Book: Птичка тари



Птичка тари

Рут Ренделл

Птичка тари

1

Крушение мира началось около девяти вечера. Не в пять часов, когда это случилось, не в половине седьмого, когда приехали полицейские и Ив велела ей укрыться в маленьком замке и не выходить оттуда, но около девяти часов, когда все снова стихло и за окном стемнело.

Лиза надеялась, что все кончилось. Она видела, что машина направилась по проселочной дороге в сторону моста, и, вернувшись в сторожку, поднялась по лестнице наверх, чтобы продолжить наблюдение за машиной из окна своей спальни. Ей виден был красный свет задних фар, когда машина въехала на мост, и белый свет передних фар, когда та свернула на извилистую дорогу, поднимавшуюся вверх и петлявшую между холмами. Только после того, как свет фар исчез, когда не осталось никаких огней, кроме красной луны и пригоршни звезд на небе, она поверила, что опасность миновала.

Внизу она нашла Ив, спокойно поджидавшую ее. Теперь они поговорят, но, конечно, о другом, или почитают, или послушают музыку. Ив слегка улыбнулась, потом лицо ее вновь приняло серьезное выражение. У нее на коленях не лежало раскрытой книги, ее руки не были заняты рукоделием. Лиза заметила, что руки Ив дрожат, и это напугало ее. Первый приступ настоящего страха она почувствовала при виде этих маленьких, обычно уверенных рук, которые сейчас слегка дрожали.

— Мне надо сказать тебе очень важную вещь, — проговорила Ив.

Лиза знала, о чем пойдет речь. О Шоне. Ив узнала о Шоне, и это ей не понравилось. Потрясенная этим открытием, Лиза думала о том, как поступает Ив с мужчинами, которые ей не нравятся или которые вмешиваются в ее планы. Она попытается разлучить их с Шоном, а если это не удастся, что тогда сделает Ив? Самой Лизе не угрожала опасность, так было всегда, она была птичкой, уютно чувствующей себя в челюстях смерти, но Шон уязвим, и Шон, как она ясно понимала, вероятно, окажется следующим кандидатом. С напряженным вниманием Лиза ждала продолжения.

И услышала нечто совершенно неожиданное.

— Я знаю, что тебе будет тяжело, Лиза, но тебе придется уехать отсюда.

Лиза опять неправильно поняла ее. Она подумала, что Ив имеет в виду их обеих. В конце концов, именно эта угроза висела над ними много дней. В этом сражении Ив не могла победить, это состязание было ей не по силам.

— Когда нам надо уехать?

— Не нам. Тебе. Я сказала полиции, что ты не живешь здесь. Они думают, что ты просто приезжаешь время от времени, чтобы навестить меня. Я дала им твой адрес — Ив сурово посмотрела на Лизу. — Твой адрес в Лондоне.

Тут-то и началось крушение мира, и Лизе стало действительно страшно. Лиза поняла, что до этой минуты она не знала, что такое настоящий страх, до девяти с лишним вечера в конце августа. Она заметила, что руки Ив перестали дрожать. Они безвольно лежали на коленях. Лиза стиснула кулаки.

— У меня нет адреса в Лондоне.

— Теперь есть.

— Не понимаю, — произнесла Лиза дрожащим голосом.

— Если они подумают, что ты живешь здесь, тебя станут расспрашивать о том, что ты видела и что слышала, и, возможно… возможно, о прошлом. Дело не только в том, что я боюсь, — на лице Ив появилась мрачная усмешка, — что ты не сумеешь солгать так же хорошо, как я. Это ради твоей безопасности.

Если бы Лиза не была так напугана, она рассмеялась бы. Разве не говорила ей Ив, что тоталитаристы твердят, будто заботятся о безопасности людей, только для того, чтобы оправдать тайную полицию и лживую пропаганду? Но она была слишком напугана, так напугана, что даже забыла, что уже много лет называла Ив по имени, и обратилась к ней, как в раннем детстве:

— Я не могу уехать одна, мама.

Ив это заметила. Она замечала все. Ее лицо исказила гримаса, как будто это причинило ей острую боль.

— Нет, ты можешь. Должна. Тебе будет хорошо у Хетер.

Так вот чей это был адрес.

— Я могу остаться здесь. Могу спрятаться, если они вернутся. — Как ребенок, а не девушка, которой скоро исполнится семнадцать. И потом: — Они не вернутся. — У нее перехватило дыхание, и она спросила по-детски тоненько: — Они вернутся?

— Думаю, да. Вернее, уверена. На этот раз они вернутся. Вероятно, утром.

Лиза понимала, что Ив не станет ничего объяснять, и не хотела объяснения. Она предпочитала иметь собственный взгляд на происходящее, не желая сталкиваться с ужасом обнаженной исповеди, признания, возможно, излияний. Лиза повторила:

— Я не могу уехать.

— Ты должна. И лучше бы сегодня вечером. — Ив вгляделась в темноту за окном. — Нет, завтра утром, пораньше. — На секунду она закрыла глаза, потом прищурилась, и на лице ее появилось страдальческое выражение. — Знаю, что я не подготовила тебя к этому, Лиззи. Возможно, я ошиблась. Могу только сказать, что делала это из самых благих побуждений.

«Только бы она не заговорила снова о моей безопасности», — взмолилась Лиза.

— Я боюсь уезжать, — прошептала она.

— Понимаю… о, я понимаю. — Голос ласковый, однако жалкий, голос, в котором звучала тоска. Большие темные глаза Ив полны сострадания. — Но послушай, это будет не так трудно, если ты в точности сделаешь то, что я скажу, и потом — ты будешь с Хетер. Ты всегда делаешь то, что я говорю, ведь это так, Лиззи.

«Нет. Делала когда-то». От страха она окаменела и молчала.

— Хетер живет в Лондоне. Я написала адрес. Вот этот адрес. Ты должна дойти до остановки автобуса. Ты знаешь, где она, по дороге к деревне, между мостом и деревней, и когда придет автобус — первый приходит в половине восьмого, — ты должна сесть в него и сказать водителю, куда ты хочешь ехать. Это написано вот здесь. Ты должна протянуть деньги и сказать: «До станции, пожалуйста». Автобус довезет тебя до станции, он останавливается около станции, и ты должна подойти к тому месту, где написано: «Билеты», и купить билет до Лондона. «До Лондона в один конец» — вот что ты скажешь. Это написано вот здесь: «Паддингтон, Лондон». Я не могу связаться с Хетер, чтобы предупредить ее о твоем приезде. Если я пойду в дом, чтобы позвонить по телефону, увидит Мэтт. В любом случае, полиция, вероятно, находится там. Но Хетер работает дома, она будет дома. На станции Паддингтон ты должна пойти туда, где написано: «Такси», и доехать в такси до ее дома. Ты покажешь шоферу бумажку с ее адресом. Ты сумеешь сделать все это, Лиззи, правда?

— Почему ты не можешь поехать со мной?

Ив секунду помолчала. Она смотрела не на Лизу, а на картину Бруно на стене, «Шроув на закате», где мешались багрянец, золото, зелень и синева.

— Мне приказали никуда не уезжать. «Надеюсь, вы никуда не собираетесь уезжать» — вот что мне сказали. — Она приподняла плечи характерным жестом, как бы слегка передернув ими. — Тебе придется ехать одной, Лиза. Я дам тебе денег.

Лиза знала, что она возьмет их в маленьком замке. Когда Ив вышла, Лиза задумалась об ожидающем ее тяжелом испытании. Это будет что-то ужасное. Она представила себя потерявшейся, как иногда случалось с нею во сне. Ей не раз снилось, что она бродит в растерянности по чужому городу, а не все ли города для нее чужие? Она окажется совсем одна в какой-то серой мешанине бетона и камня, пустых туннелей и высоких глухих стен. Ее воображение создало эту картину на основании запавших в память викторианских романов и полузабытых черно-белых телевизионных декораций, изображающих кишащий крысами диккенсовский закоулок. Нет, невозможно. Уж лучше умереть.

Денег было сто фунтов банкнотами и еще какие-то монеты. Ив вложила их в Лизину ладонь и накрыла ее пальцами, несомненно думая при этом, что дочка никогда еще не прикасалась к деньгам, не зная, что однажды той уже представился такой случай, когда она нашла железную шкатулку.

Мелочь предназначалась для автобуса, точная сумма. Что ей надо сказать водителю? Как она должна спросить? Ив принялась объяснять. Она села рядом с Лизой и прошлась по всем написанным ею инструкциям.

— А что будет с тобой? — спросила Лиза.

— Возможно, ничего, и тогда ты сможешь вернуться, и все будет так, как раньше. Но мы должны подготовиться к худшему, на случай, если меня арестуют и мне придется предстать перед мировым судьей и затем… и затем перед более важным судом. Даже тогда мне ничего страшного не грозит, может, только год или два. Ничего похожего на то, что обычно пишут о таких делах, ничего похожего… — даже сейчас ей удавалось ободрить Лизу, пошутить, — на исторические романы. Никаких пыток, Лиззи, никаких подземных казематов, никакого пожизненного заключения в темнице. Но нам надо справиться с этим, это, вероятно, продлится… какое-то время.

— Ты не научила меня справляться с чем бы то ни было, — возразила Лиза.

Слова ее поразили Ив как пощечина. Она вздрогнула, хотя Лиза говорила ласково, говорила в отчаянии.

— Знаю. Я хотела как лучше. Я никогда не думала, что до такого дойдет.

— Что же ты думала? — спросила Лиза, но не дождалась ответа. Она пошла наверх, в свою комнату. Ив пришла пожелать ей доброй ночи.

Она была веселой, как будто ничего не случилось. Она улыбалась и казалась совершенно спокойной. Эта смена настроения напугала Лизу еще больше. Она подумала, что Ив, наверное, сразу заснет и будет спать крепко. Ив поцеловала ее на ночь и напомнила, что уехать надо рано утром, взять с собой немного вещей, не стараться набрать побольше, у Хетер шкафы ломятся от одежды. Лучезарно улыбаясь, Ив сказала, что хоть это звучит ужасно, но она, как ни странно, почувствовала себя наконец свободной.

— Худшее случилось, понимаешь, Лиззи, для меня это скорее освобождение.

До того как мать вышла из комнаты, Лиза успела заметить, что в ушах у нее золотые серьги Бруно.

Лиза вообще не собиралась спать, но она была молода, и сон сморил ее. Ее разбудил шум поезда. Она села в темноте, сразу поняв, что это был сон. Поезд не ходил по долине много лет, железнодорожное сообщение прекратилось, когда она была ребенком. Без шума поездов тишина стала еще глубже.

Страх вернулся раньше воспоминания о том, чего следует бояться. Неясный, необъяснимый ужас принял угрожающие размеры, громадное черное облако распалось на составляющие элементы ее страха: прежде всего, отъезд, автобус — а что, если он не придет? — страшный поезд, в ее представлении в сотни раз превышающий размер поезда, ходившего по долине, с его игрушечным двигателем, Хетер, которую она запомнила как высокую, чужую, холодную женщину, хранительницу множества тайн, которыми, прикрыв рот рукой, она шепотом делилась с Ив.

За всеми этими переживаниями Лиза забыла о Шоне. Как дать знать Шону? Под тяжким грузом смятения и отчаяния она снова бросилась на постель и лежала, зарывшись лицом в подушку и зажав уши. Но пение птиц не позволило ей лежать спокойно. Птичий щебет был здесь единственным звуком с утра и до самого вечера. Рассветный хор прорвался свистящим призывом, потом раздалась одиночная трель, и вскоре сотни птиц запели на сотнях деревьев.

На этот раз Лиза села, окончательно проснувшись. В сторожке царила тишина. За окном все, кроме птиц, казалось, погрузилось в безмолвие, так как ветер утих. Занавески на окне обычно были раздвинуты, так как единственные огни, свет которых был виден из ее окна, были огни Шроува. Она встала в кровати на колени, облокотившись на подоконник.

Едва заметная граница наметилась между кромкой высоких, поросших лесом холмов и темным, но ясным и чистым небом. Там, на востоке, скоро появится красная полоса, сверкающая красная лента света расширилась. Между тем можно было кое-что рассмотреть, очертания дома, одинокий огонек в конюшнях, плотный, черный, бесформенный массив леса.

Знание ли того, что вскоре появится там, помогало узнавать предметы, или же залитый холодным светом, предвестником зари, окружающий пейзаж уже начал вставать из темноты в утренний полумрак. Заливные луга сливались с молочными облаками, и двойная линия ольховых деревьев по обоим берегам реки казалась выросшей из пустоты. Теперь Лиза различила очертания высоких холмов за рекой, хотя не было видно ни покрывавшей их зелени, ни дороги, опоясывавшей их белым кушаком на полпути к вершинам.

Она вылезла из постели, тихонько открыла дверь и прислушалась. Ив, которая никогда не отдыхала днем, которая всегда была настороже, внимательная, бдительная, удивительно наблюдательная, спала по ночам как убитая. Сегодня ей предстоял арест, тем не менее она спала. Неловкое чувство охватило Лизу, как случалось и раньше: ее мать была странной женщиной, с необычным образом мыслей, но откуда ей знать, так ли это на самом деле? Ей не с кем было сравнивать.

Если бы она не думала о том, что ее ожидает, но сосредоточилась бы на практических вещах, если бы она не думала, все было бы не так плохо. Надо было пережить текущий момент, а не размышлять о будущем. Лиза спустилась вниз, в ванную, вернулась в спальню и оделась. Она не ощущала голода, ей казалось, что она никогда не сможет проглотить ни кусочка. Мысль о пище, о еде, о куске хлеба, о молоке, вызвала у нее тошноту. Она надела хлопчатобумажные брюки, которые сшила Ив, рубашку без ворота из магазина бракованных вещей, кроссовки, старую коричневую ветровку Ив, рассовав по двум ее карманам сотню фунтов.

Хотела ли Ив, чтобы Лиза попрощалась с ней?

Открыв дверь спальни матери, Лиза подумала, что в первый раз входит без стука к Ив, ведь стучать она привыкла с тех пор, как появился Бруно, или даже раньше, со времен Джонатана. Ив спала, лежа на спине. На ней была вышитая белая ночная рубашка с глухим воротом, и ее густые темно-каштановые волосы разметались по подушкам. Ив спала крепким сном, с улыбкой на губах, как будто видела во сне что-то красивое, приятное. При виде этой улыбки Лиза содрогнулась и поспешно закрыла дверь.

Темнота уже отступила. Облака, поднявшись ввысь, обнажили тонкую красную полоску, окаймившую верхушки деревьев, темно-синие перья тучи унеслись в прояснившееся небо. Пение птиц окончательно прогнало тишину своей громкой, однако удивительно далекой музыкой. Лизу снова одолели мысли, ей не удалось избавиться от них. Открыть парадную дверь, выйти наружу и закрыть за собой дверь оказалось ужасно трудно, ничего труднее ей в жизни делать не приходилось. Это отняло у нее все силы, и на секунду она прислонилась к воротам. Возможно, все остальное будет легче. Она прихватила с собой ключ, сама не зная зачем.

Утренняя свежесть прикоснулась к ее лицу прохладной влажной рукой. Это вновь вернуло ощущение тошноты, и она глубоко вздохнула. Где она окажется завтра в это же время? Лучше не думать об этом. Лиза пошла по проселочной дороге, поначалу медленно, потом быстрее, пытаясь определить, который час. Ни у нее, ни у Ив никогда не было часов. Должно быть, сейчас между половиной седьмого и семью.

Хотя уже рассвело и можно было обходиться без фар, эти машины ехали с зажженными фарами, они ехали именно так, две машины, которые она разглядела вдалеке, ехали по извилистой дороге к мосту. Лиза чувствовала, что они вместе, потому что обе ехали с включенными фарами, одна вслед за другой, направляясь к определенной цели.

К этому времени Лиза находилась неподалеку от моста, там, где не росли высокие деревья. Она видела серебрящуюся в рассветных лучах реку, а также отверстие туннеля по другую сторону моста, где когда-то поезд нырял внутрь холма. Внезапно фары машин погасли, обе пары. Лиза не видела больше машин, но знала, что они продолжают ехать по той же дороге. Другого пути для них не было.

Если она взойдет на мост, им придется проехать мимо нее, только они не станут проезжать мимо нее, они остановятся. Лиза вскарабкалась на берег и спряталась в пожухших зарослях боярышника, ежевики и перекати-поля. Машины бесшумно проскользнули мимо нее. У одной из них на крыше была синяя лампа, но лампа не мигала.

Все это время Лиза сдерживала дыхание, а сейчас вздохнула полной грудью. Они обязательно вернутся, они повезут обратно Ив, и тогда проедут мимо автобусной остановки. Она сбежала вниз к мосту. Река была широкой, глубокой и гладкой, как стекло, она не заглатывала с жадностью валуны и не бурлила между ними, как это было дальше, вверх по течению. На мосту Лиза сделала то, чего делать не следовало: она остановилась, обернулась и посмотрела назад.

Вполне вероятно, что она не увидит больше этих мест. Возможно, она никогда не вернется сюда, поэтому она остановилась и оглянулась, как та женщина на картине в Шроуве, высокая печальная женщина в белых одеждах, про которую Ив сказала ей, что это жена Лота, а ее покинутый дом Содом и Гоморра. Но вместо тех безлюдных и губительных мест Лиза увидела между деревьями, которые возвышались над затянутым туманом заливным лугом, между ясенями, соснами и пирамидальными тополями, изящные очертания Шроув-хауса.

Ослепительно золотые лучи взошедшего солнца заливали бледно-янтарным светом каменный фасад дома, центральный фронтон с гербом неизвестного происхождения, широкий портик с лестницами по обеим сторонам, узкую дверь под ним и большие великолепные двери наверху. Это был садовый фасад, во всем, кроме изящного портика, идентичный фасаду, обращенному к воротам. Все его окна горели огнем, словно покрытые амальгамой. Дом выглядел таким же незыблемым, как окружающий его пейзаж, таким же естественным и безмятежным.



Только с этого места Шроув был виден во всем своем великолепии. Даже глядя с вершины холма, вы не отыскали бы его среди деревьев. Как говорила Ив, они знали, как укрыть свои дома от постороннего взгляда, эти старые владельцы величественных поместий. Лиза послала ему молчаливое «прощай», пересекла мост и выбежала на дорогу. Автобусная остановка находилась в паре сотен ярдов слева по дороге. Что бы там ни думала Ив, Лиза хорошо знала это, она часто ходила этой дорогой, видела проезжавший мимо автобус зеленого цвета, но ни разу не испытывала искушения сесть в него.

Интересно, который час? Четверть восьмого? Когда придет следующий автобус, если она опоздала на этот? Через час? Через два часа? Непреодолимые трудности громоздились на ее пути. Ей нельзя дожидаться этого автобуса здесь, на открытом месте, ведь каждую минуту мимо нее могут проехать полицейские машины.

Под влиянием этих мыслей Лиза замедлила шаги, переложив сумку на другое плечо, теперь ее охватили сомнения относительно поезда. Вполне вероятно, что другого поезда на Лондон не будет очень долго. Поезд, который когда-то ходил по долине, проезжал редко, всего четыре раза в день в обоих направлениях. Б любом случае, откуда ей знать, пойдет ли поезд, в который она сядет, до Лондона?

Шум двигателя приближающейся машины заставил Лизу обернуться, но это не была одна из тех машин. Эта была красная с брезентовым верхом, и она двигалась с грохотом. Проехав мимо, она оставила после себя непривычный запах, металлический, едкий, дымный.

На остановке автобуса дожидался еще один человек. Старуха. Лиза понятия не имела, кто она такая или откуда пришла. До самой деревни не было ни одного дома. Подойдя к остановке, Лиза почувствовала себя уязвимой, незащищенной, словно за нею наблюдали сотни невидимых глаз. Женщина посмотрела на нее и поспешно отвела взгляд, как будто рассердилась или почувствовала отвращение.

Достаточно было проехать мимо нее еще одной машине, чтобы Лиза поняла, что не выдержит ожидания, она не могла стоять у обочины и ждать автобуса. Что станет она делать? Стоять и смотреть? О чем думать? Она не в силах была переносить собственные мысли, а страх жег и душил ее, как горячий кусок во рту, который невозможно проглотить. Если она останется ждать здесь, рядом с этой старухой, отводящей в сторону взгляд, она упадет на землю, или закричит, или бросится на поросший травой берег и зарыдает.

У нее появилось желание убежать, и она повиновалась своему инстинкту. Даже не оглянувшись, чтобы посмотреть, не приближается ли машина, Лиза перебежала через дорогу и нырнула в заросли на противоположной стороне. Старуха смотрела ей вслед. Лиза укрылась за стволом дерева. Она крепко обняла его, прижавшись лицом к прохладной гладкой коре. Почему она не догадалась сделать это раньше? Мысль явилась внезапно. Если бы она пришла к ней вчера вечером, какой счастливой была бы ночь! Больше того, если бы она додумалась до этого раньше, то и в путь отправилась бы раньше, когда Ив первый раз сказала, что ей надо уехать, убежала бы по полям в темноту ночи.

Тропинка проходила поблизости и вела через ущелье. На самом деле это нельзя было назвать ущельем, ущелье бывает в горах, но Лиза прочитала это слово в книге, и оно понравилось ей. Прежде всего ей предстоит подняться на сотню ярдов по склону холма. Рокот автобуса, отличавшийся от гула машины, заставил ее посмотреть вниз. Каким-то образом она догадалась, что автобус прибыл точно по расписанию. Старуха села в него, и автобус отъехал. Лиза продолжала подъем. Найдя столб с указателем, она перелезла по лесенке через ограду и пошла по тропинке, которая была проложена рядом с живой изгородью. Солнце уже поднялось и пригревало.

Насколько легче было находиться вдали от дороги, знать, что, возвращаясь обратно, машины проедут внизу, под ней. Когда тропинка закончится, Лиза выберет в сети тропинок, бегущих вдоль берега, ту, что поукромнее, скрыта живой изгородью, проходит далеко от оживленных магистралей. Ближайший городок находился в семи милях. На дорогу у нее уйдет не больше получаса, и в начале девятого она уже будет с ним. Лиза не хотела думать, что он мог уехать, рассердившись на нее, бросить ее и исчезнуть.

Птицы уже не пели. Все было спокойно и тихо, она бесшумно шагала по песчаной дорожке. Бело-золотистые головки ромашек мелькали в траве, и клематисы, похожие на бороду старика, покрывали живые изгороди каскадами кудрявых седых волос. Стали попадаться и первые животные: полдюжины рыжих коров и два серых осла, которые щипали сочную траву. Рыжий кот, возвращавшийся домой с ночной охоты, с подозрением посмотрел на нее. Лиза редко видела котов, большей частью на картинках, и встреча с ним доставила ей такое же удовольствие, как встреча с каким-нибудь экзотическим диким животным.

Яркое солнечное утро и ее решимость разогнали страхи. Остался только один, особого рода страх, что она уже не застанет его. Тропинка закончилась у другого перелаза через изгородь, и Лиза выбралась на проселочную дорогу, такую узкую, что если бы она легла поперек нее, вытянув руки над головой, то дотянулась бы кончиками пальцев до одной стороны, а ступнями коснулась бы другой. Небольшая машина могла бы проехать по ней, прокладывая путь между крутыми, почти отвесными склонами, надежно укрытая густой листвой растений, уже отцветших и увядающих. Ветви деревьев переплелись над ее головой.

Дорога была ровной, немного под гору, и Лиза побежала. Она бежала, подгоняемая избытком юной энергии и все возрастающим ощущением свободы, но также надеждой и тревогой. Если он уехал, намереваясь сообщить ей об этом завтра или на следующий день… Ее руки в карманах сжались и скомкали банкноты, две неполные пригоршни — много это или мало?

Лиза бежала по зеленому туннелю, и прямо перед ней прошмыгнул кролик. Самец фазан, курлыкая и хлопая крыльями, проковылял через дорожку, никудышный ходок и еще худший летун, две его курочки переваливались следом, торопясь под укрытие берега. В вещах подобного рода Лиза разбиралась намного лучше, как она подозревала, чем большинство людей, но достаточно ли этих знаний? Сможет ли она прожить с ними, пока не научится чему-то другому?

Дорожка привела к развилке с небольшим треугольником зелени между двумя ответвлениями. Лиза выбрала то, которое шло вправо, спуск там был пологим, но ей пришлось миновать один поворот, потом другой, прежде чем она увидела внизу трейлер. Сердце ее подпрыгнуло. Все в порядке. Он не уехал.

Трейлер стоял на месте, там, где стоял последние несколько недель, с середины лета, на песчаном участке, от которого начиналась верховая тропа, проложенная по границе поля и леса. Предполагалось, что по ней ездят верхом, но Лиза ни разу не видела на этой дорожке ни лошади, ни всадника. Она не видела там никого, кроме Шона. Его старый «триумф-доломит», похожий на машину из фильмов шестидесятых годов, стоял на обычном месте. Занавески на окнах прицепа были задернуты. Он вставал рано только на работу. Всю дорогу она спешила, но последний отрезок пути прошла очень медленно, подойдя к трейлеру, поднялась по двум ступенькам и, вынув из кармана правую руку со все еще зажатыми в ней банкнотами, поднесла ее к гладкой поверхности двери.

Ее рука замерла, Лизу охватили сомнения. Она задержала дыхание. Не имея никаких житейских знаний, кроме почерпнутых из естественной истории и викторианских романов, она тем не менее понимала, что любовь ненадежна, на любовь нельзя полагаться, любовь прихотлива, капризна и вероломна. Оно пришло к ней, это понимание, из романтических драм и любовной поэзии, но то же самое ей подсказывал инстинкт. Невинность не бывает несведущей, разве что в романах девятнадцатого века, да и там далеко не всегда. Лиза думала о том, что он может убить ее одним неуместно сказанным словом или рассеянным взглядом, но потом она перевела дыхание и постучала в дверь.

Изнутри донесся его голос:

— Да? Кто там?

— Шон, это я.

— Лиза?

Только изумление, только недоверие. Он мгновенно распахнул дверь, закутанный в одеяло, сдернутое с постели. Щурясь на свет, Шон с изумлением смотрел на нее. Если бы Лиза увидела смятение в его глазах, если бы Шон спросил ее, что она здесь делает, она умерла бы, это убило бы ее.

Он ничего не сказал. Он схватил ее, втащил внутрь, в душную теплоту, пропитанную запахом мужчины, и обнял ее. Это было не формальное похлопывание по спине, а настоящее обволакивающее объятие. Он обхватил ее всю целиком и нежно сжал, как рука может сжимать редкий фрукт, осторожно, но крепко, чувственно оценивая.

Лиза собиралась объяснить все и приготовилась рассказать длинную историю, сделав особое ударение на том, что случилось вчера. Это было оправданием, подготовленным ею, и защитой. Но Шон не дал ей заговорить. Каким-то образом, не произнеся ни слова, Шон дал ей понять, как он безумно счастлив ее неожиданному появлению и что он хочет ее без объяснений. Когда объятие Шона ослабло, Лиза подняла к нему лицо, чтобы разглядеть его прекрасные черты, его глаза, которые изменяли весь его облик, становясь лучистыми от переполнявшего его желания. Но его поцелуй помешал ей насладиться этим зрелищем, он прижал к ее губам свои губы, такие сладкие на вкус и теплые, что она мгновенно перестала видеть и слышать.

Когда кровать выдвигали из стены автоприцепа, она занимала в нем все место. Не отрываясь от его губ, Лиза освободилась от одежды, побросав один предмет за другим на пол, переступила через хлопчатобумажные брюки, скинула кроссовки. И подняла руки, чтобы прижать его к себе так же, как он прижимал ее. Он позволил ей увлечь его за собой на кровать. Постель еще сохранила тепло его тела. Они лежали рядом, ее мягкие и полные груди растеклись по его груди, их ноги переплелись. Он ласкал ее кончиком языка, легкими, быстрыми прикосновениями. Она смеялась, отворачивая от него лицо.

— Я убежала! Я пришла к тебе навсегда.

— Ты чудо, — говорил он, — Ты лучше всех. А что с ней?

— Не знаю. Приехала полиция на двух машинах, они, наверное, увезли ее. — Лиза оценила его изумленный взгляд, его интерес. — Я к тому времени ушла. Ты доволен?

— Доволен ли я? Я с ума схожу от счастья. Но о чем ты говоришь; полиция? Какая полиция?

— Не знаю. Полиция из города.

— Что она сделала?

Лиза приблизила губы к его уху:

— Рассказать тебе об этом?

— Расскажешь мне много чего, но не сейчас. Шон медленно провел ладонями по ее спине от лопаток к попке и притянул ее изящно выгнувшееся тело ближе к себе. Не глядя, она ощущала на себе его взгляд, чувствовала, как он любуется гладкостью, белизной ее тела, наслаждается ее теплом. Его бедра скользнули меж ее бедер, сливая жар с жаром, плоть с плотью.

— Молчи, любимая, — сказал он. — Сейчас только это.

2

Лиза спала долго. Она очень устала. Кроме того, она испытала облегчение. Когда она проснулась, Шон сидел на постели и смотрел на нее. Лиза протянула руку, завладела его рукой и крепко сжала, не отпуская.

Так замечательно было смотреть на Шона. Правда, сравнивать его Лизе было особенно не с кем: мужчина на картине в Шроуве, черно-белые размытые образы в старых кинофильмах, почтальон, истопник, Джонатан и Бруно, Мэтт и еще один-два — вот, пожалуй, и все. Лицо Шона было бледным, черты резко очерчены, нос прямой, красные и полные для мужчины губы, темные глаза, в которых ей виделись мечты и надежды, и брови — как мазки кисти китайского художника. В гостиной Шроува висел рисунок, на котором были изображены листья ивы и птички с розовыми грудками, странный цветок, называвшийся, по словам Ив, лотосом, и буквы, составленные из черных завитушек, похожих на брови Шона. Его волосы были черны, как уголь. Лиза вычитала это сравнение, так как не очень-то представляла, как выглядит уголь.

— Ты проспала пять часов. — Шон произнес это с восхищением, как будто усмотрел в этом особую доблесть.

— В первую минуту, когда проснулась, я не поняла, где нахожусь. Мне никогда не приходилось спать не в сторожке.

— Ты шутишь, — сказал он.

— Нет, зачем мне это? Я никогда не спала вне дома. — И она с радостью объявила: — Теперь мой дом здесь.

— Ты чудо, — сказал Шон. — Мне повезло, что у меня есть ты, не воображай, что я не понимаю этого. Я не верил, что ты придешь, я думал: она не придет и не останется, не будет со мной, она исчезнет, и я потеряю ее. Не смейся, сам знаю, что говорю глупости.

— Я не хотела смеяться, Шон. Я люблю тебя. А ты меня любишь?

— Ты знаешь это.

— Тогда скажи.

— Я люблю тебя. Вот, теперь поняла? Разве я не доказал, что люблю тебя? Мне хотелось бы доказывать это все время. Позволь мне опять быть с тобой, детка, давай займемся этим снова, хорошо? Знаешь, чего мне хотелось бы больше всего? Заниматься этим с тобой беспрестанно, мы бы не ели, не спали, не смотрели бы телик и все такое прочее, мы только делали бы это снова и снова, и так до самой смерти. Ведь это была бы прекрасная смерть, верно?

Вместо ответа Лиза выскользнула из его объятий и переместилась в дальний угол кровати. Шон сложил там ее одежду, аккуратно встряхнув каждую вещь, разложил их одну подле другой, как сделала бы Ив. Лиза поспешно сунула ноги в брюки, натянула рубашку.

— Я не хочу умирать, — серьезно возразила она. — Ни так, как ты предлагаешь, ни по-другому. — И неожиданно она подумала то, что прежде не приходило ей в голову. — Ведь ты не станешь ни к чему меня принуждать, если я не захочу, правда, Шон?

На секунду он разозлился.

— Зачем ты говоришь такие вещи? Что за странная просьба? Я тебя иногда не понимаю.

— Не важно. Это просто мысль. У тебя никогда не бывает скверных мыслей?

Шон пожал плечами. Лицо его погасло, желание исчезло.

— Я приготовлю чай. Или ты предпочитаешь кока-колу? У меня есть кока-кола, и, пожалуй, это все, чем я богат. Еды совсем нет, нам надо съездить в деревню, в магазин.

«Хоть бы кусочек, — подумала Лиза. — У меня во рту не было ни крошки». Она не станет рассказывать ему ничего.

— Шон, — сказала она, устроившись в углу и прислонившись спиной к стене. — Шон, нам надо уехать. Я имею в виду, совсем уехать из этих мест. Чем дальше от нее, тем лучше.

— От твоей мамы?

— Почему, ты думаешь, приехала полиция? Я говорила тебе, что приехала полиция. — Произнеся эти слова, Лиза поняла, что Шон ничего не думает. Вероятно, он пропустил ее упоминание о полиции мимо ушей. Он был охвачен желанием, помимо которого для него не существовало ничего. Лиза разделяла его чувства, она сама испытала то состояние, когда становишься глухим, слепым, перестаешь воспринимать окружающее, когда переполнен и насыщен только одним, когда перехватывает дыхание и теряешь сознание. — Я же говорила тебе.

— Разве? Не знаю. А зачем она приехала?

— Можно мне кока-колы? — Она довольно долго интригующе молчала. — Все думают, что я нахожусь у ее подруги Хетер. Ив отослала меня туда. Но я пришла к тебе.

— Расскажи мне, что она сделала.

На его лице отражались легкое недоверие и какая-то… как бы снисходительность, да, пожалуй, это было самое подходящее слово. Сейчас она его здорово удивит. Он-то небось думает, что речь идет о каком-нибудь воровстве или — Лиза напрягла память — противозаконных денежных махинациях. Шон сел туда, где сидел раньше, и наконец-то внимательно посмотрел на нее. Лизе понравилась его сосредоточенность.

— Она убила человека, — сообщила Лиза. — Вчера. Вот почему они приехали и забрали ее, и, боюсь, они захотят забрать и меня, в качестве свидетельницы или что-нибудь в этом роде. Они захотят допросить меня, а потом, вероятно, поместят в какой-нибудь приют. Я о таком слышала. Я ведь такая молодая, семнадцать мне исполнится только в январе.

Лиза ошибалась относительно его сосредоточенности. Шон не слушал ее. Снова ее слова не дошли до его сознания, но по другой причине. Он смотрел на нее, слегка приоткрыв рот. Она заметила, что его верхняя губа искривилась, как у человека, охваченного ужасом.

— Что ты сказала?

— О чем? О своем возрасте? Или что буду свидетельницей?

Шон помедлил в нерешительности, казалось, у него комок застрял в горле.

— О том, что она убила кого-то.

— Это случилось вчера, когда я вернулась после нашего свидания в лесу. По крайней мере, так я думаю. То есть на самом деле я не видела этого, но знаю, что она убила его.

— Послушай, любимая. — Неловкая ухмылка. — Я не верю тебе.

Эти слова озадачили ее, Лиза не умела отвечать на подобные заявления. Она отпила глоток-другой из треугольного отверстия в крышке банки. Ив как-то сказала ей, что когда кошка сомневается, не зная, как поступить, то она помахивает кончиком хвоста. Лиза чувствовала себя как кошка, но у нее не было хвоста, чтобы помахивать им. Следующий шаг должен сделать Шон, так как она не знала, как быть.

Встав, он отступил на несколько шагов назад. Прицеп был слишком мал и не позволял отойти дальше. Лиза отпила еще кока-колы, наблюдая за ним.

— Почему ты сказала, — спросил Шон, — что она кого-то убила? Это шутка? Ты хотела пошутить?



— Это правда.

— Не может быть.

— Послушай, Шон, я ничего не придумала. Именно поэтому я ушла из дома. Я не хотела, чтобы меня взяли под стражу и посадили под замок бог знает где. Я понимала, что на этот раз они заявятся. На этот раз они докопаются до правды, и это произойдет очень быстро. Я ждала их всю ночь.

Всегда бледное лицо Шона стало еще бледнее. Лиза заметила это и удивилась:

— Ты хочешь сказать, что она убила кого-то непреднамеренно?

— Не понимаю, что это значит. — Эту фразу ей приходилось часто повторять с тех пор, как она встретилась с ним.

— Она стреляла по птицам и подстрелила кого-то случайно, верно? Но ты говорила мне, что она никогда не поднимет руку ни на птицу, ни на кролика, ты сказала мне это, когда мы познакомились.

Только последние несколько слов дошли до ее сознания. Воспоминание об их первой встрече вызвало у нее улыбку. Она соскользнула с кровати и порывисто обхватила его руками.

— Разве это не замечательно, что я встретила тебя, а ты встретил меня? Это самое лучшее, что было у меня в жизни.

На этот раз он освободился из ее объятий.

— Да, любимая, все верно, это было великолепно. Но ты должна все рассказать мне. Об этом убийстве. Ведь это серьезная вещь, не так ли? Что случилось? Может быть, кто-то вторгся в чужие владения?

— Нет, — ответила она, — нет, ты не понимаешь.

— Черт возьми, ты права: я не понимаю и не пойму, если ты мне не расскажешь.

— Попробую. — Лиза села, и Шон сел, и она взяла его за руку. — Она убила его, Шон. Иногда это случается. — Слова эти ей самой показались дикими. — Она убила его, потому что хотела от него избавиться. Она хотела, чтобы он убрался с ее дороги, не важно почему, сейчас это не важно.

На этот раз Шон не сказал, что не верит ей, сказал лишь:

— Не могу этого постичь.

Что в таких случаях говорила Ив?

— Тогда ты должен просто это принять.

— А кого она убила? — По его тону Лиза поняла, что Шон все еще считает ее врушкой.

— Не важно, — нетерпеливо сказала она. — Мужчину. Ты его не знаешь. Шон, это правда, ты должен поверить мне. — Лиза пыталась сформулировать свои жизненные принципы, — Я не смогу жить с человеком, который во мне сомневается. — Его одобрительный смешок чуть не заставил ее расплакаться. Лиза не знала, как быть. — Я не могу этого доказать. Что мне сделать, чтобы ты поверил? Шон ответил упавшим голосом:

— Да я вроде уже верю…

— Я расскажу тебе все по порядку. — Лихорадочно затараторила Лиза, обняв Шона за плечи и приблизив к нему лицо. — Я расскажу тебе все, если хочешь, с самого начала, когда я была маленькой, с самых первых моих воспоминаний.

Он поцеловал ее. Когда Лизино лицо оказывалось так близко, он не мог ее не поцеловать. Его язык имел привкус карамельной сладости кока-колы, как, должно быть, и ее. Они сидели на постели, больше в прицепе негде было сидеть, и ее тело сделалось податливым и выгнулось, когда она откинулась назад, на мягкий матрас, желая его так же сильно, как утром. Шон заставил ее подняться, потянув за руки.

— Я хочу, чтобы ты рассказала мне, Лиза. Я хочу знать о тебе все. Но не сейчас. Сейчас расскажи мне о том, что сделала мама.

Обескураженная, она нахмурилась:

— Что толку? Ты не поверишь мне.

— Поверю, говорю тебе.

— Я думаю, что нам пора, надо отправляться в путь, а не сидеть здесь и разговаривать.

— Не волнуйся об этом, я обо всем позабочусь. Ты расскажешь мне о своей маме и том мужчине. — Лиза поняла по его глазам, какая мысль пришла ему в голову. — Он попытался изнасиловать ее, так?

— Он учил ее стрелять по голубям из ружья. Он вышел пострелять, и она сказала: «Покажи мне, как это делается».

— Ты, должно быть, шутишь.

— Это правда. Если ты будешь говорить так, я не стану рассказывать.

— Тогда верю. Продолжай.

— Я ненавижу, когда стреляют по птицам. Ненавижу людей, которые убивают кого-то, кроликов, белок, кого угодно, это плохо. И я думала, что Ив… моя мать, я думала, что и она так считает. Она так говорила, она научила меня думать так. Но Ив сказала ему, что голуби клюют овощи на ее огороде, и попросила его показать, как стрелять из ружья, и он сказал, что покажет. Понимаешь, мне кажется, он сделал бы все, о чем бы она его ни попросила, Шон.

— Она привлекательная женщина.

— Привлекательнее меня?

— Не болтай глупостей. И все это было на твоих глазах?

— Я была с тобой в лесу, — ответила Лиза. — Они не видели меня. Я прошла через сад, а они находились на лужайке, среди молодых посадок. Знаешь, звуки там разносятся ужасно далеко. Слышно, даже если люди тихо разговаривают. У них было только одно ружье на двоих, и я подумала, что она, должно быть, уговаривает его не стрелять голубей. Это ведь не запрещено, понимаешь, охота на фазанов начинается только в октябре, а по голубям стрелять можно, когда захочешь.

Бедняжки! Зачем ему это понадобилось, ведь он не был фермером и они не клевали его капусту, а если бы и клевали, голубям тоже надо жить, верно? Я подумала: вот молодец — она хочет остановить его, но она не сделала этого. Она вышла с ним, чтоб научиться стрелять. Я услышала их разговор, но не подумала, что она говорит серьезно. Когда я увидела их, я не могла понять, что происходит. Он начал показывать ей, как обращаться с ружьем, и она смотрела, а потом он протянул ружье ей. Я не хотела смотреть, как убивают птиц. Я отвернулась и пошла к сторожке. Потом раздался выстрел и сразу вслед за этим вопль, заглушивший хлопок выстрела. Тогда я обернулась и со всех ног пустилась обратно через лужайку, и там стояла Ив, глядя туда, где он лежал. Она не держала ружья, она выронила его, она смотрела вниз на тело и залившую его кровь.

Шон испуганно прикрыл рот рукой. Его глаза стали огромными. Он оторвал руку ото рта и провел ею по щеке, как бы вытирая ее.

— Что ты сделала? — спросил он тихо.

— Я ничего не сделала. Пошла домой. Она не сообщила полиции, и я не сообщала, так что, должно быть, это сделал Мэтт. Ты знаешь Мэтта?

— Конечно, знаю.

— Он был там, около дома. Только я не думаю, что он видел больше, чем я. Он догадался.

— Но ты сказала, что полиция только что приехала, они подъезжали, когда ты ушла — когда? Часа два назад?

— Они приехали вчера вечером. Они не видели меня. Понимаешь, они не заходили в сторожку, в тот раз не заходили. Сначала появились машины и черный грузовик, чтобы забрать тело. Я наблюдала за всем из окна спальни. Ив велела мне оставаться там и не выходить, чтобы меня никто не видел. Я и сама не хотела, чтобы меня видели. Она пошла в Шроув, и, по-моему, полицейские допрашивали ее там. Они допрашивали Ив, и они допрашивали Мэтта и жену Мэтта. Ив знала, что они вернутся, поэтому сказала, что я должна уехать. Ради моей безопасности, сказала она. Я убежала к тебе. Вот и все.

— Все?

— Не все, Шон. Мне понадобится много времени, чтобы рассказать тебе все.

— Я прикреплю к машине буксирный трос, — сказал он.

Лиза вышла из прицепа вместе с ним. День был теплым и душным, уже перевалило за полдень, и солнце расплескалось лужей света по белому небу. Не спуская глаз с Шона, Лиза обрывала ежевику с живой изгороди и пригоршнями ела ягоды. Она страшно проголодалась.

Потрепанный «доломит», как старая ломовая лошадь, медленно, с большим трудом сдвинул с места автоприцеп. Он слегка подвывал и выпускал клубы удушливого черного дыма. Лиза взобралась на место рядом с водителем и захлопнула дверцу. Машина и прицеп накренились, съезжая с травы на более плотное полотно дороги.

— Куда направимся?

— Придется ехать туда, где мне позволят припарковаться. До твоего прихода я думал попытать счастья у Веннера, им нужны сборщики оранжевого пепина, мы оба могли бы заняться этим.

— Оранжевый пепин созревает только к третьей неделе сентября, — возразила Лиза, не упускавшая случая продемонстрировать знания, которыми не обладал Шон. — Ну а далеко это место?

— Двадцать пять — тридцать миль. Тебя такое расстояние устраивает?

— Не знаю. Что еще ты умеешь делать? Шон рассмеялся.

— Электромонтером могу быть, ставить прокладки на краны, точить ножи. Я почти профессиональный автомеханик, справлюсь с работой автомойщика, садовника, — как тебе должно быть известно, — мою окна, ну и всякое другое, что пожелаешь. .

— Тогда почему яблоки?

— Для разнообразия. Я испокон веков собираю яблоки в сентябре и вишни в июле.

— Я голодная. Я чертовски проголодалась.

— Не чертыхайся, Лиза.

— Ты же ругаешься. От кого я, по-твоему, научилась?

— Я другое дело. Ты женщина. Не люблю, когда женщина чертыхается.

Она пожала плечами, как это делала Ив.

— Я ужасно голодна. Можем мы купить какой-нибудь еды?

— Да, можно взять навынос. — Он покосился на нее, вспомнил и объяснил: — Еда, которую приготовили для тебя в магазине, понятно? Или найдем кафе, может, придорожный ресторанчик, если встретим хоть один на шоссе.

Лиза больше не боялась. Страх, вероятно, не исчез, но отступил. Перспектива пойти в кафе взбудоражила ее. И еще вдвоем с Шоном. В магазинах Лизе случалось бывать, раза два за все годы, но настоящий ресторан, как он сказал, совсем другое дело. Она вспомнила, чтб прихватила с собой, когда покидала сторожку.

— У меня есть деньги. Сто фунтов.

— Господи помилуй, — произнес Шон.

— Они в прицепе, в моей куртке.

— Ты украла их? — Голос его звучал сурово.

— Конечно, нет. Ив дала их мне.

Шон промолчал. Лиза смотрела в окно на проплывавший мимо незнакомый ей пейзаж: ведь она никогда не бывала в этих местах. Они проехали через деревню, когда часы на церкви пробили три, и через десять минут оказались в довольно большом городке, где на рыночной площади была стоянка для машин.

Со всех сторон стоянку окружали торговые улочки — ряды маленьких кафе и магазинчиков. Лиза видела нечто подобное раньше, хотя и не здесь: срочная химчистка, строительная компания, агентство по продаже недвижимости, китайский ресторан, контора благотворительной организации, закусочный бар, опять строительная компания, страховая компания, индийский ресторанчик, банк, паб, картографический магазин, агентство по продаже недвижимости. Арка из розового стекла и золотистого металла вела в пустынную галерею магазинчиков. Возможно, все городки похожи на этот и все в них — одинаковое, возможно, так и положено.

Шон наметанным глазом быстро оценил ситуацию.

— Кафе закрыты: слишком поздно. Пабы должны быть открыты допоздна, но, кажется, они не работают. Попробую раздобыть для нас пирог и чипсы или что-то другое.

Ее голод был сильнее разочарования.

— Все, что хочешь. Тебе нужны деньги?

Лиза сказала это весело, пытаясь найти правильный тон, так как раньше ей не приходилось делать подобных предложений. Но Шон почему-то оскорбился.

— Надеюсь не дожить до того дня, когда придется брать деньги у подружки.

Как только он ушел, Лиза выбралась из машины. Она потянулась, вкушая свободу. Этого не стоило делать, так как почему-то ее пробрала дрожь, и виной тому была не погода, такая теплая, как в разгар лета. Ощущение было необычное — головокружение и даже дурнота, так что она чуть не упала.

Лиза открыла дверцу прицепа и забралась внутрь. Посидев пять минут и несколько раз глубоко вздохнув, она почувствовала себя лучше. Кровать убрана в стену, простыни и одеяла свернуты, а стол опущен, все готово, чтобы приняться за еду, как только вернется Шон. Пакеты, которые он принес, сочились жиром, и от них шел резкий запах жареного.

Лиза была так голодна, а запах чипсов и корнуэльских пирогов, которые Шон достал из пакета, был так соблазнителен, что ее вдруг прорвало. Неожиданно для себя и для него она разразилась потоком слез. Шон прижал ее к себе, гладил по волосам, пока она рыдала. Она дрожала, а сердце ее колотилось как бешеное.

— Все хорошо, все хорошо, любимая. Ты пережила шок, это разрядка, все будет хорошо. Я позабочусь о тебе.

Он успокаивал ее. Он гладил ее по волосам, и когда она уже не рыдала в голос, а просто плакала, вытер ей пальцами глаза, нежно, как женщина, так же неясно, как Ив, когда та проявляла нежность. Как только Лиза успокоилась, Шон сделал то, что она так любила: начал расчесывать ей волосы своим гребнем с толстыми тупыми зубьями. Гребень легко скользил по ее длинным темно-каштановым волосам, от корней к концам, и как только он замер, Лиза почувствовала прикосновение его пальцев — как они дотронулись и приникли к ее шее и мочке уха. Она задрожала, на этот раз не от шока или непривычного ощущения.

— Поцелуй меня, — сказал Шон.

Поцелуй оказался гораздо более страстным, чем он ожидал, продолжительный чувственный поцелуй, полный сдержанного огня, вырвавшегося теперь на свободу. Он засмеялся:

— Давай поедим. Я думал, что ты голодная.

— О да. Я проголодалась.

— А не скажешь.

Она впервые попробовала корнуэльский пирог. Ей не с чем было сравнивать, и Лиза не знала, хороший это пирог, обычный или плохой, но он ей понравился. В прошлом ей никогда не позволяли есть руками. Вся ее жизнь подчинялась мягко навязанным, но жестким правилам.

— Когда мы доберемся до места, — заявила Лиза, — я расскажу тебе историю моей жизни.

— Хорошо.

— Конечно, не знаю, но мне кажется, что история эта очень необычна.

— Тебе предстоит еще долгий путь, лет эдак на семьдесят.

— Можно взять последний чипс? Я расскажу тебе все с самого начала, с того момента, как помню себя. Мне тогда было четыре года, и тогда она убила первого.

Лиза оторвала кусок от рулона туалетной бумаги, который Шон держал рядом с кроватью вместо салфеток, и вытерла рот. Когда Лиза обернулась к нему, чтобы сказать, что готова, они могут отправляться, когда он захочет, то увидела, что Шон пристально смотрит на нее и на его лице застыло выражение ужаса.

3

Одним из первых ее воспоминаний был поезд. Стояло лето, и они с матерью вышли погулять в поле, когда услышали свисток паровоза. Одноколейная дорога проходила по долине между рекой и пологими отрогами высоких холмов. Это была небольшая ветка, и позднее, когда Лиза подросла, мать сказала ей, что более живописного маршрута нет на Британских островах. Ее глаза сияли, когда она говорила об этом.

Но в тот запомнившийся Лизе полдень пассажиров было немного, и те не выглядывали из окон, оценивая красоту пейзажа, разве что все любовались высокими холмами с другой стороны, и когда мать помахала им и Лиза присоединилась к ней, никто не помахал в ответ. Поезд прошел мимо не очень быстро и исчез в круглом черном жерле туннеля, который пробуравил склон холма.

Лиза подозревала, что они с матерью приехали туда незадолго до того дня, когда она впервые увидела поезд. Если бы они жили там давно, она видела бы поезд раньше. Возможно, они поселились в сторожке всего за несколько дней до этого. Откуда они приехали, Лиза не имела представления ни тогда, ни много лет спустя. В ее памяти не сохранилось никаких образов из предшествовавшего тому дню прошлого: ни лиц, ни картин, ни голоса, ни прикосновения.

Существовала только мать. Существовала только сторожка, где они жили, и ворота, увенчанные аркой, с маленьким домиком в одну комнату за ними, и в отдалении Шроув-хаус. Дом был наполовину скрыт высокими красивыми деревьями, его стены таинственно и заманчиво поблескивали между их стволов. Когда мать читала Лизе сказки, а в них часто упоминался дворец, она обычно говорила: «Как Шроув, вот что такое дворец, дом как Шроув». Но все, что Лиза могла разглядеть в этом Шроуве, пока ей не исполнилось почти пять лет и пожелтевшие листья не облетели с деревьев, были призрачная серость, сияние окон, блеск шифера под лучами солнца.

Позднее Лиза увидела Шроув во всем его великолепии, увенчанный каменной балюстрадой, расколотой надвое треугольником фронтона, со множеством окон, с разлетом лестниц и статуями в нишах. Она сознавала даже тогда, что дом, казалось, нежится в солнечных лучах, самодовольно ухмыляясь в усы.

Почти каждый день мать уходила в дом, который напоминал дворец из волшебной сказки, иногда на несколько часов, иногда всего минут на десять, и когда она уходила, то запирала Лизу наверху в ее спальне.

Домик у ворот был сторожкой при Шроув-хаусе. Позднее, когда Лиза подросла, мать рассказала ей, что она построена в готическом стиле и не такая старая, как сам дом. Ее строили так, чтобы сторожка напоминала средневековый замок, поэтому ее снабдили башенкой с бойницами на самой верхушке и высоким остроконечным фронтоном. От фронтона была перекинута через ворота арка, опиравшаяся другим концом на маленький домик, который, благодаря узким окнам и кованой двери, напоминал миниатюрный замок.

Ворота были железные, всегда настежь распахнуты и украшены затейливой надписью: Шроув-хаус. Сторожка, и арка ворот, и маленький замок были сложены из небольших кирпичей, коричневато-красных, как плоды шиповника. У Лизы и матери наверху были две спальни, гостиная и кухня внизу и уборная на улице. И все. У Лизы была спальня в башенке, откуда открывался вид на весь сад, лес, парк Шроува и все, что находилось за ним. Лиза не любила, когда ее запирали в спальне, но страшно ей там не было, и она ни разу не протестовала.

Мать оставляла ее с каким-нибудь заданием. Она начала учить Лизу читать, поэтому покупала ей моющиеся детские книжки с буквами, напечатанными на коленкоровых страницах. Она также давала ей бумагу, два карандаша и книгу, чтобы срисовывать картинки. У Лизы была детская бутылочка с апельсиновым соком, потому что если бы ей дали стакан или чашку, она могла бы расплескать сок на пол. Иногда ей оставляли два бисквита, не больше двух, или яблоко.

Лиза тогда не знала, что делает мать в Шроув-хаусе, но позднее она выяснила это, потому что мать начала брать ее с собой, и Лизу больше не запирали в спальне — за исключением тех случаев, когда мать уезжала за покупками. Но это началось позднее, больше чем через полгода после того, как все случилось, когда настала зима, и снег покрыл склоны холмов, и все деревья стояли голые, кроме громадных голубых кедров и высоких черных елей.

До этого, летом, привезли собак. Лиза видела собак, кошек или лошадей, а также других животных, не считая диких, только на картинках. Ей казалось, что этих двух собак привезли на другой день, после того как они с матерью гуляли в полях и видели первый поезд, но это могло случиться и позднее, через неделю или даже через месяц. Нелегко было вспомнить, сколько прошло времени, через столько лет.

Собаки принадлежали мистеру Тобайасу. Их привез не он, а другой мужчина. Лиза ни разу не видела мистера Тобайаса, только слышала о нем, и ей не представлялось случая увидеть его долго, очень долго. Мужчина, который привез собак, приехал в машине, напоминавшей крытый фургон, внутри которого была перегородка из белой проволоки, отделявшая заднюю часть кузова, где находились собаки, от передних сидений. Мужчину звали Мэтт. Он был невысокий, крепко сбитый, с широкими плечами, очень сильный, судя по всему, и его волосы от широкого красного лба росли вверх, как щетинки на щетке.

— Это доберман-пинчеры, — сказала мать. Она всегда все объясняла, медленно и старательно. — В Германии, это другая страна, очень далеко отсюда, их обычно тренируют как полицейских собак. Но эти собаки — домашние. — Она обратилась к Мэтту, который как-то странно смотрел на нее: — Как их звать?

— Эта Хайди, а тот Руди.

— Они ведь собаки мирные и дружелюбные, правда?

— Вам и малышке они не причинят вреда. На женщин они никогда не нападают, так они обучены. Но я бы и сам поспешил вскарабкаться на ближайшее дерево, если бы кто-то крикнул: «Фас!», когда они неподалеку.

— Вот как? Мистер Тобайас не говорил об этом.

— Подумал, что иначе вы можете отказаться присматривать за ними, смею сказать. — Он оглядел высокие холмы за долиной так, словно это были Гималаи. — Немного одиноко здесь, как по-вашему? Не скажешь, что жизнь здесь бьет ключом.

— Вот это мне и нравится.

— Вкусы разные, хотя мне казалось, что такой красотке должно хотеться чего-то повеселее. Ярких огней, ну там… потанцевать, сходить в кино… Осмелюсь спросить, не пригласите ли на чашечку чая?

— Нет, не приглашу, — ответила мать и, взяв в одну руку поводки собак, а в другую — руку Лизы, вошла в сторожку и захлопнула дверь. Мужчина, оставшийся за порогом, произнес какое-то непонятное Лизе слово, которое мать назвала грязным и запретила повторять. Они услышали, как заворчал, как бы рассердившись, мотор машины.

Собаки принялись облизывать Лизу. Они лизали ей руки, а когда она погладила их, облизали ее лицо. Их шкуры были на ощупь удивительные — лоснящиеся, как кожа, мягкие, как мех, гладкие, как ее макушка, после того как мать вымоет ей голову.

Лиза сказала матери:

— Хайди и Руди черные на коричневой подкладке, — и мать рассмеялась и ответила, что это верно, именно так они и выглядят.

— Ты не можешь помнить слово в слово то, что говорили твоя мама и он, так ведь? — спросил Шон.

— Конечно, не могу. Но это было что-то вроде этого. Я знаю все, что она говорит, и хотела бы произнести. Видишь ли, я знаю ее так хорошо, знаю ее в совершенстве, потому что не знаю никого другого.

— А как же я? Ты знаешь меня.

Лиза поняла, что обидела его, и попыталась внести поправку:

— Я знаю тебя сейчас. В то время не знала.

— Тогда продолжай. Что случилось с собаками?

— Ив присматривала за ними по просьбе мистера Тобайаса. Он должен был уехать, отправлялся повидаться с матерью во Францию и почему-то не мог взять с собой собак.

— Карантин.

—  — Что?

— На обратном пути ему пришлось бы поместить их обоих в карантин на полгода, а это все равно что запереть их в конуре. Таков закон.

— Думаю, дело было в этом.

— Почему Мэтт не мог присмотреть за ними, если он жил где-то поблизости?

— В Озерном крае. У него была работа, он работал с утра до ночи. Он не мог выгуливать их… или не хотел. Так или иначе, Ив с удовольствием взяла на себя заботу о них ради мистера Тобайаса, она хотела сделать ему приятное. Похоже, они прожили у нас недели две или три, точно не помню. Я полюбила их, я хотела, чтобы мы завели собаку, после того как их увезли, но Ив не позволила. Она сказала, что мистеру Тобайасу это не понравилось бы.

— Значит, она не их убила?

— Я же говорю тебе, что это был человек, мужчина.

Лиза так и не узнала, кто он был и что попытался сделать. Теперь, по прошествии двенадцати лет, когда она стала взрослой и сама делала то, что делают взрослые, у нее возникли предположения.

Именно Лиза первой увидела его. Мать ушла в Шроув, заперев Лизу в спальне. Где были собаки, Лиза не знала. Возможно, в маленьком замке, где они спали по ночам, или даже в Шроуве, так как в каком-то смысле это был их дом. Ведь он принадлежал мистеру Тобайасу, их хозяину.

Мать ушла надолго. Кто мог бы сказать, сколько времени длилось то продолжительное отсутствие на самом деле? Все выглядит по-другому, когда тебе четыре года. Полчаса? Час? Или только десять минут? Лиза прочитала буквы в моющейся книжке и составила из них слова «пес», «кот», «кровать», «койка». В детской бутылочке не осталось ни капли сока, и вся бумага была исписана карандашом.

Лиза вскарабкалась на кровать и на четвереньках пробралась к окну. Комната была шестиугольной, в три окна, но кровать в ней можно было поставить только возле того окна, из которого открывался самый красивый вид. Солнце сияло, река серебрилась под его лучами, и ветер гнал облака, тени которых скользили по склонам высоких холмов. Где-то просвистел невидимый поезд и появился в поле ее зрения, выйдя из туннеля. Лиза влезла на стул, чтобы выглянуть из окна, которое выходило на ворота и маленький замок.

Обычно там было пусто, а если кто и появлялся, то только мать, молочник и почтальон по утрам и иногда мистер Фрост на своем тракторе. Изредка на дороге, ведущей к мосту, показывалась машина, но чаще всего дорога была пуста, так что, увидев незнакомого мужчину, Лиза от неожиданности подпрыгнула. Он держался за створку ворот и смотрел в сторону Шроува, высокий мужчина в брюках, которые мать называла джинсами, коричневом кожаном пиджаке и с матерчатой сумкой за спиной.

Внезапно он поднял глаза к ее окну и увидел Лизу между занавесками. Лиза поняла, что мужчина заметил ее, и испугалась. Она не могла объяснить почему, но, наверное, из-за его лица, неприятного лица, необычного, со всех сторон обрамленного кудрявыми русыми волосами, из-под которых выглядывали глаза и выдавался нос. Позднее Лизе пришло в голову, что испугала ее борода, которая была для нее в новинку. Второго бородача она увидела только в городе, когда Бруно и мать взяли ее туда за покупками.

Лиза испугалась, что мужчина направится к сторожке, и войдет в нее, и поднимется наверх, чтобы забрать ее. То, что она отпрянула от окна, проползла по полу и спряталась под кроватью, не спасло бы ее, и Лиза понимала это. Она понимала это даже тогда. Но все же она чувствовала себя чуть спокойнее в своем убежище, так как ей казалось, что в нем мужчина найдет ее не сразу. Мать заперла дверь ее комнаты и переднюю дверь сторожки, но Лиза боялась, что мужчина все равно до нее доберется.

Прошла целая вечность, и вернулась мать. Она вытащила Лизу из-под кровати, крепко обняла и сказала, что не видела никакого мужчины, и если даже кто-то приходил, то он, вероятно, человек не злой. А если злой, она натравит на него Хайди и Руди.

— Как ты узнаешь? — спросила Лиза.

— Я все знаю.

Лиза поверила, что это правда.

Позднее в тот же день раздался стук в дверь, и когда мать открыла ее, у порога стоял тот мужчина с бородой, он попросил стакан воды. Лиза подумала, что мать откажет ему, она стояла, вцепившись в юбку матери и испуганно озираясь, пока мать не велела ей отпустить ее и не вести себя так глупо. Мужчина попросил простить его за беспокойство.

— Пойди и принеси, пожалуйста, воды, Лиза, — сказала мать. — Не в стакане, а в кружке. Ты знаешь, как это сделать.

Лиза знала. В некоторых отношениях мать воспитывала в ней самостоятельность. Только в некоторых отношениях, конечно. Уже давно Лиза наливала себе воды, когда хотела пить, взбиралась на стул у раковины, доставала с полки кружку, поворачивала кран, наполняя кружку, а потом, стараясь быть очень внимательной, закрывала кран. Она проделала все это теперь, наполнив водой кружку, на которой была изображена дама в короне, и отнесла ее к передней двери. Немного воды расплескалось по дороге, но тут уж ничего не поделаешь.

Мужчина попил. Лиза видела так мало людей, что запоминала до мельчайших подробностей тех, кого видела. Он держал кружку в левой руке, не в правой, как Лиза и мать, и на третьем пальце этой руки было широкое золотое кольцо. Тогда она впервые увидела кольцо на чьей-то руке, так как мать колец не носила.

— Спасибо, детка, — сказал он Лизе, возвращая кружку. — Здесь поблизости кто-нибудь предоставляет П и П? — спросил он мать.

— Что-что?

— П и П. Пищу и постель.

— Здесь в округе никто ничего не предоставляет, — ответила мать, произнеся эти слова с явным удовольствием. Она вышла за порог, заставив его отступить назад, и обвела руками горизонт. — Получите то, что видите.

— Тогда мне лучше поскорее убираться отсюда. Мать ничего не ответила. Она сделала то, что Лизе не нравилось, когда это относилось к ней. Она как-то по-особому подняла и потом опустила плечи, пристально глядя при этом в глаза, но без улыбки и ничего не говоря. До этого Лизе не случалось видеть, чтобы мать делала так в разговоре с кем-нибудь, кроме нее.

Из окна материнской спальни наверху, того, которое выходило на проселочную дорогу, они смотрели на этот раз вместе, как уходит мужчина. Только отсюда была видна проселочная дорога, с одной стороны она огибала рощу и вела к мосту, а с другой — поначалу переходила в узкую дорожку, а потом в тропинку. Мужчина шел медленно, как будто его сумка с каждым шагом становилась тяжелее. В том месте, где дорожка начала петлять, сужаясь еще больше, он остановился и оглянулся на Шроув или, возможно, просто на высокие холмы.

Он затерялся среди деревьев, но они продолжали смотреть и через некоторое время увидели его снова, теперь уже маленькую фигурку, бредущую по тропинке вдоль живой изгороди из кленов. Потом они затеяли игру, кто будет видеть его дольше. Но когда Лиза слишком увлеклась игрой, мать сняла ее с окна, и они пошли вниз, чтобы продолжить урок чтения. Каждый день по часу мать учила Лизу читать, и каждое утро по часу она учила ее писать. Уроки вскоре стали значительно длиннее, прибавились арифметика и рисование, но ко времени появления мужчины с бородой уроки длились всего два часа в день.

Каждое утро спозаранку, задолго до урока письма, они выводили на прогулку собак. Хайди и Руди привыкли находиться в доме, так что не могли жить в конуре на улице, что, как считала мать, было бы лучше всего, поэтому собаки спали в маленьком замке. Лиза ни разу не заходила туда до появления собак, но у матери теперь был ключ, и она взяла Лизу с собой. Лиза увидела комнату такой же формы, как ее спальня, шестиугольную, с узкими стрельчатыми окнами, только без стекол, с каменным полом, покрытым соломой, поверх которой лежали два старых одеяла и две подушки для собак. Руди и Хайди прыгали вокруг, тыкались в нее носом и лизали лицо, проявляя шумную радость и выражая так свое удовольствие от того, что их выпустят.

Лиза подумала, как ужасно было бы, если бы на лугах собаки наткнулись на мужчину с бородой. Но они никого не встретили, если не считать лисицы, направлявшейся в свою нору с кроликом в пасти. Мать приказала собакам сидеть смирно, успокоиться, и они повиновались. Она рассказала Лизе о лисицах, как они живут и воспитывают в норах свое потомство, как люди охотятся на них и как это плохо.

Вероятно, именно в то утро впервые Лиза увидела зимородка. Это случилось приблизительно в это время, но она не уверена. Мать сказала, что зимородки редкие птицы, и когда увидишь зимородка, надо позвонить в Общество по охране зимородков графства и сообщить об этом. Так что, должно быть, это было в то утро, так как после того, как они пошли домой и собаки вернулись к себе, мать заперла Лизу в спальне и отправилась в Шроув позвонить по телефону.

Лиза читала слова в моющейся книжке и на листе бумаги рисовала портрет матери. Всем этим она могла заниматься и на следующий день, но Лизе казалось, что это было именно в День зимородка. Приблизительно с этого времени у нее засело в голове, что у всех мужчин волосы светлые, а у всех женщин — темные. Истопник был блондином, и такими же были почтальон, и Мэтт, и мужчина с бородой, а они с матерью были темноволосыми. Лиза нарисовала портрет матери с длинными темными волосами, распущенными по спине, и ее длинную цветастую юбку и сандалии.

Она едва успела закончить картинку, когда мать отперла дверь и выпустила ее. В гостиной что-то изменилось. Лиза сразу заметила это. На стене над камином висела длинная темно-коричневая трубка с деревянной рукоятью. Прежде Лиза никогда не видела ничего подобного, но поняла, что мать, должно быть, принесла это из Шроува.

— Это было ружье, — сказал Шон.

— Дробовик. В Шроуве было полно ружей. Я размышляла об этом позднее… я хочу сказать, через много лет, и думаю, что тот мужчина всерьез напугал ее. Напугал, возможно, не то слово, ее не напугаешь. Скажем, пробудил в ней ощущение опасности.

— Да, вероятно, она посчитала, что не следовало говорить: «Получите то, что видите». Иными словами, что на много миль вокруг нет ни души.

— Наверное.

— Но он ушел, так ведь?

— Он вернулся.

По вечерам было светло почти до десяти часов, но Лизе к семи полагалось быть в постели. Ей давали чай с хлебом из муки всегда грубого помола и яйцо или кусок сыра. Пирожных и конфет в доме не водилось, и прошло немало лет, прежде чем Лиза узнала, что это такое. За хлебом следовали фрукты в неограниченном количестве и стакан молока. Молочник приходил три раза в неделю, еще один мужчина со светлыми волосами.

Когда чаепитие заканчивалось, мать читала ей сказку: Ганса Андерсена или Чарлза Кингсли, книги брали из библиотеки в Шроуве. Потом мать купала ее в ванне с деревянной крышкой, стоявшей у них в кухне. Лизу не запирали на ночь в спальне, ее никогда не запирали, кроме тех случаев, когда мать уходила в Шроув или ездила за покупками в город. Когда Лизе не удавалось заснуть, она знала, что бесполезно кричать или плакать, так как мать не обратит внимания, и если Лиза спустится вниз, мать пожмет плечами и одарит ее одним из тех безмолвных взглядов, а потом снова отведет наверх.

Так что ей оставалось только бродить наверху, выглядывать из окон, надеясь увидеть что-то интересное, хотя она никогда ничего не видела. Если мать и знала, что Лиза заходит в ее комнату и играет с ее вещами, она не подавала вида. По вечерам мать читала книги, Лиза знала это, или слушала музыку, вставив в уши проводки от черного квадратного ящика.

В комнате матери Лиза открывала дверцу шкафа и разглядывала длинные разноцветные юбки, которые носила мать, и другие вещи, которые она никогда не носила, длинные шарфы, пару больших соломенных шляп, желтое платье с оборкой на подоле. Лиза совала нос в шкатулку с драгоценностями, стоявшую в ящике туалетного столика, и могла в точности рассказать, что лежит в шкатулке: длинная нитка зеленых бус, гребень для волос, сделанный из коричневого крапчатого материала с вставленными в него сверкающими бриллиантиками, деревянная брошка и еще одна, из перламутра. Мать рассказывала Лизе, по какому случаю она надевала брошку, так же как она рассказывала ей, что зеленые бусины — это нефрит, а две пары сережек сделаны из золота.

В тот вечер зеленые бусы и одна пара сережек исчезли, потому что мать надела их. Лиза закрыла шкатулку, вернулась в свою комнату и встала на коленях на кровати, глядя в окно. Сад при сторожке, в котором мать позднее выращивала горох, бобы и салат-латук, сладкие ягоды на кустах и клубнику под сетками, в то время был в основном просто голой землей. Мать перекопала его в тот день, работая вилами. На мягком красно-коричневом квадрате, пересеченным двумя дерновыми дорожками, росло только одно дерево, одинокая вишня.

Лиза перевела взгляд вверх, ожидая появления последнего, направляющегося на юг поезда, который должен был пройти примерно в половине девятого. Она тогда ничего не знала о севере и юге или половине девятого, хотя мать учила ее распознавать время и понимать карту, однако знала, что последний поезд выйдет из туннеля, когда будет еще светло, но после захода солнца. Все небо принимало тогда красноватый оттенок, хотя из комнаты не было видно, куда заходит солнце. Как только оно садилось, высокие холмы становились серыми, а лес из зеленого превращался в нежно-синий.

Поезд, свистнув, вырвался из туннеля и, пыхтя, прополз мимо. В вагонах горел свет, хотя на улице еще не стемнело. Он остановится на станции под названием Ринг-Велли, которой из окна не видно. Издалека поезд казался очень маленьким, длинным и извивающимся, как многоножка, которая жила неподалеку от черного входа. После того как поезд исчез, смотреть из окна стало не на что. Лиза сползла с постели и на цыпочках прошла через площадку в комнату матери.

Отсюда можно было наблюдать за летучими мышами, которые жили в крыше амбара за дорогой и совершали налеты на ночных бабочек и комаров. Иногда там появлялась большая кремового цвета сова, голова которой была похожа на кошачью, нарисованную в книге. Лиза никогда не видела живой кошки. Но в тот вечер было слишком рано для сов. Внизу, под окном, на маленьком клочке палисадника, цвет красных и розовых гераней начинал постепенно сливаться в один, а белые цветы душистого табака казались более яркими. Если бы окно было открыто, Лиза почувствовала бы их запах, так как они начинали пахнуть в сумерках.

Не успела Лиза подумать, что ничего не случится, уже стемнело без всяких происшествий, как открылась парадная дверь, и вышла мать, на ней была зелено-ало-синяя юбка и красная кофточка, зеленые бусы и золотые серьги в ушах, а на плечи наброшена черная шаль. Она открыла калитку в стене, окружавшей сад, отперла дверь маленького замка, и собаки вырвались наружу. Мать сказала:

— Спокойно. Сидеть, — и они сели, хотя дрожали мелкой дрожью, как видела Лиза, возмущенные этой насильственной неподвижностью.

Мать сказала:

— Гулять, — и собаки принялись резвиться вокруг нее, подпрыгивая и пытаясь лизнуть ее, но скоро им это надоело, так как она не обращала на них внимания. Мать обогнула сторожку и исчезла из вида, собаки последовали за ней, но Лиза знала, что она не уйдет далеко, потому что вечерами она никогда этого не делала.

Лиза бегом вернулась в свою спальню, вскарабкалась на кровать и прижалась лицом к окну. Снаружи пронеслась летучая мышь, в такой близости от нее, что Лиза отпрянула назад, хотя знала, что их разделяет стекло. Руди и Хайди были в саду позади сторожки, играли, дрались друг с другом и шутливо ворчали, катаясь по земле. Матери с ними не было. Мать, должно быть, вернулась в дом.

