Book: Закрытые страницы истории



Закрытые страницы истории

Александр Горбовский

Юлиан Семенов


Закрытые страницы истории

КОСТЕР ИСТОРИИ

Перед Вами, читатель, книга, рассказывающая о «закрытых страницах» человеческой истории. И сегодня не так уж важно, были ли эти страницы «закрыты» по чьей-то злой воле или же оказались забытыми неумышленно. Главное — они обретают новую жизнь, восполняют наши знания о прошлом, ликвидируют пробелы в исторической памяти.

Писатель Ю. Трифонов метко сказал: «История полыхает, как громадный костер, и каждый из нас бросает в него свой хворост». Каждое поколение дает пищу его пламени. Свет истории беспощадно высвечивает не только само прошлое, но и попытки скрыть, утаить, перевести в забвение какие-то части, а то и целые области этого прошлого.

Лишь темные, ретроградные силы заинтересованы в том, чтобы скрыть от непосвященных те или иные страницы истории, вычеркнуть их из людской памяти, чтобы беспрепятственно творить в настоящем свои темные дела. Историческое беспамятство — страшное зло: забытое деяние оказывается как бы никогда не существовавшим, оно уже не послужит уроком последующим поколениям. В Древнем Риме применялась жестокая практика «осуждения памяти», согласно которой все, что не устраивало очередного императора, предавалось забвению. Амбициозное самоутверждение за счет других политических деятелей и поколений, нетерпимость и фанатизм — обычные спутники стремления монополизировать истину, а затем и приспособить ее для достижения своих эгоистических целей.

Авторы представляемой читателю книги справедливо утверждают: сокрытие или искажение прошлого — недопустимы, ибо без полного знания истории невозможно правильно оценить настоящее, проложить надежную, верную дорогу в будущее. Книга прежде всего дает обильную «информацию к размышлению» (если вспомнить счастливо найденную одним из авторов и получившую столь широкую популярность формулу).

Ныне в нашей стране царит настоящий исторический бум: сегодня нет человека, который не интересовался бы людьми и событиями минувших исторических эпох. У нас много пишут о проблемах исторической памяти, призывают вернуть истории ее подлинный облик, говорить о событиях и действующих лицах прошлого полным голосом, без умолчаний и купюр.

Изучение и осмысление истории — лучшее средство народного самопознания и воспитания. Перефразируя известное выражение Карамзина, с полным правом можно сказать: знать историю — это для каждого человека «по крайней мере знать цену свою».

Картина истории без пропусков, умолчаний, искажений — словом, «белых пятен» — отвечает целям и задачам, стоящим сегодня, в эпоху перестройки, перед нашей исторической наукой, исторической публицистикой.

Большим завоеванием первого этапа революционной перестройки в нашей стране стало создание в советском социалистическом обществе новой идейно-нравственной атмосферы, для которой характерны прежде всего широкая гласность, критика и самокритика. Высвеченное гласностью недавнее прошлое со всей очевидностью показало, что уход от серьезного, компетентного разговора идет только во вред, становится источником неверных представлений, а то и хуже — открытой политической демагогии.

К сожалению, до последнего времени в наших исторических трудах — как публицистов, так и особенно ученых — преобладали схоластические, упрощенные исторические модели. В наших учебниках и исторических исследованиях давно уже во всех эпохах действуют «закономерности», «классы», «массы», «прогрессивные» и «реакционные» деятели без каких бы то ни было человеческих свойств…

Прямолинейность, отсутствие диалектического подхода к анализу истории оправдывались социальной потребностью упрощать борьбу, в которой, мол, все должно быть предельно ясно: кто — свой, кто — враг. Отсюда только черные и белые краски, никаких оттенков. Мы еще не преодолели до конца пагубного заблуждения, будто на каждое явление истории есть одна единственно правильная точка зрения и бесчисленное множество ошибочных. На самом деле всякое историческое событие, всякая историческая фигура могут и должны освещаться с разных сторон. Тем более когда речь идет о противоречивых, сложных событиях и исторических деятелях, которые принадлежат не только прошлому и настоящему, но и будущему. Все они — постоянная пища для размышлений о бытии, о времени, о совести.

«Белые пятна» истории, которые мы сегодня стремимся ликвидировать, — это белые пятна культуры, белые пятна нравственности. В выступлениях М. С. Горбачева, в партийных решениях со всей прямотой ставится вопрос о необходимости их ликвидации, а также о том, что, осуществляя эту работу, надо обладать должными знаниями и большим чувством ответственности.

Чего нельзя делать с историей — это препарировать ее, выбирать то, что нравится, и умалчивать о том, что не нравится. Печальный опыт учит нас, что всякое изъятие в истории и культуре ведет к тому, что пустота в нашем знании мигом оборачивается пустотой духовной.

Восполнить определенные пробелы в нашем историческом знании и стремились авторы представляемой читателю книги «Закрытые страницы истории». Книга эта напоминает многоцветную мозаику — разнообразием красок (что отражено даже в названиях разделов), калейдоскопом лиц и событий, о которых в ней рассказано. Столь же пестрой, по всей вероятности, будет и картина читательских мнений.

Не все в этой книге равноценно, не со всеми авторскими суждениями можно безоговорочно согласиться. Иногда и сами авторы — неожиданными оценками, разрушающими привычные представления, почти парадоксальными выводами (где-то на грани реальности и фантастики) — словно провоцируют читателя поспорить с ними, но в любом случае побуждают его определить свое отношение к приведенным историческим фактам и свидетельствам.

Сама манера, в которой написана книга, представляется довольно необычной. Возможно, впрочем, что констатация эта относится в большей мере не к книге, а к нам самим, ее читателям, не привыкшим к тому, чтобы о проблемах достаточно сложных и глубоких говорили бы вот так — на языке ярких фактов, неожиданных свидетельств и тех острых сюжетных поворотов, на которые так способна история. Сама манера изложения властно влечет читателя за собой в «дебри истории» (не приходится сомневаться в том, что по большей части это действительно дебри — давно не хоженые — и заброшенные исторические руины).

В книге нашел отражение весьма широкий спектр интересов авторов, которыми они увлекают и читателя. Они ставят извечные вопросы, которыми люди задавались во все времена, — о бессмертии, о добре и зле, о власти, об этике человеческого поведения и принципах морали и нравственности, о роли мужского и женского начал в истории, давая по всем этим темам большой познавательный материал.

Рассказ о погоне за богатством и властью над людьми, анатомия пороков и зла в человеческом обществе — история тайных обществ, мафии, терроризма — невольно наводят на раздумье: а может, и правда, было бы лучше «закрыть» прошлое и строить новый мир, не будучи обремененным злыми призраками, памятью о ненависти, страданиях и страхах?

Однако, поразмыслив над этим, приходишь к единственному выводу: «закрыть», предать забвению нельзя ничего. Возможно, мы и потому еще накопили немало бед, что анатомия зла изучена нами плохо, мы мало знали о ней или не знали вообще. Семена зла, посеянные в отдаленном прошлом, как свидетельствуют факты, о которых рассказано в книге, могут, оказывается, прорастать даже несколько столетий спустя.

Читая о тайных обществах, сосредоточивших абсолютную власть в руках никому не ведомых властелинов, о современных мафиози и террористах, задумываешься о тлетворном влиянии на человеческую натуру отсутствия свободы, «идеологии рабства» и беспрекословного подчинения, которая преподносится как высший закон теми, кто персонифицирует зло. Нельзя не вспомнить здесь о «бесах» Достоевского, которые олицетворяли в его понимании гениев злодейства.

«Бесы» человеческой истории — от Древнего Рима до наших дней — это те, кто стремится к достижению личных целей любой ценой. Те, кто вместе со Свидригайловым, одним из персонажей Достоевского, считают, что «зло позволительно, если главная цель хороша». И тому не счесть примеров в книге, которую держите Вы в руках, читатель… Это и многочисленные императоры, вожди, диктаторы и конкистадоры, это и средневековые убийцы — «ассасины», и современные преступники — мафиози и террористы.

Понятен поэтому интерес авторов к нравственным проблемам. Они согласны с Чернышевский в том, что дурные средства — средства, непригодные для достижения великой цели, что «средства должны быть таковы же, как цель». Только на этом пути можно найти освобождение.

Литература о великих людях — в кавычках и без кавычек — практически необозрима. Вносят свой вклад в это собрание и наши авторы. Тема эта исключительно трудная, но настолько же и интересная. Авторы хорошо понимают это. Недаром они предваряют изложение главы, трактующей проблему власти, цитатой из Белинского о «самой свирепой» страсти человека — властолюбии. Они убедительно показывают, что «ни одна страсть не стоила человечеству стольких страданий и крови, как властолюбие» (тот же В. Белинский).

Уроки и седой старины, и недавнего прошлого, говорят авторы своим повествованием, свидетельствуют, что властолюбец, самодержавный правитель, диктатор несет беды, несчастья и горе целым народам.

С другой стороны, абсолютная власть закабаляет во многом и самого носителя этой власти. Суть этого парадокса выражена в мудром афоризме Ф. Бэкона: «Обрести власть — значит расстаться со свободой». Абсолютные властители, живя в атмосфере всеобщего поклонения и восхваления, бесконечно одиноки. Им не с кем соотнести себя, не с кем спорить, некому доказывать, не перед кем оправдываться. Одиночество на вершине, леденящая в своей реальности неограниченная власть иссушают чувства, лишают ее носителя последних черт человечности.

Но что любопытно: осмысленного злодейства в истории не так уж и много, говорят авторы. Они убедительно демонстрируют, что немалая часть злодеяний, совершенных в веках, осознавалась их участниками как похвальное деяние, как торжество тех или иных моральных, психологических, идеологических, религиозных императивов. Многие неблаговидные, а то и преступные действия представлялись их современникам верными или по крайней мере необходимыми, оправданными требованиями тогдашней эпохи.

От противного авторы доказывают выстраданную человечеством необходимость народовластия, подлинной демократии. В этом — главный положительный заряд главы о власти и властителях.

Историческая память рождается знанием, и, чтобы многое помнить, нужно очень многое знать. Нужно знать все. Историю нужно уважать, у истории надо учиться! Это правда, но правда и то, что извлекать исторические уроки надо умеючи.

Как известно, у Гегеля есть выражение «ирония истории». Ф. Энгельс в письме Вере Засулич писал в этой связи: «Люди, хвалившиеся тем, что сделали революцию, всегда убеждались на другой день, что они не знали, что делали, — что сделанная революция совсем не похожа на ту, которую они хотели сделать»[1]. Видный советский публицист, приводя эти слова Энгельса, заключает: «Долгое время мы самонадеянно полагали, что мысль Ф. Энгельса не относится к пролетарским революциям, к коммунистическим партиям. Теперь мы видим, что ошиблись».

О главном уроке истории четко сказано на XXVII съезде КПСС — это урок правды.

Великий Октябрь, социализм указывают человечеству «маршруты, ведущие в будущее, новые ценности истинно человеческих отношений. Вместо эгоизма — коллективизм. Вместо эксплуатации и угнетения — свобода и равенство. Вместо тирании меньшинства — подлинное народовластие. Вместо стихийной и жестокой игры общественных сил — растущая роль разума и гуманности»[2].

Таким образом, критерий исторического прогресса для марксиста-ленинца — всякое движение следует оценивать с точки зрения того, насколько оно способствует движению вперед человечества в целом.

Костер истории, о котором говорил Ю. Трифонов, не только освещает прошлое, он отбрасывает свои блики и на настоящее и на будущее.

Осмысливание исторического прошлого — занятие нелегкое. Оно не терпит ни кампанейщины, ни руководящих указаний, ни какого-то ритуала. Оценивать прошлое необходимо с чувством исторической ответственности и на основе исторической правды. Книга, которую Вы держите в руках, вносит в решение этой задачи свой посильный вклад.


Эдуард Ковалев



Страница первая — ГОЛУБАЯ, цвета надежды

СТУЧАВШИЕ В ДВЕРИ БЕССМЕРТИЯ

Не лучше было бы людям, если бы исполнялось все то, чего они желают.

Гераклит

Закрытые страницы истории

В весенний месяц нишан, во второй день новой луны царь царей, повелитель Вселенной, властелин всех персов Ксеркс пожелал устроить смотр своему великому войску. Когда быстроногие гонцы разнесли эту весть по всем городам и крепостям, где стояли гарнизоны непобедимого персидского войска, многие возликовали, но еще больше было тех, кто опечалился.

Те, кто возликовал, думали о будущих великих наградах и почестях для отличившихся, которые сопровождали обычно такие смотры. Те же, кто опечалился, вспоминали страшные казни, которым предавали провинившихся — тех, кому не посчастливилось: либо лопалась подпруга, либо держал неровно копье, либо конь сбивался вдруг с мерной рыси. Но и те, кто опечалился, старались сохранить на лице веселость, дабы не искушать судьбу и не стать легкой добычей вездесущих доносчиков.

И вот настал день, которого нетерпеливо ждали и еще больше боялись столь многие. Великое войско собралось у подножия холма, на котором белел огромный шатер царя, и, когда царь царей Ксеркс вышел из шатра, медный грохот сотряс небо и землю. По сравнению с ним, с этим грохотом, гром, что приносили тучи, шум бурного моря были как шепот, как дуновение ветерка. Это тысячи воинов ударили своими мечами о медные кованые щиты.

Начальник войска, стоявший чуть позади, по правую руку царя, заметил, как тень удовольствия пробежала по лицу повелителя, и это был знак милости. Когда же по мановению царской руки великое войско пришло в движение, показалось, что пришла в движение вся земля — от одного края неба до другого, потому что для тех, кто стоял на холме, не было ни лучника, ни конника, ни щитоносца — была только сверкающая оружием подвижная человеческая масса, и не было такой преграды, такой крепости, страны или войска, которых эта масса не сломала бы и не могла сокрушить. Поэтому гордость и радость, что они причастны такой силе, наполнила сердца людей, стоявших на холме по правую и левую руку царя царей.

Но им не было видно лица Ксеркса. Когда же ему угодно было повернуть к ним свое лицо, они увидели, что повелитель плачет. И души их охватил ужас.

Царь же сказал — и сказал голосом простого человека, а не царя:

— Воистину мне печально подумать о краткости человеческой жизни. Через каких-нибудь сто лет ни одного, ни единого человека из всех них не будет среди живых…

И сказав это, царь, не глядя ни на кого, удалился в шатер. А придворные не знали, что им говорить и что делать. Войско же все шло, и земля колыхалась от одного края небес до другого, и казалось, этому не будет конца.

Царь царей, повелитель персов так и не вышел больше в тот день из шатра. На этот раз после смотра не было ни наград, ни казней…

Так, или примерно так, повествует греческий историк Геродот. Произошло это в весенний месяц нишан, во второй день молодой луны, две с половиной тысячи лет назад.

1. Те, кто в пути

Человеку всегда казалось, что природа поступила несправедливо, отведя ему столь краткое существование и обрекая его смерти. Задолго до великого Ксеркса жители древнего Шумера, обитавшие на болотистых берегах Тигра и Евфрата, мучительно размышляли об этом. Почему боги, давшие человеку разум, не наделили его бессмертием? С глиняных табличек, испещренных клинописными знаками, сквозь темные туннели пяти тысячелетий доносится до нас полный недоумения и скорби голос:

Как же смолчу я, как успокоюсь?

Друг мой любимый стал землею,

Энкиду, друг мой любимый, стал землею!

Так же, как он, и я не лягу ль,

Чтоб не встать во веки веков?

Но никогда человек не стал бы тем, что он есть, если бы ограничился лишь причитаниями. Вот почему Гильгамеш, герой первого в мире эпоса, отправляется в опасный путь за далекое море, чтобы добыть там «цветок как терн», дарующий молодость и отодвигающий смерть.

Проходили годы и тысячелетия, менялись представления о добре и зле, умирали боги и рождались новые, но неистребимой оставалась эта мечта, эта вера, что есть путь? единственный среди множества, ведущий к бессмертию. И к чести человечества, всегда находились безумцы, искавшие этот путь. Кто скажет, сколько было их — безвестных и безымянных, рискнувших отправиться по следам Гильгамеша и не дошедших до цели, сбившихся с дороги и погибших на ложных тропах?

Эпос о Гильгамеше говорит о цветке, несущем бессмертие. «Махабхарата», эпос Древней Индии, упоминает о соке какого-то дерева, продлевающем жизнь человека до 10 000 лет. Древнегреческие историки Мегасфен и Страбон тоже упоминают об этом. А Элиан, римский автор, живший во II—III веках, рассказывает о деревьях, плоды которых способны якобы возвращать утраченную молодость.

Другие древние тексты упорно говорят о какой-то «воде вечной жизни». Традиция эта существовала и у африканских народов, и у народов Америки, и у славян в форме преданий о «живой воде». Русские былины помещают источник живой воды на острове Буяне, который стоит посреди океана. Жители же океанских просторов искали источник воды, дающей вечную жизнь, в краях, лежащих за «много дней пути».


Закрытые страницы истории

Гильгамеш (XXVIII в. до н. э.), царь Урука, согласно преданию, отправился на поиски волшебного цветка, дарующего молодость


Закрытые страницы истории

Иероглиф, обозначающий «эликсир бессмертия», тайну которого хранили даосские монахи


Точно так же если жители соседних с Китаем стран помещали такой источник живой воды в Китае, то сами китайцы, следуя той же логике, отправлялись на поиски ее куда угодно, но только как можно дальше, за пределы своей страны.

Одну из таких экспедиций связывают с именем китайского императора Цинь Шихуанди (259—210 до н. э.).

Это был император, который объединил страну и начал строительство Великой Китайской стены. Стена оградила страну от кочевников, а императора — от военных тревог, столь тяготивших его предшественников. Но на смену одним заботам всегда приходят другие. О том, чем был озабочен император, другие правители не смели даже помышлять: Цинь Шихуанди решил жить вечно. И он не жалел ни времени, ни усилий, чтобы найти путь, который привел бы его к этой цели.

…Никто посторонний не мог попасть в Запретный город, где находилась резиденция императора. Любопытных, осмелившихся подойти к воротам слишком близко, стража зарубала на месте. Даже птиц, неосторожно пытавшихся перелететь через канал к императорской резиденции, лучники сбивали на лету длинными красными стрелами. Эта мера была не лишней — злой дух или оборотень мог принять облик птицы, чтобы приблизиться к особе императора и причинить ему вред. Считалось, что злые духи могут передвигаться только прямо или сворачивать под прямым углом. Потому-то все подъезды к Запретному городу, все переходы во дворце и тропинки в императорском парке были проложены так, что нигде не было прямых линий. Изогнутыми были даже края дворцовой крыши, чтобы злые духи не могли продвигаться вдоль них. Но, несмотря на все эти меры и все запреты, была одна страшная гостья, которую не могло остановить ничто. И император каждый день и каждый час помнил о ней.

Напрасно Цинь Шихуанди беседовал об этом с самыми умными людьми своего государства. Они были искушены в достижении и удержании власти, в ведении войны или сборе налогов, но ни один из них не мог сказать своему повелителю, как преодолеть природу и избежать смерти. Тогда император уединился в дальних покоях своего дворца и стал беседовать с теми, кого давно не было среди живых, ища ответа в древних книгах и манускриптах.

«Говорят, — писал один древний автор, — что посреди Восточного моря есть три необыкновенных острова. Они не так далеки от мест, обитаемых людьми, но, к сожалению, едва кто-нибудь пытается пристать к ним, как поднимается ветер, который относит лодку далеко прочь. Если говорят правду, то в древние времена были люди, которым удавалось достичь этих островов. На этих островах живут бессмертные и есть состав, который оберегает от смерти. Все живое там, даже птицы и животные, белого цвета». На одном из этих островов, утверждало предание, бьет источник вина цвета нефрита. Выпивший этого вина обретет бессмертие.

Когда Цинь Шихуанди окончил чтение, он понял, что это знак судьбы. С того же дня по императорскому приказу было начато строительство двух десятков больших кораблей, на которых можно было рискнуть выйти в море. Но никто, ни один подданный, ни один приближенный или министр императора, не знал о цели, ради которой сооружалась эта небывалая флотилия. Однако, чем дальше продвигалось строительство, тем большее сомнение охватывало императора. Может ли он оставить дворец и Запретный город, не рискуя потерять империю? Едва флотилия под парусами из желтого шелка — знаком, что на одном из кораблей находится сам император, — скроется за горизонтом, как в столице вспыхнет мятеж. А из отдаленных провинций к Запретному городу двинутся несметные полчища претендентов, спешащих скорее занять опустевший на время престол. Император знал, что будет именно так, и это заставляло его искать все новые и новые поводы, чтобы оттянуть завершение строительства. То ему не нравилось помещение для свиты, и плотникам приходилось перестраивать все заново. То драконы, украсившие носовую часть кораблей, оказывались не такими, какими представлял их себе император, и он велел казнить резчиков по дереву. Но все равно строительство продолжалось, и рано или поздно должен был наступить день, когда императору нужно было принять решение.

Поэтому так кстати оказалось это прошение, почтительно переданное ему главным смотрителем канцелярии, когда строительство близилось уже к концу. Подданный, некий неизвестный императору человек по имени Су Ше, припадал к высоким стопам своего повелителя. «Мы умоляем, — писал он, — чтобы нам разрешили, пройдя должное очищение, отправиться с юношами и девушками на поиски островов бессмертия». Император убедился, что судьба еще раз услышала его мысли.

В предназначенный день все двадцать кораблей были спущены на воду. Под светлые звуки флейт, очищающих от дурного глаза и злых мыслей, гребцы взялись за весла, и флотилия, неся три тысячи юношей и девушек, а также большое число различных работников, слуг и мастеровых, направилась в сторону Восточного моря.

