лорда Данвина. И только личная просьба его командира, полковника Баррета, заставила его прийти на этот бал, тем более что устраивала его супруга полковника.

– У вас еще достаточно времени до отъезда на север, – сказал ему тогда Баррет, по-дружески похлопав Гэбриела по плечу. – Поскольку почти все молодые люди сейчас находятся вместе с армией на Иберийском полуострове, подходящих партнеров для танцев осталось мало, и моя жена в отчаянии от того, что ее званый вечер может окончиться провалом.

Полковник Бернард Баррет, по сути, заменил Гэбриелу отца, несмотря на то что Александр Макфи, его родной отец, дожил до двадцатого дня рождения своего младшего сына. Не кто иной, как Баррет, содействовал тому, чтобы Гэбриел получил патент на офицерское звание, и он же помог ему продать патент одному из своих собратьев-офицеров, когда Гэбриел был неожиданно вызван домой, в Шотландию. За те годы, что Гэбриелу довелось прослужить под его началом, полковник научил его многим вещам – как защитить себя от внезапного нападения и как наилучшим образом выявить и использовать слабости противника. Он сделал из него храброго и осмотрительного воина, галантного кавалера и, что самое главное, привил ему истинное понятие чести.

Если полковник и знал мрачную правду о прошлом рода Макфи, то ничем этого не показал. За те долгие месяцы, что они провели вместе в Испании и Португалии, преследуя Наполеона, полковник Баррет всегда относился к Гэбриелу с неизменной учтивостью и уважением – и это в то время, когда очень многие солдаты-англичане не скрывали своего пренебрежения к однополчанам из Шотландии. Даже три четверти века не смогли сгладить взаимного ожесточения, оставшегося после злополучного сорок пятого года[7]. Тем не менее Баррет дал Гэбриелу возможность проявить себя – и как солдату на поле битвы, и как командиру роты, отвечавшему за жизнь других людей. Поэтому-то Гэбриел и не нашел в себе сил ему отказать и отправился на бал к миссис Баррет, дав себе, однако, слово не задерживаться там дольше чем на час.

Именно там, на этом балу, он впервые и увидел Джорджиану.

Она стояла у самой дальней стены, старательно пытаясь слиться с деревянными панелями гостиной миссис Баррет, рядом с целой стайкой юных барышень, только что прибывших сюда из провинции. Все они были разодеты по последней моде, улыбались и обмахивались расписными веерами в надежде попасться на глаза какому-нибудь молодому щеголю.

Что-то в облике Джорджианы привлекло внимание Гэбриела – и не только потому, что она выглядела в тот вечер необычайно прелестной со своими пышными белокурыми волосами, завитыми и уложенными в высокую прическу, которая подчеркивала хрупкую красоту ее шеи и плеч. Но не яркий веер и даже не элегантный шелковый корсаж ее платья без рукавов заставляли его снова и снова бросать взгляды на одно и то же место у стены. Глаза Джорджианы – вот что прежде всего поразило воображение Гэбриела, едва он оказался посреди многолюдного бального зала. Бледно-серебристые, словно блестящие капли дождя в лунную ночь, они таили в себе больше печали, чем было доступно человеческому воображению.

Гэбриел, который сам родился в семье с темным прошлым, ведущей крайне замкнутый образ жизни, без труда распознал в ней товарища по несчастью. В течение всего вечера он то и дело посматривал в сторону Джорджианы, а та между тем стояла все так же неподвижно возле дальней стены, словно приросла к полу, пока вокруг царило веселье и один танец сменялся другим. Помнится, он даже пожалел о том, что такая прелестная девушка выглядит такой грустной и что никто, кроме него, этого не замечает.

Когда обещанный час истек и Гэбриел уже собирался уходить, он случайно услышал, как мать Джорджианы прошипела ей на ухо какое-то замечание – очевидно, выговаривая дочери за то, что та не слишком старается привлечь к себе внимание мужчин. Судя по выражению глаз Джорджианы, которая буквально оцепенела в ответ на недовольство матери, после бала ее ожидали серьезные неприятности.

Он до сих пор не мог понять, что нашло на него тогда. Все, что Гэбриел знал наверняка, – это то, что в тот миг он был готов почти на все, лишь бы навсегда изгнать безжизненное выражение из глаз Джорджианы…

Этот душевный порыв привел к ухаживанию, которое завершилось их свадьбой без малого три месяца спустя. Когда Гэбриел вернулся к себе домой на остров Трелей, чтобы вступить во владение наследственными землями, он привез с собой Джорджиану. И только когда они оказались в Шотландии, вдали от Лондона и связанных с ним тягостных воспоминаний, Гэбриел смог в полной мере осознать всю глубину меланхолии своей молодой жены, меланхолии, укоренившейся за годы нравственного насилия со стороны матери и физического – со стороны отца. Каким бы чутким и понимающим он ни был по отношению к Джорджиане, та невольно цепенела, стоило ему прикоснуться к ней. Она снова и снова просила у него прощения за свою пугливость и в конце концов успокоилась достаточно, чтобы разделить с ним постель, но после нескольких недель добросовестного исполнения супружеского долга, которое каждый раз заканчивалось ее слезами, Гэбриел оставил попытки сблизиться с женой. Однако к этому времени Джорджиана уже носила под сердцем их ребенка.

В течение всего срока беременности Джорджиана открыто заявляла, что их первенец будет сыном, как будто, повторяя эти слова достаточно часто, она могла сделать их правдой. Она говорила, что хочет назвать его Гэбриелом в честь отца, пропуская мимо ушей зловещие предостережения женщин острова, которые утверждали, будто давать имя еще не родившемуся ребенку – дурная примета.

Даже когда вместо сына Джорджиана произвела на свет дочь, Джулиану, она отказывалась в это верить – до тех пор пока сама не увидела малышку. Гэбриел хорошо помнил, какими глазами она смотрела в тот день на новорожденную – не с радостью и восторгом молодой матери, но с тем же выражением нескрываемого ужаса, которое так поразило его в первый вечер на лондонском балу.

Гэбриел снова и снова пытался уверить Джорджиану в том, что ей нечего больше опасаться, что жизнь, которую она вела до сих пор, навсегда осталась в прошлом, однако Джорджиана все же взяла с него обещание, что он никогда не позволит ее семье обращаться с Джулианой так же дурно, как они обращались с ней. По ее словам, эти люди не остановятся ни перед чем, лишь бы добиться своего. Гэбриел, который хотел лишь одного – хоть как-то развеять опасения жены, охотно согласился на ее просьбу, сам не подозревая о том, какое значение этой клятве суждено было приобрести в будущем.

Время шло своим чередом, и Джорджиана начала понемногу привыкать к новой для нее роли матери. Она взяла на себя все заботы о Джулиане, сама кормила ее грудью, восторгалась шумными забавами и выходками маленького капризного создания двух лет от роду. Гэбриел уже решил, что Джорджиана наконец-то почувствовала себя счастливой, по-настоящему счастливой первый раз за всю жизнь, избавившись от грустных воспоминаний о собственном злополучном детстве.

Однако он роковым образом ошибся.

Гэбриел почти ничего не знал о том, что произошло в то хмурое зимнее утро три года назад. День начался как обычно, и ничто как будто не предвещало надвигавшегося несчастья. Рассвет выдался морозным, однако солнце все же пробилось сквозь облака, заливая остров своим сиянием, поэтому после завтрака Джорджиана оделась сама и одела Джулиану, намереваясь прогуляться вместе с ней по холмам, возвышавшимся над западным берегом острова, как они часто делали и раньше. Она предложила Гэбриелу присоединиться к ним, но тот отказался, поскольку ему еще нужно было просмотреть кипу бумаг, оставленных для него управляющим. Вместо этого он наблюдал за ними из окна кабинета, махнув рукой на прощание, когда они проследовали через покрытую инеем низину и скрылись за вершиной далекого холма. Снаружи дул ледяной ветер, и Джорджиана заверила его в том, что они не задержатся там надолго. И тем не менее Гэбриел почему-то испытывал смутное чувство тревоги.

Если бы только он прислушался к своему внутреннему голосу!

Когда прошло несколько часов, а они не вернулись, Гэбриел отправился за ними следом, но нашел лишь свою дочь, которая стояла в одиночестве на дальнем берегу, мокрая и дрожащая, внезапно онемев и не в состоянии объяснить ему, куда исчезла ее мать.

Одну из туфель Джорджианы вынесло волнами на берег неделю спустя, однако ее тело так и не удалось найти, как будто она растворилась в клубах белого утреннего тумана. Был ли виной тому несчастный случай или же Джорджиана по какой-то причине покончила с собой, не имело для него значения. Стоя на берегу и сжимая дрожащей рукой ее промокший насквозь ботинок, Гэбриел ощущал на своих плечах всю тяжесть ответственности за ее гибель так же остро, как если бы он сам убил ее.

Ему следовало это предвидеть. То была давняя и зловещая история, записанная почти три столетия назад, но напоминавшая о себе снова и снова в течение многих поколений проклятого клана Макфи.

Гэбриел осушил остаток бренди и, покинув свое место у камина, проследовал через темную комнату к большому сундуку, стоявшему в самом неприметном месте в дальнем углу, такому же древнему на вид, как и сам замок Данвин. Откинув потертый и выцветший от старости гобелен, покрывавший сундук сверху, он провел ладонью по темной дубовой крышке, за долгие столетия испещренной выбоинами и царапинами. Затем Гэбриел снял с шеи серебряную цепочку, спрятанную под батистовой тканью рубашки. На самом ее конце, поблескивая в тусклом свете камина, висел крохотный, сохранившийся с незапамятных времен ключ, который носили при себе все предводители клана Макфи, жившие до него.

Грубо сработанный железный замок сундука представлял собой такую же загадку, как и само его происхождение. Носивший на себе следы многочисленных попыток взломщиков добраться до содержимого сундука, этот замок был настолько необычным по своей конструкции, что открыть его можно было лишь одним-единственным ключом – неким подобием легендарного Эскалибура[8]. И даже имея при себе ключ, сделать это мог только старший в клане Макфи. Для любого другого, кто решился бы на подобный шаг, ключ мог оказаться не только бесполезным, но и роковым, неся с собой неизбежную гибель, словно сам металл, из которого его выковали, тоже был заколдован. Именно такой замок достоин был оберегать бесценное достояние клана Макфи.

Вставив ключ в скважину, Гэбриел высвободил дужку замка и приподнял крышку сундука, который, как можно было убедиться с первого взгляда, был пуст – реликвия, которую положили сюда на хранение несколько веков назад, исчезла.

Старинный кормовой флагшток служил символом рода Макфи еще с тех пор, как о нем впервые было упомянуто в летописях, передаваясь из поколения в поколение с момента основания клана. Возможно, из-за тесных уз, связывавших Макфи с настоятелями монастыря, основанного на острове Трелей святым Колумбой, многие уверяли, будто этот флагшток был сделан из того же дерева, что и коракл[9], на котором святой угодник приплыл сюда из Ирландии, и потому, бесспорно, нес с собой благословение Божие. Легенда описывала флагшток как длинный и прочный одновременно, чудесным образом не ломающийся даже в сильный шторм, сделанный из сверкающего белого дерева неизвестного происхождения. История же утверждала, что до тех пор, пока древняя реликвия находилась в руках старшего из Макфи, всему клану было обеспечено благоденствие и процветание – и они действительно процветали сотни лет. Ведомые прославленным Меркадусом Макфи, они завоевали безраздельное господство не только на Трелее, но и на соседних островах. Нынешние неприятности Макфи, в прежние времена почитаемых в качестве наследственных хранителей записей древних правителей островов, начались на заре шестнадцатого столетия, когда потомок Меркадуса, некий Мердок Макфи, в то время предводитель клана, навлек на себя проклятие ведьмы с соседнего острова Джура.

Если верить летописям, Мердок, здоровенный неуклюжий детина с характерными для всех Макфи черными волосами и темно-серыми глазами, как-то раз отправился в плавание на своем бирлине[10], когда внезапно разразилась ужасная буря, и он вместе со своими людьми оказался выброшенным за борт в ледяные воды залива. Он храбро сражался с гигантскими волнами, слыша вокруг себя отчаянные вопли тонущих, которые один за другим исчезали в морской пучине, пока наконец сам не обессилел и не лишился чувств.

Когда Мердок очнулся, то обнаружил, что лежит под грудой теплых шкур в пещере у самого берега моря, рядом с костром. Худая, старая, с ввалившимися глазами ведьма, присматривавшая за костром, объяснила ему, что это она спасла его от гибели посредством своего волшебства, благополучно доставив его в свою пещеру на остров Джура.

Мердок был так признателен женщине за избавление, что пообещал ей в награду любое из своих бесчисленных сокровищ. Еще несколько дней он оставался в пещере ведьмы, чтобы окончательно прийти в себя, но когда к нему снова вернулись силы и он уже стал подумывать о возвращении домой, на свой родной остров, видневшийся невдалеке за пеленой тумана, ведьма наотрез отказалась его отпустить, снова и снова заставляя его лодку пристать обратно к берегу посредством магической привязи.

И Макфи приходилось против воли оставаться ее гостем, испытывая неописуемые муки при виде дома, такого близкого и вместе с тем недосягаемого. Наконец ему удалось войти в доверие к ведьме и узнать у нее о небольшом топорике, с помощью которого можно было рассечь удерживавшую его волшебную привязь. Однажды безлунной ночью Макфи, выкрав у старухи топорик и разрубив привязь, бежал от нее и вернулся домой, к облегчению и радости своих родных, между тем как морской ветер за его спиной доносил до него яростные вопли ведьмы.

На следующий день старуха появилась у дверей Макфи, требуя, чтобы он сдержал слово и отдал ей свое самое бесценное сокровище. Но когда тот предложил ей великолепную, усыпанную драгоценными камнями брошь, она отказалась, заявив, что есть лишь одна вещь, которую она готова принять в награду за спасение его жизни, – знаменитый старинный флагшток клана Макфи. Мердок отказался, суля ей взамен немыслимые богатства, однако ведьма оставалась непреклонной, требуя от него семейную реликвию. Выведенный из себя, Мердок приказал выставить старуху вон и предупредил ее о том, чтобы она не смела больше возвращаться.

К рассвету следующего утра трое из пятерых детей предводителя клана таинственным образом скончались. Их нашли лежащими в постелях с лицами спокойными и безмятежными, словно кто-то извлек само дыхание из их уст. Убитый горем Макфи тотчас бросился к сундуку лишь для того, чтобы обнаружить, что старинный флагшток исчез, хотя и непонятно было, как его удалось вынуть, не отпирая замка. На его месте лежал обрывок грубого пергамента, на котором были начертаны следующие слова на древнем гэльском языке:

«В течение девяти столетий и затем еще одного любое существо, будь то человек или животное, которое вы подпустите близко к сердцу, скоро вас покинет, внезапно сойдя в могилу, пока вы будете беспомощно взирать на происходящее со стороны, всеми брошенные и одинокие. Только здесь, на этом туманном острове, можно найти правду. Флагшток святого Колумбы один способен снять наложенное на вас проклятие. Некто с чистым оком и чистым сердцем исправит ошибки прошлого и положит конец всем вашим мукам!»

С этого времени в течение трех последующих веков все те, кто так или иначе был дорог сердцу кого-либо из предводителей клана Макфи, умирали внезапно и при загадочных обстоятельствах – тонули в волнах, гибли при пожаре, иногда даже случайно падали с обрыва. Складывалось впечатление, что всякий раз, когда кто-то из Макфи совершал ошибку, позволив себе душевную привязанность к другому человеку, древнее проклятие давало о себе знать подобно прикосновению царя Мидаса, превращавшего все живое в бездушный металл, как и предрекла ведьма в тот далекий день. Вследствие этого те из Макфи, кому удалось выжить, превратились в замкнутый клан холодных, неприветливых людей, беспомощно наблюдавших за тем, как самые близкие им люди без всякого предупреждения падали жертвами проклятия злобной старухи. По этой же причине Гэбриел в детстве редко виделся со своим отцом, знаменитым Александром Макфи. О его здоровье и благополучии заботилась мать, Лили, между тем как его отец проводил все время со своим старшим сыном, Малкольмом, готовя последнего к затворнической жизни главы клана.

Малкольм оказался прилежным учеником и достойно нес на своих плечах бремя рокового наследства, превратившись с годами в человека столь же черствого и бездушного, как и его отец. Все вокруг предрекали, что из него выйдет хороший хозяин острова, поскольку он не подпускал к себе близко никого, даже родную мать. Однако никто не мог предвидеть безвременной кончины Малкольма, произошедшей при весьма странных обстоятельствах, когда вместо хрена он по ошибке добавил в пищу ядовитый борец. И точно так же никто не ожидал, что право наследования неожиданно перейдет ко второму сыну в семье, Гэбриелу.

Гэбриел был плохо подготовлен к тому, чтобы взвалить на себя неблагодарную роль главы клана Макфи. В отличие от Малкольма он не привык скрывать свои переживания за непроницаемой стеной холодного равнодушия, подавляя в корне любое человеческое чувство, любую привязанность. И потому-то совершил роковой промах, позволив себе полюбить Джорджиану и попытавшись ей помочь, что в конечном итоге привело ее к гибели. Случившееся не только укрепило окружающих во мнении, будто Макфи собственноручно убивали своих родных, но и лишний раз показало Гэбриелу, что он должен сделать все от него зависящее, чтобы его дочь не постигла та же участь.

За три последних года, прошедших после смерти Джорджианы, Гэбриел старался проводить в обществе дочери не более нескольких минут за раз, да и то лишь по особым случаям. Правда, он позаботился о том, чтобы ей был обеспечен должный уход, поручив горстке слуг, в чьей надежности и преданности роду Макфи он не сомневался, следить за тем, чтобы девочка была одета, накормлена и ни в чем не нуждалась. Однако подпустить ее к себе ближе он не смел. Говорить с ней, выказывать ей свою привязанность, вообще обращать на нее внимание означало бы подвергнуть жизнь Джулианы огромному риску, а он уже однажды совершил подобную ошибку и больше повторять ее не собирался. Иными словами, Гэбриел делал все, что было в его силах, лишь бы не полюбить ненароком собственную дочь.

Если бы он мог хотя бы такой ценой спасти ей жизнь!

Глава 5

Элинор медленно открыла глаза навстречу свету занимавшейся зари… и неожиданно увидела перед собой Джулиану, стоявшую у самого края кровати. Волосы девочки были по-прежнему аккуратно убраны под ночной чепчик с оборками, и она смотрела на нее в каменном молчании. Судя по окну за ее спиной, час был еще ранний, поскольку солнце едва начало подниматься на утреннем небосклоне. Элинор недоумевала, что могло ее разбудить. Она не почувствовала, как Джулиана поднялась с постели. Однако что-то должно было нарушить ее сон. И тогда она вспомнила глухой звук, словно рядом с кроватью топнули ногой.

– В чем дело, Джулиана? – спросила она, усаживаясь на постели. Шея у нее ныла из-за неудобной позы, в которой ей пришлось провести всю ночь, расположившись на самом краю перины рядом с девочкой. – Что произошло?

Джулиана не ответила. Она проследовала через комнату к двери, после чего с тем же непроницаемым выражением лица тихо открыла ее и встала рядом, ожидая, когда Элинор уйдет.

Элинор спрашивала себя, не была ли Джулиана разгневана на нее за то, что утром неожиданно обнаружила в материнской спальне постороннего человека. Возможно, она сочла это вторжением в ее святая святых, посягательством на узы, связывавшие дочь с матерью. Элинор не приняла это в расчет, когда решила остаться на ночь с Джулианой. Единственной ее мыслью было не спускать с девочки глаз, чтобы та не отправилась снова бродить по замку в кромешной темноте.

Решив, что ей лучше пойти навстречу желаниям ребенка, Элинор поднялась с постели и направилась к выходу. Она не успела переодеться в ночную рубашку после того, как обнаружила исчезновение Джулианы, и потому на ней до сих пор было все то же светло-голубое муслиновое платье, теперь уже безнадежно помятое, в котором она присутствовала вчера за ужином. Шпильки вывалились, и волосы растрепались. Ванна и чистая одежда перед завтраком придутся как нельзя кстати.

Элинор уже собиралась выйти в коридор, как вдруг заметила, что Джулиана не последовала за ней. Обернувшись, она увидела, что девочка вернулась к кровати и принялась приводить ее в порядок – разгладила складки на покрывале, оправила подушки. Спустя считанные секунды в спальне не осталось никаких признаков того, что кто-то провел здесь ночь.

Судя по той легкости, с которой Джулиана исполняла этот явно ставший для нее привычным ритуал, ей случалось проделывать это не один раз. Давно ли у Джулианы вошло в привычку приходить спать сюда, в бывшую комнату матери? Сразу после смерти леди Данвин? И знал ли кто-нибудь еще в замке об ее ночных визитах?

Едва закончив убирать постель, Джулиана схватила свою куклу, оставленную на кресле рядом с кроватью, и бесшумно покинула комнату, прикрыв дверь. Следуя за ней по темному коридору, Элинор пришла к выводу, что Майри не лгала.

За стеной молчания, которой окружила себя Джулиана, скрывалась какая-то тайна.


Дождь, который лил беспрестанно всю вторую половину вчерашнего дня, не прекратился и на следующее утро, перейдя в туманную мелкую изморось. Погода на островах была значительно холоднее, чем на Большой земле, главным образом из-за пронизывающего морского ветра, дувшего со стороны западного залива с таким постоянством, что оголенные деревья вдоль побережья оказались навсегда согнутыми в восточном направлении.

Не желая никого заставлять таскать ведра с водой в ее спальню на верхнем этаже, Элинор вместо этого наскоро вымылась в деревянной бадье, стоявшей в одной из смежных с кухней комнатушек, воду для которой нагрела над очагом Майри. Дрожь, которая пробрала ее, едва она вылезла из теплой воды и ступила на холодный каменный пол, помогла ей стряхнуть последние остатки усталости. Элинор очень быстро убедилась в том, что модные тонкие шелка и яркие муслиновые наряды, составлявшие весь ее гардероб, совершенно не годились для сурового климата острова. Даже сейчас, пока она пыталась застегнуть бесчисленные крохотные пуговицы, украшавшие перед ее повседневного платья из сиреневого муслина, девушка чувствовала покалывание в пальцах. Хорошо еще, что у этого платья имелись рукава, длинные и узкие, доходившие ей до запястий. Так или иначе, ей придется позаботиться о том, чтобы обзавестись более плотной одеждой из шерсти, в которую обычно одевались местные жители. А до тех пор Майри одолжила ей пару толстых шерстяных чулок и плотную вязаную шаль в клетку, чтобы согреться.

Покончив с завтраком, который состоял из чая, лепешек, свежих сливок и овсяной каши, приготовленной Майри, Элинор и Джулиана удалились наверх в детскую, поближе к пылающему камину, над которым она специально держала весь день кипяший на медленном огне чайник, чтобы им было теплее. Элинор передала через Фергуса просьбу к его светлости зайти к ним, чтобы обсудить распорядок занятий Джулианы, однако прошло уже несколько часов, а лорд Данвин, похоже, не собирался к ним присоединяться.

Большую часть утра Элинор провела, разбирая многочисленные книги, карты и прочие мелочи, обнаруженные ею в классной комнате. Отыскав в ящике письменного стола кусочек пергамента, она быстро нацарапала для себя кое-какие заметки, а Джулиана тем временем просто сидела, как и накануне, у окна, наблюдая за тем, как дождь перемещался в сторону моря и первые робкие лучи солнца пробивались сквозь кучевые осенние облака.

Если не считать того единственного случая утром, когда она топнула ножкой, Джулиана не предпринимала больше никаких попыток общения со своей гувернанткой, храня за завтраком полное молчание, пока Майри непринужденно беседовала с Элинор. Девушка еще раньше достала с полки сборник детских сказок, надеясь таким образом хоть немного узнать о пристрастиях и предубеждениях Джулианы, однако девочка почти не обратила на книгу внимания, и та так и осталась лежать нетронутой на столе в классной комнате.

Элинор отодвинула в сторону сильно уменьшившуюся стопку книг, которые ей еще предстояло просмотреть, и тут ее осенило. Проследовав через всю комнату, она взяла обнаруженную ею еще утром коробочку с кубиками, на которых яркими красками были нарисованы буквы алфавита, после чего вернулась к столу рядом с Джулианой. Опустившись в одно из двух небольших кресел, Элинор разложила кубики цвета слоновой кости на столе буквами вверх. На некоторых из них было по одной букве, а на других по две – сочетание согласной и гласной. Покончив с этим делом, так что почти вся поверхность стола оказалась заполненной кубиками, Элинор обернулась к своей безмолвной маленькой ученице:

– Джулиана, я нашла эти кубики сегодня утром и придумала для нас с тобой небольшую игру…

Судя по тому вниманию, которое обратила на ее слова Джулиана, она с тем же успехом могла находиться в соседней комнате или даже на другой планете. Девочка продолжала сидеть на своем месте у окна, свернувшись в клубочек и не подавая никаких признаков жизни, словно она вообще ее не слышала. Повернувшись к Элинор спиной, она не сводила глаз с туманной линии горизонта, не замечая никого и ничего вокруг себя. «Что же там так привлекает внимание девочки к морю?» – недоумевала Элинор.

– Джулиана, прошу тебя. Мне бы хотелось многому тебя научить, но я не могу сделать это одна.

Со стороны Джулианы не последовало никакого ответа, и Элинор в порыве досады сдвинула брови. Нет, нет, она не сдастся так просто, как все остальные до нее. Она решила попытаться еще раз:

– Я не знаю, какими были твои прежние гувернантки, Джулиана, но могу тебя заверить, что я желаю тебе только добра. Пожалуйста, помоги мне, чтобы я, в свою очередь, могла помочь тебе.

На минуту в классной воцарилось молчание, но затем, к счастью для Элинор, ее слова как будто пробили невидимую стену, которой окружила себя Джулиана, и та, медленно отвернувшись от окна, посмотрела на нее. Широко открытые темные глаза были полны надежды, выражение лица говорило красноречивее любых слов. Эта девчушка явно хотела, чтобы ее спасли, – но вот от чего или от кого?

Элинор указала ей на кресло напротив:

– Будь добра, подойди сюда и присядь рядом со мной на минутку.

Джулиана соскользнула со своего сиденья у окна и робко приблизилась к столу. Опустившись в кресло по другую сторону от Элинор, она окинула взглядом разбросанные кубики с буквами, после чего снова обратила все внимание на гувернантку, выжидая.

Элинор улыбнулась. В глубине души у нее снова вспыхнула надежда.

– Я хочу, чтобы ты знала: я никогда не стану принуждать тебя говорить. Ты можешь даже не открывать рта, если сама этого не хочешь. Я тебя пойму. Но если тебе вдруг что-нибудь потребуется – например, если ты продрогнешь и захочешь взять шаль или проголодаешься, – ты можешь дать мне знать об этом другими способами.

Джулиана уставилась на нее, внимательно слушая – да, слава Богу, слушая! Заметно приободрившись, Элинор перевела дух.

– Для начала мы с тобой попробуем сложить что-нибудь из этих кубиков.

Элинор протянула руку к сборнику сказок, который еще раньше достала для Джулианы. Подобрав со стола несколько кубиков, она выложила из них слово – «книга». Затем она перевела взгляд на Джулиану, которая прочла буквы на кубиках. Элинор могла поклясться, что заметила в глазах девочки некий проблеск, слабую надежду на то, что девочка не станет отгораживаться от нее, как от остальных. Все что угодно лучше этой непробиваемой стены молчания.

– А теперь твоя очередь, – обратилась к ней Элинор, сопровождая свои слова коротким ободряющим кивком. – Выбери сама то, что тебе больше нравится.

Какое-то время Джулиана просто смотрела на нее, затем обернувшись стала шарить глазами по комнате. Взор ее тут же упал на выкрашенную в красный цвет деревянную лошадку с потертыми колесиками и обтрепавшейся от времени веревкой, за которую ее можно было тянуть. Девочка встала, сняла игрушку с полки и поставила ее на стол. Затем, не сводя взгляда с разбросанных по столу кубиков, она стала отбирать из них один за другим, пока не выложила по буквам одно-единственное слово – «лошадь».

Элинор улыбнулась, охваченная таким приливом тепла, словно сквозь нависшие над землей облака внезапно пробился солнечный свет. Теперь они могли общаться!

– Очень хорошо, – произнесла она, поумерив свою радость и окинув взглядом комнату в поисках подходящего предмета. – Ну а теперь снова моя очередь.

Так они выложили еще несколько слов – «мяч», «карта», «солдат», «свеча», – давая названия различным предметам, находившимся в классной комнате, пока в очередной раз не настала очередь Элинор. Однако на сей раз гувернантка не стала осматривать полки, чтобы взять с них какую-нибудь вещь и поставить на стол. Вместо этого она отодвинула в сторону некоторые из тех кубиков, которые все еще были в беспорядке разбросаны по столу, затем не спеша составила из них очередное слово прямо перед креслом Джулианы – «друг».

Затаив дыхание Элинор наблюдала за тем, как Джулиана опустила голову и прочла слово, после чего, прикусив в задумчивости губу, медленно подняла на нее глаза. Спустя мгновение их взгляды встретились.

Элинор перевела дух, чувствуя себя так, словно она стоит перед высокой запертой дверью, ожидая, впустят ее или нет. Она могла заметить выражение неуверенности, промелькнувшее на лице Джулианы – этого маленького создания, которому так долго приходилось прятаться от мира, – и мысленно молила Бога о том, чтобы девочка не отвергала ее.

– Мне бы очень хотелось стать твоим другом, Джулиана, – произнесла она шепотом.

Элинор не стала торопить ее с ответом и терпеливо ждала. Они долго сидели так вдвоем, прислушиваясь к тиканью часов в коридоре, отсчитывавших минуту за минутой. За окном во внутреннем дворе замка раздался собачий лай. Наконец Джулиана медленно, робко протянула руку к оставшимся на столе кубикам, сложив из них всего одно слово – «да».

Затем девочка подняла взгляд от кубиков. Их глаза снова встретились, и Элинор улыбнулась своей ученице, чувствуя, как к горлу у нее подступил комок.

– Джулиана, я…

Внезапно без стука дверь в комнату распахнулась, и все очарование неповторимого мгновения исчезло без следа.

– Его светлость готов встретиться с вами в своем кабинете, – произнес Фергус, останавливаясь в дверном проеме.

«У этого человека определенно дар появляться в самый неподходящий момент», – подумала про себя Элинор. Как и накануне вечером, он появился как раз тогда, когда ей наконец-то удалось добиться некоторого успеха с Джулианой.

Джулиана так резко поднялась, что уронила оставшиеся кубики на пол, и спустя мгновение снова заняла свое место у окна, глядя на бескрайнее пространство неба и бушующего моря внизу.

Нахмурившись, Элинор наклонилась и подобрала с пола кубики.

– Можете передать его светлости, что я сейчас спущусь.

Фергус ничего не ответил, но остался в дверях, не спуская с нее глаз, пока она убирала кубики обратно в коробку. С его появлением атмосфера в комнате заметно изменилась. Он выглядел раздраженным, словно полагал, что Джулиана намеренно смахнула кубики со стола.

– Благодарю вас, Фергус, – произнесла Элинор, отпуская его взмахом руки.

В тщетной попытке вернуть ту атмосферу тепла, которая царила здесь еще за мгновение до его прихода, Элинор взяла каминные щипцы и подбросила в огонь еще брикет торфа, разворошив угольки, чтобы он быстрее загорелся. Поскольку Фергус и не подумал покинуть комнату, она спросила:

– Вы хотите еще что-то сказать?

Старик уставился на нее с таким видом, словно намеревался испепелить взглядом.

– Нет, мисс. – С этими словами он исчез в коридоре.

Элинор поднялась и провела руками по юбкам, чтобы их пригладить. Жаль, что она не могла так же легко избавиться от ощущения холода, вызванного присутствием этого человека. Не все из слуг, похоже, восприняли ее появление в замке так восторженно, как Майри.

– Что ж, я не могу заставлять твоего отца ждать, – обратилась она к Джулиане. – Как тебе будет удобнее – подождать меня здесь одной или, если хочешь, я позову Майри, и она побудет с тобой до моего возвращения?

Девочка ничего не ответила, и Элинор снова пала духом. Надеясь, что их утренние занятия не пропали даром, Элинор подошла к Джулиане и мягко положила руку ей на плечо:

– Я скоро вернусь.

Джулиана словно не слышала.

Обескураженная Элинор тихо вышла из комнаты. Ей ни в коем случае нельзя было терять надежду. Однажды ей уже удалось пробиться сквозь стену молчания, окружавшую Джулиану, и она сумеет сделать это снова.

Спустя несколько минут она уже стояла у открытой двери в кабинет виконта. Он сидел за своим огромным письменным столом, а у его ног, растянувшись возле камина, словно меховой ковер, лежал крупный пес из породы шотландских борзых – возможно, тот самый, чей лай она слышала недавно внизу. При ее появлении пес тотчас вскинул свою большую голову, когда она осторожно постучала в дверь.

– Милорд?

Виконт поднял на нее глаза от письма, которое читал перед ее приходом. Он носил очки, что несколько смягчало суровое выражение темных глаз, делая его более похожим на ученого, чем на полудикого предводителя клана шотландских гордев.

– Мисс Харт! – произнес он, сделав ей знак приблизиться. – Добрый день, пожалуйста, заходите.

Элинор пересекла комнату, усевшись в одно из двух накрытых пледами кресел, стоявших перед письменным столом. Заинтригованный внезапным появлением в комнате незнакомки, пес поднялся со своего места у камина и потихоньку подкрался к ней, пристроившись у самых ее ног.

Виконт хмуро взглянул на пса и произнес по-гэльски:

– Куду, а-шис! Сидеть!

– Нет-нет, все в порядке.

Элинор протянула руку к породистому псу, который бросил беглый взгляд на хозяина, прежде чем уткнуться узким влажным носом в ее раскрытую ладонь. Спустя мгновение пес опустил свою изящную сероватую голову в надежде, что ему почешут за ухом. Элинор охотно повиновалась и с этого момента чувствовала у своих ног исходившее от ее пушистого соседа приятное тепло.

Лорд Данвин сложил руки перед собой на столе и взглянул на гувернантку.

– Фергус дал мне знать, что вы хотели обсудить со мной распорядок занятий Джулианы.

Элинор откашлялась и кивнула.

– Да, милорд, хотя, по правде говоря, я надеялась обсудить с вами этот вопрос прямо в классной комнате.

Виконт недоверчиво уставился на нее, тем самым напомнив Элинор о том, что она больше не была леди Элинор Уиклифф, наследницей состояния герцогов Уэстоверов, занимающей равное с ним положение в обществе, а всего лишь мисс Нелл Харт, гувернанткой, состоящей у него на службе.

– Примите мои извинения, милорд. Я не хотела проявлять неуважение по отношению к вам.

Он покачал головой.

– Не стоит. Видите ли, этим утром я был слишком занят, – пояснил он, как бы оправдываясь.

Элинор поймала себя на том, что внимательно разглядывает линию его покрытого щетиной подбородка и пряди темных волос, ниспадавших ему на лоб. Она невольно спрашивала себя, исчезала ли когда-нибудь с его лба пересекавшая его глубокая морщина и случалось ли ему хоть раз в жизни улыбнуться. Однако едва до ее сознания дошло, что он смотрит в ее сторону, как она тут же вышла из задумчивости, обратив все свое внимание на заметки, которые сделала еще раньше в детской.

– Итак, те материалы, которые я нашла в классной комнате, в целом можно считать удовлетворительными, но я заметила, что среди них не были представлены некоторые области знания, которые я считаю важными для образования Джулианы.

– Вот как?

– Да. – Она подалась вперед в своем кресле и передала виконту свои заметки. – Я взяла на себя смелость добавить в список несколько дополнительных предметов, которые, на мой взгляд, могут пойти ей на пользу.

Виконт взял у нее листок. Сначала ей показалось, что он собирается ограничиться поверхностным прочтением, но что-то из написанного ею привлекло его внимание, и он просмотрел его снова, на сей раз более основательно. Затем он поднял на нее глаза:

– Астрономия? Ботаника? А это что за последнее слово? Если не ошибаюсь, анатомия?

Элинор кивнула.

– Мисс Харт, в мои намерения не входит превращать свою дочь в «синий чулок» девяти лет от роду. Я больше думал о том, как научить ее написать изящное письмо, исполнить прелестную пьеску на фортепиано, в крайнем случае составить приличное меню для ужина. Со временем моей дочери предстоит управлять хозяйством будущего мужа, так при чем тут анатомия?

Элинор невольно напряглась в ответ на это давно знакомое и обидное мнение, что роль жены, матери и любезной хозяйки дома является для любой женщины пределом мечтаний. То же убеждение, что будто бы наивность обворожительна, а беспомощность – наиболее ценимая из добродетелей, ей приходилось терпеть всю жизнь, подобно чашке полуденного чая, которую следовало держать именно так, а не иначе, и в конце концов это привело к тому, что она чувствовала себя всеми преданной и как никогда уязвимой. Она не хотела для Джулианы такой судьбы.

– По правде говоря, милорд, – произнесла Элинор, расправив плечи и выпрямившись в кресле, – я полагаю, что начальные познания в анатомии способны принести женщине пользу, и даже большую, чем мужчине, хотя с этим, пожалуй, можно и поспорить. Ибо на кого, милорд, самой природой возложена обязанность давать миру новую жизнь? Насколько менее пугающим это может стать для женщины, которая имеет представление о физической стороне дела вместо того, чтобы пребывать в блаженном убеждении, будто детей приносят по ночам феи и оставляют их на подушке матери ворковать и улыбаться, пока счастливая мать не проснется и не увидит их.

Голос Элинор возвысился до такой степени, что даже Куду поднял голову, в изумлении уставившись на нее. Вспышка негодования заставила ее лицо покрыться обворожительным румянцем, а та страстность, с которой она говорила, привела к тому, что ее блестящие зеленые глаза приобрели еще более густой изумрудный оттенок.

Гэбриел не привык к тому, чтобы кто-нибудь, а тем более женщина, вел себя в его присутствии так смело. Большинство из тех людей, с которыми ему приходилось сталкиваться, робели от одного его вида, заранее соглашаясь со всем, что он хотел им сказать, даже если это противоречило их собственным взглядам. В конце концов, разве вся округа не звала его Дьяволом из замка Данвин?

Но эта женщина…

Он невольно спрашивал себя, что произойдет, если он коснется этих губ, с которых только что сорвались гневные упреки, поцелуем, и недоумевал, почему ему вообще в голову пришла подобная мысль.

Гэбриел отвернулся от нее, сосредоточив все внимание на письме, на которое он как раз собирался ответить, когда она вошла, – вежливом, многословном послании от его поверенного, Джорджа Пратта из Лондона. Все, что угодно, лишь бы отвлечься от соблазнительного вида ее пухлой нижней губы.

– В действительности, мисс Харт, у нас в Шотландии существует поверье, что феи являются по ночам, чтобы похищать младенцев, а не для того, чтобы их приносить.

Гувернантка по ошибке приняла его попытку перевести разговор на другую тему за насмешку над предметом, который, по-видимому, был особенно дорог ее сердцу. В зеленых глазах вспыхнули гневные огоньки:

– Можете язвить сколько вам угодно, сэр, но я знаю, о чем говорю. Невежество никогда не является преимуществом. Напротив, это слабость, которая не только не защищает женщин, но делает их жертвами.

Видя перед собой ее дерзкий взгляд и пылающие жаром щеки, Гэбриел недоумевал, что могло произойти в ее жизни, что заставило ее так остро воспринимать все тяготы своего пола. Вне всякого сомнения, эта женщина воспитывалась в высшем аристократическом кругу. Ее манеры и речь служили достаточным тому подтверждением, да и образование ее было куда выше, чем у представительниц самых привилегированных слоев общества.

Кто же такая на самом деле эта мисс Нелл Харт? Откуда она родом? Была ли она когда-нибудь замужем? Странно, но в тот же миг, как эта мысль пришла ему в голову, воротник рубашки Гэбриела показался ему слишком тесным. Какая ему разница, даже если дома ее ждали муж и целый выводок ребятишек? Откуда бы она ни приехала сюда, она явно не желала там оставаться, и кроме того, она казалась ему самой приемлемой кандидаткой на роль гувернантки, способной научить Джулиану всем светским премудростям. Более того, она была единственной кандидаткой. Так что, если ей угодно забивать девочке голову расположением звезд на небе или латинскими названиями каждого сорняка на острове, так тому и быть. Как только образование Джулианы будет завершено, она вернется к тому, что – или кого – она покинула, а он вернется к своему прежнему затворническому образу жизни, будучи уверенным в том, что будущее благополучие Джулианы обеспечено.

– И опять-таки ваша взяла, мисс Харт. Полагаю, образование моей дочери только выиграет от тех предметов, которые вы упомянули. Вы можете свободно пользоваться моей библиотекой, когда пожелаете. Полагаю, вы найдете там все, что необходимо для ваших целей, поскольку мои предки были большими ценителями печатного слова, собирая у себя литературу по самым различным областям знания в течение нескольких веков подряд. Если же и этого почему-либо окажется для вас недостаточно, мы сможем приобрести все, что нужно, на Большой земле.

На лице гувернантки отразилось явное изумление. Она не промолвила ни слова и только кивнула в ответ. Это движение привело к тому, что прядь каштановых волос выбилась из затейливой прически и мягко легла ей на щеку, щеку, которая должна была быть на ощупь нежной и гладкой, словно шелк.

– Это все? – спросил Гэбриел, все более сознавая неуместность их пребывания наедине друг с другом в его кабинете, когда их разделяла только мохнатая масса, растянувшаяся между ними на ковре.

– Да, милорд. Я благодарна вам за то, что вы проявили такую неожиданную широту взглядов в вопросе образования Джулианы. Как приятно видеть, что человек вашего круга тоже способен мыслить здраво.

Гэбриел не знал, следует ли ему воспринимать последние слова как комплимент или же как личный выпад, направленный против представителей мужского пола. У него не хватило времени обдумать это, поскольку гувернантка тут же поднялась с места и направилась к выходу. Когда она проходила мимо его стола, он уловил ее запах – дивный цветочный аромат с привкусом пряностей, и одного этого оказалось достаточно, чтобы у него кровь заиграла в жилах. Когда же она вышла в коридор, Гэбриел поймал себя на том, что любуется ее плавно колыхавшимися бедрами под тонким муслином платья. В кабинете стало нестерпимо жарко, дыхание его участилось, и он ощутил опасное и совершенно неукротимое напряжение в чреслах. Все это его удивило и в то же время не на шутку напугало.

Какого черта? Ведь он же, в конце концов, не неопытный юнец, мечтающий залечь между пышными ногами директорской дочки. Он взрослый мужчина, прекрасно понимающий, насколько опасно для него поддаваться собственным эмоциям. Слишком давно ему не приходилось спать с женщиной. А эта девица пробыла на острове, в его доме, всего лишь день, и вот он уже сидит в своем кабинете, предаваясь мечтам о ее нежной коже и теряя голову от ее дивного аромата. Неужели он так ничему и не научился после гибели Джорджианы? И скольким еще ни в чем не повинным людям придется пострадать по его вине?

Гэбриел отлично понимал, как ему следует поступить. Он должен стать достойным сыном своего знаменитого отца Александра Макфи – холодным и равнодушным, неподвластным никаким человеческим чувствам. Он должен окружить себя той же невидимой броней, которая верно служила хозяевам замка Данвин в течение многих поколений. А из этого, в свою очередь, следовал один совершенно очевидный вывод.

Он должен избегать общества этой таинственной гувернантки любой ценой.

Глава 6

Гэбриел быстро переступил с мола на палубу видавшего виды ялика, который лениво покачивался на покрытых рябью водах залива.

Утро в тот день выдалось холодным, ясным и морозным – как раз таким, когда все торопятся вон из дома подышать свежим воздухом после того, как долго приходилось прятаться от ненастья, греясь у теплого очага. Природа не часто баловала жителей западного побережья хорошей погодой, да еще в такое время года – гораздо чаще скудный свет осеннего солнца был скрыт за грядой низко нависших над землей облаков, не говоря уже о яростных порывах морских ветров. Поэтому, когда неожиданно выпадали ясные деньки, как сейчас, это становилось для всех настоящим праздником.

Гэбриел предполагал провести весь день, затворившись у себя в кабинете, отвечая на письма и подводя счета в домовой книге. Но едва он заметил из окна комнаты готовившуюся к отплытию на Большую землю лодку, как тут же решил, что домовая книга вполне может подождать до более ненастной поры.

Воды залива накатывались на борт утлого суденышка. Заслонив глаза от яркого солнечного света, Гэбриел вобрал в грудь соленый и прохладный, пахнущий туманами морской воздух. Один день в открытом море – вот в чем он, пожалуй, нуждался сейчас больше всего, чтобы прояснить свой ум, избавившись от образов, которые преследовали его даже во сне. Образов некоей гувернантки со сверкающими зелеными глазами и губами, которые так и напрашивались на поцелуи.

– Ла ма гут[11], Дональд! – крикнул Гэбриел Дональду Макнилу, одному из живших на острове арендаторов, который как раз готовил ялик к отплытию.

Немногочисленные члены команды, все еще находившиеся на берегу, перетаскивали на борт запасы пресной воды и махали на прощание своим женам и матерям, которые уговаривали их взять с собой теплую одежду на тот случай, если погода испортится. Гэбриел воспользовался моментом, чтобы всмотреться более внимательно в горизонт на востоке, отыскивая взглядом далекие берега Большой земли, постепенно проступавшие из-за рассеивавшейся пелены утреннего тумана. Там, за горсткой более мелких островов, составлявших самое сердце Гебридского архипелага, лежало место их назначения – Обан, своеобразный по своему облику приморский городок, служивший главным портом графства Аргайлшир.

– Ветер сегодня попутный, так что плавание не затянется, – заметил Гэбриел.

– Да, милорд, – ответил Дональд на гэльском языке, хотя, как и Гэбриел, он выучил английский еще с детства. – Похоже, мы доберемся туда без хлопот.

Несколькими годами моложе тридцатидвухлетнего Гэбриела. Дональд родился здесь, на острове Трелей, как и его отец, а еще раньше его дед и прадед. За всю жизнь он покидал остров лишь однажды, когда семнадцати лет от роду записался в один из славившихся своей несокрушимой мощью полков шотландских горцев графства Аргайлшир, чтобы сражаться на Иберийском полуострове против войск Наполеона. Не прошло и года, однако, как он вернулся домой после того, как шальная пуля пробила ему икроножную мышцу. И хотя рана быстро зажила, молодой человек с тех пор стал заметно прихрамывать, за что жители острова прозвали его Хромым Дональдом. На своем ялике он дважды в неделю плавал к берегам Большой земли, доставляя пассажиров в Обан, забирая там почту и возвращаясь обратно с провизией и припасами. В знак признательности за столь благое дело соседи присматривали за его небольшим стадом коров и овец, а также полем, на котором росли картофель и ячмень на прокорм Дональду и его семье долгой суровой зимой.

Гэбриел стоял на палубе, горя от нетерпения поскорее отправиться в путь, поскольку в такой чудесный день ему не хотелось потерять ни одного мгновения. Небольшая команда ялика, состоявшая, помимо капитана, из четырех человек, уже поднялась на борт, и матросы заняли свои места в ожидании отплытия. Спустя несколько минут все последние приготовления к отплытию были закончены.

– Хотите, я помогу вам оттолкнуть ялик от берега? – спросил Гэбриел, протянув руку к крученому канату, соединявшему судно с каменным молом.

– Да, милорд, это было бы… – Тут Макнил остановился в нерешительности, глядя мимо Гэбриела в сторону отдаленного холма, на котором возвышался замок. – Одну минутку, милорд.

Отвлекшись на мгновение от швартова, Гэбриел увидел две женские фигуры, которые быстро спускались вниз по тропинке к молу. Они находились слишком далеко, чтобы он мог рассмотреть их отчетливо, однако на обеих были юбки и плащи, и одна из них казалась заметно меньше другой. Та, которая была выше ростом, замахала руками с явным намерением привлечь к себе их внимание.

«Нет, – подумал Гэбриел, – только не это».

– Эй! – послышался звонкий голос. – Доброе утро, лорд Данвин.

Она выглядела запыхавшейся после того, как ей пришлось чуть ли не бегом спускаться по склону, и отдельные пряди волос выбились из ее прически. Насыщенного каштанового оттенка, они поблескивали на солнце, отчего ее раскрасневшееся от легкого морозца лицо казалось еще краше.

– Насколько я поняла со слов Майри, вы собираетесь сегодня на Большую землю, – произнесла она вслух то, что и так было очевидно, в надежде, что ее пригласят присоединиться.

Гэбриел взглянул на нее.

– Да, верно, мисс Харт.

Если он думал, что его недовольный тон заставит ее отступить, то ему очень скоро пришлось убедиться в обратном.

– Что ж, в таком случае я рада тому, что мы подоспели вовремя.

С этими словами, не дожидаясь ничьей помощи, она быстро ступила на палубу, после чего, шурша юбками, взяла за руку Джулиану и помогла девочке подняться на борт, поставив ее рядом с собой. Затем она направилась к Дональду, протянув ему в знак приветствия руку.

– Здравствуйте. Я – мисс Харт, новая гувернантка мисс Джулианы. Надеюсь, вы не будете против, если мы к вам присоединимся? Сегодня самая подходящая погода для морских прогулок.

Макнил тотчас стащил с головы потрепанную фуражку, открыв взорам присутствующих торчавшую во все стороны густую рыжую шевелюру.

– Дональд Макнил к вашим услугам, мисс, – произнес он, улыбнувшись во весь рот.

Гувернантка тоже улыбнулась в ответ, совершенно очаровав как самого капитана-шотландца, так и его команду.

– Пожалуйста, зовите меня просто Нелл.

«Все, кроме меня», – подумал Гэбриел, оборачиваясь в ее сторону.

– Что это значит, мисс Харт?

Дружелюбная улыбка исчезла с ее лица, и она подняла на него потрясающие зеленые глаза, в которых отражалась странная неловкость.

– Только то, что я решила последовать вашему совету, милорд.

– Моему совету?

– Вот именно. Если верить вашей кухарке, Майри, то в Обане я смогу по самой сходной цене приобрести себе пару прочных ботинок.

– Если не ошибаюсь, я говорил вам, что Фергус сделает это за вас.

– Да, но я не вижу причин отрывать его от других обязанностей, когда я с тем же успехом могу выбрать себе ботинки сама. Кроме того, мне нужна более подходящая для этих мест одежда, да и вряд ли Фергус станет покупать мне нижнее белье, как вы полагаете?

Перед мысленным образом Гэбриела промелькнул образ мисс Харт, облаченной в тонкую ночную рубашку. Он нахмурился, однако ничего не смог возразить. Ей действительно требовался костюм, более подходящий для сурового климата Гебридских островов. Даже сейчас на ней было легкое клетчатое платье с высокой талией и изящные туфельки без пяток, словно она собиралась не на морскую прогулку, а на светский раут. Если она и дальше будет так легко одеваться, не пройдет и месяца, как сляжет с пневмонией.

– Уж не говорю о том, – продолжала гувернантка, – что, подобрав все сама, я могу быть абсолютно уверена в точности размера, и раз уж сегодня природа решила побаловать нас хорошей погодой, я думаю, нам с Джулианой пора совершить первый выход в свет.

Джулиана, стоявшая рядом со своей наставницей, смотрела на отца с таким видом, словно ждала, что он ответит им отказом. Поначалу Гэбриел действительно так и собирался поступить, однако он понимал, что Джулиана слишком долго оставалась запертой в четырех стенах замка, не отваживаясь выйти за его пределы. Даже накануне ее короткий отдых у моря был испорчен дождем. Хорошая порция солнечного света и свежего морского воздуха пойдет девочке только на пользу. Кроме того, он не мог просто взять и отказаться от участия в плавании, не вызвав тем самым ненужных вопросов. Поэтому виконт только буркнул в ответ: «Как вам угодно», – после чего снова протянул руку к канату.