Выйдя на лестничную площадку, Лиза прислушалась, но снизу не доносилось никакого шума, свидетельствующего, что мать дома. Она побежала в комнату матери и подобралась к окну. Мать сидела на стене, слушая музыку, выходившую из обруча на ее голове, и держа в руках маленькую черную коробку.

Где же собаки? В саду позади сторожки их теперь не было, как обнаружила Лиза, вновь забравшись на свою кровать. Они, должно быть, выскочили через дыру в ограде и убежали в рощу, как иногда делали. Но собаки были хорошо обучены, они всегда возвращались на зов.

Теперь стало скучно, поскольку больше ничего не происходило: мать сидела на стене, поджидая, когда собаки закончат свои игры. Лиза привыкла бродить из комнаты в комнату и не считала обязательным вернуться в постель, чтобы заснуть. Иногда она засыпала где придется, и мать находила ее спящей на лестничной площадке или в кресле перед окном. Утром Лиза всегда просыпалась в своей кровати. Но сейчас она не хотела ложиться, она не устала.

Возможно, мать задумала что-то необычное. Лиза побежала обратно, чтобы проверить свои догадки. Мать все еще сидела на том же месте, все еще слушала музыку. Теперь почти стемнело, но все-таки было не настолько темно, чтобы не увидеть мужчину с бородой, приближавшегося по проселочной дороге со стороны моста. Мужчина выглядел точно так же, как раньше, только на этот раз он не взял с собой сумки.

Он шел бесшумно по песчаной дорожке. Мать не могла слышать его шагов с этой штукой на голове и музыкой, льющейся ей в уши и называвшейся «Вагнер».

Лиза испугалась. Мать говорила, что собаки защитят их, но собак поблизости не было, собаки убежали далеко в лес.

Лиза больше не могла смотреть.

Почему она не застучала в окно, чтобы предупредить мать? Ей пришло это в голову только после того, что случилось. В первый раз, когда приходил мужчина, Лиза спряталась под кровать, во второй раз она дала ему напиться. На этот раз она закрыла глаза руками. Они разговаривали, Лиза слышала их голоса, но слов не могла разобрать. Очень осторожно Лиза разомкнула пальцы и посмотрела сквозь них, но мать и мужчина исчезли. Они или подошли совсем близко к сторожке, или же гуляли за домом. Лиза побежала в свою комнату и не успела забраться в кровать, как услышала крик матери.

— Что он с ней делал? — спросил Шон.

— Она так и не рассказала мне, ни тогда, ни позже. Сейчас я знаю, конечно, знаю. Когда она закричала, я так испугалась, что зажала уши, но я все же слышала, окно было открыто. Я подумала, что мужчина, вероятно, поймает ее и… сделает своей пленницей или что-нибудь в этом роде, а потом придет и заберет меня.

— Ты была всего лишь ребенком.

— И на много миль вокруг ни души. Тебе это известно. Там никогда никто не жил. Если бы кто-то оказался поблизости, этого не случилось бы, ничего не было бы.

Темнота еще не наступила, но начинались долгие летние сумерки. Когда крик матери замер, Лиза услышала смех мужчины и хриплый невнятный шепот. Она выглянула из окна, ей необходимо было посмотреть, и она увидела мать на дерновой дорожке, а мужчина лежал сверху. Одной рукой он пытался удержать ее в этом положении, а другой расстегивал свои джинсы.

Лизу охватил такой ужас, что не могла ни крикнуть, ни что-то предпринять. Но мать смогла. Мать повернула голову под рукой мужчины, обхватившего ее шею, и укусила его за палец. Он подскочил и затряс кистью, выкрикнув то слово, которое произнес Мэтт на их пороге, и мать закричала:

— Хайди, Руди! Фас! Фас!

Из леса выскочили собаки. Они мчались во всю прыть, так, будто ожидали зова, будто прятались среди деревьев, прислушиваясь, не прозвучит ли команда. В полумраке они уже не казались мирными и дружелюбными собаками, которые готовы лизнуть тебя в лицо, это были исчадия ада, хотя Лиза тогда не слышала об исчадиях ада.

Собаки не прыгнули на мужчину, они буквально налетели на него. Все восемь мощных черных лап оторвались от земли, и псы взвились в воздух. Их пасти зияли черными провалами, и Лиза видела их белые, блестящие клыки. Мужчина, начавший было вставать, упал на спину, когда собаки набросились на него. Он закрыл лицо руками и катался по земле. Хайди зажала в челюстях половину его великолепной русой бороды, а Руди вцепился ему в горло. Собаки шумно дышали и издавали грубое угрожающее рычание.

Мать легко вскочила на ноги, будто ничего не случилось, и отряхнула юбку. Она стояла подбоченившись, шаль свободно свисала с ее плеч, и спокойно наблюдала за тем, как собаки терзают мужчину, а мужчина вопит от боли и извивается всем телом.

Через некоторое время она сказала:

— Хватит, собачки, этого достаточно. Теперь успокойтесь. Лежать.

Собаки тут же повиновались ей. Поразительно, но они остановились в тот момент, как она заговорила. Морда Руди была испачкана кровью мужчины, а из пасти Хайди торчала его борода. Мужчина снова перекатился на живот и обхватил голову руками, но кричать он перестал, он не издавал ни звука. Мать, наклонившись над ним, внимательно его осмотрела, она не прикоснулась к нему руками, лишь пихнула его маленькой изящной ножкой.

Лиза тихонько вскрикнула в своей спальне наверху, жалобно заскулила возле закрытой двери.

— Он был мертв? — хрипло спросил Шон.

— О нет, он не был мертв.

— Что она сделала?

— Ничего. Она просто смотрела на него.

— Она не оказала помощи? Ты говорила, что в Шроув-хаусе был телефон.

— Конечно, она не оказала помощи, — нетерпеливо ответила Лиза.

Мать взяла собак за ошейники и отвела их на ночь в маленький замок. Лиза увидела это из другого окна и услышала, как мать входит в их дом и закрывает за собой переднюю дверь. Лиза выбежала на лестничную площадку и прислушалась. В гостиной мать двигала стул, и по доносившимся снизу звукам Лиза поняла, что мать встала на стул, а потом спрыгнула с него. Лиза пробралась по кровати до окна, чтобы еще раз посмотреть на мужчину, лежавшего на траве. Он еще был там, но уже не лежал лицом вниз.

Теперь по-настоящему стемнело, стало так темно, что ничего не было видно, кроме силуэта сидящего мужчины, который склонил голову к коленям и обхватил ее руками. Скоро он встанет, и уйдет, и оставит их, и все будет в порядке. Лиза вглядывалась в темноту, надеясь, что так и случится.

Внезапно она очень ясно увидела мужчину в широкой полосе света. Задняя дверь была открыта, и свет падал из кухни. Лиза сморщила нос в гримасе, потому что лицо мужчины и борода были залиты кровью. Вот так же выглядели ее коленки, когда она упала и ободрала их на гравии.

В полосе света возникла мать, поднимавшая в руках какой-то предмет, а потом раздался ужасный грохот. Мужчина упал навзничь, слегка дернулся, по его телу прошла дрожь, и он затих. В маленьком замке собаки подняли дикий лай — Мать вернулась в дом, закрыла дверь и погасила свет.

4

Во второй половине дня проселочными дорогами, а не по шоссе, Шон и Лиза добрались до фруктового хозяйства Веннера. Это был край фруктовых садов: акр за акром тянулись длинные ряды тщательно обрезанных приземистых яблонь, а потом акр за акром груши «комайс» и «Луиз Бонн». По углам громоздились большие деревянные ящики для яблок Лиза увидела женщин на приставных лестницах, срывавших большие зеленые груши. Очень немного груш осталось снять, но урожай яблок, «дискавери» и «джонаголд», был обильным, и под деревьями земля казалась ярко-красной от упавших плодов.

Шон свернул влево, на земли Веннера. Он бывал здесь раньше и знал, куда ехать. Длинная прямая мощенная щебнем дорога была обсажена по обеим сторонам ольхой, быстро растущими деревьями, которые образовали высокую живую изгородь. Шону пришлось притормозить, чтобы пропустить машину с брезентовым верхом, ехавшую им навстречу от фермерского магазина. За рулем сидела женщина. Она была яркой блондинкой, на губах красная помада, в ушах золотые серьги и красный лак на ногтях. Лиза проводила ее восхищенным взглядом.

— Ты ведь уже не думаешь, что все женщины брюнетки, а все мужчины блондины, правда, милая?

— Конечно нет. Ведь мне было только четыре года.

— Потому что есть другие отличия. — Шон положил руку на ее колени, и его пальцы скользнули вверх. — Спорим, ты не сможешь рассказывать, пока я так глажу тебя. Давай, попытайся. Спорим, не сможешь.

— А если я сделаю то же самое? — ответила Лиза, протягивая к нему руку. — Тебе будет хуже, потому что ты не сможешь вести машину.

Он засмеялся, с трудом переводя дыхание, и схватил ее за пальцы.

— Лучше прекратить, пока мы не доберемся туда, или мне придется остановить фургон, и мы перекроем движение.

Место стоянки для автоприцепов находилось довольно далеко, там, где кончались фруктовые сады и начинались поля с клубникой. Клубника давно сошла, люди, приехавшие собирать ее, отбыли, и вокруг простирались заброшенные пустые поля коричневых усиков и пожухлых листьев. Необычайно высокие итальянские пирамидальные тополя на крутом берегу отделяли эти поля от яблонь «дискавери», а в тени тополей, на изрезанной колеями грязной и поросшей редкой травой площадке высился столб с надписью: «Фургоны сборщиков останавливаются здесь». Рядом с надписью был кран для воды и картонка со стрелкой, указывающей туалет.

Вероятно, прибыли и другие сборщики, но на стоянке они заметили только один автоприцеп. Он стоял в дальнем конце площадки, у берега, и было похоже, что в нем никто не живет или не жил долгое время. Дверца и окна были закрыты, и жалюзи опущены. Тем не менее Шон припарковал свою машину и прицеп как можно дальше от него.

Шон не отцепил фургон от машины, не запустил генератор и не наполнил баки водой. Они с Лизой, не сказав ни слова, даже не обменявшись взглядом, полезли в фургон и занялись любовью. Только сначала быстро-быстро разложили постель. — Знаешь что, — заговорил Шон, когда все было кончено и она, теплая, влажная, лежала в его объятиях, удовлетворенно вздыхая, — теперь, когда мы прибыли на место и, надеюсь, здесь осели надолго, ты сможешь заняться семейным планированием, или как там это называется, и начнешь принимать таблетки. Тогда мне не придется сдерживаться и надевать эти штуки. Я их ненавижу.

Лиза подняла на него глаза, не понимая, о чем он говорит. Когда Шон объяснил, она сказала:

— Тогда тебе надо будет пойти со мной. Я не знаю, что делать.

— Разве ты никогда не бывала у доктора?

Он обиделся бы, если бы в ответ она спросила: «А ты сам был хоть раз?», поэтому Лиза этого не сказала.

— Ив водила меня пару раз. Мне повезло, я здоровая. Она сказала, что в детстве мне делали прививки.

— Да, хорошо, но прививки не помешают тебе заиметь пузо.

— Вернее, не помешают тебе наградить меня пузом, — заметила она.

Шон рассмеялся. Ему нравилось, как Лиза немного поддразнивала его. Крепко обняв ее, он спросил:

— Хочешь рассказать дальше, или это неподходящее время? Мне хочется узнать, что случилось после того, как твоя мать застрелила мужчину с бородой.

— Почему бы и не рассказать?

Ив утверждала, что люди больше всего любят поговорить о себе, но сейчас, впервые получая удовольствие от своих рассказов, она мысленно согласилась с ней. Думая о прошлом, перетасовывая в памяти давно прошедшие события, выбирая эпизоды, о которых стоило рассказать, и опуская те, о которых говорить не следовало, она испытывала радость. Это была ее жизнь, и Лиза начала понимать, насколько необычной была эта жизнь до сих пор.

— Я заплакала, не могла сдержаться. Я лежала на постели и плакала в голос.

— Неудивительно.

— Так вот, Ив поднялась наверх и крепко обняла меня. Она дала мне воды и сказала, чтобы я не плакала, ни о чем не волновалась, все будет в порядке. Мужчина ушел, она прогнала его.

— Боже.

— Она не хотела, чтобы я думала, будто она убила его. Она не знала, что я все видела, я ей не рассказала. Мне было только четыре года, но каким-то образом я понимала, что не следует говорить ей. Она знала только, что я видела, как пришел мужчина, и слышала выстрел. Она легла со мной в кровать, и мне это понравилось. Мне всегда хотелось спать с ней в одной постели, но она не позволяла мне. Она была такой красивой, и теплой, и молодой. Знаешь, сколько ей сейчас лет?

— Лет тридцать пять?

— Тридцать восемь. Но это не много, правда? Я хочу сказать, для нас это не молодость, но другие назвали бы ее молодой, правда?

— Наверное, — ответил Шон, которому был двадцать один год. — Как случилось, что ей дали такое забавное имя — Ив?

— На самом деле ее звать Ева. Имя немецкое. Ее отец был немцем. Я не знала, как ее звать, пока не услышала, как мистер Тобайас называет ее Ив. Она была просто мама. И потом, когда Бруно всегда называл ее Ив, я тоже начала называть ее так, и она не возражала.

— Кто такой Бруно?

— Просто мужчина. Он появится через много-много лет. Я расскажу тебе о нем, когда мы подойдем к тому времени. А тогда у нас в саду лежал другой мужчина, и нам, вернее Ив, надо было что-то в связи с этим предпринять. Дело в том, что никто никогда не приезжал к нам, абсолютно никто, только молочник, истопник и человек, который снимал показания электросчетчика в сторожке и в Шроуве. И они не заходили в сад за сторожкой и не задавали никаких вопросов. Молочник был странным. Подрастая, я начала больше обращать на это внимание. Я не общалась с другими детьми, так что не знаю, говорил ли он как ребенок, но Ив сказала, что по умственному развитию ему не больше восьми. Иногда он говорил о погоде или о поездах, и это были единственные интересующие его темы. «Вот идет поезд», — говорил он и: — «Собирается дождь». Больше он ничего не замечал. Если б тот мертвец лежал на пороге, он и то просто переступил бы через него.

— Так что сталось с этим трупом? — спросил Шон.

Лиза точно не знала. Здесь подлинные события перемешались со сновидениями. В ту ночь ее мучили кошмары, она проснулась, обливаясь слезами, и обнаружила, что Ив ушла, вернулась в свою постель. Но она вновь пришла, успокоила Лизу и оставалась с ней, как помнилось Лизе, до утра.

Но этого не могло быть, поняла Лиза позднее, так как утром, когда она выглянула из окна, мужчина исчез. Что значит смерть для четырехлетнего ребенка? Она не осознала того, что произошло в предыдущую ночь, Лиза не понимала, что мужчина никогда больше не поднимется, никогда больше не заговорит, не засмеется и не станет бродить вокруг. Она была просто ужасно напутана. Когда он исчез, Лиза подумала, что он исчез сам собою. Ему стало лучше, он поправился и ушел.

Через много лет, значительно повзрослев, Лиза собрала воедино воспоминания и сравнила все с подобными же событиями, происходившими позднее. Только тогда она поняла, что мужчина был мертв, что Ив застрелила его из ружья мистера Тобайаса. Ив не только убила его, но спрятала его тело.

Ив была хрупкой женщиной с тонкой талией, стройными, изящными ножками и маленькими руками. У нее было широкоскулое личико «сердечком» с высоким лбом, красивыми полными губами, хорошеньким слегка вздернутым носиком и огромными, словно у газели, зелеными глазами под черными бровями, напоминавшими, как и Шоновы, мазки кисти китайского художника. Ее густые блестящие темно-каштановые волосы доходили до середины спины. И она была совсем не высокой, не больше пяти футов роста или, в лучшем случае, пяти футов с одним дюймом. Лиза не знала своего веса, у них не было весов, но когда ей исполнилось шестнадцать, Ив сказала, что сама она весит семь с половиной стоунов, а Лиза — чуть больше восьми стоунов, и это было, скорее всего, верно. Однако эта миниатюрная женщина каким-то образом перетащила мужчину почти шести футов роста и в полтора раза тяжелее ее.

Где же она его закопала? Где-то в лесу, решила Лиза, когда задумалась над этим незадолго до своего шестнадцатилетия. Ив взвалила тело на тачку, вывезла его через дыру в изгороди и закопала в лесу. Ночью, пока Лиза спала, и до того, как она проснулась, вся в слезах. Или после того, как Ив держала ее в объятиях и успокаивала, Лиза снова заснула, а мать спустилась вниз и бесшумно работала в темноте.

Первый, кого увидела Лиза из окна в то утро — еще до того, как заметила, что мужчина исчез, — был Мэтт, он открывал дверь маленького замка и выпускал собак. Но он обещал быть не раньше полудня, сказала, вбежав в комнату, мать. Сказала сердито, с досадой и волнением. Лиза подошла к другому окну. Собаки бросились прямо к тому месту, где лежал мужчина, и как сумасшедшие носились вокруг, нюхая траву и утыкаясь носами в землю.

— Что-то привлекает их, — сказал Мэтт, когда Лиза и мать вышли из дома. — Может, они здесь кости зарыли?

— Вы знаете, который час? — спросила мать. — Половина седьмого утра.

— Верно. О господи! Вчера у меня были кое-какие дела в этой стороне, так что я заночевал неподалеку, а утром первым долгом направился сюда. Надеюсь, девчушки, не вытащил вас из постели.

Мать пропустила эти слова мимо ушей.

— Разве мистер Тобайас вернулся из Франции?

— Возвращается сегодня вечером. Он хочет, чтобы собаки были дома, когда он вернется. Мне кажется, это его единственная компания. Меня бы это не устроило, сам-то я люблю повеселиться, но каждому свое.

— Естественно, — ответила мать не слишком любезно.

— Он мог бы завести себе подружку… вообще-то девушки у него бывают, но ничего постоянного. — Мэтт говорил так, будто для матери все это должно было стать полным откровением. — Конечно, у него всего в избытке, дом — полная чаша, и этот, здесь, и в Лондоне, и девушки липнут к нему, хотят его заарканить, но если говорить, положа руку на сердце, его это не слишком интересует. — Непонятно почему он подмигнул Лизе. — Не настолько, чтобы остепениться, я хочу сказать.

Несмотря на события предыдущей ночи, Лиза не побоялась обнять обеих собак и одарить одну и другую нежным поцелуем в лоснящуюся черную морду. Она немного поплакала, когда их увезли. Спросила мать, нельзя ли им завести собственную собаку.

— Нет, абсолютно исключено. Не проси меня.

— Почему нам нельзя, мама, почему нам нельзя? Я так хочу собаку, я люблю Хайди и Руди, мне очень хочется иметь свою.

— На хотение есть терпение, — с улыбкой сказала мать; говоря это, она не рассердилась и назвала Лизу «Лиззи», что иногда делала, когда бывала довольна ею или нее не слишком разочарована. — Послушай, Лиззи, представляешь, что будет, если мистер Тобайас приедет в Шроув? Это вполне вероятно, ведь здесь его дом… один из его домов. Тогда Хайди и Руди приедут с ним, и что случится с нашей собакой? Они не любят других собак, они нападут на нашу. Они загрызут ее.

Как они загрызли мужчину, чуть было не сказала Лиза, но оставила это замечание при себе. Вместо этого она произнесла:

— А он приедет? Хорошо бы он приехал, потому что тогда у нас будут его собаки и нам не нужно будет заводить свою. Он приедет?

Несколько секунд мать молчала. Потом обняла Лизу и притянула ее к своей юбке.

— Я надеюсь на это, Лиззи, — сказала она, — очень надеюсь. — Но она не улыбнулась и тяжело вздохнула.

На следующий день матери предстояло ехать за покупками. Раз в две недели она ездила в город, чтобы запастись провизией, которой не привозил молочник. Он привозил масло и яйца, овсяную крупу, апельсиновый сок, хлеб и йогурт, а также молоко, но никогда не привозил мяса или рыбу. Пока они не стали сами выращивать овощи, матери приходилось и их в городе покупать. Она покупала фрукты и сыр.

Автобус, на котором она ездила в город в магазины, ходил четыре раза в день, и надо было проделать путь по проселочной дороге, перейти мост и пройти сто ярдов вдоль шоссе до автобусной остановки. Когда мать отправлялась в город, она никогда не брала с собой Лизу. Просто запирала ее в спальне.

Лиза привыкла оставаться одна и мирилась с этим, но не в тот раз. Поначалу она отнеслась спокойно к отъезду матери, уселась на кровати с книжкой и карандашами, стала тянуть из бутылочки апельсиновый сок. Мать дала ей также яблоко, великолепный «голден», потому что английских яблок в июле не бывает. Лиза встала в постели на колени и наблюдала, как мать идет по проселочной дороге к шоссе. Потом она перевела взгляд с отдаленных предметов на место под окном, вспомнила, как лежал мужчина, и собак, и как раздался выстрел. Она начала кричать.

Возможно, она не кричала все полтора часа, пока не было матери. Вероятно, через какое-то время она заснула. Но когда мать вернулась, она опять кричала. Мать сказала:

— Я больше не оставлю тебя, — и долго не оставляла ее одну, хотя, конечно, в один прекрасный день она снова сделала это.

Возможно, в тот же вечер или много дней или недель спустя (в любом случае это было после того, как увезли собак) Лиза играла сама с собой, кочуя между двумя спальнями, после того как ее отправили спать. Она примеряла соломенные шляпки матери, золотистую с белой лентой и коричневую с кремовым шарфом, повязанным вокруг тульи, она гладила замшевые туфельки матери, внутри которых находились предметы, называвшиеся непонятным словом «распорки». Когда ей наскучили эти игры, Лиза заглянула в шкатулку с драгоценностями.

Одну пару золотых сережек мать надела, так же как и перламутровую брошь, и этих вещей там, конечно, не было. Лиза повесила себе на шею нефритовые бусы, засунула в волосы гребень со сверкающими камешками и полюбовалась в зеркало на результаты своих трудов. Она вынула деревянную брошь и увидела под ней золотое кольцо.

Кому оно принадлежало? Лиза не видела его прежде, она никогда не видела кольца на руке матери.

Изучая его с большим интересом, она заметила, что внутри кольца что-то написано, но ей тогда было только четыре года, и она не умела хорошо читать. Не связала она в то время это кольцо и с бородатым мужчиной.

— Это было его кольцо? — спросил Шон.

— Должно быть. Позднее, научившись читать, я осмотрела его снова. Надпись такая: «ТМХ и БХХ, 3 марта 1974». Я не понимала тогда, что это значит, но теперь я думаю, что это было обручальное кольцо. У Виктории было обручальное кольцо. У мужчин бывают кольца?

— Думаю, есть такие мужчины, которые их носят.

— Это, наверно, были инициалы того мужчины и его жены и дата, когда они поженились, как ты думаешь?

— Она, должно быть, сняла его с того мужчины, прямо с его руки, — сказал Шон, скорчив гримасу.

— Не знаю, для чего Ив так поступила, разве что думала продать его когда-нибудь. Или, вероятно, думала, что если похоронит его вместе с кольцом, кто-то его откопает.

— Зачем она сделала это?

— Сделала что? Застрелила того мужчину?

— Почему не вызвала «скорую помощь», чтобы его отвезли в больницу? Ты говорила, что он мог сидеть. Она не была виновата, никто не обвинил бы ее, особенно если бы она сказала, что он хотел ее изнасиловать.

— Я так до конца и не поняла почему, — ответила Лиза, — но, вероятно, причина была такая. Через много лет я услышала от кого-то историю о том, как на ребенка напали собаки, и сделала из нее выводы. Вообще-то я услышала эту историю от Бруно. Понимаешь, мужчина рассказал бы все в больнице, и тогда сообщили бы полиции. О собаках, я хочу сказать. И собак убили бы.

— Усыпили бы.

— Да, наверное, так. Собак усыпили бы, как тех, в истории Бруно. Мистер Тобайас любил своих собак, и он обвинил бы Ив, велел бы ей собрать свои пожитки и выставил бы нас из сторожки. Или так она думала. Может, он так и сделал бы, а может, и нет, но Ив думала, что он так сделает, и это самое важное. Она не могла оставить Шроув, понимаешь, не могла, для нее это было самое важное в мире, Шроув, даже более важное, чем я. Ну, мистер Тобайас был тоже важен для нее, но только совсем по-другому.

Шон выглядел озадаченным.

— Ты запутала меня.

— Не важно. Там действительно все сводилось к этому. Если бы собаки загрызли мужчину до смерти, Ив не пришлось бы убивать его. По-моему, именно так она думала. Но они не убили его, так что пришлось это сделать ей, иначе он рассказал бы полиции. Ив заперла собак, пошла в дом, взяла ружье и застрелила его.

— Только из-за этого? Только ради того, чтобы Тобайас не разозлился на нее?

Лиза с сомнением посмотрела на Шона.

— Не знаю. Сейчас, когда ты все так повернул, я действительно не знаю. Возможно, было и что-то еще. Возможно, у нее была какая-то другая причина, что-то такое, из-за чего Ив возненавидела этого мужчину, но нам никогда не узнать правды, верно?

Лиза наблюдала за тем, как Шон поднялся, как умылся над раковиной. Он натянул джинсы и нашел чистую рубашку. Ей пришло в голову, что у нее нет никакой одежды, кроме той, что лежит кучей на полу.

Ей придется носить вещи Шона, вернее, то из его одежды, что подойдет ей, а когда она заработает денег на сборе яблок… Сто фунтов, она забыла про сто фунтов.

— Я хочу поехать в город, где бы он ни был, — заявила она, — поехать и поесть в настоящем ресторане, можно?

— Конечно, можно. Почему нет? Можно поехать и поесть в китайском ресторане.

Лиза выстирала в раковине свои трусики и носки. Ей пришлось натянуть джинсы на голое тело, но это была ерунда. Джинсами она очень гордилась, не в последнюю очередь потому, что выдержала тяжелую борьбу, чтобы заставить Ив купить их. Она ухитрилась выторговать себе две пары, эти и те, что оставила дома. Ив ненавидела брюки и за всю жизнь ни разу не надела джинсов. Лиза взяла клетчатую рубашку с воротником и длинными рукавами у Шона и ненадолго задумалась над тем, где сейчас Ив и что с ней происходит.

Шон думал о том же.

— Мы должны завтра достать газету. Ты, наверное, и в глаза не видела газеты? Я имею в виду газету, ту, где печатают новости?

— Почему же, нет, видела. — Лиза слегка обиделась. Однажды, на журнальной полке в Шроуве она нашла газету под названием «Тайме», на ней была указана дата, когда Лизы еще на свете не было. Ив отобрала газету, прежде чем Лиза успела прочитать ее. — Нам надо приобрести телевизор.

— Держу пари, вот чего ты не видела, телика.

— Да я каждый день смотрела его в Шроуве, — гордо заявила Лиза. — Ив так и не узнала, она бы это прекратила, но я не говорила ей. Это был мой секрет.

— Такой же, как я, — подхватил Шон.

— На самом деле не такой, как ты. Ты намного лучше. Но тогда я тебя не знала. Я смотрела телевизор много лет, пока он не сломался и Джонатан не захотел его ремонтировать. — Выражение лица Шона вызвало у нее смех. — А здесь можно смотреть телевизор? Станет он работать от твоего генератора?

— Надеюсь, — ответил Шон. — Конечно, можно.

— Тогда я куплю его. — Одна мысль поразила ее. — Только я не знаю… сто фунтов — это много денег, Шон?

— Для нас, любимая, это очень много, — с изрядной долей горечи ответил он. И затем: — Надеюсь, этого хватит, чтобы купить маленький переносной телик, но не знаю, как насчет цветного.

Лиза удивленно распахнула глаза.

— А он показывает в цвете? Правда?

Когда они вышли из прицепа, чтобы пересесть в машину, то увидели, что другой фургон, тоже с автоприцепом, не необитаем, как они поначалу подумали. Внутри горел свет, и жалюзи на окне, ближайшем к дороге, были подняты. Им пришлось проехать мимо, чтобы выбраться на дорогу. Голубой свет, более яркий, чем от лампы в потолке, показывал, что внутри работает телевизор, и когда они проезжали всего в нескольких футах от прицепа, Лиза увидела маленький светящийся прямоугольник с ослепительными красками: изумрудно-зеленая трава, желтые крапчатые листья и оранжево-черный крадущийся тигр.

— Сколько мне еще предстоит наверстывать! — сказала она.

Жизнь в сторожке была первобытной. Многое в ней показалась бы Шону непереносимо скучным. О многом Лиза и не хотела ему рассказывать, она хранила это в глубинах своей памяти. Например, как, из-за того что Ив не решалась больше оставлять ее одну в коттедже, даже под замком, ей пришлось брать Лизу с собой.

И вот таким образом Лиза впервые попала в Шроув-хаус. Дворец, хранилище картин и тайн, кукол и ключей, книг и теней. Шону не понять всего этого, никто не понял бы, кроме нее и Ив. В первую очередь Ив.

5

Они шли по дорожке между деревьями, грабами, имевшими аккуратно округлую форму, лиственницами, покрытыми острыми иголочками, березами, листья которых трепетали при легком ветерке, и болотными кипарисами, привезенными из Луизианы, но прекрасно прижившимися, потому что у реки было сыро. Встречались гигантские кедры, и еще более высокие ели Дугласа, и даже более высокие, чем ели, секвойи, черные деревья, темно-зеленый цвет зелени которых можно было рассмотреть только находясь под ними. Деревья расступились и Лиза впервые увидела дом, и для нее он был тогда просто громадным домом с бесчисленными окнами. Мужчина подстригал траву, сидя на высоком стуле на колесах. Лиза раза два видела его до этого, и ей предстояло часто видеть его в будущем. Его звали мистер Фрост, он был немолод, морщинист и с седыми волосами, он приезжал на велосипеде из деревни на противоположном берегу. Седые волосы показались Лизе просто разновидностью белокурых волос, что лишний раз подтвердило ее теорию. Он поднял руку в знак приветствия, и мать кивнула ему, но словами они не обменялись.

Перед парадной дверью Шроува была просторная площадка, на которую с двух сторон взбегали лестницы. Лестницы имели перила, как в их сторожке, но здесь поручни были похожи на широкую каменную полку. На полке стояли каменные вазы, из которых свисал плющ, а из ниш, расположенных точно между вазами, смотрели в сад каменные люди.

Лиза и мать поднялись по левой лестнице, и Лиза держалась за каменные перила. Все вокруг было таких громадных размеров, что по сравнению с окружающим она чувствовала себя совсем маленькой. Она посмотрела наверх, как велела ей мать, и увидела герб, меч, щит, львов. Дом устремлялся ввысь, окна сияли, крыша терялась в небе. Мать отперла парадную дверь, и они вошли внутрь.

— Ты не должна бегать здесь, Лиза, — предупредила мать, — и не должна взбираться на мебель. Тебе понятно? Покажи руки.

Лиза протянула ладошки. Они были очень чистые, потому что перед выходом мать заставила Лизу их вымыть и всю дорогу держала девочку за руку.

— Хорошо. Внутри ты их не запачкаешь. И запомни: ходи, но не бегай.

Ковры под ногами были мягкие и толстые, а потолки очень высокие, разрисованные золотыми и черными квадратами. На некоторых потолках было изображено голубое небо с белыми облаками и порхающими по нему крылатыми людьми с развевающимися шарфами, лентами и букетами цветов. Люстры напоминали капли частого дождя, а на стенах висели цветистые штуки, похожие на тонкие ковры. Одну стену целиком закрывала громадная картина. Мать назвала ее «Рождение Ахилла». На картине было нарисовано множество мужчин в шлемах и женщин в белых одеяниях, стремящихся сорвать золотое яблоко, в то время как рядом стояла женщина с цветами, одетая в зеленое, и держала на руках толстого обнаженного младенца.

Мать провела Лизу через гостиную и показала ей камин с головой дамы на нем, каминный экран, разрисованный цветами, и столы из полированного дерева со сверкающими металлическими кусочками на столешницах, а некоторые с перламутром, как брошка матери. Рамы высоких стеклянных дверей были сделаны из красного дерева, как сказала мать, и им было больше двухсот лет, но выглядели они как новенькие. Лиза и мать вышли на террасу с противоположной стороны, и когда Лиза, сбежав по ступенькам, остановилась на лужайке и посмотрела вверх, на мать, то на какое-то мгновение она испугалась, потому что задняя сторона дома была точной копией фасада, тот же герб, меч, щит и лев, те нее перила на крыше и на лестницах, те же окна и те же самые статуи в нишах.

Мать крикнула ей, что все в порядке, так сделали нарочно, но если бы Лиза присмотрелась внимательнее, то увидела бы, что это не совсем то же самое. Фигуры были женские, а не мужские, не было парадной двери, а вместо плюща в каменных вазах на террасе росли маленькие темные остролистные деревца.

Тогда Лиза снова взбежала наверх, и они с матерью направились на кухню. Мать сняла с крючка позади дверцы кухонного шкафа фартук, большой уродливый коричневый фартук и закуталась в него, скрыв под ним свою белую хлопчатобумажную блузку и длинную сине-зеленую юбку. Она взяла из стопки чистую желтую тряпку, чтобы вытирать пыль, и повязала голову так, чтобы не было видно волос, выкатила пылесос и достала большую глубокую жестянку полировки розовато-лилового цвета, которая пахла лавандой.

Следующие три часа они провели в Шроув-хаусе, пока мать чистила пылесосом ковры, протирала мебель и лепнину и полировала столы. Ей не по силам управиться со всеми делами сегодня, сказала она, и объяснила Лизе, что она убирается постепенно — немножко убирается в один день, еще немножко дня через два и так далее. Но она не была здесь две недели, потому что, как выразилась мать, мешало то одно, то другое. Она боялась, что Лиза будет вертеться под ногами или разобьет что-то, но Лиза вела себя идеально.

Помня, что нельзя бегать, она прошла по всем комнатам, осмотрела все — стол со стеклянной столешницей и с вставленными в нее маленькими овальными картинками в рамках, небольшую зеленую статуэтку мужчины на коне, зеленый кувшин, разрисованный черными птицами и розовыми цветами, который был выше Лизы. В одной комнате было полно книг, они занимали все стены, а в других комнатах стены были увешаны картинами или обшиты деревянными панелями. Еще в одной комнате вместо книг на стенах висели такие точно предметы, как тот, из которого мать выстрелила. Лиза не стала задерживаться там надолго.

В шкафу, стоявшем в другой комнате, было полно кукол в разных платьях, и Лизе очень хотелось бы потрогать их, вынуть из шкафа, ей этого ужасно хотелось, но она всегда слушалась матери, а если и не слушалась, то только когда знала совершенно точно, что мать об этом не догадается. Но, как правило, Лиза делала то, что ей было сказано, потому что боялась матери не меньше, чем любила ее.

Дверь, ведущая из этой комнаты в соседнюю, была закрыта. Лиза потянула за ручку, и ручка повернулась, но дверь не открылась. Она была заперта, и ключ отсутствовал. Конечно, Лизе сразу страшно захотелось попасть в ту комнату. Лиза подергала ручку, но без толку.

В доме было три лестницы. К тому времени она научилась считать до трех… точнее, до шести. Лиза поднялась по самой большой лестнице и спустилась по самой маленькой, побывав в каждой спальне и взобравшись на один из подоконников: мать все равно не узнала бы, Лиза слышала, как внизу гудит пылесос. Из окна была видна плоская зеленая равнина, по которой должен был пройти поезд, и Лизе очень хотелось это увидеть.

Если в то время она еще не могла оценить красоту, то освещение она оценила, потому что свет заливал все уголки дома. В нем не было ни одного темного угла или сумрачного коридора. Даже когда не сияло солнце, как это было в тот день, ясный кристально чистый свет наполнял каждую комнату, и все вещи сверкали — хрусталь и фарфор, серебро, и медь, и позолота на лепнине и на карнизах. Самую большую лестницу украшали цветы и фрукты, вырезанные по дереву по обеим ее сторонам, и резьба ярко блестела, но Лиза думала тогда только о том, как ей хочется скатиться вниз по полированным перилам.

Они ушли около четырех часов, как раз к уроку чтения.

— А мистер Тобайас никогда не живет там? — спросила Лиза, беря мать за руку.

— Никогда. Его мать жила какое-то время, а его дед жил постоянно. У него это был единственный дом. — Она задумчиво посмотрела на Лизу, как бы взвешивая, пришло ли время рассказать ей. — Моя мать, твоя бабушка, была его экономкой. А потом его сиделкой. Мы сами жили в сторожке, мама, отец и я. — Мать сжала руку Лизы. — Ты слишком мала, чтобы все понять, Лиззи. Посмотри на ясень, видишь зеленого дятла? Он сидит на стволе, добывает своим клювом насекомых. — Так что если день, когда пришел бородатый мужчина, получил название Дня зимородка, этот день первого посещения Шроува стал Днем дятла.

После этого Лиза всегда ходила с матерью в Шроув, и теперь, когда мать уезжала в город на автобусе, она не запирала Лизу в ее спальне в сторожке, а оставляла ее в одной из спален Шроува.

Чаще всего это была та, что называлась Венецианской комнатой, потому что там стояла кровать с четырьмя столбиками, сделанными из шестов, которым пользуются гондольеры в Венеции, как объяснила мать. К тому времени Лиза уже научилась хорошо читать, ей было пять лет, и она брала с собой в комнату настоящую книгу. Она нисколько не боялась, когда ее запирали одну в Венецианской комнате Шроува, она больше не побоялась бы остаться и в своей спальне, и она спросила мать, почему та оставляет ее в Шроуве, а не у них дома.

— Потому что в Шроуве есть центральное отопление, а у нас нет. И я могу быть уверена, что ты не замерзнешь. Они не выключают отопление всю зиму из-за влажности, даже если там никто не живет. Если дом отсыреет, мебель может испортиться.

— Почему всегда заперта маленькая комната рядом с маленькой столовой?

— Разве? — спросила мать. — Я, кажется, потеряла ключ.

Шроуву предстояло стать ее библиотекой и ее картинной галереей. Больше того: картины являлись для нее справочником и каталогом человеческих лиц. С ними сверяла она свои впечатления и догадки. По ним познавала внешний мир. Вот так выглядели другие люди, вот что они носили, вот на каких креслах сидели, вот как выглядят страны, в которых они жили, вещи, которые окружали их.

В разгар холодной зимы, такой холодной, что замерзла река и заливные луга исчезли под снегом на целый месяц, черная машина с цепями на шинах осторожно съехала на проселочную дорогу и остановилась в глубоком снегу около сторожки. Внутри сидели двое мужчин. Один остался в машине, а другой подошел к передней двери и позвонил в колокольчик. Он был толстым, с венчиком волос вокруг белого и голого, как яйцо, темени.

По счастливой случайности, Лиза с матерью, сидя рядышком у окна материнской спальни, наблюдали в то время за птицами, которые клевали в кормушках, развешанных на ветвях бальзамника. Они видели, как подъехала машина и мужчина подошел к двери.

— Если он что-нибудь спросит у тебя, ничего не говори, отвечай только: «Не знаю», — предупредила мать, — и можешь немного поплакать, если захочешь. Тебе это, вероятно, понравится, тебя это развлечет.

Лиза так и не поняла, кто был этот толстяк. Конечно, позднее у нее возникли предположения. Он сказал, что ищет пропавшего человека, мужчину, которого звали Хью такой-то. Она забыла его фамилию, но имя Хью запомнила.

В прошлом июле Хью приехал сюда из Суонси на отдых — побродить в здешних местах пешком, но ушел из дома, где снимал койку, не заплатив за двое суток. Толстяк много говорил о Хью и о том, почему они разыскивают его и что заставило их приняться за поиски через полгода после его пропажи, но Лиза ничего не поняла. Он описал Хью, это Лиза поняла, она запомнила его белокурую бороду и клочья этой бороды в пасти Руди.

— Мы живем здесь очень тихо, инспектор, — сказала мать. — Практически никого не видим.

— Одинокое существование. — Что кому нравится.

— И вы не видели этого человека? — Он показал матери что-то у себя на ладони, и мать, посмотрев, покачала головой. — Он не встречался на дороге или тропинке?

— Боюсь, что нет.

Подняв голову, мать пристально смотрела в глаза толстяка, отвечая на его вопросы. Став старше и опытнее, Лиза не раз мысленно возвращалась к этому эпизоду и думала, как, должно быть, поразила толстяка внешность матери: полные красные слегка приоткрытые губы, большие глаза блестят, кожа матовая, а выражение лица… о, такое обаятельное и искреннее. Ее роскошные волосы рассыпались по плечам, густые, темно-каштановые, блестящие, они прикрывали ее, как шелковая накидка. А к нижней губе прижат маленький белый пальчик.

— Мы так, на всякий случай, — сказал толстяк, он пожирал ее глазами, но все же ему пришлось отвести взгляд и обратиться к Лизе: — Юная леди вряд ли его видела, не так ли?

Ей показали фотографию. Если не считать гравированных портретов в материнских книгах, это была первая фотография, увиденная Лизой, но она не призналась в этом. Она посмотрела на лицо, которое так напугало ее и которое рвали в клочья клыки Хайди и Руди, посмотрела на него и сказала:

— Не знаю.

Слова эти насторожили толстяка.

— Так ты, возможно, его видела?

— Не знаю.

— Взгляни еще раз, милочка, посмотри внимательнее и попытайся вспомнить,

Лиза испугалась. Она подвела мать, сделала все, как та сказала, но все равно подвела ее. Лицо того мужчины внушало страх, бородатого мужчину звали Хью, он был злым и насмешником, и кто знает, что он сделал бы, если бы мать не…

Ей не пришлось притворяться, что она плачет.

— Не знаю, не знаю, я не знаю! — закричала Лиза и разразилась слезами.

Толстяк уехал, извинившись перед матерью, обменявшись с ней рукопожатием и надолго задержав ее руку в своей. А когда он уехал, мать расхохоталась. Она сказала, что Лиза была великолепна, просто великолепна, и крепко обняла ее, и все смеялась, прижав к себе ее голову, она любила Лизу и восхищалась ею, но мать не поняла, что Лиза была действительно напугана, действительно боялась людей, действительно была сбита с толку.

Водителю долго не удавалось завести двигатель, и еще больше времени ушло на то, чтобы вывести машину из сугроба, поскольку колеса ее буксовали. Лиза успокоилась и повеселела. Они с матерью наблюдали с большим интересом за усилиями шофера из окна спальни.

Снег сошел, и наступила весна. Большинство деревьев были хвойными и потому не изменились, они круглый год так и оставались зеленовато-черными или дымчато-голубыми, но лиственницы и болотные кипарисы покрылись новыми иголками — словно новым мехом — бледными, нежно-зелеными ворсинками. Мать объяснила, что лиственницы тоже листопадные хвойные и единственные хвойные деревья, родиной которых являются Британские острова.

Под живыми изгородями появились веселые круглые желтые примулы, а возле деревьев расцвели россыпи бархатно-пурпурных фиалок. На полянах в лесу выросли лесные анемоны, которые также называют лютиками, — цветы с лепестками, похожими на тонкую бумагу. Мать учила Лизу стараться не называть их «аненомами», как делают многие, хотя им следовало бы знать, как правильно произносится это слово. Но Лиза мало с кем разговаривала, кроме матери, так что едва ли она могла усвоить неправильное произношение.

Если не считать почтальона, с которым не обсуждались вопросы ботаники, разговаривала она лишь с молочником, который не замечал ничего, кроме поездов и погодных изменений. А также истопника, который приезжал в марте, чтобы наполнить горючим обогревательный бак Шроува. И мистера Фроста, садовника, который подстригал траву и приводил в порядок живые изгороди, а иногда выпалывал сорняки.

Мистер Фрост продолжал отмалчиваться. Они видели, как он проезжает мимо сторожки на велосипеде, и если он замечал их, то махал рукой. Он махал им и со своей газонокосилки, если случайно оказывался поблизости, когда они шли по дорожке к Шроуву. Истопник приезжал только два раза в год, в сентябре и в марте. Лиза ни разу не разговаривала с ним, хотя мать и уделяла ему минут пять, чаще только слушая нетерпеливо, пока он рассказывал ей о своей квартире в Испании и о том, как он нашел рейс на Малагу, где билеты стоят так дешево, что даже поверить трудно. Лиза не понимала, о чем идет речь, поэтому мать объяснила ей, что он пересекает море на одной из тех штуковин, которые иногда проносятся над головой и создают страшный шум, так не похожий на птичий гам.

Молочник сказал:

— Похоже весна идет, — что было глупо, поскольку весна уже наступила, и еще: — Вот и поезд, — что совсем не нужно было говорить, потому что каждый мог видеть и слышать это.

Письма они получали редко. Лиза не получала их никогда. Письма иногда приходили матери, от кого-то, называвшегося «тетя», хотя мать не объясняла Лизе, что это за тетя, от ее подруги Хетер из Лондона и регулярно каждый месяц от мистера Тобайаса. В конверте находился листок розовой бумаги, который мать называла чеком. Когда в очередной раз она ехала за покупками, то брала с собой розовую бумажку и несла ее в банк, где ее превращали в деньги. Как добрая волшебница, взмахивающая волшебной палочкой, предположила Лиза, которая в то время зачитывалась волшебными сказками, но мать сказала, нет, не так, и объяснила, что это были деньги, которые она зарабатывала, убирая дом мистера Тобайаса, охраняя его и присматривая за тем, чтобы все в нем было в порядке.

В апреле снова привезли на побывку собак. Мэтт привез их и сказал матери, что на этот раз мистер Тобайас уехал не во Францию, а в какое-то место под названием «Карибы». Лиза крепко обняла Хайди и Руди, которые сразу узнали ее и были страшно ей рады. Неужели они забыли того мужчину с бородой, которого звали Хью? Забыли, как напали на него? Интересно, нападут ли они на Мэтта, если она крикнет им: «Фас».

Почему мистер Тобайас ни разу не приехал сам? Лиза спросила мать, когда они гуляли в лугах с собаками.

— Не знаю, Лиззи, — ответила мать и вздохнула.

— Ему не нравится здесь?

— Ему, кажется, больше нравится Шри-Ланка, и Мозамбик, и Монтегю-сквер, и этот кошмарный Озерный край, — невразумительно ответила мать, — Но, возможно, когда-нибудь он приедет. Да, конечно, когда-нибудь он приедет, вот увидишь.

Вместо того чтобы приехать самому, он прислал открытку. На ней была картинка: серебристый песок, пальмы и синее, синее море. На обратной стороне мистер Тобайас написал:

Это удивительное место. Как хорошо оказаться вдали от холодной серой Англии в самый суровый месяц, хотя мне с трудом верится, что ты согласишься со мной. Передай от меня привет Хайди и Руди и, конечно, своей дочке.

Всегда твой Дж. Т.

Лиза не умела читать написанные от руки буквы, даже такие красивые, округлые, большие буквы, как у мистера Тобайаса, поэтому мать прочитала это ей. Мать скорчила гримасу и сказала, что ей не нравится, что он поставил своих собак перед ее дочерью, но Лиза не возражала.

— Я знаю, почему здесь заглавная Т, — сказала она, — но какое имя начинается с Дж.?

— Джонатан, — ответила мать.

Лиза могла уже читать сказки Беатрикс Поттер и Эндрю Лэнга, если шрифт был достаточно крупный. Она могла написать свое имя, и адрес, и простые предложения, конечно печатными буквами, и могла сказать, который час, и сосчитать до двадцати, и складывать простые числа. Мать взяла ее в библиотеку в Шроув и сказала, что когда она станет постарше, то ей разрешат читать здесь все книги, какие ей захочется. Мистер Тобайас разрешил ей брать любые книги, какие ей вздумается. Он знал, что Ив любит читать, и, конечно, это приглашение распространялось и на ее дочь.

— Джонатан, — повторила Лиза.

— Да, Джонатан, но ты должна называть его мистер Тобайас.

Там были книги по истории и по географии, по лингвистике, по философии и по религии. Лиза запоминала слова, не понимая их значения. Мать сказала, что там также очень много книг про вымышленные события, а не про то, что случилось на самом деле, и что это романы. Большинство из них написаны очень давно, больше ста лет назад, что неудивительно, потому что они принадлежали отцу дедушки мистера Тобайаса, который купил дом, когда разбогател в тысяча восемьсот шестьдесят втором году. Сейчас книги эти немного устарели, сказала мать, но, возможно, это и неплохо, и она посмотрела на Лизу, склонив голову к плечу.

Лето выдалось жарким, и однажды Лиза отправилась с матерью к очень глубокому месту на реке — омуту за речными порогами, где вода с шумом бежала по камням, и мать стала учить ее плавать. Мать была опытной, сильной пловчихой, и Лиза чувствовала себя с ней в безопасности, даже там, где было настолько глубоко, что ноги матери не доставали до дна. Во второй или третий раз после похода туда они возвращались домой по проселочной дороге, и им пришлось прижаться к живой изгороди, чтобы пропустить мимо машину. Потом мать сказала, что лучше бы они пошли через парк Шроува, как делали обычно. Машина не проехала мимо, она остановилась, и дама высунулась из окошка.

В тот раз теория Лизы насчет цвета волос у мужчин и женщин была опровергнута, так как женщина оказалась блондинкой. Вообще-то ее волосы вовсе не были похожи на волосы — что-то прозрачное и бледно-желтое, вроде лимонного желе. Лицом женщина походила на обезьяну, нарисованную в Лизиной «Книге джунглей», а под кожей рук

у нее обозначились узлы. На ней было коричневое мятое платье, о котором потом мать сказала, что оно сшито из льна, который делается из растения с голубыми цветами, растущего в полях, как трава. Дама сказала:

— О, дорогая, я не видела вас сто лет! Разве вы больше не ходите в деревню? Должна сказать, что надеялась увидеть вас в церкви. Ваша мать была усердной прихожанкой Святого Филиппа.

— Я не такая, как моя мать, — очень холодно ответила Ив.

— Нет, конечно, нет. А это ваша маленькая дочурка?

— Это Элиза, да.

— Она, наверное, скоро пойдет в школу. Не знаю, как вы собираетесь доставлять ее туда, не имея машины, но, я полагаю, будет ходить школьный автобус. По крайней мере от того места, где проселочная дорога соединяется с шоссе.

Мать ответила тоном, который пугал Лизу, когда она обращалась так к ней, что случалось крайне редко:

— Элиза будет обучаться частным образом. — И она пошла дальше, даже не дождавшись, пока дама втянет голову внутрь машины и поднимет стекло.

Так впервые Лиза услышала о школе. Она не знала, что это такое. Ни школа, ни школьники не упоминались в тех книгах, которые она в то время читала. Но она не спросила мать, поинтересовалась только именем дамы, и мать сказала:

— Миссис Хейден. Диана Хейден, — и добавила, что Лиза, вероятно, больше не увидит ее.

В октябре собак привезли на две недели, а через полгода — опять. Когда настало время Мэтту приехать за ними в «универсале», он не появился. Должно быть, случилось что-то непредвиденное, сказала мать, ей не могли сообщить об этом, так как у них не было телефона, а телеграфное сообщение прекратилось.

Но когда Мэтт и на следующий день не приехал, мать твердо уверовала, что задержка произошла из-за того, что едет сам мистер Тобайас. Он сказал слуге, что на этот раз собаками займется сам — сам съездит за ними. Но пока еще ждать его рано. После того как он хорошенько выспится и восстановит свой суточный биоритм, он сядет в машину или, более вероятно, в автомобиль с кузовом «универсал» и приедет сюда из Алзуотера, где он живет, но где у него нет никого, кто захотел бы присматривать за собаками. Мать была уверена, что он приедет. Они с Лизой отправились с утра пораньше в Шроув, и мать устроила там особо тщательную уборку.

Дома она вымылась на кухне в их кухонной ванне и вымыла голову. Это было на следующий день, утром. Она надела одну из своих длинных разноцветных юбок и плотно облегающую черную кофточку, зеленые бусы на шею и в уши вдела золотые серьги-кольца. У нее ушло полчаса на то, чтобы заплести особым образом волосы и закрепить их на затылке. И все это она делала потому, что приедет мистер Тобайас.

Он не приехал. Приехал Мэтт. Он приехал в полдень и, оттеснив мать, прошел в сторожку, прежде чем она успела остановить его.

— Меня свалил какой-то вирус, из тех, что свирепствуют сейчас, — сказал он, — а то я приехал бы раньше.

— Где мистер Тобайас?

— Позвонил из какого-то там Мозама и сказал, что приедет сегодня. Неужели он вам не сообщил? Ну не важно, ничего страшного, правда?

Ничего страшного! После того как Мэтт уехал, мать поднялась в свою спальню, бросилась на кровать и зарыдала. Лиза услышала, что она плачет, поднялась наверх, забралась к ней в кровать, крепко обняла ее и уговаривала успокоиться, не плакать, все будет хорошо.

Так оно и случилось. В июне, когда цвел шиповник и цвела бузина, а в лесу пели соловьи, мистер Тобайас приехал в Шроув в своем темно-зеленом сверкающем «рейнджровере». Собаки мчались за ним по пятам, когда он пробежал по тропинке через сад и забарабанил в дверь сторожки: — Ив, Ив, где ты?

Вот тогда Лиза и узнала, как зовут ее мать. Лиза назвала прошедший день Днем соловья, потому что соловьи пели не замолкая с утра до вечера и дольше. Люди несведущие, сказала мать, думают, что соловьи поют только по ночам, но это неправда, потому что соловьи поют в любой час.

6

— Мое настоящее имя Элиза. Иногда я думала, что Ив назвала меня в честь Элизы Дулиттл из «Пигмалиона».

— Что ты сказала?

— Потому что Ив задумала сделать со мной то же самое, что Пигмалион сделал с Галатеей и что профессор Хиггинс сделал с Элизой Дулиттл: он воссоздал ее заново, чтобы Элиза стала такой, какой он хотел ее видеть, или, скажем, чтобы воплотить в ней свой идеал.

Шон нахмурился, размышляя над ее словами.

— По-моему, похоже на мюзикл «Моя прекрасная леди».

— Ив, во всяком случае, сказала, что это не так, когда я спросила ее. Ей просто понравилось имя. — Лиза прикончила свой клубничный молочный коктейль и вытерла рот. — Шон, можно мне взять гамбургер? Знаешь, я ни разу его не пробовала.

— Конечно, можно. Мы оба возьмем по гамбургеру и еще чипсов.

— Разве не забавно? Я так боялась оставить сторожку и ее, я думала, что умру от страха.

— Вечно ты от чего-нибудь умираешь.

— Только никогда не довожу дела до конца, да? Я была так напугана, а теперь я вышла на свободу — вот как я понимаю это, я вырвалась из тюрьмы, — и мне это ужасно нравится. Или, может, все дело в том, что ты мне нравишься. Хетер мне не понравилась бы.

— Может, и понравилась бы. Ты не знаешь ее.

— О нет, знаю. Знала. Она приезжала к нам. Но не тогда, после мистера Тобайаса.

Они были в городке. Лиза боялась толпы на улицах, но пришла в восторг от магазинов и зеленой лужайки, где на деревянных скамейках сидели старики, а ребятишки кормили уток в пруду. Шон не захотел брать ее денег, он поднакопил немного сам, и когда они сидели за ланчем, купил две бутылки вина и шестьдесят сигарет, чего она тоже никогда не пробовала. Шон закурил, как только сел в машину.

— Ив говорила, что сигареты убивают.

— Не одна она говорит так. Все та же старая песня: тебя пытаются лишить в жизни всякого удовольствия. Я хочу сказать: попробуй смотреть на это таким образом, мой дед, которому восемьдесят семь, с тех пор как начал работать в четырнадцать лет, выкуривает по сорок штук в день, и ничего с ним не случилось, прыгает, как крикетный шар.

— Что такое крикетный шар, Шон?

— Понимаешь, существует такая игра — крикет, отборочные матчи и все такое прочее, но это не так уж интересно. Вообще-то, если говорить честно, я сам не знаю, что это такое.

— Тебе не следует употреблять слов, если ты не знаешь, что они означают.

Шон рассмеялся.

— Извините, госпожа учительница.

Он хотел, чтобы и Лиза покурила, и она повиновалась. Сигарета вызвала у нее кашель, а потом тошноту, но Шон сказал, что так всегда бывает в первый раз и надо проявить настойчивость.

На обратном пути они заглянули в местный магазин и застали в конторе мистера Веннера. Ему не хватало сборщиков для груш «Эмили», и он нанял их обоих, с тем чтобы они приступили к работе на следующий же день. У выхода из магазина Лиза взяла яблоко «Джеймс Грив» из корзины с надписью: «Угощайтесь и насладитесь великолепным вкусом». Она уже откусила от яблока большой кусок, когда стоявшая за прилавком миссис Веннер сказала противным голосом:

— Эти яблоки только для постоянных покупателей, к вашему сведению.

Прежде с Лизой никогда не разговаривали так грубо. Шон стиснул ее руку, чтобы она не вздумала отвечать, хотя она и не смогла бы ничего ответить, пораженная таким обращением.

— Какая ужасная женщина, — произнесла Лиза, едва за ними закрылась дверь.

— Вот старая сука, — подхватил Шон.

На стоянке тем временем появился еще один трейлер. Кто бы ни был его владелец, он уже натянул веревки, развесил на них выстиранное белье и привязал к ступенькам черного терьера. Лиза бросила взгляд на другой прицеп, тот, который был здесь, когда они приехали, и увидела голубое сияние экрана под поднятыми жалюзи.

— Знаешь, что мы забыли, Шон? Мы забыли купить телевизор.

— Я знаю более приятное времяпрепровождение, чем смотреть телик, — сказал Шон, кладя руку ей на плечи и гладя кончиками пальцев ее шею.

— И не купили ничего почитать, — продолжала Лиза, пропуская мимо ушей его слова. — Мне нужны книги для чтения. Как мне достать книги?

— Не знаю. — Ему было неинтересно.

— Я не могу жить без книг.

Но когда они очутились в трейлере и закрыли за собой дверь, Лиза охотно бросилась в его объятия. Она быстренько скинула с себя одежду и прыгнула на кровать, где ее ждал Шон. Они не убрали постель в стену в то утро, поскольку были уверены, что вскоре она опять им понадобится.


Мать сказала:

— Это мистер Тобайас, Лиззи, тот, о котором ты столько слышала. — А мистеру Тобайасу она сказала: — Позволь мне познакомить тебя с моей дочерью Элизой, Джонатан.

Лиза приобрела новый опыт: раньше она ни с кем еще не обменивалась рукопожатием. Рука мистера Тобайаса была теплой и сухой, а его рукопожатие очень крепким. Он опустился на корточки, так что их глаза оказались на одном уровне. Его глаза были темно-карие, а волосы — светло-каштановые, светлее его кожи, которая сильно загорела. Из всех мужчин, которых Лизе приходилось видеть: молочника, почтальона, истопника, мистера Фроста, слуги мистера Тобайаса, привозившего собак, и того другого, с бородой, но без имени, из всех них у мистера Тобайаса были самые красивые руки. Тонкие и загорелые, с длинными пальцами и квадратными ногтями.

И у него был приятный голос. Он звучал совсем не так, как голос Мэтта, или истопника, или мужчины с бородой, или молочника, хоть их голоса и звучали по-разному: его голос больше напоминал материнский, но он был, конечно, ниже и как-то мягче. Сладко засыпать, когда таким голосом тебе рассказывают на ночь сказку.

— Она очень похожа на тебя, Ив, — сказал он. — Она маленькая ты. Возможно, клон, а?

— Увы, нет, — возразила мать. — Но я рада, что она похожа на меня.

Лиза очень удивилась, увидев, что на столе появились бутылка и два стакана, бутылка с коричневой жидкостью и апельсиновый сок для нее. Мистер Тобайас был очень высоким, и ему пришлось наклонить голову, когда он вошел в их гостиную. Он не носил джинсов, как большинство других мужчин, которых видела Лиза, или шерстяных брюк, как мистер Фрост, на нем были бежевые брюки из ткани в рубчик, похожей на связанный в резинку джемпер, белая рубашка с открытым воротом и коричневый бархатный пиджак. Ив потом сказала ей, что это бархат. Материя напоминала шкурку крота и, наверное, была такой же на ощупь; крота Лиза видела, когда он вылез из холмика земли на лужайке в Шроуве.

Лиза очень робела перед мистером Тобайасом. Он разговаривал с ней своим вечерне-сказочным голосом, а она только глаза таращила. Он спросил ее, чем она занимается в течение всего дня, и умеет ли читать, и не нарисует ли для него что-нибудь. Пока Лиза рисовала картинку — Шроув с высокими холмами и речкой на заднем плане, с Хайди и Руди, резвящимися на траве, он сказал, что, наверное, она скоро пойдет в школу. Мать поспешно ответила, что до этого еще достаточно времени, и перевела разговор на другую тему. Она сожалела, что Джонатан не предупредил ее о своем приезде, она приготовила бы обед и убрала бы получше.

— Ты сама? Предполагалось, что ты наймешь для этого женщину из деревни.

— Знаю, но на них нельзя положиться, и им нужна машина. Мне легче сделать все самой. Предпочитаю делать это сама, Джонатан.

— Когда я проверял с Мэттом счета, мне показалось странным, что не указана провизия для прислуги.

Мать снова ответила:

— Я предпочитаю готовить сама. — Она кротко потупилась, и ее длинные ресницы коснулись щек. — Ты платишь мне так щедро, что я чувствую себя обязанной заниматься этим.

— Я-то думал, когда предлагал тебе приехать сюда, что ты станешь своего рода управляющей поместьем. Ты получила в свое распоряжение коттеджи и… э… жалованье, чтобы следить здесь за порядком.

— Дорогой Джонатан, здесь не за кем следить, кроме мистера Фроста и истопника, — ответила мать, и они оба рассмеялись.

Лиза закончила картинку и показала ее мистеру Тобайасу, который похвалил ее и попросил поставить под ней подпись. Поэтому она написала внизу, в правом углу, «Элиза Бек» и удивилась, почему мистер Тобайас так странно и так долго разглядывал подпись, а потом повернулся к матери, приподняв одну бровь, и как-то забавно, немного криво улыбнулся.

Теперь собаки должны были переехать из маленького замка к мистеру Тобайасу в Шроув. Лиза играла с ними до ужина, а потом они с матерью отвели их до половины пути к Шроуву и отпустили. Ив остановилась под самой высокой секвойей и велела собакам бежать домой, бежать и найти хозяина. Мистер Тобайас вышел из парадной двери Шроува, спустился по ступенькам и помахал им.

На шее у него что-то висело на бечевке, издалека Лиза не могла как следует рассмотреть, что это было, но когда они подошли ближе, она подумала, что вещица похожа на ту, через которую мать слушает музыку. Он подозвал их кивком головы и поднял вещицу к лицу, держа ее обеими руками. Мать направилась к нему, уговаривая Лизу не робеть. Мистер Тобайас просто фотографировал их. Но Лиза оробела, она спряталась за дерево, так что мать вышла на фотографии одна.

К этому времени Лиза уже почти отучилась перебегать перед сном из одной комнаты в другую и от одного окна к другому, но в тот вечер ей почему-то снова захотелось поиграть в старую игру. Возможно, причиной явилось то, что мать поднялась наверх, чтобы проверить, спит ли Лиза. Лиза нырнула под одеяло и лежала с закрытыми глазами, ровно дыша.

Когда мать на цыпочках выходила из комнаты, она приоткрыла один глаз и увидела, что та переоделась в свою лучшую юбку, ту, которую она сшила себе из кусков синей, лиловой и красной материи, купленной в очередную из поездок в город. Мать надела новую юбку, которая была очень пышной и длинной, почти до лодыжек, плотно облегающую черную кофточку и опоясала тонкую талию блестящим черным ремнем. Ее волосы были причесаны так, как нравилось Лизе, на эту прическу уходило полчаса, Ив убирала волосы от лица и заплетала их в толстую косу, которая шла от макушки и загибалась у затылка.

Лизе показалось, что хлопнула передняя дверь. Она выскочила из постели и побежала в комнату матери и потом к окну. Мать была уже возле ворот. Вечер был теплый, еще не стемнело, но солнце стояло низко на бледнеющем синем небе. На матери не было ни жакета, ни шали. Она шла к воротам. Лиза бегом вернулась в свою комнату в башенке, встала на стул и наблюдала, как мать прошла через открытые ворота и направилась по дорожке к Шроуву.

Лиза еще ни разу не оставалась одна незапертая. Мать прошла под деревьями парка и направилась к дому. Так далеко она раньше не уходила. Страх охватил Лизу, и как это всегда бывает с маленькими детьми, он немедленно вызвал слезы. Она готова была уже закричать и заплакать, но в ту самую секунду, когда слезы уже клокотали в горле, из-за Шроув-хауса показался мистер Тобайас. Остановившись, он протянул вперед руки, и они с матерью посмотрели друг на друга.

Почему-то сознание того, что мистер Тобайас рядом, что мать вышла всего лишь на встречу с ним, успокоило Лизу. Мать взяла обе его руки в свои, что-то сказала и засмеялась. Он обошел вокруг нее, оглядел ее сверху донизу, кивнул, коснулся пальцем ее красивой поблескивающей косы. Потом взял ее под руку, и они вместе направились к дому, они шли, тесно прижавшись друг к другу. Лиза уже не волновалась, что мать ушла, потому что они были вместе и находились неподалеку, в Шроуве.

Немного неприятно было, что ее нет с ними, как будто она оказалась лишней. Но страха она не чувствовала. Она вновь кинулась в комнату матери, чтобы посмотреть, нет ли кого перед сторожкой, пусть даже это будут всего лишь кролики, щиплющие бордюрную травку. По вечерам кролики всегда появлялись, в этом не было ничего необычного. Они не могли добраться до материнского огорода, потому что большая часть грядок была покрыта сетками, — салат-латук, капуста, горох и морковь, но не бобы и не клубника, потому что кролики их не ели. Солнце опускалось за лес, деревья сделались черными, а небо стало таким ослепительно золотым, что на него невозможно было смотреть. Лиза следила, как солнце опускается и исчезает, пока не померкло все золото и небо вместо желтого не превратилось в розовое, а потом окрасилось в красный цвет. Как только солнце зашло, появились летучие мыши. Мать объясняла, что они охотятся на насекомых в темноте: их писк, который не в состоянии услышать человеческое ухо, отскакивает от предметов в воздухе и эхом возвращается к ним.

Ночная бабочка подлетела к окну, и Лиза узнала в ней оливковую совку, хотя ее тельце было желто-коричневым, а не розовато-коричневым, а подкрылья желтоватыми. Возможно, подкрылья всегда такие. Мать принесла ей из библиотеки Шроува книгу о ночных бабочках, а также «Полное собрание британских бабочек» Фроухока. Лиза сбежала вниз и достала книгу. Она не отказалась бы и от яблока, но в это время года яблок не было. Вместо этого она поела клубники, которую они с матерью собрали перед приездом мистера Тобайаса.

Лизе не удалось найти картинки, по которой она без колебаний могла бы опознать увиденную бабочку, и она, забравшись в постель, должно быть, уснула, потому что больше ничего не помнила о той ночи, а вот в следующий вечер или через вечер она выглянула из материнского окна намного позднее, в сумерках, и увидела их у ворот Шроува, они стояли, прислонившись к стене маленького замка. Мистер Тобайас обхватил мать руками и целовал ее так, как Лиза никогда не видела, чтобы кто-то кого-то целовал, — прямо в губы.

По правде говоря, Лиза вообще не видела, как люди целуются, и знала только материнские поцелуи, но это было совсем другое. Мистер Тобайас отпустил мать, и мать вошла в дом. Возвращаясь крадучись в свою комнату, Лиза услышала, как мать поет внизу. Пела она не громко, но с удовольствием. И Лиза узнала песню, вроде бы называющуюся «Моцарт», потому что она часто слышала, как мать ставит пластинку, где женщина поет, как она сделала бы своего любимого лучше с помощью снадобья, которое хранится в ее сердце.

На уик-энд в Шроув прибыло много гостей. Это все были друзья мистера Тобайаса, как сказала мать, — двое мужчин и три женщины; они появились на проселочной дороге и, не останавливаясь, проследовали мимо сторожки, через ворота Шроува прямо к дому. Лиза спросила, нельзя ли им пойти туда, ей и матери, посмотреть гостей, но мать сказала, нет, ей не стоит показываться там до понедельника, и Лизе, конечно, тоже.

— Почему? — спросила Лиза.

— Потому что я сказала «нет», — ответила мать. — Мистер Тобайас приглашал нас, но я сказала «нет», не в этот раз.

— Почему?

— Думаю, так лучше, Лиза.

В субботу вечером Лиза увидела, как гости возвращаются с прогулки. Она стояла возле окна в комнате матери и видела их всех очень ясно, как они идут по саду возле сторожки. Одна из дам остановилась, чтобы полюбоваться большой каменной вазой матери, в которой буйно цвели герани, фуксии и канатник.

Мужчины были обычными мужчинами, ничего особенного, хотя у одного из них на макушке просвечивала голая кожа, а дамы были красивые, но ни одна из них не могла сравниться по красоте с матерью. Возможно, мистер Тобайас тоже так думал, потому что он обернулся, когда они проходили мимо, и долго смотрел в сторону сторожки. Было непохоже, чтобы он просто смотрел на цветы. Но все же эти дамы выглядели как-то иначе, чем те, кого Лиза видела раньше, казались глаже и чище, их волосы были подстрижены так ровно и аккуратно, как мистер Фрост подстригал газон возле цветочной клумбы. Все три женщины были в джинсах, как у молочника и Хью, но у одной был жакет как парадные туфли матери, любимые Лизины замшевые туфли с распорками, и яркий шелковый шарф. У другой был невиданный вязаный свитер с цветочным узором, а лицо раскрашено, как у Дианы Хейден. На третьей была рубашка, напоминавшая мужскую, но длинная, из ярко-зеленого шелка.

Через полчаса одна из их машин проехала обратно по дорожке от Шроув-хауса — точнее, от конюшен, где стояли машины. Перед ней ехал «рейнджровер» мистера Тобайаса, показывая дорогу, и утром мать сказала Лизе, что все они ездили ужинать куда-то в отель. К понедельнику гости разъехались, и Лиза с матерью отправились в Шроув сменить постельное белье и прибраться. Вернее, занималась этим мать. Лиза разговаривала с мистером Тобайасом, и он показывал ей фотографии, сделанные на отдыхе, потом повел ее в библиотеку и сказал, что она может брать оттуда любую книгу, какую захочет прочитать. Они взяли собак на прогулку к реке и махали поезду, а когда вернулись, мать уже закончила уборку.

— Мне не по душе, что ты занимаешься всем этим, Ив, — сказал мистер Тобайас, и вид у него тоже был недовольный.

— Возможно, я и найму кого-нибудь, — ответила мать.

Лиза заметила, что мать выглядела очень усталой, и неудивительно: в доме был страшный беспорядок. Мать ничего не сказала, когда они сначала пришли туда, но Лиза смотрела широко открытыми глазами на липкие стаканы, расставленные повсюду, чашки и тарелки, на серый порошок, вперемешку с обгорелыми бумажными трубочками на маленьких стеклянных подносах и большое бурое пятно на ковре в гостиной.

— Надо было бы мне убраться самому, — сказал мистер Тобайас, но его слова почему-то вызвали у матери смех. — Составишь мне вечером компанию? Поедем куда-нибудь поужинать?

— Не могу, Джонатан. Ты забыл, что существует Элиза?

— Возьмем и ее.

Мать опять только рассмеялась в ответ, но так, что стало понятно, что они никуда не поедут ужинать и что предложение это абсурдно.

— Тогда приготовь мне ужин. В сторожке. Это убогая конура, и я собираюсь отделать ее для тебя заново — всю от пола до потолка, но если у нас нет выбора, поужинаем там. Черт попутает — не отвертишься. Знаешь, Ив, в тебе тоже есть что-то от черта, и ты умеешь вертеть мужчинами, но ужин ты мне приготовишь. Если не очень устала, хорошо?

— Я не очень устала, — ответила мать.

Лиза не ожидала, что ей разрешат посидеть с ними. Это был приятный сюрприз, когда мать сказала, что она может остаться, хотя сразу после ужина должна отправляться в постель. Мистер Тобайас пришел к семи часам с бутылкой какого-то напитка, который походил на шипучий лимонад, но пробка бутылки была обмотана проволокой, и принес еще бутылку, по цвету напоминавшую домашний малиновый уксус, который делала мать. Пробка выскочила из лимонадной бутылки с громким хлопком и большим количеством пены. На ужин они ели салат, жареного цыпленка и клубнику, и когда Лиза доела клубнику, ей пришлось отправиться в постель. Как ни странно, она сразу же заснула.

На следующее утро Лиза, как всегда, побежала в комнату матери, чтобы обнять ее. Обычно она заставала мать одну в ее просторной постели, но на этот раз мать была не одна. Рядом с нею в постели был мистер Тобайас, он лежал с той стороны, которая была ближе к окну.

Лиза замерла на месте, обозревая эту картину.

— Выйди, пожалуйста, Лиза, на минутку, — попросила ее мать.

Минутка всегда означала: сосчитай до двадцати. Лиза сосчитала до двадцати и вернулась в комнату. Мистер Тобайас уже встал и теперь тщетно пытался втиснуть свои широкие плечи и длинное тело в коричневый материнский шерстяной халат. Пробормотав матери что-то, он схватил в охапку свою одежду со стула и сбежал по лестнице вниз, в кухню. Лиза залезла к матери в постель и крепко обняла ее, она обняла ее так крепко, что мать попросила отпустить ее, а то ей больно. Постель пахла не так, как обычно, — не просто чистыми простынями, и матерью, и ее мылом, а то ли пересохшим прудом, то ли выброшенной на песок дохлой рыбой, то ли кипящей посоленной водой.

