Book: Короли Альбиона



Короли Альбиона

Джулиан Рэтбоун

Короли Альбиона

От автора

«Короли Альбиона» это роман, то есть вымысел, действие которого происходит в пятнадцатом веке. Если читателей смутят анахронизмы и другие неточности, я прошу их подумать, не составляют ли эти «огрехи» часть авторского замысла. Если же такой ответ их не удовлетворит, остается вообразить, что события происходят на «параллельной Земле», двойнике нашей Солнечной системы, расположенной в весьма отдаленном уголке Вселенной.

Нельзя сказать, чтобы я совсем не пользовался научной литературой. Решив направить небольшую группу людей с Востока в Англию, причем в наиболее мрачный период нашей истории, я призадумался: из какой именно страны должны явиться мои путешественники? Сперва я выбрал Бирму и обратился к Ричарду Блертону, работающему в отделе восточных древностей Британского музея, с просьбой предоставить мне основные сведения по средневековой Бирме. Выслушав мой план, он ответил:

— Джулиан Рэтбоун, Вам нужна не Бирма, а Виджаянагара.

— Что это такое?

Как и большинство будущих читателей этой книги, я понятия не имел, о чем идет речь. Ричард Блертон подробно ответил мне, а также снабдил необходимой литературой. Оказывается, в конце тринадцатого века княжества Южной Индии объединились, и возникшая в результате империя Виджаянагара просуществовала до 1565 года, после чего была завоевана султанами Бахмани. Прежний слой культуры был полностью уничтожен: библиотеки были сожжены, величественные здания и города лишились скульптур и настенной росписи, местное крестьянство попало в крепостную зависимость. В течение нескольких веков единственным источником наших знаний об утраченных сокровищах культуры служили хроники и путевые заметки португальских торговцев и путешественников, проникших в империю в XVI веке, после того как к ней был присоединен порт Гоа. Лишь сравнительно недавно археологи предприняли масштабные раскопки, и постепенно из осколков начали складываться современные представления о некогда великой цивилизации.

Виджаянагара как нельзя лучше соответствовала моим планам: страна, гораздо более культурная, нежели Европа XV века, и поскольку о ней мало что было известно, моему воображению предоставлялась полная свобода. Разумеется, подлинные знатоки Виджаянагары будут возмущены, и я приношу извинения Ричарду Блертону за то, что вовлек его в эту авантюру.

Из книг мне особенно пригодилось «Искусство Индии» (Видья Дехиджа, издательство «Фейдон»).

Братьев Свободного Духа я обнаружил в книге Грейла Маркуса «Следы помады» (издательство «Пикадор»), а подробнее изучил эту секту по труду Нормана Кона «В ожидании конца света: учения о миллениуме и мистические анархисты Средневековья» (издательство «Меркьюри»). Эти классические труды доставили мне истинное наслаждение. О Гассане ибн Саббахе я прочел впервые у Уильяма Бэрроуза (у него же я позаимствовал семейство Джонсонов), но вообще-то ассассины встречаются во многих приключенческих романах (я немало прочел их в детстве, в том числе и «Мистера Бикулла» Эрика Линклейтера, где действуют душители).

Кое-где я прибегаю к коротким, но узнаваемым цитатам из «Сердца тьмы» Джозефа Конрада и «Золотой ветви» Джеймса Фрэзера. Проповедь брата Питера в значительной степени позаимствована из книги Герберта Маркузе «Эрос и цивилизация», с той страницы, где сам автор цитирует Ницше и Шина О'Кейси. Что же касается Али бен Кватара Майина и князя Харихары Куртейши они оба представляют собой смесь (в разных пропорциях) из Алана Квотермейна и сэра Генри Куртиса, двух персонажей знаменитого романа «Копи царя Соломона» Генри Райдера Хаггарда.

Вполне вероятно, что в книге обнаружатся и иные цитаты, которых сам я не заметил, — такое часто случается с начитанными и не слишком молодыми писателями.

Англия XV века здесь так же мало похожа на историческую реальность, как Виджаянагара. Я не обращался к первоисточникам, зато перечитал всю популярную литературу об этом периоде, какую смог найти в книжных магазинах и библиотеках. В конечном счете я остановил свой выбор на книге Элисон Вейр «Ланкастер и Йорк. Война Роз» (издательство «Пимлико») — на мой взгляд, это наиболее ясное и чрезвычайно подробное изложение событий той эпохи. Я постоянно прибегал к нему и хочу здесь же выразить благодарность автору. Приводимые в тексте стихи даны в современном английском переводе Брайна Стоуна («Средневековая английская поэзия» из серии «Пингвин Классике»).

Но главным, постоянным, всегда удовлетворявшим мое любопытство источником при написании «Королей Альбиона» была Британская энциклопедия (11-е издание 1911 года). Я унаследовал эти тома от отца, они стоят в небольшом шкафу справа от рабочего стола, и почти каждые полчаса я прерывал работу над книгой, вытаскивал с полки очередной том и погружался в чтение.

Дж. Р. Декабрь 1999


Часть I

Глава первая

Эту историю поведал мне Али бен Кватар Майин («Можешь звать меня Измаил, если хочешь, но мне больше нравится имя Али»), ушедший на покой торговец, человек, видевший много необычного, нечто вроде Синдбада наших дней. Многочисленные странствия не принесли ему богатства; только в последнем, том самом, о котором он мне так подробно рассказал, Али заработал достаточно денег, чтобы его сыну Гаруну (Али называл его Гареем) хватило на учебу в медицинской школе Миср-аль-Каира, или просто Каира, как называют столицу Египта христиане, а сам Али приобрел дом и мог покупать до конца своих дней столько бханга или гашиша, сколько ему требовалось. Он нуждался в гашише: после двух зим, проведенных на краю земли, Али страдал от мучительной боли в суставах, особенно в коленях и фалангах пальцев. Боль усиливалась в сезон дождей, а в семьдесят лет против этого недуга нет иного лекарства, кроме бханга. Я сказал в семьдесят лет? Не знаю точно. Сам Али то уверял, что ему всего шестьдесят, то склонялся к мысли, что ему вот-вот стукнет семьдесят пять.

Насчет сезона дождей: каждый год в Мангалоре в течение двух месяцев идут проливные дожди, и Али утверждал, что эта влага (как будто он не пропитался ею прежде, в Ингерлонде, причем холодной, а не теплой, как здесь) проникает в его суставы, заставляет их разбухать, причиняя такую боль, словно между фалангами пальцев и в колени искусный палач втыкает ему раскаленные докрасна иглы. Однако дожди длятся не так уж долго, и бханг помогает. На эти два месяца Али улетал на крыльях гашиша высоко-высоко, как те бумажные змеи, что любят запускать у вас в Китае. Боль никуда не уходила, но ее вроде бы испытывал кто-то другой. А во все остальное время года Али считал Малабарское побережье Индии, принадлежащее империи Виджаянагара, земным раем.

Он обзавелся парой жен — молоденькими сестричками (по его подсчетам, им не исполнилось еще и двадцати лет). Девушки прекрасно готовили туземную пищу, следили, чтобы слуги как следует убирали дом, купали и кормили своего господина, выводили его посидеть в патио у фонтана, где цвели лотосы и розы, приглашали в гости друзей Али, таких же купцов и путешественников, как он сам, и тогда мужчины развлекались беседой о прежних приключениях. Когда Али чувствовал себя получше, и если денек выдавался не слишком жаркий, он потихонечку спускался в порт, устраивался выпить лимонаду в каком-нибудь арабском кафе и смотрел на большие торговые суда под треугольными парусами, возвращавшиеся в гавань со всех четырех концов нашего круглого мира. В порту его привлекала также арабская девчушка, игравшая на гитаре и певшая ангельским голосом песни о родной Гранаде. Там я и познакомился с Али.

Вечером жены провожали старика в постель и сами ложились по обе стороны от него, чтобы старые кости впитали тепло и жизнь их юных податливых тел. Он хвастался, что спит как младенец.

Завидно, а?

Кто я такой? О чем я рассказываю? Разве вам не сказали? О, извините. Меня зовут Ма-Ло, я родился в Мандалае, в Рангуне был карманным воришкой, ушел юнгой в море на корабле, принадлежавшем малайским арабам… Однако я хочу поведать об Али, а не о себе. Что касается меня, я выучился морскому делу, ходя под парусами от островов на запад до Порт-Суэца и обратно, а затем выдал себя за араба-мусульманина и сам сделался капитаном торгового судна под флагом малайского султана. По торговым делам я добрался до Нанкина на реке Янцзы, а тамошний губернатор и князь, или мандарин, заявил, что секретные сведения не менее ценный товар, чем копра, и отослал меня сюда, в Камбалук, он же Пекин.

А теперь вернемся к Али.

В Мангалоре никому не возбраняется быть арабом-мусульманином. Как большинство портов, этот город допускает смешение рас и вер: христиане тут обосновались с самого момента возникновения этой религии, своим обращением они обязаны Фоме Близнецу, лично знавшему Иисуса и донесшему слова Учителя до местных жителей; есть здесь и евреи, не знавшие Иисуса и так и оставшиеся евреями; и, разумеется, сами индийцы различаются и внешностью, и происхождением — светлокожие арийцы и индусы, меднокожие дравиды (к этому племени принадлежали жены Али), смуглые тамилы. Моряки здесь по большей части арабы, а сейчас в порт начинают проникать также европейцы, они пересекают Средиземное море, спускаются по Красному и выходят в Аравийское море. На последнем этапе пути им приходится нанимать арабские суда. Я слышал, португальцы намерены в один прекрасный день проплыть вокруг всей Африки, не заходя в Аравийское море, и таким образом они рассчитывают на всем протяжении поездки использовать свои собственные корабли… Впрочем, я отвлекся. Проявите терпение, со стариками такое бывает. И, конечно же, в Мангалоре есть китайцы — как вы сами.

Я уже сказал, что быть мусульманином в Мангалоре вовсе не беда, хотя Виджаянагара вот уже сто лет воюет с мусульманскими государствами, с княжествами Бахмани. Они располагаются примерно в двухстах милях к северу от Гове, или Гоа, как зовут этот порт португальцы. Война идет только за территорию, а не за религию — никаких глупостей вроде джихада или крестового похода. Среди офицеров и солдат в армии императора немало наемников-мусульман. Али скорее уж мог нажить неприятности из-за того, что был купцом, чем из-за своей веры. Купцы, как известно, шпионы, а то и двойные агенты, за вознаграждение поставляющие тайные сведения обеим сторонам. В этом обвинении есть доля истины: ведь для всякого купца заманчиво купить товар по дешевке и перепродать его на том же самом рынке. Можете мне поверить — я сам такой.

Последнее приключение Али, которое я собираюсь пересказать, принесло ему кое-какое состояние: он купил имение у подножия Западных гор, отличная земля для выращивания специй и пару примыкавших к нему деревушек, послал изрядную сумму своему сыну Гарею и помаленьку расходовал остаток.

Когда мы начали записывать его повесть, сложилось обыкновение: я приходил к нему, во внутренний дворик, три-четыре раза в неделю. Что-то вроде тысячи и одного вечера разумеется, на самом деле их было гораздо меньше, впрочем, как и ночей Шахразады. Али утверждал, что ему нравится рассказывать о себе, что таким образом ему удастся оставить людям какую-то память о себе. Али не верил ни в загробное существование, ни в переселение души в какое-нибудь животное или насекомое, о чем толкуют индусы высшей касты (они называют себя браминами[1]), ни в мусульманский рай, где питаются амброзией и нектаром, любуясь прекрасными гуриями, — Али говорил, что свою долю красивых женщин и сладостей он получит еще на этом свете.

Он с наслаждением воскрешал в памяти радости и мучения своей долгой жизни, покачиваясь в плетеном кресле под тенью благоухающих коричных деревьев, удобно откинувшись на подушки, попивая лимонад и закусывая пирожком с бхангом (бханг способствовал перевариванию обеда из баранины, жаренной на кокосовом масле и приправленной куркумой, кориандром и имбирем). Домашние его предались послеобеденному сну, даже пестрые рыбки в пруду едва шевелились.

— Я теперь не ложусь спать днем, — сообщил он мне, когда я в первый раз устроился рядом с ним и приготовился записывать. — В старости сон не идет к человеку, а мои девочки не хотят ложиться со мной до ночи, говорят, слишком жарко, к тому же я после еды то и дело пускаю ветры.

Скорее всего, это просто предлог, и они сейчас совокупляются со своими любовниками. А если нет — зря теряют время. В их возрасте я бы ничем другим не занимался. С чего же мы начнем? — С начала.

Али бен Кватар Майин родился в маленькой горной деревушке неподалеку от Дамаска. Ему только что исполнилось восемь лет, и он прошел первое посвящение в таинства той исламистской секты, к которой принадлежало его племя (это было какое-то ответвление шиизма[2]), но тут местный халиф, суннит[3], решил истребить инакомыслящих среди своих подданных. В одно мгновение Али лишился своего счастливого, хоть и не слишком сытого детства. Обстоятельства истребления его семьи могли бы показаться слишком ужасными, если б мы не становились свидетелями подобных же событий по всему миру. Только Виджаянагара избавлена от этого кошмара, а так повсюду одно и то же: во имя Господа люди рассекают себе подобных на части, подвергают пыткам, изобретают все более жестокие и изощренные способы причинить боль и смерть. В каком-то смысле родных и близких Али можно даже почесть счастливцами они были изнасилованы, избиты и буквально разрублены на куски, но все это произошло очень быстро. Не сравнить с теми нескончаемыми страданиями, которым подвергают друг друга приверженцы различных христианских сект, когда им попадется в руки кто-нибудь из еретиков.

В тот день, перевернувший его жизнь, когда он словно вторично явился на свет, на глазах у Али его отец и мать, другие жены отца, родные и сводные братья и сестры были изувечены и убиты. Вернее, это произошло бы у него на глазах, но он сразу же крепко зажмурился, чтобы ничего не видеть.

— Сколько лет тебе было? — переспросил я.

— Мне было всего шесть лет, я убежал и попытался спрятаться.

— Только что ты говорил, что тебе было восемь.

— Разве? Только что? Нет, ты ошибаешься. Конечно же шесть. Уж я-то знаю. Я бросился в самое надежное убежище, какое только знал: укрылся под бабушкиными юбками. В восемь лет я бы этого не сделал.

Что ж, подобные неточности встречаются у любого рассказчика.

По словам Али, воин-суннит отрубил бабушке голову одним ударом острого, как бритва, ятагана. Старуха резко наклонилась вперед, из обрубка, оставшегося на месте ее шеи, фонтаном брызнула кровь, заливая ее одежду и подушки, среди которых она сидела, а в следующее мгновение она повалилась на пол (голова так и лежала у нее на коленях), и воин вновь взмахнул ятаганом, на этот раз нацелив удар в Али — бабушкины юбки больше не скрывали мальчика. Этот удар должен был перерубить мальчика пополам наискосок, справа налево, но в последний момент Али отклонился, и лезвие ятагана прошло мимо, только самый кончик задел его. «Задел», — деликатно говорит Али; на самом деле острие вонзилось в тело примерно на дюйм, повредило правый глаз, вырвало ноздрю, обезобразило рот заячьей губой, разрубило ему правую ключицу, вдавило грудину, вырвало слева четыре ребра и обнажило плоть на левом боку. Царапина, да и только.

Отшатнувшись назад в момент удара, Али упал навзничь и потерял сознание. Рана оказалась столь тяжкой, что мальчик впал в некое подобие транса, который вызывают у себя индусские йоги: все телесные функции замедлились, но не прекратились, сердце билось, быть может, только раз в минуту, и потому кровь, хлынувшая было из раны, тут же начала сворачиваться и остановилась, прежде чем он истек кровью. Он потерял примерно два кувшина крови, не более.

Стояла зима, дело было в горах, так что ночь выдалась холодная, и мальчик очнулся только на следующее утро. Убийцы, желавшие, чтобы деревня навеки осталась необитаемой, засыпали поля солью, ограбили свои жертвы и стащили тела всех родных и соседей Али к колодцам. Они сбросили трупы в воду, рассчитывая таким образом отравить ее трупным ядом.

Следовало ли Али воздать хвалу Аллаху за то, что его бросили в колодец последним и потому он оказался на самом верху этой груды тел? Возможно, и следовало, если только забыть, что и само насилие творилось во имя Аллаха.

Он пришел в себя, когда солнце коснулось его обнаженной спины и начало припекать. В запекшейся крови, и своей, и чужой, страдая от жестокой боли — все тело онемело, — Али сполз с груды трупов на край колодца и огляделся по сторонам. Он был здесь единственным живым существом, не считая потихоньку собиравшихся мух и крыс. Овец и коз угнали, собак уничтожили столь же безжалостно, как и их хозяев. Али обратился в бегство. Он задержался в своей деревне лишь для того, чтобы подобрать какие-то лохмотья, все еще украшавшие огородное пугало, а затем, прихватив межевой шест вместо посоха, Али поспешил прочь.



Сперва он смог уйти совсем недалеко, но, по мере того как его рана заживала, он уходил все дальше и дальше. Возможно, вся его жизнь была бегством, во всяком случае, пока он не нашел себе приют в Мангалоре. В те годы он спал мало, урывками, и ему снилось, как он бежит. Он добрался до Багдада, до Тавриза, до Кабула. Он шел пешком, ехал верхом, плыл по морю.

Нищим странником Али добрался до Золотого пути, ведущего в Самарканд, присоединился к каравану — погонщики, носильщики и конюхи лучше своих господ помнили завет Пророка об обязанностях верующего по отношению к бедным. Вместе с караваном он добрался до Шелкового пути, а по нему — до Каракумов и Крыши мира. Он проходил по этому маршруту несколько раз, совершенствуясь в искусстве клянчить, а затем и в искусстве торговать. Он знал уже все приемы, с помощью которых нечестные купцы надувают своих партнеров, и, когда тот же караван в пятый раз снаряжался в путь с грузом шелка, ляпис-лазури и золота, Али сделался ближайшим помощником купца-парса, склонявшегося к шиизму и доброжелательно относившегося к бедному юноше.

Нельзя сказать, что с этого началось процветание Али, но, по крайней мере, он получил средства к жизни. Десять лет он работал на парса в качестве мальчика на побегушках, посредника, секретаря. Он научился читать и писать, складывать и вычитать, вести бухгалтерию. Состарившись, парс ленился покидать свой дом и склад товаров, и Али стал его доверенным лицом, торговым агентом. Ему легко давались языки — эта способность пригодилась Али еще в детстве, когда он просил милостыню и как-то уживался с людьми разных наречий. Но, занятый по горло делами, Али находил время для глубокого изучения тайн шиизма и даже, оставив на время работу, посвятил год, а то и два общению с мудрецами, жившими в горной общине к северу от Гиндукуша.

Приняв посвящение, Али возвратился к своему парсу — тот был тогда примерно в том же возрасте, какого ныне достиг сам Али. Али рассчитывал, что парс сделает его своим партнером и предоставит ему заем, который позволил бы Али вести торговлю от имени этого купца, но парс предпочел полностью устраниться от дел. Дочери, мечтавшие выйти замуж за знатных людей той страны, побудили парса распродать весь товар, выкопать припрятанное на черный день золото и купить плантации фисташковых деревьев и абрикосов таким образом, он сравнялся с землевладельцами. Али продолжал служить ему посредником, продавая за пределами страны сушеные абрикосы и зеленые орешки, и искал себе нового покровителя, поскольку, за отсутствием капитала, не мог начать собственное дело.

Как появился на свет Гарей? Суннитский фанатик изувечил Али, а разбогатеть ему так и не удалось, так что казалось маловероятным, чтобы Али не то что вступил в брак, а хотя бы завел сколько-нибудь прочные отношения, помимо покупных и кратковременных развлечений. Красив он отнюдь не был, а с возрастом становился еще непригляднее. Левая сторона тела постепенно съеживалась, левая рука сохла (по-видимому, был задет жизненно важный нерв), однако он мог пользоваться тремя пальцами. Лицо Али напоминало подгнившее яблоко: с одной стороны достаточно гладкое, но с другой темное, бесформенное, оплывшее и ноздреватое, как губка. На людях он старался прикрывать эту часть лица краешком старой накидки (он не расставался с ней много лет), выставляя напоказ лишь левую половину.

Однако вскоре после того, как парс ушел на покой, Али завязал отношения с неким египтянином, выращивавшим хлопок. Долгоносики нанесли серьезный ущерб урожаю, и купец остался в долгу перед Али. А надо сказать, что люди, живущие на берегах Нила и его каналов, часто страдают от какой-то местной болезни, вызывающей слепоту, и у этого купца была дочь, красивая собой и здоровая, но слепая. На ней и женился Али, передав ее разорившемуся отцу все свое имущество. Семья поселилась в Искендерии, Али нашел себе работу торгового посредника в порту. Гарун, он же Гарей, стал единственным плодом этого союза; вскоре после рождения сына мать скончалась от родильной горячки. Али передал ребенка на попечение родственнице его матери и отправился в очередное путешествие. Он неизменно оставлял деньги на содержание сына, хотя видел его крайне редко, проезжая через те места когда раз в год, а когда и в два. Во всяком случае, он дал Гарею хорошее образование и профессию, так что юноша сумеет заработать себе на жизнь, не подвергаясь тем опасностям, через которые прошел его отец.

Довольно. Я снова отвлекся. Али хотел построить свою повесть не как утомительный перечень тысячи дорожных происшествий, а как историю одного большого приключения, достигшего завершения. Именно такую историю вы и услышите от меня. Этот рассказ превзойдет все прочие, он длиннее и увлекательнее, он страшнее и чудеснее, он полон драматизма и ужаса, а порой и счастливых поворотов судьбы. Из этой книги вы узнаете немало о других народах и странах и не пожалеете о деньгах, которые заплатили за эти сведения.

Все началось и закончилось в Ингерлонде — в той части страны, что расположена на Европейском континенте. Значение этого небольшого участка английской земли посреди Франции — он называется Кале обусловлено тем, что сей порт — морские ворота острова и почти вся торговля с Ингерлондом ведется через Кале. Я слыхал, как Ингерлонд именуют задницей христианского мира, а Кале — дырой в этой заднице. Али не оспаривал это мнение.

Главная статья экспорта из Кале — шерсть и шерстяные ткани. Больше англичане (так они именуют себя в честь одного из варварских племен, осевших на острове) не производят в избытке никакого годного на продажу товара, если не считать свинца и олова. Иностранцам разрешается покупать английскую шерсть только в Кале, поскольку так легче следить за уплатой пошлины, и торговцы часто называют между собой этот город попросту «Рынок». Шерстяная ткань здесь высокого качества, хотя и уступает кашмирской, она пользуется большим спросом в тех краях, где слишком холодно, чтобы шить одежду из шелка или ситца. Англичане умеют прясть тончайшую, как шелк, шерстяную нить, по-разному окрашивая ее и придавая тканям различный узор. Эта тонкая шерсть называется камвольной, за ней Али и приехал в Кале, рассчитывая выменять сколько-то тюков на привезенные из Московии соболя.

Он остановился в гостинице, или на постоялом дворе, в квартале между гаванью и рынком. Как и все южане в этом климате, он страдал от простуды, его нос протекал как мочевой пузырь восьмидесятилетнего старика, грудь хрипела, и сипела, и ходила ходуном, точно ведро, наполненное сырой известкой, и потому в тот вечер он рано отправился спать. Накануне ему пришлось, по обычаю этих далеких от цивилизации мест, разделить широкое ложе с двумя бродячими лудильщиками, которые всю ночь пихали друг друга, а также с неким дворянином, женой дворянина и двумя их детьми они ехали ко двору герцога Бургундского. Дети ныли и хныкали, пока их мать не упросила Али показать им свое лицо. Она сказала детям, что перед ними сам дьявол и что он унесет их, если они немедленно не заткнутся. Подействовало.

В этот вечер, страдая от лихорадки, Али улегся в постель, пока все остальные еще ужинали, так что в комнате, которую хозяин имел наглость именовать лучшей из гостевых спален, он был один, когда послышался стук в дверь.

В этот момент своего рассказа Али бен Кватар Майин заерзал в кресле, затем сдвинул его в сторону так, что прутья кресла жалобно заскрипели, отвернулся от заходящего солнца и посмотрел прямо на меня.

— Стоит ли продолжать? Я еще не утомил тебя?

— Нет-нет. Ни капельки.

— Ты зевнул.

— Да, минуту назад, когда ты так подробно описывал Кале. Но сейчас я вновь угодил в сети твоего повествования, подобно тому как царь ТТТяхрияр — в сети, сплетенные Шахразадой. Но если ты, Али, устал, я вернусь завтра, чтобы услышать, кем оказался посетитель, разыскавший тебя в той мрачной гостинице.

— Да, так будет лучше. Я слышу, в доме уже все проснулись. Скоро мои жены присоединятся ко мне они всегда приходят, когда спадает дневная жара.

Глава вторая

Назавтра после полудня я вернулся в прекрасный дворик, где в бассейне играли разноцветные рыбки, и птички распевали в клетке, и сладко пахло кардамоном. Али продолжил свой рассказ. С тех пор как ятаган рассек ему лицо, миновала целая жизнь, и все же тот удар сказался на его речиАли говорил медленно, помогая себе плавными жестами здоровой руки.

Я нащупал кинжал, спрятанный под простыней, высвободил его из ножен и крикнул:

— Входите!

По серой рясе с капюшоном я признал в ночном госте нищенствующего монаха-проповедника из ордена францисканцев. Жирная сальная свеча в его руке давала больше дыма, нежели огня; моему воспаленному лихорадкой воображению померещилось, что деревянная обшивка жалкой комнатушки колеблется взад и вперед, словно парус стремительной лодки-дау. Я отметил на одеянии незнакомца маленькую красную заплату в форме сердца чуть повыше пояса, но в то время я не ведал значения этой метки. Он проскользнул между стеной и кроватью, встал у меня над головой — бедная моя голова, покоившаяся на грязном валике, набитом непромытыми оческами овечьей шерсти! — и поставил свечу на полку. Я цеплялся за серебряную рукоять кинжала, ладони, к моему ужасу, сделались скользкими от пота. Странный человек заметил мой испуг.

— Я не причиню вам вреда, — произнес он, усаживаясь на краешек кровати и сбрасывая с головы капюшон. Истощенное, посеревшее лицо, недавно выбритое, но уже поросшее короткой щетиной. Две глубокие морщины сбегали от края крупного носа к уголкам рта. Аскетизм в этом лице сочетался с выражением привычной меланхолии. Темные глаза даже при этом освещении казались проницательными.

— Полагаю, вы и есть Али бен Кватар Майин, торговец, прибывший с Востока? — продолжал он.

Я кивнул.

— Насколько мне известно, вы являетесь также членом тайного братства, в котором вы носите имя…

Но тут уж я забеспокоился и вытащил кинжал так, чтобы незнакомец мог его видеть.

— Не смейте произносить имя вслух, иначе это будет последнее ваше слово! — пригрозил я.

— Отлично. — Его узкие губы растянулись в улыбку, выражавшую и насмешку, и удовлетворение. — Имя это сила, оно заслуживает уважения. Тем не менее я должен дать вам понять, что пришел к вам в качестве члена подобного же братства, разделяющего большинство убеждений вашей секты. Я рискую жизнью, признаваясь в этом, но таким образом я надеюсь завоевать ваше доверие. Я прошу вас оказать нам услугу. Быть может, это в ваших силах, а может быть, и нет, но никто другой с этим поручением заведомо не справится.

Я молча ожидал продолжения.

— Моим собратьям принадлежит дом на северо-востоке Ингерлонда. Его местонахождение держится в тайне. Среди нас есть человек, который, как и вы, явился издалека, с Востока. Это было много лет назад. Он младший брат князя некоей восточной страны, князь послал его за границу с определенной миссией. Ныне он хотел бы вернуться, однако не может пуститься в путь во-первых, потому, что обе его ноги отрезаны по колено, а во-вторых, в силу принятого им обета. Этот человек поручил мне разыскать путешественника из его краев и передать ему вот это…

Незнакомец протянул мне пакет. Длиной он был с растопыренную ладонь, от ногтя большого пальца до ногтя мизинца, а в ширину немного меньше; толщина его была вдвое меньше толщины большого пальца.

Пакет был обернут в черную промасленную ткань и перевязан кожаными ремешками, по цвету напоминавшими ржавчину.

— Что это? — прохрипел я. Я преуспел в качестве разведчика торговых путей главным образом благодаря ненасытному, как у кошки, любопытству. Говорят, любопытство погубило кошку, но ведь Аллах благословил эту тварь девятью жизнями. Из своего резерва я уже восемь истратил.

— Я не вправе ответить, — сказал мой гость. — Вскрыть этот пакет может лишь тот человек, которому он адресован, или его наследник. Более того, брат Джон так называем мы этого человека, поскольку мы не в силах выговорить его подлинное имя на его родном языке, — заклял страшным проклятием всякого, кто посмеет развязать эти ремешки. Судя по весу и размеру послания, я предполагаю, что в нем содержатся листы пергамента, то есть некое важное сообщение или завещание. Вы возьметесь его доставить?

К этому моменту, невзирая на лихорадку и прочие описанные мной симптомы, не говоря уж о жестокой боли в коленях, роковое мое любопытство уже пробудилось, как хищный лев — или, скажем скромнее, как кошка.

— Прежде всего скажите, кому предназначено это послание, — потребовал я.

Глаза незнакомца загорелись еще ярче, язык быстро облизнул краешек губ. Он был уверен, что я попался на крючок. Он не ошибся.

— Князя, которому вы должны доставить это послание, зовут Харихара Раджа Куртейши.

Я был знаком со своим собеседником считанные минуты, но все же предпочел не возражать против категорического «должны», хотя сразу же заподозрил, что, того и гляди, соглашусь на куда более дальнее путешествие, чем входило в мои планы. Откашлявшись, я проглотил мерзкую слизь, забивавшую мне горло.

— Где его страна?

— Он живет в Виджаянагаре. Этим царством правит двоюродный брат Джона, великий император Малликарджуна Дева Раджа.

Я со вздохом откинул голову на зловонный валик. Пах он не лучше собачьего дерьма.

— Виджаянагара это другой край света. Дальше этой страны только Катай, — проскрипел я. — Проделав путь в полгода длиной, я доберусь до страны, где я родился, — вы называете ее Святой землей. Оттуда мне придется ехать еще столько же, пока я достигну Виджаянагары.

— Один венецианец побывал в Катае, и многие одолели этот путь вслед за ним. Кажется, он даже заглянул на обратном пути в Виджаянагару.

— Марко! — фыркнул я. — Он приехал туда вместе со своим отцом Никколо, когда ему едва сровнялось двенадцать, а вернулся человеком средних лет. Мне сейчас столько же лет, а то и больше, сколько было ему, когда он возвратился.

В этот миг на первом этаже и внизу, под окнами, на узкой улочке раздались крики. Отблеск факелов проник сквозь щели слухового окна в мою маленькую комнатку. В те времена я знал английский язык гораздо хуже, чем нынче, но смысл этих выкриков, коротких, отрывистых команд, был совершенно ясен: в гостиницу вломились вооруженные люди и возглавлявший их офицер объявил хозяину, что в его доме скрывается подлый безбожник, отъявленный еретик, прикинувшийся бродячим монахом.

Пришелец побледнел как смерть. Быстрым движением он сунул черный пакет под мою подушку и бросился к окну. Не успел он отодвинуть ставни (полагаю, их не открывали с лета и потому их заклинило), как в комнату ворвались трое мужчин в кольчугах и стальных шлемах на шлемах у них были такие ободки, вроде как на тазиках цирюльников — и схватили его. Правда, я-то могу только догадываться, что они его схватили: на всякий случай я спрятался под вонючими простынями, накрывавшими огромную кровать. Даже кошки иной раз способны подавить в себе любопытство, чтобы остаться в живых.

Я пробыл в Кале дольше, чем собирался. Сперва нужно было избавиться от инфлюэнцы — «влияния звезд», как называют эту болезнь венецианцы, затем, когда я вознамерился продать московских соболей, я обнаружил, что они трачены молью.

Понадобилось время, чтобы найти ингерлондца, который показался мне глупее обыкновенного и которого я сумел убедить, что в Московии эти дыры в большой моде и придают цену мехам. На самом деле провел-то он меня: всучил мне в обмен тюки шерстяной ткани с такими же точно отверстиями: «Английские кружева, китаеза!» — и похлопал меня по спине.

В итоге прошел целый месяц, прежде чем я смог продолжить свое путешествие. У меня не было ни малейшего желания отправляться на южную оконечность Индийского полуострова, но я все-таки спрятал в своем багаже завернутый в черную ткань пакет.

Я направлялся в Брюгге и потому выйти из города должен был через восточные ворота. Когда я проходил через площадь, там как раз раскладывали костер. Мне не хотелось становиться свидетелем подобного варварства, но толпа напирала со всех сторон, и пришлось дожидаться конца зрелища. Как вы, наверное, уже догадались, жертвой был мой лжефранцисканец. Его привязали к столбу, высоко над толпой, так что я видел его раздавленные пальцы (руки ему сковали спереди) и понял, что он подвергся пытке на колесе. Тем не менее в изломанном теле еще теплилась жизнь и сознание происходящего: этот человек плюнул на распятие, которое норовил прижать к его губам доминиканец, призывавший покаяться. На шее «преступника» висела дощечка, гласившая: «Сознавшийся, но не раскаявшийся брат Свободного Духа».

Вспыхнул огонь, поднялись клубы дыма, и мне показалось, что глаза, по-прежнему блестевшие умом и таинственным знанием, встретились с моими, я увидел в этом взгляде напоминание о нашем договоре и последнюю надежду. Мгновением позже монах вдохнул всей грудью дым, повисший у него над головой, глаза его закатились и все тело обмякло. Я распознал приметы экстаза, высшего из всех переживаний, дарованных человеку, — экстаза смерти, единения с заключенным внутри нас божеством.



Запах горящей плоти еще неделю преследовал меня.

Глава третья

В следующие три дня Мангалор музыкой, танцами и фейерверками отмечал брак Богини, Царицы Моря, с Вишну[4]. На четвертый день я возвратился в большой дом Али, уселся возле него в саду, и он продолжил свое повествование, словно и не прерывал его.

В последующие два года я неуклонно смещался к востоку, словно душа моя превратилась в кусок намагниченной стали, а притягивавший ее магнит располагался на том конце земли. Отчасти причиной этого был наш договор, я купец, и для меня обещание имеет силу подписанного контракта, — но еще сильнее действовала духовная связь с тем францисканцем. Братья Свободного Духа, отвергающие и Бога и Дьявола, по своим убеждениям сродни той исламской секте, к которой я принадлежу. Я учился у ног последователей Горного Старца, Хассана ибн Саббаха, я считаю себя адептом этой веры или, скорее, неверия — и потому обязан помогать тем, кто разделяет наши убеждения, независимо от того, происходят ли эти люди из среды мусульман, христиан или индуистов.

В этот момент Али заметил наконец мое беспокойство и умолк, вопросительно приподняв над здоровым глазом изогнутую, словно черный полумесяц, бровь. Я решился задать вопрос.

— Итак, ты ассассин?[5] — неловко пробормотал я.

Большим и указательным пальцем здоровой руки Али раздавил орех и уцелевшими пальцами пострадавшей руки тщательно выбрал мякоть.

— Можешь называть меня и так, если не будешь приписывать нам обычаи, порожденные воображением толпы. Да, я часто принимаю гашиш, а слово «ассассин» произошло от «гашишин», то есть «любитель гашиша», и порой у меня находилась достаточно убедительная причина для того, чтобы ускорить переход кого-либо из смертных к высшему блаженству. Однако это вовсе не вошло у меня в привычку.

С чувством некоторого облегчения я попросил Али возобновить рассказ.

В первый раз на побережье Малабара меня привело дело, которое я затеял в Южной Аравии, на южной оконечности Красного моря, в маленьком порту под названием Мокка. Я выторговал у бедуинских вождей коврики из верблюжьей шерсти в обмен на слитки серебра, и после заключения сделки мы все угостились напитком, который мне никогда прежде не доводилось отведать. Этот напиток назывался k'hawah и получался из размолотых зерен или косточек небольших, похожих на вишню плодов приземистого кустарника, росшего на склонах гор, обращенных к Красному морю. Меня удивило благотворное действие кавы, бодрящей, но не опьяняющей, исцеляющей головную боль и возбуждающей работу ума и духа. Кроме того, если положить в чашку сахар (его добывают в виде кристаллов из сока растущего на соседней равнине тростника), то и вкус будет изумительный.

Этот отвар произвел на меня столь благоприятное впечатление, что я тут же закупил полдюжины мешков с бобами кавы и отвез их в Венецию, где продал с большой выгодой для себя. Успеху моего предприятия способствовало искусство одного известного мне венецианского алхимика, который сумел улучшить напиток, пропуская сквозь размолотые зерна кавы пар и собирая его в закрытую реторту — таким образом усиливались и аромат, и действие напитка. Венецианец продавал его на площади Сан-Марко, беря изрядные деньги за маленькую чашечку.

Я решил, что мне наконец-то удастся сколотить состояние, и вновь поехал в Мокку, но тут выяснилось, что, пока я отсутствовал, местные имамы объявили k'hawah опьяняющим напитком, то есть запрещенным согласно Корану, и никто больше не занимается выращиванием этих бобов. Я так легко не сдаюсь. Я принялся расспрашивать купцов, где найти местность, похожую по климату на юго-западные склоны Йеменских гор, и выяснил, что лучше всего мне подойдут Западные ущелья у Малабарского побережья Южной Индии, в особенности та часть побережья, которая примыкает к гавани Мангалор. Почти за бесценок — ведь теперь кусты кавы никому не требовались — я купил четыре дюжины ростков в горшочках и вместе с ними отплыл на дау[6] к зеленым от пальм берегам Мангалора. Там я уговорил землевладельца, выращивавшего корицу, имбирь и кардамон, уступить мне четверть акра наименее плодородного, расположенного выше по склону горы участка, где земля и впрямь напоминала почву Йеменских гор. Здесь и были высажены мои драгоценные сорок восемь кустов кавы. Хозяина устраивала совсем малая арендная плата — ведь этот кусок земли обычно не приносил вовсе никакого дохода; кроме того, я посулил ему долю в грядущих прибылях.

Однако требовалось ждать не менее двух лет, прежде чем это предприятие начнет окупаться, и пока что я вернулся в Аравию, разузнав предварительно, в каком товаре наиболее нуждаются жители Виджаянагары и за что они готовы наиболее щедро заплатить.

Лошади — вот на что там был спрос.

Единственным видом кавалерии в Виджаянагаре в то время был полк отборных воинов, восседавших на слонах. В разумно устроенных и почти бескровных войнах, привычных индусам, роль этого отряда понятна и общепризнанна: когда приближаются вражеские слоны, пехота должна немедленно отступить. Но султаны отнеслись к военному делу серьезнее и угрюмее, они выяснили, что слоны боятся лошадей и, столкнувшись с ними, в смятении обращаются в бегство, топча свои же ряды и сбрасывая сидящих на них воинов. Настолько существенным было это преимущество врагов Виджаянагары, что султаны, держись они заодно, могли бы уничтожить империю еще десятки лет назад, но они воевали друг с другом с еще большим ожесточением, чем против соседних держав, а Виджаянагара тем временем начала обзаводиться собственной конницей, сохранив боевых слонов исключительно для торжественных церемоний. Лошадей не хватало, и кровного жеребца, даже невыезженного, но достаточно сильного, чтобы нести на себе воина в полном вооружении и обрюхатить кобылу, ценили на вес кориандрового семени или имбиря. А в Москве или Стокгольме за пряности давали тот же вес серебром или янтарем.

И вот — в который уже раз? — я решил, что богатство в моих руках. У меня не хватало денег на закупку лошадей и пришлось одолжить изрядную сумму в Адене, у местных евреев. Я приобрел восемнадцать лошадей, в том числе шесть чистопородных кобыл, которые должны были вот-вот ожеребиться, и, пренебрегши советами людей, хорошо знавших здешние воды, поспешил отплыть в Мангалор. Даже капитан нанятого мной судна, хотя тоже имел много долгов и хотел поскорее заработать, предлагал мне выждать несколько недель, но я никого не слушал. Северо-восточный муссон подхватил наш корабль и выбросил на коралловый островок в районе Лаккадивы. Там мы прожили пять недель, питаясь кониной, пока нас не подобрали охотники за жемчугом и не доставили в Мангалор.

Я остался без гроша, и в Йемен возвращаться не было смысла кредиторы посадили бы меня на кол в предостережение всем злостным должникам. Из всего имущества у меня чудом сохранился лишь тот черный пакет, что двумя годами ранее вручил мне брат Свободного Духа, да пригоршня припрятанных за пазухой червонцев. Я заглянул на склад к агенту одного египетского купца, с которым как-то вел дела далеко от Мангалора. К счастью, управляющий складом слыхал обо мне и дал все необходимые сведения: князь Харихара Раджа Куртейши приходился близким родственником императору, имел высокий чин в войске и, само собой, жил в Граде Победы, а туда как раз должен был через несколько дней отправиться большой караван во главе с губернатором (здесь он назывался «наяк»), и к этому каравану я мог присоединиться за умеренную плату.

Через несколько дней я выехал из Мангалора вместе с караваном, и впрямь многочисленным. Мы направлялись в область по ту сторону горного прохода. Впереди шли брамины и монахи, кто в расшитых драгоценными камнями одеждах, кто в простых платьях цвета выжженной солнцем земли, дуя в позолоченные трубы, ударяя в гонг и звеня маленькими бубенцами на пальцах. Воздух вокруг них наполнялся ароматами курений, на плечах они несли носилки с бронзовой позолоченной и ярко раскрашенной статуей танцующего четырехрукого Шивы[7], как полагается, окруженного языками огня, окутанного шелками и украшенного венками и ожерельями. Сразу вслед за монахами ехал на слоне губернатор, спешивший в Град Победы на праздник Маханавами этим праздником отмечают завершение сезона дождей и ветров, а значит, и того самого муссона, который погубил моих лошадей и разорил меня.

За слоном, на котором ехал губернатор, следовало еще пятеро, и все они были покрыты бархатными чепраками с золотой канителью и бахромой; далее ехали верхом воины, числом около дюжины, все с копьями полированного дерева и щитами, отделанными золотом, серебром, медью и перламутром — солнечные лучи так и играли на них. Солдаты сопровождали караван лишь потому, что это подобало званию губернатора, ведь султаны никогда не продвигались в своих набегах так далеко на юг, а у местных жителей не было ни малейшего повода нападать на своих правителей. В том благословенном краю даже разбойников не водится.

Вслед за почетной гвардией брело два десятка осликов, большинство из них были нагружены дорожными припасами, а на одном ехал ваш покорный слуга. Жители Запада почему-то презирают тех, кто садится верхом на осла, и используют длинноухого исключительно в качестве вьючного животного, хотя главная их богиня как раз на осле проделала весь путь из Палестины в Египет, а позднее и ее сын, пророк Иисус, оседлал осла для торжественного въезда в Иерусалим. Меня соображения престижа ничуть не тревожили, особенно с тех пор, как я достиг возраста, когда ехать гораздо приятнее, чем идти пешком. За ослами шли мулы и верблюды, на чьих спинах покачивались товары со всего света. Муссон кончился, и в Мангалоре возобновилась торговая жизнь.

Извини, что я так подробно описываю это путешествие. Был в моей жизни период, когда, чтобы прокормиться, мне пришлось рассказывать на углах и на постоялых дворах сказки о приключениях в дальних странах, а с подобными привычками расстаться нелегко.

Мы оставили за спиной суету и шум Мангалора (любой порт, как бы хорошо ни было налажено дело, полон суматохи, не правда ли?) и сперва пересекли небольшую долину, примерно тридцать миль шириной, озерный край, полный болотных птиц, рыбацких лодок, плотов и целых плавучих деревень. Там, где почва немного приподнималась, росли кокосовые и банановые пальмы. Дорога, довольно узкая, часто скрывалась под сплошным ковром лотосов. Из этих цветков деревенские женщины и девушки, тамилки, плели гирлянды, украшая ими и самих себя, и путешествовавшее вместе с нами божество. Они пели и плясали, музыка струнных инструментов и тоненькое завывание флейт приветствовали наше появление и тут же растворялись в тумане, когда мы проходили мимо.

Миновав лагуны, мы вступили в край, где земля также была влажной, но уровень воды поддерживался продуманной системой дренажа. Здесь раскинулись рисовые поля, в эту пору года они приобрели голубовато-зеленый оттенок и на фоне окружавшей их зеленовато-синей воды слегка переливались, точно дорогой мех. Земля становилась все тверже, и копыта слонов, ослов и верблюдов уже не чмокали, а цокали по ней. Мы видели пальмы, плантации риса, лагуны с водяными лотосами. В первую ночь мы раскинули лагерь на краю деревни, расположенной посреди посадок кориандра. Сладкий, густой и пряный аромат цветков и семян кружил голову, смешиваясь с более острым запахом листьев, раздавленных ногами прохожих.

Еще более острый и пряный аромат доносился с холмов, возвышавшихся над деревней, с плантаций кардамона, мимо которых мы проходили на следующее утро, оставляя за спиной побережье в переливчатой дымке тумана. Я подумал было — где-то поблизости находится и моя делянка с кустами кавы, но я понимал, что нельзя покидать караван и отправляться на поиски арендованного мною участка.

Мы видели вокруг не только кардамон, но и рощи коричных деревьев, и перечные гроздья, а возле полноводных ручьев, струившихся между холмами, — посадки имбиря. Для просушки его толстые корневища развешивали на стенах тростниковых беседок, также встречавшихся нам по пути. Посреди делянок с пряностями попадались цитрусовые сады, плоды светились среди похожих на звезды цветов, точно золотые лампы в зеленой морской ночи. Здесь выращивали и более сладкие разновидности этих плодов, завезенные из Китая.

На вторую ночь мы остановились, чуть не доходя до начала горного прохода, возле высокой и узкой расселины, по которой устремлялась в долину одна из множества рек, питавших уже знакомые нам озера. Вода в них не пересыхает и тогда, когда сезон дождей давно уже пройдет. Воздух становился прохладнее, мы поднялись довольно высоко, к тому же в ущелье и над округлым подножием горы бушевали ветры, сталкиваясь и сражаясь друг с другом. Эту местность покрывали нетронутые леса, где охотились ягуары, а над нашей головой пролетали орлы. Здесь, на укромных полянах, можно было найти не только дикий мед и прелестные цветы, но и маленьких оленей, кабанов и даже диких слонов.

Однако ты, наверное, предпочтешь, чтобы я побыстрее покончил с этой частью путешествия. Итак, начиная со следующего дня подъем по узкому ущелью становился все более и более трудным и страшным, проход был очень узок, порой мы шли по краю обрыва, а склоны внизу казались все круче и все выше, пока наконец мы не дошли до такого места, откуда смогли сверху полюбоваться орлами и другими хищными птицами. Над нашими головами вновь открылось небо, и дальше нас ждала уже не тяжкая и опасная тропа вниз, но приятная прогулка по возвышенной местности, переходящей порой в долины, а затем и в бескрайнюю равнину только нависавшие по краям утесы еще напоминали о тяготах пройденного пути. Эта просторная, разнообразная по ландшафту земля простиралась на восток, и туда же сквозь Восточный проход стремились великие реки, спеша к побережью Коромандела.

Эта равнина, пересеченная реками, разорванная ими на части, оказалась самой плодородной землей, какую мне когда-либо приходилось видеть. Те области, которых вода не достигала естественным путем, орошались с помощью сложной системы каналов и акведуков, пробитых в скале или сложенных из точно пригнанных друг к другу каменных блоков. Любой злак процветал на этой благодатной почве под теплыми лучами солнца, и урожаи были столь изобильны, что местным князьям удалось сохранить для охоты большие участки леса, не ущемив при этом права своих подданных.

Еще пару дней тропа петляла, повторяя извивы реки, пока мы не достигли того места, где наша река сливалась с большим потоком, с одной из двух главных рек империи Тунгабхадрой. На следующий день, когда, следуя за течением Тунгабхадры, мы обошли большую скалу, моим глазам предстало самое прекрасное зрелище, какое им только доводилось видеть, — Град Победы.

Нет на свете другого города, столь огромного, столь красивого, столь гармоничного и с точки зрения архитектуры, и с точки зрения обустройства жизни его обитателей. Памятники Византии и Рима могут сравняться со статуями и зданиями Града Победы, но отнюдь не превзойти их, а численно они значительно уступают им, к тому же оба древних города стали жертвами множества войн и прошедших веков, а столица Виджаянагары была заложена всего сто лет назад, и строительство еще продолжается, особенно в пригородах и на вершинах соседних холмов. Только Камбалук имеет столь же величественные храмы и площади, но Камбалук недоступен для обычных смертных.

Различные религии увлекают людей прочь от истинной цели жизни поисков счастья на земле. Нам сулят блаженство в небесном граде, якобы недоступное для этого мира. Если б жрецы и пророки этих учений могли наведаться в Град Победы, они бы признали свою ошибку.

Глава четвертая

— Мой дорогой Ма-Ло, ты, конечно же, побывал там. Зачем я отнимаю у тебя время, рассказывая о том, что ты и сам знаешь?

— Мой дорогой Али, ты, верно, не слыхал о новом законе.

— Что это за новый закон, Ма-Ло?

— После очередного нападения султанов Бахмани всем чужакам и иноземцам было запрещено покидать побережье. Торговлю с внутренними территориями теперь можно вести лишь через одобренных правительством посредников.

— Я этого не знал. Какая жалость! Стало быть, я не утомил тебя описанием нашей столицы? Ну что ж, тогда я продолжу рассказ.

Град Победы расположен в низине, через которую течет река. Возвышающиеся вокруг города отвесные скалы защищают его от нападения со всех сторон, кроме восточной. К скалам примыкают массивные стены из тесаного камня, а ворота в этой ограде, отчасти природного, отчасти рукотворного происхождения, расположены так, что и торговому каравану, и вражеской армии приходится несколько раз круто сворачивать, проходя под нависающими уступами, с которых защитники города могут обрушить на головы нежелательных гостей стрелы, копья и кипящую смолу. В воротах устроена таможня, где взимаются налоги и пошлины — основной источник богатства и блеска города. Град Победы и сам потребляет немало товаров, выменивая на доходы от пряностей, алмазов и золота предметы роскоши со всего света, и служит центром транзитной торговли — купцы с Востока и Запада предпочитают встречаться здесь, не подвергая себя опасному переходу через пустыни, горы или владения князей-разбойников к северу от Гималаев. Во всяком случае, так обстояли дела во время моего первого путешествия в те места.

У огромных Западных ворот мы простились с губернатором Мангалора, с его свитой и приближенными — нам, в особенности тем, кто и внешне отличался от жителей империи, предстояло пройти обычную процедуру: ответить на вопросы чиновников, назвать свое имя и цель прибытия, уплатить пошлину за право войти в город и так далее. Такова тяжкая доля каждого, кто пытается заработать себе на жизнь торговлей. Мне пришлось подробно рассказать о своем деле: я, мол, принес князю Харихаре Куртейши некий пакет и намереваюсь в ближайшие дни разыскать его высочество и вручить ему это послание.

Должен признать, что в Виджаянагаре (этим именем называется и вся страна, и главный город) формальности при въезде отправляются с вежливостью и искренним расположением к людям, чего в других местах мне наблюдать не доводилось. Таможенники были вежливы и точны, и притом неподкупны, поскольку их жалованье ничуть не уступало доходам других жителей земного рая. Они даже проявили истинное человеколюбие, чего я уж и вовсе не ожидал от людей, занимающих подобную должность, а именно: когда по их приказу я сбросил с себя плащ, мое лицо и тело, изувеченные шрамами, вызвали у них не страх или насмешки, как то бывало в иных местах, но сочувствие. Они весьма деликатно расспросили меня, каким образом я получил столь ужасные ранения, а затем посоветовали устроиться в маленькой гостинице при храме, где гостю обеспечен радушный прием и с него не требуется никакой платы, кроме тех денег, которые он по собственному разумению сочтет возможным пожертвовать. И вот наконец меня пропустили в большие ворота и, следуя указаниям таможенников, я начал подниматься на гору, углубляясь в Священный квартал и направляясь к храму с гостиницей.

Большая река разделяет город на две части. Обе они возведены на склонах холмов, а посреди, вдоль русла реки, остается незастроенной широкая долина. Над рекой уступами идут поля, засеянные преимущественно хлопком, а выше фруктовые сады, плантации пряностей, парки и сады. Они изобильно снабжаются водой с помощью системы каналов и резервуаров. Излишков воды хватает и на большие, богато украшенные фонтаны, устроенные на террасах, с которых жители могут любоваться видом на долину и уходящую на восток неровную линию гор, сливающуюся вдали с дымкой тумана.

Священный квартал составляют храмы той религии, которую, как я вскоре выяснил, вовсе не следует называть индуистской. Самые большие здания предоставлены Шиве, Вишну и богине Пампе, которая и есть река. Я не сумею передать словами красоту и величие огромного храмового комплекса, роскошное убранство, изобилие красок, сложный, изысканный орнамент. Было здесь немало поразительных статуй и у подножия лестницы, и по стенам, ограждавшим ее многочисленные пролеты. Тигры и слоны казались почти живыми, даже страх пробирал — как бы не оказаться под тяжкой стопой великана, не почувствовать между лопаток когти гигантской кошки.

В стенах открывались ниши и далеко уходящие галереи. Сотни тысяч образов в лепнине и красках повествовали о подвигах, приключениях и любовных союзах богов и богинь, в том числе в их героических аватарах[8]. Шива здесь мчался верхом на быке; Рама, земное воплощение Вишну, разыскивал свою жену Ситу, похищенную Раваной; далее я увидел продолжение этой легенды — Хануман, царь обезьян, вел свои косматые полки против Раваны. Там, где стены не прерывались очередной нишей или входом в святилище еще одного божества, их покрывали барельефы и фрески, изображавшие танцующих мужчин и женщин, принцев и принцесс, богов и богинь. Многие из них откровенно и радостно предавались акту любви, символизировавшему плодородие этой местности и желание людей и богов наслаждаться жизнью и разделить земные удовольствия друг с другом.

Статуи и барельефы были щедро раскрашены во все цвета радуги, особое предпочтение оказывалось алому, розовому и глубокой синеве ляпис-лазури, а также золоту. Я не упоминал еще, что золото было тончайшим слоем напылено на купол храма, а на барельефах и фресках оно сверкало в коронах и рукоятях мечей, которые, кстати, нередко украшались и настоящими алмазами из принадлежащих империи копей. И повсюду были цветы на клумбах, в воздушных корзинах, в горшках и в живых гирляндах, обвивавших шеи статуй. Белые, желтые, красные, пурпурные цветы. Их аромат смешивался с благоуханным дымом курений, плавно, невесомыми колечками выплывавшим из тысяч бронзовых кадильниц.

К югу от квартала храмов и священных участков и чуть пониже его располагается не уступающий ему в роскоши и величии ансамбль Императорского дворца, а далее, на том берегу реки, где виднеются сады и парки, начинается уже и сам город. Городские кварталы не защищены природой, как построенные на высоте храмы и дворцы, но там имеются крепостные стены, внутри которых надежно упрятались рынки, лавки и мастерские ремесленников, купеческие дома и казармы.

Храм, где ожидал меня приют на ночь, был посвящен Ганеше, слоноголовому сыну Шивы и его супруги Парвати[9] — она же Пампа, божественное воплощение великой реки Тунгабхадра. Я уже говорил об этом? Что ж, я предупреждал — иногда я впадаю в рассеянность. Один из спутников сказал мне, что Ганеше принято молиться при начале любого предприятия, и я подумал, что, стало быть, именно в его храме мне и следует остановиться в день прибытия в Град Победы: ведь мне, по всей видимости, предстояло совершить путешествие на край света и обратно.

Храм был невелик, едва ли превосходил размерами большую беседку. Ему придали форму восьмиугольника; резная крыша сандалового дерева покоилась на восьми изящных колоннах. В центре храма (крыша в этом месте резко уходила вверх, превращаясь в вершину пирамиды) на восьмиугольном же возвышении сидело божество. Статуя из красной глины изображала довольно полного мужчину с обнаженным торсом, ноги, одетые в панталоны, были удобно подогнуты и покоились на подушке, лежавшей внутри цветка лотоса. В четырех руках Ганеша сжимал ожерелье, топор, небольшой серп и цветок лотоса. Слоновье лицо сияло искренним добродушием, золотая корона была ухарски сдвинута набок. В короне опять-таки переплетались цветы лотоса. Шея, руки и ноги бога были украшены многочисленными браслетами, запястьями, перевязями, ожерельями из золотых цепочек с жемчугами и сапфирами. Со всех сторон статую окружали приношения верующих гирлянды цветов, тарелочки с едой, сладости, курильницы. Пока я стоял там, любуясь этим образом, столь домашним и милым, но в то же время внушающим уважение, в святилище вошла семья — муж, жена и трое симпатичных детишек, — принесшая богу свои дары.

Должен отметить, что религия дравидов не требует совместного посещения богов большими толпами прихожан и участия в продолжительных церемониях, потому им и не нужны такие большие храмы, как соборы христиан и мусульманские мечети. Верующие приходят, когда сами пожелают, поодиночке или с родными, приносят незатейливые дары и не через молитву, а через посредство безмолвной медитации вступают в общение с тем или иным божеством, героем или аватарой бога.

Этот прелестный храм был окружен садом, полным роз, жасмина и тех огромных ярких цветов, которые не имеют имени на моем или твоем языке, ибо они растут лишь в тех местах, где всегда тепло и нет недостатка в воде. В небольшом пруду цветы лотоса раскачивались под порывами вечернего ветра на уходящих глубоко под воду стеблях, и их тени колебались, пересекаясь с серебристыми и золотыми блестками игравших под водой карпов. Среди кустов и внизу у подножия пальм пели и свистели, порхали и важно расхаживали птицы с прекрасным переливчатым оперением. Одни из них — размером с палец ребенка, другие огромные, гордо раскрывавшие веером свой яркий, нарядный хвост.

К одной стене сада примыкал павильон. На полу его были разложены тюфяки, набитые хлопком. Они предназначались для путешественников и паломников, однако прежде, чем мы отошли ко сну, к нам явились смуглые девушки с глазами газелей, закутанные в розовые и изумрудно-зеленые шелка. Они принесли нам пиалы с рисом и приправленными пряностями овощами, а также пирожные с гашишем — наша доля в приношениях, доставшихся Ганеше. Девушек сопровождал небольшой оркестр. Музыканты играли на ребеках[10] и особых барабанах в виде горшков, девушки танцевали, звеня серебряными бубенчиками на руках. Гибкие, плавные движения, полные жизни и, должен признать, соблазна. Танцовщицы, особенно те из них, кто постарше, охотно подсаживались к понравившимся им гостям, вступали в легкую беседу, флиртовали и, если все слаживалось, тут же и отдавались на шелковых простынях, покрывавших наши тюфяки.

Глава пятая

Я проснулся на рассвете и позавтракал спелыми плодами манго и хлебом с пряностями — еду мне оставили возле тюфяка. Умывшись над мраморной раковиной, вделанной в заднюю стену павильона, я попрощался с храмовыми служительницами и двинулся вниз по широкому, усаженному пальмами бульвару в Императорский квартал. Вскоре я оказался во все более сгущавшейся толпе людей, спешивших на площадь. В центре площади было устроено каменное возвышение со стороной более чем в сто шагов и высотой в тридцать локтей. В граните, из которого была сооружена эта платформа, посверкивали зеленые кристаллы. Тонкие ткани и драгоценные камни украшали постамент, со всех сторон к нему крепились пока еще не зажженные факелы. По пути я разговорился с юношей, чья скромная одежда и бритая голова в сочетании с горделивым выражением лица навели меня на мысль, что я имею дело с только что посвященным жрецом какого-либо культа.

На урду — различные народы общаются здесь на этом языке — молодой человек объяснил мне, куда все спешат, и меня настолько заинтересовал его рассказ, что я, прислушиваясь, последовал за ним до центральной площади с подготовленной к празднику платформой, вместо того чтобы свернуть в Императорский квартал.

— Сегодня, — говорил мой спутник тихим, мелодичным, однако отнюдь не лишенным мужественности голосом, — сегодня первый из девяти дней праздника Маханавами, знаменующего конец сезона дождей. Люди собираются заранее, надеясь занять на площади лучшие места, откуда можно будет любоваться прекрасным представлением, которое начнется с наступлением темноты. — Тут юноша принялся подробно описывать предстоявшее празднество и процессию танцоров, выставляемых каждым из городских кварталов. Я же пока внимательно изучал его наружность.

На вид ему было лет двадцать или чуть более; невысок, но хорошо сложен этого не могло скрыть даже его свободное одеяние, — длинные пальцы, изящные ладони и ступни. Круглая голова была обрита не наголо, ее покрывал короткий ежик волос, а посреди, от лба к шее, бежала дорожка более длинных волос, заканчивавшаяся коротеньким хвостиком. Большие темные глаза глубоко сидели под густыми сросшимися бровями, порой их взгляд сосредотачивался на некоем отдаленном или, быть может, внутреннем видении, но затем вновь оживал и сиял радостью и готовностью любить. Голос, как я уже сказал, был глубок и мягок, ни одной резкой ноты.

Я посетовал, что пропущу зрелище или, во всяком случае, окажусь на самом краю площади, поскольку большую часть дня мне придется провести в поисках князя Харихары Раджа Куртейши, однако мой новый друг настаивал, чтобы я пошел вместе с ним и посмотрел, какое место он займет в толпе, тогда вечером я смогу разыскать его и к нему присоединиться. Он обещал, что, как только выберет себе удобный наблюдательный пункт, он укажет мне, как пройти к тому дворцу, вернее, к той части дворцового ансамбля, где я сумею найти князя. Я полагал, что мне предстоит подать прошение об аудиенции и пройти через различные препоны и формальности, которыми знатные люди обычно ограждают себя от докучливых посетителей, но мой спутник сообщил, что в Виджаянагаре подобные трудности мне не грозят. Все члены императорской семьи и первые среди его советников и придворных каждый день по многу часов посвящают приему просителей. Быть может, мне придется долго ждать своей очереди, но в любом случае еще до наступления темноты я смогу поговорить с князем.

По пути я расспрашивал своего проводника обо всем, что удивило меня в увиденном сегодня. Две особенности праздничной толпы поразили меня: во-первых, зажиточные, хорошо одетые люди свободно общались с работниками, ремесленниками и крестьянами, а во-вторых, я нигде не замечал солдат, вооруженной стражи, должностных лиц, силой водворяющих порядок. Как отличалось это от известной мне Индии, сохранившей свои обычаи и под властью ислама! Ни каст, ни жестких правил, определяющих положение человека согласно его профессии или происхождению, ни надменной гордыни, объявившей многие группы людей неприкасаемыми.

Мой новый знакомый, его звали Сириан — сообщил мне, что река Кришна (она протекала на севере страны, и Тунгабхадра была ее притоком) является не только границей между Виджаянагарой и султанатами Бахмани, но также южным пределом, до которого много веков назад распространилось вторжение арийцев. Немногочисленные, но воинственные и хорошо вооруженные арийцы навязали покоренному населению Центральной и Северной Индии законы, согласно которым только сами завоеватели и их потомки получали право владеть землей и оружием и отправлять священные обряды. Со временем эти законы были освящены в качестве традиции браминов, то есть беспощадная система угнетения превратилась в дарованный богами мировой порядок. Тем не менее к югу от Кришны под властью дравидских царей, а ныне при благодатном правлении династии Дева Раджа сохраняются прежние обычаи.

— Так что же такое индуизм? — спросил я, пытаясь скрыть свое невежество. Юноше все, что он мне рассказывал, казалось само собой разумеющимся.

— Прежде всего, — сказал он, — это слово из языка парси, а не из дравидского языка. Арийцы переняли нашу религию, и потому в наших верованиях и обрядах есть теперь много общего. Мы чтим одни и те же образы божества Вишну, Шиву, их супруг и детей, — однако часто мы называем их другими именами, а главное, не наделяем такой жестокостью, как арийцы. В их пантеоне мужское и женское начало поменялись местами — ведь мы-то чтили богиню, особенно в облике прекрасной Парвати, превыше мужских божеств. Кроме того, мы поклоняемся духам местности, деревьев, источников, времен года, и большинство из них также принадлежат к женскому началу. Сам я являюсь приверженцем культа Рати, мчащейся верхом на лебеде, ее супруга, бога любви Камы, Сканды верхом на павлине и Сарасвати — это богиня музыки и мудрости.

— Ищете ли вы союза с божеством и духовного совершенства путем реинкарнации?

— Ни в коем случае! — с отвращением воскликнул Сириан. — Все эти боги и богини, о которых я говорил, созданы самими людьми, это внешние проявления богини, заключенной в нас самих. Все наши духовные упражнения направлены на достижения экстаза, который позволит нам объединиться с божеством.

Это очень напоминало верования и религиозную практику той ветви ислама, в которой я воспитывался, покуда мое детство не оборвали жестокий удар меча и гибель всех, кого я любил. Позднее я нашел наставников той же веры в ущельях Гиндукуша. Мне показалось, что Сириан говорит о более глубоком экстазе, чем тот, что был знаком нашим дервишам, до упаду кружившимся в безумной пляске.

И вот мы добрались до угла большой площади. Портик дома, замыкавшего в этом месте площадь, позволял укрыться от палящего солнца. Сириан удобно прислонился спиной к высокой линге, то есть столбу, представлявшему Шиву в виде фаллоса, и здесь я расстался с ним, пообещав вернуться до заката. Я без особого труда нашел дорогу к дворцу — все прохожие охотно останавливались и указывали мне нужное направление, — и уже внутри дворцового ансамбля привратники и низшие придворные чины с той же готовностью помогали мне.

Глава шестая

Как и предсказывал Сириан, единственным препятствием на пути к князю оказалась необходимость прождать несколько часов. Вестники и искатели места, попрошайки и поставщики оружия, изобретатели и прочие лица всякого звания входили и выходили, являлись поодиночке и группами; между рассевшимися в ожидании людьми сновали продавцы дынь, холодной воды и кокосового молока. Я принялся расспрашивать слуг, охранявших двери во внутренние покои, получу ли я аудиенцию у князя Харихары, и если да, то когда. Меня любезно заверяли, что вот-вот наступит и мой черед переговорить с вельможей, но, обнаружив, что такой же ответ получают и все остальные посетители, я решился расстаться со своим драгоценным свертком, который вот уже более двух лет не выпускал из рук.

— Отнеси это князю, — попросил я придворного, охранявшего дверь. Это был немолодой человек приятной наружности. Знаком его должности служил жезл слоновой кости с серебряным навершием. — Если князь пожелает подробнее расспросить об этом послании, пусть призовет меня до наступления темноты.

После чего я спокойно уселся спиной к дверям и принялся ждать.

Примерно часом позже я увидел, как этот служитель прокладывает себе путь сквозь толпу, и догадался, что он ищет меня. Я поднялся на ноги, чтобы привлечь его внимание.

— Вот ты где! — с облегчением воскликнул он. — Я уж боялся, что ты ушел. Князь Харихара хочет тебя видеть.

Жезл слоновой кости был, несомненно, знаком достаточно высокой должности все двери раскрывались перед нами, привратники уступали нам путь. Мы шли через галереи и внутренние дворики, не столь величественные, как та часть дворца, которая предназначалась для приемов, но отнюдь не лишенные красоты и достоинства. Я любовался изящными колоннами, сложной резьбой деревянного потолка, маленькими бассейнами с фонтанами. Здесь вольно порхали певчие птицы и бабочки кружили над клумбами с пурпурными, пахнущими миндалем цветами. Из незастекленных окон открывался вид на город и дальше, на большую долину. Дворец отчасти напоминал Альгамбру на горе над Гранадой, но там, согласно предписаниям Корана, все украшения сводились к лишенному образов орнаменту и бесконечным повторениям каллиграфически выведенной мантры «Ва-ла гхалиба илла-Лла», что означает: «Нет победителя, кроме Бога», а здесь настенная роспись и барельефы подробно представляли плотские радости земного рая.

Мы добрались наконец до большой беседки у пруда. В проемах сводчатых окон виднелись горы, которые наш караван пересек накануне. В глубокой нише окна стоял князь Харихара Раджа Куртейши. Мы вошли, и он повернулся нам навстречу.

Это был высокий, крепко сложенный человек; темная кожа князя блестела, как у большинства представителей его расы. Богатое платье из тонкого хлопка, желтого, точно масло, и расшитого серебром, подчеркивало изящество его движений. Ожерелье из оправленных в золото драгоценных камней я счел украшением, хотя, возможно, оно служило также знаком высокой должности. Длинные волосы, черные с отливом, падали на плечи князя словно львиная грива, руки его были большими и на вид сильными. Этот вельможа казался почти божеством, полным благодати и величия. На расстоянии двадцати шагов ему можно было дать не более тридцати лет, и, лишь подойдя поближе, я разглядел глубокие впадины на его лице, особенно выделявшиеся возле губ, чересчур резкие очертания щек и скул, сеточку морщин в уголках глубоко посаженных глаз, изборожденный раздумьями лоб, узкую линию губ. Князь часто улыбался, но в улыбке сквозила печаль. Словом, ему было примерно пятьдесят лет, то есть он был на десять, если не на пятнадцать, лет моложе меня.

Он приветствовал меня вежливым кивком:

— Ты Али бен Кватар Майин, купец? Я подтвердил.

— Ты доставил мне это послание? — Легким движением руки князь указал на столик, где покоился заветный пакет. Выцветшие красные кожаные ремешки были развязаны, промасленная ткань раздвинулась, обнажая скрывавшиеся внутри листы пергамента. Я вновь склонил голову в знак согласия.

— Нам есть о чем поговорить.

Нередко случалось так, что и мое благополучие, и сама жизнь зависели от способности быстро и точно распознать человека, с которым сталкивала меня судьба, а главное — подметить его слабости. И теперь я сразу же пришел к выводу, что князь Харихара гордится своей наружностью и весьма высоко (быть может, излишне) ценит свой ум и деловые способности. Я и раньше наблюдал подобные свойства у младших братьев и кровных родичей правителей. Эти люди достигают высоких должностей по праву рождения, но предпочитают думать, что всем обязаны только собственным заслугам. Греясь в лучах светила, еще более яркого, чем они сами, они тщеславятся своим положением и все же не вполне им довольны.

А что за человека видел перед собой князь?

Пришелец скорее напоминал собой огородное пугало. На голове — большой засалившийся тюрбан; тело обернуто широкой черной тряпкой, где порванной, где выцветшей почти до белизны и сплошь покрытой пятнами от еды и питья. Страшный рубец пересекал пополам его лицо; клочковатые усы и бороденка также не добавляли ему красоты. Из-под черного рубища торчали тощие ноги, ногти на пальцах обутых в старые сандалии ног подогнулись вовнутрь, точно птичьи когти. В правой руке чужестранец держал палку с облезшей корой, побелевшую от старости. На этот посох он налегал всем своим весом, склонившись влево, так что тело казалось причудливой ломаной линией на фоне безупречно прямых колонн портика. Словом, Ма-Ло, князь видел перед собой того самого человека, какого видишь сейчас и ты, разве что еще не до конца разрушенного годами и ревматизмом.