Как только швартовы были отданы, ялик легко оторвался от берега, увлекаемый волнами, его прочный шерстяной парус наполнился бодрящим ветерком. Матросы уже сидели наготове возле своих узких весел, и как только Дональд скомандовал по-гэльски: «Тиугин![12]», дружно принялись грести. Судно неуклюже отчалило от берега и направилось в открытое море, и почти тут же воздух огласился ритмичными звуками песни гребцов – старинной мелодии, которая помогала им согласовывать свои движения. То была давняя традиция, прочно укоренившаяся среди жителей островов, и слова этой песни передавались с небольшими изменениями из одного поколения моряков в другое.

В промежутках между взмахами весел Гэбриелу пришлось вдоволь наслушаться болтовни мисс Харт, которая то рассказывала Джулиане о тех предметах на корабле, которые ей были знакомы, то обращалась с вопросом к Дональду, если ей на глаза попадалось нечто неизвестное.

– Взгляни сюда, Джулиана. Вот эта, передняя, часть корабля называется носом, а та, задняя, кормой. Я права, мистер Макнил? – Не дожидаясь ответа, она обернулась и снова спросила у капитана: – А это что там за островок, мистер Макнил?

– О, это, должно быть, Эйлин Олмса, мисс. Предание гласит, что когда Красавчик принц Чарли[13] в тысяча семьсот сорок пятом году вернулся в Шотландию, именно здесь он в первый раз высадился на берег, прежде чем направиться дальше на север, в сторону Барра.

– Вот как? – В глазах гувернантки светилось неподдельное любопытство, пока она всматривалась в неровную береговую линию крохотного островка, словно отыскивала взглядом среди камней и зарослей силуэт покойного Стюарта. – Расскажите мне об этом поподробнее, мистер Макнил…

Пока Дональд пересказывал ей истории о якобитском восстании, которые любому шотландцу приходилось слышать с детских лет, Гэбриел уже в который раз проверял фал у противоположного борта, благодарный судьбе за то, что холодный пронизывающий ветер обдувал ему щеки и лицо. Все, что угодно, лишь бы отвлечь свое внимание от этих злопо-лучных зеленых глаз.

Этой женщине был присущ какой-то особый, только ей свойственный внутренний свет, непередаваемое словами сияние, проявлявшееся в ее неутомимой любознательности и страстной натуре. По ее лицу можно было без труда прочесть все ее мысли и чувства, как по открытой книге. Она действовала на него опьяняюще.

Путешествие через залив никак нельзя было назвать простым, и Гэбриел знал, что им потребуется добрая половина дня, чтобы достичь бухты Обана. И за все время их плавания мисс Харт, похоже, ни разу не испытывала недостатка в словах. Джулиана же, напротив, не произнесла ни звука. Она сидела молча, как делала это каждый день в течение трех последних лет, уставившись на далекий горизонт и не обращая внимания на то, что происходило вокруг. Тем не менее Гэбриел не мог удержаться от изумления, глядя на новую гувернантку. Она, похоже, и не думала сдаваться. В отличие от своих предшественниц, которые быстро прекращали всякое общение с Джулианой, как только выяснялось, что девочка не способна им ответить, мисс Харт обращалась к ней снова и снова, как будто они вели безостановочную беседу, привлекая ее внимание ко всему, что могло быть ей интересно, и даже задавая время от времени вопросы, словно забыв о том, что Джулиана онемела.

Следующие несколько часов пролетели быстро. Примерно на полпути к Большой земле ялик вошел в узкий пролив, разделявший два крупных острова – Малл и Джура. Ветер принялся сильнее подгонять их скорлупку, она с головокружительной скоростью проносилась по мутному морскому коридору, и каждый раз, когда остроконечный нос ялика рассекал очередную волну, в воздух поднимались целые тучи соленых брызг.

Достигнув знакомого места, гребцы как по команде остановились, прекратив все движения и подняв в воздух весла, чтобы позволить стоявшему у руля Дональду уверенной рукой вести корабль навстречу коварным волнам. Все замерло. Даже мисс Харт, по-видимому, почувствовала перемену, когда они на одном кормовом весле продвигались все дальше и дальше в сторону Обана. Вскоре до них с востока донесся отдаленный и уже ставший привычным рев, с каждым новым валом становившийся все громче и громче.

– А! – воскликнул Дональд, крепко удерживая рукой руль. – Похоже, келах[14] сегодня разбушевалась не на шутку.

– Келах? – удивленно переспросила гувернантка.

– Да. Слышите этот шум, мисс Харт? Это голос Ведьмы островов, рев Корреврекина. Так называется страшный водоворот, образованный приливными волнами, который располагается к северу от острова Джура. – Он указал ей на ближайшую к ним береговую линию, где из-за окутывавшего землю тумана вырастали три высоких горных пика. – Вам и девочке лучше ухватиться за что-нибудь и держаться покрепче. Плавание здесь вряд ли можно назвать приятным.

– Это опасно? – спросила мисс Харт, не без тревоги разглядывая горизонт на востоке. Весь ее бьющий через край восторг по поводу их увеселительной прогулки куда-то улетучился.

– Да, это может быть очень опасно для тех, кто не знает воды Лорна как свои пять пальцев, – пояснил Дональд. – На гэльском языке название Корреврекин означает водоворот принца Брекейна, и оно восходит к легенде, почти столь же древней, как и сами эти острова. Говорят, что много веков назад; когда на этих землях еще жили пикты[15] и гаэлы[16], однажды из далекой Норвегии прибыл некий принц Брекейн, чтобы попросить руки прекрасной дочери Повелителя островов. Но владыка хотел по-настоящему испытать молодого принца, прежде чем отдать ему бесценную награду в лице своей любимой дочери. Поэтому он сказал принцу, что тот должен поставить свою галеру на якорь в бушующих водах пролива между Джурой и Скарбой на три дня и три ночи. Если он сумеет продержаться до утра третьей ночи, то получит принцессу в жены.

Многие корабли нашли свою могилу в этих коварных водах, поэтому, чтобы лучше подготовиться к испытанию, Брекейн поспешно отплыл обратно в Норвегию, чтобы посоветоваться с магами. Эти мудрецы внимательно изучили древние свитки, обратились за указаниями к своим норвежским божествам и наконец снова явились к принцу, чтобы дать ему совет.

– И что же они ему сказали? – Глаза Элинор округлились от изумления.

– Они посоветовали ему взять с собой в островное королевство три веревки, одна из которых должна быть свита из шерсти, другая – из пеньки, а третья – из волос самых чистых и непорочных девственниц. Нет нужды говорить о том, что многие норвежские девушки охотно отдали красивому принцу свои шелковистые косы, чтобы свить из них веревку, однако он не мог знать о том, что одна из этих девушек… – тут Дональд сокрушенно покачал головой, – ну, словом, она оказалась нечиста. Не подозревая об этом, принц Брекейн взял три веревки и отплыл обратно на острова, будучи совершенно уверен в том, что способен справиться с задачей, которую поставил перед ним Повелитель островов.

Гэбриел словно зачарованный не сводил взгляда с лица единственной слушательницы Дональда. Вся ее недавняя тревога, порожденная зловещим ревом водоворота, который теперь окружал их со всех сторон, была позабыта – до такой степени ее захватила древняя легенда. Гэбриел, в свою очередь, был захвачен ею.

– И что же произошло, когда принц вернулся? – осведомилась она.

– В первую же ночь, – пояснил ей Дональд, голос которого трудно было расслышать сквозь шум моря, – веревка, свитая из шерсти, порвалась, однако принц сумел одолеть ярость прилива и благополучно продержался до утра. На следующую ночь веревку из пеньки постигла та же участь, но Брекейн опять вышел победителем в схватке со стихией. Последняя веревка, из волос, надежно удерживала его всю третью ночь, как и предсказывали ему мудрецы, до тех пор, пока с запада на острова не обрушился ужасный шторм, и та прядь, один из волосков в которой принадлежал нечистой девушке, порвалась, ослабив таким образом всю веревку. Незадолго до рассвета бушующий поток унес в море корабль Брекейна, которому так и не суждено было получить руку принцессы. Однако его верный пес выхватил из волн тело бедного принца и перенес его на берега Джуры, где тот и был погребен в пещере, которая до сих пор носит его имя.

Теперь уже гувернантка смотрела на Дональда с выражением полного и безграничного благоговения. Даже Джулиана, похоже, была очарована рассказом капитана, поскольку она отвела взгляд от горизонта, сосредоточив все внимание на Макниле.

Гэбриел поднялся, мысленно аплодируя искусству моряка, ибо за то время, которое понадобилось Дональду, чтобы поведать эту старинную и красочную историю, он сумел благополучно провести их корабль через опасный водоворот, рев которого постепенно затихал в тумане позади них. Очень скоро они причалили к шумной и многолюдной пристани в Обане.

Гэбриел первым соскочил с палубы ялика и закрепил швартовы, после чего немедленно вернулся, чтобы помочь остальным сойти на берег. Провести несколько часов рядом с Джулианой после того, как он столько месяцев всячески старался ее избегать, явилось для него суровым испытанием. Ему приходилось постоянно напоминать себе о том, что даже просто наслаждаться ее обществом было чревато опасностью. Поэтому, почувствовав в своей руке пальцы дочери, он удержался от радостной улыбки и ограничился коротким кивком, когда она сделала шаг с палубы на пристань.

Последней, кому он подал руку, оказалась мисс Харт, которая стояла в ожидании на носу судна. Едва она перекинула ногу через фальшборт, намереваясь сойти на берег, ялик неожиданно накренился, отбросив ее вперед, прямо в его объятия. От неожиданности она подняла на него глаза, оказавшись так близко, что он мог почувствовать на своем подбородке тепло от вздоха, вырвавшегося из ее груди, и соблазнительный аромат ее тела вновь вскружил ему голову.

Все его существо тут же встрепенулось в ответ. Ее запах, тепло ее тела – все это вызвало напряжение в чреслах и заставило сильнее биться сердце. То было чувство, которое он не испытывал уже очень-очень давно, – и нельзя сказать, чтобы оно показалось ему неприятным.

Она смотрела на него в упор, широко раскрыв свои изумрудные глаза и слегка разомкнув губы. Ему ничего не стоило поцеловать ее прямо сейчас, у всех на виду, и почему-то он был уверен, что она не станет сопротивляться, так же как и в том, что ему следовало ее отпустить. И немедленно.

Гэбриел осторожно поставил ее на ноги и неуклюже отступил.

– Нам нужно отправляться в обратный путь не позднее двух часов пополудни, если мы хотим вернуться на остров до наступления темноты, – произнес он резче, чем ему того хотелось. Не дожидаясь ее ответа, он отвернулся и принялся снова проверять прочность крепления тросов, предоставив совершенно сбитой с толку Элинор разглядывать его спину.

Глава 7

Ряд крутых, скользких от морской влаги каменных ступенек вел от многолюдной пристани к Джордж-стрит, главной улице маленького приморского городка Обан. По сути, это была обычная шотландская рыбацкая деревня, выросшая всего тридцать лет назад вдоль восточного берега живописной морской бухты и представлявшая собой просто скопление крытых соломой хижин и выбеленных известью домиков с высокими крутыми крышами. Хотя в Обане не было своей церкви, здесь имелись две небольшие гостиницы, таможня, винокуренный завод и несколько ремесленных мастерских, большинство из которых были так или иначе связаны с рыбным промыслом, составлявшим основу скудного хозяйства городка.

Расположенный у подножия высокой, поросшей лесом горы, Обан был надежно защищен от пронизывающих гебридских ветров лежащим по другую сторону бухты зеленым островом Керрера, а с северной стороны над ним возвышался замок Данолли. Эта старинная крепость, бывшая резиденцией клана Макдугалов, теперь превратилась в развалины, хотя когда-то она служила надежным оплотом королям Дальриады[17]. Нынешний глава клана Макдугалов все еще владел землями своих предков, живя в доме, построенном из камней самого замка после рокового поражения 1745 года, однако от старой крепости осталась только главная башня, возвышавшаяся, словно безмолвный часовой, над огражденной скалами бухтой, в том самом месте, где вершина высокой горы встречалась с бескрайним небом.

Элинор решила начать прогулку с какого-нибудь знакомого места, и потому прежде всего направилась по Джордж-стрит в сторону расположенной поблизости гостиницы, где она останавливалась на этой неделе. Девушка собиралась выяснить у жены хозяина, миссис Макивер, где именно она может приобрести столь необходимые ей сейчас башмаки. Один раз им пришлось поспешно отступить в сторону, когда к ним приблизилась запряженная пони повозка, и Элинор взяла за руку Джулиану, чтобы отвести ее подальше от опасности. Однако она не отпустила ее и после того, как повозка проехала мимо, и, к радости Элинор, Джулиана не делала никаких попыток высвободиться.

Когда они переступили порог слабо освещенной передней комнаты гостиницы, поблизости никого не оказалось, хотя Элинор могла различить приглушенные голоса, доносившиеся из задних комнат. Взглянув на Джулиану, она улыбнулась девочке и указала ей на небольшую, грубо сколоченную скамейку перед единственным окошком, украшавшим фасад дома. Она обернулась в тот момент, когда в комнату, вытирая руки о край фартука, вошла жена хозяина.

– Ох, дитя мое, как же вы меня напугали! Я не слышала, как вы вошли, но должна признать, нисколько не удивлена, застав вас здесь. Я так и знала, что вы вернетесь. Как я уже говорила вам раньше, очень немногие задерживались дольше чем на сутки на этом проклятом острове. Но вы можете не беспокоиться: ваша комната все еще ждет вас. Вы намерены провести здесь только ночь или же на этот раз погостите у нас подольше?

Элинор покачала головой:

– Нет. Мне очень жаль, миссис Макивер, но вы ошиблись. Мне не нужна комната. Я решила остаться на острове. Я только хотела спросить у вас…

Глаза миссис Макивер сделались круглыми, словно полная луна, когда она заметила сидевшую позади Элинор Джулиану. И ей потребовалось некоторое время, чтобы снова обрести дар речи:

– Неужели вы действительно хотите остаться на этом Богом забытом острове и ухаживать за ребенком дьявола?

Элинор бросила на женщину укоризненный взгляд.

– Я была бы вам очень признательна, миссис Макивер, если бы вы вели себя более вежливо в присутствии мисс Макфи.

– Она и есть дьяволово отродье. Это так же верно, как и то, что родной отец лишил ее голоса.

– Довольно об этом, миссис Макивер.

– Тогда почему она не разговаривает?

– Возможно, просто потому, что ей нечего сказать. Позвольте мне также напомнить вам о том, что ее немота не мешает ей слышать все от первого до последнего слова, и потому я настоятельно советую вам воздержаться от дальнейших замечаний. А теперь, если вы будете так добры указать нам дорогу к дому местного сапожника, мы сию же минуту покинем вашу гостиницу и продолжим путь.

Миссис Макивер сокрушенно покачала головой.

– Ох, дитя мое, вы совершаете ужасную ошибку. Самую ужасную ошибку в своей жизни.

– Даже если это так, это моя ошибка. А теперь, миссис Макивер, скажите, пожалуйста, где находится дом сапожника.

Женщина хмуро взглянула на нее, явно раздосадованная тем, что ей так и не удалось убедить Элинор в правоте своих нелепых обвинений.

– Чуть дальше по улице, с той ее стороны, которая ближе к бухте, почти у самой окраины города. У него еще есть огромный черный пес, который целыми днями лежит возле дверей, ленивый что твой чурбан. Ищите эту зверюгу, и тогда вы, уж верно, не пропустите его дома.

Элинор поблагодарила хозяйку и протянула руку Джулиане, которая тут же взяла ее – без сомнения, ей так же, как и Элинор, не терпелось покинуть это место.

Когда девушка уже коснулась дверной ручки, собираясь уходить, ей на глаза впервые попалось объявление, прибитое к стене рядом с дверью на том самом месте, где еще несколько дней назад она обнаружила другой подобный листок, который и привел ее на Трелей. На сей раз, однако, это не было предложением работы.


«ОБЪЯВЛЕНИЕ


Крупная денежная награда предлагается за благополучное возвращение домой леди Элинор Уиклифф, наследницы герцогского дома Уэстоверов. Названная леди имеет светлую кожу, каштановые волосы и зеленые глаза. В последний раз ее видели путешествующей в одиночестве через северную Шотландию. Всех, у кого есть сведения о ее судьбе, просим обращаться прямо к его светлости, герцогу Уэстоверу или его наследнику, маркизу Найтону. Ее семья готова потратить на поиски любую сумму».


Элинор почувствовала, что бледнеет. «О Господи, – подумала она, – им все-таки удалось меня выследить!»

По-видимому, объявление повесили сюда не раньше чем два дня назад, поскольку Элинор недавно останавливалась в этой гостинице и не заметила его. Она хотела было расспросить миссис Макивер о том, кто и когда его принес, однако опасалась, что любой интерес с ее стороны к этому объявлению может навести женщину на мысль, что речь в нем идет о ней самой. По правде говоря, Элинор была удивлена тем, что жена хозяина гостиницы не догадалась об этом сразу.

Девушка украдкой бросила взгляд через плечо на миссис Макивер, которая в этот момент как раз расставляла цветы в вазе. Делая вид, будто роется в своем ридикюле, Элинор выждала, пока женщина на миг отвернулась от нее, после чего быстро сорвала объявление со стены, небрежно сунув его в сумочку.

Едва оказавшись снаружи, Элинор остановилась, чтобы перевести дух. Первым ее побуждением было вернуться на ялик Дональда Макнила и там ждать намеченного часа отплытия. Без сомнения, она бы так и поступила, если бы ей позарез не нужна была обувь. Возможно, пыталась обнадежить себя Элинор, то объявление, которое она видела на стене гостиницы, было единственным. Если же нет, ей остается только найти и сорвать все остальные, начиная с дома сапожника.

Когда они с Джулианой свернули в направлении, указанном миссис Макивер, Элинор подняла глаза вверх, в сторону гор, и заметила, что небо уже начало заволакиваться облаками. Она могла лишь уповать на то, что дождь не зарядит снова, помешав их прогулке.

Они не успели далеко отойти от гостиницы, когда наткнулись на маленький, увитый побегами плюща домик с трубой на крыше, очень похожей на бочонок с выбитым дном. На пороге его, растянувшись перед дверью, и в самом деле лежал чудовищных размеров черный пес. Глаза его были закрыты, дыхание казалось медленным и тяжелым, и когда они осторожно приблизились к дому, он как будто не обратил на них внимания – не шелохнулся, даже не поднял головы до тех пор, пока они не оказались в нескольких футах от него.

Пес тут же вскочил с места, одним быстрым движением преградив им путь к двери. Спустя мгновение он зашелся громким лаем, словно исчадие ада.

Джулиана так и застыла на месте, а Элинор быстро встала между ней и животным, после чего, крепко сжимая руку девочки в своей, сделала один осторожный шаг в сторону двери. Пес оскалил зубы и гневно сверкнул на нее глазами.

– Есть здесь кто-нибудь? – окликнула она робко, надеясь дать знать о себе хозяину дома, как будто ее дрожащий голос мог сделать это с большим успехом, чем ужасающий лай этого создания.

Ответа не последовало, поэтому ей пришлось отпустить руку Джулианы и сделать шаг в сторону, поближе к единственному в доме окну, хотя ей трудно было рассмотреть что-либо сквозь мутное стекло.

– Извините, есть здесь кто-нибудь?

Когда Элинор попыталась заглянуть внутрь между потрепанными занавесками, до нее донесся низкий рык пса. Она обернулась, чтобы узнать, в чем дело, и у нее тут же перехватило дыхание.

– Джулиана, нет!

Джулиана выступила вперед и вытянула руку так, что та оказалась всего в нескольких дюймах от серой морды пса. Первым побуждением Элинор было оттащить ее в сторону от греха подальше, однако она опасалась резким движением испугать животное.

И тут она заметила, что пес больше не рычит. Он поднял вверх свою огромную морду, с явным любопытством обнюхивая протянутые к нему пальцы Джулианы. Элинор замерла на месте, мысленно моля Бога о том, чтобы все обошлось. Пес тем временем тихо заскулил и лизнул руку Джулианы, подставив ей голову, чтобы она почесала его за ухом. Девочка улыбнулась и наклонилась к животному, нежно поглаживая его шкуру.

– Кажется, меня кто-то звал? Добрый день, мисс!

Из задней части хижины появился рослый мускулистый малый лет двадцати пяти, с тусклыми белокурыми волосами и золотисто-янтарными глазами. Он вытер тряпкой пальцы, после чего протянул ей в знак приветствия руку:

– Шеймус Маклин, к вашим услугам.

Элинор улыбнулась и пожала сапожнику руку:

– Добрый день, мистер Маклин. Я – мисс Нелл Харт, а это – мисс Джулиана Макфи. Мы пришли к вам за обувью.

– Макфи? – Он смотрел на Джулиану с тем же выражением, что и злоязычная миссис Макивер. – Неужели та самая Макфи с Трелея?

После недавнего разговора в гостинице Элинор тотчас насторожилась:

– Да, верно, сэр. Мы прибыли сюда с острова Трелей, где я теперь служу гувернанткой.

– Гувернанткой, говорите? – Его улыбка больше не производила впечатление дружелюбной. Напротив, как ей показалось, он намеренно передразнивал ее слова, и Элинор метнула на него хмурый взгляд. – Так, значит, это и есть та немая малютка, о которой тут столько говорят. Да, хотя волосы и глаза у нее, к несчастью, того же цвета, что и у отца, в ней все же чувствуется отблеск нежной красоты ее покойной матушки.

Стало быть, этот человек знал мать Джулианы. Возможно, виконтесса сама наведывалась в город за обувью, хотя слова Маклина и то неподдельное волнение, с которым он их произнес, свидетельствовали о гораздо более близком знакомстве.

Маклин, по-видимому, вспомнил о том, что они явились к нему по делу, и тут же переменил тон:

– Вы сказали, что пришли ко мне за обувью?

– Да. Думаю, пара полусапожек – как раз то, что мне нужно, если вас это не затруднит, мистер Маклин.

Сапожник в ответ широко ухмыльнулся.

– Вы ведь не здешняя, мисс Харт?

Об этом и так легко было догадаться по явному отсутствию в ее речи шотландского акцента, однако Элинор просто покачала головой и произнесла:

– Я прибыла сюда из Англии, сэр.

– Англичанка, значит? Большинство шотландских девушек вообще не носят сапог.

Элинор сдвинула брови:

– Понимаю. По-видимому, я ошиблась адресом. Прошу прощения, что зря вас побеспокоила, мистер Маклин. Пойдем, Джулиана.

– Да вы, видно, и впрямь родом с юга, раз готовы мчаться прочь со двора, не дослушав то, что я хочу вам сказать.

Элинор остановилась, выжидательно глядя в его сторону.

– Я не могу сделать для вас эти полусапожки, о которых вы тут мне толкуете, но зато могу смастерить пару настоящих шотландских броганов, которые послужат вам куда лучше, чем хлипкие туфельки, которые вы носите сейчас. Только сначала мне нужно снять мерки с вашей ноги, чтобы они пришлись вам впору.

С этими словами Маклин подошел к двери своей хижины, открыл ее и отступил в сторону, пропуская вперед Элинор. Девушка на мгновение заколебалась, надеясь, что ей не придется пожалеть о своем приходе, и спрашивая себя, хватит ли у нее доверия к этому человеку, чтобы оставаться достаточно долго под его крышей. В конце концов потребность в новой обуви взяла верх над сомнениями, и, сделав знак Джулиане следовать за ней, Элинор направилась к двери.

Нагнувшись и переступив порог, она оказалась посреди единственной комнаты, битком забитой вещами. Грубой работы очаг, находившийся у самой дальней от нее стены, больше напоминал случайное нагромождение камней, и дым от него не столько выходил наружу через дымоход, который и в самом деле представлял собой бочонок с выбитым дном, сколько наполнял собой помещение. Над очагом висел почерневший от сажи чайник, инструменты и различная кухонная утварь висели в беспорядке вдоль стен, занимая все свободное пространство. К счастью для себя, она не заметила в комнате никаких следов объявления, вроде того, которое она сняла со стены гостиницы, впрочем, ей казалось сомнительным, чтобы Маклин вообще мог найти здесь для него место.

Маклин пересек комнату, чтобы быстро смахнуть пыль с маленькой деревянной скамейки у очага, после чего жестом предложил ей присесть, а сам удалился в дальний угол, отыскивая необходимые ему инструменты. Когда он вернулся, Элинор протянула ему снятую с ноги туфлю.

– Это еще зачем?

– Для вас, сэр, чтобы вы могли измерить мою ногу.

Маклин снова ухмыльнулся, покачав головой с таким видом, будто ее слова его позабавили:

– Я не могу смастерить вам броганы с помощью этого прелестного пустячка.

Он уселся перед ней на маленький табурет и протянул руку, явно ожидая, что Элинор поместит в нее свою ступню. По-видимому, девичья скромность была в этих местах не в почете. Медленно приподняв ногу, Элинор осторожно поставила ее на его развернутую ладонь, следя за тем, чтобы подол ее юбки не задирался выше лодыжки.

Маклин умело шарил руками по ее затянутой в чулок ноге, приложив к ней по очереди несколько кожаных лекал. В его действиях не было ни намека на деликатность, скорее напротив, та небрежная манера, почти граничившая с фамильярностью, с которой он работал, заставляла Элинор чувствовать себя все более неловко. Когда же его руки поднялись выше ее лодыжек, скользнув под юбки к икрам, она вся напряглась.

– Прошу прощения, сэр, но…

– Довольно, Маклин.

Элинор вздрогнула и испуганно перевела дух, когда за их спинами послышался чей-то грубоватый голос. Обернувшись, она увидела лорда Данвина, который стоял в дверном проеме, почти заполняя его своей внушительной фигурой. Лоб его пересекала хмурая складка. Только тут ей пришло на ум, что пес ни единым звуком не предупредил их о его появлении.

– Полагаю, вы уже сняли достаточно мерок, чтобы сделать для дамы приличную пару броганов. А теперь принимайтесь за работу!

Маклин усмехнулся, холодный взгляд его глаз был прикован к виконту:

– Ба! Когда я проснулся этим чудесным утром, то и представить себе не мог, что сам Дьявол из замка Данвин будет стоять в дверях моей скромной гостиной. И как поживает наш всемогущий лорд Синяя Борода, позвольте узнать?

Глаза Данвина зловеще прищурились, и он сделал еще шаг в глубь комнаты. Его темноволосая голова почти задевала почерневшие стропила вверху.

– Нам нужно успеть к отправлению ялика, чтобы вернуться на остров до наступления ночи. Лучше займитесь обувью дамы, Маклин, да поживее.

В течение нескольких напряженных мгновений мужчины в упор смотрели друг на друга. Затем все с той же холодной усмешкой на лице Маклин обернулся к Элинор:

– На это не уйдет много времени, красавица.

С этими словами он поднялся и удалился в заднюю дверь дома.

Теперь, когда Элинор осталась наедине с виконтом, между ними воцарилось тягостное молчание. Выражение его лица было холодным и угрюмым.

– С вашей стороны, мисс Харт, было бы разумнее не позволять шотландцу подобных вольностей, особенно в присутствии моей дочери.

Элинор ошеломленно уставилась на него.

– Вольностей? Прошу прощения, милорд, но мистер Маклин всего лишь снимал мерку с моей ноги, чтобы сделать обувь. Правда, он вел себя при этом немного фамильярно, и в то самое мгновение, когда вы появились, я как раз собиралась сделать ему замечание.

– Ваши вежливые замечания для такого человека, как Маклин, почти ничего не значат. – Он быстро перевел взгляд на Джулиану и добавил: – Я подожду вас снаружи.

Элинор не знала, кого ей больше хотелось стукнуть – Маклина за его бесцеремонность или лорда Данвина за его необоснованные упреки. По его словам, выходило, что она кокетничала с шотландским сапожником. Хуже того, он намекал, будто она не умела держать себя в присутствии мужчин и что, если бы он не появился вовремя на сцене, все было бы кончено.

Элинор с трудом подавила порыв сообщить ему в самых недвусмысленных выражениях, что она вполне способна сама за себя постоять, что именно она в данном случае была хозяйкой положения. Но ей пришлось взять себя в руки и улыбнуться, едва до нее дошло, что Джулиана во все глаза смотрит на нее. Так она молча ждала возвращения Маклина. Не прошло и четверти часа, как он появился, держа в руках пару кожаных башмаков с завязками, которые шотландские горцы называли броганами.

Элинор быстро натянула на ногу башмак на тонкой подошве, завязав потуже кожаные ремешки, которые шли крест-накрест вдоль верхней части голенища. Обувь плотно облегала ей ногу, словно перчатка, мягкой выделки кожа подчеркивала изящные контуры ее ступни. Несмотря на бесцеремонность, Маклин, без сомнения, знал свое ремесло.

Когда Элинор сделала несколько шагов, чтобы проверить, не жмут ли ей новые башмаки, она заметила, что их бока в некоторых местах были оставлены незашитыми. Заметив неуверенность в ее взгляде, Маклин пояснил:

– Это сделано специально для того, чтобы дать выход воде, иначе каждый раз во время дождя вы будете шлепать по лужам словно выдра.

Эти броганы были не похожи ни на какую другую обувь, которую ей приходилось носить до сих пор, однако, когда она привыкла к их гибким очертаниям, Элинор обнаружила, что они даже пришлись ей по вкусу.

– Благодарю вас, мистер Маклин. Они превосходны, и я особенно признательна вам за то, что вы сделали их так быстро. Сколько я вам должна, сэр?

Маклин в это время как раз убирал свои инструменты, повернувшись к ней спиной.

– Три шиллинга. Они очень быстро изнашиваются, поэтому за эту сумму я смастерю для вас еще пару и передам их через Макнила, когда он прибудет сюда в следующий раз.

Когда Элинор пересекла комнату, чтобы положить монеты на его рабочий стол, Маклин неожиданно обернулся и взглянул на нее. Прежняя ухмылка и насмешливый взгляд золотисто-янтарных глаз куда-то исчезли. Напротив, выражение его лица неожиданно стало серьезным.

– Будьте осторожны на этом острове, красавица. Это мрачное, Богом забытое место. Если вы неожиданно окажетесь в опасности, всегда помните Уам-нан-Фалахасан – Пещеру тайн. Майри знает, где она находится. В самой ее глубине есть секретное отделение, о существовании которого никто не догадывается. Только держите язык за зубами и никому об этом не рассказывайте. Не совершайте ту же ошибку, что и леди Джорджиана.

Взгляд его был полон такой проникновенной силы, что Элинор могла только кивнуть в ответ, в беспокойстве отведя глаза в сторону и окликнув Джулиану.

Направляясь к двери, Элинор невольно спрашивала себя, не была ли недавняя стычка между Маклином и лордом Данвином связана не столько с ней, сколько с прошлым этих людей, прошлым, которое, как она подозревала, имело какое-то отношение к покойной виконтессе.

Выйдя из хижины сапожника, она была порядком удивлена, обнаружив, что лорд Данвин все еще ждал их во дворе.

– Надеюсь, броганы вам подходят?

Похоже, он совершенно забыл о неприятной сцене, имевшей место в доме.

– О да, милорд, еще бы! Они очень удобные.

– Что ж, отлично. Тогда я сам провожу вас до пристани. – И с этими словами он зашагал по грязной дороге прочь от хижины.

– Благодарю вас, милорд, но мы с Джулианой еще не закончили осматривать здешние достопримечательности. У нас есть в запасе час или два, и я собиралась полюбоваться руинами Данолли, прежде чем вернуться в город и покончить с покупками. Я очень ценю ваше великодушное предложение, но думаю, нам лучше начать прямо отсюда.

Данвин пробормотал себе под нос нечто невразумительное.

– Прошу прощения, милорд?

– Я сказал, что намерен сопровождать вас повсюду, куда бы вы ни направились.

Элинор на миг задумалась, но затем утвердительно кивнула, решив, что для виконта это будет удобным случаем провести время в обществе дочери. Если он собственными глазами убедится в том, каких успехов ей удалось добиться с Джулианой, то, быть может, перестанет так упорно ее сторониться. Пожалуй, решила девушка, хотя бы ради этого ей следует по возможности продлить их прогулку.

– В таком случае не пора ли нам идти?

Следующие полчаса они провели, карабкаясь по крутой, почти полностью скрытой растительностью тропинке, которая вела по лесистому склону холма к руинам замка. Отсюда открывался великолепный вид на уединенную бухту и острова вдалеке – богатая палитра зеленых, пурпурных и алых красок тянулась вдоль всего горизонта. С высоты холма можно было отчетливо различить острова Малл, Лисмор и полуостров Морверн, из чего нетрудно было догадаться, почему именно это место было выбрано для сооружения крепости. В те времена, когда люди путешествовали большей частью по воде, любого, кто к ней приближался, легко можно было заметить с расстояния в десять миль.

Осматривая остатки того, что некогда было резиденцией могущественных древних королей, они встретились с нынешним главой клана Макдугалов, Патриком Макдугалом, который заметил их приближение из окна своего дома, находившегося неподалеку от развалин старой крепости, и тут же поспешил вверх по склону холма, чтобы их приветствовать, несмотря на свой почтенный возраст без малого в восемьдесят лет. Он провел с ними почти час, рассказывая разные захватывающие истории из прошлого Макдугалов, и Элинор нашла его радушным и гостеприимным хозяином.

Покинув Данолли, они снова спустились по тропинке к городу. Пока они медленно прогуливались по Джордж-стрит, каждый думая о своем, Элинор не могла отделаться от гнетущего ощущения, что за ними подглядывают. И она не ошиблась. В одном месте занавески тут же задернулись, едва они прошли мимо, а дети, игравшие в салки, с визгом бросились врассыпную, едва услышав окрики матерей. Каждое причудливое строение, каждый дом, которые им пришлось миновать по пути, вызывали в ее памяти ряды разнаряженных барышень на лондонском балу, перешептывавшихся украдкой за кружевными веерами. Этот необъяснимый страх, который весь Обан испытывал перед лордом Данвином, показался Элинор верхом нелепости. В конце концов, он ведь был не каким-нибудь чудовищем, а самым обычным человеком, который просто решил прогуляться в погожий день со своей дочерью. Данвин делал вид, будто не замечает поведения горожан, однако с каждым шагом хмурая складка у него на лбу становилась все глубже.

По пути к пристани Элинор заглянула в пару магазинчиков, находившихся поблизости от порта, чтобы купить отрез плотной шерсти на юбки, несколько пар толстых шерстяных чулок и женские ночные рубашки из белой ткани наподобие саржи, которые посоветовала ей приобрести Майри. Она заказала себе побольше таких рубашек, стараясь не обращать внимания на выражения лица хозяйки магазина, когда та узнала, что их следовало доставить на остров Трелей. Единственным облегчением для Элинор явилось то, что нигде в деревне она не заметила объявлений, извещавших о ее пропаже.

Элинор истратила почти все деньги, которые выдал ей в качестве аванса лорд Данвин, однако у нее осталась при себе достаточная сумма, чтобы приобрести еще один предмет, на который она специально отложила несколько монет. Они подошли к небольшой лавке, уютно расположившейся поблизости от пристани. То было нечто вроде галантерейного магазина, витрина которого была заполнена всевозможными товарами, начиная от деревянных коклюшек и кончая морскими хронометрами. Элинор запомнила этот магазинчик еще во время своего предыдущего приезда в город и особенно одну вещь, которая случайно попалась ей на глаза.

– Прошу прощения, милорд, но мне хотелось бы напоследок заглянуть сюда.

Лорд Данвин выразительно посмотрел на часы:

– У нас осталось мало времени, мисс Харт.

– Это займет не больше минуты, милорд, даю вам слово.

Виконт коротко кивнул, и Элинор тут же свернула к лавке. Джулиана машинально последовала за ней.

Пока девочка любовалась миниатюрными изображениями каравелл, выставленными в одном из застекленных прилавков в дальнем углу, Элинор быстро расплатилась за покупку, поблагодарив хозяина магазинчика ослепительной улыбкой, после чего направилась к выходу. Сунув свое последнее приобретение под мышку, Элинор вместе с Джулианой вернулась туда, где их ждал лорд Данвин, и они в относительном молчании продолжили путь к пристани.

Дональд Макнил уже стоял наготове у своего ялика, болтая по-приятельски со знакомым лодочником. Едва они приблизились, капитан приветствовал Джулиану улыбкой и помог подняться по сходням на борт – и это в то время, когда большинство местных жителей, с которыми им пришлось столкнуться в тот день, смотрели на девочку как на зачумленную! Благополучно усадив Джулиану на одну из банок, Дональд протянул руку Элинор.

– Я вижу, вы приобрели себе отличную пару броганов, мисс Харт.

– Благодарю вас, мистер Макнил. Мистер Маклин сказал, что к тому времени, когда вы вернетесь на Большую землю, он сделает для меня еще одну.

– Тогда я непременно заберу их для вас.

Элинор кивнула в знак признательности и присоединилась к Джулиане.

В целом день прошел довольно приятно, даже несмотря на явную враждебность Маклина, миссис Макивер и других обитателей городка. Несколько раз за время прогулки Элинор замечала, что Джулиана внимательно прислушивалась к ней вместо того, чтобы замыкаться в своем собственном безмолвном мире. То, что ей явно удалось найти путь к сердцу ребенка, не только радовало, но и являлось в ее глазах признаком новых, еще более значительных перемен к лучшему.

– Джулиана, – обратилась она к девочке, усевшись рядом с ней на поперечное сиденье шлюпки, – я хочу тебе кое-что показать.

С этими словами Элинор вынула из матерчатого чехла небольшую складную подзорную трубу, которую только что приобрела в галантерейной лавке.

– Знаешь, что это такое?

Джулиана взяла у нее из рук латунный предмет, состоявший из нескольких соединявшихся между собой частей, и стала вертеть его в руках, внимательно разглядывая со всех сторон, после чего подняла глаза на Элинор.

– Это называется подзорной трубой. – Элинор забрала ее у девочки и разложила во всю длину, составлявшую без малого полтора фута. Огонек любопытства, вспыхнувший в темных глазах Джулианы, явился для нее самой бесценной наградой.

– Тебе стоит только посмотреть в нее с узкого конца, и тогда далекие предметы сразу покажутся тебе близкими. – Она указала девочке на остров Керрера, мимо которого они как раз проплывали, выходя из узкой бухты в простиравшийся за ней залив. – Вот, возьми и попробуй.

Элинор снова уселась на скамью, наблюдая за тем, как Джулиана поднесла к глазу окуляр и, задумчиво сдвинув брови, принялась любоваться далекой линией горизонта. Время от времени она откладывала трубу в сторону, после чего снова смотрела в нее, как бы сравнивая истинное расстояние с тем, которое она увидела в окуляр.

– Забавно, не правда ли? Тебе нравится труба?

Джулиана молча уставилась на нее, однако выражение ее глаз говорило красноречивее любых слов.

– Тогда она твоя.

Довольно долго Джулиана сидела неподвижно. Затем она сделала то, чего от нее никто не ждал.

Она улыбнулась.

Это не было широкой ухмылкой до ушей, но скорее робкой, неуверенной улыбкой человека, которому слишком долго не случалось давать воли чувствам. Элинор подумала про себя, что она охотно отдала бы сумму, равную стоимости ста подзорных труб, лишь бы снова увидеть хоть на миг это выражение счастья на нежном личике Джулианы.

– Посмотри сюда. – Элинор вытянула вперед руку, наблюдая за тем, как Джулиана снова поднесла к глазу окуляр. Сама она расположилась поудобнее на скамье, наслаждаясь прикосновением свежего прохладного морского воздуха к щекам и приятным ощущением свободного парения над волнами. И тут взгляд Элинор случайно упал на лорда Данвина, сидевшего по другую сторону от них.

Он любовался Джулианой и улыбкой на ее губах, не замечая на себе безмолвного взора гувернантки. В его глазах, обращенных к дочери, было столько нежности, столько невыразимой тоски, что Элинор могла догадаться о его чувствах столь же безошибочно, как если бы они представляли собой нечто осязаемое. Его лицо отнюдь не было лицом человека, который равнодушен к собственному ребенку. Лорд Данвин любил Джулиану со всей нежностью и обожанием, свойственными настоящему отцу, но по какой-то непонятной причине не хотел, чтобы об этом знали другие. И после всего увиденного у Элинор стало еще на один мучительный вопрос больше.

Почему? Почему он так упорно скрывает свою привязанность к дочери от посторонних глаз, словно боится, что кто-нибудь догадается о его подлинных чувствах?

Глава 8

Обратный путь из Обана был небогат событиями – обычное спокойное плавание, отмеченное разве что великолепным закатом, представлявшим собой настоящее буйство розовых, пурпурных и оранжевых красок, мерцавших и переливавшихся над сонными серыми водами залива, которые поблескивали подобно стеклу в угасающем свете дня.

Вид острова Трелей, когда они к нему приблизились – живописная картина из туманов и разных оттенков света, – показался Элинор самым прекрасным, захватывающим дух зрелищем, какое только было доступно воображению. Охваченная благоговейным трепетом, она стояла на палубе, пока ялик медленно скользил по темным волнам, приближаясь к молу.

Возвращение из города заняло чуть ли не вдвое больше времени, чем поездка туда, и они добрались до Данвина уже после наступления темноты. Там их ждал простой ужин из больших овсяных лепешек, сыра и нарезанной на ломтики жареной курицы, которую Майри великодушно догадалась приготовить к их возвращению. Кухарка расспросила их о прогулке, выразила свой восторг по поводу новой подзорной трубы Джулианы, а затем доложила Гэбриелу обо всем, что произошло в замке за время его отсутствия.

Вскоре после ужина последствия дневных хлопот начали сказываться. Все разошлись по своим комнатам раньше обычного, почти сразу после того, как часы пробили девять, и, как и накануне, уложив Джулиану спать и выпив чашку чая в обществе Майри, Элинор поднялась к себе лишь для того, чтобы обнаружить, что Джулиана опять покинула свою спальню. Девочка спала, свернувшись клубочком, на постели матери, и девушке пришлось пристроиться рядом с ней.

На следующий день, рано утром, они вместе съели легкий завтрак из овсяных лепешек и чая, сидя за столиком в согретой теплом очага кухне, пока Майри суетилась вокруг, начиная подготовку к Дню святого Михаила.

Этот праздник покровителя морей отмечался в самом конце сентября и совпадал с концом жатвы, когда по обычаю вносилась арендная плата и люди молитвами выражали свою благодарность небесам за обильный урожай. Две замужние дочери Майри, Алис и Сорха, только этим утром прибыли с Большой земли, чтобы помочь матери в приготовлениях к торжеству. Пока они проверяли, хватит ли на кухне муки и прочих продуктов для «Струан Мехейл» – традиционного праздничного кулича, который должен был стать главным блюдом пира, – Майри, усевшись рядом с Элинор и Джулианой, рассказывала им во всех подробностях об этом священном дне.

– Все до единого жители острова принимают участие в празднике, который начинается в воскресенье перед Днем святого Михаила, – пояснила она. – В этот день, который мы называем «Донах куран», все женщины и девушки острова, независимо от возраста, выходят в поля собирать урожай моркови. Таков древний обычай здесь, на Гебридах. Вы и малышка тоже должны пойти вместе с нами.

Элинор с радостью согласилась.

Держалась по-прежнему сухая погода, поэтому сразу после завтрака Элинор проследила за тем, чтобы Джулиана оделась потеплее в шерстяное платье и чулки, так как на улице было довольно холодно. Затем она затянула потуже ремешки своих новых броганов, и они вдвоем отправились в сторону скалистых холмов за пределами замка, чтобы полюбоваться островом через новую подзорную трубу Джулианы.

Когда они поднялись на вершину первого холма, Элинор обернулась, и тут ей показалось, что она заметила в одном из окон замка чью-то фигуру. Разумеется, с такого большого расстояния она не могла видеть, что лорд Данвин смотрит им вслед из окна своего кабинета, и уж подавно не могла разглядеть хмурую складку у него на лбу. Его опять преследовали воспоминания о том, как три года назад точно так же две женщины отправились на прогулку, после которой вернулась только одна.

Солнце, обласкав островитян утренним теплом, скрылось за пестрой грядой осенних облаков, пронизывающий ледяной ветер, дувший со стороны залива, слегка приподнимал полы плащей. Элинор в тот день надела свое самое теплое платье из пепельного бархата с облегающим лифом, застегивавшимся спереди на пуговицы, и длинными рукавами, доходившими до запястий. Хотя ее новые шерстяные чулки неплохо защищали от холода, девушка взяла еще по паре для каждой из них, на тот случай, если они начнут замерзать.

Спустя каких-нибудь полчаса волосы Элинор, которые она этим утром так старательно уложила в шиньон, начали распускаться. Прошла еще четверть часа, и Элинор прекратила бесплодные попытки собрать непокорные пряди в пучок. Она вынула шпильки, поддерживавшие ее прическу, и пышные локоны в беспорядке рассыпались по плечам.

Так они продвигались все дальше и дальше, время от времени останавливаясь, чтобы полюбоваться каким-нибудь пятном на горизонте – бесчисленными рыбацкими лодками, буревестником, низко парившим над волнами в поисках добычи, или высунувшейся из воды круглой головой любопытного серого тюленя, который, похоже, следовал за ними повсюду, куда бы они ни направлялись. Джулиана то и дело подносила к глазам трубу, чтобы посмотреть на животное, а Элинор между тем весело болтала с ней, обращая внимание девочки на полевые цветы, которые даже в это позднее время года в изобилии попадались им на пути. Они собирали пахучий ясменник и другие травы, которыми пользовалась Майри, чтобы придать свежесть постельному белью, складывая их в плетеную корзину, которую кухарка дала им перед уходом.

Пока они шли по крутому берегу залива и узкой лесистой долине внизу, им встретились некоторые арендаторы, жившие на Трелее. Весь остров находился в собственности лорда Данвина, и те, кто жил за пределами поместья, занимали землю, поделенную на отдельные небольшие участки или фермерские хозяйства. Чаще всего выращенного на этих участках арендаторам не хватало даже на то, чтобы прокормить себя, поэтому им приходилось пополнять свои скудные доходы, занимаясь побочными промыслами, например, рыболовством, переработкой бурых водорослей на золу, вязанием, или же оказывая другие услуги, как Дональд Макнил, доставлявший на Трелей почту, а также перевозивший людей и грузы между островом и Большой землей.

Те фермы, мимо которых им пришлось проходить, располагались поодиночке, а не скопом, как это обычно бывает в английских деревнях, и состояли, как правило, из крытой соломой хижины и обнесенного изгородью загона, где держали овец и коз. Материалы для хижин добывались тут же, на острове, и нагроможденные друг на друга вокруг земляного пола камни разных форм и размеров образовывали стены под плотно устланной соломой крышей. У некоторых из местных жителей в доме имелся грубой работы камин, или лум, с трубой, откуда выходил дым от постоянно горевшего в очаге торфа. В остальных хижинах дым висел над головами, медленно пробиваясь через мелкие щели и отверстия в соломе и покрывая стропила изнутри черной сажей.

В то время как многие сочли бы подобные нищенские условия жизни достойными сожаления, обитатели этих хижин, насколько могла заметить Элинор, были веселыми, жизнерадостными людьми. Все они вели себя при встрече с поразительной сердечностью и радушием, дружелюбно улыбаясь и махая им вслед, а многие даже отрывались от работы на полях, чтобы приветствовать их на своем родном языке. Стоило им ненароком оказаться возле какого-нибудь домика, как их тут же приглашали зайти, чтобы подкрепиться парным молоком, чаем, а иногда даже виски – словом, всем, чем были богаты хозяева. И каждый из них относился к Джулиане с уважением, подобающим дочери их лэрда, называя ее «малышка Макфи». Если то обстоятельство, что девочка была нема, и вызывало у них неловкость, то они никак этого не показывали. Даже о лорде Данвине они отзывались не иначе, как о добром и великодушном хозяине, настоящем предводителе клана, заботящемся о благе своих людей. Насколько же отличалось их отношение от того, с которым пришлось столкнуться всего день назад на Большой земле!

Именно тогда, во время их пребывания в доме Дональда Макнила, того самого лодочника, доставившего их накануне в Обан, Элинор довелось многое узнать об истории самого острова и о его таинственном, нелюдимом хозяине.

Она сидела за прочным дубовым столом, наслаждаясь теплом от чашки только что приготовленного чая, пока старший сын Дональда, представленный им как «Дональд-младший», взял с собой Джулиану, чтобы девочка могла посмотреть, как он загоняет овец с пастбища. Жена Дональда, Шиона, помешивала аппетитно пахнувшую похлебку, булькающую в металлическом котелке над очагом, а их младший сын, едва начавший ходить и получивший от родителей прозвище «малыш Дональд», с довольным видом играл у ног отца с клубком шерсти. Как объяснили ей Макнилы, на острове существовала давняя традиция называть новорожденного сына в честь отца и деда, чтобы их славные имена передавались из поколения в поколение.

Шиона была жизнерадостной молодой женщиной, немногим старше самой Элинор, с мягкими каштановыми волосами, убранными под сетку. Ноги ее под пестрыми клетчатыми юбками были босы, и она носила шафранового цвета блузу под темным корсажем, шнуровка которого на талии была ослаблена, поскольку Шиона ждала очередного ребенка, ребенка, который, как она надеялась, окажется девочкой, поскольку, по ее словам, вряд ли она сможет придумать подходящее прозвище для еще одного Дональда.

– Это хорошо, что вы приехали сюда, чтобы заботиться о малышке Макфи, – произнес Дональд, почти в точности повторяя слова Майри в первую ночь, проведенную Элинор на острове.

– Да, очень хорошо, – подхватила Шиона, бросив в похлебку над огнем нарезанные ломтики картофеля. – Слишком давно мы не видели на острове ни одного нового лица.

– И много ли было в Данвине гувернанток до меня? – спросила Элинор. Она заметила, как Дональд бросил беглый взгляд на жену, прежде чем ответить:

– Нет, не очень – всего одна или две. – Тут он заколебался. – Ну, может быть, три или больше, но ведь прошло всего три года с тех пор, как леди Данвин покинула нас, а до своей гибели она всегда заботилась о девочке сама с помощью горничной.

– И кто же присматривал за Джулианой, пока та оставалась без гувернантки?

– По большей части Майри, а иногда слуга его светлости, Фергус. Этот человек состоял на службе у нескольких поколений хозяев Данвина, и потому для него было большой честью заботиться о малышке.

Элинор кивнула, одновременно наблюдая через маленькое оконце за Джулианой, которая как раз опустилась на колени, чтобы погладить пушистого ягненка, только что вернувшегося с пастбища и тыкающегося носом ей в ладонь. Она спрашивала себя, не потому ли Фергус отнесся к ее появлению так настороженно, что она, совершенно посторонний человек, взяла на себя обязанности, которые раньше лежали на нем.

– И давно ли лорд Данвин стал хозяином острова?

– Всего лет десять назад или чуть больше, – ответил Дональд, сопровождая свои слова кивком головы, и предложил ей только что снятую с очага горячую овсяную лепешку. – А до того он учился в университете и служил на Пиренеях.

– Лорд Данвин сражался против Наполеона?

Элинор знала многих друзей ее семьи, которые тоже отправились вместе с армией за границу, как, например, Роберт Иденхолл, теперь ставший герцогом Девонбруком, или Бартоломью Толли – закадычные приятели ее брата, Кристиана, знакомые ей с детских дет. Интересно, не сталкивался ли там кто-нибудь из них с лордом Данвином?

– Да, хозяин был одним из самых храбрых офицеров, каких мне когда-либо доводилось встречать, – продолжал Дональд. – Мы вместе участвовали в битве при Ла-Корунье. В тот день под ним подстрелили трех лошадей, однако он ни разу не дрогнул. Казалось, что вражеские пули не способны причинить ему вреда. Когда он нас покинул, это стало большой потерей для всего полка.