Мистер Тобайас вернулся умытый и одетый и посетовал на то, что у них нет ванной, в первую очередь он оборудует здесь ванную комнату. И скажите на милость, почему у Ив нет телефона? У всех есть телефон. Он ушел после завтрака и вернулся в полдень с подарком для Лизы. С куклой. У Лизы было очень мало игрушек, а те, что были, достались ей от Ив: тряпичная кукла, целлулоидная кукла, собака на колесиках, которую можно было возить за веревочку, коробка деревянных кубиков.

Кукла, купленная мистером Тобайасом, была не пупсом, а маленькой девочкой с каштановыми волосами, такими нее, как у Лизы; волосы можно было мыть, а руки, ноги и лицо на ощупь были мягкие, как настоящие. Кроме того, имелся еще набор самой разнообразной одежды.

Утратив дар речи, Лиза молча смотрела на куклу.

— Скажи «спасибо» мистеру Тобайасу, Лиззи, — напомнила мать, но непохоже было, что она чересчур довольна подарком, потому что она сказала: — Тебе не следовало делать этого, Джонатан. У нее возникнут всякого рода мысли.

— Почему бы нет? Невинные мысли, уверен.

— А я не уверена. Не хочу, чтобы у нее появились такие мысли. Но ты очень добр, ты очень щедр.

— Как ты назовешь ее, Лиза? — спросил мистер Тобайас своим мягчайшим, нежнейшим голосом.

— Джонатан, — ответила Лиза.

Ее ответ вызвал у них дружный смех.

— Джонатан мужское имя, Лиззи, а она девочка. Подумай хорошенько.

— Я не знаю, какие имена бывают у девочек. Как звали тех дам, которые гостили у вас?

— В прошлый уик-энд? Их звали Аннабел, Виктория и Клер.

— Я назову ее Аннабел, — сказала Лиза. После этого мистер Тобайас почти всегда спал в постели матери. Лиза спала с Аннабел и приносила ее по утрам к матери в постель, но сначала стучала в дверь, как ее научили, чтобы мистер Тобайас успел встать. Он прожил в Шроуве сначала три недели, потом четыре, и собаки оставались с ним, но на уик-энд больше никто не приезжал.

Мать была очень счастлива. Она очень переменилась, часто пела. Она каждый день мыла голову и сшила себе новую юбку. Каждый день они либо шли в Шроув, либо мистер Тобайас приходил к ним в сторожку, и если возникали между ними стычки, то только если мистер Тобайас хотел покатать их в «рейнджровере», на что мать всегда отвечала «нет». Лизе очень хотелось поехать на взморье, и такое предложение было сделано, но мать сказала «нет».

— Хорошо, — согласился мистер Тобайас, — на уик-энд поедем со мной в Лондон, на Монтегю-плейс, — но мать заявила, что это еще хуже, чем поездка на взморье.

— Ведь тебе нравится здесь, Джонатан, верно? Это самое удивительное место в мире, нигде не встретишь такой красоты.

— Я люблю менять обстановку.

— Тогда измени ее. Это, вероятно, наилучший выход. Смени обстановку, а потом возвращайся сюда, к нам. Не могу поверить, что дом в Алзуотере красивее, чем этот.

— Поедем, посмотришь. Поедем все вместе на уик-энд, и ты сама решишь.

— Я никогда не захочу уехать отсюда, и Лиза не захочет. Я подумала… — Отвернувшись, мать сказала тихонько: — Я подумала, может, тебе стало теперь больше нравиться здесь, потому что здесь я.

— Это так. Ты знаешь, что это так, Ив. Но я молод и свободен. Я богат. Ты знаешь, что отец оставил мне хорошее состояние. Я не хочу киснуть в одном месте всю жизнь и не увидеть ничего в мире.

Это не означает, что я не хочу, чтобы ты увидела мир вместе со мной.

Мать ответила, что не хочет видеть мир. Она достаточно навидалась его за свою жизнь, она сыта по горло, это все было ужасно. Не хочет она и перестраивать сторожку, а также оборудовать в ней ванную комнату. Не нужно, чтобы Джонатан тратил на нее деньги. Роскошь такого рода ничего не значит для нее и Лизы. Если он должен уехать, а ей кажется, что именно этого он хочет, пусть он оставит ей собак, и тогда он вернется обратно.

— Мне не нужна причина, чтобы вернуться. За собаками может присмотреть Мэтт.

— Оставь их со мной, и тогда я буду знать, что ты приедешь. Ты должен всегда оставлять их со мной.

Джонатан спал в кровати матери в ту последнюю ночь, а утром ушел в Шроув. Позднее он подъехал к коттеджу в «рейнджровере» и попрощался. Он крепко обнял мать и поцеловал ее и поцеловал Лизу, и Лиза сказала, что Аннабел хотела бы поцеловать его. Они махали вслед «рейнджроверу», пока машина ехала по проселочной дороге, и Лиза побежала наверх посмотреть, как она переедет через мост. Когда машина скрылась, они с матерью загнали собак в маленький замок, и мать сказала, что неплохо бы им пойти в Шроув — убраться и привести все в порядок.

После мистера Тобайаса остался страшный беспорядок, хотя последние три недели он проводил там не так много времени. Пока мать чистила пылесосом ковры в спальне, Лиза прошла в маленькую столовую и проверила дверь, которая была всегда заперта. Она повертела ручку — вдруг на этот раз дверь окажется открытой, но все было как обычно. Присев на корточки, потому что к этому времени она подросла, Лиза приложила к замочной скважине один глаз и зажмурила другой. Она удивилась, обнаружив, как много можно рассмотреть в замочную скважину: кусок красной обивки кресла и тесьму на его ручке, угол какого-то стола с ящиками, яркие разноцветные корешки книг, синие, зеленые и оранжевые, книги на полке. Что могло бы там быть такое, чего ей не положено видеть?

Теперь Лиза пожалела, что не рассказала мистеру Тобайасу о запертой комнате, когда несколько раз они оказывались в доме наедине, пока мать убирала наверху или в кухне. Но они, конечно, не заходили в маленькую столовую, ею редко пользовались, да и зачем она была нужна, если, кроме нее, имелись также гостиная, столовая и библиотека. Лиза не сомневалась, что в ответ на ее просьбу мистер Тобайас достал бы ключ и тут же открыл бы дверь.

В следующий раз, когда он приедет, Лиза попросит его об этом. Когда он вернется забрать собак. Но проходили недели, а мистер Тобайас не приезжал. Он не писал, не присылал даже открыток, и не прошло и месяца, как приехал Мэтт в «рейнджровере» и увез собак. Мать случайно увидела, как «рейнджровер» едет по мосту. Машина была того самого цвета, и хотя Ив не могла разобрать номера, она была уверена, что это едет сам мистер Тобайас, и окончательно убедилась в этом, когда «рейнджровер» свернул на проселочную дорогу. Мистер Тобайас никогда прежде не присылал Мэтта в «рейнджровере», но сделал так на этот раз, и когда Мэтт уехал и увез Хайди и Руди, мать ушла в свою спальню и плакала там.


Лиза никому не рассказывала об этом. Что ж, ей и некому было рассказывать до недавнего времени, но она не рассказала и Шону, она затаила это в душе и хранила в своей памяти как секрет. И когда Шон спросил, а этот парень, Тобайас, владелец Шроув-хауса, приезжал после когда-нибудь, Лиза только ответила: да, приезжал, но ненадолго.

— И ты никогда не ходила в школу?

— Нет, никогда. Мать учила меня дома.

— Это нарушение закона, вот что.

— Наверное. Но ты знаешь, где находится Шроув, в глуши, вдали от всего. Кто узнал бы? Ив умела лгать. Она была откровенна со мной. И учила, что очень важно не лгать, пока тебя не вынуждают, но если уж приходится лгать, то очень важно отдавать себе отчет, что это ложь. Если ее спрашивали о моей учебе, то одним она говорила, что я хожу в сельскую школу, а другим — что я хожу в частную школу. Как-то раз мы встретили на дороге Диану Хейден, и Ив сказала ей, что мы спешим, потому что боимся опоздать на автобус, который довезет меня до школы. Но не забывай, людей вокруг было немного. То есть виделись мы в основном только с молочником, почтальоном, человеком, который снимает показания счетчика, мистером Фростом и истопником, а те вопросов не задавали. Ни один из них не задерживался там больше пяти минут, за исключением мистера Фроста, а он вообще молчал.

— Но разве ты не хотела ходить в школу? Знаешь, дети обычно хотят дружить со сверстниками.

— У меня была Ив, — просто ответила Лиза, и потом: — Мне больше никто не был нужен. Ну и у меня была Аннабел, моя кукла. Я воображала, что это моя подружка, разговаривала с ней и обсуждала все события. Я спрашивала ее совета, и, похоже, меня не смущало, что она не отвечает мне. Понимаешь, я не знала, не знала, что жизнь может быть другой.

Когда я научилась читать, я хочу сказать, по-настоящему читать, Ив начала учить меня французскому. Мне кажется, я довольно хорошо говорю по-французски. Мы занимались историей и географией по понедельникам и средам и арифметикой по вторникам. Когда мне исполнилось девять, Ив стала учить меня латыни, и это бывало по пятницам, а до этого мы по четвергам и пятницам читали стихи, и она учила меня разбираться в музыке.

Шон смотрел на нее с изумлением.

— Что же это за жизнь!

— Я действительно не стремилась в школу. Мы по целым дням разговаривали, Ив и я. Мы исходили все окрестности. По вечерам мы играли в карты, решали головоломки или читали.

— Ты несчастный ребенок. Какое ужасное детство, черт возьми!

Лиза не ощущала этого. Вот этого потерпеть она уж не могла.

— У меня было удивительное детство. Так и знай. Я собирала коллекции — гербарии, сосновые шишки, держала в сторожке банки с головастиками, ручейниками и водяными жуками. Мне не надо было наряжаться, есть вредную пищу. Я не ссорилась с другими детьми, не дралась, не набивала шишек.

Шон прервал ее, проницательно заметив:

— Но ты знаешь обо всем этом!

— Да, я знаю обо всем этом. Я расскажу, почему это произошло, но не сейчас, не сию минуту. Сейчас я просто хочу, чтобы ты знал, у меня было хорошее детство, даже прекрасное. В том, что касается меня, Ив не в чем упрекнуть, она была мне чудесной матерью.

На лице Шона вновь появилось недоверчивое выражение, и он покачал головой. Лиза замолчала и нежно взяла его за руку. Она не собиралась рассказывать ему — или пока не собиралась, — что все изменилось, что счастье не вечно.

Ив пересказала ей миф об Адаме и Еве, подчеркивая, что это просто миф. Они прочитали отрывок о сотворении мира в Книге Бытия и потом об изгнании из Райских кущ у Милтона, так что Лиза знала о змее в Раю, и позднее воображала, что это Ив и она вместе, рука об руку, покинули Эдем, выбрав свой особый путь.

Но о месяцах перед ее седьмым днем рождения Лиза рассказала Шону коротко: только то, что мистер Тобайас однажды вернулся, провел в Шроуве день и ночь, но спал не с Ив в сторожке, а в своей собственной кровати в Шроуве. Потом он уехал, если не навсегда, то на очень долгое время.

7

Поначалу Шон управлялся с грушами ловчее, чем Лиза. Он знал, как надо приподнять плод и осторожно поворачивать его вокруг черенка, пока он не останется в руке. Лиза просто срывала плоды. На грушах появлялись помятости, иногда ее ногти прорезали крапчато-зеленую кожицу, повреждая белую мякоть под ней. Мистер Веннер снизит ей оплату, сказал Шон, если она попортит ему фрукты, и Лиза попыталась действовать осторожнее. Она привыкла к тому, что ей вечно что-то указывают, и не обижалась на это.

Груши снимали еще не совсем созревшими, не дожидаясь, когда они пожелтеют и у них появятся красные бочки, плоды срывали, пока их мякоть сохраняла еще восковую спелость и упругость. С тех пор как они приехали к Веннеру, все время сияло солнце. Каждое утро они просыпались в тишине, видя бледно-голубое небо и белую дымку тумана на полях. Здание фермы, все опутанное вьюнком, утопало в снежном облаке цветов, а сад миссис Веннер зарос желтыми и оранжевыми настурциями. Они начинали сбор фруктов еще до наступления жары и делали перерыв на два часа от двенадцати до двух. В это время они обедали пакетиками хрустящего картофеля и пирогом со свининой, запивая все баночной кока-колой и заедая липкими батончиками «марса», пролежавшими в кармане весь жаркий день.

Посадки грушевых деревьев находились далеко от автоприцепа, так что по большей части они обедали, не возвращаясь на место стоянки, а сидя на насыпи под живой изгородью. Поначалу они нервничали, что их увидят другие сборщики, но никто ими не интересовался, никто не выслеживал их, и на второй день они скользнули в укромное, защищенное от любопытных взглядов местечко, где бузинные заросли образовали навес из ветвей, и занялись любовью на теплой сухой траве. Оба знали, что станут заниматься любовью вечером, как только лягут в постель, но им казалось, что этого слишком долго ждать.

Потом Шон заснул, вытянувшись во весь рост, прикрыв голову руками. Лиза лежала без сна рядом с ним, ее щека покоилась на его плече, а рука обнимала его талию. Ей нравилось смотреть, как его темные волосы сбегали на шею двумя косичками, и ей впервые вспомнилось, что точно так же росли волосы у мистера Тобайаса.

Мать не рассказывала ей семейной истории — о своей матери и семье Тобайасов, пока Лиза не подросла. Ей, наверное, было около десяти, когда она узнала о своей бабушке Грейси Бек и старом мистере Тобайасе, которого также звали Джонатаном, и о завещании. Она узнала о дочери старого мистера Тобайаса Кэролайн, матери мистера Тобайаса (теперешнего Джонатана), и ее баснословно богатом муже, который оставил Кэролайн, потому что жизнь с ней превратилась в ад. Когда же ей было семь лет, Лиза знала только, что ее мать и мистер Тобайас знакомы с детства, с тех пор, когда он был большим мальчиком, а она маленькой девочкой, и каким-то образом Шроув-хаус должен был принадлежать матери, а вовсе не мистеру Тобайасу.

И при этом мать любила мистера Тобайаса, а он любил ее. Мать рассказала ей все это однажды зимним вечером, когда в камине горело большое полено и Лиза держала на коленях куклу по имени Аннабел. Лиза заметила, что Аннабел часто наводит мать на мысли о мистере Тобайасе.

— Трудность в том, — сказала мать, — что мистер Тобайас непоседа и хочет увидеть мир, в то время как я собираюсь оставаться здесь до конца своей жизни и никогда не уезжать отсюда. — Последние слова Ив произнесла с особым ударением, глядя в глаза Лизы. — Потому что нигде в мире нет такого места. Это место больше всего похоже на рай, вот что это такое. Если ты нашла рай, зачем тебе стремиться увидеть что-то другое?

— А ты видела и остальной мир? — спросила Лиза, заботливо расчесывая волосы Аннабел.

— Видела вполне достаточно, — туманно ответила мать. — И людей насмотрелась. По большей части это плохие люди. Мир стал бы значительно лучше, если бы половина населения погибла в грандиозном землетрясении. Я побывала во многих местах. Могу сказать тебе, что в основном это ужасные места. Ты не представляешь, как они ужасны, и я рада, что ты этого не представляешь. Я хочу жить так, как живу сейчас. Однажды, когда ты вырастешь такой, как я хочу, ты сможешь уехать и посмотреть мир. Я гарантирую, что ты поспешишь обратно, сюда, благословляя судьбу за то, что можешь возвратиться в рай.

Все эти рассуждения были Лизе неинтересны, она не понимала, почему мать так говорит.

— Мистер Тобайас не думает, что другие места ужасны.

— Он поймет. Это только вопрос времени, вот увидишь. Когда он всласть напутешествуется по миру и насмотрится на всякие диковины, он вернется сюда. Просто у него на это уйдет больше времени, чем у меня.

— Почему?

— Возможно, потому, что я видела слишком много ужасного, больше, чем он, или потому, что я мудрее.

Весной того года к ним приехала погостить Хетер. Мать ничего не говорила об этом вплоть до кануна ее приезда, а затем сказала только:

— Следующую неделю ты будешь спать в моей комнате со мной, Лиза. Приезжает мисс Сойер и займет твою комнату.

Лиза знала, что значит «мисс Сойер», из писем, которые получала мать. Это было то же, что и Хетер.

— Ради бога, не называй меня так, дитя, — заявила Хетер через пять минут после своего появления у них. — Меня звать Хетер. Обращение «мисс Сойер» больше подходит для учительницы. Как зовут твою учительницу?

Лиза, которая почти ничего не поняла из сказанного Хетер, молча разглядывала подругу матери, худую длинную фигуру, ее маленькую головку и прилизанные рыжие волосы.

— Ну тогда преподавательницу? Я никак не услежу за всеми этими новыми наименованиями.

Мать сменила тему разговора. Она объяснила Лизе, что они с Хетер познакомились, когда учились в колледже, и Хетер знала мистера Тобайаса.

— Он все еще приезжает?

— Шроув его дом, Хетер. Ты, конечно, помнишь об этом?

Вот тогда впервые Хетер что-то зашептала матери, прикрыв рот рукой. Она мельком взглянула на Лизу, потом быстро отвернулась, прикрылась рукой и принялась шептать.

Шу-шу-шу — вот что доносилось до Лизы.

Поднявшись наверх и увидев свою комнату, Хетер сказала, что ей еще не приходилось жить в доме, где нет ванной. Она не знала, что еще существуют дома, где нет ванной. Но нет, она, конечно, не позволит матери носить ей наверх горячую воду, как мать предложила делать. Она будет мыться на кухне, как они, хоть это и ужасно неудобно.

Другим неудобством, по словам Хетер, было «отсутствие телевизора». Лиза не поняла и этих слов и не очень заинтересовалась ими. Погода была прекрасная, так что они часто совершали длительные прогулки, и Хетер прокатилась на поезде от Ринг-Велли. Ей пришлось ехать одной. Мать сказала, что она ездит слишком часто и ей не хочется кататься, так что Лиза тоже не поехала.

У них не было машины, чтобы совершать автомобильные прогулки, — Хетер приехала в такси с какой-то отдаленной станции, — не было проигрывателя, почти не было книг, вышедших после 1890 года, не было телефона, а ближайший ресторан находился на расстоянии восьми миль. В деревне, откуда приезжал мистер Фрост, было что-то вроде паба, как сказала мать, но они не могли пойти туда, потому что в пабах не любят детей и им не разрешается заходить туда.

— Шу-шу-шу, — шептала Хетер, прикрыв рот рукой.

— О, говори громко, Хетер, — сказала мать. — К чему такая таинственность?

Так что Хетер прекратила шептаться и вечером накануне отъезда смело сказала:

— Ты здесь сойдешь с ума, Ив.

— Наоборот — приду в себя, — возразила мать.

— О господи, это что, парадокс?

— Пусть так. Я хочу сказать, что стану здесь более нормальной. И, может быть, даже буду счастлива, Я обрету старомодные ценности и уберегу дочь от жутких перегрузок современного мира.

— Для меня все это звучит очень высокопарно и неестественно. В любом случае тебе это не удастся. Ее сверстники позаботятся об этом. Когда устанешь от жизни благородной дикарки, вспомни, что у меня всегда найдется пара свободных комнат.

Ив, должно быть, вспомнила эти слова, когда искала безопасное убежище для Лизы. Или же Хетер повторила это в письме, так как больше она не приезжала и Лиза видела ее всего один раз.

Мать предоставляла Лизе самой себя развлекать, пока чистила пылесосом ковры в спальне Шроува («Никогда не говори „пылесосила“, Лиззи»), и в это время Лиза рылась в библиотеке. Среди множества книг она отыскала сказки, и в этой книге была сказка о Синей бороде. Прочитав ее, Лиза начала отождествлять запертую комнату с Синей бородой и со страхом думала, не прячут ли в ней мертвых невест. Она думала, что старый мистер Тобайас вполне мог менять жен — старых убивать и оставлять их разлагающиеся трупы за запертой дверью.

Даже когда мать показала ей портрет старого мистера Тобайаса, большую картину, которая висела наверху в зале, человека с гордым выражением лица и седыми волосами, но без бороды, синей или какой-то другой, Лиза продолжала так думать. Она захотела узнать, что за вещь торчит из его рта, палочка с маленьким горшочком на конце. Мать сказала, что это приспособление, куда кладут измельченные листья, которые поджигают спичкой, и называется оно трубкой, но Лиза, помня, как мать относится ко лжи, в первый раз не поверила ей.

На гораздо более видном, всегда ярко освещенном месте, где нельзя было не заметить его, висел портрет дамы по имени Кэролайн. На ней было платье, каких Лиза в жизни не встречала, — платье, доходившее до лодыжек, ниспадающее свободными складками, с низким вырезом и такое же красное, как губы женщины. Волосы ее были каштанового цвета, кожа напоминала лепестки магнолии, даже сейчас цветущей в садах Шроува, а взгляд у нее был пронзительным. Лиза проводила много времени, разглядывая картины на стенах дома, на них были изображены настоящие люди, живые или давно умершие. Портрета мистера Тобайаса-младшего не было, и не было портрета того богатого человека, который сбежал от Кэролайн.

Хетер написала матери благодарственное письмо, и после этого потекли недели, когда почтальон не подходил к их двери. Пришел молочник и сказал:

— Поезд в десять тридцать опаздывает, — и: — Солнце светит вовсю — красота, — но почтальон не приходил до тех пор, пока однажды не принес конверта с маленькой книгой в бумажной обложке внутри. Лиза успела заглянуть в эту книжку, в которой была масса восхитительных картинок утюгов и фенов, полотенец и простыней, платьев и туфель, до того как пришла мать и отобрала ее. Огонь пылал в очаге, и мать избавилась от книги, разорвав ее на кусочки и бросив клочки в огонь.

После этого много недель почтальон не появлялся, никаких известий от мистера Тобайаса не было, пока не пришла открытка, простая, даже без картинки, всего несколько строчек на обратной стороне, в которых выражалась просьба взять собак.

«Если это не причинит неудобств, — писал он. — А не то их охотно возьмет Мэтт. Это всего на две недели, пока я съезжу во Францию повидаться с матерью».

— Кэролайн, — сказала Лиза. Мать не сказала ни слова.

— Ее дом находится в месте, которое называется Дордонь? — Лиза провела немало времени, изучая большие карты Франции в библиотечном атласе. — Она живет там одна? Ее звали миссис Тобайас? — Лиза помнила пронзительный взгляд и красное платье, такого же цвета, как губы.

— Ее и сейчас так зовут. Кэролайн Тобайас. Когда она была замужем, ее называли леди Элисон, но нашего мистера Тобайаса всегда звали Джонатаном Тобайасом, потому что такова была воля его деда. Она живет в Дордони в доме, который предоставил ей муж, когда они развелись, — Мать испытующе посмотрела на Лизу, как бы собираясь что-то объяснять, но потом, должно быть, передумала. — Большую часть времени она проводит одна. Но мистер Тобайас приезжает навестить ее.

— Мы возьмем собак, правда? — спросила Лиза. — Даже если Мэтт действительно хочет ухаживать за ними, мы их возьмем, правда?

— Конечно, мы возьмем собак.

Так уж мистер Тобайас приедет наверняка. Лиза поняла это только задним числом, не сразу.

Мэтт привез собак в день ее первого урока французского. («Voici la table, les livres, la plume, le cahier»1 .) Лиза складывала особым образом губы, пытаясь произнести тот забавный звук, который был чем-то средним между «и» и «у», когда они услышали, что подъехал «универсал», и потом раздался стук в дверь. Помнится, это был довольно холодный день даже для апреля, и у них был включен старый электрический камин. (1 «Вот стол, книги, перо, тетрадь» (фр.).)

Собаки, как всегда, обрадовались встрече с Лизой, они прыгали, лизали ей лицо и виляли обрубками того, что некогда было хвостом. Но Руди менее энергично выражал свою любовь, чем прежде, из его пасти плохо пахло, и морда поседела. Собаки проживают семь лет за каждый год нашей жизни, сказал Мэтт, и это означало, что Руди перевалило за семьдесят. Хайди, правда, есть Хайди, которой только шесть, или сорок два.

— Он умрет? — спросила Лиза.

Волосы Мэтта заметно отросли со времени их последней встречи, они свисали до плеч сальными прядями.

— Не переживай очень из-за этого, — сказал он, — это еще когда будет. Но мать сказала:

— Да, Руди умрет в этом году или в следующем. Доберманы редко живут дольше одиннадцати.

Лиза знала таблицу умножения.

— Или семидесяти семи.

Все эти подсчеты навели Мэтта на вопрос, почему Лиза не в школе. Прежде чем она успела ответить, мать холодно сказала:

— Сейчас Пасха. В школах на Пасху каникулы.

Прошло несколько лет, прежде чем Лиза поняла, почему этот ответ показался ей тогда странным. Мать не лгала, это действительно было время пасхальных каникул, но все же создавалось впечатление, что она говорит неправду. Позднее Лиза замечала за матерью это умение смешать ложь с правдой, и сама научилась подражать ей.

Мать спросила Мэтта, как долго собаки пробудут у них на этот раз, и он ответил, что недели две-три, более точно он не может сказать. Но ей сообщат.

— Как вижу, здесь все еще нет телефона.

— И никогда не будет.

— Тогда пришлем открытку.

— Я думаю, мы оставим это на усмотрение мистера Тобайаса, — произнесла мать очень холодно, как она иногда делала, и потом менее холодно, как бы прося чего-то, о чем ей неприятно просить: — Он сам приедет за ними?

Лизе не понравился взгляд, который Мэтт бросил на мать. Он не улыбался, но как будто смеялся про себя.

— Как вы сказали, следует оставить это на его усмотрение. — Ухмыльнувшись, как он частенько делал, Мэтт добавил: — Все зависит от того, что скажет мисс Фастли.

Лиза никогда не слышала о мисс Фастли, но мать, похоже, поняла, о ком идет речь, хотя ничего не сказала.

— Когда он и она возвратятся из Франции, — добавил Мэтт.

Лиза подумала, что после отъезда Мэтта они возобновят урок французского, но мать сказала, что на сегодня достаточно, и предложила повести собак к реке. Они потеплее оделись и пошли через парк Шроува. Наверное, мимо них прошли два поезда. Лиза не запомнила таких подробностей, но, вероятно, это был именно тот час. Вероятно также, что она махала проходящему поезду и один-два пассажира помахали ей в ответ. В ответ всегда машут один-два, не больше.

Мать стояла, устремив взгляд через долину на высокие холмы, где среди зеленых деревьев белела извилистая дорога. Рощи казались белыми от цветущих вишен, и примулы выросли у живой изгороди.

— Здесь так прекрасно, так прекрасно! — воскликнула Ив, раскинув руки. — Ну разве здесь не прекрасно, Лиззи?

Лиза молча кивнула, она не знала, что говорить в подобных случаях. Было что-то неестественное в облике матери и в прерывающемся звуке ее голоса, от чего Лиза почувствовала себя неловко.

— Нет, я тоже ничего не имею против поездов, в них есть своя прелесть — сидишь себе и смотришь, как прекрасно вокруг.

И она рассказала Лизе историю про человека из Норфолка по имени Джордж Борроу, который продавал Библии и писал книги. Из Норфолка он уехал, и много лет где только не жил, потому что не смог перенести, когда в сельской местности, которую он так любил, построили железную дорогу.

— Кто такая мисс Фастли? — спросила Лиза на обратном пути.

Мать не расслышала ее в первый раз, поэтому Лизе пришлось повторить свой вопрос.

— Это одна из тех дам, которые приезжали в Шроув на уик-энд в прошлом году. Та, которую звали Викторией.

— У Аннабел был цветастый свитер, — сказала Лиза, — а у Клер был такой же жакет, как твои туфли, так что Викторией должна быть та, у которой зеленая шелковая рубашка.

— Да, думаю, это она.

Они не отвели собак сразу в маленький замок, но взяли их на вечер к себе. Руди лег перед электрическим обогревателем и заснул. Он устал после прогулки. Мать сказала, что они завели его слишком далеко. Лиза села по одну сторону камина, мать по другую. Лиза читала «Винни-Пуха» А.-А. Милна. Мать читала «Возвращение с Востока» А.У. Кинглейка. Иногда они читали друг другу вслух отрывки, и книга о «Винни-Пухе» оказалась такой смешной, что Лизе хотелось бы прочитать вслух и то, и это, но когда она подняла глаза, то увидела, что мать не читает, а смотрит печально на коврик перед камином и по лицу ее текут слезы.

Лиза не предложила почитать вслух, но молча вернулась к своей книге. Она подумала, что мать плачет, потому что Руди такой старый и, вероятно, скоро умрет.

Лиза предложила откладывать заработанные ими деньги. Примером бережливости ей послужила Ив. У них существовал банковский счет, а в кухне стояла копилка. И, конечно, секретная коробка в маленьком замке.

Велся строгий учет того, сколько Ив зарабатывает и сколько они тратят. Покупка материала на платье для Лизы или на новую юбку для Ив всегда долго обсуждалась. Самой большой тратой, запомнившейся Лизе, была покупка магнитофона, чтобы Лиза изучала музыку и привыкала слушать произведения великих композиторов. Когда купили магнитофон, ей было почти восемь.

Шон оценил ее бережливость. Он сказал, что разумное отношение к деньгам — это единственное, чему она может научить его. Уж лучше пообедать корнуэльскими пирогами или пирогами со свининой и чипсами, заедая это шоколадными батончиками, лишь бы не ездить так часто по вечерам в город, чтобы поесть в «Бургер Кинг» или даже в «Тандури» мистера Гупты. Однажды вечером в витрине нового супермаркета Шон увидел объявление, что требуются люди. Работа состояла в том, чтобы приклеивать этикетки на пакеты и расставлять консервы по полкам, но Шон сказал, что готов взяться за это. Денег должно быть по меньшей мере вдвое больше, чем он зарабатывал у Веннера, а может, и в три раза.

— Тогда я тоже пойду работать.

— Не думаю, что тебе удастся, любимая. Они захотят узнать номер твоего страхового полиса, а у тебя его нет.

— А можно получить его?

— Не назвав своего имени, нельзя.

Они отыскали также клинику по планированию семьи — Лиза назвала фамилию Шона, сказавшись Элизабет Холфорд, — и доску объявлений в витрине агентства новостей, где пятеро человек поместили объявления о том, что нуждаются в прислуге. Лиза внимательно изучила объявления. Выполнять домашнюю работу она умела.

Когда они возвращались домой, из дверцы своего прицепа высунул голову мужчина с черной собакой и сказал:

— Привет. Как насчет того, чтобы выпить чашку чая?

Лиза видела, что Шону не хочется идти, но отказать было бы невежливо, так что они влезли в автоприцеп этого мужчины, в ту половину, где у него была кухня, где черная собака сидела на кухонном столе и смотрела телевизор. Вместо чая мужчина, который назвался Кевином, достал бутьшку виски и три стакана, что, как заметила Лиза, заметно улучшило настроение Шона, и он уже не жалел, что принял приглашение.

Маленький сверкающий экран восхитил Лизу, изображение было таким четким, а цвета такими яркими. Но поначалу она побаивалась смотреть на экран, опасаясь, что там появится полицейский с описанием ее внешности или даже сама Ив. Волновалась она напрасно. Это была передача о мелких млекопитающих в какой-то отдаленной части света, о существах, похожих на крыс, и существах, похожих на белок, что, возможно, и увлекло собаку.

Собака была намного меньше Руди и Хайди, не такой гладкой и с нормальным хвостом, которым она стучала по столу, когда белки прыгали по веткам, но все равно она напомнила Лизе собак мистера Тобайаса, теперь давно уже мертвых. В тот раз они с матерью ухаживали за ними три недели, а не две, и к концу этого периода, без предупреждения, за собаками приехал Мэтт. Когда мать увидела, что у их дверей остановился «универсал» и Мэтт, волосы которого за это время отросли еще больше и теперь были завязаны сзади хвостиком, вылезает из машины, вся кровь отхлынула от ее лица, и она страшно побледнела.

Лиза подумала, что Ив начнет расспрашивать его, где мистер Тобайас, но она не стала, она почти не разговаривала с ним. Собак передали Мэтту, Лиза крепко обняла их и поцеловала каждую в макушку, она почему-то была уверена, наблюдая, как отъезжает «универсал», что собаки больше не приедут, во всяком случае, обе, или все будет не так, как прежде. Лиза не понимала, откуда в ней эта уверенность, так как мать не сказала об этом ни слова, даже не выглянула из окна, лишь положила перед Лизой французскую книгу и очень резко приказала ей приняться за чтение.

В тот вечер мать объявила, что им надо пойти в Шроув-хаус, что удивило Лизу, потому что они ни разу не ходили туда так поздно. После трех часов дня они в доме не бывали. А тут было начало седьмого, а они только шли через парк между высокими деревьями. Трава пестрела первоцветами, и около живой изгороди росли желтые смирнии и бутень. Но на этот раз мать не говорила о том, как это красиво. Они шли молча, взявшись за руки.

Мать отвела Лизу в библиотеку и дала задание найти французские книги, пересчитать их и потом посмотреть, не окажется ли там книги под названием «Эмиль» Жан-Жака Руссо. Лиза быстро справилась с заданием. Французских книг было немного, она насчитала всего двадцать две, среди них был и «Эмиль». Лиза сняла книгу с полки, очень старую книгу в синем переплете с золочеными буквами, и отправилась на поиски матери.

Ив была в гостиной, разговаривала по телефону. Лизе ни разу не приходилось видеть, как это делается. Конечно, она видела телефон и имела некоторое представление о том, что это такое. Мистер Тобайас объяснял это, и пока он объяснял, мать, насколько она помнила, хмурилась и недовольно качала головой. Теперь мать сама пользовалась телефоном. Лиза замерла на месте, прислушиваясь.

Она услышала, как мать говорит:

— Я же сказала: извини, Джонатан. Я никогда не звонила тебе раньше. — Она говорила очень тихо, так что Лиза с трудом различала слова. — Мне пришлось позвонить. Я должна знать.

Лиза почему-то ожидала, что услышит голос мистера Тобайаса, доносящийся из трубки на другом конце провода, но была тишина, хотя Лиза не сомневалась, что мать его слышит.

— Почему ты говоришь, что нечего знать? Если бы было нечего, ты приехал бы.

Лиза ни разу не слышала, чтобы мать разговаривала таким голосом, прерывающимся, умоляющим, чуть ли не испуганным, и ей это не понравилось. Мать всегда была такая сдержанная, все знала, все могла, но сейчас ее голос звучал необычно.

— Тогда ты приедешь? Ведь ты приедешь, Джонатан, да? Если я попрошу тебя, скажу: пожалуйста, приезжай, приедешь?

Даже Лиза понимала, что он не приедет, что он говорит: «нет, не могу» или «нет, не хочу». Она увидела, как опустились плечи у матери, как поникла ее голова, и услышала, как Ив говорит — холодно, будто разговаривала с Мэттом:

— Извини за беспокойство. Надеюсь, я не оторвала тебя от дел. Прощай.

Тогда Лиза подошла к ней и протянула руку. Она показала матери синюю книгу с заглавием «Эмиль», но мать, похоже, забыла о том, что просила ее сделать, и обо всем, что касалось ее задания. Лицо матери было бледным, как воск свечи, и таким нее застывшим…

— Ты задумалась, любимая? — спросил Шон, — Я предложил тебе пенни за них, но ты не слышала ни слова из того, что я говорю. Кевин хочет знать, не выпьешь ли ты стаканчик райслинга?

Лиза ответила:

— Да, спасибо, с удовольствием, — а когда увидела упаковку и прочитала винную этикетку, то сдержалась и не сказала им, что следует говорить «рислинг»: подумала, что они обидятся. Кевин был небольшого роста с загорелым лицом цвета ореховой скорлупы и черными волосами, хотя их осталось у него немного. Ему было лет тридцать, а может, и сорок пять — Лиза не могла сказать точно, она не очень хорошо умела определить возраст, что неудивительно.

Мужчины говорили сначала о футболе, а потом о собаке, и Кевин сказал, что это отличный маленький крысолов. Начался дождь, Лиза слышала, как он барабанил по крыше автоприцепа. Что будет с ними, если зарядят дожди? Мистер Веннер не станет платить им за простой. Внезапно ее охватило острое желание, сравнимое по силе с тем, которое так часто вызывал в ней Шон, и Лиза подумала, что если вскоре в ее руках не окажется книга и она не сможет ее прочесть, она умрет.

Она спросила Кевина, сколько стоит его телевизор, и сразу же поняла по выражению лица Шона, что ей не следовало этого делать. Но Кевин, кажется, не возражал. Он сказал, что не знает, что не имеет понятия, потому что он забрал телевизор из дома, вместе с другими вещами, когда разошелся с женой, потому что посчитал, что телевизор-то жена купит в первую очередь.

— Не собираетесь пожениться? — спросил он, когда они с Шоном уходили. — Если соберетесь, хорошенько подумайте. Держитесь за свою свободу до последнего.

— Нет, конечно же мы не собираемся жениться, — ответила Лиза и засмеялась при одной мысли об этом, но Шон не засмеялся.

Она вообще многого не рассказывала Шону об Ив и мистере Тобайасе, все это хранилось в глубине ее души, все воспоминания. Именно Шон вернулся к этой теме на следующий день, он, должно быть, думал об услышанном, но Лиза не поняла почему. Они все еще валялись в постели, хотя было уже поздно: какой смысл пробовать вылезать из прицепа и отправляться на сбор фруктов, если льет дождь? Проснувшись, Лиза поначалу совершенно растерялась, не понимая, где находится, думая, что она, должно быть, в сторожке. Из-за дождя сделалось неестественно темно. Все еще спросонья, она поискала книгу, которую, вероятно, положила, не закрыв, вверх обложкой на тумбочку рядом с кроватью. Но около кровати не было ни тумбочки, ни книги, и когда она повернулась на другой бок, то скатилась в теплые нетерпеливые руки Шона. Вместо чтения она ласками и поцелуями склонила Шона заниматься с нею любовью — к чему склонить его было совсем не трудно: занятие это, по его словам, с каждым днем становилось приятнее, и часто Лиза с ним охотно соглашалась. Внезапно он спросил:

— Этот парень, Тобайас, он спал с твоей матерью? Я имею в виду, спал в одной постели?

— Они были любовниками, они были как мы с тобой.

— Это было неправильно, — очень серьезно сказал Шон, — нехорошо это, когда в доме маленький ребенок.

— Почему же нехорошо?

Лиза не понимала его мысль и видела, что Шон не находит нужных слов, чтобы объяснить ее.

— Ну, просто нехорошо, и все. Так считается. Ведь они не были женаты. Твоя мама должна была бы понимать такие вещи при ее-то образовании. Одно дело, когда любовью занимаются наедине, а другое с маленьким ребенком под боком. Есть же все-таки какие-то правила приличия, понимаешь.

Лиза ответила, что не понимает, но разъяснений не последовало.

— Считаешь, она думала, что он на ней женится?

— Надеялась, что женится.

— Да, ей, вероятно, было очень одиноко. Нехорошо, что он этим воспользовался.

Лиза рассказала ему о телефонном звонке и о том, какой Ив была потом, — тихой, озабоченной, а иногда словно испуганной.

— Что ж, она была влюблена, ведь так? — Романтичный Шон прижался губами к ее шее. Он гладил ее волосы. — Она любила его и думала, что потеряла его навеки, ее можно только пожалеть.

— Не знаю, как насчет любви, — ответила Лиза. — Может, и любила немного. Она хотела заполучить Шроув-хаус, вот в чем было все дело. Она хотела, чтобы Шроув-хаус принадлежал ей, быть уверенной, что ее никогда с ним не разлучат. Получить его она могла единственным способом: выйдя замуж за мистера Тобайаса.

Шон был поражен.

— Это неправда!

— Ничего не поделаешь. Именно так все и было. Сначала и до конца. Ив хотела стать владелицей этого поместья, чтобы все время жить в нем и быть уверенной, что имеет на это право, она хотела этого больше всего на свете. И это все, чего она хотела.

— Безумие какое-то. Лиза почувствовала, как Шон покачал головой, потому что головы их лежали рядом. — Что же было потом?

— Он женился на другой, — ответила Лиза. — На Виктории.

8

Лизе было восемь лет, и сколько она себя помнила, она никогда не покидала Шроув. Раз в неделю мать ездила на автобусе в город за покупками, но Лиза никогда не просила взять ее с собой. Теперь, вспоминая об этом, она не могла понять, почему ни разу не сказала: «Можно мне поехать с тобой?» Запертая на замок в своей спальне или же запертая на замок в одной из комнат Шроува, она была вполне довольна или же просто принимала подобное положение.

— Это было неправильно. — Шон был настроен критически. — А если с тобой что-нибудь бы случилось?

— Ничего же не случилось.

— Пусть так. Ей повезло, но ты могла пораниться, или дом бы загорелся.

Лиза подумала, но не произнесла вслух, что лишиться дома было бы для Ив худшей из трагедий. Пожар в Шроуве она переживала бы гораздо сильнее, чем смерть Лизы, погибшей под развалинами.

— Если бы они узнали, что происходит, то тебя забрали бы и поместили в приют.

— Они не узнали, хотя я не понимаю, о ком ты говоришь.

— Ты не боялась?

— Нет, не думаю, что боялась, нет, никогда. Ну, немного после того, как появился тот, бородатый, но я ведь видела, что Ив с ним сделала, понимаешь? И это доказывало, что она всегда меня защитит. Больше всего я любила, когда меня запирали в Шроуве в библиотеке или в маленькой столовой. Там было так тепло.

— Как это, тепло? В доме ведь никто не жил, правда?

— Центральное отопление всегда работало, с октября по май.

— Должно быть, купался в деньгах, — неодобрительно хмыкнул Шон. — Жечь впустую центральное отопление в то время, как сотни бродяг мерзнут на улице!

Лизу это не интересовало, она плохо понимала, о чем идет речь.

— Я обычно читала книги. Конечно, там было много таких книг, которые я не понимала, они еще долго были слишком сложны для меня. Ив однажды заметила: «Интересно, что сказали бы те, кто считает, что ты должна ходить в школу, если бы увидели, как ты в свои семь с половиной берешься за Рескина и Мэтью Арнольда!»

У Шона не нашлось комментария на этот счет.

— В любом случае меня оставляли не больше чем на два часа. Потом Ив приходила за мной, у нее всегда было чем меня побаловать, что-нибудь вкусное или же цветные карандаши для рисования, новая пара носков или расписное яйцо. Помню, однажды она притащила домой ананас. Раньше я его и в глаза не видела. Потом как-то раз принесла картину.

На картине был изображен Шроув-хаус. Матери пришлось рассказать Лизе, что там нарисовано, без ее объяснений Лиза не поняла бы: картина была такая странная, краски такие яркие, и дом выглядел не таким, каким она привыкла его видеть. Но когда мать объяснила, что просто таким он видится художнику, которому захотелось нарисовать дом на закате, после грозы, что он изобразил дом как символ богатства и могущества, и поэтому на картине так много желтого — это вместо золота, и темно-пурпурного — это цвет власти, только тогда Лиза начала понимать. Мать увидела картину в витрине здания, которое называется галереей, и, поддавшись порыву, купила ее. Она стоила дешево, сказала мать, для такой картины.

— А кроме того, мы накопили порядочную сумму, — с гордостью сказала мать, — мы не транжирили деньги попусту.

Ив повесила картину на стене в их гостиной, где когда-то было ружье. Когда Лиза взобралась на табурет, чтобы с более близкого расстояния рассмотреть картину, то увидела, что внизу, в правом углу красным были выведены слова «Бруно Драммонд» и дата: 1982.

На следующее утро или через день пришел почтальон и принес письмо от мистера Тобайаса.

Разорвав конверт, мать прочитала письмо. Она бросила конверт в корзину для мусора, перечитала письмо еще раз и сложила листок. Она сказала странную вещь, с напряженно-сосредоточенным видом и глядя на сложенный листок в руке:

— В древние времена существовал обычай убивать гонца, который принес плохие новости. К счастью для этого почтальона, теперь другие времена.

Лиза слышала, как отъехал почтовый фургон. Она ждала, что мать расскажет, что написал ей мистер Тобайас, но Ив молчала, и было что-то такое в лице матери, что спросить Лиза не решилась. В ту неделю уроков было больше, чем обычно, и иногда они продолжались и по вечерам. Это было признаком того, что мать чем-то расстроена.

В субботу утром, когда Лиза завтракала, мать сказала:

— Мистер Тобайас сегодня женится. Это день его свадьбы.

— Что такое свадьба? — спросила Лиза. Тогда мать объяснила ей, как женятся. И это превратила в урок. Она рассказала о браке, обычаях, существующих в разных частях света, как, например, в некоторых странах мужчина может иметь несколько жен, но не здесь, здесь мужчины могут жениться только на одной за один раз. Это называется моногамией. Ив рассказала Лизе об исламе и о мормонах, о церковном браке, когда венчаются в церкви, а невеста бывает в белом платье, и об еврейских парах, которые стоят в шатре и перед которыми разбивают стакан. Потом она прочитала по молитвеннику кусочек о том, что брак заключается на всю жизнь, пока мужа и жену не разлучит смерть. Мистер Тобайас не захотел, однако, жениться подобным образом, он зарегистрировал брак в конторе.

— Ты была когда-нибудь замужем? — спросила Лиза.

— Нет, никогда, — ответила мать.

В четверть первого Ив сказала, что теперь, должно быть, все окончилось и они стали мужем и женой. Лиза спросила, разве он не был до этого мужем, и мать ответила, что Лиза совершенно права, это всего лишь выражение, и не очень удачное. Они стали женатой парой.

— Они приедут и поселятся здесь? — спросила Лиза.

Мать не ответила, и Лиза хотела повторить свой вопрос, но не посмела, потому что мать стала пунцово-красной и сжала кулаки. Лиза подумала, что лучше больше не возвращаться к этой теме. Она обвенчала Аннабел с тряпичной куклой, проведя церемонию собственного изобретения, но сделала это наверху, в уединении своей спальни.

И конечно, мистер и миссис Тобайас не поселились в Шроуве, хотя наезжали туда время от времени, в первый раз спустя две недели после свадьбы. Сначала пришло еще одно письмо. Прочитав письмо, мать скомкала его — видимо, письмо ее рассердило.

— Что он болтает: нанять женщину, чтобы подготовить дом! Знает же, что я не сделаю этого. Знает, что убираю здесь я и что мне придется готовить дом к приезду его жены. — И она повторила эти два последних слова: — Его жены.

Они с Лизой провели день в Шроуве. Мистер Тобайас, очевидно, не захочет больше спать в своей старой спальне, он будет спать в той комнате, в которой ночевала Кэролайн Элисон, где кровать с пологом на четырех столбиках и с желтыми шелковыми занавесками. «Спать с Викторией», — подумала Лиза, хотя мать этого не говорила. Кровать эта сильно отличалась от венецианской, она была сделана из темно-коричневого резного дерева и имела резную деревянную крышу, которую мать называла балдахином. Ив сказала, что в старые времена, до того как в окнах появились стекла, когда потолки были очень высокими, в комнату в холодные ночи частенько залетали птицы и устраивались на ночлег на стропилах. Крыша над кроватью нужна была для того, чтобы на тебя не накакали сова или сокол.

Пока мать стелила белые простыни на кровать со столбиками и желтыми шелковыми занавесками и украшала белым кружевом туалетный столик, Лиза на всякий случай повертела ручку двери запертой комнаты: вдруг та окажется на этот раз открытой. Но комната оказалась заперта, она всегда была заперта.

Мать сказала, что Лиза должна учиться писать сочинения, — ну, скажем, рассказы, — и попросила ее написать о свадьбе. Лиза и без того мысленно уже сочиняла такой рассказ. Она собиралась сделать героиней девушку по имени Аннабел, которая вышла замуж за мужчину по имени Бруно и он привез ее к себе, в большой дом, расположенный в сельской местности у реки. Когда Бруно уехал кататься верхом, Аннабел обнаружила запертую комнату, а потом в кармане его халата она нашла ключ от этой двери. В следующий раз, когда он уехал из дому, она отперла дверь и нашла в комнате мертвые тела трех женщин, которых Бруно убил до того, как женился на ней, потому что только мусульманам позволено иметь больше одной жены. Лиза не знала, что случится дальше, но она придумала бы что-нибудь.

Лиза ожидала, что мистер Тобайас прибежит к их двери, как было в прошлый раз, а следом за ним прибегут собаки. Мать была занята шитьем, сидела спиной к окну, ее ноги нажимали на педаль швейной машинки быстрее обычного, а ее руки направляли ткань, и Лиза уселась на ступеньку крыльца, поджидая его. Стоял октябрь, но было тепло и солнечно, листья на бальзамнике еще не пожелтели, ежевика и плоды самбука сошли, а ягоды остролиста из зеленых стали золотистыми. Утро было туманным, но потом прояснилось, небо стало синим, кругом царила тишина.

Они припозднились. Лиза уже почти перестала ждать и собиралась вернуться домой, когда наконец прибыла машина, не «рейнджровер», но «мерседес». Позднее Лизе пришлось научиться различать многие марки машин, но в то время она знала только «рейнджровер», «форд-транзит» — «универсал», «мерседес» и ту машину, на которой приезжала полиция. «Мерседес» двигался очень быстро, он совсем было проехал в открытые ворота, но мистер Тобайас, заметив Лизу, высунул из окна машины руку и помахал ей. Конечно, он сидел в машине с ближайшей к ней стороны. Рядом с ним сидела дама, та, что некогда была одета в зеленую рубашку. Виктория. Миссис Тобайас.

Лиза была разочарована, потому что не сумела как следует рассмотреть ее. На этот раз на ней была не зеленая шелковая рубашка, а бежевый джемпер с воротом, который доходил до самого подбородка, а потому был отогнут. Она была блондинкой, светлой блондинкой, ее волосы были почти такого же цвета, как джемпер, но не шерстяные и грубые, а шелковистые. Лица же ее рассмотреть не удалось. Лиза решила, что собаки, должно быть, сидят позади, хотя она не видела их. Она махала и махала им вслед, пока машина не скрылась из вида, а потом вошла в дом, чтобы все подробно рассказать матери. Лиза ожидала, что в тот вечер они пойдут в Шроув или придет мистер Тобайас, больше всего ей хотелось бы, чтобы он пришел один, и она села у окна с Аннабел, как будто бы Аннабел могла притянуть его какой-то волшебной силой.

— Наверное, это было все равно что поворачивать нож в ране, — сказала она Шону, — непрерывно спрашивать о нем. Когда он придет? А можно мы туда пойдем? Бедняжка Ив! Но что поделаешь! Я была всего лишь ребенком.

— Не переживай. Ты сама сказала, что она любила его только из-за этого дома.

— Все не так просто, — возразила Лиза. — Как бы там ни было, они пришли на следующий день, вдвоем.

Миссис Тобайас была высокой и стройной. («Весьма элегантная, мне кажется», — сказала мать.) Ее светлые волосы цвета свежих досок были подстрижены очень коротко, как у мужчины, а ее лицо было раскрашено, но совсем необычным образом, не так, как у Дианы Хейден. Ее лицо было похоже на прекрасную картину или какую-то драгоценность. Ее рот напомнил Лизе бутон фуксии, а ее веки были шафранового цвета. Ногти были тоже как бутоны фуксии, а на одном пальце ослепительно сверкало бриллиантами золотое кольцо, подаренное мистером Тобайасом.

Она была очень мила и вежлива с матерью, благодарила ее за то, что она содержит дом в такой чистоте и красоте, и сказала ей то же самое, что всегда говорил мистер Тобайас: она должна, просто обязана, нанять женщину, которая занималась бы уборкой. Либо Ив найдет кого-нибудь, либо ей, миссис Тобайас, самой придется подыскать какую-нибудь женщину.

Все это время мистер Тобайас вел себя довольно странно, потирал руки, ходил взад-вперед по комнате, внимательно разглядывал их старый хромированный электрообогреватель, как будто его крайне интересовали подобные вещи.

Лиза спросила:

— Где Руди и Хайди? — Боюсь, Руди умер, — ответил он.

Он смутился еще больше, попытался сказать это как бы между прочим, словно смерть собаки не имела никакого значения. Руди состарился, объяснил он, он потерял аппетит, у него образовалась такая штука, которая называется опухолью, она росла у него внутри, и лучшим выходом для Руди было умереть без мучений.

— Вы пристрелили его из ружья? — спросила Лиза.

Миссис Тобайас вскрикнула, когда Лиза сказала так.

— О боже! Откуда у ребенка такие мысли?

— Я отвез Руди к ветеринару, — объяснил мистер Тобайас, — и он был спокоен, весел и вел себя мирно. Ветеринар сделал ему укол, и Руди заснул, положив голову мне на колени.

— Он больше не проснулся, он умер, — сказала мать, отводя очень странный взгляд от миссис Тобайас, которая прикусила верхнюю губу, обнажив мелкие белые зубки. — А что с Хайди?

Мистер Тобайас сказал, что Мэтт взял ее к себе в Камбрию. Хайди жила теперь с ним, в его муниципальном доме.

— У Виктории аллергия на собак.

— Тут уж ничего не поделаешь, — сказала миссис Тобайас. — Конечно, я обожаю их, но стоит появиться возле меня собаке, как у меня начинаются страшные приступы астмы.

После этого визита они видели мистера и миссис Тобайас только издали. Из окна своей спальни однажды вечером Лиза увидела, как они в обнимку выходят из леса. Она слышала, как несколько раз мимо них проезжала машина, и когда они прожили в Шроуве около недели, Лиза услышала выстрелы.

— Мистер Тобайас никогда не стрелял, — сказала она матери. — Почему он делает это теперь?

— Думаю, это влияние его жены.

— В кого он стреляет? Мать пожала плечами:

— В фазанов, куропаток… возможно, кроликов. Мистер Тобайас зашел к ним и принес пару убитых фазанов. «Парочка», назвал он их. Он пришел один. У миссис Тобайас болела спина, и она чувствовала себя неважно. Лиза думала, что не сможет есть птиц, которых видела в лугах, таких красивых птиц, таких же красивых, как павлины, которыми она любовалась на картинках. Но когда наступило время обеда и мать зажарила их, выяснилось, что Лиза ест их с большим аппетитом. Когда Лиза ела нежное темное мясо, которое, казалось, тает во рту, она забывала о сверкающих синих и золотых перьях и ярких, как бусинки, глазах.

Днем фазана назвала Лиза этот день. Она написала сочинение о браке для матери, и та вернула его Лизе просто с красной галочкой в конце, но без комментариев. В ту неделю мать отшлепала ее, в первый и последний раз, больше такого не повторялось. Мать застала Лизу во время игры с куклами, которые были муж и жена, она подошла к ней как раз в тот момент, когда тряпичная кукла убивала Аннабел из ружья, сделанного из веточки.

Недолго думая, мать размахнулась и шлепнула Лизу по мягкому месту. Потом Ив извинилась и сказала, что не должна была делать этого.

Внезапно похолодало, ночью заморозки были такими сильными, что по утрам казалось, будто выпал снег. Холода прогнали прочь чету Тобайас. Они зашли в сторожку перед отъездом, и миссис Тобайас, одетая в удивительное пальто из белой овчины, сказала, что у нее просто не укладывается в голове, как это в сторожке нет ванной и что этим следует заняться в первую очередь. Мистер Тобайас, как помнила Лиза, произнес те же самые слова, но так ничего и не сделал. Его жена еще раз настойчиво попросила мать нанять уборщицу. Да если бы она знала, что мать делает все своими руками, то она сама навела бы в доме порядок, а теперь ее будет мучить совесть.

— Ну пожалуйста, Ив, — сказал мистер Тобайас, окончательно сконфузившись. — А о ванной мы позаботимся.

Едва машина исчезла из виду на дороге, они с матерью направились в Шроув-хаус, чтобы прибраться там.

Но никакого беспорядка не было. Все было чисто и аккуратно, кто-то вымыл посуду и вытер пыль. Лиза не могла сказать, по каким признакам, но она почувствовала, что мать, как ни странно, предпочла бы увидеть беспорядок. Пока мать снимала постельное белье и загружала простынями стиральную машину, Лиза в очередной раз попробовала, заперта ли дверь. На этот раз, впервые за все время, дверь не была заперта. Лиза повернула ручку, и дверь открылась.

Там не оказалось ни мертвых тел, ни загубленных невест. Лиза очутилась в маленькой гостиной, в которой был письменный стол, пара дополнительных столиков, три кресла и диван. На стенах в полированных рамках висели тусклые серые картины, которые, как сказала мать, назывались гравюрами, и еще были две вазы с нарисованными на них китайцами; в вазах стояли букеты засохших красных роз. Перед диваном и креслами, на шкафчике, сделанном из довольно светлого золотистого дерева с затейливыми прожилками, стояло нечто, похожее на большую коричневую коробку с вставленным в нее спереди зеркалом. Лиза видела в нем свое отражение, но не очень четко, как если бы смотрелась в окно с задернутыми позади стекла темными занавесками.

— Что же это было? — спросил Шон, — Телевизор?

— Да, но я тогда этого не знала. Я понятия не имела, что это такое. Самое потрясающее, что меня это и не очень заинтересовало. Я была разочарована. Понимаешь, я придумала для этой комнаты такой ужасный сюжет. Я думала, что там, по меньшей мере, таится какой-то дикий зверь, спрятаны сундук с драгоценностями и клад или даже скелет. Я видела картинку скелета в одной из книг в библиотеке. А там была всего лишь эта коробка с зеркалом, которое даже не отражало предметов, как положено зеркалу.

— Но ты включила его.

— Нет. Не тогда, очень не скоро. Я и не стала бы больше думать об этом, я, вероятно, никогда и не заглянула бы туда снова, если бы не вошла мать. То, что она была так явно… ошеломлена, увидев меня рядом с этой коробкой, заставило меня приложить массу усилий, чтобы узнать, что же это такое.

— Дети всегда так, — проницательно заметил Шон.

— Неужели? Не знаю, я сужу только по себе. Ив не рассердилась. Скорее забеспокоилась. Как бы это сказать? Ее словно стукнули или выпустили из нее воздух: она поникла, как парус в полный штиль. Мать взяла меня за руку и увела оттуда, достала ключ и снова заперла дверь.

— Но почему?

— В этом-то вся штука, разве не ясно? То, как меня воспитывали. Мир обошелся с Ив так плохо, что меня необходимо было уберечь от подобных испытаний. Меня надо было скрыть от мира, поэтому никаких школ и поездок в город, никаких знакомств с посторонними, общение с людьми следовало свести до минимума, — словом, тепличное детство и отрочество.

— Однако она здорово научила тебя выражать свои мысли, верно? — с восхищением сказал Шон и жадно закурил сигарету.

Лиза не хотела, чтобы он курил. Прицеп быстро наполнялся дымом, он был такой маленький, и Лиза закашлялась. Она коротко вздохнула, прежде чем продолжить рассказ.

— Телевизор свел бы на нет ее труды. Покажи мне его, и я узнала бы о внешнем мире, и я не только захотела бы увидеть этот мир, я стала бы разговаривать, как разговаривают там, и научилась бы всему тому, что она считала дурным.

— Ты сказала, что мир обошелся с ней плохо. Я хочу знать, в чем именно? Что он с ней такого сделал?

— Ты не поверишь, но я не знаю. Мне неизвестны подробности. Ив родила меня без мужа, это так, она не получила Шроув, хотя думала, что получит его, позднее она рассказывала мне об этом гораздо больше, но она не рассказывала мне, что заставило ее… ну, похоронить себя и меня там. Когда она увела меня из той комнаты и снова заперла дверь, я не имела представления, почему она так сделала, а она не объяснила. Я только поняла, что все дело в той коробке с зеркальной передней стенкой.

— Ты сказала, что она достала ключ. Откуда она его достала?

Это было самое интересное. Мать огляделась вокруг в поисках ключа и прищелкнула языком, когда увидела, что он лежит на верхушке застекленного шкафа, в котором было полно кукол. Ив заперла дверь и потом, в присутствии Лизы, не потрудившись скрыть от нее то, что делает, влезла на стул, а со стула перебралась на верх горки, в которой держали чайный сервиз и столовые приборы. Верх горки находился на уровне Лизиной головы.

На стене над комодом висела большая картина, которая, как следовало запомнить Лизе, называлась «натюрморт». Натюрморт этот написал Иоганн Дрекслер, и на нем были изображены букет роз с капельками росы на лепестках, цветы-рябчики и ипомея. На длинной травинке художник поместил бабочку репейницу, а наверху слева ночную бабочку с коричневыми передними крылышками, желтыми подкрыльями и причудливым узором на спинке. Картина была в толстой позолоченной раме, и от стены ее отделяло пространство в шесть дюймов. Мать положила ключ на верх рамы, с правой стороны, и пока делала это, объясняла Лизе, что ночная бабочка называется «мертвая голова», потому что узор на ее спинке напоминает череп, то есть кости внутри человеческой головы. Если это делалось с целью отвлечь внимание Лизы от ключа и запертой комнаты, то Ив не добилась успеха.

Лиза понимала, что шансов добраться до ключа у нее не больше, чем получить собаку. Но она хотела добраться туда. Скоро это стало для нее основной целью жизни. Лиза много думала об этом, и она вспомнила, что в той маленькой книжечке, которую они когда-то получили по почте и которой ей удалось полюбоваться лишь в течение пяти минут, после чего книжечку отобрали и разорвали, был рисунок точно такой же коробки, как та, что стояла в запертой комнате Шроув-хауса.

С наступлением зимы, когда мать уезжала за покупками, она всегда запирала Лизу в Шроув-хаусе, потому что там было тепло, иногда в маленькой столовой, иногда в библиотеке, иногда в одной из спален. Когда Лиза оказывалась в маленькой столовой, она проводила много времени, просто разглядывая кукол в шкафу. Куклы представляли исторических персонажей, как сказала мать, она назвала некоторых из них: королева Елизавета I, королева Мария Шотландская, мужчина по имени Красавчик Браммел1 , и еще один, которого звали Людовик Четырнадцатый, Флоренс Найтингейл и лорд Нельсон. (1 Красавчик Браммел — законодатель мод, английский денди, друг короля Георга IV (Прим. перев.))Н о теперь вместо этого Лиза глаз не отрывала от картины с цветами, бабочкой и ночной бабочкой с черепом на спинке, зная, что ключ лежит на верху рамы, хотя она не могла увидеть его, даже если вставала на стул.

Наступил и прошел ее девятый день рождениа Было очень холодно, и парк Шроува был занесен шестидюймовым слоем снега. На смену морозам пришла оттепель, но подтаявший снег замерз снова, и дом, конюшни и каретный сарай, сторожка и маленький замок стояли все в сосульках. Морозный иней украсил все деревья, превратив их в пирамиды, водопады и башни из серебряного кружева. Дорога была завалена снегом, и мать не могла добраться до автобуса, чтобы попасть в город. Когда она наконец уехала, то оставила Лизу в библиотеке. Читая книги, играя с глобусом, разглядывая то из одного окна, то из другого птичек, прыгавших по снегу, Лиза постепенно очутилась в дальнем углу комнаты, здесь всегда было сумрачно, в этом самом темном месте залитого светом дома, и увидела предмет, прислоненный к стене, что-то давно знакомое, но подзабытое — библиотечную стремянку.

Стремянка состояла из восьми ступенек и была достаточно высокой, чтобы даже коротышке дотянуться до самой верхней книжной полки. Но Лиза была заперта в библиотеке. В любом случае, подумала Лиза, стремянка слишком тяжела для нее, на вид она казалась громоздкой и была сделана из тусклого серого металла. Лиза потрогала ее, взялась за нее обеими руками, ухватилась за перекладины, которые скрепляли ступеньки. Она попыталась приподнять стремянку, считая, что это ей не под силу, но стремянка легко оторвалась от пола. Ступеньки были легкими, такими легкими, как если бы их сделали из картона, совсем маленький ребенок и то без труда поднял бы стремянку, Лиза подняла ее одной рукой.

Но дверь была заперта. Вскоре за ней пришла мать, и они вернулись в сторожку, все в снегу. В ту ночь снега выпало еще больше, и на следующее утро им пришлось откапывать себя, а днем они делали пирожки из сала и хлеба для птичьих кормушек. Две-три недели прошло, прежде чем мать смогла снова выбраться в город. Вскоре после ее поездки, возможно в марте, когда снег растаял, но полосы его еще лежали в затененных местах, почтальон принес письмо, которому предстояло изменить их жизнь.

— Снова Тобайас? — спросил Шон.

— Нет, от него не было ни слуху ни духу. Что ж, Ив регулярно получала деньги, и миссис Тобайас прислала открытку из Аспена в Америке, где они катались на лыжах, но он не написал ни слова. Это письмо было от Бруно Драммонда.

— Художника.

— Да. В галерее «Феникс» ему рассказали, что Ив купила его картину. Не думаю, что он хорошо продавался… вернее, я просто знаю, что этого не было. Бруно писал, что хотел позвонить ей, но не нашел ее номера в телефонной книге. Неудивительно, потому что к телефону Ив относилась так же, как к телевизору. Он сообщал, что картину следует покрыть лаком, и если Ив привезет картину ему, он это сделает. Бруно сообщал, где живет, и объяснял, что с парковкой там трудностей не будет!

Разумеется, Ив не ответила. Она сказала, что если картину нужно покрыть лаком, она справится с этим сама. И очень рассердилась на галерею, которая дала художнику ее адрес. Она все твердила:

— Для них нет ничего святого! Вторгаться в личную жизнь!

В феврале начались уроки латыни. Puella, puella, puellam, puellae, puellae, puella1 . И Puella pulchra est. 2

( 1 Склонение слова «девочка» {лат.).

2 Девочка красивая (лат.). )

— Девочка красивая, — сказала мать, но при этом она смотрела в зеркало на себя.

Лизе нравилось учить латынь, потому что это было похоже на трудную головоломку. Мать сказала, что это превосходная тренировка для мозгов, и прочитала вслух отрывок из книги Цезаря «Завоевание Британии», чтобы Лиза привыкла к звучанию языка.

В марте Лиза начала собирать гербарий полевых цветов. Мать купила ей для этого большой альбом. На левой странице Лиза прикрепляла засушенный цветок, а на правой рисовала его акварелью. Первым цветком в ее гербарии стал подснежник, а следующим — мать-и-мачеха. Мать позволила ей взять на время «Полевые цветы» Гилмора и Уолтерса из библиотеки в Шроуве, так что Лиза могла определять цветы и находить их латинские названия.

Погода становилась теплее, и в апреле мистер и миссис Тобайас приехали погостить в Шроуве, они привезли с собой еще четверых — Клер и Аннабел, а также мужчину, которого Лиза до этого не видела, и мать мистера Тобайаса, леди Элисон.

— Кэролайн, — сказала Лиза.

— Да, — ответила мать, — но ты не должна так называть ее.

Как выяснилось, Лизе не представилось случая как-нибудь ее назвать.

До их приезда миссис (не мистер) Тобайас написала матери и напомнила еще раз об уборщице.

— Воображаю здесь эту персону! — Мать говорила спокойно, но Лиза видела, что она рассержена. — Она станет приезжать сюда в машине, и нам придется терпеть шум и грязь. Мне надо будет самой впускать ее — ведь не могу же я доверить ключ от дома неизвестно кому, а потом учить ее, что делать и, самое главное, чего не делать. И что эта Виктория Тобайас придумала! Почему она не может оставить все как есть?

Лиза не могла ответить на этот вопрос. Мать думала об этом весь день, она волновалась об этом, она непрестанно повторяла, что не хочет терпеть присутствия посторонних, ей с избытком хватает мистера Фроста, не говоря о почтальоне, и молочнике, и человеке, который снимает показания счетчика, а также и о том, который обслуживает центральное отопление в Шроуве, всех не перечислишь.

— Ты могла бы убирать сама, но притворяться, что наняла женщину на эту работу.

Поначалу мать ответила:

— Нет, не могла бы, — и: — А как быть с деньгами? — но потом сказала: — Почему бы нет? Разве нечестно получать деньги за выполненную работу? — так что мать нашла женщину, и они с Лизой придумали ей имя. Они смеялись до упаду над некоторыми именами, предложенными Лизой. Она позаимствовала их из книги о полевых цветах, Сесили Лютик, и миссис Клевер, и миссис Фритиллария Рябчик1 . (1 Frittilaria (лат.) — Рябчик). Но мать сказала, что фамилия не должна быть смешной, она должна звучать как настоящая фамилия, так что в конце концов они назвали ее миссис Купер, Дороти Купер.

Мать написала мистеру (не миссис) Тобайас и сообщила, что нашла уборщицу по имени Дороти Купер, которая будет приходить раз в неделю, и не пришлет ли он денег, чтобы она могла ей платить.

За неделю до Пасхи мать устроила в Шроуве генеральную весеннюю уборку, в то время как Лиза сидела в библиотеке и читала «Джейн Эйр». То есть в основном она была занята чтением, но заодно она вынесла из библиотеки стремянку и перенесла ее в маленькую столовую.

В маленькой столовой на окнах висели длинные тяжелые шторы из аспидно-серого бархата. Даже если потянуть за шнуры, с помощью которых шторы раздвигались, все равно шторы прикрывали около двух футов серо-белой стены по обе стороны от окна. Лиза прислонила стремянку к стене справа от правого окна. Шторы прикрыли ее, стремянки не было видно.

К счастью, Лиза не воспользовалась стремянкой, чтобы достать ключ и открыть дверь, потому что, закончив убирать наверху, мать вошла в маленькую столовую, встала на стул, а с него забралась на горку и дотянулась до ключа, лежавшего на верху рамы. Лиза вылезла из библиотеки и наблюдала за ней, стоя в дверях маленькой столовой. Мать отперла дверь и вошла в таинственную комнату, таща за собой пылесос.

Ив провела там полчаса. Лиза оставила приоткрытой дверь из библиотеки в маленькую столовую, чтобы следить за матерью. Услышав вой пылесоса из маленькой столовой, она подошла к двери и сказала, что хочет есть, — нельзя ли им пойти домой и пообедать?

Ключ торчал в замке двери, ведшей в таинственную комнату. Он был там, где ему полагалось быть, потому что ожидался приезд мистера и миссис Тобайас и их друзей. Лиза с матерью перекусили в кухне Шроува, и Лиза все время надеялась, что, после того как они уйдут, ключ останется в замке.

Но этого не произошло. Мать, вероятно, прошла туда и положила ключ обратно, на раму картины, до того, как Лиза успела подняться наверх. Лиза почти не видела мистера и миссис Тобайас и их друзей, только «мерседес» проезжал мимо сторожки раз-другой, а следом за ним другая машина, и однажды она увидела мельком Клер и высокую старуху в твидовой юбке с клюшками для гольфа на лужайке около Шроува. Неужели это Кэролайн? Неужели это и есть та самая Кэролайн с пышными белыми плечами и в платье под цвет губной помады? Но однажды вечером, после того как она легла спать, Лиза услышала, как кто-то вошел в их переднюю дверь. До нее донеслось тихое бормотанье — мать разговаривала с каким-то мужчиной.

Она была почти, хоть и не совсем уверена, что другой голос принадлежит мистеру Тобайасу. Они находились внизу, в гостиной, о чем-то разговаривали, и Лиза вылезла из кровати, чтобы подслушать с верхней лестничной площадки. Но мать, должно быть, услышала ее, потому что вышла из гостиной и крикнула Лизе, чтобы та немедленно возвращалась в постель.

Бормотанье продолжалось долго, потом Лиза услышала, как закрылась передняя дверь и мать поднялась в свою спальню. Если бы мать плакала, это не удивило бы Лизу, но вместо этого мать громко разговаривала сама с собой. Это было странно и немножко страшно.

— Все кончено, — говорила мать. — Запомни раз и навсегда, что все кончено. Придется начинать все заново. Назавтра к новым берегам и к свежей зелени лесов.

Означало ли это, что они уезжают?

— Назавтра к новым берегам и к свежей зелени лесов, — пробормотала мать и закрыла дверь спальни.

— Нет, конечно же никуда не уезжаем, — сказала мать утром, — Как тебе это в голову взбрело? Уезжают мистер и миссис Тобайас, а когда еще приедут — бог весть.

Лиза увидела, как по дорожке от Шроув-хауса проехали машины, за рулем «мерседеса» сидел мистер Тобайас, рядом с ним миссис Тобайас, а позади Клер. Через минуту проехала вторая машина, за рулем сидел мужчина, рядом с ним Кэролайн Элисон. Машина остановилась у сторожки, и мужчина просигналил. Лиза не поняла, что это означает, но мать поняла. Она пришла в ярость:

— Не стану выходить туда. Меня не вызывают подобным образом. — Ив так и кипела. — Подумаешь, принцы крови — в трактир заехали.

Но она вышла и поговорила с леди Элисон.

Это позволило Лизе как следует рассмотреть мать мистера Тобайаса, которая даже вылезла из машины. Она была такой высокой, что Ив рядом с ней выглядела ребенком. Та же рядом с матерью выглядела великаншей, и великаншей уродливой. Лиза подумала, что ее руки напоминают когти ястреба, вонзившиеся в плоть несчастного маленького зверька.

Мать вернулась в дом, на лице ее застыла страшная гримаса ярости и негодования, но сидевшие в машине не видели этого, потому что она стояла к ним спиной. Едва машины скрылись из вида, как они с матерью пошли в Шроув-хаус, где царил настоящий разгром. Несомненно, миссис Тобайас думала, что убирать предстоит Дороти Купер. Пока шла уборка, Лиза обнаружила, что дверь таинственной комнаты заперта, а ключ, как она поняла, вернулся на раму картины.