Я подумал, что князь Харихара вряд ли готов поверить моему рассказу. Скорее всего, он сочтет его нелепой выдумкой, сочиненной, чтобы утаить простой факт: либо я украл эту посылку у другого путника, либо случайно набрел на нее в какой-нибудь гавани Леванта. И все же его высочество согласился выслушать бродягу — это кое-что говорило о важности доставленного мной послания.

Несомненно, князь уже заглянул в листы пергамента, иначе он бы не стал тратить на меня свое время, а тем более предоставлять личную аудиенцию. Теперь же, удостоверившись, что именно я доставил это послание, он принялся расспрашивать, каким образом пакет попал в мои руки, и наконец, так и не выразив вслух сомнение в достоверности моего рассказа, князь сказал:

— Полагаю, ты рассчитываешь на вознаграждение?

Пожав плечами, я пробормотал:

— От Кале до Виджаянагары путь неблизкий. Но важнее всего для меня было исполнить поручение человека, который передал мне это послание.

— Следовательно, за столь короткий срок он сумел произвести на тебя глубокое впечатление?

Я наклонил голову в знак согласия, но в подробности входить не стал.

— Что тебе известно о содержимом этого пакета?

Я бросил быстрый взгляд на стол.

— Когда я передавал пакет твоему управителю, мой князь, кожаные ремешки были завязаны. Я ни разу не развязывал их. Меня предупредили, что в противном случае я навлеку на себя проклятие.

Князь Харихара извлек связку пергаментных листов, провел пальцем по их краям, и овечья шкура пергамента жалобно заскрипела. Князь брезгливо поморщился.

— Ты много путешествовал, — проворчал он.

— Я побывал всюду, за исключением лишь южной оконечности Африки и неведомого материка Винланда — говорят, есть такая земля к западу от Европы и к востоку от Азии.

— Ты умеешь читать?

— На всех языках понемногу.

— На английском умеешь? Ученые мужи из нашей библиотеки уже сообщили мне, что большая часть листов написана на этом наречии, но они недостаточно знакомы с ним, чтобы перевести текст. Ты можешь его прочесть?

— Я разберу описание груза на корабле или правила, касающиеся ввоза и вывоза товаров. Могу договориться о комнате в гостинице, заказать еду, получить корм для животных, которых везу с собой, расспросить о дороге и поболтать со спутниками, кто бы они ни были.

Князь протянул мне верхний лист из связки. Я увидел перед собой английский текст и принялся читать его вслух:

As John the apostel hit syy with syght I syve that cyty of gret renoun Jerusalem so new and ryally dyght As hit was light fro the heven adoun The birgh was al of brende golde bryght As glemande glas burnist broun With gentyl gemmes anunder pyght Wyth banteles twelve of tiche tenoun Uch tabelment was a serlypes ston…

— Довольно! — прервал меня князь. — Что все это значит?

— В этом языке, как и в здешнем, есть множество диалектов, — сказал я. — Я торговал в юго-восточной части Ингерлонда, а это, я полагаю, северо-западный диалект.

— Но ты должен понимать хотя бы, о чем тут речь.

— Мне кажется, это описание города. Богатого города.

— Продолжай.

— Здесь сказано, что этот город сияет золотом, драгоценными камнями… Драгоценными камнями двенадцати видов, если я правильно понял.

— И что там дальше? Какие именно камни? Они названы здесь? — Князь передал мне следующий лист.

— Яшма, сапфир, халцедон, изумруд…

— Прекрасно, прекрасно.

— Агат, рубин…

— Ты уверен, что здесь сказано «рубин»?

— «The sexte the rube». Конечно же, rube — это рубин.

— Я спрашиваю потому, что все утверждают, будто рубины имеются лишь в Бирме и Мандалае. Продолжай же.

Я вел пальцем по строкам, выбирая слова, к которым князь проявлял особый интерес, а все остальное пропуская:

— Хризолит, берилл, топаз, хризопраз, гиацинт, аметист.

— И все? Это все?

Я перевернул страницу.

— Дальше говорится о том, что улицы города сделаны из золота и все wones— должно быть, это жилища украшены драгоценными камнями. Это большой город, площадь его составляет примерно полторы квадратных мили.

Князь вздохнул. Глубокий вздох, выражающий полное удовлетворение. Воцарилось молчание, лишь вода легонько звенела в фонтане да птица напевала в клетке.

— Где этот город? — спросил он наконец.

— Здесь упоминается Иерусалим, но там я бывал — ничего похожего на то, что описывается в этом послании.

— Может быть, где-то в Ингерлонде? Ты сказал, это северо-западное наречие. Может быть, там? — Я только пожал плечами и выпятил нижнюю губу к счастью, она меньше всего пострадала от удара меча. Но князь настаивал: — Тебе доводилось когда-нибудь слышать о таком городе? Ведь вы должны знать о нем, если такое место и вправду существует.

— Кое-что рассказывают, — рискнул я ответить. — Но я никогда не бывал в той части Ингерлонда.

В задумчивости князь принялся грызть ноготь большого пальца. Он не сразу сообразил, как ему действовать дальше.

— Если ты хочешь получить плату за оказанную мне услугу, и вообще, если ты хочешь получить разрешение на торговлю в нашей столице, — так ему показалось надежнее, — ты должен завтра до полудня явиться к моему управляющему. А теперь можешь идти. Повеселись на празднике!

С этими словами вельможа отвернулся и принялся перечитывать те три листа пергамента, в которые он не позволил мне заглянуть. Полагаю, эти страницы содержали письмо от его брата Джона, вернее, Джехани, и были составлены на языке телуга тем тайным письмом, которым пользуются в личной переписке правители этой страны.

Глава седьмая

Вернувшись на площадь, я убедился, что встреченный мной утром монах или послушник оказался человеком слова: он сумел сохранить для меня удобное местечко, несмотря на все усиливавшийся напор толпы. Более того, юноша даже припас для меня кусок пресной лепешки, посыпанной специями, и купил у уличного разносчика кокосовую скорлупу с айраном. Этот напиток, кислое коровье молоко его здесь называют «ласси», — утоляет жажду лучше любого другого.

Как я ожидал, празднество оказалось грандиозным и довольно утомительным. Так ведь оно обычно и бывает. Каждый квартал города выставил своих танцоров и музыкантов, состязавшихся друг с другом и богатством одежд, и сложностью представления. Все это, вероятно, чрезвычайно интересно для знатоков, способных обсуждать малейшие подробности, которыми выступление одной труппы отличалось от другой. Да, все актеры выглядели просто замечательно в пышных разноцветных одеяниях и театральных костюмах, преимущественно из шелковой ткани с вышивкой золотом, их лица закрывали лепные маски, отделанные драгоценными камнями, покрытые листовым золотом, над головой у них колебались перья экзотических птиц. Одни артисты показывали толпе невероятно длинные ногти, кажется, даже искусственные, другие вступали в ритуальный поединок, размахивая ятаганами, третьи топали ногами в такт музыке, а четвертые изгибались и извивались, пытаясь изобразить многорукое и многоногое божество. Музыканты дули в трубы, били в гонг, играли на гитарах и пронзительно свистели на флейтах.

Не прошло и часа, как я уже изнемогал от шума и впечатлений, а четыре часа спустя, когда в факелах начал наконец угасать огонь, я почти засыпал, и тут, к моему огорчению, догоравшие факелы начали заменять новыми, и, по моим прикидкам, это означало, что веселье продлится до утра. Я принялся зевать и, извинившись перед Сирианом, сослался на дорожную усталость после стольких дней пешего пути, а перед тем — многих месяцев непрерывного плавания, напомнил, что и этот день был полон хлопот, а я уже не так молод…

— О, извини меня! — тут же воскликнул он. — Я проявил невнимание. Мы сейчас же пойдем ко мне домой, поужинаем, и я уступлю тебе свою постель. Нет-нет, я настаиваю! Мне тоже вполне достаточно того, что я уже видел. Празднество продолжается семь дней, мы можем вернуться сюда завтра. Ничего существенного мы не пропустим. — И он, не допуская возражений, увлек меня с площади, повел под гору, мимо огромных конюшен, где содержались дворцовые слоны, мимо парков, где и ночью горели фонари с ароматными маслами, к широкому каменному мосту через реку. Под взглядом гранитных львов мы перешли на другой берег.

Сириан попросил прощения за скудность предстоявшего мне угощения, пояснив, что, хотя его родители землевладельцы, готовые предоставить сыну любую роскошь, он выбрал аскетический образ жизни. Он говорил об этом без гордыни или ханжества напротив, он восхищался блеском и роскошью вельмож и с сочувствием относился к земным радостям. Как он уже поведал мне, излагая свое вероучение, большинство жителей Виджаянагары полагали, что о посмертном существовании человеку известно крайне мало, а потому высшее блаженство, на которое смеет рассчитывать мужчина или женщина, достигается уже здесь, на земле, в мучительном и страстном восторге единения духа и тела с обитающим внутри божеством.

Кроме того, Сириан предупредил, что живет вместе со своей сестрой-близнецом по имени Ума.

Он провел меня в свои покои — ряд маленьких комнат на втором этаже большого, немного нелепого здания. На первом этаже располагались мастерские и лавки торговцев, публичные бани и даже внутренние дворики, подсвеченные бумажными фонариками. Посреди каждого дворика в бассейне, точно проблески света, мелькали крошечные рыбки, а над водой в кадках росли лимоны.

Стены комнат Сириана были обшиты панелями — а то и построены целиком — из серебристого ароматного дерева, потолки искусно отделаны резным узором из огромных цветов и тех поразительных кристаллов, которые можно найти под сводами пещер. Стены закрывали тонкие шелковые ковры и гобелены, по большей части представлявшие разные приятные и радостные сцены — пир, охоту, танцы и совокупление. Мне показалось, что подобное помещение плохо вяжется с аскетическим образом жизни, хотя, вероятно, по сравнению с богатством и роскошью родительского дома Сириан воспринимал все это как уютное и скромное жилище.

И тут произошло нечто странное. Пока я осматривал центральную комнату я как раз принялся пристально изучать резьбу на потолке, — Сириан внезапно зашел со стороны моего слепого глаза и — растворился в тени.

— Моя сестра Ума позаботится о тебе. Мне нужно заниматься, — и был таков.

Через несколько минут за шелковым занавесом, который, как я теперь понял, отделял вход в длинный коридор, замелькал свет. Светильник приближался, и вскоре я смог уже разглядеть державшие его руки, и сам светильник серебряный сосуд с топленым маслом, — и лицо, казалось, парившее в воздухе над кругом света.

Как прекрасна была Ума! Кожа цвета темного меда, длинные густые черные волосы с блестками огня и меди — не знаю, природа подарила эти искры ее волосам или искусство. Миндалевидные очи, неожиданно светлые, золотисто-карие, порой даже с зеленоватым отливом. Высокий лоб, длинная крепкая шея, плечи, блестящие, словно густое масло. Грудь ее была открыта, груди словно гранаты, соски обведены алой краской, губы полные, яркие, манящие к поцелую. Поскольку девушка оставалась дома и не ожидала гостей, выше талии на ней были надеты лишь украшения, а голову венчала высокая золотая диадема в форме улья, отделанная драгоценными камнями. Ниже пояса спускалась изумрудно-зеленая юбка из тончайшего шелка с золотой нитью. Эта юбка из единого куска ткани обхватывала бедра, оставляя на виду нижнюю часть округлого живота. Застежка скрепляла ткань на самой косточке таза, а ниже края расходились, обнажая нижнюю часть бедра. Единственным изъяном — если это можно назвать недостатком — были сросшиеся брови, точь-в-точь как у Сириана.

Девушка вежливо приветствовала меня, поцеловала мне руку, усадила на приземистый диванчик. Из ниши она извлекла кувшин с ароматизированной водой, омыла мне ноги, затем поднесла бодрящий напиток из рисового вина с лечебными травами. Когда девушка опустилась на колени передо мной и я увидел, как завитки волос спускаются по ее шее и вниз по спине, когда ее мягкая грудь на миг коснулась моего бедра, я почувствовал, как давно забытое желание вспыхнуло в моих ветхих чреслах.

Закончив омовение, хозяйка предложила мне простую трапезу из риса, приправленного куркумой и другими пряностями, жареных фисташек и грибов, а на десерт фрукты, тщательно подобранные по цвету и вкусу острое и сладкое, мед и мускус.

Мы приступили к еде, и тут Ума подняла взгляд и заговорила со мной голосом, слишком низким для женщины, но мягким, точно соболиный мех:

— Али бен Кватар Майин, ты прожил много лет, ты побывал во всех концах земли и видел много странных и необычных вещей, а мы с Сирианом стоим на самом пороге взрослой жизни, наши головы склонились под притолкои, наши ноги ступили на первую ступень. Детство позади нас, огромный мир — впереди. Я бы сочла за честь и за удовольствие, если бы ты передал мне что-нибудь из своих знаний, а также поведал о том, что привело тебя в такую даль от внутреннего моря, за океан, в Виджаянагару.

И я начал рассказ. Постепенно сгущались ночные сумерки, я говорил час или чуть дольше, пересказывая те события, о которых я рассказывал тебе, дорогой мой Ма-Ло, в последние дни. Настойчивые и ласковые расспросы помогли мне преодолеть первоначальное нежелание выступать в роли наставника, и я поведал девушке свои мысли о кратковечном существовании человека — то, что я выучил на коленях отца, а позднее в горах Центральной Азии. Да, я посвятил ее в тайное учение шиитов, от которых я унаследовал основу своей веры.

Как я уже говорил, эти убеждения во многом совпадали с тем, что Сириан рассказывал мне о сокровенном учении своей религии, — совпадало не с точки зрения догмы или внешнего проявления, но на более глубоком уровне разумения. Ума попыталась облечь эту мысль в слова.

— Мы применяем духовное упражнение панчамакара, чтобы достичь состояния кулы. Кула наступает тогда, когда разум и чувство едины, утрачивается различие между органами чувств и воспринимаемый ими объект совпадает с вызванными им ощущениями. Только это и можно именовать подлинным экстазом, только к этой цели и следует стремиться, только так нам открывается скрытый внутри бог или богиня.

— А какими же способами можно достичь этого состояния? — поинтересовался я.

— Способов много, — отвечала Ума, раскладывая в углу комнаты подушки и удобно располагаясь на них. — Каждый из них открывает нам иной аспект богини, и открывает его более или менее глубоко. К примеру, музыка и церемониальные танцы, которые ты наблюдал ныне, лишь слегка приоткрывают завесу; более глубоко проникает раса, то есть созерцание резных и рисованных образов. Наш город заполнен такими украшениями, и благодаря им мы могли бы считать себя счастливейшим народом. Брамины уверяют даже, что высочайший экстаз достигается через расу, через созерцание того, что сделали или совершают у нас на глазах другие люди. Однако, по-моему, эта нелепая точка зрения порождена их уверенностью, будто люди, зарабатывающие трудом своих рук, ниже тех, кто посвящает себя работе ума. На самом деле те, кто танцует, поет и играет на музыкальных инструментах, повинуясь мистической гармонии, получают большее откровение, чем те, кто им внимает, и это же относится к ремесленникам, рисующим, вырезающим и лепящим образы. На нижнем уровне мы помещаем удовольствия от пищи и питья, как те, что мы с тобой получили сегодня, и все же, — тут она рассмеялась смехом, подобным серебристым переливам храмового колокольчика, — и все же я получила больше удовольствия от приготовления ужина, чем ты — от еды.

— Но как прийти к высшему, совершенному экстазу, к полному слиянию с пребывающим внутри божеством?

Я задал этот вопрос, и на миг девушка словно ушла от меня, скрылась в свой внутренний мир, а затем, возвратившись, вновь рассмеялась.

— О, ученые мужи, садху, только об этом и спорят. По-видимому, нет такого упражнения, которое само по себе могло бы полностью преодолеть ту стену, что отделяет каждого из нас от его бога. Очевидно, однако, что одни пути более годятся для постижения, нежели другие. Некоторые ученые говорят, что божественный восторг наступает во время танца или созерцания танца, другие утверждают, что необходимо принять какое-либо лекарственное средство. Несомненно, бханг, который вы называете гашишем, служит подспорьем, но отвары иных растений, плодов и цветов, приготовление и назначение которых известны лишь жителям гор, могут совершить еще больше. Есть и такие, кто достигал просветления, сжигая высушенный сок мака и вдыхая дым. Разумеется, для многих наиболее благоприятным путем оказывается половое совокупление, если оно совершается умело и должным образом.

Я беспокойно зашевелился на подушках, и пряная пища в сочетании с блаженной расслабленностью исторгла из моих недр негромкий звук, от которого я бы предпочел воздержаться. Ума улыбнулась мне, точно мать.

— Лучше из себя, чем в себя, — пошутила она. Я продолжил свой рассказ, отчасти и затем, чтобы скрыть смущение:

— Я побывал в странах Запада, где люди ищут откровение не путем удовольствий, но путем воздержания и умерщвления плоти. Я видел многотысячные толпы людей, избивавших друг друга бичами, и это длилось часами, пока кровь не начинала ручьем струиться по улицам. Я знал людей, которые удалялись в горные пещеры или запирались в крохотных часовнях и питались водой и черствым хлебом, истощая свои тела. Когда глаза их становились огромными и блестящими, на щеках проступал чахоточный румянец, а на губах — пена, они начинали утверждать, что видели добрых и злых духов, а то и самого Бога. Разумеется, большинство этих людей составляли христиане ты, наверное, слышала, что из всех религиозных фанатиков эти самые безумные. Почти во всем, что они говорят, не отыщешь ни складу, ни ладу.

Ума кивнула:

— В Индии тоже есть мистики, подобными средствами стремящиеся достичь просветления. К примеру, факиры бегают босиком по горящим углям, спят на гвоздях, придают своим членам нелепое и противоестественное положение, чтобы войти в транс, когда все телесные функции замирают на много часов, а то и дней. Кто знает, быть может, эти люди достигают желанного экстаза, но мне кажется глупостью прибегать к столь болезненным средствам, если можно получить то же самое благодаря удовольствию.

Я согласился с ней. Сказать по правде, величайшее мучение, пережитое мной в детстве, — та ночь, проведенная в колодце на куче обезглавленных тел, — отнюдь не способствовало ни духовному, ни какому-либо иному союзу с божеством.

Последние слова, произнесенные Умой, еще звучали в моих ушах, но тут я подметил, что со мной, с моим разумом и моим телом, происходят перемены. Я не мог противиться: стены комнаты сдвигались и раздвигались, точно занавес, в ушах гудел яростный ветер, пальцы, а затем и ступни, и даже губы онемели, на лбу проступил пот. Комнату заполнила тьма, стены с висевшими на них гобеленами отступили, растворились в тени, и тут я увидел точку белого света — разгораясь, эта точка приобрела красный оттенок, начала вращаться, мелькая вокруг меня точно крохотная комета, разбрасывая во все стороны искры света. Она мчалась все быстрее и быстрее, и я начал растворяться в ней, меня втягивало в ее орбиту, и вот я уже стал частью этого огненного шара, сам сделался огнем и услышал голос, повторявший: «Все, что есть, — это я». Быть может, то был мой собственный голос. Во мне нарастала тревога, но вместе с ней нарастало ощущение небывалого счастья. И вдруг ничего, только тьма. Мне показалось, это длилось бесконечно долго.

Но вот из сумрака выступила темная фигура, чернокожая женщина с четырьмя руками. Ладони ее и глаза были красны как кровь, кровь капала с высунутого длинного и острого языка, шею украшало ожерелье из черепов. Диадема из лотосов венчала ее голову, но и цветы были пурпурно-красными, а одеяние — черным как ночь, расшитым серебром звезд. Над головой богини восходила луна. Вокруг ее пояса вились змеи, но она пела ласковым, призывным голосом: «Приди в мои объятия, приди с радостью, и ты познаешь все, что следует знать».

Я очнулся от звуков струящейся воды и звенящих где-то вдали колоколов. Солнце согрело мою кожу, в ноздрях остался сладкий, напоминающий жасмин аромат. Я открыл глаза веки отяжелели, как у человека, только что оправившегося от лихорадки, — и обнаружил, что лежу под невысоким апельсиновым деревом, чьи сочные листья, почти черные на фоне жемчужного рассветного неба, заслоняли от солнца мое лицо, но не тело — тело и ноги грелись в первых солнечных лучах, только что засиявших на скалах к востоку от города, но уже даривших тепло. Душа моя наполнилась блаженством, я не стал задаваться вопросом о том, как я попал сюда, и позволил себе вновь соскользнуть в сон, но уже в иной — целительный, теплый, счастливый покой.

Проснувшись вновь, я резко сел, и второй — или то был уже третий — мой сон растаял без следа. В этот раз я снова грезил о женщине, но совсем о другой. Новая гостья моих сновидений была белоснежно-белой, обнаженной, с золотыми волосами. Она ждала меня в ледяной пещере. Она исчезла в тот самый миг, когда я оторвал от земли верхнюю часть туловища, причем листья зашуршали по моему тюрбану, а здоровенный плод стукнул меня по голове. И таково было обаяние этого призрака, что я, старик, ощутил жгучее тепло в чреслах и почувствовал запах своего семени.

Я подхватил упавший с дерева апельсин, разорвал ногтем кожуру и впился в него зубами. Ни один фрукт не доставил мне в жизни такого удовольствия, как этот, чей сок тек по моему подбородку, пока глаза мои насыщались зрелищем сводов, стен и подобных горам башен окружавшего меня со всех сторон города. Я видел прекрасные здания и справа, и слева, на той стороне долины. Там и сям крыши сверкали позолотой или мозаикой. Между зданиями, садами, парками города прокладывала себе путь река и уходила в поля и леса, растворявшиеся в тумане где-то вдали, куда уже не досягал взгляд.

Я не переставал гадать, каким образом очутился в этом месте. Следовало ли мне и вечер, проведенный в обществе Сириана и Умы, посчитать за такой же сон, как явление обнаженной белокожей красавицы? Что ж, во всяком случае, никакого зла мне не причинили, напротив, я приобрел немало приятных воспоминаний, однако теперь мне следовало поторопиться, чтобы получить обещанную плату от князя Харихары.

Глава восьмая

На этот раз домоправитель с серебряным, отделанным слоновой костью жезлом заранее поджидал меня и сразу же проводил к князю Харихаре. Князь предпочел встретиться со мной в одном из внутренних двориков, под пальмами. Он сидел в мраморном кресле за мраморным восьмиугольным столом. Судя по множеству трещин и пятен на этом столе, он служил князю в часы наиболее важных размышлений. Перед князем стояло серебряное блюдо с финиками, он то и дело рассеянно брал длинными пальцами свежие, спелые плоды; рядом с блюдом лежала та связка листов пергамента, которую я доставил ему с другого края света. Я отметил, что красные ремешки вновь затянуты, хотя и небрежно.

Князь принялся подробно расспрашивать меня о прежних поездках в Ингерлонд, о том, насколько хорошо мне известен тамошний язык и обычаи и сумею ли я разыскать убежище его брата Джехани. Я пришел к выводу (как потом выяснилось, ошибочному), что князя интересует не только местонахождение брата, но и город из золота и драгоценных камней.

Я старался по возможности честно отвечать на все вопросы, но, чувствуя, что мне вот-вот предложат выгодное дельце, и не имея никаких средств к жизни, после того как кораблекрушение унесло моих лошадей, я постарался ничем не выдать своего далеко не совершенного знания английского языка, не говоря уж о еще менее совершенном знакомстве с самой страной и ее обычаями.

Затем князю понадобилось разузнать о воинском искусстве и снаряжении англичан, но тут я сознался в полном невежестве. Я мог поделиться лишь общим впечатлением: и знать, и простонародье сражались с подчас нелепой отвагой и умело владели оружием, однако в последнее время им не хватало разумных вождей. В прежние времена королям, претендовавшим по праву наследования на многие города и обширные земли материка, удалось выиграть немало великих сражений у франкских королей, но в недавние годы они утратили почти все, что прежде приобрели. Это произошло потому, что королем их стал младенец, и прошло долгое время, прежде чем он сделался юношей, но тут он обнаружил слабость воли или даже — по мнению некоторых — слабоумие, в то время как франков возглавила неистовая воительница, одержимая духами и вдохновившая соратников на подвиги отваги и хитрости. Англичане схватили ее и предали огню как ведьму — ведь обычная женщина не могла бы одержать столько побед.

— Но сведущи ли они в новейших изобретениях, усовершенствовавших воинское искусство? — настаивал князь Харихара. Я был бы глупцом, если б не догадался, какого ответа он ждет. Я, конечно, не царедворец но стоило ли спорить с князем, раз он уже сделал вывод?

— Они сражаются верхом? Я подтвердил.

— Они умеют строить крепости?

Я припомнил стены и крепостные башни Кале и отвечал утвердительно.

— А порох? Они знают этот состав? Я имею в виду — они употребляют его не только как зажигательную смесь, но и в артиллерийских орудиях?

В гавани Кале я видел чудовищного вида трубы на колесах. Их называют пушками. С виду они напоминают стократно увеличенные полые тростинки, в которые любят подудеть мальчишки. Мне говорили, что эти орудия изрыгают огромные камни или железные слитки на вражеские корабли, французские или просто пиратские, которые осмелятся показаться невдалеке от порта. Итак, я снова ответил своему собеседнику «да».

Допрос продолжался еще с полчаса, но, даже не догадываясь об истинных намерениях князя, я понимал: он уже узнал все, что ему требовалось, и принял какое-то решение, а разговор затягивал лишь для того, чтобы никто не счел, будто князь принял ответственное решение не подумавши. Наконец он соизволил объявить мне свою волю, и, признаться, мне стоило немалых усилий скрыть изумление.

Откашлявшись, князь откинулся в кресле, укрывая лицо от прямых лучей солнца. Глаза его засверкали, в них замерцали солнечные зайчики, отразившиеся от поверхности пруда. Длинными пальцами он обхватил подбородок и заговорил негромким, твердым голосом:

— Я решил самолично отправиться в Ингерлонд, разыскать моего брата Джехани и возвратить его домой. Я обсудил это с императором, и тот согласился — при условии, что я займусь попутно и другими делами, имеющими государственное значение. Чтобы осуществить эту миссию, мне понадобится проводник, знакомый с языком и обычаями страны. Полагаю, ты подойдешь.

Заметьте, он не сказал: «Я хотел бы» или «Согласишься ли ты?» Князь был уверен, что не встретит отказа. Мне стало не по себе от его настойчивости; кроме того, меня смущало, что князь сам отправится в эту поездку. Такого я не ожидал: ведь он был членом императорской семьи, занимал важный пост в правительстве должность министра военных дел. К тому же, учитывая его возраст и образ жизни, я сомневался, выдержит ли он тяготы столь долгого путешествия.

Однако князь правильно оценил мои обстоятельства и знал, что я не откажусь от выгодного предложения. Вопрос был в том, как выразить согласие. Будь передо мной калиф или султан, все было бы просто: следовало упасть на колени, облобызать его руки и, если удастся, окропить их слезами благодарности, но принцы из дравидской династии предпочитали менее формальные, хотя и более утонченные знаки почитания. Они столь же горды, как арабские, монгольские или индийские властители, и не меньшее значение придают этикету, однако этикет не должен проявляться открыто, он ощущается подспудно, а внешне разговор князя с подданным выглядит почти как беседа равного с равным. Итак, я наклонил голову и через пару секунд ее поднял. Этого было достаточно.

— Хорошо, мы обо всем условились. Управляющий Аниш позаботится о тебе. С его помощью ты займешься приготовлениями к поездке. Я хочу отправиться в путь как можно скорее. Караван должен соответствовать моему статусу я представляю особу императора, — но не следует излишним великолепием вызывать у соседей зависть или подозрения. Все детали вы обсудите с Анишем.

Взмах руки — и управляющий уже стоит возле меня. Я и не слышал, как он подкрался. Его господин изящным жестом положил в рот еще один финик. Аудиенция была закончена, вельможе предстояли другие дела.

Через три месяца мы отплыли — не из Мангалора, а из северной гавани Гоа (арабы называют ее Синдабур). Тем самым мы на пятьдесят миль сократили сухопутный переход из Града Победы и на столько же удлинили плавание по морю до Йемена.

Все это время я числился на службе у князя и занимал комнату в той части дворцового ансамбля, в которой располагались личная резиденция князя, официальная приемная, помещения для слуг и придворных. Я получил маленькую чистенькую комнатку, единственным недостатком которой было соседство с кухней. Я все время дышал ароматами растительного масла, чеснока и пряностей. Однако жалованье было весьма изрядным, тем более при полном отсутствии расходов. Я скопил некоторую сумму и вверил ее еврею ювелиру на той стороне реки — я свел с ним знакомство за это время. Эти деньги стали начатком небольшого состояния, обеспечившего мою старость.

В эти месяцы я ни разу не встречался с Сирианом и Умой. В тот самый день, когда я заключил договор с моим ювелиром, я долго бродил по деловой части города, высматривая дом, где провел сказочную ночь, но, к несчастью, я натыкался на десятки похожих зданий, не обнаружив ни одного, в точности соответствующего моим воспоминаниям. В конце концов я сдался и вскоре почти убедил себя, что все события того вечера были порождением фантазии, разыгравшейся из-за усталости, непривычного окружения и, отчасти, из-за не вполне угасшего желания.

Правда, мне удалось найти храм не в Священном квартале, а чуть в стороне, между рекой и кварталом торговцев. В этом святилище стояло изваяние богини из моего сна — если то был сон: чернокожая, украшенная черепами, окровавленная. Местность вокруг казалась заброшенной и зловещей, но кто-то продолжал поддерживать здесь чистоту и порядок. Никто из прохожих не желал ответить, что это за богиня, все бросались прочь, стоило мне задать вопрос, а иные даже делали жесты, весьма напоминающие те, с помощью которых мы, арабы, защищаемся от дурного глаза. Наконец пришла маленькая девочка с соломенной сумкой, наполненной лепешками, и сказала, что черная богиня — это Кали, Бхадра-Кали, богиня смерти, согласно легенде, одолевшая Шиву[11].

Я наслаждался многими красотами и удовольствиями Виджаянагары, не уставая восхищаться огромными зданиями, предназначенными для общественных и религиозных нужд, а также для пользы или развлечения горожан, в особенности мне запомнились Королевские бани, храм Шивы с поразительной, сводящей с ума настенной росписью, бассейн, обрамленный каменными террасами с сиденьями, похожими на полуразвалившиеся пирамиды, — здесь, у прохладных вод, любой горожанин мог передохнуть в часы полуденной жары, — а также стойла для императорских слонов с высоким позолоченным сводом. Мне казалось, что все жители здесь — поэты и музыканты, начиная с самого императора (он же — аватара Кришны), воздавшего в стихах хвалу этому божеству, то есть самому себе, и вплоть до последнего грузчика на фруктовом базаре.

Плодов и риса хватало на всех, они были до смешного дешевы, можно сказать, их отдавали даром; молоко, масло, сыр, яйца и рыба немного превосходили их в цене, но не слишком. Мяса почти не ели, это считалось вредным для здоровья и противным предписаниям религии, хотя аристократы охотились в горах на оленей и диких коз и их добыча украшала праздничный стол. И жилья всем хватало, поскольку строительных материалов — камня, кирпича, дерева — было в избытке. Словом, дорогой Ма-Ло, я провел три месяца, усердно подготавливая экспедицию и наслаждаясь столь гармоничным и изысканным устройством жизни.

Нам следовало опасаться в пути лишь происков султанов, владевших землями к северу от реки Кришны, и их сатрапов, а также союзников султанов, правящих в областях, находящихся под властью браминского закона. Эти властители больше сражались друг с другом, чем с дравидской династией, но порой какой-нибудь воинственный князек, укрепившись на севере и разбив своих соседей, отваживался пересечь реку и вторгался во владения императора, грабя и губя все на своем пути, покуда дравидам не удавалось собрать достаточно сильное войско для отпора. В такие времена улицы города заполняли раненые и изувеченные воины, храмы превращались в госпитали, а площади — в лагеря беженцев.

Управитель Аниш, владелец серебряного жезла, оказался ценным помощником, опытным в ведении переговоров и одаренным практической сметкой. Ему пошел шестой десяток, он отличался невысоким ростом и крепкой полнотой, имел глазки щелочками, словно у китайца. Прекрасно разбираясь в слабостях своего господина, он оттого не менее уважал его. Когда Анишу приходилось делать нелегкий выбор, он принимался поглаживать маленькую шелковистую бородку, едва ли в дюйм длиной — она шла от уха до уха, точно петля. Эта привычка раздражала меня, но в целом мы отлично ладили.

Однажды, когда мы томились в ожидании, пока чиновник казначейства выдаст нам очередную сумму на расходы, я спросил Аниша, какова истинная цель нашей поездки и в чем заключалась миссия Джехани.

Обычно веселое лицо управителя омрачилось. — Исторически гибель Виджаянагары предопределена, — сказал он. — Если ее не захватят султаны, это сделают орды монголов с дальнего севера. Наши просвещенные императоры из поколения в поколение делают все возможное, чтобы отсрочить этот страшный конец. — Аниш прошелся по приемной перед кабинетом казначея, огляделся, словно опасаясь доносчиков, и, доверительно подхватив меня под локоть, увлек в дальний угол. — Вот в чем суть проблемы. Наши мусульманские наемники будут сражаться с братьями по вере лишь до тех пор, пока удается соблюсти два условия: во-первых, мы должны платить им больше, чем могут предложить враги, а во-вторых, они должны быть уверены в победе, причем с минимальными потерями — какой смысл в большом жалованье, если тебе предстоит погибнуть. Нам нужно либо нанимать все больше солдат, либо снабжать их лучшим оружием и учить правильно и эффективно им пользоваться. Второй путь, разумеется, предпочтительней. До нас донеслись слухи, что англичане, будучи наименее цивилизованным, самым, можно сказать, варварским народом на земле, тем не менее при хорошем руководстве не знают поражений, и не только благодаря своей отваге и силе, но и благодаря особому вооружению. Джехани был послан на Запад именно с целью проверить эти сведения, в надежде, что ему удастся доставить в империю секреты военного искусства и техники англичан, а также специалистов, которые обучили бы наших солдат. Однако здесь были замешаны и личные отношения Джехани и князя. Между ними вспыхнула ссора — конечно же, из-за женщины. Все это давно миновало. Та женщина умерла вскоре после того, как Джехани уехал, и теперь Харихара мечтает найти брата, помочь ему успешно выполнить поручение и вернуться домой вместе с ним.

Вот что поведал мне Аниш. Дальнейшие события подтвердили правдивость его слов, и к тому же выяснилось, что Джехани в Англии присоединился к секте гедонистов-безбожников, признававших лишь божество внутри человека и полагавшихся на голос собственной совести, не нуждающейся в посредничестве священников и в наставлении священных книг. То были братья Свободного Духа; у братства есть отделения по всей Европе и его члены состоят в переписке со своими единомышленниками на Востоке. Они повсюду вербуют приверженцев, в основном из нижних слоев, и повсюду подвергаются беспощадному преследованию. Человек, передавший мне послание Джехани и казненный на площади в Кале, был из их числа.

Во время подготовки к путешествию меня очень заботил вопрос о выборе одежды. Ни князь, ни Аниш не могли даже вообразить холодный дождь, мороз, пронзительный леденящий ветер все прелести климата, ожидавшего нас на островах Запада. Когда я попытался рассказать им об этом, они заявили, что в случае надобности наденут на себя два шелковых или хлопковых одеяния вместо одного.

В конце концов я понял, что придется подойти к этому вопросу с другой стороны. Я предложил отложить небольшое количество каких-либо ценных, но не громоздких товаров и запечатать их в отдельных мешках, с тем чтобы все члены экспедиции поклялись не притрагиваться к этому запасу, пока не наступит пора купить одежду, принятую у местного населения и служащую для защиты от тамошнего климата.

В качестве такого легкого, но ценного товара мои будущие спутники предложили взять с собой специи, но мы уже набрали с собой изрядный багаж этого добра, и я опасался, что резерв, предназначенный для покупки одежды, смешается с общей массой и люди соблазнятся выменять какую-нибудь диковинку, совершенно бесполезную в Ингерлонде. В итоге мы остановили свой выбор на жемчуге. Жемчуг здесь не в диковинку: он часто встречается на побережье Виджаянагары и многих маленьких островов по соседству, однако на севере за него дают много денег, особенно если он отличается большим размером или непривычной окраской. Итак, каждый из нас захватил в путь мешочек с жемчужинами и обещал пустить их в ход только для покупки теплой одежды и обуви.

Наведавшись в небольшой двор позади конюшни, куда сносили всю нашу экипировку, я наткнулся на еще одну проблему: две дюжины кожаных футляров, в том числе позолоченных или раскрашенных, с причудливыми завязками и ручками, длиной от трех до десяти футов[12], различной формы, по большей части цилиндрической. Тут же лежали груды оперенных стрел, столь же разнообразных по длине и отделке. Разумеется, стрелы подсказали мне, что именно содержится в футлярах, хотя Аниш счел своим долгом пробормотать объяснение:

— Арбалеты! — проворчал он. — Его высочество коллекционирует их.

— Мы не можем взять их с собой! — решительно возразил я. — Нам понадобится для этого шесть дополнительных мулов и два погонщика, а стало быть, еще и седьмой мул, чтобы везти их пожитки, не говоря уж о том, что такого количества самострелов хватило бы на целый отряд лучников. Кто ж признает нас за мирных купцов, если мы явимся с таким вооружением!

— Боюсь, князь будет настаивать.

— С какой стати?

— Он увлечен не самим оружием, а охотой. Это его страсть. Князь берет с собой арбалеты и стрелы для самой разной дичи. Вот эти маленькие, из Китая, весят чуть больше фунта[13]— их стрелы, длиной в шесть дюймов, годятся для мелкой дичи, а из огромных непальских арбалетов стрела летит на три сотни шагов и поражает горного козла. А вот это чудище, — и он в сердцах пнул огромный мешок, весь в выступах, словно там свернулся здоровенный акробат, — придется еще собирать из деталей. Нужно три человека, чтобы произвести выстрел, — один подставляет спину, другой с помощью особого механизма натягивает тетиву (тетива, между прочим, вырезана из обработанной шкуры буйвола), а третий, сам князь, целится и пускает стрелу.

— И кого он таким образом убивает? Слона?

— Нет, крокодила.

Я потыкал посохом в этот мешок.

— Нет, это никуда не годится. Не говоря уж о том, как это громоздко и какой помехой будет в пути, арбалеты нам даже не понадобятся.

— Почему?

— Вельможи Ингерлонда не используют стрелы на охоте. Они охотятся верхом, с собаками.

— И каких же зверей они травят собаками?

— Оленей, зайцев, лис, волков.

— Они едят лис? — В голосе Аниша прозвучало отвращение.

— Нет. Но это хороший предлог для того, чтобы проскакать по полям, и плевать, что лошади вытопчут урожай.

Вопреки всем моим настояниям князь Харихара прихватил с собой большую часть арбалетов — конечно же, не без содействия Аниша.

Итак, через три месяца после того, как я добрался до Града Победы, мы отправились в Гоа. Кроме нас троих в экспедиции участвовали четыре повара, десять погонщиков мулов, десять солдат в полном боевом снаряжении, пара секретарей-казначеев, предсказатель, буддийский монах (он сказал Анишу, что пойдет с нами, поскольку ему больше нечем заняться), четверо приближенных слуг его высочества (сменяясь попарно, они ехали рядом с ним, держа над головой князя огромные зонтики), две прачки (их называют дхоби), обязанные содержать в порядке нашу одежду, факир или фокусник и трое музыкантов всего сорок два человека, столько нее верховых мулов и еще столько же обозных.

Багаж, кроме личных вещей, состоял в основном из сушеных пряностей имбирь, кардамон, перец, зерна кориандра, гвоздика, корица, мускатный орех.

В мешках с пряностями были запрятаны жемчужины и алмазы, а также несколько рубинов, в том числе пара корундов длиной и толщиной с большой палец взрослого человека, великолепной кристаллической формы — сочетание призм с шестиугольными пирамидами и ромбоэдрами.

Разумеется, тут было много ненужного. И людей, и имущества — всего чересчур. По крайней мере, мне удалось отказаться от слонов. Его высочество изъявил недовольство дескать, как же обитатели тех стран, через которые нам предстоит проезжать, и жители Ингерлонда распознают в нас высокопоставленных лиц, если мы явимся к ним без слонов? Он уступил только в надежде нанять или купить африканских слонов, когда мы прибудем в Каир.

Порт Гоа, расположенный на границе с султанатами Бахмани, являет собой еще более пеструю смесь людей и народов, чем Мангалор. Хотя эта гавань также принадлежит дравидам, здешние купцы ведут торговлю с обеими империями, и мы могли выбирать для своего плавания любые корабли и экипажи, в том числе венецианские и генуэзские, португальские, малайские или китайские.

Я посоветовал нанять арабское судно, средних размеров дхоу вместимостью сто пятьдесят тонн. Вся команда состояла из арабов, они только что доставили «черное дерево» с невольничьих рынков Занзибара и готовились к обратному рейсу к берегам Красного моря. На нижней палубе «Луны ислама» имелось множество кроватей из твердого дерева скорее это были широкие полати, — предназначенных, разумеется, для рабов, но они отлично годились для всей нашей компании и багажа.

Князь выбрал для себя и своих приближенных — то есть для нас с Анишем — место на корме под навесом из тростника и соломы. В передней части судна был такой же навес. «Луна ислама» была окрашена в зеленый цвет, ее недавно заново оснастили и как следует просмолили швы. Разумный купец входит во все эти подробности, если, конечно, располагает достаточным запасом времени и денег, — а если нет, он идет на риск и подчас попадает в беду, как и вышло у меня с теми злосчастными лошадьми.

Почему я предпочел судно с таким водоизмещением? Капитаны меньших кораблей не решаются выпустить из виду береговую линию и, чуть что, спешат укрыться в порту, даже в это время года, когда погода достаточно надежна и дует постоянный ветер с северо-востока. К тому же, если бы мы выбрали небольшое судно, для нашей экспедиции потребовалось бы целых два доу. Мы и так оставили на берегу мулов, рассчитывая нанять вьючный скот в Сувайзе, порту возле Мир-ал-Каира, он же Каир, столица Египта.

Глава девятая

Даже старый путешественник вроде меня испытывает трепет в моменты отплытия и прибытия в новую страну. Попытайтесь вообразить, как мы отплывали из гавани корабль тянули за собой весельные лодки, — как мы выходили в устье реки, оставляя за спиной золоченые своды храма Шивы, минареты мечети с черным мраморным портиком, а затем, по мере того как устье, расширяясь, принимало нас, мы проплывали и мимо здания таможни и жилища начальника порта. На берегу стояли домочадцы князя, провожавшие его вплоть до Гоа, — среди них было множество женщин, не говоря уж о десяти слонах. Играл оркестр, в воздухе мелькали платки и шарфы, слоны трубили, а погонщики поощряли их, угощая спелыми плодами манго.

На другом берегу реки лес подходил почти вплотную к воде, лишь узкая полоса белого песка отделяла зеленые деревья от влажного изумруда.

Здесь отдыхали вытащенные на берег лодки рыбаков, а чуть подальше, в рыбацких деревушках, вился дымок из коптилен, где заготавливалась впрок пойманная рыба, еще дальше, сразу же за кивающими верхушками пальм, гораздо ближе к берегу, чем в Мангалоре, виднелись на фоне почти безоблачного ярко-голубого неба пики Западных гор. В вышине северо-западный ветер, которому предстояло нести нас через Аравийское море, отщипывал от последних тучек узенькие полоски «волосы ангела».

Мы уже миновали деревеньки, но еще не вышли из устья реки, и вдруг увидели дюгоней, щипавших в изобилии росшие тут водоросли. Мы подивились, как похожи на людей эти морские коровы, кормящие своих малышей. Я спросил, каким образом стадо могло отважиться подойти так близко к поселению рыбаков и почему оно уцелело, ведь мясо дюгоней весьма высоко ценится. Аниш пояснил, что в здешних местах эти животные находятся под защитой, ибо считаются слугами богини в ее ипостаси Царицы Моря.

На нашем корабле кипела работа. Большая часть экипажа столпилась у мачты, натягивая с помощью канатов огромный парус, остальные закрепляли все подвижные предметы, пассажиры, за исключением меня и Аниша, бегали по палубам, выискивая местечко за планширами или за фальшбортом, где можно было укрыться от волн. Каждый отмечал облюбованную им территорию тюком одеял или сумкой из ротанга. Мало кто хотел спускаться вниз, там было чересчур тесно от нашего багажа и мешков с пряностями.

Мы оставляли за собой след, напоминавший хвост кометы, — это чайки и прочие морские птицы летели за нами, оглашая воздух сердитыми и требовательными криками, похожими на мяуканье. Мы покидали гавань; наш корабль дрогнул, закачался на волне, брызги пены полетели на палубу. Матросы, стоявшие на носу корабля, отцепили канаты, прощаясь с буксирными лодками, те, что ждали сигнала в центре судна, натянули парус, и треугольное полотнище наполнилось ветром, раздулось, точно брюхо беременной женщины, брюхо судьбы, беременной новыми приключениями.

Мы слышали под собой ровный ритмичный гул бурунов, проносившихся мимо к удалявшемуся от нас побережью Малабара. Прошло совсем немного времени, и земля скрылась из виду. Лишь самые вершины Западных гор, смыкавшиеся с небесами, да стая морских птиц провожали нас до самой ночи.

И вот уже мы вышли из полосы прибоя, нет больше волн с белыми гребнями, во все стороны бесконечно простирается иссиня-черное море, но это отнюдь не безжизненная пустыня: в воздухе просверкивают летучие рыбы серебристые блики с острыми, как бритва, краями, — за ними гонятся дельфины, играют, словно котята, оскаливают зубы, неуклюже, будто щенки, пытаясь ухватить рыбку, на фоне моря отчетливо выделяется их блестящая кожа пронзительно-черного, как уголь на изломе, цвета. В отдалении отдыхают три кита, пыхтят, выпуская пенящуюся, издали похожую на дым струю воды.

В такие моменты всегда испытываешь душевный подъем и какое-то пьянящее легкомыслие. Да, всякий понимает, что рано или поздно путешествие по бескрайним водным просторам завершится берегом, если только не прервется преждевременно и не подарит отважному могилу на дне моря, но все же на день или два, а то и на неделю человек освобожден от всех забот, освобожден даже от власти времени. Он впитывает в себя небесную голубизну и свежесть ветра, запах смолы и пеньки, выдержанного дерева, из которого построен корабль, он чувствует под ногами неторопливый подъем палубы, а затем она плавно ныряет вниз, словно в церемонном танце, и качается в такт линия горизонта корабль, ветер и волны вершат свой ритуал.

Так чувствовал я, но Аниш и многие другие отнюдь не разделяли моего восторга: их томила морская болезнь. Боюсь, и князя Харихару она не миновала, во всяком случае, вельможа предпочел уединиться под навесом на корме.

А я расхаживал себе по палубе, опираясь на свой добрый старый посох и кутаясь от сырости в свой добрый старый плащ. Пятеро погонщиков мулов столпились возле повара, который, склонившись над металлическим чаном, заполненным горящими углями, шлепал на железный противень лепешки теста и переворачивал их, как только они начинали пузыриться и на них появлялась темноватая корочка. Вился синеватый дымок, пропитанный запахами свежего хлеба и специй; наши арабские матросы, хорошо осведомленные о том, насколько опасен открытый огонь на корабле, посматривали с тревогой, один стоял наготове, раскачивая на канате ведро: случись беда, он тут же зачерпнет забортной воды и зальет угли.

Я двинулся дальше и вскоре набрел на факира, собравшего вокруг себя несколько матросов, пару слуг и четырех солдат из свиты князя. Фокусник напрягал тощее тело так, что проступали жилы на шее, и щелкал пальцами, кажется, пытаясь загипнотизировать зрителей. Все его одеяние составляла грязноватая набедренная повязка и тюрбан, на основании чего я принял его за собрата-мусульманина, хотя и индийского происхождения.

Сержант, второй по рангу офицер в нашем отряде, здоровенный парень, чей ятаган выглядел особенно устрашающим из-за дополнительного шипа на рукояти, пробурчал мне в ухо:

— Он не хочет показать нам левитацию или трюк с веревкой. Говорит, пока он будет висеть, ветер унесет корабль слишком далеко, а он так и останется в воздухе над морем.

Я не удержался от смеха.

— Ладно, подождем, пока ветер стихнет или пока мы не доберемся до суши.

Факир развлекал публику, вытаскивая гирлянды связанных друг с другом платков из ушей зрителей и множество крутых яиц из собственного рта. Совсем неплохо, если учесть, что верхняя часть его туловища была обнажена.

Я направился к носу корабля и там обнаружил буддистского монаха. Заметив мое приближение, монах, одетый в ярко-желтый балахон, скорчился в предписанной правилами йоги позе, поднял к небу лицо с закрытыми глазами и принялся твердить очередную бессмысленную мантру. Голова монаха была обрита; рядом с ним лежали нехитрые атрибуты его звания кружка для подаяния, глиняный барабан, цимбалы и маленькие колокольчики, которые крепились к пальцам. Он был хрупкого сложения, имел длинные изящные ступни и пальцы, а брови у него отсутствовали напрочь, хотя на том месте, где им полагалось быть, кожа казалась красной и воспаленной. Вообще же кожа монаха была гладкой и безволосой, за исключением темной щетины, пробивавшейся на голове. Я подумал, уж не евнух ли передо мной. Монах был смуглее большинства моих спутников, не так темнокож, как жители Африки, но все же отчасти напоминал их. Погрузившись в экстаз, или медитацию, или что там полагалось по его религии, он не обращал на меня ни малейшего внимания, не открывал глаза, не шевелился, лишь губы чуть заметно двигались, повторяя монотонный напев. Я прошел мимо. Про себя я решил, что это сингалезец с острова Шри-Ланка — об этом говорила и его внешность, и его вера.

Тут посреди палубы вспыхнула свара, окончательно отвлекшая мое внимание от монаха. Сержант ухватил факира за горло, придавил его к борту, запрокинув голову и плечи фокусника за планшир, и, похоже, собирался одним толчком вышвырнуть его в море. Я кинулся назад к мачте, подлез под нижним углом паруса и концом посоха ткнул сержанта в плечо.

— Прежде чем сбросить его в море, ты должен, по крайней мере, объяснить мне, чем он заслужил смерть, — заявил я.

Повернув голову, сержант приблизил свою бычью физиономию вплотную к моему лицу, дохнув на меня ароматами рисовой водки, чеснока и копченой рыбы.

— Он смошенничал, — рявкнул сержант, — хитростью выманил у меня золотое кольцо.

Мое вмешательство все-таки отвлекло его, и крепкие пальцы, сжимавшие горло несчастного, слегка разжались. Факир принялся жадно глотать воздух.

— Все было честно! — выкрикнул он. — Он поставил золотое кольцо против моего обещания провести полгода у него на службе. Ему следовало лишь угадать, в какой руке кольцо. Да пусть забирает его! На что оно мне сдалось! — Факир протянул сержанту перстень, и тот с готовностью схватил его. Крупное кольцо в дурном вкусе — голова льва с крохотными рубинами вместо глаз. Насадив кольцо на средний палец правой руки, сержант далеко отвел руку, словно натягивая тетиву лука, и со всего размаха ударил факира в лицо. Я успел схватить фокусника за руку и тем самым спас его от падения за борт. Покачнувшись, факир выплюнул вместе с кровью выбитый зуб.

— Так-то! — орал сержант, оглядывая поросячьими глазками всех присутствующих — толпа вокруг нас становилась тем временем все гуще. — Вот как я разделаюсь со всяким, кто попытается меня одурачить.

Но на этом дело не кончилось. Когда наступила ночь, ветер стих, кораблик наш тихонько покачивался под безлунным небом, и на вахте оставались лишь два человека кормчий, умевший править по звездам, и дозорный на носу. Никто из них ничего не слышал, разве что в самые темные часы ночи тишину иногда нарушали плеск и фырканье проплывавших поблизости дельфинов или китов.

Затем пришел рассвет, и сержанта не оказалось на борту. За ужином он много пил, затем погрузился в глубокий сон, свалившись возле самого борта и неловко уткнувшись головой в сгиб локтя, а утром выяснилось, что сержант исчез. Кое-кто пытался обвинить факира, но за него вступился буддистский монах — дескать, факир всю ночь спал рядом с ним. Они устроились на нижней палубе, разделив общую постель и одно одеяло на двоих, и вплоть до утра никто из них не вставал и не тревожил сон соседа. Что до меня, я спал на палубе у самого входа в беседку, где поселились князь Харихара с Анишем, и я тоже слышал дельфиний всплеск, вернее, то, что принял за обычные звуки моря. Только вот за минуту до этого я наполовину проснулся, услышав, как кто-то с силой, звучно мочится в море, затем послышался быстрый, резкий хруст, словно сильный мужчина переломил прут о колено, короткий вздох и — всплеск. Раздался ли этот всплеск оттого, что дельфин выпрыгнул из воды или небольшой кит ударил плавниками по воде? Сомневаюсь, очень сомневаюсь. Но делиться своими соображениями я ни с кем не собирался.

На корабле верховная власть принадлежит капитану. Капитан вместе с помощником отговорили князя от более детального расследования обстоятельств, при которых он лишился одного из своих подчиненных. С сухопутными крысами такое случается, особенно если они напьются и позабудут об элементарной осторожности, — так рассуждали моряки. И все же кое-какие вопросы оставались без ответа, и главный из них: почему сержант даже не вскрикнул? Но хозяин корабля лишь презрительно пожимал плечами. Он прожил немало лет, так и не вкусив опьяняющих напитков, однако, бороздя океан от Кадиса до Сурабайи, он насмотрелся, как действует на пьяниц вино. Разве такие люди способны на сколько-нибудь разумное поведение? И на этом инцидент был исчерпан, а если у кого-то, кроме меня, и были подозрения, этот человек также промолчал.

Убить намеченную жертву несложно. Нужно подкрасться сзади и, приблизившись к несчастному на расстояние вытянутой руки, накинуть ему на шею длинный шелковый шарф. Затем, держа оба конца шарфа в руках, следует упереться стопой ему в затылок, сгибая колено под прямым углом, и резко выпрямить ногу. Чтобы осуществить это, требуется быстрота сокола, отвага, предприимчивость и специальная подготовка, которую проходят приверженцы определенной секты. Я имею в виду тагов, «душителей», совершающих ритуальные убийства во славу богини Кали. Возможно, среди нас затесался «душитель». Факир? Вполне вероятно, но таги очень хитры, как правило, они действуют парами или небольшими группами, используют совершенно невинного с виду человека для прикрытия и предоставления им алиби. С тех пор я каждую ночь засыпал, сжимая в руках рукоять верного дамасского кинжала, а по утрам прятал его в набедренную повязку так, чтобы выхватить его при первых же признаках опасности. Я тоже разбираюсь в таких делах.

Глава десятая

Больше ничего в этом плавании не произошло. Погода стояла замечательная, лишь один день дул сильный ветер. Через пару недель мы вошли в Баб-эль-Мандебский пролив и начали долгий путь по Красному морю, нам предстояло одолеть примерно такое же расстояние, как то, которое мы уже оставили за спиной. По пути мы заглянули в маленькую гавань Мокка; я обнаружил, что имамы уже отменили запрет на каву, который четырьмя годами прежде помешал мне сколотить состояние. По моему совету князь Харихара выменял на золото два мешка зерен кофе. Я заверил его, что в Европе они пойдут по цене кориандра. В той же гавани мы пополнили запасы воды и некоторых припасов, в том числе лимонов.

К счастью, в эту пору года дули попутные нам ветры с востока и юго-востока, правда, порой наступал полный штиль, и тогда жара в сочетании с влажностью становилась почти невыносимой. В такие моменты я освежался, плавая в теплых водах Красного моря, кружа вокруг изумительно красивых коралловых рифов; порой я уходил с головой под воду и проделывал ногами лягушачьи движения, чтобы погрузиться еще глубже, и мимо меня мчались стайками рыбки-радужки. Мое старое, изувеченное и покрытое шрамами тело не мешало мне плавать с необычайной ловкостью — не только пассажиры, но и наши матросы взирали на меня с завистью и почтением. Обычно этим искусством владеют лишь люди, выросшие на берегу моря или реки, но я в молодости старательно учился плавать, потому что знал, что значительную часть жизни мне предстоит провести в морских путешествиях.

Тот день в далеком детстве, когда я уцелел после удара ятаганом и провел ночь на трупе обезглавленной матери, пробудил во мне неистовую жажду жизни, но также и готовность приобретать навыки, способствующие спасению в той или иной ситуации. Более того, этот страшный опыт научил меня с радостью принимать большое или малое удовольствие, которое приносит нам каждый момент бытия. Я жадно вбирал в себя любое ощущение: от мимолетного, почти незаметного — легкого прикосновения красного паучка, пробиравшегося между черных волос по моей руке, — до ослепительно великолепного заката, когда солнце садится в тучу над океаном.

Кстати, я уговорил князя купить по дешевке губки — нам предложили этот товар юноши, подплывшие во время штиля на маленькой лодочке с недалекого аравийского берега.

Труднее всего дались нам последние двести миль. Как обычно бывает на этом маршруте, на последний отрезок пути ушло четверть всего времени, что мы провели в Красном море. С обеих сторон от нашего корабля смыкались берега Кхали Ас Сувайс, Суэцкого пролива, и западный ветер приносил тяжелую, душную пыль пустыни, небо заволок бесформенный серый туман, слегка подкрашенный охрой, капитан и матросы нервничали, им приходилось все время маневрировать, разворачивая корабль к ветру и притом неуклонно пролагая путь вперед. Дельфины и летучие рыбы покинули нас, откочевав к югу; на палубу то и дело обрушивалась, растекаясь, грязноватая пена, и ходить стало скользко и неудобно. Когда залив сузился еще больше, нам начали мешать также и другие корабли одни, шедшие в том же направлении, что и мы, пытались нас перегнать, спеша захватить наиболее удобную «дорожку», особенно перед наступлением ночной темноты, а те, кто стремительно вылетал нам навстречу из залива, подгоняемый попутным ветром на четверть румба, ругали нас за то, что мы загородили им путь, и проходили борт о борт с нами, забирая ветер из наших парусов. В такие моменты наше судно начинало дрейфовать прочь от берега, отгоняемое противным бризом.

И все же, как я и говорил князю, на сорок второй день после выхода из Гоа мы прошли Суэц. Теперь мне предстояло организовать следующую часть путешествия — ведь в нашей группе я был не только единственным человеком, знакомым с Ингерлондом, конечной целью нашего предприятия, но и единственным арабом, знающим язык этой местности, все правила и цены, все уловки и ловушки, которые подстерегают здесь путешественника.

Прежде всего мне следовало найти гостиницу, а затем нанять верблюдов, чтобы переправить людей и багаж в Ал-Искандерию, названную так в честь знаменитого Искандера[14], покорившего много веков назад полмира во всяком случае, так про него рассказывают. Первоначально мы собирались обойти стороной Миср-аль-Каира, миновать дельту Нила, не обращая на себя ничьего внимания, и покинуть Египет. Этот план меня не слишком радовал, поскольку прежде я надеялся разыскать здесь моего сына Гарея, который учился в Египте, и провести с ним какое-то время. Однако князь Харихара, блуждая по базару, набрел на магазинчик, где торговали шкурами диких животных. Тут обнаружилась одна шкура, довольно пыльная и рваная, но с хорошо сохранившейся мордой и жесткой черной гривой, по которой сразу можно было признать льва.

Князь тут же подозвал меня:

— Али, ведь это лев?

Я готов был прибегнуть к какой-нибудь хитрости, можно было бы переговорить по-арабски с тощим торговцем, одетым в красный халат и красную феску, однако без тюрбана, попросить его солгать и отрицать очевидное, но я быстро догадался, к чему клонится внезапно вспыхнувший интерес князя, — и с какой стати мне было чересчур спешить добраться до Ингерлонда? В конце концов, мы ехали на поиски брата Харихары, а не моего родственника. К тому же я сообразил, что у меня все-таки появится возможность повидаться с Гареем.

— Да, мой повелитель.

— Значит, в Египте водятся львы?

— Полагаю, что так, повелитель.

Он стоял крупный, статный вельможа в пыльном сумраке лавчонки, лучи солнца, проникшие сквозь зарешеченное окно, заставляли его щурить глаза, пока князь, позабыв про шум и суету, оставшиеся по ту сторону двери, засыпал меня настойчивыми вопросами. Отбросив на плечи свои пышные черные волосы, слегка напоминавшие львиную гриву, князь задумчиво поглаживал гладкий, словно мрамор, подбородок.

— Какие еще животные водятся здесь?

— В Ниле крокодилы, а выше по течению реки, кажется, гиппопотамы… Еще есть крупные птицы. Пеликаны, аисты, журавли.

Князь быстрыми шагами вышел из лавки, увлекая меня за собой. Хозяин едва успел ухватить меня за рукав.

— Он что-нибудь купит, а? Разве твой хозяин ничего не хочет купить? Я могу уступить в цене! — проверещал он.

— Мой хозяин собирается сам добывать шкуры, — ответил я, осторожно высвобождая рукав.

Организовать выезд на охоту было не так-то просто. Во-первых, пришлось отказаться от первоначального плана путешествовать инкогнито. Мы все-таки поехали в Миср-аль-Каира и явились ко двору халифа. Нас приняли доброжелательно, как представителей одной из богатейших империй мира (князь не поскупился на подарки, благо он прихватил с собой немало сокровищ), и разместили в той части дворца, которая предназначалась для почетных гостей. Затем последовала неделя всевозможных празднеств, после чего князь снарядился в охотничью экспедицию в пустыню.

Один из самых печальных дней всего этого путешествия выпал мне, когда я наведался в дом Га-рея и выяснил, что всего лишь месяцем ранее мой сын уехал в университет города Карнатта-аль-Яхуд, который христиане называют Гранадой, чтобы там под руководством врача-мавра заняться изучением недугов, вызывающих слепоту, и способов ее излечения.

Нас поселили в большом павильоне с колоннами посреди розового сада, вблизи от прямоугольного пруда, закованного в базальт. К несчастью, места было маловато, так что все мы повара, слуги, казначеи, фокусник и монах — теснились в небольшом вестибюле. Только князь и его домоправитель получили отдельные каморки, и то вплотную к общей купальне. Но когда наступила пора охотничьей экспедиции — она должна была продлиться неделю, — я попросил уволить меня от этого развлечения. На лошади я держусь плохо, верблюдов от души ненавижу, и вообще староват для таких забав. Князь Харихара думал, что не сумеет обойтись без меня, но я разыскал среди музыкантов халифа флейтиста, который прежде играл в военном оркестре одного индийского князька и вполне мог объясняться на хинди. Итак, князь не нуждался в данный момент в моих услугах переводчика. Я хотел не только избежать крайне неприятной и болезненной для меня верховой езды, но и просто отдохнуть. Что ни говори, я был намного старше всех остальных участников нашего предприятия — я ведь еще не упоминал об этом, верно? — и трудности путешествия уже начали сказываться на моем здоровье.

Я проследил, как отправляется в путь охотничья партия, как тащат слуги различные арбалеты, в том числе и тот чудовищный механизм, предназначенный для охоты на крокодилов. Высокие, сходящиеся аркой ворота захлопнулись за ними, пыль улеглась, и я вернулся в покои, остававшиеся в полном моем распоряжении.

Ах, какое это удовольствие улучить хоть немного времени для себя, остаться в одиночестве в приятной местности, и притом располагая удобствами и возможностями по-настоящему насладиться отдыхом! Я притащил к берегу пруда целую груду подушек, пристроил на них свои старые усталые колени и так, сидя по-турецки, от души позавтракал перепелиными яйцами, баклажанами в йогурте из лошадиного молока, лепешками с кунжутом, а на десерт угостился миндалем и медовыми пирожками. Чашечка кофе пришлась бы как нельзя более кстати, но для приготовления этого напитка потребовалось бы чересчур много времени и хлопот, так что я довольствовался, как обычно, стаканом ласси, приправленного щепоткой мускатного ореха из наших запасов.

Какое-то время я бездельничал, слушая певчих птиц и любуясь их ярким оперением. Они разгуливали по саду с высокими стенами, словно по птичнику; жившая здесь же изящная серая кошечка с широким и плоским лбом и крупными ушами относилась к пернатым обитателям сада дружески и не трогала их — то ли из лени, то ли на опыте убедившись, что их не поймаешь. Время ползло потихоньку, жара становилась все ощутимее. Позолоченные купола и минареты, поднимавшиеся над крышами располагавшихся поблизости домов, отражали лучи солнца, и посреди этих бликов я заметил две черные точки это были стервятники, свободно парившие в глубокой синеве неба, лишь изредка взмахивая белыми с траурной черной каймой крылами. Скорее всего, они кружили над майданом центральной площадью, где совершались публичные казни. Только эти птицы напоминали о присутствии по ту сторону стен большого, шумного и грязного города — здесь, в саду, и запах угля, и вонь отбросов заглушались нежным ароматом роз и апельсиновых деревьев в цвету со сладким привкусом миндаля от пурпурного плюща, вившегося по стенам.

Я подумывал взяться за письмо Гарею, рассказать о нынешнем путешествии и перед отъездом оставить послание в его доме, но меня уже охватила сладостная лень, которой так приятно отдаться, зная, что нет надобности куда-либо спешить, и я предпочел пойти в купальню.

Над большим прудом поднимался павильон с отверстием в куполообразной крыше, множеством отверстий в стенах. Проникавший в эти отверстия солнечный свет казался особенно ярким и горячим на фоне бархатного сумрака, окутывавшего купальню. В тех местах, куда не падали солнечные лучи, вода переливалась как густые чернила, а в свете лучей она становилась изумрудно-зеленой и покрывалась мраморными прожилками. Края бассейна были обрамлены серым гранитом, в нем тоже посверкивали прожилки на этот раз из кварца. К пруду примыкали ниши, или альковы, для переодевания, занавешенные полотнищами из хлопка. В пруд можно было спуститься по лестнице с перилами, у подножия которой напряженно вытянулись две каменные львицы, изваянные в натуральную величину, — присели на задние лапы, закинули головы, пригнули могучие плечи с рельефно вылепленной мускулатурой, насторожили круглые уши.

Я постоял на пороге круглого купального зала, дожидаясь, пока мой уцелевший глаз привыкнет к скудному освещению, позволяя праздному слуху насытиться ритмическим плеском воды о камень и о воду, легким ее перезвоном и шелестом. Я снял сандалии, чтобы не занести пыль и грязь на мраморный пол, и направился в альков, не в самый ближний, а в следующий за ним (вы когда-нибудь видели, чтобы человек выбирал ближайшую к себе кабинку?). Здесь я собирался оставить накидку, набедренную повязку и тюрбан. Я воспользовался нишей не из скромности — ведь я полагал, что, кроме меня, тут никого нет, — а потому, что пол возле бассейна был сыроват, а в нише имелась каменная полочка. Итак, я распустил и размотал тюрбан и стащил через голову накидку. Как раз в этот момент я скорее ощутил, чем услышал, какое-то движение, и моя правая рука поспешно скользнула в набедренную повязку, где был спрятан кинжал. Затем я разглядел новоприбывшего — это был буддийский монах — и успокоился, поскольку этого человека я считал безвредным. Правда, мне стало досадно, что мое чудесное уединение нарушено.

Монах снял сандалии и широкую рясу, оставил их у самого края воды, прошел мимо охранявших лестницу львов и ступил в пруд.

Он загораживал собой свет, а отблески, игравшие на поверхности воды точно бриллиантовые грани, позволяли различить лишь силуэт. И все же один солнечный луч, отчасти растворившийся в тумане крошечных капелек, притянутых его теплом, заиграл за спиной монаха. Прошло еще мгновение, прежде чем мой разум осознал то зрелище, которое открывалось моему здоровому глазу. Странно, не правда ли? Мозг подчас отказывается признавать свидетельства органов чувств, если они противоречат его ожиданиям. В таких случаях мозг готов принять кислое за сладкое и горячее за холодное что же касается меня, в данной ситуации мозг все еще пытался доказать, что чуть покатые, податливые плечи, талия, казавшаяся особенно тонкой над широкими бедрами с ямочками и пышными ягодицами, должны принадлежать мужчине.

Но мозг отказался от бессмысленных потуг, когда девушка слегка наклонилась и прекрасным женственным жестом зачерпнула воду, чтобы омыть себе грудь. Грудь я пока разглядеть не мог. Купальщица сделала еще несколько шагов, вода достигла ее подмышек, и тут она повернулась, дав мне возможность убедиться, что передо мной, вне всякого сомнения, женщина. Я узнал это смуглое тело, то была Ума, молодая женщина, я чуть не сказал богиня, принимавшая меня в первую ночь в Граде Победы.

Глава одиннадцатая

— Али? — Как сладостно она пропела два слога моего имени! Голос ее ласкал и воздух вокруг, и воду, но призыв, несомненно, был обращен ко мне. — Али бен Кватар Майин? Войди в воду, не смущайся, иди ко мне.

Я заметил, что правой рукой все еще сжимаю рукоять кинжала. Выпустив оружие, я оставил его в складках набедренной повязки, прихрамывая, выбрался из своей ниши и остановился на лестнице между двумя львицами. Здоровой рукой я ухватился за ухо каменного зверя. Сердце мое билось, словно только что пойманная птица. Уже двадцать лет, с тех пор как мать моего Гарея поведала мне, что ждет ребенка, я не видел полностью обнаженную женщину.

Ума была прекрасна. Две-три родинки на спине — любитель мраморных изваяний мог бы счесть их изъяном — лишь добавляли ей то главное качество, без которого тело не будет совершенным, они сообщали девушке индивидуальность, особенность, отличающую подлинно прекрасное от банальности, рабски воспроизводящей образец. Эти родинки говорили о двух столпах, на которых покоится здание жизни: об изменчивости и смертности плоти. Тебя удивляет, что я рассуждаю подобным образом? Многочисленные странствия, физическое увечье, ненасытное любопытство и склонность к рассуждениям о том, что как устроено, дали мне возможность много читать и общаться с великими умами.

Бритая голова Умы начала обрастать легким пушком, придавшим ей какую-то милую уязвимость — так и тянуло ласково погладить ее. Черты лица проступили отчетливей, глаза, эти темные озера с изумрудными искрами, сделались больше, щеки не так выдавались, ярко-красные губы казались полнее. В ту первую нашу встречу Ума накрасила веки голубовато-зеленой краской с серебряным отливом, обвела губы, украсила руки и шею ожерельями, цепочками из золота и драгоценных камней все это способствует полету фантазии, но исключает человеческую нежность.