Минули долгие дни, недели, наконец, месяцы. От Су Ше не поступало никаких вестей. Многие часы император проводил на берегу, всматриваясь в неясный горизонт. Но корабли так и не вернулись.

«Су Ше отправился в плавание, — писал о финале этой экспедиции китайский историк, — он открыл земли, замечательные своим миролюбием и плодородием. Там он поселился, стал королем и не вернулся обратно».

Когда стало ясно, что Су Ше и его люди не возвратятся, император стал искать других путей к бессмертию. По всей стране его гонцы разыскивали людей, причастных к знаниям древних, высшей мудрости и магии. Особенно благоволил он к даосским монахам[3] — кому, как не им, должна быть открыта эта тайна!


Император имел основания думать так. В Древнем Китае многие полагали, что даосские монахи ревниво хранят тайну неких «пилюль бессмертия», могущих якобы неограниченно продлевать жизнь человека. Тексты, упоминающие об этом, дошли и до наших дней. Но ни один не сообщает о составе пилюль. Лишь в одном источнике глухо говорится, что в состав их помимо прочего входят «восемь драгоценных компонентов».

Долог и сложен был путь изготовления «пилюль бессмертия»: «Солнце, луна и звезды должны семь раз завершить свой круг, и четыре времени года должны вернуться девять раз. Ты должен промывать состав, пока он не станет белым, и сбивать, пока он не превратится в красный, — тогда ты получишь эликсир, который дарует тебе жизнь продолжительностью в десять тысяч эпох».

По приказу Цинь Шихуанди в глубине дворца были отведены апартаменты, в которых поселились странные, молчаливые люди. Они должны были изготовлять для императора одним им ведомые составы и тайные снадобья. Каждому, самому последнему подданному было известно, что император повелел самым мудрым людям сделать так, чтобы он жил вечно. В империи не было человека, который не знал бы, что воля их повелителя священна. А чтобы ни у кого из подданных — от пастуха до высшего сановника — не зарождалось сомнения в справедливости этой мысли, Цинь Шихуанди все долгие годы своего царствования безжалостно предавал казни тех, кто думал иначе.

Вот почему, когда в предначертанный час император все-таки умер, подданные его и царедворцы оказались перед нелегкой дилеммой: что считать более важным — священную ли волю императора, пожелавшего жить вечно, или малозначительный факт, который был у них перед глазами. Впрочем, колебания были недолгими. Императора решено было считать живым. Его тело водрузили на трон, и оттуда, из-за ширмы, он многие дни давал безмолвные аудиенции сановникам, наместникам провинций и дипломатам. Все такой же безмолвный и неподвижный, восседая на троне, император совершил путешествие по стране, и лишь на исходе месяца, преодолевая страх и сомнения, приближенные решились предать земле то, что было некогда их императором. Так повествуют хроники.

Ни Цинь Шихуанди, ни посланная им экспедиция так и не нашли воду вечной жизни. Позднее, в последующие века, путешественников из Поднебесной империи, занятых поисками источника вечной жизни, нередко можно было увидеть в других странах. Особенно упорно искали они в Индии.

Минули столетия, и здесь пути их незримо пересеклись с путями иезуитов и католических миссионеров. Один из таких миссионеров-путешественников в своем письме из Индии в 1291 году горестно сетовал на то, что его многолетние поиски оказались тщетными. Кстати, в то время мнения богословов о том, где находится источник живой воды, расходились: одни были склонны считать, что следует продолжить поиски в Индии, другие, ссылаясь на туманные места Священного писания и недомолвки древних авторов, называли Цейлон, третьи — Эфиопию.

Но когда адмирал Его величества Христофор Колумб открыл за океаном новые, неведомые земли, надежды на бессмертие вслед за конкистадорами и купцами переместились на Запад.

Итальянский гуманист Педро Мартир, живший в те годы и лично знавший великого мореплавателя, писал папе Льву X: «К северу от Эспаньолы между прочими островами есть один остров на расстоянии трехсот двадцати миль от нее, как говорят те, которые отыскали его. На острове бьет неиссякаемый ключ проточной воды такого чудесного свойства, что старик, который станет пить ее, соблюдая притом определенную диету, через некоторое время превратится в юношу. Я умоляю, Ваше святейшество, не подумайте, чтобы я говорил это из легкомыслия или наобум; этот слух действительно утвердился при дворе как несомненная истина, и не только простой народ, но и многие из тех, которые стоят выше толпы по своему уму или богатству, тоже верят ему».

Надо ли удивляться, что в числе веривших в существование источника вечной жизни оказался и знатный кастильский идальго Хуан Понсе де Леон? Ему было уже за пятьдесят, когда от живших на Пуэрто-Рико стариков индейцев он узнал о какой-то стране, расположенной на севере, где есть источник, дарующий вечную молодость. Рассказывали, что за несколько лет до этого многие индейцы с острова Куба отправились на ее поиски и ни один из них не вернулся. Нужны ли другие свидетельства того, что им удалось найти эту страну?!

Другие индейцы возражали: стоит ли пускаться в такой далекий путь, когда среди Багамских островов тоже есть остров, где бьет точно такой же источник молодости и вечной жизни.

Понсе де Леон был не единственным испанцем, слышавшим эти рассказы. Но он оказался единственным, кто решился на свой страх и риск снарядить экспедицию на поиски острова. Конечно, если бы слухи касались золота, немедленно нашлись бы и средства, и корабли, и толпа добровольцев не заставила бы себя ждать. Но речь шла не о богатстве, а всего-навсего о бессмертии. Правда, сам Понсе де Леон был уже в том возрасте, когда люди начинают понимать относительную ценность золота и абсолютную — жизни.

Поэтому-то, вложив все свои средства в покупку трех бригов, Понсе де Леон набирает экипаж и на рассвете 3 марта 1512 года под пушечную пальбу приказывает поднять якоря. Солнце ярко светит, предвещая удачу, утренний ветер надувает паруса, и флотилия отправляется в путь. Сколько таких кораблей снаряжалось в те годы на поиски новых земель, пряностей или золота! Но эти были отмечены особым знаком. Того, кто вел их, звали не слава, не власть и не богатство. Вечная жизнь и вечная молодость — вот чего искал он. И долго, пока корабли не обратились в три точки на горизонте, на берегу стояла толпа и смотрела им вслед.



Погода и удача благоприятствовали плаванию, и вскоре вдали показались зеленые острова Багамского архипелага. Каждый из них изобиловал тихими бухтами и протоками, удобными для стоянки кораблей. И каждый мог оказаться именно тем, который они искали. По утрам с кораблей спускались шлюпки и, рассекая синюю гладь лагуны, направлялись к берегу. Оставшиеся на борту завидовали тем, кому выпала в этот день более счастливая участь. Но никто не ждал их возвращения с таким нетерпением, как сам капитан. По вечерам шлюпки подплывали к кораблю, на котором он находился, и с тихим стуком — дерево о дерево — замирали у просмоленного борта. Боцман Кривой Хуан принимал добычу — медные фляги, фляжки, бутылки и флаконы, наполненные водой из всех источников, которые только удавалось найти на острове.

Долго, после того как команда отходила ко сну, а дежурные заступали на ночную вахту, в каюте капитана продолжал гореть фонарь. Масло потрескивало в фитиле, и тогда красноватые блики вздрагивали на медных флягах, отполированных до блеска в грубых матросских карманах. Понсе де Леон выстраивал их на столе перед собой и не спеша пробовал содержимое каждой фляги. Говорили, что достаточно всего пары глотков, что преображение начинается мгновенно.

Наутро другие моряки, те, на кого указал жребий, разбирали пустые фляги и по пеньковым лестницам спускались за борт в качающиеся шлюпки. И пока капитан в нетерпении поглядывал на солнце, снова ожидая наступления вечера, матросы, забившись под тент, в который раз пересказывали друг другу все, что им довелось услышать от тех, кто сходил на берег. Если и есть рай на земле, то он должен быть здесь, на этих островах. Леса здесь полны дичи, а тихие речушки — рыбы, которую можно ловить руками прямо у берега. Но главное, это была земля — плодородная, изобилующая плодами и, что самое удивительное, фактически ничья. Потому что нельзя же было принимать всерьез пугливых индейцев, которые разбегались, едва заслышав приближение испанцев. О такой земле, о таком крае могли ли мечтать они, родившиеся среди каменистых полей Андалусии или выжженных солнцем равнин Кастилии?!

Кривой Хуан не вмешивался в эти разговоры. Проходя мимо, он даже не прислушивался к ним. Но не потому, что не знал о них или не догадывался о неизбежном развитии событий, которые, он знал, последуют за всем этим.

И снова далеко за полночь в капитанской каюте горел свет. И опять, после того как команда отошла ко сну, из кубрика долго доносились приглушенные голоса. Как ни тихо ступал Кривой Хуан, всякий раз, когда он проходил мимо, голоса стихали. Но Хуан только усмехался в темноте. Завтра утром, как всегда, он будет знать все. Не для того семнадцать лет плавает он по морям и трижды избежал виселицы, чтобы не научиться видеть, что происходит у него под носом. И еще один урок вынес Хуан из того, что он видел и чего хватило бы, пожалуй, на десяток других жизней, — никогда не спешить и не примыкать ни к той, ни к другой стороне до той самой минуты, последней минуты, когда весы судьбы придут в движение. И только тогда он, Кривой Хуан, на миг раньше всех остальных должен понять, что угодно судьбе. И тогда, как бывало уже не раз, он выхватит пистолеты и первым закричит: «Ура капитану!» или «Капитана на рею!» Но всякий раз — именно то, что нужно, чтобы оказаться с победителями.

Верный себе, Кривой Хуан не спешил и на этот раз, хотя все вроде бы было ясно и участь безумного идальго была, казалось, предрешена.

Так продвигались они от острова к острову, и никто не роптал, потому что всякий раз новый остров оказывался еще прекраснее того, который пришлось покинуть. Но неизбежные события, которые предвидел Хуан, должны были вот-вот разразиться, когда произошел эпизод, который смешал все карты.

Вечером, когда капитан, как всегда, удалился в каюту со своими флягами, Кривой Хуан не досчитался одной фляги. Кто-то, взойдя на борт, не отдал ее, как обычно, а оставил себе. Почему? Капитан едва ли заметит это. Хуан был единственным на корабле, кто знал. Это давало ему лишнюю карту в игре, и с нее-то он и решил пойти.

Тот, кто не отдал своей фляги, вообще-то рисковал немногим. Но неужели он думал, что, если это станет известным, Кривой Хуан не разгадает, кто сделал это?

Уже на другое утро Хуан знал — кто. Для этого достаточно было из тех, кто был на берегу, вычесть тех, кто пришел, чтобы взять фляги. Родриго, по прозвищу Лисенок, был тем, кто оказался в остатке. И снова Хуан не стал торопить события. Он лишь постарался, чтобы в этот день Лисенок получил работу у задней кормы, на юте, подальше от остальных. Перематывать канаты не очень-то простой труд, особенно когда солнце стоит прямо над головой и нет от него защиты. Хуан терпеливо дождался, когда тень от мачты стала короткой, как мысль глупца, и только после этого не спеша двинулся в сторону юта. Лисенок не сразу заметил боцмана, а заметив, еще проворнее стал перематывать толстый смоленый канат. Хуан подошел совсем близко, так, что между ним и матросом почти не оставалось пространства. Хуан знал, что делает.

— Жарко, малыш?

Только теперь Лисенок рискнул разогнуться.

— Жарко? — Хуан изобразил на лице улыбку, которая могла показаться искренней только последнему идиоту. — Может, найдется глоток воды? — И он протянул руку к фляге, что висела у Лисенка на поясе, протянул левую руку, именно левую.

Он еще продолжал улыбаться, когда тело его едва успело метнуться в сторону, уклоняясь от удара. В то же мгновение правая рука его, тоже словно сама по себе, помимо его воли, взметнулась вверх, и выбитый нож глубоко вошел в доски палубы. Но недаром Лисенок был моложе его. В следующий миг он опередил боцмана. Раздался только всплеск за бортом, и Лисенок, делая широкие взмахи, уже быстро плыл к берегу.

Берег, однако, был не близко, и Хуан знал, что долго так плыть Лисенок не сможет. Он успел подумать это в какую-то долю секунды и в ту же долю секунды порадовался, что заставил его работать все утро — теперь из него уже не тот пловец. А еще через долю секунды голос Хуана гремел уже на палубе, и в шлюпку за бортом один за другим скатывались матросы. О фляжке Хуан решил пока не говорить ничего, пусть сначала его поймают.

— Этот негодный пытался убить меня, — торопливо пояснил он, но капитан только сжал тонкие губы и ничего не ответил. Хуан понимал, почему: он совершил дерзость, обратившись первым, до того как старший заговорил с ним.

За нападение на боцмана Лисенку были обеспечены кандалы и работа на галерах. Он знал это и плыл изо всех сил. Но расстояние между шлюпкой и пловцом все сокращалось. Впрочем, еще быстрее сокращалось расстояние между пловцом и желтой полоской песка там, где начинался берег. Понсе де Леон сдвинул капитанскую треуголку на лоб, чтобы солнце не слепило глаза. Теперь стало видно, что шлюпка действительно отстает, гребцы в ней совсем перестали работать веслами. Скосив глаза, Хуан увидел, как сердито дернулись тонкие кастильские усики капитана. Конечно, он идальго и знатный господин, но ребят, что плавают с ним, он не понимает. Совсем не понимает. И Хуан позволил себе заметить почтительно:

— Господин капитан, он не уйдет. Ребята просто играют с ним. Им хочется поиграть.

Но капитан даже не взглянул на него: он опять совершил дерзость.

А матросы и вправду «играли» с беглецом. Когда он, казалось, должен был вот-вот достигнуть берега, вдруг замелькали весла, шлюпка рванулась с места и через минуту оказалась между Лисенком и полосой прибоя. Затем она снова застыла, чуть заметно удаляясь от берега и загоняя Лисенка в открытое море. Он, видно, понял это и теперь едва взмахивал руками, только чтобы держаться на воде. Но шлюпка двигалась все быстрее, и ему приходилось торопиться, чтобы не дать расстоянию сократиться.

Потом, казалось, шлюпка снова отстала, и Лисенку удалось, обогнув ее, направиться к берегу— Так повторялось несколько раз, но даже с корабля видно было, что беглец уже выбился из сил и долго ему не продержаться. Когда же на шлюпке попытались повторить эту забаву еще раз, он стал тонуть. Теперь гребцы налегли на весла изо всех сил, но, когда шлюпка почти настигла его, Лисенок вынырнул в последний раз, рука его поднялась вдруг из воды, и он швырнул что-то блеснувшее на солнце прочь от себя. Через секунду лодка была уже над тем местом, где только что был Лисенок, но больше он не появился.

Капитан вопросительно повернулся к Хуану. Теперь тот должен был заговорить либо развести руками. Хуан заговорил и тем выбрал свою судьбу.

— Господин капитан, этот матрос утаил вчера вечером свою флягу. Сегодня, когда я потребовал ее…

Кривой Хуан никогда не видел, чтобы человек мог сразу так побледнеть.

— Шлюпку, — разжал пересохшие губы идальго.

Шлюпок на корабле больше не оказалось. Был только двухместный ботик, и Хуан сам сел на весла.

Когда они достигли наконец шлюпки с ожидавшими их матросами, все вразнобой стали указывать место, куда Лисенок швырнул свою фляжку.

— Пятьдесят реалов тому, кто найдет ее.

Нужно было родиться богатым и иметь за спиной вереницу богатых предков, чтобы произнести это так, как это было сказано.

— Пятьдесят реалов? — как эхо, переспросил Хуан. Это было состояние. Хуан пожалел, что он не простой матрос и не может нырнуть сейчас в воду вслед за другими. Таких денег за всю жизнь ему не доводилось не то что держать в руках, но и видеть. А в жизни у него было всякое.

Фляжку все-таки нашли. Тот, кому удалось это, высоко поднял ее над головой и закричал, чтобы увидел капитан и другие не отняли у него находку.

Хуан только мгновение держал фляжку в руках, перед тем как передать ее капитану, но этого было достаточно, чтобы он понял, что в ней. А поняв, испугался, что капитан догадается, что он — знает. Это открытие так его потрясло, что руки плохо слушались его и он едва догреб до корабля. Но капитан ничего не заметил. Капитану было не до него.

В этот вечер глухие толки в матросском кубрике продолжались дольше обычного. На двух других кораблях, Хуан знал, было то же самое. А когда на рассвете капитан приказал вдруг поднять паруса и сниматься с якоря, на всех трех кораблях вспыхнул бунт.

Команда не желала плыть дальше. Они обоснуются здесь, на этих землях, они будут разводить виноград и оливы, выращивать пшеницу — каждый здесь станет знатным сеньором. Пусть, кто хочет, плывет с этим безумным идальго, только не они, не они! Кривой Хуан знал, что он останется с ними. Но только не для того, чтобы собирать здесь урожаи или разводить овец. Он займется здесь другим делом — и чем позже остальные узнают об этом, тем лучше. В то мгновение, когда он взял вынутую из воды флягу, его рука не могла ошибиться. Вода не могла бы весить столько — во фляге было золото!

И еще одно понимал и знал Хуан, то, чего недодумали, не успели понять остальные: если они остаются здесь, им не нужны свидетели. Он почувствовал, что близится то мгновение, когда весы судьбы дрогнут и придут в движение. У этих людей не было предводителя, через минуту он станет им. И тогда, перекрывая весь гомон и крики, что неслись с палуб трех сошедшихся вместе бригов, он закричал так, как кричал только свои команды во время шторма:

— Капитана на рею!

Сначала все смолкли, но тут же несколько голосов подхватили:

— На рею! Капитана на рею!

И уже все закричали, заревели, заблеяли:

— Капитана на рею!

Потому что все знали: после этих слов пути назад нет. А это означало конец всем сомнениям и колебаниям. Кто-то торопливо тащил веревку, прилаживая на ходу петлю, кто-то втаскивал уже на бочонок капитана в разорванном и измятом камзоле. Теперь все решали мгновения. Если капитана успеют вздернуть до того, как кто-то заколеблется, раздастся хотя бы один голос против, тогда дело сделано и он, Хуан, сможет поздравить себя. Не замешкайся тот, с веревкой, может, так бы все и произошло. Но капитан вдруг поднял руку. И тут же все смолкли. «Значит, и сейчас, и под петлей, он все равно оставался для них капитаном», — успел подумать Хуан. И еще: «Нельзя давать ему говорить».

Но капитан уже заговорил. И по тому, как спокойно и властно звучал его голос, Хуан понял, что проиграл.

— Пусть тот, кто хочет ковыряться в земле, остается здесь, — говорил капитан. — Значит, он не заслуживает ничего лучшего, ничего другого.

— На рею, — попробовал крикнуть Хуан, но все зашикали на него, и он прикусил язык.

— Матросы, я, Понсе де Леон, сделаю так, что прежние ваши хозяева, все, у кого вы служили, будут кланяться вам в пояс, валяться у вас в ногах. В мире не будет людей богаче, чем вы. Пусть принесут флягу, что у меня в каюте…

— Смотрите, — он поднял флягу над головой, — это золото. Я пренебрег им…

И со своего возвышения он стал швырять мелкие самородки под ноги стоявшим на палубе.

— Я бросаю его потому, что придет день, когда вы так же бросите его как ненужное. За каждый глоток воды, возвращающей молодость, вам будут платить больше золота, чем смогут вместить ваши карманы. Матросы…

Кривой Хуан сделал было легкое движение, чтобы пробраться к трапу, но несколько рук уже цепко держали его.

— Ура капитану! — закричал кто-то. — Ура! — подхватили остальные.

Через несколько минут Хуан был уже в колодках внизу, в глухом и сыром трюме. Потянулись дни, которые были неотличимы для него от ночи. Он ни на что уже не надеялся, ничего не ждал. Он не заходился уже от ярости, когда очередной матрос, принося пищу, старался поставить ее так, чтобы он не мог достать до нее. Или нарочно старался расплескать те полкружки воды, что полагались ему на день. Иногда он размышлял о том, к чему приговорит его королевский алькальд — к виселице или к галере. Но и это почему-то не очень волновало его, будто то, что произошло, случилось не с ним, а с кем-то другим, чья судьба была ему вообще-то достаточно безразлична.

Поэтому, когда в один из дней (или ночей) люк трюма поднялся и за ним пришли, Хуан не мог знать, что это значит. Он не мог знать, что минули долгие недели бесплодных поисков. Что теперь, гонимый нетерпением, капитан сам спускался на берег и обходил все, какие только удавалось найти, источники. Загипнотизированный его верой экипаж истово прочесывал остров за островом, и каждая неудача лишь укрепляла всех в надежде: если не сегодня, то, значит, завтра.

Но капитан знал теперь цену этой преданности и этой вере. Самое безопасное, полагал он, поскорее избавиться от зачинщиков, не дожидаясь возвращения в Пуэрто-Рико. Несколько человек он высадил уже на попавшихся по пути островах. Сегодня была очередь Хуана.

Матросы вытащили его из лодки и швырнули на гальку возле прибоя. Потом, когда лодка уже отплыла, они вспомнили, что не оставили ему ящик с провизией и пару ножей, как приказывал капитан. Грести обратно им не хотелось, и они попросту бросили свой груз в море.

Но, несмотря на все это, Кривой Хуан выжил. И не только выжил, но и пережил знатного идальго, владельца трех больших кораблей Понсе де Леона.

Корабли между тем продолжали свой путь, и однажды на рассвете им открылся цветущий остров, с которым не мог сравниться ни один виденный ими ранее. Это было в Вербное воскресенье («Паскуа флорида»), и капитан назвал землю, которую принял за остров, Флоридой.