– Он был ранен?

– О нет. Его вызвали домой, на Трелей, когда его старший брат Малкольм внезапно скончался, оставив ему поместье и титул. Клан Макфи – один из самых древних, и потому последний из ныне здравствующих прямых наследников Макфи не мог рисковать своей жизнью в войне с французами. У лорда Данвина имелись свои обязанности перед семьей и жителями острова, поэтому он вернулся на родину, женился на леди Джорджиане и обосновался здесь. Потом на свет появилась малышка, и все было хорошо, пока…

В этот момент на пороге хижины появились Дональд-младший и Джулиана. Элинор было любопытно, что хотел сказать ей Макнил, однако она решила, что разговор лучше отложить до следующего раза. Она с ласковой улыбкой обернулась к Джулиане, чьи щеки слегка раскраснелись от ветра, а глаза в обрамлении непокорных прядей темных волос, уже не удерживавшихся лентой, искрились от оживления. Девочке не нужны были слова, чтобы объяснить Элинор, сколько удовольствия ей доставила прогулка в обществе молодого Дональда – это и так было очевидно по выражению ее лица.

– Что ж, пожалуй, нам пора уходить. Мы и так отняли у вас слишком много времени, – произнесла Элинор, поднявшись с места. – Нам уже давно следовало вернуться в Дан-вин. Большое вам спасибо за гостеприимство.

– Хотите, я попрошу сына проводить вас? – предложил Макнил. – Уже довольно поздно.

Элинор набросила на плечи плащ и покачала головой:

– Нет, думаю, мы сами сможем найти дорогу, но все равно я очень признательна вам за великодушное предложение.

Дональд и Шиона пожелали гостям всего хорошего, пригласив их заходить снова, когда им будет угодно. Элинор уже заранее могла предположить, что их визиты сюда станут частыми. Макнилы были не только сердечными, общительными людьми, но и одной из немногих семей на острове, где по-английски говорили так же хорошо, как и по-гэльски.

Небо уже начало темнеть, хотя до ночи было еще довольно далеко. Не успели Элинор и Джулиана добраться до вершины ближайшего холма, как заметили позади Дональда-младшего, который следовал за ними, размахивая деревянным ведром.

– Мама просила меня принести молока к ужину. Надеюсь, вы не будете против, если я пойду с вами? Похоже, нам в одну сторону.

Элинор улыбнулась и кивнула, не забыв помахать в знак признательности Дональду, который наблюдал за ними снизу, стоя на пороге своей хижины.

В свои пятнадцать лет Дональд-младший уже успел перерасти своего отца, чья ярко-рыжая шевелюра передалась и сыну. Его длинные руки под тонкой тканью рубашки стали сильными и мускулистыми благодаря неустанному труду на семейном участке. На редкость смышленый для своего возраста, этот паренек знал все сколько-нибудь заметные места на острове и показал им по пути многие из них, пересказывая во всех подробностях легенды, окружавшие каждый с виду неприметный камень, каждое дерево, которыми изобиловал пестрый окрестный ландшафт.

– Вот этот, – произнес он, указывая на большой округлый камень, невесть как оказавшийся в одиночестве посреди низины, – называется «камень силачей». Говорят, его доставил сюда из Ирландии сам великий Фингал[18], чтобы с его помощью мужчины могли проверить свою силу. Однако лишь немногим людям удавалось сдвинуть его с места, а в наше время таких и вовсе не осталось. А там, – продолжал Дональд, указав рукой на то, что издалека казалось небольшим углублением в склоне холма, – находится вход в одно из тайных укрытий рода Макфи.

– Тайных укрытий? – переспросила Элинор.

– Да. Существует предание, что последний из великих Макфи, Малкольм Макфи – не брат нашего нынешнего хозяина, но другой – был загнан сюда людьми из враждебного клана Маклинов. Они преследовали его то тут, то там и в конце концов настигли его здесь, в пещере, где он спрятался со своим огромным черным псом. В пещере тогда, как и сейчас, имелось два входа, и Макфи встал на страже у одного из них, сжимая в руках свой могучий клеймор, а пес охранял другой. Однако врагам все же удалось пронзить его стрелой через отверстие в сводах пещеры. С тех пор Макфи утратили власть над тремя из островов и были изгнаны сюда, на Трелей.

– Но почему Маклины желали зла Макфи?

Молодой Дональд только пожал в ответ плечами:

– О, то была давняя кровная вражда, и, как всегда в подобных случаях, истоки ее теряются в веках.

Элинор невольно вспомнила Шеймуса Маклина, сапожника из Обана, и его явную неприязнь к лорду Данвину. Не была ли их вчерашняя стычка отголоском все той же давней вражды?

Пока Дональд пересказывал Элинор и Джулиане свои истории, он успел до отказа наполнить ведерко молоком от черной коровы, мирно пасшейся на лугу. Едва он покончил со своим поручением, они все вместе направились к берегу, беседуя между собой о древних кланах, кровавых междоусобицах и тому подобных вещах. Солнце уже почти закатилось за западные холмы, и туман начал медленно наползать со стороны моря, усеивая белыми пятнами окружавший их пейзаж.

Когда они приблизились к берегу в том месте, где зеленое пастбище уступало место песчаным дюнам, то увидели странный конусообразный холм высотой почти в рост Элинор – судя по его правильным очертаниям, сделанный рукой человека.

– А это что такое? – осведомилась Элинор, оставшись стоять в стороне, между тем как Дональд подошел к холму поближе.

– О, это всего лишь шихен, – пояснил мальчик таким тоном, каким англичанин мог бы говорить о живой изгороди.

Элинор молча ждала объяснений, которые, как она знала, не замедлят последовать, и тут же изумленно приоткрыла рот, когда без всякого предупреждения Дональд выплеснул добрую порцию молока из ведра на вершину холма, где для этой цели было сделано небольшое углубление. Он лил до тех пор, пока молоко не начало переливаться через край углубления, после чего некоторое время стоял рядом, наблюдая за тем, как оно тонкими струйками стекает на землю. Затем он обернулся к Элинор и самым деловитым тоном, на какой только был способен, произнес:

– Это для ши[19].

Элинор недоверчиво уставилась на него.

– Ши? – только и смогла выговорить она.

– Да, для духов, которые живут в этих маленьких холмах. Мы на острове зовем их «холмами эльфов». Всем известно, что, если вы предложите эльфам немного молока из ведра, они не будут досаждать своими проказами вашему дому. Это они заставляют плодородные поля зеленеть, чтобы пасущиеся на них коровы давали больше молока, а мы, в свою очередь, могли им питаться. Поэтому справедливо, что мы отдаем часть дара туда, откуда его получили.

Если бы они беседовали посреди одного из бесчисленных лондонских бальных залов, в которых до приезда на Трелей протекала вся ее жизнь, Элинор наверняка решила бы, что мальчишка не в своем уме. Духи? «Холмы эльфов»? Но здесь, стоя на берегу этого скалистого, вечно окутанного туманами острова, где невидимое было столь же неотъемлемой частью жизни, как и видимое, она ничего не могла возразить против суеверной логики подростка.

Даже когда они обернулись, чтобы уходить, помахав на прощание молодому Дональду с его наполовину опустевшим ведерком, Элинор невольно оглянулась на причудливой формы травянистый холм, словно для того, чтобы посмотреть, не появится ли оттуда что-нибудь странное и необычное.

Чем дальше они продвигались на обратном пути к замку, тем темнее становилось небо, и в быстро сгущавшемся тумане им было трудно разобрать, следуют ли они в правильном направлении. Джулиана шла бок о бок с Элинор, и очень скоро ее маленькая ладошка оказалась в руке гувернантки, пока они осторожно пробирались по уединенному каменистому мысу, скользкому от приливных волн. Элинор всячески старалась умерить беспокойство Джулианы, болтая с ней по пути о молодом Дональде и его невероятных историях, втайне надеясь при этом, что следующий холм, на который им придется подняться, окажется тем самым, с которого она любовалась замком всего несколько часов назад. Впрочем, нельзя сказать, чтобы сама Элинор сильно тревожилась, так как знала, что если даже они сбились с дороги, рано или поздно им обязательно попадется один из домиков арендаторов, и хозяева будут только рады приютить их под своей крышей до утра.

Чтобы продолжить путь, им нужно было вскарабкаться по крутому выступу скалы, и Элинор остановилась, чтобы помочь подняться Джулиане, после чего, ухватившись покрепче за неровный гранит и найдя опору для ноги, последовала за ней.

Сквозь клубящийся туман она могла разглядеть Джулиану, которая стояла в нескольких футах впереди нее, уставившись на море, плескавшееся о скалы внизу. Едва Элинор поравнялась с ней, она заметила, что глаза девочки были широко раскрыты, а лицо стало мертвенно-бледным.

– В чем дело, Джулиана?

Джулиана в ответ не шелохнулась и даже не посмотрела в ее сторону. Элинор перевела взгляд на море, чтобы выяснить, что именно так привлекло внимание девочки, однако ничего не смогла разобрать в густом тумане. Она взяла Джулиану за руку, пытаясь увести подальше, напуганная странным выражением ее глаз.

– Пойдем, Джулиана. Нам лучше вернуться, пока совсем не стемнело.

Однако ноги ребенка как будто приросли к этому месту, и как бы Элинор ни успокаивала ее, что бы она ни говорила, чтобы отвлечь ее внимание от моря, все оказалось напрасно. Спустя какое-то мгновение Джулиану охватила сильнейшая дрожь.

Элинор опустилась рядом с ней на колени, ласково потрепав девочку по руке.

– Что с тобой, Джулиана? Что случилось? Пожалуйста, скажи мне!

Джулиана ничего не ответила. К этому времени Элинор была уже так напугана, что не отдавала себе отчета в тщетности своих слов. Сердце ее тревожно билось, пока она осматривалась вокруг, пытаясь найти хоть что-нибудь, чтобы заставить Джулиану очнуться. Казалось, девочка находилась в каком-то жутком трансе. В отчаянии Элинор всматривалась в темноту вокруг и, к счастью для себя, вскоре заметила вдалеке мерцающий свет фонаря. Однако она не решалась оставить здесь Джулиану одну, дрожащую, словно осенний лист, и потому криком позвала на помощь, уповая на то, что прохожий, кем бы он ни был, сумеет ее понять и придет на выручку.

Через некоторое время огонек начал медленно перемещаться в их сторону. Перепуганная Элинор едва сдержала слезы, когда из темноты и тумана возникла фигура мужчины средних лет. Она узнала одного из арендаторов, с которыми им пришлось встретиться днем. Он обратился к ней по-гэль-ски, однако Элинор не в состоянии была ему ответить и только беспомощно размахивала руками.

– Пожалуйста… идите и найдите лорда Данвина… хозяина… Макфи…

Наконец мужчина утвердительно кивнул, сунул ей в руку маленькую железную лампу «крузи» и вприпрыжку скрылся в сгущавшейся ночной мгле. Элинор осталась рядом с Джулианой и снова попыталась ее успокоить, тихо беседуя с ней и умоляя вернуться домой, к теплу кухонного очага, где их уже давно ждала Майри.

Она не имела представления о том, сколько прошло времени – может быть, считанные минуты, а может быть, часы. Следующее, что она помнила отчетливо, – это громкий стук конских копыт и оглушительный вой Куду.

– Все в порядке, Джулиана. Слышишь? Твой отец скоро будет здесь.

Элинор обернулась как раз в тот момент, когда лорд Данвин, осадив рядом с ними коня, поднялся на вершину холма. Куду тут же вынырнул из тумана, обнюхивая руку Джулианы. Однако девочка по-прежнему оставалась неподвижной.

– Что вы тут делаете? – едва спешившись, рявкнул Данвин, обращаясь к Элинор. – Вы должны были вернуться еще несколько часов назад!

Слезы, которые Элинор все это время удавалось сдерживать, вдруг хлынули наружу, и она, всхлипывая, ответила:

– Мы как раз направлялись домой… и нам нужно было подняться с берега по этому обрыву… как вдруг Джулиана остановилась и больше не трогалась с места… а потом она начала дрожать всем телом… Я пыталась ее успокоить, но все оказалось напрасно…

– Уведите ее отсюда!

Лицо лорда Данвина было мрачнее, чем небо над их головами. Элинор буквально оцепенела от страха. Когда она не пошевелилась, он направился к ней, довольно грубо обхватил рукой за талию и без всяких церемоний усадил на коня. Затем он подхватил на руки Джулиану, которая все еще стояла, неподвижная и дрожащая, не сводя глаз с моря, и опустил в седло перед Элинор.

– Отвезите ее в замок.

– Но я не знаю дороги…

– Сейчас же!

Виконт что было силы ударил коня по крупу, и тот тут же сорвался с места, так что Элинор чуть было не свалилась на землю вместе с Джулианой. Нащупав поводья, она одной рукой ухватилась за них и за конскую гриву, а другой крепко прижала к себе девочку, моля Бога, чтобы умное животное сумело найти в такой темноте дорогу к замку. Слезы обжигали ей глаза, пока конь стремительно покрывал расстояние, отделявшее их от дома, так что земля летела из-под копыт. Лицо и руки ее коченели на холодном ветру, однако Элинор не обращала на это внимания – она утратила способность что-либо чувствовать. Ей показалось, что прошло всего несколько минут, прежде чем они въехали во двор замка.

Как только конь остановился, Элинор громко позвала на помощь и соскользнула с седла, предварительно передав на руки слугам Джулиану. Из дверей замка тут же выбежала Майри и, сняв с себя клетчатую шаль, бережно обернула ею дрожащие плечи девочки.

Без единого слова Майри проводила Джулиану внутрь. Элинор последовала за ними в детскую, где обе женщины быстро сняли с девочки ботинки и плащ. Они уложили ее на подушки и укутали шерстяным одеялом, однако дрожь по-прежнему не унималась, хотя была уже не такой сильной, как прежде. Взгляд Джулианы все еще оставался пугающе неподвижным.

– Ради всего святого, объясните мне, что случилось с малышкой, – шепотом обратилась к Элинор Майри.

Та в ответ только недоуменно покачала головой:

– Не знаю. Мы были в гостях у Макнилов и как раз возвращались обратно в замок. Все шло как нельзя лучше. Я беседовала с Джулианой о каких-то пустяках – я уже даже не помню, о чем именно, – и тут нам пришлось карабкаться вверх по скалам. Сначала я помогла подняться ей, а потом, поравнявшись с ней, увидела, что она в оцепенении неподвижно стоит на берегу. Что бы я ни делала, она не трогалась с места и только смотрела, как сейчас, куда-то вдаль. А когда она начала дрожать, я совсем потеряла голову от страха. Скажите, случалось ли с ней что-нибудь подобное прежде?

Глаза Майри внезапно омрачились печалью, словно на них набежала тень.

– Да, только однажды. В тот самый день, когда исчезла ее матушка.

Элинор вдруг почудилось, будто последние силы разом покинули ее, и ей пришлось ухватиться за столбик кровати, чтобы не упасть.

Домоправительница сокрушенно покачала головой:

– Я принесу ей чай с валерианой. Это поможет ее успокоить. Полагаю, вам он тоже пойдет на пользу.

Элинор с трудом кивнула в ответ, когда Майри покинула комнату.

Еще никогда Элинор не чувствовала себя такой беспомощной, как теперь, когда она снова осталась наедине с Джулианой. Ей очень хотелось знать, что вызвало такую резкую перемену в поведении девочки. Неужели она сказала или сделала что-нибудь не так? Но еще больше ее занимал вопрос, как вывести Джулиану из этого состояния. Элинор чувствовала себя такой бессильной, такой одинокой и растерянной. Она готова была сделать все, что угодно, лишь бы навсегда стереть выражение безотчетного ужаса с нежного детского личика. Все, что угодно…

Повинуясь душевному порыву, Элинор уселась на постель рядом с Джулианой и взяла девочку на руки, баюкая ее точь-в-точь как делала ее собственная мать, когда ребенком она просыпалась после ночного кошмара. Тихо напевая колыбельную, Элинор приглаживала ее влажные волосы, закрыв ей глаза и моля Бога о том, чтобы девочка поскорее пришла в себя. Через несколько минут дрожь немного утихла, однако Элинор продолжала укачивать ее в такт колыбельной, пытаясь утешить малышку, которая так быстро и так легко сумела найти путь к ее сердцу.

Тем временем Гэбриел, стиснув зубы и сжав кулаки, мчался по лестнице в детскую, преодолевая по две ступеньки сразу. Почти весь этот день он провел, стоя у окна кабинета и наблюдая за далекими холмами в ожидании их возвращения. Чем дольше они отсутствовали, тем больше он мрачнел, пока наконец, когда сгустились сумерки и на остров с моря стали надвигаться клубы тумана, он не убедил себя в том, что прошлое снова напомнило о себе, обрушив на него свое адское проклятие.

Он приказал оседлать себе коня и уже собирался отправиться на их поиски, когда Ангус Макнил, один из живших на острове арендаторов и кузен Дональда, вбежал, запыхавшись, во двор замка, чтобы сообщить ему, где они. Гэбриел тут же пришпорил коня, помчавшись в направлении, указанном ему Ангусом. И все это время он не переставал обвинять в случившемся себя. В конце концов, именно он стал причиной несчастья. Если бы за день до того он не позволил себе минутную слабость, наслаждаясь видом Джулианы, с восторгом смотрящей в подзорную трубу, подаренную ей мисс Харт, ничего бы не произошло. Надо признать, на него и впрямь произвели сильное впечатление успехи новой гувернантки в воспитании его дочери. До сих пор еще никому не удавалось пробиться сквозь стену молчания, которой оградила себя Джулиана после гибели матери. Хуже того, эти успехи начинали понемногу возвращать ему надежду, надежду на лучшую жизнь для них обоих, не омраченную страхом…

Неужели он так ничему и не научился за эти годы?

Теперь, спустя всего два дня после того, как он взял ее на службу, Гэбриел уже готов был уволить мисс Харт – ту самую особу, которой наконец удалось найти путь к сердцу его дочери. Он до такой степени сердился на самого себя за то, что накануне утратил бдительность, что, вернувшись в замок, собирался выместить свой гнев на гувернантке, прогнав ее за то, в чем был виноват лишь он один.

Но едва Гэбриел переступил порог детской и открыл рот, чтобы произнести слова, которые должны были навсегда разлучить их с этой удивительной женщиной, как голос изменил ему и бессильная ярость, все больше овладевавшая им по пути в Данвин, исчезла без следа. Стоя в дверном проеме и глядя на то, как она держала в объятиях Джулиану, окутывая девочку любовью и нежностью, он понял, что уволить мисс Харт для него так же невозможно, как перестать любить собственное дитя.

На один короткий миг он даже готов был поклясться, что снова видит перед собой Джорджиану, сидящую на постели и укачивавшую их дочку перед сном, как она не раз делала это при жизни. В груди Гэбриела все сжалось, и он едва справился с волнением. До сих пор он полагал, что, держась в стороне от Джулианы, как это было с того самого дня, когда погибла его жена, ему удастся избавить ее от проклятия, веками преследовавшего его семью. Но отказывать себе в праве любить свое родное дитя – плоть от плоти, кровь от крови – казалось ему сущим адом.

Гэбриел еще некоторое время любовался ими, стоя в дверях, после чего без единого слова повернулся и зашагал прочь. Слыша доносящиеся до него звуки колыбельной, вспоминая с щемящей болью в сердце, как нежно гувернантка поглаживала лоб Джулианы, когда та погрузилась в сон, Гэбриел вдруг понял, что просто пытается обмануть самого себя.

Глава 9

Элинор стояла в дверях кабинета лорда Данвина, молча наблюдая за ним. Утром виконт передал ей через Фергуса записку, в которой просил явиться к нему сразу же, как только представится возможность. Прошло уже несколько часов, а она все тянула. Элинор не спеша позавтракала на кухне, затем некоторое время провела в детской вместе с Джулианой, читая ей стихи. Она понимала, что после того, что произошло накануне, вряд ли их разговор с виконтом сулит ей что-нибудь хорошее. Очевидно, он собирался уволить ее за вчерашнюю оплошность. Но, как бы то ни было, она не могла без конца оттягивать неизбежное.

Несмотря на то что Джулиана за ночь заметно успокоилась, со стороны казалось, что она еще больше ушла в себя. Теперь девочка не проявляла интереса даже к подзорной трубе и снова сидела в одиночестве на своем обычном месте у окна.

Время близилось к полудню, часы не так давно пробили одиннадцать, и виконт расположился за своим письменным столом, быстро выводя на листе бумаги какие-то каракули. Рядом со столом на подносе стоял заварной чайник. На сей раз он снял сюртук, оставшись в своем повседневном костюме, состоявшем из килта и простой батистовой рубашки, рукава которой были закатаны выше локтей. Единственный луч света, проникавший сквозь портьеры за его спиной, падал как раз на то место, где стояли его письменные принадлежности, и Элинор невольно спрашивала себя, не потому ли он выбрал именно это место для стола.

Пока Элинор разглядывала его, Данвин небрежным жестом откинул со лба темные волосы и потер глаза за стеклами очков. Этот человек был совершенно не похож на тех, с кем ей приходилось общаться прежде. Всю свою жизнь она провела в окружении мужчин из высшего общества, большую часть которых составляли пустые щеголи, имевшие привычку нюхать табак, носить высокие накрахмаленные воротники, делавшие их похожими на страусов, и целыми днями спорить о том, с какой ноги следует начинать поклон, чтобы не отстать от веяний моды. Но этот неустрашимый и загадочный шотландец оказался настолько далеким от привычного для нее образа, насколько это вообще возможно было себе представить. Начисто лишенный фатовства, он чуждался условностей и вместе с тем обладал врожденным благородством, отличаясь необычайной душевной и телесной силой, почти первозданной по своей сути. При всей грубоватой импозантности его облика в нем чувствовалась та скрытая мощь, которая не нуждается в похвальбе или рисовке, чтобы привлечь к себе внимание других. Его высокий рост и само его присутствие делали это за него. Однако самым примечательным в его лице, по мнению Элинор, были глаза. Темные, полные притягательной силы и ума, они обладали поразительной способностью передать с помощью одного-единственного взгляда все, что он думал и чувствовал, без слов. Однако те же самые глаза спустя какое-нибудь мгновение могли стать загадочными и непроницаемыми, как безлунная ночь.

Элинор часто задавалась вопросом, улыбался ли он когда-нибудь вообще. Беспечность, по-видимому, не была ему свойственна. Ей хотелось знать, что заставило его столь тщательно оберегать свое сердце. И еще – что чувствуешь, когда тебя касается его рука…

Элинор покачала головой, возвращаясь к действительности – а именно к тому, что заставило Данвина в это утро вызвать ее к себе в кабинет. Она тихо постучала в дверь:

– Вы хотели меня видеть, милорд?

Виконт тут же поднял глаза от письма, на миг встретившись с ней взглядом. Затем он снял очки и отложил в сторону перо.

– Пожалуйста, заходите, мисс Харт.

Голос его звучал сухо, деловито и так бесстрастно, что ее пробрала дрожь. Она медленно вошла в комнату, стараясь не обращать внимания на притаившееся в душе чувство страха, и, подойдя к столу, расположилась в кресле перед ним. Пригладив юбки на коленях, Элинор посмотрела на виконта. Данвин молча изучал ее. Пальцы его рук были стиснуты, губы сжались в жесткую линию. Боже правый, похоже, он и в самом деле собирался ее уволить!

– Как вы уже, наверное, догадались, мисс Харт, я вызвал вас сюда, чтобы обсудить вчерашнее происшествие с Джулианой.

– Милорд, я…

Он поднял руку:

– Прошу вас, мисс Харт, дайте мне закончить.

– Нет, милорд. Сначала я должна вам кое-что сказать.

Элинор подалась вперед в кресле, старательно отводя взор от его ошеломленного лица и сосредоточив все внимание на маленькой фарфоровой фигурке дельфина, стоявшей у него на столе. Если уж на то пошло, она намеревалась высказаться прежде, чем он прикажет ей упаковывать вещи.

– В этом нет необходимости, милорд. Я и так знаю заранее все, о чем вы хотели со мною говорить.

Виконт откинулся на спинку кресла, сложив перед собой руки и недоверчиво приподняв бровь:

– Вот как?

– Да. Вы собираетесь уволить меня после того, что произошло вчера. Но я хочу, чтобы вы знали: я ни за что не брошу на произвол судьбы этого ребенка.

Элинор понимала, что позволила чувствам взять над собой верх, и потому сбавила тон.

– Вы, конечно, думаете, – продолжала она, глядя ему прямо в глаза, – что совершили ошибку, взяв меня на это место, однако вы ошибаетесь. Я могу помочь Джулиане. Вы сами видели, сколько радости было на ее лице, когда она смотрела через подзорную трубу, и как она начала мне отвечать. Я понятия не имею, что вызвало у Джулианы вчера подобную реакцию, но, пожалуйста, не позволяйте моей небрежности поставить крест на ее дальнейших успехах. Вам не нужно платить мне, милорд. Я готова остаться здесь даже без жалованья и продолжать заниматься с Джулианой, несмотря ни на что.

Виконт молча сидел за столом, обдумывая ее слова, пока часы за его спиной отсчитывали одну томительную минуту за другой. По его лицу совершенно невозможно было понять, о чем он думал и удалось ли ей его переубедить. Наконец он ответил:

– Что ж, очень хорошо, мисс Харт. Ваши доводы кажутся мне достаточно вескими. Вы можете остаться в замке.

– О!

От внимания Гэбриела не ускользнуло выражение неуверенности, промелькнувшее в ее глазах. Эта женщина была подобна открытой книге – по мимике ее лица легко было догадаться о ее мыслях. Она явно не предполагала, что он сдастся так быстро, и, без сомнения, провела все утро, подыскивая убедительные аргументы, которые помешали бы ему ее прогнать. Его неожиданная уступчивость Элинор озадачила, – возможно, она даже усомнилась в том, правильно ли его расслышала, – но затем снова подняла на него глаза. Ей не потребовалось много времени, чтобы обо всем догадаться:

– Вы ведь и не собирались меня увольнять, не так ли, милорд?

Он сумел только покачать в ответ головой, скрывая за видимым равнодушием улыбку.

– Но почему же тогда вы дали мне договорить, зная, что в конце концов это все равно не имеет значения?

«Потому, что мне хотелось увидеть, как в твоих дивных зеленых глазах вспыхнут огоньки…»

Гэбриел откашлялся, отгоняя от себя непрошеные мысли.

– Припомните, мисс Харт, я пытался вам все объяснить, но вы не дали мне и рта раскрыть.

Его слова заставили ее гордо выпрямиться в кресле. Гэбриел старался не обращать внимания на дерзкий темно-каштановый локон, упавший ей на плечо.

– Вы правы, милорд, простите меня.

– В извинениях нет нужды. Тем не менее я считаю своим долгом объяснить вам, что произошло с Джулианой вчера вечером. Откровенно говоря, вашей вины тут нет, мисс Харт. Скажите, кто-нибудь рассказывал вам об обстоятельствах смерти леди Данвин?

Элинор задумчиво посмотрела на виконта.

– Только то, что однажды утром она отправилась на прогулку вместе с Джулианой и исчезла без каких-либо видимых причин.

Гэбриел многозначительно кивнул.

– Когда они не вернулись, я отправился на поиски и нашел Джулиану одну без матери на том самом обрыве, по которому вы взбирались накануне, где она точно так же стояла, охваченная дрожью. Мне остается только предположить, что леди Данвин сорвалась вниз, соскользнув со скалы, и девочка ничем не смогла ей помочь. Это был несчастный случай, который нельзя было предотвратить. С тех пор Джулиана никогда не возвращалась на это место.

– До вчерашнего дня.

Теперь голос Элинор был полон раскаяния. Свет в ее глазах померк, и она сочувственно покачала головой:

– Мне так жаль.

– Прошу вас, не надо винить себя, мисс Харт. Вы не могли об этом знать. Мне следовало предупредить вас заранее, прежде чем вы с Джулианой отправились на прогулку.

Какое-то время Элинор сидела, слегка сдвинув брови и размышляя над его словами. Гэбриел между тем позволил себе молча наслаждаться ее присутствием. В то утро она почему-то выглядела еще прелестнее, чем обычно, – если только это вообще было возможно. Она зачесала свои темные волосы назад, уложив их на макушке в узел, от которого свободно ниспадали вниз каштановые локоны, образуя изящную оправу для ее лица. Этот стиль прически представлял в самом выгодном свете ее изящную стройную шею, высокий лоб и нежные очертания скул.

Гэбриелу очень хотелось знать, о чем она думала. Не усомнилась ли она в его объяснениях касательно причин смерти Джорджианы? Неужели она тоже, как и большинство людей в округе, полагала, что он расправился с собственной женой? Однако когда мисс Харт снова подняла на него глаза, он не увидел в них ни холодной подозрительности, ни осуждения, которые ему так часто приходилось замечать во взглядах других. Напротив, он прочел в их бездонных зеленых глубинах только безграничное сострадание и другое чувство, еще более нежное и искреннее, которое невозможно было передать словами, то, чего ему никогда прежде видеть не приходилось. Этот взгляд потряс его до глубины души, и его реакция, судя по всему, отразилась и на его лице, поскольку гувернантка неожиданно встала.

– Что ж, пожалуй, я не стану вас больше задерживать, милорд. Без сомнения, у вас и без меня хватает дел.

Понимая, что сейчас ей и в самом деле лучше удалиться, Гэбриел согласился:

– Да. Благодарю вас, мисс Харт.

Она кивнула, собираясь уходить, а Гэбриел тем временем вернулся к прерванному занятию – письму своему управляющему в Лондон: «Что касается вопроса о…»

– Не могу ли я побеспокоить вас еще на минуту, милорд?

Гэбриел отложил перо и снова повернулся в сторону двери, где Элинор разглядывала полки с книгами.

– Да, мисс Харт?

– Я хотела спросить у вас, – произнесла она, обращаясь к полкам, – нет ли в вашей библиотеке какой-нибудь литературы на гэльском языке?

Вероятно, то был последний вопрос, который он ожидал от нее услышать.

– Конечно, есть. Правда, в основном это сборники стихов, – ответил он, явно заинтригованный. – А вы умеете читать по-гэльски, мисс Харт? – Гэбриел не помнил, чтобы она упоминала об этом во время собеседования.

Она сокрушенно вздохнула и покачала головой:

– Боюсь, что нет, милорд.

Похоже, гувернантка не собиралась покидать комнату, и Гэбриел продолжал наблюдать за ней, пока она рассматривала бесчисленные корешки книг в высоких шкафах.

– Есть ли здесь какая-нибудь отдельная полка, на которой я могу их найти? – осведомилась она. – Я имею в виду книги на гэльском языке.

Гэбриел поднялся из-за стола и подошел к ней.

– Вы ищете что-нибудь определенное?

– Учебник грамматики подошел бы, но боюсь, я ожидаю слишком многого…

Охваченный любопытством, Гэбриел окинул взглядом книжные шкафы.

– Вон там, на самой верхней полке.

Она улыбнулась ему в ответ:

– Благодарю вас, милорд. Пожалуйста, не стоит отвлекаться ради меня от более важных дел. Я сама достану его при помощи лестницы.

Гэбриел извлек из угла комнаты передвижную лестницу на колесиках, установив ее под нужной полкой, после чего вернулся за стол к своему письму, а мисс Харт между тем принялась рыться в книгах. Но едва он успел написать одну-две фразы, как снова поймал себя на том, что смотрит в ее сторону. Она сидела на самой верхней ступеньке, старательно поджав ноги и перелистывая книгу, лежавшую у нее на коленях. Непокорная прядь волос упала ей на глаза, губы ее беззвучно шевелились, пока она читала строку за строкой, брови были сосредоточенно сдвинуты.

– Мисс Харт?

Она подняла голову, посмотрев на него из-за поручней лестницы.

– Да, милорд?

– Могу я узнать, что вас так заинтересовало?

– Разумеется! Когда мы с Джулианой вчера прогуливались по окрестностям, я обратила внимание на то, что лишь немногие из жителей острова говорят по-английски. Это особенно огорчило, когда мне понадобилась помощь и я обратилась к мистеру Макнилу. А так как я здесь, в сущности, человек посторонний, то я подумала, что мне стоит потратить часть свободного времени, чтобы хотя бы немного освоить местный язык.

Гэбриел был поражен ее столь необычной тягой к знаниям. Большинство людей за пределами Трелея смотрели на островитян свысока за то, что те не владели языком своего монарха. Однако она не только понимала, что они гордятся наречием предков, но и стремилась освоить его сама.

– И вы собираетесь сделать это, просто читая?

– Почему бы и нет? У меня уже есть удачный опыт с латынью.

– Вы хотите сказать, что самостоятельно выучили латынь?

– По большей части да, хотя у меня был помощник в лице моего бра… – Она осеклась. – Немногие женщины имеют возможность обучаться латыни. Почему-то считается, что для дамских уст подходят лишь английский и французский. Но я большой любитель истории, а так как значительная часть трудов по этому предмету написана на латыни, я решила, что мне следует ее освоить.

Поистине, она оказалась самым необыкновенным созданием из всех, кого ему когда-либо приходилось встречать.

– И все же я боюсь, что вам будет гораздо труднее овладеть таким способом гэльским, мисс Харт. Это разговорный язык, и его нужно воспринимать не только зрительно, но и на слух.

– О да, я понимаю. – Тут она на миг задумалась. – Возможно… – Она покачала головой. – Нет, едва ли это будет уместно.

– Что именно вы собирались сказать, мисс Харт?

После недолгого раздумья она ответила:

– Я хотела узнать, не согласились бы вы познакомить меня с языком, хотя бы с произношением и некоторыми сочетаниями букв, а потом уж я смогу продолжать занятия сама. Но вы, наверное, очень заняты, и у вас есть обязанности поважнее просвещения невежды вроде меня.

Ее предложение вызвало у него неподдельный интерес, отчасти из-за ее столь редкого для женщины влечения к знаниям, но главным образом из-за его собственной искренней любви к родному языку и горького сожаления, вызванного тем, что после рокового тысяча семьсот сорок пятого и последовавшего за ним запрета гэльский медленно предавался забвению по всей стране.

Покинув свое место за столом, Гэбриел пересек комнату и жестом попросил ее спуститься. Он взял у нее из рук книгу, которую она читала, – сборник древних и современных гэльских поэм и песен, и быстро пробежал взглядом страницы.

– Идите и присядьте сюда на минутку. Я не настолько занят, чтобы упустить момент для наслаждения поэзией.

Гувернантка радостно улыбнулась в ответ, и Гэбриел указал ей на одно из кресел возле окна.

– Главная разница между английским и гэльским языками, – пояснил он, – заключается в том, что некоторые согласные буквы могут обозначать разные звуки в зависимости от того, в каком месте слова они находятся. Поэтому, если вы собираетесь овладеть гэльским, вам придется забыть многое из того, чему вас учили на уроках английского.

Он украдкой бросил на нее беглый взгляд. Глаза ее так и светились воодушевлением, озаряя живое, подвижное лицо. Гэбриел почувствовал, что покорен ею полностью.

– Для начала, – продолжал он, – возьмем, например, букву «В». Когда она стоит в начале слова, то обозначает тот же звук, что и соответствующая английская буква. – Он снова мельком взглянул на нее. – Как в слове «beatiful»[20].

На мгновение их глаза встретились – на мгновение, которое было таким пронзительным, что им обоим показалось, будто время остановилось. Ни один из них не двинулся с места и не произнес ни слова. Наконец Гэбриел неохотно вынырнул из изумрудных глубин ее глаз.

– Когда та же буква «В» находится в другом месте слова, она передает звук, больше напоминающий английское «Р». Что еще больше усложняет дело, очень часто в гэльском языке встречается сочетание из двух букв «ВН». Вместе они читаются как английское «V» или «W», как, например, в этом слове – «leabhar».

– Лиуор, – без труда повторила за ним гувернантка. – Красивое слово. Что оно означает?

Гэбриел в ответ протянул руку, передав ей…

– Книга.

Девушка улыбнулась и кивнула.

– Куду, – произнесла она, бросив взгляд на ковер, где мирно посапывал пес. – Это тоже гэльское слово?

Гэбриел кивнул:

– Да.

– Без сомнения, это имя какого-нибудь прославленного героя древности, вроде Фингала или Кухулина[21]?

– О нет, все обстоит далеко не так романтично, – отозвался Гэбриел. – На самом деле оно означает просто «черный пес».

Она в ответ рассмеялась тем чарующим грудным смехом, который не раздавался в этих старинных стенах уже очень-очень давно. Этот звук показался виконту самой прекрасной музыкой, какую ему когда-либо приходилось слышать.

– Вы, должно быть, шутите, милорд. Нет, правда, вы просто хотите меня поддразнить.

Он в упор смотрел на нее.

– О Боже, значит, это не было шуткой?

Гэбриел покачал головой, глядя сверху вниз на пса, который, словно подслушав их разговор, перевернулся на спину, задрав все четыре лапы в воздух. Он не мог удержаться от того, чтобы не почесать брюхо животного, невольно улыбнувшись, когда одна лапа Куду непроизвольно дернулась, слегка задев его пальцы.

– Это имя оказалось единственным, на которое он отзывается, после того как я перепробовал десятка два других, куда более звучных.

Тут он взглянул на Элинор и застыл на месте. Глаза ее так и искрились в ярких лучах солнца. Сердце его учащенно забилось.

– Не могли бы вы прочесть мне страницу и затем перевести текст на английский, чтобы я могла уловить мелодику речи и интонацию отдельных слов?

Гэбриел утвердительно кивнул.

– Хорошо. Выберите любую.

Она перелистала несколько страниц в книге, бегло просмотрев их, прежде чем остановиться на одной. Затем она положила книгу на стол между ними, чтобы они могли прочесть ее вместе – он вслух, а она водя вслед за ним пальцем по странице.

Их головы оказались низко склоненными друг к другу, когда Гэбриел начал декламировать избранные ею стихи, древнюю поэму на диалекте западной Шотландии под названием «Ашлиг ар Дрех мра» – «Видение красавицы». Едва с его губ плавно полилась речь на родном языке его предков, она еще ниже склонила голову над страницей, словно пытаясь вобрать в себя каждое слово из написанного, и почти сразу ему в ноздри ударил знакомый запах – тот самый экзотический аромат духов, который преследовал его день и ночь. Вскоре Гэбриел поймал себя на том, что повторяет стихи наизусть, вместо того чтобы читать их по книге, одновременно любуясь ее прелестным лицом – любопытным взором зеленых глаз, полными сочными губами, мягким завитком волос. Закончив, он перевел для нее поэму на английский:


Открой нам, о дивная, тайны звезд…

Чистая и светлая, как снег в горах,

Чьи груди, вздымающиеся тяжело,

Влекут к себе героев сердца…

Чьи губы алее душистых роз,

Чья нежная речь услаждает слух,

Чьи бока белы, словно пена волн,

Тонкие пальцы – что лепестки

Цветов, распускающихся по весне,

А глаза – будто ясного солнца лучи…


Затем Гэбриел в полном молчании наблюдал за тем, как Элинор медленно подняла на него глаза, встретившись с ним взглядом. Сам воздух вокруг них, казалось, искрился от напряжения. Они находились так близко друг от друга, что даже дыхание их сливалось. И в это самое мгновение Гэбриел вдруг понял, что она собирается сделать – так же как и то, что он не станет ей противиться. Он сидел неподвижно в своем кресле, когда Элинор, нагнувшись и преодолев разделявшее их расстояние, слегка коснулась его губ поцелуем.

Гэбриел закрыл глаза. Ее губы под его собственными оставались неподвижными – восхитительная робость девушки, которую никогда прежде не целовали и которая сама никого не целовала. Осторожно приподняв пальцами ее подбородок, он крепче прильнул к ней поцелуем, упиваясь ее светом, теплом и лаской. Она ответила ему чисто по-женски, инстинктивно приоткрыв губы и вручая ему вместе с ними в дар свою чистую и невинную душу.

То был один-единственный миг восхитительной свободы, воздаяние за долгие годы духовного затворничества, когда весь мир вокруг боялся, осуждал и преследовал его. Эта женщина, это единственное в своем роде создание, в отличие от прочих людей никогда не смотрела на него как на чудовище. Рядом с ней Гэбриел впервые в жизни мог забыть о мрачном прошлом своей семьи, о проклятии, доставшемся ему в наследство от предков, и просто наслаждаться жизнью.

Однако это забвение могло длиться не дольше, чем их поцелуй. Понимая это и вместе с тем не в силах с этим мириться, Гэбриел против воли отстранился от нее и тут же почувствовал, как тепло, объединявшее их, улетучилось. Он любовался ее лицом, пока она находилась между грезами и действительностью, с опущенными веками и губами, влажными от его поцелуя. Затем ее глаза медленно открылись, и она молча уставилась на него. И тут он впервые тихо назвал ее по имени:

– Элинор…

Потрясение, обрушившееся на нее, словно порыв ледяного ветра, оказалось настолько сильным, что она тут же отпрянула от него. Ошеломленная, испуганная, она даже не заметила, что он назвал ее не Нелл, а использовал ее настоящее имя.

– Мне так жаль, милорд! – Она в ужасе поднесла руку к губам. – Я… я не знаю, что на меня нашло. – Она выскочила из-за стола, едва не уронив в спешке кресло, и бросилась к двери. – Умоляю вас, простите меня!

Гэбриел покачал головой, собираясь сказать, что ей не за что перед ним извиняться, что она не сделала ничего дурного, а, напротив, именно то, что должна была сделать, но прежде чем он успел открыть рот, она уже бросилась прочь из комнаты.

Он хотел было позвать ее обратно, однако понимал, что не имел на это права. Всего один короткий миг ему суждено было урвать у судьбы, один-единственный захватывающий миг, когда сердечное тепло этой женщины и ее поцелуй развеяли нависшие над ним черные тучи. То были радость, свет и свобода в одно и то же время. Но затем тучи снова вернулись, заслонив собой солнце. И как бы ему самому этого ни хотелось, он не мог ничего изменить.

Он был Темным лордом Трелея, Дьяволом из замка Данвин. Она была воплощением красоты, нежности и света. Что он мог предложить ей, кроме мрака, боли и отчаяния, которые ему приходилось нести словно крест на своих плечах?

Глава 10

В течение двух последующих недель почти каждое свободное мгновение было отдано приготовлениям к приближавшемуся празднику святого Михаила, или, как его еще называли, Михайлову дню. С раннего утра и до позднего вечера на кухне кипела бурная деятельность, и Элинор с Джулианой принимали в ней участие всякий раз, когда они не проводили время за уроками или за какими-нибудь другими занятиями.

В качестве гувернантки Элинор, как правило, не должна была привлекаться к тому, что считалось делом слуг, однако она отбросила условности и охотно бралась за любую работу, какая подворачивалась под руку, лишь бы хоть чем-нибудь себя занять и не вспоминать больше о том, в какое глупое положение она себя поставила перед лордом Данвином.

Элинор до сих пор не могла понять, что же все-таки нашло на нее в тот незабываемый день, заставив решиться на такой смелый и даже дерзкий поступок. Сначала она пыталась убедить себя в том, что она просто была очарована его голосом, таким мелодичным и проникновенным, а также красотой поэмы, крторую он читал ей вслух в то утро. Она и сейчас живо видела перед собой его образ, чувствовала на себе проникновенный взгляд его глаз, слышала певучую гэльскую речь, полную столь глубокого сердечного чувства, что на какой-то миг она забыла, что он взял эти стихи из книги, а не обращался прямо к ней. И лишь позже, лежа по ночам без сна и вновь воскрешая в памяти те волшебные мгновения, Элинор поняла, что действительно хотела, чтобы его слова были обращены к ней – хотела так сильно, что почти сумела убедить в этом саму себя. Как будто такой человек, как виконт Данвин, красивый, благородного происхождения и с загадочным прошлым, способен снизойти до такой, как она! Для него она была не более чем одной из его служанок – и к тому же на редкость глупой.

И как только она умудрилась попасть в такое запутанное положение? Ведь для всего мира за пределами этого уединенного острова она была леди Элинор Уиклифф, наследницей состояния герцогов Уэстоверов. Неужели, если бы они встретили друг друга не здесь, а где-нибудь посреди лондонского бального зала, все могло бы сложиться иначе? Она спрашивала себя, что бы он подумал, что бы сказал, если бы узнал правду.

Даже если бы Данвин закрыл глаза на то, что она состояла у него на службе, рано или поздно ей придется рассказать ему об обстоятельствах своего рождения. Как мог человек вроде него, гордившийся своей родословной, подумать о том, чтобы связать свою жизнь с незаконнорожденной дочерью какого-то аристократа?

Отбросив в сторону тревожившую ее мысль, Элинор обратила все внимание туда, где в нем нуждались больше, – а именно на Джулиану, сидевшую на высоком табурете перед большим столом в центре кухни, помогая Майри раскатывать тесто для новой партии овсяных лепешек к ужину.

К счастью, Джулиана уже справилась с последствиями того ужасного случая на краю обрыва и спустя несколько дней начала принимать участие в приготовлениях к празднику. Во избежание дальнейших осложнений Элинор устроила так, чтобы во время прогулок они никогда не возвращались на ту часть острова. Вместо этого они старались держаться поближе к замку, занимаясь чтением, музыкой, вышиванием и другими предметами, некоторые из которых Элинор использовала для того, чтобы показать Джулиане, как она может выразить себя, не прибегая к словам.

Первое, что предприняла Элинор при помощи Майри и Дональда Макнила, – это заново побелила стены классной комнаты, навсегда скрыв грязноватый зелено-бежевый цвет под девственно-чистым слоем известки. Уже одно это произвело разительную перемену, однако у нее имелись и другие замыслы. Используя натуральные красители, которые применялись местными жителями для окраски шерсти, смешивая и пробуя различные оттенки, они создали целую палитру, чтобы продолжить расписывать комнату. Когда все было готово, Элинор предложила Джулиане самой решить, как и чем украсить стены.

– Это твоя комната, – сказала она тогда девочке, вручив ей несколько кисточек, сделанных из веток березы и старых высохших стеблей трав, вместе с набором остроконечных листьев разной формы и птичьих перьев для рисования. – Ты можешь изобразить тут все, что чувствуешь в душе.

После первых робких попыток нарисовать летящую чайку и скромный цветок Джулиана постепенно вошла во вкус, поместив в центре пейзаж, в котором Элинор позже узнала Трелей – поросшие вереском холмы, суровое северное море и на самом верху замок Данвин, возвышавшийся над бухтой, подобно верному часовому. Девочка проводила за работой долгие часы, впервые на памяти ее наставницы проявляя неподдельный интерес к чему-либо, кроме вида за окном. Пока она рисовала и раскрашивала стены, Элинор читала ей вслух что-нибудь из Шекспира или Вергилия либо отдыхала в тишине, упражняясь в произношении гэльских слов, которым учила ее Майри.

После того памятного разговора в кабинете виконта Элинор могла пересчитать по пальцам, сколько раз она встречалась с хозяином замка. Они с Джулианой уже не ужинали с ним в столовой, проводя вместо этого все больше времени на кухне в обществе Майри. Если их частое появление здесь и показалось кухарке странным, она ничем этого не выдала, молча выслушав объяснения Элинор, что ей хотелось пополнить знания Джулианы о ведении домашнего хозяйства, дать ей возможность узнать из первых рук, как и чем живет кухня – настоящее сердце любого дома.

Элинор встречалась в эти дни с виконтом лишь случайно, едва бросая на ходу вежливое «Добрый день, милорд» и снова направляясь по своим делам вместе с Джулианой. Он как будто тоже стремился избегать их общества. Если ей нужно было взять что-нибудь в его библиотеке, она выжидала до тех пор, пока он не покинет замок. К счастью, это оказалось не таким трудным делом, поскольку все в усадьбе были заняты сбором урожая и приготовлениями к наступающей зиме, поэтому виконта крайне редко можно было застать днем дома.

Так, в хлопотах, быстро пролетело время. Пока Элинор была поглощена делами, ей легко было удержаться от воспоминаний о том утре и об их поцелуе. Однако по ночам, когда она лежала на постели рядом со спящей Джулианой, девушка снова и снова возвращалась мыслями к случившемуся, снова слышала его голос, подобный обольстительному пению сирены, когда он читал ей вслух полные страсти слова, написанные много столетий назад, испытывала блаженство от его мимолетного поцелуя, на миг лишившего ее способности дышать.

Только теперь Элинор поняла, как права была ее мать. Ее первый поцелуй и впрямь оказался чем-то удивительным, чудесным, прямо-таки завораживающим, отчего у нее захватывало дух. Это было совсем не похоже на неуклюжие попытки молодого Джеймса Крокетта, сына лорда Моннинга, вызвавшие у нее лишь усмешку, когда в ночь ее первого лондонского бала он прижал ее к балюстраде балкона и ударился при этом головой о низко свисавшую ветку. И уж подавно это не имело ничего общего с тем вежливым поцелуем, которым прикасался при расставании к ее затянутой в перчатку руке Ричард Хартли. Что бы ни толкнуло ее на этот поступок, ощущение, которое она испытала, поцеловав лорда Данвина, было еще более чудесным и неописуемо прекрасным, чем она могла себе представить. Это не поддающееся определению чувство всецело завладело ее душой, наполняя ее нежностью и теплом, состраданием и надеждой. Все, что произошло между ними в то утро, казалось ей таким естественным, таким уместным… таким настоящим, что весь мир вокруг них как будто перестал вращаться, замерев среди звезд, лишь бы продлить это дивное мгновение. Но затем все вернулось на свои места, оставив ее охваченной ужасом от содеянного, униженной и преследуемой каждую ночь воспоминаниями.

Элинор спрашивала себя, сумеет ли она когда-нибудь преодолеть чувство пустоты, вызванное утратой того, чем она на самом деле никогда не обладала и лишь похитила на короткий миг. Забыть прикосновение его рук, солоноватый запах волос, тепло его дыхания… А до тех пор, пока это не произойдет, ей лучше постоянно быть чем-нибудь занятой, благо для нее нашлось немало дел перед предстоящим торжеством.

В последнее воскресенье перед Днем святого Михаила Элинор и Джулиана присоединились к группе женщин и девушек острова, собравшихся во дворе замка. Все они имели при себе специальные мотыги и были одеты в пестрые клетчатые юбки и корсажи, скрыв волосы под яркими платками. Затем они все вместе направились з сторону полей, находившихся за пределами усадьбы. Там Майри и Шиона Макнил обучили их обеих старинному способу вырезать равносторонний треугольник, или торкан, вокруг каждой моркови, прежде чем вынуть ее из земли и сунуть в подвешенный на талии мешок.

Свою работу женщины острова сопровождали ритмичной песней, и на поле царило веселье с легкой примесью соперничества – кому из них удастся достать самую лучшую морковь. Однажды Элинор откопала раздвоенную морковь, и спустя считанные мгновения все остальные окружили ее, наперебой поздравляя девушку по-гэльски, ибо такая находка, как ей объяснили, считалась признаком большой удачи. Впоследствии, когда они вернулись в замок, вся собранная морковь была тщательно вымыта и связана в пучки тройной алой ниткой, чтобы быть убранной в кладовую до самого праздника, отмечавшегося в конце недели. Однако в замке Данвин, как объяснила ей Майри, существовал обычай вынимать по одной моркови из каждой связки и подавать ее в тот же вечер к столу.

Всю вторую половину дня Элинор и Джулиана помогали на кухне Майри, готовившей праздничный ужин, на котором должны были присутствовать все обитатели замка – сам виконт, Майри, Фергус, Элинор и Джулиана, конюх Ангус, а также Дональд Макнил со своим семейством. То была давняя традиция, передававшаяся в семье хозяина замка из поколения в поколение и носившая сугубо частный характер. Более формальное празднование Дня святого Михаила должно было состояться позже, в пятницу, когда в нем примут участие все жители острова.