Девушка шла мне навстречу, раздвигая телом толщу воды, переходя с более глубокого места на более мелкое, ближе к берегу, на ее темной коже сменялись золотившие ее блики солнца, сумрачная тень и вновь свет. Вода льнула к ее телу, сперва иссиня-черным бархатом, затем плавленым золотом облекая округлую грудь, изящные очертания живота, бедра и то, что между бедрами. На темных волосах, скрывавших тайну, капли воды сверкали точно бриллианты.

— Иди сюда! Иди! — Она призывно раскрывала мне объятия, вверх ладонями, более светлыми, чем тыльная часть руки, призывала к себе.

В первое мгновение теплая вода с непривычки показалась холодной, обвилась петлей вокруг моей лодыжки, и я вздрогнул, остановился, отыскивая надежную опору на скользком дне бассейна.

Когда я вошел в воду, Ума немного отступила, а затем вновь двинулась мне навстречу, вода поднялась гребнем между нами, когда девушка с силой прижала меня к себе, коснувшись щекой моей груди. Она дрожала, но я понимал, что не мной вызвана эта дрожь.

Отступив на шаг, молодая женщина сделала то, чего никто никогда для меня не делал ни шлюхи, которых я частенько навещал, прежде чем женился на матери Гарея, ни моя жена, ведь она была слепой, а сам я не стал бы принуждать ее к этому: Ума вложила палец во впадину, отделявшую мои ребра от бедра, в эту глубокую расщелину со сморщенным шрамом, где остановился шестьдесят лет назад ятаган суннита. Медленно, медленно каждая частичка кожи чувствовала ее прикосновение, и теперь меня тоже сотрясала дрожь — Ума проследила пальцем кривой зигзаг, тот путь, который сталь проложила среди моих ребер, и выше, к неровно сросшейся ключице, срезанному подбородку, разорванным губам, прошлась по щеке, коснулась лишившейся глаза глазницы. И тут она рассмеялась, ее смех серебряным колокольчиком заметался под яйцеобразным куполом.

Она прижалась ко мне еще теснее, и я почувствовал легкий аромат корицы так пахла ее кожа, — заглушавший запах воды, поднимавшейся из потайных недр земли, из глубокого источника. Ума просунула обе руки между моими руками и телом, подняла их высоко, почти касаясь моих подмышек. Моя скрюченная рука немного мешала, но Ума провела руками по моим бокам до самых бедер, а затем ее ладони вновь двинулись вверх, но на этот раз она слегка царапала меня ногтями, и я внезапно ощутил прилив желания. Ума улыбнулась мне, положила руки мне на плечи, и я почувствовал, как там, внизу, мой лысый старичок твердеет, соприкоснувшись с ее животом. Обеими руками, и здоровой, и той, что напоминала когтистую лапу, я обхватил груди девушки, тяжелые, крепкие груди коснуться их казалось почти святотатством, но груди лежали в моих ладонях спокойно и гордо, словно наливные яблоки.

Руки Умы заскользили по моей шее, кончики пальцев проследили вздутые жилы, дразняще потянули обвисшую старческую кожу, дернули за морщинистые мочки, стали подниматься по шее вверх, к затылку, забираясь под седые волосы, которые я предпочитаю прятать под тюрбаном. И вновь этот смех, совсем тихий, едва ли громче вздоха.

— Али, ты сильный? Давай-ка посмотрим.

Она повисла у меня на шее и начала подтягиваться вверх. С тела ее ручьем стекала вода. Бедра девушки обхватили мою талию, лодыжки сомкнулись у меня за спиной. Она была легонькой, к тому же и вода помогала, и все же я боялся рухнуть вместе с ней.

— Держи меня крепче, глупыш!

Что мне оставалось делать? Я подхватил ее здоровой рукой под ягодицы, искривленной левой рукой обнял за талию. Ума принялась извиваться, и мои пальцы скользнули между ягодиц в темную, теплую влажность потайных женских местечек. Она уже почти перестала дрожать. Опустив подбородок мне на плечо, Ума покусывала меня за ухо. Потом она вновь задвигалась, и ее грудь оторвалась от моей груди с забавным чмоканьем, словно кто-то резко втянул щеки и пришлепнул губами.

— Али, тебе надо помыться, верно? Отнеси меня к бортику, там есть мыло.

Я только теперь разглядел деревянный поручень, опоясывавший бассейн пониже его каменного края, у самой поверхности воды. Там возле ступенек — вода здесь едва доходила мне до колен — стояла маленькая бутылочка из алебастра и рядом лежала губка, быть может, одна из тех, что мы купили у парнишек в лодке, когда плыли по Красному морю. Я подсадил Уму на край бассейна, протянул ей бутылочку и губку. В бутылочке переливалась какая-то густая мазь, Ума вытряхнула несколько капель ее на губку и покрепче ухватила губку правой рукой.

— Иди сюда. Встань между моих ног.

Она была уверена в своей власти, эта красивая молодая женщина.

Она принялась размазывать по моим плечам, груди и животу это вещество, жемчужно-белого цвета и припахивавшее лавандой.

— Ближе, так я не дотянусь.

Она забавлялась, намыливая мне перед, зачерпывая пригоршнями воду и поливая меня, так что все мое тело покрылось пеной. Сперва я напрягся.

— Спокойнее. Я хочу доставить тебе удовольствие. Тебе будет приятно.

Я наклонился, уперся ладонями в край бассейна, как бы заключив Уму в плен своих рук. Тела наши вновь сблизились, ее дыхание коснулось моего уха, и я вновь ощутил частое биение своего сердца. Руки девушки заскользили по моей спине, в одной была губка, другая касалась моего тела открытой ладонью, сжимала тощие ягодицы, морщинистые, точно скорлупа грецкого ореха.

— Расставь ноги. Не стесняйся. Мама или няня делали с тобой то же самое, когда ты был маленьким.

И вновь лысый старичок у меня внизу поднялся, прижимаясь к телу девушки, однако на этот раз он был горячим и совсем твердым, и ягодицы тоже затвердели от прикосновения ее пальцев. В глазах у меня стояли слезы радости и благодарности, сердце разбухло, словно губка, я чувствовал себя как беззащитный звереныш, нашедший наконец убежище, словно после шестидесяти нелегких лет я вернулся домой. Правая рука Умы вынырнула у меня из подмышки, скользнула между нами. Она теснее прижалась животом к моему старичку и принялась ласково растирать его, двигать по нему пальцами вверх и вниз. Жар становился нестерпимым.

— Тонкий, — пробормотала она, — тонкий, как костяная рукоятка ножа, и такой же твердый и длинный. Только чувство позволит нам подлинно насладиться жизнью, — — продолжала она, — не забывай, у тебя пять чувств.

Я вдыхал запах ее разогретого тела, чуть-чуть металлический, с отдушкой корицы и мыла; упершись подошвами в скользкие камни на дне бассейна, я ощущал кожей воду, окружавший нас влажный пар, дуновение воздуха, овевавшего мне спину, капельку слез на моих ресницах, жар собственного тела средоточием его теперь стал мой огненный прут; я чувствовал тепло ее груди и легкое прикосновение ее пальцев; я слышал шепот ее дыхания, водяную капель, шуршащий прибой волны у края бассейна, но громче всего — грохот пульсирующей в голове крови; ее кожа имела соленый привкус, моя растерянность отдавала железом; единственный глаз, как в тумане, различал просвет неба в высоком окне в центре купола и алмазные вспышки на воде. И вот все смешалось в едином, шестом чувстве — чувстве радости.

Я опустился на колени, погружаясь в воду, преклоняясь перед Умой, я обнял ее, прижался к ней лицом. Ума опустила ягодицы на мраморный край бассейна, раздвинула бедра, обхватила руками мой затылок, притянула мои губы к тем скрытым, жемчужно-влажным губам. Подталкивая меня, она приговаривала: «Ешь мою плоть, пей меня!»

Я повиновался. Ума изогнула спину и вскрикнула, но сквозь ее крик я различил вдали нарастающий вопль толпы, протяжный, словно вой, внезапно зловеще оборвавшийся. Этот вопль вырвался разом из тысячи глоток, из той реальности, от которой мы оба пытались уйти. Ума задрожала, но то не была дрожь только что пережитого восторга.

Одевшись, мы вернулись в сад, к павильону, где белые камни, раскаляясь на полуденном солнце, слепили взгляд, а черные тени омрачали его. Певчие птицы затихли, лишь голуби продолжали ворковать. Ума опустилась в кожаное кресло, расставив ноги, наклонив голову вперед и набок, пристроив ее на ладонь правой руки. Эта мужская поза, предназначенная для глубокого раздумья, подсказала мне, что буддийским монахом была не Ума, а Сириан, вернее, Ума была и Сирианом, и монахом, она выбирала маскарад, позволявший ей затеряться в толпе или отправиться на край света, не подвергаясь опасностям, которые всегда грозят одинокой женщине.

— Я была на площади, — пробормотала она, — смотрела, как сажают на кол. Не стала дожидаться второй партии. Ты слышал, как орала толпа, когда их прикончили?

Я замер от ужаса, представив себе, чему она только что была свидетельницей на месте казни.

— Без толку, — продолжала она. — Они упустили свой миг. Какая жалость!

Я начал понимать.

— Струсили? — осторожно спросил я.

— Еще как. Кричали, отбивались, обделались с перепугу. Им представился шанс достичь величайшего блаженства, мощнейшего из всех экстазов. Если б они подготовились к этому ощущению, в муках и агонии им бы открылся миг вечности. Более чем миг. А так… просто бойня.

Я немало лет прожил в Миср-аль-Каире и в других арабских государствах. Я хорошо знал, что означали крики толпы: там, на центральной площади, сажали на кол пойманных разбойников. На бревне закрепляли здоровенные крюки, похожие на те, которые используют мясники, чтобы подвешивать туши быков. Преступников насаживали на острый конец крюка, протыкая им спину, внутренности и, наконец, живот. В этом положении они оставались, пока не умирали медленной смертью.

Странная религия Умы побудила девушку пойти посмотреть на эту расправу она ожидала, что, подобно телам, и души казненных будут пронзены шипами мучительного экстаза.

Трубите, трубы! Гремите, барабаны! Вот и миновала неделя. Охотники вернулись с триумфом. Они прошли через большие двойные ворота, прикидываясь, будто славно развлеклись, но всякому было видно, что они устали до изнеможения, пропитались пылью пустыни, все в синяках и царапинах, едва передвигают ноги после многодневной поездки верхом на верблюдах, покрыты засохшей кровью — и своей собственной, и убитых ими животных. Вслед за охотниками тащились четыре повозки, на них были навалены какие-то туши, облепленные черными мухами. Так они и ехали по раскаленной, непереносимой жаре.

Князь Харихара, желавший во что бы то ни стало отпраздновать свой успех, несколько мрачно следил, как в нашем тихом, мирном дворике, усаженном розами и лимонными деревьями, с прямоугольным прудом посредине, сгружаются помятые, утратившие форму туши, кровавое месиво из волос и перьев, привлекательное разве что для насекомых. Князь разгуливал между своими трофеями, тыча в них тупым концом охотничьего копья, ладонью свободной руки упираясь в серебряную рукоятку малайского кинжала, висевшего на покрытом драгоценными камнями поясе. Длинные, когда-то густые и блестящие волосы вельможи сейчас были спутаны и грязны, одежда разорвана, на подбородке проступила щетина.

— Два буйвола, Али, ты только посмотри, какие зверюги. Шесть песчаных лис. Восемь куропаток, четыре тетерева, три газели, гиппопотам, крокодил и, самое главное — три льва. Неплохо, а?

Обычно князь не требовал от меня похвалы — что толку в ней, когда ее предлагают низшие? — но сейчас поблизости не было других зрителей.

Н-да. Белые буйволы, рога расходятся в стороны футов на шесть, высокий подгрудок. Полагаю, в тот момент, когда в них ударили стрелы из арбалета, эти труженики ярма не тащили повозку, однако именно таково было их обычное занятие. Лисы. Собаки, которые, как шепнул мне потом Аниш, выбежали им навстречу из деревни, мимо которой проходил охотничий отряд. Куропаток поймали на манок местные птицеловы и оставили в качестве приманки для других; тетеревов этой породы здесь держали в курятниках. Гиппопотам и крокодил — совсем малютки, их взрослые родичи успели спастись бегством. Из львов один тоже оказался детенышем, с ним была львица-мать, подставившая себя под выстрелы охотников в отчаянной попытке спасти малыша, а самец был старый, тощий и беззубый. Только газели на что-то годились их подстрелили, сидя верхом и пользуясь обычными луками, вождь бедуинов и его сыновья, чьими гостями оказались наши горе-охотники, заблудившись в пустыне.

— О да, мой повелитель, ты — второй Нимрод, великий ловец перед Аллахом.

— Нимрод? Кто такой Нимрод, Али?

— Знаменитый охотник, князь, — пояснил я, стараясь не выдать легкого раздражения.

— А!

После чего князь со всеми спутниками отправился мыться. Я не заходил в купальню еще двадцать четыре часа, дожидаясь, пока проточной водой смоет всю грязь и кровь, нанесенную охотниками.

Вместе с Анишем я наблюдал, как чистят и укладывают обратно в футляры арбалеты и слегка поубавившийся запас стрел.

— Худшее приключение в моей жизни, — бормотал домоправитель. — Мы покинули пределы цивилизованного мира.

Я прикинул, что он видел до сих пор и сколько ему еще всего предстоит.

— Аниш-бей, — обратился я к нему на арабский лад ведь я сам араб и мы находились в арабской стране, — по-моему, мы еще не покинули эти пределы. Приблизились к ним, пожалуй, но эту страну еще вполне можно назвать цивилизованной.

— А публичные казни? Эти крюки? Не говоря уж об охотничьих забавах.

— Поверь мне. То ли еще будет.

Глава двенадцатая

В тот вечер мы ужинали в саду перед павильоном, при свете огромной, напоминавшей цветом апельсин, луны, поднимавшейся из-за вершин минаретов, и серебряных ламп, висевших в арочных проемах самого павильона и на деревьях вокруг нас. Притворяясь, будто мы лакомимся перепелами и мясом газели (на самом деле протухшую дичь закопали, а к ужину купили на рынке цыплят и козлятину), мы втроем князь, Аниш и я обсуждали, каким путем будем добираться до Ингерлонда. Я предлагал плыть вдоль побережья до Шебты, пересечь пролив в районе больших скал, именуемых Джебел Тарик, и дальше следовать в Карнатта-аль-Яхуд. Я утверждал, что такой маршрут позволит нам как можно дольше оставаться в пределах цивилизованных стран (разумеется, я надеялся заодно повидать Гарея, но об этом я предпочел умолчать). Однако Аниш тоже не терял времени даром и, разыскав и расспросив какого-то купца из Бомбея, выяснил, что торговля между центрами цивилизации и западными варварами ведется исключительно через посредство двух городов-государств, Венеции и Генуи, и что венецианцы, опасаясь пиратов, всегда отправляются в плавание целыми флотилиями; кроме того, их суда снабжены не только парусами, но и веслами, а потому штиль и даже встречные ветры не могут задержать их в пути. В итоге мне поручили на следующий же день отправиться в Искандарию и зафрахтовать в тамошнем порту галеру, с тем чтобы плыть в Венецию. Я хорошо знал порт и царящие в нем нравы и с легкостью разыскал подходящее судно.

Как раз в это время Ума попросила меня научить ее английскому языку. Я начал давать ей уроки, пользуясь любой предоставлявшейся для этого возможностью. Она оказалась удивительно способной ученицей, и ее успехи далеко превосходили достижения князя и Аниша, которые порой присоединялись к этим занятиям.

Постепенно мы продвигались в глубь варварского континента. Венеция глядит на восток и в своей архитектуре воспроизводит немало наших открытий, не говоря уж о прямом воровстве. Собор Святого Марка внешне выглядит как мечеть с минаретом, но мало этого: многие камни этого здания вывезены из арабских стран и Оттоманской империи. Город-республика гордится замечательными художниками; среди них действительно есть и такие, кто мог бы, по признанию самого князя, сравниться с творцами Виджаянагары, если б только они дали волю воображению и не ограничивались изображением своего бога в младенчестве, его матери и его кошмарной смерти. Здешние обитатели, однако, еще способны воспринимать и чисто человеческие радости; но чем дальше мы продвигались на северо-запад, тем меньше находили людей, понимающих толк в земных удовольствиях.

В Венеции я разыскал того алхимика, который сумел улучшить вкус напитка, получаемого из зерен кавы. Этот старик был еще жив, хотя и находился в весьма стесненных обстоятельствах. Он очень обрадовался двум мешкам кофе, и мы тут же отправились вместе с ним к одному еврею, жившему на холме Джудекка и дававшему деньги в рост. Отведав напитка, он одолжил алхимику изрядную сумму денег, так что тот смог вновь открыть кофейню на площади Сан-Марко. Вырученных денег хватило, чтобы покрыть все расходы по нашему пребыванию в городе каналов. С этим евреем по имени Шейлок произошла интересная история: несправедливый приговор, вынесенный верховным судом этого города, принудил его принять христианство. Однако он мужественно пережил эту беду и еще более десяти лет продолжал заниматься своим ремеслом. Должен отметить, что с нами он обошелся с безукоризненной честностью.

Мы преодолели уже более половины расстояния до конечной цели нашего пути, но на дорогу до Кале у нас ушло особенно много времени. Всевозможные приключения и препятствия, встретившиеся нам по пути, не имеют отношения к основной теме моей повести, так что их я опущу.

В Местре мы наняли мулов и ослов и вошли в долину По в Северной Италии. Мы миновали города Верону, Милан, Турин. В этих местах немало красивого и замечательного, но постоянная война между городами и даже между враждующими партиями внутри одного и того же города отравляет жизнь местным обитателям. Часто кровными врагами становятся купеческие семьи: вместо того чтобы ограничить свое соперничество пределами рынка, улучшая качество товара и снижая цены, они прибегают к мечам или яду. Особенно скверно обстояли дела в Вероне. Здесь мы лишились одного из поваров — он оказался случайной жертвой во время уличной схватки между двумя бандами юнцов, принадлежащих к враждующим семьям.

Эти люди не останавливаются даже перед тем, чтобы осквернить усыпальницу чужого рода, но это уже другая история.

Стояло лето, было довольно жарко, так что перемену климата мы ощутили только тогда, когда начали восхождение на гору к северо-западу от Турина. Тут, на вершине горного прохода Монт-Сени, открывался великолепный вид на соседние и дальние пики — нечто подобное я видел лишь на Памире, — и вдали мы разглядели снег. Мои спутники полагали, что это выступают наружу жилы белого мрамора, когда же я назвал это замерзшей водой, они сочли меня лжецом.

— Что, вода кристаллизуется, как сахар или соль? — посмеивался Аниш.

— Снег похож на кристаллы соли, но они обжигающе холодны, — отвечал я.

Князь Харихара встал на мою сторону. Ему доводилось слышать о снеге, только он не представлял себе, что его может быть так много. Нам, однако, предстояло увидеть куда больше снега и льда.

В горах было прохладно, и все мы были рады вновь спуститься в долину. Здесь тоже текла большая река, Рона, и крестьяне как раз собирали урожай винограда. Из этих плодов они изготавливают перебродивший алкогольный напиток, действующий так же, как гашиш или рисовое вино, однако после него человек чувствует себя разбитым и мается головной болью.

Если долгое время употреблять большими дозами виноградное вино, можно вызвать фатальное внутреннее кровотечение или слабоумие, но здешние земледельцы настолько привержены к этому напитку, что предпочитают выращивать виноград вместо пшеницы, конопли и других полезных растений.

Мои неопытные спутники начали страдать от того явления, которое в течение полутора лет нашего пребывания на западной окраине мира казалось им одной из самых больших неприятностей этого путешествия, — я имею в виду смену времен года. В Виджаянагаре всего два сезона: первый — теплый и влажный, второй — жаркий и сухой, причем последовательность их настолько предсказуема, что всем заранее известен день, когда начнутся дожди и сколько они продлятся. Членам нашей экспедиции предстояло узнать, что здесь ясное теплое утро может внезапно смениться холодным и влажным вечером. Кроме того, через несколько месяцев, когда мы еще находились в пути, листья с деревьев начали опадать и почти вся растительность увяла, так что людям приходилось питаться запасами, сложенными в амбарах, а к весне остатки этих припасов успевали сгнить, и мы видели людей, умиравших от голода. Для меня это зрелище было не внове, но князь Харихара и Аниш были поражены непристойностью и противоестественностью такого конца земного существования человека и называли его оскорблением богам и природе — в этом я с ними совершенно согласен.

Я человек, склонный к умозрительности, в то время как Аниш предпочитает все оценить, взвесить и дать точное определение. Как-то раз, когда наш караван двигался по возвышенности, с которой были видны поля пшеницы, выжженные до сбора урожая, валявшиеся повсюду незахороненные трупы женщин и детей, подвергшихся перед смертью насилию и умерших мучительной смертью, а затем мы миновали открытую общую могилу, куда свалили почерневшие трупы умерших от чумы, Аниш промолвил:

— Али, если Виджаянагару мы назовем Первым миром, а те арабские государства, через которые мы проходили, — Вторым, то этот мир мы вправе счесть Третьим и наихудшим, ибо здесь беснуются демоны голода, меча и болезни, мчась вослед неистовому богу войны.

Мы медленно двигались вдоль берегов Роны, а затем Соны, где видели разоренные и выжженные земли, потом шли вдоль Сены к Парижу, проходя через владения, принадлежавшие королю франков и его вассалам, либо герцогу Бургундскому, который спорит с королем за власть над этой областью. Мы миновали также множество других княжеств, герцогств и крупных поместий, почти всюду оказываясь свидетелями вооруженных стычек и нападений; мы видели, как жестоко угнетают здесь земледельцев и как преследуют и казнят всякого, кто посмеет возвысить свой голос против неразумия и злоупотреблений церкви. На городских площадях горели костры и применялись еще более отвратительные способы расправы. Мы сами постоянно подвергались опасности быть схваченными и осужденными как еретики, шпионы и просто как чужаки — ведь мы явно были иноземцами и не христианами. Особенно бросалась в глаза наша темная кожа — она так явно отличается от бледной, обескровленной, холодной с виду кожи, которая здесь считается признаком «образа Божьего». Однако эти люди превыше всего ценят богатство и деньги (хотя никогда в том не признаются), и за свое золото и драгоценности мы всегда могли получить у местных феодалов не только право проезда через их земли, но и вооруженную защиту.

Погода становилась все хуже, и спутники исполнились благодарности ко мне за то, что и в этом я оказался столь же предусмотрителен, как и в других делах. Мы продали жемчуга, что были предназначены для покупки одежды, в Дижоне, столице Бургундского герцогства. Все придворные дамы, да и многие кавалеры, принялись похваляться друг перед другом великолепными жемчужинами, вделанными в ожерелья, перстни и серьги. Мы создали здесь новую моду и тем самым подняли спрос на драгоценности. В результате всем членам экспедиции удалось одеться в лучшие меха и шерстяные одежды, а также приобрести теплую обувь

Итак, не испытав особых тягот, мы в самой середине зимы вновь вышли к берегам моря, но на этот раз холодного серого моря. Когда мы достигли порта Кале, уже близилось наступление месяца, который англичане называют «январь». С него они отсчитывают новый год, по их календарю начинался год 1460-й.

Часть II

Глава тринадцатая

На следующий день я пришел в обычное время и, как всегда, прошел по тенистому коридору с мощеным полом к ажурной стене из камня, отделяющей прихожую дома, где живет Али, от внутреннего дворика. Как всегда, в отверстия этой каменной ограды пробивались лучи яркого света, и я различал чириканье птиц и шепот воды, по ту сторону. Дверь кедрового дерева слегка заскрипела, появился привратник, высоченный чернокожий нубиец в панталонах, тюрбане, с ятаганом у пояса. Он широко распахнул дверь и проводил меня внутрь, как всегда, с чуть преувеличенными выражениями почтения и покорности.

Я поднялся по двум ступенькам из черного обсидиана, папоротник коснулся моих ног, и лишь минуту спустя, когда глаза мои приспособились к яркому солнечному свету, я обнаружил, что Али не сидит на привычном месте под коричным деревом. Я замешкался, но привратник настойчиво пригласил меня войти. Я прошел по широким каменным плитам и ощутил приятную прохладу оттого, что на разгоряченные стопы попали брызги водырядом играл фонтан. Из-под куста вышла серая кошка Али, стала тереться об мою ногу, и я, наклонившись, почесал ее за ухом. Выпрямившись, я разглядел на столе, где, как правило, устраивались мы вместе с хозяином, листы бумаги. Кувшин лимонада был поставлен на нихизлишняя предосторожность, поскольку в неподвижном воздухе не было даже намека на ветерок, который мог бы растрепать страницы. Возле кувшина дожидался одинокий стакан.

Верхний лист бумаги сохранял столь яркую белизну, что лучи солнца отражались от него, причиняя неудобство глазам и мешая читать, под ним скрывалась довольно плотная стопка пожелтевших, загнувшихся на уголках страниц. Я поднял верхний лист и, отвернувшись от солнца, сумел разобрать черные чернильные строки:

«Мой дорогой Ма-Ло,

сегодня я чувствую слишком большую усталость, к тому же стоит жара. В это время года я начинаю томиться по муссонам, хотя и знаю, что с ними возвратится воспаление и боль в суставах. Жара вызывает опасное истечение из моих внутренностей. Этот недуг я приобрел некогда в Ингерлонде, и теперь он возвращается каждые три месяца. Тем не менее мне не хотелось подводить тебя, и потому я попросил Муртезу подготовить кое-какие документы, которые продолжат мой рассказ. Это копии писем, которые князь Харихара посылал своему двоюродному братуимператору. Домоправитель Аниш снимал с них копии и, хотя не все оригиналы достигли адресата, верный своему долгу Аниш сохранил все копии, и теперь их можно прочесть. По крайней мере, они подтвердят правдивость моего рассказа. Надеюсь, по воле Аллаха или обстоятельств, я сумею и сам продолжить это повествование, если избавлюсь от поноса прежде, чем он избавит мир от меня. С почтением и проч.

Али бен Кватар Майин».

Я устроился на покрывавшей каменное сиденье подушке, налил себе стакан лимонада и начал читать.

«Дорогой брат,

мы добрались до области Кале, и настало время отписать тебе, чтобы уведомить, как подвигается наша экспедиция и удается ли нам осуществить те цели, ради которых мы предприняли это путешествие. Я не стану тратить ни твое время, ни свое на описание приключений, случившихся по пути. Сами по себе они достаточно занимательны, но, поскольку они не имеют никакого отношения к нашей миссии, рассказ о них можно отложить до нашего возвращения полагаю, тогда эти воспоминания не раз помогут нам скоротать время между ужином и отходом ко сну.

Область Кале похожа на луковицу, разрезанную морем пополам, ибо состоит из множества слоев — сперва Пале, где мы и находимся. Это укрепленная граница, охватывающая полукруг земли, который мы назовем вторым слоем. Стены города образуют третий слой возле сердцевины луковицы. Наибольшее расстояние от внешней границы Пале до городских стен примерно двадцать миль, так что между этими двумя укреплениями располагается достаточно полей и пастбищ, чтобы прокормить местных жителей. Укрепления, образующие внешнюю границу Пале, состоят из рвов, невысоких насыпей из дерна и палисада, откуда и идет название всей области. На перекрестках главных дорог стоят крепости. Дополнительную защиту обеспечивают болота, каналы, а в некоторых местах и ручьи или речки.

Внутри Пале, практически на самой южной границе, стоит большая крепость Гиень, охраняющая путь в Кале из Парижа.

Мы слышали, что стены Кале сложены из камня и напоминают стены замка. Надеюсь, что в скором времени мы сможем убедиться в этом собственными глазами. Там, внутри, обычные городские улицы, цитадель, гавань, состоящая из двух акваторий, внутренней и внешней. Мол защищает их от ветра и бури.

Вся эта область в данный момент удерживается англичанами. Они рассматривают ее как часть Ингерлонда, но за эту территорию сражаются две враждующие между собой партии англичан. Одна партия засела в Гиени крепости, предназначенной для отражения нападений со стороны франков, чей король также претендует на Кале. Однако сейчас франки больше заняты своими распрями с бургундцами, чем с англичанами, и не угрожают Кале, так что эта партия может использовать Гиень в качестве форпоста для натиска на своих противников-англичан, занимающих город и порт Кале.

Первую партию возглавляет герцог Сомерсет, кузен английского короля. Жена короля, королева Маргарита, послала герцога в Кале, чтобы отнять крепость у ее нынешнего коменданта, графа Уорика. Граф тоже знатный вельможа, но ниже герцога. Кажется, герцогами могут быть лишь особы королевской крови. Граф Уорик поддерживает герцога Йорка, который тоже является кузеном короля, но враждебен королеве. У Сомерсета есть все причины ненавидеть Уорика, поскольку четыре года назад тот убил в сражении его отца. Я понимаю, все это кажется очень странным и запутанным. Не уверен, что сам я сумел разобраться в здешних делах. Надеюсь, со временем что-то прояснится.

Гиень находится на некотором расстоянии от моря, а нам необходимо пересечь пролив, чтобы попасть в Ингерлонд. Единственная гавань, из которой можно отправиться в Ингерлонд, — это порт Кале. Следовательно, мы должны как-то попасть в Кале — однако герцогу Сомерсету со всей его армией вот уже несколько месяцев не удается проникнуть в него — либо вернуться в какой-нибудь франкский порт на юго-западе, например в Булонь или Дьепп, но этого мы теперь сделать не можем, поскольку возвращение на французскую территорию сопряжено с серьезной опасностью для нас. Когда мы еще находились во Франции, мы обещали королю франков не иметь никакого дела с его врагами-англичанами. К тому же в английские порты не пропускают суда из Франции. В таком вот мы оказались нелегком положении.

То, что здесь именуют «погодой», только ухудшает дело. Тому, кто не испытал это на себе, даже и не объяснишь, что такое погода. Все же я попытаюсь рассказать об этом, поскольку, боюсь, погода будет оказывать существенное влияние на все наше путешествие. Говорят, в Ингерлонде она еще хуже, чем во Франции.

Во-первых, дождь. Дождь может начаться в любое время дня и ночи и продолжаться часами или же пройти за несколько минут, он может быть обильным, проливным, как у нас на родине, или же почти незаметным как здесь говорят, «моросящим». Можешь ли ты поверить, что подобная изменчивость свойственна здешнему климату на всем протяжении годичного цикла? И, коль скоро я заговорил о годичном цикле: мы уже испытали на себе два времени года — «осень» и «зиму». Нет, так я не сумею ничего объяснить. Ограничимся рассказом о «погоде», а к вопросу о сезонах я вернусь позднее, пока же скажу только, что сейчас мы переживаем холодный сезон, и это неудивительно — ведь дни сделались почти вдвое короче ночей, а через полгода пропорция светлого и темного времени суток сделается обратной и наступит «лето». Учитывая, что сейчас стоит невыносимый холод, я подозреваю, что «летом» нас ждет столь же нестерпимая жара, но пока дни коротки, холодны и сумрачны.

Кроме дождя имеется еще и ветер. Ветер может подуть в любой момент, ночью или днем, с любой стороны, или же может воцариться полный штиль. Сила ветра колеблется от незаметного дуновения до урагана, но даже ураганный ветер дует не постоянно, как муссон, обрушивающийся порой на восточную окраину нашей империи, а порывами.

Как я уже сказал, в эту пору года здесь очень холодно, но даже холод не представляет собой нечто неизменное: невыносимая стужа, при которой вода превращается в кристалл, на следующий день сменяется более мягкой погодой, когда вода остается твердой лишь поутру, а к полудню вновь обращается в жидкое состояние. Мы уже видели снег. Ты помнишь, как путешественники рассказывали об этом северном явлении, и Али бен Кватар Майин также предупреждал нас о нем? Итак, мы уже видели снег, но он, как и лед, то есть твердая вода, до середины дня успел растаять, превратившись в сырость и грязь.

Но, повторю, самое неприятное в «погоде» — ее непредсказуемость. Даже два дня подряд нельзя рассчитывать на одну и ту же погоду. Единственное, что можно сказать наверное, — она почти всегда неприятна. И очень холодно.

Не могу описать, насколько тут все грязно и запущено. Сейчас я пишу, сидя в высокой башне у маленького окна, откуда открывается вид на сельские угодья, простирающиеся до стен города Кале. Поверхность стола сделана из столь грубой и необработанной древесины, что, как видишь, мое перо натыкается на выступы и трещины и оставляет кляксы. Каменные стены также не обработаны и сложены без всяких правил, разнокалиберные камни кое-как пригнаны друг к другу и скреплены известью. Оконное стекло состоит из мелких осколков самых разных форм и размеров, соединенных свинцовыми полосами. Оно кое-как пропускает свет, но прозрачным его не назовешь, туманное стекло искажает вид за окном. Сейчас полдень, но мне пришлось воспользоваться для письма коптящей свечой из животного жира (судя по запаху — бараньего). В огромном очаге едва дымятся здоровенные бревна, и весь жар уходит в трубу. Стены украшают гобелены с примитивными сценами охоты. Вышивка почти полностью уничтожена молью.

Я распахнул окно — только так я мог получить достаточно света, чтобы закончить письмо, — и увидел сырую землю, поля, нарезанные на отдельные полосы, мертвые, лишенные листвы деревья, дорогу, которая, огибая деревню, ведет в город, город обозначен вдали струйками дыма. Назвать дорогой эту узкую полосу грязи, всю в ухабах, можно, лишь проявив величайшее снисхождение. Грязь имеет бледновато-коричневый оттенок; иногда из-под нее проступает участок скалы — не настоящего, твердого камня, а довольно мягкого и крошащегося. Это известняк, он белый и от дождя становится скользким.

Сейчас я не вижу ни одного живого человека, зато вижу двух мертвецов: там, где дорога поднимается на холм, стоит виселица, и на ней медленно раскачиваются два подвешенных за шею трупа. Недавно какие-то птицы, крупные, черные, с большим серым клювом, прилетали клевать и терзать лица умерших, но теперь даже падальщики улетели прочь. Повешенные бедняги были заподозрены в том, что они-де шпионили в пользу графа Уорика и англичан, засевших в Кале.

Вот что я могу поведать об этих местах, мой царственный брат: они выглядят незаконченными, лишь наполовину сотворенными, словно богиня Парвати покинула их, торопясь к более важным делам, или как если бы Парвати начала акт творения на берегах наших священных рек и там довела создаваемый ею мир до совершенства, а затем окружила его рядом концентрических кругов, каждый из которых моложе предыдущего, пока наконец не добралась до этих мест через столетия, а то и тысячелетия после того, как были созданы наши.

Сейчас я должен прерваться — мне предоставили аудиенцию у герцога Сомерсета.

Я вернулся из приемной герцога. Этот молодой вельможа, едва ли двадцати пяти лет от роду, очень высокомерен. Он заставил нас дожидаться вместе с другими просителями перед залом, где он восседал на троне, точно король. Когда наступил наш черед быть представленными и нас вытолкнули вперед и поставили перед троном, герцог явно рассчитывал, что мы будем низко кланяться ему, как и все остальные. Должен признаться, меня это задело. Я полагал, что в любой стране знать должна, по крайней мере, обладать изысканными манерами и понимать, как подобает себя вести. Этому человеку хорошо известно, кто я такой — кровный брат императора! У него нет ни малейших оснований так возноситься. Насколько я понимаю, хотя герцог осаждает тех, кто засел в Кале, сам он тоже попал в окружение в этой небольшой крепости Гиень. С ним здесь всего тысяча человек, правда, он надеется получить подкрепление, когда погода позволит англичанам высадиться на берег.

Но не буду затягивать эту историю. Али, как всегда, сумел все уладить. В обмен на несколько фунтов имбиря, мускатного ореха, кориандра, корицы и гвоздики (я имею в виду — по нескольку фунтов каждого вида пряностей) герцог обещал проводить нас до ворот Кале, при условии, однако, что мы пообещаем не пересекать канал и не направляться в Ингерлонд — вместо этого мы должны нанять в порту корабль до германского города Бремен и там заняться торговлей. Насколько я понял, Бремен один из крупнейших городов так называемого Ганзейского союза[15]. Это товарищество купцов, в чьем распоряжении находятся порты вдоль побережья материка от Брюгге до Московии. Они надзирают почти над всей торговлей на Западе, за исключением торговли с Ингерлондом. Разумеется, мы совершенно не намерены ехать в Бремен, Али требовался лишь предлог, чтобы все-таки переправиться в Ингерлонд. Как только наше положение прояснится, я сообщу тебе, сработала ли его хитрость.

Еще два слова относительно Али. Он оказался для нас чрезвычайно ценным спутником, хотя внешность его по-прежнему оставляет желать лучшего. Он изумительно владеет языками и сумел объясниться с жителями всех стран, через которые нам довелось проезжать. Разумеется, на это можно было рассчитывать, поскольку Али предлагал нам себя именно в качестве проводника, но, должен признаться, я получил больше, чем надеялся. Помимо прочего, он прекрасно умеет обходиться с людьми, заключать сделки, выгодно продавать товар и устраивать нашу жизнь с возможными удобствами. Как и мы все, Али облачился в меха, в длинную потертую шкуру одному лишь Шиве известно, какому существу она прежде принадлежала. Под этой шубой Али по-прежнему носит засаленную накидку, надетую через голову, сохранил он и старый свой тюрбан, и набедренную повязку. Тем не менее он держится с таким достоинством, что поневоле вызывает уважение.

Аниш тоже держится молодцом, хотя страдает от холода больше всех нас… Я слышу стук в дверь. Закончу, когда выясню, кто ко мне пришел.

Это были Аниш и Али, они принесли дурные вести. Придется отослать домой наших воинов. По-видимому, их смуглота, свидетельствующая, по нашим понятиям, о здоровье, в сочетании с диковинным для здешних мест нарядом и оружием, показалась этим людям страшной, даже бесовской. Они вызвали у англичан враждебность, вероятно, порожденную завистью. Сомерсет отказывается пропустить солдат вместе с нами. Али подозревает, что герцог опасается, как бы они не присоединились к Уорику ведь столь могучие колдуны могут оказать решающее влияние на исход войны. Что ж, двинемся дальше без них. Али утверждает, что мы сможем нанять телохранителей, когда они нам понадобятся. Теперь наша экспедиция состоит всего лишь из дюжины человек, считая буддийского монаха, не покидавшего нас с момента выхода из Града Победы, и факира, который уже не способен пробудить в нас любопытство слишком много раз мы все видели его трюки. Зато он собирает зевак в деревнях и на ярмарках и получает за выступление пищу и какую-то мелочь. Выручкой он делится с монахом.

Вот и все. Дневной свет угасает, а свеча коптит и воняет пуще прежнего.

Это послание отвезут тебе наши воины. Я готов позавидовать им, хоть им и предстоит нелегкий путь.

Остаюсь, дорогой брат, твоим преданным слугой.

Харихара».

Глава четырнадцатая

«Дорогой брат,

итак, наконец мы в Кале — не знаю, правильнее назвать это место крепостью или фортом, — и дела наши обстоят немного лучше. Мы хотя бы живем в тепле, в более или менее чистом помещении, и компания у нас довольно веселая, хотя и грубоватая. Но сперва надо описать те двадцать миль пути, преодолев которые мы попали в Кале.

Мы плелись по щиколотку, а порой и по колено в грязи. Герцог Сомерсет отнял у нас верховых лошадей это называется «реквизировать», — оставив нам лишь обозных мулов. Вообще-то их он тоже «реквизировал», однако по просьбе Али согласился вернуть за выкуп. Нам пришлось идти пешком, но, по крайней мере, мы смогли увезти с собой драгоценности и остатки пряностей, предназначенных для торговли и оплаты дорожных расходов.

Дождь висел над унылой равниной, словно завеса серо-седого шелка. Капли дождя здесь такие мелкие, что они проникали сквозь одежду или, во всяком случае, как-то выискивали малейшие зазоры между одеждой и кожей. Ноги увязали в изжелта-белой глине, скользкой и вязкой да-да, эта глина прилипает к обуви, словно непромытый и переваренный рис, но в то же время ноги скользят по ней, и путнику грозит падение. Нам встретилось несколько речушек, которые мы перешли по узеньким дощатым мосткам по ним едва могла бы проехать деревенская повозка, — но три мелких ручья вовсе не имели мостов, и мы были вынуждены переходить вброд, таща за собой упиравшихся ослов и мулов.

Поля были вспаханы, но их еще не боронили. Стоячая вода в бороздах тускло блестела, точно узкие полосы свинца. Когда земля высохнет (если это вообще произойдет), почву вновь разрыхлят и засеют семенами, которые через восемь месяцев принесут урожай зерна, именуемого «рожью». Его перемалывают в муку и пекут хлеб, составляющий основную пищу простонародья. Мы уже отведали его — этот тяжелый, серый, клейкий, сырой хлеб вызвал у большинства из нас серьезное расстройство желудка. Знать в Кале предпочитает белый хлеб из пшеницы. Его можно с натяжкой назвать съедобным.

Лишенные листьев деревья казались мертвыми, однако сопровождавшие нас солдаты утверждали, что деревья, посаженные ровными рядами, будут плодоносить при наступлении лета, то есть теплого сезона. Плоды они называются «яблоки» — хранят на чердаках амбаров, завернув в солому. Мы их уже отведали. Кожура у них сморщенная, сухая и жесткая, белая мякоть поприятнее на вкус, но тоже суховата. После нескольких месяцев хранения они приобретают слегка коричневый оттенок, но только что созревшие плоды должны быть желтовато-зелеными. Говорят, они так вкусны, что их именуют «золотыми». Али утверждает, что в Ингерлонде яблоки лучше.

Здесь можно купить мясо говядину (к ней мы, разумеется, не притрагиваемся), свинину (от нее воздерживается Али[16]), баранину и домашнюю птицу. Крестьяне почти не едят мяса, чуть ли не весь свой скот и птицу они продают на рынке в городе, чтобы уплатить налоги и арендную плату землевладельцам, это в Ингерлонде исключительно знатные люди. Англичане только и умеют что варить мясо в горшке или жарить над открытым огнем, причем совершенно не приправляют его специями, лишь обильно посыпают солью перед тем, как начать готовить, — в результате блюдо оказывается либо совершенно безвкусным, либо омерзительным. Они пьют молоко сразу после дойки, не давая ему отстояться и не используя закваску, пьют эль, то есть крепкий кисловатый напиток из пророщенного и начавшего гнить зерна, и вино, тоже очень терпкое, оно прямо-таки сдирает кожу с языка. Воду они не употребляют совершенно, поскольку считают, что с водой распространяется инфекция. В результате англичане всегда встают из-за стола слегка или как следует опьяневшими, даже после завтрака.

Последний отрезок путешествия, длиной всего в двадцать миль, растянулся на два дня, отчасти из-за того, что дни сделались совсем короткими, но главным образом из-за непригодной дороги. Ночь мы провели в гостинице. Она достойна особого описания: по трем сторонам двора конюшни, по четвертую общая комната для гостей; на втором этаже спальни. Полное отсутствие всяческих представлений о гигиене. Все путешественники, мужчины и женщины, должны справлять большую и малую нужду по краям огромной кучи человеческого дерьма и навоза, выгребаемого из конюшни. Эта куча навалена прямо посреди двора. Мыться негде — разве что под дождем.

Эта гостиница стоит на границе между территорией, контролируемой Уориком (туда мы хотели проникнуть), и областью, подвластной Сомерсету, которую мы покидали. Небольшой отряд, посланный с нами герцогом, остановился в гостинице, сменив своих товарищей тем предстояло наутро возвратиться в Гиень. Здесь же мы встретили и воинов Уорика. Мы опасались, что между противниками завяжется ссора, но эти люди, хотя и были при оружии, по-видимому, вовсе не считали нужным проливать свою и чужую кровь. Впервые мне довелось отметить признаки здравого смысла у англичан. Их оружие составляли мечи и луки со стрелами, голову защищали шлемы, надетые поверх кольчужных капюшонов, на теле были лишь короткие кожаные куртки. У них не было щитов — эти воины говорили, что щиты годятся только для рыцарей, а им они помешали бы стрелять из лука. Я не стал скрывать от них, что меня очень заинтересовало их оружие, и они любезно показали мне, как устроен и как действует лук.

Это грозное оружие. Лук состоит из обыкновенной ветки дерева, должным образом обработанной и обструганной. В длину он превышает шесть футов, стрелы длиной в ярд снабжены тонким наконечником с шипами. У каждого солдата десять или двенадцать таких стрел. Они летят дальше, чем стрела из арбалета, и с расстояния в сотню ярдов пронзают доспехи толщиной в полдюйма. Правда, по сравнению с арбалетом у этого оружия есть один существенный недостаток: для владения им требуется огромная физическая сила. Насколько я понял, большинство уроженцев Ингерлонда по приказу своих господ начинают еще в детстве упражняться сперва с небольшими луками, а затем всю свою зрелую жизнь поддерживают этот навык. Англичанина из простонародья всегда можно узнать по чрезвычайно мускулистым, непропорционально развитым рукам и плечам; особенно натренирована у них правая рука, натягивающая тетиву со стрелой до самого уха.

Два отряда стрелков, служивших противостоящим партиям, не обнаруживали ни малейшего признака враждебности друг к другу. Они ели и пили вместе, вполне дружелюбно, пока за игрой в кости не вспыхнула свара — один игрок обвинил другого в мошенничестве. К тому времени все, конечно же, напились, и ссора переросла в потасовку, однако вместо оружия они пустили в ход кулаки, ножки столов, стулья и тому подобное. Комнату разнесли вдребезги, почти все воины утирали с лица кровь, двоих или троих унесли замертво — после чего они без видимой причины помирились и продолжали пить эль, пока не впали в тупое оцепенение. Похоже, эта драка вовсе не была сколько-нибудь из ряда вон выходящим событием.

Мы проснулись на рассвете. Небо было почти безоблачным; с востока, где подымалось солнце, дул пронизывающе холодный ветер. На какой-то миг эта картина показалась мне прекрасной: небо цвета прозрачного сапфира, а на востоке розовое, как краешек лепестка лотоса или дикой розы; вся земля, канавы и борозды, и деревья, каждая их веточка, каждый сучок, были покрыты алмазной, блестевшей и переливавшейся на солнце пылью. На миг я готов был поверить, что именно эти места описаны в стихах о драгоценном граде, которые прислал мне мой брат Джехани. Эта пыль того же происхождения, что и снег, но она тоньше и мельче и называется «иней». Она состоит из крошечных частичек влаги, которые застывают прямо в воздухе и, выпадая на землю, дома и различные предметы, покрывают их тонкой пленкой.

Несмотря на холод, ясный свет золотых качелей[17] заставил всех приободриться — и нас, и солдат с лучниками, и прочих путешественников, и слуг гостиницы. Все они бегали по двору, колотя себя руками по бокам, чтобы согреться, крича, что-то напевая. Правда, они малость притихли, когда обнаружили в углу хлева тело трехлетней девочки она отошла ночью справить нужду и замерзла, так и не сумев вернуться к делившимся с людьми теплом животным и к своим родителям, которые, опьянев, непробудно спали.

Мы позавтракали заплесневевшим хлебом и парным молоком. Лучники засовывали между кусками хлеба лепешки из перемолотой, но почти не прожаренной говядины и запивали их элем. Через час, когда солнце уже полностью поднялось над линией горизонта, мы отправились в путь. Сперва нам показалось, что идти будет легче, так как все лужи замерзли и мы больше не вязли в грязи, но вскоре мы убедились, что смерзшиеся комья земли сделались твердыми, будто камень, и нужно было очень внимательно смотреть под ноги, чтобы не вывихнуть себе лодыжку. Нам встречались большие лужи, в которых вода замерзла лишь отчасти, и частички льда плавали в ней, точно хлопья скисшего молока, но мелкие лужи замерзли целиком и их поверхность оказалась более скользкой, чем ступени полированного мрамора, даже если на них прольется дождь.

И все же мы продвигались вперед и вскоре увидели перед собой стены Кале. Длинная извилистая линия укреплений, с круглыми башенками на более или менее равных расстояниях друг от друга. Стены, сложенные из белого камня, сверкали, отражая солнце, которое в тот момент стояло у нас за спиной, однако значительная часть этих сооружений, особенно верхняя, была покрыта черной сажей. Над городом поднималось облако густого черного дыма. Зимой здесь жгут уголь — черный минерал, в изобилии встречающийся в этой области. Он горит ярко и дает много тепла, но при этом является также источником неприятного черного дыма с тяжелым запахом, опасного для здоровья и даже жизни. Мне стало известно, что каждую зиму много людей задыхаются из-за того, что ложатся спать слишком близко от очага, или оттого, что в трубах их каминов недостаточно хороша вытяжка. Они засыпают, впадают в беспамятство и умирают.

Разумеется, нас остановили у ворот города и подробно расспросили. Эти ворота крепятся не на петлях, а подвешиваются на канатах из пеньки и поднимаются либо опускаются с помощью рычагов, вмонтированных в стену на значительной высоте. Они представляют собой решетку из крепкой древесины, обитой гвоздями. Сквозь квадратные отверстия в решетке защитники крепости могут разглядеть врагов и направить в них свои стрелы. Я приказал одному из своих спутников зарисовать это устройство, поскольку счел его полезным и для нас.

Капитан, охранявший ворота, легко мог убедиться, что мы не принадлежим ни к народу франков, ни к англичанам приверженцам Сомерсета, и, предъявив ему кое-что из своих товаров и рекомендательные письма, выданные феодалами, через чьи земли мы проходили, прежде чем попасть во Францию, мы довольно легко убедили этого офицера, что в самом деле являемся теми, за кого себя выдаем, а именно — восточными купцами.

Цвет нашей кожи говорил сам за себя: капитан, носивший рыцарское звание, припомнил, что его отец, сражавшийся с маврами и турками на восточном побережье Средиземного моря, рассказывал, будто в тех местах кожа у людей такая же темная, как у нас.

Последовала напряженная дискуссия на языке варваров. Али позднее растолковал, что стражники заспорили, не принадлежим ли мы к числу мусульман, то есть в их глазах язычников и безбожников. Али поспешил уверить англичан, что мы вовсе не мусульмане, а обитатели земель, лежащих дальше к востоку, и что помимо товаров и денег мы надеемся увезти с собой в родные края истинную веру в Спасителя Христа, к тому же наш край вот уже семь веков находится в состоянии непрерывной войны с мусульманами.

В результате примерно через час (а тем временем сумрак сгущался, в этих местах ночь подкрадывается понемногу, а не наступает мгновенно, как у нас) нам разрешили войти в город и поискать себе ночлег, с тем чтобы поутру мы предстали перед графом Уориком, а если граф не удостоит самолично нас принять, то это сделает какой-либо уполномоченный им офицер, который и снабдит нас пропуском. Наконец-то мы попали в Кале.

Главная беда Кале в том, что этот город слишком мал и не вмещает бурлящей в нем жизнедеятельности, которая так ли, иначе ли непременно связана с шерстью. Английская экономика целиком зависит от шерсти, и согласно королевскому закону экспорт шерсти производится только через Кале. Разумеется, ярмарка шерсти привлекает и купцов, торгующих иным товаром, и различного рода ремесленников, так что в пределах малого полумесяца всю эту территорию можно было бы обойти за четверть часа, если б улицы не были запружены народом, — теснятся склады, банки и гостиницы, вмещающие всевозможный люд плотников, корабельных мастеров, изготовителей парусов и канатов, кузнецов и еще множество ремесленников, чье искусство потребно для строительства и ремонта кораблей.

Улицы здесь узкие и темные, вторые и третьи этажи зданий нависают над проходом, почти смыкаясь наверху, и люди, живущие на противоположных сторонах улицы, вполне могут пожать руку друг другу. А как тут грязно! Ты и представить себе не можешь, как тут грязно! Каждая улица превращена в помойку, в иной переулок и не проберешься, поскольку путь преграждает куча мусора высотой в человеческий рост тут и объедки, и обломки мебели, и кирпичи разрушенного уже дома, и повсюду — дерьмо.

Али повел нас в гостиницу, где он жил в тот раз, когда таинственный садху передал ему послание от моего брата Джехани. Мне довольно было лишь раз взглянуть, чтобы решительно заявить: «Ни в коем случае!» Мы не раз уже останавливались не во дворцах, а в достаточно скверных домах, но это было выше моих сил. Я глянул еще раз и с трудом сдержал рвоту: собака, принадлежавшая хозяину этого дома, огромная тощая сука, уселась испражняться едва ли не в шаге от меня. Я приказал Али во что бы то ни стало найти для нас чистое и теплое помещение. Он отправился исполнять мое поручение, а мы остались ждать на главной площади у каменного креста, старательно отводя взгляд от виселицы, где гнило тридцать два куска мяса, оставшиеся от восьми четвертованных преступников. Полагаю, именно на этом месте был сожжен заживо тот садху.

Уже стемнело, площадь освещали смоляные факелы, но я понимал, что примерно через час они догорят. Вновь пошел снег. Факелы зашипели, стали плеваться, три или четыре из них погасли. Повсюду слышались звуки веселья, нестройная музыка, крики и пение, в большинстве окон, выходивших на площадь, горел свет. Я предположил, что в городе отмечают какой-то праздник. В этом, как ты скоро убедишься, я не ошибся.

Я уже начал отчаиваться в возвращении Али, гадая, не напали ли на него какие-нибудь грабители. Скорее всего, решил я, нам предстоит к утру превратиться в ледяные статуи на потеху местным жителям, но тут Али наконец вынырнул из соседнего переулка, опираясь на свой тонкий белый посох.

— Князь! — воскликнул он. — Нам повезло. Я уговорил домоправителя самого графа Уорика предоставить нам приют в том зале, где уже начался пир. Нас ждет тепло, еда и веселье.

Мы все приободрились, стряхнули с себя снег, потопали ногами. Погонщики разбудили задремавших было мулов, факир вышел из транса, буддийский монах зазвенел колокольчиком и затянул монотонную молитву.

— Нас там ждут, — пояснил Али, указывая нам путь вверх на небольшой холм. — За нами даже специально посылали.

— С какой стати?

— Сегодня особый праздник. Он называется Двенадцатая ночь, поскольку миновало двенадцать дней со дня рождения Иисуса, которого они считают своим богом. В этот день к месту рождения Иисуса явились три царя с дальнего Востока, вероятно из Индии, и принесли ему дары. Так вот, тот капитан, что впустил нас в город, сообщил вельможам о нашем приезде и сравнил нас с тремя царями, поскольку мы тоже темнокожие и привезли с собой сокровища, а Уорик приказал разыскать нас и доставить в пиршественный зал. И как только я пришел попросить о ночлеге, капитан узнал меня…

Пока Али рассказывал, мы добрались до стен цитадели, то есть главной крепости внутри самого города. К ней примыкало два больших храма. Здесь тоже имелась подъемная решетка, как и при въезде в город, и охрана пропустила нас в стражницкую, и там мы оставались, пока графу Уорику докладывали о нашем прибытии. Здесь уже было куда веселей доносились звуки музыки, пронзительные завывания труб и нескладный бой барабана. Пирующие расположились по ту сторону небольшого внутреннего двора — там, по-видимому, и находился зал. Высокие узкие оконца были ярко освещены.

Али покуда продолжал свой рассказ.

— Эти три царя звались Каспар, Мельхиор и Бальтазар. Полагаю, англичанам понравится, если мы попытаемся изобразить восточных царей. Вы, князь, будете Каспаром он пришел первым; я сыграю Мельхиора, а Аниш — Бальтазара, поскольку его рисуют в виде мавра, а из нас троих наиболее темная кожа у Аниша.

Аниш остался этим весьма недоволен — он не любит, когда ему напоминают о тамильских предках, но, поскольку Али был совершенно прав, я приказал Анишу замолчать и следовать указаниям Али. Тот продолжал:

— Дары восточных царей — это золото, фимиам и мирра. Вместо мирры мы можем использовать камедь из нашей аптечки, запах у нее тот же самый, тогда у нас будет все, что нужно. И мне следует одеться понаряднее, раз я теперь царь…

Али и на этот раз сумел меня удивить. Как он хлопотал — точно ребенок, увлеченный новой игрой. Заставил нас всех надеть лучшие наряды, золотые цепи, сам натянул одно из моих платьев поверх своей старой накидки — с ней он расстаться не пожелал, — выбрал для нас дары: я должен был вручить младенцу-богу небольшой золотой кубок с алмазами и рубинами, с изображениями слонов вдоль ободка полагаю, ты помнишь это изделие, достаточно ценное для такого случая, но не слишком дорогое; сам Али держал в руках несколько курительных палочек, а Аниш серебряный ларец с кусочком камеди. Мы предусмотрительно взяли ее с собой в качестве лекарства от болей в желудке.

Глава пятнадцатая

Для начала позволь мне описать зал: весьма просторное помещение, пожалуй, не менее пятидесяти шагов в длину и двадцати в ширину, с высоким, сходящимся в центре потолком, покоившимся на поперечных балках и консолях. Мы вошли в зал через большие двойные двери, сделанные из того твердого дерева, что здесь называют «дуб» — они употребляют его для всех плотницких и строительных работ, когда требуется особая прочность материала, хотя дуб значительно уступает в крепости нашим породам дерева. На другом конце зала мы увидели помост, где сидели вельможи, а между ними и нами простирался пиршественный зал. В зале параллельно друг другу тянулись два длинных стола, за которыми устроилось примерно сорок рыцарей и сквайров, то есть местных дворян низшего звания. Слева у стены в большом очаге пылали дрова, и этого огня было достаточно, чтобы основательно прогреть всю комнату; справа, напротив очага, небольшая дверь открывалась в кухню. Повсюду горели свечи, часть из них были воткнута в железные колеса, подвешенные горизонтально к потолку, другие закреплены в специальных светильниках вдоль стен, однако потолок зала и поддерживавшие его балки скрывались во тьме, сумрак усиливался также благодаря большому количеству веток вечнозеленых растений, остролиста и плюща — полагаю, их принесли в зал для украшения.

Свечи постепенно угасали, коптя и оплывая, к полуночи огонь очага оставался единственным источником света. Это нисколько не мешало общему веселью, и игра в лошадки продолжалась почти до рассвета.

Когда мы вошли, прямо у себя над головой мы увидели балкон с… я чуть было не сказал «с музыкантами», но производимые их инструментами звуки едва ли можно назвать музыкой. У них были медные трубы, охотничьи рожки, деревянные флейты, дудка с прорезями, именуемая гобоем, издававшая омерзительный писк, барабаны, случайно и не в лад друг другу производившие либо страшный грохот, либо утомительную, назойливую дробь. К некоторым трубкам прикрепляли пузыри, а из пузыря выходила еще одна трубка. Музыкант своим дыханием наполнял пузырь, а затем выпускал воздух через вторую трубу, получая таким образом заунывное гудение. Этот инструмент называется «волынка».

Музыканты приветствовали нас нестройным шумом; по мере того как мы продвигались в глубь зала, мужчины поднимались и испускали вопли, стуча роговыми рукоятями ножей по глиняным тарелкам или по столу. Я был малость сбит с толку столь своеобразным приветствием, но, понимая, что намерения у этих людей самые лучшие, постарался держаться как можно увереннее и возглавил нашу процессию к помосту. Тут передо мной предстала живая картина. Подобного рода изображения нам встречались и на фресках, и на витражах, на всем пути от Венеции, так что я сразу узнал его. Это было изображение или, скорее, пародия так называемого «святого семейства»: Марии, матери Иисуса, его отца Иосифа и самого младенца Иисуса, которому мы и должны были вручить свои дары.

Я сказал: «пародия». В зале присутствовали одни только мужчины. На миг, правда, мне показалось, что одна женщина все-таки допущена сюда, но, присмотревшись, я понял, что ошибся. Фигура, изображавшая мать Иисуса, была ростом в добрых шесть футов. Этот изящный юноша надел на себя синее платье и укрыл голову платком, кокетливо выглядывая из-под его краешка. Мы видели лишь один каштановый локон и часть лица — гладкую, чистую, белую кожу, большие ярко-синие глаза, накрашенный, как у шлюхи, рот. Когда я понял, что передо мной переодетый женщиной мужчина, я осознал, что маскарад оказался столь успешным благодаря его молодости (ему едва ли сравнялось семнадцать лет) и довольно женственной красоте. Рядом с этим юношей стоял «Иосиф» — мужчина постарше (пожалуй, ему уже исполнилось тридцать), крепкого, тяжеловатого даже сложения, темноволосый и румяный. На него нацепили парик и бороду, поспешно изготовленные из овечьей шкуры, вывернутой шерстью наружу, а домотканый плащ ему, скорее всего, одолжил кто-то из слуг.

Замечательнее всего был сам младенец Иисус, вернее, то существо, которое «мать» держала на руках. Это был ни больше ни меньше как молочный поросенок, живой, но очень спокойный, с удовольствием развалившийся в объятиях «матери» и глядевший ей в лицо с явным удовлетворением. Он даже морщил пятачок и принюхивался, словно в поисках вымени.

В зале воцарилась тишина. Али что-то настойчиво шептал мне, но я и без него понимал, что должен отнестись к этой сцене со всевозможной серьезностью. Приблизившись к актерам, я склонился к обутым в мужские башмаки ногам Марии, стараясь, как мог, изобразить смирение и почтение, и положил на пол свой кубок. Али и Аниш последовали моему примеру, и, когда Аниш, кряхтя, поднялся на ноги (никакие лишения, встретившиеся нам в пути, так и не заставили его похудеть), все присутствовавшие разразились смехом и радостными воплями. Шум напугал поросенка, тот принялся извиваться в руках «матери» и в конце концов обмочился. Юноша, игравший эту роль, с воплем вскочил на ноги, бросил животное на пол и попытался пнуть его ногой, однако поросенок успел удрать.

— Чертова тварь! — заорал он. — Неужели нельзя было завернуть его во что-нибудь?

После чего оба актера сбросили маскарадные костюмы и направились к помосту, пригласив нас с собой.

«Иосиф» оказался хозяином и распорядителем пира Ричардом Невилом, графом Уориком и капитаном Кале (не спутай, пожалуйста, этот титул со званием капитана стражи). Он постарался внушить нам, что является богатым и могущественным человеком: благодаря браку с дамой, которая принесла ему титул, ему принадлежат также большие поместья в различных местах Ингерлонда. Кроме того, Ричард Невил приходился сыном и наследником графу Солсбери — этот седой человек, бывший некогда прославленным воином, также присутствовал за столом. И в этот раз, и в дальнейшем Невил демонстрировал заносчивость, упрямство и своеволие, которое, как мы скоро поняли, присущи всем английским вельможам, хотя этому человеку, пожалуй, в большей мере, чем его собратьям. Кое-какие основания гордиться собой у него были. Мы скоро узнали, что Уорик отличился на войне, особенно действуя на море, очистил пролив между Ингерлондом и Францией от пиратов, однако на суше он проявил себя не слишком умелым — то опрометчивым, то нерешительным — военачальником.

Молодой человек назвался Марчем Эдди Марчем. Насколько я понял, он считается своим в компании вельмож благодаря красоте, веселому нраву и дружбе с Уориком, но сам по себе невелика особа, поскольку не может похвастаться принадлежностью к знатному роду или наследственным имением.

Как неоднократно объяснял мне Али, англичане придают гораздо большее значение происхождению и богатству человека, чем его способностям и заслугам. Но это так, в скобках.

С живыми картинами было покончено, и начался пир. Пища, как всегда, оказалась отвратительной. Нам предложили говядину в огромном количестве, а также баранину мясо отрезали кусками от целой туши, жарившейся, или, скорее, обгоравшей, над очагом. Главным блюдом был лебедь, внутри которого оказался павлин, внутри которого оказался петух, внутри которого были соловьи; я увидел на столе овощи, по нашим понятиям, пригодные лишь для скота, в том числе капусту и различные корешки; здесь же высились горы пшеничного хлеба (его еще как-то можно есть), в больших сосудах разносили масло и сметану и твердые сыры с острым привкусом. К счастью, нашлось и немного сушеных плодов из теплых стран, финики и смоквы, а также различные орехи, в том числе миндаль.

Больше всего меня пугало количество крепких напитков. Прислуживавшие за столом мальчики все время подносили новые сосуды с элем и вином, и, разумеется, очень скоро последствия подобной невоздержанности дали себя знать. Возможно, ты удивился, заметив в моем письме упоминание об «игре в лошадки», но я использовал это слово совершенно сознательно, поскольку оно точно описывает тот вид дурачества, которому начала предаваться вся честная компания. Со столов убрали почти все, кроме кубков и больших сосудов с запасами алкоголя, и тогда молодые люди забрались на спину к тем, кто постарше и покрепче. «Лошадки» придерживали своих «всадников» под коленки и мчали их в битву задачей каждого было сбросить соперника с «лошади» или повалить его вместе с «лошадью» на пол. В ход пускали любое оружие, кроме настоящего, — подушки и валики, черпаки и большие ложки, пустые и полные кубки и огромные глиняные кружки для эля.

Вскоре пол в зале был перепачкан кровью и повсюду валялись обломки мебели и осколки посуды, однако, как ни странно, серьезных увечий никому не нанесли. Пары, потерпевшие поражение, отходили в сторону и, не имея больше возможности принимать участие в игре, присоединялись к общему шуму, вопя и подбадривая уцелевших. В результате к концу игры шум сделался еще сильнее, чем в самом начале. Одну пару составляли Ричард Невил с Эдди Марчем на спине, а вторую — старый вельможа по имени Уильям Невил, лорд Фальконбридж, с рыцарем лет сорока в качестве «наездника» — тот звался Джон Динхэм. Позднее мы узнали, что Фальконбридж — дядя Уорика. До того момента я полагал, что Невил и Марч уцелели в этом шутовском бою благодаря высокому званию графа Уорика, капитана Кале, поскольку никто из присутствовавших не решался взять над ним верх, однако я ошибался. Дядя Уорика, седобородый, но широкоплечий и сложением больше всего напоминающий быка, подставил племяннику ногу и со всей силы толкнул его, опрокинув наземь. При этом Фальконбридж использовал не только физическую силу, но и хитрость: он заметил за спиной Уорика упавший стул, который и не позволил графу удержаться на ногах, когда тот отступил под ударом дяди.

Уорик принял свое поражение не слишком благосклонно. Юный Марч весело и добродушно расхохотался, а граф, вскочив на ноги, обвинил дядю в кознях и нечестной игре, и лицо его потемнело от гнева, однако зрители, провозгласившие Фальконбриджа победителем, заставили хозяина замолчать. Мне показалось, что молодежь была рада подобному унижению своего командира.

Итак, дорогой брат, как я уже говорил, свечи догорели, пирующие понемногу начали впадать в пьяное оцепенение, но сперва они спели множество жалобных песенок под аккомпанемент заунывной музыки — все больше про утраченную любовь и про дам, по которым они издалека безнадежно вздыхают, и еще парочку о погибших в сражениях друзьях. По мере приближения рассвета мы видели все новые доказательства нецивилизованности этого народа: каменный пол был покрыт песком и соломой, и это, по их понятиям, давало всем и каждому право мочиться и облегчаться возле стены, причем и собаки, все крупные, как на подбор, справляли свои дела где заблагорассудится. Мы все трое сбились в кучку в углу у огня и в темноте с тоской вспоминали о доме — боюсь, прежде мы не умели по достоинству ценить преимущества нашего образа жизни.

Нас разбудили внезапно и довольно грубо. Сперва какой-то слуга принялся раздувать почти угасший огонь, с шумом подбрасывая растопку и сухие дрова, затем во всем зале поднялась суета, мужчины начали просыпаться и разбредались во все стороны, все еще плохо соображая и неуклюже двигаясь после вчерашней попойки. За окном послышался стук копыт, оклики часового, в ответ ему назвали пароль, и в зал вошли трое воинов в кольчугах, заостренных кверху шлемах с широкими прямыми мечами в ножнах у пояса. Тяжелые башмаки громко застучали по каменному полу. Да, руки и ноги этих воинов прикрывали гладкие латы, но, насколько мы могли разглядеть, туловище было защищено только кожаной курткой с вышитым на красном фоне белым косым крестом — как мы позднее выяснили, этот крест означал принадлежность к числу воинов Невила.

Граф, постаравшийся утопить горечь поражения в вине и залечить им раненую гордыню, уснул за своим высоким столом. Теперь он очнулся и вступил в оживленный разговор с вновь прибывшими.

В высокие окна начал пробиваться сероватый свет, он постепенно расползался по просторному залу, и при этом освещении особенно противно было глядеть на остатки вчерашнего пира и побоища и прочие следы человеческой деятельности. Я с облегчением заметил, что мальчики-прислужники принесли щетки и метлы и принялись собирать грязь и осколки в кучи. Затем они унесли весь мусор прочь, а пол застелили свежей соломой. Хлопоча, ходя взад-вперед, слуги распахнули все двери, в том числе и самые большие, через которые мы накануне вошли в зал, и свежий холодный воздух хотя бы отчасти рассеял неприятные запахи и застоявшуюся духоту. Кстати говоря, эта утренняя свежесть, как оказалось, предвещала целую неделю дождя и пронизывающего ветра. Али отправился на разведку и вскоре сообщил новости нам с Анишем:

— Говорят, что в маленьком порту Ингерлонда под названием Сэндвич, примерно в двадцати милях отсюда, на той стороне пролива, собралось около тысячи человек, возглавляемых офицерами короля. Они собираются пересечь пролив и присоединиться к герцогу Сомерсету, как только дождутся попутного ветра и благоприятного течения. Наш хозяин опасается, что, получив подкрепление, Сомерсет сможет напасть на Кале и захватить в плен Уорика со всеми его людьми либо попросту сбросить их в море.

— Если ему это удастся, мы окажемся в неприятном положении, — забеспокоился Аниш. — Сомерсету не понравится, что мы остались здесь, ведь он выдал нам пропуск с условием, что мы направимся отсюда вдоль побережья в Бремен.

— Али! — распорядился я. — Ступай, постарайся узнать, что собирается предпринять Невил.

Десять минут спустя Али возвратился.

— Джон Динхэм, тот самый, который выиграл вчера битву, сидя на спине лорда Фальконбриджа, поведет в Сэндвич небольшой отряд. Он рассчитывает так или иначе задержать врагов — подожжет их корабли или уведет часть флота. Он хорошо знает город и гавань и полагает, что сумеет причинить врагу большой ущерб, не подвергая себя существенному риску, тем более что основные силы противника сосредоточены на окраине города.

— Если ничего лучшего они не придумали, у них нет ни малейшей надежды на успех! — воскликнул Аниш и продолжал уговаривать нас поскорее выбраться из Кале, не дожидаясь осады или сражения.

Я напомнил ему, что целью путешествия было добраться до Ингерлонда и разыскать моего брата, а сделать это мы сумеем, только оставшись в Кале.

Когда шторм наконец прекратился, Динхэм отплыл с тремя сотнями солдат — больше людей Невил ему выделить никак не мог. Через несколько дней Динхэм вернулся, но я отложу рассказ о результатах этого похода, чтобы предварительно поведать тебе, дорогой брат, об одной важной вещи, поскольку эти сведения мы получили как раз во время отсутствия Динхэма.