Но сколь мирной и прекрасной казалась эта земля, прорезанная сотней небольших ручейков и речек, столь же воинственны и непримиримы оказались обитавшие здесь индейцы. Им было мало дела до того, какими побуждениями руководствовались пришельцы и чего искали. Они встретили белых чужеземцев, как привыкли встречать врагов, посягавших на их охотничьи угодья и хижины. В одной из стычек среди раненых оказался и сам капитан…

Много других приключений и бедствий постигло испанцев за то время, как корабли продолжали свой долгий путь. В конце концов, борясь с враждебными пассатами, они возвратились в порт, который покинули много месяцев назад. Понсе де Леон не без выгоды продал свои корабли и вернулся в Испанию.

В Мадриде уже знали о мужественной попытке идальго отыскать воду вечной жизни. Едва он прибыл и успел расположиться в гостинице, как явился гонец, требуя его во дворец короля.

С любопытством смотрел король на человека, которому вообще-то могло и повезти. И тогда, стоя здесь, он держал бы привезенный для своего короля флакон с водой вечной жизни. И он, король Испании Фердинанд Арагонский, стал бы первым (а может, и единственным) из христианских королей, живущим вечно.

Во всяком случае это не вина идальго, что на этот раз ему не повезло. Король благосклонно выслушал историю Понсе де Леона и оказал ему знаки своей милости и внимания. Почтительно удаляясь с аудиенции, Понсе де Леон был уже не тем, кем был он, вступая под высокие своды зала. Мановением королевской руки он стал «его превосходительством», губернатором открытого им «острова Флорида»…

В своих тайных надеждах на бессмертие король Испании был не одинок среди других монархов. Неужели владыка, будучи неподобен остальным людям во всем, мог оказаться приравнен к ним хотя бы и перед лицом смерти? Китайский император Цинь Шихуанди был, наверное, первым, кто попытался восстать против неумолимого закона бытия. Истории известны и другие правители, которые, каждый по-своему, пытались провозгласить свое бессмертие. Западноримские императоры-соправители Аркадий и Гонорий (395—408) обнародовали эдикт, возвещавший, что с этого момента подданные, обращаясь к ним, должны говорить уже не «ваше величество», а «ваша вечность». Основным аргументом при этом был следующий: «Те, кто осмелится отрицать божественную сущность наших личностей, будут лишены должностей, и имущество их будет конфисковано».

Для подданных довод этот был, естественно, весьма убедителен. Но не для природы.

Точно так же в свое время были искренно уверены в бессмертной сущности императора Августа его подданные. А еще раньше почитали бессмертным Александра Македонского народы захваченных им стран.

И разве не насмешка судьбы: туземцы, жившие в окрестностях того самого Пуэрто-Рико, откуда отважный идальго Понсе де Леон отправился на поиски бессмертия, сами были убеждены, что завоевавшие их испанцы — бессмертны! Именно поэтому гордые индейцы сносили все притеснения и произвол, которые чинили конкистадоры. И действительно, разве можно представить себе предприятие более бессмысленное и безнадежное, чем восстание против бессмертных?

Как часто бывает, «открытие» началось с сомнения. Нашелся местный вождь, который усомнился в том, что жестокие белые боги не знают смерти. Для того чтобы проверить это, решено было провести довольно смелый эксперимент. Узнав, что некий молодой испанец собирается проследовать через его владения, вождь приставил к нему почетный эскорт, которому дал соответствующие наставления. Следуя им, индейцы, когда переходили реку, уронили носилки и держали испанца под водой, пока тот не перестал вырываться. Затем они вытащили его на берег и на всякий случай долго и витиевато извинялись перед «белым богом», что посмели нечаянно уронить его. Но тот не шевелился и не принимал их извинений. Чтобы убедиться, что это не хитрость и не притворство, индейцы несколько дней не спускали глаз с тела, то наблюдая за ним исподтишка из высокой травы, то вновь приближаясь и в который раз повторяя свои извинения…

После этого индейцы убедились, что их завоеватели — такие же смертные, как и они сами. А убедившись, в один день и час подняли восстание по всему острову, истребив и изгнав испанцев всех до единого. Правда, ненадолго.

Что же касается Понсе де Леона, то он — человек, искавший бессмертия, — в конце концов умер от раны, некогда полученной им на Флориде. «Таким-то образом, — назидательно замечает автор старинной испанской хроники, — судьба разрушает планы человеческие: открытие, которым Понсе надеялся продлить свою жизнь, послужило сокращению ее».

Кривого Хуана через несколько лет снял с острова случайно проходивший мимо бриг. Истории, которую он поведал, никто не поверил. Но имя Понсе де Леона в то время было известно, и то, что Хуан плавал с ним, вызвало интерес у нескольких весьма пожилых (и столь же богатых) испанцев. Несколько лет Кривой Хуан служил кем-то вроде проводника при экспедициях, организованных ими. Но беда Хуана заключалась в том, что он не был наделен фантазией. Поэтому сведения, которыми обладал он, о том, где следует искать воду вечной жизни, быстро истощились. А вскоре за тем и сам он затерялся где-то в приморских харчевнях и тавернах Нового Света.

Так же безвозвратно затерялись в прошлом имена и судьбы многих других, кто, подобно Хуану или его безрассудному капитану, отправлялся на поиски воды вечной молодости. Но так ли безумны были эти поиски?

2. Эликсир бессмертия

Тело человека на 70 процентов состоит из воды. Не зря один известный биолог образно назвал живые существа «одушевленной водой». Очевидно, для здоровья и долголетия человека не безразлично, какая именно вода питает ткани его тела. И действительно, в последние годы стало известно, что вода значительно различается не только по химическим примесям, но и по изотопному составу и другим особенностям. Многие свойства воды меняются, например, если ее пропустить между полюсами магнита. Вода может быть более биологически активной, и это сказывается на процессах старения организма. Но многого о свойствах воды — важной составляющей нашего тела — мы еще не знаем.

Во всяком случае сегодня уже не смутные предания и не древние легенды, а научные исследования говорят о влиянии воды на здоровье и продолжительность жизни обитателей разных районов Земли.

Известно, что жители некоторых островов Карибского бассейна, например острова Гваделупа, выглядят значительно моложе своих ровесников-европейцев. Когда их спрашивают, каким образом им удается долго сохранять молодость, обычно следует ответ: «У нас на острове из источников течет такая вода, которая омолаживает человека…» Прекрасным здоровьем отличаются и обитатели центральных районов Цейлона (Шри-Ланки). Жители Шри-Ланки причиной своего здоровья считают климат и воду горных источников. Видимо, не случайно древние пытались искать живительную воду именно на этом острове.

Долголетие горцев и ряда народов Севера некоторые ученые также связывают с водой, которую они пьют. Это так называемый «эффект талой воды», благотворно влияющей на обмен веществ и тем самым как бы «омолаживающей» организм.

Сегодня поиски ведутся уже не на далеких островах или в неведомых землях. Они осуществляются в десятках лабораторий крупнейших научных центров мира, изучающих свойства воды и ее влияние на организм человека.

Люди, чрезвычайно озабоченные тем, чтобы максимально удлинить свою жизнь, в большинстве своем были наделены богатством и властью. Они искали кратчайший путь. И такой путь, казалось, существовал. Древнейшие предания и легенды упоминали о нем — это «эликсир бессмертия», который вкушали боги. В разных странах его называли по-разному. Боги древних греков употребляли дарующую вечную жизнь амброзию, индийские боги — амриту, боги иранцев — хаома. И лишь боги Древнего Египта, проявляя величественную скромность, предпочитали прочей пище богов — воду. Правда, все ту же воду бессмертия.

Из людей никто не подходил к эликсиру бессмертия так близко, как алхимики, искавшие, впрочем, совсем другое — пути изготовления золота. В этом была известная логика. Бессмертие — состояние, не подверженное изменениям. А разве не золото — единственное из веществ, не подверженное внешнему воздействию? Оно не боится ни щелочей, ни кислот, ему не страшна коррозия. Казалось, само время бессильно перед ним. Не содержит ли этот металл некое начало, делающее его таким? И нельзя ли выделить из него эту субстанцию или привнести ее в человеческий организм вместе с золотом? «Кто примет золото внутрь, — гласит один древний восточный текст, — тот будет жить так же долго, как и золото». Такова традиционная основа древних верований: съешь глаза орла — будешь как орел, съешь сердце льва — будешь сильным, как лев…

Золото было непременным компонентом разных вариантов эликсира бессмертия. До нас дошел рецепт, составленный личным врачом папы Бонифация VIII: надлежит смешать в измельченном виде золото, жемчуг, сапфиры, изумруды, рубины, топазы, белые и красные кораллы, слоновую кость, сандаловое дерево, сердце оленя, корень алоэ, мускус и амбру. (Мы надеемся, что благоразумие удержит читателей от чересчур поспешного применения приводимого здесь состава.)

Ненамного проще был другой состав, который можно найти в одной древней восточной книге: «Нужно взять жабу, прожившую 10 000 лет, и летучую мышь, прожившую 1000 лет, высушить их в тени, истолочь в порошок и принимать».

А вот рецепт из древнеперсидского текста: «Надо взять человека, рыжего и веснушчатого, и кормить его плодами до 30 лет, затем опустить

его в каменный сосуд с медом и другими составами, заключить этот сосуд в обручи и герметически закупорить. Через 120 лет его тело обратится в мумию». После этого содержимое сосуда, включая то, что стало мумией, можно было принимать в качестве целебного средства и средства, продлевающего жизнь.

Заблуждения, дающие всходы в любой сфере человеческой деятельности, в этой области принесли особенно обильный урожай. Можно упомянуть в этой связи об одном французском ученом XV века. В поисках жизненного эликсира он сварил 2000 яиц, отделил белки от желтков и, смешивая их с водой, многократно перегонял, надеясь таким путем извлечь искомую субстанцию жизни.

Явная бессмысленность подобных рецептов не свидетельствует еще о бессмысленности самих поисков. Известным становилось лишь то, что было отброшено как ненужное. Но если судить об истории той или иной науки лишь по неудачным опытам и несостоявшимся открытиям, картина, вероятно, будет примерно такой же.

Эксперименты в области бессмертия отличало одно обстоятельство — полная тайна, которая окружала результаты. Если представить себе, что какая-то из этих попыток завершалась успешно, то есть кому-то удавалось несколько удлинить свою жизнь, то, естественно, делалось все, чтобы рецепт этот не стал ничьим достоянием. Если же, приняв снадобье, объект опыта расставался с жизнью, он тем более никому уже не мог поведать о своей печальной участи. Такая судьба постигла, например, китайского императора Сюаньцзуна (713—756). Он отправился к своим царственным предкам намного раньше положенного срока только потому, что имел неосторожность принять эликсир бессмертия, изготовленный его придворным лекарем.

В числе немногих, о ком мы знаем, что они, приняв эликсир, считали себя бессмертными, был один богатый барин-филантроп, живший в прошлом веке в Москве, которого все звали просто по имени-отчеству — Андрей Борисович. К старости он стал предаваться различным изысканиям, связанным с эликсиром вечной жизни, руководствуясь при этом главным образом собственной интуицией. А поскольку себе человек бывает склонен верить больше, чем любому иному авторитету, то неудивительно, что вскоре Андрей Борисович был в полной уверенности, что нашел наконец искомый состав. Подобно многим другим искателям эликсира бессмертия, свою находку он предпочел сохранить в тайне. Сам же он настолько уверовал в эффект состава, что действительно чувствовал себя помолодевшим, стал даже ходить на танцы… До последней своей минуты 9Н нисколько не сомневался в собственном бессмертии.

Случай этот напоминает историю другого русского барина, жившего примерно в то же время и также уверовавшего в собственное бессмертие. Еще в молодости, будучи как-то в Париже, он посетил известную предсказательницу Ленорман. Сообщив ему все приятное и неприятное, что ожидает его в будущем, Ленорман завершила свое предсказание фразой, которая наложила отпечаток на всю его дальнейшую жизнь.

— Я должна предупредить вас, — сказала она, — что вы умрете в постели.

— Когда? В какое время? — побледнел молодой человек.

Прорицательница пожала плечами.

С той минуты он поставил своей целью избежать того, что было, казалось, предначертано ему судьбой. По возвращении в Москву он приказал вынести из своей квартиры все кровати, диваны, пуховики, подушки и одеяла. Днем, полусонный, он разъезжал по городу в карете в сопровождении ключницы-калмычки, двух лакеев и жирного мопса, которого держал на коленях. Из всех доступных в то время развлечений ему больше всего нравилось присутствовать на похоронах. Поэтому кучер и форейтор целый день колесили по Москве в поисках похоронных процессий, к которым их барин незамедлительно присоединялся. Неизвестно, о чем думал он, слушая, как отпевают других, — возможно, тайно радовался, что все это не имеет отношения к нему, поскольку он не ложится в постель, а следовательно, предсказание не может сбыться, и он, таким образом, избежит смерти.

Целых пятьдесят лет вел он свой поединок с судьбой. Но вот как-то раз, когда, как обычно, в полусне он стоял в церкви, полагая, что присутствует на отпевании, его ключница чуть было не обвенчала его с какой-то своей престарелой приятельницей. Этот случай так напугал барина, что с ним сделалось нервное потрясение. Больной, укутанный шалями, он понуро сидел в креслах, наотрез отказываясь послушаться врача и лечь в постель. Только когда он ослабел настолько, что не мог уже сопротивляться, лакеи силой уложили его. Едва почувствовав себя в постели, он умер. Столь сильна оказалась вера в предсказание?

Как бы ни были велики заблуждения и ошибки, вопреки всему, вопреки неудачам и разочарованиям, поиск бессмертия, поиск путей продления жизни не прерывался. Ошибки, невежество, неудачи тут же подвергались осмеянию. Зато малейший шаг к успеху замыкала тайна.

Вот почему сведения об успехах, которых удалось достичь на этом пути, единичны, разрозненны и малонадежны.

Есть, например, сообщение о епископе Аллене де Лисле, лице, реально существовавшем (он умер в 1278 году), занимавшемся медициной, — исторические анналы именуют его не иначе как «универсальным целителем». Ему якобы известен был состав эликсира бессмертия или по крайней мере некий метод значительного продления жизни. Когда ему было уже много лет и он умирал от старости, при помощи этого эликсира ему удалось продлить свою жизнь еще на целых 60 лет.

На тот же примерно срок удалось продлить свою жизнь и Чжан Даолину (34—156), также лицу историческому, основателю философской системы дао в Китае. После многих лет упорных опытов он преуспел якобы в изготовлении некоего подобия легендарных пилюль бессмертия. Когда ему было 60 лет, сообщают хроники, он вернул себе молодость и дожил до 122 лет.

В одном ряду с этими стоят другие сообщения древних. Аристотель и другие авторы упоминают Эпименида, жреца и известного поэта с острова Крит. Известно, что в 596 году до новой эры он был приглашен в Афины для принесения там очистительных жертв. Как утверждает легенда, Эпимениду удалось продлить свою жизнь до 300 лет.

Но и этот возраст не является пределом. Португальский придворный историк рассказывает в своей хронике о некоем индийце, с которым он лично встречался и беседовал и которому было в то время якобы 370 лет.

К аналогичным свидетельствам можно отнести и книгу, вышедшую в Турине в 1613 году и содержащую биографию одного жителя Гоа, якобы дожившего почти до 400 лет. Близки к этой цифре и годы жизни одного мусульманского святого (1050—1433), также жившего в Индии. В Раджастхане (Индия) и сейчас бытует предание об отшельнике Мунисадхе, еще в XVI веке удалившемся в пещеры возле Дхолпура и скрывающемся там… до сих пор.

Роджер Бэкон, ученый и философ средневековья, тоже интересовался проблемой продления человеческой жизни. В своем сочинении «De secretis operebus» он рассказывает об одном немце по имени Папалиус, который, много лет проведя в плену у сарацин, узнал тайну изготовления какого-то снадобья и благодаря ему дожил до 500 лет. Такое же число лет называет и Плиний Старший — именно до такого возраста, по его свидетельству, удалось продлить свою жизнь некоему иллирийцу.

Пример, более близкий к нам по времени, — сведения о китайце Ли Цаньюне. Он умер в 1936 году, оставив после себя вдову, бывшую, согласно записи, 24-й его женой. Ли Цаньюн, как утверждают, родился в 1690 году, а значит, прожил 246 лет.

Но самое странное и фантастическое сообщение из этого же ряда связано с именем индийца Тапасвиджи, прожившего якобы 186 лет (1770—1956). В возрасте 50 лет он, будучи раджой в Патиале, решил удалиться в Гималаи, чтобы стать «по ту сторону человеческих горестей». После многолетних упражнений Тапасвиджи научился погружаться в так называемое состояние «самадхи», когда жизнь полностью, казалось, покидала его тело, и мог подолгу не принимать ни питья, ни пищи. О подобной практике сообщали англичане, служившие в колониальной администрации в Индии. Они рассказывали о йогах, которые, тщательно очистив желудок и кишечник, залепляли себе уши и нос воском и погружались в состояние, напоминающее зимнюю спячку насекомых. В таком состоянии они пребывали не день и не два, а по нескольку недель, после чего их возвращали к жизни с помощью горячей воды и массажа.

Судьба Тапасвиджи, возможно, и не вызовет особого удивления. Известны долгожители, естественно доживавшие до 140—148-летнего возраста. В том, что Тапасвиджи либо кто-то другой, применяя диету и иные средства, смог отодвинуть этот предел еще на несколько десятков лет, нет ничего принципиально невозможного. Речь пойдет об удивительном свидетельстве самого Тапасвиджи.

Однажды, рассказывал он, у отрогов Гималаев ему встретился старик отшельник. Он питался лишь фруктами и молоком, а выглядел на редкость энергичным и бодрым. Но, самое удивительное, отшельник не говорил ни на одном из современных индийских языков, изъясняясь только на санскрите — языке Древней Индии. Оказалось, что с тех пор, как он пришел сюда, прошло 5000 лет! Продлить свою жизнь до таких пределов ему удалось якобы благодаря некоему составу, тайной которого он владел. Достижение возраста в 5000 лет никем из «долгожителей» еще не было «перекрыто» — ни в исторических хрониках, ни в преданиях, ни в легендах.

Однако, как ни фантастично подобное сообщение, как ни велик срок в пятьдесят веков, все это еще не само бессмертие, а лишь какие-то подходы к нему, дальние подступы. Вот почему ученые и фанатики, философы и безумцы так упорно продолжали искать эликсир бессмертия — средство, способное даровать вечную жизнь. Они отдавали этим поискам годы, десятилетия. Иногда целую жизнь.


Закрытые страницы истории

Александр Калиостро (1743—1795)

Многие современники верили, что он владеет тайной эликсира бессмертия.

«Величайший шарлатан и обманщик, каких только знала история», — так считают одни.

«Человек, обладавший беспредельным знанием и могуществом», — утверждают другие


…Немецкий провинциальный городок с улицами, мощенными плитами, с традиционными красными черепичными крышами и неизбежной готикой. Под одной из таких крыш, в мансарде, в фантастическом окружении колб, реторт и тиглей сидит молодой человек. Он занят делом не менее фантастическим, чем обстановка вокруг него, — поиском эликсира вечной жизни. Однако самое удивительное то, что этот человек — не кто иной, как Гёте, молодой Гёте, несколько лет своей жизни посвятивший упорным поискам эликсира бессмертия. Не желая повторять те же ошибки, попадать в те же тупики и блуждать в тех же лабиринтах, что и его предшественники, он тщательно изучает работы алхимиков, разыскивает

самые забытые и скрытые их труды. «Я тайно пытаюсь, — писал он в те годы, — почерпнуть хотя бы какие-то сведения из великих книг, перед которыми ученая толпа наполовину преклоняется, наполовину смеется над ними, потому что не понимает их. Вникать в секреты этих книг составляет радость людей мудрых и отмеченных тонким вкусом».

Так великий поэт в качестве алхимика, искателя эликсира бессмертия оказывается в одном ряду с людьми довольно странными. Одним из них был его современник — Александр Калиостро. Величайший шарлатан и обманщик, каких только знала история, — так считали одни. Человек, обладавший беспредельным знанием и могуществом, — так утверждали другие.

Если бы мы вздумали рассказать обо всех авантюрах и похождениях этого человека, нам едва ли хватило бы отведенных здесь страниц. Кроме загадки своего происхождения и неизвестного источника богатств Калиостро имел еще одну тайну. «Говорят, — писала в то время одна из газет, — граф Калиостро обладает всеми чудесными тайнами великого адепта и открыл секрет приготовления жизненного эликсира». Не этот ли слух делал Калиостро столь значительной фигурой при дворах королевских особ? Настолько значительной, что французский король Людовик XVI объявил, что любая непочтительность или оскорбление в адрес этого человека будут караться наравне с оскорблением его величества.

Во время пребывания Калиостро в Петербурге светские дамы, пораженные юной красотой его жены Лоренцы, изумлялись еще больше, узнав с ее слов, что ей более сорока и что ее старший сын давно уже служит капитаном в голландской армии. В ответ на естественные расспросы Лоренца как-то «обмолвилась», что муж ее владеет секретом возвращения молодости.

Странное обаяние, присущее Калиостро, тайна, которая его окружала, привлекли к нему внимание русского двора. Личный врач императрицы англичанин Робертсон не без основания почувствовал в приезжей знаменитости потенциального соперника. Пользуясь методами, принятыми при дворе, он постарался очернить графа в глазах тех, кто был близок к трону. Наивный придворный лекарь рассчитывал сразиться с Калиостро тем оружием, которым сам он владел лучше всего, — оружием интриг. Однако граф предпочел «скрестить шпаги» на своих условиях. Он вызвал Робертсона на дуэль, но дуэль необычную — на ядах. Каждый должен был выпить яд, приготовленный противником, после чего волен был принять любое противоядие. С твердостью человека, не сомневающегося, в успехе, Калиостро настаивал именно на таких условиях поединка. Напуганный его странной уверенностью, Робертсон отказался принять вызов. Дуэль не состоялась. Возможно, до Робертсона дошли слухи об эликсире бессмертия, которым якобы владел его противник, — не исключено, что он, как и многие его современники, верил в это.