Воспитывавшаяся с самого детства в чинной и благопристойной обстановке особняка Уиклиффов, Элинор никогда по-настоящему не ощущала себя частью внутренней жизни дома. Грань между господином и слугой была проведена абсолютно четко, так что ей крайне редко случалось видеть то, что происходило за обитой сукном зеленой дверью. Здесь же, на Трелее, различие почти не ощущалось, и благодаря этому создавалось впечатление, что каждый выполнял свою часть работы.

До прибытия на остров представление Элинор о таком простом деле, как выпечка, сводилось к тому, чтобы дать письменные указания кухарке, что следует приготовить к ужину. Но здесь, в замке Данвин, это означало, что ей приходилось самой погружать руки в мягкое тесто из овсяной муки, самой замешивать его и раскатывать скалкой для последующей разделки, самой выпекать лепешки, перевернув их лишь раз на специальной железной решетке и затем наслаждаясь их восхитительным ароматом, смешанным с запахом дыма и жаром потрескивавшего под ними пламени очага.

Это чувство единства, сопричастности общему делу повлияло не только на Элинор, но и на Джулиану. Вот и сейчас, когда они вместе стояли на кухне, в фартуках Майри, которые им пришлось сложить вдвое, и покрытыми мукой лицами, в глазах Джулианы блестели озорные огоньки, что было совершенно ей несвойственно. Глядя на то, как она аккуратно вырезала из теста круглые лепешки, Элинор начала понимать, что за то короткое время, которое она здесь провела, этот зачарованный остров и его маленькая задумчивая обитательница успели полностью завладеть ее сердцем. Казалось, что вся ее прежняя жизнь была лишь промежуточной остановкой, коротким отдыхом на пути, в конце которого ее ждало… ждало…

– Ну вот, похоже, мы уже готовы подавать на стол, – произнесла Майри, прервав мысли девушки прежде, чем она сумела найти ответ на свой вопрос.

Элинор и Джулиана поспешно сняли фартуки, смыв с лиц муку под маленьким умывальником в углу комнаты. Майри вручила Джулиане плетеную корзину, в которую были сложены только что выпеченные горячие лепешки, укрытые сверху льняным полотенцем.

– Ты можешь нести это, девочка, а мисс Харт, миссис Макнил и я возьмем на себя все остальное.

Затем они вчетвером направились из кухни через увитую плющом крытую галерею в главную башню замка.

В столовой их уже ждали лорд Данвин и все остальные, собравшись вокруг огромного камина, в котором пылало малиновое пламя. Стол был заново отполирован и уставлен лучшей посудой из тонкого фарфора и сверкающими серебряными канделябрами, подобных которым некоторые из присутствующих здесь еще никогда не видели. Настала ночь, и луна высоко поднялась на необычно ясном небосклоне. Со стороны залива дул легкий ветерок. То был превосходный конец весьма приятного во всех отношениях дня.

– Пора ужинать, – весело обратилась к остальным Майри и вместе с Шионой принялась расставлять на столе блюда с едой, каждое из которых должно было представлять тот или иной вид пищи, выращивавшейся или добывавшейся на острове. Тут можно было увидеть овощной суп из кормовой капусты, разновидность жидкой овсяной каши наряду с селедкой, картофелем, жареным граусом, или шотландским тетеревом, тушеной репой и, разумеется, традиционным хаггисом[22], который, как заверила Элинор Майри, на вкус был куда лучше, чем на вид. Большой выбор свежеиспеченных лепешек и булочек, клюквенный пирог и сладкое блюдо из молока, муки и яиц ожидали их на десерт. Однако трапеза должна была начаться с собранной этим утром моркови, потушенной и приправленной аппетитно пахнувшей подливкой.

Фергус взял на себя обязанности слуги, пока Майри и Шиона заканчивали накрывать на стол. Дональд Макнил-младший уселся возле Джулианы, между тем как Элинор заняла кресло напротив, рядом с местом во главе стола, предназначенным для виконта. Девушка невольно улыбнулась, едва она заметила глаза молодого Дональда, почти такие же круглые, как тарелки на столе, когда тот окинул растерянным взором разнообразные столовые принадлежности перед ним. Элинор развернула салфетку и положила ее себе на колени, после чего деликатно указала подростку на нужную вилку. Дональд широко улыбнулся в знак признательности, лицо его при этом стало почти таким же красным, как и его огненная шевелюра.

Тем временем виконт занял свое место рядом с Элинор, и девушка невольно бросила на него беглый взгляд. В тот вечер он был одет более официально, чем обычно, в дорогой сюртук из темно-зеленого бархата поверх белой рубашки. Повязанный вокруг шеи галстук и килт дополняли его костюм. Едва он опустился в кресло, их глаза встретились. Сердце в ее груди подскочило, и она с трудом улыбнулась. Вспоминал ли он так же, как и она, об их недавнем поцелуе?

– Добрый вечер, мисс Харт, – произнес он, приветствуя ее кивком головы.

– Добрый вечер, милорд.

Когда все наконец уселись, лорд Данвин встал и поднял рюмку с кларетом, чтобы провозгласить тост:

– Сегодня мы отмечаем окончание еще одной успешной жатвы в поместье Данвин. Мы возносим благодарность Господу за то, что Он сохранил нас в добром здравии до сего дня и ниспослал нам в изобилии еду, чтобы прокормить наши семьи.

Все собравшиеся за столом тоже подняли свои рюмки, громко воскликнув «аминь!», прежде чем дружно осушить их.

Пока Элинор по-приятельски беседовала с Шионой о предстоящем празднике святого Михаила, неотъемлемой частью которого являлись скачки, танцы и музыка, она взяла в руку вилку. Поскольку в то утро она нашла единственную раздвоенную морковь, именно ей была предоставлена честь открыть трапезу. Стараясь не обращать внимания на прикованные к ней взгляды окружающих, девушка поднесла вилку ко рту…

– Стойте!

Элинор так и замерла на месте, держа вилку у самых губ. Она изумленно обернулась в сторону лорда Данвина, который только что обратился к ней столь резким тоном.

– Что-нибудь не так, милорд?

Ничего не объясняя, он выхватил у нее вилку:

– Ни в коем случае не ешьте этого.

Затем он поднялся с места, пересек комнату и швырнул вилку, морковь и все содержимое тарелки в огонь.

– Никто из вас не должен прикасаться к еде.

Майри встревоженно посмотрела на него:

– А в чем, собственно, дело, милорд?

Гэбриел уже успел покинуть свое место за столом и обойти его по кругу, убирая одну тарелку за другой.

– То, что собиралась съесть мисс Харт, не было морковью. Это была итеота.

Все, сидевшие за столом, в один голос ахнули.

Итеота? Элинор мысленно повторила за ним последнее слово. До сих пор ей не приходилось его слышать.

– Я не понимаю, – пробормотала она. – Что такое? Что случилось?

Однако ей никто не ответил. Вместо этого все смотрели друг на друга с таким видом, словно только что узнали о приближении конца света.

Когда все до единой тарелки были убраны, лорд Данвин вернулся на свое место за столом и, стиснув перед собой руки, устремил серьезный взгляд на Элинор:

– Это был корень болиголова[23], мисс Харт.

Элинор широко раскрыла рот:

– Болиголова?

Он кивнул:

– Да. По виду он очень похож на дикую морковь, растущую на острове, и только опытный глаз может отличить одно растение от другого. Если бы вы или кто-нибудь другой из присутствующих в столовой попробовали его, последствия оказались бы роковыми.

По телу Элинор пробежал озноб, и она инстинктивно обхватила себя руками. Прошло время, прежде чем она сообразила, что лорд Данвин только что спас ей жизнь.

– Но, милорд, – вставила Майри, голос которой дрожал от огорчения, – я же сама проверила их все до единой.

– Майри, я уверена в том, что это просто досадная случайность, – отозвалась Элинор, пытаясь ее успокоить. – Вероятно, я сама же и сорвала по ошибке этот корень. Все равно я не смогла бы увидеть разницу, тогда как вы и все остальные распознали бы растение еще в поле.

Майри покачала головой.

– Но мы уже много лет не встречали итеоту на острове. – Она с трудом сдерживала слезы. – Пресвятая Матерь Божия, все так, как в тот день, когда мы потеряли родного брата хозяина, Малкольма…

Виконт перевел взгляд на Дональда Макнила:

– Он сейчас на острове?

Некоторое время Макнил колебался, после чего медленно кивнул:

– Да. Я сам доставил его сюда этим утром.

– О ком вы говорите, милорд? – спросила Элинор.

Пальцы Данвина обхватили ножку рюмки с такой силой, что она готова была треснуть.

– О Шеймусе Маклине, – произнес он с горечью, словно сами слова давались ему с трудом. – Его семья живет здесь, на острове, и он приезжает сюда каждый год, чтобы отметить вместе с ними праздник святого Михаила.

– Но мы сегодня ни разу его не видели.

Взгляд его темных глаз тотчас переметнулся на нее:

– Будь я на вашем месте, мисс Харт, я бы не спешил вставать на защиту этого человека.

– Я и не собираюсь его защищать, милорд, – ответила она. – Просто я не понимаю, зачем мистеру Маклину понадобилось меня отравить.

– А почему вы так уверены в том, что корень болиголова предназначался для вас? Любой из нас мог съесть первый кусок. Вы, я, Майри, даже Джулиана… – Тут его голос прервался.

Элинор прекрасно понимала, что он чувствовал. Само предположение о том, что Джулиана могла пострадать, наполняло его душу ужасом и сознанием собственного бессилия, и те же чувства испытывала в тот момент она сама.

– Но зачем мистеру Маклину желать смерти кому-либо из сидящих за этим столом?

Элинор оглянулась вокруг. Как ни странно, ни один из присутствующих не выглядел таким озадаченным, как она. Более того, случившееся, похоже, не особенно их потрясло, и ей вдруг стало ясно, что она все еще оставалась для них посторонней – равно как и то, что за сегодняшним происшествием крылось нечто большее, чем о том можно было судить по их словам. И тут она вспомнила историю, которую поведал ей молодой Дональд.

– Неужели вы и вправду верите, что он способен пойти на такое из-за какой-то кровной вражды?

Глаза лорда Данвина превратились в узкие щелочки.

– Кто рассказал вам о…

Элинор заметила строгий взгляд, который бросил на сына Дональд Макнил, сразу догадавшись, откуда у нее эти сведения. Поэтому, чтобы отвлечь его внимание, она поспешно вставила:

– Но вы не можете обвинять человека в преступлении, не имея никаких доказательств.

– У меня есть доказательства, – неожиданно раздался голос Фергуса с противоположного края стола, и седовласый слуга поднялся со своего места. – Я сам видел, как этим утром, сразу после сбора моркови, Шеймус Маклин увивался за юной Катрионой.

– Моей племянницей Катрионой? – в ужасе переспросила Майри.

– Да.

Однако в глазах Элинор все это выглядело сущей бессмыслицей. Речь шла просто о несчастном случае, и ни о чем больше. По-видимому, корень болиголова по ошибке попал в корзину вместе с морковью, и никто этого не заметил. Утром на полях было столько песен и веселья, а позже в саду столько рук перебирали собранный урожай, что иначе и быть не могло.

Впрочем, так ли это?

Сидевшие за столом тем временем внимательно рассматривали другие блюда, без сомнения, задаваясь вопросом, не были ли и они тоже отравлены. Наконец виконт нарушил молчание:

– Майри, я знаю, сколько времени и сил ушло у вас на то, чтобы приготовить для нас прекрасную трапезу, но я боюсь рисковать здоровьем кого-либо из присутствующих на тот случай, если в пищу подмешано еще что-нибудь. Мне искренне жаль, но нам придется от всего избавиться.

Майри тихо кивнула, глаза ее опухли от слез:

– У меня в кладовой есть сыр и бараний окорок, к которым, как я знаю, никто не прикасался. Думаю, мы можем подать их вместо ужина, милорд.

Виконт кивнул, и Майри вместе с Шионой и Фергусом принялись убирать со стола остатки их злополучного ужина. Веселое настроение, царившее в комнате, сменилось предчувствием беды.

Элинор перевела взгляд на лорда Данвина, который все еще сидел во главе стола, уставившись невидящим взором на рюмку с кларетом с выражением крайней тревоги на лице.

– И что вы собираетесь предпринять? – спросила она, пытаясь избавиться от стоявшего перед ее глазами образа: воины двух враждующих кланов с окровавленными клейморами в руках, сошедшиеся в смертельной схватке, чтобы утолить жажду мести.

– А разве у меня есть выбор? – ответил он тихим, полным муки голосом. – Мне остается только смотреть и ждать, когда он предпримет новую попытку после того, как первая окончилась неудачей.

Глава 11

В последние дни перед праздником святого Михаила Джулиана проводила все больше и больше времени в классной комнате, работая над росписью стены, так что в конце концов складывалось впечатление, что она не хотела заниматься ничем другим. Даже обещанная ей Майри в то холодное хмурое утро кружка теплого молока и сладкая булочка с патокой не в состоянии были отвлечь девочку от работы.

Она могла рисовать без устали по нескольку часов подряд, свободно добавляя к первоначальной композиции одну деталь за другой – сначала согнувшиеся от ветра деревья со сплетенными ветвями и далекие тени стоячих камней, усеивавших холмистую равнину, а затем фигуры некоторых хорошо знакомых ей обитателей острова, разбросанные то тут, то там посреди идиллического пейзажа.

Сама по себе фреска оказалась превосходной. В свои юные годы Джулиана проявляла то чувство цвета и внимание к мельчайшим деталям, которое свойственно любому талантливому художнику. Но самым примечательным было то, что без каких-либо указаний со стороны она сумела передать сущность характера каждого из изображенных ею персонажей просто благодаря тому, как она представила их на картине.

Там было все семейство Макнилов, стоявшее возле своей крытой соломой хижины, в окружении белых пушистых овец, похожих на опустившиеся на землю маленькие облачка, между тем как сам Дональд проплывал мимо в ялике по мрачным водам залива.

В противоположном углу стены Джулиана нарисовала замок Данвин, внушительное строение с темной фигурой виконта, стоявшего на самом верху главной башни бок о бок с Куду – два смутных силуэта на фоне туч, которыми было затянуто небо над ними. Внизу, во дворе замка, виднелась нежная фигура Майри, которую легко было узнать по повязанному вокруг талии фартуку, кормившей крошками цыплят, между тем как Ангус, конюх Данвина, наблюдал за ними из открытых дверей конюшни.

С каждым днем на стене появлялись все новые и новые образы, и когда Элинор уже казалось, что Джулиана закончила свою фреску, девочка добавляла к ней что-то еще. Так, прошедший день она провела, рисуя высунувшуюся из воды маленькую круглую голову тюленя, который часто следовал за ними, когда они прогуливались по берегу залива. А в то утро она начала набрасывать еще одну группу фигур, пара из которых стояли совсем близко от края воды, а третья махала им сверху рукой со скалистого мыса.

Сначала Элинор подумала, что эти две фигуры у воды должны были представлять ее саму и Джулиану, когда они за несколько дней до того бродили по берегу с подоткнутыми до колен юбками, собирая береговых улиток для супа Майри. Вода тогда оказалась такой холодной, что после завершения работы у них обеих щипало пальцы ног. Однако когда девочка пририсовала той из фигур, что махала им издали рукой, черные волосы и глаза, одев ее в светло-зеленое платье, очень похожее на одно из ее собственных, Элинор поняла, что эта третья фигура высоко на скале была Джулианой. Две другие скорее всего должны были изображать ее саму и молодого Дональда, который присоединился к ним в то утро на берегу бухточки с улитками.

Джулиана как раз доводила до совершенства эту часть картины, низко склонив к стене темноволосую голову и аккуратно выводя какую-то мелкую деталь кончиком пера, которое она обмакнула в черные чернила. Предположив, что девочка еще долго будет занята своим творением, Элинор решила немного отдохнуть, упражняясь в гэльском произношении, но тут в дверях детской комнаты появился Фергус. Обветренное морщинистое лицо его было почти полностью скрыто низко надвинутым на лоб голубым беретом.

– Майри говорит, что вам пора спускаться вниз, чтобы печь струан к празднику.

Элинор в ответ кивнула. Она совсем забыла, что уже спрашивала раньше у Майри, не могут ли они с Джулианой помочь ей в приготовлении традиционного кулича ко Дню святого Михаила, который должен был отмечаться на следующий день.

– Благодарю вас, Фергус. Мы скоро придем.

Девушка отложила книгу в сторону и тут заметила, что шотландец с явным интересом присматривается к фреске Джулианы.

– Прекрасная работа, не правда ли?

– Да, – ответил тот, не спуская пристального взора с Джулианы, которая повернулась к нему лицом. – Сходство и в самом деле поразительное.

Джулиана отвела взгляд в сторону и принялась убирать свои краски и кисти.

– А хозяин это видел? – осведомился Фергус.

– Пока еще нет. Я решила, что нам лучше подождать, пока Джулиана закончит, а уж потом показать ему картину.

Странное выражение в глазах слуги несколько озадачило Элинор.

– Вы полагаете, лорд Данвин рассердится на нас за то, что мы расписали стены, не спросив у него разрешения?

Фергус в ответ только пожал плечами.

– Я не могу судить о том, что нравится хозяину, а что – нет. Вам лучше спросить об этом у него самого.

С этими словами слуга зашаркал к двери.

Этот человек всегда обращался к ней сухим, деловым тоном, никогда не говоря ни слова помимо того, что считал необходимым ей сообщить. Поначалу Элинор думала, что не понравилась ему, так как слуга всегда вел себя с ней бесцеремонно, а временами даже грубо, однако в конце концов пришла к выводу, что Фергус точно так же относился ко всем в замке.

Элинор бросила взгляд через плечо на Джулиану, которая теперь стояла у окна. На лице девочки отражалось замешательство.

– Не волнуйся, Джулиана. Я не сомневаюсь, что когда твой отец увидит, как прекрасно ты справилась с работой, то только поблагодарит нас за те усовершенствования, которые мы тут произвели.

Ее слова, похоже, немного успокоили Джулиану, и Элинор улыбнулась ей:

– Ты уже закончила уборку?

Девочка кивнула, и они вместе направились в сторону лестницы.

В кухне было светло, как в ясный солнечный день, из-за моря свеч, ламп «крузи» и маленьких фонарей, не говоря уже о пламени очага, приятное тепло от которого чувствовалось уже в коридоре. Воздух был наполнен аппетитным ароматом выпечки и свежесорванных трав, смешивавшимся со смолистым запахом горящей древесины.

Две дочери Майри, Алис и Сорха, обе крепкие, здоровые и с тем же веселым, покладистым нравом, что и у их матери, уже находились здесь, помогая ей в приготовлениях. Несмотря на то что и та, и другая выбрали себе мужей на Большой земле, молодые женщины часто навещали мать, по крайней мере раз в неделю проделывая путь до острова в ялике Дональда Макнила с тех пор, как после кончины их отца пять лет назад Майри уступила семейный участок земли в обмен на пару комнат рядом с кухней замка Данвин. Сорха, унаследовавшая темные волосы и высокий лоб от отца, была старшей и со дня на день должна была разрешиться от бремени первым внуком Майри. С мягким взором и рукой, часто покоившейся на раздавшемся животе, она являла собой настоящее воплощение материнского счастья. Радость в семье была двойной, поскольку Алис, несколькими годами моложе сестры и больше похожая на мать, только на этой неделе принесла весть о том, что она тоже ожидает появления на свет первенца к концу будущей весны.

Элинор не раз ловила себя на том, что с тоской смотрит. на этих женщин, еще таких молодых – Алис была моложе ее самой, которые уже вышли замуж и обзавелись собственными семьями, и спрашивала себя, настанет ли время, когда она узнает, что значит быть женой, матерью…

– Думаю, мы можем приступать, – произнесла Майри, вручая Элинор и Джулиане по широкому фартуку.

Церемония приготовления традиционного струана к празднику святого Михаила являлась событием не менее значительным, чем сам освященный веками кулич, и включала в себя целый ряд ингредиентов и последовательных действий, которые повторялись неукоснительно из года в год. Овес, ячмень и рожь, взятые в равных количествах, вместе перемалывались в муку на круглой ручной мельнице с каменными жерновами, стоявшей в углу кухни. По обычаю выпечка кулича доверялась старшей дочери в семье, однако на сей раз Майри передала эту честь Джулиане, предварительно показав ей, как правильно смочить муку молоком, добавив в тесто горсть клюквы и немного тмина, а также солидную порцию меда, после чего они придали куличу традиционную треугольную форму и оставили его выпекаться на разогретом плоском камне. Сам огонь в очаге поддерживался с помощью не сушеного торфа, как обычно, а собранных заранее символических ветвей дуба, рябины и черной смородины – деревьев, которые считались на островах священными. Когда кулич подошел, Майри и Джулиана, взяв три выдранных из петушиного хвоста пера, осторожно нанесли на его поверхность нечто вроде заварного крема из яиц, сливок и масла, образовавшего сверкающую при свете огня корочку.

После освящения на следующий день этот огромный струан полагалось разделить между всеми присутствующими на празднике. Из оставшейся муки выпекались отдельные маленькие куличи для тех членов семьи, которые по каким-либо причинам отсутствовали или скончались.

Пока Майри выставляла на стол один крошечный кулич за другим, тихо называя по имени каждого из родных, которых уже не было с ними, Элинор ощутила прилив горечи, вспомнив о собственной семье, находившейся сейчас так далеко от нее. За последние несколько недель Элинор не раз порывалась написать матери, чтобы заверить ее в том, что ей не о чем тревожиться и что с ее дочерью все в порядке, однако не могла продвинуться дальше первых слов приветствия. Да и что, собственно, она могла ей сказать? Элинор прекрасно понимала, что, если она откроет матери свое местонахождение, леди Френсис и Кристиан немедленно приедут сюда, на Трелей, чтобы забрать ее домой, к прежней жизни, жизни, которая представлялась ей теперь не чем иным, как сплошной ложью. Правда заключалась в том, что Элинор не готова была вернуться – во всяком случае, сейчас. За последнее время Джулиане удалось добиться больших успехов, и девочка, безусловно, нуждалась в Элинор, но, что было еще важнее, сама Элинор нуждалась в ней не меньше.

В Джулиане Элинор увидела как бы свое собственное отражение. Правда, она еще не утратила желания говорить, однако уже с детских лет к ней почему-то перестали прислушиваться. Она видела лишь то, что ей хотели показать, делала лишь то, что ожидали от нее другие, без каких-либо вопросов или сомнений. Лишь теперь Элинор поняла, почему они никогда не навещали старого герцога, ее деда, несмотря на то что он жил не далее чем в миле от их лондонского особняка. Лишь теперь она начала осознавать, сколько горечи, обид и скрытой враждебности бурлило под видимой благопристойностью. И это понимание помогло Элинор смириться с правдой о ее происхождении, простить мать и Кристиана за то решение, которое они приняли, сохранив все в тайне от нее. Если бы на ее месте неожиданно оказался Кристиан, Элинор не была уверена в том, что смогла бы принести в жертву собственную жизнь, чтобы защитить брата. Общество жестоко к любому, кто так или иначе отклонялся от идеала, и как все окружающие избегали Джулиану из-за ее немоты, точно так же они стали бы избегать ее, Элинор, проведав о ее незаконном рождении. И как бы она повела себя, попав в то же положение, что и ее мать, которой приходилось жить с нелюбимым человеком, день за днем тая в душе чувство горечи и разочарования? И скольким ее подругам из пансиона мисс Эффингтон выпала подобная участь? Очень многим, и даже ее дорогой Амелии Баррингтон не удалось этого избежать.

После праздника, убеждала она себя. После Дня святого Михаила, когда с жатвой будет покончено и жизнь на острове замрет до будущей весны, она непременно напишет матери и успокоит ее, заверив, что с ней все в порядке. Она не станет говорить, где ее искать, пообещав открыть все позже, когда настанет время. Без сомнения, леди Френсис поймет ее, так как она, как никто другой, знала, что о некоторых вешах следует умалчивать.

С этой мыслью в душе Элинор вылепила из теста свой собственный ряд маленьких куличей, мысленно давая каждому из них имя: мама… Кристиан… Грейс…

К тому времени когда они покончили с выпечкой, луна уже высоко стояла на усыпанном звездами небе и несколько дюжин маленьких куличей, расставленных ровными рядами, остывали на столе. Прежде чем покинуть на ночь кухню, Майри отломила от праздничного кулича крохотный кусочек и бросила его в огонь – как она объяснила, то было приношением, призванным «охранять дом от посягательств нечистой силы на весь последующий год».

Собственно празднество должно было начаться рано утром с обхода старинного кладбища острова – дань уважения памяти почивших предков. Вскоре после рассвета Элинор и Джулиана быстро спустились вниз по извилистой лестнице башни. Наскоро перекусив овсяными лепешками, они завязали ленты шляп и собрались уходить, чтобы присоединиться к собравшимся на лужайке. Когда они вошли в главный зал, Майри с дочерьми уже ждали их там.

– Что, праздник уже начался? – спросила Элинор, надеясь, что они не проспали.

– Пока еще нет, дитя мое. Но нам лучше поторопиться, иначе мы пропустим утреннюю службу.

Они быстро направились к выходу, но тут Элинор заколебалась, когда случайно увидела сквозь открытую дверь кабинета лорда Данвина, который неподвижно стоял у окна.

– В чем дело, дитя мое? – спросила Майри, заметив, что Элинор не присоединилась к ним у дверей.

Элинор подвела к ней Джулиану:

– А разве лорд Данвин не собирается принять участие в торжестве?

– О нет. Хозяин обычно даже не спускается вниз к пирующим.

– Но почему?

Добродушное лицо Майри омрачилось, голос понизился почти до шепота:

– Дитя мое, разве вы сами не помните те ужасные вещи, которые говорил вам Шеймус Маклин о хозяине? Люди с Большой земли тоже беседовали с местными жителями, слухи распространились по всей округе, и хозяин полагает, что будет лучше для всех, если он останется здесь, в замке.

– А!

Однако Элинор не сводила взгляда с двери кабинета, обдумывая слова Майри. Несмотря ни на какие слухи, ей казалось несправедливым, что он останется в стороне от одного из главных событий в жизни своего острова и своих людей. В конце концов, он был хозяином Трелея, их хозяином. Островитяне и так слишком долго прислушивались к лживым сплетням и суеверным бредням, которые успели до такой степени обрасти дополнениями и цветистыми подробностями, что совсем перестали походить на правду.

Лорд Данвин не был зловещим магом, наславшим чары на собственную дочь, чтобы лишить ее дара речи. Он не мог нести ответственность ни за неурожаи, ни за дурную погоду, ни за то обстоятельство, что на шее коровы одного из фермеров с Большой земли появилось белое пятно, похожее по форме на молнию. Местные жители слишком долго принимали виконта за того, кем он на самом деле никогда не был. И сейчас настало время познакомиться со своим истинным хозяином.

Майри наклонилась к Джулиане, чтобы поправить на ней шляпу.

– Не пора ли нам идти?

Однако Элинор не двинулась с места.

– Вы можете взять Джулиану и отправиться вперед, Майри. Я вас скоро догоню.

Едва взглянув на нее, Майри тут же поняла, что задумала Элинор.

– Хорошо, дитя мое. Мы встретимся с вами на холме. Но не надо слишком огорчаться, если вам не удастся его переубедить. За последние годы мы не раз пытались это сделать, однако безуспешно.

Элинор кивнула, глядя вслед удалявшимся фермерам с корзинами в руках. Лишь когда дверь за ними закрылась, она свернула к кабинету виконта.

Когда она тихо переступила порог комнаты, Данвин по-прежнему стоял у окна. Даже на таком расстоянии она заметила, какой напряженной была его поза. Казалось, его одолевали тяжкие раздумья. Виконт ни разу больше не упомянул о том случае за обедом, едва не закончившемся трагедией, однако Элинор понимала, что мысль о нем до сих пор терзала ему душу – как, впрочем, и ей тоже.

Едва Элинор вошла в кабинет, как лежавший на ковре Куду вскинул голову и поднялся, чтобы приветствовать ее. Лорд Данвин заметил движение пса и обернулся, после чего, едва удостоив ее беглым взглядом и не промолвив ни слова, снова принялся изучать вид за окном.

– Я была уверена, милорд, что вы уже на лужайке, разминаете своего могучего коня, чтобы выиграть этим утром скачки, – произнесла Элинор, обращаясь к его спине.

Виконт покачал головой:

– Нет, мое место здесь, отсюда я могу наблюдать за происходящим со стороны. Именно так поступают все знатные господа. Разве вы никогда об этом не слышали?

Как бы ни старался он выглядеть бесстрастным, ему не удалось провести Элинор.

– Если вы будете прятаться здесь, это только подольет масла в огонь, и вы сами прекрасно об этом знаете.

Данвин обернулся к ней, делая вид, будто не понимает, к чему она клонит.

– Прошу прощения?

Элинор встала рядом с ним у окна.

– Я просто подумала, что, если вы примете участие в сегодняшнем торжестве, заняв свое законное место главы клана, ваши люди поймут, что во всех этих нелепых историях, которые распространяют об их хозяине приезжие с Большой земли, нет ни доли правды. Но если вы запретесь у себя в кабинете, оставаясь для них лишь силуэтом в окне башни, это может навести их на мысль, что вам есть что скрывать. – Она посмотрела ему прямо в глаза: – Что на самом деле не так!

Тут Гэбриел обернулся, оказавшись с ней лицом к лицу. В ответ она моргнула и подняла на него свои дивные зеленые глаза, способные проникать в самые заветные глубины его души. От одного ее вида внутри его все сжалось. Он снова подумал, как близка она была к тому, чтобы съесть тот корень болиголова, и таким образом проклятие, которое веками преследовало его семью, едва не обрушилось на нее, ни в чем не повинного и совершенно постороннего человека. Она была уверена, что речь шла всего лишь о несчастном случае. Понимала ли она, что сама жизнь ее подвергалась риску исключительно по его вине? Или же она пришла сюда сегодня именно с этой целью – проверить, действительно ли ему есть что скрывать, предложив ему сделать то, о чем он мечтал уже много лет, но до сих пор не осмеливался допустить даже в мыслях?

Однако едва взглянув ей в глаза и погружаясь в их сверкающие изумрудные глубины, Гэбриел понял, что намерения ее были самыми честными, ибо он увидел в них то, чего ему еще никогда не случалось видеть в глазах других людей.

Эта женщина верила в него.

Он пытался убедить себя в том, что она по наивности не понимала всей опасности своего положения. Несомненно, та же самая наивность заставила ее поцеловать виконта тогда в этом же кабинете, даже не подозревая о том, что она позволила себе поцеловать дьявола.

– Скажите мне, милорд, – спросила Элинор, прервав его раздумья, – что способно оторвать вас от этого окна и заставить пойти со мной на холм?

«Одно из чудес Господних», – подумал Гэбриел, однако вслух произнес:

– Прошу прощения?

– Может быть, партия в пикет?

Не дожидаясь его ответа, она пересекла комнату, подошла к карточному столу и открыла ящик, достав оттуда колоду карт. Затем она одарила его самой обворожительной улыбкой.

– Предлагаю следующие ставки. Если я проиграю, вы можете стоять хоть целый день у этого окна, издалека наблюдая за торжеством и позволяя вашим людям строить всевозможные догадки и верить лживым наветам. Но если я выиграю, тогда вам придется сопровождать меня до вершины холма и присутствовать на празднике от начала до конца. В том числе, – добавила она, – принять этим утром участие в скачках.

Сначала Гэбриел подумал, что она просто шутит – до тех пор, пока Элинор, сняв колоду, не принялась тасовать карты. Очевидно, она сама не понимала, чего от него требует. Чтобы он, Темный лорд Данвина, появился рядом с остальными на празднике святого Михаила?

Следующей его мыслью было ответить ей отказом, попросить ее удалиться и оставить его в покое, чтобы он мог и дальше в одиночестве изнывать у окна, предаваясь тягостным воспоминаниям. Но в тот же миг он неожиданно повернулся и направился к игорному столу. Возможно, ему стоит принять ее предложение и победить в первой же партии. Это послужит ей хорошим уроком. В конце концов, он был опытным игроком в пикет. Однако то же, судя по всему, относилось и к ней.

После первых же шести сдач Элинор разбила его наголову.

Гэбриел откинулся назад в своем кресле и ошеломленно уставился на разложенные перед ним на столе карты:

– И где только вы научились так играть? Подобной безжалостности я не встречал даже среди завсегдатаев клуба «Уайте».

Элинор с гордым видом подняла колоду, перетасовывая ее с легкостью заправского игрока.

– Я научилась этому у тетушки одной моей близкой подруги. Вместо того чтобы проводить наши послеполуденные визиты за чашкой чая, мы играли с ней в карты. Надо признать, из нее получился бы превосходный шулер. – Она поднялась и, отложив колоду в сторону, стала натягивать перчатки. – Итак, вы готовы, милорд?

– К чему?

– Нам нельзя опаздывать к началу церемонии.

Она даже не принимала в расчет возможный отказ с его стороны. Гэбриел смотрел на нее, не зная, на что решиться. Он привык оплачивать свои долги. Она одержала над ним честную победу, и, кроме того, он рассудил, что, находясь в самой гуще событий, ему легче будет следить за Шеймусом Маклином. Да, пожалуй, ему стоит пойти…

– С одним условием, – добавил он вслух.

Она обернулась к нему, в ее глазах под полами шляпы вспыхнули лукавые огоньки.

– Каким, милорд?

– Отныне больше никаких «милордов» и «сэров». Тот, кто способен запросто обыграть меня в карты, заслуживает того, чтобы называть меня по имени.

– Но не кажется ли вам, милорд, что для человека, состоящего у вас на службе, это неуместно?

– Если я говорю вам, что это уместно, значит, так оно и есть.

– О! Но, как ни стыдно мне в том признаться, я даже не знаю вашего имени.

– Гэбриел, – ответил виконт, не сводя с нее взгляда.

Она улыбнулась, как будто это имя пришлось ей по душе.

– Что ж, пусть будет по-вашему, Гэбриел.

Еще никогда простое обращение по имени не заставляло его сердце так учащенно биться.

– Ну а теперь не пора ли нам идти?

Он отвернулся от нее, чтобы она не заметила румянец, выступивший у него на щеках, несмотря на утреннюю прохладу, и взял свой сюртук. Пока он надевал его, из-за спины до него донесся ее голос:

– Раз уж вам угодно, чтобы я называла вас по имени, тогда я вынуждена настаивать, чтобы вы делали то же самое по отношению ко мне.

Он обернулся, снова оказавшись с ней лицом к лицу:

– Хорошо, Элинор.

Элинор! На мгновение девушке показалось, что представление, которое она устроила, назвавшись мисс Нелл Харт, подошло к концу. Она пристально вгляделась в его лицо. Неужели он догадался о том, кем она была на самом деле? Или он заметил объявление, которое она случайно пропустила? Однако ничто как будто не свидетельствовало о том, что он выбрал это имя по какой-либо иной причине, нежели та, что оно было более официальной формой имени «Нелл». Если бы виконт знал правду, если бы он и впрямь заметил объявление и понял, что речь в нем шла о ней, он бы уже давно ей в том признался.

Покинув кабинет, они молча направились вместе по усыпанной гравием дорожке к вершине холма, где уже все собрались в ожидании церемонии освящения праздничного кулича. Утро этого знаменательного дня выдалось как никогда ясным и светлым. Солнце находилось на полпути к зениту, и его лучи, пробиваясь сквозь клубы тумана, окрашивали его в розовые, сиреневые и бледно-зеленые тона, заставляя склон холма сверкать и переливаться всеми опенками радуги.

Когда они заняли свои места посреди небольшой группы прихожан, Элинор заметила, сколько удивления и даже любопытства вызвало появление Гэбриела. От ее внимания не ускользнул и его настороженный вид, когда он встал рядом с людьми, чьим законным господином являлся, но которых слишком долго избегал. Однако очень скоро, убедившись, что никаких протестов или обидных замечаний с их стороны не последует, Гэбриел начал понемногу расслабляться.

Те, кто хорошо знал Гэбриела, вроде Майри или Дональда Макнила, казались приятно удивленными тем, что он наконец решил присоединиться к ним в это утро. Остальные же, те, кто редко видел своего господина или вообще с ним лично не встречался, смотрели на него так, словно не знали, как им следует себя вести в подобных случаях. Пожалуй, решила про себя Элинор, им и впрямь трудно думать о человеке, неожиданно объявившемся среди них, как о воплощении дьявола. И только Шеймус Маклин не скрывал своего презрения, сердито поглядывая на Гэбриела с того места, где он стоял в окружении членов своей семьи.

Гэбриел и Элинор потихоньку пристроились рядом с Майри и Джулианой, когда священник начал свою речь на гэльском языке, призывая благословение Божие на сей день и на плоды урожая, вознося молитвы за процветание острова и здоровье всех его обитателей во главе с их господином. Как если бы сами небеса сознавали всю важность этого события, порыв солоноватого морского бриза, внезапно подувший с вершины холма, развеял последние остатки тумана под ними, открывая взорам суровую красоту древней холмистой равнины, пока мелодичный голос священника уносился ветром вдаль, подобно ангельскому пению.

Служба окончилась, однако никто из присутствующих и не думал расходиться. Все взоры были обращены на них, словно чего-то ожидая, и Элинор поняла, что именно Гэбриелу как хозяину Трелея полагалось возглавить шествие вокруг кладбища, служившего местом последнего упокоения для тех, кто уже не был частью острова, – традиция, которой он слишком долго пренебрегал.

Виконт перевел взгляд на Элинор, думая о том же, однако явно не горя желанием оказаться в центре всеобщего внимания, когда он только-только появился из мрака многолетней безвестности. Девушка ободряюще улыбнулась ему, наблюдая за тем, как он подходит к ожидавшему его священнику. Однако даже после того, как он выступил вперед, все еще медлил, глядя на сей раз в ее сторону.

– Вы и мисс Джулиана должны следовать за хозяином, – тихо прошептала ей Майри. – Хозяин всегда идет вместе со своей семьей. Так того требует обычай.

Элинор кивнула и, взяв за руку Джулиану, медленно направилась следом за виконтом. За ней потянулись остальные. Они молча обошли один раз старинное кладбище, на котором за несколько столетий появилось множество каменных крестов и надгробных плит, после чего рассеялись, чтобы каждая семья по отдельности могла принести свою скромную дань умершим родным и близким. Утро праздника святого Михаила считалось временем поминовения усопших, когда каждый заново обращался к своим корням, осознавая с особой силой, кто он и откуда, что давало этим людям то чувство гордости и уверенности, которое самой Элинор не суждено испытать. Некоторые из них читали вслух молитвы, другие клали на могилы кусочки кулича или хлеба. Девушка сама не заметила, как оказалась стоящей на коленях перед надгробиями тех, чьи семьи уже не жили на острове, выдергивая сорняки и смахивая разбросанные по поверхности сухие листья и веточки.

Она собиралась спуститься вниз по склону, когда почувствовала, что Джулиана высвободила из ее руки свою ладошку и зашагала прочь одна.

– Джулиана?

Однако девочка продолжала путь, проследовав через поляну туда, где чуть ближе к вершине холма на огороженном участке кладбища были похоронены предки нынешнего владельца Данвина. Элинор не стала ее останавливать и только молча следовала за ней. На ее глазах Джулиана остановилась перед покрытым изящной резьбой каменным крестом, символически отмечавшим место последнего упокоения ее матери, после чего со всей нежностью и простодушием ребенка осторожно положила у его подножия единственную маргаритку, которую сорвала по дороге. Элинор была настолько тронута этим жестом, что на глаза ее навернулись слезы, и она даже не заметила, как к ним кто-то приблизился.

– Только человек, у которого осталось мало совести, может стоять перед могилами тех, кого он сам же туда и положил, – раздался над самым ее ухом полный злобы и горечи голос Шеймуса Маклина, словно туча, угрожавшая заслонить собой солнце.

Элинор провела рукой по заплаканным глазам и в гневе обернулась, оказавшись с ним лицом к лицу:

– Еще меньше совести проявляет человек, который способен пренебречь святостью этого дня, лишь бы утолить свою жажду мести.

Оба они довольно долго смотрела друг на друга в упор, пока к ним не приблизился отец Шеймуса. Старик взял сына под руку, собираясь его увести:

– Пойдем, мой мальчик. Все равно ничего хорошего из этого не выйдет.

Шеймус выдернул руку.

– Нет, папа, она должна знать. – Он снова обернулся к Элинор, глаза его возбужденно сверкали. – Послушай меня, девушка. Этот человек – сущий дьявол во плоти. Я пытался предостеречь ту, другую леди, однако не успел. Он наверняка заманит тебя в свою ловушку, как раньше заманил ее. Это видно по его глазам. Только взгляни на них, какие они темные – как бездна ада. В них нет жизни. Лучше уезжай отсюда, уезжай, пока не поздно.

Элинор в каменном молчании уставилась на собеседника. Маклин с горькой улыбкой на губах покачал головой:

– Посмотри на эти кресты и надгробия. Видишь, сколько их тут? Все эти люди нашли свою смерть от рук Макфи. Улики говорят сами за себя, девушка. Я не хочу, чтобы ты стала одной из тех, кто пал жертвой этого Богом забытого клана. Говорю тебе, скройся, пока еще есть время.

Не желая больше выслушивать злобные намеки Маклина, Элинор отвернулась от него и направилась вверх по склону, чтобы присоединиться к Джулиане. Но пока она медленно пробиралась между высеченными из камня крестами и сильно пострадавшими от времени и непогоды надгробными плитами, которыми был усеян склон холма, Элинор против воли то и дело бросала взгляды по сторонам, читая написанные на них имена и даты. Здесь были Лиза Макфи, скончавшаяся в возрасте семи лет и десяти месяцев в конце шестнадцатого столетия; Изабель, новорожденная дочь Александра Макфи; Меркад Макфи, который родился в 1710 году и умер, не оставив наследника, в 1733 году. И наконец, последняя, лучше других сохранившаяся надпись гласила: «Джорджиана Макфи, леди Данвин, покинула этот уединенный остров в 1817 году».

Их тут и впрямь было так много, что сразу становилось ясно, почему это обстоятельство трудно было отнести только на счет несчастных случаев. И тем не менее, глядя на Гэбриела, стоявшего чуть поодаль от нее и беседовавшего со священником, Элинор не могла поверить в правоту ужасных обвинений Маклина. Должно было существовать какое-то иное объяснение тем бедам, которые преследовали этот остров и его обитателей. Но вот какое?

Тут Элинор почувствовала, как кто-то потянул ее за рукав, и, обернувшись, увидела кроткие темные глаза Джулианы, смотревшей на нее снизу вверх. Ответ на все мучившие ее вопросы заключался в этой малышке, которую страх заставил отгородиться от всего мира стеной молчания. Только Джулиана знала правду о том, что произошло в тот роковой день с ее матерью, поскольку именно она видела Джорджиа-ну последней перед тем, как та исчезла. Где-то здесь должен был находиться ключ к разгадке. И Элинор дала себе слово во что бы то ни стало его найти.

Глава 12

После утренних возвышенных обрядов настроение резко изменилось. Как луна уступает место солнцу, так и недавнее чувство умиротворенной грусти сменилось оживлением и весельем, присущими любому торжеству.

Зима на островах наступала быстро, и обитатели Трелея в этом году могли радоваться обильному урожаю, который поможет им продержаться самые скудные месяцы. Праздник святого Михаила был для них днем воздаяния за недели и месяцы изнурительного труда, днем благодарности за сезон изобилия и процветания в то время, как многие другие районы северной Шотландии и западного побережья страдали от расчисток пахотной земли под пастбища, постоянно возраставшей арендной платы и прочих экономических неурядиц.

На лужайке, поросшей сочной мягкой травой, клевером и одуванчиками, которая спускалась от самого замка к берегу, для детей были устроены всевозможные игры и забавы, пока взрослые принимали участие в давно уже ставших неотъемлемой частью праздника скачках.

Вскоре после утренней церемонии Гэбриел удалился к себе и до сих пор так и не появлялся. Элинор оставалось только надеяться, что он не раздумал принимать участие в остальных развлечениях. Конечно, не в ее власти было заставить его остаться, однако в глубине души она надеялась, что его воодушевил прием, оказанный ему жителями острова, многие из которых даже подходили к нему в то утро на холме с пожеланиями удачи.

Для проведения скачек, или ода, выбрали узкую песчаную полосу, тянувшуюся вдоль неровной береговой линии от места старта, находившегося прямо под величественными стенами замка, до каменного мола, служившего жителям острова пристанью, – всего около четверти мили сильно пересеченной местности, изобиловавшей всевозможными естественными преградами, начиная от покосившихся со временем стоячих камней и кончая плотными комьями морских водорослей и разбросанными там и сям кусочками древесины, вынесенными на берег приливом.

Пока все спускались по холму к прибрежной полосе, где уже начали собираться наездники, Элинор окинула взглядом толпу, заслонив рукой глаза, чтобы лучше рассмотреть лица присутствующих. Однако она не обнаружила среди них Гэбриела.

Заметив, куда обращен ее взгляд, Майри поравнялась с нею и обхватила ее рукой за талию.

– Если вам угодно знать мое мнение, дитя мое, – произнесла она со своей обычной мудростью, – уже одно то, что вы убедили его покинуть замок и присоединиться к нам утром, можно считать чудом. Будьте довольны тем, что вам удалось добиться хотя бы этого. Хозяин слишком долго избегал любого общества, и ему понадобится некоторое время, чтобы почувствовать себя здесь свободно.

Элинор только кивнула в ответ, стараясь не выдать своего разочарования, и занялась другими делами.

Для детей Майри и Шионой были приготовлены корытца, заполненные пенной смесью из толченых стеблей мыльнянки и других трав, которую можно было наливать в деревянные трубочки и выдувать из них мыльные пузыри. Позже вечером их ожидала игра в жмурки, а взрослые тем временем будут танцевать на куйаех[24].

Пока дети постарше весело прыгали вокруг, пытаясь выяснить, у кого из них получился самый большой и красивый пузырь, малыш Дональд и другие ребятишки младшего возраста посасывали сладкие леденцы из толченого сахара, завернутые в кусочки бумаги. К радости Элинор, дети охотно приняли Джулиану в свой круг, а то обстоятельство, что она была нема, не вызвало у них никаких замечаний, а лишь легкое любопытство. Когда один мальчик лет шести спросил у Джулианы, как ее зовут, на что она ответила безмолвным взглядом, другая девочка, почти одних лет с Джулианой, с вьющимися белокурыми волосами и босыми ногами под потрепанным подолом юбки, которую звали Брайди, сделала это за нее, представив ее как «моя подруга Джи-лана». Вот и сейчас темная головка склонилась к светлой, пока они вместе, лежа на животах и почти уткнувшись носами в землю, отыскивали в зарослях клевера волшебный цветок с четырьмя листьями.

Пожалуй, жителям Большой земли, с которыми им пришлось столкнуться тогда в Обане, не мешает взять пример с невинного и лишенного предрассудков ребенка, подумала про себя Элинор, с нежной улыбкой на губах наблюдая за обеими девочками.

Когда состязания вот-вот должны были начаться, Элинор вместе с Майри и Шионой подошла к краю скаковой дорожки, чтобы присоединиться к собравшейся здесь толпе зрителей. Казалось, чуть ли не каждое семейство на острове явилось сюда, чтобы принять участие в празднике, поскольку не менее двухсот человек всех возрастов уже стояли по обеим сторонам скаковой дорожки. У стартовой отметки выстроились в ряд наездники числом около дюжины, чьи верховые животные представляли собой довольно пестрое зрелище – от норовистого скакуна до пони, от тягловой лошади до жалкой клячи. Там был даже один мул, который выглядел так, словно в любой момент мог заснуть на ходу. Голова его низко склонилась к земле, а глаза были прищурены, как будто он собирался чихнуть. Все они были без седел и уздечек – по традиции наездники должны были управлять своими животными с помощью одного-единственного поводка.

– Я побилась об заклад со старым Ангусом Макнилом на целую корзину пирожков с черникой, что твой Дональд в этом году станет победителем, Шиона, – произнесла Майри, пока они вместе ожидали начала скачек. – Я даже дала Дональду кусочек сахара для его кобылы, посулив еще один, если он сумеет опередить на финише Шеймуса Маклина с его противной старой клячей.

– А что пообещал вам в награду Ангус, если Дональд выиграет? – осведомилась Шиона, лукаво улыбнувшись и приподняв брови.

Среди женщин уже стало предметом постоянных шуток то, что интерес Майри к овдовевшему арендатору являлся чем-то большим, нежели простое дружеское участие. Она часто спрашивала о нем у Шионы и Дональда, а старый Ангус, в свою очередь, частенько наведывался к Майри на кухню выпить чашечку чая, пока та работала.

– Если моя возьмет, Ангус пообещал сегодня на куйаех пройтись со мной в риле[25].

Заметив брошенный на нее искоса взгляд Шионы, она добавила:

– Я могу догадаться, о чем ты думаешь, по твоему лицу, Шиона Макнил. Только не надо забивать свою прелестную головку мыслями о сватовстве. Просто я ужасно соскучилась по танцам с тех пор, как пять лет назад потеряла моего Торкиля.

Шиона обменялась понимающим взглядом с Элинор.

– А откуда же тогда взялись все эти лепешки, булочки и пирожки с черникой, которые вы постоянно таскаете в хижину Ангуса? Неужели вы боитесь, что бедняга не сумеет прокормить себя?

Майри упрямо приподняла подбородок, однако ее пухлые щеки покрылись застенчивым румянцем, вызвав смешки у стрявших рядом Шионы и Элинор.

– Тс-с, вы, бесстыжие девчонки! Скачки сейчас начнутся.

Всадники уже собирались пуститься в путь, когда молодой Дональд, который должен был дать сигнал к старту, ударив палочкой по жестяной кастрюле, неожиданно опустил руки, подняв глаза вверх, к возвышенности, на которой находился замок. Все сразу обернулись в ту сторону, чтобы выяснить, что так привлекло его внимание, и увидели в лучах полуденного солнца силуэт одинокого всадника, который спускался вниз по склону холма. В толпе послышалось взволнованное бормотание.

– Что ж, пожалуй, вам пора отправляться печь пирожки, Майри Макафи, – заметила Шиона. – Похоже, все ваши надежды выиграть пари только что улетучились как дым.

Сердце в груди Элинор подскочило, едва она заметила направлявшегося в их сторону Гэбриела. Ветер трепал его волосы, клубы утреннего тумана вились вокруг ног его гарцующего черного коня, делая его похожим на шотландского воина былых времен, готовящегося к битве. Девушка порывалась броситься ему навстречу, однако сдержалась, а он между тем быстро преодолел расстояние, отделявшее его от прибрежной полосы.

– Пресвятая Богородица! – воскликнула Майри, заслоняя по примеру остальных глаза от яркого солнечного света. – Да это же наш хозяин! Он собирается в этом году участвовать в скачках.

Слух мигом распространился среди зрителей, и волна радостного возбуждения пронеслась по толпе, словно порыв осеннего ветра. Даже дети на лужайке прекратили свою игру, чтобы полюбоваться им, когда Гэбриел легким галопом промчался мимо изумленных жителей острова и осадил своего огромного коня у стартовой отметки. На глазах у широко разинувшего рот молодого Дональда Гэбриел занял место в раду участников скачек.

– Надеюсь, вы не будете возражать против еще одного наездника, – произнес Гэбриел, поместив своего скакуна рядом с кобылой Дональда Макнила, которая вдруг показалась пони по сравнению с вороным красавцем виконта.