Во-первых, я попросил Али выяснить как можно больше о той распре или гражданской войне, которая, по-видимому, поглощала все силы англичан. Расспросив своих новых знакомых (Али легко сходится и с рыцарями, и с молодыми людьми, которые им прислуживают), наш проводник рассказал нам следующее.

Глава шестнадцатая

— Все началось, — сказал он, приступая к повествованию, — более восьмидесяти лет тому назад. В ту пору Ингерлондом правил могущественный король-воин по имени Эдуард. Он одолел франков во многих битвах и захватил большую часть Франции. У короля было несколько сыновей, и старший из них по цвету своих доспехов звался Черным Принцем. Он тоже был великим воином, как и его отец, однако он умер еще при жизни отца, поэтому, когда и сам Эдуард умер, трон, согласно английским законам, унаследовал сын Черного Принца Ричард.

Ричард оказался легкомысленным, приверженным удовольствиям юнцом. Он предпочитал не воевать с франками, а оставаться дома и наслаждаться роскошью в компании своих приближенных. Его мотовство разоряло страну, многие знатные вельможи прониклись к королю ненавистью и наконец выдвинули из своей среды вождя, чтобы свергнуть Ричарда с престола, хоть это и противоречит законам и даже вере этой страны.

Мятеж возглавил внук Эдуарда, звавшийся Генрих, сын Джона Гонта, герцога Ланкастера. Этот Генрих Ланкастер и сделался королем. Правда, некоторые вельможи не признавали его королем, так что в его царствование продолжались гражданские войны. Генрих не удовольствовался тем, что сверг Ричарда, он тайно подослал к нему убийц, а сам сумел удержаться на троне, и его сын, также Генрих, унаследовал отцовскую власть. Этот второй Генрих (среди английских королей, носивших это имя, он был пятым) опять же сделался великим воином, он начал новый поход во Францию и одержал там множество побед, но умер совсем молодым, а его преемником стал малыш, едва вышедший из пеленок. Этот мальчик его тоже зовут Генрих…

Тут Аниш жалобно вздохнул:

— Неужели им не хватает имен? Почему они дают одно и то же имя всем своим королям?

Я напомнил Анишу, что трое твоих предшественников, мой царственный родственник, звались Дева Раджа, и таким образом заставил его замолчать.

Али продолжал свой рассказ:

— Этому Генриху, шестому правителю Ингерлонда, носящему такое имя, сейчас около сорока лет. Как и Ричард, изъяны которого сделались первой причиной гражданских неурядиц, Генрих Шестой тоже оказался плохим правителем. Хотя он не предается роскоши, он тратит все доходы на колледжи, монастыри и школы, возводя большие здания и щедро украшая их во славу христианского бога. Говорят также, что король слаб душой, телом и разумом, порой у него бывают приступы безумия, кроме того, он часто серьезно болеет и лишен рассудительности и способности к решительным действиям. Королем, а через его посредство и всей страной, правит его жена-француженка Маргарита Анжуйская. Она тратит остатки королевских доходов отнюдь не на богоугодные дела и церкви и предоставляет высокие посты своим фаворитам недостаточно знатного происхождения. Королевские сундуки пусты, приверженцы королевы несведущи в делах управления и жадны, государство управляется скверно, и повсюду в стране царит беззаконие. Многие вельможи пользуются беспорядками — для того чтобы сводить между собой счеты по поводу подлинных или воображаемых обид и оружием решать ссоры о собственности и правах каждого из них.

Али приумолк, прошелся вдоль очага, опираясь на белый посох, поправил свисавшую с плеч шубу. Передохнув таким образом, он продолжал:

— Когда безумие короля становится чересчур явным и приступ затягивается дольше обычного, собирается регентский совет, правящий от имени короля. Обычно одним из трех членов этого совета становится королева, а другим Ричард…

Тут Аниш громким вздохом напомнил о себе.

— Ричард, герцог Йоркский. Ричард — потомок младшего брата Джона Гонта, герцога Ланкастера, и на этом основании он не может претендовать на престол, но по женской линии он происходит от старшего брата Джона Гонта, и это дает ему некоторые преимущества перед нынешним королем, однако Ричард никогда не заявлял о своих правах — во всяком случае, публично. Как я уже говорил, в периоды болезни короля он правил страной вместе с другими вельможами. Вы, верно, поняли, что в этом семействе приняты межродственные браки, оттого-то у них так часто случаются всяческие отклонения и даже расстройство рассудка.

Королева возненавидела Ричарда, подозревая его в дурных умыслах. Ричард присвоил себе звание не только регента, но и протектора, то есть правителя страны. Он утверждал, что стране требуется сильная власть, чтобы привести все в порядок, и готов был возглавить правительство. Ссора между королевой и герцогом переросла в открытую войну, причем знать королевства раскололась, и каждый из вельмож примкнул к одной из враждующих сторон. Сперва Ричард Йоркский взял верх, захватил в плен короля и стал править вместо него, но в следующем сражении победа досталась королеве, и ситуация полностью изменилась. Сейчас королева вместе с королем находится в городе Ковентри, в центре Ингерлонда, и правит страной оттуда, а не из Лондона, поскольку столичные купцы держат сторону Ричарда Йорка. Сам Йорк отправился в изгнание в Ирландию, а его кузен, друг и союзник Ричард Невил, граф Уорик, пока что удерживает замок Кале[18].

Вот что поведал нам Али бен Кватар Майин. Мне остается присоединить к этому рассказу сообщение о двух важных событиях, имевших место в последние дни.

Однажды утром, после того как шторм утих и Динхэм с тремястами воинами отплыл в Сэндвич, мы втроем — я, Аниш и Али — вышли на прогулку во двор центральной крепости. Здесь мы были не одни в одном углу двора факир развлекал мальчишек, жонглируя шестью мячами сразу, в другом буддистский монах замер в позе лотоса.

Мы пытались обсудить наше положение. Считаемся мы тут гостями или пленниками? Поможет ли Невил нам пересечь канал или воспрепятствует этому? В безопасности ли наши товары, или Невил захватит все добро и продаст его, чтобы купить оружие и экипировку, необходимые ему для свержения одного короля и возведения на трон другого? Приверженцы Невила постоянно жаловались на недостаток средств; воины и дворяне из свиты Уорика давно не получали жалованья, а в случае провала их предприятия они могли сделаться разве что наемниками где-нибудь на континенте или даже на Востоке. Вернуться домой они не могли, поскольку были объявлены вне закона.

Мы расспросили подробнее об этом виде наказания и узнали, что оно и впрямь очень сурово: если англичанин объявляется вне закона актом парламента (что такое парламент я расскажу в другой раз, если будет в том надобность), то король получает право присвоить все его земли, движимое имущество и деньги, лишив его родичей наследства, а если сам преступник попадет в руки властей, он без дальнейшего суда будет повешен, выпотрошен и четвертован.

Это самый жестокий способ казни, превосходящий любые гнусности арабов, даже известную казнь на колу. Прежде всего жертву подвешивают за шею, но ненадолго, так, чтобы не умертвить, а затем привязывают к столу, и палач начинает извлекать из тела внутренние органы, в первую очередь кишки, заставляя страдальца смотреть на них. Потом из тела вынимаются печень и сердце, и несчастный может наконец умереть после пытки, растянувшейся по меньшей мере на полчаса. Тогда палач отрубает ему голову и разрезает тело на четыре части — окровавленные куски выставляют в местах скопления народа, один у ворот города, другой на площади или где-нибудь на мосту для всеобщего устрашения.

Два месяца назад те вельможи и дворяне, которые собрались нынче в Кале или удалились в изгнание в Ирландию, проиграли из-за предательства одного из своих сторонников битву при городе Ладлоу, и парламент объявил их вне закона. Их владения в Ингерлонде подверглись конфискации, семьи оказались в нищете. Все наши здешние знакомцы жаловались на недостаток средств, и мы опасались, как бы это не побудило их нас ограбить.

Однако они не покушались на наше имущество, напротив, один из них обратился к нам с вполне дружеским предложением. Гуляя по двору, мы проходили мимо конюшен, и навстречу нам вышел молодой человек высокого роста. Он только что почистил огромного вороного жеребца и вытирал руки какой-то тряпкой. Когда он оказался на свету (если можно назвать дневным светом этот серый туман), мы узнали Эдди Марча. Юноша сразу же взял быка за рога.

— Князь! — обратился он ко мне. — Вы ведь едете в Ингерлонд искать своего брата?

Али перевел мне его слова, хотя смысл я уловил сразу же. Я кивнул.

— Вам понадобится проводник. Тут Али счел себя задетым.

— Я и сам разберусь, — заворчал он, но Марч продолжал настаивать:

— Я бы хотел предложить вам свои услуги. Я побывал во всех краях королевства, у меня есть там друзья, которые помогут вам в поисках, предоставят вам ночлег. Вам даже платить, скорее всего, не придется, они примут вас из любви ко мне.

Я оглядел молодого человека с ног до головы. Хорошо сложенный юноша, плечи широкие (правда, они носят широкие набивные рукава, так что это впечатление могло быть несколько преувеличенным), узкая талия, туго перехваченная ремешком, с которого свисал кинжал в ножнах. Шерстяные штаны столь же туго обтягивали его ноги, подчеркивая мускулистые бедра и худощавые, крепкие ягодицы. Физиономия его казалась приятной, открытой, черты лица правильные. Юноша часто улыбался. Голос у него был мелодичный, но достаточно низкий и по-мужски уверенный. Я посмотрел на своих спутников: Али, нечто среднее между Синдбадом и Морским старцем, Аниш, толстый и одышливый, а со времени нашего прибытия в Кале к тому же постоянно страдающий насморком вот и в этот момент с кончика его изогнутого носа свисала прозрачная капля. Оба уже немолоды. Солдат с нами теперь нет. Несладко нам придется, если мы подвергнемся нападению разбойников.

— Очень любезно с вашей стороны предложить свои услуги, — сказал я с легким поклоном. — Мы с радостью принимаем ваше предложение.

— Вот еще что, — Марч слегка покраснел и заговорил более поспешно и отрывисто: — У меня нет монет. Совсем поиздержался.

Мне показалось, что смущение заставило его прибегнуть к выражениям, обычно ему не свойственным.

— Разумеется, я буду платить вам жалованье.

— Я не собираюсь превращаться в наемника. Разве что небольшой заем… Знаете ли, у меня еще будут деньги.

— Ни слова больше. Аниш выдаст вам все, в чем вы нуждаетесь.

Так мы заключили соглашение и тут же назначили день отъезда (до него оставалась еще неделя). Понимая, что мы можем поставить Марча в неудобное положение, если разговор затянется (ведь все происходило на глазах у его товарищей), я глянул на небо и заметил:

— Похоже, начинается дождь. Аниш не любит оставаться на дожде, а вам, должно быть, надо еще покормить лошадь вашего хозяина.

Мы вернулись в дом, причем Аниш ворчал, опасаясь, как бы Марч не потребовал слишком большой суммы «взаймы», и Али тоже утверждал, что я совершил нелепый промах, поскольку жеребец-де принадлежит самому Марчу. Может, у парня и нет слуги, чтобы ухаживать за конем, но зато у него есть лошадь, достойная короля. Как выяснилось, оба моих спутника оказались правы.

Следующим достопамятным событием стало возвращение сэра Джона Динхэма и его трехсот воинов. Экспедиция оказалась успешной. Благодаря хорошему знанию самого порта Сэндвич, где разместились начальники королевского отряда, и примыкавших к порту узких улочек там проживали рыбаки и корабельщики — Динхэм сумел застать врасплох и пленить всех воинов короля, находившихся внутри города, не потревожив основной отряд, разместившийся лагерем в поле за четверть мили от города.

Знатнейшими среди пленников были Ричард Вудвил, лорд Риверс, его жена, урожденная принцесса, сделавшаяся затем женой герцога, а после того вышедшая замуж за этого Вудвила-Риверса, и их двадцатилетний сын Энтони. Уорик превратил издевательство над пленниками в публичное зрелище: этим людям поручалось убить его или взять в плен, но сами они, бесславно захваченные спящими в постелях, были притащены к нему на расправу через пролив. Уорик приказал зажечь в зале сто шестьдесят факелов и сотни свечей, объявив, что намерен праздновать Сретение (в этот день Мария, мать Иисуса, была «очищена» — не знаю от чего, ведь они сами зовут ее «пречистой»). Вновь устроили пиршество, на этот раз и мы смогли кое-чего отведать — к примеру, дикий кабан, зажаренный целиком на вертеле, оказался совсем не так плох, а сладкая запеканка со сметаной и медом нуждалась лишь в привезенной нами приправе из тертого мускатного ореха, чтобы сойти за настоящий десерт.

После того как слуги убрали со стола, Уорик приказал привести Вудвилов и принялся поносить старшего из них, седобородого старика. По-видимому, Динхэм успел донести, что Ричард Вудвил и после пленения вел себя высокомерно и заносчиво, называя засевших в Кале вельмож изменниками и иными бранными словами. Первым сказал свое слово отец Уорика, граф Солсбери, не проявивший ни малейшего участия к своему сверстнику Вудвилу.

— Ты кто такой, черт побери?! — заорал он, переходя на отрывистую речь, типичную для английских вельмож, когда они разозлятся. Обычно они говорят с ленивой оттяжкой, выпевая гласные и пропуская согласные звуки. — С чего это ты называешь нас изменниками? Мы люди короля. Мы хотим избавить нашего несчастного повелителя от таких, как ты, от вашего губительного влияния. Помяни мое слово, вы все кончите жизнь на эшафоте. Предатели!

Лорд Риверс выдержал этот натиск вполне достойно, не изменяя обычной своей надменности. Его сын также изобразил на лице пренебрежительную усмешку, однако промолчал. Тут уж не выдержал и Уорик, сын графа Солсбери.

— Не забывай, дружок, кто ты такой и с кем имеешь дело! Сорок лет назад ты пахал землю, пока не привлек внимание дамы и не вылез из грязи, чтобы надеть на голову графскую корону! От тебя пахнет навозом!

Юный Вудвил взорвался:

— Мой отец — прирожденный джентльмен, и этого достаточно! Английский дворянин имеет право на такое же уважение, как сам король. Верните мне меч, и я докажу это вам прямо сейчас!

Наш Эдди Марч тоже сказал свое слово:

— Не стоит. Здесь присутствуют люди, в чьих жилах течет королевская кровь. Таким вельможам не пристало сражаться с мужичьем.

На этом дело и кончилось. Я столь подробно описываю эту сцену лишь для того, чтобы показать тебе, дорогой брат, странные обычаи этого племени. Вся знать Ингерлонда происходит по мужской или женской линии от нормандских варваров, захвативших страну четыреста лет тому назад. Они особенно ревностно следят за тем, чтобы среди их предков, особенно по мужской линии, не было представителей древнего населения Ингерлонда, чью землю они присвоили и на кого они смотрят сверху вниз, именуя мужиками, тупицами и даже скотами. Однако, по правде говоря, вельможи и сами не знакомы с этикетом нашего цивилизованного мира.

Что ж, дорогой брат, пора заканчивать письмо. Могу сообщить лишь, что мы постепенно подвигаемся к цели нашего путешествия и с попутным ветром отплывем в Ингерлонд. Надеюсь, что Эдди Марч окажется нам полезен в качестве проводника.

В следующий раз я возьмусь за перо только в Ингерлонде, когда хоть отчасти будет выполнена наша миссия.

Остаюсь, дорогой брат, твоим преданным слугой.

Харихара».

Глава семнадцатая

Не скрою, я почувствовал облегчение, когда, снова придя в дом Али, застал его на прежнем месте. Мне вовсе не хотелось иметь дело с еще одним посланием князя Харихары, заполненным всяким вздором. Ну кто способен разобраться во всех этих Эдуардах, Ричардах и Генрихах? Да и кому это надо?

Итак, Али выздоровел и сидел в своем кресле, но на этот раз он был не один. Рядом с ним сидела поразительно красивая дама, на вид тридцатитридцати пяти лет. Она достигла того совершенства, которое становится наградой для зрелой женщины, много повидавшей, много свершившей, имевшей детей и благодаря силе своего характера (возможно, также и благодаря своевременной потере мужа) получившей возможность самостоятельно распоряжаться своей жизнью.

Гостья была одета в короткую безрукавку и длинные широкие шальвары из расшитого шелка, столь тонкого, что он казался почти прозрачным. В просвете между безрукавкой и шальварами виднелся округлый, безукоризненной формы живот, пупок которого был украшен большим алмазом. Плечи и горделиво вскинутую голову окутывала шаль. Высокий ясный лоб окружали густые темные волосы, большие почти черные глаза под широкими бровями сверкали умом, а порой и ехидством, в правой ноздре изящного, с горбинкой, носа посверкивал небольшой бриллиант, полные губы были обведены насыщенно-розовой помадой, небольшой, но упрямый подбородок свидетельствовал о силе воли. Достоинство, с которым, держалась эта женщина, ее сдержанность и учтивый интерес к жизни свидетельствовали о ее зрелости, но из физических признаков того, что она уже миновала годы молодости, я мог отметить только морщинки у основания длинной, изящной шеи, там, где начинались ключицы. Гостья Али носила множество украшений: на пальцахкольца с рубинами и изумрудами, золотые запястья высоко на руках, браслеты на ногах. Ее окружало доступное не зрению, но обонянию облако ароматов, их гамма менялась с каждым движением женщины.

— Достопочтенный Ма-Ло, я хотел бы познакомить тебя с госпожой Умой. Ума, это Ма-Ло. Я рассказывал тебе о нем.

Надеюсь, мне удалось передать поклоном то изумление и уважение, которое я испытывал.

Богиня, сидевшая передо мной, сложила ладони перед грудью (низкий вырез безрукавки почти полностью обнажал грудь) и слегка наклонила голову к своим тонким, сужавшимся к кончикам пальцам. Она смотрела на менявнимательно, оценивающе и призывно.

Я сел рядом с Умой, опустил руки на колени. Ума тут же взяла мою руку, положила ее на разделявший нас маленький столик, накрыла своей, приговаривая негромко, как рада она меня видеть и еще что-тоя уже почти не разбирал слов.

— Ты помнишь, Ума участвовала в моих приключениях,заговорил Али.Она была видением, обещанием и наградойя рассказал тебе, как мы купались вместе с «буддийским монахом» во дворце халифа в Миср-аль-Каире. Кстати, Ума приходится теткой обеим моим женам.Али взял из серебряной чаши финик, закинул его в рот, осторожно выплюнул косточку в руку, прожевал и проглотил мякоть и только после этого продолжил рассказ.В эту историю входят и такие события, о которых Ума сумеет рассказать лучше, чем я, поскольку она там непосредственно присутствовала, а я нет. К тому же все, что случилось с Умой, и ее собственные дела представляют немалый интерес. И вот Ума любезно согласилась провести с нами два-три вечера.

Али со вздохом провел ладонью по глубокой вмятине, оставшейся на месте его правого глаза.

— Приступай, Ума,пробормотал он. Ума приняла руку, оставив мою в одиночестве, и выпрямилась.

— Что ж, — промолвила она, отпила немного лимонада и на миг прикрыла глаза. Мне показалось, что в саду смолкли все звуки, словно и природа вокруг нас затаила дыхание. Конечно, это была лишь игра воображения. Фонтан продолжал свой плеск, и птицы по-прежнему щебетали.

Она начала рассказ.

Пена и прибой, хлопанье парусов и свистки, темная вода, словно нежная материнская ладонь, гладит тяжелые, заросшие водорослями камни набережной. Ветер сгибает меня пополам, я опускаю голову, туго обматываю плащ — лишь бы не распахнулся, не обнажил на глазах у всех округлую грудь, заострившиеся соски. Да, я чувствую, как возбужденно приподнимаются мои соски от ласк ветра.

Нас тут целое скопище, эдакая гусеница — как много ног, какая давка! Все спешат по сходням к судну, удерживаемому надежными швартовами. Сколько ни злись ветер, ему не разорвать сплетенные из конопли канаты толщиной в мою руку.

Поверх голов моих спутников я вижу шпили и башни Кале, я вижу соломенные и черепичные крыши, струйки дыма, поднимающиеся из труб и словно пронзающие воздух, а над ними, в вышине, собираются несущие дождь облака. Вот они, мои спутники: князь Харихара Раджа Куртейши, его лоснящиеся черные волосы украшены пурпурной бархатной шапочкой с золотой заколкой, красный шелковый шарф, завязанный под подбородком, удерживает сей головной убор, темное одутловатое лицо скривилось от ветра — я знаю, он ненавидит ветер, — тело греет шуба из черного соболя, лоснящаяся, как и его локоны, мягкие кожаные сапожки тоже отделаны мехом; рядом с ним Аниш, глаза у него покраснели от усталости и тревоги, он осторожно перебирает ногами, боясь поскользнуться на влажных от прибоя камнях, его придерживает под руку Али бен Кватар Майин (тут Ума послала нашему хозяину нежную улыбку). Али пытается одновременно (при том, что одна рука его плохо слушается) поправить съезжающий набок тюрбан, не выронить трость и помочь Анишу, но здоровый глаз его продолжает поглядывать во все стороны, он, как всегда, полон любопытства, не желает пропустить что-нибудь новое, что-нибудь необычное. Факир — волосы у него встали дыбом, и он очень похож на ежа — бормочет себе в бородку мантры и заклинания, то и дело прерываясь, чтобы отругать мальчишку, которому поручен присмотр за его волшебным ящиком. И последний — не совсем последний, за ним еще плетутся грузчики с нашим багажом — Эдди Марч. Доспехи на нем гремят и звенят, он ведет за уздечку, обшитую пурпурной тканью, своего огромного жеребца — о богиня, у этого зверя яйца точно две гигантские сливы! Из всех спутников только с англичанином я еще не предавалась любви, но скоро, скоро… И подумать только каждый в честной компании уверен, что только он познал мою грудь, мои ягодицы и розовую щелку.

Поднимаются на борт мулы — осталось лишь двенадцать, мы избавились уже от большей части добра, захваченного в дорогу, из десяти погонщиков только шестеро сопровождают нас теперь. Аниш отослал домой не только солдат, но прачек, поваров и почти всех секретарей. Он сказал, что они слишком дорого обходятся.

Обернувшись, я поглядела на гавань, заполненную кораблями, на лес мачт, склады у самого берега, забитые тюками шерсти и бочками вина. Я глубоко вздохнула, впитывая ноздрями насыщенный новыми запахами воздух: пахнет дегтем, конопляной веревкой, древесиной, рыбой и уксусом, пахнет морем и всеми ароматами моря, солью и водорослями, доносится сладковатый запах гниющей рыбы, вонь крысиных экскрементов и мочи, из пучины мне чудится призрак запаха до белизны отмытого дерева и костей погибших моряков, и белесоватый туман в воздухе — словно брызнувшее из напряженного члена семя.

И запахи скотного двора, и все пряности Индии, и ароматы Аравии — мулы неторопливо цокают мимо меня, и один из них роняет желтые катышки прямо к моим ногам. Мы не берем животных с собой, наймем или купим новых в Дувре, но только мулы способны втащить все наши пожитки на судно.

Я люблю час отъезда, люблю час прибытия, а сегодня мы сможем насладиться и тем и другим, нам предстоит сегодня же высадиться в Дувре, где держат сторону Йорка, или, кто знает, быть может, нас нынче примет морская пучина.

Из всех проделанных нами морских путешествий это будет самым коротким, зато корабль куда больше прежних, трехмачтовик, похожий на огромную бочку, его раздувшиеся бока с трудом удерживают ободья и клепки. В гавани я насчитала еще несколько таких большегрузных судов — они называются «каравеллы» и предназначены для перевозки шерсти из Ингерлонда, а также угля и свинца, древесины, кое-каких изделий из железа и дешевой оловянной посуды, а обратно они везут меха и шелк, немецкие доспехи, французские вина и прочий ценный товар, которым купцы, подобные Али, торгуют по всему миру от Востока до Запада. Но больше всего вина — англичане есть англичане, — французского и немецкого вина.

Корпус корабля высоко нависает над причалом, и нам понадобились сходни длиной в восемь футов. Они довольно широкие, ограждены канатами, к продольным доскам основы для безопасности прибиты поперечные. Погонщики уже разгрузили мулов и снесли багаж вниз, сложили его в трюме, и наступил черед жеребца, которому Марч дал имя Генет. Генет отказывается ступить на сходни. На плечах жеребца выступил обильный пот, ветер срывает и уносит прочь клочья пены. Запрокинув голову, Генет закатил глаза так, что показались белки, заржал, затрубил точно боевая труба, поднялся на дыбы и забил копытами. Металлические подковы высекают искры из гранитной ограды набережной. Конь испускал запах докрасна раскаленного железа, точно рядом с нами ударила молния. Двое погонщиков с трудом удерживали его, жеребец ухитрился прихватить одного из них зубами за плечо, да так, что рекой хлынула кровь.

Тут Эдди Марч делает шаг вперед, лицо его потемнело от гнева. Он выхватывает у главного погонщика длинный хлыст, складывает его так, что конец бича обвивается вокруг рукояти, и принимается хлестать животное по морде и шее. Конь пятится назад, пригибая голову, он вроде бы готов сдаться, но, как только его пытаются вновь подвести к сходням, жеребец принимается бунтовать. В какой-то момент он чуть было не вырвался. Марч собирается снова пустить в ход хлыст, но мне жаль благородное животное, и я спешу заступиться.

— Дайте мне, — громко прошу я. — Я с ним справлюсь.

— Отойди, парень! Он тебя разжует и выплюнет. — Когда английский вельможа хочет поставить тебя на место и утвердить свое превосходство, он начинает говорить с ленцой, с эдакой оттяжечкой.

— Ничего подобного.

Я берусь за уздечку у самой головы коня, приподнимаюсь на цыпочки и шепчу, бормочу ласковые слова прямо ему в ухо. Конь польщен, он настораживает уши — еще, еще! Свободной рукой я глажу, ласкаю вздымающийся бок. Коротко подстриженная грива кажется гладкой, как шелк, но если вести рукой против роста волос, она покажется грубой, точно акулья кожа. Я наслаждаюсь прикосновением к влажной от пота коже, запахом сена в его дыхании, я заглядываю прямо в раздутые, розовые изнутри ноздри. Генет очень силен, его мощь, будто приливная волна, сотрясает своим напором мышцы и кожу коня, но потом, почувствовав мою ласку, он успокаивается, и эта волна отступает вглубь. Я представляю себе, как эта сила возвращается к своему источнику, к сердцу, легким, печени. Глаза его немного сужаются, белок уже не сверкает так отчаянно, под длинными пушистыми ресницами — о, если б и у меня были такие! — разливается агатовая чернота с примесью янтаря. Свободной рукой я нащупываю во внутреннем кармане три засахаренных орешка, я и забыла о них, подставляю открытую ладонь влажным, ищущим губам лошади. Теперь он мой навеки.

Я становлюсь у его левого плеча, чуть впереди. Склонив голову, Генет трется мордой о мое лицо. Я слегка ослабляю уздечку, и он сам ведет меня по сходням, а затем по палубе в стойло, приготовленное для него в трюме.

Только я закрыла низенькую дверцу стойла, как за спиной послышался грохот это Эдди Марч во всей красе своих доспехов. Он явно разозлился: еще бы — такой урок на глазах у всех. Он хватает меня за плечо рука у него крепкая и хватка что тиски кузнеца, — разворачивает спиной к себе, прижимая лицом и грудью к борту, и принимается задирать на мне сзади плащ и длинную тунику.

— Ты испортишь животное, если станешь с ним так обращаться, — рычит он. — Разве он понесет меня в бой, если не будет бояться меня больше, чем ядер и стрел?

— Если он полюбит тебя, он понесет тебя в ад и обратно, — с трудом выговорила я.

Я поднялась на палубу через пять минут после того, как Эдди покусился на мой зад. Экипаж уже трудился вовсю, поднимая на вершину мачты главный парус и разворачивая второй, треугольный, или латинский. Оба паруса надулись от ветра, сделались похожими на чрево беременной женщины беременной будущим. Я так и не поняла, догадался ли Марч, к какому полу я принадлежу. Может быть, догадался, но едва Марч вместо того отверстия, на которое он изначально польстился, вошел в другое, все тут же и закончилось. Наверное, виной тому сильное удивление, но вообще-то англичан не слишком занимает совокупление. Они и времени ему почти не уделяют, и удовольствия получают не больше, чем когда справляют малую нужду, — а то и меньше, судя по тому, сколько они дуют пива. Ладно, мы еще поглядим.

Наконец мы отплыли. Белые утесы позади, белые утесы впереди, и там и там они отмечают линию горизонта. Но вот ветер стихает, тучи замедляют свой бег, льнут, будто страстный любовник, к морю — море, как только мы вышли из гавани, сделалось серо-зеленым, тучи, пытаясь оплодотворить море, проливают на него то ли дождь, то ли туман, и каждая капелька, падающая мне на лицо и шею, колет ледяным жалом. Как я люблю внезапные перемены погоды! Даже не будь у меня никаких иных впечатлений от этой поездки, их одних хватило бы, чтобы окупить тяготы долгого путешествия. Я хотела бы скинуть с себя плащ и всю одежду, ступить нагой под этот дождь, пусть он щиплет и очищает мою кожу, пусть ласкает и щекочет меня. Моим ягодицам и бедрам пошел бы на пользу душ, неплохо бы смыть с себя памятку милорда Марча. Однако необходимо соблюдать осторожность, иначе я могу лишиться столь желанных мне впечатлений. Зато мое воображение ничем не ограничено и свободно устремляется в полет.

Наше судно плывет, покачиваясь, то приподымаясь, то опускаясь на волнах, зарывая нос и бушприт в буруны, а затем влага и пена прокатываются по передней и главной палубе — это напоминает мне слонов там, дома: они тоже погружают голову и хобот в воды Кришны и окатывают пенистой струей бока и спину. У меня слегка кружится голова, в животе какое-то неприятное ощущение но это тоже ощущение, часть жизни, единственная возможность понять, что ты и вправду жива. Над головой раздаются крики чаек, они повисают над самым парусом, а вон справа играет стайка дельфинов — играет, но вдруг бросается врассыпную, завидев парочку убийц в черно-белых масках.

Мне нужно все, все, что смогу впитать, почувствовать в каждый момент. Вот почему я оказалась здесь, вот зачем я отправилась в это путешествие — чтобы пережить самые сильные впечатления, какие только бывают на свете, и так пробудить обитающую во мне богиню. Я подымаюсь по ступенькам в кубрик, хватаясь за перила и канаты, подтягиваюсь вверх, подставляя лицо и верхнюю часть тела струям влаги. Дождь приятно щекочет шею, намокшая одежда облепляет грудь, живот и бедра, из-за спины дует ветер, тот самый ветер, что наполняет наши паруса. Я словно оседлала ветер, я мчусь вперед и там, впереди, уже различаю сквозь туман и дождь высокие белые утесы, гораздо выше и прекраснее тех, что мы оставили позади. Все ближе, ближе я вижу гнездовья чаек, я различаю их мяуканье сквозь грохот прибоя. И вот снова я чувствую, как его руки обнимают меня сзади, как он прижимается ко мне, заслоняя меня со спины от ветра, и вновь его упругий жезл касается моих ягодиц, такой же крепкий, такой же большой, мне кажется, как у его жеребца.

Широкие ладони крепко обхватывают мою талию, перемещаются вверх и немного вперед, надежно смыкаются каждая на своей груди. Я слышу удовлетворенный вздох теперь он точно знает, что я женщина.

Одно лишь слово достигает моего слуха:

— Альбион!

Я молчу, только теснее прижимаюсь к нему, но он догадывается, что я хотела бы задать вопрос. Он приподнимает мою голову так, что я касаюсь виском ямочки у него на шее.

— Альбион, — повторяет он, наклоняясь ко мне, водя губами и языком по моему уху. — Альбион, наконец-то я обрел тебя!

На миг мне почудилось, что он говорит со мной, обо мне, что он дал мне ласковое прозвище, но, подняв глаза, я убеждаюсь, что юноша не сводит взгляда с белых скал.

— Однажды я стану королем! — восклицает он. — Королем этой земли!

И он сжал мои груди так, что я чуть не вскрикнула.

Экипаж принимается готовить корабль к швартовке, деревянные части судна скрипят, паруса плещут на ветру, в лицо нам со всей силы ударяет порыв ветра с дождем. Это избавляет меня от несколько стеснительного общения с лордом Марчем. Мы входим в гавань, она распахивается перед нами, точно хищная пасть, и смыкается вновь. Ингерлонд, Англия, Альбион.

Глава восемнадцатая

ЛОНДОН!

Нам не удалось высадиться в Дувре. Мы стояли на якоре в гавани, пока Марч вел переговоры с гражданами Дувра, якобы друзьями Невила и Йорка, однако достопочтенные купцы чересчур боялись навлечь на себя гнев короля (вернее, королевы), если откроется, что они оказали гостеприимство сторонникам Йорка или хотя бы позволили им сойти на берег. Поскольку все поддерживавшие Йорка были указом парламента объявлены вне закона, позволить нам высадиться значило совершить акт государственной измены, а за это им грозила смертная казнь и, хуже того, конфискация имущества. Старшины Дувра посоветовали нам плыть в Лондон, где купечество также держало сторону Йорка и лучше могло постоять за себя. Так мы и решили: пройти еще небольшой отрезок вдоль берега Ингерлонда, а затем по Темзе подняться до Лондона. На это путешествие у нас ушло еще два дня и одна ночь.

В Дувре таможенники осмотрели наш товар — мешки со специями и обложили его довольно чувствительным налогом, зато, получив от Марча (а по правде — от Харихары) золото, сделали вид, что не замечают маленьких мешочков с драгоценностями. На все мешки чиновники поставили печати, удостоверяющие, что налог уплачен, и вручили нам расписку. Теперь мы могли плыть в Лондон, не опасаясь, что нам примутся вновь докучать слуги короны.

В этот город-порт в глубине страны лучше всего прибывать по реке. Как только низко висящее солнце миновало зенит, начались долгие зимние сумерки. Мы медленно поднимаемся вверх по реке, и сумерки столь же медленно сгущаются. Нашему продвижению больше способствует прилив, нежели почти незаметный ветерок с северо-востока.

Любой берег кажется таинственным, когда смотришь на него с реки. Он то улыбается, то хмурится, то зовет к себе, то отпугивает, он щедр или подл, он добр или страшен, и он всегда молчит или тихо, почти беззвучно шепчет. Сойди на эту землю, познай ее. Тот берег, который мы видим сейчас, какой-то смутный, незавершенный, однообразно-угрюмый. За спиной у нас море и небо слились воедино, в залитое светом пространство, и кажется, будто паруса кораблей, плывущих вслед за нами на приливной волне, застыли треугольными, поднятыми вверх клочьями материи, которая понемногу окрашивается в красный цвет заката и резко проступает на фоне блестящих, полированных рей. По низкому берегу разливается легкая дымка, отлого уходя к самому морю. Впереди, в районе Грейвзенда, сгущается потемневший воздух, там повисла тьма, окутавшая величайший и знаменитейший город Ингерлонда.

Рядом со мной на передней палубе сидит юнга, двенадцатилетний мальчишка с изувеченной рукой — он сказал мне, что после падения с мачты в его первое плавание перелом неудачно сросся. У мальчишки темная, как у арабов, кожа, хотя на самом деле он уроженец Лондона, или, точнее, Дептфорда, деревушки под Лондоном, на южном берегу. Он рассказывает мне о каждом местечке, мимо которого мы проплываем.

Сперва мы едва различаем низкие и плоские берега, они еще слишком далеки от нас, но постепенно река сужается и начинает петлять, как делают все реки, нам попадается по пути все больше поселений Грейвзенд и Тильбюри, Гринхит и Перфлит, Теймсмид и Грикмут. Кораблей и лодок появляется все больше, или это кажется, поскольку здесь становится довольно тесно: мы видим и каравеллы, вроде нашей, некоторые прибыли из дальних мест, видим плоскодонки и рыбачьи лодки, плетенные из ивняка, большие рыбачьи суда с тянущимися за ними сетями, баржи и ялики.

Лорд Джим (это прозвище, а не имя, ведь на самом деле этот мальчишка вовсе не лорд) показывает мне людей, которые пробираются на деревянных подошвах по оставленной отливом отмели, — на излучине реки, на участке земли, существующем от отлива до прилива, они собирают устриц, гребешки и мидий, другие люди добывают водоросли в тех местах, где в нашу реку вливаются мелкие притоки, — эти водоросли они сушат и кроют ими крыши. Мы видели также ангары и эллинги для строительства лодок, видели мельницы, колеса которых вращает вода большой реки. Хотя давно наступила зима и на холмах у Вулвича и Гринвича лежал снег, всюду кипела жизнь, за исключением лишь оставшегося по левую руку от нас болота Багсби Марш, дурного, проклятого места, окруженного со всех сторон петлей реки. Из болота поднимался ядовитый газ, там мелькали зловещие голубые огоньки.

Внезапно мы погрузились в страшную, противоестественную тьму. Солнце, только что светившее прохладным, но все же достаточно ярким светом мне приходилось даже заслонять от него глаза, — превратилось в красный диск, плавающий в черноте.

— Что случилось? — спросила я, в уверенности, что наше прибытие отмечено солнечным затмением или иным небесным знамением.

— Ничего, — с удивлением ответил Лорд Джим.

— Но стало совсем темно, солнце почти исчезло.

— Это просто смог туман над городом. Зимой, особенно в морозные безветренные дни, этот туман окутывает все словно одеяло. Иногда бывает такой густой туман, что посреди дня даже руки своей не разглядишь.

Медленно-медленно мы огибали очередной остров, приближаясь к правому берегу. Остров казался довольно болотистым, однако его покрывали груды, можно сказать — горы отходов. Некоторые из них горели, добавляя свою струю дыма к поглотившему нас туману. Я почувствовала отвратительный, тошнотворный запах вонь гниющей и горящей плоти.

— Собачий остров, — пояснил Лорд Джим, прикладывая к уху ладонь, чтобы лучше слышать. Я тоже начала различать унылое тявканье и завыванье, а вскоре и разглядела в тумане тощие фигуры больных, обреченных на смерть животных — одни из них выползали на берег и лаяли на нас, другие рылись в грудах отходов.

Река вновь совершила поворот, а затем пару миль мы плыли прямо. Солнце заходило, поверхность воды, там, где она смыкалась с дымкой смога, окрасилась в красный цвет — неровно, брызгами и зигзагами, в зависимости от того, как свет падал на гребешки волн. Казалось, в бархатистую ткань воды вонзили кинжал и хлынула кровь. Справа сквозь дым и туман проступили четыре высокие башни, накрытые треугольными крышами из черной черепицы или свинца. Башни окружала крепостная стена, построенная на невысоком холме. За стенами к небесам поднимался тонкий, изящный шпиль большую часть дня мы видели этот шпиль на горизонте, а теперь приближались к нему.

— Лондонский Тауэр, — провозгласил Лорд Джим. — А это собор Святого Павла.

Настала пора бросать якорь на ночь. Капитан подвел судно к гавани на южном берегу, и Марч созвал нас всех к главной мачте.

— Сегодня мы ночуем на борту, — громко и решительно заявил он. — Ночью опасно ходить по городу без стражи, и уже поздно искать подходящую гостиницу. Утром поднимемся пораньше и решим, что делать дальше.

Солнце нырнуло за линию домов, видневшихся позади башен Тауэра, и наступила тьма. Единственным источником света был факел в руках одного из матросов, да тускло светились окна на том берегу реки — казалось, там больше огоньков, чем на небе. Река избавилась от багрянца, но теперь в цвет крови окрасился западный край неба.

Утро — еще одно волшебное утро, похожее на тот день, когда мы прибыли в Кале. Небо чистое-чистое, бледно-голубое, не ярко-голубое, как поутру в Виджаянагаре, а ближе по цвету к аквамарину. Дым очагов, белый, если жгли дрова, либо черный, если горел уголь, поднимался совершенно прямыми вертикальными струями из десятков тысяч труб и казался нитями, вплетаемыми в уток. Иней сверкал на черепичных крышах, покрывал камни и плиты словно стекло. Соломенных крыш нигде не видно — оказывается, в городе запрещено использовать при строительстве солому из страха перед пожаром. Между домами лежат длинные, черно-пурпуровые тени. Но больше всего меня изумляют крошечные кристаллики льда, покрывающие все канаты, все брусья и на нашем корабле, и на соседних.

Миг полной тишины. Но вот ниже по течению реки краешек солнца выныривает из воды, наполняет небо золотым блеском, и река, которая вечером текла кровью, теперь течет жидким золотом. Город мгновенно оживает: звонят колокола, кричат петухи, на крепостной стене Тауэра раздается пушечный выстрел, и почти на целую минуту над водой повисает белый клуб дыма. Он не сразу рассеивается, ветра совсем нет. Появляется множество лодок — в них перевозят людей с южного берега на северный, а также множество товаров. У нашего причала уже возникли торговцы, они предлагают горячий хлеб, только что из печи, с расплавившимся сыром внутри, они торгуют соленой и копченой свининой (здесь ее называют «бекон»), протягивают чаши с подогретым и приправленным специями вином. Матросы рады возможности погреться и перекусить. Марч, пристроившись возле меня, говорит:

— Холодно, а? Дьявольски холодно! Поем и пойду, надо нанять мулов, перевезти ваш багаж. Ладно, справимся. В паре кварталов отсюда есть гостиница «Табард», там останавливаются паломники по пути в Кентербери. До апреля паломничество не начнется, полагаю, у них есть свободные комнаты.

Одним глотком Марч осушает кружку вина, покупает еще один горячий хлебец и сходит с корабля на берег, растворяясь в тени, точно в глубине пещеры.

И тут произошла странная вещь. На углу улочки Эдди приостановился и бросил медную монетку безногому нищему. Калека поглядел ему вслед, водянистые глазки заблестели, прищурились, он сморгнул набежавшую слезу и, все так же пристально уставившись в спину Марча, покачал лохматой башкой. «Чтоб меня!» — буркнул он, подхватил свои костыли и, с необыкновенным проворством перебирая длинными палками, покачиваясь всем телом в воздухе, точно цапля или журавль, устремился куда-то вдоль берега, вверх по течению.

Князь, Аниш и все прочие выбираются на палубу. Я повторяю им слова Эдди, и они тоже покупают себе еду и питье, однако вину они предпочитают теплое молоко. Али приказывает грузчикам вытащить наш багаж из трюма. Капитан заявляет, что багаж останется на борту, пока мы не расплатимся за проезд, и князь соглашается на это, поскольку не знает, сколько надо заплатить, и предпочитает спросить об этом у Эдди. Марч возвращается примерно через час — солнце поднялось немного выше, но не слишком. В здешних широтах оно совершает свой путь по низкой дуге.

Полчаса всеобщей суматохи. Эдди нанял двух английских погонщиков с мулами, надо взгромоздить на них поклажу, расплатиться с капитаном, и так далее. Наконец все готово, я прощаюсь с Джимом, мальчишка ни с того ни с сего целует меня. Последним на берег выходит Генет. Умный, жеребчик, понимая, что его ждет твердая земля, на этот раз и не думает сопротивляться. Один из грумов подседлывает его для Марча, но Марч не садится верхом, а ведет коня под уздцы. Я гляжу на него с удивлением, и он отвечает на невысказанный вопрос.

— Не стоит бросаться людям в глаза, — поясняет он, — у меня тут не только друзей, но и врагов немало.

Я вспоминаю странное поведение безногого бродяги и спешу предупредить Марча. Лицо юноши омрачилось, он в задумчивости выпячивает нижнюю губу, потом возвращается к мулу, который везет его личное имущество, развязывает пару узлов и вытаскивает большой двуручный меч в ножнах, длиной по меньшей мере в четыре фута. Прикрепив меч к седлу Генета, Марч оборачивается к Али:

— Али, если мы потеряем друг друга по дороге или вы собьетесь с пути, ищи дом олдермена[19] Роджера Доутри в Ист-Чипе, запомнил?

Али кивает в ответ.

— Он ждет вас. Обещал все устроить.

И мы выступаем в путь. Впереди Марч ведет Генета, рядом с ним идет Али, затем все остальные, а в хвосте нашей процессии погонщики ведут мулов. Мы уже продали немало мешков со специями по дороге, так что теперь половину багажа составляет коллекция принадлежащих князю арбалетов.

Мы прошли пару сотен ярдов, и я убедилась, что линия домов позади Тауэра, там, где река слегка изгибалась, обозначала изогнутый мост, единственный путь через Темзу на много миль в обе стороны. С обоих концов мост защищен высокими каменными воротами, посреди него построена церковь, а по обе стороны тянутся дома с лавочками на первых этажах.

Чтобы войти на мост, нам пришлось дожидаться в длинной очереди торговцев, местных огородников и фермеров, явившихся на базар с отарой овец или тележкой капусты, со стадом бычков или свиней, с курами и гусями. Стоя тут, мы волей-неволей должны были любоваться жуткими кусками мяса, выставленными напоказ над этими воротами. Сперва неопытный путешественник может подивиться: с какой стати понадобилось довольно неуклюже разрубать на части туши свиней, натыкать их на пики и выставлять на поживу воронам и коршунам? Но потом приходит страшная догадка: это были вовсе не свиньи, это были люди, в том числе, кажется, и женщины.

Марч останавливается в тот самый момент, когда наступает наша очередь и мы проходим под сводом ворот. Прикрыв глаза от слепящего солнца, он качает головой и покусывает большой палец. Обернувшись к Али, он что-то говорит, я разбираю почти каждое слово, поскольку иду вплотную за ним:

— Это не преступники. Тот, слева, — это сэр Джон Тин, он перешел на другую сторону в битве при Блорхите, присоединился к лорду Солсбери.

Коршун взмывает в небо, утаскивая в клюве кусок падали, другая хищная птица летит ему наперерез, они сталкиваются, и кусок гниющего мяса падает в толпу, прямо на плечо какому-то разносчику. Этот человек сбрасывает с плеча дохлятину, хохочет, приятели, стоящие рядом с ним, тоже хохочут и пинками отправляют кровавое мясо в канаву. Марч бросает взгляд на свой меч, притороченный к седлу Генета, но ему удается сдержаться, я вздыхаю с облегчением, ведь мне-то уже известно, насколько он вспыльчив. Тощая кошка, подкравшись, подцепляет, ворочает лапой неожиданно доставшуюся ей добычу. Присмотревшись, я понимаю, что это почка, и довольно крупная, — хотя «тин» по-английски означает «тощий», сэр Джон отнюдь не был таковым.

— Эти люди пережили настоящий экстаз, — шепчу я. — Отважные, благородные воины, они не должны были поддаться страху и выть от боли.

Глава девятнадцатая

— Этот человек утверждает, что ты Эдуард Марч. Правда ли это?

Мы прошли по мосту. На каждой его стороне было по меньшей мере сорок лавок, не говоря уж о складах и грудах товара, разложенных прямо у нас на пути, так что проход по месту занял почти двадцать минут. Затем мы собирались свернуть налево, на улицу Крукид-Лейн, но нам преградил путь высокий человек в одежде из первосортного алого бархата и в черной шляпе. Из-под рыжей бороды поблескивала крупная золотая цепь с красивой эмалевой бляхой. В руке этот чиновник держал резной жезл с выложенной серебром рукоятью, а за его спиной стояли наготове вооруженные стражники. Эти воины носили шлемы с поднятым забралом, нагрудные пластины и кольчуги и были вооружены мечами и копьями, с ними было также три лучника — они уже натянули тетивы и держали стрелы наготове. Если бы тот, слева, выпустил стрелу, она бы пробила насквозь мою грудь и пришпилила бы меня к стоящему за моей спиной Али. От этой мысли меня бросает в дрожь, и в то же время я испытываю возбуждение. Рядом с чиновником возвышается на длинных костылях тот бродяга.

Эдди смотрит чиновнику прямо в глаза.

— По какому праву вы допрашиваете купцов с Востока, явившихся в Лондон по торговым делам?

— Посмотри на мой жезл и цепь, если не знаешь, кто я такой. Я олдермен Томас Джилпин, шериф мостовой стражи, и в мои обязанности входит подвергать аресту преступников и изменников, которые попытаются пробраться в город по этому мосту. Меня не касается, кто эти люди, но ты, Марч, отнюдь не восточный купец, ты — человек, объявленный вне закона актом парламента, и я требую, чтобы ты отдал свой меч и шел со мной.

Марч огляделся по сторонам, обернулся ко мне я увидела вспыхнувшую на его лице кривоватую усмешку, но глаза его сужены, он явно что-то обдумывает. Проследив за его взглядом, я увидела, что вокруг нас собирается толпа и глаза у многих лихорадочно блестят. Часть мужчин были вооружены, и они уже высвобождали мечи и кинжалы из ножен, кто-то целыми корзинами покупал яйца у толкавшихся тут же разносчиков. Эдди возвышает голос и кричит сильным, грудным голосом:

— Неужели вы допустите, чтобы на ваших глазах схватили Йорка, честного подданного короля Гарри, и потащили его в тюрьму? — Одним прыжком он взлетает в седло Генета и ловко выхватывает меч.

— Ни за что! — откликается человек, только что покупавший яйца. Он бросает разом три яйца, два из них попадают в шерифа, и толпа смыкается вокруг воинов, не давая им обнажить мечи. Лучники, правда, выпускают стрелы, но не в нас, а над головами толпы, желая не убить кого-либо из нападающих, а только напугать. Тем не менее одна стрела угодила в плечо женщине, высовывавшейся из окна второго этажа. Кровь и пронзительные вопли жертвы разъяряли толпу, все бросились вперед, Эдди во главе. Он наносит пару ударов мечом стражникам, один из них поскользнулся на валявшейся под ногами кожуре и упал, Эдди заносит меч, чтобы отрубить ему голову.

— Помилуйте, милорд! — кричит несчастный, пытаясь приподняться со скользких камней мостовой. — Я же не враг вашей чести, Богом клянусь!

Эдди приставляет острие меча к нагрудной пластинке этого воина и одним толчком снова опрокидывает его на спину. Понукая Генета, размахивая мечом над головой, он мчится дальше, по Бридж-стрит, опрокинув по дороге прилавок с рыбой серебряные блестки чешуи летят под ноги толпе.

Один из погонщиков, знавших, куда нам следует идти, проводил нас по Крукид-Лейн до Сент-Майкла, а оттуда к западной окраине Ист-Чипа. Эдди поджидал нас там, по-прежнему верхом на Генете и размахивая мечом над головой. Он помчался нам навстречу крупной рысью, прохожие кинулись врассыпную. Шерифа давно и след простыл.

Убрав меч в ножны, Эдди приветствовал нас широкой бесшабашной усмешкой. Он все еще был переполнен восторгом приключения, битвы. Перекинув ногу через седло, он соскользнул на землю прямо передо мной и, к возмущению всех, кто еще принимал меня за восточного монаха, существо мужского пола, крепко поцеловал меня в губы — правда, его поцелуй немногим отличался от прощального привета Лорда Джима. Крепко обхватив меня одной рукой за талию, Эдди прижал меня к себе, к холодной металлической кольчуге.

— Вот здорово! — воскликнул он. — Мне понравилось.

Я сделала три вывода из произошедшего: во-первых, мне это тоже понравилось; во-вторых, я убедилась, что Эдди Марч, при всей его заносчивости, еще мальчишка; в-третьих, мне показалось, что я уже когда-то видела все это или увижу вновь, словно в последние десять минут я пережила нечто постоянно возобновляющееся. Эту мысль я, однако, тут же отбросила, поскольку это было всего лишь обманчивое ощущение, иллюзия, жертвой которой легко может стать усталый, немного растерянный человек. Меня больше беспокоило в тот момент, что Эдди и сам пострадал в этой схватке: на левой руке, пониже локтя, там, где ее не прикрывала броня, виднелась довольно серьезная кровоточащая рана.

— Увы! — вздохнул Эдди несколько часов спустя. — Боюсь, я не сумею сделать то, чего бы мне больше всего сейчас хотелось. Дух мой жаждет, но плоть ослабела от этой чертовой царапины. — Он потянулся правой рукой через грудь — обнаженная, гладкая, как мрамор, грудь, каждая мышца, каждое ребро отчетливо проступает, но волос совсем нет, будто и впрямь этот торс из мрамора, — чтобы пощупать повязки на левой руке.

Я лежу рядом с ним на боку, слегка приподнявшись на локте. Свободной рукой я почти бездумно провела по его груди и животу. Эдди вздрагивает, кожа под моими пальцами слегка съеживается от прикосновения.

— Щекотно!

Наклонившись над ним, я решительно беру его за запястье — крепкое, твердое, с широкой костью запястье, — тяну его руку обратно ко мне, вкладываю свою ладонь в его, поднимаю их вместе к моему лицу, вдыхаю запах, исходящий от его пальцев, принимаюсь их осторожно и нежно сосать. Пальцы Эдди пахнут морем, у них вкус устриц, вымоченных в меду. Я лижу самую середину его ладони, чуть изгибая при этом свое бедро, затем возвращаю его руку туда, где она была прежде.

— Может, ты просто слишком много съел и выпил, — поддразниваю я его.

Мистер и миссис Доутри устроили нам поистине королевский прием. Ничего подобного на нашу долю не выпадало с тех самых пор, как мы покинули дворец калифа в Миср-аль-Каире. Дом олдермена, в нескольких ярдах от Ист-Чипа, на углу Сент-Климент-Лейн, оказался большим трехэтажным строением с высоким скатом крыши, крытой красной черепицей, и деревянными фронтонами. Олдермен с супругой ждали нас у двери, так что мне достались третий и четвертый поцелуй в губы за этот день (на том дело не кончилось). Я начала догадываться, что таков английский обычай. Через узкую, обшитую деревянными панелями прихожую нас провели в зал, занимающий почти весь первый этаж, если не считать кладовых они нужны и для домашних припасов, и для товаров.

Весь день мы ели, предавались различным развлечениям, занимались какими-то делами, приходили и уходили различные люди, в том числе явился врач, забинтовавший Эдди руку. Я не стала открыто возражать против тех идиотских средств, которые он рекомендовал для лечения по всем правилам медицины, и навязывать свои травы и мази, но, когда он наконец ушел, я изготовила питье, пустив в ход наши специи и кое-какие травы из огорода миссис Доутри. Этот напиток избавит Эдди от лихорадки и ускорит выздоровление.

В течение дня Эдди встречался с купцами. Партии Йорков требуются их денежки, а купцы, в свою очередь, рассчитывают на снижение пошлин и на отмену различных стесняющих торговлю предписаний, когда герцог Йорк взойдет на трон или, по крайней мере, в качестве регента отстранит от власти безумного, расходующего все деньги на свои фантазии короля и его злобную, как ведьма, королеву. Эдди не может осуществить переворот без денег; купцы боятся оказать ему поддержку, пока партия йоркистов не пришла к власти, ибо проявить сейчас симпатию к ним — значит буквально положить свою голову на плаху. И вот они сидят и торгуются, и Эдди щедро сыплет обещаниями, исполнить которые не в его силах.

Входит старик с развевающейся седой бородой, в огромной красной бархатной шапке, обмотанной длинным шарфом — шарф спускается ниже и укутывает также шею, ложится на черный бархатный плащ. Старик топочет ногами, сбивая с них снег, и отказывается раздеться, пока не выпьет горячего вина. Ему подносят кварту красного вина с гвоздикой и корицей из наших припасов и с кусочками сушеного яблока, затем он съедает половину подогретой лепешки и тарелку жаркого из кролика, откашливается и отфыркивается, точно кит, обильно сплевывая мокроту в камин. Он стоит прямо перед камином, лишая всех остальных права наслаждаться его теплом. Не обращая никакого внимания на Эдди, старик заговаривает с олдерменом Доутри.

— Чертова Ганза! — рявкает он.

— Верно, верно! — подхватывают остальные.

— Это уж чересчур! — продолжает он.

— Верно, верно! — твердят они.

— Знаете, что они на этот раз затеяли?

— Нет, расскажи нам!

— Английской тканью запрещено торговать к северу и востоку от Везера, если ее привезут не на ганзейском корабле.

— Да ты шутишь!

— Нет, не шучу. Я пристроил парнишку работать на кухне у одного из них, в Стилъярде. У него глаза и уши всегда открыты. Через пару дней об этом будет объявлено официально.

— Немецкие ублюдки, мать их!

— Что нам делать? Нельзя это так оставить. Они уже захватили рынки ткани в Антверпене, Брюгге и Кельне. Наше счастье, если на нашу долю останется хоть десятая часть торговли, — с этими словами Доутри обернулся к Эдди. — Вот видите? Будь у нас король как король, если б он жил в Лондоне или хотя бы в Вестминстере и держал все в своих руках, они бы не осмелились. Что бы вы сделали, будь вы королем?

Эдди ни минуты не сомневался.

— Я бы приказал лорду адмиралу вывести в море наш флот и потопить первый же ганзейский конвой, который осмелится приблизиться к нашим берегам, а сам бы тем временем пригласил этих ублюдков из Стилъярда на обед в Тауэр и не отпустил бы их домой, пока мы не придем к соглашению.

Именно такое заявление они хотели услышать.

Тут Али подошел ближе, покачиваясь и опираясь на свой посох, взял Эдди под локоток и что-то такое зашептал ему в ухо. К этому времени князь Харихара и Аниш уже покинули собрание и удалились в заднюю укромную комнатку дома. Там они засели, наполняя одну посудину за другой, а ведь я предупреждала их — нельзя пить некипяченую воду. Ладно, потом я накормлю их отварным рисом без всяких приправ, и пусть они пососут лимон. Выслушав Али, Эдди кивнул и вновь обернулся к купцам.

— Как же я сразу об этом не подумал, — сказал он, — ведь у лорда Уорика в Кале стоят восемь каравелл с пушками. Полагаю, он мог бы замаскировать их под пиратские суда и…

Переговоры продолжались до двух часов дня, затем миссис Доутри приказала подавать обед, и все гости принялись есть и пить, и это длилось до самого заката. Нас угощали жареным лебедем, осетриной и устрицами, марципанами из миндаля и сахара, только что доставленного на мавританском судне из Малаги, и все это мы запивали сладким вином из тех же краев. Посреди обеда Эдди слегка побледнел и на его лице выступил пот. Я посоветовала ему отправляться в постель, он было заспорил, но сдался, когда я пообещала подняться вслед за ним и убаюкать его.

И вот мы лежим рядом, и его человечек все растет, о, он уже совсем большой, он гордо вздымается над его животом, точно мачта корабля, он слегка покачивается так оно бывает у юношей, когда копье наливается кровью и вторит каждому удару сердца.

— Но я не могу спать с тобой! — жалуется он. — Чертова рука, я не смогу удержаться на тебе, я не смогу сделать, как следует!

— Как следует? — переспрашиваю я, умиляясь невинности этого семнадцатилетнего мальчика. — Что значит — как следует?

Я закидываю ногу ему на живот. Внутренняя сторона моего бедра влажно блестит при свете свечи, словно кожица спелого персика. Встав на колени над моим любовником, я прихватываю теми, розовыми губками кончик его петушка, опускаюсь пониже и вновь подымаюсь, дразня его, а затем вновь опускаюсь, принимая его в себя, — но он, дурачок, тут же выскальзывает, и мне приходится начинать все сначала.

Глава двадцатая

На следующий день лихорадка у Эдди усилилась. Не из-за наших любовных забав, смею вас заверить, а потому, что грязь и холод на этом жалком чердаке, куда нас запрятали, вызвали воспаление. Края раны слегка покраснели, оттуда начал выделяться желтый гной, а затем бесцветная слизь, Эдди жаловался то на жар, то на холод, сильно потел и ужасно мучился от жажды. Ему было так скверно, что миссис Доутри вообразила, что он заразился чумой, и хотела даже выгнать его из дома. Однако ей напомнили, что зимой, когда морозит ночь напролет, да и днем по большей части холодно, вспышек чумы не бывает. Как бы то ни было, Эдди промаялся три дня, и за это время никто больше не заболел.

Кстати, я догадалась, почему зимой не бывает чумы, только эти люди мне не поверили. Полагаю, чуму переносят мухи, а мороз убивает мух — вот и все.

Болезнь Эдди сделала наши любовные игры еще более увлекательными. Я раздевалась донага, согнувшись в три погибели, потому что балки нависали так низко, что даже мне, с моим ростом, невозможно было распрямиться, и ледяные порывы ветра, врывавшиеся в щели маленького окна, жалили меня, точно разъяренные насекомые, а затем я ложилась в постель и прижималась к горячему, раскаленному лихорадкой телу Эдди. Я все еще помню продавленные соломенные матрасы, покрытые сверху зеландской периной из гагачьего пуха, груду шерстяных одеял и шуб, уютную пещерку, наполненную запахами пота и семени, моих любовных соков и сладковатым, почти выветрившимся запахом мочи и кала. Ненадолго мы затихали, я опускала голову ему на плечо, из моего носа прямо на простыни бежала белая струйка, наше дыхание, смешавшись, поднималось облачком пара, и тусклый свет превращал его в нимб над нашими головами, а под крышей дома ворковали голуби — гули-гули, — и мыши шуршали за стенкой. Струйка из носа? Ну да, я простудилась. В этом холодном, влажном климате все хлюпали носами.

У миссис Доутри имелась и еще одна причина торопить Эдди с отъездом: он принадлежал к партии Йорка. Хотя горожане в большинстве своем держали сторону Йорка, в Тауэре стоял военный гарнизон под командой лорда Скейлза, верного королю. Скейлза и его солдат тут не любили, но если б он узнал, где прячется Эдди, и явился бы сюда с сотней солдат — а всего лишь семь кварталов Ист-Чипа отделяли нас от Тауэра, — он успел бы схватить Марча прежде, чем на выручку к нему поднялось бы ополчение горожан. Во всяком случае, миссис Доутри опасалась этого, и муж вторил ей.

Все остальные времени зря не теряют. Аниш и оба его секретаря, родом с Малабарского побережья, тощие, замученные службой юноши, слепнущие от работы над бухгалтерскими отчетами и к тому же переписывающие послания князя при тусклом даже в полдень свете, трудятся над деловыми бумагами, притворяясь, будто у них хлопот по горло, — на самом деле они вот уже в восьмой или девятый раз сводят баланс и опять находят какие-то ошибки. Князь молча восседает в большом кресле во главе стола, и это выводит из себя олдермена, поскольку вообще-то это его место. Олдермен барабанит пальцами по столу и таращится куда-то вдаль, пытаясь изобразить на лице благородную меланхолию. В действительности он просто охвачен страхом и к тому же страдает от хронического несварения желудка.

Я постаралась облегчить его страдания с помощью мятного настоя. Мяту я купила у аптекаря на Поултри-Лейн. Видели бы вы эту аптеку! По стенам развешаны чучела черепахи и небольшого крокодила, чьи-то мочевые пузыри, горсткой навалены какие-то семена, и все сплошь грязное. В Виджаянагаре такую лавочку закрыл бы санитарный контроль.

Миссис Доутри, столь радушно принявшая нас в день приезда, суетится по хозяйству ее работа состоит главным образом в том, чтобы школить прислугу, — и непрерывно бормочет что-то насчет патрулей, которые королева, конечно же, расставит по всей Уолтинг-стрит, к северо-западу от ее дома, и по Эрмин-стрит — это к северу, словно только этим путем мы и можем отправиться отсюда в те края, куда мы хотели попасть. Супруга олдермена никогда не выезжала из Лондона и даже не в состоянии представить себе место, чем-либо отличающееся от столицы.

Олдермен Доутри, виноторговец, занимающийся преимущественно сладкими испанскими винами, портвейном и малагой, не показывается из своей конторы, расположенной в задней части дома. По его поручению помощники то и дело бегают в гавань, провожают отплывающие суда и встречают вернувшиеся с товаром, а сам Доутри делает вид, что страшно занят и по этой причине вот уже третий день не покидает дом, но на самом деле он сидит взаперти, потому что не хочет повстречаться с другими олдерменами, а также с людьми, отвечающими за соблюдение закона в Сити. Они начнут расспрашивать его о нашем местопребывании, а лгать Доутри не умеет. Похоже, нам оказали гостеприимство в уверенности, что мы задержимся здесь только на одну ночь.

Среди слуг нашелся предатель — так оно всегда и бывает. На третью ночь стражники явились за нами, то есть за Эдди, и были прекрасно осведомлены, в какой комнате его следует искать. Мы слышали, как они топают по Ист-Чип, как раз в тот момент, когда мы…

— Эдди, — сказала я ему, — слышишь, как звенят уздечки и цокают копыта? Это солдаты.

Но он наконец-то сумел «сделать все как следует», то есть заставил меня улечься на спину и раздвинуть ноги, приподняв и согнув колени, а сам навалился на меня сверху, опираясь на ладони и локти, и давай толочь меня, двигаясь взад и вперед, точно пестик в ступке. Ни он, ни я не получаем от этого такого удовольствия, какое мы получали, пока этим занятием руководила я. Хорошо хоть, после того как мы дважды сделали это по-моему (двумя разными способами, разумеется), я осталась влажной и готовой принять его — по крайней мере, я не испытываю особого неудобства, но, должна сказать, если б не я сама позволила ему это, я бы назвала происходящее не совокуплением, а насилием.

На свою беду, я научила его сдерживаться как можно дольше, и теперь это может погубить нас обоих.

— Ну же, Эдди, — кричу я (а они уже стучат в большую входную дверь нашего дома), — кончай скорее!

Как видите, я научилась говорить по-английски не хуже местных.

— Нет, черт побери! — бурчит он. — Не позволю им меня торопить, — и продолжает все так же монотонно тыкаться в меня.

Грохот все отчетливее, все ближе. Они вошли в дом. Слышен грохот бьющейся посуды. Я догадываюсь, что с большого стола на пол слетело то мавританское блюдо, расписанное зеленым и лимонно-желтым орнаментом, которым так гордится миссис Доутри. Я знаю, что рачительная хозяйка не вынесет подобного ущерба и не станет рисковать прочими сокровищами. Сейчас она кивком головы указывает солдатам путь. Они уже топают по первому пролету украшенной резьбой лестницы.

Их отделяют от нас только два пролета более узкой лестницы первая часть ее выходит из квадратного отверстия в потолке первого этажа, второй пролет лестницы упирается в порог низенькой дверцы, открывающейся прямо в наш приют любви.

Бум-бум-бум — грохочут сапоги по лестнице. Бум-бум-бум стучится Эдди в меня. Голоса, грубые, хриплые, перемежающиеся кашлем, словно камешки перекатываются, слышны уже на втором этаже.

— Он там, милорд. По той лестнице. За той дверью, мать его!

Пауза, затем раздается другой голос, чуть картавящий нормандский выговор:

— Выходи, Эдди. Мы же знаем, ты здесь. Будь умницей, выходи.

— Этот ублюдок Джон Клифорд! — шепчет мне на ухо Эдди, а затем орет: — Поди к чертям, Клифорд! — И снова мне в ухо: — Этот ублюдок меня ненавидит. Он сам мне отрежет яйца, прежде чем передать палачу.

Но даже эта мысль не заставляет его остановиться.

— Эй, парень, неси топор! — раздается снаружи.

А рядом с моим ухом:

— Его отец погиб при Сент-Олбансе[20]. Он не любит Йорков. — Эдди продолжает свое дело, приговаривая: — Сейчас, сейчас.

Снаружи вопль:

— Гляньте там, у очага в большом зале! Топот ног, они бегут сперва вниз, затем снова вверх по лестнице.

— Дай сюда! — Удар, еще удар, деревянная дверь начинает поддаваться, щепки летят прямо мне в голову, на миг я успеваю заметить блеск врубающегося в дверь топора. Затем раздается вопль торжества. Вернее, два вопля.

Снаружи:

— Е-е-есть! Прямо мне в ухо:

— Е-е-есть!

Еще одна планка отлетает от двери. Эдди скатывается с меня, рывком поднимает меня с постели — оба мы наги, словно новорожденные, — хватает сундук, стоящий у изножья постели, и с силой бьет им в потолок. Вторым ударом он ломает стропило, и в дыру между двумя балками сыплется град черепицы. Сундук по-прежнему у Эдди в руках, он разворачивается и обрушивает его на человека, пытающегося прорваться сквозь образовавшийся в двери проем. Клифорд громко кричит и, судя по грохоту, падает с лестницы. Я слышу нежный, таинственный звон и понимаю, что сундук открылся и из него на Клифорда пролился золотой поток.

Эдди уже выбрался на крышу, он протягивает руку, чтобы увлечь и меня вслед за собой, хватает меня за голое предплечье, тащит. О Шива, как здесь холодно! Я скольжу по коньку крыши сидя на заднице, а Эдди едет вслед за мной и в какой-то момент чуть не обрушивается прямо на меня. Он помогает мне подняться на ноги, и одно мгновение я радостно вбираю в себя все это ночь и звезды, сотни крыш под нами, шпили, вознесшиеся к небесам, восходящую, почти уже полную луну, серебряную ленточку реки далеко внизу, нити дыма — не во всех домах успели погасить очаги. И вновь я чувствую холод, ледяная струя воздуха врывается в мои легкие, мороз ножом пронзает голые руки и ноги.

— Вперед!

Лондонцы до смерти боятся двух напастей — чумы и пожара. Из страха перед пожаром на стенах больших домов, стоящих в стороне от проезжих улиц, закрепляют лестницы, чтобы люди могли выбраться из окон, даже из окон верхних этажей, и добраться до земли. Ближайший к нам подоконник находится на пять футов ниже, а лестница еще на три фута ниже его. Эдди лезет первым, хватаясь окоченевшими пальцами за карниз, я свешиваю с крыши ноги, и Эдди помогает мне нащупать подоконник. Стена здесь грубая, шероховатая, она царапает мне грудь. Стопам щекотно. Окно окружает рама из кирпичей, и мне удается пальцами левой руки нащупать щель между ними.

Нужно спрыгнуть. Подо мной крыша пристройки, она плоская, а не сводчатая, как крыша главного здания. В этот момент происходит несколько событий.

С улицы через ворота, ведущие во двор, входит Али. Поглядев на нас единственным сверкающим в темноте глазом, он машет нам рукой и сворачивает в конюшню. Клифорд полагаю, это именно Клифорд появляется на крыше у нас над головой и вновь скрывается в доме. Он что-то кричит, но я не различают слов. Сейчас он бежит по лестнице, окликая солдат. Из конюшни выныривает Али, он ведет на веревочной уздечке Генета. Эдди, лишь мгновение поколебавшись, спрыгивает голой задницей на спину жеребцу. Генет встает на дыбы, но Эдди, повиснув у него на шее, ухитряется подобрать поводья. В проходе за спиной Али появляются солдаты. Али отступает в сторону, а Эдди, понукая коня коленями и пятками, гонит его прямо на стражников.

Грохот оружия и доспехов, стук копыт, высекающих искры из камней, безумное ржание — и лошадь со всадником растворяются в ночи, а солдаты лишь делают вид, будто пытаются их преследовать.

Али подходит поближе и смотрит на меня искоса, снизу вверх.

— Ты простудишься насмерть, — предупреждает он и здоровой рукой помогает мне слезть, придерживая меня своей изувеченной рукой, пока я не касаюсь носками холодных камней. Тогда он стаскивает с себя вонючую старую шубу и заворачивает меня в нее.