Но любимец судьбы граф Калиостро слишком часто бросал ей вызов, слишком часто делал рискованные ставки. В конце концов ему выпал «нечет», и эта карта оказалась последней в его жизни. Калиостро был схвачен инквизицией, заточен в тюрьму, где, как сообщают, и умер в 1795 году, прикованный цепью к стене глубокого каменного колодца.

Личные бумаги Калиостро, как обычно происходило в подобных случаях, были сожжены. Сохранилась лишь копия одной его записки, предварительно снятая в Ватикане. В ней дается описание процесса «регенерации», или возвращения молодости: «…приняв это (две крупицы снадобья. — Авт.), человек теряет сознание и дар речи на целых три дня, в течение которых он часто испытывает судороги, конвульсии и на теле его выступает испарина. Очнувшись от этого состояния, в котором он, впрочем, не испытывает ни малейшей боли, на тридцать шестой день он принимает третью, и последнюю, крупицу, после чего впадает в глубокий и спокойный сон. Во время сна с него слезает кожа, выпадают зубы и волосы. Все они вырастают снова в течение нескольких часов. Утром сорокового дня пациент покидает помещение, став новым человеком, испытав полное омоложение».

Сколь бы фантастичным ни казалось приведенное описание, оно до странного напоминает индийский метод возвращения молодости «кайякалпа». Курс этот, по его собственным рассказам, дважды в своей жизни проходил Тапасвиджи. Впервые он проделал это, когда ему было 90 лет. Интересно, что его лечение также продолжалось сорок дней, большую часть которых он провел тоже в состоянии сна и медитации. После сорока дней у него якобы тоже выросли новые зубы, поседевшие волосы обрели прежний черный цвет, а к телу вернулись былые бодрость и сила.

Однако, хотя в древних текстах, в средневековых и более поздних записях мы находим упоминания о подобных «регенерациях», ни в одном из них не говорится о составе применявшегося снадобья.

Должно ли удивляться этому?

3. Живущие вечно?

Вы слышали о графе Сен-Жермене,

о котором рассказывают так много чудесного.

А. С. Пушкин. Пиковая дама

Путь к бессмертию пытались найти столь многие, что усилия их не могли не породить свою мифологию. Как утверждают легенды, некоторым удалось отыскать дверь, ведущую в бессмертие. Значит ли это, что они и сейчас живут среди людей, тщательно оберегая свою тайну?

Легенды эти, где правда переплетается с вымыслом, должны были появиться непременно. Они так же неизбежны в истории человеческой мысли, как легенда о Дедале и Икаре — людях, сумевших на крыльях подняться в небо. Поисков бессмертия не могло бы быть, если бы не было таинственных слухов о том, что кому-то удалось достичь искомого и перейти черту, отделившую его от остальных смертных, — так рассказы об Эльдорадо, легендарной стране золота, побуждали все новых смельчаков отправляться на ее поиски. Люди верили и готовы были поверить в то, что кому-то удалось достичь бессмертия, потому что, вера эта оставляла надежду, давала шанс на удачу.

Известный арабский ученый Бируни писал в 1000 году о некоем Элиасе, нашедшем путь к бессмертию еще в древности и продолжавшем якобы жить и в его время. Бируни называл Элиаса «вечноживущим».

Среди других, кого можно было бы вспомнить в этой связи, одним из первых приходит на ум философ пифагорейской школы Аполлоний Тианский (I век н. э.).

В самой ранней молодости он отказался от мясной пищи, считая ее «нечистой и омрачающей ум», стал ходить босиком, обходился без шерстяного платья и т. д. Наложив на себя обет молчания, он хранил его пять лет.

В поисках высшего знания Аполлоний Тианский отправился в Индию, известную своими отшельниками, учеными и тайными науками. По пути к нему присоединился некий Дамид.

— Пойдем вместе, Аполлоний, — сказал он. — Ты увидишь, что я способен принести пользу. Хотя я и немного знаю, однако мне известна дорога в Вавилон и города по этой дороге. Знаю я, наконец, языки варваров, сколько их есть. Одним языком говорят армяне, а другим — мидяне и персы, а третьим — кадуяне. Я все эти языки знаю.

— И я, дорогой мой, — возразил Аполлоний, — знаю все языки, хотя ни одному из них не учился.

Дамид выразил свое удивление.

— Не дивись, что ведомы мне все людские наречия, — заметил философ, — ибо мне внятно также и человеческое молчание.

Вернувшись из Индии, Аполлоний совершил много удивительных вещей, которые остались в памяти его современников. Во времена Нерона он побывал в Риме, посетил Египет, Сицилию, Гибралтар.

Он пережил десять императоров, и, когда воцарился одиннадцатый, Аполлоний Тианский уже семидесятилетним старцем возвратился в Рим. Здесь по приказу императора Домициана он был схвачен и заключен в тюрьму. Желая показать всем беспредельность своей власти, император приказал организовать суд над философом, чтобы в его лице покарать само инакомыслие. В назначенный день и час в великолепно убранном зале собрались знатнейшие граждане города. Под усиленной охраной был введен Аполлоний. Но в самый разгар суда, когда лжесвидетели клеймили его, обвиняя в чернокнижии и неуважении к императору, на глазах у всех Аполлоний исчез из переполненного зала.

В тот же день, несколькими часами позже, люди, знавшие Аполлония лично, видели его якобы на расстоянии трех дней пути от Рима.

Вскоре после странного своего исчезновения из римского зала суда Аполлоний Тианский объявился в Греции, где жил при храмах. Нам не известны, однако, ни время, ни место смерти этого философа. Не было известно это и его современникам. В анналах истории он числится «без вести пропавшим». Вот почему, помня о многих других удивительных вещах, которые совершил этот человек, молва приписала ему еще одно качество — бессмертие.

В течение ряда веков считалось, что Аполлоний, избежав смерти, продолжает скрываться где-то среди людей. Прошла тысяча лет, и слух этот, казалось бы, подтвердился. В XII веке жил философ и алхимик, называвший себя Артефиусом. Многие современники полагали, однако, что под этой личиной скрывается Аполлоний Тианский. До нас дошло два труда, подписанных Артефиусом, — трактат о философском камне и сочинение о путях продления жизни. Казалось бы, кому, как не великому Аполлонию, писать об этих предметах? Так думали не только современники. Три века спустя, когда появилось книгопечатание и трактат Артефиуса о бессмертии увидел свет, в предисловии к нему говорилось, что автор имел особые основания для того, чтобы написать эту книгу, поскольку к тому времени он сам прожил уже 1025 лет. Работа эта изобилует темными намеками и недомолвками, словно писавший пытался поверх толпы обратиться к тем немногим, кто мог понять его. «Жалкий глупец, — пишет он в своем обращении к читателю, — неужели ты настолько наивен, что думаешь, будто каждое наше слово следует понимать буквально и что мы откроем тебе самую удивительную из тайн?»


Закрытые страницы истории

Аполлоний Тианский (3 г. до н. э. — 97 (?) г. н. э.), философ пифагорейской школы

В течение ряда веков считалось, что Аполлоний, избежав смерти, продолжает скрываться где-то среди людей под другим именем. «О том, как умер Аполлоний — ежели умер, — рассказывают всякое…» — писал Флавий Филострат


Конечно, сегодня нетрудно было бы упрекнуть людей, живших когда-то, и в легковерии, и в наивности. Но не будем спешить делать это. Кто знает, в чем смогут упрекнуть нас самих те, кто будет жить через столько же веков после нас? То, что сегодня нам представляется невероятным, вовсе не казалось таким людям, жившим в то время. Аполлоний Тианский — не единственный тому пример. Истории известны и другие личности, вызывавшие в свое время не меньший интерес и не меньшую готовность окружающих поверить всему невероятному, что было связано с ними.

…В 1750 году в Париже только и разговоров было, что о графе Сен-Жермене. Это была странная личность. Ходили слухи, будто графу известен путь, ведущий к бессмертию.

Сен-Жермен объявился внезапно, не имея ни прошлого, ни даже какой-либо мало-мальски правдоподобной истории, которая могла бы сойти за прошлое. Словно где-то в стене вдруг открылась дверь, и из нее вышел этот человек. Вышел только для того, чтобы, когда придет время, снова исчезнуть за той же дверью. Точно так же как это было с Калиостро, и о нем самом, и о происхождении его фантастического богатства мы знаем так же мало, как и его современники.

О себе граф предпочитал не говорить, но иногда, словно случайно, «проговаривался». И тогда из его слов явствовало, что ему приходилось лично беседовать с Платоном, с Сенекой, знать апостолов, присутствовать на пире Ашшурбанипала и т. д. Всякий раз, однако, он спохватывался, как человек, сказавший лишнее. Как-то, когда граф был в Дрездене, кто-то спросил его кучера, правда ли, что его господину 400 лет. Тот ответил весьма простодушно, что не знает точно.

— …Но за те сто тридцать лет, что я служу моему господину, его светлость ничуть не изменились.

Это странное признание находило себе, впрочем, не менее странное подтверждение.

Принятый в лучших домах, граф очаровывал всех своими манерами, удивительной эрудицией и необычайной осведомленностью о прошлом. Его появление приводило в изумление и растерянность пожилых аристократок, которые припоминали вдруг, что видели уже этого человека, видели давно, в детстве, в салонах своих бабушек. И с тех пор, поражались они, он совершенно не изменился внешне.

Оказалось, что задолго до того, как человек этот внезапно появился в Париже под именем графа Сен-Жермена, его видели в Англии, знали в Голландии, помнили в Италии. Он жил там под разными именами и титулами. И если бы не свидетельства тех, кто хорошо знал его, можно было бы действительно подумать, что маркиз Монтфера, граф де Беллами и все тот же граф Сен-Жермен — разные люди. Известно около дюжины псевдонимов, под которыми появлялся этот человек в разных местах и в разное время. В Генуе и Ливорно он выдавал себя даже за русского генерала с почти русской фамилией — Солтыков.

Одни считали графа испанцем, другие — французом или португальцем, третьи — русским. Но все сходились на том, что возраст графа определить невозможно. Это было время, когда истории, связанные с поисками эликсира бессмертия и «воды вечной жизни», были свежи еще в памяти многих. Неудивительно, что прошел слух, будто графу известен секрет эликсира бессмертия.

Об этой его тайне почтительно упоминала весьма респектабельная газета «Лондон кроникл» в номере от 3 июня 1760 года в связи с посещением графом Сен-Жерменом Лондона. В статье, выдержанной почти в благоговейных тонах, перечислялись высокие достоинства графа и говорилось о его мудрости, открывшей ему тайну эликсира вечной жизни. Об этом эликсире для своего короля и возлюбленного тщетно умоляла его «первая дама Франции» маркиза де Помпадур.


Закрытые страницы истории

Граф Сен-Жермен (1710(?) — 1784(?))

Он был странной личностью. Ходили слухи, будто графу известен путь, ведущий в бессмертие. Это было время, когда истории, связанные с поисками эликсира бессмертия и «воды вечной жизни», были еще свежи в памяти многих.

Сен-Жермен объявился внезапно, не имея ни прошлого, ни даже какой-либо мало-мальски правдоподобной истории, которая могла бы сойти за прошлое. Одни считали графа испанцем, другие — французом, третьи — русским


Калиостро был современником Сен-Жермена. В протоколах суда инквизиции сохранился записанный со слов Калиостро рассказ о его посещении Сен-Жермена. Калиостро утверждал, будто видел сосуд, в котором граф хранил эликсир бессмертия.

Отъезд Сен-Жермена из Франции был внезапен и необъясним. Несмотря на покровительство маркизы де Помпадур и величайшее внимание, которым окружил его король, этот странный человек неожиданно покидает Париж, с тем чтобы некоторое время спустя объявиться вдруг в Голштинии, где в полном одиночестве в своем замке он проводит несколько лег. Там же он якобы и скончался в 1784 году.

Но это была в высшей степени странная смерть. Один из современников, знавший графа, назвал ее «мнимой смертью»; он писал, что ни на одной из могильных плит в округе нет имени Сен-Жермена.

А год спустя в Париже состоялась встреча франкмасонов. Сохранился список тех, кто присутствовал на ней, — там рядом с именами Месмера, Лафатера и других стоит имя Сен-Жермена.

Еще через три года, в 1788 году, французский посланник в Венеции граф Шалоне встречает Сен-Жермена на площади Св. Марка и беседует с ним.

В годы французской революции графа опознали якобы в одной из тюрем, где содержались аристократы. «Граф Сен-Жермен, — писал один из них в 1790 году, — все еще находится в этом мире и чувствует себя отлично».


Закрытые страницы истории

Закрытые страницы истории

Автограф письма Сен-Жермена


Через 30 лет после его «мнимой смерти» престарелая аристократка мадам Жанлис, хорошо знавшая графа в молодости, встречает этого человека в кулуарах Венского конгресса. Он ничуть не изменился, но, когда пожилая дама с радостными восклицаниями бросилась к нему, он, сохраняя учтивость, постарался не затягивать неожиданную встречу, и больше в Вене его не видели.

Куда осмотрительнее оказался один отставной сановник. В последние годы правления Луи-Филиппа, то есть когда уже почти никого из людей, знавших Сен-Жермена лично, не осталось в живых, на одном из парижских бульваров он заметил человека, мучительно напомнившего ему его молодость. Это был Сен-Жермен, все такой же, каким сановник знал его много десятилетий назад. Но старик не бросился к графу с восклицаниями и объятиями. Он позвал своего камердинера, ожидавшего в карете, и приказал ему повсюду следовать за этим человеком и выяснить, кто он такой. Через несколько дней старик знал, что человек этот известен в своем кругу под именем майора Фрезера, но, несмотря на свое английское имя, он не англичанин, что живет он один и, кроме двух лакеев и кучера, не держит в доме никакой прислуги.

Соблюдая величайшие предосторожности, через подставное лицо старик обратился к частному детективу. Но тот мог добавить только, что «майор» имеет неограниченные средства, об источнике которых, так же как и о нем самом, ничего не известно.

Воспользовавшись тем, что теперь он знал, когда этот человек выходит по вечерам на бульвары, старик нашел повод якобы случайно познакомиться с ним. Пару раз они даже поужинали вместе. Как это часто бывает у пожилых людей, о чем бы ни заговаривал старик сановник, мысль его всякий раз невольно возвращалась к прошлому.

— Да, мой молодой друг, когда-то кафе это знало лучшие времена. Я имею в виду не кухню и даже не число посетителей, а тех, кто бывал здесь.

— Все изменилось после Конвента.

— Да, после Конвента все изменилось. Кажется, якобинцы вздумали устроить здесь свой клуб, и с тех пор сами стены словно стали другими. А ведь когда-то я встречал здесь самого маркиза де Буафи. Он приходил сюда со своим кузеном.

— У маркиза было два кузена, вы имеете в виду Анри?

— Нет, старшего. Его отец или дед, кажется, участвовал в войне за Испанское наследство.

— Это был его дед. Виконт де Пуатье. Прекрасный был наездник. Лучше не было в его время. Но жаль, он плохо кончил…

Сановник чуть поднял бровь, что в его время и среди людей его круга понималось как ненастойчивый вопрос, на который равно можно как ответить, так и не заметить его. Собеседник его предпочел ответить:

— Дело в том, что отец виконта — он служил еще его величеству Людовику XIV — отличался не то чтобы беспутным нравом, но никогда нельзя было сказать, чего можно ожидать от него. Он мог, например, пригласить вас на охоту в свое поместье, а потом, когда вы промучаетесь два дня в карете по пути из Парижа в его замок, окажется, что сам он отправился в Нант или еще куда…

— …Но это еще не самое главное, — продолжал тот, кто представился старику как «майор Фрезер», — кто-то при дворе посоветовал виконту выписать камердинера из Саксонии. Не скажу, какой он был камердинер, но более рыжего человека не было, наверное, в то время во всем Французском королевстве. Виконт почему-то очень гордился этим, и однажды на обеде у нидерландского посланника он…

Трудно было представить себе, что так мог говорить человек, не бывший очевидцем того, о чем он рассказывал. Это были странные встречи, где воспоминаниям о прошлом предавался, казалось, не старик, а младший собеседник. Даже когда речь заходила о самых отдаленных временах и далеких странах, невозможно было отделаться от ощущения, что он говорит о том, что видел и слышал сам. В свое время многие, кто беседовал с Сен-Жерменом, отмечали эту же особенность его рассказов. Старик слушал голос этого странного человека, вглядывался в его лицо и, казалось, переносился на полвека назад. Самого его не пощадило время, и это давало ему горькую привилегию быть неузнанным тем, кто когда-то, возможно, знал его.

Но во всяком скольжении, во всяком хождении по краю есть великий соблазн. И однажды, это было во вторую или третью их встречу, старик не выдержал. Он сказал, что в ряду великих людей его времени ему привелось встречаться и знать самого Сен-Жермена.

Собеседник его пожал плечами и заговорил о другом.

В этот вечер они расстались раньше обычного, а на следующую встречу «майор» не пришел. Когда сановник стал наводить справки, оказалось, что тот вместе с прислугой уехал неизвестно куда.

В продолжение лет, которые осталось ему прожить, отставной сановник постоянно интересовался, не возвратился ли странный его собеседник. Но тот больше не приезжал в Париж.

Есть еще два более поздних сообщения, связанные с именем Сен-Жермена. Он якобы опять появился в Париже, уже в 1934 году. И последний раз — в декабре 1939 года. Поскольку, однако, к тому времени не осталось людей, лично знакомых с графом, сообщения эти трудно считать достаточно достоверными. Впрочем, оговорка эта может быть сделана и в отношении всего, что связано с именем Сен-Жермена. И не только его одного.

Давайте, однако, попытаемся представить себе невозможное. Допустим, что из десятков, сотен и тысяч искавших эликсир бессмертия кому-то одному удалось найти некое средство продления жизни. (То, что увеличение продолжительности жизни в принципе возможно, не отрицается современной наукой.) Сделав это допущение, зададимся вопросом: как стал бы вести себя человек, убедившийся, что подобное средство действительно у него в руках? Очевидно, ему предстоял бы нелегкий выбор: либо скрыть от людей то, что стало ему известно, либо сделать это всеобщим достоянием. Как мы знаем, последнего не произошло.

Правда, мы забыли еще об одной возможности — об отказе от бессмертия. Какой бы странной ни показалась эта мысль на первый взгляд, но именно так поступил, как утверждают легенды, царь Соломон. Когда ему был предложен эликсир бессмертия, он отказался принять его, потому что не хотел пережить тех, кто был близок ему и кого он любил. Эта легенда, в основании которой лежит грустная мысль о том, что бессмертие может оказаться жестоким бременем, даже проклятием, предвосхищает в чем-то притчу об Агасфере.

Предание гласит, что, когда Христа вели, чтобы предать его мучительной казни, орудие казни, тяжелый деревянный крест, он нес на себе. Путь его к месту распятия был тяжел и долог. Изнемогающий, Христос хотел было прислониться к стене одного из домов, чтобы передохнуть, но хозяин этого дома по имени Агасфер не разрешил ему.

— Иди! Иди! — прикрикнул он под одобрительные возгласы фарисеев. — Нечего отдыхать!

— Хорошо, — разжал спекшиеся губы Христос. — Но и ты тоже всю жизнь будешь идти. Ты будешь скитаться в мире вечно, и никогда не будет тебе ни покоя, ни смерти…

Возможно, предание это было бы в конце концов забыто, как и многие другие, если бы после этого из века в век то там, то здесь не появлялся человек, которого многие отождествляли с личностью бессмертного Агасфера.

О нем писал итальянский астролог Гвидо Бонатти, тот самый, которого Данте в своей «Божественной комедии» угодно было поместить в аду. В 1223 году Бонатти встретил его при испанском дворе. По его словам, человек этот был в свое время проклят Христом и потому не мог умереть.

Пятью годами позже о нем упоминает запись, сделанная в хронике аббатства св. Альбана (Англия). В ней говорится о посещении аббатства архиепископом Армении. На вопрос, слышал ли он что-нибудь о бессмертном скитальце Агасфере, архиепископ ответил, что не только слышал, но и несколько раз лично разговаривал с ним. Человек этот, по его словам, находился в то время в Армении, он был мудр, чрезвычайно много повидал и много знает, в беседе, однако, сдержан и рассказывает о чем-нибудь, только если его об этом попросят. Он хорошо помнит события более чем тысячелетней давности, помнит внешность апостолов и многие подробности жизни тех лет, о которых не знает никто из живущих ныне.

Следующее сообщение относится уже к 1242 году, когда человек этот появляется во Франции. Затем на долгое время воцаряется молчание, которое нарушается только через два с половиной века.

В 1505 году Агасфер объявляется в Богемии, через несколько лет его видят на Арабском Востоке, а в 1547 году он снова в Европе, в Гамбурге.

О встрече и разговоре с ним рассказывает в своих записках епископ Шлезвига Пауль фон Эйтзен (1522—1598). По его свидетельству, человек этот говорил на всех языках без малейшего акцента. Он вел замкнутый и аскетический образ жизни, не имел никакого имущества, кроме платья, которое было на нем. Если кто-нибудь давал ему деньги, он все до последней монеты раздавал бедным. В 1575 году его видели в Испании; здесь с ним беседовали папские легаты при испанском дворе Кристофер Краузе и Якоб Хольстейн. В 1599 году его видели в Вене, откуда он направлялся в Польшу, собираясь добраться до Москвы. Вскоре он действительно объявляется в Москве, где многие якобы также видели его и разговаривали с ним.