Подобно всем остальным участникам скачек, он уже успел сменить праздничный сюртук и килт на широкую льняную рубаху и традиционные клетчатые штаны для верховой езды, обтягивавшие его ноги словно вторая кожа. Только теперь Элинор поняла, зачем Гэбриелу понадобилось подняться к себе. Суровый немногословный лорд, к которому все относились с уважением и некоторой опаской, куда-то исчез, и на его месте появился человек, легко вписывавшийся в толпу сограждан, с ног до головы настоящий шотландец. В нем было столько благородства, красоты и мужественности, что Элинор могла лишь взирать на него, не говоря ни слова. Тут Гэбриел взглянул на нее, и она улыбнулась в ответ, почувствовав, к своему ужасу, как ее щеки заливает густой румянец, словно у проказливой школьницы, и смущенно отвела взор в сторону. Однако улыбка тут же исчезла с ее лица, едва она заметила нескрываемую ненависть на лице Шеймуса Маклина, который смотрел на Гэбриела с противоположного края скаковой дорожки. Заметив, что за ним наблюдают, Шеймус неожиданно вывел свою лошадь из ряда наездников.

– Что вы задумали, Маклин? – крикнул ему Дональд Макнил. – Уж не собираетесь ли вы отказаться от состязания еще до его начала?

В толпе послышались перешептывания на гэльском языке. Шеймус сплюнул на землю прямо под ноги лошади, после чего ответил:

– Нет, Дональд Макнил. Просто я не вижу смысла зря тратить время. Всем уже и так ясно, кто одержит сегодня победу. Человек, у которого достаточно денег, чтобы приобрести себе самых лучших чистокровных скакунов.

Воцарилось изумленное молчание, кто-то в толпе тихо ахнул. Одни люди качали головой, словно отказываясь верить собственным ушам, другие молча уставились на Шеймуса Маклина. Подумать только, он осмелился бросить открытый вызов самому хозяину!

Внезапный и оттого еще более угрожающий порыв ветра пронесся над берегом, свистя в голых кронах деревьев. Никто из присутствующих не издал ни звука и даже не шелохнулся – так быстро улетучилось их праздничное настроение. Хотя сам Шеймус Маклин не жил на острове, его родители провели здесь всю жизнь, арендуя землю непосредственно у лорда Данвина, и таким образом полностью зависели от его милости. Лишь очень немногие представители знати, если такие существовали вообще, потерпели бы столь открытое неуважение к своей особе. Большинство из них, вне всякого сомнения, воспользовались бы случаем, чтобы примерно наказать ослушника за дерзость, а заодно и напомнить окружающим, кто настоящий хозяин.

Элинор украдкой бросила взгляд на отца и мать Шеймуса, стоявших как раз напротив нее. Оба они, будучи уже людьми пожилыми, не могли больше трудиться на земле, и достаточно было взглянуть на их полные ужаса лица, чтобы понять всю серьезность положения. Только благодаря великодушию и благосклонности Гэбриела у них еще имелась крыша над головой, а также небольшой участок, за счет которого они кормились, однако и то, и другое легко можно было отнять у них без всяких объяснений, без всякого предупреждения или возмещения. В такие времена, как сейчас, когда очень многие владельцы поместий по всей горной Шотландии поспешно освобождали свои земли от людей, которые возделывали их в течение многих поколений, ради казавшегося более прибыльным разведения овец, поступок Шеймуса Маклина выглядел не просто опрометчивым, но и безрассудным.

Все взоры были обращены на Гэбриела в напряженном ожидании его окончательного решения. Когда он заговорил, даже чайки, парившие над их головами, на миг умолкли:

– Если вы положили глаз на моего коня, Маклин, вам следовало бы воспользоваться случаем и выкрасть его прошлой ночью. – Тут он перевел глаза на Элинор и пояснил: – Есть старинный обычай, по которому в ночь перед праздником святого Михаила можно безнаказанно присвоить себе любую лошадь для участия в утренних скачках – разумеется, при том условии, что впоследствии животное будет возвращено законному владельцу целым и невредимым. Почти все присутствующие здесь, мужчины провели ночь в поле, сторожа своих лошадей и пони. – Он бросил беглый взгляд на мула, который к этому времени уже заснул, и добавил: – Кроме, пожалуй, Ольгара. Без сомнения, он оставил свой сарай без охраны в надежде на то, что какой-нибудь чудак избавит его от этой ленивой скотины.

Некоторые из жителей острова рассмеялись, а хозяин злосчастного мула, Ольгар Макафи, широко ухмыльнулся в ответ на шутку Гэбриела. Видя, что их господин настроен как никогда благодушно, толпа начала понемногу успокаиваться.

– Я не приставил к своему коню охраны, – продолжал Гэбриел, – и даже не стал запирать двери конюшни, поскольку сам не собирался участвовать в скачках и подумал, что кто-нибудь захочет одолжить у меня на время такого превосходного скакуна. Однако никто не потрудился его увести, а оставить его в такой день в конюшне, не дав возможности размяться с остальными лошадьми, было бы несправедливо. Поэтому у меня не осталось выбора, пришлось явиться сюда самому и выступить в состязании.

Собравшиеся приглушенным бормотанием выразили свое согласие, а кое-кто из них даже бросал гневные взоры в сторону Шеймуса Маклина, чуть было не испортившего им весь праздник.

– Тем не менее, – добавил Гэбриел, – я все же готов сделать вам одну уступку, Маклин, чтобы потом никто не говорил, будто у меня было преимущество еще до начала скачек. Мой конь будет нести на себе тяжесть двух наездников, тогда как все остальные – только по одному. Думаю, этого достаточно, чтобы уравнять наши шансы на победу.

Те из жителей острова, которые понимали английский язык, утвердительно закивали, переводя слова Гэбриела на гэльский для своих соседей. Люди в толпе обменивались замечаниями по поводу честности и благородства их господина, а один из них даже предложил, чтобы мул Ольгара, столь же дряхлый, каким он казался со стороны, бежал вообще без наездника, дабы уравнять шансы с другой стороны, чем вызвал взрыв добродушного смеха среди собравшихся.

Элинор была до такой степени поглощена наблюдением за реакцией остальных, что даже не заметила, как Гэбриел подъехал к ним. Только когда он остановился рядом с ней и она почувствовала, как его конь потерся носом о ее руку, девушка обернулась к нему.

– Элинор? – обратился он к ней, глядя на нее сверху вниз со спины своего огромного животного.

– Да?

Лишь когда Элинор заметила, что взоры всех зрителей устремлены на них двоих, она догадалась, что он задумал.

– Вы хотите, чтобы я ехала с вами, милорд?

Гэбриелу так и не представился случай ответить, поскольку со всех сторон тут же послышались ободряющие возгласы: «Давай, девочка!» и «Поезжай с хозяином!» Прежде чем Элинор успела сообразить, что происходит, она оказалась сидящей боком на спине коня перед Гэбриелом. Она затаила дыхание, изумленно уставившись на Данвина.

– Держитесь крепче, дитя мое, – прошептал ей на ухо Гэбриел с едва заметной улыбкой на губах. – Дорога здесь очень неровная.

Затем он, не прибегая к помощи рук, а используя только силу коленей, развернул своего скакуна и направил его обратно, заняв прежнее место в строю наездников. Элинор запустила пальцы в жесткую гриву коня, моля Бога, чтобы не слететь ему под копыта в первое же мгновение, как только они сорвутся с места. Сердце ее бешено билось, руки дрожали.

– Приготовились! – крикнул им молодой Дональд, подняв свой гонг из жестяной кастрюли, чтобы дать сигнал к старту.

Элинор почувствовала, как руки Гэбриела крепче обхватили ее, вобрала в грудь смешивавшиеся запахи могучего скакуна и его хозяина, окружавшие ее со всех сторон, и затем затаила дыхание, крепко зажмурясь, едва Дональд опустил руку. Мускулы животного под нею напряглись в предвкушении рывка.

Сигнал прозвучал, и они тут же устремились вперед.

То самое дыхание, которое Элинор до сих пор сдерживала, вырвалось из ее груди в порыве чистого восторга, когда девушку отбросило назад, прямо на крепкую грудь Данвина. В отчаянной попытке удержаться на спине животного ее пальцы выпустили конскую гриву, обхватив руки Гэбриела, пока он подгонял коня все быстрее и быстрее вперед.

Ветер бил ей в лицо, обдувая щеки и нос и заставляя слезиться глаза, волосы растрепались, однако Элинор вряд ли обращала на это внимание. Все, что она видела, все, что она замечала, все, о чем она могла думать в тот миг, – это человек, чьи руки ее поддерживали. Они мчались с головокружительной скоростью по неровной и весьма коварной местности, однако Элинор еще никогда в жизни не чувствовала себя в большей безопасности. Она знала, что могла отпустить его, и тем не менее он не даст ей упасть. Он никогда не даст ей упасть. Однако сейчас это не имело особого значения, поскольку Элинор и не хотела его отпускать. Она хотела ощущать под своими ладонями тугие мышцы его рук, тепло его тела рядом с собой, вдыхать солоноватый запах его шеи, когда стремительные движения коня отбросили ее еще дальше назад, так что она оказалась тесно прижатой к нему.

Брызги морской воды, вылетавшие из-под грохочущих копыт, обдали им лица, когда они перескочили через упавший на землю камень, после чего, пробившись сквозь заросли какого-то кустарника и песчаного тростника, начали постепенно приближаться к молу, который тянулся прямо перед ними от берега в сторону залива. У самого мола им предстояло сделать крутой разворот и затем тем же путем вернуться обратно к стартовой отметке, возле которой уже росла толпа зрителей, подбадривавшая наездников за их спинами.

Когда они приблизились к молу, вперед вырвались трое наездников, оказавшихся совсем близко друг от друга: Дональд Макнил, Шеймус Маклин и Данвии, чей скакун нес на себе двойную тяжесть. Это делало крутой разворот на узкой прибрежной полосе почти неосуществимым, однако Гэбриел, похоже, и не думал сбавлять скорость – так же как, впрочем, и Шеймус с Дональдом. Напротив, они принялись еще быстрее подгонять своих животных, так что копыта глубоко врезались во влажный песок, перемежавшийся с галькой. Так они домчались до каменной пристани, и едва достигнув того места, где им предстояло сделать разворот, Шеймус повернул направо, в сторону зеленой низины, лежавшей в некотором отдалении от берега, а Дональд направил свою кобылу налево, галопом описав широкую дугу до самого края плескавшихся о берег волн. Это еще больше усложнило задачу Гэбриела. Когда он уже собирался развернуться, наклонившись вперед и крепче сжав коленями бока животного, Шеймус, внезапно появившись сбоку, преградил ему путь, лишив его маневра.

Конь Гэбриела оступился, едва не сбросив своих седоков на землю, и Гэбриелу пришлось осадить его, потянув за повод, не то один из них или даже оба сразу могли бы полететь вниз, прямо на разбросанные вокруг мола камни. Когда ему наконец удалось вернуть им равновесие, Шеймус ударил правой рукой по крупу своей лошади, смачно выругавшись и так напугав бедное животное, что оно рванулось обратно к финишной черте.

Гэбриел обвил рукой талию Элинор, крепче прижав девушку к себе, так что она оказалась, по сути, сидящей у него на коленях. Его подбородок задевал ее висок, щетина щекотала кожу у нее на лбу, когда он посмотрел на нее сверху вниз и произнес:

– Держитесь за меня крепче, дитя мое. Сейчас мы расправим крылья и полетим.

Элинор едва успела ухватиться за его руку, прежде чем он что было сил ударил пятками по бокам коня, и они сорвались с места. Копыта мелькали под ней, ветер свистел в ушах, когда они, пробившись сквозь морскую пену, поскакали дальше по усыпанному галькой берегу, неотступно преследуя опередивших их наездников.

Первым они обогнали Дональда Макнила, чья кобыла стала заметно уставать, тем более что ее короткие ноги никак не могли сравниться с более крупными ногами двух ее соперников. Скакун Гэбриела галопом промчался мимо, разбрасывая вокруг себя песок и соленые брызги под ободряющие возгласы самого Дональда, подгонявшего их вперед.

Они на полном скаку преодолели береговую полосу, медленно нагоняя Шеймуса и его лошадь, вырвавшихся вперед. Град мелких камешков и песка, вылетавших из-под стремительных копыт коня, обрушился на них, заставив Элинор спрятать лицо на шее Гэбриела, чтобы защитить глаза. Его запах, жар его тела тут же заполнили все ее существо.

Она почти не заметила, как они молнией промчались мимо лошади Шеймуса, приближаясь к финишной черте. Лишь когда она услышала гром аплодисментов и приветственные крики зрителей вокруг, Элинор поняла, что они только что выиграли скачки.

Гэбриел перевел своего скакуна сначала на легкий галоп, а затем на рысь, проехав еще немного вдоль берега к поросшему вереском склону холма прямо под стенами замка. Даже когда они уже остановились, Элинор продолжала держаться за Гэбриела, пока их со всех сторон не окружила плотная толпа островитян, наперебой поздравлявших с блистательной победой.

Гэбриел отпустил повод, после чего, разомкнув объятия и перекинув ноги, спрыгнул вниз. На глазах у обступивших его зрителей он обхватил Элинор за талию и осторожно опустил девушку на землю, снова усилив хватку, едва он заметил, что у нее подкашиваются колени.

– Осторожнее, дитя мое, – чуть слышно обратился он к ней. – Похоже, вы едва стоите на ногах. Я думал, что такие вещи случаются только в море.

В море…

Именно эти слова как нельзя лучше подходили для того, чтобы описать необычное ощущение, которое она испытывала сейчас. Перед глазами у нее стоял туман, а в мыслях царил такой сумбур, что Элинор с трудом выдавила из себя улыбку.

– Поцелуй прекрасной даме от победителя! – послышался из толпы чей-то голос, чрезвычайно похожий на голос Майри.

Стоя словно во сне с широко открытыми глазами, озадаченная и смущенная, Элинор наблюдала за тем, как Гэбриел наклонился к ее губам и тут же, перед всеми, поцеловал.

Раздались дружные аплодисменты, однако Элинор вряд ли могла их расслышать. Каким-то чудом за считанные минуты они оба превратились из гувернантки и лорда в самых обычных женщину и мужчину, и все условности, все преграды между ними растаяли как дым.

Все звуки окружающего мира – толпы, ветра, прибоя на берегу – растворились во мгле забвения. Все, что Элинор могла слышать, – это частый стук ее сердца, отбивавшего собственный ритм, пока она всецело отдалась поцелую и тому человеку, чьи губы касались ее сейчас.

Увы, все закончилось слишком быстро. Едва Гэбриел оторвал от нее губы, все еще удерживая девушку в своей власти и не сводя с нее проникновенных темных глаз, Элинор в тот же миг поняла, что, собственно, с ней произошло. Она полюбила Гэбриела.

Элинор всей душой полюбила этого человека, ставшего воплощением ее самых заветных надежд и грез. Это чувство не имело ничего общего с той сердечной привязанностью, которую она питала к Ричарду Хартли и которую по юности и наивности принимала за зарождавшуюся любовь. То, что она чувствовала к Гэбриелу, было неизмеримо больше и неизмеримо сильнее – огонь, буря, бездомное море в одно и то же время. Даже сейчас, несмотря на то что они находились в самой гуще толпы, ей хотелось, чтобы он целовал ее снова и снова, чтобы этот блаженный миг никогда не кончался – даже тогда, когда луна поднимется на небосклоне и магия ночи окружит их со всех сторон. Ей хотелось ощущать прикосновение его сильных рук к своей коже в тех местах, которых до сих пор никто и никогда не касался. Ей хотелось погрузиться в бездонные глубины его темных глаз и остаться там навсегда – на всю жизнь.

Это стало для нее новым и захватывающим открытием. Она хотела любить этого человека, которого отверг весь мир, исцелить его израненное сердце. Она хотела провести все оставшиеся дни на этом острове, наблюдая за тем, как растет Джулиана, и помочь девочке найти свой путь в жизни. Она хотела сблизить отца и дочь, указав им путь друг к другу. Она хотела большего, но прежде всего Гэбриел должен был узнать правду о ее происхождении и о тех причинах, которые побудили ее оставить прежнюю жизнь. Ей придется рассказать ему о том, что на самом деле она не мисс Харт, а леди Элинор Уиклифф, незаконнорожденная наследница Уэсто-веров, даже если этот шаг навсегда разрушит ее надежды на счастливое будущее.

По-видимому, тревога отразилась и на ее лице, поскольку в мягких темных глазах Гэбриела, стоявшего рядом с ней, промелькнуло беспокойство:

– Что-нибудь не так, дитя мое? Похоже, вы не рады тому, что мы только что одержали победу в скачках.

Элинор робко подняла на него глаза, охваченная страхом перед тем, что, как она понимала, ей предстояло сделать. Как он поступит, если она прямо сейчас признается ему в любви? Быть может, он сочтет ее чудачкой, глупышкой или, что еще хуже, отвернется от нее? Рассердится ли он на нее за то, что она обманула его, выдав себя за ту, кем на самом деле не была?

Рано или поздно ей придется пойти на этот риск. Слишком глубоким и искренним было ее чувство к Гэбриелу, чтобы мириться с ложью. Рано или поздно ей придется вверить ему свое сердце, свое будущее, свою жизнь, но только не здесь и не сейчас.

Не время и не место говорить с ним о таких вещах. Этот день был знаменательным по многим причинам, не последней из которых являлось то, что для Гэбриела он стал днем его первого выхода в свет после многолетнего затворничества. Он только что снова занял свое законное место среди людей, и с ее стороны было бы недостойно портить ему праздник. Поэтому Элинор только улыбнулась, не сводя глаз с любимого, и, покачав головой, тихо ответила:

– Я всегда знала, что вы станете победителем.

Ибо в тот день он выиграл не только скачки. Он окончательно и бесповоротно завоевал ее сердце.

Глава 13

Весь день держалась прекрасная погода, и солнце, выглядывавшее время от времени из-за разбросанных по небу облаков, ласкало землю своими лучами, похожими на ленты фанфар в майский праздник. Старожилы острова сходились во мнении, что такого чудесного Дня святого Михаила на их памяти еще не было. Другие же приписывали столь редкую благосклонность небес неожиданному, но такому радостному для всех появлению их хозяина после долгого затворничества.

Когда утренние скачки со всеми их переживаниями остались позади, зрители не стали расходиться, переместившись на зеленую низину под холмом, на котором возвышался замок. Там мужчины и подростки острова разбились на команды для игры в шинти[26]. Это состязание также традиционно входило в программу праздника. Вооружившись вырезанными из дерева тонкими клюшками, или каман, а также круглым мячом размером с яблоко, сделанным из шишковидного нароста на коре, игроки каждой команды стремились загнать мяч в ворота противника, которые были отмечены кучками камней по обе стороны поля. Разумеется, при этом не обошлось без ссадин на коленях, синяков на лицах, а в одном случае даже выбитого зуба.

Когда солнце уже склонилось к закату и состязания из-за темноты пришлось прервать, все вернулись в замок Данвин, где их ожидал пир. Главными блюдами были приготовленные накануне куличи и специально зажаренный к празднику святого Михаила ягненок.

Каждая из семей, живших на острове, постаралась внести свою лепту в торжество, принеся продукты с собственных участков, так что столы ломились от сыров и приготовленного в панцире мяса крабов, булочек и пирожных, цыплят с яйцами и шпинатом, пудингов и всевозможных сладостей из пресного теста. Вересковое пиво и вино из березового сока лились рекой, развязывая языки и еще больше оживляя всеобщее веселье. К тому времени, когда на остров спустилась ночь, танцы были в самом разгаре.

По залитому луной двору рядом с главной башней замка, где лишь слабое пламя факелов разгоняло шелестевшие тени, взявшись за руки, кружили в хороводе танцоры, время от времени меняясь местами под жизнерадостную мелодию скрипок и волынки. Движения их были слаженными, несмотря на стремительный темп, пестрые юбки шуршали и колыхались вокруг босых ног. Люди хлопали в ладоши, притопывали ногами в такт музыке. Повсюду царили радость и смех, а в это время хозяин Данвина, сидя в одиночестве в самом дальнем углу за одним из многочисленных столов, не сводил с них задумчивых темных глаз.

Этот день был для островитян праздником по многим причинам. В качестве хозяина Трелея Гэбриел являлся покровителем и защитником каждого из его обитателей, начиная от седовласого старца и кончая новорожденным младенцем. Он был их лордом, господином и благодетелем, их заботы стали его заботами, их благосостояние являлось для него делом чести. То обстоятельство, что они были небольшой островной общиной, делало их особенно уязвимыми, однако сегодня Гэбриел мог успокаивать себя сознанием того, что жители его острова – острова, который его предки оберегали в течение многих веков, – имеют крыши над головами, а также достаточно провизии, чтобы помочь им пережить предстоящую суровую зиму, чем могли похвастаться далеко не все районы северной Шотландии. По всему западному побережью и даже на таких отдаленных островах, как Льюис и Харрис, люди, жившие здесь в течение многих поколений, вынуждены были бросать свою землю, когда-то управляемую могущественными гэльскими королями, поскольку она уже не могла прокормить их. Переработка бурых водорослей на золу, которой многие местные жители привыкли зарабатывать себе на хлеб, после поражения Наполеона медленно приходила в упадок, так что им приходилось полагаться лишь на весьма ненадежное в этих местах земледелие, да еще на рыбную ловлю. Что еще хуже, обитатели соседних островов оказались полностью отданными на милость системы, не способной защитить их от алчности сборщиков налогов и произвола живших вне своих поместий аристократов, которые ставили свои доходы куда выше жизни и благополучия зависевших от них людей. Однако Гэбриел наотрез отказался вводить новые порядки у себя в поместье. Несмотря на свое темное прошлое, Макфи, хозяева Данвина с незапамятных времен, никогда не отделяли себя от нужд своего народа, являясь настоящими патриархами клана и всей родни. Гэбриел намеревался продолжать эту традицию.

В течение дня к виконту не раз подходили жители острова – те самые люди, которые до сих пор избегали его, так же как он сам избегал их последние три года, прошедшие после необъяснимой гибели Джорджианы. Теперь они оказывали ему такой радушный прием, что со стороны могло показаться, будто он только что вернулся домой после долгих странствий на чужбине.

По другую сторону двора Гэбриел заметил свою дочь, Джулиану, которая со временем должна была занять место хозяйки и благодетельницы этого уединенного острова. В девочке произошла разительная перемена за последние недели. Еще месяц назад он считал ее навсегда потерянной для мира, пустой оболочкой, оставшейся от ребенка, – до такой степени она чуралась человеческого общества. Теперь же, глядя на то, как она играет с другой маленькой девочкой, Брайди Макфи, чьи родители еще несколько лет назад изменили правописание своей фамилии с гэльского на английское, чтобы отличить свою семью от его собственной, Гэбриел подумал, что случившееся с Джулианой можно было назвать настоящим чудом. Обе девочки представляли собой живую картину детской невинности и чистоты, подпрыгивая в кругу танцоров при неровном свете факелов. Лица их были озарены улыбками, глаза светились радостным волнением. Все это явилось для него еще одним из многочисленных откровений, которым был отмечен нынешний праздник святого Михаила.

Чем же, спрашивал себя Гэбриел, вызвана эта неожиданная перемена? Быть может, все объяснялось общим праздничным настроением, благодарностью за обильный урожай? Вместе с тем он понимал, что настоящая виновница их перерождения находилась здесь же, среди танцующих, хлопая в ладоши в такт музыке, и свет факелов отражался в ее дивных зеленых глазах.

Она называла себя мисс Нелл Харт. Он взял ее на место гувернантки, надеясь, что она сумеет привить Джулиане качества, требуемые от благовоспитанной девицы, которые со временем позволят ей стать хорошей женой и матерью. Но эта женщина оказалась настоящим ангелом во плоти. Господь ниспослал ее за молитвы!

Гэбриел молча наблюдал за тем, как Элинор, взяв под руку молодого Дональда Макнила, принялась отплясывать с ним рил, подражая движениям других танцоров и весело смеясь, если нечаянно наступала партнеру на ноги. Этот звонкий, заливистый смех казался Гэбриелу самой прекрасной музыкой.

– Я знаю, о чем вы сейчас думаете, хозяин.

Гэбриел отвлекся от своих размышлений, неожиданно увидев рядом с собой Дональда Макнила, и вежливо осведомился:

– А вы умеете читать чужие мысли, Макнил?

Дональд в ответ уставился на него, сразу же догадавшись, что скрывалось за этой видимой бесстрастностью.

– Разве мы с вами не знакомы с детских лет, хозяин?

– Да, верно.

– И разве я не сражался с вами бок о бок при Ла-Корунье против этого дьявола Наполеона?

– И это тоже правда.

– Тогда уж кто-кто, а я могу догадаться, о чем вы сейчас думаете.

Лишь очень немногие люди на острове могли позволить себе столь откровенный тон в разговоре с Гэбриелом. Впрочем, много ли среди них было таких, кто действительно его знал, знал настоящего Гэбриела Макфи, а не легендарного Темного лорда Данвина, которым матери на Большой земле стращали своих детей?

Макнил немного помолчал, а потом добавил:

– Если бы мой Дональд был лет на десять старше, вам бы не миновать ссоры. Похоже, мальчик совсем потерял от нее голову.

Гэбриел резко обернулся и посмотрел на Макнила. Выражение его лица стало серьезным:

– И надо признать, он подошел бы ей гораздо больше.

Дональд покачал головой, почесав рыжие волосы под аккуратным голубым беретом.

– И откуда только у вас при вашем богатстве такая тупость?

– Я и сам подчас задаю себе тот же самый вопрос. Жизнь и так уже преподала мне достаточно уроков. Я должен был бы их усвоить, особенно после гибели Джорджианы. Я подпустил ее к себе слишком близко, и она пострадала по моей вине. Я ни за что не позволю себе повторить ту же ошибку с этой девушкой.

«Как бы глубоко она ни тронула мою душу…»

– Я не то имею в виду, и вы сами об этом прекрасно знаете. – Теперь уже Макнил не на шутку рассердился. – Проклятие той старой ведьмы имеет силу лишь потому, что вы сами даете ему эту силу. – Он постучал пальцем его по лбу. – Вы позволяете ему управлять вами здесь. Вы боретесь с ним каждый день в своих мыслях, однако находитесь в его власти. – Тут он приложил руку к его шерстяной рубахе. – Но именно здесь, в вашем сердце, оно должно найти свой конец, хозяин. Забудьте о нем и просто живите своей жизнью, не то вы закончите дни в одиночестве, ожесточенный и всеми покинутый, как…

– Как мой отец?

Макнил уставился на него, опасаясь, что на сей раз он зашел слишком далеко, коснувшись темы, которая до сих пор оставалась болезненной для Гэбриела.

Знаменитый Александр Макфи относился к числу тех людей, которых медики сочли бы своего рода феноменом – умея ходить, говорить, дышать, он в то же время был начисто лишен каких-либо чувств. Как ни странно, ему удалось дожить таким образом до весьма почтенного возраста в семьдесят девять лет.

Гэбриелу было четыре года, когда он впервые увидел отца. Его темные волосы и холодный пронизывающий взгляд заставили мальчика поспешно отступить, укрывшись за юбками матери.

– Ты совсем избаловала ребенка, женщина. Только посмотри на него! Зря я доверил тебе его воспитание. Уж лучше бы он рос со мной, как молодой Малкольм, и стал со временем настоящим мужчиной, достойным имени Макфи. С тем же успехом ты могла переодеть его в юбки и завязать ему волосы лентой!

С одинаковым выражением отвращения на лицах отец и старший брат Гэбриела отвернулись от него и зашагали прочь, оглашая двор издевательским смехом.

Прошло целых три года, прежде чем Гэбриел встретился с отцом снова. Никогда больше он не позволял себе слабости в его присутствии, однако Малкольм к этому времени уже стал взрослым мужчиной, таким же суровым и безжалостным, как и его отец, и потому Александр не нуждался еще в одном сыне.

Гэбриел перевел взгляд на танцоров, вихрем проносившихся по двору замка, размышляя над последними словами Дональда. Всю свою жизнь он был окружен людьми, которые либо высмеивали, либо оскорбляли, либо боялись его. Его мать скончалась, когда ему исполнилось семь лет, и с тех пор его переводили из одного закрытого пансиона в другой. Еще никто и никогда не решался в него поверить…

Пока он не встретил Элинор.

С того самого дня, когда она вошла в его жизнь, Гэбриел все чаще и чаще стал задаваться вопросом, что значит иметь рядом с собой человека, который скрасил бы его одиночество на этом острове и которого связывало с этими людьми и их обычаями то же чувство глубокого внутреннего родства, что и его самого. Что значит жить с женщиной, которая не станет вздрагивать каждый раз, стоит ему к ней прикоснуться? Женщиной, одного взгляда бездонных зеленых глаз которой было достаточно для того, чтобы его сердце пустилось вскачь…

«До чего же просто все это выглядит со стороны», – подумал он, наблюдая за тем, как Элинор, подхватив под руку старого Ангуса, закружилась в танце с краснощеким шотландцем под одобрительные возгласы Майри и всех остальных. Как легко ему было бы отдать ей свою любовь…

Однако при всем желании он не мог вычеркнуть из памяти прошлое, мрачную историю своей семьи, которая, казалось, следовала за ним по пятам, подвергая тем самым жизнь Элинор огромному риску.

Тут Гэбриел заметил, что танцы неожиданно прекратились и все отошли подальше от середины двора, рассевшись за столами или отступив в ночную тень. Затем он увидел, как Элинор направилась к небольшому возвышению, где находились скрипачи и волынщик, неся что-то под мышкой. Майри отделилась от толпы и обратилась к остальным:

– Ну, друзья, похоже, вы все заслуживаете небольшого подарка. Правда, без уговоров тут дело не обошлось, – произнесла она, взглянув с улыбкой на стоявшую рядом Элинор, – но в конце концов мне удалось убедить эту прелестную девушку поделиться с нами талантом, который она так долго скрывала.

Талантом? Гэбриел невольно подался вперед на скамье, наблюдая за тем, как Элинор поднялась на помост и встала рядом с музыкантами. В руках она держала какой-то тонкий темный предмет, и когда она поднесла его к губам, он понял, что она собирается играть на флейте. Весь двор замер, едва она взяла первую робкую ноту.

Сладкозвучная мелодия шотландской народной песни, хорошо знакомой всем присутствующим, полилась, наполняя воздух очарованием старины и завораживая людей, сидевших за столами. Эта дивная музыка привлекала к себе сердца слушателей, и каждая нота грустного мотива, прошелестев над притихшим двором, уносилась вдаль легкими порывами ветерка.

Совершенно забыв о стоявшем за его спиной Дональде Макниле, Гэбриел поднялся и медленно выступил вперед из тени. Глаза Элинор были закрыты, ресницы слегка касались шек, и, находясь всецело под обаянием ее искусства, он подумал, что перед ним очередное доказательство того, что она была настоящим ангелом, спустившимся на землю, ибо только в раю можно услышать такую чудесную музыку.

Хотя флейту нельзя было назвать типично женским инструментом, Элинор играла на ней так, словно была рождена для этого. Ее тонкие длинные пальцы легко двигались по клапанам, и многие из собравшихся во дворе зажмурили глаза, слегка раскачиваясь в такт вздохам музыки. Другие же просто уставились на нее, боясь моргнуть, чтобы дивное видение перед ними не исчезло.

Когда Элинор на одной мягкой нежной ноте закончила мелодию, на долгое время во дворе воцарилась тишина. Никто не шевельнулся и не издал ни звука, словно девушка погрузила всех в сон. Затем, как бы внезапно очнувшись ото сна, собравшиеся дружно зааплодировали, поднявшись с мест и осыпая ее со всех сторон восторженными похвалами.

Элинор в ответ только застенчиво улыбнулась, слегка наклонив голову, после чего повернулась, чтобы покинуть помост.

– Нет, девочка, погоди! – крикнул ей вслед волынщик, который только что завел веселую живую мелодию под аккомпанемент скрипки. – Поиграй немного с нами!

Некоторое время Элинор просто стояла рядом и прислушивалась к их игре, но после первого же рефрена присоединилась к музыкантам, и танцы во дворе возобновились.

Гэбриел заметил Майри, стоявшую в стороне вместе с Шионой и любовавшуюся кружившимися в хороводе танцорами. Он медленно приблизился к ним.

– Добрый вечер, хозяин, – тепло приветствовала его Майри. – Славный у нас сегодня получился куйаех, не правда ли? А как играет мисс Харт!

Гэбриел не в силах был оторвать взора от Элинор, которая продолжала играть. Глаза ее светились воодушевлением, и она запрокинула голову, выводя очередную трель.

– Да, она превосходная флейтистка. А я об этом даже не догадывался.

Майри усмехнулась в ответ.

– Как и все мы. Однажды поздно ночью мне понадобилось куда-то выйти, и тут я услышала чарующие звуки, доносившиеся со склона холма. Сначала я подумала, что это феи, потому что кто еще может играть в лунную ночь? Я потихоньку подкралась поближе, чтобы взглянуть на них краешком глаза, и представьте себе мое удивление, когда вместо фей я обнаружила там нашу молодую мисс, которая сидела одна на огромном валуне и исполняла какую-то прелестную песню. Она сказала мне, что играла на своей дудочке, еще будучи ребенком, и часто делает это и теперь, правда, больше для себя самой, чтобы отвести душу. Мне стоило немалого труда уговорить ее продемонстрировать нам в эту ночь свое искусство.

– Что ж, я очень рад, что вам это удалось.

Тут Гэбриел заметил, что Элинор, которая к этому времени уже закончила играть вместе с остальными, пересекла двор, направившись к двери, ведущей во внутренние покои замка. Он выждал до конца следующего танца, и когда она так и не вернулась, извинился перед обеими женщинами и последовал за ней.

Майри искоса взглянула на Шиону, на ее губах промелькнула лукавая улыбка.

– Шиона, дорогая, не могла бы ты занять на время Фергуса? Ни к чему старику в такую ночь таскаться за хозяином по пятам.

Шиона понимающе кивнула и направилась через весь двор туда, где в окружении других мужчин острова за кружкой эля сидел Фергус. Будучи весьма сообразительной молодой женщиной, она быстро вовлекла слугу в разговор, из которого у него не было никакой надежды выпутаться. А Майри тем временем подняла глаза на окно верхнего этажа башни, шепча про себя:

– Святой Михаил, если ты меня слышишь, сейчас тебе самое время совершить чудо.


Элинор поместила отдельные части флейты в обитый бархатом футляр, любовно проведя рукой по древесине красного дерева и серебряным клапанам, до сих пор сверкавшим, как новенькие, после чего убрала инструмент в комод своей маленькой спальни. Несмотря на первоначальное нежелание, ей приятно было играть, всецело отдаться музыке, стать частью торжества в этот особенный для всех день. Девушка невольно улыбнулась при воспоминании о красочном празднестве, продолжавшемся снаружи и знаменовавшем собой конец времени, когда все жители острова сходились вместе, и все же несущем в себе надежду на новое начало.

Элинор вышла в коридор и уже хотела было спуститься по лестнице, но, заметив открытую дверь в классную комнату, остановилась. Сквозь окно, находившееся прямо напротив нее, она могла видеть свет факелов во дворе, слышать смех пирующих и бравурную мелодию скрипки, эхом разносившуюся в ночи. Проследовав через всю комнату, Элинор расположилась на том самом сиденье, которое так нравилось Джулиане, любуясь картиной внизу. Очень скоро она заметила свою воспитанницу вместе с Майри и Брайди и снова улыбнулась. Из всех чудес, которыми изобиловал минувший день, это было, пожалуй, самым удивительным. Милостью Бога, святого Михаила или ангелов на небесах Джулиана обрела себе подругу.

Это казалось необъяснимым, но в течение всего дня девочки общались друг с другом так же легко, как если бы они вели обычный разговор, хотя Джулиана за все это время не произнесла ни слова. Брайди, производившая на Элинор впечатление не по годам смышленого ребенка, беседовала с Джулианой, отвечала ей, задавала вопросы и так точно угадывала мысли своей маленькой приятельницы, словно та высказывала их вслух. Казалось, будто Джулиана провела три долгих томительных года, замкнувшись в своем молчании, в ожидании встречи с этой девочкой, и как только это произошло, окружавшая ее стена рухнула как по волшебству, так что они целый вечер играли и танцевали вместе.

То, что случилось с Джулианой, стало еще одним звеном в череде таинственных событий, происходивших на этом отдаленном острове, у которых не было никаких видимых причин, никакого логического объяснения. Эльфы, гномы, феи, водяные, даже призраки, разгуливавшие по ночам, – в этом месте и впрямь присутствовало нечто сверхъестественное, делавшее невозможное возможным и заставлявшее человека поверить в то, во что он раньше никогда не верил. Та самая мистическая сила гаэлов, заставившая Элинор отдать свое сердце Гэбриелу.

Весь день она думала только о нем, спрашивая себя, что бы он ответил, как бы поступил, если бы она призналась ему в своих чувствах. Жаль, что она не умела гадать по воде или чашке чая, как это делали предсказатели будущего на деревенских ярмарках, чтобы узнать, что готовит ей – или, вернее, им обоим – судьба.

Пока Элинор сидела у окна, глядя во двор замка, ей вдруг вспомнилось одно старинное поверье, о котором она слышала еще раньше от Майри: если в ночь праздника святого Михаила девушка посмотрит на луну и произнесет, обращаясь к ней, имя своего возлюбленного, тот непременно явится к ней во сне. Тогда она встала со своего сиденья и, подняв глаза к бескрайнему небу с луной и звездами, тихо прошептала:

– Гэбриел…

До ее слуха донесся какой-то слабый звук. Элинор обернулась и затаила дыхание, не веря собственным глазам, увидев перед собой Гэбриела.

Ее сон стал явью.

Ни она, ни он не произнесли ни слова. Они просто смотрели друг на друга в темноте. Гэбриел и впрямь походил на призрак, сотканный из теней и серебристого сияния луны. Был ли он реальностью или просто плодом ее воображения? Этого Элинор не знала, да ее это по-настоящему и не заботило. Уже одно то, что он находился рядом, заставляло ее сердце биться чаще.

Гэбриел медленно пересек комнату, остановившись рядом с ней. Глаза его были прикованы к ней, красивые черты лица в слабом свете луны казались высеченными из мрамора. Он хотел ей что-то объяснить, но не знал, с чего начать. Впрочем, то же самое относилось и к ней самой.

Дабы удостовериться в том, что он не плод ее воображения, Элинор протянула руку и дотронулась до щеки Гэбриела, проведя пальцами вдоль его покрытого щетиной подбородка, упиваясь ощущением грубоватой и теплой на ощупь кожи, чувствуя его мужественность и силу. Он по-прежнему не сводил с нее взгляда, и Элинор спрашивала себя, что произойдет, если она сейчас прикоснется губами к тоненькой жилке, пульсировавшей у него на шее. Элинор обдумывала, достаточно ли для нее просто стоять и смотреть на него, до тех пор, пока он не подошел к ней, так что его обнаженные ноги под подолом килта задевали ее юбки. Гэбриел взял ее лицо в руки. И тогда все вопросы отпали за ненадобностью.

Элинор зажмурилась, прильнув к нему всем телом и положив ладони на мощную горячую грудь, а он целовал ее, целовал так крепко, как она прежде даже представить себе не могла.

От него пахло свежим солоноватым морским воздухом и дымом от факелов, которые до сих пор во множестве пылали во дворе. Элинор почувствовала, как его руки обхватили ее затылок, поглаживая и одновременно вынимая из волос шпильки, пока каскад локонов не упал ей на плечи, струясь между его пальцами.

Элинор запрокинула голову и выгнула шею, поддерживаемая его сильными руками, а его губы тем временем опустились еще ниже, от подбородка к шее, чтобы затем припасть к изящному изгибу плеча. По коже у нее пробежали мурашки, ноги стали ватными, и она не сопротивлялась, когда он опустил ее на подушки, разбросанные на сиденье у окна за их спинами.

– Ох, дитя мое, мы не можем себе этого позволить.

Элинор, выпрямившись, встала перед ним на колени и обвила руками его талию. Приникнув щекой к его теплой могучей груди, она прошептала:

– Я так хотела, чтобы вы явились ко мне во сне, и вот вы здесь. Пожалуйста, не надо будить нас обоих так скоро, Гэбриел. Забудьте обо всем остальном мире за пределами этой комнаты. Забудьте о том, кто вы и кто я. Пусть у нас останется хотя бы одна эта ночь, чтобы вспоминать о ней до конца наших дней.

Это было все, что он хотел от нее услышать. Жестом, полным глубокого отчаяния, Гэбриел приподнял Элинор и провел губами по нежной коже на ее плече, лаская ее кончиком языка, наслаждаясь ее неповторимым вкусом, пока его руки расстегивали маленькие пуговицы на ее платье. Она почувствовала, как корсаж ослаб, и выгнула спину, желая поскорее избавиться от одежды, чтобы между ними не осталось ничего, кроме губ и рук Гэбриела, касавшихся ее груди.

Едва его ладонь накрыла один из мягких округлых бугорков, как Элинор подхватил ураган ощущений. Она хотела познать его тело так же, как свое собственное. Она хотела, чтобы он касался ее снова и снова, и чтобы это длилось целую вечность.

Девушка запустила пальцы в шелковистую темную массу его волос и ахнула, когда почувствовала его губы у своей груди. Они пробовали ее кожу на вкус, посасывали до тех пор, пока Элинор не показалось, что она вот-вот закричит от наслаждения. Девушка прижалась к нему бедрами, горя от нетерпения довершить то, что они начали, и покорно двигалась за ним следом, когда он осторожно опустил ее на обложенное подушками сиденье, а сам поднялся и встал перед нею, озаренный слабым сиянием луны, – воплощение пылкой страсти, очарования и мужества.

Вид у него был неуверенный, даже смущенный. Похоже, он был не меньше ее обескуражен силой чувства, вспыхнувшего между ними.

– Я люблю вас, Гэбриел.

Эти слова вырвались у Элинор прежде, чем она успела осознать, в чем только что призналась. Сердце замерло у нее в груди, пока она пристально вглядывалась в его лицо, ожидая ответа.

Возможно, виной тому была окружавшая их ночная мгла, причудливая игра теней и света, но ей показалось, что выражение страстного желания на его лице сменилось потрясением, недоверием и отчуждением. Холодок пробежал по комнате, погасив разгоравшийся между ними огонь.

– Гэбриел?

Он покачал головой:

– Вы сами не знаете, что говорите.

– Вовсе нет. Я знаю это лучше, чем что бы то ни было в жизни.

Тут он оторвался от нее и закрыл глаза. Руки его были крепко сжаты в кулаки, и боль от сознания того, что он отверг ее, пронзила Элинор. Она обхватила себя руками, чтобы прикрыть наготу, охваченная внезапным чувством стыда при виде его неуступчивости. Он не ответил ей взаимностью.

Гэбриел перевел взгляд на Элинор и громко выругался по-гэльски, ударив кулаком по стене – той самой, которую Джулиана недавно покрыла росписью.

– Черт побери, дитя мое, этого просто не может быть! Никогда! Неужели вы не понимаете? Я не могу забыть о том, кто мы такие, как бы мне самому этого ни хотелось.

Слезы обжигали глаза Элинор, стекая тонкими струйками по щекам, в глубине души у нее что-то болезненно сжалось. Их короткий сон прервался. Вне себя от горя и унижения, с трудом сдерживая рыдания, она могла только молча наблюдать, как Гэбриел покидает комнату, оставляя ее в одиночестве у окна.

Глава 14

Гэбриел затуманенным взором уставился в гнетущий полумрак своего кабинета. Он поморгал, чтобы прогнать усталость, затем бросил взгляд на часы, стоявшие рядом с ним на столе, пытаясь рассмотреть в слабом свете луны циферблат.

Было уже раннее утро, время близилось к рассвету. Угольки в камине у его ног едва тлели, так как никто не поддерживал в нем огонь в течение последних нескольких часов, которые Данвин провел, развалившись в кресле и заперев изнутри дверь кабинета, пытаясь изгладить из памяти полные ужаса и горя глаза Элинор. Однако даже изрядное количество бренди, вопреки надеждам, не притупило его чувств. Скорее напротив, невзирая на то что голова у него раскалывалась от боли, мысли оставались ясными, даже слишком ясными, чтобы это пришлось ему по нраву. Ему хотелось забыться, утопив все заботы и сожаления в вине, остаться одному во тьме – все, что угодно, лишь бы навсегда выкинуть из головы то, что он сделал – или, вернее, не сделал – в эту ночь.

Но что бы он ни пробовал – будь то бренди, темнота или угрюмое одиночество, все оказалось бесполезным, и Гэбриел понимал, что ничто не может перечеркнуть тот единственный миг между ними, когда она трепетным голосом произнесла три заветных слова:

– Я люблю вас…

Такие слова он слышал только от матери. То были слова, обещавшие другому человеку все – сердце, тело, даже душу. Слова, которые вдохновляли поэтов, заполняли страницы романов, становились пьесами, игравшимися затем на сценах всех театров мира. В них содержались просьба и надежда, мольба и ожидание взаимности. Однако прошлое мешало ему принять этот бесценный дар. И теперь, сидя в своем кресле и сердито глядя на ковер под ногами, Гэбриел мысленно проклял того незадачливого предка, который много веков назад навлек эту беду на их род. Его счастье, что он давно скончался, иначе Гэбриел непременно убил бы этого типа собственными руками. Однако он понимал, что не в его власти что-либо изменить, кроме…

Гэбриел в порыве ярости пересек комнату и подошел к сундуку, намереваясь достать оттуда злополучный клочок пергамента, так долго преследовавший его и всю его семью, и бросить его туда, где ему было самое место – в малиновое пламя ада. Он дернул за ключ с такой силой, что порвал серебряную цепочку на шее, и, открыв сундук, печально уставился на проклятие старой ведьмы:

«В течение девяти столетий и затем еще одного любое существо, будь то человек или животное, которое вы подпустите близко к сердцу, скоро вас покинет, внезапно сойдя в могилу, пока вы будете беспомощно взирать на происходящее со стороны, всеми брошенные и одинокие. Только здесь, на этом туманном острове, можно найти правду. Флагшток святого Колумбы один способен снять наложенное на вас проклятие. Некто с чистым оком и чистым сердцем исправит ошибки прошлого и положит конец всем вашим мукам!»

Целых девятьсот лет! Будь ты проклята, старая карга!

С кислой усмешкой на губах Данвин захлопнул крышку сундука и направился к камину, но остановился на середине комнаты, заметив, что Куду внезапно вскочил со своего места и бросился к двери. Сунув нос в щель под дверью и принюхавшись, пес тихо заскулил и, обернувшись, взглянул при свете луны на хозяина. Затем он снова стал принюхиваться, скуля и настойчиво царапая дверь, после чего издал жуткий жалобный стон.

– Де ха кьяр[27], Куду? – Гэбриел подошел к псу, чтобы выяснить, что случилось.

Куду в ответ снова завыл и стал скрести когтями дверь, как бы побуждая Гэбриела открыть ее. Как только он повернул ручку, пес тут же ринулся вон из кабинета, двигаясь так быстро, что Гэбриел не заметил, как он исчез за поворотом, направляясь к лестнице по другую сторону коридора.

Поведение Куду его изумило. Как правило, пес отличался редким хладнокровием, и ничто или почти ничто не могло вывести его из себя. Поэтому Гэбриел решил последовать за ним и выяснить, чем объяснялось это неожиданное беспокойство. Он даже не обратил внимания на то, что свиток выпал у него из рук и остался лежать на ковре.

Они вместе вскарабкались по первому пролету лестницы, и как только Гэбриел открыл дверь наверху, Куду со всех ног устремился по коридору прямо к следующему ряду ступенек, словно откликаясь на чей-то таинственный зов. То же самое повторилось, когда они достигли уровня третьего этажа, а когда они оказались перед дверью на верхней площадке лестницы, ведущей на четвертый этаж, Гэбриел впервые уловил едкий запах дыма.

Он не мешкая распахнул дверь, и Куду, протиснувшись мимо него, бросился к последнему лестничному пролету, который вел на верхний этаж башни – тот самый, где располагалась детская. И тут Гэбриел на мгновение поддался панике. Весь лестничный колодец был заполнен клубами белого дыма, который становился тем гуще, чем ближе он подходил к верхней ступеньке. Достигнув ее, он в тусклом свете луны, проникавшем сквозь окошко высоко в стене, увидел, что дым валил из-под маленькой двери, выходившей на лестницу. Куду тяжело дышал – скорее от огорчения, чем от усталости, – и царапал когтями каменные плиты под дверью, словно собираясь сделать подкоп.

– Га нам![28] – крикнул ему Гэбриел, оттолкнув пса в сторону.

Он потянулся к ручке двери, заметив, что та была теплой на ощупь. Однако, когда он попытался повернуть ее, дверь оказалась наглухо запертой.

Гэбриел уставился на дверь, ровным счетом ничего не понимая. Что-то тут было не так. Кто и когда мог ее запереть? Он даже не подозревал о существовании ключа.

Он снова дернул за ручку, в порыве досады ударив по двери ногой, однако та не поддалась. Данвин перевел дух, усилием воли заставив себя сохранять хладнокровие. Вероятно, Элинор нашла ключ где-нибудь в своей спальне или в детской и заперла дверь, чтобы обезопасить себя от…

От чего?

Гэбриел принялся стучать в дверь:

– Элинор! Джулиана! Вы меня слышите?

Ответа не последовало, однако он мог расслышать за дверью какое-то слабое потрескивание, словно огонь пожирал дерево.

Упершись руками в твердую каменную стену башни перед собой, Гэбриел что было силы ударил по двери ногой сначала один раз, потом другой, прежде чем та наконец распахнулась. Почти сразу же его обдала волна горячего влажного воздуха. Ужас сковал его, едва он заметил языки пламени, лизавшие стены детской комнаты и вырывавшиеся в коридор.

Гэбриел снова окликнул Элинор и Джулиану, однако опять не получил ответа. Он бросился к ближайшей двери – той, что вела в спальню Элинор, – и буквально вломился туда, выкрикивая на ходу ее имя. В темной, лишенной окон комнате совсем не было света, зато она была настолько заполнена дымом, что он почти ничего не мог рассмотреть за густой пеленой.

– Элинор!

И опять в ответ тишина. Он пересек комнату, расшвыривая ногой мебель и все, что попадалось ему по пути, лишь для того, чтобы обнаружить перед собой пустую постель.

– Проклятие!

Гэбриел кинулся к двери в спальню Джулианы, находившуюся дальше по коридору. Однако и там тоже никого не оказалось. Ради всего святого, где же они?.. Тут он бросил взгляд через коридор на охваченную пламенем классную комнату.

О Господи, нет!

Он снова попытался проникнуть туда, выкрикивая их имена, однако огонь уже успел распространиться по комнате, дым стал слишком густым, а жар – нестерпимым. Что, если они находились в классной комнате, но почему-либо не в состоянии были ему ответить? Поскольку дверь на лестницу была заперта, единственным возможным выходом оставалось окно, однако его забрали решеткой, так что им некуда было бежать. Что, если они обе лежали без сознания посреди дыма и пламени? Скорее всего так оно и есть. Куда еще они могли деться? Гэбриел схватил с постели Элинор покрывало и принялся сбивать языки пламени, безуспешно пытаясь пробиться в комнату. Ему нужно было звать людей на подмогу, однако он не мог оставить их здесь. Он снова принялся сражаться с огнем, и тут из-за его спины донесся чей-то голос:

– Гэбриел?

Он замер, прислушиваясь к малейшему шороху в темноте.

– Элинор? Где вы?

– Я на лестнице.

– На лестнице? – Его первоначальное изумление сменилось глубоким облегчением от того, что она в безопасности. – А Джулиана?

– Она со мной. Что случилось?

– Немедленно бегите во двор и разыщите Фергуса, а также всех остальных, кто еще здесь. Передайте им, что в классной комнате пожар.

К счастью, многие жители острова решили провести ту ночь во дворе замка вместо того, чтобы добираться в темноте до своих жилищ, расположенных в разных концах острова. Вскоре в их распоряжении оказалась целая группа людей, таскавших ведра с водой с одной лестничной площадки на другую, в то время как остальные спускали веревки из окон средних этажей замка. Фергус присоединился к Гэбриелу, и они оба, сменяя друг друга, пытались залить водой из ведер пламя в классной комнате. Как только Гэбриелу удалось проникнуть в помещение, он схватил стул и швырнул его через всю комнату в оконное стекло, чтобы дать выход дыму.