Наступил май, но погода стояла холодная, хотя было очень красиво, как неустанно повторяла мать. Деревья и кустарники покрылись свежими остроконечными листочками, а на ракитнике распустились кремовые и красные цветы со сладким запахом, над которыми жужжали пчелы. Прошлой осенью мистер Фрост посадил сотни желтофиолей. Они, как складки разноцветного бархата, красные, янтарные, золотые и каштаново-коричневые, покрывали всю землю, зеленой траве было не пробиться. Лиза сорвала веронику для своей коллекции полевых цветов, и мать сказала, что она может сорвать один, но только один, первоцвет.

Они обедали дома. День посвящен был латыни, арифметике и географии. Лиза билась над делением сложных чисел, когда раздался звонок в дверь. Так как звонком почти никогда не пользовались, всякий раз, как он раздавался, это было неожиданностью.

— Вероятно, мистеру Фросту что-то нужно, — сказала мать, хотя мистер Фрост никогда ни о чем не просил.

Ив открыла дверь. На пороге стоял мужчина. Его машина, которая была оранжевого цвета, как мандарин, и выглядела так, будто была сделана из раскрашенного картона, стояла около их ворот. Это был совсем молодой человек с вьющимися темно-каштановыми волосами, такими длинными, что они доставали до плеч, и очень большими голубыми глазами с длинными, как у девушки, ресницами. Такими же, как у нее или у матери. По его небольшому прямому носу были рассыпаны маленькие коричневые пятнышки, которые, как объяснила позднее мать, назывались веснушками. У него были красные губы и мелкие очень белые зубы. Он был одет в синие джинсы и хлопчатобумажную куртку поверх клетчатой рубашки, а на груди висело на цепочке золотое украшение. Лиза с восхищением уставилась на его серьги, два золотых кольца, оба в одном ухе. В руках он держал ковровую сумку. Похоже, будто ее сделали из персидского ковра Шроув-хауса.

— Привет, — сказал он. — Вот уж действительно на край света забрались, верно? Удивительно, что я разыскал вас. Позвольте представиться. Меня зовут Бруно Драммонд.

9

Лиза сказала, что она, как Шехерезада, каждую ночь рассказывает своему мужчине истории. Только Шон не станет отрубать ей утром голову, ведь да, если однажды ночью она так утомится, что не сумеет собраться с мыслями?

— Да кто такая эта твоя Шехерезада? — спросил Шон, но Лиза слишком устала, чтобы пускаться в объяснения.

Они оба вымотались, собирая «оранжевый пепин». Урожай в этом году был, как никогда, обильным. Они приступали к уборке с первыми лучами солнца и работали до заката. Мистер Веннер сказал, что ему придется нанять дополнительных рабочих, чтобы справиться с урожаем, и они хотели воспрепятствовать этому: ведь для них лучше было бы, чтобы все деньги достались им, но все их усилия оказались напрасны. На третье утро прибыла подмога — группа женщин, домохозяек из ближайшей деревни.

Шон хотел услышать, что там дальше было с Бруно, но Лиза слишком уставала, чтобы рассказывать, слишком уставала, чтобы смотреть маленький цветной телевизор, который она наконец купила за сто фунтов, добавив немного денег, заработанных на яблоках, слишком уставала для всего, кроме занятий любовью, да и на это у них хватало сил только потому, что занимались они любовью в постели и потом они сразу засыпали.

Новости по телевизору Лизе, при всем желании, удавалось посмотреть лишь урывками. Их редко передавали между двумя и пятью часами дня. Теперь она знала, что программа новостей выходит утром и вечером, поэтому она смотрела ее за завтраком, а также в шесть и девять часов, так как после прибытия женского подкрепления отпала необходимость гореть на работе. Лизе хотелось услышать что-нибудь об Ив. Но никаких сообщений о ней не появлялось.

— Это потому, что дело не закончено, — объяснил Шон, — а сейчас оно… ну как это… слово есть такое — на доследовании, вот как, и ни в газетах, ни по телику не станут ничего говорить о ней, пока ее снова не приведут в суд.

Во многом это совпадало с тем, что говорила Лизе сама Ив. Лизу восхищало, что Шон знает все это. Довольная тем, что Шону известно, как действует закон, Лиза постепенно начала понимать, что разбирается намного лучше Шона во всем, за исключением чисто практических вопросов. Конечно, он считал, что знает больше нее, но она могла с уверенностью утверждать, что в основном это не так. Когда дело касалось книг, музыки, природы, искусства и истории, Лиза оказывалась отлично осведомлена, а Шон не знал ничего.

— Когда же это случится, когда Ив приведут в суд? — спросила она Шона.

— Не раньше, чем через несколько недель, а может быть, и месяцев.

Она была разочарована.

— Где же держат ее, пока идет это доследование?

— В тюрьме.

В се, что знала Лиза о подобных вещах, она извлекала из чтения художественной литературы, «Крошки Доррит» и «Графа Монте-Кристо». В ее воображении возникали викторианские застенки, темница с зарешеченным узким оконцем под потолком.

— Какое тебе дело? — говорил Шон. — Ты убежала, ты покончила с этим, и совершенно правильно сделала.

— Я устала, Шон. Мне надо поспать.

Она прижалась к нему обнаженным телом. По ночам теперь стало холоднее. Его губы нашли ее рот, и вот он уже овладел ею, как будто эта близость — самое естественное продолжение ласки. Они засыпали, так и не разжав объятий, и когда Лиза просыпалась среди ночи, то нежно приникала к Шону всем телом, чтобы снова пробудить в нем желание.

Шон сонным голосом говорил, что любит ее, и она отвечала:

— Я тоже люблю тебя, Шон.

Следующий день еще не был последним для сбора «пепина», работу предстояло закончить в пятницу. Кевин сказал, что уезжает еще на неделе, и спросил, почему бы им не последовать за ним. На заводе по изготовлению пенополистирольных упаковок в десяти милях оттуда требовались неквалифицированные рабочие, и Кевин намеревался отправиться туда.

Но Шона не заинтересовало это предложение. Он рано кончил работу, помылся, почистился, надел свежую рубашку и джинсы и уехал в город искать работу в супермаркете. Лиза нисколько не удивилась, услышав, что работу он получил. Они пригласили Кевина распить бутылку-другую. Кевин сказал, что его телик не идет ни в какое сравнение с Лизиным, у ее телика были удивительно яркие цвета и необычайно четкое изображение для такого небольшого экрана.

Лиза попрощалась с собакой. Она обняла песика, и холодный собачий нос уткнулся ей в шею. Это добрая, ласковая псина. Коснувшись губами красивой головы животного, его черной глянцевитой шкуры, Лиза опять вспомнила о Хайди. Она все еще не могла успокоиться, думая о том, как мистер Тобайас отделался от Хайди, когда женился на Виктории, с какой легкостью просто передал ее Мэтту, словно мебель, в которой он больше не нуждался.

Лизе еще нравился мистер Тобайас, но ее восхищение было поколеблено его отношением к Хайди. Чтобы как-то оправдать его, она возлагала всю вину, считая, что именно она изменила его характер, на Викторию, так, должно быть, считала и мать. Это Виктория заставила его стрелять по живым созданиям, и Виктория удерживала его от поездок в Шроув.

Может, Виктория умрет. Собаки умирали, так почему не умирать и людям? Примерно тогда же Лиза начала воображать, как изменилась бы их жизнь, если бы мистер Тобайас женился на Ив и они обе переехали бы в Шроув-хаус. Как всем детям в книгах, ей хотелось бы иметь не только мать, но и отца.

Шон приступал к работе с понедельника. Им еще предстояло перегнать и поставить куда-то трейлер, но до этого Шон хотел извлечь все возможное из пребывания на землях Веннера.

Когда Лиза делилась с ним своими знаниями, он часто называл ее госпожой Учительницей. На этот раз, заявил Шон, он сам собирается ее кое-чему научить. Он научит ее водить машину.

До получения прав Лиза еще не доросла — семнадцать лет ей исполнялось только в январе, но она могла бы попрактиковаться в вождении на окрестных проселочных дорогах — это были частные владения. Они сняли плоды с последнего ряда яблонь в пятницу утром и получили последние положенные им деньги. Потом Шон посадил ее на место водителя «доломита» и научил, как включать зажигание и пользоваться рычагами. Это оказалось нетрудно.

— Как рыба в воде, — сказал Шон, очень довольный ее успехами.

Лиза хотела выехать на шоссе и отвезти трейлер на место его новой стоянки, но Шон сказал «нет». Не стоило рисковать. На штрафы у них денег не было. С неохотой Лиза согласилась:

— Наверное, не стоит рисковать и потому, что мне ни к чему попадать в руки полиции.

— В любом случае это противозаконно, — очень серьезно заявил Шон.

Лиза пересела на пассажирское место рядом с ним и принялась за яблоко. Она тайком от Веннера набрала целую коробку паданцев. Веннер был так скуп, что не разрешал сборщикам забирать даже упавшие яблоки.

— Берегись, как бы он не напустил на тебя легавых, — сказал Шон, но при этом засмеялся, и Лиза поняла, что он шутит. Потом он внезапно спросил: — А твоя мама никогда не пыталась увести этого Тобайаса от жены?

— Почему это ты вдруг задал такой вопрос?

— Наверное, подумал о копах и о том, как они схватили ее, и вспомнил, что ты не сказала, приезжал ли он снова, после того уик-энда с гостями.

— Нет, Ив этого не делала, нет. По крайней мере, насколько мне известно, она этого не делала. Ей не представилось случая, потому что мистер Тобайас жил так далеко, и потом, у нас не было телефона, не было машины, в каком-то смысле мы были словно под замком в ловушке.

— Но разве она не хотела этого?

— О да, конечно, хотела. Она хотела находиться в Шроуве, хотела, чтобы ее никто не беспокоил и она жила бы там в свое удовольствие, но больше всего она хотела, чтобы Шроув принадлежал ей.

Я думаю, она рассталась с этой мыслью, лишь когда мистер Тобайас женился. Вернее, она отодвинула эту мысль на некоторое время. Это было очень тяжело для нее: так долго рассчитывать на это — и вдруг отказаться от всех надежд. Конечно, я не знаю, что происходило в ее голове. Я была всего лишь ребенком, но думаю, что Ив сожалела о многом и горько упрекала себя.

— Как это?

— Я хочу сказать, Ив сожалела, что не вела себя иначе. Понимаешь, может быть, если бы мы поехали с ним в Лондон, когда мистер Тобайас впервые пригласил ее, или отправились бы путешествовать с ним, он сблизился бы с Ив, решил бы, что не может жить без нее. Прожили бы так год или два, а потом могли бы все вместе вернуться обратно в Шроув. Они оба тогда были без ума друг от друга, уверена, что у них было так же, как у нас с тобой сейчас.

— Это, по крайней мере, верно, — сказал Шон с улыбкой, он был явно доволен ее словами.

— Но Ив не захотела делать этого из-за меня. Она была обязана оградить меня… от… ну, от мирской скверны. Нельзя было допустить, чтобы я страдала так, как страдала она. Если бы она поехала в Лондон с мистером Тобайасом, ей пришлось бы отослать меня в школу, где я познакомилась бы с другими детьми й чего только не насмотрелась бы. Можно сказать, что Ив ставила на первое место мои интересы, или, возможно, она ставила на первое место Шроув. Ирония судьбы заключалась в том, что она потеряла мистера Тобайаса, потому что на первое место ставила его дом. Что касается меня, то я только и мечтала жить в Шроув-хаусе и иметь Джонатана Тобайаса своим отцом. Ты будешь смеяться, но я все думала о том, что если бы я жила там и дом был бы моим, то я проникла бы в ту комнату. Шон рассмеялся.

— Но он женился на другой, и это было крахом ее личной жизни.

— О нет, правильнее сказать, это было началом ее. Это случилось, когда приехал Бруно. Теперь, когда я выросла, мне кажется, я понимаю, что происходило в ее душе. Ив подумала: «Я потеряла Джонатана. Но я не могу провести всю жизнь, оплакивая потерю, так что и мне придется зализать раны и завести нового любовника». Ей было всего тридцать с небольшим. Шон, она была молода. Она не могла поставить крест на своей жизни.

— А как насчет ванной? Ее сделали?

— В конце концов. Через много лет. Мистер Тобайас забыл об этом в ту минуту, когда Шроув исчез из вида. Он собирался сделать это, но просто забыл, он был очень беспечен. Когда я думаю обо всем этом сейчас, мне кажется, что как только Шроув исчезал из вида, мистер Тобайас забывал и Ив. Он вспоминал о ней раза два в году, и тогда он посылал ей открытку.

Для стоянки трейлера они облюбовали клочок заброшенной земли в том месте, где от проселочной дороги ответвлялась тропа для верховой езды. Практически никто не пользовался этой тропой. Их появление, вероятно, могли бы заметить всадники, но прошла бы не одна неделя, прежде чем об их стоянке узнал бы землевладелец. Законопослушный Шон попытался выяснить, кому принадлежит этот участок, но не сумел. Дело осложнялось тем, что поблизости не было другого источника воды, кроме ручья, который журчал по камням под каменным мостом неподалеку от проселочной дороги. Охваченному сомнениями Шону Лиза сказала, что вода в ручье пригодна для питья. Тем не менее они старались ее кипятить. Мыться можно было в общественном бассейне рядом с супермаркетом, в котором работал Шон. У Лизы было множество планов. И если она и не имела понятия о многих вещах, известных каждому, то знала, как с этим справиться.

В тот день, когда Шон приступил к работе, Лиза осталась одна. Приближалась зима, холодало. Они обогревали фургон газовыми баллонами и масляным радиатором, так что с этим было все в порядке, но впервые в жизни ей нечем было заняться.

Шел дождь, и на улице было холодно, но Лиза вылезла из трейлера, направилась по тропинке к ручью и перешла через мост неподалеку от брода. Листья уже опадали, мягко и печально слетая с сучьев, потому что ветра не было. Они опускались на землю, образуя под ногами влажный скользкий ковер. Листья укрыли и медленно текущий ручей. Небо было серым, в сплошной массе облаков не видно было просветов. Лиза прошла несколько миль по лесным тропинкам и обогнула поле, используя в качестве ориентира церковную колокольню, чтобы знать, как найти дорогу обратно.

Раза два Лиза пересекала шоссе, но на нем было безлюдно, а мимо не прошло ни одной машины. Под деревьями показался олень-мунтжак, голова его, увенчанная тяжелыми рогами, появилась и тут же скрылась в зарослях папоротника. Сойки перекликались друг с другом, чтобы предупредить лесных обитателей о ее приближении. Лиза набрала много разных грибов, но, хоть и была уверена в их съедобности, побоялась использовать их в пищу и постепенно выбросила их все — и пластинчатые, и трубчатые. Определив наобум, но, по обыкновению, точно, что время приближается к полудню, она направилась к дому.

Там ее охватила растерянность, поскольку Лиза знала, что Шон не вернется раньше четырех часов. Прежде ей не приходилось испытывать недостатка в чтении. В прицепе не было бумаги, и нечем было писать, возможности послушать музыку тоже не было, как и коллекций, чтобы их разглядывать, и иголок с нитками, чтобы шить. В конце концов она включила телевизор. И старый фильм Пауэлла и Прессбургера с Уэнди Хиллер в главной роли захватил ее, как захватывали подобные фильмы в Шроув-хаусе, когда она получила доступ к телевизору. Существовали ли когда-нибудь такие люди, разговаривали ли они так, носили ли такую одежду? Или все это было такой же волшебной сказкой, как истории Шехерезады?

Когда вернулся Шон, Лиза спала. Телевизор работал, и Шон рассердился, сказав, что она попусту тратит электроэнергию. На следующий день Лиза поехала с ним в город и попыталась устроиться на работу по объявлению.

Лиза сказала, что ей восемнадцать лет. У нее нет характеристик, потому что раньше она никогда не работала по найму, но с домашним хозяйством она справится. Лиза наблюдала за Ив, а позднее помогала ей.

Дом в Аспен-Клоуз чем-то напоминал тот дом, который прочил им Бруно. Но внутри все было иначе. Лиза никогда прежде не видела ничего и отдаленно похожего на эту просторную, скучную и уродливую комнату с коврами и занавесками бежевого цвета, на стенах которой не было ни картин, ни зеркал, ни, насколько она успела заметить, книжных полок. В бежевых керамических вазах стояли цветы, которые не могли быть настоящими — белые пионы, синие дельфиниумы и розовые хризантемы. Посредине стола и наверху застекленного шкафчика протянулись кружевные бледно-зеленые длинные салфетки.

Сама миссис Сперделл по цвету была под стать комнате, только волосы ее были белыми. Ее полное тело обтягивало бледно-зеленое шерстяное платье, а под ним, как показалось Лизе, должно было находиться какое-то резиновое устройство, стягивающее тело, но все же делившее его на части, волнообразно перетекавшие одна в другую. Как жирная гусеница, которой вскоре предстояло превратиться в куколку. Блестящие бежевые туфли на высоких каблуках на ногах миссис Сперделл, похоже, были ей тесны, поскольку на лодыжках плоть выпирала над кромкой обуви.

Поначалу Лиза робела. Если бы миссис Сперделл оказалась доброй и приветливой, Лизе, вероятно, было бы легче, но эта толстая пожилая женщина с угрюмым выражением лица заставила ее отвечать отрывисто и, возможно, слишком сухо.

— Похоже, ты не то, что мне надо, — заявила миссис Сперделл. — Судя по тому, как ты говоришь, тебе больше подошел бы университет, а не работа по дому.

Лиза задумалась над ее словами. Это навело ее на кое-какие мысли, но она, конечно, не высказала их. Вслух она лишь произнесла:

— Если вы меня возьмете, то буду делать все как положено.

Миссис Сперделл вздохнула.

— Тебе лучше бы осмотреть весь дом. Работы, вероятно, окажется слишком много для тебя.

— Нет, не окажется.

Но Лиза поднялась наверх вместе с миссис Сперделл, следуя за ней по пятам. Глядя на талию и бедра гусеницы, на ее неуклюжие толстые ноги, Лиза еле удерживалась от смеха, поэтому она заставила себя думать о грустном. Самым грустным, что пришло ей в голову, было пребывание Ив в тюрьме. Мысли Лизы переключились на Ив, и на несколько мгновений ее охватил острый приступ страха.

Спальня миссис Сперделл была выдержана в розовых тонах. Посреди розовой атласной постели сидел белый пушистый кролик. Вторая спальня была голубой, а третья — персикового цвета. Лизе все больше стало хотеться получить эту работу, потому что здесь было много вещей, которые стоило бы рассмотреть более подробно, изучить и обдумать. Потом миссис Сперделл повела ее в комнату, которую она назвала кабинетом мистера Сперделла, и Лиза увидела книги. Шкаф был набит книгами. На столе стояла коробка с белой бумагой, а в кувшине, сделанном из какого-то камня с зелеными прожилками, торчали ручки и карандаши.

Книги были и в мрачной комнате, которую миссис Сперделл назвала столовой, — на полке там разместилось около двадцати книг. Лиза сразу же изменила свое мнение об этом доме. Он больше не казался ей странным и смешным. Это был дом, в котором имелись книги, бумага и карандаши.

— Я смогу наводить здесь порядок, — сказала она. — Мне это по силам.

— Я возьму тебя на испытательный срок. Уж слишком молодо ты выглядишь.

«На самом-то деле я еще моложе», — подумала Лиза. Оплата, предложенная миссис Сперделл, даже Лизе, полной невежде в подобных вопросах, показалась чересчур низкой. Надо проявить твердость и что-то сказать. К своему удивлению, Лиза услышала собственный голос, решительно заявивший миссис Сперделл, что два фунта пятьдесят центов в час явно недостаточно для оплаты ее труда и что она просит три фунта. Миссис Сперделл, конечно, ответила «нет», — она и слышать об этом не желает, и Лиза почувствовала, что проиграла. Казалось, ей остается только уйти, но когда она встала, не догадываясь о том, что идет торг, и не имея ни малейшего понятия, как вообще заключаются сделки, миссис Сперделл остановила ее, сказав:

— Ладно, но запомни, что будет испытательный срок.

Два утра в неделю и один раз днем, и Лиза могла приступать к работе на следующей неделе.

— Если позволите, с завтрашнего дня, — попросила Лиза.

— Господи, — произнесла миссис Сперделл голосом, в котором ясно слышались ее сомнения в том, что Лиза справится с порученным ей делом, — вот не терпится-то!

Остаток дня Лиза бродила по городу, пускаясь во всякого рода авантюры — так, она зашла в паб, а потом в кино. Некоторые из этих авантюр заставляли ее сердце учащенно биться, но она не отступала. В пабе ее обслужили, хоть и отнеслись к ней с некоторым подозрением. Но оказалось, что она может сойти за восемнадцатилетнюю. Фильм, который она посмотрела, глубоко потряс ее. Лиза была переполнена впечатлениями. Неужели существуют такие места? Неужели существуют громадные города с каменными зданиями выше самого высокого дерева, где улицы сверкают петлями окружной железной дороги на сваях, где миллионы машин носятся туда-сюда, стремясь обогнать одна другую, а мужчины совершают жестокие насилия над женщинами? Но к тому, что мужчина закричал и умер, а его кровь забрызгала стену за его спиной, Лиза отнеслась спокойно. В конце концов, она видела это на самом деле.

Остальное казалось маловероятным. Лиза с натяжкой отнесла увиденное к развлекательному жанру, о котором говорила Ив на уроках английской литературы: к научной фантастике. Что-то вроде Герберта Уэллса и Джона Уиндема, о которых Лиза слышала, но чьих произведений не читала.

Если бы ее пустили к Ив, Лиза спросила бы у нее. Вместо этого она задала вопрос Шону, когда они возвращались в машине домой.

— Это Майами.

— Как это — Майами? Что такое Майами? Объяснять он был не мастер.

— Это такое место, понятно? В Америке. Ты видела его по телику.

— Нет. — Когда-нибудь она расскажет ему, почему не видела. — Ты там был?

— Я? Послушай, любимая, ты же знаешь, что я не был там.

— Тогда ты не знаешь, верно? Они, вероятно, это придумали. Могли построить это… в студии. Понарошку.

— Когда парни стреляют из пистолетов, это не понарошку.

— Нет, но это актеры. Они не умирали по-настоящему, это была не настоящая кровь, она не могла быть настоящей, так откуда ты знаешь, что остальное тоже не выдумано?

У него не нашлось ответа. Он только повторял:

— Конечно, это настоящее, все знают, что это настоящее.

Когда они подъехали к трейлеру, Лиза сказала:

— Если это настоящее, мне хотелось бы поехать туда. Хотелось бы посмотреть.

— Может, и подвернется счастливый случай, — сказал Шон.

Потому что жизнь часто выкидывает подобные шутки: утром видишь или слышишь что-то для тебя новое, а чуть позднее та же новость снова возникает, но по другому поводу. Майами появился на экране телевизора в тот же вечер. Не Майами, Лос-Анджелес, сказал Шон, но Лизе показалось, что это одно и то же. Тогда, значит, такие места и вправду существуют, точно так же, как показанный по другой программе громадный замок под названием Карнарвон и город под названием Оксфорд.

— Ив была там, — сказала Лиза, отвечая на сигнальный звонок, прозвеневший в ее голове.

— Что она там делала?

— Училась в школе. Она называется университетом. Миссис Сперделл подумала, что и мне подходит такой. Она так сказала.

— Твоя мама училась в Оксфордском университете?

Лиза искренне удивилась:

— Почему бы нет?

— Брось, любимая, это она тебе голову морочила!

— Нет, я так не думаю. Ей пришлось оставить его, уж не знаю, наверное, из-за того, что должна была родиться я.

Шон промолчал, ей показалось, что ему хотелось что-то сказать, что он подбирал слова, чтобы что-то сказать, но не знал, как это выразить. Наконец он произнес:

— Я не хочу расстраивать тебя.

— Ты не расстроишь.

— Что ж, тогда скажи — кто твой отец? Лиза покачала головой.

— Ладно, извини, что спросил.

— Нет, все в порядке. Просто дело в том, что она не знает, Ив не знает.

Лиза увидела, что поразила его. Россыпь пуль на экране и льющаяся потоком кровь не произвели на него .впечатления, равно как изнасилованная женщина или бомбы, уничтожившие целый город, но то, что Ив не знала имени отца своего ребенка, потрясло Шона до мозга костей. Он утратил дар речи. Лиза обняла его и прижала к себе.

— Так она, по крайней мере, говорила. — Лиза пыталась успокоить Шона. — Хотя у меня на этот счет и есть кое-какие подозрения. Думаю, я знаю, кто это был, что бы ни говорила Ив.

— Не тот Бруно?

— О Шон! С Бруно она познакомилась, когда мне исполнилось семь лет. Рассказать тебе дальше?

— Если хочешь, — ответил он угрюмо.

— Что ж, так вот. Бруно остался у нас и отлакировал картину. Он принес все необходимое в своей сумке. Я не думала, что Ив позволит ему сделать это, но она позволила. Яне думала, что она станет разговаривать с ним, но я ошиблась и в этом. Ив спросила, как ему пришла в голову мысль изобразить Шроув-хаус, и он сказал, что увидел его из окна поезда.

— Но видеть, как за него заходит солнце, вы не могли, — сказала Ив, — ведь вы смотрели на него с другой стороны.

— Ах, но я представлял себе, как это прекрасно, — возразил Бруно, — поэтому однажды летним вечером я приехал сюда и приступил к работе. Я провел здесь немало летних вечеров.

— Я не видела вас, — сказала Ив, и он сказал:

— А я не видел вас. Если бы видел, то вернулся бы быстрее.

Похоже было, что Шон не слушал рассказа Лизы после того, как она сказала, что не знает, кто был ее отцом.

— Она, должно быть, меняла их как перчатки, — сказал он, — одного, на следующую ночь — другого, или даже в тот же день. Вот гадость-то! Это ужасно, воспитывать ребенка, особенно девочку, в такой… в такой…

— В такой обстановке, — подсказала она. — Почему особенно девочку?

— Перестань, Лиза, это же ясно.

— Не мне, — ответила она, и потом: — Ты не хочешь слушать о Бруно Драммонде?

10

Во второй раз Бруно приехал в очень важный момент — в тот день, когда Лиза увидела ночную бабочку «мертвая голова». Дело было в июне.

Бруно был тридцать один год, и он жил в городе, в меблированных комнатах над Маллинзом, зеленщиком. Его отец умер, а мать жила в Чешире. Когда-то у Бруно была жена, но она бросила его и жила в каком-то городе под названием Гейтсхед с дантистом. Лиза, которая прислушивалась к разговору, спросила:

— Что такое дантист?

Бруно Драммонд выразительно посмотрел на Лизу, в его взгляде ясно читалось одно: он думает, что девочка его дразнит, и сказал что-то насчет того, что наверняка ей не раз приходилось бывать у дантиста. Но мать лишь ответила:

— Доктор, который лечит зубы.

Причиной его визита, сказал он, было желание нарисовать долину с проходящим по ней поездом, и, возможно, рано утром он действительно писал какую-нибудь картину, но он появился в сторожке вскоре, часов в десять, остался на обед и все еще был там вечером. Он сидел не на стуле, а на полу. Бруно рассказывал историю своей жизни.

— Мне не следовало жениться, — говорил он, — я не верю в брак, но я позволил себя убедить. На самом деле брак — это первый шаг к тому, чтоб смертоносная машина поглотила тебя.

— Что вы называете «смертоносной машиной»? — спросила мать.

— Общество, рабство, конформизм, бедного быка, который молотит зерно, целый день шагая по кругу, ему еще затыкают рот, чтобы молчал. Я анархист. Вы можете подумать: что же это за анархист, если он женится и идет на государственную службу, чтобы платить по закладным? Но я не состою на службе. Меня оправдывает то, что я ее бросил, проведя три года в аду.

— Но вы действительно были на государственной службе?

— На мелкой должности. Я учился в художественной школе. Точнее — в Королевском колледже. А когда женился, то работал в страховом отделе Службы снабжения МО в Шрусбери.

— И на что вы живете сейчас?

— Я пишу маслом, это то, что мне всегда хотелось делать, но занятие не прибыльное. Еще я малярю — я также крашу дома, комнаты, всякое такое. Я расскажу вам, как занялся этим. Одна женщина поинтересовалась, чем я занимаюсь, и я ответил, что я живописец, тогда она спросила, не соглашусь ли я перекрасить ей стены в столовой. Мне хотелось плюнуть этой дуре в лицо. Но потом я подумал: почему бы и нет? Нищим не приходится привередничать. И с тех пор я занимаюсь этим регулярно… более или менее регулярно, я противник всякого постоянства. Я не плачу налогов, я не плачу национальную страховку. Полагаю, где-то и у кого-то заведена на меня карточка и мне присылают повестки по старому адресу. Но они не знают, где я сейчас, никто не знает, кроме моей матери, даже бывшая жена не знает. Это свобода, и цена, которую я плачу за нее, относительно не высока.

— Какая же это цена? — спросила мать.

— Не иметь ни гроша в кармане.

— Да, это свобода, — согласилась мать. — Но некоторые посчитали бы цену за нее слишком высокой.

— Только не я. Я не такой, как все.

Потом Бруно играл на своей гитаре и лел песню Джонни Кэша о том, как он нашел свободу на проселочной дороге и людей, отказывающихся делать то, что им велят, Лиза заметила, что он понравился матери, Ив смотрела на него так, как иногда смотрела на мистера Тобайаса. Возможно, ей понравился его голос и то, как он произносил слова, не так, как другие. Лиза вспомнила Хью, его темную щетину на щеках и над верхней губой. Бруно выглядел так, будто волосы никогда не росли или не могли вырасти на его гладком, девичьем лице.

Летом зацвел паслен, обвивавший своими плетями заднюю стену сторожки, и его голубые цветы заглядывали в Лизино окно. Мать назвала его цветущей картошкой, потому что и он, и картофель, и томаты — все принадлежат к одному семейству. Когда в тот вечер Лиза поднялась в свою спальню, она встала на колени в кровати у окна и увидела на расстоянии всего нескольких дюймов от своих глаз неподвижную ночную бабочку «мертвая голова», ее крылышки были расправлены, она сидела на листе паслена.

В книге о ночных бабочках Лиза прочитала, что листьями картофеля питается Acherontia atropos. Там было также сказано, каким редким гостем на Британских островах является эта ночная бабочка. Но за окном, вне всякого сомнения, сидела не оливковая совка, а именно она. Ни у одной бабочки не было такого четкого изображения черепа на спинке между передними крылышками — светло-желтая мертвая голова с черными провалами глазниц и выпуклым лбом. Это была та самая ночная бабочка, которую Дрекслер нарисовал в своей картине, той, что висела в Шроуве, с ключом на раме.

Лиза знала, что мать тоже захочет увидеть ее. Мать, вероятно, очень рассердится, в лучшем случае расстроится, если Лиза не расскажет ей об Acherontia, сидящей на листе растения за окном. Лиза спустилась вниз и открыла дверь гостиной. Бруно тихо перебирал струны гитары, и перед ним и матерью стояло по стакану красного вина. Непохоже было, что они страшно заняты, но мать сказала, что не может сейчас прийти, Лиза должна быть в постели, и если это действительно ночная бабочка «мертвая голова», она, несомненно, появится и на следующий день.

Но на следующее утро бабочка исчезла, больше ее не видели. Из-за того, что однажды после точно такого же вечера, с вином и закуской и приятным времяпрепровождением, она обнаружила в постели матери мистера Тобайаса, она на следующее утро ожидала увидеть там Бруно. Но теперь, став старше, она подошла к двери нерешительнее и толкнула ее осторожнее. Мать была одна, и когда Лиза выглянула из окна, то увидела, что маленькая оранжевая машина уехала.

Минувший день, когда мать впервые отнеслась равнодушно к тому, что интересовало ее, Лиза назвала Днем бабочки «мертвая голова».

Прошло больше недели, прежде чем они снова увидели Бруно, и это был тот день, когда мать уезжала в город на автобусе. Она взяла с собой список, и большинство перечисленных в нем продуктов следовало покупать в магазине, торгующем фруктами и овощами. Лиза помнила это по картинкам, которые видела в детской книжке, когда была маленькая. Торговца фруктами и овощами следовало называть зеленщиком, так говорила мать.

— Можно мне поехать? Мать покачала головой.

— Хорошо, но я не хочу оставаться здесь, в моей спальне. Это скучно.

— Можешь пойти в библиотеку или в маленькую столовую в Шроуве, если хочешь. Выбор за тобой.

— Маленькая столовая.

Потому что там намного светлее и из окон видно проходящий поезда должно быть, подумала мать. Или потому что в застекленном шкафу там стояли фигурки известных исторических персонажей. Хотя, возможно, Ив думала о Бруно Драммонде, а вовсе не о Лизе.

После того как мать уехала и Лиза увидела поезд, направляющийся на юг, и в который раз изучила свадебную фотографию мистера Тобайаса в элегантном темном костюме и миссис Тобайас в большой шляпе и пестром платье, Лиза отдернула шторы, за которыми прятала стремянку. Лесенка была там, где она оставила ее.

Лиза перенесла ее к другой стене и установила рядом с картиной, где были изображены цветы и ночная бабочка «мертвая голова». Она старательно опустила вниз верхнюю планку, которая закрепляла стремянку и делала ее устойчивой. Возможно, конечно, ключ там больше не лежит. С тех пор как Лиза обнаружила тайник на раме картины, мать бывала в этой комнате много раз, и было бы удивительно, если бы она не наткнулась на спрятанную стремянку. Подняться по ступенькам и выяснить.

Ключ был там. Лиза спустилась с лесенки, отперла дверь и открыла ее. Она стояла перед коробкой с окошком на передней стенке, внимательно изучая ее. Под окошком были кнопки и выключатели, похожие на кнопки и выключатели на электроплите матери. Лиза нажимала или поворачивала их одну за другой, но ничего не происходило.

Она разбиралась в электричестве. Их старый обогреватель не работал, если не включить его в розетку и не нажать кнопку. Здесь вилка была в розетке, но кнопка не нажата. Она нажала на кнопку. По-прежнему ничего. Надо попытаться снова нажать или повернуть каждую.

Когда она повернула самую большую кнопку, ничего не произошло, но когда Лиза нажала на нее, из коробки донесся жужжащий звук и, к крайнему удивлению Лизы, в окошке появилась световая точка. Свет расширялся, дрожал, и постепенно начала возникать картинка, серая, и белая, и темно-серая, цвета гравюр на стенах маленькой столовой, но вполне различимая картинка.

И не неподвижная, как гравюра, но движущаяся, с разворачивающимися, как в жизни, событиями. Там были дети, приблизительно ее возраста, они не говорили, но танцевали под музыку. Лиза слышала прежде эту музыку, она даже могла сказать, что музыка называлась «Лебединое озеро» Чайковского.

Поначалу она испугалась. Люди двигались, они танцевали, они вскидывали высоко в воздух ноги, они явно были настоящими живыми людьми, и все же не настоящими. Лиза отступила на шаг, на другой, но потом опять приблизилась. Дети продолжали танцевать. Одна девочка вышла в центр сцены и танцевала одна, она быстро крутилась на одной ноге, вытянув позади себя высоко поднятую другую ногу. Лиза осмотрела заднюю часть коробки. Это был просто ящик, черный и ребристый, с дырками и еще какими-то выключателями.

Потом в окошке появилось много букв, белых на черно-сером фоне, потом лицо, потом — и это было страшнее всего — голос. Первых слов, услышанных из телевизора, Лиза не разобрала. Она была слишком напугана самой мыслью, что там находится человек и он разговаривает. Она почти окаменела от страха.

Но страх постепенно проходил. Напутанная, в удивлении, она постепенно начала испытывать удовольствие, радость, она развеселилась. Лиза уселась на полу, поджав под себя ноги, и смотрела, затаив дыхание. Старик с собакой вышли на прогулку в сельской местности, очень похожей на ту, которую она знала. Иногда старик останавливался и разговаривал, и его лицо увеличивалось в размерах, так что Лиза видела все его морщинки и седые виски. Потом появилась женщина, которая учила другую женщину готовить что-то. Они смешивали какие-то продукты в миске — яйца, сахар, муку и масло, и всего через две минуты первая женщина открыла дверцу духовки и вынула испеченный пирог, темный и блестящий, и высоко подняла его. Это было волшебство. Это было волшебство, о котором Лиза читала в сказках.

Она не отрывалась от экрана целый час. Вслед за пирогом появилась собака, которая гнала овец по склону холма, потом мужчина со множеством стеклянных трубочек и бутылочек и картой на стене, ни одного слова из написанного на ней Лиза не поняла. Она пошла в маленькую столовую, чтобы посмотреть на часы. Мать не могла вернуться раньше пяти, а сейчас было десять минут пятого. Лиза снова уселась на пол и просмотрела множество картинок; это было похоже на книгу с двигающимися иллюстрациями, — кошка, мышка и медведь в лесу. Она увидела мужчину, который перечислял названия звезд на небе, и другого, который рассказывал мальчику, кто создал паровоз. Если бы была такая возможность, Лиза не отрывалась бы от экрана всю ночь. Но если мать вернется и застанет ее за этим занятием, Лиза никогда больше не сможет смотреть все это, так как она догадывалась, что дверь запирали потому, что мать не хотела, чтобы Лиза это видела.

Без пяти пять Лиза очень неохотно выключила телевизор, потянув на себя кнопку, которую нажимала, и вытащив вилку из розетки. Она заперла дверь и поднялась по ступенькам стремянки, чтобы положить ключ на верх рамы. Хорошо, что она вовремя занялась всем этим. Унося стремянку на прежнее место, чтобы спрятать ее за шторами, Лиза увидела в окно, что по дорожке к дому идет мать, а рядом с ней — Бруно Драммонд.

Они вернулись рано, потому что Бруно привез мать в своей машине. Лиза не очень интересовалась им в тот вечер. Ее голова была полна тем, что она видела в запертой комнате, то ли сквозь оконце в той коробке, то ли благодаря ему. Она ломала голову над тем, что это такое, как оно делает то, что там делалось, и была ли эта коробка единственной в мире, одна такая в Шроуве, или существовали и другие. Например, была ли такая у мистера и миссис Тобайас в Лондоне? Имела ли такую коробку Кэролайн во Франции и Клер там, где она жила? Видели ли это Мэтт и Хайди, мистер Фрост и строительные рабочие? Было ли это у каждого?

Не у кого было спросить. Почему ей не разрешают смотреть это? Может, это вредно? Вредно для глаз, для ушей? Нет, и с теми и с другими все в порядке. Странно было представить, что мать, зная все об этом волшебстве, ничего ей не говорит, представить, что Бруно Драммонд тоже знает, возможно, имеет свою коробку в квартире над лавкой зеленщика.

Почему у них нет такой в сторожке? И спросить не у кого. Лиза была очень тихой в тот вечер, за столом не произнесла ни слова. Бруно ужинал с ними, — и мать спросила, хорошо ли она себя чувствует.

После того как Лиза ушла спать, она услышала, как Бруно с матерью выходят через переднюю дверь. Она встала и выглянула из окна, до которого когда-то могла добраться только встав на стул. Теперь она не нуждалась в стуле. Они направлялись в маленький замок. Мать отперла переднюю дверь, и они вошли внутрь. Это напомнило Лизе о собаках, о том времени, когда они там жили, и внезапно ей стало грустно. Она предпочла бы, чтобы рядом были Руди и Хайди, а не Бруно Драммонд. Без всякой на то причины, Лиза сильно невзлюбила его.

В маленьком замке они пробыли недолго, и вскоре Лиза услышала, как отъезжает машина Бруно, но он вернулся на следующий день с красками, полотнами, кистями и штукой, которую он называл мольбертом. Мольберт Бруно установил на краю заливного луга и начал рисовать красками мост. Лиза стояла, наблюдая за ним, пока мать занималась уборкой в Шроуве.

Ему не нравилось, что Лиза стоит рядом, она чувствовала шедшие от него волны холода. Бруно казался милым и ласковым, он выглядел добрым, но Лиза подозревала, что на самом деле он таким не был. Люди вовсе не всегда оказываются такими, какими должны быть, если судить по лицам.

Мать, которая наблюдала за ней из окна (как она говорила, «присматривала»), улыбнулась и помахала рукой, поэтому Лиза решила, что ей не возбраняется наблюдать за ним, как он смешивает краски, выдавливая их из этих интересных тюбиков, а потом покрывает все полотно толстым слоем белого и синего. Она подошла так близко, что почти касалась его руки. Холодные волны значительно усилились.

Продолжая водить кистью по бело-синему полотну, Бруно сказал:

— У тебя есть во что поиграть?

— Я уже выросла и больше не играю, — ответила Лиза.

— Это как посмотреть. Тебе не больше девяти. Разве у тебя нет куклы? — Его голос был похож на голоса, доносившиеся из коробки в запертой комнате.

— Если вы не хотите, чтобы я смотрела на вас, я уйду и почитаю французскую книжку.

Лиза пошла в Шроув-хаус, но вместо того чтобы читать книгу, поднялась наверх, в Венецианскую комнату, где висела картина, изображавшая человека, он, как ей казалось, был похож на Бруно. Или Бруно был похож на него. Ей правильно казалось. На картине был нарисован благочестивый святой, стоявший на коленях в какой-то скалистой пустынной местности, его руки были сложены для молитвы, а вокруг головы сиял золотой ореол. Лиза уселась на гондольерской кровати и стала рассматривать картину. Бруно был очень похож на этого святого, те же длинные шелковистые темно-каштановые волосы, такие же, как у него, ресницы и поджатые губы, которые придавали ему благочестивый вид. Восторженный взгляд святого был обращен к чему-то невидимому в облаках над его головой.

Бруно носил два золотых кольца в одном ухе, а святой ни одного. В этом только и заключалась разница между ними, если говорить о внешности. Лиза вышла с книгой сказок на переднюю террасу, обращенную в сторону сада, и уселась на солнышке читать ее.

В присутствии матери Бруно был с ней намного ласковее. Лиза вскоре заметила это. Они обедали все вместе, и Бруно сказал, как его поразило, что Лиза читает французские сказки.

— Как на родном языке, — сказал он. — У вас, мамаша, талантливый ребенок. Что говорят о ней в школе?

Мать пропустила это замечание мимо ушей и никак не отреагировала на то, что Бруно назвал ее «мамаша». Они разговаривали о том, можно ли Бруно устроить свою студию в маленьком замке, и мать объяснила Лизе, что такое студия. Лиза не была уверена, что она в восторге от перспективы проводить все дни в обществе Бруно.

— Маленький замок принадлежит мистеру Тобайасу, — напомнила Лиза.

— Я напишу мистеру Тобайасу, — ответила мать, — и спрошу, может ли Бруно арендовать его.

Но что ответил мистер Тобайас: «да» или «нет», Лиза так и не узнала, потому что Бруно перебрался в их дом, в сторожку. Это случилось спустя недели две, не больше. Он переехал в сторожку и теперь спал в комнате матери.

В отличие от Хетер он никогда не жаловался на отсутствие ванной.

— Принимать ванну — привычка буржуазная, — заявлял он.

Лиза поискала это слово в словаре доктора Джонсона, единственном словаре в библиотеке Шроува, но не нашла ничего подходящего между «брыкаться» и «бутафорией, поддельными предметами, которые служат заменой настоящим вещам». Поразмыслив, она решила, что «буржуазный», наверное, это то, что противоположно «анархисту».

Окна маленького замка выходили на север, что, по словам Бруно, было хорошо для художников. Хорошо или нет, но времени он там проводил немного, хотя и заполонил его своими вещами — множеством полотен и рам, а также кистями, кувшинами и грязными, испачканными краской тряпками. И он ни разу не ездил в город, чтобы красить дома заказчиков.

Именно в это время Лиза перестала заходить в спальню матери по утрам. Однажды она вошла, предварительно постучавшись, но даже постучавшись успела увидеть Бруно, лежавшего на матери, он целовал ее в губы, а его длинные, темные кудрявые волосы занавешивали ей лицо. Лиза почувствовала, как заливается краской ее лицо и что краска эта странно обжигает щеки. Лиза молча вернулась к себе.

Ее жизнь изменилась. Уже не было того счастья, как в прежние годы. На солнце наползла туча, и свет его значительно померк. До приезда Бруно Лиза иногда, оставаясь одна, радовалась одиночеству, но теперь она поняла, что такое быть одинокой на самом деле.

Ее утешением стал телевизор в Шроуве. Как называется коробка, она выяснила у Бруно. Не то чтобы она рассказала ему, что смотрит его в доме, нет, она не рассказывала ему, что тайком, когда выпадает удобный случай, она смотрит движущиеся картинки. Это он спросил мать, почему у них нет телевизора.

— Я могу привезти свой из квартиры, — сказал он. «Квартирой» он называл меблированные комнаты над лавкой зеленщика.

Мать ответила:

— Нет, большое спасибо, — они прекрасно обходятся и без телевизора. Бруно может ехать домой и смотреть телевизор там, если ему так хочется.

— Ты знаешь, чего мне хочется, — ответил он, глядя на мать с тем же выражением, с каким святой смотрел на облака.

Все чаще предоставленная самой себе и чувствуя себя одинокой, Лиза с легкостью уходила теперь в Шроув почти всякий раз, как у нее возникало такое желание. Она научилась ловко доставать ключ и прятать стремянку. А к тому же, хоть и неизвестно почему, с появлением Бруно мать редко стала запирать ее. Лиза бегала теперь по дому и переносила стремянку из библиотеки в маленькую столовую и обратно. В возрасте десяти лет она обнаружила, к своему удивлению и удовольствию, что ей больше не нужна стремянка. Она выросла. Как мать, Лиза могла дотянуться до ключа, взобравшись на стул и встав на застекленную горку.

Когда мать сидела рядом с Бруно, пока тот рисовал, Лиза смотрела телевизор. В тех редких случаях, когда Бруно увозил мать в машине, она смотрела телевизор. Благодаря телевизору она начала узнавать о внешнем мире.

Именно Бруно заронил в ее голову мысль о том, что пора самой увидеть жизнь как она есть.

Лиза устроилась на заднем сиденье маленькой оранжевой машины. Мать сидела рядом с Бруно, и Лиза видела по оцепенелости ее плеч и неподвижности шеи, насколько неприятна Ив эта поездка. Она позволила Бруно и самой Лизе одержать над ней победу.

Перед этим Бруно сказал:

— В этом вопросе, мамаша, я законченный эгоист. Может быть, ты сочтешь мою откровенность грубостью, но в действительности я только хочу, чтобы мы с тобой могли разъезжать в свое удовольствие, а для этого нам надо брать с собой ребенка. — Он всегда называл Лизу ребенком, точно так же, как всегда называл Ив «мамаша», когда речь заходила о Лизе. — Поездка в город положит этому начало. Начать, а потом мы сможем и на целый день уезжать. — Следующие слова он произнес шепотом, но Лиза услышала. — Это не значит, что, если выбирать, я не предпочел бы побыть с тобой наедине.

— В любом случае часто это быть не может, — возразила мать. — У меня нет времени. Кроме того, Лиза должна заниматься.

— Ребенок должен ходить в школу.

— Я думала, что ты анархист, — напомнила мать.

— Анархисты не против образования. Хорошее образование — штука полезная.

— Лиза получает хорошее образование. Если сравнить Лизу с другими детьми ее возраста, то она настолько опережает их в развитии, она так обогнала их, что обсуждать этот вопрос просто смешно.

— Она должна ходить в школу, чтобы стать членом общества. Как она научится общаться с другими людьми?

— Моя мать общалась с другими людьми и умерла несчастной, разочарованной жизнью в комнате, которую снимала у своей сестры. Я общалась с другими людьми, и посмотри, что сталось со мной. Я хочу, чтобы Лиза сохранила чистоту, хочу видеть в ней совершенство, но больше всего я хочу видеть ее счастливой. «Фиалка на камнях, сокрытая травой…»

Бруно поморщился.

— А я спрашиваю: что будет с этим ребенком? Чем она станет зарабатывать себе на жизнь? Как строить свои связи с людьми?

— Я же зарабатываю себе на жизнь, — ~ возразила мать. — Она будет такой, как я, но не испытав страдания и боли. Она будет такой, как я, какой я могла бы стать, счастливой, невинной и доброй, если бы мне позволили остаться здесь.

— Ладно, переменим тему, — предложил Бруно, любивший только те споры, в которых побеждал сам. — Я все же думаю, что в город она должна с нами ездить, для ее же пользы.

И в конце концов мать согласилась. Только в виде исключения. Пусть съездит в виде исключения.

Поначалу было все как всегда — проселочная дорога, а потом мост, деревня и, наконец, дорога пошире. Машины обгоняли их, а они обогнали другую машину, ехавшую очень медленно, только однажды, потому что оранжевая картонная машина Бруно не могла развивать большой скорости. Многое из того, что Лиза видела вокруг, она видела и раньше или же по телевизору, только не в цвете. Совсем другое дело — город, главным образом потому, что там было так много людей. Толпа людей ошеломила Лизу, так что она даже испугалась.

Бруно поставил машину на стоянку, где уже были припаркованы сотни машин. Кто бы мог подумать, что на свете так много машин! Она молча шла между матерью и Бруно и, к собственному удивлению, сама того не желая, машинально, взяла мать за руку. Люди толпились на тротуаре, они окружали ее со всех сторон: быстро шли, слонялись без дела, болтали друг с другом, стояли спокойно, разговаривая, бежали, тащили за собой маленьких детей или везли их в стульчиках на колесиках. Приходилось постоянно следить за тем, чтобы не столкнуться с ними. Некоторые курили сигареты, как в телевизоре, и вы ощущали их запах, когда они проходили мимо. Очень многие ели что-то, прямо из пакетов.

Лиза глядела во все глаза. Ей хотелось бы посидеть на низкой ограде около того здания, о котором мать сказала, что это церковь, и просто посмотреть на людей. Почти все они, по ее мнению, были уродливы и неуклюжи, толстые или скрюченные, нелепые, с лицами как у дикарей. Они притягивали ее взгляд, как притягивает его жаба или страшная картинка в книжке, которую рассматриваешь.

— Как прекрасен человек! — воскликнула мать с той особой интонацией, с которой декламировала куски из книг. — Как прекрасен новый мир, населенный такими людьми! — Она неприятно засмеялась, как будто сказала это не всерьез.

Что касается прекрасного нового мира, то в большинстве своем магазины показались Лизе отвратительными и скучными. В одной витрине была выставлена одежда, в другой — журналы. Цветы в цветочном магазине были не такие красивые, как в Шроуве. Особое внимание Лизы привлекли два магазина: витрина с четырьмя коробками, такими, как в запертой комнате Шроува, и та, где было полно книг, но новых, с яркими картинками на обложках.

Лиза хотела зайти в этот магазин, но мать не позволила ей, не позволила зайти и в тот магазин, где продавали газеты, хотя Бруно она туда послала — чтобы купить кассету с записью Концерта для валторны с оркестром Моцарта. Они зашли в лавку зеленщика и купили фрукты, потом, пройдя через боковую дверь и поднявшись вверх по лестнице, попали туда, где жил Бруно. Там стоял такой же противный запах, как на кухне в Шроуве после отъезда супругов Тобайас и их гостей, как будто что-то там протухло, и Лиза закашлялась.

Мать открыла окна. Они забрали вещи Бруно, которые он упаковал в чемодан, а потом он подобрал с коврика около двери кучу писем, которые пришли за время его отсутствия. Для человека, о местонахождении которого никто не знал, он получил очень много писем.

Оглядевшись вокруг, Лиза начала понимать, что имела в виду мать, говоря, что мир ужасен. Она сморщила нос. Комнаты Бруно были действительно ужасны, грязны и неудобны, ни одной вещью здесь, казалось, не дорожили, вся мебель поцарапана или поломана, а оконные стекла покрыты сизым налетом пыли и следами от мух. Немногочисленные книги кучей валялись на полу.

Лиза была рада выбраться оттуда и сказала об этом, хотя на улице приходилось быть настороже, чтобы не столкнуться с прохожими. Их, кажется, стало больше прежнего, и очень многие были ее возраста или чуть постарше. Они возвращаются из школы, объяснил Бруно, бросив многозначительный взгляд на мать. Занятия в школе заканчиваются каждый день в половине четвертого.

Лиза прежде не видела детей. Ну разве что по телевизору. Она ни разу не видела человека моложе двадцати лет. Ей пришлось переменить свое мнение, эти люди уродливыми не были. Лиза увидела мальчика с черным лицом и девочку, которую она приняла за индианку, с глубоко посаженными глазами и длинными черными волосами, завязанными на затылке хвостиком. Интересно было бы с ними поговорить.

Потом мальчик, шедший впереди нее, подставил подножку своему товарищу, с которым шел рядом, так что второй споткнулся и чуть не упал на дорогу под колеса приближающейся машины, какая-то девочка вскрикнула, крик подхватила другая. Лиза почувствовала, что прижимается к матери и еще сильнее цепляется за ее руку. Она поняла, почему у нее кружится голова: от шума.

Однажды она по ошибке слишком громко включила телевизор. То же самое происходило здесь, нескончаемый, бессмысленный рев, грохот, перемежающийся с визгом тормозов, с музыкой, непохожей на музыку, вырывающейся из окон машин, с пи-пи-пи пешеходного сигнала светофора, со звуками газующих двигателей. Когда они возвращались к стоянке машин, завыла сирена. Бруно объяснил ей, что это сирена нарочно устроена так, чтоб было похоже, будто это кричит женщина.

— Этого не может быть, Бруно, — возразила мать. — Откуда, скажи на милость, ты это взял?

— Это факт. Спроси любого. Это изобрели в Штатах, а мы скопировали. Было решено, что самый доходчивый звук, который проникает до мозга костей, — это женский крик.

— Знаешь, не рассказывай мне об этом, пожалуйста, — сказала мать так громко и резко, что один из уродов оглянулся и посмотрел на нее. — Не желаю слушать.

— Хорошо, хорошо, — сказал Бруно. — Прости, что рот открыл. И что живу на этом свете. Снизойдет ли мадам до того, чтобы разрешить подвезти ее к дому, ее и ее очаровательную, прекрасно воспитанную дочку?

Оказавшись в машине, Лиза тут же заснула. Она была измучена. Люди, шум, новизна впечатлений — все измотало ее. Дома она легла на диван и спала, хотя не так крепко, чтобы не слышать, как мать говорит Бруно, что она предупреждала его: Лизе это не понравится, прогулка слишком утомила ее, что неудивительно. Разве это не ужасное место, пародия на то, чем должен быть и был когда-то провинциальный город, где остались только грязь и безвкусица?

— Она восприняла бы это по-другому, если бы ты не укрывала ее от жизни, как все время делаешь.

— А я вот воспринимаю так, хотя Бог свидетель, что меня ни от чего не укрывали!

— Ну да, мамаша знает, что делает. Вот и превратишь ребенка в психопатку, шизофреничку, или как там они называются.

— Не рассуждай о том, в чем ничего не смыслишь. Бруно, почему ты не возьмешь это за правило?

Чуть приоткрыв глаза, Лиза подумала, что они опять начнут ссориться. Они постоянно ссорились. Но вместо этого они занялись тем, что часто мешало их ссорам или прекращало их. Их взгляды встретились, они потянулись друг к другу и начали целоваться поцелуями, которые становились все более шумными, так что они сцеплялись и карабкались друг на друга, хрюкая и издавая стоны. Лиза отвернулась и крепко зажмурила глаза.

В последующие дни Лиза чувствовала себя нехорошо и была, как говорил Бруно, «в подавленном настроении», что было для нее необычно. Она вспоминала город и его людей не с теплым чувством и не с тоской, но с отвращением. Покой Шроува и окружающего его парка был приятен, как никогда. Лиза лежала в высокой траве и среди зарослей таволги, наблюдая за жизнью насекомых, пробиравшихся в таинственной чаще зеленых стеблей, и за тем, как ярко-красная бабочка с малиновыми крылышками карабкается по ножке крестовника. Тишину нарушало только доносившееся время от времени басовитое жужжание шмеля над головой.

Через неделю после поездки в город Лиза заболела ветрянкой.

11

— А до этого разве у тебя не было ни кори, ни всего такого прочего?

— В детстве мне делали какие-то прививки. А ветрянку я подхватила, потому что у меня не выработалось естественного иммунитета. Я не общалась с людьми.

— Приходил доктор?

— Ив позвонила ему из Шроува. Доктор сказал, что приедет, если мне станет хуже, но пока делать ничего не надо, пусть болезнь развивается своим чередом. Чувствовала я себя прилично. Ив старательно следила, чтобы я не чесалась. Она говорила, что если я стану расчесывать лицо, она свяжет мне руки, так что следов у меня не осталось, кроме вот этой ужасной оспины на лбу.

Лиза откинула прядь темных волос и показала ему маленькую круглую вмятинку на левом виске.

— Мв боялась, что я вся покроюсь такими оспинами.

— Я-то знаю, что у тебя их нет, — сказал Шон, окидывая ее искоса похотливым взглядом.

— Единственным последствием было.то, что я наградила Бруно опоясывающим лишаем.

— Чем-чем?

— Этот вирус, или как он там называется, детям приносит ветрянку, а взрослым — опоясывающий лишай. Это одно и то же. Ив не заразилась, но Бруно заболел опоясывающим лишаем.

— У моей бабушки был такой. На поясе по кругу, и она до смерти напугалась, потому что если круг сомкнётся, то умрешь. Это точно.

Лиза сомневалась в справедливости его слов, но не хотела спорить.

— У Бруно лишай высыпал на щеке и дальше пополз по затылку. Он болел тяжело и выглядел страшно уродливо с этой красной сыпью на лице. Я подумала, что он невзлюбил меня за то, что я наградила его опоясывающим лишаем, именно так я решила, когда мне было девять лет. Но если бы он не заставил меня отправиться с ними в город, я не заболела бы ветрянкой и ничего не случилось бы, так что на самом деле это была его вина. Так я тогда считала. Конечно, сейчас я знаю, что причина была не в этом. Я путалась под ногами, мешалась, я стояла между ним и Ив.

Теперь, когда она почти взрослая и имеет собственный сексуальный опыт, ей понятно, чтб удерживало вместе Ив и Бруно, но в то время она этого не понимала. Ее озадачивало и смущало все больше, что двое людей так часто ссорятся, ведут себя так, будто ненавидят друг друга, но, похоже, все же жадно друг в друге нуждаются.

Она догадывалась еще кое о чем. Существовало что-то такое, что Бруно хотел делать с ее матерью, но не мог, пока Лиза находилась рядом. Это сопровождалось поцелуями, борьбой и тем, что Бруно лежал на матери. Лиза знала, и уже давно, отчего у людей и животных появляется потомство. Ив взяла на себя труд рассказать ей про оплодотворение, но Лиза почему-то не связывала ее объяснений с тем, что Бруно хотел делать с ее матерью. И с тем, что, правда, может быть и не столь страстно, мать хотела делать с Бруно. Лиза этого не понимала и уклонялась от понимания. Она знала только, что Бруно хочет, чтобы ее подольше не было, и что мать, хоть и в меньшей степени, хочет того же.

Не сообщая, куда пойдет, Лиза забиралась в Шроув и смотрела телевизор в некогда запертой комнате. Это всегда было поздним утром и около полудня. Она смотрела старые фильмы и передачи о природе, программы для школ и Открытого университета, интервью со знаменитостями и телевикторины. Некоторые из программ передавали из Америки. Слушая их, Лиза поняла, что Бруно, будучи англичанином, почему-то часто разговаривает как американец.

Когда он поправился, дела пошли еще хуже. Лето подходило к концу, погода стояла прекрасная, и Бруно каждый день вывозил мать на прогулки в машине. Лиза могла бы принимать в них участие. Мать теперь постоянно предлагала ей это с таким же энтузиазмом, с каким некогда запрещала, но Лиза отказывалась. Она вспоминала день, проведенный в городе, с каким-то ужасом, поскольку эта поездка в ее сознании тесно переплелась с полицейскими сиренами, зудом и ветрянкой. Поэтому мать с Бруно уезжали, а Лиза оставалась одна. Чаще всего она ничем не занималась, просто сидела на стене, огораживающей сторожку, или лежала в траве и думала о том, как сложится ее жизнь, если Бруно одержит верх и ее отошлют.

Не раз Бруно заговаривал о том, что Лизу следует отослать в место, называвшееся школа-интернат. Мать сказала, что у нее было много денег, когда она купила его картину, но сейчас, по ее словам, у нее нет ничего, а школа-интернат стоит немало. Лиза ухватилась за это. У матери не было денег, и у Бруно не было денег, и никаких перспектив получить их. Сам Бруно никуда не уедет, Лиза не сомневалась в этом с пессимизмом десятилетнего ребенка, который считает, что хорошее всегда скоротечно, а плохое не имеет конца. Бруно относился к разряду плохого, тут уж никогда ничего не переменится, он был ненавистным третьим в их домашнем укладе, неизменным атрибутом их жизни, подобно бальзамнику и поезду.

Два события произошли той осенью. Заболела мать Бруно, заболела очень серьезно, и Ив услышала по радио, что Британская железная дорога намерена прекратить движение поездов по долине.

В первый раз, когда миссис Сперделл ушла из дома, Лиза, воспользовавшись удобным случаем, приняла ванну. Было десять часов утра. Ванна была грязно-бежевого цвета, а коврик в ванной комнате в мелкую зеленовато-бежевую клетку, но вода была горячей. Мыло пахло душистым горошком. Кончив мыться, Лиза старательно прибралась в ванной комнате, вымыв и вытерев весь кафель.

Миссис Сперделл крайне неохотно уходила из дому. Даже не искушенной в психологии Лизе было понятно, что миссис Сперделл боится по возвращении обнаружить исчезновение прислуги, а вместе с ней — пылесоса, видео, микроволновки и столового серебра. Она чуть не рассмеялась над выражением лица миссис Сперделл, когда, войдя в дом с черного хода, хозяйка увидела ее за кухонным столом чистящей это самое серебро. Тогда впервые в доме на Аспен-Клоуз Лизе предложили чашку кофе.

Когда они оставались с ней вдвоем, миссис Сперделл говорила не закрывая рта. В основном она хвасталась собственным превосходством, а также превосходством мужа и взрослых дочерей над всем человечеством, но в первую очередь — над прислугой. Превосходство это она усматривала во всем — в уровне интеллекта, в достигнутых житейских и финансовых успехах, но в особенности в принадлежащих ей вещах. То, что принадлежало миссис Сперделл, было более дорогим и более высокого качества, чем у других, вещи эти стоили больше и дольше служили. Это относилось к ее обручальному кольцу с громадным количеством бриллиантов, георгианскому серебру, уилтонским коврам, занавескам от Коулфакса и Фаулера и паркер-ноллевским креслам, а также к массе других вещей. Лизе пришлось выучить их наименования, ей показали их все по очереди и проинструктировали в том, как определять их стоимость. Ее предупредили, чтобы она осторожно обращалась со всеми этими вещами, за исключением бриллиантового кольца, которое миссис Сперделл никогда не снимала с пальца. Мясо на пальце так угрожающе выпирало по обе стороны кольца, что Лиза сомневалась, можно ли его снять.

Мужа и детей нельзя было показать, но о них можно было рассказывать и демонстрировать фотографии. После той первой чашки кофе, полученной в награду за то, что Лиза не удрала с ценными памятниками материальной культуры, предобеденные кофепития проводились регулярно. Лизе рассказали о Джейн, которая пошла по ученой части, получив предварительно несколько ученых званий, и о Филиппе, адвокате, которая вышла замуж за адвоката, а в прошлом занимала первое место среди студентов-юристов своего выпуска; сейчас она была матерью близнецов, таких красивых, что к ней постоянно обращаются компании, занимающиеся телевизионной рекламой, за разрешением использовать их лица в рекламных роликах, но она с негодованием отвергает подобные предложения. Лиза слушала, запоминая незнакомые выражения.

Мистер Сперделл, как сказала его жена, был педагогом, Лиза думала, что их называют учителями, так называл их Бруно, и Шон называл их так, но миссис Сперделл сказала, что ее муж был педагогом и возглавлял кафедру; неизвестно, что это означало.

— В независимой школе, — объяснила миссис Сперделл, — не в единой средней школе, даже и мысли такой не держи!

Лиза, которая не держала вообще никаких мыслей о них, молча улыбнулась. Она старалась помалкивать. Она училась.

— Он не раз мог бы стать директором, но он не из тех, кто любит находиться в центре внимания. Конечно, в семье есть деньги, иначе ему пришлось бы занять более высокое положение.

Была извлечена свежая пачка фотографий, Джейн в мантии и в академической шапочке с плоским квадратным верхом. Филиппа с близнецами. Лизе искусно дали понять, что хозяйка больше гордилась и больше восхищалась Филиппой, потому что у той были муж и дети. Лиза отдала предпочтение Джейн, которая не красила губ и выглядела менее самодовольной. Лизе страстно хотелось, чтобы миссис Сперделл встала и сказала, что уходит, тогда Лизе удалось бы еще разок принять ванну. Мыться в автоприцепе было нелегко, а бассейн стоил дорого, и кроме того, после купания в бассейне оставался запах хлорки.

Наконец миссис Сперделл отложила фотографии и приготовилась выйти. На улице в тот день было холоднее, и она надела другое пальто, из плотной ворсистой материи бежевого цвета с лацканами и манжетами из поблескивающего коричневого меха. Лизе было сказано, что это пальто куплено двадцать лет назад — «в те дни, когда ни у кого не было этих смешных мыслей, чтобы не носить мех», — и обошлось оно тогда в громадную сумму: шестьдесят фунтов. Лизе пришлось пощупать материю и погладить мех.

— Ему просто сносу нет, — заявила миссис Сперделл со смешком, повязывая седые волосы шарфом, испещренным надписями «Гермес». Лиза задумалась над тем, как шелковый шарф может быть связан с посланцем богов.

Она ушла, так и не приняв душа. Уже направляясь к ванной, Лиза остановилась в дверях кабинета мистера Сперделла. В этой комнате не разрешалось ничего трогать, только чистить пол пылесосом; так как книги мистера Сперделла были священны, с них не вытирали пыль, а к бумагам на его столе не прикасались. Но сейчас Лиза осталась одна в доме, и миссис Сперделл так же не узнает о том, что Лиза заходила в кабинет, как не знает она, для какой цели используется ее горячая вода.

Когда Лиза работала здесь пылесосом, ей раз-другой удавалось бегло осмотреть книжные полки, но она никогда не изучала их. Книги разительно отличались от тех, что были в библиотеке Шроува. Здесь не было трудов восемнадцатого века о путешествиях и географических открытиях, никакой теологии, философии или истории, никаких эссе начала девятнадцатого века, никакой классической поэзии, никаких томов Дарвина или Лайела и никаких викторианских романов. Художественная литература в библиотеке мистера Сперделла была представлена книгами в мягкой обложке.

Книг, подобных тем, что стояли на полках, Лиза прежде не видела. Похоже, это были жизнеописания людей, которые существовали на самом деле; о некоторых из них Лиза знала. Оскар Уайльд, Толстой, Элизабет Барретт Браунинг. Но кто такая Вирджиния Вульф и кто такой Оруэлл? Кроме того, насколько она поняла, там были книги о том, как пишут писатели, о том, что они написали, одна из таких книг называлась «Совместный поиск», а другая — «Вечно живые». Лиза уселась за стол мистера Сперделла и полистала его книги, удивляясь, как мало она понимает из того, что читает, однако страстно желая понять.

Когда она была занята, как сейчас, время летело быстро. Оно всегда проходило очень быстро, когда миссис Сперделл не было дома, но на этот раз оно, казалось, пролетело мгновенно. С неохотой Лизе пришлось оторваться от чтения, потому что ей понадобилось по меньшей мере десять минут, чтобы заглянуть в бумаги, лежавшие на столе, и не было никакой надежды, что миссис Сперделл ушла из дома больше чем на полтора часа. Хорошо еще, что Лиза успевала сделать всю домашнюю работу за половину отведенного на это времени.

Бумаги были сочинениями. Это Лиза поняла по крайней мере. На каждом из них наверху первой страницы значилась, очевидно, фамилия автора сочинения. Не надо было быть большим сыщиком, чтобы заключить, что сочинения написаны учениками мистера Сперделла. Он прошелся по страницам красным карандашом, исправляя ошибки и делая язвительные замечания. Некоторые из них Лизу рассмешили. Но больше всего ее заинтересовали листочки желтой бумаги, которые он прикреплял к первой странице каждой работы. Это были маленькие бумажные квадратики, таких Лиза раньше не видела; поверхность у них была липкая, тем не менее их нетрудно было отодрать. Она попыталась осторожно сделать это и потом, к своему удовлетворению, приклеить их на место.

На каждом желтом квадратике почерком мистера Сперделла были написаны разные замечания. На одном было сказано: «Необходимо по меньшей мере знать азы», на другом: «Сомнительный университетский материал», на третьем: «Оксбридж?». Лиза слышала об Оксфорде и Кембридже, но не о таком месте. На этом ей пришлось остановиться, было бы ужасно рисковать своим будущим, позволив миссис Сперделл уличить ее в шпионаже. Бумаги были сложены точно в том порядке, в каком она нашла их. С пылесосом в руках Лиза удаляла белые волоски с ковра в хозяйской спальне, когда открылась и закрылась парадная дверь.

Вскоре миссис Сперделл, для разминки поднявшись пешком по лестнице, вошла в спальню, чтобы повесить драгоценное пальто. Лиза продолжала работать. Вернувшись в кабинет, — только чтобы почистить ковер, разумеется, — она подумала, не рискнуть ли взять почитать какую-нибудь книгу. Догадается ли мистер Сперделл, что одна книга пропала? Если одна книга исчезнет всего на два дня? Ей очень хотелось бы прочитать жизнеописание Элизабет Барретт Браунинг. Когда она познакомилась с Шоном, она читала «Португальские сонеты» и запомнила некоторые. («Как я люблю тебя? Неизмеримо».) Поставив мысленно себя на место мистера Сперделла, так сказать сунув ноги в его шлепанцы, — шлепанцы его и на самом деле стояли рядышком под столом, — Лиза решила, что да, она узнала бы, если бы пропала ее книга. Если бы только у нее были какие-нибудь книги, если бы…

Миссис Сперделл расплатилась с ней за утреннюю работу. Она всегда делала это неохотно, медлила, выбирая из пачки денег в своей сумочке самые старые и мятые пятифунтовые бумажки и никогда не давая десятифунтовых. Остаток суммы она отдавала мелочью, двадцати — и десяти — и даже двухпенсовыми монетами. На этот раз она превзошла самую себя, дав Лизе целых семь фунтов по пятьдесят, десять и пять пенсов и заставив ее дожидаться, пока она, выйдя из комнаты, отыскивала пятерку. В конце концов она вернулась с банкнотой, изношенной и помятой бумажкой, которая была наполовину разорвана и склеена скотчем.

В букинистическом магазине банкноту приняли. Лиза очень волновалась, что они откажутся взять ее, когда протянула бумажку в уплату за три потрепанные книжки в бумажном переплете, которые она отрыла в куче других на прилавке на улице. Настоящий книжный магазин, в котором продались новые книги, был ей не по карману.

Приближалась половина шестого, супермаркет вот-вот закроется. Лиза прошла по главной улице и пересекла рыночную площадь. Уже смеркалось. Скоро переведут часы назад, и вечера уже ощутимо похолодали. Холодно ли в тюрьме? Она подумала об Ив в тюрьме, как делала часто, она думала о ней каждый день, но не делилась своими мыслями с Шоном.

Он ждал ее на улице у главного входа с полиэтиленовой сумкой, полной продуктов. Продукты сомнительной свежести супермаркет продавал своим служащим со скидкой. Лиза и Шон вместе направились к машине. Он рассказал ей, что купил на ужин, и потом захотел узнать, что в ее сумке. Она показала ему «Мидлмарч», «Жизнеописание Мэри Уолстенкрафт» и «Краткие жизнеописания» Обри и тут же заметила выражение неудовольствия на его лице.

— У нас нет лишних денег, чтобы тратить их на книги.

— Это мои деньги, — возразила Лиза, — я заработала их.

— Интересно, как бы ты отнеслась к подобным словам, если б их произнес я, когда ты, проголодавшись, просила бы есть!

Она промолчала. Шон говорил укоризненно, как человек, умудренный жизненным опытом. «Так мог бы рассуждать мистер Сперделл», — подумала она.

— У тебя есть телик, — продолжал Шон. — Не понимаю, зачем тебе еще понадобились книжки.

Лиза съела купленный на его деньги ужин, и пока Шон смотрел свой любимый сериал, принялась за «Мидлмарч». Оказывается, в викторианскую эпоху очень многие девушки жили как она — как она, получая образование дома, не зная никого, кроме ближайших соседей, укрытые от чужого влияния. Она могла бы отождествить себя с Доротеей Брук, хотя общество не позволило бы Доротее иметь Шона.

Теперь, когда передача закончилась, она почувствовала на себе его косые взгляды. «Ему придется привыкнуть к этому», — подумала Лиза. Ему придется привыкнуть, что она больше и больше будет уделять внимания книгам. Поскольку под его настойчивым взглядом ей уже не удавалось сосредоточиться, она подумала о том, что Бруно тоже не нравилось, когда ее мать бралась за книгу. Он пускался на разные уловки, чтобы привлечь ее внимание, кружил вокруг нее, шагал по комнате, даже насвистывал. Иногда он садился рядом с Ив и брал ее за руку или гладил по щеке. Лиза вспомнила, как однажды мать при этом вскочила, оттолкнула его и закричала, чтобы он оставил ее в покое.