В 1603 году он появляется в Любеке, что было засвидетельствовано бургомистром Колерусом, историком и богословом Кмовером и другими официальными лицами. «Die 14 Januarii Anno MDCIII, — гласит городская хроника, — adnotatum reliquit Lubekae Suisse Judacum ilium immortalem, que se Christi crucifixioni interfuisse affirmavit» («Минувшего 1603 года 14 января в Любеке появился известный бессмертный еврей, которого Христос, идя на распятие, обрек на искупление»).

В 1604 году мы находим эту странную личность в Париже, в 1633 году — в Гамбурге, в 1640 году — в Брюсселе. В 1642 году он появляется на улицах Лейпцига, в 1658 году — в Стамфорде (Великобритания).

Когда в конце XVII века вечный странник снова объявился в Англии, скептически настроенные англичане решили проверить, действительно ли он тот, за кого его принимают. Оксфорд и Кембридж прислали своих профессоров, которые устроили ему пристрастный экзамен. Однако познания его в древнейшей истории, в географии самых отдаленных уголков Земли, которые он посетил или якобы посетил, были поразительны. Когда ему внезапно задали вопрос на арабском, он без малейшего акцента отвечал на этом языке. Он говорил чуть ли не на всех языках, как европейских, так и восточных.

Вскоре человек этот появляется в Дании, а затем в Швеции, где следы его снова теряются.

Впрочем, упоминание об этой загадочной личности мы встречаем и позднее. В 1818, 1824 и 1830 годах он же или некто, выдававший себя за него, появляется в Англии.

Мы не можем знать, не можем сказать сегодня, какой исходный факт стоит за легендой об Агасфере. Знаменитый врач и ученый средневековья Парацельс писал в одном из своих трактатов: «Нет ничего, что могло бы избавить смертное тело от смерти, но есть нечто могущее отодвинуть гибель, возвратить молодость и продлить краткую человеческую жизнь».

4. Через барьеры времени

Мысль о максимальном продлении человеческой жизни сегодня все больше связывают с наукой. Одним из первых, кто пришел к этому, был Роджер Бэкон. «Человеческое тело, — писал он, — можно освободить от всех неправильностей и продолжить жизнь на многие столетия». Р. Бэкон имел в виду осмысленное, направленное воздействие на человеческий организм.

В то, что со временем такое воздействие окажется возможным, верил и другой известный ученый прошлого — Бенджамин Франклин. Он заявлял, что в будущем человек сможет жить более тысячи лет. Это было" сказано в годы, когда люди жили при свечах и ездили в каретах, когда лучшие умы не имели ни малейшего понятия о вещах, известных сейчас любому школьнику.

Еще большим оптимистом в отношении возможностей науки был французский философ-гуманист XVIII века Кондорсе. Он считал, что продолжительность жизни человека, увеличиваясь от века в век, может в конце концов приблизиться к бесконечности, то есть к бессмертию.

О проблеме человеческого бессмертия размышлял К. Э. Циолковский. «Жизнь не имеет определенного размера и может быть удлинена до тысячи лет, — писал он. — Неопределенного удлинения жизни наука рано или поздно достигнет». Известный английский ученый Дж. Бернал также считал, что со временем люди постигнут тайну бесконечного продления своей жизни.

В основе этой надежды лежит не просто обожествление науки, которая, мол, все может, а если и не может сегодня, то сможет завтра, и не слепое стремление человека жить как можно дольше, а мысль о принципиальной возможности неограниченного продления жизни отдельного индивида.

Еще в конце прошлого века немецкий зоолог Август Вейсман пришел к выводу, что гибель индивидуума вовсе не является неизбежным финалом, определенным самой его биологической природой. По его мысли, если бессмертие практически возможно для одноклеточных, то принципиально оно достижимо и для человека.

По словам американского физика лауреата Нобелевской премии Р. Фейнмана, если бы человек вздумал соорудить вечный двигатель, он столкнулся бы с запретом в виде физического закона. В отличие от этой ситуации в биологии нет закона, который утверждал бы обязательную конечность жизни каждого индивида. Вот почему, считает он, вопрос заключается только во времени, когда человеческое тело сможет избавиться от обреченности.

Известный советский ученый, президент Академии наук БССР В. Ф. Купревич также считал, что бессмертие человека принципиально достижимо.

Некоторые даже пробуют назвать время, когда это станет возможным. Так, английский ученый и писатель А. Кларк полагает, что бессмертие будет достигнуто уже к 2090 году. Безусловно, это смелый прогноз. Потому что одно дело — утверждать, что проблема разрешима в принципе, и другое — называть конкретные сроки ее решения. Правда, смелость нигде не нужна так, как в науке. А проблема бессмертия, перестав быть объектом поисков одиночек, все больше становится проблемой науки. Вот почему уже сегодня можно назвать основные направления этого поиска.


Внешние факторы. Ряд исследователей считают главными факторами, определяющими продолжительность жизни человека, его непосредственное окружение, род занятий и образ жизни.

Некоторые из этих исследователей пытаются найти определенную закономерность, изучая образ жизни долгожителей, их склонности и т. д. И действительно, выявляются любопытные факты. Так, из числа проживших свыше ста лет 98 процентов мужчин и 99 процентов женщин состояли в браке; 61 процент из них работали в сельском хозяйстве, 16 процентов — в промышленности. И только 4 процента из числа долгожителей составили работники умственного труда. Казалось бы, сопоставление это убедительно говорит, что пахать землю гораздо полезнее для организма, чем писать стихи или заниматься высшей математикой.

Но так ли это? Цифры действительно отражают определенные закономерности, однако не отражают ли они всего лишь картину профессиональной занятости, какой она была лет сто назад, когда теперешние долгожители избирали себе род деятельности. Иными словами, если из 100 человек приблизительно 61 занимался тогда сельским хозяйством, 4 — умственной деятельностью, то соотношение это в общих чертах сохранялось и среди долгожителей. Таким образом, цифры эти не дают ответа на главный вопрос: в чем причина долгой жизни людей?

Когда Демокрита, тоже прожившего свыше ста лет, современники спрашивали, каким образом удалось ему так удлинить свою жизнь и сохранить здоровье, он отвечал, что достиг этого благодаря тому, что всегда ел мед и натирал свое тело маслом.

Конечно, Демокриту можно было бы возразить, что так поступали многие в его время, однако же столь блистательных результатов никому из них это не принесло. Следовательно, как и в предыдущем примере, оказывается трудно установить прямую связь между образом жизни и ее продолжительностью.

Известны также попытки проследить зависимость между пищевым рационом и долголетием. В свое время И. И. Мечников полагал, что причина старения — самоотравление организма обитающими в кишечнике человека микроорганизмами. Чтобы подавить их губительное действие, он предлагал каждый день съедать на ночь стакан простокваши.

Определенная связь между питанием и старением организма, очевидно, есть. Это подтверждают эксперименты сотрудников Института физиологии АН УССР. Введя особый режим питания для подопытных крыс, они добились потрясающих результатов: двухгодовалые крысы, находившиеся, как считается, в «старческом» возрасте, стали вести себя словно молодые трехмесячные. Но самое главное, в их организме, как сообщают, не было обнаружено никаких изменений, связанных с наступлением старости.

Лауреат Нобелевской премии Лайнус Полинг утверждает, что «с помощью соответствующего питания и нескольких витаминов можно замедлить процессы старения и удлинить жизнь человека в среднем на двадцать лет». Результаты, полученные на подопытных животных, дают повод для еще более смелых прогнозов.

Подобными экспериментами уже более четверти века занимается доктор Клив Маккей из Корнеллского университета. Заставив мышей голодать два дня в неделю, он добился того, что продолжительность их жизни возросла в полтора раза. Когда же он сократил их рацион на треть, жизнь их удлинилась почти вдвое.

Эти лабораторные результаты очень четко соотносятся с тем, что известно об образе жизни долгожителей. Советские геронтологи провели опрос 40 000 человек, доживших до глубокой старости и сохранивших при этом крепкое здоровье. Оказалось, что все они проявляли умеренность за столом. Эту же черту выявили американские геронтологи у южноамериканских долгожителей, обитающих в районе Анд.

И еще одну особенность долгожителей выделяют исследователи — преобладание добрых чувств и положительных эмоций. Они не исходят злостью, досадой или ненавистью. Они не завидуют. Сердце каждого из них всегда исполнено радости бытия, благодарности за каждый новый день жизни. Они радуются счастью, везению, успеху другого так же, как если бы это были их собственное счастье, везение, успех.

Впрочем, возражают некоторые, возможно, продолжительность жизни не зависит ни от питания, ни от эмоций, ни от рода занятий. В организме каждого заложены некие биологические часы, и, что бы мы ни делали, мы не можем ни замедлить, ни ускорить их ход. И стрелка звонка у каждого стоит на своей отметке: у одних раньше, у других — позже. И это «раньше» или «позже» заложено якобы от рождения.

Мысль, что продолжительность жизни в какой-то мере запрограммирована, возможно генетически, подтверждается и некоторыми наблюдениями. То, что есть семьи, в которых из поколения в поколение доживают до преклонного возраста, замечено было давно. Геронтологи вспоминают иногда в этой связи такое предание. В 1654 году кардинал д'Арманьяк, проходя по улице, заметил плачущего 80-летнего старика. На вопрос кардинала старик ответил, что он плачет потому, что его побил отец. Удивленный кардинал сказал, что хочет видеть отца. Ему представили старика 113 лет, очень бодрого для его возраста. «Я побил сына, — сказал старик, — за неуважение к деду. Он прошел мимо него, не поклонившись». В доме кардинал увидел еще одного старца, которому было 143 года.

Идея генетической запрограммированности обрела и экспериментальное подтверждение. Когда среди крыс стали проводить отбор долгоживущих, удалось получить некую породу с максимальной продолжительностью жизни. Причем качество это оказалось наследственным.

Но если биологические часы действительно заложены в нашем организме и отсчитывают предначертанные дни, месяцы и годы нашего бытия, велико искушение добраться до них. А добравшись, остановить или хотя бы замедлить их ход. Подобная попытка была сделана. Правда, не в отношении человека.

После того как самка осьминога откладывает яйца, дни ее оказываются сочтены. Постепенно она начинает терять аппетит, становится все более вялой и через 42 дня умирает. Все происходит с такой неотвратимой последовательностью, как если бы в самом деле действовал какой-то часовой механизм. И механизм этот был обнаружен. За глазными впадинами у осьминога помещаются железы, функции которых до последнего времени оставались неясными. Оказалось, что это «железы смерти». При удалении одной из них срок жизни самки осьминога удлинился на два месяца. Когда же были удалены обе, жизнь ее удлинилась еще на целых одиннадцать месяцев.

Но хотя ученые полагают, что открытие это, возможно, указывает пути к продлению жизни человека, природа, надо думать, не так проста, чтобы можно было столь легко обойти ее. И действительно, клетка человека, как в организме, так и вне его — выращенная в пробирке, имеет определенный, строго отмеренный срок жизни — 50 делений. После чего она умирает. Все усилия, все попытки увеличить число делений оказались безрезультатными. Эти эксперименты убедили геронтологов: часы жизни, неумолимо ведущие счет времени, находятся в хромосомах, в ядре каждой клетки.


Новый эликсир бессмертия? Проблемой бессмертия занимался известный русский ученый В. М. Бехтерев. Над этой задачей упорно работал И. И. Мечников, пытавшийся получить некую сыворотку, которая стимулировала бы деятельность клеток и тем самым омолаживала бы весь организм. По сути дела это был один из вариантов все того же неуловимого «эликсира бессмертия», только уже на уровне науки. Некоторое подобие такой сыворотки было изготовлено советским академиком А. А. Богомольцем. Состав этот повышал устойчивость стареющего организма и действительно производил определенное омолаживающее действие.

К той же цели, но иными путями стремился швейцарский врач П. Ниганс. Он пытался омолаживать организм, вводя в него сыворотку из тканей новорожденных ланей.

Некоторыми свойствами омоложения обладают, оказывается, различные составы. Так, в экспериментах, проведенных во 2-м Московском медицинском институте, мышам вводилось маточное молочко пчел. В результате продолжительность жизни подопытных увеличилась вдвое!

Советскими учеными был разработан препарат НРВ — нефтяное ростовое вещество. После приема НРВ повышалась работоспособность, у седых людей темнели волосы, улучшался тканевый обмен и т. д. Однако при длительном испытании этот вариант «эликсира молодости» не оправдал себя. (Сейчас НРВ как стимулирующее средство разрешен только для наружного применения.)

Но больше всего надежд и ожиданий по возвращению молодости и продлению жизни связывается с гормонами. Когда пожилым людям стали вводить гормон щитовидной железы, результаты были поразительны: началось буквально омоложение всего организма. Однако благотворный эффект оказался непродолжительным.

Один из исследователей, работающих в этой области, американский врач Роберт А. Вильсон, поставил перед собой благородную, но трудную задачу — вернуть молодость женщинам. Им был разработан сложный курс лечения, включающий определенную диету, прием витаминов и солей в сочетании с инъекцией женских половых гормонов эстрогена и прогестерона. Как утверждается, ему удалось не только приостановить возрастные сдвиги, происходящие в организме, но и вызвать нечто вроде обратного процесса. И что особенно важно, изменения эти коснулись не только общего состояния, но и внешности, чему женщины, не без основания, придают столь большое значение.

Вот уже несколько лет в одной из шведских клиник ведутся успешные работы с гормоном тимозином. Опыты на мышах превзошли все ожидания и надежды. Гормон замедлил у них процесс старения настолько, что время для них как бы остановилось. Инъекции гормона делали и пациентам. Корреспондент, побывавший в клинике, встретил там женщину, которой на вид было лет 60. Оказалось, что на самом деле ей 89 лет. Сам врач, занимающийся этими опытами, считает, что систематическое введение гормона могло бы увеличить продолжительность жизни до 130 лет.

В свете этих фактов не кажется преувеличением сообщение об «омолаживающем гормоне» для некоторых насекомых, который удалось выделить в одной из лабораторий. Введение этого гормона способно обеспечить пребывание насекомого в «молодом возрасте» неограниченное время. Открытие это, как и другие, о которых шла речь, дает надежду, что рано или поздно подобный гормональный состав может быть найден и для человека.

Но возможно, считают другие, дело вовсе не в гормонах. Мы рубим сучья, говорят они, не задевая корней. Корни же старения в другом — в том, что по мере лет в организме скапливается большое количество осколков молекул с высоким электрическим потенциалом, так называемых «свободных радикалов». Они-то и вызывают нежелательные и необратимые изменения организма. Если бы найти способ нейтрализовать их…

И вот получены сообщения о первых шагах. Было применено простейшее средство — консерванты, используемые в промышленности для предотвращения порчи масла. Опыт на мышах показал: особи из подопытной группы прожили почти в полтора раза дольше, чем из контрольной группы. Применительно к человеку это значит, что жизнь можно было бы продлить в среднем до 105 лет. Скромный результат? Возможно. Но это только начало. Если мы научимся обезвреживать «свободные радикалы», считают некоторые ученые, жизнь человека можно будет продлить до нескольких столетий.

Есть и другие направления. И они обещают еще больше.

Вот человек, который мало чем отличается от других. Скорее не отличается вообще. И только коснувшись случайно его руки, можно почувствовать, что она непривычно холодна. Почувствовать — и не придать этому значения. Или — придать, если мы знаем, что это может означать. Если мы знаем об экспериментах, которые ведутся сейчас по искусственному снижению температуры тела.

Если в термостат нашего тела — гипоталамус — ввести раствор натрия и кальция, можно определенным образом регулировать температуру всего организма. Проделывая эту манипуляцию с обезьянами, удалось снизить температуру их тела на целых 6°. При этом сами обезьяны не мерзли, не были ни сонными, ни вялыми — никаких побочных явлений замечено не было.

Теперь на очереди человек и опыты на человеке.

Но — зачем, в чем смысл этого?

Смысл все тот же — продление жизни. Если понизить температуру тела человека всего на 2°, продолжительность его жизни возрастет в среднем до 200 лет. При температуре же тела 33° человек, как ожидается, будет жить около 700 лет! По словам исследователя, «если термостат отрегулирован на более низкую температуру, нет никаких оснований предполагать, что мы будем чувствовать себя иначе, чем при 37°, на изменения внешней температуры мы будем реагировать точно так же, как и сейчас».

Предполагается, что средство для такого снижения температуры будет выпускаться в виде пилюль, купить которые сможет каждый. Когда? Обычно срок от открытия препарата до его массового производства и продажи — 5—6 лет. Если открытие это будет апробировано на добровольцах и оправдает себя, возможно, такой препарат начнет выпускаться уже в ближайшие годы.

В самом множестве путей, на которых идут поиски нового «эликсира бессмертия», нет противоречия. Один путь освещает поиски на другом пути, на другом направлении. К 2000 году, считают некоторые футурологи, будет применяться на практике около 40 различных способов продления жизни.

Результаты опытов последних лет и десятилетий — не говорят ли они о том, что сообщения древних об «эликсирах молодости» и вечной жизни не такие уж сказки? Может быть, в дошедших до нас свидетельствах нашла отражение какая-то память, сохранился какой-то отзвук реальности?


С чужим телом. В одном из зарубежных научно-исследовательских институтов ученый демонстрировал странную лягушку. Странной была не ее внешность — странным было ее поведение. Вместо того чтобы прыгнуть в воду, как поступила бы на ее месте любая другая, она принималась искать в земле нору, чтобы зарыться в нее. Да и другие ее повадки были необычны для лягушачьего племени. Это непонятное поведение объяснилось довольно неожиданным образом.

— Мы пересадили мозг жабы в голову лягушки, — рассказал ученый. — И вот результат: лягушка движется, подобно жабе…

Этот эксперимент был проведен в 1963 году. Тогда многие полагали, что если подобные опыты и могут удаваться у низших животных, то у высших они обречены на неудачу. Но это заблуждение было опровергнуто, когда советский врач-экспериментатор профессор В. Н. Демихов сумел пересадить голову одной собаки на туловище другой. У созданного таким образом из двух особей существа не были нарушены обычные рефлексы. Жило оно, правда, недолго — два-три дня.

Опыты профессора Демихова вызвали большой резонанс в научном мире. Комментируя его достижение, известный американский нейрохирург Р. Уайт писал, что «пока эти работы, по-видимому, почти невозможно дублировать на человеке, хотя принципиально такая возможность должна быть признана».

Возможность эта во многом зависит от того, насколько успешными окажутся в конечном счете пересадки других человеческих органов — почек, печени, сердца. Если удастся окончательно решить проблему тканевой несовместимости, путь к экспериментам в этой области будет открыт. Во всяком случае уже сегодня в кругах исследователей дискутируется вопрос, что окажется целесообразнее — пересадка ли всей головы или только мозга человека. По мнению Р. Уайта, пересадка мозга может оказаться предпочтительнее. «Возникает предположение, — заявил он в интервью „Литературной газете“, — что мозг, самый благородный орган человеческого тела, возможно, и не будет подвержен тому процессу отторжения, которому подвержены менее важные, менее „благородные“ органы». Теоретически уже сейчас можно представить в будущем людей, чей мозг, носитель их индивидуальности, будет много раз переходить из одного тела в другое.

Космическая ракета одну за другой отделяет, отбрасывает в полете свои ступени, для того чтобы как можно дальше забросить в пространство небольшую капсулу. Так же и человек. Одно за другим он будет отбрасывать состарившиеся и ставшие ненужными ему тела. Но каждое такое действие будет все дальше уносить его по прямой времени — из века в век и из тысячелетия в тысячелетие.

Жизнь одной личности, ее память вместят в себя целые эпохи человеческой истории. Вполне понятно, что мышление, восприятие мира у такой личности будут весьма отличаться от мышления и восприятия современного человека с его ограниченной несколькими десятками лет жизнью.

Все, что было раньше, — коллизии политической борьбы, войны, дипломатические интриги и т. д. — все это будет в его глазах, по выражению К. Маркса, всего лишь «предысторией человечества». И где-то там, в этой «предыстории», невозвратно останутся поколения, на чьем труде и крови был замешен фундамент общества будущего. Того будущего, которое мы бессильны предугадать во всей его полноте, но смутным предчувствием которого были исполнены пророчества даже далекого от нас прошлого. Не о том ли будущем писал почти два тысячелетия назад автор «Апокалипсиса» — о днях, когда «смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет»?

Мы говорили о возможности неограниченно продлевать жизнь индивида, перенося его мозг, то есть его сознание, из одного тела в другое. Не исключено, однако, что на каком-то этапе человек вообще сможет отказаться от дарованного ему природой тела. Высказывается мысль, что уже в близком будущем будет создан почти полный набор искусственных органов человеческого тела: искусственные легкие, искусственное сердце, которые будут работать надежнее настоящих, искусственные руки и ноги, управляемые биотоками человека, и т. д. В Москве в одном НИИ уже создана модель человеческой руки, которой можно управлять и манипулировать при помощи биотоков. Если вы сжимаете и разжимаете руку, импульсы, которые снимаются с вашей руки и направляются на ее искусственную копию, заставляют ее повторять каждый ваш жест, каждое движение. Что, если, получив возможность заменять хрупкие и недолговечные части своего организма подобными устройствами, человек когда-нибудь научится смотреть на тело, доставшееся ему от рождения, как на некий варварский атавизм, как на тягостное напоминание о своем животном происхождении? Может быть, считают некоторые, в будущем человек будет так же легко расставаться с этим излишним придатком своего «я», как сегодня он расстается со своим аппендиксом. Вместилище же его индивидуальности, его сознания — мозг — обретет более прочную и надежную оболочку. Это будет тело, построенное из синтетических материалов, повинующееся приказам, исходящим из помещенного в нем человеческого мозга. Отдельные узлы и детали этого «тела», как и все оно, будут заменяемы и потому практически вечны.