Элинор, которая в это время находилась во дворе замка, так и ахнула, когда стекло со звоном посыпалось на землю. Из башни над ее головой вырвались густые клубы дыма, предрассветное небо озарили зловещие всполохи оранжевого пламени. Она пыталась понять, что могло послужить причиной пожара. Ведь они с Джулианой провели весь день вне детской, присутствуя на празднике в честь святого Михаила, поэтому огонь в камине разводить не стали. Когда же они вечером покинули комнату, Элинор взяла свечу с собой, чтобы осветить им путь вниз по лестнице.

Некоторое время спустя клубы дыма, просачивавшиеся сквозь прутья оконной решетки, превратились в тоненькую струйку. Пламя внутри, к счастью, удалось потушить, однако на то, чтобы справиться с пожаром, ушло несколько часов. Первые проблески утренней зари уже озарили восточный горизонт, пробиваясь через уносимую ветром дымовую завесу и окрашивая ее в разные цвета. Снаружи, во дворе замка, Майри сновала из стороны в сторону, словно наседка, таская из кухни влажные полотенца, чтобы утереть с лиц сажу, и свежую воду, чтобы люди, сидевшие вокруг, могли промочить горло.

Стоя здесь и глядя на лица окружающих, Элинор могла только мысленно воздать хвалу Богу. Если бы не помощь островитян, пожар продолжался бы до сих пор и древняя крепость Данвин оказалась бы полностью разрушенной.

Элинор не сразу заметила Гэбриела, когда тот вышел во двор, но увидев, как он разговаривает с Фергусом у дверей конюшни, едва не разрыдалась. Одежда его была опалена огнем, лицо покрылось въедливой сажей, и со стороны казалось, что он вот-вот свалится с ног от усталости. Однако он ненадолго задержался во дворе, чтобы лично выразить свою признательность каждому из жителей острова, участвовавших в спасении замка, и сообщить, что только благодаря их усилиям пожар не распространился дальше верхнего этажа башни.

Им всем крупно повезло. Если не считать нескольких небольших ожогов и рези в глазах, при пожаре никто не пострадал. Хотя повреждения в классной комнате были значительными, остальная часть замка осталась нетронутой. Правда, на это уйдет немало сил и времени, однако детскую еще можно будет восстановить.

Позже в тот же день Элинор тихо сидела в кабинете виконта, рассеянно глядя на корешки книг. Гэбриел неслышно приблизился к ней.

– Я надеялся застать вас здесь, – произнес он, останавливаясь у нее за спиной.

Почти все следы утренних событий были уже убраны. Хотя его лицо все еще выглядело слегка покрасневшим от сильного жара, Гэбриел успел принять ванну и переодеться. Тем не менее по его выражению можно было подумать, что на его плечи легла вся тяжесть мира. Элинор отложила в сторону книгу, которую читала, и спустилась с приставной лестницы.

– Я решила немного почитать, пока Джулиана отдыхает. Кроме того, я хотела переговорить с вами.

– А я с вами, – ответил он, взглянув на нее. – Но, пожалуйста, сначала вы.

Элинор уселась в кресло перед письменным столом, аккуратно сложив руки на коленях. Этот жест неожиданно вызвал в ее памяти тот день, когда она впервые появилась на острове, тревогу, которую она испытывала перед встречей с ним, беспокойство от того, что ей приходилось начинать новую жизнь на новом месте. Каким далеким теперь казался ей тот день! И сколько всего изменилось с тех пор!

Она подняла глаза на Гэбриела, и ее тут же охватили воспоминания о минувшей ночи, о его руках, которые обнимали ее еще несколько часов назад, о его губах рядом с ее собственными. Все это время Элинор тщетно пыталась забыть унижение, вызванное тем, что она так по-глупому выдала свои сокровенные чувства, горечь от того, что он, по сути дела, отвернулся от нее. До чего же нелепо с ее стороны было признаваться ему в любви, когда то, что произошло между ними, для него скорее всего являлось не более чем обыкновенной мимолетной интрижкой между господином и служанкой!

Усилием воли Элинор заставила себя выпрямиться и посмотреть ему прямо в глаза, после чего спокойным, деловым тоном произнесла:

– Я хотела поговорить с вами потому, что вам наверняка интересно знать, почему мы с Джулианой провели минувшую ночь не в детской, а в спальне виконтессы.

– То, почему вы это сделали, не имеет большого значения по сравнению с тем облегчением, которое я испытал, убедившись, что вы обе в безопасности.

– И тем не менее я думаю, что вам следует выслушать мои объяснения, хотя бы ради Джулианы. – Элинор сделала паузу, подыскивая нужные слова. – В первую же ночь после приезда в Данвин я обнаружила, что Джулианы нет в ее спальне. В конце концов я нашла девочку в комнате матери и, вместо того чтобы заставить девочку вернуться наверх, решила, что ее лучше не трогать. По всему было видно, что она приходила туда не в первый раз, и так как у меня были основания полагать, что в материнской постели девочка чувствует себя спокойнее, я предпочла остаться с ней.

– По другую сторону коридора от меня. – Гэбриел покачал головой. – Я даже понятия не имел о том, что она приходила туда по ночам.

– Как, надо думать, и все остальные. Тем не менее для нас большая удача, что она находилась именно там, когда прошлой ночью в спальне случайно вспыхнул пожар.

– Ах да, пожар. – Гэбриел опустился в кресло рядом с ней. – Именно об этом я и хотел поговорить с вами, Элинор. Тот пожар не был случайностью, это поджог.

Элинор потребовалось время, чтобы уловить смысл его последних слов.

– Почему вы так в этом уверены?

– Дверь, ведущая из детской на лестницу, оказалась запертой снаружи. Полагаю, не вы заперли ее, прежде чем спуститься в спальню Джорджианы?

Элинор отрицательно покачала головой.

– В таком случае ее запер кто-то другой, чтобы помешать вам с Джулианой покинуть комнату. Если бы вы обе находились там, то, принимая во внимание решетку на окне, у вас не осталось бы пути к бегству. – Он сделал паузу, прежде чем добавить: – Но и это еще не все. Я обнаружил на полу детской опрокинутый канделябр в том самом месте, где начался пожар.

– Свеча? Но кто мог… – Тут Элинор подняла на него глаза, сразу же разгадав его мысли. – Вы полагаете, что к пожару причастен Шеймус Маклин?

– Он был очень сердит после того, как вчера утром проиграл скачки. Более того, сразу после них он бесследно скрылся. Он не принимал участия ни в играх, ни позже вечером в пирушке и танцах. Никто не видел его со времени скачек.

– Возможно, он вернулся на Большую землю.

Гэбриел покачал головой:

– Если только он не добрался туда вплавь, мы бы обязательно заметили, как он покинул остров. Расположение течений тут таково, что мол – единственное безопасное место на всем острове, куда может причалить лодка.

– А его родители? Уж, конечно, они могут сказать вам, не остался ли он у них дома после праздника.

– Я уже послал Фергуса с поручением привести их сюда, и Шеймуса тоже, если только он с ними. Очень скоро мы узнаем, где находился Маклин в тот момент, когда вспыхнул пожар. – Гэбриел поднялся и, обойдя стол, уселся за него. – А пока что я принял одно решение, которое касается как вас, так и Джулианы. – Он взглянул на нее. – Я решил отправить вас обеих в Лондон, где вы останетесь до тех пор, пока ремонт в детской не будет завершен. А я тем временем выясню, кто устроил этот пожар, и приму соответствующие меры.

– В Лондон? – Элинор даже не пыталась скрыть свое огорчение этим неожиданным известием. – Но почему так далеко?

– Потому, что Шеймус Маклин не сможет причинить вам там вреда. Я имею в виду не только пожар, Элинор, но и тот случай с корнем болиголова. Я не могу постоянно рисковать вашей жизнью. Будет лучше, если вы останетесь в столице, где у Маклина не будет возможности добраться до вас.

– Неужели вы и впрямь думаете, что он желает мне зла?

Гэбриел перевел взгляд на нее.

– Оба случая имели самое прямое отношение к вам, поэтому я считаю это вполне вероятным. И конечно, я обязан сделать все, что в моих силах, чтобы защитить Джулиану. Поэтому вам обеим придется переехать в Лондон. Там у вас хватит средств, чтобы продолжить образование Джулианы даже с большим успехом, чем здесь. У меня в столице есть дом, родовой особняк Данвинов. Обычно его сдают другим людям на время сезона, однако осенью и зимой он пустует. Я составлю для вас черновик письма, которое вы передадите моему поверенному, мистеру Джорджу Пратту с Букингем-стрит. Он поможет вам нанять прислугу и снабдит вас любой суммой денег, которая потребуется.

– Судя по всему, вы хотите, чтобы мы остались там надолго.

– На то, чтобы возместить урон, нанесенный пожаром, уйдет время.

Элинор нахмурилась.

– Мне почему-то кажется, что это лишь предлог.

Гэбриел снова покачал головой.

– Можете называть это как вам угодно, но я уже принял решение.

Элинор едва сдерживалась. В глазах у нее защипало от подступивших слез, однако ей удалось их подавить. Вне себя от досады на собственное ребячество, она поднялась с кресла и подошла к окну.

Девушка стояла там в течение нескольких минут, скрестив руки на груди и наблюдая за тем, как Ангус выводил из конюшни пони, чтобы те могли немного попастись на зеленой лужайке, пока он будет подметать стойла. Не так давно она собиралась научить Джулиану ездить верхом на маленькой серой кобылке, которой Ангус дал кличку Ветреница – так местные жители называли цветы, которые животному особенно нравилось есть.

Было много и других вещей, которые Элинор задумала для них обеих. Она намеревалась провести часть зимы, вышивая с Джулианой ее первый узор и помогая Майри готовить вкусное варенье из собранных ими ягод морошки и черной смородины. Теперь же им предстояло перенестись в другой мир.

Тут она заметила под окном Майри, которая развешивала для просушки белье на ветвях вековых деревьев в саду. Одежда как самой Элинор, так и Джулианы до такой степени пропахла дымом после пожара, что кухарке пришлось отстирывать ее при помощи корня мака и золы. Девушка не без горечи вспомнила о том, что еще недавно обещала Майри помочь в ее хлопотах, но вместо этого ей придется паковать веши и отправляться в Лондон – туда, откуда она бежала.

Элинор отвернулась от окна, разгневанная тем оборотом, который приняли события, но еще более разгневанная на Гэбриела.

– Вы делаете это из-за меня.

Гэбриел удивленно приподнял брови:

– Из-за вас?

– Да, вернее, из-за того, что я сказала вам минувшей ночью. – Она снова опустилась в кресло и продолжала уже спокойнее: – Извините, мне не следовало этого говорить.

– Ваши слова не имеют к моему решению никакого отношения.

– Еще как имеют! Я знаю, что вела себя неподобающим образом, но, пожалуйста, не надо наказывать за мою несдержанность Джулиану, лишая ее единственного дома, который она когда-либо знала.

Глаза Гэбриела помрачнели, выражение лица стало отсутствующим. Некоторое время он просто смотрел на нее в упор, ничего не говоря и даже не двигаясь, словно пытался совладать со своими тайными чувствами. Наконец он тихо произнес:

– Есть кое-что, о чем вы должны знать. Корень болиголова, пожар – все это не просто случайные совпадения, Элинор.

Тон его был таким зловещим и полным сожаления, что сердце Элинор испуганно забилось. Что именно имел в виду Гэбриел? Она пристроилась на краешке кресла в ожидании продолжения, не обращая внимания на то, что по ее шее и рукам пробежала холодная дрожь.

Данвин между тем поднялся с кресла и направился в дальний угол комнаты, остановившись перед большим и очень старым на вид деревянным сундуком, накрытым выцветшим от времени гобеленом. Элинор недоумевала, как она могла не заметить этот сундук раньше, а Гэбриел тем временем на ее глазах снял ключ с цепочки, висевшей у него на шее, и отпер замок, приподняв крышку. Затем он вынул что-то из сундука и обернулся. Не говоря ни слова, он вручил ей небольшой и явно очень древний свиток пергамента.

Элинор взяла его и осторожно развернула. Надпись на нем была сделана на гэльском языке, и потому она смогла разобрать лишь несколько слов – «девятьсот лет», «смерть», «проклятие» и в конце еще что-то о флагштоке святого Колумбы. Девушка в замешательстве подняла глаза на Гэбриела:

– Я не совсем понимаю. Что это?

Гэбриел покачал головой:

– Я совсем забыл о том, что вы не читаете по-гэльски.

– Кое-что мне удалось разобрать – насчет проклятия и флагштока святого Колумбы. Судя по состоянию свитка, ему по меньшей мере несколько столетий.

– Да, так оно и есть.

Гэбриел забрал у Элинор пергамент, как будто уже одно то, что она держала его в руках, могло причинить ей вред. Затем он уселся в кресло рядом с ней.

– Вы помните вчерашнее утро, когда мы обходили процессией кладбище замка Данвин?

Элинор кивнула.

– Без сомнения, вам бросилось в глаза то обстоятельство, что некоторые из Макфи в прошлом умерли внезапной и безвременной смертью. Во всяком случае, это не ускользнуло от внимания других людей, и прежде всего меня.

И опять-таки девушка могла только кивнуть в ответ.

– Вам наверняка уже говорили о том, что очень многие здесь считают, будто мы, Макфи, каким-то образом расправляемся со своей собственной родней. – Он бросил на нее беглый взгляд, прежде чем продолжить: – Совершенно очевидно то, что члены моей семьи часто умирали молодыми, и так повторяется из поколения в поколение. Даже если порой кажется, будто злой рок перестал преследовать нас, очень скоро все возвращается. И, если так можно выразиться, мы сами навлекли на себя эту беду.

Тут Гэбриел поведал Элинор историю своего незадачливого предка и ведьмы с острова Джура, которая сначала спасла ему жизнь, а затем обрекла его и весь его род на вечное проклятие, закончив рассказ легендой о флагштоке святого Колумбы, исчезнувшем несколько веков назад.

– С тех пор стоило главе клана Макфи проявить заботу о ком-либо из своих близких, как те погибали при загадочных обстоятельствах.

– И она оставила после себя этот свиток? – спросила Элинор, жестом руки указав на пергамент.

Гэбриел утвердительно кивнул.

– Поскольку все это продолжается уже несколько столетий, легко понять, почему окружающие считают меня и моих предков исчадиями ада.

Элинор притихла, размышляя над этой невероятной историей. Услышь она ее от какого-нибудь другого человека, находись они в каком-нибудь другом месте, она бы наверняка решила, что весь рассказ был вымыслом от начала до конца, жалкой попыткой скрыть нечто более зловещее. Но только не на этом острове и не в разговоре с этим мужчиной.

– Я как раз собирался сжечь этот проклятый пергамент прошлой ночью, перед тем как обнаружил пожар в детской.

Элинор посмотрела ему в глаза и увидела в них страх.

– Неужели вы и в самом деле верите в то, что пожар случился только потому, что вы решили сжечь свиток?

Гэбриел ничего ей не ответил. Впрочем, в этом и не было нужды. Оказавшись лицом к лицу с той мукой, той невыносимой болью, которую ему приходилось терпеть всю жизнь, Элинор нашла лишь один возможный ответ:

– Тогда сожгите его, Гэбриел. Доведите задуманное до конца. Уничтожьте этот проклятый кусочек прошлого, чтобы вам никогда больше не пришлось читать велеречивый бред мстительной старухи. – Она схватила со стола свиток и протянула ему. – Я вам помогу.

Гэбриел взглянул на Элинор так, словно она сошла с ума. Но затем взял пергамент и подошел вместе с ней к камину.

Они стояли перед едва тлеющим пламенем за каминной решеткой, и Элинор могла наблюдать за игрой чувств, сменявших друг друга на лице Гэбриела, – страх, покорность судьбе, решимость. Потом он, медленно протянув руку, бросил свиток в огонь. Спустя мгновение они увидели, как он загорелся, и не сводили с него глаз до тех пор, пока от пергамента не осталось ничего, кроме дыма и кучки пепла.

Тишина, воцарившаяся в комнате, была под стать спокойному весеннему утру. Содеянное ими не повлекло за собой никаких ужасных последствий, никакой сверхъестественной кары – только безмолвие, тепло камина и ощущение полной правоты.

– Я мог бы терпеть это и дальше, если бы это касалось только меня, – чуть слышно произнес Гэбриел, глядя в камин. – Но проклятие той ведьмы лишило Джулиану матери как раз тогда, когда она больше всего в ней нуждалась, а теперь оно угрожает лишить меня моей дочери.

Гэбриел снова перевел взгляд на Элинор, и в глазах его было столько пронзительной тоски, что Элинор захотелось плакать.

– Семья Джорджианы прислала мне письмо, – пояснил он, голос его стал хриплым от охватившего его волнения, – угрожая подать прошение в королевский суд с требованием передать им опеку над Джулианой, если я не соглашусь сделать это добровольно. Они поступают так не потому, что их заботит судьба девочки. Джорджиана оставила после себя значительное наследство, которое должно перейти к Джулиане, как только она достигнет совершеннолетия. Еще задолго до смерти Джорджианы я дал ей слово, что если с ней что-нибудь случится, я никогда не позволю ее семье забрать нашу дочь. Джорджиана с детских лет страдала от дурного обращения и все время опасалась, что Джулиану постигнет та же участь. Она как будто знала, что рано или поздно это произойдет.

– Неужели они могут отнять ее у вас?

– Я уже переписывался по этому поводу со своим поверенным. Он ответил мне, что хотя, по его мнению, королевский суд едва ли посмеет лишить отца прав на собственного ребенка, однако всегда есть вероятность того, что родные Джорджианы предъявят мне обвинение в ее убийстве. Учитывая далеко не безупречную репутацию моей семьи, а также то обстоятельство, что Джулиана больше не может говорить, мой поверенный не берется предсказать, каким будет исход процесса. Они могут заявить, будто бы я издевался над девочкой, чтобы заставить ее молчать. Они будут из кожи вон лезть, добиваясь от нее свидетельств против меня. Они пойдут на что угодно, лишь бы утолить свою алчность. В самом крайнем случае поднимется скандал, подобного которому еще не было ни с одним пэром, и все мои надежды на счастливое и безопасное будущее для Джулианы рухнут.

Элинор покачала головой:

– Скандал, ужасный скандал.

– Именно по этой причине я и взял вас на должность ее гувернантки, – продолжал он, – в надежде на то, что если она будет обучена всему, что требуется от благовоспитанной девицы, мне удастся противостоять нападкам семьи Джорджианы до тех пор, пока Джулиана не будет благополучно выдана замуж. – Он криво усмехнулся. – Как будто того обстоятельства, что она нема, недостаточно для того, чтобы оттолкнуть от нее любого достойного претендента на ее руку.

Пока он говорил так, изливая боль, которую таил в себе уже много лет, Элинор вдруг осенила мысль настолько простая, настолько очевидная, что казалось странным, почему Гэбриел до сих пор так упорно отказывался это признавать. Как бы он ни пытался убедить себя в обратном, он любил свою дочь, любил всем существом. Ни один человек не мог бы так долго нести на своих плечах тяжкое бремя, если бы был равнодушен к другому. И той же самой причиной объяснялось его поведение минувшей ночью, когда она сказала ему: «Я люблю вас». Никакие другие слова в мире не могли бы внушить ему больше опасений, чем эти три простых слова – ведь он искренне верил в то, что если она произнесет их, а он их примет, вся ярость демонов из прошлого обрушится на нее.

Это сознание придало Элинор храбрости и вновь вдохнуло в нее надежду, а заодно и подсказало самый логичный и естественный выход из всех затруднений.

Выпрямившись в своем кресле и посмотрев ему прямо в глаза, она произнесла, чувствуя, что сердце вот-вот выскочит у нее из груди:

– Тогда, насколько я понимаю, у вас остался только один выход. Вам надо жениться на мне, Гэбриел.

Глава 15

Гэбриел уставился на Элинор как на помешанную.

– Что вы сказали?

Элинор посмотрела на него:

– Если не ошибаюсь, я только что предложила вам руку и сердце.

Она умолкла, как будто пытаясь смириться с тем, что только что наделала.

– В самом деле, если хорошенько поразмыслить, то лучшего выхода из вашего положения не найти. Если у вас будет жена, а у Джулианы – мать, то сколько бы семья Джорджианы ни обращалась в королевский суд, у них ничего не выйдет. Вы сами говорили о том, что девочке нужно материнское влияние. И конечно, вам известно о том, как глубоко я успела к ней привязаться. Она значит для меня очень много, и вы собственными глазами видели, как она ко мне относится.

Гэбриел покачал головой:

– Разумеется, мне это известно, но неужели вы не слышали ни слова из того, о чем я вам рассказывал? О прошлом моей семьи? О том, что многие из Макфи в прошлом умирали при загадочных обстоятельствах?

Однако Элинор отказывалась сдаваться:

– Да, Гэбриел, я все слышала, от первого до последнего слова, однако не хочу, чтобы кто-то навязывал мне свою волю. Вы только что на моих глазах сожгли этот ужасный пергамент, так что для меня его больше не существует. Независимо ни от каких проклятий, вы… то есть мы, – поправилась она, – обязаны сделать все от нас зависящее, чтобы Джулиана не пострадала от рук этих бессовестных людей.

Гэбриел умолк, погрузившись в свои мысли, на лице его отразилось беспокойство. Только тут Элинор вспомнила еще об одном обстоятельстве, о котором она в порыве вдохновения совсем забыла, но которое тем не менее могло воспрепятствовать их браку. Ей придется открыть ему всю правду о своем незаконном происхождении.

– Гэбриел, вы только что рассказали мне нечто ужасное о себе и о своем прошлом, что изменило всю вашу жизнь, но над чем вы не имели никакой власти. Прежде чем вы дадите ответ на мое предложение, вы должны узнать кое-что обо мне.

Элинор достала из кармана сложенный лист бумаги. Это было то самое объявление, снятое ею со стены гостиницы в Обане, в котором предлагалась награда за ее благополучное возвращение домой. Она нашла его днем раньше, когда они вместе с Майри разбирали пострадавшую от дыма одежду, и спрятала подальше с намерением от него избавиться. Однако теперь оно лучше любых слов могло объяснить ему то, что она хотела сказать.

Гэбриел взял у нее из рук объявление, едва удостоив его беглым взглядом.

– И?..

Неужели он не понимал, о чем там говорится?

– Разве вы его не прочли? Женщина, о которой идет речь в объявлении… это я, Гэбриел.

Он долго смотрел на нее в упор, после чего произнес тоном спокойным, как небо в ясный день:

– Вы хотите сказать, что мне следует потребовать награду?

Элинор не знала, шутит он или нет. Она опустила глаза на свои руки, внезапно пожалев о том, что ей вообще пришлось лгать ему, выдавая себя за ту, кем она на самом деле не была.

– Я просто хотела, чтобы вы знали: я не мисс Нелл Харт. – Она снова посмотрела в его темные глаза. – Прошу прощения за то, что я обманывала вас, но…

Элинор забыла, что еще собиралась ему сказать, поскольку Гэбриел неожиданно открыл ящик стола и вынул оттуда какой-то лист бумаги, после чего положил его перед ней. Она в замешательстве взглянула на него. Это оказалась точная копия того объявления из Обана, которое она ему только что показала.

– И как давно вы об этом знали?

– С того самого дня, когда мы побывали в Обане. С тех пор прошло уже несколько недель.

– И тем не менее вы не сказали мне ни слова. Почему?

– Потому что я понимал, что у вас должны быть веские причины скрывать свое настоящее имя.

– Да, так было до недавнего времени. Теперь я уже ни в чем не уверена. – Элинор вдруг захотелось сбросить с плеч эту тяжесть, дать выход боли, гневу, унижению, которые она так долго таила в душе. – Гэбриел, я оставила семью, когда мне стало известно о том, что человек, которого я считала своим отцом, в действительности им не был. Мне всегда говорили, что мой отец умер от какой-то внезапной болезни вскоре после моего рождения, однако я узнала – и притом при самых прискорбных обстоятельствах, что это было ложью. Человек, которого весь мир знал как моего отца, Кристофер Уиклифф, погиб, сражаясь на дуэли с мужчиной, с которым моя мать ему изменяла. Его звали Уильям Хартли, граф Херрик.

– И? – спросил Гэбриел, безошибочно почувствовав, что тут крылось что-то еще.

– Когда они сошлись на дуэли, мой отец – то есть Кристофер Уиклифф, – уточнила она, – был убит. Но лорд Херрик, который его убил, также не покинул в то утро места поединка. Он погиб от рук моего брата, лорда Найтона, который подобрал пистолет отца и застрелил Херрика, когда тот собирался уходить. Единственной причиной, по которой мне все это рассказали, было то, что за мной стал ухаживать наследник Херрика, Ричард Хартли.

– Сводный брат, о существовании которого вы не подозревали.

Элинор кивнула, пораженная его спокойным и невозмутимым тоном.

– Ричард предложил мне стать его женой, а поскольку мой брат знал слишком хорошо, что брак между нами невозможен, у него не осталось иного выбора, кроме как чистосердечно мне во всем признаться. Если бы не моя встреча с Ричардом, я, наверное, так и не узнала бы о том, что я, вполне возможно, незаконнорожденная.

– Возможно, но не обязательно. – Гэбриел не сводил с нее взгляда, полного самого глубокого и искреннего сочувствия. – В моих глазах вы остаетесь той, кем вы всегда себя считали, Элинор. Никто не вправе отнять этого у вас.

Его слова настолько тронули Элинор, что та не произнесла ни слова в ответ, опасаясь расплакаться.

– Должно быть, это явилось для вас тяжким ударом, Элинор. Мне уже приходилось слышать о вашем брате, Кристиане, даже в моем узком кругу. Он человек чести и во всех отношениях глубоко порядочный. А поскольку в то время он был еще очень молод, то независимо от того, что произошло в то утро между ним и лордом Херриком, я уверен, он действовал исключительно под влиянием эмоций, без какого-либо злого умысла.

Элинор кивнула:

– Теперь-то я это понимаю, но в тот день, когда Кристиан впервые рассказал мне об этом, я чувствовала себя до такой степени оскорбленной и преданной как им, так и моей матерью, что даже не задумывалась о том, каково им обоим было нести это бремя в течение двадцати с лишним лет. Они жили в постоянном страхе, что правда рано или поздно откроется. Вам прекрасно известно, общество может быть очень жестоким, когда дело доходит до скандала. Неудивительно, что они опасались за мое будущее. Поэтому-то я и решила рассказать вам обо всем прежде, чем вы примете какое-либо решение, затрагивающее ваше будущее и будущее Джулианы. То, о чем я тут вам говорила, еще может стать достоянием гласности. Для любого мужчины было бы… – тут она на миг умолкла, подыскивая нужное слово, – трудно решиться на брак с женщиной, которую все кругом подозревают в том, что она рождена в блуде.

В ответ Гэбриел только взглянул на нее и произнес:

– На самом деле это совсем не трудно. Более того, я уверен, что это самое простое решение из всех, какие когда-либо случалось принимать мужчине. Я согласен на ваше предложение, Элинор.


Они поженились по пути в Лондон как раз в том самом месте, куда Элинор грозилась убежать вместе с Ричардом Хартли, в Гретна-Грин – вернее, в крохотной деревушке неподалеку от Гретны под названием Спрингфилд, находившейся на шотландском берегу реки Сарк.

Они навели справки у местных жителей, и те указали им на трактир «Голова королевы» – небольшое глинобитное строение, расположенное у подножия Спрингфилд-хилл рядом с заставой на дороге, ведущей в Лонгтаун. Напротив него, по другую сторону дороги, находилось еще одно похожее заведение, «Герб Максвелла», построенное сравнительно недавно и соперничавшее с первым в весьма прибыльном предприятии, известном как «нелегальное заключение браков».

Гэбриел поговорил с хозяйкой трактира, миссис Джонстон, бойкой жизнерадостной вдовушкой, говорившей на диалекте внутренней Шотландии. Она приветствовала их у дверей и сразу же представила мистеру Роберту Эллиоту, местному «пастору», который, судя по всему, целыми днями просиживал в гостиной трактира за кружкой эля в ожидании удобного случая.

Мистер Эллиот здесь же, в гостиной, совершил короткую церемонию, на которой миссис Джонстон и ее слуга Сони присутствовали в качестве свидетелей. Джулиана и Брайди стояли рядом с невестой. Им пришлось взять обеих девочек с собой после того, как Майри в частной беседе призналась Элинор, что мать Брайди, Эйлин, в ночь праздника святого Михаила сетовала на то, что ее старуха-мать, жившая в Лондоне и медленно угасавшая от неизвестной болезни, никогда не увидит внучку, названную в ее честь. Сама Эйлин находилась на восьмом месяце беременности, и пускаться в такой далекий путь ей было небезопасно, поэтому Элинор предложила ей взять девочку с собой, чтобы та могла встретиться со своей тезкой, пока еще не поздно. Разумеется, Эйлин с благодарностью согласилась.

Когда мистер Эллиот неожиданно попросил кольцо, чтобы скрепить их брак по всей форме, Элинор, к своему удивлению, увидела, как Гэбриел вынул требуемый предмет из кармана сюртука.

– Его дала нам Майри, – прошептал он чуть слышно, так, чтобы его слышала только она одна. – По ее словам, оно подарило им с Торкилем тридцать пять лет счастливой совместной жизни, пока он не скончался, так пусть же наше с тобой счастье продлится по крайней мере вдвое дольше.

Элинор чуть не расплакалась, когда он надел ей на палец простое золотое колечко в форме ободка. Это был самый трогательный дар, который ей когда-либо преподносили, более дорогой ее сердцу, чем любые бриллианты.

Наскоро выпив по кружке эля за здоровье новобрачных, что, по словам миссис Джонстон, являлось необходимой частью обряда, они двинулись в путь и к наступлению сумерек уже пересекли границу.

Приближалась ночь, и они вынуждены были прервать свое путешествие в небольшой деревушке под названием Киркби-Лонсдейл, расположенной посреди долин и топей Йоркшира по соседству с главной дорогой на Лондон. В наступившей темноте они мало что могли разглядеть, кроме редких огней в окнах каменных сельских домиков, выстроившихся в ряд вдоль извилистой улицы, ведущей к центру деревни. Туда они и направились в поисках ближайшей гостиницы.

В Киркби-Лонсдейл как раз проходила ярмарка, что, к несчастью, означало, что все гостиницы оказались переполненными – все, кроме одной. Местный фермер проводил их к небольшому строению из серого камня, расположенному на самой окраине селения и называвшемуся просто «Грейстоун», где они познакомились с хозяином, которого, как легко можно было догадаться, звали мистер Грей. Внешность этого человека вполне соответствовала его имени. По его словам, в гостинице осталась всего одна свободная комната, в стоимость которой входили чистое белье, уголь для камина и плотный завтрак на четыре персоны, приготовленный собственными руками миссис Грей на следующее утро. Эта комната, как заверил их хозяин, была лучшей в гостинице, не говоря уже о кровати, на которой когда-то даже ночевала королевская особа.

– Мой предок, Этельред Грей, служил самой королеве Елизавете, когда та была еще молоденькой девушкой, задолго до того, как она стала нашей величайшей королевой. Именно тогда она и пожаловала ему кровать из своей собственной спальни в Хатфилде, и с тех пор этот подарок всегда оставался в нашей семье. Я сам родился на этой кровати после того, как моя матушка в течение сорока двух часов пыталась произвести меня на свет. – Тут он бросил беглый взгляд на Гэбриела и, лукаво подмигнув ему, добавил: – Правда, с того времени нам пришлось ее немного обновить.

Видя в этой истории доброе предзнаменование и не имея другого выбора, Гэбриел немедленно снял комнату, и как раз вовремя – едва миссис Грей удалилась, чтобы приготовить спальню к приему гостей и развести огонь в камине, как в гостинице появился еще один путешественник, искавший себе прибежище на ночь.

Они поднялись наверх, проследовав за мистером Греем по коридору в сторону комнаты, о которой шла речь. Гэбриел открыл дверь спальни, которая могла бы показаться удобной, если бы не занимавшая львиную ее долю кровать – без сомнения, самая большая из всех, какие когда-либо случалось видеть Элинор.

Это была чудовищных размеров громадина из черного орехового дерева с пологом на четырех столбиках, покрытая везде, где только можно, затейливой резьбой. Наверняка ее пришлось разобрать, чтобы пронести в дверь, а затем снова собирать по частям внутри маленькой комнаты, но даже в этом случае задача была не из легких. Декоративные украшения в форме стилизованных цветков, венчавшие столбики кровати, задевали низкие балки потолка и были, пожалуй, толще, чем стволы иных деревьев, а из-за тесноты в спальне к ней почти невозможно было подступиться.

Элинор достаточно было взглянуть на это место, чтобы звонко рассмеяться. Однако Гэбриел не разделял ее веселья, вызванного комизмом положения.

– Я лягу спать на конюшне вместе с Фергусом и возницей.

– Ничего подобного, – возразила Элинор, встав посреди узкого прохода между кроватью и дверью и преграждая ему путь к выходу. – Эта кровать достаточно велика, чтобы мы все могли на ней поместиться. По правде говоря, я думаю, ее хватило бы, чтобы устроить на ночлег целую деревню. – Затем она взглянула на него и добавила уже более серьезным тоном: – Я не хочу оставаться в одиночестве в мою первую брачную ночь, милорд.

Даже если эту брачную ночь им придется провести, лежа на постели с двумя девятилетними девчонками.

– Завтра рано утром мы отправляемся в путь, – пробормотал наконец Гэбриел, как будто только по этой причине он готов был смириться на одну ночь с неудобствами.

Элинор уложила Джулиану, которая час назад заснула в экипаже, на середину пуховой перины, после чего помогла Гэбриелу избавиться от вцепившихся в него ручонок Брайди. Затем она медленно обогнула комнату вдоль стены и стала готовиться ко сну, а Гэбриел тем временем стоял в стороне, неподвижный, как один из резных столбиков кровати.

На его глазах Элинор ловко вынула шпильки из волос, и те пышным каскадом упали ей на спину. Сняв ротонду и аккуратно разложив ее на краешке постели, она сбросила с себя туфли и поставила их на коврик, после чего обернулась к своему новоиспеченному мужу.

– Я хотела спросить, не мог бы ты помочь мне расстегнуть пуговицы на спинке платья, – как бы невзначай осведомилась она. – Боюсь, что если я попытаюсь сделать это сама в таком тесном помещении, то могу пораниться.

Гэбриел молча кивнул в ответ, когда она встала перед ним, повернувшись к нему спиной. Ему пришлось убрать волосы с ее затылка, осторожно перекинув их через плечо и открывая взору изящную линию шеи. Свежий цветочный аромат ее волос, такой нежный и едва уловимый, заставил его сердце лихорадочно забиться. Он принялся расстегивать пуговицы на ее платье, но пока его пальцы неловко шарили по ее спине, он все время представлял себе, как Элинор, выступив из платья, поворачивается к нему лицом, раскрыв объятия, обнаженная и прекрасная. Когда он покончил с этим делом, дыхание его заметно участилось, руки стали теплыми и липкими, а брюки – одежда, которую он обычно носил вне острова, – вдруг показались ему неимоверно тесными. Бесспорно, у килта немало преимуществ, особенно в таких ситуациях, как эта.

Элинор медленно высвободила руки из рукавов дорожного платья, после чего, сбросив его на пол, выступила из одежды. Когда она сделала шаг в сторону кровати, чтобы положить платье рядом с ротондой, свет свечи, стоявшей на столике позади нее, проникавший сквозь тонкую ткань рубашки, открыл его нетерпеливому взору очертания ее стройной фигуры.

Гэбриел затаил дыхание, тщетно пытаясь отвлечь внимание от соблазнительных округлостей ее грудей под полупрозрачной тканью. Ему хотелось притянуть ее к себе и, обхватив рукой ее мягкую плоть, прильнуть к ней губами. Ему хотелось поскорее уложить ее на эту нелепую громадную кровать и предаваться с ней любви до самого утра. Затем Элинор снова обернулась, оказавшись с ним лицом к лицу, и с легкой усмешкой на губах произнесла:

– Теперь ваша очередь раздеваться, милорд.

У Гэбриела от звука ее голоса едва не подкосились колени.

Не дожидаясь приглашения, Элинор подошла к нему поближе. Волосы ее отливали ярко-рыжим и каштановым блеском в сиянии свечей, и Гэбриелу пришлось стиснуть руки в кулаки, чтобы удержаться от соблазна обмотать одну прядь вокруг пальца.

Элинор сумела всецело завладеть им без единого прикосновения, только при помощи своих ярко-зеленых глаз, пока он медленно потянул за кончики галстука, чтобы его развязать. Когда тонкая полоска ткани соскользнула с его шеи, ему показалось, что он вот-вот рухнет на пол. И все это время она просто следила за ним с соблазнительным блеском в глазах.

Если Элинор и отдавала себе отчет в том, что с ним делала, доводя кровь в его жилах до кипения и едва не заставив его потерять самообладание, то она ничем этого не показала. Одну за другой она расстегнула пуговицы на его рубашке, время от времени слегка задевая тугую кожу у него на груди и вызывая множество непередаваемых ощущений, которые пробегали по всему его телу, накапливаясь в чреслах.

Стоя так близко от нее, Гэбриел наслаждался присущим только ей запахом, который он успел узнать слишком хорошо с тех пор, как она вошла в его жизнь. Этот дивный аромат способен был разбудить его посреди ночи, кружил ему голову всякий раз, когда она проходила мимо. В ушах у него звенело, тело было охвачено огнем, и он мог только неподвижно стоять, пока она медленно проводила руками по коже под его рубашкой, откидывая материю с его плеч. Мускулы его живота тотчас же откликнулись на ее легкое прикосновение.

– Ну вот, теперь мы оба готовы лечь в постель, – произнесла она. – Спокойной ночи, милорд. Приятных вам снов.

В этот момент Гэбриел меньше всего думал о сне. Когда Элинор поднялась на цыпочки, чтобы слегка поцеловать его в губы, Гэбриел схватил ее за руки и привлек к себе, целуя так крепко и с такой жадностью, словно хотел вместе с этим поцелуем вобрать в себя все ее существо. Он упивался ее близостью, тяжестью ее мягких грудей, прижатых к нему. Он бы непременно перенес ее на постель и занялся с ней любовью, если бы в этот самый миг Джулиана не зашевелилась, разворошив простыни.

Словно шестнадцатилетний подросток, которого застали с дочкой директора школы в Итоне, Гэбриел резко отшатнулся. Джулиана не проснулась, так что только ее чуть слышное посапывание нарушало тишину в комнате. Гэбриел и Элинор еще некоторое время стояли друг против друга, все еще под впечатлением от того захватывающего поцелуя, которым они только что обменялись. Никто из них не осмеливался прервать молчание до тех пор, пока Элинор не произнесла с мягкой улыбкой:

– Пожалуйста, погаси свет, когда ляжешь.

С этими словами она отвернулась, взобралась на огромную постель с противоположного края от него и потихоньку улеглась на перине возле мирно спавших девочек, так что Гэбриелу ничего не оставалось делать, кроме как занять место по другую сторону от них.

Едва он задул свечу и устроился поудобнее на перине, как перед его мысленным взором тотчас же предстал образ пылающих зеленых глаз, влажных губ и пышных белых грудей, заполняющих его руки. Следующий час он провел, считая дубовые балки на потолке комнаты в попытке отогнать от себя это навязчивое видение.


На следующее утро Элинор проснулась первой, открыв глаза навстречу мягкому солнечному свету, струившемуся сквозь маленькое оконце в стене над самой кроватью. Аппетитный запах яичницы с беконом, которую готовила на завтрак миссис Грей, проникал из кухни в щель под дверью.

Элинор лениво потянулась, чувствуя себя бодрой, свежей и как никогда полной сил. Она уже не помнила, когда в последний раз спала так крепко, и решила, что все дело в удивительной кровати мистера Грея. Бесспорно, кровать такой необычайной величины стоила того, чтобы провести на ней самую знаменательную ночь в ее жизни. Она уже решила для себя, что если они когда-нибудь снова отправятся в Лондон, то непременно остановятся в Киркби-Лонсдейл и попросят у хозяина гостиницы ту же самую комнату.

Элинор уселась на перине, собираясь встать и приступить к дневным хлопотам, однако тут же замерла на месте при виде картины, которая предстала ее глазам.

Гэбриел растянулся на перине рядом с ней. Лицо его во сне выглядело спокойным и безмятежным, волосы на лбу были слегка растрепаны, придавая мягкость чеканным чертам его лица. Темная головка Джулианы уютно пристроилась у него на плече, а одна из ручонок Брайди, которую та вытянула вперед, обвилась вокруг его шеи. Каким-то образом посреди ночи девочки ухитрились перелезть через него, так что он оказался окруженным ими с обеих сторон. А когда Элинор присмотрелась к нему, то увидела, что Гэбриел улыбается во сне.

Элинор снова улеглась в постель, свернулась в клубочек рядом с посапывающей троицей и закрыла глаза, решив, что ей стоит поспать еще немного на удивительной, необычайной кровати мистера Грея.


Еще задолго до того как их экипаж достиг далеко раскинувшихся предместий Лондона, их встретила неизменная дымка от горящего угля, окутывавшая город подобно мрачному савану. Даже в Чизике уже давал о себе знать запах отбросов, гниющих овощей и рыбы с городского рынка. Ветер срывал с деревьев осенние листья, которые устилали дорогу перед ними и прилипали к колесам кареты.

Элинор хорошо помнила, как еще в детстве ее всегда охватывал трепет волнения каждый раз, когда они приезжали из своего загородного поместья в столицу. Всю дорогу от самого Илинга она смотрела по сторонам, высунувшись из окна экипажа, в ожидании того момента, когда впереди покажется Кенсингтонский дворец и угол Гайд-парка, откуда уже недалеко было до дома. Гомон и суета большого города, снующая из стороны в сторону разношерстная толпа, скрежет колес, болтовня прохожих, цоканье копыт, свист бичей, шум проносившихся мимо экипажей – все это приводило ее в неописуемый восторг. Она даже представляла себе скрывающихся за деревьями Найтсбриджа лихих разбойников, которые только дожидаются момента, чтобы крикнуть им «Кошелек или жизнь!» и отнять у них их богатства. Она даже видела перед собой призрак старой королевы Анны, который, по слухам, все еще обитал в Кенсингтонском дворце, наблюдавший за ними из окон верхнего этажа. Но теперь, когда они проехали по многолюдному Стрэнду и миновали Лондонские ворота перед зданием Темпла, сооруженные из белого строительного известняка Кристофером Реном, где еще столетие назад выставлялись напоказ насаженные на пики головы изменников и откуда на них безучастно взирали каменные изваяния Карла I и Карла II, Элинор не испытывала и доли того волнения, той бьющей через край радости, что в юные годы. Вместо этого, глядя на окружавшие ее грязь, мусор и суматоху, множество людей, карет и дома, которые полностью загораживали собой солнце, она с тоской в душе вспоминала окутанные туманом стоячие камни на берегу, парящих в небе альбатросов и Куду, растянувшегося, подобно турецкому ковру, на каменном полу большого зала.

Их экипаж остановился сначала на Чансери-лейн, где находилась контора поверенного Гэбриела, мистера Джорджа Пратта. То был дородный на вид мужчина с самыми кустистыми бровями, какие когда-либо случалось видеть Элинор – скорее даже с одной бровью, чем с двумя, под шапкой редеющих седых волос. После того как их ему представили, поверенный, коренной шотландец, тепло приветствовал Элинор и двух девочек:

– Я очень рад с вами познакомиться, леди Данвин, мисс Джулиана и мисс Брайди. Добро пожаловать в Лондон!

Он оказался первым, кто обратился к Элинор по имени ее мужа, и она сочла, что оно звучит очень приятно. Отныне она больше не леди Элинор Уиклифф.

Мистер Пратт воспользовался случаем, чтобы обсудить какое-то дело с Гэбриелом, после чего вручил им ключи от городского особняка Данвинов на Аппер-Брук-стрит. Элинор знала это место очень хорошо. То была тихая улочка, расположенная по соседству с Гросвенор-сквер и застроенная опрятными модными особняками, всего в нескольких кварталах от лондонской резиденции ее брата, Найтон-Хаус на Беркли-сквер.

Когда они, покинув контору мистера Пратта, направились в сторону Аппер-Брук-стрит, им пришлось проезжать мимо Беркли-сквер, и Элинор заметила у парадного входа в Найтон-Хаус начищенный до блеска дверной молоток в форме ананаса, что должно было свидетельствовать о том, что семья находилась в резиденции. По телу ее пробежала дрожь, и ей вдруг захотелось выскочить из экипажа и взбежать по каменным ступенькам к двери.

Гэбриел, должно быть, заметил, с каким видом болезненной нерешительности Элинор смотрела на каменный фасад особняка, который она всю жизнь называла домом. Когда из-за затора на дороге их карета вынуждена была остановиться, он наклонился к ней и шепотом спросил:

– В чем дело, Элинор?

Она подняла на него глаза и улыбнулась, отбросив в сторону мрачные мысли.

– Этот особняк принадлежит моей семье, – пояснила она. – Вон за тем окном на верхнем этаже, которое загорожено от нас деревом, находится моя спальня. А цветы на клумбах внизу мы с мамой сами сажали этой весной.

Тут парадная дверь распахнулась, и Элинор тихо ахнула, когда увидела дворецкого Найтонов, Форбса, который принялся выбивать пыль из коврика, перекинув его через перила лестницы.

Гэбриел сразу понял, какой мукой для нее было ощущать себя чужой, находясь рядом с тем самым местом, которое когда-то служило ей надежным прибежищем.

– Ты хочешь зайти и проведать родных?

Элинор задумалась, но затем покачала головой:

– Нет, пока еще нет. Только не сейчас. Сначала мы должны устроиться, а потом я постараюсь что-нибудь придумать, прежде чем предстать перед ними. Мне столько нужно им сказать, что я, право, теряюсь.

Гэбриел улыбнулся и ответил ей голосом, удивительно похожим на голос Майри:

– Начинать всегда лучше с самого начала, дитя мое.

Когда экипаж наконец тронулся с места, Элинор показалось, что она заметила чью-то фигуру – смутный силуэт, промелькнувший в одном из окон нижнего этажа. От волнения у нее перехватило дыхание, и она не спускала глаз с особняка до тех пор, пока тот не исчез из виду, повторяя про себя: «Вот я и вернулась домой, мама».

Глава 16

После того как их багаж перенесли в особняк Данвинов, Элинор отослала обеих девочек в ванную, чтобы те умылись с дороги, а сама тем временем приступила к обязанностям хозяйки дома, встретившись с миссис Уикетт, экономкой, нанятой для них мистером Праттом. Эта женщина представляла собой полную противоположность Майри, начиная с высокой худощавой фигуры и кончая безупречно вежливым голосом, начисто лишенным, однако, искренности или сердечного тепла. Она заставила Элинор еще больше пожалеть о разлуке с их домом на Трелее.

Элинор поручила миссис Уикетт и двум горничным, нанятым вместе с ней, подготовить для них спальни. Пока они проветривали белье и выколачивали пыль из ковров, Гэбриел, Элинор и обе девочки прокатились в экипаже по Пиккадилли, после чего покинули карету и пешком продолжили свой путь по Сент-Джеймс-стрит и прилегающим переулкам, чтобы сделать необходимые покупки, а заодно и полюбоваться городскими достопримечательностями.

Они долго бродили по Пэлл-Мэлл, показывая девочкам великолепные сады Сент-Джеймсского парка и Карлтон-Хаус, лондонский дворец бывшего принца-регента, опустевший с тех пор, как принц год назад унаследовал престол, потратив перед тем без малого тридцать лет на его перестройку. Сооруженный из красного кирпича, с внушительными на вид колоннами коринфского стиля, внутри этот дворец, как говорили, мог соперничать по роскоши с самим Версалем. Изящная лестница, состоявшая из двух рядов ступенек, которые сходились на первом этаже и затем снова расходились, чтобы соединиться этажом выше, считалась одним из главных украшений парадного вестибюля наряду с ионическими колоннами из бурого мрамора и драгоценными безделушками, привезенными сюда из разных мест, вплоть до Китая.

Окинув дворец до самого верха крыши взглядом, полным благоговейного трепета, Брайди с чисто детской непосредственностью заявила, что она непременно выйдет замуж за этого принца и будет жить в его красивом доме вместе с Джулианой и ее любимцем, маленьким ягненком, которого она ласково называла Вулли. Элинор и Гэбриелу пришлось поставить ее в известность, что принц – на самом деле уже не принц, а король – женат и отказывает своей супруге в официальном короновании потому, что она пришлась ему не по нраву. Брайди тут же взяла свои слова обратно, решив, что она найдет себе другого принца, у которого будет даже более красивый дом, чем этот Карлтон, и который не откажется сделать ее своей королевой.

Когда они снова свернули на Пиккадилли, Элинор заметила, что Гэбриел взял Джулиану под руку, чтобы помочь ей перейти оживленную улицу перед ними, и сердце ее переполнилось любовью к этому человеку, который так долго избегал общества дочери из опасения за ее жизнь, а теперь, казалось, решил наверстать упущенное за один день.

Перемена, произошедшая в нем, была поистине поразительной. Пока они проходили вдоль ряда магазинов, Гэбриел беседовал с Джулианой, показывал ей достопримечательности и даже не пытался заставить ее прервать молчание. Возможно, все дело было в Брайди, которая с самого начала приняла немоту Джулианы просто как одну из сторон ее натуры, но как только ее примеру последовал Гэбриел, все тут же встало на свои места.

Они заглянули в магазин Хатчарда, где приобрели несколько книг, как для того, чтобы продолжить образование Джулианы, так и для того, чтобы приступить к занятиям с Брайди. Девочка должна была присоединиться к Джулиане и еще нескольким ребятишкам с острова в школе, открыть которую Элинор предложила Гэбриелу по дороге в Лондон. Она собиралась учить там детей английскому языку, чтению, письму и начаткам счета, а те, в свою очередь, помогут ей расширить ее познания в гэльском.

После магазина Хатчарда они пили чай с горячими булочками в чайной миссис Коллинз. Элинор с трудом удержалась от смеха, когда заметила среди посетителей молодую леди в вечернем туалете, очень похожую на нее, какой она была еще не так давно. Девушка сидела за столиком рядом с матерью, а та напоминала ей о том, под каким углом следует держать пальцы, когда берешь в руки чашку. Все эти правила и ограничения теперь казались Элинор такими же далекими и ненужными, как само ее прежнее существование.

Они нанесли визит портному на Джермин-стрит, чтобы приобрести для Гэбриела несколько новых галстуков, а также в галантерейную лавку, где купили для Майри набор красивых шелковых лент всевозможных оттенков. Пока Гэбриел вместе с Джулианой покупал в магазине канцелярских товаров новые перья и воск для печатей, Элинор с Брайди любовались витринами магазинов на Олд-Бонд-стрит, обмениваясь замечаниями по поводу выставленных в них шляп, увенчанных грудами фруктов.

– Я и не знаю, чего мне больше хочется – надеть эту шляпу или съесть ее, – с обычной рассудительностью ребенка заявила Брайди.

Когда они уже собирались свернуть за угол, где их должны были ждать Гэбриел и Джулиана, Элинор неожиданно услышала, как кто-то окликнул ее:

– Элинор! Неужели это и в самом деле вы?

Элинор обернулась и застыла на месте, увидев Ричарда Хартли, спешившего по тротуару ей навстречу. Он был элегантно одет в темно-синий сюртук и брюки цвета буйволиной кожи, темные волосы под полями его высокого цилиндра были уложены в модную прическу, начищенные ботинки так и сверкали на солнце – настоящий светский щеголь с ног до головы.