Вскоре после этого Бруно уехал, чтобы ухаживать за своей больной матерью. Он уехал в тот день, когда по долине прошел последний поезд.

Лиза не знала, что это будет последний поезд. Откуда ей было знать? Она не видела газет и не могла смотреть телевизор в то время, когда передают новости. Это был прекрасный теплый октябрьский день, больше шести лет назад, за год до урагана. Ежевика уже сошла, и созрели плоды диких яблонь. Гуляя по лугам, Лиза прошлась вдоль живой изгороди, в поисках паданцев, чтобы приготовить джем. Сначала кипятишь яблоки, потом процеживаешь их через ткань, натянутую на четыре ножки перевернутого табурета, а потом добавляешь сахар. Она много раз видела, как это делает мать, и подумала, что пришло время и ей это попробовать сделать.

Не успев подобрать ни единого яблока, не успев даже найти яблоню, она увидела людей, выстроившихся цепочкой вдоль железнодорожной ветки. Лиза подумала, что ей это чудится, она закрыла глаза и открыла их снова. Никогда в своей жизни она не видела такого количества людей, разве что по телевизору, но это было не в счет. Там собрались, должно быть, сотни людей. Они стояли на железнодорожной насыпи, по обеим сторонам пути, на границе парка Шроув и полустанка, который называется Ринг-Велли, и у каждого из стоявших в руках был большой плакат.

Издали Лиза не могла прочитать, что написано на плакатах. Она забыла о паданцах, забыла о джеме. Засунув в карман большой пластиковый пакет, который прихватила с собой, она ринулась по тропинке через поле к реке.

На некоторых плакатах было написано: «Спасем нашу железную дорогу», на других: «Британские железные дороги» и «Последний путь к Хаосу». В отдалении группа людей держала длинный транспарант: «Британским железным дорогам наплевать на людей?» Лиза чувствовала, что назревает нечто, хотя не могла сказать, что именно. Кроме того, вид такого количества людей ее заворожил, народу было больше, чем в тот день в городе, их было больше, чем в фильме о Древнем Риме, который она видела. Сдержанная, если не от природы, то в силу воспитания, она решила посмотреть на происходящее, спрятавшись в кустах. Лизе не хотелось ни с кем говорить, общение с незнакомцами было ей затруднительно, ведь знала она за всю свою жизнь очень немногих. Осень стояла сухая, и река обмелела, в этом месте она была просто широкой отмелью, где вода с тихим журчаньем плескалась о камни. Оставшись на этом берегу, она могла бы ни с кем не разговаривать, но, подумав так, она уже снимала туфли и носки, чтобы перейти вброд реку.

Прятаться было поздно. Казалось, все они смотрят на нее. Не успела Лиза притвориться, что просто гуляет, как женщина схватила ее за руку и, очевидно приняв по ошибке за какую-то другую девочку, спросила, где, черт возьми, она была, и сразу же поручила ей держать транспарант.

Транспарант был точно такой же, как и на другой стороне дороги, и держали его четверо. Лиза сделала, как ей было сказано, и вцепилась в кусок над буквами БЖД. Слева от нее стоял мужчина, а с правой стороны мальчик. Оба они сказали:

— Привет, — и мальчик спросил, здешняя ли она. Лиза ответила, что она из деревни. Дома их отсюда не видно, но до него всего полмили.

— Рукой подать, — сказал мужчина. — Твоя семья часто ездит этим поездом, верно? Или, вернее, ездила?

— Каждый день, — ответила Лиза.

Это была далеко не первая ее ложь. Лиза регулярно врала матери насчет того, где была, когда на самом деле уходила смотреть телевизор.

— Им и в голову не приходит, что здесь не у каждого есть машина, — сказал мужчина. — Вот у твоего папы есть машина?

— Вот женоненавистник, — возмутилась женщина, стоявшая по другую сторону от него. — Почему бы не спросить, нет ли машины у ее мамы? Да будет тебе известно, у нас женщинам пока еще позволено сидеть за рулем. Мы не в Саудовской Аравии.

Лиза коротко ответила, что машины у них нет: машину Бруно она не считала, и только собралась сказать о том, что у нее нет и папы, когда от дальнего конца туннеля раздался гудок паровоза. Он всегда гудел, въезжая в туннель и выныривая из него, так как дорога была одноколейной и, вероятно, существовала возможность столкнуться в темноте со встречным поездом. Однако теперь проблема эта отпала раз и навсегда.

— Это последний поезд на веки вечные, — сказал мужчина. — Последний, черт его дери!

Вынырнув из туннеля, паровоз снова загудел, некоторые встретили этот звук восторженными возгласами. Лиза не поверила своим глазам, когда четверо на другой стороне насыпи, державшие транспарант, и трое других с плакатами начали спускаться вниз с насыпи, направляясь на железнодорожное полотно. Семеро, четверо мужчин и три женщины, расположились прямо на рельсах; преградив путь приближающемуся поезду, они подняли повыше транспарант и плакаты. В отдалении уже показался поезд, он приближался к ним.

Что, если он не остановится? Что, если он наедет прямо на них, раздавит людей, как это было в телевизионном фильме о Диком Западе, который видела Лиза? Она крепко держала край транспаранта, вцепившись в материю с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

— Посмотри на них, — схватив ее за руку, воскликнула женщина, — Великолепная семерка!

Увидев приближающийся поезд, толпа запела. Они пели «Мы победим». Лиза никогда не слышала этой песни, но мотив был простой, она быстро уловила его и тоже начала подпевать.

Мы победим, мы победим, Верим: победа ждет! Наши сердца верой полны, Что победит народ!

Машинист увидел их еще издали. Было слышно, как он включил тормоза, послышался долгий низкий звук, напоминавший собачий вой. Поезд замедлил ход и остановился в доброй сотне ярдов от того места, где Великолепная семерка держала высоко поднятый транспарант и плакаты. Толпа запела «Иерусалим», машинист и другой человек в такой же форме сошли с поезда и пошли по путям на переговоры с манифестантами. Все двери и окна поезда распахнулись, и пассажиры высунули головы. Потом они тоже повыскакивали из вагонов и рассыпались вдоль линии.

Все это больше прежнего напоминало фильм о Диком Западе, когда появляются индейцы или банда грабителей из Додж-Сити. Лиза и ее товарищи, державшие транспарант, придвинулись поближе к полотну, чтобы принять участие в спорах, было много крика, угроз, а одного мужчину пришлось удерживать от драки с машинистом. В любом случае зачинщиком был не он. Лиза решила, что думать так — крайне несправедливо. Но она получала удовольствие от каждой минуты своего пребывания, так сильно она не радовалась жизни с самого приезда Бруно. Можно даже было сказать, как это поняла Лиза потом, что с тех пор, как приехал Бруно, она вообще ничему не радовалась.

Лиза оставалась с манифестантами и после обеда, почти до вечера. Они поделились с ней сэндвичами и сухарями из своих запасов, все они верили, что она здешняя, из деревни, ее родители находятся где-то там, у станции, а она отбилась от них. Железнодорожники продолжали сопротивляться. Великолепная семерка стояла насмерть. Через некоторое время прибыли какие-то чиновники Британской железной дороги, послышались разговоры о том, что вызовут полицию, манифестанты, стоявшие на насыпи, уселись на траву, двое заснули. Лиза прислушивалась к спору о ядерной энергии, разрушении окружающей среды и преданных идеалах. Она впитывала все слова, складывала их в своей памяти, не понимая того, о чем говорилось, пока наконец ей не сделалось скучно, тогда она побрела прочь.

Она шла босиком, ее туфли, в которые она засунула носки, были привязаны к ее поясу. По положению солнца и нагретости воздуха Лиза вычислила, что должно быть по меньшей мере часа четыре. Она села на траву, чтобы надеть носки. Завязывая шнурки на туфлях, она услышала, что поезд тронулся, и обернулась, чтобы проводить его взглядом.

Манифестантов, должно быть, уговорами или угрозами заставили покинуть пути. Поезд, постепенно набирая скорость, прошел между рядами потерпевших поражение манифестантов и подошел к станции. Лиза увидела, как он снова двинулся и, наконец, исчез за поворотом, проглоченный холмами, — последний поезд, прошедший по долине.

Лиза вернулась домой через сад Шроува, пересекла аккуратную лужайку, подстриженную в то утро мистером Фростом. Мать сидела на ограде перед коттеджем и ела яблоко. Оранжевая машина исчезла.

— Где ты была? Ты не пришла домой к обеду, и я заволновалась.

Солгать было проще и безопаснее.

— Я взяла обед с собой. Сделала сэндвичи. Правду мать не узнала бы, ведь все это время она провела в постели с Бруно. Где он, между прочим?

Не успела она спросить, как мать сказала:

— Бруно уехал в Чешир побыть с матерью. Его мать очень больна.

Ничто не могло быть приятнее, желаннее, ничто не могло бы доставить ей большую радость, разве что сообщение о том, что он не вернется.

— Он, вероятно, уехал надолго, — сказала мать. Она увела Лизу в дом, и когда они оказались в гостиной, закрыв за собой дверь, мать обняла ее и сказала:

— Извини, Лиза. Я забросила тебя, последнее время я не была тебе хорошей матерью. Не могу объяснить причины, но когда-нибудь ты поймешь. Обещаю, что теперь, когда мы снова вдвоем, все пойдет по-старому. Простишь ты меня?

Никогда еще мать не просила у нее прощения. В этом не было нужды, пока не приехал Бруно. Теперь, когда Бруно уехал, Лиза простила бы ей что угодно.

Это был День последнего поезда.

Шон угрюмо спросил:

— А по-другому он когда-нибудь обижал тебя, этот Бруно?

— Не бил ли он меня, это ты имеешь в виду? Шон сказал, нет, не это, и объяснил, что он имел в виду.

— Никогда не слышала о таком, — ответила Лиза. — Неужели мужчины действительно делают это?

— Некоторые делают.

— Так он не делал. Я сказала тебе, что он ненавидел меня. Он хотел быть наедине с Ив, а я путалась под ногами. Так было не всегда. Поначалу он относился ко мне с симпатией, написал мой портрет, тот, о котором я тебе рассказывала. Он постоянно писал портреты Ив, а потом сказал, что напишет мой портрет. Я села на стул в маленьком замке, и он написал мой портрет. Он был тогда очень добрым. Я должна была долго сидеть не шевелясь, и потом он купил мне клюквенный сок, который я до этого не пробовала, и бисквиты с глазурью, которые Ив не разрешала мне есть. Он покупал мне массу всякой всячины, когда они ездили за покупками. Оглядываясь назад, я думаю, что он просто пытался снискать расположение Ив.

— Что сделать?

— Втереться в доверие. Сделать так, чтобы он больше ей нравился. Но потом Бруно, должно быть, понял, что делать это не обязательно, он и так достаточно нравился ей. И он изменился. Когда он заболел и понял, что ему не удастся убедить Ив отослать меня даже в обычную школу, вот тогда он изменился. Не могу передать тебе, какое облегчение я почувствовала, когда узнала, что он уехал, я была так счастлива.

Шон выключил телевизор. Для него это была жертва, Лиза оценила жертву и закрыла книгу. Он обнял ее.

— Кто была та женщина, о которой ты говорила, та, которая рассказывала истории своему мужу?

«Запомнил», — подумала Лиза. Ей это было приятно.

— Шехерезада. Она была восточной женщиной, арабкой, наверное. Ее муж был царем, который обычно женился на женщинах, а утром, после первой брачной ночи, казнил их. Он отрубал им головы.

— Зачем?

— Не знаю, не помню. Шехерезада решила, что не допустит, чтобы ей отрубили голову. В их первую брачную ночь она начала рассказывать ему историю, очень длинную историю, которую не успела окончить к утру, но он так страстно хотел узнать, чем нее все закончится, что пообещал сохранить ей жизнь до утра следующей ночи, чтобы услышать конец. Но история не закончилась, или она начала следующую, и так это продолжалось, пока он не привык к ее историям и не мог убить ее, а в конце он полюбил ее, и они жили долго и счастливо.

— Ну а как же другие — те несчастные, которых он убил?

— Им не повезло. Но не думаю, что это волновало Шехерезаду. Почему ты спросил о Шехерезаде?

— Не знаю. Хотел, чтобы ты рассказала мне что-нибудь еще о прошлом. Ты прекратила мне рассказывать.

— Счастье еще, что я осталась жива, правда? — Лиза рассмеялась, но Шон не улыбнулся. — А после отъезда Бруно случилось вот что: приехали мистер и миссис Тобайас. Впервые после почти года отлучки. Мистер Тобайас сказал, что хотел бы познакомиться с Бруно, и Ив пришлось рассказать ему, куда уехал Бруно. В таком случае хорошо увидеть хотя бы его картины, сказал мистер Тобайас, тогда Ив повела его и миссис Тобайас в маленький замок, и первое, что они там увидели, был мой портрет.

Конечно, они также посмотрели и другие картины, и миссис Тобайас, Виктория, сказала, что ей хотелось бы купить одну. Она выбрала ту, где Бруно нарисовал Шроув при лунном свете.

— О, я в восторге от нее, — заявила Виктория, захлопав в ладоши, а когда Ив сказала, что картина стоит четыреста фунтов, Виктория даже глазом не моргнула. Мистер Тобайас… Джонатан — почему это я, как ребенок, продолжаю называть его по фамилии? — выписал чек на эту сумму и потом передал его Ив.

— Она даже не спросила у Бруно?

— Наверное, Ив знала, что он хочет продать картины. В любом случае она не стала ждать. Она была очень довольна, что получила для него деньги. На следующий день Джонатан принялся за стрельбу, а Виктория составила ему компанию. Там часто разгуливала пара куропаток, мне они так нравились, у них были красные ноги и красивый узор на спинках. Виктория подстрелила их обоих. Я очень жалела тогда, что у меня не было ружья, чтобы подстрелить ее саму. Перестреляв всех птиц, каких только можно было, они вернулись в Лондон, и как только они уехали, Ив усадила меня и рассказала всю историю о старом мистере Тобайасе, и Кэролайн, и о своей матери, и почему Шроув так и не достался ей.

12

Родители Ив приехали работать на старого мистера Тобайаса и его жену, когда Ив было пять лет, а Джонатану девять. Джонатан не жил в Шроуве в то время, но он приезжал на каникулы со своей матерью и отцом, с Кэролайн, которая была леди Элисон, и ее мужем, сэром Николасом Элисоном. Потом сэр Николас разошелся с Кэролайн, и Кэролайн вернулась домой, к своим родителям.

Отец Ив был немцем, его звали Райнер Бек, в Англии он находился на положении военнопленного, а после войны в Германию он не вернулся — остался здесь и женился на Грейси, дочери фермера, на которого работал. Они были женаты очень долго, не имея детей, и Грейси потеряла надежду, она не могла поверить в свое счастье, когда после десяти лет брака забеременела и родила девочку, которую назвали Евой в честь матери Райнера, оставшейся в Хильдесхайме.

Те, кто работали в сельском хозяйстве, получали гораздо меньше других рабочих, а кроме того, когда на фермах появилась техника и для обработки сотни акров земли стало хватать всего двух человек, спрос на рабочую силу резко упал. Однажды, сидя в приемной у дантиста и листая дамский журнал, Грейси увидела там объявление о том, что в дом требуются экономка и разнорабочие; они обратились по объявлению и получили работу. Одним из существенных стимулов для них явилось то, что с работой предлагали жилье.

Старые мистер и миссис Тобайас переговорили с Грейси и сразу предложили ей работу. Им трудно было выговаривать имя Райнер, так что они называли его Рей.

Супругам Тобайас нравилось переименовывать людей. Джонатана крестили как Джонатана Тобайаса Элисона, но, по предложению деда, «Элисон» был опущен, мальчик стал именоваться Джонатан Тобайас. Он учился в закрытой частной школе, но каникулы проводил в Шроуве, и они с Ив росли вместе. Так она и сказала — «росли вместе». Они были неразлучны, они были самыми близкими друзьями.

Старая миссис Тобайас была больна, она умерла, когда Грейси с Райнером прожили там год, и вскоре после этого Кэролайн уехала с человеком, которого она встретила, отдыхая на Барбадосе. Джонатан остался в Шроуве. Иногда он уезжал, чтобы побыть с отцом, но в основном он жил в Шроуве и говорил Ив, что женится на ней, когда вырастет. Они поженятся и будут жить в Шроуве, пока смерть не разлучит их.

Райнер не был ни садовником, ни дворецким, он был разнорабочим. Мистер Фрост, тогда еще совсем молодой, приезжал из деревни на велосипеде — на том же самом велосипеде, как сказала Ив, — чтобы ухаживать за садом. Работы по дому было недостаточно, чтобы занимать все время Райнера. Но ему сильно повезло: он получил работу в деревне, подрядчик нанял его на стройку укладывать кирпичи — работа, знакомая Рею издавна, еще по Германии. Несколько часов в неделю Рей был занят и в Шроуве — мыл окна и машины. А вот Грейси была самой важной фигурой в доме. Без Грейси все пришло бы в упадок. Дочь мистера Фроста помогала ей три раза в неделю, а Грейси убирала в Шроуве и готовила еду. Она стирала, гладила, заказывала бакалейные товары, готовила джем и маринады, исполняла при мистере Тобайасе секретарские обязанности и все чаще обязанности сиделки. Она была незаменима.

Ив сначала посещала деревенскую школу, потом ездила в городскую, платную. Платил за нее мистер Тобайас. Ив была очень способной, как говорил мистер Тобайас, способнее Джонатана, а Джонатана он обожал. Когда он заговорил о том, что Ив следовало бы поступить в Оксфорд, Грейси сочла, что он немного повредился в рассудке и что, возможно, это начало болезни Альцгеймера. Сестра Грейси проучилась девять месяцев в секретарском колледже и рассматривала это как предел образованности.

На самом деле у мистера Тобайаса была вовсе не болезнь Альцгеймера, страдал он вяло текущим раком. Ему было восемьдесят лет, а злокачественные опухоли развиваются медленно у людей такого возраста. Он мог вставать и двигаться, выезжать в машине, когда Рей сидел за рулем, и вести вполне нормальный образ жизни. Но иногда ему приходилось ложиться в больницу для проведения курса радиотерапии, и потом, когда он приезжал домой, некоторое время он был очень болен. Денег у него хватало, и ему ничего не стоило нанять платную сиделку, но он не хотел видеть возле себя никого, кроме Грейси. Доктора в больнице — их называют онкологами, как объяснила Ив, — говорили, что это самый главный долгожитель среди раковых больных. Первичную раковую опухоль ему удалили девять лет назад, и он все еще жил. И умер не мистер Тобайас, а Райнер Бек. Проектировщики выдали разрешение для какого-то «заполнения пустующих площадей» в деревне, и подрядчик Рея строил в деревне дом на пустоши между коттеджами и административным зданием. Выкладывая кирпичи на фасаде, Рей сковырнулся со стены и умер от сердечного приступа, так и не выпустив из руки мастерок.

— Он так крепко сжимал мастерок, что цемент затвердел, — рассказывала Лиза. — Цемент припаял мастерок к его мертвой руке, и было нелегко вырвать у него этот мастерок. Пришлось сломать ему пальцы. Не хоронить же с мастерком в руке!

Шон скривился.

— Гадость! А ты так не считаешь?

— Я только рассказываю тебе, как все было.

— Зачем такие подробности?

Смерть Рея заставила Грейси задуматься о будущем. Еще неделю назад в ее распоряжении был заработок мужа, и вдруг заработка этого не стало. Не стало на веки вечные. У Грейси не было собственного дома, на руках у нее оставалась шестнадцатилетняя дочь, а ее хозяин мог умереть в любой момент, и тогда она лишилась бы работы. Время от времени в Шроуве появлялась Кэролайн, всегда прекрасно одетая, она приезжала в большой новой машине, все еще не разведенная, все еще числившаяся замужем за сэром Николасом, она жила на его деньги, но часто ее сопровождал друг. Она никогда не жаловала Грейси, не одобряла дружбы между своим сыном и «девочкой экономки» и ясно дала понять Грейси, что после смерти отца в доме та не проживет и недели.

Грейси поделилась своими горестями с мистером Тобайасом. Она была не настолько стара, чтобы не найти работы, если поспешит уехать. Ее сестра занималась организацией путешествий, у нее было небольшое туристическое агентство в Ковентри, из дела только что вышел ее партнер. Если бы Грейси поступила в агентство, изучила бы дело и заняла место партнера, сестра помогла бы ей с квартирой. Но решать надо было немедленно, не на следующий год и не через пять лет, когда Грейси стукнет пятьдесят.

Так случилось, что все это она рассказала как раз в тот момент, когда доктора обнаружили новую опухоль на позвоночнике мистера Тобайаса. После операции ему предстоял еще один курс радиотерапии и предстоял долгий период выздоровления. Он умолял Грейси не покидать его. Кэролайн снова уехала. Она и вообще никогда не занималась домашним хозяйством и была слишком брезглива, как она говорила, чтобы выполнять обязанности сиделки. Джонатан учился в Оксфорде. Если бы Грейси уехала, старику пришлось бы обратиться к частным сиделкам, и это его убило бы.

Грейси сказала своей сестре, что ей нужно немного времени, чтобы принять решение. Между тем мистера Тобайаса увезли в больницу и хирургическим путем удалили опухоль на его спине. Он находился в очень тяжелом состоянии.

— Мне кажется, она надеялась, что он умрет, — сказала Лиза.

— Вот ужас-то, Лиза! Бедный старик. Бросили на произвол судьбы, и всем на него наплевать! Ясно, что он не хотел, чтобы она уехала.

— Грейси должна была подумать о своем будущем. Ив говорила, что такие богатые люди, как он, просто используют людей вроде моего дедушки. А ведь мог бы позволить себе платную сиделку.

— Не в деньгах счастье, — со вздохом произнес Шон.

— Откуда ты знаешь? Ты когда-нибудь был знаком с богатыми людьми? Я была. Джонатан в то время, как я его знала, был очень богат и счастлив был бесконечно.

Мистер Тобайас вернулся домой, и Грейси ухаживала за ним. Они с Ив перебрались из сторожки в Шроув-хаус. Целых две недели, прежде чем он начал вставать, Грейси приходилось подавать ему судно и бинтовать рану на его спине, которая начала гноиться. Доктор приезжал каждый день и говорил, что она просто чудо. Между тем Ив сдала экзамен по программе средней школы — целых одиннадцать предметов. Мистер Тобайас вызвал ее к себе в спальню, поздравил с успехом и дал пятьдесят фунтов, чтобы ей «принарядиться».

— Что же будет со мной, — спросила Грейси, когда он встал на ноги, — что мне делать? Моя сестра теряет терпение.

Мистер Тобайас уже обдумал этот вопрос и рассказал ей, к какому решению пришел. Если она обязуется оставаться с ним до его кончины, заботясь только о нем и ухаживая за ним, — в работе по дому ей предоставят любую помощь, какую она попросит, — если она сделает все это, он завещает ей Шроув-хаус. Он знал, что Грейси любит этот дом, знал, как она ценит красоту этого места.

— Это моя дочь любит этот дом, — возразила Грейси; пораженная его решением, она смогла выдавить из себя только такой ответ. Ив не допускала мысли о том, что придется покинуть Щроув-хаус, привязанность дочери к этому месту заставляла Грейси мешкать с переездом не в меньшей степени, чем зависимость от нее мистера Тобайаса. Ив работала так старательно и так хорошо училась в школе, была такой счастливой девушкой, потому что любила Шроув-хаус, и его окрестности, и всю прекрасную долину. И потому что она была неразлучна с Джонатаном всякий раз, как он приезжал домой, думала Грейси, не высказывая вслух своих мыслей. Она не отваживалась даже намекнуть Ив, что, вероятно, им придется уехать отсюда и жить в Ковентри.

— Так что ты думаешь о моем предложении? — Мистер Тобайас, очевидно, ожидал увидеть в ней больше энтузиазма. И дождался. Просто Грейси была сначала в шоке. Грейси не верила своим ушам. Он всерьез решил так? А как быть с Кэролайн? разве Шроув по праву не принадлежит Кэролайн?

— Кэролайн ненавидит этот дом, — ответил мистер Тобайас, подтверждая то, что Грейси знала давно. — Она только и мечтала, как бы уехать отсюда. Кроме того, хоть она не жила с Николасом последние десять лет, но он все еще без ума от нее и оставит ей все, что имеет, вот увидишь. Он не очень хорошо себя чувствует, бедняга Николас, и не доживет до моих лет, а когда он умрет, Кэролайн станет богатой женщиной.

Грейси понадобилось всего пять минут, чтобы сказать «да». Да, она останется.

— Тогда позвони моему нотариусу и попроси его заехать в любое время на следующей неделе, — сказал мистер Тобайас.

Составили новое завещание, и мистер Фрост и доктор мистера Тобайаса засвидетельствовали его. В присутствии завещателя и двух свидетелей, объяснила Ив. Так полагалось по закону.

После этого мистер Тобайас быстро пошел на поправку. Уверенность, что Грейси его не покинет, вдохнула в него новые силы. Он поднялся с постели и действительно гулял по саду с Джонатаном, который к тому времени приехал домой на длительные каникулы. Сестра Грейси взяла партнером в туристическое агентство свою подругу, секретаршу управляющего на внутренней аэролинии.

Не имея никаких секретов от своей дочери, Грейси рассказала Ив о завещании. Ив почувствовала себя так, будто Шроув уже принадлежит ей. Она и раньше-то относилась к мистеру Тобайасу как к родному дедушке, а тут еще ей в наследство переходил Шроув-хаус. Ее мать сказала правду; Ив любила этот дом. С семнадцати лет ее самой заветной мечтой было: жить там всегда. С Джонатаном, конечно. Джонатан мог бы приехать и жить там с ней.

Ив сдала на «отлично» еще три экзамена и уехала в Оксфорд. Джонатан, уже получивший степень, все еще находился там, и они много времени проводили вместе.

— В каком смысле? — спросил Шон. — Ты хочешь сказать, что они были любовниками?

— Вполне возможно. Да, я даже уверена, хотя Ив никогда не говорила об этом. Да и как она могла? Не мне же ей говорить, десятилетней.

— Но достаточно взрослой, чтобы видеть ее в постели то с одним мужчиной, то с другим.

Лиза пожала плечами. На это нечего было ответить. Ив и Джонатан, должно быть, стали любовниками. Что могло остановить их? А кроме того, у Лизы были свои, особые причины подозревать их в любовной связи. Между тем в Шроуве мистер Тобайас все еще держался. У него часто бывали периоды плохого самочувствия, и однажды он неудачно упал: спускаясь по ступенькам с террасы, он сломал руку, и когда ему провели рентгеновское обследование, то обнаружили рак в кости. Грейси ухаживала за ним все это время.

В конце своего первого года обучения в Оксфорде Ив приехала домой на июль, август и сентябрь, и Джонатан с ней. Они были неразлучны. Но когда Ив вернулась в университет, Джонатан с ней не поехал. Он остался, чтобы побыть с дедом, который, как говорили тогда все, был при смерти. В те дни не существовало никаких аудиозаписей книг, и Джонатан каждый день по многу часов читал мистеру Тобайасу вслух.

Джонатану предстояло занять какую-то должность в Сити. Так говорила Ив. Лиза не знала, какую именно должность, и Шон мог только догадываться об этом.

— Возможно, в банке, — сказал он, — или на бирже.

— Что это такое?

— Ей-богу, не знаю. Вроде как что-то делать с акциями.

— Так или иначе, работать Джонатану не пришлось, потому что умер его отец и оставил ему все состояние, все свои деньги, а их было миллионы, — ну, миллион или два, и дом в Лондоне, и поместье в Озерном крае. Он должен был стать «важной шишкой», это называется «член в ассоциации» Ллойда, неизвестно, что это такое, но работой это не было. Кэролайн получила дом во Франции и какую-то там пожизненную ренту — очень большие деньги. Только никто ничего не знал.

— Как это: никто ничего не знал?

Никто в Шроуве не знал. Грейси и мистер Тобайас знали, конечно, что сэр Николас Элисон умер.

Грейси послала на похороны венок от имени мистера Тобайаса, но они думали, что вся собственность отошла к Кэролайн. Ив знала. Джонатан написал ей в Оксфорд и рассказал ей, но Ив не пришло в голову поделиться этой новостью с матерью, Ив не слишком интересовалась тем, кто получит деньги, Джонатан или Кэролайн, какая разница, кто именно.

Мистер Тобайас, должно быть, не сомневался, что все состояние перешло к Кэролайн. В конце концов, он предвидел, что так случится.

— Там было так много денег, понимаешь, Лиза, — говорила Ив. — Такие люди, как они, не знают, сколько у них денег. Люди вроде нас с тобой, мы всегда знаем счет деньгам, знаем, сколько их у нас, вплоть до последнего фунта или, может, до последних пятидесяти центов, но тобайасы и элисоны во всем мире, у которых два миллиона, или три, или что-то вроде этого, никогда точно не знают, сколько у них денег. Деньги находятся в разных местах, их становится больше, они накапливаются, и ты уже не в состоянии сосчитать, сколько их на самом деле.

Вокруг крутились деньги, много денег, их становилось все больше и больше, одни поступали отсюда, другие оттуда. Вероятно, мистер Тобайас даже не задумывался об этом, не волновался. Он был очень старым, и очень больным, и очень богатым, и ему было о чем подумать, кроме денег.

А потом случилось неожиданное. Ив проучилась в Оксфорде два года. Джонатан то проводил время с ней, то навещал своего дедушку. Мистеру Тобайасу было восемьдесят четыре, он очень ослаб и нуждался в постоянном внимании, но жизни его не угрожала опасность. Наступила осень. У Грейси, которая никогда ничем не болела, вдруг появились тревожные симптомы. Ей сделали анализы и сообщили, что у нее рак матки: Ее срочно положили в больницу, чтобы удалить матку.

Положение было безвыходным, пришлось обратиться к сиделкам, ночной и дневной. Джонатан не мог управиться с судном и влажным обтиранием. Сиделки находились там все время, было составлено расписание дежурств, их прихода и ухода. Джонатан сидел с дедом, писал письма Ив, стрелял фазанов. А что еще случилось, пока Грейси находилась в больнице, выяснилось лишь после смерти мистера Тобайаса.

Старик горько обиделся на то, что Грейси его оставила. Невозможно было втолковать ему, что у нее не было выбора. Положение было угрожающее. Вероятно, ей следовало постараться объяснить ему, что с ней происходило. Но она боялась. В первый раз она думала не о других, а о себе.

Что касается мистера Тобайаса, то он, похоже, отказывался признать, что кто-то, кроме него, может быть смертельно болен. Он разговаривал с ней тоном разочарованного отца, чья дочь подвела его, совершив поступок безнравственный или даже противозаконный. Он постоянно вспоминал «то время, когда ты бросила меня на произвол судьбы».

Грейси снова взвалила на свои плечи заботу о нем. Сиделки уехали. Джонатан отправился во Францию к своей матери. Грейси запретили подни мать тяжести в течение полугода, а мистер Тобайас, хоть был стар и тощ, весил немало. Когда ей оказывалось не по силам приподнять его в постели и устроить удобнее на подушках, он ворчал и бранил ее. Ив приехала домой на Рождество и возвратилась в Оксфорд в январе. Ожидалось, что она получит степень бакалавра с отличием первого класса.

— Что это такое? — спросил Шон.

— Самая высокая степень. Все равно что получить первый приз.

С наступлением весны мистер Тобайас не мог находиться больше дома, он был слишком болен. Его поместили в частную лечебницу, где он впал в кому, продержался еще несколько недель и умер в мае. Грейси по-своему жалела его, но он был настолько недобр к ней в эти последние месяцы, что ее привязанность к нему значительно уменьшилась. Она знала, что теперь Шроув принадлежит ей. Проснувшись наутро после смерти мистера Тобайаса, она выбежала из сторожки и, обхватив руками кирпичную кладку стены, произнесла:

— Теперь это мое, мое.

Но она решила, что следует позвонить нотариусу, чтобы узнать, когда по закону она может вступить во владение.

Нотариус сообщил ей, что его клиент оставил все свое состояние мистеру Джонатану Тобайасу Элисону, известному как Джонатан Тобайас. Ну, не совсем все. Ей оставлена сумма в тысячу фунтов.

— Он составил новое завещание, когда она была в больнице, — пояснила Лиза. — Он велел Джонатану послать за нотариусом, а свидетельницами выступили сиделки. В присутствии завещателя и двух свидетелей все было оформлено.

— Ты хочешь сказать, что Джонатан подстроил все это?

— Ив говорит, что нет. Она говорит, что Джонатан убеждал своего деда, что Шроув ему не нужен, у него есть то, что оставил ему отец. Но мистер Тобайас не понял или не захотел понять. Он заявил Джонатану, что не хочет оставлять поместье «женщине, которая его бросила».

— Что же сделала твоя бабушка?

— А что она могла сделать? Ив не возражала, — во всяком случае тогда. Для нее, в конце концов, ничего не изменилось, потому что они с Джонатаном собирались пожениться.

Джонатан попросил Грейси остаться в сторожке. Вероятно, когда-нибудь он станет жить в Шроуве, но потом. Единственное, что от нее требовалось: стать своего рода смотрительницей. Ни за кем не ухаживать и, упаси боже, не готовить, все будет выглядеть почти так, как если бы Шроув действительно принадлежал ей. Грейси отказалась, она чувствовала себя униженной. Что касается Ив, это предложение привело ее в ярость. Куда, скажите на милость, ей приезжать на каникулы, пока они с Джонатаном не поженятся? Грейси была непреклонна. Она уехала в Ковентри и сняла комнату у своей сестры.

И это было началом конца. Ив исчезла со сцены на некоторое время, а когда появилась вновь, у нее не было никакой ученой степени, ни первой, ни другой, но у нее родился ребенок.

— Я, — сказала Лиза.

— Это все, что тебе известно?

— Ив обещала рассказать мне, когда я стану старше.

Ив знала, что Джонатан собирается в Южную Америку. Он уже и раньше пристрастился к путешествиям — стал разъезжать по разным местам, «просто чтобы посмотреть, как они выглядят».

— Поедем со мной, — предложил он, но, конечно, Ив не могла поехать в Бразилию, или Перу, или куда-то еще в начале университетского семестра. Они немного поссорились из-за этого и не виделись две недели, но в день, когда Джонатан улетал в Рио, Ив поехала с ним в Хитроу, чтобы проводить его.

Его ожидали обратно через три месяца, через шесть месяцев, но он не возвращался, он откладывал и откладывал свой приезд. Ив пришлось оставить Оксфорд, потому что она ждала ребенка. В больнице Ковентри умирала Грейси. Операция по удалению матки была проведена слишком поздно.

После ее смерти Ив с Лизой жили у тетки Ив. Она не скрывала от племянницы и ее дочки, что в ее маленьком домике они лишние — малышей она не любит, но выполняет свой долг. Ив пришлось туго, она с трудом сводила концы с концами. К тому же она находилась в тяжелом психическом состоянии: история, предшествовавшая рождению Лизы, выбила Ив из колеи, хотя об аборте она и не помышляла. Ив хотела, чтобы Лиза это знала.

— Хорошенькое дело, рассказывать о таких вещах десятилетнему ребенку, — возмутился Шон.

— Ладно, я знаю, что ты думаешь о ней. Тебе не надо повторять этого без конца.

Хетер разыскала Ив и сказала:

— Переселяйся ко мне.

Ив было так плохо у тетки, что она приняла приглашение, хотя квартирка у Хетер в Бирмингеме была маленькая, с одной-единственной спальней. Втроем они кое-как разместились там. Хетер нашла для Ив работу: преподавать в частной школе, где брали в штат недипломированных педагогов. Лизу Ив оставляла с няней, но это был не лучший вариант. Когда к вечеру она приходила, чтобы забрать ребенка, то обнаруживала, что все шестеро малышей привязаны к детским складным стульчикам на колесиках, расставленным перед телевизором.

— Так что я смотрела телевизор и раньше, когда мне был год, но не помнила этого.

Вот по этой причине Ив решила, что ни за что не позволит своему ребенку смотреть телевизор. И это же послужило толчком к ее своеобразным взглядам на воспитание. Ив не хватало своего угла, но больше всего ей хотелось жить в одном-единственном месте на земле.

Джонатан не знал, где она. Ив дважды сменила работу и трижды нянь для ребенка, прежде чем он нашел ее. Лизе было три года, и Ив работала, то занимаясь раздачей бесплатных журналов на улице, то пробуя секретарствовать и в то же время обучаясь печатать на машинке; Лизу же она отводила к няне, где однажды ребенок упал и поранил себе голову. В Шроуве Джонатан отыскал письмо с адресом тетки и, поразмыслив, решил, что стоит попытаться отправиться на розыски. Как-то вечером он позвонил у дверей квартиры Хетер. Когда Джонатан сказал, что хотел бы сделать ей предложение, на какое-то безумное мгновение Ив подумала, что он собирается предложить ей выйти за него замуж, даже тогда, после всего, что с ней случилось. Но нет — он был дружелюбен, но холоден. Не согласится ли она жить в сторожке в Шроуве в обмен на обязательство присматривать за домом? Именно так в точности он и сказал: «присматривать за домом». Он будет выплачивать ей жалованье, щедрое, как выяснилось.

Ив приняла его предложение. У нее действительно не было выбора.

— Это позволило ей вернуться сюда, понимаешь. Она вернулась в то единственное место на земле, где ей хотелось жить, пусть даже в сторожке, она была как пери у врат рая.

— Что?

— Пери — это сверхъестественные существа из персидской мифологии, злые духи, скрывающие свою злобу под очаровательной внешностью, но в рай они, конечно, попасть не могут.

— Еще бы, — язвительно заметил Шон.

— И вот теперь ты видишь, как все произошло. Как мы очутились там и как все началось.

13

Бруно уехал, и жизнь потекла по-прежнему. Возобновились уроки, и это было хорошо, ибо Лизе нравилось учиться, а после отъезда Бруно ей редко выпадал случай пойти в Шроув и посмотреть телевизор. Мать была строгой учительницей, и иногда строгость эта граничила даже с жестокостью.

Пришла зима, а с ней сумрачные дни и долгие вечера. Каждое утро они вдвоем отправлялись на прогулку, но прогулка продолжалась не больше часа, а остальной день они с Лизой проводили за книгами. Время от времени мать заставляла ее говорить только по-французски, тогда завтрак, обед и ужин проходил на французском, и все их разговоры велись на французском. Ив устроила Лизе экзамен по английскому языку, истории и латыни. Лиза заучивала наизусть целые страницы поэзии, а по вечерам они с матерью читали вслух пьесы, мать брала на себя все мужские роли, а Лиза — женские. Они прочитали «Питера Пэна», «Где кончается радуга» и «Синюю птицу».

О Бруно никогда не упоминали. Если от него приходили письма, мать не говорила об этом. Теперь Лиза подросла и просыпалась позднее, мать же всегда поднималась рано, так что Лиза не знала, получает ли она письма. Она знала лишь, что иногда им пишет Хетер: ее письма оставляли на виду. Супруги Тобайас прислали рождественскую открытку, так же сделали Хетер и тетя. «Интересно, послали ли мы им открытки?» — думала Лиза. Мать сказала: «Нет, конечно, нет». Абсурдно было бы праздновать Рождество, если не веришь ни в христианского Бога, ни в какого-то другого, но тем не менее она преподала Лизе основы христианской религии и рассказала ей об иудаизме, исламе и буддизме.

Однажды, вскоре после своего одиннадцатого дня рождения, Лиза рылась в столе матери, искала пачку разлинованной бумаги: мать сказала, что бумага лежит в среднем ящике, и наткнулась на письмо от Бруно. Лиза сразу узнала его почерк. Хотя ей ничего не говорили об этом, Лиза догадывалась, что читать чужие письма нехорошо. Должно быть, понимание этого она почерпнула из высоконравственных викторианских книг, которые она читала в библиотеке Шроува, в том числе из произведений Шарлотты М. Йондж и Фрэнсиса Ходжсона Бернетта. Но письмо это Лиза все-таки прочитала.

Мать поднялась наверх. Лиза слышала ее шаги над головой. Лиза прочла адрес, какой-то там Чидл, и дату: письмо было от прошлой недели, а также первую страницу письма. Оно начиналось так: «Моя дорогая, любимая Ив. — Лиза поморщилась, но продолжала читать. — Я очень по тебе скучаю. Мне хотелось бы позвонить тебе, это просто какое-то безумие, что в наши дни и в наш век мы не можем звонить друг другу. Пожалуйста, позвони мне. Ты можешь позвонить мне с переводом оплаты на меня, если боишься, что распсихуется Дж. Т. После смерти моей мамы я, поверишь ли, разбогател. Теперь уже осталось недолго ждать, мне только надо привести в порядок дела, ничего не попишешь, мне надо широко улыбаться и терпеть. Даже просто услышать твой голос было бы…»

Лизе пришлось прервать чтение, потому что она услышала шаги матери на лестнице. Перевернуть страницу она не отважилась. Большая часть того, что она прочитала про «телефон» и «перевод оплаты», была непонятна, но «теперь осталось недолго ждать» не вызывало сомнений. Он возвращался. На секунду Лиза удивилась, почему после смерти матери Бруно разбогател, но потом вспомнила рассказ о Шроуве и старом мистере Тобайасе и поняла.

Это была суровая зима. До Рождества выпало мало снега, но в начале января прошел первый сильный снегопад. Снег лег глубокими сугробами, заметая дороги, потом его выпало столько, что исчезли сточная канава и плотный покров скрыл живую изгородь. А когда снег немного подтаял, опять ударили морозы, более суровые, чем обычно, так что подтаявший снег, стекавший каплями и струйками, превратился в сосульки, тонкие на концах, как иголки, и острые, как ножи.

Сосульки висели по свесу крыши, как бахрома на балдахине. Толстый слой снега покрыла корка льда. Прошло два дня, пока на проселочной дороге появилась снегоуборочная машина. Местный совет, по словам матери, не позаботился вовремя расчистить от снега дорогу, потому что, кроме них, здесь никто не жил, а у них не было машины.

Прекратились приезды почтальона, что радовало Лизу, ибо это означало, что не будет больше писем от Бруно. Пока дорога была завалена снегом, Бруно не мог приехать. Маленькой оранжевой машине не пробиться там, где буксует почтовый фургон. И снег все шел, день за днем, добавляя все больше и больше слоев к толстому стеганому одеялу хрустящей белизны, которое покрывало всю округу.

Они кормили птиц. У них был птичий столик для хлебных крошек, две птичьи кормушки, сделанные из проволочной сетки, куда они клали орехи, а еще они развешивали на проволоке кусочки сала. Однажды утром Лиза увидела дятла у одной из проволочных кормушек и висевшего на хвосте поползня, оба клевали орешки. Вспомнив, как занимался фотографией Джонатан, Лиза сказала, что хорошо бы иметь фотоаппарат, но мать ответила:

— Нет, для этого тебе и дан разум, чтобы все это запечатлевалось в твоей памяти.

И потом мать сказала, что птица была похожа на Trochilus, разновидность крикливого пересмешника. Лиза нашла в энциклопедии Trochilus и подумала, что поняла, почему мать так сказала, ведь другое название птицы было тари, крокодиловая птица, — единственное существо, которое может безнаказанно находиться в пасти крокодила и очищать его зубы. Эта птичка издает громкие крики, предупреждая крокодила о приближении врага.

Лиза любила снег. И хоть она уже вышла из того возраста, когда дети увлекаются снеговиками, но она лепила их. А еще она слепила для себя иглу. Закончив строительство, она посидела внутри снеговой хижины, с наслаждением поедая на устроенном ею пикнике поджаренные сэндвичи и вкусные бисквиты, и радовалась выпавшему снегу, который помешает Бруно приехать. Она от всей души желала, чтобы снега выпало как можно больше, чтобы он лег на дорогу непроходимой стеной и пролежал так на проселочной дороге до марта, до апреля. Мать рассказывала Лизе об очень суровой зиме во времена ее детства, еще до того, как она с Грейси и Реем переехала в Шроув, когда снег выпал в январе и пролежал семь недель и замерзли все водопроводные трубы. Это была суровая зима, но про себя Лиза называла ее «счастливой» зимой.

Мать заболела, возможно, она подхватила простуду во время последней поездки в город, до того как выпал снег. Из-за кашля она не спала по ночам, поэтому ложилась днем, чтобы отдохнуть, и в это время Лиза пробиралась в Шроув, чтобы часа два посмотреть телевизор. Она соскучилась по старым фильмам, познавательным программам для школьников. С удивлением она начинала смутно понимать, что маленький квадратный экран был ее окном в мир, о котором без этого экрана она знала бы очень мало.

Собравшись в Шроув во второй раз, она, выйдя из сторожки, вдруг увидела снегоуборочную машину. Дорогу очистили. Большой ковш черпал целые груды снега, испещренные, как пудинг изюмом, вкраплениями гравия, и разбрасывал его по обочинам. Лиза отчетливо поняла, что дорога для Бруно теперь, несомненно, будет открыта. Как будто он только и ждал за мостом в своей оранжевой машине, когда проедет снегоочиститель и сделает дорогу гладкой и чистой.

Но, вернувшись домой, она не обнаружила там ни машины, ни Бруно. Она могла бы спросить мать, она понимала это, она могла бы осведомиться: «Бруно вернется?», но она не могла заставить себя произнести эти слова. Она боялась, что мать ответит: «Да», и назовет точную дату возвращения. Сомнение было лучше определенности.

Снег растаял, а Бруно не приехал. От снега остались только небольшие кучки в самых холодных, затемненных местах, — белые на зеленом, как на географической карте. Простуда матери прошла, когда сошел снег, так что телевизора больше не было, но было много уроков. В феврале выдался необычно теплый день, и Лиза пошла в лес, чтобы проверить, не показались ли акониты, а когда вернулась обратно, у коттеджа стояла машина, темно-коричневая машина, незнакомой ей формы и вида. Вместо буквы алфавита в начале регистрационного номера буква стояла в конце. Такого она тоже раньше не видела. Машина называлась «ланчия».

Тобайасы, подумала Лиза, — она давно уже мысленно опускала уважительное добавление «мистер» и «миссис», когда думала о них. Тобайасы то и дело приобретали новые машины. Лиза осторожно проскользнула в дом, приготовившись произнести холодное «Здравствуйте», а потом подняться наверх. Воспоминание о куропатках крепко засело в ее памяти, как и история Грейси и дедушки.

Лиза увидела Бруно до того, как он заметил ее, так тихо она двигалась. Бруно сидел на диване рядом с матерью, держал обе ее руки в своих и смотрел в ее глаза. Лиза замерла на месте. Он не изменился, разве что его длинные мягкие кудрявые волосы стали длиннее, а веснушки почти исчезли. Он все еще носил хлопчатобумажные джинсы и кожаный пиджак и две золотые серьги в мочке уха.

Возможно, была доля истины в теории, о которой она читала, что человек чувствует устремленный на него пристальный взгляд, так как, хотя Лиза не шевелилась и не издала ни звука, Бруно ВДРУГ поднял голову и встретился с ней взглядом. На секунду, на какое-то мимолетное мгновенье, на его лице появилось выражение такой глубокой ненависти и отвращения, что Лиза почувствовала, как дрожь пробежала по ее спине. Ни разу в жизни она не видела такого взгляда, но сразу поняла его значение. Бруно ненавидел ее.

В следующую же секунду выражение исчезло, и его сменило безразличное узнавание. Мать также оглянулась, выпустив руки Бруно. Мать сказала:

— Боже мой, Лиззи, ты пробралась тихо, как мышка.

Бруно сказал:

— Привет, Лиза, как поживаешь?

Он говорил как-то по-особому. Не как англичанин и не как американец — Лиза часто слышала по телевизору, как говорят американцы, — Бруно говорил так, будто жил посредине, между двумя странами, что было невозможно, потому что ему пришлось бы обитать в Атлантическом океане. Лиза заметила румянец на лице матери. Мать не предупредила ее, что он приедет. Она должна была знать. Почему мать не сказала ей?

— Как тебе мой новый драндулет?

— Он имеет в виду свою машину, — пояснила мать.

— Нормально, — ответила Лиза, употребив выражение, слышанное по телевизору, что заставило мать нахмуриться. — Мне нравилась оранжевая.

— Оранжевая, как ты называешь ее, пошла туда, куда идут все плохие старые машины, когда приходит их срок — на металлолом.

— А куда идут хорошие машины, Бруо? — спросила мать.

— К людям вроде меня, любимая. Ту, что стоит у дверей, я считаю хорошей. Она принадлежала моей маме и вообще-то все еще числится за ней.

Я не перевел ее на себя. Мама купила ее десять лет назад и проехала на ней всего семь тысяч миль.

Мать рассмеялась. Лиза подумала: «Она не сказала мне, потому что знает, как я ненавижу его. Интересно, а знает ли она, как он ненавидит меня?» В тот момент она утратила какую-то долю своего уважения к матери, хотя не стала меньше любить ее. В тот вечер, застав мать одну, Лиза спросила, можно ли называть ее Ив.

— Почему ты хочешь этого? — Так называют тебя все.

Если мать и подумала, что «все» — несколько слабое обоснование, она так не сказала.

— Можно, если тебе нравится, — ответила она, хотя радости в ее голосе не было.

Лиза ошиблась, подумав, что Бруно не изменился. Она и сама заметила бы, что он изменился, даже если бы Ив не сказала за ужином:

— Ты раньше не придавал значения деньгам, ты относился к ним равнодушно.

Бруно рассуждал о том, что сделают «они» с деньгами, которые получат от продажи дома его матери.

— Лучше подожди, пока продашь, — заметила мать тем сухим тоном, к которому она прибегала крайне редко.

— Да дело практически в шляпе, — звонким голосом ответил Бруно. — У меня есть покупатель, которому не терпится его купить даже больше, чем мне — продать.

Это было пять с половиной лет назад — время бума на недвижимость. Ив сказала, что, по ее мнению, в эти дни можно продать что угодно, замечание, которое Бруно проглотил без особой радости, он стал живописать прелести этого дома и фантазировать, как они с Ив великолепно зажили бы в нем, если бы не одна беда: дом находится на севере.

— Можешь исключить меня из своих планов, — возразила Ив. — Я живу здесь и собираюсь прожить здесь до конца своих дней.

Бруно больше не был анархистом. Он забыл, что деньги и собственность не имеют никакого значения. Став владельцем большого дома, который он собирался продать, приличной машины и нескольких тысяч фунтов в банке, он стал думать иначе.

— У меня даже не было счета в банке, Ив, когда я был здесь в последний раз.

— Ты способен говорить о чем-то другом, кроме денег? — спросила Ив.

Ив была с ним так груба, вернее сказать, «язвительна», что Лиза даже понадеялась, что Бруно уедет куда-нибудь ночевать. Но гитара внизу продолжала звучать — тихо, но настойчиво, иногда Бруно запевал песни Джонни Кэша или Мерла Хэггарда, и Лиза ни капельки не удивилась, когда через несколько часов ее разбудили их шаги на лестнице и она услышала, как они вместе входят в комнату матери.

Единственным изменением к лучшему после возвращения Бруно была возможность смотреть днем телевизор, так как у Лизы вновь появилось свободное время. Уроки не прекратились, но их снова стало меньше, и устраивались они реже. Бруно почти всегда находился рядом и то и дело отпускал колкости относительно метода преподавания Ив, подшучивал над ней, говоря, что она не настоящий педагог, и непрестанно повторял, что «ребенку» полагается ходить в школу.

— Почему полагается? — спросила наконец мать.

— Брось, мамаша, ты учишь не так, как надо. Она не получает надлежащего образования.

— Не называй меня «мамаша», ты всего на два года младше меня. Много ли ты встречал детей в возрасте одиннадцати лет, которые умели бы читать, писать и говорить по-французски, легко разбирать латынь, декламировать Лисида и вполне связно пересказать содержание по меньшей мере четырех пьес Шекспира?

— Она не имеет понятия о точных науках, и она не знает математики.

— Конечно, не знает. Ей только одиннадцать. ~В этом возрасте полагается знать основы этих предметов, помнишь?

— Так поучи ее. Ты же постоянно твердишь, что силен в математике.

— Я не учитель, — ответил Бруно. — Я не похож на тебя, я знаю свои возможности. Ей нужны настоящие учителя. Держу пари, что ребенок не справился бы с простым сложением. Я не говорю о дифференциальных уравнениях или логарифмах и прочем. Я имею в виду, скажем, сложное деление. Послушай, Лиза, вот листок бумаги. Раздели восемьсот двадцать четыре на сорок два. Ив выхватила у него бумагу.

— Никому не нужно больше делить восемьсот двадцать четыре на сорок два. Даже я знаю это, хотя живу вне общества. За тебя это сделают калькуляторы.

— Калькуляторы не решают алгебраических уравнений, — возразил Бруно.

И такие споры возникали чуть ли не ежедневно. Лиза прекрасно понимала — чего, кажется, нельзя было сказать о матери, — что Бруно хотел отправить ее в школу только для того, чтобы избавиться от нее, убрать ее с дороги. Его не волновало, изучает ли она алгебру или получит ли какие-то знания по биологии, он просто не хотел, чтобы она жила бок о бок с ним. Лиза поняла это, когда Бруно стал говорить, что Ив нарушает закон, не отправляя ее в школу. Бруно был настроен крайне серьезно, он неустанно твердил, что Ив нарушает закон, хотя и сам нарушал его, не приобретая новой дорожной лицензии для своей машины.

Но, несмотря на все придирки, Бруно хотел быть с Ив, он хотел, чтобы она оставалась с ним. После продажи дома он мечтал купить новый, чтобы жить в нем вместе с Ив. Дом мог находиться неподалеку от Шроува, в городе, например, или в одной из деревень за долиной. Ему нравились здешние окрестности, он с удовольствием обосновался бы в этих местах, зная, как любит их Ив.

— Я думала, что ты не хочешь себя связывать, — сказала Ив. — Раньше ты не уставал повторять, что любишь свободу и не желаешь связывать себя никакими обязательствами.

— Я изменился. Стоит заиметь собственность — меняешься. Начинаешь понимать, что такое ответственность.

— О, ей-богу, Бруно, вскоре ты попросишь меня выйти за тебя замуж.

— Не могу. Я уже женат, и ты это знаешь. Но до конца моих дней я хочу оставаться только с тобой.

— В самом деле? — спросила Ив. — А я вот не знаю, чего мне захочется до конца моих дней, знаю одно: хочу жить здесь.

— Но об этом я и говорю. Мы останемся здесь. Ты можешь остаться здесь. Будешь только в четырех или пяти милях отсюда.

— Я имею в виду: здесь. Здесь. На этом месте. Тебе придется смириться с этим, Бруно. Ты можешь купить дом, если хочешь. Я даже стану гостить в нем иногда, если пригласишь, но я останусь здесь.

Бруно никогда не говорил о том, что Лиза тоже будет жить в доме, который он купит. Ей не раз хотелось спросить Ив, как все будет. Всерьез ли она решила никогда и ни за что отсюда не уезжать? Твердо ли намерена не жить в доме Бруно? А что будет с Лизой? Уступит ли Ив Бруно и отошлет ли ее в школу? Лиза страстно желала добиться от Ив правды, она отчаянно хотела знать, но ей не удавалось остаться с Ив один на один, Бруно всегда был рядом.

В марте, когда стало немного теплее, они с Ив принялись колесить по округе в коричневой машине с просроченной дорожной лицензией, принадлежавшей матери Бруно. Ив уговаривала Лизу ездить с ними, но Лиза отказывалась. Вместо этого она шла в Шроув и смотрела телевизор. Бруно сказал, и Ив не отрицала этого, что они разъезжают по окрестностям, осматривая дома, выставленные на продажу.

— Если бы я переселилась к тебе, — сказала Ив однажды вечером, когда они все сидели в сторожке возле камина, — если бы я это сделала, о чем и не помышляю, если бы я согласилась на твое предложение, то на какие деньги мы бы жили? Подумал ты об этом? Небольшие деньги твоей матери в конце концов иссякнут. Их не хватит надолго. Пока мы здесь, ты живешь за мой счет, не забывай, но стоит мне уехать отсюда, и мне перестанут платить. Мне платят за то, что я нахожусь здесь, понятно?

— Я художник, если я и мало зарабатываю своими картинами, то только потому, что отказываюсь идти на компромисс, тебе это известно. Но сейчас дела постепенно выправляются. Ты знаешь пословицу: успех не приходит один. Вот Тобайасы купили же мою картину, верно? Или мы могли бы начать какое-то дело, ты и я, мы могли бы стать художниками по интерьеру, например. — Но кое-что в ее словах впервые задело его за живое. — Почему ты сказала, что не помышляешь об этом? Зачем же тогда ездить со мной и смотреть все эти дома, если не помышляешь?

— Я говорила тебе, — ответила Ив, — я сотни раз говорила тебе. Ты покупаешь дом, пожалуйста, это твое дело, я поеду с тобой и осмотрю дом, но зкить в нем не собираюсь. Я живу здесь, в этом доме, в Шроуве. Ясно?

Такие разговоры или очень похожие на этот возникали каждый вечер, пока Лиза не перестала прислушиваться к ним. Она сидела, читая книгу, или уходила к себе и ложилась спать, а они всё спорили. Но однажды вечером дела приняли иной оборот. Это был неудачный день, день, в который случилось нечто непредвиденное, событие ужасное и отвратительное.

Погода стояла великолепная, и этот апрельский день вполне мог сойти за июньский, но был чище и свежее июньского. Бруно ушел куда-то на этюды. Это означало, что Лиза могла заниматься латынью, не боясь, что ей помешают язвительным замечанием или даже присутствием — молчаливым недоброжелательством, красноречивым закатыванием глаз.

Если бы Лиза могла выразить это словами, она сказала бы, что Бруно захватил власть в свои руки, распоряжался всем в доме, задавая темп и тон. Но таких слов она не знала, понимая только, что если раньше всем заправляла Ив, то теперь главным становился он. Ив бывала с ним резкой или ироничной, но сопротивлялась все меньше и меньше. Уроков Бруно не одобрял, и мало-помалу они прекратились.

Тот урок состоялся лишь потому, что Бруно не было дома. Им приходилось делать это тайком, как будто в их занятиях было что-то предосудительное или противозаконное. Французский урок должен был проходить не дома, а в саду. Как подозревала Лиза, для того, чтобы Бруно подумал, будто они куда-то ушли, если бы он вернулся раньше обещанного. Он не стал бы искать их там, под вишневым деревом.

Цвела вишня, и рощи были белые, не обрызганные белым, как в марте, когда цвел терновник, но совершенно белого цвета, как упавшее на землю облако. Когда урок закончился, Лиза и Ив пошли погулять и полюбоваться на цветущую вишню, потому что, как сказала Ив, цитируя поэта, это можно видеть только раз в году, а значит, в ее возрасте, возможно, ей выпадет еще только сорок подобных случаев. Они прошли в рощу, что возле моста, а потом в свою рощу, после чего Ив отправилась домой, опасаясь, что Бруно уже вернулся.

Лиза бродила, предоставленная самой себе. Она прошла по мосту и двинулась вдоль старой железнодорожной ветки, заброшенной уже с полгода, хотя рельсы и шпалы еще были на месте. Если так идти вдоль ветки, а потом нырнуть в туннель, который тянется с четверть мили, и выйти с другой стороны, там будет другая долина, и в конце концов, дойдешь до городка, а потом до другого городка и, наконец, до большого города. Еще не сегодня, но, возможно, когда-нибудь она сделает это.

Было шесть часов вечера, но солнце еще не заходило. По-прежнему было тепло и безветренно. Лиза шла вдоль железнодорожной ветки в другую сторону, к станции Ринг-Велли. Сняли ли вывеску со здания станции? И что стало со зданием из красного кирпича с навесом и пряничной резьбой, с ящиками цветов на окнах и кадками с цветами возле дома, который был также и домом стрелочника?

Она не видела Бруно, пока не оказалась от него всего в нескольких шагах, когда уклониться от встречи с ним или спрятаться было уже невозможно. Издалека станция выглядела так нее, как прежде, но когда Лиза подошла ближе, то увидела, что исчезли занавески наверху и дверь с табличкой «Частное владение» была распахнута. Вместо цветов в ящиках на окнах и на клумбах, которые были разбиты вдоль платформ, росли сорняки. Там, где в прошлом году цвели желтые нарциссы и гроздья гиацинтов, виднелись лишь одуванчики. Лиза вскарабкалась на платформу и, пройдя через дверь с надписью «выход» в помещение, где люди покупали билеты, пересекла его и, ничего не подозревая, вышла через главный вход к пристанционной песчаной подъездной аллее.

Бруно сидел там, не на своем полотняном стуле, но на низкой стене, перед ним стоял мольберт. Держа в поднятой вверх руке кисть, окунутую в гуммигут, он смотрел, не моргая, прямо на Лизу.

Конечно, на самом деле он смотрел на вход в здание станции, из которой она появилась. Лиза подошла ближе, она шла прямо к нему, потому что отступать было некуда. На картине, которую он писал, было изображено то, что видно было через Дверь: пустая железнодорожная линия, безлюдная платформа, облупившаяся краска пряничного навеса, огромные, как подсолнухи, головки одуванчиков.

Когда Ив не было поблизости, Бруно не утруждал себя словами «привет» и «как поживаешь?». Он лишь завел к небу глаза, как часто делал при виде ее. Лиза растерялась, вдруг испугавшись, хотя для страха не было никакой реальной причины. Может быть, пройти мимо? Не обращать на него внимания и идти себе по песчаной дорожке, пока не скроется из глаз?

Кисть приблизилась к полотну, прикоснулась к нему, дорисовывая лепестки одуванчика. Его коробка с красками, куча испачканных краской тряпок, кувшин с липкими кистями были расставлены на стене рядом с ним. Бруно отвел кисть в сторону и вытер ее куском ткани, который был, как Лиза увидела, оторван от старой юбки Ив, юбки, которую, насколько помнилось Лизе, Ив носила много лет назад, когда они впервые приехали в Щроув.

Бруно заговорил с ней, поначалу мягко и непринужденно:

— Ты достаточно большая, чтобы понять, что с тобой делают. Она отрицает твое неотъемлемое право… ну, то, что является природным правом ребятишек, живущих в цивилизованных странах. Мы не говорим о странах третьего мира. Но это Объединенное королевство, а на дворе у нас восьмидесятые годы двадцатого века, на тот случай, если она этого не заметила.

Лиза молчала.

— Она калечит тебя. Это все равно что отрубить тебе ногу или руку. Иначе говоря, она похоронила тебя. Ты живая, но она все равно похоронила тебя. В английской глуши. Она оторвала тебя от мира. И жизнь твоя немногим лучше той, которую ведут несчастные дети, потерянные во младенчестве и воспитанные медведями или волками.

— Ромул и Рем, — подсказала Лиза.

— Вот в этом ты вся, понимаешь. Только вот это. Ты знаешь всякие глупости, всю эту чушь, но ты не сможешь сказать, кто президент Соединенных Штатов.

Лиза пожала плечами, как это делала Ив.

— Ты, черт подери, так похожа на свою мать, что могла бы быть ее клоном, а не дочерью. А вдруг так оно и есть, а? Только ты не знаешь, что такое клон, знаешь об этом не больше, чем об аш два о, или математическом числе «пи», или о чем-то другом, если это не Шекспир или не этот мудак Вергилий.

Такого слова Лиза не знала. Тем более странно, что она почувствовала, что Бруно не следовало бы употреблять его, не следовало бы произносить это слово в ее присутствии. Краска стыда поползла вверх по шее и обожгла лицо.

— Я хочу сказать тебе только еще одно, а потом отправляйся к ней домой и ябедничай. Это шутка, понятно? Ябедничай на здоровье. Я вот что хотел бы сказать. Если ты не заставишь ее отослать тебя в школу прямо сейчас или через полгода в самом крайнем случае, если ты этого не сделаешь, у тебя в жизни не будет ни малейшего шанса, ты проиграешь раз и навсегда. Все ее учение пропадет даром. Хорошо ей говорить, что образование не имеет цели, оно дается не для чего-то. Просто замечательно цитировать этого мудака Аристотеля, или Платона, или кого-то еще и твердить, что образование нужно, чтобы духовный взор обратился к свету, и прочее дерьмо собачье. Но ты утешайся этой сказкой, когда захочешь поступить в колледж или на работу, а у тебя нет даже самого паршивого аттестата. Кому тогда нужно будет такое дерьмо, как твой французский, твои Ромул и Рем?

— Я ненавижу тебя, — тихо сказала Лиза.

— Большое дело. Это неудивительно. Я говорил тебе все это для твоей нее пользы, и, может быть, в один прекрасный день ты поймешь это. Когда будет слишком поздно. Самое лучшее, что ты можешь сделать: пойти домой и сказать своей матери, что хочешь ходить в школу. Занятия начнутся на следующей неделе. Пойди и скажи ей это.

И Лиза пошла. Она шла, пока не уверилась, что он не может больше видеть ее, и затем она побежала. Ее всю трясло изнутри, а то, что она называла своим сердцем, как будто раздулось, и грудная клетка сделалась для него слишком тесной, и казалось, она вот-вот разорвется.

Если бы в ту минуту, когда она бежала по тропинке вдоль живой изгороди из клена, ей повстречалась бы Ив, если бы Ив вышла искать ее и они столкнулись бы, Лиза бросилась бы в материнские объятия и рассказала бы все, о чем говорил Бруно.

Но Ив не вышла, она была дома, готовила обед. И, подойдя к сторожке, Лиза замедлила шаги, чтобы восстановить дыхание, она собралась с мыслями.

Лизе открылась ужасная истина: что бы она ни рассказала Ив о том, что говорил ей Бруно, ничего не изменилось бы. Он каким-то образом подчинил Ив своей воле, Лиза не понимала, как это произошло. Вроде бы Бруно на самом деле нравился Ив не больше, чем самой Лизе, но все же Ив хотела, чтобы он был при ней, хотела нравиться ему. Она могла резко говорить с ним, но хотела, чтобы Бруно смотрел на нее тем особым взглядом, как он умел делать, как будто она была ангелом в облаках.

Ив даже одевалась иначе, чтобы понравиться ему: волосы свободно падали на спину, на шее нефритовые бусы, и она украшала себя поясами, шарфиками и цепями — вещами, которые он покупал ей, когда они совершали загородные прогулки. Бусы и цепи обоих звенели при ходьбе, их волосы развевались по ветру, часто они ходили босиком, не надевая ботинок. Бруно изъяснялся на своем странном языке, и иногда Ив, аккуратная, педантичная Ив, как эхо, повторяла его выражения. Почему нее тогда в душе Лизы укоренилась мысль, что хотя Ив никогда и не прогонит его, она так же счастлива, как и Лиза будет счастлива, если Бруно уйдет?

Крикнув Ив, хлопотавшей на кухне, что она вернулась, Лиза поднялась наверх и принялась рассматривать в зеркале свое лицо. Раньше она не обращала внимания на свою внешность, но сейчас она увидела, что Бруно говорил правду, по крайней мере относительно того, что она очень похожа на Ив. Она была точной копией молодой Ив, те же черты лица, та же покрытая золотистым загаром кожа, румянец на щеках, ясные карие глаза и отливающие золотом темно-каштановые волосы, точно так же вьющиеся и точно такой же длины.

Тот день, который ей запомнился круглыми, как солнце, венчиками сорняков и желтой краской на кончике поднятой кисти, Лиза мысленно считав ла Днем одуванчиков, но она выросла и уже не награждала именами особенно примечательные дни, хотя однажды и дала имя одному такому дню.

Немного погодя Лиза услышала, как вернулся Бруно. После его прихода воцарилась полная тишина. Лиза надеялась на что-то, хотя едва ли понимала сама, на что надеется. Возможно, она надеялась, что Ив каким-то образом догадается, насколько Лиза несчастна, и поймет причину этого. Ив могла бы догадаться и все поправить, как она делала всегда, когда Лиза была несчастна. Бруно, которому устроили разнос, настоящий разнос из-за нее, такое стоило бы увидеть. Она могла бы терпеть присутствие Бруно, если бы Бруно изменился, сделался бы доброжелательнее.

Так же тихо, как вели себя они, Лиза на цыпочках спустилась по лестнице.

Они оба лежали на диване, обняв друг друга, обвив друг друга, жадно впившись друг в друга, их тела так тесно переплелись, что со стороны казалось, будто это причиняет им боль. При виде этой картины Лизино одиночество, ощущение отвергнутости стало таким громадным, что грозило разрастись до размеров паники. Из ее груди вырвался звук, который ей не удалось сдержать, она взвизгнула, как от боли. Они были слишком заняты друг другом и не услышали ее.

Во всяком случае, мать не услышала. Голубой ангельский глаз Бруно маячил над изгибом материнской щеки. Холодно, не мигая, он смотрел на Лизу. Хуже всего было то, что глаз продолжал смотреть на нее, в то время как губы Бруно впивались в рот матери, а руки Бруно сжимали ее спину и колотили по ней.

Лиза бросилась прочь. Она вспомнила сказки Эндрю Лэнга, которые читала в детстве, и подумала, что Бруно навел на мать дьявольские чары.

14

— Дьявольские чары, — с возмущением повторил Шон, — в наши дни не действуют.

— В тот день подействовало.

— Что ты сделала, слепила из воска как там это называется и воткнула в него булавки?

Лиза не поняла.

— Мне не пришлось ничего делать. Он сделал это сам. Я могла бы рассказать ему, что есть вещи, которые для нее важнее, чем он. Ну, две вещи.

— Шроув и ты.

— Шроув, по крайней мере. Я тоже была важна, но не так. — Она помедлила. — А сейчас я все думаю, важна ли я для нее, Шон, и насколько. Знаю, что Ив в тюрьме, но, как она говорила, это не темница, это не лондонский Тауэр. Она могла бы попросить о свидании со мной, правда? Но она не знает, где я, думает, что я у Хетер, а проверить не может, иначе она знала бы, что я не там. А потом, разве у них нет полиции, чтобы разыскать меня?

— Либо одно, либо другое, любимая. Нельзя одновременно не хотеть и хотеть, чтобы тебя искали.

— Да, ты прав. Но все же я думаю, что Ив любила меня, когда я была ребенком, когда она могла как бы создавать меня заново, формировать меня такой, как ей хотелось, но когда я выросла, она утратила интерес, я ощущала утрату ее интереса.

— Теперь ты получила меня.

— Знаю. Я продолжу рассказ о Бруно и о том, как разрушились чары, хорошо? Должно быть, он был безнадежно глуп, если угрожал ей и не видел, что это пустая трата сил. Я понимаю это теперь, но тогда не понимала, я была слишком мала. Я думала, что Ив отошлет меня и уедет из Шроува, а этого, как мне казалось, я не переживу.

Бруно продолжал убеждать Ив уехать и жить с ним в том доме, который он хотел купить. Он нашел где-то дом, который ему понравился, но не хотел принимать предложения продавца, пока не добьется обещания от Ив. Дом его матери был продан к тому времени, и он получил за него намного больше, чем стоил дом, как часто случалось в конце восьмидесятых. Он нашел большой дом, построенный пятьдесят лет назад на краю деревни, куда ходила Ив, чтобы сесть на автобус, когда ездила в город.

Даже Лизу уговорили посмотреть на дом. Ее отвезли туда на машине. Лизе дом показался ужасно уродливым: темные деревянные рейки на желтой штукатурке — подражание елизаветинской архитектуре, домам, которые Лиза видела на картинах, — красная крыша и окна, составленные из сотен мелких ромбовидных стекол.

При доме был очень большой сад, и Бруно неустанно повторял, что Ив будет довольна. С трех сторон сад окружала непомерно высокая живая изгородь из кипарисов, Лиза знала, что они называются leylandii. Самое уродливое дерево в мире, как когда-то сказала Ив. Они проехали через деревню, и Ив указала место, где упал замертво Райнер Бек, когда строил кирпичную стену. Кто-то другой, должно быть, закончил строительство дома между рядом коттеджей и зданием деревенской администрации, так как именно там стоял дом, выглядевший таким старым, будто простоял на этом месте лет сто.

Доехав почти до окраины города, они зашли в супермаркет, который немного напоминал новый дом Бруно, но был раз в пятнадцать больше и имел только один этаж. Это был еще один первый опыт для Лизы, которая, зайдя туда, получила громадное удовольствие. Она медленно шла мимо полок и считала, сколько на них сортов фруктового сока и видов овощных консервов. Количество сортов различных печений перевалило за сотню. Множества продуктов она просто никогда раньше не видела и даже не подозревала, что это можно есть. Мыла, спреи и моющие средства восхитили ее. Она с удовольствием провела бы остаток дня там, но Ив нервничала и заставила ее уйти, как только они купили фрукты и кукурузные хлопья. Лиза познакомилась именно с тем, что больше всего пугало Ив.

Это случилось в тот вечер, когда они снова ссорились из-за дома, а Лиза уютно устроилась в кресле и читала «Кима», издание в темно-красном, с тисненным золотом переплете из библиотеки Шроува. Внезапно Бруно спросил:

— А мистер Джонатан Тобайас, твой хозяин и господин, в курсе дела, что ребенок не ходит в школу? Что она никогда не училась в школе?

Вопрос отвлек Лизу от Кима, Дружка всего мира и Ока красоты, и она оторвалась от книги. Джонатан Тобайас действительно ничего не подозревал. Даже Лиза это понимала или догадывалась об этом. Конечно, девочка всегда была дома, когда супруги Тобайас приезжали в Шроув, но они приезжали нечасто и только в школьные каникулы, летние или зимние. Если Джонатан Тобайас и задавал Ив вопрос, как она устроилась со школой, та, без сомнения, лгала ему. Своими ушами Лиза этого не слышала, но не удивилась, если б дело обстояло именно так.