— И этого, мой дорогой Ма-Ло, вполне достаточно для одного вечера.

Я глубоко вздохнул и очнулся. Ума была праварассказ затянулся, но я был столь поглощен этими событиями восьмилетней давности, что перестал понимать, где я сам нахожусь. И вот я вновь оказался в саду Алисад все такой был,вот сидит сам Али, по другую сторону стола, в тени дерева. Кажется, он задремал. Слегка пошевелился, негромко выпустил газы, приоткрыл уцелевший глаз.

— Попроси Муртезу привести детей,обратилась к нему Ума.Мне пора идти.

Али позвонил в колокольчик. Слуга-нубиец явился на зов, выслушал приказание господина и удалился.

— Рада была посидеть с вами,произнесла Ума, вставая и наклоняя голову в прощальном поклоне.

Я поспешно вскочил.

— Потрясающе, замечательно, чудесно,забормотал я. — Вы еще… когда вы…

— Я вернусь, когда наступит пора снова вплести мою нить в повествование Али.

Она пошла прочьмимо украшавших сад флагов, мимо небольшого фонтана, распахнула резную сандаловую дверь, и по ту сторону сада я на миг увидел двух детишек, державшихся за большие черные ладони Муртезы. Нубиец передал мальчиков матери, идверь захлопнулась.

Мы долго молчали, потом я вновь глубоко вздохнул.

— Она рассказала хорошую историю, верно? — пробурчал Али.

— Да,подхватил я, но потом призадумался и спросил:И все это правда?

— Чистая правда. Почему ты вдруг засомневался?И приподнял бровь.

— Не знаю. Твою историю рассказывают несколько голосов. Сперва ты сам, потом письма князя и вот теперь Ума. Мне видится в этом какая-то уловка, вымысел.

— Вымысел? Что ты этим хочешь сказать?

Глава двадцать первая

Я еще раз огляделся по сторонам, присмотрелся к фантастическим драконам и прочим чудищам, украшавшим фронтон дома Али, и меня охватила дрожь. Хорошо, решил я, если число рассказчиков не превысит трех, я готов следовать за ним, но если явится еще и четвертый, если каждый из них сидит внутри другого, как в китайских коробочках… Я уселся поудобнее, потянул носом воздух, вспоминая запах духов, которыми пользовалась Ума.

— И что же ты сделал?напомнил я.

Али отпил глоток лимонада и поглядел на меня, заслонив лицо позолоченной чашей.

— Дорогой Ма-Ло, — негромко сказал он,вот уже десятый день ты приходишь послушать мою историю, но мне кажется, после столь занимательного рассказа Умы тебе вряд ли захочется вновь скучать со мной. Я не столь самонадеян, я понимаю, что мне недостает иприсущей ей красоты слога, и юного энтузиазма.

Я сообразил, что, усомнившись в подлинности этих приключений, я больно задел старика, и поспешил его уверить, что всецело поглощен его воспоминаниями и безусловно верю каждому слову.

— Что ж, хорошо.Али поставил чашу, вытянул ноги, подставляя их длинным косым лучам солнца, сплел здоровые и иссохшие пальцы на впалом животе и откашлялся.

— Я отнес бедняжку в дом,он продолжил рассказ точно с того места, на котором Ума остановилась,усадил ее в кресло перед огнем, расшевелил угасающие поленья, подбросил новые дрова в очаг и пошел за горячим питьем для нее. Когда я уходил, в главном зале в доме олдермена Доутри никого не было, за исключением двух лохматых белых собачонок, вечно шнырявших повсюду и норовивших почесать свои яйца о ноги всякого, кто имел неосторожность сесть рядом с ними, но, вернувшись с кружкой горячего вина для Умы, я застал там целое собрание. Похоже, всех разбудил этот переполох.

Князь Харихара занял большое кресло во главе стола, и олдермен, как всегда, разозлился, потому что это было его место. Князь был одет в ночную рубашку, отделанную кружевами, и в бархатный колпак, украшенный кисточкой, — и то и другое он приобрел в Венеции. Длинные черные волосы и лоснящиеся щеки так и блестели при свете масляных ламп. Рядом с князем Аниш трясся от холода, кутаясь в бобровую шубу. На другом конце стола билась в истерике миссис Доутри, а олдермен стоял рядом с Умой, повернувшись спиной к очагу. Он был сильно напуган и зол, но тем не менее украдкой поглядывал на Уму — хотя я укрыл девушку шубой, она ухитрилась распахнуться почти до груди. Мне очень хотелось рассеять сомнения старого дурака: дескать, да, так оно и есть, это женщина, и под шубой на ней ничего не надето.

Князь перехватил меня, когда я проходил мимо с чашей вина для Умы.

— Значит, Эдди Марч сбежал?

— Похоже на то.

— Он не вернется?

— Думаю, что нет.

— Марч не вернется! — завизжала миссис Доутри. — Если он здесь появится, нас четвертуют!

Она не могла понять наш разговор, но ей достаточно было услышать имя Марча.

Князь, не обращая никакого внимания на вздорную женщину, продолжал:

— Итак, Али, мы лишились проводника, который должен был указать нам путь на север страны.

Я выразил полное согласие со словами моего высокого повелителя.

— Мистер Доутри попросил нас покинуть его дом до рассвета. Весь вопрос в том куда нам идти?

Я расслышал в его голосе дрожь — усталость, тревогу, быть может, даже страх. Внезапно я понял, что силы князя на исходе: он оказался за тысячи миль от дома, лишился почти всех привилегий, привычных его сану, все вокруг казалось ему чужим и пугающим — люди и язык, погода и пища, а теперь он вдобавок связался с мятежником и заговорщиком. Сам-то я всю жизнь провел в дороге, и для меня не только Ингерлонд, но и Виджаянагара была чужой страной. Мне пришлось вспомнить об этом различии между мной и моими спутниками — ведь до сих пор князь Харихара и Аниш справлялись со всеми трудностями, теперь же они явно мечтали только об одном: вернуться к реке, переплыть на другую сторону моря и возвратиться домой, в тепло, покой, безопасность, исполненное достоинства существование.

Ума чихнула.

Я пустил в ход весь свой скудный запас английского языка, чтобы уговорить олдермена Доутри.

— Сэр, — сказал я ему, — нельзя требовать, чтобы князь и его свита покинули ваш дом до рассвета, однако, если вы предоставите нам отсрочку до вечера, я сумею найти в Лондоне людей, которые нас примут.

Он еще поворчал главным образом, чтобы угодить супруге и согласился, тем более что я предложил ему выкупить остававшиеся у нас специи и приправы, чтобы у нас были деньги на дальнейший путь. Олдермен предложил пятую часть их рыночной цены, но я, поторговавшись, выбил-таки треть их стоимости — сорок пять фунтов. Меня это устраивало: избавившись от тяжелой поклажи, мы могли нанять меньше мулов и меньше погонщиков и не так бросаться в глаза на пути. К тому же сорок пять фунтов — немалая сумма, нам бы хватило ее и на пищу, и на другие потребности в течение месяца, и у нас к тому же оставались маленькие мешочки с драгоценностями.

Но мне предстояло еще осуществить задуманный мной план, а Ума все еще сидела в зале, закутанная лишь в мою шубу. Хотя почти все присутствовавшие там знали, кем была Ума на самом деле, каждый из мужчин был убежден, что о ее тайне осведомлен только он, поэтому я счел полезным и впредь притворяться перед несведущими, будто она мужчина. Обменявшись с ней парой слов по секрету, я провел Уму по главной лестнице (ступени все еще были усыпаны разбитыми украшениями, обломками сундука и даже золотыми изделиями, которые никто не потрудился подобрать), а затем по маленькой лестнице на чердак, где она спала вместе с Марчем. Пока я любовался сквозь проделанную Марчем дыру в крыше рекой, серебрящейся под заходящей луной, извивающейся к югу, в сторону двойных башен Вестминстера, Ума сняла с себя мою шубу и переоделась в монашеское платье.

— Что ты собираешься делать? — спросила она. — Каких друзей надеешься здесь найти? — И, не дожидаясь ответа: — Не важно, я и сама знаю. Я пойду с тобой.

Усмехаясь, она натянула поверх монашеского одеяния красивую соболиную шубу, брошенную Марчем, а я надел свою меховую накидку из шкурок лисицы и мускусной крысы, все еще хранившую тепло и запах ее тела. Мы тихонько прошли через кухню и прилегавшие к ней помещения, через двор, вышли в ворота на улицу Ист-Чип, повернули направо на Кэндлвик, а затем миновали перекресток и вышли на Бадж-Роу. Впереди мы видели шпиль собора Святого Павла, высокую тонкую иглу с нанизанной на нее апельсинового цвета луной. Здесь мы свернули налево.

— Я знаю, куда мы идем, — промолвила Ума, сжимая мою руку. В ее голосе слышалось ликование.

— Да?

— Ты следуешь знакам.

— Каким знакам?

— Маленьким красным сердечкам. Она угадала. На каждом перекрестке или повороте красное сердечко, нарисованное, выведенное мелом или вырезанное из материи и подвешенное высоко на каком-нибудь здании, подсказывало мне, следует ли продолжать путь по прямой или же пора свернуть. Я бы не сумел разглядеть эти знаки в темноте, но я прошел по этому маршруту накануне, я всегда проводил подобного рода разведку, попадая в большие города, начиная с Венеции. Так мы с Умой продолжали путь, позади нас небо начинало уже светлеть, маленькие пташки в ветвях деревьев встрепенулись и запели, в отдалении лаяла собака. Мы свернули в боковую аллею, такую узкую, что по ней не проехала бы лошадь или даже ослик с тележкой. Мы покинули город торговли и политики, закона и порядка, общепризнанной религии и оказались в некоем параллельно существующем мире, в мире, где человек только и бывает самим собой, — в тайном мире братьев Свободного Духа.

На Нидлерз-Лейн мы нашли маленькую церквушку, зажатую между высоких домов — их верхние этажи нависали над ней. Это была церковь Св. Бенета, а рядом с ней церковь Св. Пан-краца. Вторая церковь тоже была маленькой, не больше того святилища слоноголового божества Ганеши, в котором я отдохнул в первый день пребывания в Виджаянагаре. Правда, выглядела эта церковь совершенно иначе.

Под полукруглой аркой, украшенной изображениями дьяволов и погибших душ, пряталась низкая двустворчатая дверь. Бронзовый, искусно сделанный молоток представлял собой руку, сжимающую мяч. Я трижды отрывисто постучал в дверь, а потом ударил еще один раз, посильнее. Мы прислушались. Пара черных крыс шуршала поблизости, не слишком напуганная нашим появлением. С той стороны двери кто-то отодвинул запоры — почти бесшумно, они были хорошо смазаны, — круглая ручка двери слегка повернулась. Мы не слышали шагов, петли не скрипели, деревянная дверь не царапала каменный пол.

— Истины нет, — произнес я.

— Все разрешено. — На пороге появилась фигура в монашеском плаще. — Входи, брат Исмаил, и пусть твой спутник тоже войдет.

Лампа в руках монаха на миг осветила квадратный неф церкви, через который он нас вел, тени заплясали на приземистых колоннах с резными капителями. Как я уже говорил, я побывал здесь раньше, при дневном свете, но в сумраке и отблесках огня примитивно изображенные, разрисованные яркими, без оттенков, красками бесы, сосущие собственные гениталии, казались еще омерзительней. Я в очередной раз подивился различию между символами этой религии и теми скульптурами и фресками, что я видел в Виджаянагаре. Там само тело казалось свободным и счастливым, здесь оно было уродливым и греховным… Но не будем вдаваться в рассуждения о религиозном искусстве. Хочу только отметить, что единственным образом, вызвавшим у меня приятные эмоции, было изображение Марии над алтарем в приделе церкви, куда увлек нас за собой наш проводник. У нее был прелестный рот, тяжелые приспущенные веки, наряд цвета морской синевы и серебряная корона. Богиня стояла на полумесяце, тонком, словно серп, и улыбалась всезнающей улыбкой — чувствовалось, что она познала в жизни больше, чем пожелает нам сообщить.

За кафедрой проповедника мы обнаружили винтовую лестницу, она уводила вниз, к деревянной двери, а за дверью открывалась крипта, то есть подвал под церковью. Большая крипта проходила под обеими церквями, ряды ничем не украшенных колонн, поддерживавших низкий сводчатый потолок, делили ее на несколько отсеков. В крипте находилось примерно три десятка гробниц, похожих на огромные каменные шкатулки. Алтаря здесь не было. Тут было прохладно, и, хотя воздух несколько застоялся, дурных запахов я не ощутил. В одном углу пристроилось семейство бродяг мужчина, две женщины, трое детей и собака. Они накрылись кучей тряпья и рваными шубами, стараясь согреться. Наш спутник уселся на одну из гробниц и поставил лампу на пол.

— Это брат Абрахам, — представил я его Уме, — брат Свободного Духа.

— Я знаю, — ответила она. — Я догадалась, что он брат Свободного Духа. — И она ласково улыбнулся Абрахаму. Откинув капюшон, монах показал приятное худое лицо с проступившими на нем морщинами — и от улыбки, и от аскетической жизни. Прямые поседевшие волосы обнажали лысину на макушке, так что брату Абрахаму не было нужды выбривать себе тонзуру.

Когда монах не улыбался, его лицо казалось строгим, даже скорбным, но улыбался он легко и открыто.

— Итак, — сказал он, откашлявшись, — какая помощь нужна тебе, брат Исмаил?

Я поведал ему то, о чем не стал рассказывать при первом визите, то есть о нашем намерении пробраться на северо-запад страны и разыскать Джехани, брата князя Харихары. Ума продолжила мою повесть, сообщив о том, как нашего проводника Эдди Марча чуть было не схватили стражники королевы во главе с лордом Клифордом, но ему удалось бежать, и враги не сумели его разыскать, однако теперь хозяин того дома, в котором мы остановились, и его супруга боятся, что люди короля в любой момент могут возвратиться, и потому они хотели бы немедленно снарядить нас в путь.

Абрахам покивал головой, в задумчивости помял двумя пальцами верхнюю губу.

— У нас есть брат родом с северо-запада, — сказал он, дослушав наш рассказ, — его зовут Инек, он странствующий рыботорговец и до полудня работает на Рыбной верфи в конце Паддинг-Лейн, неподалеку от Биллинсгейт. Я пошлю человека к нему домой и попрошу, чтобы его жена направила его к нам, как только он вернется. Это вам подходит?

Мы с Умой переглянулись и пожали плечами.

— Почему бы и нет?

До встречи с рыботорговцем не было никакого смысла возвращаться в Ист-Чип, поэтому мы приняли приглашение брата Абрахама и оставались в крипте до прихода Инека. Само собой, беседа наша перешла в обсуждение духовных материй. Абрахам был одним из адептов учения о жизни, и ему очень хотелось как можно больше разузнать о Виджаянагаре, показавшейся ему, судя по нашим описаниям, небесным градом. Все, что он узнавал о родине Умы, укрепляло его в той изнурительной повседневной борьбе, которую приходится вести всякому, отказавшемуся от официальной веры своей церкви и своей страны. А нам с Умой очень хотелось услышать о том, что означает подобный отказ в Ингерлонде.

— Али, о чем идет речь?не выдержал я.

— Мой дорогой Ма-Ло, разве мы еще не говорили о трех великих орденах свободных людей?

— Понятия не имею, о чем ты говоришь. Какие три ордена?

— Братья Свободного Духа, ассассины, то есть избранные представители исмаилитов[21] и суфистов[22], и, наконец, душители-таги.

— Я слыхал об ассассинах и тагах и догадывался, что ты симпатизируешь ассассинам, а то и принадлежишь к их числу. Но послушать тебя — так речь идет о каком-то всемирном заговоре.

Али весело рассмеялся.

— Это совершенно немыслимо. Главный принцип всех трех орденовполная свобода каждого члена. Только одно правило обязательно для всех: если ты встретишь человека с таким же образом мыслей, ты должен ему помочь. Заговорщикам нужны правила, планы, послушание, а мы более всего на свете ненавидим необходимость подчиняться.

— Я все равно ничего не понял, так что лучше вернуться к твоей повести. Ты остановился на том, как ты спросил Абрахама о делах его ордена в Ингерлонде.

Плоховато, — вздохнул Абрахам, пытаясь поудобнее устроиться на холодном камне. — Почти во всех краях страны нам пришлось уйти в подполье. Слишком многих за последние полстолетия инакомыслие привело на плаху и костер. И все же есть немало людей, придерживающихся убеждений Джона Уиклифа[23], хотя они и не следуют, как мы, по указанному им пути и не исповедуют открыто свою веру, как делали их отцы и матери. Любой проповедник-лоллард[24], стоит ему произнести речь на церковном дворе, у ворот города или даже на рынке, привлечет толпу слушателей и возбудит в них желание, если не готовность, подняться против короля и епископов, подобно Уоту Тайлеру, Джону Боллу, Джеку Строу и Джону Кэду и тем тысячам, что следовали за ними.

— Насколько же далеко готовы они пойти по пути Свободного Духа? — спросила Ума.

— Не слишком далеко. Речь пока идет лишь о том, чтобы здраво судить о доктринах церкви. Многие отрицают присутствие Иисуса в причастии, говоря, что Бог не может превращаться в пищу, доступную для собак и крыс. Они начинают догадываться, что право священников торговать прощением грехов противоречит Писанию, и сама идея Чистилища, откуда богатые люди могут выкупить свои души, заказав какое-то количество месс, отвратительна и противоречит разуму. Люди говорят, что целибат[25] священников и монахов порождает противоестественные грехи, а монахини прибегают к абортам и детоубийствам. Самые решительные считают злом любую войну, называя ее убийством и грабежом бедных ради славы королей. Изготавливать оружие тоже дурное дело.

— Но это лишь отрицание, отказ, — воскликнула Ума. — А чем они собираются заменить все это?

— Некоторые рассуждают и об этом — у себя дома, в компании двух-трех ближайших друзей. — Если Абрахама и удивила настойчивость Умы, он ничем этого не показал, разве что голос его сделался еще мягче, словно он пытался успокоить девушку. — К примеру, они отвергают брак не из похоти и распущенности, как твердят наши враги, а потому, что с женщинами нельзя обращаться как с собственностью или скотом; они говорят также, что собственность должна стать общей, а законы и обычаи пусть устанавливает общий совет, а не прихоть королей, лордов и епископов.

— Какие сословия поддерживают братьев Свободного Духа?

— Это могут быть люди всех сословий, от пахаря и дворянина — и вплоть до лорда. Восемьдесят лет назад Джон Гонт, прадед нынешнего короля, правивший тогда страной в качестве регента при короле Ричарде, заступился за Джона Уиклифа. Другой лорд — Кобем, или сэр Джон Олдкасл, так он звался до женитьбы следовал учению лоллардов, но сорок пять лет назад его сожгли по приказу отца нынешнего короля. Хуже того, власти представили его пьяницей, трусом и негодяем. Ему дали прозвище Фальстаф, и после смерти он сделался всеобщим посмешищем.

На миг печаль омрачила лицо монаха, и он продолжал свой рассказ:

— В нынешние времена мы почти ничего не можем достичь. Все дело в постоянных раздорах и войнах между могущественными лордами. Сто лет назад нашу страну посетила чума, людей осталось немного, едва хватало крестьян для обработки земли, так что заработки повысились, а цены на хлеб упали. Лорды теперь норовят захватить чужие владения, и, вместо того чтобы обсуждать дела в парламенте и служить королю, они воюют. Крепкий мужчина может получить неплохое жалованье, если поступит на службу к тому или иному господину, в случае победы он может рассчитывать на хорошую поживу, на свою долю в выкупе, полученном за пленников, на награду, а то и на собственный клочок земли, а если он окажется среди проигравших, он спасется бегством и будет дожидаться другого раза. Из-за этих войн закон и гражданский порядок сохраняются разве что в Лондоне и еще в нескольких больших городах. Получается, что людям нет причин восставать против общественного уклада, они могут получить всевозможные выгоды от царящей ныне примитивной и жестокой анархии какой же смысл стремиться к той более возвышенной и благородной анархии, что мы проповедуем, и рисковать жизнью ради нее?

Так мы продолжали беседовать, пока не прошли последние мрачные и темные часы перед рассветом, пока не взошло солнце и мы не услышали звуки пробудившегося города, отнюдь не напоминавшего град небесный: стук подков, блеяние овец, ведомых на заклание, скрип тележных колес, вопли уличных разносчиков и прочая суета этого уродливо разросшегося города, этого гнойника, в самом центре которого мы оказались.

Брат Абрахам как раз принялся объяснять нам, насколько чтимым является место, где мы укрылись: одна из сдвоенных церквей была построена во славу мальчика-святого Панкраца, и его палец хранился здесь в реликварии. Он сказал также, что эта церковь — первая из освященных в Альбионе святым Августином, а стоит она на месте древнего храма — этот храм существовал еще прежде Юлия Цезаря, выстроившего лондонский Тауэр. Насколько Абрахаму известно, храм заложил легендарный бриттский король Луд, который начал строительство английской столицы и на самом деле был не королем, а речным божеством.

Семейство нищих, переночевав в крипте, поднялось на ноги, и все они молча, тихонько пошли прочь — сперва мимо нас, затем по каменным ступеням к двери. Я смог рассмотреть их вблизи, когда их тела и лица не скрывали лохмотья и выношенные одеяла, и по смуглой коже — гораздо темнее моей, почти коричневой, как у Умы признал в них цыган. Куда подевался остальной табор, почему эта семья отделилась от него?

Снаружи шум становился то громче, то тише, по мере того как люди там, наверху, распахивали дверь церкви и входили, чтобы помолиться перед образом в боковом приделе, перед Марией, Матерью, Изидой, Иштар, Парвати, а мы, укрывшись под каменным полом церкви, продолжали свой разговор в ожидании Инека — рыботорговца. Вернувшись к той теме, которая более всего занимала наши мысли и чувства, к разговору о совершенном обществе, Абрахам принялся вспоминать об Ингерлонде, каким он был до вторжения нормандцев — сельская страна, примитивная жизнь, но столь же счастливая, столь же благословенная, как тот Небесный Град, о котором мечтали все мы и который воплотился в Виджаянагаре подобно тому, как в императоре и императрице воплотились божества Вишну и Парвати.

Мы сравнили также те пути, по которым к нам и к известным нам посвященным пришло сокровенное знание, и убедились, что пути эти весьма различны и начала их совершенно не схожи друг с другом.

Глава двадцать вторая

В Ист-Чипе меня дожидалось письмо:

«Али,

сегодня утром после твоего ухода олдермену Доутри нанес визит лорд Скейлз, комендант Тауэра, пожилой человек крепкого сложения, явившийся в сопровождении отряда солдат. Он предложил Анишу, немногим оставшимся у нас слугам и лично мне более удобное помещение, чем то, которым располагает олдермен, — в Тауэре (оказывается, это не только крепость, но и королевский дворец).

Он был разгневан тем обстоятельством, что мы пользовались в Кале гостеприимством Ричарда Невила и Эдуарда Марча и вчера вечером способствовали бегству Марча. Однако я напомнил ему, что Аниш и я сам принимали участие во всем этом лишь постольку, поскольку доверялись единственному из наших спутников, имеющему какое-то представление об Ингерлонде, то есть тебе. Полагаю, он понял меня.

Мы не пропадем: у нас остались деньги после продажи товаров и в тайнике скрыто еще немало драгоценных камней. Кое-что я оставляю тебе под моим матрасом в надежде, что ты используешь их на благо нашей экспедиции, цели которой тебе хорошо известны. Советую тебе, однако, оставаться среди приверженцев Йорка, так как люди короля будут теперь считать тебя своим врагом.

Не сомневаюсь, что мы встретимся вновь при более благоприятных обстоятельствах. Прими мои наилучшие пожелания и передай мою глубочайшую признательность (это слово было решительно вычеркнуто и заменено на «уважение») своему достопочтенному спутнику.

Харихара, Виджаянагары, двоюродный брат и полномочный представитель Его Небесного Величества Императора Малликарджуны».

Эти строки управляющий князя Аниш успел набросать на обороте старого счета — только такой клочок бумаги олдермен и сумел разыскать по его просьбе в те несколько минут, которые лорд Скейлз предоставил моим друзьям на сборы, прежде чем отвести их в Тауэр.

Стараясь не прислушиваться к воплям миссис Доутри, желавшей как можно скорее прогнать нас из своего дома, я обернулся к брату Абрахаму, сопровождавшему нас из церкви Сент-Панкрац в Ист-Чип и принялся расспрашивать его.

— Можно ли вытащить их из Тауэра?

— Нет, — отвечал он. — Оттуда никому не удастся ускользнуть без сговора со стражниками.

— Со стражниками? Так Тауэр не только дворец, но и тюрьма?

— Да. Преимущественно для государственных преступников.

— Значит, князь и Аниш находятся в смертельной опасности?

Абрахам задумался, по привычке поглаживая верхнюю губу.

— Пока нет. Королевская партия надеется извлечь из них какую-нибудь выгоду, — решил он наконец. — За них, конечно же, можно получить выкуп или попытаться обменять их на тех, кто попал в плен к йоркистам. Может быть даже, используя их как заложников, Ланкастеры рассчитывают начать прибыльную торговлю специями и драгоценностями. Живые они гораздо полезнее им, чем мертвые. Скорее всего, им даже предоставят достаточно удобное помещение.

— Так что же нам делать?

— Гораздо большей опасности подвергаетесь вы с Умой. Это вы помогли Марчу бежать, а поскольку вы всего-навсего слуги, ваша жизнь никакой ценности не представляет. Королева беспощадна, она с наслаждением уничтожает своих врагов. Чтобы угодить ей, лорд Скейлз прикажет четвертовать вас на площади.

Я с содроганием припомнил изуродованные, выпотрошенные тела, развешанные над воротами Лондонского моста.

— Вам нужно как можно скорее покинуть город. Выйдите из Лондона по Уолтинг-стрит и направляйтесь в ту часть страны, где держатся йоркисты. Инек проводит вас. Но вам нужно как-то загримироваться, иначе вам не выбраться.

— Загримироваться? Но как?

— Можно… можно покрасить лица в белый цвет.

Вопли миссис Доутри сделались совершенно невыносимыми. Мне пришлось заткнуть уши, чтобы избавиться от этого шума. Пробравшись таким образом наверх, я прошел в комнату, принадлежавшую прежде князю Харихаре и Анишу, покопался в матрасе и под матрасом и был вознагражден за свои поиски — извлек два кожаных мешочка, затянутых тонкими шнурками, каждый размером с кулак. Когда я легонько встряхнул свою находку, послышался негромкий перестук, словно там были маленькие камешки. Ощупав первый мешочек, я догадался, что в нем лежат два больших корунда с острыми пирамидальными краями. К чему они нам? Эти огромные, безупречные по окраске камни были достойны монаршего скипетра. Они стоили гораздо больше, чем кто-либо в этой стране мог заплатить за них, и уж конечно гораздо больше, чем могло нам с Умой понадобиться. Потом я подумал, что князь Харихара все рассчитал: ему придется предстать перед вельможами, творящими закон и беззаконие в этой стране, перед королевой, ревниво относящейся к своим правам и привилегиям, и, скорее всего, он бы лишился этих камней, получив взамен ничтожную сумму. Доверив их мне, он знал, что я сохраню драгоценности и расстанусь с ними только в случае крайней необходимости.

Я засунул мешочки с драгоценностями поглубже в набедренную повязку (я по-прежнему носил ее под накидкой и шубой) и поспешил вниз. Инек, торговец рыбой, уже пришел и как раз занимался Умой: он намазал ей лицо смесью свиного сала и мелкой известковой пыли, так что прекрасное лицо превратилось в маску ярмарочного шута. Я хотел было возразить, что подобная внешность будет привлекать всеобщее внимание, но тут Абрахам, резко втянув в себя воздух, словно человек, внезапно озаренный прекрасной догадкой, подступил к Уме и подолом своей одежды размазал слой грима по ее лицу: из-под тонкой белой пленки проступила кое-где бронзовая кожа.

— Вот так! — воскликнул он. — Так гораздо лучше. Ее примут за прокаженную.

Инек радостно кивнул в ответ и с энтузиазмом принялся за дело. Теперь он работал аккуратнее, добиваясь нужного эффекта.

Инек не умел говорить. Это был невысокий, кругленький человечек лет сорока, почти лысый, с густыми черными усами и колючей щетиной на подбородке. Абрахам рассказывал нам, что Инек онемел еще в детстве, тридцать лет тому назад, когда на его глазах привычными в этой стране варварскими методами умертвили родителей, казнили их за то, что они укрывали у себя какого-то еретического проповедника. В те времена, после того как сожгли на костре лорда Кобема, по всей стране прошли гонения на инакомыслящих.

Достопочтенное товарищество рыботорговцев приняло сироту на свое попечение и позаботилось о том, чтобы мальчик освоил ремесло в одном из цехов. Из соображений безопасности сына казненных отправили в Лондон не стоило оставлять его в той северной рыбацкой деревне, где работали его родители. Инек оказался хорошим учеником, он быстро научился высматривать подходящий товар и заключать выгодные сделки с подплывавшими к Рыбной гавани рыболовами, сразу же отличал несвежую или несъедобную рыбу, и его осведомленность по части рыбы, водившейся в Темзе и Северном море, можно было смело назвать непревзойденной. Кроме того, Инек с необычайной ловкостью управлялся с большим ножом треугольной формы — его употребляют для разделки крупной рыбы. К сожалению, немота помешала Инеку сдать установленный экзамен и сделаться полноправным членом гильдии, поэтому он оставался наемным работником. То ли он был недоволен такой участью, то ли унаследовал строптивый характер от родителей так или иначе, Инек не прижился в Лондоне, весьма дорожил своей независимостью и переходил из одной английской гавани в другую, прислушиваясь лишь к собственному настроению. Он всегда был готов помочь всякому, в ком видел отщепенца, парию, гонимого или еретика, подобного его родителям.

Куда бы Инек ни направлялся, он повсюду носил с собой длинные, до блеска начищенные ножи, орудия своего ремесла. Кроме того, треугольного, у него еще имелось закаленное лезвие длиной примерно девять дюймов, цвета изморози, истончившееся до толщины травяного листа — бывают травы, от одного прикосновения к которым на ладони выступает кровь.

— Он отправится с вами куда угодно, лишь бы к Пепельной среде оказаться неподалеку от свежей рыбы, — сказал Абрахам.

— Что такое «Пепельная среда»? — спросил я.

— Начиная с этого дня никто не будет есть мясо одну лишь рыбу. Для рыботорговцев пост — лучшее время в году. Они хорошо зарабатывают в эти сорок дней. Когда наступит Пепельная среда? До нее осталось десять дней. В пост Инек может просить за работу три пенса в день, если не больше.

Вот что я могу поведать тебе об Инеке, который намазал Уме и мне лицо и открытые части тела салом и мелом, чтобы превратить нас в прокаженных. Наша темная кожа, проступавшая там и сям, должна была изображать пятна, страшную примету этого недуга.

Нам требовались еще кое-какие детали, чтобы достоверно сыграть свою роль. Закон предписывал прокаженным ходить повсюду с деревянной трещоткой. Это небольшой ящичек, внутри которого находится неплотно прикрепленная планка.

Если потрясти это устройство, раздается громкий треск. Таким способом больные оповещают всех встречных, чтобы те избегали соприкосновения с ними и возможного заражения. Инек купил нам трещотки в небольшой лавочке возле Лудгейта, у подножия холма, что между воротами и мостом через Темзу. То была странная лавочка, тесное логово, заваленное стульями, кастрюлями, разбитой утварью, никуда не годным оружием там было все, что могло бы понадобиться человеку, но по большей части уже превратившееся в хлам, за исключением трещоток, которые как раз оказались вполне исправными.

Мы скоро оценили гениальную идею Абрахама: как только кто-нибудь приближался к нам, достаточно было пару раз тряхнуть трещоткой, чтобы этот человек поспешно удалился. Мы обнаружили также, что в облике прокаженных можем довольно легко найти себе убежище на ночь: специально для прокаженных на окраинах городов и даже многих больших деревень отводились так называемые лазареты. По большей части это были сараи, рассчитанные на десяток прохожих, которые могли бы устроиться вповалку на полу. Возле такого барака выделялся клочок земли для огорода с овощами, стояли клетушки для домашних животных. Были здесь и могилы, поскольку прокаженные должны были сами хоронить своих мертвецов.

Мы не боялись останавливаться в таких местах, поскольку большинство лазаретов пустовало, если же какой-нибудь оказывался занят, мы устраивались на свежем воздухе или шли до следующей деревни и там находили пустой сарай. Мы пытались расспросить Инека, зачем понадобилось столько лазаретов, если прокаженных в Англии почти нет. Инек умел довольно красноречиво объясняться с помощью жестов и мычания, однако этого хватало лишь для обсуждения простых повседневных дел, когда же от него требовались какие-то рассуждения, его немота и наше недостаточное знание английского языка становились непреодолимым препятствием. Он изо всех сил старался что-то нам объяснить, но я не уверен, точно ли мы его поняли. Через несколько месяцев я задал тот же вопрос ученому монаху, но даже этот эрудированный человек отвечал с неуверенностью — это лишний раз подтверждает, что в пору гражданских раздоров и беззакония человеческая память ослабевает и прерывается связь между поколениями. Монах сообщил мне, что число прокаженных пошло на убыль еще до его рождения, а к тому моменту, как он достиг юности, их почти не осталось в стране, и он полагал, что причиной тому была чума — ведь прокаженные оказались первыми жертвами этого недуга, унесшего каждого третьего жителя Англии.

Инек торопился проводить нас на западное побережье Британии до наступления поста, чтобы самому успеть наняться в работники к какому-нибудь рыботорговцу и заработать достаточно денег, ему предстояло еще содержать семью на протяжении не столь доходного для его ремесла лета, когда рыба быстро портится и любители этой пищи предпочитают употреблять ее копченой, сушеной или соленой, а не в свежем виде. Именно по этой причине мы продвигались не на север, а на северо-запад.

Я не собираюсь утомлять тебя, дражайший Ма-Ло, подробно описывая каждый день этого странствия, однако мне хотелось бы особо рассказать о школе, мимо которой мы проходили однажды, потому что именно тогда мы вполне убедились в сумасшествии царствовавшего монарха. Возле большой деревни, посреди заболоченной поляны (в ту пору года часть ее была покрыта водой, а другая часть льдом) мы увидели два высоких здания из красного кирпича. Оба строения имели форму квадрата, причем южная сторона одного из них, та, что ближе к реке, предназначалась под церковь, однако не была еще завершена.

Мы прошли по дороге вдоль этого здания. Дорога, хорошо утоптанная, явно часто использовавшаяся, была, однако, крайне неприятна грязный, смерзшийся в комья снег смешивался под ногами со столь же твердыми комьями глины. У реки росли ивы, вздымавшие к каменному небу короткие, обрубленные ветви, словно сжатые в гневе кулаки. На дальнем берегу, по ту сторону широкого, полноводного, медлительного темно-серого потока мы разглядели еще одну деревеньку, жавшуюся к замку. Замок показался нам даже издали довольно большим, его толстые приземистые башни своими пропорциями напоминали барабан. Над рекой тянулась стайка ворон. Имелся тут и мост, но нам не хватило времени, чтобы проверить, насколько он исправен.

Из церкви доносился скорбный напев. Голоса взмывали высоко, тянули бесконечно одну ноту, похожую на плач, на завывание больной или покинутой женщины. Мы остановились, прислушавшись из любопытства, но тут из-за угла выскочила стайка мальчишек их было по меньшей мере два десятка, все в черных бархатных одеяниях и таких же шапочках на голове, на плечах — белые отложные воротники. Юноши устремились прямо к нам.

— Смотрите, ребята! — выкрикнул один из них, худощавый, но высокий парнишка лет пятнадцати. — Трое прокаженных.

Как и большинство других людей, встречавшихся нам по пути, он принял за прокаженного также и Инека — за человека, заболевшего сравнительно недавно и потому не имеющего таких отметин, как у нас с Умой. Ведь здоровый человек не стал бы водить компанию с прокаженными, рискуя заразиться.

— Эй! — заорал мальчишка. — Убирайтесь отсюда, а то вам не поздоровится. Ну же, пошли прочь!

Мы не сразу разобрали его речь, а потому не успели подчиниться его приказу, и этот парень, подхватив с земли пригоршню снега с грязью, слепил тугой комок и бросил в нас. Не иначе, он долго тренировался в искусстве бросать мячи, ибо угодил мне прямо в лицо. Не думая о последствиях, я поднял посох и двинулся к нему. Ума попыталась остановить меня, но тут другой мальчишка из-за спины первого запустил снежком в Уму. Я еще больше разъярился и ринулся вперед.

Сперва мне показалось, что мой юный противник обратится в бегство, но все это происходило на глазах его приятелей, и перед ними он не мог показать себя трусом. Вместо того чтобы удрать, он слепил еще один ком грязи и бросил в меня. Этот снаряд (должно быть, внутри него были также мелкие камушки) угодил мне в грудь как раз в тот момент, когда я переходил большую замерзшую лужу. Я поскользнулся и рухнул на спину, да так сильно, что чуть дух не испустил. И тут все эти юные хулиганы (я слышал, в Англии принято именно так называть распущенную молодежь) поспешили вслед за вожаком, и на всех нас обрушился целый град снежных и глиняных комьев. Ума и Инек могли бы спастись бегством, если бы я не упал, а теперь самые отважные из этих наглецов подобрали палки и принялись тыкать ими в меня. Стоило мне подняться на ноги, как они, подцепив меня палками под колени, вновь опрокинули меня на снег и глину. Все это время они не переставая визжали: «Получи, грязный старик! Подымайся, мешок с костями, пошел отсюда! Э, да он темнокожий, цыган какой-то. Эти грязные твари переносят болезни!» Они выкрикивали оскорбления высокими, пронзительными голосами, сливавшимися с заунывным пением, по-прежнему доносившимся из церкви.

Что ж, в конечном счете никто не пострадал. Мальчишки гнали нас, как овчарки гонят непослушных овец, когда же мы отошли подальше от их школы, они повернули назад. Мы осмотрели друг друга, убедились, что комья глины и палки не нанесли нам серьезных увечий, перевели дух и слегка успокоились.

Так вот, Ма-Ло, в этом малоприятном приключении также была своя поучительная сторона, правда, мы с Умой узнали об этом лишь впоследствии. Это заведение и впрямь было школой, причем довольно необычной, предназначенной для лучших людей страны (как я уже говорил, они судят о человеке исключительно по его происхождению). Низшие слои общества сюда не допускались. Детей знати отрывали в нежном возрасте от их родителей и принуждали проводить в этой школе большую часть года. Все они спали вместе в большой спальне, младших учеников заставляли прислуживать старшим, превращая их попросту в рабов, причем и старшие ученики, и наставники часто избивали новичков, а также подвергали их всевозможным надругательствам, в том числе и насилию. Повторяю это была школа. Не тюрьма, не казарма — школа! И что самое удивительное это заведение основал и содержал на свои средства не кто иной, как король, и он полагал, что здесь отпрыски благородных семейств научатся этикету и разным наукам и сумеют помочь ему в управлении страной. Как я уже говорил, это стало для нас первым, но отнюдь не последним свидетельством слабоумия этого монарха — нам еще многое предстояло увидеть. И хотя вроде бы это нас лично не касалось и от нас не зависело, я порадовался, что мы выбрали верную сторону в междоусобной борьбе и сделались союзниками тех людей, которые собираются лишить короля если не короны (к короне они относятся крайне суеверно, полагая, что дать или отнять ее может лишь Бог), то, по крайней мере, королевских прав и привилегий.

Река, изгибаясь, повела нас на северо-запад. Вскоре мы добрались до небольшого города Марло. Да, очень похоже на твое имя, мой дорогой Ма-Ло, и я отнюдь не выдумываю. Внимательно осмотрев дорожный указатель, Инек внезапно принял решение свернуть в сторону Оксфорда. Он пытался объяснить нам, зачем ему это понадобилось, но мы не разобрали ни его жестов, ни мычания. Так или иначе, дорогу выбирал он, а мы согласились с тем большей готовностью, что тем самым удалялись от реки и продвигались ближе к северо-западу, а ведь нам именно это и требовалось.

Еще день мы шли по горам и через леса, а потом внезапно картина местности изменилась и с крутого холма нам вновь открылся вид на широкую долину реки. Это была все та же Темза, она, по-видимому, уклонялась сперва к юго-западу и, сделав петлю, поворачивала на север, а мы двигались как бы внутри этой дуги. Вдали в лучах золотого вечернего света, расходившихся веером из-под низко нависающих туч, мы увидели город, весь состоявший из башен и шпилей. Он словно висел в воздухе, в струях поднимавшегося от реки тумана, он походил на сказочный сон о потерянном рае. И тут солнце зашло, и башни и шпили сделались черными тенями в глубине серого сумрака.

Ума крепко сжала мою руку изувеченную ладонь, на которую она всегда опиралась в пути.

— Красота и уродство всегда идут рука об руку, — пробормотала она, и я кивнул в ответ. Мы начали спускаться в долину.

Глава двадцать третья

Весь день ушел на спуск с холма, город то и дело появлялся перед нашими глазами, маня, словно призрачное видение, а когда мы вышли на равнину, мы почувствовали, что началась весна. Снег таял, вода потекла узкими журчащими ручейками, запели птицы, вскоре у корней тонких, стройных деревьев с серебристой корой мы обнаружили крошечные цветы в форме колокольчиков. Дорога становилась все грязнее, ноги увязали, слышался неприятный хруст еще сохранившейся тоненькой ледяной корочки. Мимо пробегали олени, небольшие, красновато-коричневые, с белым брюхом и короткими рожками, похожие на обитателей наших горных лесов. Глядя на них, я впервые с того момента, как мы покинули Лондон, вспомнил про князя Харихару с его охотничьим снаряжением и принялся гадать, какая судьба постигла его коллекцию стрел и арбалетов. Я попытался вспомнить, как весь этот багаж сгружали со спин усталых мулов у дома олдермена Доутри, но мне так и не удалось восстановить в памяти эту картину. Должно быть, решил я, арбалеты все-таки удалось доставить к дому олдермена и их куда-нибудь спрятали до поры до времени например, в погреб.

Олени беззаботно играли, пока не почуяли наш запах, а почуяв его, исчезли точно по волшебству, совершенно беззвучно. Сомневаюсь, чтобы князю удалось поразить их стрелой. Мы видели в отдалении также кабанов, они рылись в листьях и желудях, устилавших землю у корней более крупных и мощных деревьев. Кабаны показались мне легкой добычей.

Подойдя к реке, мы наткнулись на первые признаки человеческого присутствия, хотя на мой взгляд, как и на взгляд Умы, эти хижины годились разве что для домашнего скота. Круглые постройки из переплетенных ивовых прутьев, щели промазаны грязью, заткнуты соломой и — уверен, что я не ошибся, — высохшим навозом, крыши из сухой травы. Только в самой середине такого, с позволения сказать, дома человек мог бы выпрямиться во весь рост. Посреди крыши каждого дома было отверстие, из которого выходил голубоватый дымок. Дым был достаточно благоуханным и наполнял воздух вполне аппетитными ароматами но каково же постоянно вдыхать этот дым, жить в нем!

Однако большинство англичан не располагает иным жилищем, поскольку те, кто не пожелал с готовностью принять нормандское завоевание, превратились почти в рабов.

Днем дорога вновь привела нас к реке. Вдоль змееобразно извивавшегося русла реки росли невысокие, клонившиеся к воде деревца, их тонкие ветви были срезаны, и от стволов отходили лишь неуклюжие, похожие на культи обрубки. Тонкие прутья ивы находят здесь множество применений: из более крупных плетут и стены домов, и изгороди, тонкие идут на корзины.

Сквозь дымку тумана мы все отчетливей и ближе различали город Оксенфорд, он же Оксфорд, и вот мы уже пробираемся через жалкий грязный пригород, пристроившийся к низким стенам, а внутри этих стен — высокие башни, их почти столько же, сколько мы насчитали в Лондоне, но здесь они служат другой цели. Эти башни — нечто вроде тюрем или общежитий, где обитают монахи, священники и их ученики. Оказывается, Оксфорд это не только процветающий город вблизи судоходной Темзы, на перекрестке построенных еще римлянами дорог, ведущих в центральную и северную часть страны, это еще и центр религиозных и прочих наук.

Инек повел нас не в город, а во францисканский монастырь, построенный вне городских стен. Монастырь располагался на южном берегу реки, к западу от города.

Мы прошли мимо главных ворот со старинной маленькой крепостью у входа и двинулись по узкой полосе земли между стеной и городом, густо застроенной хижинами. Наконец мы подошли к паромной переправе.

Здесь мы избавились от грима, превращавшего нас в прокаженных, — попросту растерли белую глину, чтобы она равномерно покрывала все лицо, и убрали прочь трещотки. Инек сумел дать нам понять, что настала пора не отпугивать людей, а, напротив, рассчитывать на их благосклонное внимание.

Течение реки здесь было быстрым, она казалась глубокой и темной, с опасными водоворотами, и мне подумалось, что, переправляясь через Темзу, я был ближе к смерти, чем во время тайфуна в Китайском море. Нас перевезла на тот берег утлая лодчонка, более похожая на крупную раковину. Она тоже была сплетена из ветвей ивы и промазана какой-то липкой черной субстанцией, якобы не пропускающей воду. На самом деле вода на дне скапливалась куда быстрее, чем оборванный мальчишка — сын лодочника — успевал ее вычерпывать.

Итак, мы попали на большой остров Осни между основным руслом реки и одним их ее притоков. Почти весь остров занимал францисканский монастырь.

Инек решил, что в Оксфорде нам пора расстаться, ибо он пробирался на запад, а мы на север, к тому же здесь среди францисканцев мы могли повстречаться с лоллардами и последователями Джона Уиклифа, сочувствующими учению братьев Свободного Духа.

Францисканцы жили и вели занятия в современных, удобных зданиях. Большинство построек было возведено из кирпича, который лишь недавно начали употреблять в этой стране; высотой в два этажа, со множеством утопленных в каменные стены окон. Здания словно стены опоясывали два прямоугольных участка земли; один из них, разделенный на ровные грядки, засеянные различными травами, служил огородом, во втором дворике я увидел пруд с рыбами. Из пруда монахи на моих глазах извлекли крупного черного карпа, чтобы скрасить скудную пищу, предписанную на время поста. Между двориками высились два трехэтажных здания часовня и трапезная. На первых этажах в боковых пристройках располагались библиотека, кухня, стойла домашних животных, а на самом верху — туда вела узкая винтовая лестница — были комнаты настоятеля и зал заседаний совета. По другим лестницам можно было пройти в маленькие комнатки, где спали и работали монахи, — так называемые кельи.

Францисканцы носили грубые темно-серые рясы, подпоясанные веревкой, многие из них покрывали голову капюшоном. Нам сказали, что они надевают капюшон не ради тепла, а чтобы братья видели, что они погружены в молитву или размышление, и не беспокоили их разговорами. Присмотревшись к тем из них, кто не укрывался капюшоном, я отметил, что они тоже бреют голову, как наши буддийские монахи, однако не наголо, а лишь посередине, оставляя по краям кольцо волос. Вообще-то часть головы выбривают себе здесь все священники и те, кто только собирается стать священником, а также монахи, но у францисканцев так называемая тонзура была больше и заметнее, чем у других.

Нас приняли очень тепло. Основатель этого ордена предписал своим последователям законы гостеприимства: странники, тем более бедные путники (а мы, несомненно, являлись таковыми), вправе получить все, в чем они нуждаются. Правда, когда я говорю о теплом приеме, я подразумеваю скорее добрые чувства, нежели качество еды или жилья. Нас накормили похлебкой, сваренной на куриных костях с добавлением капусты и моркови — спасибо, хоть горячей, — дали вприкуску ржаной хлеб и пиво, чтобы все это запить. Постелью нам служили мешки, набитые соломой и мягким, но местами колким сухим вереском. Нас уложили в большом, вытянутом в длину дортуаре, специально предназначенном для гостей. К счастью, в эту пору года мало кто из бедняков отважится пуститься в путь, так что это помещение полностью досталось нам троим.

Мы уже укладывались спать, гадая, как бы за ночь не околеть от холода, но тут кто-то из братьев постучал в дверь и сказал, что настоятель хочет с нами побеседовать. Инек остался в спальне, а мы с Умой последовали за гонцом, пересекли дворик и поднялись в комнату настоятеля, в ту из нескольких принадлежавших ему келий, которая служила кабинетом. На полках стояло не менее ста книг, здесь же был стол для письма, конторка для чтения книг, несколько стульев. В очаге ярко пылал огонь.

Аббат Питер Маркус добрейший, заботливейший человек, какой мне встречался в жизни, — был невысокого роста и совершенно лыс: ему тонзуру выбривать уже не приходилось. Из-под кустистых бровей глядели необыкновенно проницательные глаза, нос был невелик и курнос, полные губы в любой момент готовы были расплыться в улыбке. Пальцы его тоже привлекали внимание: короткие, словно обрубленные, розовые, но крепкие, а аккуратно подстриженные прямые ногти были не телесного, но почти белого цвета. Завидев нас, он поднялся с большого деревянного кресла, украшенного примитивной резьбой (по правде сказать, к северу от Венеции нам не доводилось видеть изящной резьбы, будь то по камню или по дереву), и проворно обежал загораживавший ему путь стол, чтобы обеими руками пожать мою руку.

— Брат Али, бедный мой брат во свободе духа, как же ты измучен!

Ты знаешь, дорогой Ма-Ло, что и в лучшие свои дни я не слишком-то хорошо выгляжу, но в тот момент на моей внешности сказались и тяготы долгого путешествия. С тех пор как мы прибыли на этот благословенный остров, я болел поносом сперва из меня выходили жидкие экскременты, затем кровь и черная вода. Оттого что я постоянно терял жидкость, я испытывал страшную жажду и пытался утолить ее всякий раз, когда мне встречался колодец или чистый с виду ручеек. Какое-то время я сосал снег и лед, но оттепель лишила меня этого подспорья. Надо полагать, я еще больше походил на дохлятину, чем обычно.

В чем причина моего недуга? Полагаю, полное отсутствие санитарных условий в Лондоне приводит к тому, что воздух в городе постоянно пропитан заразой, не говоря уж о том, что хозяин гостиницы норовил подавать к столу мясо, хранившееся у него в погребе несколько дней, а то и недель.

Брат Питер задал несколько весьма личных вопросов о моем самочувствии и, позвонив в колокольчик, вызвал к себе одного из монахов. Он назвал монаху несколько трав — часть из них следовало собрать на огороде, другие хранились в засушенном виде в травнице монастыря, а две разновидности лекарственных растений имелись в монастырской аптеке в виде настойки или эссенции.

— К эссенциям мы прибегаем лишь в крайнем случае, — захихикал настоятель, — как предписал нам один из величайших членов нашего ордена.

Как я ни ослабел физически, я оценил эту шутку ведь по-латыни «эссенциями» именуются также универсалии, или сущности, Уильям же Оккам[26] предписывал не умножать их число сверх необходимости. Вспомнив, что правило это называется бритвой Оккама, я решил отплатить каламбуром за каламбур.

— Накрошите все ингредиенты острейшей из ваших бритв, — посоветовал я.

Так началась одна из самых длинных и плодотворных бесед в моей жизни. Мы вели ее с братом Питером несколько месяцев, прерываясь лишь для сна и тогда, когда монастырские обязанности требовали внимания моего нового друга. Ему приходилось в положенные часы исполнять церковные обряды. Шпионы епископа Винчестерского, в чьем округе расположен Оксфорд, то и дело под видом паломников проникают в монастыри и аббатства, проверяя, совершается ли ежедневная служба достойным и правильным образом и не приметна ли в речах, проповедях и учении монахов ересь.

Уме быстро прискучили и церковный ритуал, и наши беседы. Вскоре она рассталась с нами и продолжала осуществлять на практике то, о чем мы с аббатом лишь беседовали. Полагаю, она лучше распорядилась своей жизнью ведь, как говаривал, ссылаясь на Аристотеля, брат Питер: «Плоды приносит не гнозис, сиречь знание, а праксис». Иными словами, знание без дел мертво.

Правда, первая наша встреча ознаменовалась плодотворным союзом гнозиса и праксиса: наш новый друг собственными руками изготовил напиток, пахнущий мятой и анисовым семенем, вполне терпимый на вкус.

— Это снадобье окажет двойное действие, — посулил он. — Ты сразу же почувствуешь облегчение и погрузишься в спокойный, глубокий сон, поскольку я подмешал к микстуре настойку опия в алкоголе, как рекомендуют нам арабские медики, — мы называем эту смесь лауданум. Опий не только дарует тебе необходимый отдых, но и на время приостановит деятельность нижнего отдела кишечника. Масло мяты и масло анисового семени действуют не столь быстро, но они продолжат лечение, когда действие опия уже прекратится. Это лекарство составил здесь, в Оксфорде, доктор медицины Коллис Браун. Послушай, я не допущу, чтобы ты ночевал в холодном, неуютном дортуаре. Выпей отвар и ложись на мою кровать…

Тут я, конечно, запротестовал, но аббат и Ума, не слушая моих возражений, отвели меня в маленькую келью, примыкавшую с другой стороны к кабинету и имевшую с ним общую стену, возле которой в кабинете пылал камин. Меня уложили на кровать брата Питера — узкую, но зато матрас был набит, как похвастался настоятель, лебяжьим пухом. Постель благоухала лавандой.

Настал миг блаженства — с меня снимали одежду, тело мое словно растворилось в потоках горячего воздуха, а брат Питер и Ума протирали меня губками, смоченными теплой, приятно пахнущей водой. От губок тоже исходило тепло, проникавшее в усталые, ноющие кости. Лауданум уже начал оказывать свое действие на мой разум: сквозь сомкнутые веки я сперва различал колыхание розовых завес и блеск позолоченной мебели, а затем и эти иллюзорные предметы слились, исчезли, и я будто вновь вошел в утробу матери, сделался нерожденным ребенком, набирающимся сил, ждущим часа своего прихода в мир.

Голос Али постепенно угасал. Послышался глубокий вздох, потом старик задышал ровнее, в уголках его губ скопилась слюна. Он уснул, а я на цыпочках пошел прочь.

Часть III

Глава двадцать четвертая

Различные дела задержали меня на три дня, а когда я вновь вернулся в дом Али, то застал здесь Уму: они сидели за столом и вдвоем наслаждались кофе. Я попробовал этот напиток, но, на мой взгляд, без сахара он чересчур горек, а с сахаром становится приторным. Я присел рядом, и Ума извлекла свой челнок и вновь принялась вплетать алую нить в ткань повести, созданной Али,повести, перенесшей нас на другой край света.

Али и вправду выглядел довольно скверно — лицо серое, на шее проступили все жилы, ветвясь, точно побеги остролиста. Я проследила, чтобы он удобно устроился в постели аббата Питера. Тут ему будет уютно возле горячей стенки камина. А мне пришла пора отправляться в путь.

Миновала всего неделя с тех пор, как я в последний раз побывала в объятиях Эдди Марча, но я уже соскучилась по нему: мне недоставало прикосновения его ладоней к моим ягодицам, его пальцев, проникающих в межножье, горячего дыхания, овевающего мою шею, и победоносного вторжения его жезла. Я понятия не имела, где мог в тот момент обретаться Эдди. Покидая аббатство и остров Осни, заросший плакучими ивами, я не строила особых планов — шла себе и шла по тропинке через поля и леса, стараясь продвигаться в сторону юга. Наконец я присела на межевой камень, отмечавший поворот на Суиндон, и решила немного поразмыслить.

Эдди бежал от своих врагов, то есть от короля с королевой, которые пребывали в центре Ингерлонда, в городе Ковентри. Стало быть, где-где, а уж там Эдди нет и быть не может, если только его не схватили. С другой стороны, поскольку был приказ арестовать Марча и его повсюду разыскивали, то все новости о его местопребывании должны стягиваться к Ковентри, как железная стружка притягивается к магниту. Быть может, где-то его видели, кто-то опознал его, как тот безногий бродяга в Лондоне. Забавный парадокс — узнать, где сейчас Марч, проще всего будет в том самом месте, где он ни за что бы не хотел оказаться. Обдумав все это, я поднялась с камня, вернулась на остров Осни, переправилась вновь к Оксфорду и направилась на север. Ночь я провела в канаве.

Утром меня нагнал молодой человек, чрезвычайно важный и довольный собой. Он поднимался в гору и вел за собой мула. С этой вершины еще можно было рассмотреть башни и шпили Оксфорда в сонном утреннем свете. У юноши была при себе сумка, украшенная гербом — два золотых льва на красном фоне, а по углам серебристые цветы, вышитые на голубой ткани. Когда мы оба оказались на гребне холма, между нами завязалась краткая беседа. Я заговорила первой:

— Прошу вас, сэр, скажите мне, эта ли дорога ведет в Ковентри?

— О да, конечно, — откликнулся он. — Ковентри примерно в пятидесяти милях к северу по этой самой дороге. Я тоже туда направляюсь, — продолжал он, — я состою курьером на службе их величеств. Я только что доставил письма знатным горожанам Оксфорда, — он жестом указал себе за плечо.

Мы прошли еще несколько шагов.

— Достопочтенный брат, — обратился ко мне юноша, а затем, присмотревшись ко мне повнимательней, нахмурился и отвел взгляд. — Если пожелаешь, можешь сесть на круп моего мула, когда дорога пойдет вниз. Покуда мы идем вверх, я и сам не сажусь на него, ибо бедное животное устало — я так быстро мчался, чтобы доставить письма.

— Не стоит, — отвечала я. — Я буду для вас обузой — ведь мне надо несколько раз в день останавливаться для молитвы.

Монахи, священники и прочие духовные лица обязаны по крайней мере шесть раз в день повторять молитвы и песнопения, обращенные к христианскому богу.

Молодой человек пожал плечами. Он был тощий, веснушчатый, изо рта у него пахло свининой и луком, а также клевером — он жевал траву, то ли чтобы отбить запах, то ли чтобы подлечить больной зуб. Мы как раз стояли на вершине холма. Он вскочил на мула и рысцой поехал вниз. Я сильно отстала от него и находилась еще достаточно высоко, когда мне пришлось стать свидетельницей разыгравшейся у подножия холма трагедии.

Из-за полуразрушенной каменной овчарни выскочили несколько человек в черных плащах, в шляпах с широкими полями. Предводитель нес на плече какое-то огнестрельное оружие, его помощник поднес к заднему концу ствола дымящийся фитиль, и бум! — из дула вылетел огонь, и мой знакомец лишился головы. Он еще мгновение сидел в седле, из шеи хлестала вверх струя крови, а затем обезглавленное туловище склонилось набок, и молодой курьер вывалился из седла. Я спряталась в канаве и подождала, пока разбойники не удалились, прихватив с собой сумку, украшенную уже не только шелковой и золотой нитью, но и потеками крови. Потом я спустилась ниже и укрылась посреди густых зарослей. Там я провела день.

По мере того как близился полдень и тени становились короче, на дороге появлялось все больше путников, почти все в сопровождении вооруженной стражи. Как-никак, эта дорога соединяет резиденцию короля и его придворных с городом, где трудятся так называемые «яйцеголовые» — умнейшие люди его страны. И все же этот путь опасен, и большинство людей — за исключением моего невезучего попутчика — предпочитают совершать его в обществе телохранителей и большими компаниями. Прикинув, сколько еще грабителей, разбойников и убийц могли караулить беспечного путешественника на большой дороге, я решила свернуть западнее и пробираться в Ковентри по долинам и лесным тропинкам, пусть даже это займет вдвое больше времени.

Был ясный день, порывистый ветер быстро сгонял с неба сероватые облака. Иной раз они сгущались и на меня брызгал дождь, но тучи ни разу не закрыли солнца, так что я с легкостью могла придерживаться выбранного мной направления. Я шла на север, иногда с вершины холма я различала правее большую дорогу, то поднимавшуюся в гору, то спускавшуюся в долину; видела я и деревушки, через которые эта дорога пролегала. Все мои чувства были напряжены не из страха, а ради того, чтобы не упустить ни одной подробности путешествия на другой край земли. Ведь я затеяла его ради новых впечатлений, ради каждой мелочи, какая может встретиться по пути, и теперь, когда меня не отвлекали Инек и Али, я начала воспринимать прелесть этой страны. Ей не свойственно величие Виджаянагары, о которой я ностальгически вспоминала, нет ни высоких гор, ни пышных лесов, ни урожайных полей, ни блистающих своим убранством городов, ни белого теплого песка на берегу, ни изумрудного моря. Но мои глаза, уши и нос были открыты и для не столь гордой красоты.

Я радовалась желтым цветкам, чьи лепестки раскрывались подобно крыльям бабочки, свисая с тонких, еще не покрывшихся листьями ветвей. На ветру лепестки пускаются в пляс, и с них слетают облачка золотистой пыльцы. У корней этих деревьев — а может быть, это кусты, ведь они совсем приземистые я находила маленькие белые звездочки, не висячие, а растущие из земли, они были похожи на белые цветы, что мы находили сразу после таяния снегов. Были здесь красивые стройные деревья, увенчанные кронами черных, клонящихся вниз ветвей и стволами, покрытыми серебристо-серой корой, которая легко сдирается тоненьким, как бумага, слоем, стоит только слегка потянуть. На этих деревьях часто встречаются большие кожистые на ощупь наросты, по форме напоминающие раздутое слоновье ухо. На берегу реки, где почва всегда остается влажной, растет ярко-зеленый мох, тысячи крохотных зеленых искорок, соприкасающихся остриями, складывающихся в волшебное кружево. Присмотревшись, я обнаружила, что на большинстве деревьев и кустов уже набухли почки, однако листья еще не собирались развернуться. Сине-желтые пичужки и другие, с красной грудкой и угольно-черным острым, точно игла, клювом, не поют, а чирикают или пронзительно кричат и все время рыщут в поисках пищи.

Я начала проникаться ощущением жизни — не изобильной, не цветущей, но отважно борющейся с холодом, снегом и льдом, еще не растаявшим в недоступных для солнца местах. Живое тут ведет долгую, тяжкую битву. Порой я замечала какое-то белое пятно и, наклонившись, видела хрупкий череп скорее всего, судя по резцам, грызуна. Нет, Парвати приходится долго ждать своего прихода в этот сумрачный лес, где пока еще царит Кали.

К вечеру я спустилась с лесистого склона по извилистой тропе, рядом со мной все время вился, журча, ручей, и вышла в широкую, но тоже неровную, изогнутую долину. Земля здесь была расчищена от деревьев и довольно примитивно обработана. Я увидела впереди, примерно в четверти мили, деревню, похожую на те, что мы проходили на пути в Оксфорд: двадцать-тридцать домишек, каждый с маленьким садиком и парой фруктовых деревьев, два-три здания побольше — церковь с приземистой башенкой и просторный амбар. Даже на таком расстоянии я уже слышала, что там происходит нечто необыкновенное, я различала хриплые и нестройные звуки, издаваемые пронзительными трубами и примитивными барабанами, порой раздавались и вопли — то ли удовольствия, то ли боли, этого я еще не знала.

Как раз когда я подошла к поселку, солнце ушло за юго-западные холмы. Из большого амбара на улицу хлынула толпа людей, музыка сделалась громче, я разглядела в толпе и музыкантов, и танцоров впрочем, плясали все, то есть неуклюже раскачивались взад-вперед, ведя хоровод вокруг большой кучи валежника: веток ракитника и можжевельника, стеблей чертополоха. Я пробралась в маленький сад и укрылась между облезлых яблонь как и большинство деревьев, встретившихся мне в пути, они казались мертвыми или умирающими. Вопли и жесты людей, собравшихся вокруг груды дров, казались довольно свирепыми и несколько пугали меня. Я решила вскарабкаться на нижние ветви яблони и не показываться на глаза этим людям, во всяком случае, пока не буду уверена в их дружелюбии.

К поленьям поднесли горящую ветку, и, несмотря на моросящий дождик, огонь хорошо разгорелся и вскоре проник в самую середину костра. Даже на расстоянии я слышала, как потрескивают сучья и ветки от жара, когда огонь добирается до них. К темному, закрытому тучами небу поднимались завитки белого дыма с золотыми и красными искорками. Затем два человека вынесли соломенную куклу ростом с человека, одетую в какие-то лохмотья, раскачали ее, схватив за ноги и за плечи, и швырнули в огонь, превратив его тем самым в подобие погребального костра.

Женщины подняли громкий крик. Теперь я могла хорошо разглядеть их при свете костра. Их лица закрывали маски или капюшоны из разноцветной материи с прорезями для глаз. Женщины хватали горящие ветви и, продолжая отплясывать под какофонические звуки варварской музыки, разбежались по садам, лупя по стволам деревьев ветками и выкрикивая то ли проклятия, то ли заклинания: «Принеси мне яблок, мать твою, я хочу груш, накажи тебя Бог». Когда факелы догорели, женщины отбросили их, задрали рваные юбки и, хватая деревья за нижние ветви, принялись тереться о стволы бедрами и коленями и самыми сокровенными местами.

Разумеется, мое убежище было обнаружено. Высокая молодая женщина с рыжими волосами, выбивавшимися из-под капюшона, подбежала к моему дереву, закинула голову то ли в подлинном, то ли в притворном экстазе и едва не уперлась лбом в мою ногу. Она замерла на миг, потом принялась вопить. На этот раз сомневаться в искренности ее чувств не приходилось ею овладели страх и гнев.

Все ее товарки, находившиеся поблизости, тут же примчались на подмогу. У некоторых еще были в руках горящие ветки. Новость распространилась быстро, и под моей яблоней через минуту собралось все население деревни, человек сорок, а то и больше, если считать и детей. Они были настроены крайне враждебно. Я уже достаточно разбирала английскую речь и из разговора мужчин, которых женщины заставили выступить вперед и заслонить их, довольно быстро поняла, почему они так злы.

— Это чертов монах, ясное дело.

— Ага. Чево он тут делает-то?

— Чево-чево. Шпионит для епископа, вот чево.

— И как теперь с ним поступить?

— Горло ему перерезать на хрен да и схоронить в навозной куче.

— Если он уйдет отсюда живым, этот сукин сын епископ пришлет людей и они спалят нашу чертову деревушку и нас всех перебьют к хренам собачьим.

И так далее. Некоторых слов я все-таки не понимала.

— Первым делом надобно снять его с дерева. Грубые руки тянутся ко мне, хватают за щиколотку, рывком отдирают от дерева.

— Ладно, ладно, — кричу я, — я и так спущусь.

Я немного напугана, и мне не удается изобразить низкий мужской голос.

— Похоже, совсем молоденький, по голоску судя.

Как только я оказываюсь на земле, кто-то сбрасывает с моей головы капюшон, а двое других крепко прижимают к бокам мои локти.

— Вот он, попался. Давайте сюда огонь, посмотрим на него хорошенько.

То, что они видят, приводит их в изумление. Во-первых, голова когда-то бритая, но теперь поросшая короткими черными, да еще и подкрашенными хной, волосами. Тонзуры, как у монаха, разумеется, нет. Брови, когда-то выщипанные, тоже отросли. Прямой нос, полные губы, округлый подбородок, глаза, глубокие и темные, точно горные озера, кожа цвета меди, которая начинает темнеть на воздухе и утрачивает первоначальный золотой блеск. Одна женщина хватает меня за руку, подносит мою ладонь поближе к неверному свету факела.

— Это не мужская рука, — говорит она, — это рука женщины, и не из простых.

— И плащ не монашеский, — подхватывает другая, — не того цвета, и покрой не похож, да и материя чересчур тонкая.

— Да у нее сиськи! — восклицает та, что держит меня за локоть, и решительно ощупывает свободной рукой.

Женщина, которая рассматривала мою ладонь — это она первая наткнулась на меня, — оставляет в покое мою руку и задирает на мне спереди платье, насколько позволяет пояс.

— Да, — подтверждает она, — кто-кто, но не монах. Это курочка.

— Пшла прочь! — рычу я. Через ее плечо я вижу столпившихся вокруг мужчин и любопытствующих детишек. Один из зрителей опускает факел пониже, чтобы разглядеть мои прелести. Женщина поспешно опускает мой балахон.

— Извини! — шепчет она мне на ухо, и я различаю в ее голосе нотку сожаления. Она относится ко мне как к женщине, у нас с ней есть хоть что-то общее, вызывающее сочувствие, — эта мысль немного утешает меня.

Глава двадцать пятая

День, который я провела в пути, оказался тем самым, что отделял зиму от весны. Я чувствовала предвестия наступающего сезона и под ногами, и вокруг меня, в запахах и звуках леса, и эти люди тоже знают, что мы стоим на пороге между двумя временами года и что нужно задобрить неким ритуалом божеств, правящих подобными событиями и способных благополучно переправить нас на другую сторону.

Конечно, речь идет не о маленьком христианском боге и его небесных отце с матерью, а о тех богах и богинях, которых почитают и в этой стране, как в любой другой, однако многим людям приходится обращаться к этим богам тайно и прятать их, словно игрушки, в которые им запретили играть, — только, если их застигнут за этими играми, наказанием будет не порка, а дыба, тиски палача и костер. Вот почему они так испугались, приняв меня за монаха.

Там, в Виджаянагаре, девушки выходят в поля и луга, собирают целые копны цветов, ставят на них изображения Шивы и Парвати и разыгрывают ритуальное действо, воспроизводя священный брак между богом и богиней. Это похоже на игру, на детскую забаву, и все же в этом празднике, словно аромат благовония, когда-то хранившегося в закрытой и забытой шкатулке, сохраняется память о тех временах, когда боги обитали среди людей. И сейчас, в туманном Альбионе, я становлюсь зрительницей, а может быть, и участницей чего-то очень похожего на этот обряд.

Крестьяне продолжали спорить о том, как следует со мной поступить. Старики дружно советовали перерезать мне глотку, среди юношей нашлись желающие познать меня, прежде чем со мной расправиться, но женщины решительно выступают против. Одна из старух принимается рассуждать: если я и впрямь монашка, стало быть, кларисса так называются монахини францисканского ордена (по-видимому, только монахини этого ордена отваживаются выходить за пределы монастыря, и они оказывают помощь бедным и больным), а если я не кларисса, то сперва надо выяснить, кто я такая. Было бы глупо убивать меня, не разобравшись, какие из этого могут произойти последствия.

Все собрались в просторном амбаре с земляным полом, где навалены груды сена, а возле стен — кучи зерна. Старики продолжают спорить, а молодежь вовсю готовится к празднику. Музыканты — так и быть, назовем их музыкантами — устраиваются в дальнем конце амбара, напротив больших дверей, раскладывая перед собой барабаны, трубы и струнные инструменты. Они пробуют свои трубы, волынки испускают несколько пронзительных воплей, один человек трясет в воздухе коробкой, где перекатываются, судя по звуку, сушеные горошины, другой постукивает ладонями в барабан, представляющий собой попросту глиняный горшок с натянутой на него шкурой.