– Ричард… – только и могла произнести она, прежде чем он схватил ее затянутую в перчатку руку и от души поцеловал.

– Я чуть не лишился рассудка от беспокойства за вас, – заговорил он. – Как только мне стало известно о том, что вы покинули столицу, я написал вам в Шотландию, однако так и не дождался ответа и решил, что мое письмо до вас не дошло. Тогда я подумал, что вы, вероятно, уже покинули Шотландию, и написал вашему брату, но и он тоже мне не ответил. Поэтому я решил, что вы на пути обратно в Англию, и немедленно вернулся в столицу, надеясь застать вас здесь. Я хотел попросить у вас прощения за то, что покинул вас в самой середине сезона, не потрудившись объяснить свой поступок. Два дня назад я явился в Найтон-Хаус и оставил там визитную карточку, однако снова не получил ответа – до сегодняшнего дня, – добавил он, просияв. – До чего же приятно увидеть вас снова! Когда вы вернулись в столицу? Должно быть, эти дикие горцы в килтах вам смертельно надоели.

Элинор осмотрелась по сторонам, отыскивая в толпе прохожих Гэбриела.

– Мы прибыли в город сегодня утром.

– Утром? – рассмеялся Ричард. – И уже решили пройтись по магазинам. Воображаю себе, как вам там на севере не хватало Бонд-стрит. – Тут его взгляд неожиданно упал на Брайди, которая стояла рядом с Элинор, держа ее за руку и с нескрываемым любопытством разглядывая его.

– Здравствуй, – обратился к девочке Ричард. – Я – лорд Херрик.

– А я – Брайди. Какая высокая у вас шляпа! – Она подняла глаза на Элинор. – У него такие блестящие ботинки, что я могу видеть в них собственное отражение.

– Ричард, – перебила ее Элинор, – вы уже беседовали с моей семьей?

– Нет, я задержался в Йоркшире дольше, чем предполагал. Вы, наверное, решили, что я совсем о вас забыл. – Тут он осекся, заметив, каким натянутым было выражение ее лица. – А в чем, собственно, дело?

Прежде чем Элинор успела подобрать слова для ответа, из-за угла улицы показались Гэбриел и Джулиана, направлявшиеся в их сторону. Смущенная неожиданным появлением незнакомца, а может быть, почувствовав неловкость положения, Джулиана подошла к Элинор и вложила в ее руку свою. Гэбриел встал рядом, как бы беря Элинор под свою защиту, и хотя он не произнес ни слова, для любого было очевидно, что их связывало нечто большее, чем мимолетное знакомство.

Элинор наблюдала за тем, как сразу изменилось выражение лица Ричарда. Восторг от их неожиданной встречи уступил место замешательству, а затем неподдельному ужасу.

– Ричард, – обратилась она к нему в попытке нарушить гробовое молчание, внезапно воцарившееся на углу оживленной улицы, – позвольте мне представить вам моего мужа, лорда Данвина, и нашу дочь, мисс Джулиану Макфи. С ее подругой, Брайди, вы уже знакомы. – Она перевела взгляд на Ричарда. – Гэбриел, девочки, это мой давний и хороший знакомый, Ричард Хартли, граф Херрик.

Ричард изумленно уставился на Гэбриела, который был на несколько дюймов выше его и привлекал к себе взоры прохожих. Спустя мгновение он снова посмотрел на Элинор, глаза его стали тусклыми и печальными, едва он осознал глубину обрушившейся на него катастрофы.

– Значит, вы вышли замуж? – спросил он, все еще отказываясь верить собственным ушам.

И затем, призвав на помощь все свое аристократическое воспитание и светские манеры, к которым он был приучен с детства, Ричард выпрямился, словно его встряхнула чья-то невидимая рука, и с вежливо-безучастным выражением на лице протянул руку Гэбриелу:

– Для меня большая честь познакомиться с вами, Данвин.

– Для меня тоже, Херрик, – ответил Гэбриел, пожав ему руку.

Ричард бросил беглый взгляд на девочек и кивнул.

– Что ж, не смею больше вас задерживать, – произнес он, явно пытаясь совладать со своими чувствами на виду у публики. – Я желаю вам в браке всего самого наилучшего. – Он поклонился Гэбриелу. – Лорд Данвин… – Тут он перевел взгляд на Элинор, лицо его казалось таким же жестким и неподвижным, как поднятые вверх кончики его модного воротника. – …Леди Данвин. Я сожалею лишь о том, что мое письмо не дошло до вас вовремя, пока вы находились в Шотландии. Моя нерасторопность явно обернулась большой удачей для лорда Данвина.

С этими словами он отвесил ей поклон и, повернувшись, зашагал прочь по тротуару. Спина его была такой же прямой и негнущейся, как фонарный столб. Он больше ни разу не посмотрел в их сторону.

Элинор даже не замечала, что стоит на месте, уставившись ему вслед и мешая прохожим, пока Гэбриел наконец не произнес:

– С тобой все в порядке, дорогая?

Она подняла на него взгляд, охваченная таким глубоким раскаянием, что глаза ее затуманились слезами.

– Я не ожидала увидеть его здесь. Я даже не знала, что ему сказать. Боже мой, Гэбриел, он не должен был узнать об этом вот так!

– Тут ты ничего не могла поделать.

Элинор дала волю слезам:

– А если бы на его месте оказалась моя мать? Или Кристиан? Я даже представить себе не могу, что мне пришлось бы встретиться с ними в первый раз возле… возле шляпной лавки!

Брайди потянула Элинор за рукав и спросила, чем ее мог так расстроить тот человек в блестящих ботинках. Джулиана просто сделала еще шаг в ее сторону. Внезапно ей захотелось покинуть этот многолюдный перекресток и как можно скорее вернуться домой. Гэбриел, по-видимому, почувствовал настроение жены и поспешно нанял для них шестиместный экипаж, стоянка которого находилась за углом. Спустя несколько минут они уже катили обратно к Аппер-Брук-стрит, на сей раз намеренно избегая Беркли-сквер.

В тот вечер они тихо поужинали дома, хотя им пришлось посылать Фергуса за едой в ближайший трактир, поскольку миссис Уикетт большую часть дня снабжала провизией кухню. После ужина Элинор проследила за тем, чтобы Джулиану и Брайди наскоро искупали и переодели в ночные рубашки, и уложила обеих спать в комнате, находившейся как раз напротив ее собственной. Когда за ней закрылась дверь, Элинор могла слышать, как Брайди что-то прошептала в темноте на ухо Джулиане, и поняла, что они скорее всего проведут половину ночи, стоя у окна и наблюдая за проезжавшими мимо экипажами при свете газового фонаря на углу улицы – совсем как она сама, будучи еще ребенком.

Спустя час Элинор сидела одна у себя в спальне за туалетным столиком, долгими, неспешными движениями расчесывая волосы. Она уже успела принять ванну, чтобы смыть дорожную пыль, а заодно и унять тревожные мысли, которые не покидали ее. Она спрашивала себя, сумеет ли Ричард когда-нибудь простить ее, и если да, то что она ему скажет, когда они встретятся снова. Она вспомнила о своей семье, которую ей так не терпелось увидеть. Ею владело чувство одиночества и полной беспомощности. Несколько раз в течение дня она была близка к тому, чтобы вскочить в первый попавшийся экипаж и отправиться прямо на Беркли-сквер, однако не была уверена в том, что она скажет родным и как они отнесутся к переменам в ее жизни. Понравится ли им Гэбриел? И согласятся ли они принять Джулиану с ее немотой в высокородное семейство Уэстоверов?

Она сидела так за туалетным столиком, глядя рассеянно на свое отражение в зеркале, когда в ее дверь тихо постучал Гэбриел.

– Какой-то лакей только что оставил это у входа для тебя, – произнес он, вручив ей сложенное и запечатанное письмо. Оно было адресовано «леди Данвин» и запечатано гербом графов Херриков.

Элинор подняла глаза на Гэбриела.

– Это от Ричарда, – произнесла она, взломав печать и вскрыв конверт.

Однако письмо было не от Ричарда, а от его матери, вдовствующей графини Херрик, которая приглашала ее на следующее утро к себе на чай.

«Нам нужно обсудить кое-какие вопросы», – гласила приписка в самом конце, и Элинор тут же догадалась, о каких вопросах шла речь. Она передала письмо Гэбриелу, чтобы он мог его прочесть.

– И ты пойдешь туда?

– Я не знаю. Мне не хочется причинять боль кому-то еще. В конце концов, и так уже слишком много людей пострадало.

Гэбриел кивнул:

– Если хочешь, я готов тебя сопровождать. Однако советую тебе хорошенько все обдумать, прежде чем принять решение, дорогая. Тебе незачем с этим спешить. Лучше выспись как следует этой ночью, а завтра утром дашь окончательный ответ.

Она подняла на него глаза и улыбнулась, несколько ободренная его поддержкой.

– Благодарю тебя, Гэбриел.

– Тогда спокойной ночи, дитя мое. – Он повернулся, чтобы уйти. – Приятных тебе снов.

Он был уже почти у двери, когда она окликнула его:

– Гэбриел?

Он обернулся, однако остался стоять у двери, а она между тем смотрела на него с противоположного конца комнаты. В течение нескольких минут они словно завороженные взирали друг на друга, не произнеся при этом ни единого слова. Впрочем, ни один из них не нуждался в словах, чтобы понять, о чем думал другой все последние недели. И вот теперь ожидание осталось позади.

Видя молчаливое приглашение в ее зеленых глазах, Гэбриел захлопнул за собой дверь, по-прежнему не сводя с нее взгляда. Он стоял по другую сторону комнаты, высокий и сильный, и Элинор невольно покраснела, заметив в его глазах странный диковатый блеск. Тем не менее кто-то из них должен был сделать первый шаг, и этим кто-то оказался Гэбриел. Подойдя, он одним стремительным движением подхватил Элинор на руки. Та тихо ахнула, охваченная волнением, и крепко обхватила руками его шею, пока он нес ее к постели.

– Должна ли я задуть свечи? – осведомилась она.

– А разве тебе так уж нужна темнота, дорогая?

– Ну, я думала… то есть я слышала, что…

У Гэбриела вырвался низкий грудной смешок:

– Так вот что обсуждали твои приятельницы в школе!

Элинор снова вспомнила о своей дорогой подруге, Амелии Баррингтон, и о тех ночах, которые они провели, перешептываясь друг с другом под одеялом. Интересно, относил ли ее хоть раз муж, в прошлом партнер ее отца по игре в вист, к постели на руках?

– Знаешь, мне это кажется несправедливым, – произнесла она, нахмурившись. – Вы, мужчины, знаете о таких вещах чуть ли не с самого рождения. Для вас это значит не больше, чем какие-нибудь… скачки. Девушкам же приходится довольствоваться только домыслами, да еще сплетнями, случайно услышанными от старших сестер и кузин. – Она состроила гримаску. – Как, например, насчет задутых свечей.

Гэбриел растянулся рядом с ней на постели.

– Наверное, тебе приходилось слышать о том, что некоторые женщины предпочитают темноту, чтобы не видеть лица своих мужей. Таким образом они могут отгородиться от всех жизненных невзгод, выполняя свой супружеский долг и в то же время представляя себя в постели с тайным любовником вместо незадачливого мужа. – Он протянул руку к канделябру. – Так кого же ты хочешь видеть рядом с собой – мужа или любовника?

Элинор посмотрела на него и улыбнулась, обхватив его шею рукой и притянув к себе его голову. Прежде чем их губы слились в поцелуе, она чуть дыша проговорила:

– Мне не приходится выбирать, дорогой, потому что у меня есть и тот, и другой в одном лице.

Их тела соединились в крепком объятии, пока Гэбриел целовал Элинор – страстно, упоенно, так что у нее перехватило дыхание, и ей показалось, будто она вот-вот воспарит до небес. Затем Гэбриел отстранился от нее, и она при свете свечей увидела, как он стянул с себя рубашку, швырнув ее на пол рядом с собой.

– Гм-м, муженек, глядя на тебя, я склонна думать, что свечи и впрямь лучше оставить зажженными.

Он едва удержался от смеха.

– Посмотрим, что ты скажешь, когда я предстану перед тобой в чем мать родила. Некоторых дам охватывает дрожь при одном виде интимных частей мужского тела.

Элинор уселась перед ним и провела пальцем от его предплечья к груди.

– Не забывайте, что я изучала анатомию, милорд.

Тут он рассмеялся, окончательно очаровав ее:

– Ох, дитя мое, что ты делаешь со мной!

Затем их глаза встретились, и веселье исчезло без следа. Его место заняло страстное, неудержимое желание. Гэбриел снова приник к ней долгим, неспешным поцелуем, запустив пальцы в ее волосы и осторожно потянув за прядь волос. Она запрокинула голову, а его губы тем временем опустились к ее подбородку, затем к шее. Элинор тихо застонала в ответ.

Три небольших, аккуратно завязанных банта поддерживали верх ее ночной рубашки. Достаточно было трех быстрых движений, чтобы от бантов ничего не осталось, и Гэбриел стянул с ее плеча тонкую ткань, поцеловав ключицу, отчего по спине и груди, жаждавших его прикосновения, пробежала приятная дрожь.

Элинор сама не заметила, как он спустил ее рубашку до самой талии, после чего уложил на мягкие подушки постели. В слабом сиянии свечей она могла видеть, как при виде ее обнаженной фигуры в его темных глазах вспыхнули огоньки.

– Ох, дитя мое, если бы в юности у меня была такая гувернантка, как ты, я бы относился к своим занятиям куда прилежнее.

– Хорошо, что у тебя ее не было, – прошептала Элинор, пока он медленно поглаживал ее груди, проводя указательным пальцем по ложбинке между ними прямо к ее плоскому животу. – Иначе ты бы оказался сейчас в постели с ней, а не со мной.

Гэбриел приник ртом к заострившемуся кончику ее груди и так же шепотом ответил:

– О нет, дорогая! Я бы не хотел иметь на своем ложе никого, кроме тебя – ни сейчас, ни впредь.

С этими словами он сомкнул губы вокруг ее соска, и Элинор выгнула спину, чувствуя в глубине своего существа нараставший жар, страстную тоску, отчаянно требовавшую утоления.

Лаская грудь жены, Гэбриел спустил ее ночную рубашку еще ниже, и та со слабым шелестом соскользнула с нежных бедер. Он положил руку на обнаженное бедро и принялся осторожно описывать на нем пальцами круги, после чего приподнял одну ее ногу, согнув ее в колене и поглаживая кожу с внутренней стороны.

Элинор тут же ощутила прилив жара между ног и, закрыв глаза, ожидала от него все новых и новых прикосновений. Она медленно вздохнула, когда его рука скользнула по ее бедрам, а пальцы бережно раздвинули ей ноги, продолжая ласкать кожу. Он осыпал поцелуями ее живот, а затем уселся на постели, чтобы взглянуть на нее при свете свечей.

– Ты еще прекраснее, чем я предполагал. Все последние ночи я провел без сна, думая только о тебе. И как только мне удалось заполучить в жены такую красавицу?

– Это судьба, – прошептала она в ответ.

Элинор затаила дыхание, полностью отдавшись разнообразным ощущениям, которые ослепляли ее и вызывали в душе неописуемый восторг. Когда его палец скользнул внутрь ее тела, она начисто утратила последние остатки рассудка.

Каким образом он мог заставить ее пережить все это с помощью едва уловимого прикосновения? Это выглядело невероятным, но чем дальше он продвигался вглубь нее, тем сильнее становилось это ощущение. Ей казалось, что если он остановится, она лишится чего-то очень важного для себя, поэтому она умоляла его продолжать, приподняв над постелью бедра и жадно стремясь к тому, что ожидало ее впереди.

Медленно его пальцы покинули ее тело, и так же медленно Элинор возвращалась к жизни. Приоткрыв глаза, она увидела, что он не отрываясь смотрит на нее. Она понимала, что произошедшее между ними еще далеко не все, что любовь подразумевала нечто большее, гораздо большее, однако ей трудно было вообразить себе что-то, превосходящее тот чудесный дар, который он ей уже преподнес.

Элинор наблюдала за тем, как Гэбриел поднялся с постели и снял с себя брюки, оставшись перед ней полностью обнаженным. У него было великолепное тело: бронзовая кожа, горячие тугие мускулы, темные волосы. На короткий миг ее взгляд остановился на его возбужденном естестве, после чего она подняла на него глаза. Не говоря ни слова, Гэбриел уселся рядом с ней на постели и притянул к себе. Элинор почувствовала совсем близко его бархатистую на ощупь плоть, поглаживавшую ее бедро. Она переменила позу, чтобы прижаться к нему теснее, и он в ответ застонал, целуя ее в губы.

– Это больно, да?

Гэбриел взглянул на Элинор, явно изумленный ее вопросом.

– Да, но только на мгновение. А потом ты забудешь о том, что вообще когда-либо чувствовала боль.

– Так я и думала.

– А тебе-то откуда это известно, дорогая?

– Однажды, когда мне было всего тринадцать, я слышала, как двое подростков старшего возраста похвалялись друг перед другом тем, что они сделали с дочкой местного бакалейщика.

– И что же они с ней сделали?

– Так, разные вещи. Вещи, которые имели отношение к цифрам – как далеко им удалось забраться к ней под юбки – и которые больше походили на забаву, чем на интимную близость. И, уж конечно, это не имело ничего общего с любовью.

– Да, но, как тебе известно, есть большая разница между подростками и мужчинами.

Элинор в ответ усмехнулась, глядя на него в упор и подавшись вперед бедрами, поближе к его разгоряченной жесткой плоти.

– Теперь я знаю.

Гэбриел поцеловал ее в шею, после чего переменил позу, раздвинув ей ноги и приподняв колени так, чтобы они оказались по обе стороны от его бедер. Затем он приподнялся на руках, чтобы лучше видеть ее глаза.

– Если тебе будет больно, только скажи, и я сразу остановлюсь.

– Я не боюсь боли, Гэбриел. Для меня куда больнее, когда тебя нет со мной рядом. Пожалуйста, сделай меня своей женой – окончательно и бесповоротно.

Тут выражение его лица изменилось, глаза вспыхнули огнем желания, и Элинор опять затаила дыхание, выжидая, как ей показалось, целую вечность, прежде чем в едином порыве он соединил их обоих навсегда.

Боль оказалась острой, но мимолетной и исчезла так же быстро, как и появилась. Ее место заняло приятное тепло и страстная тоска, доходившая до отчаяния, которая требовала утоления. Элинор услышала его прерывистое дыхание у своего уха и нежно поцеловала Гэбриела в щеку, шепча его имя, пока он пытался собрать последние остатки самообладания.

– Мне так давно не случалось быть с женщиной, дорогая, что я и сам не помню, когда это было в последний раз. Боюсь, что если и я дальше стану сдерживать себя, то могу не выдержать.

– Тогда не надо сдерживаться, – прошептала она. – Не надо. Возьми меня, любимый, возьми прямо сейчас.

Гэбриел сделал глубокий вдох и медленно отстранился от нее. Элинор не сводила с него глаз, когда он начал двигаться внутри ее, сначала осторожно, а затем все быстрее и быстрее, с каждым разом все глубже проникая в ее тело и наконец достигнув предела. На лбу его крупными каплями выступил пот. С каждым новым выпадом его обладание становилось все полнее, каждое движение наполняло Элинор утонченным удовольствием, и вот он выпустил себя на волю, шепча ее имя и пульсируя в глубине, пока не лишился сил.

Руки Гэбриела дрожали, и ему едва удалось удержаться над нею на локтях. Потянувшись к нему в тусклом пламени свечей, Элинор нежно положила руки ему на грудь и привлекла к себе, пока он не опустился на нее всем телом. Голова его покоилась у нее на плече, руки обвивали шею.

Через несколько минут он приподнял голову, чтобы поцеловать ее и заглянуть в глаза.

– Я люблю тебя, дорогая, как ни один мужчина еще не любил женщину. Обещаю тебе, что больше не буду противиться этому чувству.

Затем он снова поцеловал ее – уже не горячо и страстно, как в прошлый раз, но с нежностью, как залог их будущего счастья.

Это превосходило все, о чем мечтала Элинор.

Глава 17

Элинор сошла со ступенек экипажа на извилистую проезжую часть Графтон-стрит и остановилась перед внушительным фасадом дома номер пять – лондонской резиденцией вдовствующей графини Херрик. Она поблагодарила кучера, вынув из ридикюля две монеты, затем молча понаблюдала за тем, как он, подгоняя лошадей, медленно поехал прочь, скрывшись за ближайшим поворотом. Еще долго она стояла на тротуаре, уставившись на чистенький городской особняк в георгианском стиле, приютившийся в углу улицы, передние окна которого сверкали словно лед в лучах утреннего солнца.

Руки ее были спрятаны в горностаевую муфту, купленную накануне во время прогулки по магазинам, которая надежно защищала ее от пронизывающего ветра, проносившегося над крышами домов и шевелившего опавшие листья на булыжной мостовой под ее ногами. Мимо нее как ни в чем не бывало сновали пешеходы, а чуть поодаль за ее спиной слышался цокот копыт лошадей, тянувших экипажи. Тем не менее она не трогалась с места, размышляя над тем, что принесет ей этот визит. Ричард наверняка уже успел рассказать матери об их вчерашней встрече. Знала ли графиня правду о прошлом, о том, кто был настоящим отцом Элинор? Или же она просто хотела выговорить Элинор за то, что та столь высокомерно отвергла предложение ее сына?

Понимая, что она не может стоять на улице до бесконечности, Элинор поднялась по трем невысоким ступенькам к парадной двери и, постучав в нее, стала ждать.

– Да?

Прямо перед ней, вытянувшись в струнку, стоял дворецкий Херриков.

– Добрый день. Будьте так любезны, проводите меня к леди Херрик.

– Как прикажете доложить?

– Элинор, леди Данвин. Полагаю, она уже предупреждена о моем приходе.

Дворецкий кивнул и открыл перед ней дверь. Затем он указал ей на небольшую резную скамейку у самого входа:

– Вы можете подождать здесь, а я тем временем узнаю, принимает ли ее светлость.

Внутри особняк Херриков оказался теплым и изящно обставленным, в нем пахло цветами и свежей выпечкой. Элинор вынула руки из муфты, сняла шляпу и перчатки и опустилась на скамью. Из центрального зала до нее доносились чьи-то приглушенные голоса, слишком тихие, чтобы она могла разобрать слова. Ходики, висевшие на стене рядом, как раз пробили полчаса. Какая-то молоденькая горничная, спустившаяся по узкой лестнице, присела перед нею в реверансе, бросив на ходу «миледи», прежде чем скрыться в задних комнатах дома. Снаружи булочник громко кричал: «Горячие буханки!»

Дворецкий вернулся несколько минут спустя.

– Леди Херрик готова принять вас в своей гостиной. Вы позволите забрать у вас плащ?

Элинор передала ему шляпу и муфту, после чего принялась расстегивать пуговицы ротонды, повернувшись, когда он сделал жест, чтобы ей помочь:

– Благодарю вас.

– Сюда, миледи.

Он проводил ее по коридору мимо нескольких дверей и высоких напольных часов к гостиной, расположенной в задней части дома, подальше от уличного гомона и суеты. Это была прелестная комната, большое окно которой, выходившее в обнесенный стеной садик, пропускало достаточно утреннего света. Дворецкий остановился у двери, давая ей пройти вперед, прежде чем доложить о ней:

– Леди Данвин, миледи.

Когда Элинор переступила порог гостиной, вдовствующая графиня Херрик сидела на канапе прямо напротив двери. Голова ее была покрыта муслиновым чепцом с оборками, на коленях лежали пяльцы с материей, на которой она вышивала узор в виде птицы. Выражение ее лица определить было нелегко: губы сжались в тонкую линию, что должно было изображать не то улыбку, не то недовольство, глаза того же светло-серого оттенка, что и у ее сына, внимательно наблюдали за гостьей. Графиня безмолвно указала Элинор на ближайшее кресло.

– Для меня большая честь познакомиться с вами, леди Херрик, – произнесла Элинор, усевшись и сложив руки на коленях. – И я очень признательна вам за то, что вы пригласили меня сегодня.

– По правде говоря, я не верила, что вы придете.

Элинор тут же подняла глаза на графиню, безошибочно почувствовав в ее словах горечь.

– Леди Херрик, пожалуйста, знайте, что я…

Графиня подняла руку, прервав следующие слова Элинор.

– Когда Ричард впервые явился ко мне в начале сезона, чтобы сообщить о том, что он нашел себе избранницу, я, конечно, была взволнована, как и любая мать, у которой сын достиг брачного возраста. Однако имя Уиклифф было последним, которое я ожидала от него услышать.

Элинор опустила глаза на руки, пристыженная словами этой женщины, которая явно долго ждала случая произнести их вслух.

– Казалось, будто последние двадцать лет неожиданно исчезли, как не бывало, – продолжала леди Херрик. – Мне бы следовало еще тогда сказать ему правду, но, должна признаться, вы вызвали у меня изрядную долю любопытства. Я решила подождать до тех пор, пока Ричард не попросит разрешения привести вас к нам в дом, чтобы познакомить со мной. Я думала, что как только увижу вас собственными глазами, то мне сразу станет ясно… я смогу ответить в точности…

– Не являюсь ли я дочерью вашего мужа, – закончила за нее Элинор.

Вдовствующая графиня внимательнее вглядывалась, без сомнения, отыскивая черты сходства с покойным графом.

– Я не знала о том, говорили ли вам когда-нибудь правду или нет. В глубине души я подозревала, что вам уже все известно и вы просто играете с Ричардом, чтобы разбередить старые раны.

– Леди Херрик, я бы никогда…

– В то же время я задавалась вопросом, не являетесь ли вы такой же жертвой обстоятельств, как и Ричард. – Тут ее голос смягчился: – Я решила, что мне лучше подождать, поскольку понимала, что если вы действительно являетесь плодом того, что произошло много лет назад между вашей матерью и Уильямом, то Френсис никогда не даст согласия на ваш брак с Ричардом.

Элинор покачала головой:

– Я не знаю, кто мой настоящий отец, и думаю, что вряд ли когда-нибудь это выяснится.

Леди Херрик резко поднялась с дивана и подошла к окну. Некоторое время она молчала, предоставив Элинор просто сидеть и ждать, пока она соберется с духом, чтобы продолжать.

– Френсис и я в молодости были все равно что сестрами. Мы вместе ходили в школу, вместе начали выезжать в свет и даже венчаться хотели в один и тот же день в одной и той же церкви. Я всегда знала о том, что она любила Уильяма, так же как и о том, что он любил ее. Однако у ее родных имелись свои соображения на этот счет, в особенности после того, как к ним стал наносить визиты наследник герцога Уэстовера.

Она снова повернулась к Элинор:

– В первое время ваша мать действительно пыталась начать новую жизнь с вашим отцом, но когда твое сердце отдано другому, замужество превращается в мрачную тюрьму. – Графиня покачала головой. – Уж кому-кому, а мне это хорошо известно. Я знала о том, что Уильям собирался встретиться в то утро на рассвете с вашим от… то есть с Кристофером, – поправилась она. – Я знала и то, что Френсис никогда не станет обманывать Кристофера, уверяя его, будто он отец чужого ребенка. Все утро я провела у окна, ожидая возвращения мужа. Когда к полудню он не вернулся, я поняла, что произошло. О том, что Кристофер тоже погиб, мне стало известно лишь несколько недель спустя. Я до сих пор понятия не имею, что случилось с моим мужем.

– Леди Херрик, в то утро…

Графиня покачала головой:

– Пожалуйста, не надо объяснений. Я ничего не желаю знать. Это была неизбежная, хотя и трагическая развязка долгой и печальной истории. Я оставила ту часть моей жизни позади, когда покинула наше уилтширское поместье, навсегда переселившись в Лондон. Я никогда больше туда не возвращалась и не собираюсь делать этого впредь.

Леди Херрик подошла к небольшому письменному столу в углу гостиной и, открыв ящик, достала оттуда какой-то предмет. Затем она приблизилась к креслу Элинор и вручила ей коробочку с откидной крышкой размером с колоду карт. Открыв коробочку, Элинор обнаружила внутри ее живописную миниатюру, на которой был изображен красивый мужчина лет тридцати в напудренном парике и камзоле.

– Это он? – спросила она, подняв глаза на стоявшую рядом леди Херрик.

Графиня только кивнула в ответ.

Элинор долго рассматривала портрет, пытаясь обнаружить какие-то признаки сходства с собственными чертами в изгибе бровей или линии губ, однако не нашла ничего, только вопросы, оставшиеся без ответа. Покойный граф Херрик, бесспорно, обладал весьма привлекательной наружностью, и ей легко было догадаться, почему ее мать так горячо его полюбила. Элинор бережно положила миниатюру обратно в коробочку и вернула ее графине.

– Мне очень жаль.

– Я сожалею лишь о том, что все это причинило столько боли моему сыну. Он до сих пор не может понять, почему вы отказали ему и так поспешно вышли замуж за другого. Сам он уверен в том, что вам просто наскучило ждать, пока он вернется из Йоркшира, что его письмо так и не дошло до вас и что он слишком долго тянул с предложением. И конечно, я сделаю все от меня зависящее, чтобы укрепить его в этом заблуждении.

Графиня ненадолго умолкла.

– Я не стала рассказывать ему правду об отце и не собираюсь этого делать – по крайней мере не сейчас. Как и ваш брат, Ричард слишком рано повзрослел после гибели Уильяма, когда еще совсем юным принял на себя графский титул и связанную с ним ответственность. Он всегда боготворил отца и боготворит его до сих пор, стараясь быть достойным его памяти. Я считаю, что он в этом преуспел, и потому не хочу расстраивать его. Я знаю, что не имею права обращаться к вам с подобной просьбой, но все же была бы вам очень признательна, если бы вы сохранили свой визит и весь наш разговор в тайне. Прошлого уже не вернешь, леди Данвин. Возможно, настанет день, когда Ричард узнает правду, но сказать ему об этом сейчас было бы непростительной жестокостью. Он и так слишком подавлен. Пожалуйста, не наносите ему еще один удар. – Взгляд ее стал рассеянным. – Ради блага как моего сына, так и вас самой нам лучше об этом не распространяться. Вы только что вышли замуж, и скандал вам ни к чему.

Элинор гордо приподняла подбородок в ответ на едва завуалированный намек графини на то, что она, Элинор, обманом женила на себе Гэбриела, дабы избежать скандала.

– Я уже рассказала мужу всю правду о моем происхождении, леди Херрик. Еще до того, как мы поженились.

Леди Херрик выглядела слегка изумленной ее заявлением.

– Пожалуйста, примите мои извинения, леди Данвин. Я основывала свои суждения исключительно на поспешности вашего союза, что, конечно, было несправедливо по отношению к вам. По-видимому, лорд Данвин и в самом деле человек незаурядный.

– Да, это так. Он не похож ни на одного из тех мужчин, которых я знала раньше.

Леди Херрик улыбнулась.

– В таком случае позвольте мне поздравить вас, леди Данвин, с тем, что вам удалось избежать той тюрьмы, которой является для женщины брак без любви. Ваша нежная привязанность к мужу очевидна для каждого, кто смотрит на вас.

Чувствуя, что ей пора уходить, Элинор поднялась с кресла.

– Благодарю вас, леди Херрик, за то, что вы нашли время для откровенного разговора со мной. Я перед вами в долгу.

– А я перед вами.

Они вместе направились к двери.

– Не могу ли я дать вам маленький совет, леди Данвин?

Элинор утвердительно кивнула.

– Не судите поступки вашей матери или брата слишком строго. Оказавшись в весьма трудном положении, они делали то, что считали нужным ради вашего блага. Френсис уже так настрадалась, что хватило бы не на одну, а на три жизни. Независимо от того, что произошло между нами двадцать лет назад, я бы не хотела причинять ей боль.

– Благодарю вас, миледи. Я уверена, что если бы моя мать знала о вашей заботе, то оценила бы ее по достоинству.

Графиня в ответ кивнула, в ее глазах промелькнула печаль:

– Но, как мы обе понимаем, этого не произойдет никогда. Некоторых ран лучше не касаться, пока они не зажили.

Попрощавшись с вдовствующей графиней, Элинор забрала свои вещи у дворецкого, который отправил одного из лакеев Херриков с поручением нанять для нее экипаж, чтобы доставить домой.

Пока Элинор стояла в ожидании на тротуаре, ее первой мыслью было вернуться в их городской особняк и тихо провести всю вторую половину дня вместе с Гэбриелом и девочками. Рядом с ними она чувствовала себя такой счастливой, такой защищенной. Однако когда Элинор уже забралась в экипаж и откинулась поудобнее на подушки, она вдруг вспомнила, что осталось еще одно место, где ей необходимо побывать.

– Куда прикажете вас доставить, миледи? – осведомился кучер.

– В Гайд-парк, пожалуйста.


Френсис, леди Найтон, была женщиной чрезвычайно пунктуальной в своих привычках. Она просыпалась каждое утро в пять часов, чтобы умыть лицо холодной водой с лавандовым мылом, после чего ровно в шесть часов съедала завтрак, состоявший из жареного хлеба и чая. Она добавляла в чай молоко вместо сливок и никогда не клала в него сахара. Хлеб она предпочитала намазывать клубничным вареньем, хотя в последнее время все чаще заменяла его джемом из крыжовника.

По утрам она обычно читала в тишине гостиной, и если позволяла погода, каждый четверг в десять часов утра, когда большая часть лондонского высшего света еще спокойно нежилась в своих постелях, пешком проходила три небольших квартала в сторону Стенхоп-гейт, ворот, ведущих в Гайд-парк.

Она садилась каждый раз на одно и то же место – третью скамейку по правую сторону от входа, неподалеку от аллеи Влюбленных, частично заслоненной от нее огромным дубом с раздвоенным стволом. Там она проводила около часа, бросая хлебные крошки птицам и белкам, пока большой город вокруг нее пробуждался ото сна, а солнце медленно ползло по небосклону к зениту.

В то утро погода была холоднее, чем в последние дни, пронизывающий ветер нес с собой легкий морозец, поэтому Френсис взяла с собой плед, чтобы накрыть им колени. Это было толстое шерстяное покрывало, сотканное для нее женами арендаторов в Скайнеголе, шотландском поместье ее сына Кристиана и его жены Грейс. Темно-красные, зеленые, черные и белые нити образовывали узор в косую клетку, по краям плед был отделан бахромой. Ей очень нравилась эта вещица.

Френсис приходила сюда каждый раз, когда бывала в Лондоне, в течение двадцати лет подряд. Это был тихий уголок парка, находившийся в стороне от наиболее оживленных мест для гуляния, и она всегда обретала здесь тот душевный покой, то утешение, которое человек может ошутить, лишь оставшись наедине с природой. Ветер шелестел осенней листвой, свиристели щебетали в кронах деревьев над ее головой, однако на сей раз прогулка в парк не принесла ей ни покоя, ни утешения, только тревожные мысли о ее пропавшей дочери, Элинор.

Любуясь белочкой, собиравшей желуди у ее ног, Френсис в который раз думала о том, как жаль, что она не может чудом перенестись в прошлое, чтобы исправить ошибки, совершенные ею много лет назад. В то время она была еще так молода и наивна, одержима мечтами покорить весь мир. Ее чувства к Уильяму казались ей чем-то настолько возвышенным, что до недавнего времени она отказывалась признать, что у них не могло быть будущего вместе. Но тогда их любовная связь только подлила масла в огонь, заставив пойти на открытый бунт.

Родители Френсис не осмелились отвергнуть предложение сына и наследника герцога Уэстовера, как бы она ни молила их изменить решение. Кристофер с самого начала знал, что сердце ее было отдано другому, однако искренне верил в то, что сможет сделать ее счастливой и что ему стоит только осыпать ее подарками, драгоценностями и обильными знаками внимания, чтобы в один прекрасный день ее чувства к нему из обычной дружбы переросли в страстную, безнадежную любовь, которую он сам питал к ней. Но в конце концов даже дружба ушла бесследно, не оставив после себя ничего, кроме горечи и обиды – на Кристофера, на родителей и больше всего на общество, которое превратило ее в беспомощную жертву.

Больше всего от ее ошибок пришлось страдать детям, Кристиану и Элинор, и ни одна мать, у которой в сердце осталась хотя бы капля сострадания, не пожелала бы своим ни в чем не повинным отпрыскам столько горя. Кристиан уже в девять лет превратился из ласкового, добросердечного мальчика в хозяина имения, человека, который нес на своих плечах такое бремя, под тяжестью которого сломались бы и многие более сильные люди. С тем, чтобы обеспечить сестре защиту имени Уэстоверов, Кристиан отдал свою жизнь в полное распоряжение деда, старого герцога, позволив этому ожесточившемуся с годами старику решать его судьбу за него. Френсис знала, что мальчик пошел на это ради нее, иначе бы ее изгнали из общества как прелюбодейку, и ей оставалось только согласиться с таким поворотом событий из страха за своего еще не родившегося ребенка.

О, если бы она могла изгладить из памяти ту ужасную ночь много лет назад, когда она вынуждена была сообщить мужу о том, что, вполне возможно, носит под сердцем ребенка от другого мужчины!

Кристофер молча принял эту весть, уставившись на нее с таким выражением, какого она никогда прежде за ним не замечала. Глаза его выглядели пугающе безучастными, словно остекленевшими, кожа на лице стала мертвенно-бледной. Только потом Френсис поняла, что он знал правду еще задолго до того, как она ему обо всем рассказала.

– И кто же отец? – осведомился Кристофер, голос его был угрожающе спокойным.

– Я не знаю, – ответила Френсис. Все это время она продолжала исполнять свой супружеский долг перед Кристофером всякий раз, когда он наведывался в ее спальню.

– Тогда я буду растить этого ребенка как своего собственного. Ничего нового в этом нет. Девоншир дает приют бесчисленным ублюдкам, чье происхождение сомнительно. А Брукридж даже заплатил своей жене за то, чтобы она обзавелась любовником и подарила ему наследника, хотя всем известно о том, что он на это не способен. Я просто последую их примеру, делая вид, будто ни о чем не догадываюсь. Но ты никогда больше его не увидишь, – добавил он, поднявшись с кресла и направившись к письменному столу. – Я не потерплю, чтобы меня перед всем светом выставляли рогоносцем.

– Кристофер, обещаю тебе, что впредь этого не повторится…

Лицо его исказилось гневом.

– Избавьте меня от пустых обещаний, мадам. Помнится, вы недавно уже клялись мне перед алтарем в том, что будете чтить меня и хранить верность мне одному.

Спустя несколько минут Френсис увидела, как муж достал из ящика свой ларец с пистолетами.

– Кристофер, что ты собираешься сделать?

– Я хочу быть уверенным в том, что мне отныне уже никогда не придется задаваться вопросом, является ли мой ребенок действительно моим.

– Но я клянусь тебе…

– Клянешься? Клянешься?! – Он грубо схватил ее за руку и рывком поднял с кресла, притянув к себе. Его лицо всего в нескольких дюймах от нее приняло злобное выражение. – То, что ты говоришь, жена, уже не имеет для меня значения. С меня довольно твоей лжи и притворства.

И в тот момент Френсис поняла, что та страстная, граничившая с одержимостью любовь, которую когда-то питал к ней Кристофер, неожиданно и бесповоротно ушла, уступив место куда более низменным страстям – ненависти и ревности. Она сама все погубила.

Кристофер взял перо и, нацарапав что-то на пергаменте, не спеша посыпал его песком, чтобы чернила быстрее высохли, после чего сложил и запечатал большим куском воска, к которому приложил перстень с печаткой. Затем подошел к двери и окликнул лакея Уэстоверов, который появился через несколько минут.

– Что ты задумал? – в тревоге спросила Френсис.

Не обращая внимания на жену, он обратился к лакею:

– Немедленно доставьте это письмо в усадьбу лорда Херрика. И проследите за тем, чтобы оно не попало в руки никому, кроме самого графа.

Родовое поместье Херриков, Хартли-Мэнор, находилось всего в двух милях к западу от владений Уэстоверов.

Затем он обернулся к ней:

– Ты, наверное, подумала, что я достал свой ларец с пистолетами для того, чтобы разделаться с тобой? Не хотелось бы тебя разочаровывать, Френсис, но я намерен этой ночью убить не тебя, а того, с кем ты мне изменила.

Френсис была ни жива ни мертва от страха.

– Умоляю тебя, Кристофер, не делай этого!

Он открыл ларец и вынул оттуда один из дуэльных пистолетов с покрытой резьбой ручкой.

– Избавьте меня от нежной заботы о вашем любовнике, мадам.

– Я беспокоюсь не за него, а за тебя, Кристофер. Ты не в состоянии сейчас здраво рассуждать.

– Так же как и ты сама, когда отдавалась другому мужчине.

Резкий тон его слов заставил Френсис вздрогнуть, словно он ее ударил. Воспоминание о них до сих пор причиняло ей боль.

– Пожалуйста, будь благоразумен. Уильям – превосходный стрелок.

– Ценное качество для мужчины, который спит с женой своего ближнего, предавая тем самым человека, которого всегда называл другом.

Тогда Френсис предприняла последнюю попытку:

– Умоляю тебя, Кристофер, если я для тебя ничего не значу, подумай хотя бы о Луизе. У нее маленький сын, которого нужно растить.

Однако ревность уже совершенно затмила ему рассудок, и он только усмехнулся в ответ:

– Если бы ты действительно заботилась о ее чувствах, то не стала бы делить ложе с ее мужем. Интересно, знает ли наша славная леди Херрик о том, что та женщина, которую она всегда считала своей самой близкой подругой, вполне возможно, носит под сердцем ребенка от ее благоверного? Скажи мне, уж не стоит ли Херрик в это самое мгновение на коленях перед женой в Хартли-Мэнор, успокаивая свою совесть?

Френсис в ответ только молча уставилась на него.

– Так я и думал. Этот человек слишком труслив, чтобы открыто сознаться в своих прегрешениях. Так или иначе, жена Херрика должна быть мне благодарна – ведь я оказываю ей услугу, избавляя от лишних мук. В отличие от меня она никогда не узнает, что чувствуешь, когда твое сердце разбито.

В конце концов Френсис, оставшись одна в своей спальне, могла лишь беспомощно наблюдать за тем, как Кристофер, старый герцог, его отец, а также Кристиан, которому тогда только исполнилось девять лет и которого они нарочно подняли среди ночи с постели, чтобы мальчик мог собственными глазами увидеть, что натворила его мать, исчезли в предрассветном сумраке среди болот и вересковых пустошей Уилтшира. Она не отходила от окна до середины утра, когда из них троих вернулись только двое, доставив безжизненное тело третьего, перекинутое через спину коня.

И вместе с тем, несмотря на ужасную трагедию, разразившуюся в те черные для нее дни, Френсис не сожалела о содеянном, поскольку из всех этих страданий, душевной боли и потерь на свет появилась ее дочь, ее самое бесценное сокровище.

С той самой ночи, когда только что родившегося младенца передали на руки матери, Элинор стала для нее поистине даром небес. Прошло уже полгода после смерти Кристофера, и только беременность помешала Френсис свести счеты с жизнью – это и еще преданность ее сына. На удивление смышленый для своих десяти лет, Кристиан стал самым стойким сторонником Френсис, делая все, что было в его силах, чтобы защитить свою младшую сестренку от любых нападок. Он охотно взял на себя роль брата, друга и заместителя отца и никогда не осуждал Френсис за тот выбор, который она когда-то сделала. С годами Элинор превратилась в веселую, обаятельную молодую женщину, полную самых радужных надежд на будущее – настоящий луч солнца, озаривший их унылое существование, – до тех пор, пока несколько месяцев назад все не рухнуло в одночасье, когда ей волей-неволей пришлось узнать правду.

После того как Кристиан вынужден был поведать ей ту мрачную историю во всех подробностях, Элинор бежала из замка, бесследно скрывшись в ночи. С тех пор они не получили от нее ни одного письма, и никто не видел ее, несмотря на щедрую награду, предложенную за ее возвращение, и поиски, которые велись по всей стране Кристианом вместе со старым герцогом, в котором сознание своей вины за случившееся вызвало резкую перемену к лучшему.

Элиас Уиклифф, четвертый герцог Уэстовер, большую часть своих семидесяти трех лет жизни провел, злоупотребляя властью, которую давали ему его богатства и громкий титул. В глазах посторонних он слыл человеком проницательным и умным, чье умение вкладывать деньги и бережливость позволили сколотить состояние, величина которого была неизвестна даже короне. Однако для своих домашних он являлся настоящим тираном, деспотом, Наполеоном в его самых худших проявлениях, привыкшим распоряжаться жизнями зависимых от него людей, словно фигурками на шахматной доске. В первый же день, когда Френсис представили ему в качестве будущей невесты его единственного сына Кристофера, старый герцог выразил свое отношение к ней абсолютно ясно и недвусмысленно:

– Вы можете поздравить себя, дорогая. Вам одним махом удалось возвысить своих родных до такого положения, о котором они в любом другом случае не смели бы даже мечтать.

Однако за право принадлежать к клану Уиклиффов приходилось платить свою цену – цену, которая в конечном счете оказалась слишком высокой. Горечь и обида не могли накапливаться до бесконечности, рано или поздно они должны были вырваться наружу. Иногда требуется трагедия для того, чтобы заставить людей в полной мере осознать глубину своих деяний. И такой трагедией для них всех стало бегство Элинор.

Как только девушка, узнав тайну, бесследно исчезла, между Кристианом и старым герцогом произошел ожесточенный спор. Оба они дали волю давно сдерживаемым чувствам, и впервые в жизни Кристиан получил возможность высказаться прямо, в то время как ему столько лет приходилось молча страдать, защищая мать и Элинор. В свою очередь, герцог тоже сбросил с себя броню внешней неприступности, и за его черствостью открылась правда – правда о целой жизни, отравленной стыдом и сожалением из-за того, что у него не хватило в свое время воли бороться за любимую женщину.

В конце концов, столкнувшись напрямую с плачевными последствиями, к которым привела его собственная гордыня, старик сдался, обвиняя себя в исчезновении Элинор. Каким-то чудом горе сблизило деда и внука, не жалевших никаких сил и средств, чтобы ее найти. Герцог дал себе слово, что как только Элинор объявится, он посвятит весь остаток своих дней тому, чтобы загладить ошибки прошлого. Однако прошло уже довольно много времени, а о ней по-прежнему ничего не было слышно, так что они почти утратили всякую надежду. Френсис уже отчаялась когда-либо снова увидеть дочь, прижать ее к груди и попросить прощения за то, что своими поступками причинила ей боль.

Утреннее солнце успело подняться высоко над кронами деревьев в Гайд-парке, стук проехавших мимо экипажей свидетельствовал о том, что час был уже поздним, поэтому Френсис решила вернуться в Найтон-Хаус. Кристиан и Грейс должны были прибыть во второй половине дня из Скайнегола, а их друзья, герцог и герцогиня Девонбрук, которые тоже только что вернулись в столицу, пообещали этим вечером прийти к ним на обед, так что ей предстояло сегодня немало дел.

Френсис поднялась со скамьи и сложила принесенное с собой покрывало, швырнув последние крошки хлеба белкам, резвившимся у подножия дуба рядом с ней. Обернувшись к воротам, служившим выходом из парка, она вдруг заметила чью-то фигуру, которая медленно направлялась по тропинке в ее сторону. Судя по ее виду, то была женщина, однако с такого расстояния Френсис не могла разглядеть ее лица. Вместе с тем в ее походке, в самом облике присутствовало нечто очень знакомое, что сразу напомнило ей о…

В течение нескольких минут Френсис стояла, не сводя глаз с приближавшейся женщины, и с каждым мгновением волнение в ее груди все нарастало. Френсис спрашивала себя, не грезит ли она наяву.

– Здравствуй, мама.

При первых же звуках знакомого голоса дочери Френсис уже не пыталась сдержать слезы. Она выронила из рук плед и тихо заплакала, открыв объятия навстречу подошедшей Элинор.

– О, моя дорогая, дорогая доченька! – произнесла она, поглаживая руки Элинор и крепко прижимая ее к себе. – Мне так тебя не хватало!

– А мне – тебя.

Френсис на мгновение отстранилась от нее, чтобы взглянуть на дорогое ей лицо, которое она уже почти отчаялась когда-либо увидеть снова. Элинор заметно переменилась. Теперь она выглядела старше, мудрее. От прежнего юного азарта не осталось и следа. Френсис грустно покачала головой:

– Элинор, мне так жаль, что я причинила тебе столько боли!

– Я знаю, мама. – Элинор смахнула слезинку с материнской щеки одним движением своего затянутого в перчатку пальца. – И я тоже очень сожалею о том, что покинула вас, не предупредив никого о том, куда я направляюсь. Просто мне нужно было на время уехать из Скайнегола и самой во всем разобраться.

– Да, конечно, дорогая.

Она пристально посмотрела в глаза Френсис.

– Мама, нам с тобой о многом нужно поговорить. В моей жизни произошли перемены, о которых ты должна знать.

Материнское чутье тут же заставило Френсис насторожиться:

– В чем дело, дорогая? Что-нибудь случилось? Как бы там ни было, мы с тобой сможем все уладить. Самое главное, что ты в безопасности и вернулась домой, чтобы остаться с нами.

– Но, мама, как раз об этом я и хотела поговорить. Я вернулась не для того, чтобы остаться.

Френсис ошеломленно уставилась на нее.

– Элинор, умоляю тебя. Я понимаю, что услышанное от брата причинило тебе боль, но если бы мы с тобой могли поговорить… если бы я могла тебе объяснить…

– Мама, я вышла замуж.

– За… за Ричарда?

Элинор покачала головой:

– Нет, за другого.

На застывшем лице Френсис отразились потрясение и недоверие:

– Нет, дорогая, этого не может быть. Ты пошла на это лишь потому, что была расстроена тем, что узнала. Ты не могла в тот момент рассуждать здраво и потому действовала под влиянием эмоций, как и любой другой человек, окажись он в подобных обстоятельствах. Мы добьемся аннулирования брака. Да, именно так мы и поступим.

– Нет, мама, – твердо сказала Элинор. – Я не собираюсь аннулировать свой брак. Я люблю мужа.

Френсис от удивления лишилась дара речи.

– Да, я действительно была расстроена тем, что рассказал мне Кристиан, однако я вышла замуж за Гэбриела не по этой причине, – продолжала Элинор. – Я стала его женой потому, что он нуждается во мне, а я – в нем. Он уже знает все обо мне и о моем прошлом, однако это не мешает ему любить меня. Более того, я уверена, что все случившееся с тобой и Кристианом, а затем в Скайнеголе, было далеко не случайно, так как в конечном счете привело меня к нему.

Она указала Френсис на скамейку, где та сидела незадолго до ее появления:

– Давай посидим здесь и поговорим, как раньше, мама, и тогда я поведаю тебе свою историю.

Френсис села и стала внимательно слушать, а Элинор между тем рассказала ей обо всем, что с ней произошло, – как она в одиночку проделала путь через всю горную Шотландию, как попала на Трелей, где поступила на службу гувернанткой при Джулиане, и как ее нежная привязанность к Гэбриелу постепенно переросла в любовь. Она даже упомянула о некоторых событиях из прошлого ее мужа и о нынешних неприятностях Гэбриела с его бывшими родственниками со стороны жены.

– Элинор, дорогая моя, прости меня за то, что спрашиваю тебя об этом, но ты сама сказала, что никому не известно о том, что сталось с его первой женой. Кроме того, по твоим словам, в замке произошло два несчастных случая – пожар в детской и какая-то отравленная морковь, которая неизвестно почему оказалась в твоей тарелке за обедом. Вряд ли все это можно считать простым совпадением, дорогая. Что, если… – Тут Френсис остановилась, старательно подбирая слова. – Что, если твоя жизнь тоже подвергается опасности?