— Он не знает, верно?

— Его это не касается, — ответила Ив.

— Это касается каждого члена общества. Если бы он знал, сомневаюсь, что он позволил бы тебе жить здесь. Дело не только в том, что она не ходит в школу, речь идет и обо всем остальном. Ты держишь ее здесь в полной изоляции, не нанимаешь женщину для уборки, потому что не хочешь иметь лишнего свидетеля, оставляешь себе деньги, которые, как полагают, ты платишь этой несуществующей женщине, не говоря о том, что ты позволяешь ребенку творить что захочет в Шроуве, брать из библиотеки любые книги. Посмотри на нее сейчас.

У нее в руках, возможно, первое издание. Первое издание в руках одиннадцатилетнего ребенка, который никогда не ходил в школу!

— Я не сумела целиком оградить ее от внешнего воздействия, — спокойно возразила Ив. — И сама недостаточно полно оградилась от внешнего мира, как обещала себе. Я проявила слабость, я была глупа. И самую большую ошибку я совершила, позволив тебе поселиться здесь.

Бруно повернулся к Лизе:

— Отправляйся спать. Уже почти девять часов вечера, и тебе нечего здесь делать.

— Не смей разговаривать с ней так! — Ив вскочила, впившись в него глазами, — Это дом Лизы, она вольна делать то, что ей нравится. Неужели ты считаешь, что угрозами можешь заставить меня уехать и жить с тобой в этом псевдотюдоровском монстре? Неужели ты до такой степени не разбираешься в людях?

Бруно отступил перед пламенем, полыхавшим в ее глазах.

— Я думал, тебе понравился дом, — угрюмо произнес он. — Мне казалось, что понравился. Ты ни словом не обмолвилась о том, что он уродлив.

— И это ты, так презиравший буржуев! Действительно, деньги — корень всего зла, если они меняют людей так, как изменили тебя.

Лиза встала, взяла свою книгу и сказала, что пойдет спать. Она поднялась до половины лестницы и остановилась, прислушиваясь. Они опять ссорились. Хотелось ли ей услышать, о чем они говорят, или не хотелось? Она не знала ответа на этот вопрос. Если Бруно заставит Ив поверить, что расскажет все супругам Тобайас, не придется ли ей покориться? Не захочет ли она отослать Лизу в школу, а сама поедет и станет жить с ним, несмотря на все свои слова, что ее не принудишь угрозами? И будет ли школа похожа на школу, описанную в «Джейн Эйр»?

Лиза снова прокралась вниз и прислушалась.

— Я не стану рассказывать Тобайасу. — Бруно уже не называл Ив «мамаша». — Достаточно связаться с комитетом по образованию графства. Нет, это не озлобленность, Ив, не месть, это мой долг. По-моему, это долг каждого гражданина.

Ив произнесла заискивающим тоном, которого Лиза раньше у нее не слышала:

— А если я соглашусь, то есть если я перееду и стану жить в том доме с тобой, ты будешь молчать об этом?

— Более-менее. Надеюсь, мне удастся убедить тебя, что ты поступаешь неправильно, но никаких прямых действий я предпринимать не стану. По крайней мере, некоторое время.

— Я думаю, ты прав, когда говоришь, что над ней установят опеку. А еще я думаю, что, скорее всего, я потеряю этот дом и работу. А с потерей моего положения я просто не знаю, что с нами станет.

Лиза подошла поближе к двери.

— Зачем говорить так язвительно, черт побери!

— Я не язвлю. Я говорю то, что думаю. Просто смотрю в лицо фактам. Если мы потеряем это место, я не знаю, как дальше жить. Мне некуда деваться и некуда взять Лизу.

— У тебя всегда есть приют. Настоящий дом. Намного лучший дом, чем эта древняя лачуга. Развалюха без ванной комнаты!

Лиза услышала короткий смешок Ив.

— А еще называл себя анархистом! И свободной личностью!

— Ладно. Откровенность за откровенность. Ты когда-нибудь слышала об анархисте с деньгами или о свободной личности с солидным банковским счетом? Разве ты не понимаешь, что все это к лучшему, Ив? Разве ты не в состоянии смело встретить эти перемены и безоговорочно решиться уехать и жить со мной, покончить с этой безумной затеей? Пусть ребенок ходит в школу и ведет нормальную жизнь, как другие ребята. Я в состоянии оплатить учебу в частной школе, понимаешь, в хорошей частной школе совместного обучения. Она приезжала бы домой на уик-энды.

Воцарилось молчание. Лиза затаила дыхание. Дверь внезапно распахнулась, и Лиза увидела лицо, искаженное яростью, которую Бруно раньше не позволял себе открыто выражать: выпученные глаза и искривленные губы, сузившиеся, как у кошки, ноздри.

— Немедленно в постель! Как ты смеешь подслушивать у дверей! Вот и надо было тебя, наверное, отправить в школу, а я вел себя неправильно. Я не просто прикрывал тебя, я испортил тебя. Ступай в постель сейчас же.

Лиза редко плакала, но в ту ночь слезы лились рекой. Она плакала, пока не заснула, а потом снова проснулась, услышав, как Ив и Бруно поднимаются вместе в спальню, нежно перешептываясь, они больше не ссорились, помирились и были довольны друг другом.

Годы спустя, через три или четыре года, Лиза вернулась, чтобы посмотреть на дом, который хотел купить Бруно.

Он находился на другом краю долины, милях в двух по дороге или в одной миле, если следовать по пути, которым летает ворона и которым шла Лиза: перейти вброд обмелевшую реку и перебраться через заброшенную железнодорожную колею. К этому времени рельсы и шпалы увезли, а линия превратилась в заросшую травой тропу между насыпями, усеянными утесником и полевыми цветами. Поднявшись по склону, Лиза оглянулась на здание станции, где тогда ее так напугал работавший Бруно. Картина, которую он тогда писал, понравилась Ив, она повесила ее в гостиной коттеджа. Всякий раз, глядя на головки одуванчиков на переднем плане, Лиза вспоминала желтый гуммигут на поднятой вверх кисти и ужасные слова, выплеснутые на нее.

Лиза поднялась по склону холма, пошла по тропинке, потом по полям, которые еще оставались в частном владении, хотя на них никогда не было ни души, кроме мирно щипавших траву овец. Это едва ли можно было назвать деревней, всего лишь церковь, административное здание и зеленая лужайка с несколькими старыми домами и четырьмя более новыми, построенными у поворота дороги. Люди, купившие дом, который Лиза называла домом Бруно, хотя дом никогда не принадлежал ему и он даже не заявлял о своем намерении купить его, срубили все лиландские кипарисы и покрасили стены в розовый цвет. Посреди лужайки стояла детская шведская стенка. За проволочной оградой лежала и спала большая желтая собака с хвостом веером и длинными ушами.

Лиза могла бы жить здесь. Нет, наверное, никогда на это не было реального шанса. Лиза посидела немного на траве, потом полежала лицом вниз на солнце, на колючей пахучей траве, стебельки которой впивались в ее кожу. Когда она встала, то ощутила под кончиками пальцев рубчики, похожие на морщинки, оставленные травинками на ее щеке.

Возвращаясь обратно, Лиза, ради разнообразия, пошла через лес, хотя это была более длинная кружная дорога. Там, где упали гигантские деревья, все еще оставались обширные прогалины, так как новых деревьев еще не посадили. По всему склону холма, как среди деревьев, так и на открытых пустошах, обнаружились камни. Скала была такого бледно-серого цвета, что даже казалась белой, — словно среди коричневых листьев бука и искривленных темных древесных корней валялись чьи-то кости. Можно было бы вообразить, что видишь череп, но стоило подойти ближе, и видно было, что это всего лишь кусок скалы с выемкой в форме миски, точно так же, как белые полосы среди кустов ежевики, похожие издали на кости, оказывались известняком, а не бедренной или плечевой костью, выбеленной дождями.

— Она уступила ему тогда? — спросил Шон.

— Я не знаю. Не знаю точно, что случилось. Я больше его не видела.

Шон поднял брови.

— Что, ты хочешь сказать, что никогда не видела его после того вечера?

— Я говорила тебе, что просыпалась не очень рано. Я спустилась вниз около девяти, и Ив сказала, что Бруно уехал на этюды. Понимаешь, это было в разгар лета, а самое лучшее освещение, чтобы писать, — ранним утром. Бруно часто уходил рано. Теперь ему не нужно было зарабатывать на пропитание, и он все время писал. А мы занимались. У нас вошло в привычку заниматься, когда он уходил из дома. Точно не помню, но, кажется, в то утро мы занимались французским, а может, историей. Да, это была история, потому что, помнится, Ив хотела, чтобы я прочитала из «Французской революции» Карлейла, а я не могла, это было слишком тяжело для меня, слишком много трудных слов.

— Удивительно, удивительно, — заметил Шон.

— Ив сердилась. Она ворчала на меня и называла меня трусихой за то, что я не работаю прилежнее. Я хочу, чтобы ты понял: она почти никогда не сердилась на меня и никогда не упрекала в подобных вещах. Но в то утро она была раздраженной и нервной. Когда время подошло к полудню, Ив сказала, что приготовит для меня еду на свежем воздухе, день слишком хорош, чтобы запираться дома. Мне полезно будет подышать. Это тоже было необычно: если устраивался пикник, она всегда была рядом, но не в тот раз. Ты, возможно, удивляешься, как я помню все это, все детали, но дело в том, что я думала о том дне очень много, с тех пор я снова и снова прокручивала в голове все события.

Машина Бруно стояла около коттеджа, где он всегда оставлял ее. Для Лизы это служило сигналом, что он где-то неподалеку. Если он собирался работать где-то на расстоянии больше мили, то уезжал туда на машине. С завтраком в руках она осторожно направилась в Шроув-хаус. На этот раз она не хотела наткнуться на него случайно, как это произошло на станции. Бруно нигде не было видно, он, должно быть, ушел в северном направлении, через их рощу, или по проселочной дороге, к мосту через реку.

Солнце так палило, что не хотелось гулять, сидеть на солнце или в тени под деревьями, где кишели мухи. Лиза отправилась в Шроув, в его тихие комнаты, где было так же прохладно летом, как тепло зимой, поставила «Кима» на полку в библиотеке и взяла «Стоки и Компания». Следующие четыре часа она провела у телевизора.

В те дни, когда Лиза долго отсутствовала, ей всегда приходилось собраться с духом, прежде чем вернуться домой и снова встретиться с ним. Чем больше она узнавала Бруно, тем хуже, а не лучше становились их отношения, и по дороге домой Лиза размышляла над тем, как ужасно будущее: каждый день ей придется встречаться и жить вместе с Бруно или же — и она не знала, не будет ли это еще хуже, — уехать в школу по его выбору. Но и тогда ей придется видеться с ним, так как уик-энды и каникулы она будет проводить в «монстре», раз их прогонят из Шроува.

Его машина исчезла. Сердце у нее подпрыгнуло, потом провалилось. Скорее всего, это просто означало, что они с Ив куда-то уехали и вернутся к ужину. Она уныло вошла в дом. Ив была дома, одна, она собиралась жарить курицу, готовила приправу, а на огне кипели потроха.

— Куда он уехал? — Лиза больше не называла Бруно по имени, когда говорила о нем.

На лице Ив ничего не отразилось, ни счастья, ни печали, оно было лишено выражения, ее большие зеленые глаза пусты.

— Он уехал. Уехал навсегда. Он покинул нас. Лиза сразу же ощутила безграничное счастье, в ней ключом забили восторг и радость. Какое-то не по летам развитое чувство подсказало ей, что следует воздержаться от радостных криков и изъявлений восторга. Она не сказала ни слова, только молча посмотрела на Ив. Ее мать положила ложку, которую держала в руках, сполоснула руки под краном, вытерла их и обняла Лизу, крепко обняла ее.

В тот вечер они вместе читали Шекспира. Лиза читала за Макбета, а Ив — за леди Макбет. Как и предвидела Ив, там было много сцен, где леди Макбет настойчиво убеждает своего мужа убить старого короля, которые Лиза не смогла понять, но Ив не сердилась, когда Лиза неправильно произносила предложения или неверно ставила смысловые ударения. Затем они прослушали запись Симфонии Кончертанте Моцарта, а потом разговаривали по-французски, всего этого нельзя было делать при Бруно.

Лиза была так счастлива, что должна была бы спать беспробудным сном в ту ночь, но спала она неспокойно. Ей чудилось, что она слышит всякие звуки, скрип половиц, и глухой шум, и что-то тяжелое волокли вниз по лестнице. Это все могло быть во сне, трудно было разобраться, где явь, где сон. Например, у нее не было причин думать, что Ив не ложилась спать до четырех или пяти часов утра, только внутреннее чувство или догадка подсказывали ей это. Но уверена она не была — ведь в комнату матери она не заглядывала. Машина, которую, как ей показалось, она услышала в какой-то момент, возможно, проехала намного дальше от дома, чем ей почудилось, — не мимо двери сторожки, но в сотне ярдов от них по проселочной дороге.

Лиза ни слова не сказала об этом утром, так как они с Ив не имели привычки рассказывать друг другу свои сны. Что может быть скучнее, говорила иногда Ив, чем чужие сны. Но позднее, когда ее мать ушла в Шроув заниматься уборкой в доме в роли миссис Купер, Лиза пошла в маленький замок, который Бруно использовал как студию.

Его мольберт был там и две коробки с красками, так же как бесчисленные запасные тюбики, названия которых восхищали Лизу, хотя она старалась не проявлять перед ним своего интереса. Оттенок розовая крапп-марена, светлый веридиан, китайская белая, жженая умбра. Как странно, что Бруно уехал, оставив свои рисовальные принадлежности. Еще более странно, что он не почистил кисти, на дороговизну которых всегда жаловался, но оставил их в банке из-под джема на дюйм окунутыми в скипидар. Картины, законченные, полузаконченные, и чистые холсты стояли прислоненными к стене. Ее портрет тоже был среди них.

У нее не заняло много времени связать испачканные краской тряпки в маленьком замке с исчезновением Бруно. Во время утреннего визита она не нашла в этом ничего необычного — просто тряпки, брошенные в кучу, несколько большую, чем всегда, и загромождавшую полкомнаты. Нет, пожалуй, тряпок гораздо больше, чем всегда. Старые юбки Ив, разорванные на полосы, простыня, которая покрывала ее кровать, пока в дырку не стал проваливаться палец, рваное полотенце.

Была еще одна странная вещь в этих измазанных краской тряпках, которая не особенно привлекла ее внимание в то время, но запала в память: цвет краски. На конце одной виднелась полоса зеленой краски из ягод крушины, а другой, похоже, растирали берлинскую лазурь, но большей частью тряпки были испещрены красновато-коричневыми пятнами — и были не просто в пятнах, а пропитались этой краской.

Лиза попыталась решить, что это за краска. Не кармазин, не алый лак или вермильон, краска была недостаточно яркой для этого. Слишком темная для розового ализарина и недостаточно темная и тусклая для коричневого «ван-дейка». Светлая сиена? Жженая сиена? Возможна и та, и другая, но непонятно было, зачем Бруно понадобилось столько краски.

Означали ли беспорядок здесь и прислоненные к стене полотна, что он вернется? Лиза поискала его одежду в гардеробе Ив, кожаный пиджак, клетчатые рубашки, свитер с непонятно как отпечатанной надписью «Калифорнийский университет, Беркли». Все исчезло. Иногда он оставлял свои золотые серьги на туалетном столике Ив, но они тоже пропали с ним вместе. Ей пришла в голову ужасная мысль, что, уехав, он все же мог наябедничать на Ив Тобайасам или властям, ответственным за образование. И из состояния эйфории Лиза вновь погрузилась в глубины отчаяния.

Она должна спросить.

— Он не станет никому ничего рассказывать, — ответила Ив. — Поверь мне. Я обещаю.

Пришло письмо, адресованное Бруно, и Ив вскрыла конверт. Он просил ее делать это, объяснила она. Внутри конверта оказалась записка от агента по продаже недвижимости, который писал, что он позвонил бы, но выяснилось, что мистер Драммонд и миссис Бек не внесены в телефонную книгу. Заинтересован ли еще мистер Драммонд в «Хвойнике»? Название, непонятно почему, очень рассмешило Ив.

Ив написала письмо агенту по недвижимости, но Лиза не поняла его содержания. Они пошли вместе отправить его по проселочной дороге к шоссе, где был маленький старый почтовый ящик с буквами «КВ» на нем: Королева Виктория, это означало, что ящик простоял там сотню лет.

Стоял июль месяц, и Лизе было одиннадцать с половиной лет. Хорошая погода продолжалась недолго, пошли дожди, и похолодало, Ив с Лизой сидели дома, занимаясь гораздо больше, чем в предыдущие месяцы. Теперь Лиза могла написать сочинение на французском и прочитать наизусть «Оду греческой вазе» Китса.

Из-за того, что было так сыро, Тобайасы не приезжали, как обещали, и в августе Джонатан Тобайас приехал один. Лиза заметила, что в волосах у него появилась седина. Может, из-за того, что с ним не было Виктории, он проводил больше времени в их доме, чем делал это в последние годы. Лиза не могла не слышать кое-что из того, о чем они говорили, так как Джонатан, похоже, думал, что когда человек читает, он глух ко всему вокруг.

Виктория, сказал он, уехала в Грецию с друзьями. Греция представлялась Лизе местом, где полно храмов из серого камня с колоннами и мраморными статуями и где боги живут в реках и на деревьях. Но вразрез с ее представлениями она услышала, что Виктория с друзьями нашли там пляжи, чтобы загорать на солнце, и большие гостиницы, удобные для жилья, именно это, как сказал Джонатан, они предпочли Шроуву или Алзуотеру.

Иногда, заметив, что Лиза оторвала взгляд от книги, Джонатан наклонялся ближе к Ив и начинал говорить шепотом: «шу-шу-шу», — точно так же, как, по ее воспоминаниям, бормотала Хетер. И Ив кивала, и выражала сочувствие, и что-то шептала в ответ. Лизу волновало, что Джонатан, кажется, считал, будто отсутствие Бруно только временное, и делало его отъезд как бы не столь определенным фактом.

— Я не могу не завидовать, Ив, — сказал как-то Джонатан солнечным днем.

Лето вернулось, и они все пили чай в саду, под вишней. Черешни созрели, став желтыми и красными, и на фасоли Ив появились ярко-красные цветы. Цветы кабачков имели форму желтых лилий, и на крыжовнике висели темно-красные бусины, но малиновая кожица бусин была покрыта волосками.

— Мне? — переспросила Ив. — Завидуешь мне?

— У тебя есть человек, с которым ты можешь быть счастлива. У вас хорошие отношения.

Лиза хотела, чтобы Ив отрицала это или даже попросила его не говорить об «отношениях». Она этого не сделала. Она искоса бросила на Джонатана таинственный взгляд из-под полуопущенных ресниц.

— Я не хочу, чтобы ты завидовал мне, — сказала она. — Я предпочла бы, чтобы ты ревновал.

Наступило молчание. Наконец Джонатан спросил:

— К нему?

— Почему бы нет? Как ты думаешь, что я чувствовала к Виктории?

Затем Ив встала и отнесла чайные приборы в дом. Вместо того чтобы последовать за ней, Джонатан остался сидеть на траве, выражение лица у него было мрачным. Он вытянул из травы маргаритку и обрывал лепестки. Лиза подумала, что он постарел. Лицо утратило былую свежесть, и на лбу появились морщины. Его глаза когда-то сверкали пронизывающей синевой, но цвет их потускнел, как синяя фарфоровая ваза с грязной водой.

Лиза ожидала, что он поужинает с ними, а возможно, и переночует. Займет, возможно, место Бруно в постели рядом с Ив. Но он не остался даже разделить с ними вечернюю трапезу и ушел около семи. На следующий день Ив показалась Лизе особенно довольной и счастливой, и Лиза связала это с появлением Джонатана у их двери в девять утра, он зашел попрощаться перед возвращением в Лондон.


Шон сказал:

— Ты рассказываешь о том, что случилось пять лет назад, верно?

Лиза кивнула. Они лежали теперь в постели, тесно прижавшись для тепла друг к другу под двумя стегаными одеялами. Шон купил второе одеяло, увидев его на подходившей к концу распродаже. В фургоне по ночам стоял пронизывающий холод, но если они оставляли включенным обогреватель, утром на стенах образовывались капельки и струйки воды и подушки становились влажными. Лиза, голова которой покоилась на плече Шона, чьи руки крепко обнимали ее, думала о теплых сухих неделях, о своей спальне с широко открытыми по ночам окнами, уроках, уроках, уроках каждый день в саду и об Ив, которая говорила:

— Видишь, если бы ты ходила в так называемую приличную школу, у тебя сейчас были бы каникулы, ты ничему не училась бы, а просто бегала бы на воле.

— Это было, наверно, во время бури? Или, как говорили, урагана? Я помню, потому что мне тогда только что исполнилось шестнадцать, я получил свою первую работу и должен был вставать в пять утра. Я был дома в кухне, готовил себе чай, и дуб, который рос у двери, вырвало с корнем, и он проломил крышу. Это была всего лишь пристройка с односкатной крышей, наша кухня, и крыша раскололась, как яичная скорлупа. К счастью, я быстро отскочил, сообразив. Это был, должно быть, сентябрь.

— Это был октябрь. Октябрь, пятнадцатое число.

— Какая память! Думаю, у вас в Шроуве повалило много деревьев. Поэтому ты запомнила, верно? День Урагана, последний день, которому она дала имя.

— Ты не должен торопить меня, Шон. Я скоро подойду к этому. Ураган наделал много бед в Шроуве, мы оказались в одном из самых пострадавших мест, и ты поймешь, почему я помню это, точную дату и все остальное. Но сначала произошло нечто другое.

Надворные постройки в Шроув-хаусе использовали редко. Когда-то там были конюшни и был каретный сарай. Конюшни были построены в том же архитектурном стиле, как дом, из маленьких красных кирпичей с белой облицовкой, фронтон центрального здания и над ним башня с часами, циферблат которых был синим, а часовые стрелки позолочены. Флюгер на башне был в виде бегущей лисицы с вытянутым пушистым хвостом.

Мистер Фрост держал в конюшне, слева от каретного сарая, свои газонокосилки, большую, на которой он ездил, и маленькую, которой окашивал цветочные клумбы. Там хранили и другие садовые инструменты, а также приставную лестницу и мощный пылесос. Насколько Лиза знала, никто никогда не ставил в конюшни машины. Возможно, это и было при жизни старого мистера Тобайаса, но Джонатан всегда оставлял свою машину во внутреннем дворе перед конюшнями, и гости также оставляли там свои машины. Конюшни были, по правде, бесполезны, никто в них не заходил, и их не сносили, как объяснил Лизе Джонатан, только потому, что они были красивыми, а также занесены в список. Это означало, что они имеют историческую ценность и их нельзя разрушать.

Лиза никогда не бывала внутри, хотя как-то раз видела, как мистер Фрост выехал из секции около каретного сарая на маленьком тракторе, который тащил косилку. Она пришла обыскать конюшни как последнее укрытие.

Много лет она уже не нуждалась в библиотечной стремянке, чтобы дотянуться до верха картинной рамы, где лежал ключ от телевизионной комнаты. К двенадцати годам Лиза была почти такого же роста, как Ив, и обещала намного перерасти ее к тому времени, как станет взрослой. Так или иначе, Ив давно не прятала ключа и далее не вынимала его из замка. Она, должно быть, решила, что теперь Лиза слишком взрослая, чтобы поддаться чарам телевизора, слишком зрелая, чтобы интересоваться тайнами запертой комнаты, или вполне приспособилась к строго уединенному образу жизни. В те дни Ив даже затаскивала в ту комнату пылесос в присутствии Лизы и, казалось, считала естественным, что дочь даже не спрашивает, что это за коробка с экраном.

Стремянка, которую ей не удалось найти, понадобилась Лизе с совершенно иной целью, именно с той целью, для которой она была предназначена. «Исповедь английского курильщика опиума» стояла на верхней полке, до нее было не дотянуться. До книги, вероятно, не дотянулся бы и Джонатан, а его рост был шесть футов три дюйма. Хотя Лиза знала, что прошло два года с тех пор, как она отнесла лесенку обратно в библиотеку, и что она несколько раз пользовалась ею с тех пор, она все же поискала стремянку за длинными шторами в маленькой столовой.

Вернувшись в библиотеку, Лиза поняла, почему лесенку переставили. В темном, самом дальнем от окон, углу стояла новая лесенка — на этот раз деревянная, возможно, из темного дуба и почти невидимая на фоне темного дубового паркета, где кончался ковер. Вообще-то это была вовсе не стремянка, она больше походила на пролет лестницы, состоявший из трех ступенек. Но Джонатан, вероятно, прихватил стремянку с собой, когда уезжал в августе. Даже не пытаясь сдвинуть ее с места, Лиза поняла, что и встав на последнюю ступеньку она все равно не дотянется до верхней полки.

Она обшарила весь дом в поисках пропавшей стремянки. Ив сказала, что Лиза недостаточно взрослая, чтобы читать Куинси, она не поймет «Исповеди», у нее будет уйма времени, чтобы прочитать книгу, когда она станет старше. И Лизе даже не очень хотелось достать эту книгу, когда она пришла в библиотеку. Заглавие привлекло ее внимание, так как казалось, что оно имеет какое-то отношение к тем наркотикам, рассказ о которых она слышала по телевизору. Но теперь ей захотелось достать эту книгу. Она захотела ее, потому что не могла ее получить, не могла добраться до нее, книга стояла там, под потолком, в выцветшем синем переплете с выцветшими позолоченными цветами на корешке, самоуверенно расположившись на недосягаемой высоте, никем не востребованная многие годы, возможно лет сто.

Стремянки не могло быть ни в одной из спален, но Лиза обыскала спальни. Она нашла одежду, которая, должно быть, принадлежала Виктории, в гардеробе той спальни, которую Лиза всегда считала самой красивой, большой светлой комнате, окна которой выходили на заливные луга у реки. Там висели юбка, джинсы и зеленая шелковая рубашка, которая была на Виктории, когда Лиза увидела ее впервые. Там была также вышитая белая хлопчатобумажная ночная сорочка и такого же цвета халат. Похоже, что Виктория спала в этой комнате, тогда как Джонатан спал в большой комнате в передней части дома. Стремянки не было и там, и ни в одном из стенных шкафов, не нашла она ее и внизу, в комнатах, расположенных рядом с кухней, в подсобке, буфетной, прачечной, продуктовом шкафу и кладовой.

Лиза вышла из дома и направилась к конюшням. Она слышала приглушенное жужжание газонокосилки мистера Фроста, доносившееся с участка лужайки за кустарниками. Конюшни никогда не запирали. У них не было замков на дверях, хотя на каретном сарае висел замок, соединявший ручки двойных дверей. Непонятно почему, но Лиза оставила напоследок осмотр той части, где держали газонокосилку, что было странно, потому что это было самым подходящим местом для стремянки. За исключением места, где держали инструменты, конюшни были совершенно пусты. Она не смогла открыть двери каретного сарая, но заглянула в них сквозь щель. Это были старые двери с довольно большой щелью между створками. Лизе удалось только разглядеть, что внутри стоит машина.

Стремянка была прислонена к стене между тем местом, где стоял трактор, и маленькой газонокосилкой. Лиза забрала стремянку в дом, отнесла в библиотеку и взобралась по ней, чтобы достать «Исповедь английского курильщика опиума». Лишь когда она спускалась с книгой в руке, ее внезапно совершенно потрясла мысль, что в каретном сарае, где прежде было пусто, стоит машина.

Мистер Фрост был теперь на виду — он объезжал на своем тракторе по кругу большую лужайку, на руках у него были перчатки, на ушах — теплые повязки. Он не видел ее. Лиза поставила на место стремянку, потом, основательнее продумав предстоящий план действий, снова вынесла стремянку и прислонила к запертым дверям сарая. Высоко наверху, под фронтоном, были два маленьких окна.

Лиза поднялась на верхнюю ступеньку. Она забралась достаточно высоко, чтобы заглянуть внутрь сарая поверх подоконника. Машина стояла на полу посередине, и вокруг было полно свободного места. Даже забравшись так высоко, Лизе не удалось рассмотреть марку машины, но она увидела пластинку регистрационного номера с буквой, стоявшей после цифр, а не перед ними. В сарае было не очень темно, и Лиза разглядела цвет машины: темно-коричневый, жженая сиена из коробки с красками Бруно. Бруно уехал, но это была машина Бруно, «ланчия», которая принадлежала матери Бруно в течение десяти лет и проехала только семь тысяч миль.

Звук приближающейся газонокосилки заставил ее оглянуться. Мистер Фрост слез со своего трактора, чтобы открыть двери конюшни. Он никогда не тратил лишних слов, он был не из тех взрослых, которые обязательно поинтересовались бы, что она делает.

— Смотри не упади, — сказал он.

Возвращаясь домой с книгой в руках, Лиза вспоминала ту ночь после отъезда Бруно, как она так неспокойно спала и видела так много снов, что утром не знала, что ей приснилось, а что было наяву. Машина, шум которой она слышала… это была машина Бруно. Она слышала, как Ив перегоняла машину Бруно сюда, чтобы спрятать ее в каретном сарае.


Шон заснул.

Лиза гадала, как давно он спит и в каком месте ее рассказа он перестал слушать. Шехерезада. Засыпал ли король, или султан, или кто там он был, пока она рассказывала свои истории? И не было ли это действительной причиной того, что сказки свои она так и не доводила до конца? Потому что ее муж засыпал первым?

Шон слегка похрапывал. Лиза перевернула его на другой бок, спиной к ней. Еще об одном она думала: занимались ли Шехерезада и султан любовью, прежде чем она приступала к своей истории, или посреди ее, или когда-нибудь в другое время? Они, должно быть, делали это, иначе зачем бы ему жениться на всех этих женщинах, верно? Об этом ничего не было сказано в книге, которую она читала. И не должно было быть, подумала Лиза, такие вещи удаляют из изданий, предназначенных для детей. Даже для детей, которые видели то, что видела она.

Невидимая в темноте, она снисходительно улыбалась про себя над слабонервным Шоном. Лиза не рассказала ему о том, как пахли испачканные тряпки, а также, щадя его чувства, умолчала о красных отпечатках пальцев на каменном полу маленького замка. Наверху, под сводчатым потолком, среди балок, паук поймал ночную бабочку «мертвая голова» в свою пыльную паутину. Шон не захотел бы услышать и об этом, редкая ночная бабочка давно погибла, запутавшись в пыльной паутине, но рисунок черепа на ее спинке все еще слабо поблескивал.

15

Заброшенный аэродром поблизости от места, где стоял автоприцеп, позволял Лизе учиться водить машину. Шон садился на место для самоубийц — как он это называл, — а она гоняла по старым взлетно-посадочным полосам и учила разворот в три приема около полуразрушенного ангара.

— Ты сдашь свой экзамен на самую высокую оценку, — сказал Шон.

С наступлением ноября Лиза все чаще и чаще думала об Ив и о суде над ней, который должен, конечно, состояться. Сейчас Лиза жалела, что раньше, имея на то возможность, она не разузнала больше насчет преступлений, правосудия и судебных разбирательств. Ив, наверное, знала все это и могла бы рассказать ей.

Например, будут ли держать Ив здесь, в этом городе, откуда когда-то отправлялся поезд? Или ее будут судить далеко, в Лондоне, в том месте, которое, кажется, называется Ньюгейт? «Надо мне когда-нибудь выбраться в Лондон, — думала Лиза, — абсурдно ни разу не побывать в Лондоне, даже Шон ездил в Лондон». И надо начать покупать газеты, но Лиза не знала, какую выбрать. Лиза уже видела достаточно газет и знала, что тонкие газеты с крупными заголовками напечатают только самые сенсационные или сексуальные части процесса, в то время как толстые газеты, с фотографиями политических деятелей, могут не напечатать вообще ни слова. По телевизору могут упомянуть о процессе только вскользь и в тот вечер, когда Шон смотрит свой футбол.

Жизнь в автоприцепе была нелегкой. Если хотелось быть в тепле, приходилось мириться с сыростью. Шону достался от фермера непромокаемый брезент, которым тот прикрывал стог сена от сильных дождей, и они натянули его прямо над автоприцепом. Это помогло, но внутри стало темно. Воду приходилось носить из ручья и кипятить. Невозможно было выстирать одежду или постельное белье, и его приходилось сдавать в прачечную, в десяти милях от стоянки и все еще работавшую. Они наполняли таз на два дюйма водой и пытались вымыться над ним.

Лиза приспособилась принимать тайком ванны у миссис Сперделл, беря на работу полотенце и очень часто ухитряясь принять ванну, когда миссис Сперделл даже была дома, следовало только дождаться, пока она не засядет за телефон. Миссис Сперделл часами разговаривала по телефону с дочерью или друзьями, а Лиза на две минуты залезала в ванну, прежде чем прибраться в ванной комнате. Но при этом миссис Сперделл раза два пожаловалась, что слышит, как через отверстие для затычки из ванны вытекает слишком много воды.

На школьных каникулах в середине года, когда мистер Сперделл также находился дома, принимать ванну стало невозможно, риск был слишком велик. Его кабинет был расположен наверху, рядом с дверью в ванную комнату, и он обычно сидел в кабинете или то и дело заходил туда. В тот день в конце октября, в понедельник, Лиза пришла в Аспен-Клоуз с твердым намерением принять ванну. Миссис Сперделл должна была выйти на час, к парикмахеру. Лиза подслушала, как она договаривалась по телефону о времени посещения. И поэтому она была разочарована, обнаружив, что мистер Сперделл дома, очевидно, поправлялся после гриппа, который свалил его неделю назад, в пятницу, в то время как он, по словам его жены, читал, «Королеву фей» Спенсера с английским классом уровня А.

Он не вставал, но у Лизы не было оснований думать, что он спит. Миссис Сперделл сказала, что он, возможно, встанет позднее и спустится вниз в халате. Тогда, если она к тому времени не вернется из парикмахерской, Лиза могла бы приготовить ему чашку чая. Миссис Сперделл надела свой новый плащ фирмы «Берберри». На голову она накинула пластиковый капюшон на случай дождя, не потому что шел дождь, его не было, но чтобы увериться, что капюшон при ней и ее прическа не пострадает на обратном пути.

Лиза подумала, что могла бы сделать то, что советовала сделать Шоиу. Ничего не зная о порядках в гостиницах, она все же понимала, что в них должно быть множество ванных комнат. Гостиница «Голова герцога», мимо которой она проходила по дороге в Аспен-Клоуз, должно быть, имела больше ванных комнат, чем любой частный дом. Если Шон не хотел платить за бассейн или душ, почему бы ему просто не войти в гостиницу, подняться наверх, как будто он остановился тут, найти ванную комнату и принять ванну? Кто узнает? Надо, конечно, не забыть прихватить с собой полотенце, он мог бы спрятать свернутое полотенце под пиджаком и, запасшись пластиковым пакетом, положить его потом туда, когда оно будет мокрым.

Это значит воровать горячую воду, заявил Шон, это нечестно. Он был шокирован ее предложением. Тогда ходи грязнулей, сказала Лиза. Она, не задумываясь, сделала бы это; и теперь она, возможно, сделает это на обратном пути, прежде чем встретится с ним после работы. Обнаружив, что планам ее не суждено воплотиться в жизнь, потому что она забыла полотенце, Лиза рассердилась и с шумом протопала в кабинет, волоча за собой пылесос.

У мистера Сперделла появились две новые книги с тех пор, как она убирала здесь в последний раз. Лизу совершенно не задевало то, что миссис Сперделл покупает новый плащ, или ходит в парикмахерскую, или может сколько угодно плескаться в горячей воде, или же то, что мистер Сперделл разъезжает на БМВ, выпущенном всего полгода назад, но она завидовала им из-за книг. Но это она не могла им простить, особую ненависть вызывал у нее мистер Сперделл, хотя во многих отношениях он казался приятнее своей жены. Лиза иногда видела его днем по пятницам, он возвращался домой незадолго до ее ухода. Новые книги, приобретенные им, были «Жизнь Диккенса» и «Собрание коротких рассказов» Саки.

Лиза готова была пожертвовать чем угодно, чтобы прочитать «Жизнь Диккенса»! Она не могла бы позволить себе такой роскоши, не сумела бы купить эту книгу, даже когда книга выйдет в мягкой обложке. Она мгновенно забыла о мистере Сперделле. Перестала прислушиваться к нему. «Диккенс» в коричневом с золотом переплете был у нее в руках, она сидела за столом, читая введение, когда он бесшумно вошел в комнату. Только из-за короткого сухого покашливания Лиза поняла, что он в комнате. Она подпрыгнула на стуле, не выпуская книгу из рук.

Мистер Сперделл был небольшого роста, настолько же худой, насколько толстой была миссис Сперделл. Лиза иногда думала, что они напоминают Джека Спрета и его жену, он не ел ничего жирного, а она — ничего постного. Он выглядел старым, старик, которому давно пора было бы уйти на пенсию, обвислые щеки и подбородок постепенно переходили в морщинистую шею, голова была лысой, кроме венчика волос на затылке. Поверх пижамы в полоску на нем был коричневый твидовый халат со шнуром, завязанным вокруг талии аккуратным узелком.

Его добродушная улыбка сняла камень с души Лизы. Ей не придется возвращаться теперь к Шону и говорить ему, что ее прогнали. Облегчение переросло в негодование, когда он сказал, все еще улыбаясь, извиняющимся тоном, как несмышленому ребенку: очень жаль, что в этой книге так мало картинок.

— Мне не нужны картинки, — ответила Лиза и поняла, что отвечает грубо.

Подняв вверх свои седые кустистые брови, мистер Сперделл спросил:

— Сколько вам лет?

Назвав свой настоящий возраст, Лиза слишком поздно вспомнила, что жене его она солгала.

— Мне почти семнадцать.

— Да, я так и предполагал — Некоторые из моих учеников не старше вас, только они предпочитают называться студентами. — Он протянул руку за книгой, и Лиза вернула ее хозяину. — Благодарю вас. Я еще не прочитал ее.

Не имея ни малейшего представления, как ей разговаривать, она вообразила, что таким образом ведут себя учителя. Распоряжаются. Отдают приказы. Делятся знаниями. Пока она размышляла над этим, мистер Сперделл поделился кое-какими знаниями.

— Диккенс был великим английским писателем, кое-кто назвал бы его величайшим. Вы читали в школе его книги?

— Я не хожу в школу, — ответила Лиза и добавила : — Больше. Я теперь не хожу туда. — Неужели он вообразил, что она прогуливает школу, чтобы приходить сюда и работать на его жену? — Но я читала Диккенса. Я читала «Холодный дом», и «Давида Копперфилда», и «Оливера Твиста», и «Николаса Никльби», и «Повесть о двух городах».

Его явное удивление доставило ей громадное удовольствие. Лиза подумала, что он спросит ее, почему она оставила школу в таком юном возрасте, и приготовилась к чему угодно, но не к тому, что он укажет на несколько томов Диккенса в мягкой обложке и спросит ее, читала ли она «Нашего общего друга».

— Я рассказала вам, что я читала, — ответила Лиза, но на этот раз не так резко.

— Что ж, вы удивительная молодая леди. Не совсем та, какой кажетесь, верно?

Лиза подумала, что в его словах больше правды, чем он себе представляет. Она сменила тему разговора, спросила его, не хочет ли он, чтобы она приготовила ему чай, и когда он сказал, что с удовольствием выпил бы чашечку, спустилась с ним вниз по лестнице.

Миссис Сперделл вернулась раньше, чем закипел чайник, и принялась подробно излагать своему мужу какую-то длинную историю о том, как парикмахерша встретила в журнале упоминание об их дочери, написавшей письмо в редакцию относительно закона о семье. Парикмахерша — «оказавшаяся очень умненькой девушкой» — вырезала письмо, но забыла принести его. Принесет в следующий раз. Филиппа такая скромница, что ни словечком не обмолвилась об этом. Она не поделилась этим и со своим отцом, правда?

Пока они обсуждали этот вопрос, Лиза вернулась наверх. Она закончила убирать в кабинете, постелила постель мистера Сперделла, если уж он встал, и прошлась с пылесосом по ковру. К тому времени, когда ей пора было уходить, миссис Сперделл расплатилась с ней, выудив из копилки на подоконнике пятифунтовую бумажку и воскликнув, что по ошибке приняла десятипенсовую монету за пятидесятипенсовую. Тем временем в кухне появился ее муж и протянул Лизе «Нашего общего друга» и «Лавку древностей»:

— Мне хотелось бы получить их обратно через какое-то время, но никакой спешки нет.

— Тебе лучше бы написать свое имя на чистом листе в начале книги, дорогой, — сказала миссис Сперделл. Она рассмеялась, вспомнив что-то. — Помнишь, как Джейн писала на внутренней стороне обложки своих книг: «Эта книга украдена у Джейн Сперделл»?

Это было чрезвычайно грубо, но Лиза не обратила на это внимания. Как замечательно получить что-то новое для чтения. Она пыталась читать подольше «Жизнь Мэри Уолстекрафт», продлевая удовольствие, но это действовало на нервы. В том, что мистер Сперделл дал ей «Нашего общего друга», было нечто забавное, какое-то странное совпадение, потому что именно эту книгу она пыталась прочитать, когда закончила «Исповедь английского курильщика опиума». Ив оказалась права относительно той книги, Лиза еще не доросла до нее, так же как не доросла еще и до «Нашего общего друга», но теперь книга попала в ее руки вовремя.

Лиза начала читать книгу в тот вечер, когда вернулась домой после того, как обнаружила в каретном сарае Шроува машину Бруно. Как ни странно, ей даже в голову не приходило рассказать Ив о своей находке или спросить ее, почему машина оказалась там. Лиза подумала, что знает почему, а потом уже не была уверена, правильны ее предположения или нет. Это могло означать только то, что Бруно вернется, что по какой-то причине он оставил машину на хранение Ив, что он не уехал навсегда. Ив сказала, что он не вернется, но Лиза больше не доверяла Ив безоглядно, та не всегда говорила правду.

Сосредоточенно проведя в размышлениях над этим целый час, она отложила в сторону де Куинси и попробовала читать «Нашего общего друга». Возможно, она устала, потому что ей не удалось продвинуться дальше первой страницы. Лиза долго еще лежала без сна, думая о машине и о том, что случилось с Бруно. Никто не знал, где живет Бруно, кроме его матери, а теперь его мать умерла. Не знала его жена и друг жены, дантист. Знал агент по недвижимости, но ему ответила Ив.

В ту ночь Лизе приснилось, что Бруно все еще с ними, но собирается уехать. Его шелковистые каштановые волосы были стянуты на затылке тесемкой, так что ясно видны были две золотых серьги в ухе. И его лицо имело выражение даже более ангельское, чем обычно, как у святого на картине, и это так не вязалось с теми грубыми словами, которые иногда вылетали из этих ангельских уст. Во сне Лиза не видела, как он уезжает, Ив сказала ей, что Бруно уехал, и позднее Лиза услышала выстрел из ружья. Лиза гуляла по роще и услышала позади выстрелы. Но все это было во сне, не наяву. В ту, реальную ночь, после которой Ив сказала, что Бруно уехал, Лиза не слышала никаких выстрелов, она не слышала ничего, кроме того, как тяжелый предмет тащили вниз по лестнице и от дома отъехала машина.

Где находилась машина весь день? Бруно не уезжал на ней, иначе Ив не смогла бы ночью отправиться на ней в Шроув. Но машины не было там, ее не было на обычном месте, когда Лиза пришла домой. Так Ив где-то спрятала ее? Лиза понимала, что Ив могла бы спрятать машину где угодно, за березовой рощицей или под свешивающимися ветвями живой изгороди, она могла спрятать ее в нескольких шагах от сторожки, и Лиза ничего не заметила бы.


Увлекшись футбольным матчем, который транслировали из Германии, Шон некоторое время не мешал ей читать. Он не ждал, что она захочет смотреть футбол, как она не думала, что он станет читать Диккенса. У них была бутылка вина, купленная на распродаже в супермаркете, специальное недельное предложение.

Дождь хлестал по брезенту, покрывавшему автоприцеп. Воющий ветер с дикой силой бросал струи дождя на не защищенные брезентом окна, и они так звенели, что казалось, стекла вот-вот разобьются. Прицеп раскачивался и дрожал.

Лиза и Шон сидели, прижавшись друг к другу, закутав ноги стеганым одеялом. Пока Лиза читала о Юджине Рэйберне, Шон смотрел, как немецкая команда наголову разбила английскую. Шон, тяжело вздохнув, выключил телевизор и, сначала обняв ее одной рукой, начал расчесывать ей волосы. Сего стороны это был хитрый прием, Шон знал, какое чувственное удовольствие получала Лиза, вытягиваясь, как кошка, и выгибая шею, когда гребень пробегал по гладкой завесе темных волос.

Шон тихо спросил:

— Что случилось с ним, я имею в виду — с Бруно? Лиза закрыла книгу.

— Не знаю. Я хочу сказать, что не знала тогда. Я выяснила позже. — Она задумалась. — Тебе придется подождать, пока я не подойду к урагану.

— Ладно. Тогда что там с этими Тобайасами? Они расстались, верно?

— Только в следующем году. Но я больше не видела Викторию. Джонатан написал Ив о том, что живет в Алзуотере, а Виктория — в лондонском доме, и вскоре после этого Виктория совсем оставила его. Я думаю, что она уехала с кем-то.

— Так у твоей мамы снова появилась надежда?

— Да. Но это случилось не скоро. Я не знаю, как она отнеслась к разводу: они развелись через два года, Ив никогда не делилась со мной своими переживаниями по этому поводу. Я все-таки думаю, что она поняла, какую неправильную политику выбрала.

— Ей следовало бы вести себя более сдержанно, чтобы получить его, — заметил Шон.

— Или более легкомысленно. Если бы она ездила с ним во все эти места, куда он ее приглашал, даже иногда в Лондон; если бы она соглашалась на это, не думаю, что он связался бы с Викторией. Ив была красивее Виктории, и умнее ее, и Тобайас знал ее целую вечность, на ее стороне были все преимущества. За исключением одного: Ив никогда не уезжала из Шроува, даже на уик-энд. — Лиза подняла на него глаза. — А мне тоже следовало вести себя более сдержанно, Шон? Я была легкомысленной, правда? Сразу бросилась в твои объятия.

— О, ты. — Шон рассмеялся и, отложив в сторону гребень, крепко обнял Лизу. — Ты была совершенным ребенком и совсем не умела хитрить.

— Вот как? Мне рассказывать тебе про ураган?

— Подожди минутку, я наполню твой стакан. Есть кое-что, о чем мне хотелось бы узнать сначала. Неужели никто не приехал искать Бруно?

— Кому было искать? Если бы его мать была еще жива, тогда могло быть по-другому. Если бы он заявил, что хочет купить этот дом. Если бы он посетил нотариуса или кого-то, с кем надо иметь дело, когда покупаешь дом. Если бы дом матери еще не был продан и он ждал бы денег. Если бы он по-прежнему жил в тех комнатах над лавкой зеленщика. Но так случилось, что никто не знал, где он живет, и никому не требовалось связаться с ним.

— Дрожь берет, когда начинаешь думать об этом.

— Я вернулась в маленький замок, и все вещи Бруно исчезли: картины, полотна, краски и та куча тряпья. Все это исчезло, и помещение было убрано. Даже потолок, она вымыла потолок и смела паутину вместе с ночной бабочкой.

— То тряпье, чем, по твоему мнению, оно было испачкано? — Шон говорил тихо, неуверенно. — Ты никогда не думала, что это была краска, верно?

— Тогда думала. Теперь я думаю, что это была кровь.

Шон замолчал, его лицо помрачнело. Секунды через две он произнес:

— Тогда расскажи об урагане.

— Сначала еще одно. Та картина, которую Бруно написал с меня, внезапно появилась на стене нашей гостиной. Однажды утром я спустилась вниз, и она там висела. Ив убрала картину заката в Шроуве и повесила там вместо нее мой портрет.

— Зачем она сделала это?

— Не знаю. Портрет не был похож на меня, но, мне кажется, картина ей нравилась. Теперь я добралась до урагана.

Как бы для того, чтобы приободрить ее, ветер швырнул еще одну пригоршню дождя в окно за их спиной. Автоприцеп закачался. В ту ночь дождя не было, Ночь Бури, Урагана, Великого Шторма. Буря была сухой, сухая гроза, пришедшая с Атлантики, принесла с собой соль. На следующий день на окнах Шроува выступила соль, белая, как иней, сухие кристаллы, которые ветер высосал из моря.

— Листья на деревьях еще не облетели, — рассказывала Лиза, — это было хуже всего. Если бы ветви были голые, ураган не вырвал бы с корнем деревья, но они все были покрыты листвой, ведь настоящий листопад начинается лишь в ноябре, и листва превратила верхушки деревьев в громадные паруса.

— А вы были в сторожке, ты и твоя мама?

— Где же нам было быть еще? Мы никогда никуда не уезжали.

Лиза проспала бы все это, хотя вокруг стоял жуткий грохот. В одиннадцать лет дети спят так крепко, что она проспала бы и бомбардировку. Ив разбудила ее. Ив, которая ничего не боялась, была напугана. Она разбудила Лизу за компанию, чтобы рядом была живая душа, чтобы не чувствовать себя одинокой, когда вокруг мир распадается на части.

Ураган налетел в начале пятого утра, когда было совсем темно и ветер ревел в долине, как невидимый поезд, поезд-привидение. Настоящий поезд, который когда-то проезжал по долине, не производил такого страшного шума, как этот. У них еще горело электричество, когда Лиза спустилась вниз, протирая глаза, оглядываясь вокруг, но свет погас, когда она вошла в гостиную. Где-то там ветер повалил линию электропередачи.

— Что это? Что случилось?

Ив сказала, что не знает, она никогда не слышала, чтобы ветер завывал с такой силой.

— Не в этой стране. У нас не было ураганов.

— Может, это не ураган, — сказала Лиза. — Может, это конец света. Апокалипсис. Или атомная бомба. Кто-то сбросил атомную бомбу.

Ив, расставлявшая свечи в банках из-под джема, спросила, откуда Лиза знает о таких вещах. Как она узнала об Апокалипсисе? Кто рассказал ей об атомных бомбах? «Телевизор», — подумала Лиза. Она не ответила.

— Конечно, это не бомба, — успокоила ее Ив.

Пламя свечи опадало, когда дрожали окна. Порывы ветра проникали даже сюда. Занавески надувались и хлопали по стеклам. Ив попыталась включить радио, но потом вспомнила, что оно тоже работает от электричества. По той же причине она не могла приготовить чай. Ближайшая бензоколонка находилась в пяти милях. Лиза подумала, в каком уединении они жили, ближайшее жилье в той деревне, где Бруно чуть не купил дом, находилось на расстоянии двух миль. Как будто их высадили на необитаемый остров посреди бушующего моря.

Прижавшись лицом к дрожащему стеклу, Лиза посмотрела в окно. По-прежнему было еще слишком темно, и за завитками плюща, овивающего сторожку, пока с него не облетели листья, ничего не было видно. Плети вьющегося растения струились по ветру, как развевающиеся волосы, задергивая окно черным занавесом. Страшный грохот, раздавшийся неподалеку, отбросил ее на середину комнаты.

— Отойди, — сказала Ив.

Черепицы с крыши отлетали одна за другой, три черепицы упали на землю, и каждая с резким треском разбилась о камни. Ветер был порывистый, но постоянный. Он все время дул с неутихающей силой, но временами проносился шквал, подобный раскату грома, он набрасывался на деревья и покрытые листвой ветви, прокладывая себе дорогу между стволами деревьев, среди кустов. Каждый порыв сопровождался воем и заканчивался оглушительным грохотом. Земля дрожала, и почва вздымалась.

— Деревья, — произнесла Ив и повторила: — Деревья.

Ее лицо побелело. Она зажала уши руками, потом уронила руки и сжимала, ломая их. В смятении Лиза наблюдала, как Ив мечется по комнате. Ведь все это происходило в Шроуве, в Шроуве, который значил для нее больше всего на свете. Это были деревья Шроува, и при каждом близком или отдаленном треске Ив вздрагивала. Однажды она прижала руку ко рту, как бы для того, чтобы остановить рвущийся из груди крик.

Около шести начало светать. Заря возникла в виде желтой полоски по восточному краю горизонта. Лиза пробралась в кухню, чтобы посмотреть на нее, так как Ив не позволяла ей подняться наверх.

Ветер нисколько не утратил своей разрушительной силы с распространением бледного света, но, казалось, свет подпитал его новой энергией, он ревел, раскачивал ветви и кружил с пронзительным свистом. Покрытая листьями ветвь пронеслась по воздуху и с грохотом свалилась на землю. Стены сторожки дрожали. Окна дребезжали. Лиза наблюдала, как отступала с неба темнота, синевато-серая полоска обесцветилась, серый цвет побелел и открылась масса высоких, кучерявых, стремительно летящих облаков.

Вишневое дерево лежало поперек сада, его ветви и плотная листва распростерлись по лужайке, клумбам с цветами, огороду Ив, его корни торчали вверх темно-коричневыми нитевидными пальцами. Пока она наблюдала за этим, свистящий ветер, невидимый паровоз, налетел на ясень, который рос в конце аллеи, и гигантское дерево закачалось. Казалось, оно держится в подвешенном состоянии, потом оно согнулось и свалилось, исчезнув из поля зрения Лизы и внезапно оставив пустое пространство там, где всю ее жизнь стояла эта могучая, прочная, покрытая листвой преграда. Лиза охнула, прижав руку к губам.

— Отойди, — приказала Ив. — Не смотри.

Только в полдень буря улеглась. Ив попыталась выйти еще раньше, но ветер загнал ее обратно. Сломанные ветви и сучья, сухие листья покрывали сад перед домом и лужайку. Створка ворот Шроува была сорвана с петель и не открывалась, усики паслена застряли между ее причудливыми железными завитушками.

Лиза никогда не видела свою мать в таком трагическом состоянии. Даже весть о браке Джонатана Тобайаса она перенесла легче. Она была не просто несчастна, она утратила душевное равновесие. Вид поваленного вишневого дерева заставил ее разрыдаться, и она непрерывно кричала, что это неправда, это не может быть правдой.

— Не верю, не верю! Что происходит? Что случилось с нашим климатом? Это безумие.

Из окон сторожки они многого не видели. Бальзамник устоял, хотя утратил одну из своих ветвей, но упавшие деревья загораживали их обзор со всех сторон. Похоже было, будто сторожка окружена баррикадами из стволов деревьев и поломанных ветвей, как будто ветер преднамеренно и со злым умыслом построил эти баррикады, чтобы взять их в плен. Они находились внутри крепости из бурелома. Лиза понимала, что им не удастся перелезть через стволы и пробраться сквозь покрытые листьями сучья, чтобы войти в парк через главные ворота. В конце концов в три часа дня они перелезли через громадный сук бальзамника, который преграждал им дорогу.

Лиза чувствовала себя очень маленькой и одинокой, но ей приходилось держаться как взрослой и не цепляться за руку Ив, пока мать сама не сжала ее ладошку. Держась за руки, они пробрались к воротам Шроува. В парке опустошение ощущалось повсюду, поваленные деревья и кустарники громоздились кучами там, где упали, опустошение, словно от рук человека, прошептала Ив, как поле после битвы, изображенное на картине. Обломки деревьев стояли с расщепленными стволами, устремленными в небо. Птичье гнездо, громадное сооружение из толстых сучьев, переплетенных тростником, было сорвано с когда-то высокой верхушки дерева и преграждало им путь.

— Рай уничтожен, — сказала Ив.

Два громадных кедра исчезли. Липы попадали, как и большая часть старых деревьев, остались только стройные гибкие березы и маленькие пирамидальные грабы. Парку был нанесен значительный ущерб, но ветер пощадил дом, который стоял, спокойно глядя на них своими стеклянными глазами, полностью уцелевшими, его крыша осталась нетронутой. Не выдержала напора только каменная ваза, которая свалилась с колонны у подножия лестницы.

Бледное солнце, слабое и водянистое, хотя дождя не было, сверкало, как серебряная лужица, посреди спокойно скользящих облаков. За садом, за заливными лугами виднелось множество поваленных ив и расщепленных тополей, за сверкающей рябью реки, на высоких холмах, покрытых лесами, зияли пустоты, как будто ножницы выстригли дыры в ткани.

Воздух пах сорванной зеленью и солью, принесенной с далекого моря. Вокруг царила тишина, не слышно было птичьего гомона, только ржанка издавала свой таинственный вопль, кружа над ними.

— Ив была в ужасном состоянии, — объяснила Лиза Шону. — Она будто потеряла близкого человека. Что ж, как мне кажется, любой на ее месте чувствовал бы себя так же. Понимаешь, ты читал в книгах о людях, которые рвут на себе волосы? Она делала почти то же самое. Я нашла ее в нашей гостиной с зажатыми в руках прядями собственных волос. Она стонала, плакала и металась, как будто испытывала непереносимую боль. Я не знала, что делать. Я никогда не видела ее в таком состоянии.

Интересно, переживала бы она хоть вполовину, если бы погибли не деревья, а я? Вот тогда я впервые почувствовала, что Шроув значил для нее гораздо больше, чем я. Это испугало меня, и я не знала, что делать.

Понимаешь, не было ни одного человека, к кому я могла бы обратиться. Никого. Ну, приехал молочник, но от него не было пользы. Поезда теперь больше не ходили, и он говорил только о погоде, а я пресытилась разговорами о погоде на всю жизнь. Мистер Фрост приехал, чтобы посмотреть, что можно сделать. Я сказала, чтобы он привез к ней доктора, и, по-моему, он решил, что я сумасшедшая.

— А что с ней такое? — спросил он, и я не смогла ответить ему, я понимала, что он думает, что одна из нас — то ли Ив, то ли я — сошла с ума.

— Ни один телефон не работает, — сказал он, — и, вероятно, пройдет не меньше недели, пока восстановят электричество.

Я осталась наедине с матерью и чувствовала свою беспомощность. Мне было только одиннадцать лет.

На следующий день Ив немного успокоилась. Она лежала на диване. Сварить мы ничего не могли, но у нас были хлеб, сыр и фрукты. Я пошла в Шроув и нашла сверток с дюжиной свечей. Я нашла горелку, работавшую на сжиженном бутане, и нам удалось вскипятить на ней чайник и сварить яйцо, хотя на это ушел не один час. Днем Ив заснула, и я вышла в лес, в ту его часть, которую мы называли своим лесом.

Ей-богу, не знаю, почему я пошла туда. Я не была расстроена так сильно, как Ив, но я видела так много упавших деревьев и разрушения, что мне хватило на всю жизнь. Но я все же пошла в тот лес. Возможно, я подумала, что если ветер не произвел там больших разрушений, если лес по какой-то причине избежал этого, тогда будет что рассказать Ив и развеселить ее.

Потом я пожалела, что пошла. Лучше бы я осталась с ней дома. Это доставило мне столько переживаний.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Шон.

— Поймешь. Все дело в том, чтб я нашла там, — сказала Лиза.

Как только Лиза подошла ближе к лесу, к тому, что недавно было лесом, она поняла, что ее надежда напрасна. Издалека не было видно того, что лежит за передними деревьями, поэтому накануне они с Ив ничего и не заметили, так как дубы и орешник, росшие на опушке, уцелели. Подобно смерчу, ураган прорвал внешнее кольцо деревьев и, оказавшись внутри, повел себя как взбесившееся животное, кружа и разрушая все, что можно было разрушить в пределах досягаемости.

Не совсем все, как увидела Лиза, осторожно пройдя между уцелевшими дубами. Несколько молодых деревьев все еще стояли. То здесь, то там гигант оказал сопротивление стремительной атаке; одно-два больших дерева были наполовину вырваны из земли, их окончательное падение отсрочилось. Однако между ними все подверглось опустошению.

Листья на упавших стволах и ветвях сохранили свою свежесть. Они все еще как бы росли на веточках, отходивших от крупных ветвей, которые являлись частью живого укорененного ствола. Море листьев лежало перед ней. Ветер утих, ощущалось только слабое дуновение, шутка природы, играющей с разрушением, отчего трепетали все листья, зубчатые листья дуба и остроконечные листья вишни, пятипалые орешника и овальные листья бука. Море листьев простиралось вокруг темной дрожащей пучиной, из которой здесь и там высовывался поднятый вверх корень, как плавник или оторванный хобот, как труба потерпевшего кораблекрушение парохода. Это напомнило Лизе море после шторма на картине в библиотеке Шроува, так как настоящего моря она никогда не видела.

Она немного постояла там, просто наблюдая. Потом побрела по морю зелени. Как только она ступила в него, придуманный ею образ исчез, сравнение оказалось неудачным. Это нисколько не было похоже на шаганье в воде, Лизе приходилось пробираться через завалы. Где когда-то были тропинки и полянки, сейчас валялись поломанные деревья и плети ежевики, Лиза то и дело спотыкалась о скрытые листвой пни, и расщепленные стволы преграждали ей путь.

Еще накануне Лиза не поверила бы, если бы ей сказали, что она не сможет найти дорогу в лесу. Но так оно и было. Все стало другим. Ветер нанес лесу непоправимый ущерб и создал почти непроходимые завалы там, где за день до этого возвышались ряды деревьев, в таинственную чащу вели тенистые зеленые тропинки. Теперь все было разорено, хоть все, как ни странно, оставалось тем же самым. Не здесь ли, например, стоял тот большой одинокий бук, такой раскидистый, что огромные ветви его образовывали вокруг глубокую тень с радиусом в пятьдесят ярдов, и там не росли ни трава, ни кусты? И не здесь ли стояли те лиственницы, хвойные деревья, сбрасывающие листья зимой, но зеленеющие новыми иголочками весной? Лиза не могла бы ответить на эти вопросы, но когда она нашла бук, поваленный и лежавший на земле, увидела его громадный ствол, серый, как влажная шкура тюленя, увидела его вывернутые корни в комьях земли и присыпанные камнями, когда она увидела это, ей захотелось заплакать, как плакала Ив.

Продираясь вперед, карабкаясь через поваленные стволы и раздвигая плотную, густую листву, Лиза бесцельно прокладывала себе дорогу, сама не понимая, чего ищет. Неужели нигде не осталось того, что было прежде? Куска леса, чудесным образом не затронутого ураганом?

Одно такое место она нашла. Оно уцелело только потому, что там, на полянке, на которую она вышла, не росли деревья. Лиза знала, где она сейчас находится: в самой глубине уничтоженного леса, в его центре, где когда-то кольцо вишневых деревьев и диких груш окружало поросшую травой лужайку. На пне, стоявшем в центре, она иногда раскладывала завтрак.

Лиза направилась туда сейчас и села на широкий, плоский, гладкий пень. Она оглянулась вокруг, осознав в первый раз окружавшую ее тишину. Не раздавалось пения птиц. В лесу всегда были птицы, но когда налетел ураган, они исчезли.

Большинство грушевых и вишневых деревьев валялись на земле, самая большая и старая вишня угрожающе накренилась. Лиза задумалась над тем, можно ли будет спасти эти полуповаленные деревья, нет ли какого-то способа предотвратить их падение и поддержать их? Кому до этого дело? Поднявшись, она пробралась к накренившейся вишне, положила руки на ее ствол. Он держался крепко, так же устойчиво, как вертикально растущее дерево.

Сейчас ничего нельзя было сделать, оставалось только вернуться, попытаться найти дорогу обратно через хаотическое нагромождение сломанных ветвей. Лиза нырнула под нависшую ветвь груши, посмотрела вниз и отпрянула, отпрыгнула назад, ударившись головой о сук. Она почти не ощутила боли. У нее перехватило дыхание, она прижала руку ко рту, хотя не собиралась кричать.

Почти у самых ее ног, у самых ног, пока она не отступила на шаг или два назад, лежал длинный сверток, завернутый в мешковину. Лиза видела, что это был мешок, в котором, по словам Ив, обычно держат картошку, куча таких мешков валялась в конюшне Шроува, но этот мешок был покрыт слоем земли и гравия. И это был не просто мешок, это был сверток, внутри которого что-то лежало. Его горловина была завязана веревкой, уже почерневшей, а другая веревка перетягивала нижнюю часть свертка.

Нет, не горловину и нижнюю часть, как выразилась Лиза, но голову и ноги. Она подошла поближе, не испуганная, но изумленная. Поначалу эта находка заставила ее отступить и отпрыгнуть; но сейчас верх взяло любопытство. Что бы ни было внутри свертка, буря вырыла это из-под земли, приподняв корень дерева и вытащив мешок на поверхность из места захоронения.

Захоронение… Лиза почувствовала теперь запах. Это был запах, который она вдыхала впервые. Как ни странно, она поняла, что это был запах гнили, чего-то разложившегося, напоминающего ей… да, она знала, что это было… очень давно, когда приезжали Хайди и Руди. Одна из собак закопала мясную косточку, и через несколько недель Ив, работавшая в саду, вырыла эту косточку, прогнившую, червивую, зеленую, как нефрит…

Лиза опустилась на колени. Она задержала дыхание, почему-то зная, что надо задержать дыхание. В мешке у горловины свертка, как раз над бечевкой, образовалась дыра. Лиза поковыряла вокруг, расширяя дыру. Материя внезапно поддалась ее усилиям, и волна мягких шелковистых темных волос выплеснулась наружу. Они выплеснулись ей на руки, густые и скользкие. Волосы рассыпались по ее рукам, и она держала их. Лиза отшатнулась, и ее вырвало на сломанные ветви.

16

— Это был Бруно? — спросил Шон.

Лиза кивнула.

— Бедняжка! Такие переживания не для ребенка.

Лиза предпочла бы, чтобы слово «переживание» Шон произносил правильно, но поправлять его было бессмысленно.

— Что ж, у меня они были. Я пережила это. Трудно даже представить себе такое. Знаешь, странное дело, но рвоту удержать нельзя. Это не подвластно твоему разуму, этим управляет тело. Я была полна любопытства, я хотела удостовериться, наверное, правильно будет сказать, заинтересовалась. Я знала, что это были волосы Бруно, я знала, что там лежит мертвый Бруно, а я не любила Бруно, я его ненавидела. Я была рада, что он мертв, но меня все равно вырвало. Странно, правда?

Шон не понял.

— Наверное, ты была ошарашена. И не знала, что делаешь.

Бесполезно упорствовать. Она прекратила попытки.

— Я не знала, что делать дальше. И ничего не могла сделать, кроме как вернуться домой и оставить этот сверток лежать там, пока на него кто-нибудь не наткнется.

— Давай расставим все по своим местам, — прервал ее Шон. — Она убила его, верно? Она настоящая злодейка, твоя мать, разве не так? Она убила его, как и того мужчину, на которого набросились собаки?

— О да, она убила его. Я не знаю как. Я ничего не сказала ей об этом. Мне было только одиннадцать, но я понимала, что она убила его… наверное, тут и говорить не о чем, если ты понимаешь, что я имею в виду.

Он не понимал. Лиза была в этом уверена.

— Но Ив, так или иначе, находилась в тяжелом состоянии. Она была подавлена, ее охватила глубочайшая депрессия, и так продолжалось довольно долго. Я не собиралась заводить с ней разговор на эту тему, что могло бы взволновать ее.

— Но кому-то ты должна была рассказать. Вроде Тобайаса или того старика… его, кажется, звали Фрост? Трудно было бы ожидать, что ты обратишься в полицию, в твоем-то возрасте, но, надо думать, они сделали бы это за тебя. Тебе не пришло это в голову?

В автоприцепе было темно. Лиза вгляделась в него в темноте и различила озадаченное выражение его лица.

— Она моя мать, — тихо сказала Лиза. Шон не ответил, и когда она продолжила рассказ о том, как все уладилось, как тело опять было спрятано, он воспринял это хладнокровно. — Ив убила его, потому что он угрожал всей нашей жизни, — объяснила Лиза. — Бруно хотел разлучить нас и заставить нас уехать из Шроува.

— Ладно. Не надо волноваться. — Шон помедлил. — Как она сделала это?

— Не знаю. Я не слышала никаких выстрелов в тот день, когда он исчез, но услышать было и невозможно, так далеко я находилась. Ты помнишь ту кровь на тряпках в маленьком замке? Мне кажется, что она воспользовалась ножом.

Шон слегка побледнел.

— Тебе не страшно было находиться с ней рядом? Я хочу сказать, что она могла бы наброситься и на тебя.

— О нет. — Лиза рассмеялась. — Я была как та птичка, которая живет в пасти крокодила, я находилась в безопасности там, где не выжил бы никто другой.

— Напрасно ты рассказала мне это, о мешке и волосах. Я не смогу заснуть.

— А я засну, — ответила Лиза и заснула очень быстро, обняв его за талию и прижавшись лбом к впадине между его лопатками. Если Шон и лежал без сна, преследуемый видениями, которые она пробудила, Лиза об этом ничего не знала.

Осторожность заставила ее на следующее утро вести себя тихо. Лиза вскипятила воду для чая и молча кое-как умылась над тазиком. Наверное, неразумно было сообщать Шону слишком много подробностей. Накануне она рассказала ему чересчур много, но впредь она будет умнее. Лизе не понравилось его замечание относительно полиции. Ив была арестована, несомненно, уже предстала перед судом, сейчас она находилась под стражей, но все еще оставалось, должно быть, много такого, о чем они не знали и что им не следовало знать.

В тот день Лиза не работала у миссис Спер-делл, тем не менее она сказала:

— Я поеду с тобой в город. — Это были практически первые слова, произнесенные ею за утро. Она прихватила с собой запасные ключи от машины.

Впервые она проехала с ним до автостоянки у супермаркета, заметив, где он поставил машину. Шон отправился на работу, а Лиза, купив в магазине «Макс и Спенсер» парочку банных полотенец, направилась как ни в чем не бывало в «Голову герцога», где не встретила никого ни в вестибюле, ни на лестнице.

В ванной комнате не было мыла. Ей следовало бы подумать об этом, но откуда она могла знать? Лиза все же приняла ванну, радуясь возможности понежиться в горячей воде, не боясь, что внезапно вернется миссис Сперделл, и вытерлась обоими толстыми пушистыми полотенцами. У выхода мужчина в костюме и галстуке спросил ее, не нужно ли ей помочь. Лиза ответила, что ищет миссис Купер. Она знала мало фамилий, поскольку круг ее знакомых был ограничен, и ей приходилось заимствовать их из художественной литературы или, как в этом случае, воспользоваться фамилией, придуманной Ив для уборщицы.

— Она остановилась в отеле?

Лиза ответила, что она приезжает сегодня или завтра. Мужчина просмотрел записи в своем журнале и сказал, что она ошибается, но пакет от «Макса и Спенсера», в котором лежали мокрые полотенца, подозрений у него не вызвал. Похоже, он совсем не рассердился и не жаждал отделаться от нее. Судя по тому, как он говорил о придуманной миссис Купер, рассуждал о том, где эта женщина могла бы остановиться, или что один из его служащих мог ошибиться, судя по тому, как он смотрел на нее и как разговаривал с ней, Лиза поняла, что она его очаровала. Как сказал бы Шон, у него крыша поехала.

Один только Шон выказывал ей такое восхищение, и она принимала это, не задумываясь над тем, что другие могут разделять его чувства. Теперь Лиза начала понимать, что его страсть к ней не была присуща ему одному, но возникла, вероятно, вполне естественно. Она почувствовала свою силу.

— Не стесняйтесь, заходите, если что-нибудь понадобится, — сказал ей вслед мужчина.

На автостоянке за супермаркетом она села в машину и включила зажигание. Лиза проехала по городу, осваивая то, чему Шон не мог научить ее на аэродроме. Как въезжать на холм, например, и как быстро останавливаться. Он, конечно, рассердился бы, потому что у нее не было водительских прав и страховки, но это не имело значения, потому что она не собиралась рассказывать ему.

Ей пришлось почти час ждать автобуса, чтобы вернуться обратно, и потом целую милю идти под дождем пешком от автобусной остановки.


Дни, последовавшие после обнаружения тела Бруно, навсегда запечатлелись в ее памяти. Это были темные дни, электричества не было, и они разжигали камин, чтобы согреться. Поскольку Ив почти ничего не делала, сидела, уставившись в стену, или пряталась в постель, Лиза постаралась, насколько это было в ее силах, расчистить сад перед домом, убрав все, кроме самых больших и тяжелых ветвей. Каждый день Лиза одна отправлялась в Шроув и приносила оттуда полезные вещи; зажигалки и фонари, керамические бутылки для горячей воды, консервы, кофе и сахар. Это было воровством, как догадалась она сейчас, хотя в то время ей это не приходило в голову.

Однажды днем она поднялась наверх, чтобы посмотреть телевизор. Лиза не связывала работу телевизора с электророзеткой, но поняла это, когда включила телевизор, а экран не засветился. Ее заинтересовало, работает ли телефон, хотя она ни разу не пользовалась телефоном, но он тоже оказался мертвым и не издавал ни звука, сколько бы кнопок она ни нажимала.

Они с Ив не имели представления о том, что происходит во внешнем мире. Вот об этом, как поняла теперь Лиза, Ив всегда и мечтала: оказаться в изоляции, быть отрезанной от всего, что лежит за пределами Шроува. Но едва ли она имела в виду изоляцию столь полную. Лиза подумала вдруг о радио в машине Бруно. Оно работало не от основной электрической сети, а, похоже, от самой машины, возможно, каким-то способом от мотора.

Радио Бруно рассказало бы им, что наделал ураган, а что, если весь мир подвергся разрушению, если навсегда исчезло электричество, если были уничтожены все телефоны? Но бесполезно было думать об этом. Лиза не знала, как завести мотор или включить радио, и даже если бы ей удалось выяснить это, машина была заперта в каретном сарае, а ключ где-то спрятан.