Люди устанавливают столы доски на козлах, — шестеро мужчин втаскивают бочку, из которой подтекает какая-то жидкость, и взгромождают ее на один из столов. Из соседнего сарая доносится запах дыма и подгорающего мяса.

Я стою в дальнем от двери углу, позади оркестра, меня все еще крепко держат за руки. Женщины столпились вокруг меня, несколько мужчин с любопытством заглядывают им через плечо. Наконец та женщина, которая нашла меня (ее зовут Эрика), заявляет:

— Только старая Джоан скажет, что с ней делать. Она должна знать.

— Верно! — подхватывает другая.

— Но кто же посмеет ее разбудить? — усомнилась третья. — Она рассердится, и будешь потом целый месяц корчиться от боли.

— Она должна прийти сюда. Она никогда не пропускает День Невесты, она не пропускает Праздника Весны. Такого еще не бывало.

— А чтобы она проспала месяц напролет без еды и питья, такое разве бывало?

— Давайте будите ее. Если она помрет от этого, тем лучше — она и так зажилась, это уж точно.

Двое или трое выходят из амбара, и дым, сделавшийся очень густым, заслоняет их от меня. Запах какой-то сырой, словно они решили готовить на только что срезанных зеленых ветвях, а не на угле.

Они возвращаются и ведут с собой старуху, скорее даже несут ее, чем ведут. В Виджаянагаре мудрые старые женщины обычно бывают худыми, высохшими, и я ожидала увидеть нечто подобное, но старая Джоан, хоть и проспала месяц без пищи, как говорили эти женщины, оставалась довольно пухлой. Груди мячиками перекатывались под платьем, живот выпирал точно бочонок, у нее были широкие бедра, а щиколотки раздулись, как овечьи кишки. Только щеки у нее запали, поскольку зубов почти не было, да и волосы выпали. Старуха что-то бормотала, ругалась сквозь стиснутые десны, произнося непристойности, каких я и здесь, в Ингерлонде, не слыхивала.

Ее опустили на пол прямо передо мной. Старая Джоан уставилась на меня странным взглядом, казалось, что глаза ее смотрят одновременно и вправо и влево, и вниз и вверх, один из них был влажно-голубым, другой бледно-зеленым. Одну ее щеку украшала бородавка с четырьмя черными волосками. Когда она говорила или трясла головой, трясся, ходил ходуном и второй подбородок, похожий на подгрудок большого водяного буйвола. Здесь, в амбаре, и так уже пахло гнилью и отбросами, но старуха принесла с собой застоявшуюся вонь, запах немытой, едва не разлагающейся плоти, запах дерьма и мочи — эти запахи облаком окружали ее.

— Ну же, старая, скажи нам, кто это такая! — требовали все вокруг. — Может, она ведьма? Тогда вы с ней должны признать друг друга!

Старуха присмотрелась ко мне, наклоняя голову из стороны в сторону, потом протянула широкопалую ладонь, больше похожую на разбухшее коровье вымя, чем на человеческую руку, и коснулась моего запястья. Затем она испустила резкий, сухой звук — то ли хрип, то ли кашель — и зашипела, точно разъяренная гусыня, обнажая остатки пожелтевших, обломанных зубов и брызгая во все стороны слюной. Наконец припадок закончился, и тут старуха как-то съежилась и вроде бы даже попыталась пасть к моим ногам.

— Глупцы, чертовы глупцы, все до одного. Разве вы не видите, какого цвета у нее кожа, какая она красивая, так и сияет? Подумать только, я дожила, дожила до этого дня, до этой ночи. Я счастлива, я получила благословение. Жизнь моя пришла к концу, я получила благословение.

— Да полно, старая Джоан, не мели вздор, скажи нам, кто это, — закричала толпа.

— Ладно, ладно, я скажу. Это Цыганская Богородица, Мария Египетская, Цыганка Мери собственной персоной, вот кто это такая. Она спляшет для вас, если ее хорошенько попросить, а если она вас невзлюбит, у вас утробы от бородавок полопаются, а в щели зубы вырастут. — Она понизила голос и заговорила, обращаясь ко мне одной: — Прости, госпожа, теперь меня призывает твоя сестра, твоя сестра и моя мать Геката, но когда-то я превыше всех любила тебя.

С этими словами она отвернулась и пошла прочь, колеблясь, точно подгнившее дерево на ветру. Так, спотыкаясь, шаркая, она пробиралась сквозь сгустившийся дым в ту постель, из которой, ее подняли — должно быть, в последний раз.

Я догадалась, что Гекатой она называла Кали. Все уставились на меня.

— Ты в самом деле Цыганка Мери? — стали они спрашивать. — Ты станцуешь для нас? Пожалуйста, попляши!

Я оглядела маленькую группку женщин; чуть дальше вся толпа извивалась и притоптывала не в лад под грохот барабанов и дерганый ритм хриплых труб. То и дело крестьяне принимались махать руками над головой, восклицая: «Э-ге-гей, серебряная луна!», призывая этими словами Царицу Небес. Кое-кто уже пристроился к столу, пиво пили прямо из бочки, молодые люди выдергивали из бочонка затычку и подставляли рот под струю, очень похожую на струю мочи, они ловили ее ртом, как собаки ловят пастью молоко, льющееся из коровьего вымени. На закуску у них были куски свинины с большими ломтями серого ржаного хлеба. Если бы я пустилась в пляс, никто бы и внимания не обратил. Хорошо бы я выглядела, отплясывая где-нибудь в уголке, пока мои зрители полностью погружены в выпивку, еду и собственные забавы.

— Потом, — пообещала я.

«Потом» наступило примерно через час. Я с толком использовала это время. По моей просьбе Эрика отвела меня к себе в хижину, и там я подготовилась к выступлению. В хижине в очаге тлели бледные угли, в свисающей с потолка корзине раскачивался младенец. Мужчиной тут и не пахло либо Эрика только что овдовела, либо ей удалось попользоваться чужим мужем. У нее не нашлось никаких украшений, кроме медных браслетов. Мы обмакнули их в пиво, чтобы они заблестели, будто золото. Я вообще-то люблю медь, этот металл посвящен Парвати. У меня с собой был мешочек с жемчугами, я спрятала его, войдя в деревню. Куда именно? Не скажу. Не надо обижаться — у каждого свои секреты.

Эрика согласилась рискнуть — оглядевшись и убедившись, что за нами никто не наблюдает, мы пробрались в церковь. Священник навещал это селение только раз в месяц, но у него в сундуке хранилось облачение. С помощью кремня, огнива и трутницы Эрика зажгла несколько свечей. Пока она перебирала одежду, лежавшую в сундуке, я подняла повыше одну из свечей и обошла всю церковь. Здесь пахло сыростью и прелью, холодный камень источал телесную влагу давно умерших людей. Вот он, Иисус, растянутые в муке мышцы, мертвенно-бледная кожа, он висит на своем кресте, бедный глупец, вот его мать в боковом приделе, она держит на руках дитя и над головой у нее сверкает нимб из золотых листьев. Но где же прославление матери? Ведь это младенец должен смотреть на нее с молитвенным восторгом, а не наоборот.

Вернувшись в ризницу, я снимаю через голову балахон и слышу короткий, изумленный вздох Эрики. Я беру женщину за руку — ее рука огрубела от стирки и полевых работ, — поглаживаю ее ладонью свою грудь — плоскую часть груди, там, где она еще не раздваивается, — затем обе груди, плечи, спину и ягодицы, а Эрика все вздыхает, дивясь, какая гладкая у меня кожа, как светится моя смуглота в пламени свечи. Она протягивает мне омофор[27] с красивой вышивкой, с завязками сзади, и мы сооружаем из него юбочку, или, скорее, передник, какой надевают храмовые танцовщицы.

Мне бы еще смазать волосы буйволиным маслом и зачесать их кверху, украсив короной, но мои волосы еще только отрастают, они слишком короткие, так что мы находим еще одну ризу, белую с золотом, и я обматываю ее вокруг головы наподобие тюрбана. Лицо я раскрасила, растерев уголь с маслом, обвела глаза, придав им миндалевидную форму, сделала гуще ресницы и брови, вместо помады использовала красную глину и масло. Этой же краской я покрасила соски, а вокруг сосков нарисовала узор из спиралей и точек.

Конечно, это лишь жалкая тень того великолепного наряда, который имеется у меня дома: и пояс, и диадема, и браслеты, и кольца на пальцы ног и рук, и серьги — все из чистого золота и драгоценных камней. И все же я кажусь Эрике чем-то необычайным, быть может, даже божеством: она падает на колени, обхватывает руками мои бедра и утыкается лицом в омофор.

— Ты и вправду Цыганка Мери, — стонет она. — Ты — Мария.

На большие и средние пальцы я надеваю маленькие колокольчики и, согнув перед собой локти, прижимая к ладоням мизинцы, слегка трясу руками, чтобы Эрика услышала серебряный перезвон.

В большом амбаре стихает веселье, из всех духовых поет одна только флейта, а барабанщик постукивает в натянутую кожу пальцами, вместо того чтобы колотить ладонями. Под эту тихую дробь покачиваются несколько пар, мужчины и женщины тесно сплелись в объятиях, а остальные уже растянулись на земляном полу или укрылись в сене. Дым отчасти рассеялся, из большого бочонка на козлах вытекают последние капли, старик, растянувшись на спине, пытается ловить их ртом. Разумеется, как только я вошла, те, кто оказался ближе всего ко мне, смолкли, а затем по всему залу распространилась тишина, нарушаемая лишь храпом. Крестьяне во все глаза уставились на меня.

Я легонько позвенела колокольчиками, наклонила голову вперед и чуть вбок, выбросила ногу вверх, согнув и повернув наружу колено, и опустила ногу, легонько притопнув. Затем то же па еще раз, с другой ноги. Руки покачиваются, пальцы сгибаются и выпрямляются. Динь-динь, звенят колокольчики, и вот уже барабанщик, великан с широкой грудью, с руками, похожими на хобот слона, и порослью черных волос на груди, подхватывает ритм, отбивает его пальцами по натянутой коже барабана, а за ним следует его приятель флейтист, высокий и тощий, желтоволосый. У моих ног стоит принесенная Эрикой из церкви курильница, из нее поднимается аромат благовоний, заглушающий запахи древесного дыма и кислого пива.

Я начинаю петь на родном языке:

О богиня Минакши,

Чье прекрасное тело сияет

глубокой синевой, Чьи глаза похожи на двух карпов, Богиня, освобождающая нас

от оков этой жизни, Восседающая в лесу

на дереве кадамба, Высокочтимая победительница

Шивы, Благослови меня.

А барабанщик вставляет свой припев:

Добрый сэр, моя девчонка — будто ангел иль царица.

Задерет свою юбчонку, Всех потащит веселиться.

Покачиваясь, отбивая такт, я прохожу по всему амбару, из-под моих смуглых стоп поднимаются облачка пыли, смешиваясь с дымом курений, обвивающим мои бедра. При свете горящих углей медь и жемчуга так и переливаются, пламя свечей дрожит, когда я прохожу мимо, с силой ударяя ногами по полу. Обнаженные груди сулят сладость большую, чем сладость граната, мои ягодицы подобны двум грушам. Все обращенные ко мне взоры загораются тем же пламенем, никто из зрителей не осмеливается даже пошевелиться, они лишь вздыхают, постанывают от сладостной боли. Они уже знают, что танцу предстоит окончиться, что ничего подобного они больше никогда не увидят.

Барабан и флейта угадывают мои желания, мы словно обмениваемся безмолвным сообщением. Желтоволосый флейтист испускает тихие вздохи, похожие на дыхание младенца, барабан гремит все громче, ритм ускоряется, как пульс страстного любовника. Я поднимаюсь на цыпочки, я вращаюсь на одном пальце, руки, взметнувшись над головой, кружатся, одержимые неистовым желанием, и, все так же не отводя от меня глаз, каждая женщина тянется к своему мужчине, мужчина к своей женщине. На моих плечах блестит пот, пот стекает струйкой между грудей, между бедер, от моих движений поднялся ветер, промчался по всем углам амбара, распахнул мешковину, закрывавшую вход в амбар, и снаружи ворвался теплый ветер с дождем, подхватил меня в объятия, задул свечи, погрузил помещение в темноту.

У нас впереди еще вся ночь. Первым нашел меня в темноте Алан, барабанщик, но он так шумел, что его вопли и стоны вскоре привлекли в наш уголок Дэвида вместе с его флейтой. Сено глубокое, мягкое, оно все еще пахнет свежестью, пахнет даже летними цветами, скошенными вместе с травой. Эти парни очень милы, они отчасти утолили мой голод, но они не заменят мне Эдди. Зато, когда они наконец затихли почти затихли, если не считать раскатистого храпа Алана и посвистывания Дэвида, — меня разыскала Эрика. Она взяла меня за руку и повела в свою хижину. Ее мальчик спокойно покачивается в свисающей с потолка колыбели, угли все так же горят в очаге посреди дома. Эрика обтерла мне все тело тряпкой, смоченной в теплой воде, напоила ключевой водой с хлебом и сыром. Она уложила меня в свою постель, убаюкала в своих объятиях. Ее губы касались ямочки у меня на шее, ее грудь прижималась ко мне, и из нее сочилось молоко, ее сильные ноги обхватили меня за талию и бедра.

После первых петухов, еще до рассвета, Эрика снарядила меня в путь, в Бэнбери, но едва я отошла на сотню ярдов от деревни, как позади раздались поспешные шаги. Я оглянулась Алан догнал меня и пошел рядом, не говоря ни слова. Поверх кожаной куртки с передником он успел накинуть плащ, свой глиняный барабан он нес за спиной.

Еще десять ярдов — и вновь шаги, из морозно сверкавшего тумана показался Дэвид, тоже в плаще. Без сомнения, флейту он прихватил с собой. Дэвид недружелюбно глянул на Алана и, по его примеру не говоря ни слова, пристроился рядом со мной с другой стороны.

Так не пойдет. Они оба готовы превратить меня в свою собственность, чего я совершенно не желаю. Я сотворила молитву Парвати, и не прошло и десяти минут, как молитва была услышана. Мы как раз поднимались в гору. Если мы перевалим через гребень, деревня полностью скроется из виду, а тогда уж никакая сила не заставит их повернуть назад. Я стала замедлять шаги, притворилась, будто совсем запыхалась, схватилась рукой за ветку дерева и остановилась отдохнуть. Слава Парвати, они уже догоняют нас. Впереди бежит маленькая девочка в шерстяном платье, с растрепанными волосами, затем ее обгоняет мальчик, и в итоге мальчик подбегает к нам первым.

— Дядя Алан! — кричит он. — Дедушка Берт порвал цепь на бороне. Если ты не вернешься, мы не сможем взборонить поле.

Девочка уже стоит перед нами.

— Дядя Дэвид, если ты не вернешься, дядя Алан не сможет раскалить щипцы, потому что в мехах у него дырка.

Я поглядела на обоих моих спутников, на Алана и Дэвида.

— Ясно. Ты деревенский кузнец, а ты чинишь ему мехи. Так давайте здесь и попрощаемся.

И я пошла дальше, мурлыкая под нос гимн богине, поднялась на гребень холма и начала спускаться по другую его сторону.

Глава двадцать шестая

На рыночной площади Бэнбери началась масленичная ярмарка. Разумеется, мне было неприятно смотреть на тушу зажаренного целиком быка, но многое другое радовало обоняние и вкус: яблоки на палочках, запеченные в меду, куски свинины и баранины, зажаренные на решетке, пирожки с изюмом, которыми гордится эта местность, вино, подогретое со специями; здесь продавалась всякая мишура, ярмарочные гостинцы. Было на что посмотреть фокусники, жонглеры, глотатели огня, канатоходцы. Мужчины соревновались в силе и ловкости, одно состязание заключалось в том, чтобы с размаху прокатить по наклонной планке большой деревянный мяч и сбить им девять фигурок, похожих на булаву. А карнавальная процессия! Во главе процессии на белом коне ехала поразительно красивая девушка, с белоснежной кожей, длинными золотистыми волосами, в зеленом платье, с кольцами на пальцах рук и колокольчиками на пальцах ног. За ней следовали музыканты с уже привычными мне трубами, волынками и барабанами. Догадывались ли жители Бэнбери, кем на самом деле была эта карнавальная королева? Даже если и догадывались, они бы не признались в этом даже шепотом.

А еще я видела кукольный театр, и он порадовал меня больше всего, напомнив о родном городе, где часто устраивают подобные представления. На площадь выехала повозка, старая лошадь, запряженная в нее, так и осталась стоять ее не выпрягли, только привязали к морде торбу с сеном. Повозка открылась сзади, и у самого входа в нее натянули ширму из белого хлопка или шелка. В полу повозки открывается отверстие, через него кукольники, спрятавшиеся под повозкой и укрытые занавесом, спускающимся до самой мостовой, выставляют наружу плоских кукол, управляют движениями их рук и ног, а сзади эту сцену освещают масляные лампы и свечи. В полдень, когда я впервые увидела этот спектакль, он не произвел на меня особого впечатления, но вечером, когда лиловые тучи заволокли небеса, и солнце скрылось позади большой новой церкви, и редкие хлопья снега закружили над рыночной площадью, тележка с куклами показалась и впрямь прекрасной маленькая пещерка, наполненная светом и радостью.

Над ширмой красовалась надпись красными и желтыми буквами по дереву: «Джеф Рив с семьей. Театр теней для развлечения и наставления, выступавший перед коронованными особами Европы».

Они изображали чудо, совершенное Богоматерью для пилигримов на пути в Сантьяго. Мне стало скучно, и я вновь замешалась в толпу, стащила несколько ячменных пирожков с медом и отведала их. Потом я услышала, как восторженно вопят зрители, окружившие повозку, и вернулась к театру теней.

Над занавесом появилась новая надпись: «Последний английский король». Должно быть, это будет поинтереснее. Я пристраиваюсь рядом с крестьянином, который угощается ячменными хлопьями, обжаренными над жаровней и раздувшимися от тепла.

Воин — это и есть главный герой, судя по тому, что он выше всех остальных, — присягает на верность Герцогу. Толпа улюлюкает. Его обманули, кричат все. Умирает старый король, с седой бородой, в короне. Герой надевает его корону, и толпа радостно вопит. Герой сражается с двумя противниками в крылатых шлемах и побеждает их. Снова радостные клики. Над ширмой проплывают, покачиваясь, корабли. На берег выходит Герцог. Толпа улюлюкает. Начинается новая битва. Она затягивается, потом Герою в глаз попадает стрела, выбегает Герцог, приканчивает Героя и забирает себе его корону. Толпа снова улюлюкает, но уже без прежнего воодушевления. Кое-кто из зрителей расстроился до слез.

Зрелище завершает комедия: молодая жена, обманув старика, залезла на грушу и там совокупляется с юношей. На самом деле эта история не так примитивна, как кажется на первый взгляд. Старик — это зима, груша — древо любви, юноша весна, а жена земля. Подходящий спектакль для праздника, отмечающего столкновение зимы с весной. И вообще, учитывая, что актеров в представлении заменяли всего лишь тени, отбрасываемые куклами на занавес-экран, это был действительно хороший театр, исполнявший свое предназначение — наставлять развлекая.

Я собиралась уходить, но, услышав сердитый вздох у себя за спиной, обернулась и увидела невысокого человечка с редеющими седыми волосами, в очках, с приятным открытым лицом. Он проталкивался сквозь толпу, держа в руках открытый ящичек, а другой рукой опираясь на трость с изогнутым набалдашником.

— Пенни за веселье! — взывал он. Стоявший рядом со мной крестьянин, поглощавший воздушные хлопья ячменя, поспешно удалился, расталкивая соседей. Я бросила в ящик пенни — эту монету и еще четыре я вытащила из кошелька сбежавшего крестьянина.

— Великодушный дар! — сказал пожилой человек. — Вполне хватило бы и фартинга.

— Вы же просили пенни.

— Так принято. — Он подхватил меня под локоток и, оглянувшись через плечо, произнес: — Судя по вашей речи и смуглой коже, я заключаю, что вы иноземец, прибывший в наши края с далеких берегов?

Я кивнула в ответ.

Толпа понемногу рассеивалась. Джеф Рив — несомненно, это был он, собственной персоной — мрачно поглядел вслед уходящим зрителям.

— Из них уже ничего не выжмешь. Не откажетесь пропустить со мной по стаканчику? — Он призадумался и уточнил:— Скажем, в «Белой Лошади»?

Он встряхнул коробочку с монетами, и я охотно последовала за ним к театральной повозке. Сзади этот человек немного смахивал на священника: лысина на затылке напоминала тонзуру, а подпоясанный веревкой плащ одеяние монаха. Возможно, он был членом одного из меньших братств. На это указывали и его образование, и хорошие манеры — я уже знала, что в Ингерлонде их можно обнаружить только у людей, принадлежащих к церкви (и то далеко не у всех).

— Дженни? — позвал он. — Я тут повстречал славного парня, он иностранец. Мы с ним пойдем выпьем по кружечке в «Белой Лошади». Присоединяйся к нам, если ты не против.

Красивая блондинка, намного моложе мужа, убирала в глубину повозки подушки, на которых еще недавно сидели, таращась на экран, дети. Она приветливо улыбнулась мне.

— Рада познакомиться, — сказала она. — Скоро приду.

Джеф Рив вытряхнул монеты из деревянного ящичка, оставил себе пару пенни, остальные протянул жене. Он снова подхватил меня под руку, и мы вместе пошли по булыжной мостовой мимо креста в таверну «Белая Лошадь», напротив кабачка «Прекрасная Леди».

В таверне моего спутника все знали.

— Что подать вам, мистер Рив? — окликнула его веселая девчушка, всем своим видом выражая готовность обслужить его вне очереди и не обращая внимания на других клиентов.

— Две пинты подогретого зимнего эля, Бесс, — пожалуйста, подай в оловянных кружках — и пару дюжин устриц из той партии, что прибыла вчера. Скажи Питеру, что мы сядем у камина. — Он увлек меня к большом камину, возле которого был удобный уголок со скамьей и трехногим столом.

— Здесь мы хотя бы согреемся. От холода у меня все кости болят, особенно бедро, — с этими словами он подтянул повыше полы плаща, выставив наружу колени, вытянул ноги и руки поближе к камину. В стеклах очков замерцали отблески огня.

— Так откуда вы приехали? — спросил он. Я не видела причины лгать ему.

— Из Бхаратаварша. — Я воспользовалась санскритским названием страны. — Вы называете всю эту местность Индией.

— В самом деле? Напомните мне, пожалуйста, это с какой стороны от Африки?

— По ту сторону.

— Так-так. Что же привело вас на наш край земли?

На этот вопрос было труднее ответить. Если бы я сказала, что в поисках мудрости покинула ту самую страну, которая является источником всей мудрости, столь образованный господин мог бы и посмеяться надо мной. Но тут, к счастью, нам подали еду, и это прервало разговор.

Устрицы были просто великолепны. Их уже открыли, так что нам оставалось только высасывать их из блестящих перламутровых раковин. Раковины были тоньше и более округлые, чем те, что встречаются на побережье Малабара, и вкус этих устриц был изысканнее. Эль оказался темным густым напитком с привкусом фруктов. Он сразу же ударил мне в голову, возможно потому, что мы его пили горячим. У края кружки плавало маленькое дикое яблочко.

— Ваш спектакль повествует о нормандцах, — заговорила я, — о племени, которое правит вашей страной.

Очки сверкнули, за ними — умные, многое повидавшие глаза.

— Ублюдки! Нет, не о них. О Гарольде. Он был славный парень, ему не повезло.

— Ему угодила в глаз стрела.

— Вот именно. Он проиграл битву. Вильгельм[28] стал королем, власть досталась нормандцам. Ублюдки! — повторил он.

— Они в самом деле чем-то отличаются от вас?

Мой собеседник наклонился вперед, положил руку мне на колено.

— Да, — ответил он. — Завоеватели так и не стали частью английского народа, хоть им и пришлось жениться на дочерях датчан и саксов, поскольку среди них не было женщин. Их короли происходят из семьи французских герцогов Анжу, они носят имя Планта-Генет, потому что основатель династии украшал свой шлем вместо перьев веточкой цветущего дрока, называемого по-французски «gent».

Произнесенное им имя что-то расшевелило на дне моей памяти — так краб, пробираясь по дну, взрывает верхний слой песка, но я не сообразила, о чем оно мне напомнило. Джеф продолжал свой рассказ:

— Прошло четыре столетия, и только теперь, в последние шестьдесят лет, они начинают учить английский язык. Да они вовсе не англичане, надменные ублюдки, не думающие ни о чем, кроме сана и званий, озабоченные соблюдением ритуала и сохранением внешних отличий от местной знати.

Я припомнила, как в Кале Уорик и его приближенные издевались над Вудвилом, потому что он не был нормандцем.

— Они держатся друг за друга, они любят состязания в силе и ловкости, но только самые воинственные. Те, кто недостаточно силен физически, становятся епископами. Друг с другом они могут общаться вроде бы и небрежно, но по отношению к чужакам всегда держатся заносчиво.

— А их женщины? — спросила я.

— Они полностью подчинены мужчинам, служат им, словно рабыни, выходят замуж по родительскому приказу, приносят ребятишек каждый год, точно скот, и даже больше, чем мужчины, блюдут свои звания и привилегии.

— А каковы же настоящие англичане?

— Есть два вида англичан те, кто согласился подчиниться, и те, кто не уступил. Подчинившиеся стали послушными и услужливыми, они готовы на все, лишь бы не голодать. Видите ли, нормандцам было не так просто править страной, им требовались писцы, чиновники, шерифы, констебли, таможенники. Нормандцы с удовольствием предоставили эту работу саксам.

Он вздохнул и продолжил свой рассказ: — Эти люди, эти предатели, научились быть очень точными и исполнительными, чтобы угодить своим хозяевам. Они признали нормандцев своими господами по праву и в силу традиции, они готовы на все, лишь бы хозяева были ими довольны, они тянутся за ними и пытаются подражать их обычаям. Чаще всего на сотрудничество с пришельцами соглашались саксы, даны более независимы, но до прихода завоевателей оба народа жили душа в душу и звались англичанами.

Джеф поменял позу, поднес к губам опустевшую свинцовую кружку, встряхнул ее. Оглядевшись, я подозвала мальчика, принесшего нам эль и устрицы, и заказала еще две пинты. На этот раз платила я.

Теперь Джеф говорил неторопливо, словно обдумывая каждое слово, которое собирался сказать.

— В прежние времена саксы и даны сами правили страной, собираясь на советы по деревням. Даже король подчинялся большому совету, Витангемоту. Теперь все наши права отняты и полузабыты, но дух, породивший эти свободы, все еще жив.

— И это — еще одна сторона английского характера? — предположила я.

— Вот именно. Внешне мы соблюдаем все навязанные нам правила, но в душе остаемся по-прежнему независимыми и глубоко уважаем право другого человека быть самим собой. Мы можем трудиться изо всех сил, если захотим, хотя вообще-то мы предпочитаем пить, плясать и распутничать. И могли бы заниматься этим в свое удовольствие, если б наш добрый Гарольд выиграл ту проклятую битву! — Мой друг закачался на скамье и утер слезу. — Веселая Англия, — вздохнул он. — Где она, веселая Англия?

— Джеф! Джеф! Я тут. — Я подняла глаза и увидела Дженни, которая с улыбкой смотрела на нас.

— Привет, дорогая, — Джеф резко выпрямился и взял себя в руки. — Я тут рассказывал этому парнишке про англичан и все такое. Он родом из Индии. Волшебные места. Может быть, мы поставим спектакль, если он расскажет нам о своих приключениях. Как тебе такое название: «Перелетный дворец»? Садись, дорогая, выпей, закуси, поболтай с нами, — и он подмигнул мне. Полагаю, жена заметила это и в свою очередь состроила мне смешную гримаску, устраиваясь на скамье рядом с Джефом.

Ковентри. Я все так же пробиралась проселками, избегая опасностей, подстерегающих путника на большой дороге, поэтому путь занял полтора дня. Признаться, в конюшне при таверне в Бэнбери мне не удалось выспаться. Я спала на соломе рядом с конюхами и грумами и должна была притворяться мужчиной. Я выпила вместе с Ривами галлон эля, который настойчиво просился наружу, а не так-то легко соблюдать маскарад, когда справляешь нужду рядом с мужчинами, пускающими свою струю. И потом еще устрицы. Говорят же: не ешьте устрицы там, откуда не видно моря, — хорошее правило, и, добавлю, открывать раковины нужно самому. Достаточно, чтобы среди десятка моллюсков затесался один несвежий, и один такой мне попался, в чем я весьма скоро убедилась. Но они пропеклись у огня, и я запивала их элем, а потому не почувствовала сомнительного вкуса.

В результате я попала в Ковентри только в полдень, а могла бы поспеть и накануне вечером. Когда приближаешься к этому городу, еще издалека можно разглядеть высокий шпиль собора — он взмывает к небесам как игла, пронзая облака дыма, висящие над крышами домов. Город построен на возвышении, он нависает над окрестными полями и деревушками, но довольно скоро проступают и обширные трущобы у самых городских стен. С тех пор как Лондон стал проявлять враждебность к королевской партии, король, а вернее, королева превратила этот город в центре острова в столицу, где заседало правительство и собирался парламент. Сюда переместились все институты, управлявшие страной.

За высокопоставленными господами последовали тысячи бродяг, людей, не имеющих ни заработка, ни верных доходов, спившиеся ремесленники, жонглеры и фокусники, лудильщики-цыгане, шлюхи, попы-расстриги, наемники, ищущие себе господина, лошадники и все те, кто продавал этому сборищу провиант и напитки, в особенности крепкие напитки, до которых англичане большие охотники. В столь большом городе, как Лондон, эта масса могла бы рассосаться, многим бы даже удалось найти себе занятие, но Ковентри был прежде маленьким городком, едва ли с пятью тысячами душ населения, теперь же он разбух, и в этих трущобах уже не действовали ни закон, ни обычай, ни человеческие установления — это место превратилось в человеческие джунгли. Ковентри был окружен хибарами со всех сторон, словно желток внутри белка.

Этот выморочный пригород начинался с огромных дымящихся куч мусора, где отбросы пищи были перемешаны с дерьмом, и животным, и человеческим, по этим холмам ползали старухи с детьми, копались в них, просеивали в поисках пищи. Им годились и капустные кочерыжки, и заплесневевшая лепешка, рыбьи головы и даже скорлупа с остатками яйца, особенно жадно они подбирали остатки мяса копыта, свиные уши, коровьи хвосты и головы коз. Это и впрямь остатки — начался пост, и на сорок дней употребление мяса запрещено.

Дальше начиналось скопище лачуг, между ними почти не оставалось прохода, кроме нескольких дорог, которые с разных сторон света сходились к городским воротам. Волей-неволей приходилось идти по одной из этих дорог, где путешественника подкарауливали десятки нищих, пускавших в ход любые ухищрения в надежде хоть как-то прокормиться. Женщины, качавшие на руках младенцев (некоторые люди здесь промышляют тем, что сдают малышей в аренду), тянули меня за рукав и подставляли загрубевшие ладони; молодые люди в самом расцвете сил подвязывали себе совершенно здоровые конечности таким образом, чтобы они казались культями, и уверяли, что лишились рук и ног на службе у короля, а то и во французской кампании; другие рисовали язвы у себя на лице или симулировали слепоту.

Пробираясь к городским стенам, я натыкалась и на мошенников, торговавших талисманами и амулетами, медальонами для паломников и прочей чепухой, которая якобы защищает от всяких бед, видела я уличных аптекарей, предлагавших всем и каждому драконью кровь зеленого цвета, камни из головы ядовитой жабы, съежившиеся акульи желудки, изображения рук и ног из дерева и стеклянные глаза; а некоторые выкладывали на продажу высохшие ручки и ножки младенцев, уверяя, что это святые мощи; у одного человека имелся даже стеклянный сосуд с мочой ведьмы — если эту жидкость капнуть на затылок женщине, заподозренной в колдовстве, то поднимутся испарения и отвратительная вонь, которые и подтвердят, что она безбожная ведьма.

Торговля шла довольно бойко, но особенно успешно подвигались дела у высокого тощего человека со свисавшими до плеч светлыми волосами — он продавал отпущение грехов с подписью и печатью Папы Римского. Эти полоски пергамента гарантировали любому мужчине или женщине избавление от мук чистилища или сокращение пребывания в этом мрачном месте, где грешные души должны очиститься, прежде чем попасть в рай. Во всяком случае, таковы суеверные представления этого народа.

Все эти вопли и визги, монотонный напев и выкрики торговцев звенели у меня в ушах и казались ничуть не лучше громкого скрипа трущихся друг об друга черепиц. Этот нестройный шум терзал мой слух, а зрение, обоняние, даже осязание страдали от соприкосновения с окружавшим меня убожеством.

Наконец над покрытыми соломой лачугами и полотняными шатрами показались Южные ворота, двойная башня с подъемным мостом посредине. Мост был опущен, над ним напоказ были выставлены черепа и наполовину обглоданные головы тех, кто имел несчастье не угодить властям. Я остановилась в испуге: ворота, ведущие к мосту, были закрыты, и их охранял десяток вооруженных мечами и арбалетами солдат. Но не успела я призадуматься, каким же способом мне попасть в город, как прозвучал сигнал трубы и за спиной у меня раздался тяжкий грохот копыт по булыжной мостовой, скрип колес, свист бичей, звон упряжи и доспехов.

Деваться мне некуда. Прямо на меня едет отряд солдат в шлемах с открытыми забралами — мне хорошо видны их лица, — в кольчугах, нагрудниках, в металлических поножах, прикрепленных к доспехам таким образом, что колени могут сгибаться. У пояса — большие мечи, в руках — тяжелые копья. С седел свисают на ремнях щиты. Огромные боевые кони с трудом выдерживают эту ношу, исходя потом и передвигаясь мелкой рысью. Конников всего двенадцать, но они занимают так много места, что толпа расступается, жмется к стенам жалких лачуг с продавленными крышами, угрожающими придавить обитателей. Ага, теперь понятно, для чего им понадобилось расчистить дорогу — они везут за собой чудовищных размеров пушку, ее с трудом тащит целое стадо мулов. Ствол пушки сделан из нескольких железных труб, сваренных вместе и укрепленных бронзовыми ободьями. За ней на отдельной повозке везут каменные ядра, далее следует фургон с бочками пороха. Конечно, эта колесница несколько уступает в размерах той, на которой Джаггернаут совершает переезд из Пуритского храма в Ориссу, но она также крушит и давит всех, кто попадается ей на пути, с тем лишь отличием, что паломники, бросающиеся под колесницу Джаггернаута, аватары Вишну, добровольно приносят себя в жертву, а несчастные, погибающие на моих глазах у стен Ковентри, вовсе не желали подобной смерти и принимают ее в ужасе и мучениях.

Но меня Джаггернаут выручил, он прибыл как раз вовремя, чтобы открыть мне ворота в город. Представьте себе, как движется в бурных волнах гигантский ствол рухнувшего дерева — он словно тянет за собой взбаламученную воду, и вслед за ним плывет всевозможный мелкий мусор. Так и здесь: стражники старались как можно скорее закрыть ворота, отсечь людской поток, но, пока опускались черные зубцы решетки, человек тридцать успели проскочить вовнутрь, и я в их числе.

Я приостановилась, пытаясь сориентироваться, и, подражая остальным, метнулась в боковую улочку и побежала между высокими домами с щипцовыми крышами, которые нависали над проходом, заслоняя и небо, и солнечный свет. Пробежав немного, я вновь огляделась. Я попала в какое-то темное, холодное место, я мгновенно замерзла, кажется, солнце никогда не согревает плиты, на которых я сейчас стою. Вокруг почти нет людей. Здесь совсем тихо, и я наслаждаюсь спокойствием этого места, столь отличающегося от сумасшедшего дома, где я только что побывала. Я убеждаюсь, что за мной никто не гонится, и все же не следует забывать, что я проникла сюда незаконно, что власти вряд ли отнесутся ко мне благожелательно. Боковыми узкими улочками я продолжаю удаляться от ворот и караулящей их стражи. И вот я уже вижу прямо перед собой высокий шпиль, вонзающийся точно игла в серое небо. На самом верху его венчает золотой крест. Я иду в эту сторону.

Пройдет всего час, и я окажусь в темнице.

Глава двадцать седьмая

Ума вздохнула, ее взгляд померк, но она быстро пришла в себя, встряхнулась, улыбнулась мне с нежностью, адресованной не мне, а далеким воспоминаниям, собрала всякие мелочи, которые она всегда приносила с собой, поднялась и ушла.

Тогда Али возобновил свою повесть с того места, на котором прежде остановился, и так оно продолжалось в течение нескольких дней: они поочередно рассказывали мне о своих приключениях до того самого момента, почти в конце путешествия, когда две эти нити наконец соединились.

— Я выздоравливал медленно, — так продолжил свой рассказ Али. — Питер Маркус говорил, что мое тело ослабло не только из-за поноса и лишений, перенесенных за месяцы пути, не говоря уж о необходимости питаться непривычной пищей, но и потому, что силы организма были еще в детстве подорваны страшным ударом суннитского ятагана. Правда, если учесть, что шестьдесят лет, если не дольше, я сохранял, несмотря на множество путешествий и превратностей, крепкое, сухое тело, и даже гордился выносливостью изувеченного вместилища моей души, то, полагаю, я вправе был несколько усомниться в этом диагнозе. Подозреваю даже, что брат Питер намеренно подмешивал к отвару кое-какие травы, от которых я чувствовал большую усталость и слабость. Дело в том, что, как он сам говорил, брат Питер редко имел возможность пообщаться с человеком, видевшим и испытавшим столько, сколько выпало на мою долю, и к тому же познавшим немало и из книг, и от мудрейших наставников нашего времени. Мы провели вместе шесть недель, все время поста, не выходя за пределы аббатства с его прекрасными садами. Все время, остававшееся свободным от религиозных обязанностей (я уже упоминал, что брат Питер исполнял эти обязанности прилежно, но без особого рвения), мы посвящали либо беседе, либо совместному чтению.

— Как видишь, дорогой мой Али, — говорил мне брат Питер, — я занимаю положение, внушающее мне самому почтение и страх, — я преемник трех величайших англичан, мысли и открытия которых в совокупности будут когда-нибудь признаны как величайший дар нашего народа всему миру.

Я достаточно разбирался в этой области, чтобы понять: он имеет в виду Роджера Бэкона[29], Уильяма Оккама (я сумел шутливо обыграть его знаменитое предписание относительно сущностей, или эссенций, которые не следует умножать без необходимости — так называемая бритва Оккама, — когда Питер готовил мне в первый вечер питье) и Джона Уиклифа. Мне было хорошо известно их учение, их связь с францисканским орденом и Оксфордом. Все трое жили здесь, основным местом их работы был Оксфорд, или Осни, университет защищал их от преследований со стороны властей.

Брат Питер посвятил свою жизнь тому, чтобы собрать, сопоставить, свести воедино учение и жизненный пример этих трех мужей и, приведя эти учения к гармонии, к согласию и единству между собой, построить на этом основании единую философию жизни, которая, в свою очередь, станет вехой для всего человечества на пути к совершенству. Я с радостью и гордостью обнаружил, что Питер понимает, до какой степени их наука является продолжением открытий и мудрости моих великих соотечественников, арабских ученых, в особенности Ибн Рушда, именуемого среди христиан Аверроэсом[30]. Кроме того, Питер высоко ценил и мои собственные идеи, вернее, идеи, внушенные мне тайным учением Хассана Ибн Саббаха. Я не стал спрашивать, Ума ли ему сказала, что я принадлежу к ассассинам, или он сам догадался об этом, когда, раздевая меня для купания, обнаружил в набедренной повязке тонкий стальной кинжал, на ножнах которого арабскими письменами был выведен основной постулат нашей веры — точнее, неверия.

Подснежники, которые мы видели в горах — хорошее название для крошечных белых цветков, напоминающих колокольчики, — сменились нарциссами, похожими на наши, затем последовали чистотел, анемоны, лютики, а у подножия кирпичной стены выглянули левкои, незабудки и даже тюльпаны. Луковицы тюльпанов монастырь получил в дар от великого имама мечети дервишей в городе Иконии (в Оттоманской империи), которому понравился философский диспут с некоторыми из собратьев Питера. В середине марта мучившее меня кишечное заболевание, особо упорная и скверная форма дизентерии, поддалось наконец травам брата Питера, и мы стали проводить больше времени в саду, на солнышке, устраиваясь на простых скамьях с плетенными из ивняка сиденьями. На спинках скамей сохранились вырезанные имена людей, столь же плодотворно проводивших здесь время в размышлениях в былые времена, и среди этих имен я обнаружил те три имени, к которым все время возвращался наш разговор.

Сад содержался в чистоте и порядке, дорожки были посыпаны мелкими круглыми камешками размером с горошину, на стенах у нас за спиной, как это делается в арабских садах Испании, шпалерами росли яблони, груши и даже виноградная лоза. На них уже набухали почки. В воздухе носился аромат нарциссов, белых и желтых.

Ход беседы определялся логикой или прихотью мысли, нас больше интересовала связь идей и возникавшие из нее выводы, нежели хронология. Мы не отделяли одну из этих великих жизней от другой, труд основоположника от труда последователя, мы просто выбирали то или иное положение и пытались истолковать или продолжить его. Мы хотели соединить все нити в сложное, но цельное полотно и этой одеждой укрыть измученные умы и души людей от порывов холодного ветра, от натиска тьмы, со всех сторон окружающей бытие. Ради простоты, мой дорогой Ма-Ло, я перечислю тебе этих великих мужей в хронологическом порядке и кратко опишу их заслуги.

Первым был Роджер Бэкон, трудившийся примерно двести лет тому назад. В мире науки ничто не возникает из ничего: учение Роджера опиралось на сочинения великих арабских мыслителей, не только Авиценны[31] и Аверроэса, но также Абу Юсуфа Якуба бен Исхака аль-Кинди[32] и Аль-бумазара. От первого из этих двоих он узнал многое о законах оптики и в результате сам сумел изобрести, или, по крайней мере, значительно улучшить, очки, без которых большинство ученых оказались бы слепы как совы, а от второго он научился математике и той вере в математические выкладки, которая требует полагаться на них не меньше, чем на богооткровенное Писание.

В области оптики, пожалуй, важнее изобретения очков оказались примененные братом Роджером принципы — наряду с математическими вычислениями это были методы наблюдения и эксперимента.

— Ты мог бы задать вопрос, что такое эксперимент (тут Али заговорил гораздо увлеченнее, чем он говорит обычно, даже когда на него нисходит желание философствовать). Допустим, ты наблюдаешь какое-то явление — скажем, как лучи солнца собираются с помощью линзы в фокус, в одну точку на поверхности, расположенной перпендикулярно по отношению к положению солнца на небе, и ты обнаруживаешь, что расстояние между линзами и поверхностью, на которой точка света окажется минимальной и притом наиболее яркой, изменяется в зависимости от толщины линз. Ты предлагаешь математическое, алгебраическое истолкование этого явления и выводишь формулу, согласно которой ты всегда сможешь вычислить, какая толщина линз потребуется при том или ином расстоянии между линзами и поверхностью, или же, если известна толщина линз, каким должно быть расстояние до поверхности, чтобы фокус сошелся в точку. Затем ты проверяешь точность полученных формул, многократно применяя их для вычисления толщины линз при известном расстоянии или для расстояния при известной толщине линз и убеждаясь, что именно таким будет результат на практике. Что такое алгебра? Это математический метод, разработанный Мухаммедом бен Муса аль-Хорезми[33]. Итак, когда эксперимент, то есть наблюдение за явлением, которое можно воспроизвести или контролировать, подтвердит математически выведенную гипотезу, мы можем быть уверены, что достигли истины. Таким путем и приобретается знание, наука.

Брат Бэкон верил, что любое другое знание не стоит и пенни (это медная монетка, мой дорогой Ма-Ло, дневная плата умелого ремесленника). Разумеется, он не мог заявить об этом публично. Почему не мог? Потому что тем самым он бы опроверг истину закона Божьего, сообщенного людям через посредство Святого Писания и истолковываемого Матерью-Церковью, а эти ревнивые боги послали бы монаха на костер, если б он посмел выступить против них.

Однако он отважился рассуждать о четырех причинах невежества: первая из них следование дурным и ненадежным авторитетам; вторая — власть привычки; третья — мнение необразованной толпы, а четвертая желание скрыть собственное невежество под личиной напускной мудрости. По мнению Питера, три из этих причин подозрительно напоминали методы, с помощью которых Церковь и Писание заставляют христиан верить в то, во что они должны верить.

Когда наша беседа достигла этого момента, я спросил аббата Питера, что он думает по поводу легенды о медной голове, якобы изготовленной Бэконом в надежде получить от нее мудрые изречения и пророчества. Голова будто бы произнесла лишь банальное высказывание: «Время было, Время есть, Времени больше нет», после чего разлетелась на атомы — на те самые атомы, которые Демокрит считал частицами материи. Мой собеседник понизил голос и, прежде чем ответить, огляделся, проверяя, нет ли кого поблизости.

— Порох, — прошептал он. — Это был тот самый порох, что нынче используется в пушках. Роджер соорудил первую пушку, он взял большой церковный колокол, медный колокол с большим зевом, и эти самые слова были написаны по краю его обода.

— Почему ты шепчешь? Ведь порох давно перестал быть секретным оружием, его применяют в сражениях повсюду, от Бристоля до Бомбея.

Но брат Питер продолжал негромким голосом:

— Как ты думаешь, почему «медная голова» Роджера взорвалась?

Я подумал с минуту.

— Потому что порох брата Бэкона оказался мощнее, чем он думал?

— Вот именно. Эксперименты и формулы позволили ему создать совершенный, выверенный рецепт пороха, гораздо более мощного и притом гораздо более точного действия, чем все остальные.

Сердце мое забилось. Я чувствовал, что приближаюсь к цели — к одной из целей нашего путешествия на край света, на этот остров варваров. Ведь мы должны были ознакомиться с новинками военного дела и техники.

— У вас сохранился этот рецепт — здесь, в Оксфорде?

— Да, здесь, в Осни. Однако он зашифрован.

— Почему?

— Начальники Роджера, руководители ордена, не возражали против его изысканий, большую часть жизни ему позволили провести в раздумьях и экспериментах, и никто не мешал ему, однако брату Роджеру предъявили одно условие: записи его работ должны быть сокрыты от взоров непосвященных, от тех, кто мог бы обойтись с результатами его трудов без достаточного почтения и осторожности. Короче говоря, они опасались, как бы эти открытия не были применены ради личной выгоды или власти, а то и чтобы ниспровергнуть учение Святой Церкви. Вот почему они зашифрованы.

— Но тебе известен ключ?

Питер потер указательным пальцем кончик носа.

— Ты уж мне поверь, — отозвался он. — Роджер не собирался прятать свою свечу под сосудом. Требуются лишь простые навыки в области криптографии, чтобы разобрать этот шрифт. Он оставил торчать самый кончик ниточки дерни за него, и вся нить выйдет наружу.

Глава двадцать восьмая

Да уж, в этот пост мне и впрямь приходится отбывать покаяние, в крошечной келье размером пять футов на три и высотой в четыре фута — только в самом центре свод приподымается еще на фут. Вместо двери здесь железная решетка, она выходит в коридор, и там я различаю еще множество камер, похожих на мою. Стены сложены из грубых, необработанных каменных блоков, кое-как скрепленных друг с другом известкой — об известке мы еще поговорим. Во время дождя в мою камеру проникают струи, целые потоки дождя, вода, грязная от соприкосновения с камнями и известкой, течет по стенам, собирается лужами на полу и под решеткой уходит в коридор. На полу гниет охапка соломы. Изредка ее меняют.

Я здесь совершенно одна. Прежде тут крутились мыши, но я их всех съела. Мне бы следовало пощадить беременных самок, у них появилось бы потомство. Быть может, я сумела бы разводить их и эта добавка к пригоршне ржаных крошек, которые мне проталкивают в миске под решеткой почти каждый вечер, позволила бы мне дольше продержаться. Кроме того, в соломе иногда обнаруживаются зерна, а то и целый колос.

Так вот, известка. По-видимому, в нее подмешали чересчур много песка, к тому же в нее попали частицы кремня, что тоже не способствует прочности здания. В первый же день я извлекла осколок кремня длиной в дюйм, с острым концом, и пустила его в ход (его, а затем еще множество таких орудий). Я царапала известку, я ковыряла ее, я врубалась в нее все глубже. И вот, примерно четыре недели спустя (точнее сказать не берусь, я давно уже сбилась со счета), я наконец вижу свет сквозь дыру, сквозь проделанный мной под углом тоннель, достаточно глубокий, чтобы в него пролезла вся моя рука до плеча. Как я возликовала! Первая и вторая фаланги указательного пальца ощутили на себе лучи солнца!

Я тут же представляю себе, как это выглядит снаружи: гладкая без окон стена темницы, примыкающей к зданию ратуши, незаметно, почти бесшумно сыплется песчаная известка в том самом месте, где три соприкасающихся углами камня немного расходятся, — и вдруг наружу выглядывает тощий смуглый палец, вертится из стороны в сторону, нащупывая дорогу. На какой высоте я проделала отверстие? В футе от земли или же на высоте шести футов над проулком, а то и еще выше? А вдруг его заметят, что произойдет тогда? Я поспешно втаскиваю руку обратно, извиваясь всем телом. Знаю я здешний народ: они вполне способны ударить камнем по неизвестно откуда взявшемуся пальцу, отрезать его ножом, а то и вовсе откусить. Лучше уж я приложу к моей стороне отверстия глаз и попытаюсь вобрать в себя солнечный свет. Затем я прикладываю к дырке ухо, я слышу отдаленный звон колоколов, стук копыт по камням и совсем близко — голос торговки: «Свежая капуста, весенняя капуста, налетайте-покупайте!»

Итак, эта келья может еще сделаться для меня не могилой, а материнской утробой, пусть только дитя отыщет путь на свет. А что? В кромешной тьме, не рассеявшейся даже после того, как моим глазам уже следовало бы привыкнуть к ней, я постаралась примерно оценить, каков размер проделанной мной в известке дыры. Она вполне соответствовала объему моей головы, а, как известно, где пройдет голова, там пройдет и все тело надо лишь обладать особым умением. Я пошарила вокруг, подобрала свой кремень и принялась расширять проход. Утомительная работа: царапаешь-царапаешь эту известку, так и эдак поворачивая свое орудие, а потом приходится выгребать крошево ободранными в кровь пальцами. Зато теперь я могу увидеть кровь на кончиках пальцев, а не только слизнуть ее языком. Этот труд не требует ни малейшей сосредоточенности, и мой ум может свободно блуждать по любым дорогам.

Более того, мой дух даже сейчас, в этих обстоятельствах, может заняться тем, что я больше всего люблю, — настойчиво, с наслаждением впивать все ощущения, пронзающие мое тело: и боль в паху, и холодное прикосновение камня к ступням, и онемение плечевых мышц ведь приходится все стоять согнувшись, — и даже жесткое и сухое, такое неприятное прикосновение песка, известки и осколков камня к ладоням и пальцам, и голод, словно язва грызущий мои внутренности. И все же: только ощущения напоминают нам, что мы живы, только в ощущениях мы и живем.

Но я не могу всецело предаться ощущениям. Вместо этого я вновь принимаюсь бранить себя за глупость, приведшую меня в заточение.

Я вышла на открытое место. С одной стороны площади высилась церковь, самая изящная, какую мне довелось увидеть за все время самостоятельного путешествия. Она была меньше собора Святого Павла и не столь величественна, как парижский Нотр-Дам, она взмывала вертикально к небу высокими, рассекающими воздух каменными арками — они были похожи на те косточки, которыми крепятся птичьи крылья, — точно рассчитанное равновесие сдерживало массу свода, пытавшуюся раздвинуть стены, а в стенах столько окон, что самих стен и не видно, одни лишь колонны да окна. Взгляд — а строители этого храма были уверены, что и душа тоже, — возносится все выше, выше, к башне, затем к венчающему ее шпилю и, наконец, к небесам, где, согласно верованиям этого народа, обитают три божества, составляющие одного бога (как это возможно?) и его или их мать. С западной стороны церкви были открыты большие двери, люди входили и выходили, я из любопытства присоединилась к ним. Внутри я увидела высокие стройные колонны, а на них несколько уровней хоров. Колонны были по большей части из бледно-серого камня приятного оттенка, а некоторые — из черного мрамора, они завершались капителями, похожими на венок из огромных листьев в форме веера, в котором отчетливо проступали каменные морщины. Я видела такие гигантские листья у нас в лесах на побережье Коромандела, но ни в Ингерлонде, ни во Франции они мне не встречались. Поразительно, что на этой высоте листья еще и расписали множеством ярких красок голубой, красной, золотой, но только не зеленой, как подобало бы растительному миру. По размеру они не уступают росписи, фрескам, статуям и другим украшениям наших храмов.

Окна в стенах, и наверху и внизу, тоже расписаны. Одни разукрашены разнообразными узорами, на других представлены сцены из жизни их богов и садху, святых, но прекрасней всего круглые окна-розетки высоко в торцовых стенах: там господствует синий цвет, удивительно мощная, притягивающая к себе весь свет синева, и изображена жизнь и прославление Марии. Что бы христиане ни думали, на самом деле это аватара Парвати, иногда именуемой Умой, я названа в ее честь.

Но в этом храме царит не Парвати, а Кали: повсюду я видела обличья смерти изувеченное, окровавленное тело на кресте, различные пытки, к тому же эти садху держат, словно опознавательные знаки, те самые орудия, с помощью которых их терзали и умертвили: Катерина стоит рядом с колесом, Лаврентий — с решеткой, на которой его изжарили, и так далее, и так далее. Кали проникла и в нижние помещения церкви, ибо там располагаются гробницы прежних епископов и знатных вельмож, а на каждой каменной гробнице изображен в виде барельефа усопший, либо во всеоружии, либо в священническом облачении. На одной из гробниц изваян отвратительный скелет вместе с доедающими его червями.

Итак, в этом храме представлено блаженство богов и жалкий образ смерти, но при этом никто не думает о любви и счастье, сопутствующих нам на пути из тьмы в свет и обратно во тьму. Что ж это за религия, которая требует от человека, чтобы он обратил свой взор к небесам, и при этом украшает свои святилища изображениями разлагающихся трупов?

Я-то знаю, в чем дело. Таким способом, сочетая прекрасные картины с ужасными и внушающими отвращение, церковники и князья удерживают в подчинении души множества тысяч людей, трудящихся во имя их процветания. Собор представляет всем нашим чувствам образ небесной радости, достичь которой никто не в силах, — и тут же запугивает смертью и вечными муками. Здесь хватает и цвета, и света, и сокровищ, которыми щедро отделаны кресты, одеяния, статуи; здесь курятся благовония, струясь белыми облачками из кадильниц, раскачивающихся на серебряных цепочках, здесь раздается музыка дудок и флейт, гобоев, труб, тромбонов и барабанов и согласное пение. Здесь есть удивительный инструмент, он состоит из ряда труб, куда воздух закачивается специальными мехами благодаря тому, что по этим мехам бьют маленькие деревянные палочки, отделанные слоновой костью. Столько музыки, столько цвета, столько запахов. Обращаясь ко всем чувствам, кроме главного осязания, — эти ощущения могут вызвать столь же сильный экстаз, как и слишком большая доза гашиша. Верующему кажется, будто он перенесся на небеса или, по крайней мере, что рай будет очень похож на это.

Церковники и князья сулят множеству своих рабов небеса в награду за послушание Богу и покорное исполнение своих обязанностей, пусть только не пытаются подняться над тем положением, в котором они рождены, выбраться из нищеты и горя. Награда — и тут же угроза наказания: ведь этот милосердный, всепрощающий бог обречет души мятежников вечной пытке, они будут кто гореть, кто гнить всю вечность. Картина ада тоже представлена здесь, пониже сцен блаженства.

Именно в этом заключается различие между нашей верой и христианской, это различие сразу становится заметным, стоит сравнить наши святилища: их храмы устремлены к небесам, и все земное по сравнению с небесным совершенством кажется падшим, ничтожным; если же они на миг отводят свой взор от небес, то лишь для того, чтобы поразить воображение верующих каким-нибудь ужасом. А наши храмы, даже самые высокие и величественные, отнюдь не пытаются скрыть свой вес и воспарить от земли, и прославляют они землю, а не небо.

Погрузившись в эти размышления, я ходила по храму, посвященному полубогу Михаилу, ангелу-воителю, который якобы загнал дьявола в ад. Дьявол здесь изображался в виде дракона или змея, а Михаил вонзал копье ему в глотку. Наконец я вернулась на площадь.

Напротив высилось еще одно здание, по размерам почти не уступавшее церкви, с резным каменным фасадом, со множеством статуй в нишах, тоже раскрашенных и покрытых золотом, как и те, в храме, со множеством больших и малых комнат, а также, как мне теперь известно, с камерами пыток и темницей. Это здание освящено во имя все той же Марии-Парвати, но на самом деле оно было предназначено для торговли и коммерции — это новая ратуша, сейчас, однако, она не служит той цели, ради которой была не так давно построена, поскольку вот уже год, как в ратуше разместились король Генрих и королева Маргарита, их придворные и слуги и все высшие чиновники государства.

На площади было также несколько больших ярмарочных шатров, галки вились над ними, оспаривая друг у друга право построить гнезда на их перекладинах. Раздался рев нескольких труб, из главных дверей ратуши вышли солдаты, спустились по ступеням и присоединились на площади к тем, что уже построились стеной, отделив толпу от той самой пушки, вместе с которой я вступила в этот город.

Вслед за солдатами на ступенях ратуши показалась небольшая группа людей во главе с королем и королевой. Я разглядела и семилетнего мальчика, сына королевы, но, по словам Эдди Марча, не сына короля.

Они приостановились на широкой лестничной площадке, посмотрели вниз, на площадь, потом на здание собора прямо перед собой, а затем спустились к этому чудовищных размеров орудию на колесах. Украшенные плюмажами и покрытые пеной мулы все еще нетерпеливо перебирали копытами.

Внизу у самой лестницы людей почти не осталось, никого, кроме солдат, доставивших пушку, и никто меня не останавливал — я проскользнула через арку черного дерева, выведшую меня прямо к лавкам, и, пройдя мимо них, подошла к ратуше и поднялась на несколько ступенек, чтобы отчетливо видеть государей и даже слышать их разговор.

Оп-ля! Есть! В верхней части проделанного мной отверстия треснула штукатурка, мне пришлось еще поскоблить со всех сторон, и большой кусок отвалился размером с кокосовый орех, а главное, теперь и камень задвигался чуть-чуть, словно больной зуб во рту у великана. Будь у меня кирка, а не этот осколок кремня!..

Так где я остановилась? Ах да, на ступенях ратуши. Отсюда мне было прекрасно видно и короля с королевой, и всю их свиту — я стояла чуть в стороне и повыше. Королева Маргарита привлекла бы к себе внимание в любой толпе. Она была среднего женского роста, намного ниже большинства окружавших ее лордов и вельмож, но от нее словно нимб исходило сияние уверенности и власти. Тридцатилетняя женщина в расцвете красоты, ума и физических сил. Она стояла очень прямо, слегка закинув голову на длинной шее цвета слоновой кости, выставив вперед крепкий и вместе с тем изящный подбородок. Нос ее тоже достаточно изящен, но переносица изогнута, точно орлиный клюв. Небольшие голубые глаза полуприкрыты веками, однако ни на миг не утрачивают бдительности. Она устремляет взгляд прямо на того человека, с кем собирается говорить, и вынуждает его опустить глаза. Волосы убраны под бархатную шапочку, украшенную небольшой золотой короной. Пурпурное платье достаточно простого покроя отделано жемчугом и золотой нитью, матерчатые туфельки также расшиты золотом. Длинные руки, длинные пальцы, отягощенные множеством перстней, совершенно спокойны и неподвижны.

Король выглядит полной ее противоположностью. Он старше всего на десять лет, а кажется — будто вдвое. Высокий, тощий, в коричневой бархатной шапочке, в коричневом камвольном камзоле, неопрятном, в пятнах от пищи. У короля запавшие, воспаленные глаза, неуверенная походка. Губы тонкие и слишком красные не думаю, правда, чтобы он пользовался помадой. На нем лишь одно украшение или знак высокого сана — тяжелая золотая цепь, S-образные звенья которой чередуются с квадратными (в квадратную оправу вделаны тусклые камни). На цепи висит богато украшенный самоцветами и жемчугом крест.

Король отличается обликом не только от своей жены, но и от вельмож. Лорды, точно павлины, соревнуются друг с другом нарядностью одежд, разрезами и фестончиками на своих камзолах, или более воинственными украшениями — доспехами с золотой насечкой, драгоценными кинжалами. Это фавориты королевы, те самые люди, против которых восстала партия Йорка; это они опустошили казну королевства и сундуки его подданных, разделили между собой земли короны, на доходы от которых прежде содержалось правительство.

— Смотрите, что привез нам милорд Бомонт, — восклицает королева. Голос у нее не слишком приятный, пронзительный, а подчас и визгливый. — Аррри, подойди поближе, взгляни на нее.

В ее речи отчетливо слышится французский акцент, хоть она вот уж пятнадцать лет как сделалась английской королевой. Вместо «Гарри» она выговаривает «Аррри».

— Но как же ее использовать? — спрашивает она. — Такая большая, громоздкая разве она пригодится в сражении?

Она обернулась к тощему темноликому человеку до того момента я не обращала на него внимания, но теперь признала в нем управляющего герцога Сомерсета. Мы познакомились с ним в крепости Гиень подле Кале.

— Монфорт, тебе хорошо известны тамошние места. Сможет ли лорд Сомерсет с помощью этой пушки проделать брешь в стенах Кале, а?

— Конечно, мадам. Если только удастся переправить ее ему…

Но тут король, заикаясь, пытается что-то выговорить.

Все замолкают, хотя делают это с явной неохотой — так юноши прикидываются, будто уступают старику, или родители потворствуют капризному ребенку.

— Разве французы, — бормочет король, — разве французы не могут войти в эту брешь вслед за лордом Сомерсетом?

Кое-кто из лордов задумчиво кивает в ответ на его слова, но королеве эти глупости уже прискучили.

— Аррри, ты ничего не смыслишь в этих делах. Лучше ступай, вернись к своим книгам. Ты же читал сейчас Боэция в переводе Чосера[34], верно? «Утешение философией»? Это так интересно, не правда ли?

Она подает знак, впервые пошевелив пальчиком, и пара придворных подхватывают под локти шатающегося на ходу короля, уводят его прочь Один из этих дворян высок, бледен, на голове у него черная шляпа; второй — приземистый, жирный. Мне еще предстоит познакомиться с обоими: высокий — это Джон Клеггер, а жирный — Уилл Бент.

Королева, точно ребенок, заполучивший новую игрушку, тянет своего сына за руку, торопится вниз по ступенькам к пушке. Один из вельмож подхватывает мальчика, усаживает его верхом на ствол, с другим приближенным королева вступает в беседу разумеется, они обсуждают, как лучше применить это новое орудие. Холодный ветер натягивает платье на груди королевы, становятся отчетливо видны ее напряженные соски, и лорд, одной рукой поглаживающий пушку, краснеет до ушей. В этот момент мне на плечо опускается чья-то тяжелая рука.

Шатается, вовсю шатается зуб гиганта! Еще десять минут, и я выберусь отсюда!

Кто-то стоит у меня за спиной. Схватил меня за плечо. Это Монфорт, ублюдок!

— Кажется, мы уже встречались, верно? Ты же из тех восточных путешественников, что побывали у нас в Гиени?

Глава двадцать девятая

Примерно через неделю после нашего разговора о Роджере Бэконе — к тому времени уже наступил апрель и все время шел дождь, легкий, уютный, однако державший нас взаперти мы перешли ко второму великому англичанину, столь любимому братом Питером. Мы сидели в его кабинете наверху, где было много книг и удобные кресла, в которых можно было провести весь день, и тут брат Питер накинулся на Авиценну, утверждая, что этот ученый в своем истолковании Аристотеля[35] полностью полагается на комментарий неоплатоника Порфирия. Следуя Уильяму Оккаму и то и дело ссылаясь на его труды, а порой и на «Органон» Аристотеля, мой хозяин доказывал, что теория Аристотеля о сущностях или универсалиях была извращена неоплатониками: они сочли, будто универсалии присутствуют в разуме Бога, а на земле представлены в телесном, материальном виде, подвергшись порче и упадку. Получается, что идея кошки — тут мой друг ласково погладил пушистую красотку Винни, имевшую обыкновение дремать у него на коленях и даже во сне громко мурлыкать, — идея кошки присутствовала в разуме Бога как некая совершенная кошка еще прежде, чем были сотворены кошки, а среди живших или живущих на земле котов нельзя найти совершенства, поскольку телесное воплощение всегда оказывается ниже идеи.

— Но тем самым, — и он вновь провел рукой по шейке и лобику Винни, украшенному белым пятнышком в форме начальной буквы ее имени, — тем самым мы отрицаем наиболее важное свойство Винни, ее особость, ее индивидуальность. Мы не замечаем, что она не только кошка, но и Винни, что она не похожа ни на одну из когда-либо существовавших кошек. В этом смысле она совершенна. Не знаю, является ли Винни идеальной кошкой, не мне судить, но безусловно она вполне и совершенно является Винни.

— Полно, — возразил я, — все кошки похожи друг на друга. Не говоря уж об их внешности и внутреннем строении, они и ведут себя одинаково — одинаково моются, едят и пьют, используют одни и те же приемы на охоте. Я бы мог назвать еще множество общих черт, но и так ясно, что я имею в виду. Невозможно отрицать, что есть некая идея «кошачести», включающая в себя все эти качества. Повисло молчание. Потом он сказал:

— Ты ведь никогда не принадлежал кошке?

Напряжение, прозвучавшее в его голосе, задело меня не меньше, чем дурацкий способ выражать свои мысли. Правда, я в те дни то и дело раздражался — обычное дело, когда поправляешься после болезни.

— Нет, — ответил я, — я люблю кошек, но они плохо переносят дорогу, а я, с тех пор как мне исполнилось восемь лет, не задерживался на одном месте дольше чем на полгода, за исключением лишь того периода, когда я приобретал в горах те немногие знания, какими ныне могу похвалиться.

— Тогда тебе придется поверить на слово всему, что я поведаю о природе кошек.

— Вот видишь! — воскликнул я, наклоняясь, чтобы похлопать его по колену. Винни тут же спрыгнула на пол и, мяукая, направилась к двери. — Ты сам говоришь — «природа кошек». Значит, ты подразумеваешь универсалию, идею, объединяющую их всех.

— Нет. Я имею в виду те признаки, по которым мы отличаем кошек от других животных того же размера и схожего облика. Но подумай вот о чем: кошкам по природе свойственно отличаться друг от друга. Это часть их «сущности», можешь мне поверить, и так получилось не в результате порчи материи после грехопадения человека, а потому, что кошки именно таковы.

Я понял: чтобы избежать долгого и бессмысленного спора, надо обратиться от примеров к обобщениям.

— И это относится ко всем явлениям чувственно воспринимаемого мира?

— Да. В этом мы Аристотель, Уильям Оккам и я — совершенно согласны.

Сквозь дождевые облака пробился солнечный луч и заиграл на столе.

— Даже если речь идет о двух пылинках?

— Смотри! — сказал мне брат Питер. — Две пылинки не могут находиться одновременно в одном и том же месте. Хотя бы в этом отношении они совершенно различны. А если бы мы смогли изготовить достаточно мощные линзы, чтобы разглядеть микрочастицы (я использую греческое слово «микро» для обозначения самого малого), мы бы увидели различия и между ними.

— Я прекрасно знаю, что обозначает слово «микро». Я говорю о другом: слова служат нам для обозначения типов. Слово «кошка» имеет определенное значение. Разве эти слова не передают идеи и сущности?

— Они обозначают роды и виды, но не сущность. Я бы, правда, предпочел заменить слово «тип» на «вид», а вместо «сущности» говорить «универсалии ».

— Я так ничего и не понял. Ты подставляешь одни слова вместо других, но это ничего не доказывает.

— Все потому, что ты придаешь слишком большое значение словам. Слова — всего-навсего орудия. Они полезны и удобны, но сами по себе они не содержат истину. Имеет смысл утверждать, что пиво есть пиво, поскольку пивом мы называем определенный вид напитка. Это удобно: когда я спрошу тебя, не хочешь ли ты пива, ты поймешь, какого рода ощущение и опыт я тебе предлагаю. Но при этом речь не идет о сущности пива, о совершенном пиве, которое содержится в разуме Бога. Наши слова подразумевают нечто противоположное ведь мы можем обсудить, чем это пиво отличается от другого, чем то пиво лучше этого. Кстати, тебе нравится это пиво?

Мы выпили. Поселившись в аббатстве, я счел возможным пить этот напиток, в котором почти не содержалось алкоголя. В противном случае мне пришлось бы пить речную воду — ведь колодца на острове не было.

— Да, — согласился я. — Оно чем-то отличается. Ты был прав.

— Это пиво изготовлено из хмеля особого сорта. Наши братья гуситы[36] из Богемии прислали нам мешок своего хмеля. А теперь вернемся к Уильяму Оккаму и подведем итоги нашего рассуждения о словах. Названия отдельных вещей мы именуем понятиями первого уровня. В английском языке им предшествует определенный артикль: «Эта кошка сидит у той двери. Та кошка возле той двери» — и так далее. А есть понятия второго уровня, универсалии, обозначения родов и видов. «Кошки любят рыбу. Кошки моются перед дождем». Универсалии это обозначения многих признаков. В данном случае множество признаков составляет кошку, кошку вообще. Универсалии реально не существуют. Они могут лишь проявляться в виде качеств отдельных кошек.

— Хм! — буркнул я.

— Слова — всего лишь орудия, — повторил брат Питер. — Мы прибегаем к ним для удобства, их нельзя считать особой реальностью. Реальны лишь отдельные вещи. Об этом говорил Аристотель, надо лишь правильно его истолковать. Об этом говорил Оккам, призывая не умножать сущности сверх необходимости. Знаменитая фраза, отбросившая прочь многие заблуждения. Сущности, универсалии, не следует умножать сверх необходимости, а единственная Необходимая Универсалия — это Бог, Перводвигатель. А он, — тут мой собеседник понизил голос — слишком опасным было то, что он собирался сказать, — он или оно так далеко от нас. Быть может, это был не перводвигатель, а взрыв, раскаты которого мы будем слышать всегда: «Время есть, Время будет, Время длится вечно».

Я уже не мог угнаться за ним. Порой с братом Питером такое случалось божественное вдохновение, пророческий дар словно на крыльях уносили его прочь от собеседника. Я постарался вернуть его на землю:

— Но ведь ваш брат Бэкон просидел много лет в темнице францисканского ордена в Париже, Оккам был брошен в тюрьму по обвинению в ереси, и даже Джон Уиклиф с трудом избежал костра.