Для обозначения этой формы симбиоза человека и машины американские ученые М. Клайпс и Н. Клайни создали даже особый термин — «киборг». Некоторые полагают, что именно в такой форме разумная жизнь с Земли будет расселяться по самым удаленным пространствам космоса.

Действительно, преимущества киборгов по сравнению с людьми, обремененными телом, очевидны. Во-первых, и самое главное, это практически неограниченный срок жизни. Во-вторых, киборгам не нужна будет атмосфера, поэтому они смогут жить в безвоздушном пространстве — на Луне, на астероидах, на планетах с атмосферой из метана или углекислого газа, где человек, повинующийся потребностям тела, не мог

бы просуществовать и мгновения. В-третьих, киборгам не нужна пища. Единственное, что им необходимо, — это получение энергии из какого-то внешнего источника для поддержания биологических условий существования мозга.

Мозг, живущий отдельно от тела, — это уже не из области научной фантастики. В лабораториях проводились эксперименты над изолированным мозгом обезьяны и собаки. Мозг помещали в условия, которые обеспечивали поддержание его жизнедеятельности. И оказалось, что все показания изолированного мозга мало отличаются от показаний мозга в нормальных условиях. Следовательно, если бы удалось привносить информацию в этот изолированный мозг, а импульсы, адресованные различным частям тела, передавать искусственным (и уже имеющимся) моделям, первый вариант «киборга» мог бы быть создан.

Возможность свободно конструировать свое тело откроет перед человеком самые неограниченные перспективы. Действительно ли две ноги — это самая удобная конструкция для передвижения? Достаточно ли двух рук, и не лучше ли заменить их дюжиной щупалец, расположенных по всему телу? А разве не упущение природы, что человек не различает ультрафиолетовых или инфракрасных лучей, что он видит только происходящее перед ним, но не сзади и не сверху? Или вопрос о контактах. Не прибегая к радио или телефону, люди могут вступать в контакт на расстоянии, не превышающем возможности их голосовых связок. Очевидно, это не предел желаемого. Киборги, наверное, смогут переговариваться на огромных расстояниях, используя УКВ или иные каналы связи. Эволюция, на которую природе потребовались бы сотни веков, будет совершаться в лабораториях в течение считанных лет или даже месяцев.

Хотя работы в этом направлении ведутся довольно интенсивно, трудно сказать, когда, через какой период времени картины, нарисованные нами, начнут обретать черты реальности. По мнению Р. Уайта, пересадка мозга человека в другое тело станет возможной лишь через несколько десятилетий. Это весьма осторожный прогноз. Как ни странно, когда речь заходит о сроках предполагаемого открытия, многие ученые проявляют подобный скептицизм и сдержанность. Не кто иной, как А. Эйнштейн, на вопрос, удастся ли людям в ближайшие столетия освободить энергию атомного ядра, воскликнул:

— О, это совершенно исключено!

Это было сказано всего за десять лет до взрыва первой атомной бомбы.


Воспроизводящие копии с самих себя. Как ни странно, но все складывается так, что в научных поисках бессмертия союзником и помощником человека оказывается не столько традиционная морская свинка или обезьяна, сколько лягушка. Это она проложила первую тропку к пересадке мозга. Она же указала и другой путь, ведущий к бессмертию, — воспроизводство индивидом копии с себя самого.

Каждая из клеток, составляющих живое существо, хранит в своем ядре всю генетическую информацию, необходимую для образования нового организма. Эта информация как бы дремлет, и до последнего времени все попытки активизировать ее были тщетны. Несколько лет назад это удалось сделать ученым Оксфордского университета в Англии. В ходе экспериментов из клетки эпителия кишечника взрослой лягушки была выращена новая особь, которая явилась как бы биологическим двойником первой. Это была копия, отличавшаяся от оригинала только возрастом.

Эксперименты вызвали сенсацию, «поскольку, — как писала одна из газет, — из них следует, что, по крайней мере теоретически, возможно массовое производство идентичных близнецов. В том числе близнецов человека». По словам директора Международной лаборатории генетики и биофизики в Неаполе А. Буззати-Траверсо, «применяя этот метод к человеку, т. е. взяв у взрослого человека ядра клеток (которых у него имеется почти неограниченное количество) и вырастив их в клетках, лишенных ядра, мы могли бы вырастить любое нужное количество индивидуумов, генетически идентичных нам; мы могли бы в определенном смысле обеспечить свое бессмертие, поскольку эту операцию можно было бы повторять неограниченное число раз».

Это значит, что человек, когда ему исполнится, скажем, 80 или 90 лет, смог бы повторить себя самого, вновь появившись в качестве новорожденного. Однако, сколь бы точной копией биологически и внешне ни был двойник, он будет наделен собственным сознанием. В этом смысле это будет другой индивид, и его память, его радости и печали, любовь и нелюбовь будут далеки от прототипа.

Правда, известный советский ученый П. К. Анохин выдвинул гипотезу, согласно которой принципиально возможна наследственная передача информации, полученной человеком в течение жизни. В этом случае «человек-копия» будет носить в себе память обо всем, что произошло с «оригиналом», будет хранить это в себе как воспоминания своей собственной жизни. Тем самым окажется возможным добиться полной идентичности индивидуальностей. Цепь индивидуального сознания, переходя из тела в тело, не будет прерываться. Память о жизни прошлых, уже состарившихся и не существующих телесных оболочек будет так же беспрерывна, как наши воспоминания о дне, прожитом вчера, месяц назад или в прошлом году.


Через холод к вечности. То, что нашли в тот день рабочие-золотоискатели одного из приисков на Колыме, меньше всего походило на самородок. Но оживления и споров, которые вызвала находка, было больше, чем если бы они и впрямь наткнулись на золотую жилу. Из прозрачной глыбы льда, поднятой с одиннадцатиметровой глубины, вмороженное в нее, как в стекло, смотрело на искателей странное существо. Небольшое, длиной около 10 сантиметров, оно было как живое.

Но самое невероятное произошло, когда лед растаял. Существо это — им оказалось земноводное, сибирский углозуб — шевельнулось, еще шире раскрыло глаза-бусинки и попыталось юркнуть куда-нибудь, чтобы спрятаться от обступивших его людей.

Об удивительной находке сообщили в Зоологический музей Академии наук УССР. Вскоре гость из вечной мерзлоты, живой и в добром здравии, был в Киеве. Обычно продолжительность жизни углозуба — 10— 15 лет. Если бы оказалось, что этот экземпляр старше, это бы означало одно: какое-то число лет он действительно провел в этой глыбе льда, глубоко под землей. Хорошо отработанный радиоуглеродный метод дал возможность ответить на этот вопрос. Возраст углозуба, привезенного с Колымы, приближался к 100 годам. Значит, не менее 85—90 лет назад существо это оказалось замороженным в глыбе льда и время для него как бы остановилось.

Но оказалось, что 100 лет — далеко не предел для такого броска через время. Удалось оживить рачка-хидоруса, пролежавшего в мерзлоте в анабиозе целых 20 000 лет!

До последнего времени многие были уверены, что подобное может происходить только с холоднокровными, но не с млекопитающими и уж во всяком случае не с человеком. Однако сохранить эту уверенность с каждым годом становится все труднее.

Чтобы подтвердить принципиальную возможность возвращения к жизни после «смертельного замерзания», американские исследователи провели опыт с собаками. Двенадцать собак были заморожены и после двухчасового пребывания в этом состоянии возвращены к жизни. Через 30 минут после оживления они могли ходить, затем пить воду, а через несколько часов и принимать пищу.

Время от времени подобные эксперименты помимо воли людей над ними ставит случай.

…Поздно ночью ленинградский шофер Василий Ш. возвращался домой. На одной из пустынных улиц ему внезапно стало плохо, он упал в снег и потерял сознание. Стоял 30-градусный мороз. Когда к утру его подобрала «скорая помощь», пульс уже не прощупывался. Подбородок, кисти рук и ноги были покрыты инеем и корочкой льда. Лед был во рту. Врачи констатировали «смертельное замерзание».

Тем не менее было сделано все, чтобы вернуть пострадавшего к жизни.

«Сначала Ш. поместили в теплую ванну, — рассказал корреспонденту профессор Л. Ф. Волков, — затем ввели сердечные и тонизирующие средства, после чего положили на постель под каркас, на котором укреплены электролампы. Благодаря энергичному согреванию больной стал чувствовать себя лучше. Сейчас он уже ходит, настроение отличное».

Случай этот далеко не единственный. Надо думать, только малая часть таких происшествий попадает на страницы печати. И еще меньшая доля их приковывает чье-то внимание, остается в памяти.

Зимой 1987 года в монгольской степи замерз мальчик. Он пролежал 12 часов на снегу при 34-градусном морозе. Тело его превратилось в ледяную статую. Не было ни малейших признаков жизни — ни дыхания, ни пульса.

Судя по всему, монгольские врачи имели опыт действий в подобных ситуациях. Спустя какое-то время появился пульс, даже не пульс — едва заметное биение, два удара в минуту. Прошло много часов, прежде чем появилось дыхание и реаниматоры услышали слабый стон мальчика. Через сутки он шевельнул пальцем, потом — рукой. Сердце стало работать ровно и все чаще, возвращаясь к норме. А еще через 24 часа мальчик открыл глаза. Сознание полностью вернулось к нему. Лечебные процедуры и наблюдения продолжались еще с неделю, после чего мальчик был выписан и отправлен домой с заключением: «Патологических изменений нет».

Очевидно, в состоянии анабиоза где-то глубоко в застывших клетках, под слоем окоченевших мышц теплится слабая искра жизни. Задача заключается в том, чтобы не дать этой искре погаснуть. В том, чтобы суметь возвращать человека к жизни не только несколько часов или дней спустя, а спустя годы или даже столетия.

Теоретически человек, погружаясь в анабиоз, может запрограммировать свое пробуждение на двадцать четвертый, двадцать восьмой или тридцатый век. Он может пожелать проснуться через тысячу лет или через две тысячи. Если сегодня он неизлечимо болен, он может оговорить условия, чтобы его разморозили тогда, когда метод лечения его болезни будет найден.

Так поступил, например, американец Джеймс Бедфорд, 73-летний профессор психологии. Его тело, из которого откачали кровь, заменив ее специальной жидкостью, поместили в морозильную камеру, где беспрерывно циркулирует охлажденный жидкий азот. Решение профессора в замороженном виде отправиться в будущее вызвало вполне понятный резонанс. Некоторые журналисты острили: «Ну и удивится же Бедфорд, когда останется покойником!» Тем не менее вслед за ним «через холодильник в вечность» отправилось еще несколько сот человек в США и Японии. В специальных крионических центрах, заключенные в прозрачные капсулы, которые обтекает жидкий азот, охлажденный до —360°, равно чуждые как жизни, так и смерти, они плывут по волнам времени в будущее.

Профессор Пол Сигал разработал метод, позволяющий «клиенту», часы которого сочтены, заточить себя в морозильной камере еще до наступления клинической смерти. «Там, — говорит профессор, — он пробудет до тех пор, пока наука не сможет побороть его болезнь и обеспечить ему новую жизнь».

Несколько десятков французов также решили последовать этому примеру. Каждый из них постоянно носит с собой синюю карточку, где напечатан следующий текст: «Я, нижеподписавшийся, желаю, чтобы в случае моей кончины тело мое было немедленно заморожено и сохранялось при возможно низкой температуре».

Главное, однако, не в том, что погружение в анабиоз позволит человеку преодолевать огромные расстояния во времени и жить в разных веках или даже тысячелетиях. Многие пожелают отправиться в будущее, движимые не только чисто туристическим интересом и любопытством. Отправляясь в это путешествие в морозильных камерах, они будут надеяться попасть в мир, который приблизится к решению проблемы бессмертия, а может быть, и решит ее.

Надо сказать, что такое путешествие по карману очень немногим. Сегодня во Франции право быть замороженным стоит 128 000 франков. Неудивительно, что первые 40 французов, решивших приобрести шанс на бессмертие, — миллионеры.

Подобно тому как древние не представляли себе загробную жизнь иначе как повторение и продолжение своего повседневного бытия, так и сегодня многие на Западе не представляют, чтобы будущее общество не было копией нынешнего капиталистического мира. Древние клали рядом

с умершим все, что, как они считали, может понадобиться ему в загробной жизни. Точно так же те, кто в наше время решает отправиться через холодильную камеру в будущее, стараются обзавестись приличным счетом в банке. Оказывается, для того чтобы через 300 лет проснуться миллионером, достаточно сегодня положить в банк 1000 долларов. Три процента годовых через сто лет превратят эту сумму в 19 000, через двести — в 370 000, а к моменту предполагаемого пробуждения каждый такой обитатель холодильной камеры будет, согласно расчетам, располагать уже 7 000 000 долларов.

Думается, однако, что к тому времени миллионы, уготованные впрок для жизни грядущей, будут так же бесполезны практически, как сегодня те каменные топоры к копья, которые заботливо клали в свои захоронения древние. От денег, утративших смысл, можно будет, конечно, отказаться. Но что делать с тем столь же атавистичным духовным багажом, который неизбежно будет сопровождать человека, пытающегося через дверь холодильной камеры войти в грядущее?

Общество будущего представляется нам обществом невиданных темпов эволюции — не только научно-технической и социальной, но, главное, нравственной. И чем интенсивнее будет совершаться этот процесс, тем больше последующие поколения будут отличаться от живших до них. Представим себе, что произойдет, если в ходе этой ускоренной эволюции люди достигнут бессмертия. Поколения перестанут сменять друг друга, они будут наслаиваться одно на другое, пока люди своего времени не окажутся погребенными под напластованиями родившихся задолго до них.

Следует ли из этого, что бессмертие индивида и эволюция человечества исключают друг друга?

В Советском Союзе в ходе одного из социологических исследований группе из-1224 человек было предложено ответить, в частности, на такой вопрос: согласились бы они на личное бессмертие, если бы знали, что в результате прогресс на Земле прекратится?

Свыше 90 процентов опрошенных отвергли бессмертие, купленное такой ценой.

Надо думать, что в будущем эту точку зрения будет разделять все большее число людей. Они найдут в себе силы отказаться от личного бессмертия ради того, чтобы все человечество приблизилось к вершинам интеллектуальной и нравственной эволюции, ибо именно в этом смысл непрерывного прогресса человечества. В. М. Бехтерев писал в своей работе «Бессмертие человеческой личности с точки зрения науки», что цель эволюции общества — это создание «высшего в нравственном смысле человеческого существа».

Впрочем, число лет, возможно, не единственная и не главная мерка продолжительности жизни человека. На одном из тропических островов Чарли Чаплин присутствовал как-то при любопытном разговоре. Американец пытался выяснить у старика аборигена, сколько ему лет.

— А когда было землетрясение? — спросил старик.

— Двенадцать лет назад, — ответил американец.

— Ну вот, к тому времени у меня уже было трое женатых детей.

Но, почувствовав, что собеседник не удовлетворен его ответом, старик добавил:

— Я до двух тысяч долларов дожил, — и пояснил, что такова сумма, которую он успел истратить за свою жизнь.

Отсчет ведется здесь не в абстрактных астрономических единицах, показывающих, сколько раз Земля обошла вокруг Солнца, а в событиях конкретной человеческой жизни. Этот взгляд непривычен для европейского мышления, но распространен среди других культур.

В будущем по мере сближения человеческих цивилизаций взгляд этот может оказаться понятным большинству. Тогда на вопрос о возрасте человек будет называть совершенное, достигнутое им, а не меру биологического своего бытия. Возможно, это и есть истинный возраст человека — его духовный возраст.

Тогда в ответ на такой вопрос человек сможет сказать:

— Я вылечил тысячу больных.

— Я вырастил пятьдесят урожаев.

— Я воспитала троих детей.

В необозримо отдаленном будущем, приблизившись к вершинам своей эволюции, человек обретет, возможно, нравственное право на то, чтобы существовать вечно. Тогда бессмертие явится не наградой за ухищрения человеческого ума, а биологическим венцом всей его нравственной эволюции.

Но если так, если человек сможет воспользоваться бессмертием только на высших этапах своего развития, зачем тогда все прошлые поиски, открытия и находки? К чему усилия современной науки и даже науки обозримого будущего? Не следует ли из сказанного выше, что все это лишено смысла?

Казалось бы, такой вывод напрашивается сам собой, лежит на поверхности. Однако, подобно многому лежащему на поверхности, он ложен.

Как известно, восстание Спартака не ликвидировало рабовладения. Прыжок «смерда Никиты» на самодельных крыльях с колокольни не привел к созданию летательного аппарата. Плавание викингов через Атлантику за много веков до Колумба не стало открытием Америки.

Почему же сегодня, когда мы говорим об истории революционной борьбы масс за свободу, об истории воздухоплавания или истории географических открытий, мы вспоминаем эти события? События, которые, казалось бы, не имели продолжения и не привели ни к чему.

Дело в том, что каждое из них, даже не завершившись конкретным результатом, явилось ступенькой в развитии духовных и нравственных качеств человека. Поэтому не напрасно пролилась кровь Спартака, не были напрасны открытия, опередившие свое время, отвергнутые и забытые. Не были тщетны высокие подвиги ума и сердца, даже если о них никто не узнал и они не изменили мира. Все это были ступеньки развития человечества.

Такими же ступеньками являются по сути дела и поиски бессмертия, возможное достижение его и даже отказ от бессмертия во имя жизни и совершенствования всего человечества.

Если человек придет к физическому бессмертию в результате своей эволюции, это бессмертие, возможно, не вызовет у него того интереса и не покажется ему столь ценным, каким казалось вчера и каким представляется еще сегодня. Потому что нормы, оценки и критерии совершенного человека будут во многом отличны от сегодняшних наших представлений.

Можно допустить, что древние действительно знали какие-то средства продления жизни, и даже на весьма значительный срок. Можно допустить, что поиски современной науки откроют в конце концов пути к продлению жизни на десятилетия, может быть, на века. Но не менее правомерна и другая, возможно главная, мысль — мысль о том, что ничего этого и не нужно, что незачем искать бессмертия, потому что человек исходно наделен им. Причем не в каком-нибудь аллегорическом смысле или переносном значении, а в прямом.

Подобно тому как магнит — это нечто большее, чем просто кусок металла, который воспринимают наши глаза, человек — это тоже нечто большее, чем его физический облик, доступный нашим органам чувств. Кроме биологической системы тела, считают исследователи, существует некая структура — биологическое поле, окружающее физическое тело человека, пронизывающее и заполняющее его («биоплазма», по терминологии доктора биологических наук В. М. Инюшина).

В книге советского философа А. К. Манеева «Философский анализ антиномии в науке» этому вопросу посвящена большая глава. Приводя слова Гераклита «Сила мышления находится вне тела», автор высказывает идею, которая может показаться странной тому, кто не знаком со всем ходом его рассуждений: структурой, которая порождает мысль, является биологическое поле — «полевая формация биосистем». Соответственно весь жизненный опыт человека, ситуации, которые он пережил, все слова, которые были им сказаны и которые он слышал, — все это фиксируется его биологическим полем и хранится в виде своеобразных голограмм, «о чем, возможно, свидетельствует, в частности, феномен памяти высокоорганизованных существ».

Иными словами, «полевая структура» — хранилище нашей памяти, генератор мышления — оказывается как бы носителем человеческой индивидуальности, нашего «я». Из этого положения следует важный вывод.

Излученные поля, продолжает Манеев, могут существовать независимо от их источника. Скажем, радиопередатчик замолчал, а радиоволны продолжают мчаться сквозь пространство, неся информацию, что была в них заложена. Или: давно погасла звезда, свет же ее продолжает свой путь в космосе, неся широкий спектр данных о теле, которого физически уже нет, но которое продолжает как бы существовать для наблюдателя. «Столь же возможно, — полагает Манеев, — существование и биополя, „излученного“ при гибели организма, но все же сохраняющего в себе всю информацию о нем». Иными словами, гибель физического тела не означает исчезновения полевой формации, которая и является носителем памяти и индивидуальности человека. Следовательно, заключает ученый, можно задаться вопросом «о принципиальной достижимости индивидуального бессмертия возникшими биосистемами, поскольку оно мыслится возможным на базе специфической устойчивости биополей».

Изучением биологических полей заняты сегодня ученые разных специальностей — медики, биологи, инженеры самого широкого профиля. Основная мысль, которая присутствует на научных конференциях, посвященных этой проблеме, — мы только в самом начале пути. Гипотеза Манеева, возможно, один из шагов на этом пути, полном величайших неожиданностей.

Мы говорили о проблеме бессмертия, о поисках путей к нему в древности, в наши дни, о вероятных направлениях этих поисков в будущем. Говорили также о том, что бессмертие человека, может быть, существует в какой-то форме — независимо от наших усилий, помыслов и ухищрений. Возможен еще один ход мысли, свидетельствующий в пользу этого.

Как известно, наша Вселенная расширяется. Этот процесс начался 15—22 миллиарда лет назад, когда вся масса Вселенной была сжата, как бы втиснута в некую точку, «исходную каплю космоса».

Нам неизвестно, почему, в силу каких причин это состояние было нарушено и произошло то, что обозначается сегодня термином «большой взрыв». Разлетаясь, расширяясь во все стороны, материя отодвигала безбытие, творя пространство и начав отсчет времени. Так видит становление Вселенной современная космогония.

Однако расширение Вселенной не может быть бесконечным. Оно будет продолжаться лишь до некоторого момента, после чего процесс обратится вспять — галактики начнут сближаться, стягиваясь снова в некую точку. Вслед за ними будет стягиваться, сжиматься в точку пространство. В результате произойдет то, что астрономы называют сегодня «схлопыванием Вселенной».