На следующий день этот вопрос утратил свое значение, так как приехали электрики, чтобы починить линию. Их фургон проехал мимо сторожки, подпрыгивая на отломанных сучьях и опавших листьях. Позднее, когда Лиза вышла погулять, она наткнулась на них, они залезли наверх, на высокие столбы, натягивали провода, и один из них, решив, вероятно, что она пришла из самого Шроува, крикнул Лизе, что телевизионная антенна сломана. Буря сорвала ее с крыши, и она висела над одной из труб.

Лиза не поняла, что он имеет в виду. Она никогда не слышала о телевизионной антенне. Для нее сложное устройство, обеспечивающее вещание и похожее на решетку в их духовке, было просто непонятным предметом на крыше, возможно, чем-то вроде флюгера. После того как электрики уехали, а свет и обогреватель снова заработали, Лиза отправилась в Шроув, чтобы посмотреть телевизор.

На этот раз он работал, но не так, как следовало. Изображение мелькало и вертелось, как будто кто-то поворачивал ручку, по экрану шли волнистые линии, делавшие его похожим на грубую холстину. Лица людей расплывались, а голоса их звучали так, будто все говорившие подхватили простуду.

Прошло много времени, прежде чем Лиза установила связь между плохой работой телевизора и сломанной духовочной решеткой на крыше. Она подумала, что телевизор просто испортился. Он был старый и испортился. Она чувствовала полную свою беспомощность, понимая, что ничего не может сделать, не рассказав Ив. Ее дневные просмотры закончились. Джонатан не смотрел телевизор, этот принадлежал его дедушке, и Джонатан, конечно, не стал бы покупать новый или чинить антенну.

Лиза понуро побрела к сторожке. Наблюдая за Ив, которая почти не разговаривала, а лишь заученно готовила ужин, в то время как мысли ее бродили где-то далеко, Лиза решила, что у ее матери не больше причин для скорби, чем у нее, только что потерявшей так много, потерявшей своего единственного друга.

Лиза намного повзрослела в недели, прошедшие после урагана. Она как будто стала старше на три или четыре года. Она узнала о таких вещах, о которых, как она была уверена, в одиннадцать лет не имеют ни малейшего представления Например, как находиться наедине с женщиной, почти лишившейся рассудка от отчаяния и скорби, в то время как чувствуешь, — да, она ощущала это даже тогда, — что как-то неправильно так страдать из-за вещи, из-за места, из-за клочка земли, из-за дома. Если Лиза так же сильно переживала из-за телевизора, то она была всего лишь ребенком, а Ив — взрослой женщиной. Но это вызьгеало у Лизы еще большую жалость к матери. Лизе приходилось заботиться о ней, быть ласковой, не волновать ее, уговаривать Ив заниматься тем, что отвлекало ее от грустных мыслей: давать уроки, делиться знаниями. Лиза иногда сидела над своими учебниками от раннего утра до позднего вечера только для того, чтобы отвлечь Ив от царящего вокруг разрушения и хаоса.

Второе, что помогло быстрому взрослению, было беспокойство о трупе. Ив похоронила его в первом попавшемся месте, потому что хотела его спрятать, ведь если бы его нашли, то у нее возникли бы серьезные неприятности. Лиза почерпнула смутное представление о такого рода неприятностях из чтения викторианских романистов. «Оливер Твист» был ее настольной книгой, а также «Женщина в белом». Вздергивают ли все еще убийц на виселицы? Она не могла спросить Ив. И что на самом деле означает повешение? За какую часть тела вешают человека? Гораздо больше Лиза знала об обезглавливании. О том, как отрубают головы, Лиза получила довольно подробные сведения из книг о Французской революции, о королеве Марии Шотландской и женах Генриха VIII.

Повесят ли Ив? Лизу охватывал страх, когда она думала об этом, она снова превращалась в ребенка, скорее пятилетнего, чем одиннадцатилетнего, который боится, что придут плохие дяди и заберут ее мамочку. Подобно Ив и погубленному лесу, она хотела спрятаться и притвориться, что на самом деле этого не существует. Кроме того, если бы она спросила Ив, как вешают преступников, та подумала бы, что это неспроста. Лиза не спрашивала. Они с Ив штудировали английскую литературу и историю и с утра до ночи занимались латынью.

Пока не наступил день, когда Ив вообще отказалась вставать. Она лежала в постели, отвернувшись лицом к стене. Лиза вышла из дому впервые за много дней. Это был последний день октября, 31-е, Хэллоуин, сухое, серое, ветреное утро.

Исковерканный лес выглядел иначе, потому что все листья засохли. Они не стали коричневыми, как листья на уцелевших деревьях, они остались зелеными, но засохли, свернулись и сморщились. Когда она пробиралась через бурелом, сухие листья шуршали под ногами. Из глубин леса доносился скрипучий крик фазана, и над своей головой, в одиноко стоящих деревьях, она услышала курлыканье голубей. Птицы вернулись.

Сердце сжалось у нее в груди (как она вычитала в книге), или, возможно, она почувствовала снова приступ тошноты, когда подошла к полянке, где находился плоский гладкий пень. Но на этот раз Лиза не испытала страха, что ее вырвет или что она почувствует запах гниющего мяса, так как сверток исчез.

На мгновение Лизу охватила настоящая паника, ей захотелось бежать куда глаза глядят. Кто-то пришел, нашел Бруно и унес его. Потом Лиза поняла, что случилось. Тело в мешке осталось на прежнем месте, оно было где-то там, внизу, внутри. Наклонившееся вишневое дерево упало и спрятало его. Вишневое дерево, которое она обхватывала руками, чтобы проверить, насколько прочно оно стоит, вовсе не было прочным, оно упало, как только подул ветер, и его широкий крепкий ствол придавил сверток, затолкав его обратно в могилу.

Лиза внимательно обследовала место. Незаметно было никаких признаков этого свертка, если не знать, что искать, если только не обращать внимания на уголок мешка, торчавший там, где от ствола вишни отходили нижние ветви. Лиза попыталась запихнуть его под ветки, но он не поддавался, тогда она натаскала ветвей и принесла полные охапки сучьев, набросав их сверху, чтобы скрыть то, что осталось от Бруно.

Никто не найдет его теперь, пока не придут люди расчищать лес. Лиза не думала об этом в то время, она просто почувствовала облегчение, поверив, что этот сверток спрятан навсегда, но всего через несколько дней грузовик привез много рабочих с пилами и топорами. Джонатан тоже приехал. Рабочие расчистили сад около сторожки, а потом принялись за упавшие и поврежденные деревья в парке Шроува.

Это очень взволновало Лизу. Она была уверена, что они двинутся в лес и начнут ворочать упавшие стволы и сучья. Весь день она не находила себе места, пока Джонатан не заметил между прочим, что «рощу» будут расчищать в последнюю очередь. Он часами сидел в коттедже около Ив, оба они вздыхали и качали головами над тем, что сделал ураган. Вероятно, пройдет не меньше двух лет, пока примутся за расчистку «рощи».

Ив поднялась с постели ради Джонатана и взяла себя в руки. Она вымыла голову и заплела косу на затылке, надела облегающую черную кофточку и красно-синюю юбку, она улыбалась и прихорашивалась ради Джонатана.

Он пришел и сделал то, чего Лиза не видела много лет: он обнял Ив и поцеловал ее. Когда Ив отослала ее наверх и велела писать там сочинение по истории — она называла это ее «домашним заданием», как будто Лиза не делала все свои уроки дома, — Лиза подслушивала под дверью. Она слышала, как Ив говорила Джонатану, что у Лизы короткие каникулы. Возможно, так и было. В таком случае то, что сказала Ив, не было, по большому счету, неправдой. Конечно, это зависело от того, что понимать под ложью. Это было ложью, если под ложью подразумевать намерение обмануть. Ив, конечно, намеревалась обмануть Джонатана, чтобы он думал, будто Лиза ходит в школу.

Они долго разговаривали о разрушениях, которые причинил ураган. Оба знали много статистических данных о том, что это был первый ураган в Англии за много сотен лет, и о том, сколько миллионов деревьев было уничтожено. Они разговаривали о Великой буре 1703 года. Все это было довольно скучно. После того как Лиза услышала, что лес, где лежит тело Бруно, будут расчищать в последнюю очередь, она решила идти наверх и взяться за сочинение о восхождении Наполеона Бонапарта. В эту минуту Джонатан сменил предмет разговора и сказал Ив, не вдаваясь в подробности, что Виктория оставила его ради любовника и оба они живут в Каракасе. Не было никакой надежды на воссоединение, в суде это называют «непоправимым распадом семьи».

Не успела Ив ответить, что было бы, по мнению Лизы, интересно послушать, как раздался громкий стук в парадную дверь.

Ив театрально воскликнула:

— Кого это там черт несет? — И потом со смехом объяснила, что это из некоей Дороти Паркер.

Стучавший в дверь оказался всего-навсего одним из рабочих, он искал Джонатана, чтобы спросить его о каком-то дереве: срубать его или оставить как есть, наполовину поваленным. Лиза поднялась наверх и, поскольку не была уверена, является Каракас столицей Венесуэлы или же Эквадора, заглянула в свой атлас.

Джонатан прожил меньше недели. Лиза была почти уверена, что одну ночь он провел в спальне Ив. Это было лишь подозрение, не более того, так как она не слышала, как они поднимались наверх, беспробудно проспав всю ночь, а когда спустилась вниз утром, Джонатана уже и след простыл. Но она стала старше и начала относиться более внимательно к подобным вещам.

В январе ей исполнилось двенадцать.


В следующий раз Лизе предстояло работать у миссис Сперделл днем, так что у нее хватило времени причесаться так, как причесывалась Ив по особым случаям — заплести толстую косу на затылке. Так она выглядела на несколько лет старше, решила Лиза. Она захватила с собой книги, которые ей дал мистер Сперделл.

Мистер Сперделл редко возвращался домой до ее ухода, но в тот день он пришел раньше, а через десять минут после него приехала женщина в красной машине. Протирая окна в спальне, Лиза увидела, как она идет по дорожке к парадной двери. Она была высокой и красивой, одета как мужчина, с темно-каштановыми волосами, стянутыми в пучок на затылке. На ней был темно-серый брючный костюм в тонкую полоску и красная шелковая рубашка. Но самым привлекательным в этой женщине было ее приветливое и умное лицо, глядя на которое невозможно было сказать глупость или гадость.

Лиза ожидала, когда раздастся звонок в дверь. Вместо этого она услышала, как открылась парадная дверь. Должно быть, женщина имела собственный ключ, решила Лиза и догадалась, кто она такая. Джейн, та, которая писала на своих книгах, что они украдены у нее. Но тогда она, конечно, была намного моложе. Джейн, дочь, которая имела какое-то отношение к образованию. Теперь Лиза увидела сходство с фотографией.

Как могли такой жалкий, маленький, сморщенный человечек, как мистер Сперделл, и эта толстая, седая каракатица, его жена, родить такую прелестную дочь, как Джейн? Это была неразрешимая загадка. Лиза закончила протирать окна и спустилась вниз. Никто не потрудился представить ее, что не удивило Лизу. Мистер и миссис Сперделл просто продолжали разговаривать, как будто ее не было там, как будто она была роботом, хитро запрограммированным, чтобы подметать пол и вытирать пыль с мебели.

Лиза сказала миссис Сперделл, что закончила работу. Не хочет ли она поручить ей еще что-то? Миссис Сперделл ответила «нет» и одарила ее таким взглядом, каким, вероятно, владелица замка смотрела на смерда, поэтому Лиза ушла в кухню и села у стола, дожидаясь денег.

Через несколько минут появился мистер Сперделл. Он увидел на кухонном столе книги, которые принесла Лиза, и принялся расспрашивать ее об их содержании. Кто такая мисс Грэдграйнд? Что имел в виду Диккенс, говоря о кориолановском носе миссис Спарсит? Что собирал мистер Боффин? Кто такой был Сайлас Вегг? Лиза была удивлена, но не обескуражена. Ив частенько также проверяла ее, и Лиза отвечала на его вопросы с энтузиазмом ученицы, назубок выучившей свой предмет, когда в кухню вошла привлекательная женщина, занимающаяся образованием.

Она удивленно подняла брови и подмигнула Лизе.

— Кончай, папа, что это ты устраиваешь ей экзамен? Тебе повезло, она слишком вежлива и поэтому не посылает тебя куда подальше вместе с твоими вопросами. — Она протянула Лизе руку и сказала: — Джейн Сперделл. Вы должны извинить моего отца. Дело в том, что он ни на минуту не забывает о школе.

— Все в порядке, — ответила Лиза и, быстро подумав, назвала фамилию Шона. Старшие Сперделлы никогда не спрашивали об ее фамилии. — Лиза Холфорд.

Мистер Сперделл отнюдь не был выбит из колеи.

— Эта молодая леди темная лошадка, Джейн. Я застал ее за чтением моего Диккенса. Подозреваю, что она в годичном отпуске или же занимается уборкой в нашем доме с целью неких изысканий. Каких именно, спрашиваю я себя. Может быть, нам следует попытаться раскрыть ее тайну?

— Говори за себя, папа, — ответила Джейн Сперделл, — а меня уволь. Тайна, если она у нее есть, это ее дело. — Она дружески улыбнулась Лизе. — Послушайте-ка, мне хотелось бы заплести волосы так, как у вас. Это очень трудно?

Лиза объяснила, что это совсем не трудно, но занимает много времени, ей придется положить на это целых полчаса, когда появилась миссис Сперделл с кошельком в левой руке и пригоршней мелочи в другой. Лиза видела, что миссис Сперделл совсем не понравилась та сцена, которую она застала: Лиза разговаривает на равных с ее дочерью.

— Возможно, тебе стоило бы стать парикмахершей, — сказала она недовольно. — Когда закончишь урок, мне хотелось бы рассчитаться с тобой.

Похоже, Джейн Сперделл стало стыдно за свою мать, как всякому нормальному человеку, решила Лиза, и та смутилась еще больше, когда мать попросила одолжить ей два фунта мелочью, чтобы набрать для Лизы сумму в двенадцать фунтов. Мистер Сперделл поднялся наверх, но когда Лиза уходила, появился в коридоре с двумя книгами в бумажной обложке: «Крошка Доррит» и «Ярмарка тщеславия». Лиза ни слова не сказала о том, что уже читала «Ярмарку тщеславия». С трудом сдерживая смех, она наблюдала за лицом миссис Сперделл, когда Джейн сказала ей:

— До свидания. Приятно было познакомиться с вами.

В машине по дороге домой Лиза собиралась рассказать Шону о Джейн, какая она милая и дружелюбная. Но она не рассказала ему. Не совсем ясно понимая причину, она почувствовала, что ему это не понравилось бы. Шон ненавидел школу, называл учителей то самодурами, то снобами. Он посчитал бы, что женщина может заниматься вопросами образования только в том случае, если ей не удалось найти себе мужчину.

Вместо этого, поскольку ему очень хотелось это узнать, Лиза рассказала о том, как прошел в Шроуве год после урагана. Странно, как Шон любит слушать всякие истории. Нелегко ему придется, если когда-нибудь у него появится подружка, которая не сумеет рассказывать ему истории. Но, конечно, у него не будет другой подружки, потому что они никогда не расстанутся.

— Мой телевизор сломался во время бури — да, я считала его своим, — и я понимала, что не получу другого. Вместо этого я все время делала уроки, и постепенно Ив поправлялась. В тот год было прекрасное лето. Каждое лето выпадали хорошие дни, но то лето было самым лучшим.

— Парниковый эффект, — заметил Шон. Лиза удивилась, что он знает о таком явлении, а потом рассердилась на себя за свое удивление.

— Вероятно, — согласилась она, — я не знала. Ив говорила, что такая погода летом была в начале века, перед Первой мировой войной.

— Как она узнала? Она не такая старая, чтобы знать об этом.

Лиза пожала плечами, как делала Ив.

— Молочник спрашивал: «Ты не страдаешь от жары?» Он повторял это каждый день, должно быть, подхватил где-то эту фразу. Работа и в жару не прекратилась. Люди усердно трудились в Шроуве, расчищая завалы, и все приобретало нормальный вид. Они даже посадили новые деревья в парке и внизу, у реки. Деревья принялись очень хорошо, потому что в низине земля пропиталась влагой. Даже Ив сказала, что все не так плохо, как ей представлялось. А мистер Фрост сказал, что нет худа без добра и теперь, когда большие старые деревья исчезли, открылись пейзажи, которыми прежде нельзя было любоваться. Я думаю, что это было самое длинное предложение, которое я услышала от него за все годы.

Джонатан проводил много времени в Шроуве в тот год. Было просто забавно, что он, казалось, не замечал, что я все время нахожусь дома. Я имею в виду, май, июнь и июль, когда все дети моего возраста ходят в школу. И точно так же он, казалось, не замечал, что во время его пребывания в Шроуве миссис Купер не приходит убираться, хотя один раз он прожил там около двух недель. Полагаю, всю жизнь он был окружен людьми, прислуживающими ему, он принимал как должное, что все сделано, убрано, еда приготовлена и одежда выстирана. Он ел вместе с нами, или Ив относила ему еду в Шроув. Она также собирала его вещи для стирки, стирала, гладила и относила ему.

Я ни разу не слышала, чтобы он сказал «спасибо» или выразил благодарность, хотя, возможно, он говорил это, когда меня не было. Мне кажется, что Ив проводила ночи в Шроуве с Джонатаном — в тот его приезд и много раз в будущем. Если она это делала, то уходила из сторожки после того, как я засыпала, и возвращалась рано утром. Все вошло в прежнее русло, как было до его женитьбы на Виктории, или Ив думала, что у них все как прежде. Она на это надеялась.

Они часами обсуждали его брак. Они забывали о моем присутствии. Мне не приходилось подслушивать под дверью. Ив всегда расспрашивала его о Виктории и разводе, но я ни разу не слышала, чтобы он хоть словом упомянул о Бруно. И все это время машина Бруно находилась в его конюшне, а мертвое тело Бруно лежало в его лесу. Гнило в его лесу, и черви пожирали его.

— Лиза, — предостерегающе воскликнул Шон, — пожалуйста!

— Извини. У тебя слабые нервы. Яне думаю, что Джонатана это интересовало. Не думаю, что это его заботило. Его интересовал только Джонатан Тобайас, и люди были важны для него только в той степени, в какой они были полезны Джонатану Тобайасу. Может, мы все такие. Верно?

— Я на первое место ставлю тебя, я знаю это.

— Так ли? Это мило. Я хорошо запомнила историю, которую Ив рассказала мне о старом мистере Тобайасе и моей бабушке, и как тогда Ив думала, что они с Джонатаном поженятся. Она не придавала значения тому, что ее мать не получила Шроув, потому что они с Джонатаном собирались пожениться. Ив думала так и когда я была маленькой, а Джонатан приехал на те три недели, и все началось у них снова.

— Она думала, что он женится на ней, когда получит развод. Она семнадцать лет пыталась заполучить его.

17

Когда рассказываешь кому-то историю с продолжением, то нельзя объявить, что вот, дескать, теперь переходишь к периоду, когда ничего особенного не случилось. У твоего слушателя исчезнет интерес к развязке. Лиза каким-то образом понимала это и не стала говорить так Шону. Однако, когда ей было двенадцать и тринадцать лет, ничего особенного не происходило. Ив заставляла ее до седьмого пота зубрить английский, историю и языки. Она научила ее шить и вязать, распускала старые свитеры, чтобы Лиза связала их заново. Они вместе слушали музыку, но не было никаких уроков по рисованию ни карандашом, ни красками, так как это, возможно, напомнило бы о Бруно. Лиза скучала по телевизору и взгрустнула в тот день, когда приехали сборщики мусора и она увидела, как старый телевизор забросили в кузов грузовика. Но ничего значительного не случалось. Никто не приезжал расчищать лес. Рабочие Британской железной дороги разобрали рельсы и шпалы там, где некогда проходила линия, но они не заделали и не загородили туннель, и отверстие туннеля теперь зияло, как вход в пещеру.

Машина Бруно оставалась запертой в каретном сарае. Раз в пять-шесть недель Лиза приходила проверить, на месте ли она. Время от времени она проверяла шкатулку с драгоценностями Ив, чтобы посмотреть, там ли еще золотое кольцо. Оно всегда было на месте. И если Ив не надевала серег, три пары их лежали в шкатулке.

Джонатан приезжал и уезжал. Если он говорил о Виктории, это были только жалобы на то, сколько денег она вытянет из него после развода. Деньги и собственность. Она захочет дом в Алзуотере и, несомненно, получит его. Джонатан прислал открытку из Зимбабве и привез той осенью с собой в Шроув двух человек, которых Лиза прежде не видела, мужчину звали Дэвид Косби, а его жену — Фрэнсис. Они приехали поохотиться.

— Дэвид кузен Джонатана, — объяснила Ив. Лиза знала о кузенах, она читала о них в викторианских романах.

— Он не может быть его кузеном, — возразила она. — Не может, если у Кэролайн не было братьев или сестер и у отца Джонатана их не было.

— Дэвид его троюродный брат. Он сын племянника старого мистера Тобайаса. Он любит Шроув, он любит его почти так же сильно, как я. Я знаю, он хочет, чтобы Шроув принадлежал ему.

— Если он любит его так сильно, почему он не приезжал раньше?

— Он двенадцать лет прожил в Африке, но сейчас приехал домой навсегда.

Лицо Косби было таким же темным и так же отливало коричневатым блеском, как дубовые панели в библиотеке Шроува, в то время как его жена была морщинистой и желтой. «Высохли на африканском солнце», — подумала Лиза, которая только что прочитала «Копи царя Соломона». Они прожили в Шроуве две недели. На этот раз Ив, кажется, находилась в совершенно ином положении. Лиза отметила это, хоть и не смогла сформулировать, в чем состояло различие. Возможно, в том, что все трое, в отличие от Виктории с ее друзьями, не считали Ив служанкой. Она трижды ходила в Шроув обедать — Джонатан выписал через фирму прислугу, которая приезжала и готовила куропаток, подстреленных ими, — а посуду оставляли мыть миссис Купер, приходившей рано утром.

Самое смешное заключалось, конечно, в том, что никакой миссис Купер не существовало, так что Ив приходилось бегать туда, пока они все бродили с ружьями или уезжали на машине, и делать вид, что уборщица существует. Все это выглядело нелепо, и Лиза чувствовала себя неловко.

Вместе с тем у Ив появились странности в те два бессобытийных года. Или, возможно, она всегда была странной, но Лиза не замечала этого, пока была ребенком. Ив для нее была просто Матерью. Теперь, хотя Лиза все еще знала очень мало людей, она понимала намного больше. Она могла сравнивать. Она начала задавать вопросы об их образе жизни в сторожке, в особенности о своем собственном. Почему Ив не хотела никого знать или поехать куда-то? Испытывают ли другие люди такую же страстную привязанность к своему месту, как она к Шроуву? С какой целью ей задают так много уроков, ведь она занималась ими все время, а также по субботам и воскресеньям? Ив учила ее, а Лиза училась часами и в будни, и в праздники. Почему?

Ив прекратила ездить в город. Она нашла бакалейщика, который поставлял продукты раз в неделю, а если он не привозил чего-то, это делал молочник. Она выезжала, очень редко, раз в два-три месяца, только для того, чтобы купить книги для Лизы, по которым та занималась, и по другой, более необычной причине: забрать деньги из банка. Теперь Джонатан пересылал чеки в банк по почте, и позднее Ив забирала деньги и прятала их дома.

Однажды, после того как Ив вернулась после своего единственного за всю зиму визита туда, Лиза увидела, как она входит в маленький замок, держа в руках пакетик из коричневой бумаги. Ив, насколько Лиза помнила, не пользовалась сумочкой. Лиза знала о существовании сумочек только потому, что видела, как их носили Виктория, и Клер, и Фрэнсис Косби. Лиза увидела, как Ив вошла в маленький замок с пакетиком, а вышла минуты через две без него.

Позднее, выбрав время, когда Ив отправилась в Шроув играть роль миссис Купер, Лиза обследовала маленький замок. Он был совершенно пуст. Теперь в нем не осталось никаких признаков пребывания собаки или человека. У Лизы ушло немного времени на то, чтобы найти отошедший от стены кирпич, а за ним железную шкатулку и деньги.

Дюжины банкнотов наполняли коробку, пяти-, десяти-, двадцати — и даже пятидесятифунтовые банкноты. Лиза не пыталась пересчитать их, она видела, что здесь были сотни фунтов. Кроме того, она имела очень слабое представление о ценности денег. Лиза, не задумываясь, сказала бы, что можно было купить на пять фунтов во времена Энтони Троллопа, но не имела представления, что можно было бы купить на них сегодня, хотя и подозревала, что их покупательная способность намного уменьшилась. Ив никогда не упоминала о том, сколько денег она получает от Джонатана. Лиза знала только, что они приходят в виде чеков. Ив отсылала эти чеки в банк, привозила обратно деньги и прятала их здесь, в стене.

Разве банки не созданы для того, чтобы хранить деньги? Лиза на самом деле не знала. Может, все вели себя так же. Может, никто не доверял банкам.

Но Лиза стала замечать, что после этого случая часто наблюдает за матерью, наблюдает за ее поведением, стараясь предугадать, что еще она сделает. Лиза наблюдала за ней, как когда-то подслушивала у дверей. Подслушивать больше было нечего, так как Ив ни с кем не разговаривала, кроме Лизы, и от случая к случаю с Джонатаном во время его редких наездов в Шроув. Иногда Лиза пыталась застать Ив врасплох, наблюдать за ней, когда та не подозревала, что за ней наблюдают. Она обычно ложилась спать рано, потом прокрадывалась вниз и, стоя на лестнице, тайком подглядывала за Ив. Но ни разу не замечала, чтобы та занималась чем-нибудь, кроме обычных повседневных дел: читала, или слушала музыку, или проверяла Лизино сочинение или контрольную работу.

Когда ей исполнилось четырнадцать, Лиза начала задавать себе вопросы: что станет со мной, когда я вырасту? Буду ли я жить здесь с Ив всегда? Когда она научит меня всему, чему можно обучить, английскому, и всей истории, и французскому, и латыни, что мы тогда будем делать? Что я буду делать со всем этим?

— Будь мной, — говорила Ив, — мной, какой я могла бы быть, если бы осталась здесь, счастливой, невинной и доброй.

Хотела ли она быть Ив? Хотела ли она быть такой?

В ту весну, пока Джонатан жил в Шроуве один, лесники вернулись, чтобы расчистить «рощи».

— Бруно был мертв почти три года. Я хотела знать, сколько должно пройти времени, чтобы тело превратилось в скелет, но не знала, как это выяснить. В Шроуве не было ни медицинских книг, ни книг по судебной медицине. Понимаешь, я думала, что если к этому времени от него остались только кости, рабочие, вероятно, не обратят на них особого внимания, если откопают его. Я надеялась, что мешок, возможно, истлел и от Бруно остались только… ну, разрозненные кости.

— Меня поражает, — сказал Шон, — то, как ты говоришь об этом. Красивая юная девушка, как ты, — просто непонятно. Ты как ни в чем не бывало говоришь о смерти и о вещах, которые у других людей вызывают тошноту, говоришь о них так, будто это нормально.

Лиза улыбнулась ему.

— Наверное, это нормально для меня. Мертвые тела не вызывают у меня отвращения. Знаю, меня стошнило, когда волосы Бруно оказались у меня в руках, но это от меня не зависело, это был своего рода рефлекс. Я думаю, так случается даже с начинающими врачами.

— Ты могла бы стать доктором, знаешь это?

— И все еще могу, — ответила Лиза. — Но дело не в этом. Вероятно, других людей в детском возрасте оберегают от зрелища смерти, крови и всякого такого, я хочу сказать, что их так воспитывают, но со мной все было иначе. Тебе следует помнить, что Ив научила меня всему, что знала об академических дисциплинах, но существуют, должно быть, тысячи вещей, известных детям, ведущим нормальный образ жизни и посещающим школу, о которых я ничего не слышала. Немного, — сказала она с изрядной долей гордости, — найдется людей, которые прочитали в оригинале всю «Энеиду» Вергилия и видели, как убили двух человек, до того, как им исполнилось шестнадцать.

Шон слегка отшатнулся. Выражение его лица снова вызвало у нее улыбку.

— Не волнуйся об этом, Шон. Этого нельзя изменить, так уж все сложилось. Я отличаюсь от других девушек и в некоторых отношениях, думаю, всегда останусь другой.

— У тебя теперь есть я. — Шону нравилось повторять это, и, произнося эти слова, он всегда держал Лизу за руку.

— Да, у меня теперь есть ты. Так или иначе, как я уже сказала, мужчины приступили к работе в лесу, и я очень волновалась. Не знаю, что чувствовала Ив. Она постоянно уходила и все свободное от наших уроков время проводила с Джонатаном. Но, как выяснилось, они ничего не нашли. Джонатан распорядился не трогать некоторые бревна и поваленные деревья, чтобы обеспечить среду обитания для фауны. Среди прочих они не тронули и вишневое дерево. Это был просто счастливый случай или удача, назови, как хочешь.

— Удача? — переспросил Шон.

— Удача для Ив, разве не так? Я думаю, что она дожидалась исхода этой операции. Как только она узнала, что там все закончилось благополучно, она попросила Джонатана повторно зарядить аккумулятор на машине Бруно.

— Она сделала это?

— Никакого реального риска не было. Джонатан не подозревал, что Бруно мертв. В глазах Джонатана Бруно просто был богатым молодым человеком, который жил с Ив, которому она надоела или он надоел ей, и он уехал. Правда, он оставил свою машину, но Ив предоставила Джонатану все необходимые объяснения: машина принадлежала матери Бруно, она была старая, там, где Бруно собирался жить, негде было держать машину. Джонатан был, несомненно, доволен, когда ему сказали, что машину заберут, что Бруно приедет за ней и конюшни Шроува освободятся. Зарядить аккумулятор, подключив провода к аккумулятору собственной машины, невысокая цена за такое приятное известие. Лиза не знала, так ли было на самом деле, как она сказала Шону, но это казалось правдоподобным предположением.

Ив ни слова не сказала Лизе о Бруно. Это Лиза подслушала, как Ив говорила Джонатану, что Бруно завтра приедет за своей машиной, в этот день, по случайному совпадению, сам Джонатан возвращался в Лондон.

— Мне было интересно, что она сделает, как собирается управиться с этим. Я даже притворилась, что ушла днем на долгую прогулку, чтобы дать ей возможность убрать машину. Ив вывела машину из сарая и уехала на ней, но только до города. Она вернулась через час с багажником, набитым бакалейными товарами, и оставила машину около коттеджа.

— Что она сказала, когда ты спросила, когда приедет Бруно?

— Я не спрашивала, — ответила Лиза. — Ив ждала, что я спрошу, но я не спрашивала. Я знала, где находится Бруно. Я знала, что он не приедет. Я знала, что его тело лежит в лесу под листьями, которые я набросала вокруг. Мы и словом об этом не обмолвились друг другу. Машина Бруно осталась, и Ив пользовалась ею… мы пользовались ею: однажды она свозила меня в деревню и в город, у меня высыпала сыпь, и пришлось показаться доктору, но она ни разу не упомянула о Бруно, и я тоже. Потом, в один прекрасный день, машина исчезла.

— Как это — «исчезла»?

— Ив избавилась от нее. Не знаю, как и где. Но она должна была это сделать. Ив, вероятно, отогнала машину куда-то ночью. Не представляю, что случилось с машиной. Я не разбираюсь в таких вещах. Я не знаю, как избавиться от машины.

— Просто оставить ее припаркованной где-нибудь, так я думаю. Есть надежда, что ее украдут, — Шон задумался. — Если в конце концов машина попадет к полицейским, они попытаются выяснить имя владельца, и им это удастся, это легко, полицейские сделают это за несколько секунд с помощью компьютера.

— Владелец умер, — подумав, сказала Лиза. — Я имею в виду не Бруно, я имею в виду его мать. Машина все еще была записана на ее имя, как говорил Бруно.

— Не думаю, что полицейские потрудились выяснить, к кому перешла машина, а если и попытались, то не нашли его, верно? Да они и не стали бы искать мужчину его возраста. Посчитали бы, что он уехал куда-то за границу. Твоя мама была хитрой.

— О да, это верно. Если полицейские и искали Бруно, они ни разу не появились в наших местах. Мы ни разу не видели полисмена, кроме того, который приходил расспрашивать о бородатом Хью. Когда умер мистер Фрост, приехала «скорая помощь», а не полиция.


Миссис Сперделл встретила Лизу известием, что ее дочь Джейн только что назначили старшим советником по среднему образованию в совете графства. Ее распирало от гордости. Поскольку Лиза имела очень слабое представление, что означает этот пост, она только улыбнулась и кивнула. Миссис Сперделл сказала, что должность эта равно значна начальнику отдела и жалованье ей будут платить по шкале Соулбери. Это разъяснение лишь увеличило замешательство Лизы.

Хотя два дня назад миссис Сперделл ни словом не обмолвилась о долге милосердия, — а миссис Сперделл постоянно говорила о своих грядущих намерениях, — она объявила, что собирается навестить в больнице подругу. Лиза предположила, что мысль посетить больную возникла только потому, что появились волнующие новости, с которыми надо было с кем-то поделиться. Лизу заинтересовало только, насколько серьезно больна подруга миссис Сперделл, когда она увидела, как ее хозяйка достает из холодильника пожухший виноград и кладет его в чистый пластиковый пакет в качестве подарка.

Как только миссис Сперделл ушла, Лиза приняла ванну. Потом она направилась в кабинет мистера Сперделла, чтобы посмотреть, нет ли у него новых книг, и провела счастливые полчаса, читая рассказ Джона Мортимера. Речь в нем шла о судебных заседаниях, барристерах и судьях, и перед Лизой открылся новый, неизвестный для нее мир. Рассказ навел ее также на размышления об Ив, и она стала гадать, когда какие-то сведения о ней появятся в газетах. Сколько времени должно пройти, прежде чем Ив предстанет перед судом?

Чтобы сэкономить на покупке газеты, Лиза всегда просматривала газету мистера Сперделла. Как обычно, никаких известий об Ив не было. Пора спуститься вниз и приняться за уборку, но прежде чем приступить к ней, Лиза отыскала в телефонном справочнике Джейн Сперделл. Впервые она разыскивала кого-то в телефонном справочнике, но это оказалось нетрудно. Значилась она в нем дважды, не на «мисс», а на «Др. Дж. Э. Сперделл». А адрес ее Лиза не смогла бы забыть. По странному совпадению, и, возможно, это было хорошим предзнаменованием, номер дома Джейн был таким же, как год Лизиного рождения, а название улицы было знакомо с детства: 76, Шроув-роуд.

Лиза никогда не забудет этот адрес, но зачем он ей? Возможно, дело в том, что Джейн понравилась Лизе, она понравилась ей больше всех других женщин, которых она знала, за исключением Ив. Конечно, это было нетрудно, если учесть, что другими женщинами, которых она знала, были Хетер, Виктория и Фрэнсис Косби, а также миссис Сперделл. Если тебе нравится человек, решила Лиза, то хочется знать о нем как можно больше.

Миссис Сперделл заставила ее ждать, она обыскивала одну сумочку за другой в поисках пятидесяти центов. Из-за этого Лиза опоздала, и Шон уже стоял на тротуаре, когда она добралась до супермаркета. У него появились для нее новости, он был очень взволнован, но не хотел делиться с ней, пока они не сядут в машину и не поедут домой.

— Меня хотят послать на учебные курсы.

— Кто?

— Мое начальство. Это учебные курсы для управленческого аппарата. Они довольны мной, тем, как я справляюсь с работой, и тем, что всегда прихожу вовремя, и всякое такое. Это в Шотландии, шестимесячные курсы, и есть надежда, что, окончив их, если у меня все пойдет хорошо, я продолжу обучение там, это называют второй стадией.

Лиза не знала, что сказать. Она не очень понимала, поэтому молча слушала.

— Я ничего не говорил тебе об этом, любимая Я не слишком-то много рассказывал о себе. Но я всегда считал, что рассказывать особо нечего, если ты понимаешь, что я имею в виду… ну, чепуха, если быть совсем честным с тобой. В школе от меня было мало толку, и я бросил ее, как только мне исполнилось шестнадцать. До этого много месяцев я сачковал. Никто и не ждал, что я получу свидетельство о среднем образовании, я хочу сказать, это было бы смешно. Я даже и не мечтал заниматься чем-то другим, кроме неквалифицированного труда, именно это я и делал. Потом у мамаши появился новый дружок, и я стал лишним, так что я умотал. Что ж, наверное, я рассказал тебе все. Я получил машину и фургон и поехал по дороге, и если подумать обо всем этом, наверное, я жил бы от одной случайной работы до другой до самой пенсии. А теперь возникло вот это. Это вроде как потрясло меня. Тут есть над чем подумать, скажу тебе.

Лизу удивил его рассказ, потому что она и не подозревала, что Шон может быть таким разговорчивым. Он был таким красивым. А оказывается, он умеет и говорить так же красиво, как выглядит.

— Кем ты станешь? — спросила она после паузы.

— Не знаю насчет «станешь». Я сказал, что тут есть над чем мне подумать. А насчет того, кем я стану — что ж, надеюсь, что когда-нибудь стану управляющим. Хотелось бы иметь собственный магазин, может, один из тех больших, новьх в районе жилой застройки.

— Мы ездили в один такой магазин, Ив, Бруно и я. Он сделал движение, как бы эетерпеливо отмахиваясь от ее слов.

— Да, ты говорила. Мне надо иногому научиться. Сначала я буду помощником управляющего. Это займет какое-то время. Но я молод, любимая, и очень хочу многого добиться.

Лиза не возражала против псездки в Шотландию. Раз начав, она почувствовала вкус к путешествиям и представила, как они будут переезжать с места на место.

— Значит, ты согласишься?

— Я сказал им, что мне надо подумать. Сказал, чтобы мне дали пару дней.

В автоприцепе было холодно я сыро. Так бывало всегда, когда они вечером приезжали домой. Лиза зажгла конфорки на газовой глите, зажгла духовку, открыла дверцу и вклочила масляный обогреватель. Очень скоро стали собираться капельки воды, и на полу образовались лужицы. Лизу это не особенно волновало, как она сказала Шону, не стоит обращать на это внимание. До тех пор пока у нее были рыба и чипсы или готовые обеды, отпускаемые на дом, книги для чтения к теплая постель с Шоном, чтобы заниматься любовью, все остальное нисколько не тревожило ее. Теперь, когда у нее был телевизор и Лиза знала, что может включить его, как только захочет, она редко смотрела телепередачи. Можно было привести немало доводов в защиту воспитания без роскоши, без обладания многочисленными материальными благами. В отличие от Ив, Лиза не хотела иметь Шроув и не думала, что он может принадлежать ей.

Как-то пасмурным вечером, похожим на сегодняшний, Джонатан, пребывавший в мрачном расположении духа, сказал ее матери, что составил завещание и оставил Шроув Давиду Косби. Лиза слышала его слова.

— Шроув должен остаться в нашей семье, — заявил Джонатан, как герой викторианского романа.

— Дэвид на десять лет старше тебя, — напомнила Ив.

— Тогда он перейдет к его сыну. Они все любят это место. Это единственное, на что не претендует Виктория, она не станет требовать это имение в качестве содержания, она ненавидит его.

Четырнадцатилетняя Лиза была выше Ив, выглядела как молодая женщина, и в ней была женская чуткость. Она начала задавать себе вопросы, как могло случиться, что Джонатан, который знал Ив с детства, был так близок с ней, настолько плохо разбирался в том, как Ив относится к Шроуву. С обычным своим безразличием он говорил об этом с Ив, которая любила Шроув больше чем кого бы то ни было, больше, как порой думала Лиза, чем собственного ребенка. А Джонатан говорил с ней об этом так, будто это была просто недвижимость, — кусок земли, даже некая обуза. И Джонатан говорил о том, что оставит имение кузену, которого, вплоть до этого года, не видел двенадцать лет, ему явно не приходило в голову, что он мог бы завещать это Ив, если его дед обещал оставить Шроув матери Ив.

Лиза подозревала, что Джонатан тоже не слишком любит Шроув. Сейчас был октябрь, он только второй раз за год приехал сюда. Его настоящая жизнь проходила где-то в других местах, и они с Ив не знали, чем он там занимается. И Джонатан не знал о том, как живут они. Он не спрашивал. Он вел себя так, будто Шроув можно упаковать в коробку, когда он уезжает отсюда, а они с Ив марионетки, которых упаковывают с ним вместе.

На следующий день Джонатан снова пришел в сторожку, он рассказал Ив, что постановление о его разводе было наконец окончательно согласовано и Виктория «обчистила его до нитки». Теперь он был свободен. Лиза слышала, как он спросил Ив, получает ли она в последнее время известия о Бруно. Ив ответила, что ничего не знает о нем и никогда не узнает, что все кончено и она свободна как ветер. Она была так же свободна, как он.

Лиза подслушивала под дверью, а Ив с Джонатаном сидели в гостиной в полумраке, не зажигая ламп. Лиза услышала, как ее мать говорит о том, что она свободна, а потом она услышала молчание. На следующее утро Джонатан уехал в Лондон, а затем во Францию, где умирала его мать.

Открытка с изображением французского собора пришла приблизительно через неделю, в ней было сказано, что Кэролайн Элисон умерла. Улыбаясь довольно язвительно, Ив заметила, что Джонатан, вероятно, решил, что почтовая открытка с изображением церкви больше подходит для извещения о смерти, чем открытка с видом деревьев. Непохоже было, что Джонатан убит горем, хотя трудно судить по одной открытке. Ив была уверена, что теперь он вернется, но Джонатан не приехал, и через полгода они получили от него открытку из Пенанга.

До этого, до наступления зимы, Лиза нашла мистера Фроста, лежавшего мертвым на траве рядом со своим трактором.

Никто не знал, сколько ему лет. Ив сказала, что он был очень старым, потому что его дочь была всего на несколько лет моложе ее собственной матери, которой было бы семьдесят, если бы она была жива. В последние несколько лет он ничего не делал, только ездил на своем тракторе по лужайкам. Это Ив выпалывала сорняки и складывала скошенную траву в компостную кучу.

Мистер Фрост умер в начале ноября, необычно сухого солнечного ноября, и Лиза нашла его. Он хотел в последний раз перед наступлением холодов подстричь траву. Она шла от реки, выбрав более короткий путь через парк Шроува. Шум от газонокосилки прервался за десять минут до этого, и она подумала, что мистер Фрост, должно быть, на сегодня закончил работу. Но его трактор все еще стоял посреди залитой солнцем лужайки, желтые листья липы и каштана падали на траву, на черное кожаное сиденье трактора, и на ярко-красный кузов, и на тело старика, лежавшего рядом с ним.

Поначалу Лиза не поняла, что он умер. Лишь чрезвычайно заинтересовалась. Ее рука, ощупывавшая его лоб, ощутила холод мрамора. Лиза видела, что его испещренные прожилками голубые глаза мертвы, они были очень тусклыми, и дыхание не вырывалось из его приоткрытого рта, и не шевелилась грудная клетка. Он больше не был похож на человека, но напоминал скорее одну из статуй на террасе, — распростертая фигура из бледного холодного камня.

Странная мысль пришла ей в голову, что Ив могла бы спрятать его тело. В ту же секунду, немедленно, она поняла, что мысль абсурдна, но все же она подумала об этом. Лиза побежала в сторожку и вернулась с Ив, они вместе пошли в Шроув-хаус и вызвали по телефону «скорую помощь». Они не знали, что еще сделать, хотя понимали, что он мертв.

Мистер Фрост умер от старости. У него произошел разрыв сердца: оно буквально разорвалось от возраста. И кто теперь возьмет на себя заботу о саде Шроува?

Никто посреди зимы. В парке нечего было делать, когда выпал снег и ударили сильные морозы. В день, когда Лизе исполнилось пятнадцать лет, снег выпал такой обильный и шел так долго, что им пришлось прорывать себе дорогу от передней двери.

Но в Англии снег редко держится долго. В феврале там, где лежал снег, земля была усыпана подснежниками, а к марту начала расти трава, появились сережки на лесном орешнике и зацвел терновник. У Лизы уроки были по утрам, а после обеда Ив на тракторе выезжала подстригать траву в Шроуве. Широкие полосы лужайки стричь было легко, нужно было всего лишь усесться на трактор и управлять рулем, но приходилось подстригать и края лужаек, и трудные места между саженцами. После захода солнца Ив на коленях выпалывала сорняки, работая почти до темноты.

Лиза не спрашивала Ив, почему она делает это. Она прекратила задавать вопросы матери после исчезновения Бруно. Это не было осознанным решением с ее стороны: не задавать вопросов, но какой-то внутренний голос приказывал ей молчать. Спрашивать было опасно, это могло принести лишь вред, провоцировать ложь, вызывать смущение. Не надо вопросов. Так, она не спрашивала, почему Ив продолжает притворяться перед Джонатаном, что существует миссис Купер. Что плохого случится с тобой или со мной, если женщина придет сюда убираться? Она не спрашивала, что та сделала с машиной Бруно. И теперь она не спрашивала, почему мать делала эту работу в саду сама. Почему не наняла никого вместо мистера Фроста?

Лиза не только молчала об этом, но и поддерживала Ив в ее уловках, ей казалось естественным поступать так, это казалось ей правильным. У Лизы уже давно вошло в привычку отвечать на изредка задаваемые вопросы о школе, об ее школьных успехах и о том, не каникулы ли у нее сейчас: «Все в порядке» и «Да, у меня каникулы». Джонатан как-то спросил у нее перед отъездом, придет ли на следующий день миссис Купер, и Лиза сказала «да», зная, что сама Ив будет убираться в Шроуве. Она даже рассказала Ив, о чем спросил ее Джонатан. Разве она не была птичкой тари, крокодиловой птичкой, которая предупреждает своего хозяина о нависшей опасности?

Теперь Ив выполняла работу, которую когда-то делал мистер Фрост. Лизе было интересно, знает ли Джонатан, что мистер Фрост умер. Возможно, Ив просто оставляла у себя чеки, которые посылал ей Джонатан для оплаты его труда. Она теперь целиком взяла на себя заботу о Шроув-хаусе, ухаживая за усадьбой и парком с помощью Лизы. Лиза ненавидела работу в саду, но она не могла стоять рядом и наблюдать, как Ив делает все это одна. Поэтому Лиза приводила в порядок края газона, подстригая траву длинными ножницами, и толкала перед собой маленькую ручную косилку, испытывая от этого такую тоску, что ей хотелось плакать.

Потом, уже в середине лета, Ив нашла человека на эту работу. Лето выдалось очень жаркое, самое жаркое в жизни Лизы, за исключением того, когда она была полугодовалым младенцем. Трава перестала расти, и солнце сожгло ее до коричневого цвета, так что траву приходилось поливать, а не косить. Иногда Ив так уставала, таская ведра с водой и волоча за собой шланг, что засыпала прямо на диване в гостиной, и Лизе приходилось готовить ужин. Сорняки, однако, росли. Ничто не могло остановить рост крапивы и лопухов.

Ив говорила:

— Я должна содержать все в порядке. Должна ухаживать за молодыми посадками. Здесь так красиво, я не могу позволить, чтобы в Шроуве воцарился хаос. Это самое красивое место в Англии. Мне невыносимо думать, что все это придет в упадок.

Кожа на руках Ив покрылась пятнами и потрескалась, в пальцы въелась грязь, ногти поломались. Солнце опалило ее лицо, и кожа стала темно-коричневой, а нос шелушился. Лиза заметила седые пряди в ее темных волосах, что никак не было связано с солнцем, но, возможно, явилось следствием перенесенных тягот. Теперь, когда Лиза стала старше, она начала понимать, что Ив по собственной воле делала свою жизнь тяжелой, сама создавала себе трудности там, где могло быть легко и приятно. Но Лиза не спрашивала, зачем Ив это делает.

Но она спросила, почему именно он, когда у ворот появился старик и сказал, что слышал в деревне, будто им нужен человек, чтобы помогать в Шроуве. От кого он это слышал? Возможно, от почтальона, от молочника. Ив собиралась сказать Джонатану, что старик узнал это от миссис Купер. Он был не так стар, как мистер Фрост, его волосы еще не поседели, но кожа на лице была морщинистой и увядшей. На спине у него рос горб, при виде которого Лиза слегка поежилась. Ее с детства приучали к физической красоте или по крайней мере к гармонии. Спина старика сгорбилась, как будто из его позвоночника делали лук, — так сгибают ивовую ветвь. У него были сильные и большие руки.

Ив сказала ему, чтобы он приходил два раза в неделю. Она говорила неуверенно, недовольно, и Лиза поняла, что ей хотелось бы сохранить Шроув для одной себя. Дело было не только в том, что Ив побаивалась людей, распространяющих сплетни или рассказывающих небылицы об этом месте, или, вернее, сейчас уже дело было не в этом. Ив хотела единолично обладать Шроувом. Если Ив согласилась нанять Гиба — они знали его только по имени, — то лишь потому, что она выбилась из сил, у нее болела спина и она нуждалась в отдыхе, она не могла дольше справляться одна.

— Но почему его? — спросила Лиза.

— Он живет один, плохо соображает, он не станет наводить здесь свои порядки. Он с трудом объясняется, разве ты не заметила?

Гиб был косноязычен, и его нелегко было понять. Ему нравилось ездить на газонокосилке, он работал усердно, и если не всегда мог отличить культурное растение от сорняка, то старался изо всех сил, подравнивая края лужаек и иногда гордо оставляя посреди гладкой разрыхленной земли прекрасный экземпляр одуванчика. Ив говорила, что он с любовью выращивает сорняки. После его ухода Ив обходила весь сад, выпалывая сорняки, о которых он проявлял такую заботу.

Джонатан приехал в августе, когда Гиб все еще работал у них. Он много рассказывал об отпуске, который он собирался провести в Британской Колумбии и Скалистых горах. У него теперь не было жены, и после развода он не привозил с собой в Шроув другую женщину, кроме жены своего кузена, Фрэнсис Косби. Но он не уговаривал Ив поехать с ним в Канаду. Раза два Лиза подумала, что он вот-вот попросит ее об этом, но он не попросил. Возможно, он вспомнил тот отпор, который получил много лет назад, когда Лиза была маленькой, или же подумал, что Ив не оставит Лизу, а они не могут взять Лизу с собой, потому что она, конечно же, ходит в школу.

Поехала бы Ив, если бы Джонатан попросил ее? Не смогли бы они как-нибудь устроиться с Лизой, сказать, что она временно освобождается от школы? Заметив после отъезда Джонатана, какое печальное, почти угрюмое стало у матери лицо, Лиза подумала, что на этот раз она сказала бы «да».

Джонатан не пригласил ее поехать с ним, но он сделал наконец ванную комнату. Прошло десять лет с тех пор, как он впервые пообещал это Ив, но когда Лиза напомнила об этом, Ив только пожала плечами и сказала, что они должны быть благодарны и за мелкие благодеяния.

Джонатан пошел в ванную комнату вымыть руки, только никакой ванной комнаты не было, а была просто кухонная раковина. Возможно, он не притворялся, когда говорил, что считал, будто ванную комнату оборудовали много лет назад, он был уверен в этом, он думал, что Виктория обо всем позаботилась. Возможно, он действительно верил в то, что говорил. Ив только улыбнулась и заявила, что она забыла о его обещаниях. Но до его отъезда из Шроува появились строители, соорудившие пристройку к задней части сторожки и оборудовавшие в ней ванную комнату.

Одним из строителей был Мэтт. Ив и Лизу давно интересовало, чем он занимается, и теперь они узнали. Он был каменщиком, как Райнер Бек. Вторым строителем был его родственник, молодой человек с желтыми волосами, вытравленными спереди до розового оттенка. Погода была такая жаркая, что после купания в реке Лиза улеглась на солнце в саду позади сторожки. У нее был черный купальник, который достался ей от Ив. Увидев ее, Мэтт присвистнул, но Лиза не поняла значения этого звука и не обратила на него внимания. Она почти не обращала внимания на рабочих, потому что ни тот, ни другой не были красивы, а она уже знала, что предпочитает красивых людей.

Свист повторился, тогда вышла Ив и велела ей прикрыться или идти в дом. Она объяснила, что Мэтт и его кузен находят Лизу привлекательной, теперь она выросла, и таким низким и вульгарным способом они выказывают свой интерес.

Лиза усвоила урок и долгое время размышляла над словами Ив. Она удивлялась, почему не было ничего низкого и вульгарного в том, когда Джонатан издал похожий звук, увидев Ив, которая перед встречей с ним надела черно-красную юбку и черную кофточку из магазина подержанных вещей. Но, возможно, то, что он потом рассмеялся и поцеловал Ив, расставило все по местам.

Гиб заболел. Почтальон, который принес Ив известие об этом, сказал, что Гиб часто болеет. Он не был сильным, и работа, за которую он брался, обычно продолжалась недолго, хотя он старался изо всех сил. К этому времени наступила осень, и трава наконец больше не нуждалась в уходе. И наконец зарядил дождь, он шел день за днем, пока река не вышла из берегов и не затопила заливные луга, так что деревья стояли в воде до половины стволов.

Они были совсем одни, Ив и Лиза, в те последние месяцы ее шестнадцатилетия. Гиб так и не появился, да и работы в саду было немного. Приехал истопник и наполнил цистерну горючим в их отсутствие, когда Ив и Лиза отправились на прогулку, так что они не виделись с ним, а почтальон доставлял им немногочисленные письма, когда они еще лежали в постели. Что касается молочника, то он исчез, и вместо него появился мужчина с рыжими волосами, который все время насвистывал. Он сказал Ив, что их молочник уехал домой, потому что на молочной ферме узнали об его умственной отсталости и сказали, что он больше не может работать у них.

Джонатан находился на другом краю света, на Гавайях, как они узнали из открытки, на которой не было церкви, а была фотография девушки, занимающейся серфингом на белых волнах. Пришла открытка от Хетер, которая проводила отпуск в Корнуолле, и еще одна на Рождество с припиской, в которой говорилось, что она переехала в Лондон, и сообщался ее новый адрес.

С наступлением весны Ив начала волноваться за парк. Она теперь редко ездила в город, но ей пришлось нанести внеочередной визит. Она вынуждена была поехать, чтобы купить Лизе джинсы, ее первые джинсы, просьбами о которых Лиза изводила мать не один год. Когда Ив вышла из джинсового магазина, то увидела в витрине газетного киоска, расположенного рядом, объявление.

В нем говорилось: «Сильный мужчина выполнит отделочные и прочие работы внутри и снаружи дома, уборку, наведет порядок в саду и так далее». В объявлении был указан номер почтового ящика, который, как сказала Ив, означал, что он приходит в магазин и забирает ответы, полученные на его имя. Лиза больше не думала об этом, потому что Ив не могла дать номер телефона для ответа, она сказала, что ничего не получится — никто теперь не пишет писем.

Но он, должно быть, написал, и его письмо пришло, пока Лиза все еще лежала утром в постели, потому что Ив объявила однажды, что, кажется, она нашла садовника, и, как она надеялась, на этот раз не семидесятилетнего. Ив, возможно, не предполагала, насколько он молод.

— Его имя Шон Холфорд, — сказала она, и он приедет во вторник обговорить условия.

18

Увидеть фотографию своей матери в газете оказалось шоком, худшим, чем увидеть, что сделали собаки с тем мужчиной, намного худшим, чем найти Бруно. Лиза сидела в кухне миссис Сперделл, ожидая денег и наслаждаясь собственным запахом свежести и мыла. Она ухитрилась принять ванну и набиралась храбрости, чтобы спросить у мистера Сперделла, не одолжит ли он ей «Смерть Артура», книгу в твердом переплете, когда он вошел в комнату с газетой в руках.

Он ничего не сказал, лишь посмотрел на нее и, когда появилась его жена, рывшаяся в поисках мелочи в двух сумочках, заставил ее тоже заглянуть в газету. Оба они уставились на Лизу. Потом мистер Сперделл сказал:

— Разве это не поразительное сходство?

Миссис Сперделл ничего не сказала. Она выглядела недовольной, как всегда, когда Лиза на короткое время оказывалась в центре внимания. Покачав головой, как бы в недоумении, мистер Сперделл протянул Лизе газету, указав пальцем на фотографию.

Сердце у Лизы забилось как бешеное. На фотографии была Ив. Она внимательно рассмотрела ее. Это была фотография, где Ив выглядела намного моложе, явно она была сделана несколько лет назад, и, присмотревшись, Лиза вспомнила. Сделал ее Джонатан. Однажды летним вечером они с Ив отводили собак обратно в Шроув, а Джонатан спустился по ступенькам и сделал снимок. Лиза тоже должна была выйти на этой фотографии, но она оробела и спряталась за дерево.

День, когда была сделана эта фотография, получил название День соловья. Лиза не представляла, как фотография попала в газету.

— Вы вылитый ее портрет, дорогая, — сказал мистер Сперделл. — Меня потрясло, когда я увидел ее. Совершенно невероятно, правда? Я подумал про себя: спущусь-ка вниз и покажу это Лизе, пока она не ушла. Трудно ожидать, конечно, что она обрадуется, обнаружив, что похожа на убийцу, верно?

Так они не знали, они не догадывались. Лиза заставила себя улыбнуться, когда подняла глаза и встретила его взгляд.

— Я лично не вижу сходства, — говорила миссис Сперделл. — Эта женщина, в газете, преступница она или нет, поразительно красива. Если не знать, кто она такая, то можно принять ее за кинозвезду.

Лизе хотелось расхохотаться, хотя она понимала, что это истерика и что состояние ее не имеет ничего общего с радостью. Она пыталась прочитать, что написано в газете, но шрифт плыл и качался перед глазами. Ей удалось одолеть заголовок. «Предполагаемая убийца похоронила тело мужчины». Она должна оставить у себя эту газету.

Мистер Сперделл уже протянул руку, чтобы забрать газету.

— Строго говоря, полагаю, что мы не должны называть ее убийцей или преступницей. Судебное разбирательство еще продолжается, она пока не признана виновной. Могу я взять свою газету, дорогая?

Далее если ему покажется это странным, она должна получить эту газету.

Понимая, что ее голос, должно быть, звучит хрипло, Лиза произнесла:

— Можно мне… как вы считаете, можно мне оставить ее себе?

Он снисходительно засмеялся, как бы потакая капризу ребенка.

— А как мне тогда отгадывать мой кроссворд? Проблему решила миссис Сперделл, которая

вырвала газету из рук Лизы и сунула в них — в виде исключения одну банкноту и две монеты, — двенадцать фунтов за четыре часа работы. Лиза поднялась и ушла, не сказав ни слова, даже не попрощавшись. «Смерть Артура» вылетела у нее из головы.

В ближайшем газетном киоске не осталось утренних газет. Следующий был закрыт. Как-то раз она слышала в Аспен-Клоуз, как мистер Сперделл говорил о вечерней газете, которая обычно бывала в продаже, но которая прекратила свое существование несколько месяцев назад. К тому времени, как Лиза встретилась с Шоном, она была в полном смятении и выплеснула все накопившееся в душе в бессвязном потоке слов.

В кризисные моменты Шон всегда оказывался на высоте. Ему нравилось утешать ее, успокаивать, показывать свою мужскую силу. Он любил видеть ее слабой и ранимой. Завтра они купят газеты, они скупят все газеты. Разве мистер Сперделл не сказал, что процесс не закончился? Он наверняка продолжался и сегодня. Они посмотрят телевизор, все выпуски новостей.

Когда они приехали домой, Шон приготовил ей чай. Шон крепко обнял Лизу и сказал, чтобы она не волновалась, у нее есть он, он возьмет на себя все ее заботы, пусть Лиза положится на него. И он начал целовать и ласкать ее. Это привело, конечно, к тому, что они занялись любовью и оставались в постели целый час, пропустив, таким образом, шестичасовые новости.

В девятичасовом выпуске об Ив не сказали ни слова и в десятичасовом — также. Шон, который видел сотни телевизионных передач и видеофильмов об убийствах и полицейских расследованиях, сказал, что это, вероятно, объясняется тем, что дело недостаточно сенсационное. Убили не ребенка или девушку, и в случае этом не было ничего такого, что привлекло бы общественное внимание.

— Я просто хочу знать больше о том, что происходит, — ~ сказала Лиза, которая к тому времени немного успокоилась. — Я хочу изучать закон.

— Нельзя знать все на свете.

— Мне хотелось бы стать адвокатом. Когда-нибудь я стану адвокатом.

Шон рассмеялся:

— Продолжай мечтать, любимая. А завтра ты захочешь стать доктором.

Ее сжигала лихорадка ожидания, когда на следующее утро они поехали в город. Сегодня Лиза не работала в Аспен-Клоуз, и ей предстояло либо провести день в одиночестве, бродя по рыночной площади и тратя тяжким трудом заработанные деньги на кино, либо же поехать домой на автобусе. Но она не могла дожидаться возвращения Шона домой, не увидев газет.

Они купили три, все так называемые листки новостей, но история была почти одинаковой во всех трех. На этот раз не было никакой фотографии Ив. В первой, которую Лиза лихорадочно прочитала, еще сидя в машине, заголовок гласил: «Убийство в сторожке преднамеренное, утверждает представитель обвинения».

Отчет был очень длинным, он занимал почти половину страницы. Как Лиза ни старалась, ей не удалось прочитать больше первых двух абзацев.

— Я не понимаю этого, Шон. Яне понимаю, что это означает. Там сказано, что ее обвиняют в убийстве Тревора Хьюза. Кто такой Тревор Хьюз? Я никогда не слышала о нем.

— Лучше прочитай все до конца. Прочитай все три газеты. Послушай, любимая, мне надо идти, а то я опоздаю. Мне не хотелось бы опаздывать, особенно теперь. Ты можешь остаться здесь, в машине, никто тебя не увидит.

Она сидела в машине в подземном гараже супермаркета и читала отчеты во всех газетах. Ни в одном из них не было ни слова об убийствах, которые, как знала Лиза, совершила Ив. Во всех отчетах говорилось об этом Треворе Хьюзе, коммивояжере, тридцати одного года, который пропал из дома двенадцать лет назад. Выяснилось, что он поссорился со своей женой и, вместо того чтобы провести отпуск с ней, как они планировали, уехал сам по себе.

Миссис Эйлин Хьюз сказала, что опознала своего мужа по его часам и обручальному кольцу, на котором с внутренней стороны были выгравированы их имена. Дантист идентифицировал его по зубам. Как они сделали это? Лиза недоумевала. Если бы она спросила Шона, он поинтересовался бы, не собирается ли она стать также дантистом, и посоветовал бы продолжать мечтать.

Они нашли ружейные гильзы, зарытые вместе с мужчиной. Так он был зарыт в лесу? Но ведь там находился только Бруно. Теперь они говорили, что там также был зарыт этот мужчина. Похоже было, что Ив не выступала в суде и никто не говорил от ее лица. Но слушание дела продолжится сегодня. Статья заканчивалась словами: судебное разбирательство продолжается.

Лиза была озадачена. Она отчаянно хотела разобраться, хотела найти кого-нибудь, кому можно было бы задать вопросы, но единственный человек, который годился для этой цели, был мистер Сперделл. Читая газетные отчеты, Лиза боялась наткнуться на свое имя, но его не было, ее имя не упоминалось. Будет ли оно упомянуто завтра?

Лиза провела томительный и в то же время тревожный день, бродя по городу. Ее поклонника — дежурного администратора на месте не было, так что принимать тайком ванну в «Голове герцога» было даже неинтересно. Она купила три книжки в бумажной обложке, истратив две трети из двадцати четырех фунтов, заработанных на этой неделе. Шон рассердится. Она уже чувствовала, что Шон, скорее всего, ожидает, что она будет довольна, если ее мать засадят в тюрьму на долгие годы. Так или иначе, какой срок ей дадут? По крайней мере, людей перестали вешать.

В полдень, съев гамбургер и пломбир с сиропом и фруктами в «Макдональдсе», Лиза пошла в кино и посмотрела «Конец Говарда». Почему она не читала ни одного произведения И.-М. Форстера? Потому что он родился слишком поздно, а поэтому не попал в библиотеку Шроува, подумала Лиза с горечью. На следующей неделе она обязательно купит «Путешествие в Индию», написанное им, в чем она уверена, и что-нибудь еще из его книг. Ей потребовалась определенная сила воли, чтобы заставить себя покинуть кинотеатр, а не сидеть там и не смотреть заново всю программу.

Шон ждал. Шон был уверен, что процесс покажут сегодня вечером по телевизору. Они включили телевизор в шесть и снова в девять и десять, но о процессе не упомянули.

Лиза сказала:

— Я тут подумала. Я знаю, кто такой Тревор Хьюз. Это мужчина с бородой. Здесь сказано, что он пропал двенадцать лет назад, и это случилось двенадцать лет назад. Мне было четыре. Я вспомнила, что полисмен, который приходил к нам, называл его Хью. Ты помнишь, я говорила о Хью? Но это было не так, это был Тревор Хьюз.

— Мужчина, на которого напали собаки, — сказал Шон. — Тот, которого она застрелила.

— Они, должно быть, обыскали сторожку и нашли кольцо с инициалами и датой внутри. Но почему говорят именно о нем?

— Это тайна, — ответил Шон. — Как ты говоришь, почему выбрали его? Почему не других?

— Не знаю. Я ничего не знаю. Я чувствую себя невеждой. — Лиза вцепилась руками в волосы и бросила на Шона смятенный взгляд. — Мы не можем обратиться в полицию, нам не у кого спросить. Я этого не перенесу, это сведет меня с ума.

Увидев новые книги, Шон не сказал ни слова. Она поняла, что не всегда в состоянии предвидеть, какова будет его реакция. Он был добрым, он был ласков с ней. Лиза перебрала в памяти мужчин — героев книг, которые прочла, и книги, которую читала сейчас, она вспомнила Тревора Хьюза, Бруно и Джонатана и подумала, как ей повезло, что ей достался Шон. Раза два она повторила это, чтобы убедить себя, как ей повезло, что у нее есть Шон.

После того как Ив назвала Джонатану имя нового садовника, довольно много времени прошло, прежде чем Лиза встретилась с ним. Впервые она увидела его в тот день, когда он приступил к работе, но сама не показалась ему. Это была середина марта, и было холодно, Лиза долго бесцельно бродила по окрестностям и возвращалась назад, ее ботинки увязали в болотистой почве над рекой. В ту зиму она все чаще и чаще предпринимала такие прогулки, она испытывала все большее разочарование в своем одиночестве, однообразии жизни, невозможности встречаться с другими людьми, кроме Ив. Уроки стали повторяться, и она чувствовала, что Ив научила ее практически всему, что знала сама. Теперь Лизе осталось только писать новые сочинения о Шекспире, изучать еще больше отрывков из прозы восемнадцатого века, переводить больше Мопассана и малых латинских авторов. Она прочитала все книги в библиотеке Шроува, которые ей хотелось бы прочитать. Телевидение было почти забыто, она и не помнила, почему так радовалась ему раньше.

Неужели вся ее жизнь пройдет вот так? Шон позднее спросил Лизу, почему она не сбежала оттуда. Он не представлял объема ее знаний и глубины ее невежества. До встречи с ним при одной мысли о побеге она чуть не теряла сознание от страха. Она ни разу не ездила на автобусе или в поезде, ни разу не покупала ничего самостоятельно в магазинах, практически и не бывала в них, ни разу не звонила по телефону и, что самое важное, никогда не общалась со сверстником.

Итак, она совершала длительные прогулки, иногда в уединенные деревушки, чтобы посмотреть там на деревенский магазин или на доску объявлений в церковном портале, чтобы прочитать расписание автобуса или постоять возле школы и понаблюдать за выходившими оттуда детьми. Она обучала себя общению с тем миром, от которого ограждала ее Ив. Однажды, предвосхищая вопрос Шона, Лиза даже сказала:

— Я могла бы убежать.

Но сами слова, даже не произнесенные вслух, а только промелькнувшие в ее голове, напугали Лизу. Она представила, как стоит ночью на пустынной улице, не зная, куда идти, как найти еду или ночлег. В своем воображении она видела не побег из дома, а возвращение домой, свое трогательное свидание с Ив, которая встречает ее с распростертыми объятиями.

Но что станет с ней? Лиза часто представляла свое будущее в самом мрачном свете. Она видела себя старой, лет тридцати или больше, а Ив тогда уж будет настоящей старухой, обе они занимаются одним и тем же, ничего не изменится, разве что новые посадки превратятся в высокие деревья с толстыми стволами и раскидистой кроной. Станет ли она садовником в Шроуве, когда Ив состарится и не сможет выполнять эту работу? Или займет место миссис Купер? Ее будут посылать в город с корзинкой для покупок, снабдив списком того, что надо купить, вот она пересекает мост и дожидается автобуса.

Лиза представляла, как идет по рыночной площади, в испуге шарахаясь от буйных подростков, вырвавшихся на свободу, как пенящаяся вода из открытой бутылки. Она сходит с тротуара, чтобы избежать столкновения с ними, стоит, опустив глаза в землю, как монахиня, которую она видела на картине. Боится заговорить с кем-нибудь, кроме владельцев магазинов, и тогда только шепотом спрашивает то, что ей нужно.

Погруженная в такие мысли, Лиза удрученно брела среди саженцев и увидела какого-то человека в саду Шроува. Он был далеко от нее, и на мгновение Лиза решила, что это, должно быть, Джонатан. Но Джонатан не стал бы подстригать изгородь тисовых деревьев. Джонатан никогда ничего не делал, он не выполол ни одного сорняка и не срезал засохшего бутона розы.

Мужчина обрабатывал изгородь ручными ножницами. Это, должно быть, новый садовник. Лиза все еще была слишком далеко от него, чтобы как следует рассмотреть его лицо, но даже с расстояния в сотню ярдов она заметила, что он молод. Не молодой человек, каким был Джонатан или Бруно, но по-настоящему молод, приблизительно того же возраста, что она. Ей никогда не приходило в голову прятаться от мистера Фроста или Гиба, но она внезапно горячо уверовала в то, что этот мужчина не должен видеть ее. Ему не следовало видеть, как она случайно пройдет мимо него.

Остаться незамеченной было легко, следовало только держаться поближе к деревьям, а добравшись до парка, пойти по направлению к дому. Лиза не задавала себе вопроса, почему прячется от него, так как не знала ответа.

Она приближалась крадущейся походкой, стараясь не наступить на ветку, а выйдя на тропинку, старалась ступать бесшумно по гравию. Теперь он находился от Лизы на расстоянии, не превышающем длину их гостиной в сторожке. Она смотрела из-за ветвей и тусклой игольчатой хвои. Он закончил подстригать изгородь и кидал в тачку целые охапки состриженных веток, высокий, стройный молодой мужчина, юноша, с широкими плечами и узкими бедрами. Его волосы были черными, как вороново крыло. Лиза подумала об этом именно так, потому что так писали поэты. Она видела только его затылок. Ей показалось, что она способна пронзительно закричать от разочарования, если не увидит его лица. Но в то же время она понимала, что не должна производить ни малейшего шума, что бы он ни делал, куда бы ни пошел.

Раздался ли какой-то шорох? Лиза не знала, может, сделалось шумным само ее дыхание. Но что-то заставило его поднять голову от тачки, которую он собирался везти, и посмотреть в ее сторону.

Он не видел ее. В этом она была уверена. Лиза рассматривала его лицо. Его красота была совершенной. Лицо бледно-оливкового цвета, но с румянцем на щеках, а глаза ярко-синие. Она увидела идеальный нос и идеальные губы и вспомнила кинозвезд в тех старых фильмах, которые она видела, и гравюры статуй в старинных книгах, и портреты Тициана.

Пальцы у него были длинные и загорелые. Когда-то ее восхищали руки Джонатана, но не сейчас. У этого мужчины звезды мерцали в глазах, и в его взгляде отражались упоительные мечты. Боги, о которых она читала, жили в рощах, вот так скрываясь за облаком листьев.

Поскольку он не увидел ее и больше ничего не услышал, он слегка пожал плечами и покатил тачку прочь. Ему больше подошли бы копье и крылатая колесница, но у него не было ничего, кроме больших ножниц и тачки. Лиза не возражала. Она не возражала даже против того, что он ушел, и не хотела, чтобы он вернулся обратно. Как ни странно, дальнейшие впечатления оказались бы ей не по силам. Ощутив неожиданный прилив энергии, она бегом пустилась домой и, вбежав, запыхавшаяся, кинулась на диван.

Самым будничным тоном, какой только ей удалось изобразить, Лиза спросила Ив:

— По каким дням приходит новый садовник?

— По понедельникам, средам и пятницам. А что?

— Ничего. Просто интересно.

На следующий день Лиза отправилась в Шроув отыскать портрет, похожий на него. Она сделала так же, когда приехал Бруно, но сейчас все было иначе. То было для удовлетворения любопытства, сейчас это был акт поклонения. Наверху, рядом с картиной Содома и Гоморры, висел портрет молодого мужчины в черном шелке с серебряным кружевом. Ив называла его «дешевой мазней неизвестного художника восемнадцатого века», но Лизе он всегда нравился, и сейчас она смотрела на него с благоговением. Их новый садовник в элегантно причудливом костюме вызвал у нее дрожь, но дрожь удовольствия.