— Но, дорогой мой Али… минуточку, я только выпущу Винни. Вот видишь? Большинство кошек не возвращаются на место, если их потревожить, и в этом Винни похожа на них, однако далеко не все кошки принимаются теребить передними лапками задвижку, чтобы попроситься на улицу. Вот так. Эти люди, Али, они были… они были как порох. Они могли разнести в клочья наше общество, они подрывали основы, на которых покоится авторитет короля и церкви, — ведь естественным следствием их теории было преимущество индивидуального опыта, индивидуального суждения. Они открывали такие пути к истине, которые не подчиняются ни авторитету Матери-Церкви, ни божественному праву королей, но строятся из фактов, приобретаемых ежедневным опытом. В древности существовали ученые, называвшиеся эмпириками, они также полагались на опыт и наблюдение. По какому праву господствует над нами Папа или император? Если освободиться от иллюзий, привычки, мнения необразованной толпы, если не дать мнимой, внешней видимости мудрости и силы ввести себя в обман, если не пытаться утверждать, будто Папа или король воплощают (телесно, разумеется, и со свойственными материи недостатками) сущность или идею жречества и царской власти, содержащуюся в уме Бога, останется лишь две причины, позволяющие наделить некоторые лица или какие-то учреждения властью над остальными людьми.

— И какие же это причины?

— Во-первых, это возможность обрушить насилие, лишения, пытки и смерть на тех, кто посмеет противиться.

— Это мне знакомо. Но вряд ли грубую силу можно счесть правом на власть.

— Разумеется. Но и вторая причина ничуть не лучше.

— Что это за причина?

— Добровольное согласие подданных.

— Однако это как раз кажется мне достаточным оправданием власти, — заметил я. — Во всяком случае, согласие куда лучше насилия.

Брат Питер вновь впал в пророческий транс.

— Смотря как достигается это согласие, — заявил он, и слова посыпались из его уст, словно орехи из продранного мешка. — Если народу, поколение за поколением, скармливают ложь и никто никогда не ставит эту ложь под сомнение, она становится неосознаваемой частью духовной жизни людей. Никто не вспоминает о ней, никто не подвергает ее анализу, но въевшаяся, укоренившаяся ложь контролирует все сознательные душевные движения. Это столь же мощная и столь невидимая глазу сила, как и та, что заставляет падать любой находящийся в воздухе предмет. Это внушение позволяет манипулировать согласием подданных, и все, что грозит разрушить незримые стены веры, подобно тому, как порох может разрушить башни замка, — все это подлежит анафеме. — Брат Питер вздохнул, огляделся по сторонам, глянул в окно, на облака и туман. — Дождь прекратился. Уиклиф, последний из трех великих, говорил об этом. Однако на сегодня достаточно. Давай прогуляемся по саду, полюбуемся каплями дождя на лепестках вишни, а потом покормим рыбок в пруду.

Мы шли вдоль низкой, аккуратно подстриженной изгороди, вдыхая ароматы, пробужденные к жизни дождем, радуясь теплому солнышку. Я отважился подвести итоги нашего разговора.

— Но без этого… — я запнулся, подбирая слово, — без этого насильственного внедрения веры — останутся ли какие-нибудь причины, чтобы человек принял то или иное правление?

— Человек должен путем наблюдения и анализа с почти математической точностью вычислить, какой правитель и какая система могут в наибольшей степени соответствовать его интересам и интересам его собратьев я имею в виду тех мужчин и женщин, вместе с которыми он работает. Очевидно люди, на которых он работает, — это совершенно иной класс, и мыслить эти люди будут диалектически противоположным образом. Итак, этот человек и его товарищи должны вывести гедонистическое уравнение, отвергая все предвзятые аксиомы, будто человечество или государство основано на идеях, существующих в разуме Бога.

Я зажал между зубами веточку шиповника, наслаждаясь острым, живым прикосновением шипов к языку.

— Ты только что упоминал Уиклифа, последнего из трех великих английских францисканцев. Я бы хотел побольше узнать о нем.

Но брат Питер уже выдохся. Он насыпал в пруд хлебные крошки (рыбы безошибочно узнавали его тень на водной глади и собирались у берега еще прежде, чем хозяин принимался их угощать), а затем, обернувшись ко мне, сказал:

— Как ты знаешь, дорогой Али, пост близится к концу. Вчера был день казни Иисуса этот день у нас называется Страстной Пятницей, и три дня наиболее сурового воздержания продлятся до завтра, до первой трапезы после Святого причастия, когда мы отпразднуем Его воскресение. На празднике я собираюсь читать проповедь, основанную на учении отца Джона Уиклифа. А теперь, с твоего разрешения, я пойду готовить эту проповедь. Приходи к нам в церковь завтра, в одиннадцать утра.

Глава тридцатая

Я выберусь отсюда на хрен, даже если это прикончит меня. Если и не выберусь, буду пытаться, пока не сдохну. Ноготь сорвала, кровь все течет. Болит, точно змея укусила.

Чего они только не предъявили мне на суде, если, конечно, это посмешище можно назвать судом. Столько мудрых людей собралось, даже король с королевой. Ну и голос у нее! Итак, я ослушалась приказа лорда Сомерсета и села на корабль, направлявшийся из Кале в Ингерлонд. Далее, у меня, как они выражаются, «черная» кожа (да неужели?), так что я язычница, а то и вовсе мартышка, а не человек.

В отличие от нас, англичане нисколько не любят обезьян и не верят в свое родство с ними. Далее, лорд Скейлз донес, что в Лондоне я бесстыдно совокуплялась с лордом Марчем. Похоже, речь идет об Эдди. Не отрицаю, именно ради этого я и приехала в Ковентри, вот только не знала, что он тоже лорд.

К этому моменту кое-кто из судей начал догадываться, что я вовсе не мальчик. «У каждого свои недостатки», — признала я. Да, я женщина. Они бы предпочли обвинить Эдди в общении с мальчиками, так что на слово мне никто не поверил. Меня подвергли осмотру, чтобы убедиться, кто же я на самом деле. Установив, что я женщина, они объявили меня ведьмой.

Королева впала в истерику. Она принялась описывать круги по тому подвалу, куда меня засадили — судя по запаху, там успели разлить не одну бочку пива, — а потом набросилась на меня и расцарапала мне щеку длинными алыми ногтями. От неожиданности я не успела ей помешать.

— Ты околдовала Эдди! — вопила она. — Ни англичанин, ни француз — а Эдди можно назвать и тем и другим — не глянет на твою темную шкуру без отвращения. Признайся, что вступила в связь с дьяволом. Он дает тебе приворотные зелья, чтобы заманивать юношей.

Но главное я оказалась сторонницей Йорков, вероятно, посвященной в планы этой партии. Судьям было известно, что Уорик находится в Ирландии вместе с герцогом Йорком. Они хотели знать, собирается ли Уорик вернуться в Кале и каковы намерения Йорка. И куда подевался Марч? И так далее, и тому подобное. Они пустили в ход все средства, чтобы вырвать у меня эти сведения, они прибегли к раскаленному железу и щипцам и принялись растягивать меня на дыбе, особенно им нравилось тянуть меня за ноги в разные стороны, но, поскольку я не могла рассказать о том, о чем понятия не имела, мучители мои скоро устали. В допросе принимали участие Джон Клеггер и Уилл Вент, слуги королевы, но пытками занимался городской палач, мерзкий человечишка. Он был также и кузнецом, его правую щеку украшал большой шрам, и от него вечно пахло докрасна раскаленным металлом. Он и его подручные творили со мной нечто неописуемое. И не стоит больше говорить об этом.

Наконец у судей остался лишь один вопрос: к какой смерти меня приговорить. Они никак не могли прийти к единому мнению. Епископ хотел сжечь меня как ведьму, главный судья колебался — то ли обезглавить по обвинению в государственной измене, то ли повесить, а потом выпотрошить. Я получила небольшую отсрочку. Было ясно, что мне предстоит умереть, оставалось лишь решить — как именно.

Ох! Дерьмо, дерьмо, дерьмо! Камень в конце концов поддался, но рухнул прямо мне на ногу. И впрямь зуб гиганта размером с ядро или по крайней мере с арбуз. Право же, мне надо выбраться отсюда к ночи. Вместе с камнем внутрь моей темницы обрушилась целая гора щебенки, мне оставалось лишь долбить и разрушать не слишком крепкую стену. Только повнимательнее, следи, куда летят камни.

И вот я уже стою во дворе, сверху светит прохладная луна, ноги увязли в листьях гнилой капусты. Плохо, что я голая. Нет, я не мерзну, здесь, на улице, не холоднее, чем было в моей темнице, и я не стыжусь наготы — пусть христиане ее стыдятся. Но мне не нравится, как выглядит мое тело. Оно покрыто моими собственными выделениями и слизью омерзительных существ, деливших со мной мой склеп, я вся в синяках и ссадинах, хотя прошло уже больше месяца с тех пор, как меня пытались изувечить. Особенно неприятно, что я так отощала. С другой стороны, мне бы не удалось вылезти в этот узкий ход, если б я сохранила прежние пышные и округлые (хотя, конечно, отнюдь не крупные) формы, достойные обитающей во мне богини. Но мне не хотелось предстать перед людьми в столь жалком виде, так что я направилась в то место, где можно было раздобыть одежду.

По пути в конце улицы я наткнулась на колодец, где горожане набирали воду. Покачав несколько раз рычагом, я добыла сперва капли, а затем и устойчивую струйку воды. Тогда я, скрючившись, заползла под кран, продолжая работать правой рукой и предоставив благодатному потоку омывать мое тело. Затем я повернулась другим боком и сменила руку. Напоследок я поплескала водой на обе руки, на бедра и ноги, на живот, вернее, на впадину, оставшуюся на месте живота. Вода переливалась серебром в лунном свете. Она была страшно холодная, почти ледяная, но это усиливало ощущение чистоты, свежести. Мне пришлось ускорить шаг, чтобы согреться и избавиться от охватившей меня дрожи. Я прошла мимо ряда лавчонок и вошла в церковь.

Здесь было множество людей. Они заполонили широкий центральный неф и молились, кто на коленях, кто стоя, кто зажмурившись и перебирая эти дурацкие бусинки, которые они используют, чтобы не сбиться со счета в молитвах, почти все склонили головы и опустили глаза или же пристально уставились на высокий алтарь позади хоров, залитый светом тысяч свечей, причем некоторые из них были очень большими. Воздух наполняли ароматы благовоний, хор выводил гимн, причем отвратительный ноющий звук песнопения то взмывал вверх, то угасал, гремели колокола, звенели цепочки кадильниц, сверкали драгоценные камни и золотое шитье на праздничном убранстве. Это был день Пасхи, и ни один из тысяч прихожан не замечал обнаженную женщину, крадущуюся по боковому приделу храма мимо скамей, мимо хоров и скользнувшую в часовню Богоматери. Полагаю, если кто-нибудь и обратил на меня внимание, он принял меня за наваждение, насланное дьяволом.

Часовня Богоматери была погружена в полумрак. Здесь, за решеткой, никого не было. Я взобралась на небольшой алтарь и, подняв руки, подхватила статую. Пробормотав извинение, я опустила богиню на пол. На голове у нее красовалась корона из солнечных лучей — на самом деле, вовсе не золотая, а деревянная, покрытая сусальным золотом. Руки и лицо деревянного идола были искусно вырезаны и выкрашены, но другие части тела, скрытые одеждой от молящихся, оставались грубыми и необработанными. Лицо и руки статуи были из полированного дуба, слегка потемневшего с годами. Казалось, что кожа богини сделалась почти такого же цвета, как моя. Ее облачили в синий шерстяной плащ с капюшоном, в длинное черное платье и во что-то вроде нижней юбочки из белого льна с кружевами — оказалось, правда, что это не юбка, а всего лишь передник. Прислонив деревянную куклу к колонне, я переоделась в ее наряд. Одежда пришлась мне впору — вряд ли юбка сошлась бы на мне, если б я не голодала целый месяц.

Влажные волосы я убрала под капюшон. Шерсть плаща согрела меня, дрожь улеглась. Теперь я испытывала голод. Я уже хорошо знала обряды этой нелепой религии: мне было известно, что лежит в маленькой шкатулке, стоящей позади масляной лампочки. Я быстро перекусила кусочками сухого бисквита, запив эту скудную пищу глотком вина из серебряной чаши и, хотя перепала мне всего горсточка, все же почувствовала себя лучше. Пора идти. На миг я заколебалась, но решив — почему бы и нет? — нацепила на голову поверх капюшона «золотую корону» и украсилась кольцами и серьгами богини.

Я пробиралась обратно к выходу из церкви по боковому приделу. Скомканный передник так и остался у меня в руках. И вот в самом темном уголке я лицом к лицу столкнулась с человеком со шрамом, с тем подлым мучителем, который занимался самоудовлетворением у меня на глазах, запихивая глубоко в меня свою трость — шипастую трость, скорее всего, черенок розы. Я тут же узнала его, и он меня тоже узнал.

— Матерь Божья! — пролепетал он, а я ответила:

— Вот именно!

Как бы я ни была изнурена голодом и пытками, старые навыки не забываются, к тому же я застала его врасплох. Мне повезло: старый дурень повалился, крестясь, на колени, а я быстренько накинула ему на шею кружевной передник и, придерживая концы получившегося из передника довольно крепкого шарфика, резко ударила стопой правой ноги ему в лоб. Крак!

Сняв с шеи мертвеца удавку, я пробормотала молитву смертоносной Кали и выбежала на площадь. Там я остановилась, чтобы оглядеться. Дыхание успокаивалось, сердце билось ритмично, пламя, разгоревшееся внутри меня и охватившее все тело, когда я резко выпрямила ногу, чтобы покончить с моим палачом, угасало. Посмотрев во все стороны, я призвала проклятье на этот мерзкий город за все, что он причинил мне.

— Чтоб ты сгорел! — повторяла я. — Чтоб ты сгорел!

Я верю, однажды это сбудется.

Глава тридцать первая

Интерлюдия

Проповедь брата Питера Маркуса в церкви Св. Франциска, Осни, в пасхальное утро 1460 года.

«Ходя же, проповедуйте, что приблизилось Царство Небесное, больных исцеляйте, прокаженных очищайте, мертвых воскрешайте, бесов изгоняйте; даром получили, даром давайте. Не берите с собою ни золота, ни серебра, ни меди в поясы свои, ни сумы на дорогу, ни двух одежд, ни обуви, ни посоха, ибо трудящийся достоин пропитания». Евангелие от святого Матфея, глава десятая, стихи с седьмого по десятый.

Возлюбленные дети Божьи, в нынешнее пасхальное утро вы услышите очень простую проповедь. Я хочу лишь напомнить вам учение отца Джона Уиклифа и поделиться с вами мыслями о том пути, который оно нам указывает.

Бедность вот средоточие его учения. Он следовал по стопам основателя нашего ордена Франциска. Франциск в момент своего обращения к Богу услышал те же слова, что я вам только что прочитал. Он понял, что праведность несовместима с силой и властью, с богатством и собственностью. Владеть чем-то значит что-то отнять у другого. Если я на пенни богаче, то кто-то на пенни бедней. Истинная праведность не может быть источником власти и господства, не может дать право владычествовать и господствовать над людьми. Отец Джон верил, что власть и сила относятся к мирскому порядку, не распространяясь на церковь и церковнослужителей, но даже мирскую власть он считал временной, необходимой мерой, пока все люди, все мужчины и женщины, не научатся жить вместе, гармонично, как равные, сходясь, подобно израильтянам, каждый юбилейный год на собрание, чтобы возвратить всем, народу в целом, то, что лишь на время стало личной собственностью.

Далее, отец Джон полагал, что основу жизни каждого человека составляет непосредственное общение христианина с Богом, и это общение не нуждается в посредничестве священника, и даже церковные таинства не так уж необходимы для поддержания этой близости. Он утверждал даже, что таинства — всего лишь знаки и символы, порождающие вредные и бессмысленные суеверия, а упрямые и закоснелые умы тех людей, кого мы именуем Отцами Церкви, превратили эти суеверия в догму. Предоставив священникам исключительное право совершать таинства, причащать и отлучать верующих, как подскажет им их собственная земная, грешная природа, Церковь присвоила себе ключи от врат ада и рая, захватила господство и власть. Теперь никто не попадет на небеса, если не приобщится тела и крови Христовой, но только принявший помазание священник обладает волшебной силой, претворяющей хлеб и вино в тело и кровь. Говорю вам, братья, согласно учению нашего отца Джона, вера в пресуществление — кощунственное заблуждение, обман, запутывающий простых людей и ведущий к идолопоклонству. Если уж мы нуждаемся в таинстве, давайте просто делить друг с другом земные блага, хлеб и вино, как мы только что сделали во время пасхального причастия, и будем помнить, что мы творим это по наставлению и примеру Иисуса.

Братья, учение о таинствах, полученное нами из Рима, Авиньона или где там ныне пребывает Папа, отрицает подлинную Церковь. Церковь внутри каждого из нас и там, где двое или трое собраны во имя Его. Такую Церковь оставил нам наш Господь, ради такой Церкви жил и трудился отец Джон. Истинная Церковь — это община верующих и ничего более, ее авторитет покоится исключительно на учении Господа нашего, которое содержится в Новом Завете. Высшим, единственным авторитетом может быть лишь Святое Писание, и в особенности слова Господа нашего, сохраненные евангелистами. Вот почему Джон Уиклиф большую часть своей жизни посвятил переводу и распространению Евангелий на нашем языке. Вот почему после его смерти кости отца Джона были вырыты из земли и сожжены, будто он был еретиком, будто эта подлая, мелочная месть могла хоть как-то ослабить его доводы.

Учение отца Джона — не доморощенная мудрость, сотканная на станке здравого смысла, хотя и простого здравого смысла в нем немало, но в эту ткань вплетаются нити двух его великих предшественников, Роджера Бэкона и Уильяма Оккама. Первый из них обнаружил истину в том, что человек видит и слышит, что он может ощупать, понюхать, измерить, попробовать на вкус. Второй показал, что учение Отцов Церкви и схоластов увело нас от опыта к умозрительности, от частного к общему, от факта к универсалиям. Джон увидел, как этот способ мышления становится основанием тирании, угнетающей и развращающей всех нас, не дающей нам последовать по пути, проложенному этими тремя гигантами.

Я верю — более того, я делаю вывод, исходя из опыта и логики: мы можем использовать это учение как ступени лестницы и, поднявшись повыше, оглянувшись назад, мы увидим, откуда мы пришли, и осознаем безумное заблуждение, на котором покоилась и наша философия, и наша мораль, — я называю безумным заблуждением подмену фактов универсалиями, истории — метафизикой.

Источником нашей слабости и зависимости, причиной неравного распределения богатства и власти, несправедливости и страданий Церковь и церковные мыслители называют некую мистическую вину, некое первоначальное преступление. Первородным грехом, запятнавшим нас всех, было непослушание воле Божьей, а потому стремление к удовольствию и радости, в которых суть человеческой жизни, навсегда отравлено грехом вожделения.

Мы перенеслись в царство метафизики до такой степени, что придали абсолютное значение времени. В чувственном мире все проходит, человек начал ощущать себя конечным и смертным, смерть становится подлинным содержанием жизни. Речет безумец: «Все проходит, стало быть, тварный мир и должен пройти. Это и есть справедливый закон Времени, пожирающего своих детей».

Безумие провозглашает, что лишь высшие ценности пребудут вечно, а потому лишь они реальны, лишь вера и любовь, ничего не ищущая, ничего не желающая, становятся желанной для нас целью. Почему? Потому что Церковь хочет усмирить, успокоить, удовлетворить тех, кто лишен всего на земле, и защитить тех, кто отнял у них все и не желает возвращать. Это учение разделило людей на хозяев и рабов, на правителей и подданных, оно — причина угнетения, подавляющего в нас инстинкт жизни, ведущего к деградации человека.

Прежние способы мышления, подлинное учение Аристотеля, перипатетиков[37] и эмпириков[38] древности, отвергнуты, а вместе с ними отброшено и представление о чистой радости бытия, о наслаждении — сочетании желания и удовольствия. Чтобы вернуться на путь, с которого мы сошли, чтобы спуститься по другому склону горы — не в долину тени смертной, а в землю, текущую млеком и медом, чтобы сделаться самими собой и обрести весь мир, нужно восстать против тирании времени, против господства становящегося над сущим. До тех пор пока течение времени остается непостижимым и неподвластным, пока мы испытываем чувство невосполнимой утраты, пока звучит горестное и недоуменное «было и прошло» — до тех пор в жизни будут таиться семена зла и гибели, обращающие доброе в дурное и дурное представляющее желанным. Человек сделается самим собой, лишь преодолев веру в вечное блаженство после смерти, лишь ощутив вечность здесь и сейчас.

Прежде чем прийти к вам и прочесть эту проповедь, я прошелся по саду. Вишневое дерево в цвету, наше вишневое дерево, единственное дерево во всем тварном мире, которое выглядит и является в данный момент именно таким. Рядом с вишней сирень, присланная нам нашими братьями из Анатолии. Почки уже набухли, вот-вот лопнут, уже показались белые краешки цветков. В ветвях сирени поет снегирь, его черная шапочка сверкает как солнце, красная грудка горит огнем. Именно этот снегирь, этот, никакой иной, посетил нынче утром наш, и только наш, сиреневый куст.

Подумайте о лилиях полевых, которые не трудятся и не прядут. В пору Пасхи, в пору цветения вишневого дерева, когда в ветвях сирени распевает черно-красный снегирь, в пору рождения и воскресения мира, подумаем: все проходит, но все возвращается, уходит по кругу и по кругу приходит, вечно вращается колесо Бытия; все умирает, все расцветает вновь, вечно продолжается круг Бытия; все разбивается и все собирается вновь воедино, вечно отстраивается заново храм Бытия. Все части Бытия разлучаются, все встречаются вновь и приветствуют друг друга.

У нас отнимают земную жизнь и взамен предлагают непознаваемую вечность, вымышленную награду за подлинные страдания. Такая вечность становится орудием и опорой тиранов.

Здесь и сейчас, в день Пасхи, мы провозглашаем вечность на нашей прекрасной земле, вечное возвращение детей земли, лилии и розы, влюбленного и возлюбленной. Слишком долго земля была приютом сумасшедших, пора нам иначе понять чувство вины, научиться, как в древности, испытывать вину не тогда, когда мы отстаиваем жизнь, а когда мы ее унижаем, не тогда, когда мы восстаем против тирании мысли, а когда мы ее рабски принимаем.

Земля — наш дом, и это не печальная, а славная и радостная весть. Довольно с нас простой пищи, простой одежды, укрытия в дождь, а ведь мы получили еще и лилию и розу, грушу и яблоко. Такой дом достоин и смертного и бессмертного человека, мужчины и женщины, каждого из нас».

— Что ты об этом скажешь, Али?

— Возвышенно, но несколько сбивчиво.

— Нелегко опровергнуть тысячелетнее заблуждение в одной короткой проповеди.

— Я мог бы свести ее к одному предложению.

— В самом деле?

— Горный Старец наставлял: «Истины нет, все дозволено».

— Ты выворачиваешь мою проповедь наизнанку.

— Быть может.

Брат Питер остановился возле пруда, поглядел на меня. Я видел печаль в его светло-голубых глазах, плечи его устало ссутулились. Проповедь ли утомила его или огорчала необходимость расставания?

— Есть небольшая группа людей, готовых довести это учение до того же беспощадного вывода, — сказал он. — Они живут на севере, кочуют с места на место, укрываясь от гонений.

— Братья Свободного Духа?

— Полагаю, так они именуют себя.

— Где их можно найти?

— Загляни в Манчестерский лес.

Я последовал его указаниям, но сперва все-таки настоял, чтобы монах раскрыл мне утаенные подробности последних экспериментов Роджера Бэкона с порохом. Полагаю, тем самым я сделал для обороны Виджаянагары и для спасения империи от угрожающей ей гибели никак не меньше, чем все мои спутники вместе взятые.

Глава тридцать вторая

Все эти рассуждения об Оккаме и Уиклифе показались мне чрезвычайно запутанными и, откровенно говоря, скучными и не имеющими никакого отношения к рассказу.

Я вновь навострил слух, когда Али упомянул порох, в надежде, что он возобновит прерванную повесть.

— А что делали тем временем князь и Аниш?осторожно спросил я, воспользовавшись короткой паузой.Они так и сидели взаперти в Тауэре?

— Очень хорошо, что ты задал этот вопрос. Я, как и ты, верно, устал от звуков собственного голоса. Мы как раз добрались до того места, когда пора вновь обратиться к переписке князя с императором.

Он подтолкнул ко мне небольшую стопку бумаг. Я принялся за чтение, а Али тем временем задремал.

«Дорогой брат!

По прошествии нескольких месяцев или, во всяком случае, многих недель мы все еще пребываем в заточении в этой огромной темнице, и, разумеется, я по-прежнему не знаю, получаешь ли ты мои письма, и, если получаешь, какие меры ты принимаешь, чтобы способствовать нашему освобождению. Полагаю, хоть мы уже достаточно долго изнываем здесь, чтобы получить от тебя ответ, нам придется ждать вдвое больше времени, чем занял наш путь из дома в Ингерлонд, так что лучше мне набраться терпения.

Нам даже предоставили тут некоторые удобства. Нам с Анишем выделили три небольшие комнаты в центральной части замка, именуемого лондонским Тауэром, то есть «башней», хотя на самом деле он состоит из множества башен, соединенных между собой стенами или стоящих отдельно, как та башня, в которой мы живем. Все здесь выстроено из камня, из бледно-серого известняка или блоков песчаника, скрепленных известкой. Крыша изготовлена либо из свинцовых листов, либо из черепицы, пол тоже черепичный или из известняка. Все убранство комнат составляют гобелены, и то не везде, очаг есть только в одном из принадлежащих нам помещений. Однако несмотря на то, что мы вынуждены жить в столь примитивных условиях, мы должны еще и выражать благодарность за комфорт, которым мы наслаждаемся, — справедливости ради скажу, что тюремщики живут ничуть не лучше.

Главный тюремщик — лорд Скейлз, пожилой, раздражительный вельможа. Он управляет Тауэром от имени короля. Иногда он приглашает нас на обед и за едой все время бранит герцога Йорка и лондонское купечество — оно-де хочет уморить его голодом, отказываясь снабжать Тауэр продуктами и прочим необходимым товаром. Время от времени он требует от нас плату за прокорм. Не знаю, то ли этот человек достаточно скромен в своих запросах, то ли не осведомлен об истинной ценности камней, но стоит вручить ему жемчужину размером всего-навсего с голубиное яйцо, и он удовлетворится по крайней мере на полмесяца.

Наш страж делится с нами новостями. Герцог Йорк ныне находится на острове Иберния, или Эрин, — он расположен к западу от Ингерлонда и несколько меньше его. Английский король притязает на владение также и этим островом, однако его власть простирается лишь на восточное побережье, а внутри страны (ее именуют Ирландией) обитают дикие племена. Говорят, что Уорик присоединился к Йорку, они встретились в порту Уотерфорд на юго-восточном берегу и оттуда, как многие опасаются, готовят вторжение. Быть может, Йорк поведет войска морем из Ирландии, а Уорик вернется за пополнением в Кале.

В Кале все стоят на прежних позициях. Армия Уорика сковывает действия герцога Сомерсета, а Сомерсет удерживает на месте войска Уорика. Обе стороны недостаточно сильны, чтобы решиться на открытое сражение, ни та ни другая не могут отступить морем, поскольку в момент погрузки на корабли подвергнутся вражескому нападению.

Про Эдди Марча, ставшего причиной всех наших бед (напрасно я нанял его проводником, Али и в этом случае, как и во многих других, был прав), про этого молодого человека ничего толком неизвестно. То ли он в Уотерфорде вместе с Уориком, то ли вернулся в Кале. Хуже того — ничего неизвестно и об Али и его спутнике, буддийском монахе. Лишившись их, мы с Анишем, или хотя бы Аниш, вынуждены понемногу учить английский. Да, забыл сказать: исчез и факир, сопровождавший нас большую часть пути.

Итак, дорогой брат, время тянется медленно, но все же мы проводим его не без пользы для нашей страны и нашего народа, и я надеюсь, что в один прекрасный день мы сможем возвратиться к тебе с ценными сведениями. Несмотря на холодную и сырую погоду, мы с Анишем сумели тщательно изучить здешние укрепления. Мы делали это урывками, понемногу, чтобы не навлечь на себя подозрение, будто мы ко всему прочему еще и шпионы. В особенности нас интересовало, выдержат ли эти стены удары снарядов, а потому мы побеседовали с сержантом артиллерии Бардольфом Эрвиккой.

Командует артиллерией, как тут принято, знатный нормандец, по имени Гай Фицосберн, молодой глупец, лишенный подбородка, с голосом, напоминающим лошадиное ржание или, скорее, ослиный крик. Да-да, именно ослиный: и-а-и-а.

Все, что он знает о своей должности, — это размер жалованья. Но сержант Бардольф — человек сведущий. Невысокий, крепко сбитый, как большинство саксов, с грубыми чертами лица, изуродованного вдобавок множеством угрей и карбункулов, сверкающих, точно раскаленные ядра. Как и все саксы, он то и дело вставляет в свою речь некое словцо, не имеющее, насколько мы в состоянии разобраться, никакого отношения к теме нашей беседы. Это словцо означает любовные забавы, в особенности тот их способ, который с наибольшей вероятностью может повести к зачатию. Судя по тому, что это слово употребляют в качестве ругательства, здесь к любви относятся с пренебрежением и даже с презрением.

Для начала я спросил Бардольфа, не кажется ли ему, что стены Тауэра, в особенности внешний пояс, недостаточно широки и нуждаются в дополнительном укреплении. Ведь направленный артиллерийский огонь может разрушить эти стены, верно?

— Потеря времени, сэр, — отвечал он, предварительно втянув воздух сквозь оттопыренные губы и выпустив его с фырканьем через нос. Он вставил сюда свое любимое словечко, и я сперва с непривычки подумал было, что сержант имеет в виду: мы потеряем таким образом время, которое лучше было бы потратить на любовь, но конечно же он ничего подобного сказать не хотел.

— Видите ли, сэр продолжал он, — нет на свете такой долбаной стены, которая бы выстояла против долбаного пороха, пусть она будет хоть поперек себя шире.

— А выстроить ее из камня, тридцати футов в ширину?

— Это уж не стена. Это целая долбаная гора. И все одно: дай мне достаточно пороха и не торопи меня, я и ее раздолбаю!

— Так есть ли, дорогой друг, средство защитить стену от артиллерийского огня? — спросил его я (вернее, этот вопрос по моему приказу задал Аниш).

— А то как же!

Мы стояли на стене между двумя башнями. Здесь легко могли бы разойтись два вооруженных воина.

— Пошли со мной.

Сержант отвел нас в ближайшую башню, в большое круглое помещение, диаметром примерно в тридцать футов. Большую часть этой комнаты занимала пушка длиной в двенадцать футов и ее принадлежности, а именно: шомпол, заканчивавшийся огромной шваброй, открытая бочка с водой, рядом еще одна бочка — с порохом, и два десятка каменных шаров почти идеальной формы, каждый из которых превышал в диаметре два фута. Здесь имелась также полка с кремнем и огнивом и трутница, в которой хранился смоченный в селитре, а затем высушенный фитиль.

— Все на месте, — крикнул мне в самое ухо сержант Эрвикка, — все наготове! Всякому, кто попытается причинить ущерб его величеству или его владениям, враз яйца оторвем.

Я подивился, как он сумел сложить вместе столько слов, не помянув совокупление.

— Вот как мы защищаем стены от вражеских пушек — у нас тут своя пушечка и там в башнях еще шесть, и все они гораздо больше, чем эти долбаные ублюдки могут выставить против нас.

— Понятно, — сказал я. — Стало быть, ваша задача — поразить ядром вражескую пушку, прежде чем она успеет разрушить своим огнем ваши стены, и вы уверены, что вам это удастся, потому что в замке пушки гораздо больше, чем могут притащить с собой осаждающие, и потому что вы будете стрелять в них сверху.

Как я уже говорил, эта пушка была необычной величины. Она представляла собой железную трубу, перехваченную по всей длине медными обручами на расстоянии примерно фута друг от друга. Пушка покоилась на подставке из цельного дуба, а та, в свою очередь, крепилась к гигантскому колесу, располагавшемуся параллельно полу. Итак, хотя радиус поражения ограничивался тем отверстием, из которого высовывалось жерло пушки, можно было менять угол, а тем самым и направление огня, подымая и опуская ствол, а также поворачивая его из стороны в сторону.

— Для джентльменов вы не так уж плохо соображаете, как я погляжу. Полная башка этих долбаных мозгов! — заметил наш новый приятель, постучав указательным пальцем по своему грушевидному носу. Насколько мне известно, этим жестом здесь выражают уважение к разумности собеседника.

Итак, дорогой брат, чтобы защитить наши крепости от артиллерии султанов Бахмани, нужно приобрести более крупные и более точные пушки, чем те, какими располагают наши враги. Очевидно, мы могли бы догадаться об этом и сами и не было нужды отправляться за этой идеей на край света. Однако мы с Анишем надеемся еще выяснить кое-какие подробности насчет того, как обращаться с большой пушкой. Кроме того, вероятно, они здесь знают какие-то методы, улучшающие состав пороха для большей его эффективности.

Остаюсь, дорогой брат, твоим преданным слугой.

Князь Харихара».

Глава тридцать третья

«Дорогой брат,

мы провели здесь уже пять месяцев. Идет к концу шестой месяц 1460 года по христианскому календарю. Не могу сказать, чему это соответствует в нашем более сложном лунном календаре — мне понадобилась бы помощь наших ученых, — но, во всяком случае, миновало не менее года с тех пор, как мы отплыли из Гоа. Аниш полагает даже, что прошел год и два месяца.

Мы по-прежнему находимся в заточении; хоть мы и пользуемся определенным комфортом, мы не вправе выйти в город и можем лишь любоваться им со стены, а о возвращении домой и речи не идет. Нам не предъявили формального обвинения, но мы подозреваемся в симпатии к йоркистам, в том, что мы оказывали им помощь и поддержку. Когда Скейлз напивается допьяна и становится воинственным и злобным, он грозит нам дескать, в любую минуту он может подписать бумаги и нам отрубят головы прежде, чем мы скажем «Джек Робинсон» (я не знаком ни с каким Джеком Робинсоном).

Итак, мы сидим в мрачном Тауэре то ли дворце, то ли крепости, то ли тюрьме. Он сделался несколько менее мрачным с наступлением лета. Они это называют летом! Краткий промежуток времени, когда солнце светит чуть ярче и становится достаточно тепло, чтобы топить камин только по вечерам. Следует также отметить, что ночи теперь наступают гораздо позже и длятся не более шести часов. Казалось бы, при таком изобилии дневного света здесь должно было стать еще жарче, чем в нашей стране, но нет: даже в полдень солнце висит слишком низко, и самые теплые дни здесь едва ли могут сравняться с самыми холодными днями в Виджаянагаре. Погода совершенно непредсказуемая: то снова зарядят холодные дожди, то в ясный день поднимется холодный ветер с востока, а потом соберутся облака, ненадолго сделается жарко, даже душно, затем разразится гроза и на землю обрушится ливень, похожий на наши муссоны. Даже летом капли дождя иногда замерзают и превращаются в град. А потом снова ветер и холодные дожди.

Но здешние сады, занимающие довольно обширное пространство внутри стен, прекрасны в любое время года. Высокие кусты роз, пионы — сейчас, правда, они отошли, — множество цветущих и ароматных трав, в том числе тимьян и розмарин (их тоже уже нет, они начинают цвести раньше других и раньше отцветают), шалфей — ты помнишь это растение, купцы порой доставляют его нам из предгорьев Гималаев, в мешках, в засушенном виде, и слишком дорого берут за него. Поверишь ли ты — в рыбных прудах есть даже лотосы, которые здесь называют водяными лилиями. Они поменьше наших, сейчас они начинают цвести, все цветки похожи один на другой и состоят либо из восьми, либо из восьми пар лепестков. Здесь лотос считается редкостью и его ценят не как религиозный символ, а просто за красоту. При виде лотосов я испытал внезапно сильное желание возвратиться домой.

Что же еще? Примерно с месяц назад появились птицы с раздвоенным хвостом, в точности похожие на ласточек, обитающих в наших храмах с конца сезона муссонов до начала жары. Эти птицы построили под кровлями башен и хозяйственных пристроек тысячи крошечных гнезд, словно слепленных из глины или известки, отложили яйца, а сейчас выращивают птенцов. Как ты знаешь, люди, желающие ломать себе голову над подобными вещами, давно интересовались, каким образом размножаются наши ласточки; полагаю, теперь мы знаем ответ: они улетают на север, а почему — о том ведомо лишь им самим и Деви-Парвати, правящей всем живым.

В Ингерлонде об этом никто понятия не имеет. Мы расспрашивали одного из садовников, краснолицего старика с длинными седыми волосами и узловатыми распухшими суставами пальцев — от этой болезни страдают большинство стариков в Ингерлонде. Когда мы поинтересовались, куда, по его мнению, деваются зимой ласточки, он прошамкал в ответ (зубов у него явно не хватает): «Да как же, ваша милость, аккурат с Михайлова дня пташки зарываются в грязь подле пруда и спят всю зиму напролет, а просыпаются, когда солнышко им спинки пригреет и оживит».

В Тауэре есть и вороны, тоже похожие на обитателей утесов и расщелин высочайших из наших гор. Здесь этих птиц приручили, стражники заботятся о птенцах они вылупились из яиц незадолго до нашего ареста, — кормят их кусочками печени и остатками мяса. Оказывается, существует поверье, согласно которому Альбион (это еще одно имя Ингерлонда) будет в безопасности до тех пор, пока в Тауэре водятся вороны.

Должно быть, я утомил тебя, дорогой брат, этими экскурсами в область естественной истории, но мы с Анишем здесь так скучаем, что готовы развлекаться и подобными пустяками. Но перейдем к более существенным материям.

Наш тюремщик лорд Скейлз (он предпочитает именовать себя хозяином, а нас своими гостями) разыскал нас сегодня поутру в том самом саду, который я только что попытался описать. Скейлз немолод, оброс бородой, точно леопард, и лицо у него красное, как у садовника (Аниш полагает, что цветом своего лица английские старики обязаны неумеренному потреблению алкоголя с раннего детства), он вспыльчив и груб. Скейлз застиг нас в тот момент, когда мы созерцали передвижение какой-то длинноногой мухи по поверхности пруда. Аниш обдумывал это явление, пытаясь истолковать его как символ эфемерности величайших событий перед лицом вечности все дело в том, что муха не оставляла никаких следов на поверхности воды.

— Знаете, что произошло?! — рявкнул лорд Скейлз. — Ваши приятели-йоркисты отплыли из Кале и позавчера высадились в Сэндвиче. Сейчас они уже в Кентербери. Эта задница Бёрчер, архиепископ, так его мать, их поддерживает. Их уже по меньшей мере двадцать тысяч. Не пройдет и двух дней, как они заявятся к нам.

— Чего они хотят? — поинтересовался я.

— Они говорят, что хотят установить в стране законное правительство. Они говорят, что они за короля, которого они называют законным королем. Эти люди всегда говорят совсем не то, что на самом деле имеют в виду.

— Чего же они хотят на самом деле?

— Они хотят свергнуть короля и посадить на его трон Ричарда Плантагенета, герцога Йоркского, этого спесивого ублюдка. Я им покажу, вот увидите.

— Но если их двадцать тысяч человек… Скейлз прекрасно знает, что мне известно: гарнизон Тауэра состоит едва ли из двухсот человек.

— Но ведь у меня есть пушки, верно? Вот посмотрите. Я разнесу их в клочья, если они отважатся сунуть нос в город.

Тут Аниш вмешался в разговор.

— Кто их предводитель? — спросил он.

— Ричард Невил сукин сын, именующий себя графом Уориком после того, как женился на дочери старого Уорика; его отец, лорд Солсбери, и его дядя, лорд Фальконбридж, — тот тоже заработал свой титул в постели. И еще Эдди Марч. Бандиты! Негодяи! Разбойники!

— Значит, самого Йорка с ними нет?

— Нет уж, ему хватило ума — будет ошиваться в Ирландии и выжидать, как тут пойдут дела. Им всем туго придется, помяните мое слово.

С этими словами Скейлз удалился. Пыхтя и отдуваясь, он полез вверх по крутой лестнице — наверняка решил осмотреть пушки и убедиться, что наш приятель Бардольф Эрвикка содержит их в должном порядке.

— Может быть, для нас это обернется к лучшему, — робко предположил Аниш. — Если Марч, Уорик и все прочие вспомнят про нас. Может быть, олдермен Доутри скажет им, где мы сейчас.

— Ладно, — ответил я, — по крайней мере, мы узнаем, как действуют эти пушки.

В этот момент длинноногая муха подобралась чересчур близко к небольшому плотику из листьев лотосов, или водяных лилий, на котором сидела маленькая лягушка. Лягушка сделала быстрое движение языком, и мухи как не бывало.

— Скажи мне, Аниш, — осведомился я, — какое место в твоей космогонии отведено этой лягушке? Она — воплощение Шивы-разрушителя?

— Слишком много чести, — возразил он. — Полагаю, это Татака, демон-людоед.

Достопочтенный брат, здесь все и впрямь пришло в движение, и перемены совершаются столь быстро, что я не передал это письмо арабскому купцу, который отплыл сегодня в надежде через месяц добраться до Леванта, а сохранил это послание у себя и буду вносить в него заметки по мере того, как будут разворачиваться события. Когда ситуация прояснится, я найду другую возможность послать тебе письмо.

Итак, с тех пор как я прервал это послание, миновало пять дней, и начался месяц, который христиане называют июлем в память Юлия Цезаря, создавшего их календарь и построившего ту крепость, в которой мы ныне заточены.

Ох! Лорд Скейлз вовсю забавляется, стреляя из своих пушек. Артиллеристы заряжают орудия и наводят на цель, а Скейлз подбегает то к одной пушке, то к другой, подносит к заряду фитиль, следит, как бежит огонь по шнуру, и — бах! — ядро вылетает, а лорд уже мчится к следующей пушке, выбегает из башни, вниз по ступеням, на крепостную стену и по крепостной стене всякий раз я опасаюсь, как бы он не свалился, — бежит в соседнюю башню, и там снова бах! — и спешит дальше. У лорда Скейлза шесть пушек, из которых он может обстреливать город: три нацелены на северную сторону, именуемую Смитфилд, а три — на запад, их ядра летят над небольшим холмом Тауэр-Хилл в Биллинсгейт. Хотя пушки установлены на большой высоте и калибр этих орудий весьма значителен, ядра летят не дальше чем на пятьсот ярдов. Это страшно огорчает лорда, поскольку мост остается вне пределов его досягаемости, а по мосту как раз в этот момент продвигается армия Уорика, и ее приветствует лорд-мэр вместе с олдерменами (полагаю, в их числе присутствует и олдермен Доутри).

Купцы благоволят Уорику и партии Йорков в силу нескольких причин. Король, или, как все говорят, королева, обложил их тяжкими налогами, а к тому же за большую сумму денег он наделил ганзейских купцов привилегиями, которыми те раньше не пользовались. Йоркисты обещают все это изменить, как только безумный король окажется в их власти, а пока что корабли Уорика, нацепив пиратские флаги, захватывают в море суда ганзейцев. В результате лондонцы не только приняли Уорика с распростертыми объятиями, они еще и ссудили ему четырнадцать тысяч золотых монет — огромная сумма по здешним понятиям — для уплаты жалованья войску и на содержание солдат.

И вот, словно пчелы в улей, все больше людей собирается в его войско. Часовой, поставленный лордом Скейлзом наверху главной башни, пересчитал воинов, шедших по мосту. Он полагает, что их сейчас примерно сорок тысяч — это настоящая армия, хотя еще остается вопрос, не разбежится ли часть из них, отъевшись и получив жалованье, когда придет пора дальних переходов и опасных сражений.

Пока что лорд Скейлз по два часа в день методично обстреливает улицы города. Затем наступает пауза — нужно поднять в башни запас каменных ядер и бочки с порохом. Один раз мы стали свидетелями спора между лордом Скейлзом и сержантом Эрвиккой. Оба специалиста пытались объяснить друг другу, почему ядра не долетают до моста.

— Это все долбаный порох, ваша милость, его делали в Эппинге, там, откуда везут уголь…

— Я знаю об этом, глупец, но где изготовлен порох?

— …И доставили в бочках по реке Ли.

— Чертов идиот, с каких это пор в селенье Финсбери стали изготовлять порох?

И так далее провозившись два часа возле пушек, оба они оглохли.

И все же Эрвикка и Скейлз сумели объясниться. Три части вещества, составляющие порох, смешивали в Эппинг-Форесте и там же насыпали в бочки более года назад. Однако эти ингредиенты имели различный удельный вес, и потому сначала в дороге от тряски, а затем во время хранения в вертикально стоящих бочках составляющие пороха отчасти разделялись. Угольный порошок, самое легкое вещество, оказался наверху, под ним лежала сера, а селитра осталась в самом низу. Разумеется, порох не расслоился на три отдельные части, но все же этот процесс сказывался на его действии.

Скейлзу удавалось срывать крыши с близлежащих домов и разрушать верхние этажи. При этом погибали или получали увечья граждане Лондона, и наконец к воротам Тауэра явилась делегация, просившая лорда Скейлза прекратить обстрел. Скейлз вышел им навстречу к подъемному мостику и поносил их последними словами: «Изменники, безбожники, я разнесу к чертям весь ваш проклятущий город, как вы посмели впустить солдат Йорка! А ну, убирайтесь, пока я и вас в куски не разнес!» Горожане обратились в бегство, а лучники Тауэра стреляли им вслед.

Однако один из делегатов догадался прихватить с собой щит. Он выставил его перед собой — тот мгновенно оброс стрелами, точно дикобраз иголками — и заорал:

— Я доберусь до тебя, лорд Скейлз, мать твою так! Тебе еще придется выйти из Тауэра. Твоя пушка — мать ее так! — убила мою дочь! — И, продолжая выкрикивать проклятия, этот человек неторопливо двинулся прочь и присоединился к своим товарищам, дожидавшимся его на безопасном расстоянии — на склоне Тауэр-Хилл, у главных ворот, как раз там, где прежде казнили изменников.

Мы наслаждаемся теперь гораздо более изысканным обществом, чем прежде: несколько лордов, державших сторону королевы, предпочли вместе со всеми домашними укрыться в Тауэре. Не стану утомлять твой слух их именами, достаточно сказать, что они так же невоспитанны, как и прочие английские вельможи. Женщины расхаживают по крепости в платьях со столь низким вырезом, что груди оказываются обнажены почти до сосков, а платья у них разрезаны спереди, так что можно любоваться затянутой в чулок ножкой до самого колена. Все они, и мужчины, и женщины, нацепляют на себя множество украшений, преимущественно это подделки — гранаты вместо рубинов, полевой шпат вместо аметистов и топазов, а в золоте слишком велика примесь меди. В целом они гораздо больше похожи на наших актеров и храмовых танцовщиц, нежели на князей и министров.

Мы с Анишем развлекаемся от души, наблюдая за ними и с ними беседуя (мы уже оба хорошо овладели английским). Женщины способны рассуждать только о деньгах, потраченных их отцами и супругами на их наряды и драгоценности, а мужчины говорят об охотничьих подвигах, о достоинствах своих лошадей, проворстве и чутье собак, а также о победах на турнирах — что это такое, я расскажу позже, если хватит времени.

По утрам Скейлз отправляет на разведку лазутчиков, и те, возвратившись к вечеру, докладывают, что затевают в городе йоркисты. Папа прислал итальянского священника Коппини, чтобы он склонил враждующие стороны к соглашению, но вместо этого священник выступает перед горожанами с проповедями в пользу Йорка. По-видимому, Папа рассчитывает получить от Йорка различные права, из-за которых идет спор между короной и церковью, так что в данный момент Рим настаивает, чтобы король уступил требованиям Йорка. А тем временем все лорды из партии Йорка устраивают торжественную церемонию возле собора Святого Павла: они клянутся в верности безумному монарху, приносят ему присягу и утверждают, что желают лишь восстановить законы и порядок в стране.

Сегодня шестое июля, йоркисты уже две недели пребывают на земле Альбиона. Король не выступил из Ковентри, и люди говорят, что он боится вступать в бой, поскольку Йорк может ударить с севера. Вчера йоркисты сами решили двинуться навстречу королю. Десять тысяч человек под командованием лорда Фальконбриджа маршируют сейчас на север. Сегодня Уорик и Марч пошли им вслед и повели еще двадцать тысяч солдат. Лорд Солсбери, отец Уорика, остается с гарнизоном в две тысячи человек охранять Лондон и удерживать Скейлза в Тауэре.

Сегодня мы имели возможность полюбоваться в садах Тауэра на турнир — молодые люди затеяли его, заскучав от безделья. Когда вельможи томятся от скуки, они становятся опасными юноши все время грызутся между собой, точно щенки, а служанки и даже некоторые леди могут в любой момент подвергнуться насилию. Итак, был составлен список участников турнира, и молодые лорды облачились в тяжелые доспехи. Странная это забава: мужчины садятся верхом на боевых коней и пытаются длинными копьями выбить друг друга из седла. Выглядит это устрашающе. Они похожи на крокодилов или гигантских черепах в этих стальных панцирях, и, несомненно, падая наземь, они жестоко ушибаются, хотя вроде бы серьезных увечий не получают. На этот раз турнир пришлось отменить, потому что с утра зарядил дождь и лужайка превратилась в болото.

Я заканчиваю; Аниш сообщил мне, что с отливом еще одна каравелла отправляется в Левант. Он надеется, что за небольшую взятку кухонный мальчишка, который каждое утро выходит на рынок, согласится отнести это письмо Я наполнил это послание всяким вздором, но, поверь мне, я ни на миг не забываю о цели нашего путешествия — розысках князя Джехани — и надеюсь, что наступит день, когда мы возвратимся домой вместе с ним. Мы оба, я и Аниш, стараемся не думать о том, что достаточно каприза злобного старого пьяницы — и наши головы слетят с плеч.

Твой преданный и покорный слуга

князь Харихара».

Глава тридцать четвертая

— Дождь, даже теплый дождь, вроде этого, Ма-Ло, вызывает боль и онемение во всем моем теле и черную меланхолию в душе.

Шел дождь, непрестанный теплый ливень, какой неизменно льет каждый вечер в июне. Вдали за нашей спиной, над отрогами гор перекатывались отголоски грома. Дождь прогнал нас из-под коричного дерева, но мы найти убежище в небольшой беседке посреди внутреннего дворика. С черепичной крыши вода по водостоку стекала к углам и попадала в канавки, прорезанные в гранитных плитах стены. Струи дождя ударяли в маленький пруд, шуршали листьями декоративного кустарника.

Птицы, обитавшие в саду Али, как и мы, искали убежища от дождя, собираясь на балках под карнизом дома. Они печально взирали на дождь и ждали, когда он кончится. Изящная бирманская кошечка металась взад и вперед по краю веранды, словно плененный леопард. Она явно мечтала выбежать во двор и найти там сухое и укромное местечко, чтобы справить свои дела, но зверек не хотел мочить шкурку.

— Посмотри, Ма-Ло, как у меня распухли пальцы, — продолжал Али. — С виду колени выглядят как обычно, но изнутри они прямо-таки горят от ужасной боли, а здесь, внутри бедра, мне будто кинжал воткнули. Если б ты вчера не принес мне гашиш, я бы уже умер или лишился рассудка…

С этими словами он положил в чашечку своей трубки на горящие угольки маслянистый упругий шарик размером с яйцо куропатки — до этого Али долго катал его между ладонями, подставив снизу здоровую правую руку, а сверху накрыв изувеченной левой,и приник к наргиле, словно его жизнь зависела от каждой затяжки. Может быть, так оно и былово всяком случае, только это могло сохранить здравым его рассудок.

Нас окутало облако густого сладковатого травянистого дыма, охлаждавшегося, проходя через резервуар с розовой водой. Вдыхая этот дым, я, устроившись поудобнее, наслаждался легким опьянением, и в этом приятном ощущении запах гашиша соединялся с монотонным шумом дождя, с влажными испарениями, поднимавшимися от теплой земли, с ранними сумерками и столь же монотонным, как дождь, голосом моего престарелого собеседника.

Последнее письмо князя поведало нам о событиях, произошедших с ним и Анишем в течение трех месяцев. Теперь мы вернемся назад, к празднику Пасхи. На следующий день после проповеди брата Питера я решил продолжить свое путешествие по центральной части Ингерлонда.

Не успел я добраться до калитки, как уже начался дождь, и вскоре он усилился до такой степени, что я уже подумывал возвратиться. Я даже повернул обратно, но тут увидел, что человек, с которым я так сблизился за эти месяцы, вместо того чтобы махать мне на прощание, укрывшись в тепле в домике привратника, торопится вслед за мной по усыпанной гравием дорожке. Питер схватил меня под локоть и решительно потащил за собой в ту сторону, куда я должен был идти, — к большой дороге, что проходит вдоль стен Оксфорда, но отделена от города узким потоком грязной бурлящей воды. В левой руке Питер нес мягкую кожаную суму с удобными ручками.

— Прости меня, Али! — воскликнул он. — Как мог я отпустить тебя одного?! Позволь мне проводить тебя.

Мы двинулись вперед, разбрызгивая лужицы и спотыкаясь на канавках. Дождь начал стихать, солнце пригревало нам спину, от одежды поднимался пар, и по правую руку появилась радуга, осенившая своим сиянием мрачную, похожую на тюрьму обитель монахов и ученых. Я почувствовал радость оттого, что вновь двинулся в путь, — вот уже три месяца миновало с тех пор, как я оказался в аббатстве Осни, и, как бы хорошо и гостеприимно со мной тут ни обращались, меня тянуло уже к новым местам и новым лицам. Как ты знаешь, дорогой мой Ма-Ло, кочевая жизнь не позволяла мне задерживаться на одном месте дольше чем на месяц, и даже сейчас я порой испытываю тот же зуд, то же беспокойство, хотя старые мои кости нуждаются только в покое. Кстати говоря, мне уже гораздо лучше. Ты принес мне хороший бханг, гораздо лучше местного.

— Это настоящий «серп луны» с Лунных гор,ответил я,его только что доставили из Залива.

— Настоящий товар, верно.

Глаза Али подернулись пленкой. Вероятно, он погрузился в воспоминания о годах юности, проведенных среди ассассинов Гиндукуша, у ног факиров, следовавших учению Хассана ибн Саббаха и принимавших бханг в поисках вдохновения. Али еще раз глубоко затянулся, покачал головой, удовлетворенно усмехнулся и продолжил свой рассказ.

Мы дошли до развилки, вернее, до перекрестка дорог. Отсюда одна дорога вела к мосту и в город, другая уходила прямо на север, в Бэнбери и Ковентри, как сообщал указатель, а справа была надпись «Берфорд».

— Дорога в Берфорд ведет на северо-запад, — пояснил Питер, опуская наземь кожаный мешок. — Занятное местечко — Берфорд.

Я полагал, что здесь мы и расстанемся, раз уж он указал мне дорогу дальше, но Питер поднял свою суму и вновь подхватил меня под локоть. Он шел рядом со мной, поглядывая на меня как озорной мальчишка.

— Ты же знаешь, францисканцы это нищенствующий орден, орден странствующих проповедников, а я уже засиделся в монастыре. Настала мне пора выйти в мир, снова начать проповедовать, увидеть новых людей, поделиться плодами зимних размышлений и упорных исследований. Я смотрел тебе вслед, когда ты уходил, чувствовал, как буду скучать по тебе, и решил — почему бы и не сегодня? Кстати, — тут он снова опустил мешок и принялся развязывать черную тесемку. — Я прихватил с собой все труды Роджера Бэкона, какие были в моем распоряжении.

Он вытащил четыре маленькие пергаментные книжки в кожаных переплетах, легонько перелистал страницы. Я заметил, что страницы исписаны минускулом[39].

— Зашифрованные тексты, — сказал Питер. — Я разгадал код.

Дальнейший наш путь определял не я. Мы провели много недель в пути и в беседах, наслаждаясь обществом друг друга и почти не испытывая трудностей. Я порой напоминал Питеру, что мне нужно добраться до убежища братьев Свободного Духа ведь он сам говорил мне, что их удастся найти возле города Манчестер, или Мейклсфилд, но брат Питер никуда не торопился. И опять же, речь шла не о моем брате, а о брате князя Харихары, а князь сидел в Тауэре, так что не было особого смысла продолжать поиски Джехани.

Мы побирались, просили пищу (с собой кроме книг мы взяли лишь посохи да ту одежду, что была на нас), и нам подавали щедро, больше, чем нам требовалось. Иногда Питер читал проповедь где-нибудь на улице, на рыночной площади, у врат церкви или в сельской местности, подальше от властей и закона. Прихожан набиралось едва ли больше дюжины, но, по крайней мере, ему никогда не приходилось за отсутствием слушателей обращаться к птицам, как это вынужден был сделать основатель его ордена. Мы ночевали то в сараях, то в приютах для прокаженных, а то и в постели какой-нибудь вдовушки.

Начала пробиваться травка, в канавах появились цветы, и вскоре уже трудно было поверить, что всю зиму деревья простояли без листьев. Первыми покрылись цветом яблони, затем груши, лужайки сделались желтыми от множества лютиков — это такие маленькие цветочки. Леса наполнились птичьим гамом, особенно часто мы слышали состоящую из двух нот песню кукушки, подкладывающей свои яйца в чужие гнезда. Люди подавали нам милостыню мягким кисловатым сыром и сливками, молодыми побегами съедобной зелени и салата, удавалось отведать и птичьих яиц — я предпочитаю утиные.

Питер, как правило, произносил не столь дерзкую и в то же время философскую проповедь, как на Пасху, а говорил о благе бедности, умении делиться друг с другом и общей собственности. Он бранил священников и нормандцев, грабящих простой народ, он осуждал суеверия, жадность, роскошь, праздность, войны и так далее, и при этом он цитировал на память Библию по-английски в переводе Джона Уиклифа. Прежде чем произнести речь, брат Питер внимательно оглядывал слушателей и примерял к ним свое выступление: если там присутствовал констебль или староста, Питер не забывал восхвалить короля и гражданский закон, если попадался бедный священник, Питер превозносил бедность, но если нам встречался богатый настоятель, каноник, аббат, Питер быстро заканчивал проповедь и мы спешили убраться подобру-поздорову.

Еще интересней, чем проповеди, были длинные беседы, которые мы вели между собой, пробираясь от деревни к деревне.

— Давай сразу согласимся на том, что бога нет, — предложил он в самом начале пути. Мы были совершенно одни, шли через дубовую рощу, толстые ветви деревьев только-только начали покрываться свежей, чуть желтоватой зеленью, о которой Питер сказал, что это еще не листья, а цветы, — и все же, прежде чем произнести эти слова, Питер оглянулся через плечо, всмотрелся в заросли чертополоха, убеждаясь, что там никого нет. — Это бессодержательное понятие. Нам он не нужен.

— Или она.

— Да, и она тоже, — он расхохотался. — Ты зануда, Али, но ты, как всегда, прав. Почему бы нам не считать бога женщиной? Раз уж мы решили, что ее нет, пусть себе будет — или не будет — женщиной!

— Итак, она нам не нужна.

— Оставим только перводвигатель. Что-то должно было привести весь этот мир в движение, но, как только начало положено, причина порождает следствие и дело идет само собой, а она может переместиться в другие вселенные и заняться ими. Если мы примем эту предпосылку, разве не интересно будет порассуждать о том, каким образом причины и следствия смогли породить всю иерархию бытия и то множество совершенно не схожих между собой существ, предметов и явлений, которое мы наблюдаем сейчас? Можно даже предположить, какие из нынешних видов являются прародителями всех остальных.

— Порассуждать всегда приятно и интересно, — откликнулся я, но тоже поглядел через плечо. — Правда, так можно договориться и до дыбы и до плахи. Ладно. Начинай.

— Я надеялся, что первым начнешь ты.

— Почему?

— Ты свел все человеческое знание к двум постулатам основателя вашей секты: истины нет, все разрешено. Ты гораздо больше, нежели я, преуспел в деле освобождения от груза знаний, которым обременила нас цивилизация, и ничто не сковывает твои движения. Я имею в виду — движение мысли, — прибавил он, глянув на мою иссохшую руку и скрюченное тело.

— Хорошо, — кивнул я, — идет.

Но мы еще несколько минут шли в молчании, разгребая ногами высокую траву, в глубине которой слоями лежали прошлогодние желуди и береста. Потом Питер на минутку отлучился в кусты чертополоха по естественной надобности, и его отсутствие словно надоумило меня.

— Жизнь, — так начал я, и тут же поправился, — животная жизнь должна начинаться с простейших, самых основных форм, из которых могут развиться все остальные.

— А что это?

— Нечто вроде мешка. Нет, вроде трубки. Трубка всасывает в себя пищу с одного конца, усваивает, что может, а все лишнее выбрасывает с другого конца. Если задуматься, все организмы, в том числе и люди, устроены именно так. Трубка постепенно обрастает всякими органами, которые должны ее усовершенствовать. Полагаю, первые животные представляли собой именно трубку, и ничто иное.

— Почему же они стали меняться? Сделались столь различными, несхожими? Появились многие роды и виды животных. Кстати, — добавил он, — с точки зрения причины и следствия, действия и реакции, откуда вообще берется что-то новое? Как нам объяснить происхождение видов?

Я ненадолго призадумался.

— Вот что, — сказал я, — мне довелось много путешествовать, я видел диких псов и грызунов, обитающих в пустыне, в Московии мне показывали дикого слона, вмерзшего в лед, и у него была густая длинная шерсть, а в Виджаянагаре слоны почти безволосые. Я видел обезьян, живущих на деревьях, и обезьян на горе Джебел Тарик они живут в пещерах и бегают по земле, они двигаются по-другому и используют ноги иначе, чем их собратья, лазающие по деревьям. И так далее. В разных местах природа и климат отличаются, есть горы и равнины, долины и скалы, жаркие места и холодные, влажные и засушливые, есть каменистые пустыни и роскошные леса. Повсюду животные как-то приспосабливаются к особенностям местности, и эти различия помогают им выжить в той или иной среде.

— Я вижу, к чему ты клонишь, — Питер едва сдерживал возбуждение. — Первые простые трубки начали меняться оттого, что изменилось окружение, изменилась пища, которую они поглощали и извергали. Хорошо, но с чего начались эти изменения? Как они произошли? Почему эти существа попросту не вымерли?

Мы замедлили шаг и погрузились в раздумье. Неужели нам придется все же признать существование этого древнего бородатого колдуна, семь дней поработавшего горшечником и вдохнувшего жизнь в свои глиняные фигурки?

Жара начинала уже нам докучать, в особенности Питеру, гораздо менее привычному к ней, чем я. Мы добрались до небольшой возвышенности, где лежал дуб, вырванный с корнем ураганом, и над головами открывался клочок синевы. Место, освобожденное деревом, уже занимала невысокая свежая травка. Мы сели, прислонившись спиной к телу поверженного гиганта, залюбовались окружавшей нас со всех сторон зеленью.

Со всех листьев свисали на тоненьких шелковых ниточках крошечные червячки. Их было легко разглядеть, хотя они тоже были зеленого цвета. Вокруг носилась пара пичужек, красногрудых, с острыми черными клювами, подхватывая одного червяка за другим и унося их прочь. За короткое время они разделались по крайней мере с десятком, но червяков было еще сотни и сотни.

— Куда они их несут? — спросил я. — Не могут же они съесть их всех.

Тут одна из малиновок справила нужду прямо на лысину моего спутника, и я, не выдержав, расхохотался.

— Вот проклятая, — проворчал он и, пошарив под стволом дерева, нашел палый лист и вытер им голову. Я не стал говорить ему, что кое-где остались зеленые пятна.

— Итак, мы видим вокруг простые трубки, питающиеся цветами и листьями и извергающие маленькие зеленые экскременты; большие и более сложно устроенные трубки, которые летают вокруг, поедают меньшие трубки и выделяют то, что не сумели переварить, в виде массы черных и белых комочков. Кстати, им требуется сейчас много пищи, потому что они относят ее птенцам, ждущим их в том дупле, спрятанном под веткой дерева. Какую же мораль мы можем извлечь? Сущность у них одна это все трубкообразные выделители дерьма, — но строение различно. Почему?

— Простые едят листья и, дожевав лист до конца, с помощью своих ниточек перемещаются к следующему, но птицы должны летать, чтобы ловить червяков, вот почему у них выросли крылья и другие органы, необходимые для перемещения от одного червяка к другому. Несомненно, когда-то и они тоже были червяками, однако им не хватало пищи, и тогда они начали меняться.

— Значит, ты утверждаешь, что мы все — люди, животные, птицы и рыбы — просто трубкообразные выделители дерьма, приспособившиеся, — тут он запнулся в поисках латинского слова, — адаптировавшиеся к меняющимся условиям? И главная цель у всех — продолжать свое дело, питаться и выделять экскременты?

— И оставаться в живых, хотя бы до тех пор, пока не появится потомство.

— Этот процесс займет больше семи дней.

— Да уж.

— Хорошо. Эти червяки, и птицы, и мы с тобой приспособились к окружающей среде, потому что наше предназначение есть, выделять дерьмо, размножаться, а затем умереть.

— Да, — согласился я. Я почувствовал странное возбуждение, даже ликование, подобное тому, которое испытывает человек, поднявшийся на вершину высокой горы и видящий простирающийся во все стороны совершенно новый пейзаж. Нам открывалась пока еще в дымке тумана — неведомая доселе мудрость.

— Предназначение не предполагает особого достоинства человека, созданного по образу Божьему.

— Какое уж тут достоинство.

Питер поднялся, подал мне руку, помогая встать, и мы неторопливо продолжили путь, пережевывая свою жвачку, как пара коров.

— Не будь малиновок, — сказал я, пройдя несколько шагов, — червяки съели бы все листья и не стало бы деревьев, а если бы погибли все деревья, то погибли бы и червяки, и малиновки также не могли бы существовать. Существует некий баланс, равновесие сил в природе.

— Я готов согласиться с тобой, что без червяков не было бы малиновок, но деревья прекрасно обошлись бы и без червяков.

Глава тридцать пятая

Еще неделя прошла в неспешном путешествии, порой мы двигались по широкой дуге, однажды добрались даже до восточного берега реки Северн, но затем повернули обратно, так как мы уже находились в Уэльской Марке, как назвал это место Питер, и на том берегу жили племена с варварским наречием и дикими обычаями. Беседуя, иногда собирая людей послушать проповедь, мы пришли наконец в Берфорд, который Питер считал интересным местечком. Еще прежде, чем мы подошли к городу, местность начала меняться. Из примыкавшей к реке долины мы перешли в холмистую страну, где нам постоянно приходилось карабкаться на пригорки, не очень высокие, но порой довольно крутые. Здесь было множество мелких ручейков, был здесь и лес, но чаще мы шли через влажные луга и ложбины, где вальяжно разлеглись коровы (их шкуры расцветкой напоминали грибы), неустанно жевавшие сочные травы. Среди холмов нам все чаще попадались места, когда-то бывшие возделанной землей или даже селением, а теперь их огородили и превратили в пастбище для овец. Уцелевшие селения — мы заходили в них, иногда даже оставались ночевать — казались довольно зажиточными, большинство домов, даже небогатых, строили из приятного и теплого на ощупь серого камня. Если не было дождя, женщины присаживались на крыльце и пряли шерсть, перематывая ее с веретена на прялку, а их супруги в доме или в пристройке ткали на примитивных станках — на мой взгляд, эти устройства были гораздо грубее тех, что используют арабы в Азии для изготовления тонкой шерсти и испанские мавры для обработки хлопка и шелка. Эти люди говорили не по-английски, а на фламандском наречии — Питер пояснил, что они прибыли сюда через пролив из Голландии. Этот народ владел ремеслом прядения и ткачества искуснее, чем англы и саксы, поэтому их приглашали селиться в Ингерлонде.

— Но если поля отданы под пастбище коровам и овцам, как же эти люди добывают хлеб, основу человеческой жизни? — полюбопытствовал я.

— Они покупают необработанную шерсть у лордов и землевладельцев. Господа огородили землю под пастбища и привезли сюда этих ремесленников.

— Погоди, — прервал я его. — А что же случилось с крестьянами, которые жили здесь прежде, с англами и саксами?

— Одно из трех, — ответил он. Мы поднимались вверх по крутому склону, дорожка заросла колючими кустами с ярко-зелеными листьями. Если эти листья растереть между пальцами, их можно употреблять в пищу как свежую зелень, они довольно вкусны, и мы с удовольствием лакомились ими по пути. Боярышник, вот как называется это растение. — Во-первых, сто лет назад большую часть населения истребила чума. У господ возникли проблемы слишком мало осталось работников, чтобы возделывать землю. Пришлось увеличить им плату. Далее, многие из выживших вступили в брак с фламандцами, и два народа слились воедино. В-третьих, те, кого огораживание лишило земли и кто не сумел через брак войти в семью прядильщиц и ткачей, сделались разбойниками и ушли, как здесь говорят, в Зеленый Лес. Они кормятся дичью, принадлежащей лордам, охотятся на зайцев и кроликов, а во время войны нанимаются солдатами к кому-нибудь из вельмож. Странно, что нам еще ни разу не повстречались разбойники. Во многих отношениях они осуществляют на практике то, что я проповедую.

Меня, однако, больше интересовала работа прядильщиц и ткачей.

— Они покупают шерсть, — ответил на мой вопрос Питер, — прядут ее, затем ткут и отправляют на рынок купцам. Между ценой необработанной шерсти и ценой готовой ткани есть определенная разница, и вот на эту прибыль они и покупают все, что им нужно, даже пшеницу.

Мы достигли гребня холма, откуда открывался вид на широкую плодородную долину, приютившую то ли маленький городок, то ли большое селение. Я на миг даже позабыл, о чем спрашивал.

— Берфорд, — произнес Питер. Спускаясь со склона, мы заметили небольшую яму, из которой двое мужчин добывали иссиня-серую рассыпчатую глину и сгружали ее на тележку.

— Сукновальная глина, — пояснил Питер. — Для производства ткани необходимо, чтобы поблизости была полноводная река и эта глина. Еще нужны пастбище для овец и опытные ремесленники. Сукновальная глина используется для того, чтобы счистить с шерсти грязь и жир, благодаря которым овечья шкура была теплой и непромокаемой.

— Да уж, без непромокаемой шкуры здесь не обойдешься, — согласился я, поскольку дождь моросил вовсю. — А зачем им понадобился гигантский чертополох? Ведь он годится разве что в пищу ослу.

Я имел в виду небольшой участок земли возле той ямы, где добывали сукновальную глину. Он был расчищен и засеян высокими колючими растениями.

— Это не чертополох, это ворсянка. Когда цветы отцветут, завяжется жесткая коробочка с короткой изогнутой щетиной. Ткачи пользуются ею, чтобы расчесать ворс, а затем они его сбривают и остается тонкая, как шелк, ткань — ее высоко ценят богачи.