Что же будет дальше, после того как Вселенная вернется в состояние «космического яйца», сожмется в некую исходную точку? После этого начнется новый цикл — произойдет очередной «большой взрыв», «неопраматерия» ринется во все стороны, раздвигая и творя пространство, возникнут галактики, звездные скопления, планеты, жизнь. Такова, в частности, космологическая модель американского астронома Дж. Уиллера, модель попеременно расширяющейся и «схлопывающейся» Вселенной. Известный ученый Курт Гедель математически обосновал эту модель.

Как представляет эти процессы современная космогония? Известный американский физик, лауреат Нобелевской премии С. Вайнберг описывает их так. После начала сжатия в течение тысяч и миллионов лет не произойдет ничего, что могло бы вызвать тревогу наших отдаленных потомков. Однако, когда Вселенная сожмется до 1/100 теперешнего размера, ночное небо будет источать на Землю столько же тепла, сколько сегодня — дневное. Еще через 70 миллионов лет Вселенная сократится еще в десятки раз, и тогда «наши наследники и преемники (если они будут) увидят небо невыносимо ярким». А еще через 700 000 лет космическая температура достигнет 10 миллионов градусов, звезды и планеты начнут превращаться в космический «суп» из излучения, электронов и ядер…

Вселенная, «схлопывающаяся» в точку и расширяющаяся вновь, —г— повторяет ли она предшествовавшие циклы? Вовсе не обязательно, отвечают некоторые космологи. Если в момент образования новой Вселенной физические условия будут отличаться даже самым незначительным образом, в этой очередной Вселенной может не оказаться углерода, необходимого для возникновения жизни. Цикл за циклом Вселенная может возникать и уничтожаться, не зародив ни искорки жизни. Такова одна из точек зрения. Она утверждает «прерывистость бытия».

Другая предполагает эволюцию Вселенной от цикла к циклу. Всякий раз, считает уже упоминавшийся астроном Дж. Уиллер, в момент сжатия происходит некий качественный скачок Вселенной. И последующее развитие ее каждый раз совершается разными путями. Это как бы «эволюционная» точка зрения.

И наконец, третья точка зрения исходит из возможности того, что каждый цикл — повторение предшествующего и всех, что были до него.

Повторение предшествующего…

В момент «схлопывания Вселенной», «схождения» ее в точку материя, как известно, не исчезает. «…Логично предположить, — писал В. И. Ленин, — что вся материя обладает свойством, по существу родственным с ощущением, свойством отражения…»[4] Если не исчезает материя, значит, не исчезает и информация, которую она как бы «отражает», то есть несет в себе. Это информация о галактиках, планетах и существах, обитавших на них. При возникновении новой Вселенной она может выполнять ту же роль, что и исходная генетическая информация при возникновении организма. Иными словами — роль программы.

Мысль о вечном повторении, вечном возвращении людей, событий и всего сущего присутствовала в сознании человека практически всегда. Мы находим ее на Востоке, в китайских текстах, относящихся ко II веку до новой эры. Еще раньше, в IV веке до новой эры, греческий философ Евдем из Родоса говорил своим ученикам: «Если верить пифагорейцам, то я когда-нибудь с этой же палочкой в руках буду опять так же беседовать с вами, точно так же, как теперь, сидящими передо мной, и так же повторится все остальное…» Другой античный философ думал о том же: «В других Афинах другой Сократ будет рожден и женится на другой Ксантиппе». В этом вечном повторении всего, бывшего некогда, все опять совершит свой круг, и «опять начнутся новые войны, и снова могучий Ахилл отправится к Трое» (Вергилий).

Известно ли вам ощущение, когда что-то происходящее воспринимается так, словно все это вы уже видели, словно все это уже было? Иногда, когда вы приезжаете в чужой город, какая-то площадь, на которой вы не были никогда, кажется вдруг странно знакомой. Чувство это, известное многим, имеет даже термин — «уже виденное». Как показали специальные опросы, проводившиеся за рубежом, чувство «уже виденного» в той или иной мере испытывали примерно 15 процентов людей.

В жизни Л. Н. Толстого был такой эпизод. Как-то на охоте молодой Толстой, погнавшись за зайцем, упал, перелетев через голову своей лошади. Когда, шатаясь, он поднялся, ему показалось, что все это уже было: когда-то, «очень давно», как говорил он, он так же ехал верхом, погнался за зайцем, упал…

Путешествуя как-то из Страсбурга в Друзенгейм, Гёте на какой-то миг почувствовал себя в неком сомнамбулическом состоянии — он вдруг словно увидел себя со стороны, однако в другом платье, которого никогда прежде не носил. Через восемь лет он снова проезжал это место и с удивлением обнаружил, что одет точно так, как это привиделось ему некогда.

Свидетельства подобного рода, а их можно было бы привести множество, не есть еще доказательства повторяемости всего. Да и могут ли они быть — такие доказательства? Но свидетельства эти по крайней мере повод к размышлениям. Кроме того, состыкуясь с другими фактами и наблюдениями, они выстраиваются как бы в общую цепь. Как выстраиваются в эту общую цепь и слова Христа, будто бы произнесенные им накануне распятия: «Все же сие было» («Сие же все было»).

То, о чем сказано на этих страницах, имеет как бы два плана восприятия: логически-доказательный и интуитивный. Логически-доказательный — это концепция «пульсирующей Вселенной», модели замкнутого времени, существующего во Вселенной, времени, которое движется по кругу. Интуитивный план восприятия — это чувство «уже виденного», иногда — символы и язык искусства. Вот как чувствовал, как понимал это поэт. Он говорил о рое атомов, сложившихся, составивших некоего конкретного человека:

Кружил этот рой без начала

И будет кружить без конца,

И были мгновеньем причала

Черты моего лица.

……………………

Разве не могут атомы снова

Сложиться в такое, как ты и я?

(И. Сельвинский)

Об этом же Горький говорил как-то Блоку наполовину в шутку, наполовину всерьез:

— …Через несколько миллионов лет, в хмурый вечер петербургской весны, Блок и Горький снова будут говорить о бессмертии, сидя на скамье в Летнем саду.

Еще в 20-х годах нашего столетия, когда научное познание делало лишь первые шаги в космологии, Альберт Эйнштейн констатировал: «Против идеи вечного возвращения наука не может привести абсолютно достоверных аргументов».

Если каждая Вселенная воспроизводит, повторяет бывшие до нее, материя всякий раз располагается в пространстве, образуя те же сгустки — те же галактики, звезды, планеты. Тогда все происшедшее, происходящее и то, что должно еще произойти, — неисчезаемо, неуничтожаемо и пребывает вечно. Как бессмертны и пребывают вечно все живущие сейчас и жившие когда-то, потому что в постоянном повторении циклов Вселенной им снова и снова откроются двери жизни, впуская их в мир, как это было уже бессчетное число раз.

* * *

Но конечны дни всех. В том числе и тех, кто когда-то искал бессмертия. И если бы кто-нибудь когда-нибудь и достиг его, в конце концов ему пришлось бы задаться вопросом: что же буду я делать в бесконечной своей жизни, чем заполню беспредельное свое бытие? Наверное, каждый нашел бы на это свой ответ сообразно внутренней своей склонности, как находили люди во все времена. Правда, что касается внутренней склонности, всегда ли мы сами знаем о ней? Даже когда говорим о таких традиционных, казалось бы, вещах, как распределение женских и мужских ролей.

Представление, что мужчине надлежит быть мужественным и храбрым, а женщине — нежной и хрупкой, не столь уж непреложно. Можно напомнить, что в прошлом женщинам был присущ куда более «мужской» набор качеств — и мужество, и физическая храбрость, и даже жестокость. Носителями этих качеств были, например, амазонки — женщины-воительницы, о которых сохранилось немало исторических свидетельств и преданий. Знакомство с ними ставит немало вопросов, ответить на которые оказывается весьма непросто.

Страница вторая — БЕЛАЯ, цвета неизвестности

ПО СЛЕДАМ АМАЗОНОК

Закрытые страницы истории

1. Женщина с мечом в руке

Есть в Мурских странах земля, наричена Амазанитская. В ней же царствуют девы чистые, нареченные (а)мазанки, иже храбростью и умом всех одолевают.

Азбуковник XVII века

В 1968 году во время открытия Олимпиады в Мехико на почетной трибуне среди избранных гостей находился мексиканский генерал Ости Мело. Однако не только военные заслуги привели его на почетную трибуну. И даже не возраст, делавший Ости Мело, наверное, самым старым генералом в мире, — ему исполнилось в то время 112 лет. Главное то, что генерал этот была женщина.

История знает немало случаев, когда женщинам приходилось надевать мужской наряд и участвовать в войнах. Прежде всего приходит на ум, конечно, наша соотечественница — «кавалерист-девица» Надежда Дурова. Участвуя в самых кровопролитных сражениях, эти женщины удивляли всех своим бесстрашием, и иногда только какая-нибудь нелепая случайность раскрывала их маскарад.

О том, что женщины могут быть бесстрашными воинами, хорошо знали на Востоке. Личная стража многих восточных монархов состояла из женщин. «Как только царь встанет, пусть он будет окружен отрядами женщин с луками», — читаем мы в древнеиндийском трактате «Артхашастра». Известно, что именно женская гвардия охраняла древнеиндийского царя Ашоку. А в Африке обычай этот бытовал вплоть до конца прошлого века.

Такая воинственность женщин, казалось бы, плохо вяжется с представлением о них как о «существах слабых». Впрочем, если обратиться к истории, то можно вспомнить, что в ранний период первобытнообщинного строя главной формой общественного устройства был матриархат. Сам термин «матриархат», состоящий из латинского слова «матер» (мать) и греческого «архе» (начало, власть), буквально означает «власть матери». Во времена матриархата женщина играла в обществе доминирующую роль. Дети были членами материнской семьи и не знали своих отцов.

Женщины нередко выступали и в роли воинов. История сохранила об этом немало преданий, особенно о женщинах, являющихся профессиональными воительницами, об амазонках. «Эти женщины, — писал о них древнегреческий историк Диодор Сицилийский, — жили на границах обитаемого мира. Их мужчины проводили дни в хлопотах по домашнему хозяйству, выполняя распоряжения своих жен-амазонок, но не участвуя в военных кампаниях или управлении, как свободные граждане. Когда рождались дети, заботы о них вручали мужчинам, которые выращивали их на Молоке и жидкой пище. Девушкам прижигали груди, потому что они мешали во время битвы…»


Закрытые страницы истории


Закрытые страницы истории


Закрытые страницы истории

Амазонки. Копии с греческих оригиналов Фидия, Поликлета и Кресплая. V в. до н. э.


Именно на полях битв встретились эти два мира — нарождавшийся античный и уходивший в прошлое мир, где господствовали женщины. Амазонкам приписывают участие в Троянской войне, вторжение вместе с киммерийцами Крыма в Малую Азию и, наконец, вторжение в Аттику и осаду Афин.

Появление амазонок под стенами Афин связано с именем Тесея, сына афинского царя Эгея и трезенской царевны Эфры. Века окружили имя Тесея легендой, однако во времена более близкие к нему Тесей считался историческим лицом, и его биографию можно найти в «Сравнительных жизнеописаниях» Плутарха. Там имя Тесея стоит в одном ряду с такими, как Демосфен, Цицерон или Юлий Цезарь.

Тесей, повествует Плутарх, плавал к берегам Понта Эвксинского (Черного моря). Когда корабль его стоял у побережья страны амазонок, он пригласил их царицу, Антиопу, к себе на корабль.


Закрытые страницы истории

Сражающаяся амазонка. Фрагмент рисунка на греческой вазе

Женщины нередко выступали в роли воинов. История сохранила об этом немало преданий, особенно о женщинах, являвшихся профессиональными воительницами, то есть об амазонках


— Это место, где ты сейчас стоишь, о прекрасная, — говорил Тесей, — называется палуба. Идем, я покажу тебе внутренние покои…

Море было спокойно, корабль не дрогнул и не качнулся. Опытные гребцы бесшумно погружали и поднимали весла, и полоса воды между берегом и кораблем становилась все шире. Когда же стоявшие на берегу амазонки поняли коварство греков, царица уже не могла услышать их криков. К тому же музыканты, предусмотрительно взятые на борт хитроумным Тесеем, не жалели ни себя, ни своих инструментов. Когда Антиопа поднялась наконец на палубу, со всех сторон, куда бы ни глянула она, было уже только море.

История умалчивает о том, что сказала царица, увидев, что влюбленный Тесей обманом похитил ее. Но легенда утверждает что царица амазонок тоже полюбила мужественного Тесея и стала его женой.

Между тем верные своей повелительнице амазонки отправились по суше в далекую Грецию, чтобы освободить ее. Наконец настал день, когда их передовые отряды стали видны с афинских крепостных стен. Антиопа сражалась рядом с Тесеем против своих бывших подданных. Увидя ее на стороне врага, амазонки разразились воплями ярости. Теперь они еще больше хотели победить вероломных греков. Но уже не для того, чтобы освободить свою царицу, а чтобы покарать ее за предательство. Целых четыре месяца ярость воинственных женщин бушевала под стенами и на улицах города. Только когда военное счастье отвернулось от амазонок, грекам удалось заключить с ними перемирие, и те отправились обратно к себе, в Причерноморье.


Закрытые страницы истории

Битва греков с амазонками. Барельеф


Погибшие амазонки были похоронены на месте, которое сохранялось многие века после этого, как сохранилось и его название — Амазонии. «Могилы амазонок, — завершает свое повествование Плутарх, — показывают у себя и мегарцы по дороге от рынка к Русу, там, где стоит здание, имеющее вид ромба. По преданию, некоторые из них умерли также в Херонее и похоронены возле ручейка, теперь называющегося Гемоном, прежде, если не ошибаюсь, — Термодонтом. Об этом я говорю в жизнеописании Демосфена. Очевидно, амазонки прошли не без потерь и через Фессалию: могилы их до сих пор еще показывают вблизи Скотуссы и Киноскефал. Вот что я считал нужным сказать об амазонках».

Туристы, приезжающие в Афины сегодня, могут видеть на северной стороне Парфенона барельефы, на которых изображены бородатые воины, отбивающиеся от вооруженных всадниц. Это — память об амазонках, некогда штурмовавших Афины.

Не только Плутарх, но и другие древнегреческие историки местом обитания амазонок называли побережье Черного моря, Крым и Кавказ. О кавказских амазонках упоминал Страбон. Самые ловкие и сильные, писал он, посвящают себя войне и охоте. Чтобы без помехи натягивать лук и бросать копье, они выжигают себе одну грудь. Каждый год, весной, в течение двух месяцев они встречаются на горе с мужчинами соседних племен. Если после этого родится девочка, амазонки оставляют ее у себя. Мальчиков они отправляют к отцам.

Уже в более близкое к нам время лейб-медик Петра I Готлиб Шобер, побывав на Кавказе, привез оттуда любопытные вести. На ассамблеях, устраиваемых при дворе, его снова и снова просили повторить свой рассказ. От армянских и татарских купцов Шобер слышал, что в ту пору в горах жили «женские племена». Эти женщины господствовали над мужчинами, которым отводилась только самая черная работа по хозяйству. Они запрещали мужчинам даже прикасаться к оружию, но в совершенстве владели им сами.

Следы амазонок можно отыскать, однако, не только в преданиях и в текстах древних авторов. Сейчас найдены материальные подтверждения того, что они действительно существовали. На Кавказе, в Северном Причерноморье и в других местах были обнаружены захоронения «амазонок» древности. Рядом с бусами на истлевших нитях лежали боевые ножи, щиты и доспехи — то, что служило воительницам в жизни и должно было сопровождать их в загробный мир. Вместе с оружием часто находят и остатки сбруи: разве амазонка может быть без коня?

Эти открытия уже не удивляют, они перестали быть сенсацией. С каждым годом археологи находят все новые следы женщин-воительниц. Например, при раскопках курганов Приазовья, где обнаружены погребения скифско-сарматских времен. Мечи, кинжалы и колчаны, полные стрел, находят там не только в могильниках взрослых женщин, но и в погребениях девочек. А вот сцена на глиняной вазе одного из донских курганов: подняв щит, пеший воин защищается от женщины-всадницы. Сдерживая одной рукой коня, другую, с длинным копьем, она занесла для удара.

Открытие сравнительно недавнего времени — знаменитые фрески Тассили на плато в Центральной Сахаре. Руководитель экспедиции А. Лот рассказывал, как на одном из наскальных рисунков он увидел военную сцену, изображавшую воинов, вооруженных луками. «К моему великому изумлению, — писал Лот, — эти воины оказались женщинами, и к тому же с одной грудью! Мы еще никогда не встречали женщин-лучников. Это открытие обогатило наши сведения об удивительных людях скотоводческого периода. Но почему одна грудь? Что это — условность изображения или результат ампутации? Невольно приходят на ум амазонки последнего короля Дагомеи, кровожадные женщины, составлявшие охрану царя чернокожих, которые шли на удаление правой груди, мешавшей им при натягивании тетивы».

Сколь удивительно смыкается прошлое и настоящее — свидетельства древних о женщинах-воинах и то, что застал в Дагомее английский путешественник Дж. Дункан еще в прошлом веке. В своих записях он рассказывает, что опору королевского трона составляла там женская гвардия. Десять отборных полков этой гвардии, каждый по 600 человек, внушали должное почтение подданным короля и ужас соседям. В гвардию принимались девушки от 15 до 19 лет, которые должны были отличаться «свирепостью и жестокостью». И они проявляли эти качества с избытком.


Закрытые страницы истории

Амазонка на охоте. Барельеф

Не только Плутарх, но и другие древнегреческие историки местом обитания амазонок называли побережье Черного моря, Крым и Кавказ. О кавказских амазонках упоминал Страбон. Самые ловкие и сильные, писал он, посвящают себя войне и охоте


В сражениях нередко принимали участие также женщины-телохранительницы короля, которых называли «супругами пантеры», и даже престарелые родственницы королевской семьи — «матери пантеры». Страх, который внушали женщины-воины, был столь велик, что закаленные мужи, выстроившиеся для битвы, нередко разбегались, едва заслышав леденящие кровь воинственные завывания женщин.

Еще один путешественник, побывавший в то время в Дагомее, следующим образом описывал парад женской гвардии: «…здесь же было 4000 женщин-воинов, 4000 черных женщин Дагомеи, личных телохранительниц монарха. Они стоят неподвижно, сжимая в одной руке ружье, а в другой тесак, готовые броситься в атаку по первому же знаку своей предводительницы. Молодые и старые, уродливые и прекрасные, они представляют собой незабываемую картину. Они так же мускулисты, как черные мужчины-воины, так же дисциплинированны и сдержанны и стоят рядами такими ровными, как если бы их выравнивали по шнурку».

Французские юноши конца прошлого века, учившие античную историю в гимназиях Парижа, Бордо или Гренобля, могли ли они подумать, что когда-нибудь им придется встретиться в бою с настоящими амазонками? Именно это и произошло, когда французские колониальные войска попытались захватить Дагомею. Целых четыре года французские батальоны истекали кровью на земле Дагомеи, встречая повсюду яростное сопротивление женщин-воинов.

Судя по всему, в Африке амазонки Дагомеи не были исключением. Португальский путешественник Дуарте Лопеш, вернувшись в Европу, рассказывал недоверчивым слушателям о женских батальонах конголезского короля. Эти женщины жили одни на пожалованных им землях, время от времени выбирая мужей по своему желанию. Без особых сожалений они расставались с мужьями, как только те надоедали им. Как и античные амазонки, девочек, родившихся от такого брака, они оставляли у себя, а мальчиков отправляли к отцам.

В составе португальского посольства в Эфиопию (1621 год) был монах Франсиско Алвареш, оставивший свои записки. «Меня уверяли, — писал он, — что на границе царства Дамут и Гоража есть королевство, которое управляется женщинами. Они не имеют короля, а у королевы нет постоянного мужа… Старшая дочь королевы наследует царство. Эти женщины—храбрые и отличные воины. Они искусные стрелки из лука. Мужья этих женщин не являются воинами, потому что женщины не разрешают им владеть оружием».

Но не только Причерноморье и Африка стали прибежищем последних из амазонок. В свое время о каком-то «народе женщин», обитавшем в северных районах Европы, писал Тацит. Историограф Карла Великого Павел Диакон упоминал о воительницах-амазонках в своей «Истории лангобардов». Во время одного из походов лангобарды встретились с амазонками, преградившими путь войску. Только после единоборства одной из амазонок с предводителем лангобардов они вынуждены были пропустить их. «От некоторых людей, — заключает Павел Диакон, — я слыхал, что народ этих женщин существует по сегодняшний день». О каком же «народе женщин» писал историограф Карла Великого? Оказывается, именно в то время, в VIII веке, на территории Чехии возникла своего рода вольница, нечто вроде Запорожской Сечи, с той только разницей, что состояла она из женщин. Воинственно настроенные женщины объединились в отряды, наводившие страх на окрестных жителей. Время от времени они совершали лихие набеги, захватывая в плен мужчин и обращая их в рабство. Резиденцией этих «амазонок» был «Замок девственниц» на горе Видолве. Целых восемь лет женщины во главе со своей предводительницей Властой отвергали все предложения о мире князя Пржемысла.

Случилось как-то, что в тех местах проходил со своим войском некий герцог. Он был храбр и посему презирал благоразумие. Напрасно предупреждали его и советовали обойти эти края стороной. Он счел, что

бояться женщин — недостойно рыцаря. Герцог раскаялся в этом, когда лучшие из его воинов оказались убитыми женщинами-воительницами, внезапно напавшими на один из его отрядов. Но теперь герцог тем более не мог отступить. Быть побежденным стыдно, но тем постыднее быть побежденным женщинами! Рыцари, бывшие с ним, не хуже герцога понимали это. Они предпочли бы скорее умереть, чем стать посмешищем в глазах всех, кто знал их. Войско герцога осадило замок.