На следующий день была пятница, и Лиза поджидала его машину, стоя у окна спальни Ив. Это была большая старая машина, темно-синяя, с пятнами ржавчины на корпусе, и если бы она не знала, что машиной должен управлять водитель, она подумала бы, что машина двигалась по дороге сама по себе. В понедельник весь день шел дождь, поэтому он не приехал, и только в среду она мельком увидела его. Его машина остановилась на гравиевой площадке перед каретным сараем. Лиза бросилась в дом, поднялась наверх и была в спальне, откуда открывался прекрасный вид, в той спальне, где когда-то спала Виктория и где она оставила в гардеробе свою одежду. Лиза вздрогнула от неожиданности, когда увидела его прямо за окном, почти совсем рядом с ней.

Фасад Шроув-хауса обвивали плети клематиса. Он стоял на стремянке, старой стремянке, которой когда-то пользовались в библиотеке, и привязывал плети клематиса к решетке. Если бы он повернул голову направо и немного приподнял бы ее, то увидел бы Лизу. Как бы ни шумела она сегодня, он не обратил бы внимания. На его голове были наушники, а к ремню его джинсов был прикреплен плеер.

В прошедшую неделю Лиза иной раз задумывалась, не запомнился ли он ей более красивым, чем был на самом деле. Теперь она видела, что Шон был даже более красив, чем в ее воспоминаниях. Почему это так сильно заботило ее? Она была ужасно взволнована всем этим. Случилось ли это только потому, что он оказался первым сверстником, с которым она познакомилась? Но она не была знакома с ним.

Он внезапно обернулся и увидел Лизу. Ее охватил приступ робости, чуть ли не стыда, и она ощутила, как кровь бросилась ей в лицо и обожгла щеки. Он поднял руку в знак приветствия и улыбнулся. Это заставило ее сразу же отступить в глубь комнаты и выбежать из спальни. На полпути вниз по лестнице висело на стене зеркало в позолоченной раме. Хотя Лиза никогда не делала этого раньше, она остановилась на лестнице и посмотрела на себя в это зеркало.

Лиза подумала, что она… ну, очень хорошенькая. Если не сказать больше. Красивые глаза, большие и темные, полные губы, хорошая кожа, как всегда говорила Ив, и копна длинных каштановых волос. Но… все ли девушки выглядят так? Не следует быть такой наивной. В городе она видела других девушек, но как она могла судить? Старые телевизионные образы теперь потускнели в ее памяти, став расплывчатыми. Но в любом случае — какое это имело значение? Она продолжала рассматривать себя, как бы размышляя над великой тайной.

На несколько секунд, возможно на пять минут, Лиза забыла о юноше на стремянке. С восхищением Нарцисса она интимно беседовала с собой, изучая гладкое лицо и нежные розовые губы, стройное тело и полные груди. Как бы она выглядела в таком платье, как у Кэролайн? Красный шелк, низкий вырез. Она с трудом удержалась от смеха. Она была одета в синие джинсы, черный свитер с высоким воротом и старую коричневую куртку Ив.

Поскольку Лиза знала, что он находится позади дома, она без малейшего колебания вышла через парадную дверь. Не выглянула сначала из окна, но прямо вышла из дома. И наткнулась на него, он стоял на выложенной керамической плиткой площадке, рассматривая разросшиеся гортензии, кусты которой окаймляли фасад Шроув-хауса.

Лиза замерла на месте, глядя на него, не зная, что делать, не говоря ни слова.

Он улыбнулся:

— Привет.

Что-то сковало ей язык.

— Ты живешь здесь?

Она должна заговорить. На этот раз Лиза не покраснела. Ей показалось, что она побледнела.

— Я видел тебя в окне, поэтому подумал, может, ты живешь здесь. Но леди сказала, что в доме никто не живет. Во всяком случае, ты не привидение.

Это должно было бы рассмешить ее, но она не могла смеяться. К ней вернулся дар речи, но не душевное равновесие.

— Это была моя мать, она сказала так. Мы живем в домике у ворот парка.

— На задворках, верно? Не очень-то шикарно. Ив возненавидела бы его за это «шикарно». Что такое «задворки», Лиза понимала смутно.

— Мне надо идти, — сказала она. — Я опаздываю.

— Тогда до встречи.

Лиза не осмелилась бежать. Думая, что он наблюдает за ней, она пошла по дорожке через парк, уверенная, что он не спускает с нее глаз. Но когда она оглянулась, его не было. Его машина обогнала Лизу, прежде чем она успела понять, кто сидит в ней и что он помахал ей рукой. Лиза была слишком смущена, чтобы помахать в ответ.

В сторожке она прочитала «Ромео и Джульетту». «О, если бы я был ее перчаткой, // Чтобы коснуться мне ее щеки!» Ее будущее, одиночество и сходство с Ив, странности Ив, все было забыто. «Любовь богаче делом, чем словами: // Не украшеньем — сущностью гордится»1 .( 1 Перев. Т. Щепкиной-Куперник.) Лиза обратилась к поэзии, так как у нее не было других сравнений и других стандартов.

В разговоре с Ив Лизе ужасно хотелось произнести его имя, но она боялась. Раз произнеся его имя, она захотела бы говорить о нем без передышки, однако она ничего не знала о нем.

— Где живет Шон?

— Где-то в автоприцепе. А почему это интересует тебя?

— Я хотела знать, где живет Гиб.

Это было правдой. Пусть Ив поверит, что, зная так мало людей, Лиза больше интересуется теми, кого знает, а не теми, которые ведут, вероятно, совершенно другую жизнь.

— Где Шон держит свой прицеп? — На этот раз Лизе не нужно было повторять его имя, но она произнесла его.

— Откуда мне знать? О да, он говорил, что внизу, у бывшей станции. Ты разговаривала с ним?

Лиза ответила, глядя ей в переносицу: — Нет.


Это было то самое место, где она так напугалась. Лиза проходила станцию, ни о чем не думая, наслаждаясь летним днем, радуясь солнечному свету, и увидела Бруно, который сидел с рисовальными принадлежностями, держа в поднятой руке кисть, окунутую в гуммигут. Он напугал ее своей неприкрытой ненавистью.

— Ты мне так и не объяснила, почему пришла в тот день, — сказал Шон. — Знаешь, это было семь месяцев назад. Мы знаем друг друга семь месяцев. Почему ты решила прийти?

— Я хотела увидеть, где ты живешь. Когда чувствуешь то, что чувствовала я, хочется знать все о людях, где они живут, что едят и пьют, чем любят заниматься, как ведут себя, когда остаются одни. Хочется видеть их на фоне разных декораций. — Она задумалась над своими словами. — На фоне всевозможных декораций. Как они переносят дождь и что делают, когда на них светит солнце. Как они причесываются, и наливают чайник, и моют руки, и выпивают стакан воды. Хочется знать, как они двигаются, занимаясь самыми обыденными делами.

Шон серьезно кивнул:

— Это верно, так оно и есть. Ты умница, любимая, ты из тех, кто понимает все это.

Это вызвало в ней раздражение. Она отстранила его.

— Я не стремилась увидеть тебя. Конечно, я не хотела, чтобы и ты меня увидел. Я просто хотела посмотреть, где ты живешь, и… потом незаметно исчезнуть.

— Но я увидел тебя и вышел.

Лиза произнесла задумчиво, как будто речь шла о других людях, о другой паре:

— Это была любовь с первого взгляда.

— Верно. Так оно и было.

— Тебе не пришлось добиваться меня. Я не мучила тебя неизвестностью. Я вошла с тобой в автоприцеп, и когда ты спросил, есть ли у меня кто-нибудь, я не поняла, что ты имеешь в виду. Я сказала, что у меня есть мать. Ты попытался еще раз, ты спросил, встречаюсь ли я с кем-нибудь. Это было бесполезно. Тебе пришлось спросить меня, есть ли у меня дружок. Потом ты спросил, не хочу ли я пойти погулять с тобой, и я знала, что так и положено, потому что именно так говорили герои всех тех викторианских романов, которые я читала.

— А остальное, — прервал ее Шон, — как говорится, принадлежит истории.

— Ты должен достать сегодняшние газеты. На работу я выйду только днем. Хочу попросить мистера Сперделла объяснить это мне. Я имею в виду, объяснить, почему это Тревор Хьюз.

— И что ты сделаешь, если он смекнет?

— Если он заподозрит, хочешь сказать? Не заподозрит.

Когда Лиза закончила работу и уверилась, что закончила ее вовремя, она прошла по коридору и постучала в дверь кабинета мистера Сперделла. Он вернулся около получаса назад и сразу прошел в кабинет.

На нем было пенсне в золотой оправе, и поэтому он выглядел старше и больше обычного походил на ученого.

— Если ты еще не убирала мою комнату, лучше оставить все как есть, — сказал он.

Лизу рассердило, что он даже не заметил результатов ее труда. Она особенно тщательно убирала его кабинет, вытирая пыль с книг и педантично ставя их на место в правильном порядке.

— Можно вас спросить кое о чем?

— Все зависит от того, что это такое. Что же это? Лиза приступила прямо к сути дела:

— Если кто-то убил троих, А, В и С, а полиция узнала о С, почему должны ее… я хочу сказать — его или ее, судить за убийство одного только А?

— Ты читаешь криминальный роман?

Легче было ответить «да», хотя Лиза не совсем поняла, что он имеет в виду.

— Да.

Мистер Сперделл любил объяснять, он любил отвечать на вопросы. Лиза знала об этом и именно потому была так уверена, что он ничего не заподозрит. В любом случае его намного больше интересовали наставления, чем она сама.

— Вполне вероятно, что хотя полиция знает относительно С, они не могут доказать, что он или она убили его. То же самое, вероятно, применимо к В. Ему или ей предъявлено обвинение в убийстве А, потому что они уверены, что смогут доказать это таким образом, чтобы дело могло выдержать слушание в суде. Так, поможет это тебе выяснить, кто виновен?

— Почему не обвинить… не предъявить обвинение человеку в убийстве А и С?

— А, понятно, они так не делают. Понимаешь, если твой предполагаемый убийца был бы признан невиновным и оправдан судом присяжных, полиция не могла бы вернуться к делу С — или по той же причине к делу В — и привлечь его снова к суду по другому обвинению. Если бы его обвинили в обоих убийствах и его оправдали бы, они потеряли бы всякую надежду наказать его.

Это всегда было «он» и «его», как будто бы ничего подобного не случалось с женщинами и они не совершали никаких преступлений.

— Понятно, — сказала Лиза и потом: — А где находится он… она, пока дожидается вызова в суд?

Мистер Сперделл заговорил о чем-то, называвшемся Актом Уголовного законодательства 1991 года, о законной мере по отношению к осужденным и о содержании людей в тюрьме, но когда он дошел до смысла Акта, осуществленного только «теперь, в то время как я говорю, Лиза», зазвонил его телефон. Лиза хотела уйти, но он подал ей знак остаться, а сам поднял трубку.

— Здравствуй, Джейн, дорогая, — услышала Лиза его слова, — чем могу быть полезен?

Разговор не был долгим. Лиза почувствовала, что ей хочется послать какую-то весточку Джейн Сперделл, что-то вроде наилучших пожеланий, но, конечно, она не могла сделать этого. Положив трубку, мистер Сперделл сказал:

— Я подумал, что тебе, вероятно, хочется взять следующую книгу. — И добавил довольно строго: — Что-нибудь стоящее.

Возможно, это было намеком на то, что, по его мнению, она читала в данный момент. Лиза воспользовалась удобным случаем.

— На какой срок сажают людей в тюрьму за убийство? — После знакомства с газетами Лиза думала, что за убийство людей приговаривают к совсем непродолжительному тюремному заключению. — Я хочу узнать, различается ли наказание в зависимости от того, как это сделано или почему?

— Если кто-то признан виновным в убийстве в этой стране, обязательный приговор: пожизненное заключение.

Лиза похолодела.

— Всегда? — спросила она, а мистер Сперделл подумал, что она не вполне понимает значение слова «обязательный».

— Это содержит в себе некое требование. Обязательное означает то, что должно быть сделано. У нас в стране нет степеней убийства, хотя они существуют в Соединенных Штатах. В наши дни за убийство непредумышленное срок заключения может быть и коротким.

Термин ничего не значил для нее. Мистеру Сперделлу показалось бы подозрительным, если бы Лиза продолжала расспросы. Он снял с полки два романа Гарди в мягкой обложке. Лиза их не читала, она поблагодарила его и пошла вниз, чтобы получить свои деньги.

19

В тот день Ив давала свидетельские показания.

Лиза с удивлением прочитала, что она созналась в убийстве Тревора Хьюза. Однако она заявила, что не виновна. Возможно, это объяснялось тем, что ее адвокат, по понятной причине, пытается изменить обвинение в убийстве на то, что мистер Сперделл назвал «убийством непредумышленным». Шон, кажется, разбирался в этом.

В газете появилась фотография Тревора Хьюза, безликий мужчина, чьи черты утонули в пышной светлой бороде. Ив сказала, что она убила его, потому что он пытался изнасиловать ее. Она была совсем одна в доме, ближайшие соседи жили на расстоянии не меньше мили. Она вырвалась от него, вбежала в дом, схватила ружье и выстрелила в него в целях самообороны.

Представитель обвинения допрашивал ее весьма пристрастно. Нетрудно было заключить, что далеко не все из обстоятельств дела появилось в газете. Он спросил ее, почему она держала в доме заряженное ружье. Почему она не заперлась в доме и не позвала на помощь по телефону? Ив сказала, что у нее нет телефона, и обвинитель вволю поиздевался над женщиной, настолько нервной, что держит наготове заряженное ружье, но не имеет телефона. Когда она поняла, что он мертв, почему она не позвонила, чтобы позвать на помощь, из Шроув-хауса, где был телефон? Почему она скрыла смерть, зарыв тело мужчины?

До того, как Ив давала свои показания, для дачи показаний вызвали Мэтью Эдвардса. В газете все, касающееся дела, излагали не по порядку, а чтобы получилось поинтереснее. Лиза мгновенно поняла, что это был Мэтт, и, читая его показания, она мысленно вернулась к тому раннему утру много лет назад, когда она выглянула из окна и увидела, как он выпускает собак из маленького замка.

Мэтт рассказал суду о том, что увидел свежевскопанную землю, и удивился, что собаки бегали, принюхиваясь к ней, а Ив не смогла ответить, когда он спросил, не зарыты ли там кости. Лиза вспомнила все это. Ив не ответила, она просто спросила его, знает ли он, который был час, и ледяным голосом назвала ему время: половина седьмого утра.

Суд должен был закончиться на следующий день. Что означало: этот день, сегодня. Наверное, сейчас все уже закончилось. Представитель защиты произнес речь, в которой говорил о тяжелой жизни Евы Бек. Она имела больше причин бояться изнасилования, чем большинство женщин, так как уже пострадала от этого.

Лиза на мгновение перестала читать. Она ощущала биение собственного сердца. Бессознательно она прикрыла газету рукой, как будто никто не стоял за ее спиной, как будто там не было Шона, который читал поверх ее плеча.

— Тебе надо прочитать это, любимая, — произнес Шон нежно.

— Знаю.

— Хочешь, я прочитаю это тебе? Прочитаю сначала сам, а потом прочитаю тебе?

Лиза помотала головой и заставила себя убрать руку. Безжалостные слова казались чернее, чем остальной отчет, а бумага белее.

В возрасте 21 года, возвращаясь в Оксфорд из Хитроу, где она провожала своего друга на рейс в Рио, Ив Бек попросила водителя грузовика подвезти ее. В кузове находились двое мужчин. Водитель свернул к автостоянке, где все трое мужчин изнасиловали ее. В результате она серьезно заболела и долго лечилась у психиатра. Изнасилование превратило ее в затворницу, которая ничего не хотела от жизни, кроме того, чтобы ее оставили одну и позволили ухаживать за поместьем Шроув.

Общества других людей она тщательно избегала, и ее фактически не знали в близлежащей деревне. Она жила с взрослой дочерью, которая с тех пор покинула дом.

Закончив чтение, Лиза сидела неподвижно, молча. Она получила ответы на все вопросы. Она чувствовала, что Шон смотрит на нее. Вскоре он положил руку ей на плечо, и когда она не оттолкнула его, прижал ее к себе.

После секундной паузы она тихо сказала:

— Лет с двенадцати, как только я стала разбираться в подобных вещах, я поверила, что моим отцом является Джонатан Тобайас. Я не была от этого в восторге. Нравиться мне он перестал, но это значило заиметь какого-то отца.

— Может, это еще и так.

— Нет, Ив не рассказывала мне ничего из того, что написали в газете, но она говорила, что не виделась с Джонатаном две недели перед тем, как поехала провожать его. Моим отцом был один из тех троих мужчин в грузовике. Где-то существуют трое мужчин, возможно, они живут здесь, в городе, или один из них сидел за рулем грузовика, мимо которого мы проехали, и один из трех — это мой отец. — Она посмотрела на Шона и отвела взгляд в сторону. — Думаю, мне придется смириться с этим.

Лиза видела, что Шон не знает, что сказать. Она сделала над собой усилие.

— По сути, то, что они говорят, неправда. Она убивала людей, потому что они угрожали ее жизни в Шроуве. Она убивала их, потому что они пытались отобрать у нее то, что она хотела сохранить. Никто не сказал ни слова о том, как она любит Шроув. Что касается меня, то я просто взрослая дочь, которая покинула дом.

Шон обнял ее.

Взрослая. Шон спросил, сколько ей лет. Не на первом их свидании в автоприцепе и не на втором, но вскоре. Лиза пошла с ним на прогулку, как обещала, сказав Ив, что проведет вечер в библиотеке Щроува, там находились нужные ей книги, но тащить их домой было бы тяжело. После прогулки они сидели в прицепе. У него было пиво, а Лиза пила кока-колу.

Тогда Лиза начала рассказывать Шону, как она живет, в полной изоляции, почти не общаясь с людьми, в замкнутом мире Шроува.

— Сколько тебе лет? — спросил он, допуская, что она выглядит на год-два старше, чем есть на самом деле, и все же опасаясь услышать, что ей пятнадцать.

В тот первый раз Шон даже не поцеловал ее. Через двое суток вечером было так жарко, что они не пошли гулять, эти душные, влажные, вызывающие сердцебиение сумерки они провели, лежа в высокой траве у живой изгороди из клена. Лиза смотрела на его лицо, всего в шести дюймах от ее собственного, сквозь бледные гибкие стебли травы. Они вдыхали запах сена и сухости. Легкие семена коричневой пыльцой рассыпались по его волосам. Он развел в сторону гибкие стебли травы, прижался губами к ее рту и поцеловал ее.

Лиза не могла справиться со своими чувствами, она потеряла над собой контроль. Ее руки обвились вокруг его шеи, она вцепилась в его волосы, страстно целуя его, вкладывая в эти поцелуи все, что она читала о любви и желании в книгах. Ласки их прервал Шон — он вскочил на ноги, заставил ее подняться и стал спрашивать, уверена ли она, понимает ли, что делает, если они собираются дойти «до конца», она должна быть уверена.

Но Лиза не могла ни о чем думать. Когда она пыталась рассуждать здраво, то все ее усилия заканчивались тем, что она видела перед собой одного только Шона, ощущала его поцелуи, и тело ее становилось горячим и слабым, откуда-то неожиданно появлялась влага, о чем умалчивали как наставления, так и книги. Лиза пыталась думать спокойно и рассуждать логически, но ее разум превратился в экран, на котором она видела одного Шона, себя вместе с Шоном. Ее тело содрогалось от страстного желания, она больше ни в чем не была уверена и не понимала, что делает, она помнила только о том, что случилось с ней на лугу. Результат был легко предсказуем: когда в следующий раз она увиделась с Шоном, Лиза готова была сделать что угодно, все, что хотел он и что хотела она, потому что если бы она никогда не увидела его, она умерла бы.

Лиза снова перечитала «Ромео и Джульетту», но на этот раз не нашла в трагедии отражения своих переживаний. В понедельник вечером шел дождь, поэтому свидание состоялось в автоприцепе, и они занялись любовью, как только встретились, бросившись друг к другу и задыхаясь в радостном возбуждении.

Теперь казалось, что это было так давно.

Шон включил телевизор, и они посмотрели новости. Кажется, в первый раз в них появилось сообщение об Ив. Им пришлось ждать почти до самого конца программы. Последним сюжетом была попытка запретить бой быков в Испании, но перед этим ведущий коротко сообщил, что Ева Бек, убийца в деле «Убийство в сторожке», признана виновной и осуждена на пожизненное заключение.

Шон прижимал ее к себе, он не размыкал объятий всю ночь, крепко обнимая ее, когда она просыпалась со стоном. Но все же он не понимал того, что она чувствовала. Она перестала быть личностью, С отречением от Ив — пусть даже во имя благой цели — прекращалось ее существование как личности, а после того, как ей открылась подлинная история Ив, Лизе стало еще хуже, легче было ничего не знать о своем отце.

Невозможно было найти подходящие слова, чтобы выразить ее ощущения. Ей было нечего сказать Щону, поэтому она говорила о повседневных будничных делах, что у них будет на ужин, какие продукты он принесет из магазина. Было ясно, что Шон испытывает облегчение от того, что не надо говорить об Ив, о судебном процессе или о Лизином теперешнем нервном состоянии, и это причиняло ей боль, сердило ее. Раза два в эту тревожную ночь Шон сказал ей, что она должна забыть о своем прошлом.

Но когда он собрался уходить, Лиза удивила его, сказав, что поедет с ним.

— Но ты же не работаешь сегодня у миссис С, верно? — спросил Шон.

Лиза покачала головой. Шон, должно быть, считает, что она едет в город, потому что не хочет провести целый день в одиночестве в автоприцепе. Она сидела рядом с ним, говорила о том, какая прекрасная погода, какой удивительно солнечный день для начала декабря. И через месяц с небольшим ей исполнится семнадцать, но Шон не знал, когда ее день рождения, хотя мог бы и догадаться. Поначалу, когда они оказывались вдвоем, они не тратили времени на разговоры. Все уходило на занятия любовью, на отдых после занятий любовью и их возобновление.

Боясь, как всегда, хоть на минуту опоздать, Шон поспешил в магазин. Ключи от машины были у него в кармане, но Лиза взяла запасную связку. Карта, которой он никогда не пользовался, обладая прекрасным чувством ориентации, была засунута в глубину отделения для перчаток. Лиза изучила ее и оставила лежать развернутой на пассажирском сиденье.

Ей не грозят серьезные неприятности, если ее задержат без водительских прав или страховки. В своем нынешнем состоянии Лиза не придавала значения тому, что с ней сделают. Больше не имело значения, что ее задержат и выяснят, кто она, потому что она была никто, у нее не было личности. Она была просто взрослой дочерью, которая после случившегося ушла из дома.

Лиза проехала мимо того места, где стоял автоприцеп, и выехала на шоссе. Казалось, здесь был совершенно другой мир, и таким она воспринимала его эти последние три месяца, но, при всем при том, до места, куда она направлялась, было всего лишь около двадцати миль. Проезжая мимо гаража, она взглянула на датчик бензина. Все в порядке. Бак был почти полным. Лиза задумалась над тем, что почувствует, когда подъедет к мосту и увидит реку с заливными лугами за ней и домом, казалось плывущим над белыми туманами, стелющимися по плоской равнине, когда увидит имение, которое всего лишь каких-нибудь девяносто дней назад было единственным известным ей местом на земле.

Но в решающий момент она не ощутила ничего особенного. Был безоблачный день, дул сильный ветер, который разогнал туман. Солнце сияло по-зимнему резко и ярко. Очертания Шроув-хауса предстали перед ней с небывалой четкостью. Доехав до середины моста, находясь на расстоянии полумили от дома, Лиза разглядела темные, длинные и тонкие линии, выгравированные клематисами на задней стороне дома, и лица каменных женщин, стоявших в нишах.

Солнечные лучи ярко освещали окно, из которого она наблюдала за Шоном, когда увидела его во второй раз. Лиза свернула на проселочную дорогу. Кто-то обнес ее здесь живой изгородью, беспощадно вырубив высокие боярышники. Сторожка появилась, как всегда, внезапно, сразу за поворотом. Дом выглядел как обычно, и ворота, ведущие в Шроув, были те же самые, но с разницей только в одном: впервые, насколько помнила Лиза, ворота оказались закрыты. Створки ворот, кроме того дня после бури, были всегда распахнуты, как постоянно открытые ставни на окнах. Но сейчас они были наглухо закрыты, и парк можно было увидеть только через их вычурный железный орнамент из завитков и затейливых букв: Шроув-хаус.

Лиза прошла по садовой дорожке к коттеджу. Ключ от парадной двери был всегда при ней. Она вставила его в замок и открыла дверь. Внутри ее обдало ледяным холодом и запахом сырости. Так пахнут древесные корни, на которых поселилась грибковая плесень.

Кухня выглядела мрачной и темной из-за опущенных жалюзи. Приподняв их немного, Лиза огляделась, а потом выпустила бечевку из рук, и жалюзи с треском поднялись кверху, к вращающемуся цилиндру, — так ее поразило то, что она увидела. Сад позади дома, который Ив держала в образцовом порядке, с грядками овощей и цветочными клумбами, с саженцами на месте упавшей вишни, с маленькой лужайкой, все это пришло в полное запустение и заросло сорняками. Они не разрослись среди заброшенных культурных растений, но выросли на взрыхленной земле. Весь сад перекопали лопатами.

Поначалу Лиза не могла сообразить, что случилось. Может быть, здесь жил временный жилец, который перекопал сад, а потом уехал? Какой-то новый, чересчур усердный садовник принялся все переделывать, а затем все бросил?

Потом она вспомнила, что писали в газетах об Ив, о том, что она зарыла тело Тревора Хьюза. Должно быть, она похоронила его где-то здесь, где, как сказал Мэтт, собаки обнюхивали землю. Полиция перекопала весь участок, возможно надеясь найти что-нибудь еще целое. Их лопаты произвели эту разруху. Лиза вспомнила, сколько раз они сидели в саду под вишней, как трудилась Ив, разрыхляя землю мотыгой, высаживая рассаду, собирая урожай, но все это оставило ее почти равнодушной, взволновав не больше, чем прогулка по кладбищу.

Лиза вновь опустила жалюзи и сосредоточила внимание на обстановке сторожки. Она так долго отсутствовала, что смотрела на эти комнаты новыми глазами, повидавшими так много разных вещей, что обстановка сторожки показалась странной: сводчатые потолки, уходящие ввысь окна, темные деревянные панели. Можно только удивляться, что она прожила здесь всю свою жизнь или с тех пор, как помнила себя.

Эта комната, гостиная, была не такой, как в то утро, когда Лиза уходила отсюда. Конечно, неизвестно, как скоро после ее ухода увезли Ив. Но Ив не оставила бы свое жилье в таком виде; картины на стенах покосились, украшения на каминной полке расставлены кое-как, коврик перед камином сдвинут с места. Лизу поразило, что она не имеет представления, кому принадлежит мебель. Ив покупала ее или мебель досталась ей вместе с коттеджем? Была ли мебель здесь, когда они с Ив въехали? Диван не стоял так, впритык к стене. Кто-то обыскивал эту комнату. Ее обыскивала полиция. Лиза видела нечто подобное в телевизионных детективных сериалах.

Кое-что исчезло. Картина. Белый прямоугольник на стене обозначал место, где она когда-то висела, ее портрет, картина, которую Бруно писал с нее.

Как ей казалось, портрет был не очень похож. Краски резали глаз, а ее черты выглядели грубыми. Но Ив картина нравилась. Возможно, Ив разрешили забрать ее с собой и картина сейчас у нее и будет с ней все эти долгие годы. Эта мысль несколько успокоила Лизу.

Обыскала ли полиция также маленький замок?

Зеленая, украшенная шляпками гвоздей дверь все еще не была заперта. Если бы они проводили там обыск, то, конечно, должны были бы запереть ее за собой? Лиза расшатала кирпич у подножия стены, между сводчатыми окнами, вынула его и нашла железную шкатулку. Деньги по-прежнему лежали в ней. Она забрала шкатулку с ее содержимым.

Вернувшись в сторожку, Лиза поднялась наверх. Она заглянула в спальню Ив, аккуратную, словно новехонькую, необитаемую. Шкатулка с драгоценностями оказалась на прежнем месте, в ящике туалетного столика, но она была пуста. Золотого обручального кольца она, конечно, не ожидала увидеть, но не было ни сережек, ни нефритовых бус, ни брошек. Лизе хотелось бы знать, куда они подевались.

Из шкафчика в своей спальне Лиза взяла теплое стеганое пальто, две юбки, которые сшила ей Ив, и красно-синий свитер, связанный Ив.

Занавески в ее комнате были почему-то задернуты. Лиза раздвинула их и стала смотреть вдаль за примыкавший к сторожке перекопанный сад, в сторону парка Шроува. И немного удивилась, увидев между молодыми деревьями фигуру Дэвида Косби. С ним была собака, бело-рыжий спаниель. Убедившись, что он не смотрит в сторону сторожки, Лиза снова задернула занавески.

Он направлялся куда-то на прогулку, но не в сторону рощи. Лиза положила металлическую шкатулку и одежду в багажник машины и заперла его. Она колебалась, не решаясь оставить все это в машине на десять минут, которых хватило бы ей, чтобы сделать то, что она должна была сделать, и пришла к выводу, что придется рискнуть.

Солнце все еще сияло так ярко, будто в календаре значился не декабрь. Тем не менее год близился к концу, и тени оставались длинными даже в полдень. Земля была сухая для начала декабря, под ее ногами мягко похрустывали многослойные ковры опавших листьев. Лиза направилась в рощу, не имея ни малейшего желания идти туда, но понимая, что сделать это необходимо. Это была не менее важная миссия, чем поиски железной шкатулки с деньгами.

Большая часть операции по расчистке леса проходила на ее глазах, но новых посадок она не видела. Это был неожиданный, непредвиденный акт. Новые деревца, с ограждением против оленей и кроликов вокруг их тонких стволов, стояли повсюду продуманно спланированными группами. У Лизы сжалось сердце при виде двух засохших лиственниц, которых не срубили, чтобы на них кормились дятлы, и сломанного тополя, от ствола которого росли новые ветви.

Ствол вишни лежал на том нее месте, где когда-то упал, или ей показалось, что он лежит все там же. Как она могла быть уверена? Теперь он был засыпан толстым слоем опавших листьев, почти тонул в побуревших листьях бука, которые скрыли две трети ствола. Но все эти листья нападали с октября…

Лиза присела на корточки, погрузив в листья обе руки. Нащупав пальцами мешок, она испытала такое громадное облегчение, что чуть не рассмеялась вслух. Прижатый упавшим стволом, сверток лежал на прежнем месте, с каждой прошедшей зимой опускаясь все глубже. Листья превратятся в перегной, а перегной в землю. Когда-нибудь исчезнет и ствол, так как уровень земли постепенно и очень медленно повышается, и никто не потревожит сон Бруно.

У машины не было ни полицейских, записывающих ее номер, ни Дэвида Косби со своей молодой любопытной собакой. Лиза села на водительское место и поехала по проселочной дороге, пересекла мост и направилась к деревне, куда Бруно хотел увезти Ив. Там, в деревенском магазине, она купила пакет сэндвичей с ветчиной, банку кока-колы и батончик «баунти» на обед. Ее немного позабавило, что так легко оказалось купить все это в том магазине, куда она не отваживалась зайти в прежнее время.

Но до этого Лиза обследовала содержимое железной шкатулки.

Прежде, когда она заглядывала в шкатулку и вынимала из нее купюры, у нее практически не было представления о стоимости денег, что означала куча денег, а что означало не так много. Совсем другое дело теперь. За три месяца она набралась жизненного опыта, сама зарабатывала деньги и знала, сколько стоят вещи. Сев на водительское место в укромном уголке возле кладбищенской ограды, Лиза открыла шкатулку и пересчитала банкноты.

Она насчитала чуть больше тысячи фунтов, точнее, тысячу семьдесят пять. Лиза с трудом поверила своим глазам. Она, должно быть, ошиблась. Но она пересчитала еще раз и снова получила цифру тысяча семьдесят пять. Она ощутила тянсесть денег, не в своих руках, а на спине. Лиза встряхнулась и попыталась посмотреть на это иначе, как на благодеяние. Не отваживаясь больше оставлять их в машине, она забрала с собой тысячу фунтов, решив зайти в магазин, и предварительно рассовала банкноты по карманам. Из-за того, что их было так много, Лиза почувствовала, что может позволить себе сэндвич с ветчиной вместо сэндвича с сыром.

Возвратив машину на стоянку при супермаркете, она побродила по городу, побоявшись принять тайком ванну в отеле «Голова герцога»: ведь если ее поймают, то найдут у нее все эти деньги. Не оставалось времени на то, чтобы пойти в кино. Вместо этого Лиза пошла в книжный магазин и приобрела не снившиеся и во сне сокровища, среди них «Божественную комедию» в переводе, «Метаморфозы» Овидия в оригинале и переводе, но потом напомнила себе, что к деньгам следует относиться бережнее, она должна быть благоразумной. Они так нуждались в деньгах, она и Шон.

Тем не менее Лиза решила пока не рассказывать ему о деньгах. Она сделает это позднее, в другой день. Лиза не показала Шону и новых книг. Она была в Шроуве, сказала Лиза, заезжала за одеждой. Шона встревожило только то, что она вела машину, не имея страховки и водительских прав, Шон даже рассердился из-за этого. Кто бы мог подумать при знакомстве с ним, что Шон окажется таким законопослушным.

Впервые Лиза столкнулась с этим, когда владелец участка возле старой станции обнаружил стоявший там автоприцеп и велел Шону убираться. Лиза, вспомнив тот день, когда она стояла с демонстрантами у железнодорожного полотна и последний поезд прошел по ветке, предложила Шону передвинуть автоприцеп всего на дюжину ярдов. Если он поставит прицеп около платформы, то окажется на земле Британской железной дороги, а ее представители здесь не появятся и ничего не узнают. Шон не захотел делать этого. Он сказал, что знает, что поступил неправильно, устроившись без разрешения на земле этого человека, и не хочет снова подставлять свою шею. Он переехал через мост и дальше через поля и леса на общинные земли, где мог остановиться кто угодно.

Новая стоянка была в четырех или пяти милях от Шроува. Конечно, Шон продолжал наезжать в Шроув и для работы в саду. Лиза ни разу не заговорила с ним, пока он подстригал траву с помощью газонокосилки, или подравнивал края лужаек, или полол сорняки. Забавно было проходить мимо него, бросив мимоходом «Привет» или, даже робкое «Здравствуйте», если Ив была рядом, и вспоминать при этом, как они занимались любовью накануне вечером. Откуда Лиза узнала, что Ив воспротивится ее отношениям с Шоном? Неужто они с Ив были Капулетти, в то время как Шон принадлежал к роду Монтекки? Лиза понимала это инстинктивно и хранила их любовь в строгом секрете.

И при этом Лизе доставляло громадное удовольствие наблюдать за Шоном в парке Шроува, когда он не подозревал, что она наблюдает за ним. Любуясь его красотой и грацией, она с радостью вспоминала и предвкушала их близость. Лиза радовалась даже неудобствам, с которым было связано удовольствие, — необходимость ходить, чтобы прикоснуться к Шону, поцеловать его или чтобы он прикоснулся к ней, в чем она страстно нуждалась, хотя и заставляла себя сопротивляться.

Однажды Лиза увидела, что с ним разговаривает какой-то мужчина. С удивлением она поняла, что этот мужчина Мэтт. В последние два раза, когда Джонатан приезжал в Шроув, он привозил с собой Мэтта. Прошло довольно много времени с тех пор, как они видели Джонатана, она и Ив, хотя время исчислялось скорее неделями, чем месяцами. Годы, когда он почти не наведывался, остались в прошлом. Джонатан посетил Щроув в апреле, а теперь шел июнь. Мэтт о чем-то поговорил с Шоном, угрожающе, как почудилось Лизе, указывая на что-то пальцем, после чего вернулся в дом.

— О чем он говорил с тобой в тот день? — спросила она Шона через пять месяцев. — Я имею в виду Мэтта. Тебе еще пришлось остановить трактор и снять свой защитный козырек.

— Не знаю. Какое это имеет значение? Наверное, давал мне распоряжения. Может, насчет того, чтобы обрезать кусты сирени, снять отцветшие кисти. Я не знал, что это полагается делать.

— Мы не знали, что приедет Джонатан. Он не предупредил нас, но он часто не предупреждал. Я сказала Ив, что видела Мэтта, я знала, что она хочет, чтобы я так делала. Тогда она успевала переодеться и вымыть голову до прихода Джонатана. В тот вечер Джонатан впервые заговорил о потерянных деньгах. Он не обращал внимания на мое присутствие, он говорил об этом при мне. Он участвовал в каком-то деле, которое носило имя Ллойда. Ты знаешь, что это означает?

— Немного. Я видел статьи в газетах. Это была вроде как страховая компания, только очень большая и важная, и с ней что-то случилось, так что учредителям пришлось раскошелиться, отдать гораздо больше, чем они получили.

— Это пришлось сделать из-за краха Аляскинской нефтяной компании, с нее-то все и началось. И к ним поступало больше требований, чем они могли… я думаю, «выдержать», это то самое слово. Вместо того чтобы заработать деньги, все те, кто были учредителями фонда, обнаружили, что должны отдать их. Джонатан был одним из них. Он сказал, что еще не знает, как много ему предстоит выплатить, но думает, что очень много, и как удачно, что у него есть дом во Франции, который принадлежал Кэролайн, его можно продать. Джонатан выглядел очень удрученным. Но, понимаешь, мы не приняли этого всерьез, Ив и я. Вернее, Ив не приняла. Мне это было неинтересно. А ей это было интересно, ей было интересно все, что касалось Джонатана, но даже она не поверила, что у него возникли затруднения с деньгами. Ив так привыкла к тому, что у Тобайасов и у Элисонов — куча денег. Такие, как они, сказала мне Ив, привыкли говорить, что бедны, когда дело доходит до их последнего миллиона.

Шон пожал плечами. Он обнял Лизу:

— Чувствуешь себя немного лучше, любимая? Сама знаешь, про что я говорю?

Лиза поняла, что он имеет в виду. Откровение в газете. Прошлое Ив.

— Со мной все в порядке. Только мне хотелось бы поехать и повидаться с ней.

— С мамой?

— Еще не сейчас. Может, после Рождества. Я выясню, где она находится, где они держат ее, а потом поеду и повидаюсь с ней.

— Это просто потрясающе, честное слово. После всего, что она сделала? После того, как она убила тех троих? После того, что она творила с твоим воспитанием? О ней плохо пишут, любимая.

— Мне она не сделала ничего плохого, — возразила Лиза. — Она моя мать, и понятно, почему она убила тех мужчин, я понимаю это. На всем белом свете для нее существовало только одно место, которое она считала убежищем, только там она могла жить, чтобы не… ну, не сойти с ума, а они хотели лишить ее этого, один вслед за другим.

— Не Тревор Хьюз.

— Нет, и он тоже. На свой лад. Джонатан предложил ей жить там, чтобы посмотреть, насколько она справится, но Ив понимала, что он имеет в виду, насколько это будет устраивать его. Она проходила испытательный срок. Джонатану не понравилось бы, если бы его собак пришлось умертвить из-за того, что Ив на кого-нибудь натравила их.

А Бруно заставлял ее уехать оттуда, если только она не отошлет меня. Можно понять, почему она убила их: у нее не было выбора. Они загнали ее в угол, и она была как загнанный зверь. И сейчас, когда я прочитала о том, что случилось с ней до моего рождения, я понимаю, что Ив также и мстила, она совершила акт возмездия над тремя мужчинами за то, что сделала с ней та троица.

— Это были не те мужчины, — возразил Шон.

— О, конечно, не те. Неужели ты ничего не понимаешь? — Произнеся эти слова, Лиза тут же раскаялась. — Извини. Я расскажу тебе о последнем убийстве, хорошо?

Шон пожал плечами, потом угрюмо ответил: — Да.

— Я расскажу тебе о том, как Ив застрелила его.

20

Это должна быть последняя история Шехерезады, сказала Лиза. Не тысяча и одна ночь, но около сотни. Три с половиной месяца рассказов, чтобы поведать историю жизни.

— Когда я убежала, Шон?

— Это был август. Нет, не август, это был сентябрь, первое число.

Она начала считать по пальцам.

— Вот чему я не научилась. Арифметике не уделяли особого внимания. По моим подсчетам, завтра будет сто первая ночь.

— Да?

На следующий день они возвращались домой с работы, сотый день. Лиза взяла деньги с собой в Аспен-Клоуз, не решившись оставить их в прицепе. Закончив работу в обед, она побродила по городу, пока не нашла магазин, где ей продали пояс с кармашками для денег. В общественном туалете на рынке она разложила по карманам все банкноты и надела пояс поверх джинсов. Она была такой стройной, что пояс выглядел элегантным, не полнил ее.

Лиза все еще не сказала о деньгах Шону, и он считал, что она забрала из сторожки только свою одежду. Радуясь стеганому пальто, она потерла замерзшие руки. Обогреватель в машине включали лишь на время.

— Я дошла до июня, верно? — спросила она. — Тогда Джонатан впервые заговорил о деньгах. Он привез с собой Мэтта.

— Мэтт то и дело выходил в сад, чтобы указать мне, как выполнять мою работу, — проворчал Шон.

— Вот как? Я не знала этого. Мэтт был строителем в Камбрии, но его дело прогорело. Если бы не он, Ив не попала бы в тюрьму. Он ненавидел нас. Я думаю, из-за того, что когда-то он считал Ив красивой, но она находила его омерзительным.

Шон кивнул:

— Наверное. Для нее он был грязь под ногами.

— Если бы не он, полиция ничего не заподозрила бы и Ив все еще жила бы в сторожке, и я тоже.

— Тогда я должен благодарить его, верно? Лиза улыбнулась.

— Джонатан взял его под свое крылышко. Мэтт женился или хотел жениться, и Джонатану пришла в голову мысль подобрать ему жилье поблизости от Шроува и поручить ему поддерживать порядок в парке. Когда Мэтт приезжал туда, каждую ночь он выходил стрелять кроликов при свете автомобильных фар. Ночь за ночью грохот выстрелов и свет фар. Я ненавидела это. Мне и раньше не нравился Мэтт.

— Этих маленьких дьяволят следует уничтожать, любимая. За всю жизнь не видел такого количества кроликов, как их было прошлым летом. Они и голуби склевывают весь урожай.

— Когда Мэтт оставался в Шроуве, то спал в комнате над каретным сараем. В Шроуве было семнадцать спален, но ему полагалось спать там. Он должен был пользоваться туалетом на улице позади конюшен и мыться под краном, который установили там, чтобы поить лошадей.

Шон возразил с серьезным видом:

— Тобайас не мог поселить его в доме, он же слуга. Мэтт и не ожидал этого.

Лиза выразительно посмотрела на него. Она неодобрительно покачала головой в ответ на эти слова, но Шон не отрывал глаз от дороги.

— Джонатан сказал Ив, что та занималась всем этим только временно. Так буквально и сказал. Он собирался рассчитать и тебя в конце лета, на Михайлов день, и поселить Мэтта с женой над каретным сараем. Джонатан сказал, что изменит там кое-что, чтобы сделать ее пригодной для жилья. Оборудует очередную ванную комнату, наверное.

— Он действительно рассчитал меня. Что ж, ведь поручил мою работу Мэтту.

— Я была в панике, когда Джонатан впервые заговорил о своих планах. Я подумала, что он избавится от тебя, и тебе придется уехать, и я никогда не увижу тебя снова.

Они доехали до того места, где стоял автоприцеп. Шон обнял Лизу и крепко прижал ее к себе.

— Ты не доверяла мне.

— Не думаю, что в то время я доверяла хоть кому-то, даже Ив.

Войдя в прицеп, они зажгли газ и включили масляный обогреватель. Прицеп быстро нагрелся, хотя это было влажное вонючее тепло. Шон закурил сигарету, отчего дышать стало еще труднее, и открыл бутылку вина, которое принес из супермаркета, и предложил на ужин самосы под луковым соусом. Сняв пальто, Лиза накинула на себя теплый свитер, который связала для нее Ив. Она продолжала рассказ, попивая вино.

Ив не пришла в восторг от плана, чтобы Мэтт со своей женой жили в Шроуве. Джонатан сказал, что, таким образом, Ив может рассчитать миссис Купер, ей не придется выдавать жалованье и распределять работу, не придется ничего делать, пусть просто живет там, и, конечно, она будет над ними старшей, они должны ее слушаться.

— Почему мы не можем оставить все как есть? — спросила Ив.

Для нее так будет легче, объяснил Джонатан, и, кроме того, он должен позаботиться о Мэтте, он в долгу перед Мэттом.

Лиза знала, что на самом деле испытывает ее мать. К этому времени Лиза, в общем, понимала трепетное отношение Ив к Шроуву. Ив хотела, чтобы никто, ни один человек, не стоял между нею и тем домом, той землей, тем поместьем. Ее не устраивало даже то, что Шон работает там. Мистер Фрост появился в поместье до ее приезда, находился там при жизни ее матери, Ив примирилась с ним, как примирилась с поездом и неизбежным появлением гостей по уик-эндам, но Шон был новичком. Конечно, ничего подобного она не сказала Джонатану, и ту ночь Джонатан провел в сторожке. Лиза чувствовала некоторое неудобство в связи с этим, потому что имела теперь и собственный роман и понимала, что происходит за стеной, разделяющей их спальни.

Наутро она застала Ив перед зеркалом, та пристально всматривалась в свое отражение, выдергивая седые волоски. Лиза подошла к Ив сзади случайно, не желая послужить контрастом. Но так произошло: ее лицо отразилось в зеркале на заднем фоне, на расстоянии около ярда и двадцати двух лет, разделявших ее и Ив.

Ив обернулась и сказала:

— Mater pulchra, filia pulchrior1 .( 1 Мать красива, дочь красивее (лат.))

Лиза не знала, что сказать. Едва ли она могла ответить, что это правда, что мать прекрасна, но дочь еще прекраснее, равно как не могла и притвориться, что ничего не понимает. Неудачное «Я думаю, что ты выглядишь замечательно» было все, что она сумела произнести. Но ее смущали лихорадочный огонек в глазах Ив, ее необузданность в тот день и внезапные взрывы слишком громкого смеха.

Случайно Лиза подслушала и разговор Ив с Джонатаном. У нее вошло в привычку подслушивать у дверей. Таким способом Лиза пыталась обезопасить свою жизнь. Иногда в те дни она чувствовала, что жизнь ее находится под угрозой. Если приедет Мэтт, останется ли Ив? Если они с Ив уедут, куда им деваться? А если уедет Шон, что будет с Лизой? Лиза предпочла бы умереть. Как только она чувствовала, что Ив или Джонатан или оба они хотят избавиться от нее, Лиза понимала, что они собираются посекретничать, а она является заинтересованным лицом, потому что именно ей в наибольшей степени угрожает исходящая от них опасность.

Тот вечер Лиза провела в автоприцепе с Шоном. И не только вечер. Она встретилась с ним, как только он в четыре часа закончил работу, и пробыла у него до девяти, когда он отвез ее обратно в Шроув. Очутившись снова дома, в сторожке, Лиза подумала сначала, что Ив с Джонатаном ушли куда-то или находятся в Шроув-хаусе.

Пиджак Джонатана висел на спинке стула, но это ничего не значило. Лиза поднялась в свою спальню и выглянула из открытого окна, ожидая увидеть их идущими от дома в угасающем красноватом свете вечерней зари. Но они были гораздо ближе, совсем рядом с ней. Они сидели на подстилке, раскинутой на траве в саду, как раз под ее окном. Или, вернее, Ив сидела, поджав колени и обхватив их руками, а Джонатан лежал на спине, глядя вверх на тонкий месяц, видимый на все еще светлом небе.

Они не разговаривали, но Лиза поняла, что как только они заговорят, она услышит каждое слово. Она скорчилась под окном, положив подбородок на подоконник, вспоминая, как Шон предложил ей в тот вечер перебраться к нему и жить с ним в автоприцепе. Он уговаривал ее, он сказал, что очень сильно скучает, когда ее нет с ним, и что удерживает ее здесь? Лиза не сумела ответить на этот вопрос, она не решилась сказать: «Я боюсь уехать».

С одной стороны, Лиза ужасно хотела уехать, а с другой — совсем не хотела этого. Пройдет год-другой, и Лиза постоянно будет спрашивать себя, что станет с ней и как бы ей уехать отсюда. Молчание внизу было гнетущим. Не успела Лиза подумать, что она точно так же могла бы спуститься вниз и присоединиться к ним, как Ив произнесла:

— Джонатан, ты женишься на мне?

На этот раз молчание сделалось еще более тягостным. Любые слова были лучше этого молчания. Джонатан уже смотрел не на месяц, а на Ив. Ив храбро повторила, — как Лиза восхищалась ее мужеством!

— Я заговорила о твоей женитьбе. Женщины могут делать такие предложения, не правда ли? Когда-то мы собирались пожениться, тогда мы были очень молоды. Жизнь сложилась не так, как мы мечтали, мы оба знаем почему, но разве слишком поздно исправить все это?

Джонатан выглядел пристыженным, подумала Лиза.

— Боюсь, слишком поздно, Ив.

Ив издала еле слышное восклицание.

— Почему? — прошептала она.

— Извини, Ив, но просто слишком поздно.

— Но почему? Мы всегда счастливы, когда мы вместе. Разве я не даю тебе счастье? Разве тебе не было… всегда хорошо со мной?

— Я не собираюсь снова жениться. Лучше жить одному, и тебе, вероятно, тоже. Скажу откровенно: я не хочу жениться. Я попытался один раз, и ничего хорошего не вышло. Мы с Викторией отлично ладили, пока не поженились. Именно тогда все стало разваливаться. То же самое произойдет и у нас с тобой.

— Так я напрасно унижалась, — сурово произнесла Ив, но почти в ту же секунду обернулась и внезапно бросилась к нему, крепко сжимая его в объятиях и восклицая: — Джонатан, Джонатан, ты знаешь, что я люблю тебя, почему же ты не хочешь остаться со мной? Почему ты так относился ко мне все эти годы? Я ждала тебя так долго, всегда ждала, и ты все еще не принадлежишь мне. Джонатан, прошу тебя, прошу тебя…

Лиза не могла больше вынести всего этого. Она спрыгнула с кровати и убежала в комнату Ив, так, как делала, когда была ребенком.

— Напрасно это она, — заметил Шон.

— Это смешно, не правда ли? Ты умолял меня уехать и жить с тобой, но я не осмеливалась, а Ив умоляла Джонатана жениться на ней и была им отвергнута.

Ответ Шона расстроил Лизу, хоть в нем и содержался комплимент ей.

— Нет, это не одно и то же, тебе шестнадцать лет, правда, любимая? А она уже не ходовой товар.

— Джонатан был старше ее.

— Он мужчина. Это другое дело. Держу пари, он не остался с ней в ту ночь.

Лиза с трудом переварила подобное замечание. Это была точка зрения, с которой ей прежде не приходилось сталкиваться, и которая ей очень не понравилась.

— Примерно через полчаса Джонатан отправился в Шроув, а на другой день они с Мэттом уехали. Я думала, он никогда не вернется, но он вернулся.

— Точно, вернулся, и этот Мэтт с ним. Это был конец августа. Мэтт пришел ко мне с улыбкой от уха до уха, будто собирался предложить повышение. Это было за десять минут до конца рабочего дня, и я использовал это время на то, чтобы проредить сливы. Так много слив было на этом чертовом дереве, что ветки ломались. Он сказал, будто был моим хозяином: «Холфорд, мы не будем нуждаться в твоих услугах после уик-энда, большое спасибо». Это была среда, и он сказал, что не будет нуждаться в моих услугах после уик-энда. Я ответил: «Это то, что называется личным предуведомлением?» Он все улыбался. «Как хочешь, так и понимай, — сказал он мне, — тебе заплачено до полудня пятницы», и, сказав это, просто ушел.

Лиза не виделась с Шоном в среду вечером, так что новости об его увольнении она получила из вторых рук. Она чуть не сошла с ума, услышав об этом. Они находились не в сторожке, а в доме. Ее и Ив редко приглашали в дом, когда там находился Джонатан, поэтому Лиза почувствовала, что должно произойти что-то ужасное.

Джонатан пришел в сторожку около четырех часов дня. Они с Ив были дома, день выдался довольно прохладный для конца августа, и Джонатан разговаривал с ними, стоя у окна. Он не зашел к ним. Просто сказал:

— Приходите в дом пропустить по стаканчику около шести. Мне надо кое-что сказать вам.

Ив находилась в раздраженном состоянии. Она была настроена агрессивно и казалась мрачной. Но никто, кроме Лизы, не догадался бы, что она испытывает на самом деле.

— Скажи нам, что случилось? — попросила она. Джонатан не ответил.

— Потом поедем все вместе куда-нибудь перекусить, если захотите, — сказал он.

Вероятно, Ив терялась в догадках, предполагая, что их ожидает нечто ужасное, — хотя ни одно из ее предположений не было так ужасно, как правда. Джонатан принял их в гостиной, весьма торжественно. В каждом углу комнаты вокруг мраморного или украшенного бронзой стола группировались позолоченные кресла и диваны с темно-красной обивкой, вокруг одного из таких столов они и уселись. Значительная часть этого великолепия померкла, когда, шаркая ногами, вошел Мэтт, держа в руках поднос с бутылками и стаканами и пакетик с орешками. Волосы Мэтта спускались теперь до плеч, но они поседели, и он отрастил большой живот, так что Лиза не представляла, какая женщина согласится выйти за него замуж. Ей не приходилось видеть пьяных, и она не слышала слова, которое произнес Джонатан, Лиза подумала бы, что Мэтт болен, если бы Ив не объяснила ей позднее его состояния.

— Как ты смеешь входить сюда мертвецки пьяным? Переложи эти проклятые орешки на блюдо и потом убирайся.

Джонатан тоже выпил, Лиза почувствовала запах спиртного, когда, наклонившись к ней, он спросил, не позволят ли ей выпить стакан вина.

— У меня только что был Мэтт, который выставил твоего молодого человека, — сообщил он Ив.

— Какого моего молодого человека?

— Садовника.

— Ты уволил его? Почему?

Лиза почувствовала облегчение в голосе Ив. Лиза окаменела от ужаса, но Ив испытывала облегчение, потому что ожидала чего-то похуже. Так из-за этого Джонатан призвал их сюда, подумала Ив, чтобы сказать ей, что он избавился от Шона Холфорда и освободил место для Мэтта и миссис Мэтт, а теперь ждет, что она избавится от миссис Купер.

«Так что же мне делать? — лихорадочно думала Лиза. — Вдруг Шон уедет, он никогда не вернется, предположим, я больше не увижу его?»

— Я сказал тебе, что мне есть о чем поговорить с тобой, Ив. Дело не в том, что я уволил садовника. И не в том, что на эту должность будет назначен Мэтт. Назначен никто не будет. Дело в том, что я собираюсь продать дом. Шроув-хаус должен быть продан.

В ужасе от того, как отнесется к этому мать, Лиза медленно обернулась и посмотрела на нее. Ив застыла в неподвижном спокойствии. Она побледнела и внезапно страшно постарела, она выглядела не на тридцать восемь, а на шестьдесят восемь, — старая женщина с изрезанным морщинами лбом и опущенными вниз уголками губ.

— Не смотри так, Ив, — взмолился Джонатан. — Думаешь, мне приятно делать это? У меня нет выбора. Я рассказывал тебе о своих финансовых затруднениях. Мне пришлось вложить в компанию Ллойда больше, чем я предполагал, для меня это было ужасным ударом. Но ты, должно быть, знаешь, что случилось с учредителями компании, обо всем этом ежедневно печаталось во всех газетах… нет, я забыл, что ты не читаешь газет. Факт тот, что, как выяснилось, мне придется вложить миллион, и я не могу сделать этого, не продав Шроув. Если я получу пятьдесят тысяч за дом мамы во Франции, это будет большой удачей, но такую сумму я едва ли получу, рассчитывать следует тысяч на тридцать. Я пытался продать дом в течение двух лет. Повторю снова, ты знаешь, что происходит на рынке недвижимости, хотя, нет, не думаю, что ты знаешь. Мне придется продать Шроув. Сделав это, я лишь сумею расплатиться с долгами и просто удержаться на поверхности.

Ив не спускала с него глаз. Лиза впервые пила вино; она выпила почти все, что ей налили. Это помогло. Она протянула бокал за новой порцией, и Джонатан машинально наполнил его.

— Ради бога, Ив, скажи что-нибудь. — Он попытался пошутить. — Произнеси хоть слово, даже если скажешь только «прощай».

Лиза видела, как Ив делает над собой усилие. Она видела, как мать закусила губу и приподняла плечи, словно от сильной боли. Когда она заговорила, ее слабый голос был еле слышен:

— Ты можешь продать Алзуотер.

— Дом в Алзуотере принадлежит теперь Виктории… помнишь?

— Почему ты тогда свалял дурака, женившись на ней?

— Думаешь, я не задавал себе сотни раз этот вопрос?

— Джонатан, — сказала Ив, крепко стиснув руки, — Джонатан, ты не продашь Шроув, это немыслимо, должен быть другой выход из положения. — Она придумала один. — Ты можешь продать дом в Лондоне.

— И где прикажешь мне жить?

Ив, не отрывавшая от него глаз, казалось, смотрела теперь с еще большим напряжением. Лизе не понравилось выражение лица матери, ее остановившийся, почти безумный взгляд, она тревожно заерзала в своем кресле.

Ив сказала:

— Ты можешь жить здесь.

— Нет, не могу. — Раздражение Джонатана возрастало. — Я не хочу жить здесь. Дела достаточно плохи и без этого, не хватает только жить в том месте, которое я не люблю, — Он говорил как недовольный ребенок. — Хорошо, я знаю, что не говорил тебе раньше, что не люблю это место, но факт остается фактом: я не люблю его. Никогда не любил. Оно оторвано от мира, за много миль от жилья, и ты, вероятно, не замечала, но здесь очень сыро. Конечно, так оно и есть, ведь это речная пойма. Виктория заработала здесь фибриоз.

— Пропади она пропадом, — произнесла Ив таким голосом, что Лиза вздрогнула.

Джонатан не потерял присутствия духа.

— Хороню. Согласен. Пусть она провалится ко всем чертям. Уверен, что я пострадал от нее больше, чем ты, больше, чем ты себе представляешь. Так или иначе, не в ней дело. Я должен продать этот дом. Я должен иметь миллион, чтобы погасить долг.

— Тебе не удастся продать его. Даже я знаю это. Может, я живу в отрыве от мира, но у меня есть радио, я знаю, что происходит. Рынок недвижимости в ужасном состоянии, такого еще не было на моей памяти. Ты не найдешь покупателя. Не найдешь по той цене, которую просишь.

Джонатан наполнил бокал Ив из бутылки с сухим хересом. Ив подняла бокал, не спуская с Джонатана глаз. На мгновение Лизе показалось, что Ив выплеснет ему в лицо содержимое бокала, но она этого не сделала. Но и не отпила из бокала.

— Удастся, — спокойно возразил Джонатан. — Я нашел покупателя.

Ив издала едва слышный стон.

— Гостиничный трест. Они разрабатывают проект, который называется «Сельское наследие». Щроув будет их флагманом, так они говорят.

— Я не верю тебе.

— Ну перестань, Ив, конечно, ты веришь мне. Зачем я стал бы говорить это тебе, если бы это было неправдой?

— Сделка, — сказала Ив, — контракт, не знаю, как там это называется, он согласован?

— Нет еще. Они сделали предложение, и, по совету своего адвоката, я дал им предварительное согласие. На данный момент это все, что мы имеем. Ты первая, кому я рассказал.

— Хотелось бы думать так, — ответила Ив презрительно.

— Конечно, я рассказал тебе первой, Иви.

— Что станет со мной, с нами? Ты подумал об этом?

Джонатан начал говорить, что подыщет ей дом. Мэтт с женой останутся в Шроуве, пока «Сельское наследие» оформляет сделку, а потом он подберет для них дом. Джонатан хотел бы найти, возможно, что-нибудь вроде двух смежных домов. Может быть, на другом краю долины. И он назвал деревню, где Бруно чуть не купил дом. Все имущество будет выставлено на распродажу по всей округе, и многое пойдет за бесценок.

Конечно, он не бросит Ив. Джонатан смеет думать, что сознает свою ответственность перед ней. К несчастью для нее, гостиничный трест хотел использовать сторожку как место регистрации постояльцев. Они специально оговорили это в своем предложении.

Ив сказала решительно:

— Я ни за что не уеду отсюда.

— Все это очень хорошо. Боюсь, тебе придется. Думаешь, мне приятно говорить тебе это? Подумай об этом, неужели ты считаешь, что мне приятно продавать половину моей собственности? Не сомневаюсь, мой дед перевернулся бы в гробу.

— Не перевернется, — возразила Ив. — Там, где он сейчас, не очень-то перевернешься, ведь он гниет в аду.

— Не вижу пользы разговаривать подобным образом. Это не поможет.

— Ни за что не уеду отсюда. Если меня захотят отсюда выдворить, то придется применить силу.

Этому предсказанию суждено было вскоре исполниться.


На следующий день, после бессонной ночи, ночи, когда она совсем не ложилась в постель, Ив отправилась в Шроув умолять Джонатана. К этому времени Лиза уже рассказала все новости Шону, и Шон настойчиво уговаривал ее перебраться к нему, оставить мать и Шроув, переехать к нему и жить с ним, она была уже достаточно взрослой, по закону ей нельзя воспрепятствовать.

Возвращаясь домой, Лиза неожиданно наткнулась в конюшенном дворе на Мэтта с толстой женщиной средних лет в фартуке. Присутствие жены не помешало Мэтту строить глазки Лизе самым распутным образом, точно так, как он подмигивал много лет назад Ив, и сказать ей, что она выросла в красивую девушку, за которой скоро станут бегать все мальчишки.

Джонатан вернулся вместе с Ив, и они весь день проспорили: Ив попеременно то умоляла, то переходила на крик, перемежая его рыданиями. Насколько поняла Лиза, они провели весь день так. В четыре часа Лиза ушла, чтобы встретиться с Шоном, и не возвращалась домой почти до десяти часов вечера. Ив ничего не сказала на это и не произнесла ни слова упрека. Лиза не поверила своим глазам, когда Джонатан обнял Ив, поднял ее с дивана и повел наверх, в спальню, где плотно закрыл за ними дверь на остаток ночи.

Снаружи началась обычная пальба и мелькание огней, так как Мэтт вышел охотиться на кроликов. Лиза задернула у себя занавески. Она сидела на кровати, думая о Шоне. Он не вернется на работу в Шроув. Уже начался сбор яблок в садах к северу от их мест. Не пройдет и недели, он отправится туда и будет вкалывать от зари до ночи весь сентябрь. Как двум людям общаться, если ни у того, ни у другого нет телефона? У Шона даже не было почтового адреса.

Он сказал, что приедет в понедельник и они встретятся в роще.

— Почему в роще? — спросила Лиза, и Шон ответил, потому что это романтично. Шон также сказал, что она должна ответить ему, придет ли. Настолько ли сильно она его любит, чтобы прийти?

Уверенный теперь в ее любви и дружеских чувствах, подхватил Шон, прервав ее рассказ:

— До сих пор не понимаю, зачем тебе понадобилось так долго держать меня на крючке.

— Я объясняла тебе уже не раз. Я была напугана. Я ни разу никуда не уезжала. Сколько себя помню, я даже не спала ни разу в чужой постели, только в своей собственной, в сторожке.

Шон похлопал по кровати, на которой они сидели:

— Мы с тобой здесь не слишком-то много спали, правда, любимая?

— Джонатан практически провел тот уик-энд в сторожке, — сказала Лиза. — Они, можно сказать, не размыкали объятий, такого я никогда не видела. Ведь раньше Ив не была свойственна несдержанность. Возможно, меня не считали посторонней, возможно, ее это не волновало, не знаю. Они обнимались и целовались в моем присутствии, но, несмотря на все это, Джонатан ни разу не сказал, что не продаст Шроув. Ив умоляла, и упрашивала, и целовала его, а он под конец просто говорил:

— Я должен продать его.

Потом Ив приумолкла. В воскресенье вечером Лиза слышала, как она говорит:

— Если это должно произойти, пусть так и будет.

Она взяла Джонатана за руку и не выпускала ее. Джонатан бросил на нее взгляд, который показался Лизе, теперь разбиравшейся в подобных вещах, полным любви.

— Мы найдем красивый дом для тебя и Лизы, вы останетесь жить в сельской местности, в том же месте…

Джонатан остался на ночь, но уехал рано утром, до того, как Лиза встала. Она спустилась вниз и увидела, что Ив сидит за накрытым для завтрака столом, с блестящими глазами и еле сдерживая возбуждение. Она судорожно сжимала и разжимала руки.

— Джонатан продаст Шроув, он твердо решил это.

— Я знаю, — ответила Лиза.

Голос Ив изменился, в нем появились мечтательные, меланхолические интонации.

— Он просил меня выйти за него замуж.

— Не может быть!

— Потеха, Лиззи, настоящая потеха! Конечно, я ответила «нет». «Нет, спасибо, — ответила я. — Слишком поздно». Зачем он мне нужен без Шроува?

Ив хотела заполучить его только ради Шроува. Если бы Джонатан женился на ней год назад, он мог бы переписать Шроув на ее имя и спасти его от кредиторов. Ив немного посмеялась, не истерически, но смехом еще более странным, как маньяк. Все же Лиза не поверила, что Ив столь решительно отказала Джонатану, как это явствовало из ее слов, так как ближе к полудню он вернулся в сторожку.

Когда Лиза услышала, как Ив говорит, что позднее пойдет с ним стрелять голубей, она подумала, что мир перевернулся вверх тормашками слишком быстро и она не поспевает за ним. Ив никогда не убивала ни птиц, ни животных. Теперь она говорила, что голуби уничтожают овощи на ее огороде и надо сократить их количество. Страшно довольный, Джонатан взялся научить ее стрелять из ружья, того самого ружья, подумала Лиза, из которого она застрелила мужчину с бородой. Только Джонатан, конечно, не догадывался об этом.

Ни одного из них, казалось, не отвлек от поставленной цели тот факт, что в течение ближайших двух месяцев Шроув будет продан. Ив предстояло покинуть сторожку, и едва ли для нее имело значение, уцелеют ее овощи или нет.

В полдень Лиза пошла в рощу на встречу с Шоном. Когда они договаривались, где встретиться, Лиза выбрала для свидания место подальше от той поляны, где покоилось тело Бруно. Они занимались любовью на подстилке из мягкой сухой травы, окруженные со всех сторон кустами боярышника. Но потом, держа ее в своих объятиях, Шон сделался серьезным. Он должен работать, чтобы зарабатывать на жизнь, он не желает жить на пособие по безработице, даже если бы и получил его. Следующие два дня он собирался заняться уборкой мебельного склада для торговца в городе, но потом он должен двигаться дальше, туда, где созревают яблоки. Она нужна ему. Поедет ли она с ним?

Шон не мог ждать вечно, самое позднее, когда надо было дать ответ, это четверг. А после этого как им связаться друг с другом?

Лизе не понравилось то, что он не хочет ждать. В романтических пьесах и книгах, которые она читала, верный любовник был готов ждать до бесконечности, не ставя условий и не угрожая. Она вынудила его сказать, что он вернется сюда в следующую субботу, в то же время, на то же место. Она пообещала, что к тому времени примет решение — расстанется ли она с матерью и переедет к нему или же будет продолжать жить с Ив. Показалось ли ей, что Шон проявил нерешительность? Вместо пылкого энтузиазма ее настойчивость вызвала у него колебания: он не был уверен, что сумеет приехать, во многом это зависело от того, где он окажется к тому времени, хотя он и постарается сделать все, что сможет.

Шон ушел, а Лиза наблюдала, как он уходит, направляясь к тому месту, где оставил машину, дальше, на проселочной дороге. Когда его фигура мелькнула в последний раз и скрылась за деревьями, слезы набежали ей на глаза и она заплакала. Это были слезы разочарования, бессилия и жалости к себе из-за собственной нерешительности. Лиза вытерла глаза тыльной стороной ладони, потом потерла их кулаками, как ребенок, и медленно побрела по дороге, которой пришла.

По ее подсчетам, было около шести часов, солнце стояло еще высоко, но жара уже спала. Они с Шоном провели вместе три часа, которые пролетели, как три минуты. Лиза вновь задумалась над своей дилеммой, пытаясь отыскать какой-нибудь промежуточный путь, компромисс, который позволил бы ей жить здесь, с Ив, и удерживать поблизости Шона, когда она услышала первый выстрел.

Когда в поместье начиналась пальба, Лиза инстинктивно старалась держаться подальше от этих звуков, она даже зажимала уши. Она очень боялась увидеть, как падает птица, окровавленная и с разлетающимися перьями, или кролик, подстреленный, когда он бежал к укрытию. Но на этот раз она не могла сказать с точностью, откуда слышатся выстрелы, часто это трудно было определить. Во всяком случае, не в этом лесу и не в саду за их домом.

Сначала она увидела Мэтта. Хотя Лиза знала о намерении Джонатана пострелять голубей, заметив вдалеке, почти у Шроув-хауса, Мэтта, она подумала, что это Мэтт охотится на птиц. Потом она увидела Джонатана и Ив, стоявших вместе между самым большим из оставшихся кедров, голубым Atlantica glauca, и группой молодых, недавно посаженных деревьев. Они были не очень далеко от нее, всего в сотне ярдов, так что она смогла разглядеть, что у них было только одно ружье.

Джонатан показывал что-то Ив и теперь передал ружье в ее руки. Неуверенно держа ружье в руках, она неловко, казалось с усилием, подняла ствол. Он ободряюще посмотрел на нее, потом поправил положение ее рук, немного раздвинув их. Их тени удлинились, так как солнце садилось и теперь его тонкие неяркие лучи струились на испещренную упавшими листьями траву. Когда Джонатан хлопнул в ладоши, чтобы заставить голубей взлететь, Лиза перестала наблюдать за ними, открыла калитку и вошла в сад, примыкавший к сторожке.

Лиза забыла зажать уши. Ружье выстрелило один, два, три раза. Раздался крик, который не могла издать птица, высокий, пронзительный крик, так ясно слышимый там, где она стояла. Лиза замерла на месте. На мгновение снова превратившись в маленького ребенка, она мысленно увидела бородатого мужчину, как он умирал на траве в полумраке.

Почти не сознавая того, что делает, она зажала уши руками. Но выстрелов больше не последовало. Лиза опустила руки, резко повернулась и увидела Мэтта, он бежал по траве и махал руками.

Между деревьями, на открытой зеленой лужайке, в переплетении солнечных лучей и теней, лежал Джонатан, распростершись на спине. Ив выронила ружье и стояла, глядя вниз, на него, опершись подбородком на стиснутые руки. Лиза вбежала в дом.

21

— Она застрелила его, — сказала Лиза. — Я поняла сразу, что это было сделано специально. Поскольку Джонатан был мертв, он не мог продать Шроув, и поместье перешло бы к его кузену Дэвиду Косби, который любил это место и не помышлял о продаже. Это был единственный способ достичь своей цели. Выходить замуж за Джонатана было бессмысленно, ему все равно пришлось бы продать дом.

Ив посмотрела на меня так, что я прочитала все это на ее лице. Неприятности возникли из-за Мэтта. Кто знает, что она сделала бы, если бы там не было бы Мэтта? Может быть, притворилась бы, что нашла Джонатана мертвым в тот вечер или на следующий день и заставила бы всех поверить, что он вышел пострелять один? Но Мэтт видел. Я не хочу сказать, что он видел, как Ив делает это, но он видел, как они вместе стреляют по голубям.

Ив велела мне сказать полиции, что я ничего не видела.

— Скажи им, что ты даже не живешь здесь, ты просто приехала погостить.

А потом она сказала: — Зачем вообще говорить с ними? Тебя могло не быть здесь. Мэтт не видел тебя.

Поэтому я ушла и уединилась в маленьком замке, а они не знали, что я была там. Наверное, я поняла тогда, что Ив хочет управиться со всем этим сама.

Полиция подозревала ее в убийстве Джонатана, но они не могли этого доказать, никто не видел, что случилось, понимаешь. Я много думала над этим, пока шел суд, и вот заключение, к которому я пришла: поскольку ее подозревали в убийстве Джонатана, то вспомнили о пропавшем Бруно, а потом заинтересовались мужчиной по имени Тревор Хьюз. Ив, конечно, допросили по поводу Хьюза, а Ив отрицала, что видела его, но на Хьюза была заведена карточка, о нем не забывали. Я думаю, вот так все случилось.

Когда в сторожке проводили обыск, серег Бруно не нашли, потому что они были на Ив. Она надела их в ночь перед моим уходом, так что я уверена, что они были на ней и на следующее утро. Они нашли обручальное кольцо Тревора Хьюза с инициалами его и его жены на внутренней стороне.

Они, должно быть, спросили Мэтта, известно ли ему что-нибудь о Треворе Хьюзе. Или же Мэтт пришел к ним по собственной воле и рассказал им, что помнил о том утре, когда собаки вели себя так странно. Если Ив убила Хьюза, их заинтересовало, что она сделала с его телом, и в конце концов они принялись копать.

Уверена, что им хотелось бы предъявить Ив обвинение в том, что она застрелила Джонатана, но они боялись, что ее оправдают. И они нигде не обнаружили следов Бруно. Но когда откопали кости Тревора Хьюза, то вместе с ними нашли пулю от того ружья, того самого, которое было у Джонатана, когда он учил Ив стрелять по голубям. И, должно быть, нашли также часы Хьюза, по которым его опознала жена. Наверное, у них ушла на это не одна неделя, после того как они сначала арестовали Ив. Мне действ