— Это похоже на какой-то заговор человека и…

— Бога?

— …природы. Они вместе создали эту местность, где есть все, что нужно для ткацких мануфактур.

— Не забывай об истории. Чума тоже сыграла свою роль.

Берфорд весьма процветающее селение, причем богатство пришло сюда недавно. От Оксфордской дороги отходит главная улица села, застроенная новыми роскошными домами из кирпича с деревянными брусьями. Мы перешли небольшую речку, на берегу которой стояла занятная церквушка — занятная постольку, поскольку за триста лет она подверглась существенным переделкам и усовершенствованиям. На приземистую квадратную башню взгромоздили новенький изящный шпиль, неф и боковые приделы были надстроены новыми галереями, дополнительные колонны поддерживали новый свод, но при этом большая часть основания и примыкающие к церкви часовни остались без изменений.

Я указал Питеру на эти несоответствия.

— Мне кажется, было бы разумнее начать все сначала, — заметил я. — Они могли бы создать гармоничное здание в едином стиле и с точными пропорциями, а вместо этого получилась какая-то смесь. Более того, это и обошлось дороже.

Вместо ответа Питер ухватил меня за локоть — он всегда так поступал, когда хотел сообщить мне что-то особенно важное для него, задушевное, или хотел каким-то образом переубедить меня, — и повел меня в неф. Там стояла небольшая статуя, довольно грубое изображение женщины верхом на коне. Затем Питер стал обходить кругом старые колонны, и показывать мне капители, на которых был представлен в столь же грубом исполнении акт совокупления и тому подобное. Наконец, вернувшись во двор церкви, Питер подвел итоги увиденному.

— Это святилище, а не церковь, — сказал он. — Этот храм принадлежал не богу, а богине, белой госпоже — повсюду в нашей стране она разъезжала в пору летнего солнцестояния верхом на белом коне, златовласая, обнаженная, если не считать венка из цветов. Это знаки ее культа, их можно найти повсюду, если знать, где искать. В Бэнбери ее изображают с кольцами на пальцах и с колокольчиками на ногах, в Ковентри ее знают под именем Годивы. Церковники пытаются затушевать ее культ, строя свои церкви вокруг прежних храмов, но полностью стереть его они не в силах.

— Почему же этот храм, превратившийся в церковь, посвящен мужчине, пророку Иоанну Предтече? — возразил я. — Почему не Марии, матери пророка Иисуса, ведь вы считаете его богом, а стало быть, и его мать — богиня?

Питер посмотрел на меня спокойным, ничего не выражающим взглядом.

— Ты, верно, не знаешь, что праздник святого Иоанна, день его смерти, приходится на двадцать пятое июня, летнее солнцестояние, — ответил он. — Более того, Иоанн был обезглавлен, потому что такой награды потребовала себе за танец прелестная обнаженная девушка. Он был принесен ей в жертву. Погоди, через несколько недель наступит летнее солнцестояние, мы увидим костры, которые озарят всю страну, и тогда ты мне поверишь.

В этот вечер брат Питер читал проповедь, как обычно, сообразуясь с составом небольшой группы слушателей, на которых мы наткнулись у моста через реку. Большую часть его аудитории составляли цветущие розовощекие женщины в нарядной одежде — не в столь пышной, напоказ, какую любит знать, а в опрятных юбках и блузах белого, черного, коричневого или серого цвета, все как одна в накрахмаленных до хруста чепцах — порой эти головные уборы вздымались вверх словно паруса. Я отметил также довольно крупные ожерелья и серьги из золота.

Питер говорил о добродетели прилежного труда, о том, что благополучие есть не только результат прилежания, но и знак Божьего благоволения, более чем благоволения Бог избрал их своими служанками. Он добавил также, что человек не может быть спасен и причислен к избранным благодаря добрым делам или благодаря свершению таинств, этой погремушки для простых и ребячливых умов нет, он должен быть «выбран» Богом, потому он и называется избранным. А как человеку узнать, что он избран? Прежде всего об этом свидетельствует особая внутренняя уверенность, но есть и внешние приметы, например достаток, которого человек достигает благодаря приобретенным немалой ценой навыкам и усердной работе. И вновь Питер приводил и доводы, и примеры из посланий святого Павла в переводе Уиклифа. Похоже, этот Павел и впрямь был философом, судя по тому, как он разбирает вопросы веры, избранности и пользы или бесполезности добрых дел.

Слушательницам это пришлось по душе. Они улыбались, разглаживали фартуки, немногочисленные мужчины выпячивали грудь, откашливались и многозначительно поглядывали друг на друга.

— Так на что нам сдались священники с их латынью, — воскликнул Питер (приближался кульминационный момент его речи), — когда у нас есть для руководства Святое Писание, изложенное на чистом и внятном для всех английском наречии? На что нам церкви, когда нам обещано: где двое или трое соберутся во имя Его, там и Он будет посреди них? На что нам исповедь и отпущение грехов, когда мы можем прислушаться к голосу собственной совести?

В завершение Питер привел притчу о талантах[40] (как он сказал, из Евангелия от святого Матфея, глава двадцать пятая), тоже в переводе Уиклифа. Речь в ней шла о хозяине, похвалившем тех слуг, которые сумели пустить в рост вверенные им большие суммы денег, и осудившем того, кто зарыл монеты в землю и вернул их ему без прибыли.

Одному из слушателей, тощему высокому старику ткачу в дорогом бархатном костюме, с золотой цепью на груди, так понравилась эта речь, что он пригласил нас поужинать и переночевать у него. Этот человек был настолько богат, что в доме у него имелась даже отдельная комната для гостей. Его жилище напомнило мне лондонский дом олдермена Доутри, хотя, конечно, оно было скромнее. Тем не менее старый ткач и его семейство крупная светловолосая жена с большим носом и обширным бюстом, три дочери и двое зятьев — приняли нас прямо-таки по-королевски.

Поздним вечером, когда служанка проводила нас наверх и оставила на ночь свечу из чистого пчелиного воска, я напомнил Питеру:

— Как белая госпожа? Белая госпожа на белом коне?

— О, — ответил он, — я безумно люблю ее — но разве она приведет нас к столу с жареной уткой, плум-пудингом и сливками? Она обитает с немногими оставшимися пастухами и пахарями, она в Зеленом Лесу и с цыганами.

Питер захрапел, а я, улегшись по другую сторону разделявшего нас валика, задумался вот над чем: эти люди преуспевают, они зарабатывают много денег, и притом они весьма бережливы, они живут неплохо, но не транжирят свое богатство, не выставляют его напоказ. Не похожи они и на скупцов, которым доставляет удовольствие просто копить золото. Как они распоряжаются своими талантами, образовавшимся излишком денег?

Вельможа, получив от своих крестьян оброк, излишек продуктов продает за деньги ремесленникам и купцам, у которых нет своей земли. Все эти деньги он истратит на то, что ценит превыше всего, а для вельможи главное потешить свое самолюбие и утереть нос другим. Он купит строительный материал и оплатит работу строителей, чтобы возвести еще более великолепные дворцы и замки, он приобретет тонкие материи и резную мебель, задаст пир, достойный Гаргантюа[41], а если ему, как это обычно бывает, грозит сосед или сам он мечтает захватить земли другого вельможи, то деньги уйдут на самый дорогостоящий товар — оружие, доспехи, наемников — и на саму войну.

Но как же распорядится золотом крестьянин, если в качестве платы за свой труд или продав произведенный им продукт он получит больше денег, чем ему нужно? Разумеется, он будет их беречь, он спрячет золото под полом своей хижины на черный день, когда случится неурожай или хозяин сгонит его с земли.

А эти пряхи и ткачи и прочие ремесленники и купцы? Я уже наблюдал этот процесс, когда торговал по поручению хозяина, и теперь видел то же самое в Берфорде: разбогатев, эти люди прикупали больше шерсти, еще одну прялку, еще один ткацкий станок. Они не могли в одиночку работать на двух станках сразу, а потому приходилось покупать еще и время работника. Но, точно так же, как им самим их работа приносила больше денег, чем требовалось на повседневные нужды, так и изготовленную наемным работником ткань они продавали дороже, чем стоило все в совокупности: сама шерсть, лишняя прялка, ткацкий станок и жалованье работнику. Иначе не было бы никакого смысла заводить новый станок. Тем самым лишних денег становилось еще больше. Что теперь делать? Разумеется, опять то же самое. И так до тех пор, пока один человек не скупит сотни, тысячи тюков шерсти и время тысячи ткачей… А что потом?

Вероятно, когда-то должен наступить конец. Скоро в стране и во всем мире будет больше шерстяной ткани, чем нужно. У каждого человека появится три одежды — одна на каждый день, одна выходная и одна на всякий случай, и на этом процесс должен остановиться. Но остановится ли он? Разве предприимчивые люди не начнут заранее оглядываться по сторонам, присматривая еще какой-нибудь товар?

Голова у меня начала кружиться, мне сделалось нехорошо, в голове вертелись всевозможные схемы того, как все это должно происходить, я проделывал какие-то вычисления, потом многократно умножал полученные числа, то и дело забывая результат. Вскоре я весь покрылся потом и начал стонать, напуганный открывавшейся предо мной бесконечной перспективой. Питер проснулся и ворчливо осведомился, что меня так растревожило.

Я подробно ответил ему, приведя цифры и факты, и он мне сказал:

— Али, когда ты говорил о трубах, всасывающих в себя питательные вещества и выбрасывающих экскременты, ты заглянул в далекое прошлое, а сейчас, предаваясь фантазиям о человеке, отправляющемся на рынок с двадцатью ярдами льна, ты проник в будущее. А теперь спи.

— Не льна, — возразил я, — а шерсти. С двадцатью ярдами шерстяной ткани.

— Забавно, — отозвался он. — Готов поклясться, ты сказал — «льна».

На следующий день мы направились на северо-запад, на этот раз твердо решив добраться до Мейклсфилда, или, как его еще называют, Манчестера. Мы по-прежнему пробирались окольными тропами, от одной деревушки к другой. Припоминаю, что следующую ночь мы провели в амбаре, в остатках уцелевшего с лета сена. Я так отчетливо помню этот вечер потому, что, когда мы подошли к деревне и приостановились, чтобы оглядеться, наступил миг вечерней тишины. Потом черный дрозд, сидевший высоко в ветвях ивы, раскрыл клюв и запел вечернюю песню, и ее подхватили все пташки. В вечернем тумане их голоса разносились на несколько миль окрест. Это место зовется Эдлз Трэп.

К этому времени кусты, из листьев которых мы делали столь вкусный салат — их часто сажают в этой местности в качестве живой изгороди, — сплошь покрылись цветами, и теперь у нас над головой свисали тысячи маленьких цветков, они росли гроздьями и вместе были похожи на белую струю пены на гребне волны, той зеленой волны, что бьется о побережье Малабара. Конечно, на первый взгляд это сравнение кажется натянутым, но картину дополняли еще более мелкие белые цветки, заполнявшие канавы у изгороди; эти белые звездочки росли концентрическими кругами и внешне напоминали завихрение пены на гребне уже миновавшей волны.

Цветы, расцветшие на кустарнике, имеют необычный запах, немного сладковатый, но скорее животный, чем растительный. Мне не хотелось бы вогнать тебя в краску, Ма-Ло, сообщив, на что был похож этот запах, — скажу лишь, что это самый возбуждающий в мире запах для любого мужчины, да и для многих женщин тоже. Эти цветы распускаются в месяце мае, и этот куст зовут боярышником, или майским кустом: ничего удивительного, ведь Майя одно из местных имен Умы, или Парвати.

Этот запах пробудил во мне, хоть я и тогда был уже довольно стар, ностальгические воспоминания о нашей Уме, и я призадумался, какая же судьба ее постигла.

На следующий день мы миновали один из множества английских городов, носящих название Стратфорд. Питер сказал, что этот городишко знаменит своими перчаточниками и это ремесло принесло жителям кое-какой достаток, не сравнимый, однако, с богатством ткачей и прях, с которыми мы познакомились раньше, в холмистой местности. Мы перешли реку Эйвон рек с этим именем здесь не меньше, чем Стратфордов, полюбовались лебедями, сооружавшими большое гнездо в тростнике у подножия склоненной ивы, немного ниже от нас по течению реки. Потом мы продолжили путь. Мы прошли еще примерно с час по дороге в Ковентри и оказались возле деревушки Сниттерфилд.

Тут нас окликнул крестьянин по имени Шэгспер. Он обратил внимание на монашеское одеяние Питера и решил, что только францисканец может ему помочь: дело в том, что деревенская повитуха отлучилась в Стратфорд, а у его жены начались потуги и кровотечение. Две-три деревенские бабы, из тех, кого всегда привлекают похороны и поминки, уже подтянулись к дому Шэгспера, в ожидании худшего или, по их понятиям, лучшего. Они толпились у двери, точно стервятники, слетевшиеся поживиться падалью.

Питер быстро приготовил отвар из свежих листьев малины и ивовой коры, добавив корень валерианы и розмарин. Стонущую и вопящую мистрис Шэгспер удалось-таки уговорить отведать этот напиток. Затем Питер заставил ее подняться с постели и перейти на стул для родов, хотя ее супруг и опасался делать это до прибытия повитухи. Вскоре она произвела на свет тощего сморщенного мальчонку. Питер окрестил его Джоном на случай, если он тут же скончается: малютка вознесся бы прямиком на небеса.

Однако младенец принялся довольно усердно сосать материнскую грудь, и его синюшная кожа начинала приобретать более здоровый розовый цвет. Мать тихонько напевала колыбельную, и Джон спокойно уснул. «И зло, и вред, и чары прочь, спокойно спи, сынок, всю ночь», — пела она, вместо припева повторяя: «Баю-баюшки-баю». Не слишком изысканная поэзия похоже, она сама эти стишки и сочинила, — но свое действие на младенца песенка оказала.

Покидая Сниттерфилд, мы приметили двух крестьян, подстригавших чересчур разросшуюся изгородь из боярышника ветки нависали над дорогой так, что мешали прохожим. Один из них вовсю орудовал маленьким топориком, другой завершал его работу с помощью садового ножа.

— Сперва наметим, — приговаривал первый.

— И завострим как надо, — бодро вторил ему другой.

— Эти люди настоящие философы! — восхитился Питер.

— Что ты имеешь в виду?

— Неумолимые силы природы, проявляющиеся в виде причинно-следственных связей, намечают нашу судьбу, а накопление денег, используемое репродуктивно для все большего их приумножения, придают нашей жизни окончательную форму. Вся история в одной фразе.

Глава тридцать шестая

На дороге появлялось все больше людей. Теперь мы каждый день встречали вооруженных воинов, чаще всего верхом спешивших в сторону Ковентри, трижды мимо нас проезжали пушки, мулы тащили эти тяжелые орудия по чересчур узким, разбитым дорогам, останавливаясь, когда нужно было пересекать реку вброд. Мы знали, что в Ковентри находится королевский двор, а потому могли догадаться, что происходит. Король или, если и вправду монарх был совершенно безумен, его приближенные, и в особенности королева, готовились к наступлению йоркистов. Со дня на день ожидалось возвращение герцога из Ирландии и его кузена графа Уорика из Кале. Я припомнил, что к числу йоркистов принадлежал и Эдди Марч, с которым Ума предавалась столь бурным наслаждениям, что их едва не захватил врасплох лорд Скейлз. Эдди спасся только благодаря моему своевременному вмешательству, благодаря тому, что я успел подать ему коня. Вполне вероятно, что Ума если она еще жива постарается воссоединиться с Эдди, и даже князь Харихара и Аниш могли предпринять такую попытку ведь Эдди обещал стать их проводником в Ингерлонде. Учитывая все это, я согласился отсрочить поход на северо-запад с целью разыскать братьев Свободного Духа и решил вместо этого выяснить, где находятся мои друзья и князь. Мы подумали, что проще всего разузнать все новости будет в тех краях, где собирается армия короля, ведь и йоркисты должны объявиться поблизости, раз они собираются вступить в сражение.

Наступил сезон, когда хватало свежих овощей, в том числе привычных и для арабов. Я с наслаждением подал салаты из фасоли, а чуть позднее — из гороха и различной зелени. Этим салатам не хватало остроты, которую придали бы им восточные приправы и специи, здесь росли только мята и петрушка. И все же я бы счел эту местность истинным раем, если б не капризы погоды.

В этой части страны радовали глаз общинные пастбища по берегам рек. Любому индусу это пришлось бы по сердцу: густая, сочная трава, состоящая из множества стебельков различных видов и цветов, и повсюду коровы, неторопливо, разборчиво питающиеся. Почти у каждой семьи есть своя корова, и все стадо пасется вместе на деревенском кладбище. Коровы мельче наших, рога и подгрудки у них не такие большие, но вымя ничуть не меньше. Здесь, в Ингерлонде, всем хватает молока и масла, сметаны и сыра.

Другое дело, что индусы отнюдь не одобрили бы привычку местных жителей охотно и с жадностью пожирать говядину, а князь Харихара и Аниш пришли бы в ужас при виде такого зрелища. Бычков отделяли от телок и в возрасте примерно двух лет, а то и раньше, закалывали и съедали. По праздникам целые бычьи туши жарили на огромных кострах. Мне это отнюдь не было противно, напротив, распробовав английскую говядину, я спешил вновь отведать мясца, когда с лужайки, забитой лотками, коробейниками и нарядной толпой, доносился густой аромат обугливающегося мяса. Воды здесь вдоволь, и сочной, зеленой травы тоже, так что животным не приходится проделывать и ста шагов в день, отчего мясо у них становится нежным и в меру жирным.

К сожалению, в Ингерлонде не выращивают коноплю. Я не хотел притрагиваться к крепкому пиву или медовухе — это алкогольный напиток из меда. Я давно научился воспринимать предписания Магомета как бессмысленное суеверие, но настолько свыкся с отказом от крепких напитков, что даже их запах вызывал у меня легкое поташнивание. За бханг, за гашиш я бы отдал свою бессмертную душу — если б, конечно, она у меня была и кто-нибудь на нее польстился.

На ярмарках мы видели и различные состязания в силе и ловкости, в большинстве своем нелепые и опасные. Мужчины стреляли из лука в чучела птиц, которые кто-нибудь раскачивал перед ними на веревке, имитируя полет, или же старались попасть в установленную вдали голову сарацина. Хотя миновало уже много десятилетий со времени последнего крестового похода (так христиане именуют джихад), память о них еще не стерлась. И все же моя смуглота не навлекала на меня подозрений в том, что я мусульманин, или же это никого не волновало. В целом англичане весьма терпимы — я имею в виду старых англичан, а не нормандцев, — им лишь бы брюхо было набито да в бочонке что-нибудь булькало. Еще они забирались на смазанный жиром шест, переброшенный через ручей, и старались сбить оттуда друг друга, орудуя мешками с песком; они бегали наперегонки в тяжелом вооружении; они рубили дрова огромными топорами и изобретали всевозможные единоборства. Победители и побежденные до смешного гордились сломанными костями, перебитыми носами и окровавленными физиономиями.

Обычно какой-нибудь деревенский герой вызывал на состязание одного соперника за другим, пока не выявлялся чемпион, но мы видели (особенно незадолго до летнего солнцестояния) и такие игры, в которых целая деревня выступала против другой. Задачей каждой команды было занести надутый пузырь в деревню-соперницу, в самый ее центр или в другое обусловленное заранее место. В общем, довольно простые правила, и никаких ограничений — запрещалось лишь пускать в ход оружие. Одни команды полагались на силу, другие пытались одолеть с помощью хитрости. Первые, завладев пузырем или мячом, собирались толпой вокруг игрока, державшего мяч, и всей массой прорывались к своей цели, сметая по пути все препятствия. Хитрецы прибегали к обману, старались быстрее бежать, чтобы обойти врагов, часто им удавалось увлечь почти всю команду противника в погоню за игроком с похожим, но не настоящим пузырем, а тем временем подлинный мяч проносили или, пиная ногами, перекатывали по боковым проулкам и по околице. Пузырь можно пинать ногами, причем он летит довольно далеко, шагов на сто, и таким образом его удается послать через головы врагов в руки товарищей по команде. Между прочим, когда мяч поддают ногой, он летит дальше и точнее, чем при броске руками. Во всех командах особенно ценятся парни, умеющие подбивать мяч ногой.

Мой спутник оказался страстным любителем этого вида спорта. Если мы где-то натыкались на матч, Питер тут же принимал чью-либо сторону, одалживал у других зрителей или даже покупал отличительные знаки, которые надевали болельщики этой команды разноцветную ленточку или шарф, — и мчался вслед за игроками, приветствуя их успех, сопереживая каждой неудаче, подхватывая боевой клич команды, и ругался, не стесняясь даже непристойных выражений, если его любимцы терпели поражение. Питер сказал мне, что, когда он учился в Оксфорде и еще не принял постриг, он участвовал в подобных играх и был принят в команду своего студенческого братства.

В завершение праздника проигравшие устраивают пир для жителей обеих деревень, все усаживаются вокруг огромного костра, накачиваются пивом и сидром; сидр гонят осенью из яблок, то есть к этой поре напиток простоял уже десять месяцев и стал таким кислым, что чуть кожу не сдирал с языка, но англичане охотно его пили, поскольку он вызывает опьянение даже скорей, чем их пиво. Они еще и танцевали под звуки волынок, флейт и барабанов. Это были странные танцы в одном требовалось, кружась, описывать причудливые фигуры, точно они бродили по лабиринту, в другом участники принимались сражаться друг с другом на палках. Многие танцоры вешали себе на пояс ленточку с колокольчиками. И вдруг сквозь какофоническую музыку, неуклюжие и гротескные движения я расслышал, разглядел нечто иное я узнал мавританский танец с саблями, столь любимый в Гранаде, изящные движения рук и ног, которыми славятся мавританские красавицы. Быть может, мне это померещилось, однако позднее мне говорили, что эти танцы и впрямь были введены в Ингерлонде Джоном Гонтом, прапрадедом нынешнего короля, а этот Джон Гонт ходил войною на Испанию.

В полночь те, кто еще мог устоять на ногах, принимались прыгать через костер, те, кто уже не держался на ногах, но еще не провалился в сон, совокуплялись друг с другом, а большинство уже мирно храпело и пребывало в бесчувствии до рассвета.

Через пару недель выяснилось, что именно приверженность брата Питера к игре в мяч, которую он называл «фути», увлекала его на юго-восток вместо северо-запада, который был изначально целью нашего путешествия. Дело в том, что примерно десятого июля должен был состояться ежегодный матч между двумя деревнями на берегу реки Нене в миле к югу от города Саутгемптона. Поединок между селениями Сэндифорд и Хардингстоун считался самым интересным событием в этих играх. Мы добрались туда вечером девятого числа. Два дня подряд шел дождь, мы промокли насквозь и вдобавок наткнулись на пикет вооруженных всадников, охранявших брод.

— Ага, — сказал Питер, — это констебли. Они следят, чтобы никто из участников игры не переходил до рассвета через реку, иначе они бы получили преимущество перед другой командой.

— Так-то так, — проворчал я, глядя на бурный, стремительный поток, — но мне кажется, без лодки тут никому не переправиться.

Быть может, эту реку обычно переходили вброд, но после дождя она выглядела чересчур глубокой и быстрой.

Мы пошли дальше. Надвигались сумерки. Мы вышли на большую дорогу, которая вела к югу, поднимаясь на холм между рекой и уходившей вдаль равниной.

— Это отличный наблюдательный пункт! Отсюда мы сможем посмотреть завтрашний матч! — возликовал Питер, и мы полезли на пригорок.

На гребне холма уже стояли четыре пушки, и двадцать воинов в доспехах, но без оружия, под надзором рыцаря, восседавшего на коне, тащили от реки на это возвышение еще одно крупнокалиберное оружие. Пушки прикрывали подход к городу, чьи башни и шпили мы могли смутно разглядеть на другом берегу реки, примерно в миле от нас.

— Эти люди, конечно же, из команды Сэндифорда, — гнул свое Питер, — они должны защищать границы своей территории.

Похоже, он либо не замечал пушек, либо не хотел их замечать. И тут я обратил внимание на одну непривычную деталь его внешности.

— Питер, — сказал я ему, — знаешь ли ты, что ты забыл снять очки? Ты ведь надеваешь их только для чтения.

Питер принялся возиться со своими линзами, и, едва он снял их с носа и с удивлением воззрился на окружавшую нас обстановку, конный офицер, подскакав к нам, объявил нас шпионами Йорка и приказал своим людям привязать нас к ободранной замшелой яблоне, росшей на самой вершине холма.

— Тут и сидите, — промолвил юный мерзавец, в речи которого звучал типичный нормандский акцент. — А мы пока разберё-омся с вашими дружками. А потом све-эзем вас в город и па-ас-мотрим, какого цвета у вас кишки.

В довершение всего ночь напролет лил дождь.

Глава тридцать седьмая

Я проснулся — да, я спал, хотя мои запястья были связаны с запястьями Питера, лодыжки с его лодыжками и оба мы остались стоять спиной к разделявшему нас дереву. Головой я задевал ветку с мелкими недозрелыми яблоками, по ноге текла струйка мочи, песня жаворонка показалась мне пронзительным визгом. Мы оба совершенно окоченели за ночь, болел каждый сустав и каждая мышца, но, как раз когда мы с Питером очнулись, на востоке над равниной поднималось солнце, и его тепло несколько облегчило наши мучения.

Вокруг нас, чуть ниже по склону, занимались своими делами артиллеристы: разжигали костры, готовили завтрак (судя по запаху, бекон и пудинг). Эти запахи сперва вызвали отвращение и у меня — на то я и мусульманин, и у Питера — на то он и монах, но вскоре голод взял верх. К счастью, нас пожалел сержант, хотя телосложением он больше смахивал на бочонок, чем на человека. У него были длинные соломенного цвета волосы, такие же усы и отросшая за неделю борода, его крепкое туловище защищала кожаная куртка со множеством заклепок, кольчуга и нагрудник, а на голове красовался шлем без ободка. По приказу сержанта один из его людей угостил нас хлебом ему пришлось кормить нас с рук.

Питер, привязанный спиной ко мне, стал расспрашивать, что видно с моей стороны.

Я глядел на юго-восток прищуриваясь — солнце все еще низко висело в небе, а сверху на него надвигалась туча.

— Холм довольно высокий, но пологий, — так начал я свой отчет, — он переходит в равнину, но равнину тоже нельзя назвать вполне плоской. Там общинное пастбище, две деревушки одна из них, полагаю, и есть Хардингстоун, — вокруг них поля, а дальше лес. Дорога спускается вниз с холма, проходит между деревнями и уходит в лес.

— Там что-нибудь происходит?

— Еще как. В ста ярдах от нас солдаты пытаются установить пушки. Ими командует тот самый ублюдок, который приказал нас схватить. У них проблемы — за ночь колеса пушек увязли до самой оси в глине. Наш юный друг совершенно из себя выходит.

— Я слышу, как он орет.

— Ты, конечно же, слышишь и равномерный, монотонный стук, удары дерева о дерево. Все больше вооруженных людей прибывает сюда. Они втыкают в землю колышки, острием вверх. Еще они копают ров, а из выкопанной земли строят вал перпендикулярно дороге, тянущийся примерно на триста шагов в каждую сторону от нее. Вот и все. А, нет, не все. Что-то они все вдруг встревожились. Ага, вижу. Из леса вышла большая колонна солдат с пиками на плечах. Они идут как раз по дороге между двумя деревнями. В колонне есть несколько отрядов по пятьдесят и более человек в тяжелом вооружении, на боевых конях.

— Они далеко?

— В миле отсюда.

— И ты различаешь все детали?

— От моего здорового глаза больше пользы, чем от обоих твоих вместе взятых.

Мой друг приумолк, быть может, обидевшись. Я постарался загладить неловкость:

— А что происходит на твоей стороне?

— Почти ничего. Там большой лагерь. Палатки. Королевское знамя. Но футболистов не видно. Правда, еще рано.

Шло утро. Со стороны реки появлялись все новые солдаты, они строились позади частокола, были среди них и стрелки с большими луками, были всадники в доспехах на покрытых броней конях. Когда кавалерия ступала на болотистую тропинку или дорога начинала подниматься вверх, кони, не выдерживая давившего на них груза, падали на колени с жалобным ржанием, бились в панике, угрожая сбросить тех рыцарей, кто не догадывался заблаговременно спешиться. Одно из таких коварных местечек было недалеко от меня, слева, где ручей петлял по лугу, пока не впадал в Нене. Однако основу армии составляли не рыцари, а тяжеловооруженная пехота. Эти воины несли в руках что-то вроде больших топоров, а к поясам у них были подвязаны тяжелые мечи.

Около полудня завыли трубы, загремели барабаны, и я уж было решил — началось! Но нет, то был сигнал к переговорам. Из лагеря, что расположился к югу от нас, возле леса, выехали двадцать всадников с герольдом впереди. Они везли с собой большие знамена со сложными рисунками все европейцы используют их в бою, чтоб отличать своих от чужих, хотя я понятия не имею, каким образом рядовой солдат не путается, где друг, а где враг, если в его экипировке отсутствует полный справочник гербов. А может, солдаты особо и не стараются в этом разобраться.

Фат, из-за которого мы тут томились, снова уселся на коня (здесь, на холме, почва была надежнее, чем внизу у реки) и завел беседу с двумя присоединившимися к нему юнцами, тоже верхом и во всеоружии:

— Что за черт, Джастин? Кого это несет?

— Епископы, Морис. Старый Бёрчер, архиепископ Кентерберийский, вон белая бородень развевается. Он вроде кузен Йорка, да-а?

— Кажется, зять, что ли. Еще с ними Солсбери, — вставил третий.

— Сказал — что в трубу пернул. Солсбери-то совсем старый.

— Боже, Морис, ну ты и придурок. Епископ Солсбери, а не граф. А тот чернявый должно быть, Коппини, папский легат.

— И чего им тут понадобилось?

— Они едут к королю. Скажут ему, что они воюют не против него, а против королевы и ее приближенных, так что, если он тихо-мирно им уступит, не будет никакого сражения.

— Что ж, это может сработать. Старый дурак терпеть не может войну. Противные, грубые люди рубят друг друга топорами. У него от этого мигрень.

— Старина Стафферс не пропустит их, верно говорю?

— Точно. Мы заняли холм, и у нас есть пушки. Верное дело. Стафферс так и рвется в бой. Опрокинем их и двинемся прямиком на Лондон, выручать старину Скейлзика. Его держат в осаде в Тауэре с самого Рождества.

— А все-таки у них чертовски много людей. Похоже, вдвое больше, чем у нас.

— Не трусь, Морис. У нас же пушки, верно?

— Ты прав. Нечего волноваться. Ладно, поеду к предводителю.

Тот, кого звали Морис, поскакал прочь, гремя и звеня своими доспехами, а наш командир и Джастин остались на холме.

— А кто это с Моррерсом? С какой стати он прикрепил к шлему какую-то черную палку?

— Это местный, лорд Грей Рафин. Присоединился к нам, потому что надеется, что король решит в его пользу тяжбу с соседом. Я ему ни на грош не верю. Если Уорик посулит ему побольше, он тут же перебежит к нему.

— Не важно. У нас есть пушки.

— Точно. У нас пушки.

И тут снова зарядил дождь.

К четырем часам дня все было кончено. Нам с Питером было все хорошо видно с холма, а чего мы не увидели, то узнали после битвы.

Около часа епископы уехали. Поскольку после их визита ничего не изменилось, мы догадались, что их миссия не удалась. Потом Питер принялся орать и вопить: «Давай, давай, лупи, идиот, передавай мяч, мяч отдай! Ох, упустил, идиот, мать его так…» — и при этом он так натягивал веревку, соединявшую наши руки, что я то и дело врезался спиной в ствол яблони. Потом он засучил ногами, словно поддавал мяч, и мне поневоле пришлось дергаться вместе с ним. Сперва я вообразил, что началось сражение, что йоркисты обошли армию короля и напали на него со стороны реки, за моей спиной, но тут же выяснилось, что Питер взволновался из-за футбола. Многие англичане, дорогой Ма-Ло, даже многие женщины относятся к этой игре как к главному делу жизни.

— Ох, гады, что творят!

— Что там, Питер?

— Солдаты короля прогнали их. О, глазам своим не верю они и мяч у них отобрали! Парни расходятся по домам. Подумать только, все кончено! Все кончено!

И он принялся причитать и ругаться из-за своего футбола, и его даже не интересовало, что происходит с моей стороны поля.

Тем временем вновь зазвучали трубы, и йоркисты, стоявшие в низине, двинулись вперед. Джастин и наш юный щеголь рысью разъезжали под дождем, струи которого превратились в частокол или в ряд пик идущей в атаку кавалерии. Я видел, как молодые вельможи хлопочут возле пушки, дуют на фитиль в надежде оживить его, и им даже удалось извлечь на миг искру и облачко дыма, однако вместо грохота выстрела послышалось лишь громкое пуканье. Ядро бессильно вывалилось из жерла, прокатилось несколько ярдов вниз по холму, в сотне ярдов от передних рядов йоркистов шлепнулось в грязь и так осталось лежать. Наступавшие испустили громкий радостный клич и бодрым шагом начали восхождение на холм — так быстро, как позволяли дождь и скользкая грязь. В общем-то, не так уж и быстро.

Лошади с трудом поднимались вверх по грязи слишком велик был вес покрывавшей их брони да еще и доспехов всадников. Рыцари соскальзывали с высоких седел и плелись в гору пешком рядом со своими солдатами. Диковинный вид был у этих рыцарей, точь-в-точь механические куклы, каких я видел в Византии. Они украшали свои шлемы огромными изображениями зверей и сказочных чудовищ, деревьев, орлов с распростертыми крылами, даже замков и кораблей, и благодаря этому возвышались на два-три фута над всей толпой. Если такая железная махина рушилась, для ее подъема требовалось не менее четырех солдат; правда, рыцари не ушибались при падении. Меткий лучник мог сразить их, угодив в просвет кольчуги или в то место, где соединялись друг с другом различные части брони, но сами доспехи, выпуклые, с острыми выступами, были неуязвимы для стрел.

Когда рыцарь врезался в ряды врагов — если ему удавалось до них добраться, — он принимался безжалостно крошить всех, кто попадался под руку, десятками уничтожая рядовых, легковооруженных солдат. Рыцари рубили с размаху огромными топорами или двуручными мечами длиной в четыре фута, нанося чудовищные раны, дробя черепа, прорубая разом и плечо и грудную клетку, отсекая протянутые в безнадежной мольбе руки и заливая все вокруг потоками крови.

Прямо подо мной битва шла на равных, поскольку дождь вывел пушки из строя. На стороне йоркистов было больше людей, но солдаты короля занимали возвышенность, и благодаря глубокой и скользкой грязи это оказалось серьезным преимуществом.

Однако на восточной стороне поля, около ручья и болота, дела обстояли иначе. Пропитанная водой почва замедлила продвижение армии, вельможам и рыцарям пришлось сойти с коней, которые не в силах были нести их. К частоколу и валу из дерна они продвигались пешком, на них обрушились стрелы из больших луков, один залп за другим. Они скосили многих из них. И тут впереди всех, в центре, я увидел рыцаря, чей щит был весь утыкан стрелами. Размахивая мечом, он звал своих воинов за собой. Вид его невольно вызывал восторг и восхищение. Я узнал его даже издали — по осанке, по тому, как он орудовал мечом. Мне уже доводилось видеть такую манеру боя. Да, конечно же это Эдди Марч.

Пушки подвели короля, но луки, глубокая грязь и дождь казались надежными союзниками. Похоже было, что сторонники Йорка даже не доберутся до вала и частокола, не говоря уж о том, чтобы их преодолеть, во всяком случае, пока у лучников не кончатся стрелы, но тут судьба повернулась спиной к Стаффорду, герцогу Бэкингему и сторонникам короля.

Линию укреплений от лучников, обстреливавших Марча, и вплоть до пушки, стоявшей прямо подо мной, защищали тысяча или даже больше воинов, на шарфах и нарукавных повязках которых я различал изображение черной палки, герба лорда Рафина. С этой стороны не вылетело ни одной стрелы, и, как только первые ряды йоркистов во главе с вельможей в тяжелых доспехах поднялись, пыхтя и задыхаясь, к подножию холма и добрались до вала, люди лорда Грея, перегнувшись через это препятствие, помогли вражескому офицеру перебраться через него.

Вот так все и произошло. Люди Грея развернулись, разрывая ряды защитников, йоркисты ворвались в эту брешь и веером разошлись в обе стороны от нее уже по другую сторону оборонительного вала. Люди короля тут же поняли, что разбиты, и обратились в бегство за холм и к реке.

Теперь настал через Питера рассказывать мне, что там происходит.

— Ах, бедолаги, — восклицал он, — они не могут перейти вброд, река разлилась, а мост слишком узкий. Те так и косят их, словно… словно рожь в июле. Ох! Сколько крови! Река течет кровью. Полный разгром. А вон и герцог! Стаффорд, герцог Бэкингем. Он пытается остановить бегство, вернуть солдат в битву. А, он упал. Вот не повезло. И знамя его тоже свалилось. Они рубят его вшестером. Пропал, бедняга! Все, они уже отрубили ему голову, нацепили на копье. Господи, король бежит. Петляет из стороны в сторону, будто лиса, за которой собаки гонятся. У моста его люди. Они пропускают его. Уйдет! Ага, он уйдет! О нет, не вышло. Наткнулся на лучника. Лучник прицеливается. Все, йоркисты взяли его, ведут обратно в его палатку… Хорошо, хоть голову ему не отрубили. Во всяком случае, пока.

В этот момент какой-то рыцарь из лагеря Йорка вполз на гребень холма и, обнаружив нас в столь жалком положении, сделал правильный вывод: мы враги короля, а стало быть, друзья Йорка. И он разрубил своим мечом наши веревки.

Рыцарь постоял рядом с нами, пока мы растирали онемевшие запястья и щиколотки, он даже подхватил меня под руку, заметив, что ноги отказываются мне служить. Мы сказали ему, что вот уже сутки как ничего не ели, если не считать нескольких крошек хлеба, и добрый рыцарь принес нам хлеба, сыра и молока. Приятный парень — если забыть, что весь его панцирь был забрызган кровью, причем отнюдь не его собственной.

Внезапно на поле битвы воцарилась тишина. Король Генрих вышел из своей палатки. Он стоял у самого входа, тощий, бледный, ослабевший, голова его тряслась, пальцы судорожно сжимались и разжимались. Он пытался сообразить, насколько хватало его взбаламученного рассудка, как ему следует поступить. Пасть на колени и молить о пощаде?

Но нет. Сторонники Йорка сами опустились перед ним на колени. Было так тихо, что я издали слышал, как заскрипели при этом сочленения их доспехов.

— Странно ведут себя победители! — удивился я.

Они отстегнули забрала, сняли свои шлемы с дурацкими плюмажами и гербами, и теперь я уже безошибочно узнал Эдди. Светлые волосы намокли и потемнели от пота, лицо раскраснелось — то-то жарко, должно быть, сражаться внутри металлической клетки весом в сто фунтов. Герб на его щите был похож на герб короля золотые львы на красном фоне и серебряные лилии на голубом.

Интересно, подумал я, он воспроизводит герб короля, чтобы нанести оскорбление его величеству, или же в этом заключена какая-то магия? Но в тот момент я забыл спросить, а потом все и так стало ясно.

Вернемся к той сцене. Рядом с Эдди, не достигшим еще восемнадцатилетнего возраста, склонился перед законным монархом граф Уорик — огромный красивый черноволосый мужчина в самом расцвете сил, склонился перед человеком, все еще остававшимся помазанником Божьим. А распрямившись, запрокинул голову и заревел, точно взбесившийся бык: «А где долбаная королева и этот ублюдок, которого они зовут принцем Уэльским?»

Али все медленнее и медленнее выговаривал слова, то и дело зевая. Наконец он умолк. Приближался вечер, дождь стихал, бирманская кошечка вернулась из зарослей и пристроилась на коленях у хозяина. Али почесал ее под подбородком.

Я услышал, как щелкнула дверная задвижка, и, подняв голову, посмотрел в сторону веранды, по ту сторону маленького пруда. Обе жены Али, закутанные в тонкий муслин, под которым угадывались такие же округлые груди и тонкая талия, как и у их тети, спускались к нам.

— Возвращайся завтра, дорогой Ма-Ло,сказал мне Али на прощание. — Тогда мы узнаем, что было тем временем с Умой.

Часть IV

Глава тридцать восьмая

Я вызвала немалый переполох в окрестностях Ковентри, путешествуя в добытом мной наряде. Здешний народ почитает идола, чье платье я себе присвоила. Вернее, не «почитает», это неточное слово. Мария для них не просто богиня и мать бога она их друг. Я вскоре выяснила, что простой люд относится к своим богам совсем не так, как церковнослужители, украшающие иконы золотом и драгоценными камнями — иногда даже настоящими, кадящие благовониями и совершающие молитвы по строго предписанному обряду. Им важно, чтобы боги оставались далекими и недоступными для людей, чтобы они внушали почтение и страх. С помощью этих образов они укрепляют свою власть и свои законы, от их имени взимают пошлины и десятины с бедняков.

А бедняки, вопреки всему, хранят в сердце особый образ своей местной Матери и благодаря этому сохраняют связь с самой Матерью. Дева Ковентри не та, что Богоматерь Ноттингема или Уолсингема, — это их, и только их, собственная заступница, они общаются с ней, разговаривают, поверяют ей свои заботы, они скорее любят ее, нежели почитают. Этот идол бывает и капризным, и непредсказуемым, но это — часть их жизни. Благодаря Матери созревает урожай, рождаются на свет дети и, когда приходит срок, она принимает в свои объятия умирающих.

И вдруг они увидели, как по долам и холмам, по берегу реки, через их поля и деревни шествует сама Матерь, в высокой золотой короне, в черном платье и синем плаще, с золотыми украшениями, подтверждающими ее божественный статус. Крестьяне приветствовали богиню почтительно, с некоторым страхом, с детским желанием угодить ей и столь же детским доверием: она-де удовлетворит все их неотложные нужды. Эти люди оказались во всем похожи на жителей нашей страны, они полны столь же искренней веры и не нуждаются в хитроумном посредничестве церкви.

Я пребывала в каком-то смутном состоянии и мало в чем отдавала себе отчет. После нескольких недель пыток и нескольких месяцев лишений я ослабела и телесно, и духовно. У меня не оставалось ничего, кроме самой жизни и твердой решимости выжить. Мне казалось, что я медленно, без усилий, парю над землей, я слышала голос, напевавший на высоких, доступных лишь флейте нотах песнь любви и благодарение Парвати, и этот голос был так красив, что я даже и не думала, что пою я сама. Крестьяне усыпали мой путь лепестками вишни и яблони, они постанывали от счастья, когда я принималась неторопливо покачиваться и вращаться, показывая им задники золотых туфель, танцуя под жалобное завывание их труб и волынок, под грохот барабанов вздымая к небу руки в жесте молитвы.

Они кормили меня сметаной и молодым сыром — на полях уже выросла трава, и коровы давали много молока; они кормили меня прошлогодним медом и сотами, рыбой и хлебом, маслом, яйцами, а спустя несколько недель, когда появилась фасоль в стручках, словно покрытых шерстью, и созрел горох, — салатом из побегов щавеля и почек боярышника. Крестьяне ничуть не удивлялись, когда я отказывалась от мяса ягнят и кроликов, от кур и голубей.

Я не затягивала свое пребывание ни в одной из деревень, я спешила уйти, прежде чем кончится обаяние волшебства и они распознают во мне человека, женщину, а не богиню. Пока они верили в меня, я даже творила чудеса. Старухи, лежавшие при смерти, подымались или засыпали сладким, приятным сном с тихой улыбкой на лице; мальчик, за семь лет не вымолвивший ни слова, только пищавший и хрипевший, произнес «Слава Марии», прежде чем вновь вернуться к бессмысленному бормотанию — так утверждала его бабушка; мужчина, свалившийся с яблони еще прошлым летом и с тех пор не встававший, вылез из кровати, чтобы разглядеть меня, когда я проходила мимо; охромевший пони взбодрился и пошел ровно, когда я уселась на него верхом…

А я как сыр в масле каталась. С каждым днем мои груди и ягодицы обретали прежнюю округлость.

С этими словами Ума откинулась на спинку кресла и горделиво, радостно встряхнула грудью, обтянутой блузой цвета пламени. И тут я поверил, что достойная и не такая уж молодая дама была некогда взбалмошной девчонкой, еще не переступившей вполне грань, отделяющую подростка от женщины.

Кожа вновь сделалась блестящей и гладкой, исчезли круги под глазами, следы перенесенной боли. Вокруг меня справляла свое торжество весна, подступало лето, с боярышника градом осыпались белые как снег лепестки, их запах напоминал мне аромат девственной щели в тот самый миг, когда в нее впервые вторгается мужская сила, а из земли пробивались петрушка и кервель, купена под ее мясистыми листьями болтались белые восковые яички; потом пошел собачий шиповник (смешное название!), жимолость, высокие стебли наперстянки, а на лугах — сплошной ковер золотистых лютиков.

Тебе стало скучно, Ма-Ло? Ты все это уже слышал от Али? Я уверена, он знает это не так, как я знаю, он не может так это любить. О, эта северная весна! Наши сады, поля и леса прекрасны, но они не меняются так, когда наступает новый сезон, им неведомо преображение. Они величественнее, но чего-то недостает. Что ты сказал? Тебе не было скучно? Тебя смущает тот образ, к которому я прибегла, описывая запах боярышника? Ничего не поделаешь. Принимай меня такой, какая я есть. Так на чем я остановилась? А, да. Я начала поправляться.

Да, я приходила в себя. К середине лета, когда крестьяне зажигают по ночам костры и устраивают праздники, когда косят сено, пшеница становится желтой, а рожь вымахивает на пять футов в высоту, и если ветерок колышет колосья, на них проступает влажная синева, словно на куске выстиранной шелковой ткани, за каждой изгородью, на любой вырубке в лесу мальчишки щупают девчонок, тискают их груди и ягодицы, девушки обхватывают бедра юношей своими ногами, обвивают их шею руками, словно ветвями берез или тополей, ласточки, сплошь черные и белогрудые, носятся над оставшимися после дождей лужами, подхватывают капельки воды для питья и яйца жуков, — так вот, к середине лета мне прискучило и одеяние Богоматери, и обожание стариков и больных, и почтительный страх всех встречавшихся мне мужчин. И в любом случае, ко мне возвращались прежние формы и я уже не могла втиснуться в украденный наряд. Пора было вернуть себе прежний образ, а хорошо бы заодно и Эдди Марча.

Я еще не решила, в какую сторону идти. Я то поворачивала на юг, в надежде вновь повстречать Эдди, то уходила на северо-запад ведь где-то там мы рассчитывали разыскать брата князя Харихары, а найти его значило, вероятно, вновь обрести моих спутников — Али и всех остальных. Я приближалась к северо-западным районам страны и находилась уже где-то на границе между Ингерлондом и Уэльсом (что такое Уэльс, я скажу позже). На плодородной равнине с небольшими возвышенностями, где пахотная земля перемежалась рощами и небольшими ручьями, а вдалеке на горе стоял замок Мальпас, я издали высмотрела молодого рыцаря, который ехал по петляющей дорожке верхом на огромном мерине удивительной масти: он был даже не светло-гнедой, а желтый, как лютик. По правде говоря, мне захотелось хотя бы ненадолго забыть с этим пареньком об Эдди. Кроме того, если б мне удалось уговорить его раздеться, а там, глядишь, и соснуть, я бы заполучила новый наряд.

Он ехал медленно, его лошадь едва переставляла ноги. Я могла рассчитать момент, когда он поравняется с мельничной заводью, берега которой заросли густой травой и маргаритками. Мельница давно развалилась, вокруг нее теснились ивы и камыши, из земли пробивались желтые цветы — их здесь называют ирисами. В стране царило беззаконие. Такие места, как эта мельница, находящиеся на некотором удалении от деревни, города или замка, частенько подвергались нападению разбойников: обитателей дома убивали, их добро грабили, а жилище, как правило, предавали огню. Весь этот уголок казался цветущим, и птицы пели вовсю, но какая-то неясная печаль окутывала пруд, что могло бы послужить мне предостережением.

Я двигалась быстро, хотя шиповник и цветущая куманика преграждали путь, и добралась до пруда раньше, чем всадник. Там я быстро избавилась от наряда Девы и золотой короны, так что, когда юноша верхом на мерине подъехал к берегу пруда, я уже ждала его там, сидя под ивой в том виде, в каком меня породила природа. Я сидела, подтянув колени, обхватив их руками и делая вид, что внимательно наблюдаю за изумрудными и аметистовыми бабочками, порхавшими и совокуплявшимися на дорожках из лотоса или водяных лилий эти цветы собирались вот-вот распуститься, прорвав похожие на желудь бутоны.

— Вот черт! — буркнул он. — Пресвятая Матерь Божья!

«А он-то с чего это взял?» — поразилась я, но тут же поняла, что восклицание лишь выражало его изумление, и он вовсе не принимал меня за Марию. Перебросив ногу через луку седла, парень соскочил на траву.

— Сейчас ты исчезнешь, верно? — спросил он. — Или превратишься в злобную старуху? Они всегда так делают в романах.

Разглядев его вблизи, я испытала разочарование. Мальчишке едва ли сравнялось четырнадцать лет, он был еще по-щенячьи пухлым, волосы почти белые, на верхней губе легкий цыплячий пух.

— Кто они? — спросила я, не подымаясь, поглядывая на него через плечо.

— Обнаженные леди — они во что-нибудь превращаются, когда к ним приближается странствующий рыцарь.

— А ты и есть странствующий рыцарь?

— Да нет, не рыцарь. Прежде чем тебя посвятят в рыцари, нужно совершить какой-нибудь подвиг — в смысле, в романе, а на самом деле нужно иметь сорок монет в год и место в парламенте.

Его голос еще ломался — дурной признак. Короткая пауза. Я выпрямила ноги, откинулась на локтях, демонстрируя ему груди.

— Я не исчезну. И ни во что не превращусь. Я даже не укушу тебя — разве что любя. — Я тряхнула головой, радуясь вновь отросшим черным блестящим волосам. — Ты бы отогнал лошадь. Она всех слепней сюда соберет.

Парень посмотрел на меня, посмотрел на мерина тот мотал хвостом, судорожно моргая и пытаясь избавиться от паразитов.

— Пошли, Добс, — сказал он ему и повел его к другому краю лужайки. Там он привязал поводья к ольхе и пошел обратно, на ходу расстегивая камзол. Я поднялась на ноги помочь ему и заодно полностью предъявила ему себя.

— Это все по правде, да?

— Еще бы. — Я взялась за пряжку его ремня, с которого свисал меч.

— Меня зовут Джон Кумби из Эннесбери, — представился он. — А ты кто?

— Зови меня Ума.

Источник его будущих утех был еще не совсем развитый, длинный, но тонкий, сужавшийся к концу, но в его невинности было что-то отрадное, свежее. Он уже поднялся и напрягся, и, конечно же, весь излился на меня, не успев как следует войти, однако, учитывая юный возраст, мальчик оказался не из стеснительных, так что со второго раза мне удалось добиться своего, и в третий раз тоже. Потом я предложила ему поплавать в пруду — ведь день был душный и жаркий, а мы оба были с ног до головы покрыты потом и семенем. Я встала у края воды, чувствуя жидкую грязь под ногами, как следует ополоснулась и принялась дразнить мальчика — дескать, он не сумеет доплыть до другого берега. План мой заключался в том, чтобы похитить его коня и одежду, пока он будет доказывать мне, как он силен и ловок. Я совершенно не предвидела того, что произошло на самом деле, я понятия не имела, насколько опасны такие заводи. Мальчик-то вовсе не умел плавать, а я этого не поняла, он бултыхался вокруг меня, притворяясь, будто ныряет, и он был слишком молод, чтобы честно в этом признаться. Он хлопнулся в воду и неуклюже зашлепал по ней руками и ногами. Послышался вопль, белая пухлая рука мелькнула среди лотосов — пока мы с ним совокуплялись, бутоны раскрылись и все шестнадцать лепестков приветствовали своего господина, солнце, — и Джон исчез из виду.

Жаль.

Ну что ж, я помогла ему трижды вознестись на небеса, я познакомила его с заключенным внутри него божеством — местные девушки никогда бы не сумели этого сделать. К тому же, поскольку он был из дворян, эта смерть избавила его от худшей участи какой-нибудь рыцарь постарше разрубил бы его в сражении своим топором. Множество людей получают в жизни гораздо меньше, чем он.

Одежда у него была хорошая, и желтая лошадь охотно позволила мне сесть в седло. Я направилась в сторону замка Мальпас, но вскоре за поворотом мы с лошадью наткнулись на странную сцену, больше всего похожую на ограбление.

Глава тридцать девятая

Да уж, денек неожиданных встреч. Впрочем, таков каждый наш день, не правда ли? И все же столь существенные встречи случаются не каждый день.

Я увидела группу, состоявшую из четырех или пяти человек. Посреди нее стоял тощий, бледный мужчина с торчащими черными усами, в черной фетровой шляпе с большими полями. Он рылся в большом кожаном мешке, деля его содержимое на две части: что он берет себе и что оставляет. В качестве своей доли он отложил изрядную кучку поистине роскошных драгоценностей и наряды из дорогих материалов бархата, тонкой шерсти и шелка, а в другую сторону отбросил белье, шерстяную, кожаную и полотняную одежду и тому подобное. За его действиями пристально наблюдала бледная, усталая женщина. Когда-то она была красивой, но сейчас ее лицо было искажено судорогой гнева. Она была одета в алое бархатное, расшитое золотом платье для верховой езды, в красивые туфли из мягкой кожи. Светлые волосы, собранные на затылке под бархатной шапочкой с пером, выбились и растрепались. Я подоспела к месту действия как раз в тот момент, когда она попыталась ударить бледного мужчину хлыстом, но толстяк, помощник бледного, оттащил ее прочь. В этой сцене принимал участие и мальчишка лет семи, который орал как резаный.

Я узнала всех четверых.

Бледный Джон Клеггер, толстяк Уилл Бент, женщина — не кто иная, как королева, а вопящее отродье ее сынок (но не сын ее мужа) Эдуард, принц Уэльский. Откуда я их знала? Ты что, не слушал мой рассказ? Я же видела их всех в Ковентри в тот день, когда они меня схватили, и во время пыток и суда тоже.

Но я-то была уже не ведьма Ума, а Джон Кумби из Эннесбери, и Добс, мой конь, помимо непривычного желтого цвета отличался огромным ростом. Я ухитрилась выхватить меч покойного Джона и подскакала к ним, размахивая мечом над головой, хотя мужчин, кажется, больше напугал жеребец, чем мое оружие. Я врезала Клеггеру плашмя мечом по голове, повыше уха, и он полетел в канаву, с трудом выбрался оттуда и, спотыкаясь, побежал по полю, мимо рядов колосьев. Уилл Бент уже удирал, не дожидаясь приглашения.

Королева, естественно, давно забыла обо мне и при всем желании не могла бы узнать во мне Уму. Она уже овладела собой, как и подобает королеве, дернула сына за ухо тот сразу сообразил, что пора заткнуться, и прекратил орать, только противно шмыгал носом. Распрямившись во весь рост, мадам строго поглядела на меня.

Я поняла намек и слезла со спины Добса.

— Молодой человек, ваши манеры никуда не годятся. Разве вы не знаете, кто я такая? Разумеется, вы это знаете.

И что я должна делать? Поклониться? Пасть ниц перед ней? Зарыться лицом в пыль? Кивнув, я сказала:

— Рад служить, мадам, — и вместе с Добсом мы зашагали прочь. Приостановившись, я присобрала поводья, ухватилась за луку я едва доставала до нее рукой — и хотела было запрыгнуть в седло.

— Стой. Кто ты такой?

— Джон Кумби, — подвернулось на язык.

— Мастер Кумби, вы отвезете меня в Денби, в Уэльс. Это примерно в тридцати милях к западу отсюда. Там у меня есть друзья, они вас вознаградят. У вас большая и сильная лошадь. Я сяду впереди, мой сын — у вас за спиной, а сперва, будьте любезны, соберите мои вещи. Эти мерзавцы, обязанные заботиться обо мне, вместо этого попытались меня ограбить!

Я на минутку призадумалась. У меня есть свое правило в жизни, и до сих пор оно всегда — или почти всегда — служило мне добрую службу. Ты бы мог уже догадаться, Ма-Ло, о каком правиле я говорю. «Соглашайся», — вот и все правило. Принимай все, с чем сталкиваешься. Моя повесть показывает, сколь верно я блюла этот принцип. И вот, хотя у меня нет ни малейших причин сочувствовать этой женщине и ее пащенку, я вновь говорю «да». Конечно, свою роль сыграла и надежда на вознаграждение. Я успела уже убедиться, что наличных у Джона Кумби было всего-навсего шесть пенни и два фартинга.

— Хорошо, — отвечаю я, — но пусть ваш сын сам подбирает вещи.

Она призадумалась и сказала:

— Эдуард! Делай, что сказал этот молодой человек.

Мне удалось соорудить нечто вроде подушки из пары ее платьев — тех, что победнее, — чтобы положить ее на круп Добса. Затем я слегка подтолкнула королеву кверху, и она прочно уселась боком, по-женски, ухватившись за желтую гриву Добса. Я забралась в седло вслед за ней, но мне тут же пришлось спуститься, потому что Эдуард не мог сам вскарабкаться на лошадь. Я пристроила его на спине Добса позади седла, но в результате сама уже не могла втиснуться между ними. Снова слезла, спустила на землю Эдуарда, взяла у королевы мешок с ее пожитками, привязала мешок сзади, водрузила на него Эдуарда, снова села в седло. Поехали.

Не прошло и пяти минут, как королева уже болтала вовсю.

— Как только мы узнали, что проклятый Уорик двинулся на север, Бэкингем сказал, что король должен поехать с ним и всем войском, а нам с принцем лучше отправиться другим путем, чтобы, если дела пойдут плохо, всем вместе не попасть в руки врага. Мы, конечно, и не думали, что все так обернется. На нашей стороне Бог, и право, и шесть больших пушек. Бог всегда на стороне больших пушек. — Добс пошел рысью. — Я поехала на север в Экклсхолл и там ждала вестей. Первым прибыл лорд Лавел, и от него я узнала о том, как ливень помешал воспользоваться пушками и наше войско разбили, Бэкингем был убит, а король попал в плен. Тогда я села на коня и вместе с сыном и двумя слугами отправилась в Денби. В Мальпасе нас настигли еще более дурные вести: подлый сукин сын Йорк вернулся из Ирландии и провозгласил себя королем. Эти негодяи Клеггер и Бент решили, что все кончено и остается только поживиться за мой счет. Тут как раз ты и появился. Она ни словом не поблагодарила меня. Мы ехали себе рысцой и ехали. Я опасалась, как бы она не разгадала мой маскарад, и опасалась не напрасно. Когда мы перевалили через гребень холма и начали спускаться, Добс решил перейти в галоп. Меня бросило вперед, а королева, чтобы не перелететь через голову коня, откинулась назад. Я выпустила поводья и обхватила королеву за талию — у нее было стройное, но сильное тело. Позади нас снова завизжал принц. Как только мы выехали на равнину, королева, слегка обернувшись и касаясь щекой моей щеки, сказала негромко:

— Нам лучше поменяться местами, мисс.

— С какой стати? — пробасила я.

— Во-первых, потому что вы женщина. Я почувствовала, как вы коснулись грудью моей спины. Во-вторых, вы не справляетесь с лошадью. Вероятно, вы низкого происхождения и не имели случая упражняться в верховой езде. К тому же я выше вас ростом и мне будет видно за вами, куда направлять коня, а вам за моей спиной ничего не видно.

И мы снова прошли через всю процедуру, в очередной раз спустив принца на землю, а затем подняли его.

Мы провели ночь в крошечной уэльской гостинице. Здесь было три комнаты, но для нас нашлась только одна.

Ее величество позволила мне разделить ночлег с ней и ее сыном, потребовав лишь, чтобы я покидала комнату, когда она пользовалась ночным горшком.

— Подданным не подобает видеть, как мочится королева, — сообщила она мне.

Несмотря на мое худородство мне оказали честь и позволили расплатиться за всю компанию. Поскольку королеве и ее сыну потребовались на ужин жаворонки и пара куропаток, зажаренных на вертеле над огнем, а на сладкое клубника со сливками, а завтракала она горячими пшеничными хлебцами, запивая их молоком, не говоря уж о полудюжине яиц, то нам еще повезло, что хозяйка (в отличие от англичанок она носила шаль и высокую черную шляпу конической формы) удовлетворилась вознаграждением всего в шесть с половиной пенсов.

Вечером второго дня мы добрались до замка Денби в Уэльсе. Уэльс, или Гаэлия, — дикая, негостеприимная страна, там обитают племена, столь же нецивилизованные, как и наши горцы. Уэльс примыкает к Ингерлонду, с запада. Денби находится на самой границе Ингерлонда, и здесь еще не столь бросается в глаза различие между двумя странами, но дальше, к западу, уходят безликие, однообразные горы и поросшие лесом долины. Денби, или Динбих, как называют его сами уэльсцы, оказался маленьким городком, прячущимся в тени большого замка. Внешняя стена замка, почти в милю длиной, прикрывала город, а по ту сторону стены находился величественный дворец, к которому вели расположенные террасами сады. Этот замок принадлежал вождю уэльсцев Оуэну ап Маредудду ап Тьюдиру.

«Ап» означает «сын».

Простите. Я всегда плачу, когда вспоминаю Оуэна.

О-о!

Высокий, более шести футов ростом, с широкими плечами и сильными, очень сильными руками, с ногами, похожими на крепкие деревья. У него была широкая выпуклая грудь, выпуклая, как бочка или колокол. Коротко подстриженные волосы уже поседели, но посреди уцелела одна черная прядь. Брови все еще оставались черными. Лицо приобрело цвет меди, и такими же были руки, но тело было белым как снег. У него был широкий рот, зубы некрупные, дыхание сладостное, как ключевая вода или свежее молоко… Разве это не чудо? Ведь он был уже стар, ему минуло шестьдесят лет.

Он приветствовал нас, и он сам, и его дети, и дети его детей — традиция его семьи и собственная судьба Оуэна привязывали его к королю и королеве. Позднее он объяснил мне, почему должен держать их сторону.

Он рассказывал мне об этом в постели. Мы проводили много времени в постели с тех пор, как королева отправилась в Шотландию за новой армией. Настолько много, что я уже чувствовала вправе выразить ту ревность, которую испытывала к красивой девушке, чей портрет висел на стене у дверей.

— А! — проговорил Оуэн глубоким сильным голосом. Даже когда он говорил совсем тихо и я прижималась ухом к белым волоскам на его груди, мне казалось, что голос его перекатывается как гром. — Это моя первая любовь. Она была дочерью одного короля и женой другого.

— Женой короля? Но ты же не король? Он рассмеялся в ответ.

— Кто знает, кто из нас король? Мне не хватает разве что титула. Она была дочерью сумасшедшего французского короля, и после великой битвы в день святого Криспина — я тоже принимал в ней участие, хотя мне едва сравнялось пятнадцать лет — английский король женился на ней, а ей тогда было на год меньше, чем мне.

— Какой король?

— Король Генри, он предпочитал, чтобы его звали Гарри.

Я нахмурилась, пытаясь разобраться в этой путанице. Оуэн поспешил мне на помощь:

— Отец нынешнего короля, — пояснил он.

— Значит, твоя возлюбленная была его матерью, матерью нынешнего короля?

— Вот именно. Но король Гарри умер, когда ей было всего двадцать один год. А я был пажом при дворе короля, а затем оруженосцем в ее свите.

— И ты полюбил ее.

— Да. Конечно, все были возмущены, меня даже посадили в тюрьму, когда родился наш сын Эдмунд, но потом нас оставили в покое, позволили нам жить вместе, лишь бы мы не вмешивались в дела управления королевством. Вообще-то лорды только выиграли, сбыв королеву с рук. Она была француженка, а мы снова вступили в войну с франками, и если бы мать младенца-короля попыталась участвовать в политике, потребовала бы, чтобы ее допустили к регентству… Сама понимаешь.

— А ты увез ее с собой, и вы были счастливы вместе.

Он уловил нотку зависти и ревности в моем голосе.

— Нет. Мы оставались там, на юге, жили в Лондоне или поблизости от него, главным образом в замке Уолтхэм, и я числился ее церемониймейстером. Она присматривала за своим сыном-королем и за детьми, которые у нас родились. Мы не могли уехать, пока Генри не подрос.

— У вас родилось трое детей?

— Да, трое.

— А потом она умерла при родах?

— Нет. Она умерла от долгой и тяжкой болезни, от той, что запускает щупальца во все тело, как осьминог.

— Я умею это лечить. Давно это было?

— Двадцать… двадцать три года назад.

Я порадовалась, что он не сразу сумел дать ответ. Значит, он давно перестал считать месяцы и годы со дня своей утраты.

Легонько вздохнув, Оуэн погладил меня по волосам, а другой рукой теснее прижал меня к себе, так что моя грудь чуть не расплющилась о его мощные ребра. Он дал мне ответ прежде, чем я осмелилась задать вопрос:

— Ты так же красива, как она. И совсем другая.

Да, совсем другая. Дама на портрете — белокожая, хоть волосы у нее и темные. Потом, когда никто меня не видел, я заглянула в ее газельи глаза, поцеловала розовые губки. Она была хороша, но — совсем другая.

С чего это началось? Страсть, охватившая меня и Оуэна ап Маредудда ап Тьюдира?

Когда мы — королева, принц и я — прибыли в замок, и проехали через ворота в его массивной стене, и Добс пошел шагом по усыпанным гравием дорожкам между клумбами с цветущими розами и искусственными прудами, где, несмотря на летнюю жару, резвились карпы, Оуэн уже встречал нас у внутреннего подъемного моста, и члены его семьи тоже собрались, чтобы приветствовать нас. Эдмунд, его старший сын, умер за четыре года до этого, но остались невестка и внук Генри, трехлетний мальчик, никогда не видевший отца. Этот мальчик унаследовал от отца титул графа Ричмонда Эдмунд получил этот титул благодаря браку с праправнучкой Джона Гонта (по линии его третьей жены). Таким образом, семья Тьюдиров связана с правящей династией не только через Екатерину Валуа, жену Генриха Пятого и Оуэна Тьюдира.

Я успела хорошо узнать маленького Генри[42] за те несколько месяцев, что провела в замке. Он очень серьезен, даже в играх, весьма развит для своего возраста, умеет себя вести, хорошо говорит, но он также хитер и научился исподтишка натравливать взрослых друг на друга. Его дед, Оуэн ап Тьюдир (англичане называют его «Тюдор») несколько недолюбливал внука, поскольку все эти подлые штучки были ему противны, но считал, что мальчик далеко пойдет. Быть может, он и не ошибался: чтобы «далеко пойти» в Ингерлонде, мужчине нужна лишь физическая сила, жестокость и склонность к насилию. Генри пока проявлял лишь жестокость, да и то если видел в том пользу, но зато, как я уже сказала, он очень хитер.

Что? Ты спрашиваешь, как это началось у нас с Оуэном? Очень просто. Через несколько дней королева решила ехать в Шотландию, поскольку тамошняя королева давно заключила с ней союз и могла поддержать людьми и деньгами. Покуда все семейство провожало Маргариту, я проникла в комнату наверху, сняла с себя мужской наряд и залезла в постель к Оуэну. Там он и нашел меня час или два спустя.

Вот и все. И на сегодня достаточно. Тем временем на юге происходили события, о которых Али знает гораздо лучше меня, — пусть он продолжит рассказ.

Глава сороковая

Но нет. Вместо этого мне вновь подсунули копии писем князя Харихары к его двоюродному братуимператору, переписанные аккуратным почерком его управляющего Аниша.

«Дорогой брат,

наконец-то мы дождались избавления, нас вывели из этого тюремного замка и отпустили на волю. Позволь рассказать тебе, как все произошло, пока эти события еще свежи в моей памяти. Если ты получал предыдущие письма, то тебе известно, что, хотя Лондон уже перешел в руки йоркистской партии, мы все еще томились в заточении. Войско Йорка отправилось на север во главе с Уориком, Фальконбриджем и Марчем, а в Лондоне осталось около двух тысяч солдат под командованием графа Солсбери, отца Уорика. Наш хозяин, злобный и раздражительный лорд Скейлз, продолжал обстреливать из пушек дома, находящиеся в пределах досягаемости ядер, всячески беспокоя и удручая жителей этих домов.

Скейлз похвалялся, что враги не могут ответить ему огнем, а если б они попробовали выставить против него пушки, он тут же разнес бы их залпом из своих орудий, однако он допустил глупейшую ошибку: все его пушки были размещены в башнях, смотревших на город, поскольку именно с этой стороны он ожидал нападения, а граф Солсбери, проведя в Лондоне пару недель и убедившись, что Скейлз именно так распорядился своими ресурсами, перевез по мосту пять больших пушек (для этого пришлось снести целый ряд магазинов), поставил их на южном берегу и ниже по течению, откуда он мог в полной безопасности с расстояния всего в двести шагов обстреливать стены Тауэра, примыкавшие к реке. Орудия Тауэра были столь надежно закреплены на своем месте, что потребовалось бы немало времени и усилий для их перемещения.

Еще один урок для нас — вроде бы и очевидный, но не спохватишься, пока не окажется слишком поздно: нужно защищать свои пушки от вражеской артиллерии, но, размещая их внутри крепости, нужно позаботиться и о том, чтобы можно было легко и быстро их переместить и развернуть в другом направлении.

В течение трех дней неприятель обстреливал стену, выходившую к реке, и она быстро начала поддаваться, поскольку с этой стороны ее не укрепляли на случай нападения извне. На четвертый день настал черед внутренних укреплений, и теперь уже мы подвергались непосредственной опасности, не говоря о неудобстве, которое причиняли нам шум, пыль и рушащиеся камни. В скором времени лорды — я сообщал вам в предыдущем письме, что они вместе с семьями решили искать убежища в Тауэре, — уговорили Скейлза сдаться. К тому же кончались запасы еды, так что у коменданта не осталось другого выхода. Вчера вечером посредники, выбранные от обеих сторон, условились, что нынче утром должна состояться официальная церемония передачи ключей от главных ворот. Теперь очень важно, чтобы лорд Солсбери, видевший нас семь месяцев тому назад во время нашего недолгого пребывания в Кале, теперь узнал нас и принял как людей, приверженных Йорку.

Вечером, когда переговоры завершились, мы с Анишем повстречали в садах Тауэра сержанта Бардольфа Эрвикку. Он был пьян и полон печали: дескать, за то, что он исполнял свой долг перед королем и приказы королевского офицера (то бишь лорда Скейлза), его должность младшего сержанта артиллерии достанется какому-нибудь приверженцу Йорков, а он окончит свои дни уличным попрошайкой. Хуже того, если его узнают и откроется, какой пост он занимал в Тауэре, его разорвут на куски в отместку за ущерб, причиненный артилле