– Мама, Гэбриел не имеет никакого отношения к гибели Джорджианы, равно как и ко всему остальному, если на то пошло. В тот день, когда она исчезла, он не покидал замка. Только Джулиана находилась рядом с матерью, а она не в состоянии объяснить нам, что с ней произошло. Когда умер его брат, Гэбриел находился далеко на континенте, а когда в детской вспыхнул пожар, он едва не убил себя, так как думал, что мы с Джулианой были там. И не забудь, что именно он помешал мне съесть тот корень болиголова. – Тут Элинор смягчилась: – События в замке должны иметь какое-то логическое объяснение. Я это знаю и твердо намерена его найти.

Френсис тотчас поняла, что ей не стоит упорствовать в своих сомнениях. Независимо от ее подозрений или опасений Элинор больше не была впечатлительной юной девушкой. Теперь она стала взрослой женщиной с собственным взглядом на жизнь, к чему Френсис и другим членам семьи еще предстояло привыкнуть.

– В таком случае сколько ты намерена пробыть в Лондоне?

– Боюсь, что недолго. Ровно столько, сколько понадобится, чтобы уладить все юридические формальности, связанные с опекой над Джулианой.

– Но, дорогая, тебе пришлось венчаться в Гретна-Грин среди незнакомых людей. По крайней мере позволь твоей матери устроить для своей единственной дочери настоящую свадьбу в присутствии нашей семьи и друзей.

Элинор улыбнулась.

– У нас еще будет свадьба, мама. В замке Данвин. Приглашаются все.

Френсис кивнула.

– Могу ли я по крайней мере познакомиться с человеком, который завоевал твое сердце? И с твоей приемной дочерью? – Френсис так и ахнула, прикрыв рот рукой. – Подумать только, я теперь бабушка! Святые угодники!

Она крепко прижала к себе Элинор.

– Сегодня вечером вы все должны обязательно пожаловать к нам на ужин, – произнесла затем Френсис. – Кристиан и Грейс прибудут в город позже днем и задержатся здесь ненадолго. Мы уже пригласили к себе на вечер чету Девонбруков и будем очень рады познакомиться с твоей новой семьей. Итак, до восьми?

Элинор улыбнулась и утвердительно кивнула.

– Да, до восьми.

Глава 18

Экипаж, который должен был доставить Элинор, Гэбриела и обеих девочек на Беркли-сквер, прибыл на место ровно без пяти минут восемь. Полная луна низко висела над горизонтом, в ее свете вдали вырисовывались шпили лондонских церквей. В юго-западном углу площади, заслоненный от посторонних взоров двумя огромными вязами, виднелся внушительный фасад Найтон-Хауса, вот уже без малого столетие служившего лондонской резиденцией маркизов Найтонов.

Высокие окна эркера, выходившие на улицу, были ярко освещены изнутри. Высунувшись из экипажа, Элинор подняла глаза мимо двух нижних этажей, занятых парадной гостиной, к окну своей бывшей спальни. Она всмотрелась в темноту за деревьями и улыбнулась, когда заметила на подоконнике единственную зажженную свечу. Так уж издавна повелось среди Уиклиффов, что всякий раз, когда кто-нибудь из членов семьи возвращался после долгого отсутствия, он непременно должен был увидеть в своем окне горящую свечу, которая, подобно маяку, освещала его путь домой.

Гэбриел первым сошел вниз со ступенек экипажа, после чего обернулся, чтобы помочь Элинор и следовавшим за ней подружкам. Девочки выглядели особенно мило в тот вечер, каждая в новом платьице – Джулиана в розовом, Брайди в голубом – и кружевных панталонах, выглядывавших из-под пышных складок. Брайди, которая больше привыкла бегать босиком в шерстяных клетчатых юбках, так гордилась своими новенькими лайковыми туфлями и белоснежными шелковыми чулками, что показывала их каждому встречному, вплоть до кучера наемного экипажа, в котором они ехали.

Еще раньше днем Френсис прислала к Элинор Терезу, которая состояла при ней горничной с самого начала сезона. Всегда бойкая и веселая служанка проплакала добрых четверть часа, когда вновь увидела перед собой свою госпожу, после чего сразу же взялась за дело, уложив пышные кудри Элинор в высокую прическу, так что крохотные колечки свисали вдоль ее шеи.

Затем Тереза занялась обеими девочками, завив их волосы при помощи нагретых над огнем щипцов в длинные тугие локоны и завязав их мягкими атласными бантами. Обе они были похожи на маленьких ангелов, а когда Гэбриел увидел их спускающимися по лестнице к выходу, то объявил, что сегодня вечером они будут настоящими принцессами бала – замечание, которое вызвало восторженный визг у Брайди и ослепительную улыбку на лице Джулианы.

Гэбриел в тот вечер тоже проявил особую заботу о своей внешности, и Элинор была искренне тронута его стремлением произвести хорошее впечатление на ее родных. Лицо его было гладко выбрито, волосы аккуратно подстрижены и завивались в кудри как раз над воротником рубахи. Он надел элегантный сюртук густого темно-зеленого оттенка поверх узких темных брюк и начищенных сапог, доходивших ему до колен. Без сомнения, они сразу же полюбят его, подумала про себя Элинор, снова и снова поражаясь тому, как не похож был тот Гэбриел, которого она видела перед собой после приезда в Лондон, на грубоватого шотландского дворянина в килте, которого она полюбила.

Тереза привезла с собой из Найтон-Хауса несколько платьев Элинор, и она остановила выбор на своем любимом наряде из бледно-бирюзового шелка, тем более что с ним были связаны приятные воспоминания – именно в этом платье она присутствовала на бракосочетании Кристиана и Грейс.

Чарли, лакей Найтонов, уже стоял на своем посту, приветствуя их широкой улыбкой, едва они приблизились.

– Добрый вечер, леди Элинор. Как приятно снова видеть вас дома. – Тут он приподнял шляпу перед Гэбриелом и девочками: – Милорд… барышни…

Он открыл перед ними дверь, за которой их ждал дворецкий Найтонов, Форбс.

– Добро пожаловать домой, леди Элинор.

– Я рада видеть вас, Форбс. Позвольте мне представить вам моего мужа, лорда Данвина, нашу дочь, мисс Джулиану Макфи, и ее подругу, мисс Брайди Макфи.

Форбс почтительно поклонился Гэбриелу и кивнул обеим девочкам, забирая у них плащи.

– Они все вместе ждут вас в гостиной, миледи, – произнес он, после чего направился в задние комнаты дома, чтобы убрать их верхнюю одежду.

Гостиная была расположена прямо за центральным залом, и когда они приблизились к ней, Элинор могла расслышать приглушенный шум голосов, доносившийся изнутри. Она вложила одну руку в ладонь Гэбриела, а другой взяла за руку Джулиану. Брайди заняла место по другую сторону от Гэбриела, и так они вчетвером вошли в гостиную.

Как только они переступили порог, разговоры тут же смолкли, сменившись полной тишиной. Здесь были все: Френсис, Грейс, Девонбруки и даже, к немалому удивлению Элинор, старый герцог – все, кроме Кристиана. Его нигде не было видно.

В замешательстве никто из присутствующих не произнес ни слова. Они только переглядывались друг с другом в неловком молчании, словно не зная, с чего начать. В конце концов не кто иной, как Грейс, стоявшая к ним ближе других, выступила вперед, чтобы приветствовать вновь прибывших в качестве новой хозяйки Найтон-Хауса.

– Добро пожаловать домой, Элинор. Мы все так счастливы тебя видеть.

Она пересекла комнату и сердечно обняла золовку, прошептав ей на ухо:

– Мне очень не хватало тебя, дорогая. Кристиан становится сам не свой, когда тебя нет рядом.

Та Грейс, которую видела сейчас перед собой Элинор, разительно отличалась от робкой, покорной девушки, полгода назад вышедшей замуж за ее брата. Эта Грейс излучала уверенность в себе и внешний блеск, проявлявшийся во всем – начиная от ее уложенных в модную прическу волос и кончая идеально подходившими друг к другу платьем и туфельками.

Элинор улыбнулась в ответ на ее попытки смягчить неловкость положения:

– Мне тоже тебя очень не хватало.

– Вы, должно быть, лорд Данвин, – обратилась затем молодая женщина к Гэбриелу, протянув ему в знак приветствия руку. – Я – Грейс, невестка Элинор. До тех пор пока не появились вы, я была самым новым членом этого клана. Добро пожаловать в нашу семью!

Элинор заранее проинструктировала Гэбриела насчет высоких титулов и надлежащей формы обращения к каждому из присутствующих лиц, поэтому он взял руку Грейс и учтиво склонился к ней:

– Леди Найтон.

– Не были бы вы так добры пройти в гостиную и познакомиться с остальными нашими родными?

С этого мгновения в гостиной воцарился настоящий хаос. Все заговорили в один голос, проталкиваясь вперед, чтобы приветствовать возвращение Элинор домой и поздороваться с Гэбриелом и обеими девочками.

Так много объятий! Так много вопросов!

Как они встретились?

Где поженились?

Долго ли намерены пробыть в столице?

Элинор терялась в этом море радостных лиц и распростертых для объятий рук, пока не почувствовала, что кто-то стоит рядом с ней. Обернувшись, она увидела ожидавшего своей очереди Кристиана и улыбнулась.

– Кристиан!

– О, Нелл!

Ее брат едва сумел выговорить то уменьшительное имя, которым всегда любил ее называть, после чего прижал к себе так крепко, что у нее перехватило дыхание.

– Мне так жаль, – прошептал он ей на ухо и не отпускал от себя еще несколько минут.

Элинор чувствовала, какого труда ему стоило сохранять самообладание, и горько раскаивалась в том, что причинила ему столько беспокойства. Сама она была уже не в силах сдержать подступившие слезы, и они упали на плечо Кристиану, пока она плакала от радости, что наконец-то снова видит его. Наконец Элинор освободилась от его хватки и произнесла:

– Пойдем, брат. Я хочу тебя кое с кем познакомить.

Взяв Кристиана под руку, Элинор проводила его через всю комнату туда, где стоял Гэбриел вместе с Джулианой.

– Кристиан, позволь представить тебя моему мужу, лорду Данвину. Гэбриел, это мой брат, лорд Найтон.

Мужчины крепко пожали друг другу руки. Пока они обменивались вежливыми приветствиями, Элинор воспользовалась моментом, чтобы присмотреться повнимательнее к брату.

Как и Грейс, Кристиан заметно изменился за время ее отсутствия. Теперь ему уже не нужно было нести на плечах бремя ужасной тайны, которая так сильно повлияла на всю его жизнь. Улыбка его стала свободнее, манеры более непринужденными. Ему наконец удалось примириться с собой и своим прошлым, и это позволило ему по достоинству оценить красоту своей молодой жены, жены, которую выбрали для него другие. Элинор была искренне рада за них обоих.

Кристиан между тем опустился на колени перед Джулианой, которая немедленно сделала шаг назад, под защиту пышных юбок Элинор.

– Для меня большое удовольствие познакомиться с вами, мисс Макфи, – обратился он к девочке. – Какое у вас прелестное платье. – Он протянул ей руку в знак приветствия: – Мое имя – Найтон, и я почту для себя за честь, если вы будете называть меня дядюшкой.

Джулиана подняла глаза на Элинор, которая улыбнулась и ободряюще кивнула. После некоторого колебания девочка выступила из-за юбок Элинор и вложила свою ручонку в ладонь Кристиана. Тот, улыбнувшись, поднялся с колен и, все еще держа Джулиану за руку, проводил ее к небольшому вольеру, где любимый кенар Френсис звонко щебетал на жердочке, внося свою лепту в общую радостную суматоху.

Он был очень мил с Джулианой – так же как, впрочем, и все остальные. Элинор просияла.

– Что ж, пожалуй, с представлениями мы уже покончили, – произнесла Грейс. – Форбс сообщил мне, что ужин будет подан с минуты на минуту.

Все общество направилось через коридор в просторную столовую, где длинный стол красного дерева уже накрыли для торжественного ужина. По такому случаю на стол было выставлено самое лучшее фамильное серебро Найтонов, начищенное так, что в нем отражался свет люстр над их головами, а также граненые хрустальные рюмки, которые специально достали из буфетной.

Элинор заняла свое обычное место по левую сторону от Кристиана, усадив Гэбриела с Джулианой по другую сторону от себя. Катриона, герцогиня Девонбрук, удалилась наверх только для того, чтобы через несколько минут вернуться со своим трехлетним сыном Джеймсом – уменьшенной копией его отца, герцога Роберта, одетым в короткие штанишки, курточку и рубашку с кружевными оборками. Катриона усадила мальчика на высокий стул в дальнем углу стола между своим креслом и креслом мужа, прямо напротив Брайди, которая очень скоро втянула Джеймса в серьезный разговор по поводу ее длинных локонов.

Ужин, состоявший из пяти отдельных блюд, пролетел незаметно благодаря вкусной еде, теплу камина и приятной беседе. Все с интересом расспрашивали Элинор и Гэбриела о Трелее – где он находится, не скучно ли им жить так далеко от того, что считалось благами современной цивилизации, и сколько времени заняло их путешествие из Шотландии в столицу. Элинор рассказала им во всех подробностях об их поспешном венчании в Гретна-Грин, а также об остановке в Киркби-Лонсдейл, где они провели ночь на удивительной кровати мистера Грея. Гэбриел и Роберт, как выяснилось, проходили службу на одних и тех же полях сражений во время войны на Иберийском полуострове.

После еды все удалились в гостиную, где их ждали чай, портвейн и другие освежающие напитки. Джулиана и Брайди по очереди играли с маленьким Джеймсом на ковре перед камином, строя карточные домики из любимой колоды Кристиана для игры в вист.

– Как насчет музыки, Нелл? – обратился к ней Кристиан, пристроившись на канапе рядом с Грейс и держа в руках рюмку портвейна. – Мы так давно не слышали твоей игры. И быть может, моя прелестная жена не откажется аккомпанировать тебе на фортепиано. – Тут он взял руку Грейс и поцеловал, пристально глядя ей в глаза.

Элинор не могла удержаться от улыбки при виде того, как счастливы они оба теперь, когда Кристиану удалось избавиться от преследовавших его демонов прошлого. Когда он в начале этого года предстал перед алтарем вместе с Грейс, они были едва знакомы друг с другом. Это был брак по расчету, устроенный их дедом, старым герцогом, и дядей Грейс. С самого начала их семейной лодке пришлось выдержать немало штормов. Потребовалось время и долгие поиски пропавшей Элинор по всей стране вплоть до севера Шотландии, однако теперь любой мог понять с первого взгляда, что Кристиан сумел завоевать сердце своей жены, а она – его.

Но и это было еще далеко не все. Посреди сумятицы и душевных мук, которыми изобиловал минувший сезон, старый герцог и Кристиан наконец примирились друг с другом. Слишком долго их отношения омрачала взаимная неприязнь, ведь было время, когда двое мужчин едва могли находиться рядом в одной комнате. Но теперь они вполне дружелюбно беседовали между собой, обсуждая политику и последние новости, и со стороны складывалось впечатление, что недалек тот день, когда прошлое забудется окончательно.

Грейс поднялась с канапе, но, вместо того чтобы направиться прямо к фортепиано, остановилась там, где сидела Джулиана, и обратилась к ней так тихо, что слышать ее могли только сама Джулиана и Элинор:

– Джулиана, обычно, когда я играю, моя горничная Лиза сидит за инструментом рядом со мной, чтобы переворачивать страницы. Но на этот раз Лиза не приехала с нами в Лондон. Она сейчас в Шотландии, где скоро должна выйти замуж за очень симпатичного молодого человека по имени Эндрю Макалистер. Поэтому я хотела спросить у тебя: не могла бы ты сегодня вечером занять место Лизы?

Джулиана взглянула на Брайди, а потом на Элинор. Элинор поднялась, протянула ей руку, и они все вместе направились в угол комнаты, где стояло фортепиано.

Сидя в противоположном углу гостиной, Гэбриел с чувством глубокого удовлетворения наблюдал за тем, как его жена и дочь рука об руку идут через комнату. Когда-то ему казалось, что он отдал бы все на свете за то, чтобы Джулиана заговорила снова. Но за то время, которое Элинор провела вместе с ними, она сумела показать ему, что Джулиану ни в коем случае нельзя считать странной или даже обреченной проклятию из-за ее немоты и что она осталась тем же милым, очаровательным ребенком, что и прежде. Именно благодаря Элинор с ее особым, неповторимым взглядом на вещи он в конце концов смирился с мыслью о том, что, возможно, никогда уже не услышит смех своей дочери или ее прелестное пение. Он будет всегда хранить в душе память о них, как и о тех днях, что ожидали их впереди, и этого у него никто не отнимет.

Когда Грейс поднесла пальцы к клавишам, а Элинор взяла в руки флейту – точную копию той, на которой она играла в Данвине, – Гэбриел окинул взглядом гостиную, всматриваясь в лица тех людей, которых теперь называл своей семьей. Все без лишних вопросов и замечаний приняли их в свой круг, стараясь, чтобы они чувствовали себя как можно свободнее и увереннее. Глядя на этих людей, легко было понять, почему Элинор оказалась такой незаурядной личностью.

Гэбриел смотрел на жену, а та между тем полностью погрузилась в музыку, закрыв глаза и слегка покачивая головой в такт трогательной мелодии флейты. Элинор была из тех женщин, которые отдают себя целиком, не прося ничего взамен, и которая к тому же обладала сверхъестественной способностью разглядеть под внешней оболочкой подлинную сущность человека, подчас скрытую глубоко внутри.

Его чувства к Джорджиане были основаны на заботе и жалости, вызванных тем отчаянным положением, в котором она оказалась. Да, Гэбриел по-своему любил ее, но не так, как Элинор. Совсем иначе. С Элинор он мог избавиться от давно преследовавших его страхов. Теперь Гэбриел был свободен от теней прошлого, терзавших его всю жизнь. И он твердо решил доказать ей, как много значила для него та перемена, которую она произвела в нем, даже если на это уйдет остаток жизни.

Элинор закончила свою пьесу, и все дружно зааплодировали, прося сыграть им что-нибудь еще. Она бросила беглый взгляд на Гэбриела, после чего наклонилась к Джулиане и прошептала ей что-то на ухо. Девочка подняла глаза на Элинор. Лицо ее выражало неуверенность, но затем она кивнула, соскользнула со скамейки и встала рядом с Элинор. Та передала Джулиане свою флейту.

Никто из присутствующих не издал ни звука, когда Джулиана сделала робкий вдох и поднесла к губам флейту. Пьеска была маленькой и совсем несложной, однако музыка лилась из-под пальцев Джулианы, словно птичьи трели. Гэбриел был совершенно очарован. Он вдруг вспомнил звук прелестного детского голоска, который пел ту же самую песню во дворе замка годы назад. Ему казалось, что ему уже никогда не суждено испытать эту радость снова.

Каким-то непостижимым уму способом, без единого слова, Джулиана нашла в себе силы запеть снова. Эта дивная мелодия всецело завладела его существом, и Гэбриел почувствовал, как давно скрываемые чувства в его душе нарастают, перехлестывая через край. В горле у него встал комок, и ему пришлось сделать глубокий вдох, чтобы сдержать слезы.

Девочка закончила играть, и даже старый герцог поднялся с кресла, крича вместе с остальными «Браво!». Джулиана потупила взор, глядя застенчиво на пол. Она не заметила, как Гэбриел пересек комнату, направляясь к ней, и только когда он встал перед ней на колени, очень медленно подняла голову, встретившись с ним взглядом.

– Это была самая прекрасная песня из всех, какие мне когда-либо приходилось слышать, Джулиана.

И затем, первый раз за целую вечность, отец и дочь обнялись.


Элинор лежала без сна на постели, глядя сквозь полупрозрачные занавески на окне на белый шар луны над кронами деревьев. Она пыталась заснуть, ворочаясь с боку на бок на пуховой перине, однако так и не смогла найти удобную позу. Она понимала, что причиной ее бессонницы были отнюдь не постель и не сияние луны, проникавшее в окно. Просто эта луна напомнила ей другую, светившую над волшебным замком, расположенным на окутанном туманами острове посреди бездонной синевы моря. Стоило ей закрыть глаза и сосредоточиться, как она снова видела перед собой бескрайнее небо, тянущиеся до самого берега холмы, покрытые роскошным ковром из всех мыслимых оттенков голубого, пурпурного и зеленого цветов. Как ей хотелось услышать сейчас вместо стука проезжавших мимо экипажей знакомый ласковый голос Майри, мурлыкавшей себе под нос какую-нибудь старинную гэльскую песенку! Она соскучилась по запаху только что снятых с очага лепешек, по чаю, который они вместе пили на кухне каждый вечер, по отдаленному блеянию овец в низине. И конечно, ей не терпелось снова увидеть перед собой своего бравого шотландца в килте и простой рубахе. Как бы она ни стремилась вернуться в Лондон, как бы ни обрадовала ее встреча с матерью, Кристианом и всеми остальными, Элинор уже успела истосковаться по дому.

Словно почувствовав ее беспокойство, Гэбриел перевернулся на постели и осторожно привлек к себе.

– Тебя что-то тревожит, дорогая, – прошептал он, приникнув губами к ее волосам. – В чем дело?

Элинор недовольно вздохнула.

– Я уже не чувствую себя здесь своей, Гэбриел. Другое место притягивает меня.

Он коснулся поцелуем ее уха, потершись носом о ее шею.

– Как и меня, любимая. Это похоже на небо перед грозой – ни единой минуты покоя. Я тоже постоянно думаю о Данвине, тоскую по нему первый раз за всю жизнь, однако мне бы не хотелось так скоро отрывать тебя от семьи после того, как ты столько времени провела в разлуке с ними.

Элинор перевернулась на бок, чтобы в полутьме спальни взглянуть на Гэбриела. Лицо его вырисовывалось, как на гравюре, в сиянии луны, сонные глаза смотрели на нее с глубокой нежностью, и сердце ее переполнилось волнением от одного его вида.

– Да, они – моя семья, и я люблю их всех, но теперь ваш с Джулианой дом стал моим домом, а ваша жизнь – моей жизнью. Пожалуйста, отвези меня домой, Гэбриел. Я не хочу и дальше смотреть на этот дым и ряды домов, загораживающих собой солнце. Мне надоело слушать, как мусорщик бранится с мясником на углу. И уж конечно, я не хочу, чтобы на моих глазах еще одной молодой девушке выговаривали за то, что она не так держит в руках чашку. Если бы только я могла выглянуть в окно и не видеть там ничего, кроме морской синевы… и тебя. – Тут она подняла на него глаза. – И еще наших детей, резвящихся на склоне холма.

– Детей? – повторил он, подмигнув ей в темноте. До сих пор они никогда не затрагивали в разговорах эту тему.

– Да, Гэбриел. Я мечтаю подарить тебе сына, нашего сына.

– О, моя дорогая…

Гэбриел запустил пальцы в волосы Элинор, прильнув к ее губам мягким нежным поцелуем, который продолжался до тех пор, пока они оба в состоянии были не дышать. Элинор осторожно перекинула под одеялом ногу через его бедро, так что их тела сплелись воедино. А про себя она подумала, что могла бы лежать так целую вечность, наслаждаясь теплом его кожи и ласковым прикосновением рук, и никогда больше не чувствовать себя одинокой.

– Я решила кое-что еще, – обратилась она к нему, когда их поцелуй прервался, однако губы все еще слегка соприкасались и каждый мог ощутить на себе дыхание другого.

– Что такое, дитя мое?

– Что, на мой взгляд, брюки тебе не особенно идут.

Гэбриел улыбнулся, чуть коснувшись кончиком языка ее губ и одновременно проводя рукой под покрывалом по ее ягодицам, – Что ж, я рад это слышать, дорогая…

Тут он медленно притянул к себе ее бедра, и она ощутила совсем рядом с собой его восставшую плоть.

– …тем более что сейчас их на мне нет.

Глаза их встретились, и Элинор на мгновение умолкла, после чего произнесла:

– Не знаю, могу ли я поверить вам на слово, сэр. Боюсь, вам придется мне это доказать.

Что он тут же и сделал.

Дважды.

Глава 19

Элинор тихо сидела за книгой у камина в парадной гостиной, пока Джулиана и Брайди, растянувшись поперек ковра у ее ног, разрисовывали акварельными красками большие листы бумаги.

Глядя на них, можно было задаться вопросом, зачем им вообще понадобилась бумага, так как на их носах, щеках и пальцах краски осталось гораздо больше.

Как и обещал им Гэбриел, на следующее утро с рассветом они должны были покинуть столицу и вернуться на Трелей. Со времени их приезда в Лондон прошла всего неделя, однако за этот короткий срок произошло столько событий, что хватило бы и на целый месяц.

Несколькими днями раньше мистер Пратт встретился с поверенным семьи Джорджианы, и после того как ее родных поставили в известность о перемене в жизни Гэбриела, они благоразумно отказались от обращения в королевский суд. Его брак, вкупе с репутацией семейства Уэстоверов, явился для этих людей достаточно веским основанием, чтобы умерить свою алчность. Кроме того, наследство Джулианы, доставшееся ей от матери, решено было поместить под опеку, чтобы никто не мог растратить его прежде, чем девочка достигнет совершеннолетия.

Затем они навестили бабушку Брайди, которая жила одна в небольшом полуразрушенном домишке в Чипсайде[29]. Гэбриел нанял для нее врача, который после тщательного осмотра констатировал, что причина болезни старушки коренилась исключительно в нездоровом воздухе Лондона и что, вопреки их опасениям, ее жизни ничто не угрожало. Он заверил их в том, что если она покинет город, то обязательно поправится, и поэтому завтра утром бабушка Брайди должна была присоединиться к ним.

Кристиан и Грейс еще за день до того отбыли обратно в Скайнегол, пообещав в следующем месяце непременно навестить их в Данвине. Роберт и Катриона, герцог и герцогиня Девонбрук, в свою очередь, дали слово заглянуть к ним, когда вернутся на зиму в Росмориг, их родовое поместье, расположенное на севере Шотландии. Элинор пригласила всех провести Новый год на Трелее, когда они с Габриелем должны были вторично обвенчаться – на сей раз стоя на склоне холма среди туманов и зелени перед алтарем из древних стоячих камней в окружении семьи, друзей и всех жителей острова, под трогательные звуки песни волынщика, уносимой вдаль морским ветром.

В тот день в городском особняке Данвинов остались только Элинор с девочками. Гэбриел еще раньше отправился в Найтон-Хаус с намерением забрать оттуда последние вещи Элинор – бесчисленные сундуки, коробки и корзины, которые он собирался отослать вперед отдельным экипажем, чтобы, когда они вернутся на Трелей, багаж уже ждал их там. Элинор провела все утро за письменным столом, составляя длинное и многословное, на несколько страниц, послание. Амелии Баррингтон, в котором извещала подругу обо всем, что произошло с ней за последние месяцы, пока миссис Уикетт суетилась вокруг – насколько слово «суетилась» вообще подходило к такой степенной особе, как миссис Уикетт, – приводя дом в порядок перед тем, как он будет заколочен до следующего сезона.

Элинор только что закончила очередную главу книги, оставив мистера Дарси сожалеющим о своем поведении по отношению к Элизабет Беннетт[30], и уже хотела было попросить у миссис Уикетт чашечку чая, когда ее взгляд случайно упал на рисунок Брайди, разложенный у ее ног. Внимание ее привлекли не столько краски, сколько само изображение, поскольку оно представляло собой почти точную копию той фрески, которой Джулиана покрыла стены детской комнаты в Данвине. На сей раз, однако, Брайди тоже приложила к нему руку, и Элинор не без любопытства наблюдала за тем, как девочка, нанеся пару-другую штрихов, бросала взгляд на Джулиану, словно спрашивая ее, все ли она сделала правильно. Так они продолжали в течение нескольких минут, сосредоточив все внимание на группе из двух фигур в воде и одной на вершине холма – той самой части фрески, которую Джулиана так и не успела закончить из-за пожара. Казалось, будто Джулиана каким-то непостижимым образом подсказывала Брайди, что именно рисовать, но, конечно, это было невозможно. Она не произнесла ни единого слова.

Наконец, по прошествии еще нескольких минут этого странного безмолвного общения, Элинор наклонилась к ним поближе.

– Брайди, чем ты занимаешься?

Девочка откинула с глаз непокорный белокурый локон, размазав голубую краску по лбу:

– Я рисую Джи-лану на вершине холма. Она не хочет делать этого сама.

Элинор подалась вперед в кресле, чтобы повнимательнее рассмотреть рисунок.

– А откуда ты знаешь, что она не хочет этого делать?

– Потому что она мне так сказала, миледи. Вот почему.

Элинор выглядела озадаченной.

– Она тебе сказала? Что ты имеешь в виду? Как ей это удалось?

Брайди хихикнула.

– При помощи мыслей, миледи. Разве вы сами их не слышите? Это так же ясно, как пение птиц на деревьях за окном.

Элинор замерла и прислушалась, однако не услышала ничего, кроме тишины.

– Ты хочешь сказать, что можешь читать мысли Джулианы?

Брайди нанесла еще немного краски на рисунок.

– Да.

– Прямо сейчас? В эту самую минуту?

– Да.

– Но как, Брайди? Каким образом ты можешь знать, о чем она думает?

Девочка пожала плечами.

– Я не знаю. Это просто есть, только и всего. И так было с самого Дня святого Михаила.

Сердце Элинор забилось чаще.

– Выходит, что Джулиана разговаривает с тобой? Даже сейчас?

Брайди перевела взгляд на Джулиану, почесав лоб с таким видом, словно чего-то не поняла, после чего мягко улыбнулась и кивнула.

– Да, но я не уловила смысл ее слов, миледи. Она говорит, что ей очень не хватает ее куклы. Поэтому она и попросила меня нарисовать ее здесь.

Брайди указала пальцем на одну из двух фигур в воде.

От удивления и страха у Элинор перехватило дух. Для Джулианы та кукла была Джорджианой. Она снова перевела взгляд на акварель. Почему ей вдруг показалось, будто фигуры на рисунке борются друг с другом?

– Брайди, это не мать ли Джулианы там, в воде?

Брайди покачала головой.

– Нет, миледи, леди Джорджиана здесь.

Она ткнула пальцем в округлую голову тюленя, высовывавшуюся над поверхностью воды.

– Видите ли, когда море пришло, чтобы забрать ее, она не покинула нас навсегда, как говорил тот человек. Она превратилась в тюлененка, чтобы охранять Джи-лану.

Элинор вспомнила их первую прогулку по острову и маленького тюленя, который следовал за ними повсюду, куда бы они ни направлялись. Не может быть, чтобы…

Она указала девочке на две другие фигуры:

– Брайди, а почему кукла Джулианы оказалась в воде?

Брайди бросила беглый взгляд на Джулиану, после чего просто ответила:

– Она говорит, что тот человек отнес ее туда и бросил в море, но он предупредил Джи-лану о том, чтобы она никому не говорила ни слова, иначе море заберет и ее отца тоже.

Элинор оцепенела, по шее ее пробежали мурашки. С помощью этого рисунка Джулиана хотела открыть им правду о том, что произошло с ее матерью, используя куклу, чтобы не нарушить запрет человека, который убил Джорджиану. Она подалась еще больше вперед в кресле и дрожащими руками указала на третью фигуру в воде рядом с Джорджианой.

– Кто он, Брайди? Кто тот человек, который забрал у Джулианы куклу и бросил ее в море?

Брайди подняла глаза и ответила:

– Да это же слуга, миледи! Слуга нашего хозяина. Именно он бросил куклу Джорджианы в море.

Боже праведный! Так, значит, это был Фергус.

Элинор показалось, будто чья-то невидимая рука перехватила ей горло. Она снова сосредоточила взгляд на рисунке, присматриваясь к изображенной на нем сцене. И тут ей все стало ясно.

Именно Фергус с самого начала был виной всему. Он подстроил пожар в детской, когда увидел, что Джулиана пытается нарисовать то, о чем он запретил ей говорить. Он в канун праздника святого Михаила подложил ядовитый корень болиголова в ее тарелку. И он же убил Джорджиану, утопив ее в море на глазах у дочери, а затем угрозами заставив девочку молчать о случившемся. Не кто иной, как Фергус, лишил Джулиану дара речи.

Элинор поднялась с канапе и, подойдя к двери, выглянула в коридор.

– Девочки, вы обе побудьте здесь, а я тем временем заберу ваш рисунок и положу его в надежное место, чтобы мы могли показать его лорду Данвину, как только он вернется. Я уверена в том, что он захочет на него посмотреть.

Элинор взяла рисунок, непросохшая краска с которого стекала каплями прямо на ковер, и вышла из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь. Она окинула взглядом коридор, однако поблизости никого не было. Она не видела Фергуса с самого утра и решила, что он скорее всего отправился в экипаже вместе с Гэбриелом, чтобы помочь ему управиться с сундуками. Тогда Элинор удалилась на кухню.

– Миссис Уикетт, вы, случайно, не видели сегодня Фергуса?

Домоправительница подняла глаза от блюда с песочным печеньем.

– Нет, миледи, только вчера вечером за ужином.

Элинор поблагодарила ее кивком головы и повернулась, чтобы уйти. Сердце в ее груди колотилось так часто, что ей пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, руки тряслись. Все, о чем она могла думать в тот миг, – это как поскорее найти мужа. Тут она услышала, как хлопнула парадная дверь дома.

Гэбриел!

Крепко сжимая в руке рисунок, Элинор бросилась из кухни в вестибюль. Однако когда она вбежала туда, там никого не оказалось, и она заметила, что дверь, ведущая в гостиную, где она оставила девочек, внезапно приоткрылась. По-видимому, он зашел туда в поисках ее. Элинор тут же устремилась к двери:

– Гэбриел, я…

Но его там не было. Вместо него она увидела только Джулиану и Брайди, которые стояли посреди комнаты, в явном замешательстве глядя на Элинор. Она переступила порог гостиной:

– Девочки, вы не знаете, вернулся ли лорд Данвин домой или нет? Мне показалось, я только что слышала, как хлопнула дверь…

– Да, леди, – раздался чей-то голос за ее спиной. – Только это был не хозяин, а я.

Элинор обернулась и обомлела от ужаса, когда из-за двери выступил Фергус. По рукам ее пробежала дрожь, едва она сообразила, что рисунок все еще находился у нее. Фергус тоже его увидел. Элинор сделала шаг, чтобы заслонить от него девочек.

– Я могу догадаться по этому рисунку и по выражению ваших глаз, что вы уже знаете правду. – Он бросил гневный взгляд на Джулиану. – Я же приказал ей, чтобы она держала язык за зубами, не то ее отец отправится следом за матерью.

– И она перепугалась так, что вообще не могла говорить. – Элинор сделала еще шаг, встав между ним и девочками. – Как… – едва могла выдавить она из себя дрожащим от волнения голосом, – как вы могли лгать ей и шантажировать ее все это время, заставив девочку от ужаса лишиться дара речи?

Слуга неприятно усмехнулся под седеющей бородой.

– Это был хитроумный план, и он действовал до тех пор, пока не появились вы, задавая вопросы направо и налево и всячески пытаясь уничтожить проклятие моей семьи в глазах тех, кто о нем упоминал.

– Вашей семьи?

– Да. Разве вам неизвестно, что девичья фамилия моей матери была Маклин? – В его узких глазах вспыхнули зловещие огоньки. – И не кто иной, как мой дед, рассказал мне о древнем проклятии, наложенном нашей ведьмой на род Макфи.

Элинор с трудом подавила приступ отвращения. Этот человек еще и хвастался тем, что стал убийцей!

– Но почему, Фергус? Что заставило вас пойти на это преступление? Гэбриел всегда обращался с вами хорошо, как с родным.

– Родным? Ба! – Фергус презрительно скривил губы. – Я всегда оставался для него всего лишь слугой, состоящим у него на побегушках. Мы, Маклины, никогда не были достаточно хороши для Макфи, вплоть до того самого Макфи, с которого все и началось. Одна из Маклинов спасла ему жизнь, и чем он отплатил ей за это? Отказывал ей на каждом шагу! Но в конце концов мы оказались сильнее, поскольку все эти годы хранили у себя флагшток святого Колумбы, спрятанный в надежном месте, о существовании которого даже он не догадывается.

О существовании которого даже он не догадывается…

Это были те самые слова, которые сказал ей Шеймус Маклин в тот день, когда она впервые появилась на пороге его хижины в Обане.

– Флагшток находится в Уам-нан-Фалахасан, – произнесла она. – В «Пещере тайн».

Глаза Фергуса под потрепанным краем берета округлились от удивления:

– Но откуда вы…

И тут он обо всем догадался.

– Шеймус Маклин, чтобы ему пусто было! – Он с отвращением сплюнул на пол. – Впрочем, это все равно ничего не меняет, поскольку вы очень скоро присоединитесь к первой леди Данвин. Две мертвых жены и две мертвых девчонки в придачу. Макфи будет чертовски трудно это объяснить.

Тут Элинор уловила какое-то движение в коридоре, заметила задержавшегося возле двери Гэбриела и попыталась разговорить Фергуса, чтобы Гэбриел понял, что они попали в беду.

– Но почему, Фергус? Что такого сделали вам Макфи?

– Когда отец хозяина, Александр, скончался, его брат, Малкольм, решил меня заменить. По его словам, я был уже слишком стар, чтобы и дальше выполнять обязанности слуги, и не годился для нового хозяина Данвина. Я не мог этого допустить. Это было бы унижением для меня и всей моей семьи, а Макфи и так уже достаточно нас унизили.

– И поэтому вы его убили?

– Да. Сделать это оказалось проще простого. Все кругом думали, что он отравился салатом. – Фергус презрительно усмехнулся. – Но они забыли о потайном коридоре, ведущем в хозяйскую спальню. Все, что мне потребовалось, – это одна большая подушка.

Элинор заметила, что Гэбриел подслушивает у двери, и нарочито широким жестом протянула вперед рисунок:

– Ну а Джорджиана? Что она-то вам сделала?

– Она догадалась, что именно я убил брата хозяина, когда случайно столкнулась со мной у входа в коридор. Она хотела рассказать обо всем мужу, однако я не мог ей этого позволить и…

Тут Фергус заметил, что Джулиана в тревоге уставилась на дверь, и обернулся как раз в тот момент, когда в комнату ворвался Гэбриел, схватив слугу за плечи и рухнув вместе с ним на канапе.

Брайди отчаянно завизжала, когда двое мужчин сцепились друг с другом на ковре, разбрасывая мебель, краски и листы бумаги. Элинор быстро вытолкала девочек в коридор и крикнула миссис Уикетт, чтобы та скорее привела помощь.

К тому времени, когда Элинор вернулась к двери, Гэбриел уже прижал запыхавшегося Фергуса к стене, держа его за горло.

– Мне бы следовало убить тебя прямо на месте за то, что ты сделал с моей семьей.

Тут он бросил взгляд на дверь и заметил там Элинор и девочек, которые, оцепенев от ужаса, наблюдали за ним. Выражение глаз Джулианы заставило его остановиться. Ей и так уже столько пришлось повидать за свою короткую жизнь, что с нее довольно. Он сердито посмотрел на слугу.

– Я не хочу, чтобы моя дочь и дальше страдала от последствий твоего безумия. Единственным утешением для меня служит то, что очень скоро за все твои преступления ты окажешься на виселице.

Гэбриел не отпускал Фергуса до тех пор, пока миссис Уикетт, которая уже не выглядела степенной, а билась в истерике от страха, вернулась в гостиную с полицейским.

После того как закованного в кандалы Фергуса увели прочь, им потребовалось время, чтобы объяснить все властям. Против Фергуса будут выдвинуты обвинения, затем дело будет передано в суд, и судья заверил Гэбриела в том, что процесс может занять год, а то и больше. Гэбриел поручил своему поверенному, мистеру Пратту, представлять его в суде. Сам он не собирался задерживаться в Лондоне на такой долгий срок. Они должны были покинуть столицу завтра утром, как и было предусмотрено, и ни минутой позже.

Эпилог

Только глупец женится на святки:

Как срок придет жать хлеб, появятся ребятки.

Шотландская поговорка

Остров Трелей

Декабрь 1820 года

Семь дней, выпадавших между Рождеством и Новым годом, были известны по всем Шотландским островам как Нулиг – время, когда по обычаю не полагалось делать никакой работы, пора обильной еды и подарков, общей радости и веселья.

Существовало настоящее соперничество за право первым открыть дверь в рождественское утро, поскольку тот, кто впустит в дом Рождество, обеспечивал себе и своим родным благоденствие на весь следующий год. Дети терпеливо ждали праздника в надежде получить от старших полпенса или даже целый пенни. Двери домов украшались ветвями падуба и белой омелы, так как на островах издревле существовало предание, что под их листьями прячутся феи и каждый, кто держит у себя священные растения, может быть уверен в их покровительстве.

Группа молодых людей переходила от хижины к хижине, распевая рождественские и святочные песни и получая в дар от хозяев хлеб, масло или горшки с густой кашей, чтобы они позже могли вволю попировать. Возглавлял эту пеструю группу ряженых молодой Дональд Макнил, одетый в яркую куртку из лоскутков клетчатой ткани разных цветов и какую-то нелепую шляпу с обвислыми полями. А чтобы раззадорить своих слушателей, он пел так громко и так фальшиво, что вызывал дружный смех, и хозяева дома готовы были вручить ему хоть целую корзину горячих овсяных лепешек, лишь бы он замолчал.

Накануне Нового года в большом зале замка зажигалась высокая свеча, в которую для аромата добавлялись различные травы и специи. Эта свеча должна была быть достаточно большой, чтобы гореть до самого утра, что, по поверью, приносило удачу и процветание в наступающем году. Во дворе горели праздничные костры и факелы, дети нараспев повторяли новогодние стихи, а взрослые внимательно рассматривали облака на раннем вечернем небе, и если самое большое и пушистое из них лежало к северу, значит, год сулил изобилие как для людей, так и для животных. Этот праздник становился для них радостным событием по многим причинам, и более подходящего момента для того, чтобы устроить венчание на Гебридских островах, трудно найти.

Вскоре после их возвращения из Лондона Джулиана поразила всех, когда, спустившись однажды рано утром к завтраку, уселась за стол и как ни в чем не бывало попросила добавить ей соли в кашу.

Гэбриел выронил из рук чашку с кофе.

Майри мысленно возблагодарила всех святых.

Элинор только улыбнулась, ибо она всегда верила, что рано или поздно настанет день, когда Джулиана прервет свое затянувшееся молчание.

Это произошло на следующий день после того, как Шеймус Маклин показал Гэбриелу и Элинор путь в «Пещеру тайн», где они действительно нашли давно потерянный старинный флагшток рода Макфи и вернули его на законное место в старом сундуке.

С этого мгновения могло показаться, будто над островом взошла заря нового и чудесного дня. И это на самом деле было так. Джулиана смеялась, пела, высказывала свои замечания по поводу всего, что попадалось ей на глаза, однако никто на это не жаловался. Более того, Элинор часто видела, как Гэбриел смотрел не отрываясь на свою дочь, прислушиваясь к ней с улыбкой безграничной нежности и счастья.

Френсис и старый герцог прибыли из Лондона незадолго до Рождества, привезя с собой сюрприз, который привел Элинор в неописуемый восторг. Амелия Баррингтон явилась на свадьбу вместе со всем своим семейством – мужем и двумя детьми, и две давние подруги провели всю ночь в кабинете Гэбриела, где пили чай и непринужденно беседовали друг с другом, совсем как в школьные годы.

Кристиан и Грейс приехали из Скайнегола в самый канун праздника с радостным известием о предстоящем рождении их первенца следующим летом. Чета Девонбруков, Катриона и Роберт, приплыли из Росморига вместе с молодым Джеймсом, а также братом Роберта, Ноа, его женой Августой и их маленькой дочкой Гусси, унаследовавшей от матери темные волосы и живость взгляда, а от отца – спокойный и покладистый нрав.

Рассвет первого утра Нового года выдался холодным, тонкий слой снега покрыл поросший вереском склон холма, где, по настоянию Элинор, должно было состояться их венчание. Когда она уже собиралась совершить короткую прогулку рука об руку с Кристианом туда, где посреди скопления древних стоячих камней, обращенных к бухте, собрались ожидавшие их гости, в дверь ее спальни тихо постучали. Элинор открыла ее и, к своему удивлению, увидела там старого герцога.

– Доброе утро, дитя мое. Я хотел подарить тебе вот это.

В руках он держал небольшую коробочку, завернутую в цветную бумагу и перевязанную шелковой лентой.

– Говорят, что загладить вину никогда не поздно. Я слишком долго вел себя недостойно по отношению к тебе и твоему брату. Пожалуйста, прими это от меня как знак моего раскаяния и надежды на твое счастье в будущем.

Открыв коробочку, Элинор обнаружила там изящной работы ожерелье, сделанное из переплетенных между собой тонких золотых нитей, к которому был подвешен круглый медальон в резной позолоченной оправе, украшенный эмалированным изображением герба Уэстоверов.

– Там есть маленькая кнопка, – пояснил герцог, указав ей на бок медальона.

Как только Элинор нашла кнопку и нажала на нее, крышка медальона тут же открылась, и ее взору предстали выполненные филигранью часы в виде луковки. Спустя мгновение часы начали тихо выбивать мелодию из ее любимой пьесы Моцарта. Элинор никогда прежде не видела ничего подобного. Она подняла глаза на герцога и улыбнулась:

– Какая прелесть! Большое вам спасибо. – Она протянула ему медальон. – Вы не поможете мне его надеть?

– Эта вещь принадлежала твоему отцу, – произнес он, застегивая цепочку у нее на шее. – Да, твоему отцу, Элинор. Он очень любил музыку и наверняка пришел бы в восторг, услышав, как превосходно ты играешь на флейте. Я хотел, чтобы у тебя осталась память о нем, даже несмотря на то что тебе так и не довелось его узнать. Он был хорошим человеком.

– Да, я знаю, – ответила Элинор, обняв своего деда, старого герцога, первый раз в жизни. – Он всегда будет мне дорог.

В тот день солнце, пробившись сквозь редкие зимние облака над их головами, залило все собрание своим неземным сиянием, пока Элинор и Гэбриел вторично обменялись клятвами верности – на сей раз стоя на заснеженном склоне окутанного туманами холма в окружении семьи и друзей. Когда чуть позже они повернулись лицом к заливу, Элинор могла бы поклясться, что заметила в волнах того самого маленького тюленя, который не раз в прошлом следовал за ней и Джулианой вдоль берега. Молодая женщина улыбнулась.

Ночью, пока в главном зале замка продолжался свадебный пир, затянувшийся до самого утра, жених незаметно для остальных похитил невесту, поднявшись вместе с ней по уединенной боковой лестнице, о существовании которой не знал никто, кроме них. Вот уже не один месяц мастера, приглашенные Гэбриелом из самого Эдинбурга, работали над восстановлением верхнего этажа башни после пожара, и они как раз успели закончить к свадьбе отделку новых апартаментов.

Остановившись на пороге, Гэбриел привлек к себе Элинор и нежно поцеловал женщину, которая полностью изменила весь его мир. Он любовался ею, упиваясь теплым светом любви, отражавшимся в ее прозрачных зеленых глазах. И тут ему припомнились слова, записанные ведьмой с острова Джура много веков назад:

«Некто с чистым оком и чистым сердцем исправит ошибки прошлого…»

И именно таким человеком оказалась Элинор. Ему оставалось только возблагодарить небеса за то чудо, благодаря которому она вошла в его жизнь.

– Грейс говорит, что я непременно должен перенести тебя через порог комнаты, если хочу избежать неприятных последствий.

Элинор слегка ущипнула его за мочку уха, горя желанием поскорее остаться с ним наедине.

– В таком случае, сэр, что мешает вам последовать ее совету?

Гэбриел подхватил Элинор на руки, припав к ее губам долгим и страстным поцелуем, от которого по всему ее телу до самых пяток пробежало приятное покалывание, а голова от радости пошла кругом. Одним толчком ноги он распахнул дверь и переступил порог, не отрывая от нее губ до тех пор, пока не уложил ее на кровать – новую кровать в их новых апартаментах.

Элинор понадобилось некоторое время, чтобы сообразить, где она находится, но как только она это поняла, глаза ее так и засияли от восторга:

– Удивительная кровать мистера Грея! – Она с явным изумлением взглянула на Гэбриела. – Но как ты…

– Понадобились кое-какие усилия и изрядная доля уговоров, но в конце концов мне удалось убедить нашего гостеприимного хозяина в том, что мы просто не можем позволить нашим детям родиться на какой-нибудь другой кровати, кроме этой.

– О, Гэбриел! – Элинор обхватила руками его шею, покрыв лицо поцелуями. – Благодарю тебя! Это самый лучший подарок из всех, какие когда-либо случалось получать новобрачной.

– Мне пришлось пообещать ему и миссис Грей, что они смогут приехать летом к нам на Трелей. – Гэбриел усмехнулся. – Ах да, но мы с тобой забыли еще об одном, без чего мы не можем даже думать о том, чтобы произвести на свет детей на этой громадине.

Он бросил на жену взгляд, от которого Элинор просияла, без труда разгадав его мысли.

– Вот как? И что же это, дорогой?

Гэбриел не потрудился ей ответить. Он развязал галстук, бросил на пол и привлек жену к себе, касаясь ее губ поцелуями и намереваясь показать на деле, что он имел в виду.

Примечания

1

Плоский синий берет из плотной шерстяной ткани (по названию города в графстве Эйр, Шотландия, где первоначально производились такие береты). – Здесь и далее примеч. пер.

2

Щенок, негодяй (гэльск.).

3

Иди сюда! (гэльск.)

4

По преданию, святой Колумба (521-597) совершил плавание на Гебридские острова, где им был основан монастырь. Из этого центра монахи-миссионеры способствовали обращению в христианство большей части Шотландии и Северной Англии.

5

Здесь и далее под Большой землей подразумевается основная часть территории страны (о. Великобритания).

6

Меч шотландских горцев.

7

В 1745 году в Шотландии вспыхнуло якобитское восстание в пользу внука Якова II, Карла Эдуарда Стюарта.

8

Меч короля Артура, по преданию, обладавший чудесной, сверхъестественной силой.

9

В Шотландии и Уэльсе – рыбачья лодка, сплетенная из ивняка и обтянутая кожей.

10

Галера, небольшой корабль (гэльск.).

11

Добрый день (гэльск.).

12

Пошли! (гэльск.)

13

Красавчик принц Чарли, или Молодой претендент – прозвище Карла Эдуарда Стюарта (1720-1788), внука Якова 11 Стюарта и претендента на английский престол.

14

Старуха, старая карга (гэльск.).

15

Пикты – группа племен докельтского происхождения, составлявших древнейшее население Шотландии.

16

Гаэлы (гэлы, гойделы) – древнее кельтское население Шотландии и Ирландии.

17

Кельтское королевство на территории Шотландии и Ирландии, существовавшее в V – IX вв.

18

Фингал (Финн) – в ирландских и шотландских сказаниях мудрец и провидец, предводитель фиана (отряда воинов-охотников, считавшихся непобедимыми).

19

Дух, бесплотное существо, сверхъестественное создание (гэльск.).

20

Прекрасный (англ.).

21

Кухулин (досл. «пес Куланна») – в ирландской мифоэпической традиции герой, центральный персонаж многочисленных сказаний так называемого ольстерского цикла, славившийся своей боевой доблестью и мудростью.

22

Национальное шотландское блюдо: бараний рубец, начиненный потрохами со специями.

23

Ядовитое растение семейства зонтичных.

24

Вечеринка, посиделки (гэльск.).

25

Шотландский народный хороводный танец.

26

Разновидность хоккея на траве.

27

В чем дело? (гэльск.)

28

Уйди! (гэльск.)

29

Улица в северной части Лондона; в средние века на этом месте находился главный рынок города.

30

Мистер Дарси, Элизабет Беннетт – персонажи известного романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение» (1813).


home | my bookshelf | | Белый туман |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 4
Средний рейтинг 4.8 из 5



Оцените эту книгу