За все годы, что женщины владычествовали над окружающей равниной, такого не случалось ни разу. Нападающей стороной обычно были они. Замок не был готов к обороне, запасы воды и продовольствия стали вскоре подходить к концу.

Шла пятая неделя осады, когда натиск нападающих стал почему-то спадать, и наконец стычки совсем почти прекратились. Может быть, герцог и его люди и вправду решили отступиться и уйти?

На рассвете серебряный звук сигнальной трубы прозвучал у северной стены замка. Два всадника были видны в раннем утреннем свете: горнист с белым флагом и оруженосец герцога. Оруженосец держал над головой большой белый конверт с личной печатью герцога. Это был ультиматум. Женщинам предлагали не мир, им предлагали капитуляцию. Если они согласятся, их ждет не смерть, даже не позорный плен — они вольны удалиться в любой из окрестных монастырей, чтобы молитвой и послушанием искупить свои насилия и злодейства.

Власта размышляла недолго. Срок ультиматума еще не истек, как с крепостных стен были сброшены два десятка обезглавленных пленных — все, которые оказались в замке. Ворота замка распахнулись, и всадницы бросились на осаждавших. Женщины яростно сражались, пока последняя из них не пала на копья солдат.

Герцогу досталась сомнительная слава победителя женщин. Трудно сказать, было ли это лучше дурной славы побежденного женщинами.

Однако история европейских амазонок не кончается на этом. Через два века о каком-то «городе женщин» писал арабский ученый Абу-Обейд аль-Бакри (1040—1094): «На запад от русов находится город женщин, они владеют землями и невольниками. Они беременеют от своих невольников, и когда какая-нибудь из них родит сына, то она его убивает. Они ездят верхом, лично выступают в войне и отличаются смелостью и храбростью».

Что касается чешских амазонок, то победа герцога не положила конец воинственности женщин в этих краях. Шесть веков спустя подобную же общину женщин-воительниц застал в Чехии Сильвио Пикколо-мини, итальянский историк и поэт, впоследствии папа Пий II. Согласно его рассказу, женщины эти отличались необычайной воинственностью и храбростью. В одном из своих трудов будущий римский папа посвятил женщинам-амазонкам целую главу. Он писал, что чешские амазонки осуществляли в отношении своих мужчин свирепую диктатуру.

2. В поисках царства женщин

В истории человечества был период Великих географических открытий. Это было время, когда люди открывали для себя неведомые прежде земли, когда окружающий мир резко раздвинул для них свои границы. Разные причины и обстоятельства побуждали людей пускаться в дальние странствия по морям и океанам. Одни искали сокровища, другие — пряности, которые в те времена ценились не меньше самих сокровищ, третьи мечтали оставить на карте свое имя. Но в числе побудительных причин была одна, представляющаяся довольно странной. Речь идет о тех, кто, отправляясь в далекое и опасное путешествие, ожидал найти амазонок, легендарное царство, где жили одни женщины. Надеясь на встречу с прелестными амазонками, о свирепости которых не могли не слышать, они покидали собственных жен и возлюбленных, нередко навсегда.

К тому времени, когда была открыта Америка, период женщин-воительниц здесь, очевидно, уже подходил к концу. Но записи первых экспедиций, воспоминания конкистадоров и путешественников изобилуют сведениями и слухами об амазонках.

Уже во время своего первого путешествия Колумб узнал от индейцев о каком-то острове, населенном одними женщинами. Колумб хотел немедленно отправиться на его поиски. По словам одного из его спутников, «адмирал был намерен захватить нескольких этих женщин с собой, чтобы показать Фердинанду и Изабелле».

Вскоре сообщение об острове женщин получило неожиданное подтверждение. «Мы стали на якорь возле одного из островов, Гваделупы, — писал в своем дневнике другой спутник Колумба. — Мы отправили на берег лодку с людьми, но, прежде чем им удалось высадиться, из леса выбежало множество женщин в перьях и вооруженных луками. Их вид выражал готовность защищать свой остров».

Вера в амазонок была столь велика, что, когда Колумб открыл группу Малых Антильских островов и назвал их Виргинскими (острова Дев), некоторые готовы были поверить, что это и есть те самые острова, населенные женщинами.

Надежды, ожидания и поиски амазонок оставили свой след и на карте.

В средние века в Европе бытовала старокельтская легенда о прекрасном острове, населенном амазонками. Остров этот, расположенный далеко в океане, называли «О'Бразиль» (Счастливый остров). Мечта о сказочном острове властно звала искателей приключений. То одна, то другая каравелла, покинув порт, исчезала вдали, чтобы никогда больше не вернуться обратно. Край горизонта скрывал путь смельчаков, тайну их поисков, радостей, разочарований и, наконец, гибели.

Но еще решительнее, чем капитаны, отправлявшиеся на поиски острова женщин, были географы и составители карт. Начиная с 1325 года призрачный остров «О'Бразиль» внезапно появляется на географических картах. Временами он исчезает, чтобы затем возникнуть снова. Когда была открыта Америка, поиски этой страны перенеслись туда. Так в конце концов появилось хорошо нам известное название «Бразилия». Правда, земля эта оказалась не островом, населяли ее тоже, как выяснилось, не только женщины. Но такова, наверное, участь мечты. Исполняясь, она перестает быть похожей на себя.

Впрочем, неудачи не разочаровывали искателей царства женщин, а делали объект их поисков лишь более желанным. В 1519 году Эрнан Кортес, отправляясь на завоевание Мексики, получил приказание губернатора Кубы Диего Веласкеса разыскать наконец царство амазонок. Кортес послал одного из своих помощников, Кристобаля Олида, с большим отрядом на юг, туда, где, по словам индейцев, лежала страна амазонок. 15 октября 1524 года Кортес сообщал в письме королю Испании Карлу V: «Нам стало известно об острове, на котором живут только женщины без мужчин и который находится в десяти днях от Колимы. Много людей из этой провинции побывали там и видели их. Мне сообщали также, что остров богат жемчугом и золотом».


Закрытые страницы истории

Высадка португальцев в Бразилии в 1500 г. Карта XVI в.


Последние слова письма делают понятным, почему так возрос интерес конкистадоров к легендарному царству женщин. Неуловимое царство амазонок превратилось в своего рода Эльдорадо.

Поиски амазонок составили целую главу в истории завоевания Америки. Не раз слух о том, что амазонки найдены, приводил в смятение испанские гарнизоны. Отчаянные головорезы захватывали корабли и плыли на юг или на север, шли пешком, месяцами пробивались сквозь зеленую стену джунглей. Каждый хотел быть среди первых, кто войдет в страну несметных богатств и прекрасных женщин. Подобно миражу в пустыне, призрачные амазонки то появляются перед глазами искателей сокровищ то вдруг бесследно исчезают.

В документах и письмах той эпохи сохранились многочисленные сообщения о подобных экспедициях. 26 июня 1530 года был подписан королевский патент на присвоение герба с оружием некоему Херонимо Лопесу. Там среди прочих подвигов доблестного идальго мы находим упоминание об участии его в походе к побережью Южного (Атлантического) океана «на поиски амазонок».

Руководитель одной из таких экспедиций Нунья де Гусман, соперник и смертельный враг Кортеса, с несколько преждевременным торжеством поторопился уведомить Карла V о том, что он опередил всех и находится на расстоянии десяти дней от страны амазонок. «Говорят, — писал он, — что они богаты. Жители той страны считают их богинями. Они более белы, чем другие здешние женщины, и вооружены стрелами и щитами».

Колумб, Кортес, Писарро — три главные фигуры, которые называют, когда говорят об открытии и завоевании Америки. И каждый из троих оказался связан с поисками амазонок. Франсиско Писарро, правда, лишь косвенно — на поиски он отправил своего брата Гонсало.

В день Рождества 1538 года большой отряд испанцев во главе с Гонсало оставил город Кито, держа путь на север. Впереди шли проводники, отчасти соблазненные обещанной наградой, но еще больше запуганные расправой, которую испанцы учинили недавно над их сородичами. И хотя белые пришельцы собрали уже так много золота, что порой не хватало ни носильщиков, ни лам, чтобы нести его, жадность их лишь распалялась при виде сокровищ и гнала их все дальше в глубь континента. Где-то там, за полосой тропических болот и пустынных плоскогорий, лежало богатое пряностями и золотом загадочное царство женщин. На поиски его и отправились на рассвете этого дня 340 испанцев верхом на лошадях в сопровождении 4000 пеших индейцев и многочисленного стада свиней и лам. Они уходили уверенные, что вернутся скоро, еще до наступления сезона дождей, но увидели Кито только через три года. И то далеко не все, а лишь несколько десятков уцелевших и едва живых из всей этой блистательной кавалькады.

Гонсало Писарро на гнедом жеребце ехал чуть впереди остальных. Если судьбе будет угодно, думал Гонсало, он отыщет области куда более богатые, чем те, что выпали на долю его брата. Тогда уже не о нем, а, наоборот, о его брате Франсиско будут говорить, что это — родной брат великого Гонсало. Мечтать об этом ранним утром, мерно покачиваясь в седле в такт ходу коня, тем более приятно, когда будущее сокрыто и завеса, отделяющая его, непроницаема.

Несколько недель шли они, окруженные однообразием плоскогорий, едва поросших редким кустарником. Постепенно растительности становилось все больше, кусты делались все пышнее, деревья все выше раскидывали свои кроны — они и не заметили, как вступили в джунгли. Однажды им попалась дикорастущая корица. Это был добрый знак. Но судьбе почему-то не было угодно явить свою милость, и, сколько они ни шли, корица больше не попадалась.

Впрочем, выбора не было. Нужно было идти вперед и вперед. Растянувшись длинной цепочкой, испанцы шли, прорубая себе путь в зарослях. По ночам над биваком кружили какие-то странные птицы, и крик их был похож на крик смертельно раненного человека. Заслышав их, индейцы начинали шептаться и смолкали, едва увидев, что к ним приближается белый.

Как-то утром дорогу им преградила пропасть. Далеко внизу глухо ревел белый от пены поток. К счастью, индейцы знали, как поступать в таких случаях. Застучали топоры, и длинное дерево, повалившись, перекинулось через пропасть. Но первый же испанец, который попытался перебраться на другую сторону, дойдя до середины, взглянул вниз, побледнел, закачался и, потеряв равновесие, соскользнул с бревна, не успев даже вскрикнуть. Лошадям завязывали глаза и переводили их под уздцы. Переправа длилась целый день.

Но на другой стороне их ждал все тот же зеленый ад, сплошная стена джунглей. Так они шли, пока не вышли к реке — одному из притоков Амазонки; и они не знали уже, радоваться этому или проклинать судьбу. Гонсало приказал построить плоты. Несколько месяцев они плыли по реке, ни на минуту не выпуская из рук весел, иначе сильное течение разбило бы их самодельную флотилию в щепы. Почти на каждой стоянке они оставляли могилы с деревянными, грубо сколоченными крестами. Но никто не жаловался, никто не заговаривал о том, чтобы вернуться назад. Одна фраза, один рефрен вел их вперед: «Оро, мучо оро» («Золото, много золота»). По словам местных индейцев, где-то впереди лежала земля, богатая золотом.

Однажды проводники сказали им, что ниже по течению эта река вливается в другую, большую реку. Гонсало Писарро приказал одному из своих лейтенантов, Франсиско де Орельяне, спуститься вниз на плоту с частью солдат, раздобыть где-нибудь пищу для падавших от голода испанцев и вернуться. Через несколько дней Орельяна нашел селение, где смог запастись продовольствием. Но когда он собрался в обратный путь, оказалось, что плыть против течения невозможно.

По требованию своих спутников Орельяна решил не возвращаться.

Обратный путь Гонсало Писарро и тех, кто остался с ним, был долог и мучителен. Они съели своих коней, были случаи людоедства. Когда три года спустя несколько десятков уцелевших испанцев вышли из джунглей и появились на улицах Кито, по словам очевидца, «тела их были так истощены от голода, что их можно было принять за мертвецов, вышедших с того света».

…А в это время Орельяна еще продолжал путь, спускаясь все дальше вниз по течению. Он доплыл до места, где поток вливался в большую реку, которую он назвал в свою честь Рио-Орельяна. Однако название это вскоре оказалось забытым. Сейчас река эта известна нам только под именем Амазонки. И вот почему.

Индейцы тех мест в один голос твердили Орельяне о каких-то женщинах-воительницах, которых они называли «коньяпуяра». Эти женщины владели якобы их страной. Местные жители платили им дань. Но пока это были лишь слухи, подобные тем, которые испанцам приходилось слышать и в других местах.


Закрытые страницы истории

Карта Южной Америки (XVI в.). Здесь, в районе Амазонки, искатели приключений и исследователи мечтали найти легендарное царство женщин

Сообщение Орельяны вызвало горячие споры среди его современников… Начиная с этого времени прежнее название самой крупной реки Южной Америки — «Мараньон» оказывается забытым. Вместо него с легкой руки того же Орельяны появляется название «Река амазонок» или просто Амазонка


Вскоре, однако, им пришлось встретиться с настоящими амазонками. Вот что писал монах-доминиканец Гаспадре Карвахаль, проделавший весь этот путь в отряде Орельяны: «Известно, что индейцы являются подданными амазонок и платят им дань. Поэтому, когда индейцы узнали о нашем приближении… они послали за их помощью, и явилось 10 или 12 женщин-амазонок, которые сражались впереди всех и с такой доблестью, что индейцы не решались повернуться спиной к нашим солдатам, потому что женщины убивали их своими дубинками, и это было причиной того, что индейцы защищались так упорно… Эти женщины ходят совершенно без одежды. Они обнаженные, светлокожие и сильные. Вооруженная луком и стрелами, каждая из них стоит в бою десятка индейцев… Вождь индейцев, их подданных в этих местах, отправил посланцев к королеве амазонок Конори с просьбой о помощи, которую та и оказала».

Испанцам пришлось поспешно отступить. Торопливо гребя, под градом стрел они спустились дальше вниз по реке. Правда, здесь их ждали новые беды. В первом же месте, где они причалили, автор отрывка, приведенного выше, был ранен стрелой в глаз.

Когда в конце концов уцелевшие участники этой экспедиции вернулись в Испанию, Карл V и его придворные с интересом выслушали повесть о злоключениях Орельяны и его спутников. То, что в трудную минуту он покинул Гонсало Писарро, было забыто — победителей не судят. Потому что Орельяна был победителем, ведь это он, а не Писарро открыл страну амазонок! Орельяна сразу же был назначен губернатором открытых им земель. Правда, их предстояло еще завоевать. И вот на четырех кораблях во главе четырехсот солдат Орельяна отправляется на завоевание царства амазонок.

На этом фактически кончается рассказ о человеке по имени Орельяна. Один за другим буря разбросала и потопила его корабли. Выброшенные на берег, люди умирали от голода и болезней, экспедиция кончилась ничем.

Спутники Гонсало Писарро не простили Орельяне ни предательства, ни тем более его славы. Теперь, когда на Орельяну посыпались неудачи, в вину ему было вменено и то, что он будто бы выдумал рассказ о встрече с амазонками.

Сообщение Орельяны вызвало горячие споры среди его современников. Испанский историк XVI века Франсиско Лопес де Гомара писал, что отчет Орельяны «полон лжи». Другие, наоборот, с готовностью поверили Орельяне. Начиная с этого времени прежнее название самой крупной реки Южной Америки оказывается забытым. Название, которое дал ей Орельяна, тоже не привилось. Вместо него с легкой руки того же Орельяны появляется название «Река амазонок» или просто Амазонка.

После сообщения Орельяны множество новых отрядов устремилось по его следам. Большинство из них не вернулось. Другие возвратились с полпути, потерпев неудачу, потеряв большую часть людей и снаряжения.

Еще в прошлом веке некоторые исследователи пытались искать неуловимых американских амазонок.

3. Женщины, не признавшие власти мужчин

Даже проигрывая битвы с мужчинами, амазонки отказывались признать свое поражение. Почти повсеместно там, где мужчины самодовольно торжествовали победу, стали возникать тайные союзы женщин — союзы, направленные против господства мужчин. Многие из них были настоящими террористическими организациями. Некоторые из таких союзов дожили до наших дней.

В Африке еще совсем недавно существовали тайные женские общества — «Ниенго», «Лезиму» и другие, пользовавшиеся большой властью и влиянием. По словам известного ученого-этнографа Ю. Липса, в отдельных местах эти тайные женские общества держали мужское население «в страхе и беспокойстве».

Одно из самых значительных тайных женских обществ, описанных Липсом, — «Бунду» в Нигерии. Женщины, принадлежавшие к его высшим рангам, красили руки и лицо в белый цвет и носили одинаковые черные мантии. «Эти женщины, — писал исследователь, — обладают достаточной властью, чтобы наказать и даже убить каждого мужчину, проникшего на их священную территорию».

Другой подобный союз женщин, «Йевхе», существовал на территории нынешней Ганы. Вступая в общество «Йевхе», девушка получала новое имя. Здесь ее обучали различным необходимым для нее навыкам: пению, плетению циновок и, наконец, в качестве предмета, завершающего курс наук, — высокому искусству составления ядов.

Девушка могла посвятить свою жизнь этому союзу и добиться в нем значительной власти и влияния. Но даже если она возвращалась в семью отца и впоследствии выходила замуж, она продолжала оставаться членом этой всесильной организации и могла рассчитывать на ее помощь. Например, в случае ссоры с мужем она всегда могла уйти в «Йевхе». Этот союз был способен наказать ее мужа или заставить его заплатить значительный штраф.

Интересно, что каждая девушка, принятая в «Йевхе», прежде всего изучала тайный язык — «агбунгбе». Пройдя своеобразный курс и вернувшись домой, она еще целых четыре месяца не должна была разговаривать на своем родном языке. В это время она могла изъясняться только на тайном языке женщин — «агбунгбе».

«Женские языки» или особые «женские диалекты» были, оказывается, и на Мадагаскаре. Там существовали слова и даже целые выражения, употребляемые только женщинами в общении исключительно между собой.

У туарегов (Северная Африка) в настоящее время также существует различие между мужским и женским письмом. Если мужчины пользуются арабским шрифтом, то среди женщин преимущественно распространено письмо тифинаг. Консонантное письмо тифинаг очень древнего происхождения и восходит еще к домусульманскому периоду.

Любопытные примеры секретных «женских языков» дает Америка.

В Северной Америке, в районе Миссисипи, жило племя индейцев натчи. Кроме общего языка, на котором говорило все племя, у женщин существовал свой тайный язык или жаргон, который понимали только они одни.

Один из исследователей карибских племен Бразилии с удивлением обнаружил, что мужчины и женщины карибов говорят чуть ли не на разных языках.

Ряд этнографов считают, что особые «женские языки», тщательно оберегаемые от непосвященных, — память тайных союзов женщин, которые боролись против мужчин и их власти.

Отдельные «островки» исчезающего царства женщин были найдены в наши дни. Об одном из таких мест, сохранившемся в Малайе, где всем распоряжаются женщины, а мужчины являются существами забитыми и беспомощными, рассказала итальянская журналистка Ориана Фаллачи.

«Вдоль выбоистой долины, по которой с трудом двигался наш автомобиль, раскинулись каучуковые плантации. Среди деревьев тут и там сновали мужчины, сливая каучуковое молоко в большие резервуары. Мой всезнающий шофер Минг Сен объяснил, что это мужья женщин-тиранок. Впрочем, кроме этого, он ничего не знал об удивительном племени женщин. Сам он считал, что женщина существует на свете для того, чтобы прислуживать мужчине.

Я уже знала, что в этом племени единственные владельцы земли — женщины, что земли наследуют только дочери, а не сыновья, что мужья селятся не вместе с женами, а вдали от них, у родителей, а к женам прибывают лишь по их требованию. Женщины племени живут в джунглях, впрочем, недалеко от селений, которые посещают раз в год, прежде всего для того, чтобы показаться зубному врачу. Неужели плохие зубы — общий недуг племени? Вовсе нет. Просто каждая женщина считает, что золотые зубы — самая надежная сберегательная касса. Поэтому все деньги, вырученные от продажи товаров, они «помещают» в золотые коронки.

Мы остановились перед большим садом, среди которого покоилось на сваях обширное строение. Изнутри доносилась музыка. В саду находились две женщины, к которым мой проводник обратился на неизвестном мне наречии. Одеты они были в длинные, почти до щиколоток, саронги. На меня смотрели недоверчиво, даже враждебно. Музыка внезапно смолкла, как бы испугавшись непрошеных гостей. Из-за деревьев вышли еще несколько женщин, все маленького роста, худощавые, с лоснящейся бронзовой кожей. Все они вели себя несмело. Исключение составляла старуха, которая оказалась 90-летней родоначальницей. Все эти дамы сверкали золотыми зубами с маленькими отверстиями в виде сердечек.

После короткой беседы с моим проводником «вождь» пригласила нас в дом. Тут я увидела, что музыку испускал старый граммофон с огромной трубой. Рядом с ним стояла вполне современная швейная машина.

— Это приданое моего мужа, — объяснила одна из женщин по имени Ямиля.

— А где он сейчас?

— Живет у своей матери. Я отослала его; он не любит работать, не хотел даже помогать в сборе каучука, не умеет ни насекать деревья, ни готовить обед. Не хочу содержать трутня.

Здесь не было ни одного взрослого мужчины. Единственное свидетельство их существования — дети.

— И мужчины никогда сюда не возвращаются? — задаю нескромный вопрос.

— Отчего же, приходят раз в неделю, в месяц, когда нам нужно их общество. А так они только мешают.

Ямиля, по здешним понятиям, современная женщина: умеет читать и писать, знает даже, что Италия находится в Европе. Когда переводчик объяснил моим хозяевам (точнее, хозяйкам), с какой целью я приехала, женщины стали разговорчивее, попросили нас сесть на лавки, и старшая рода, Хава (мать Ямили), охотно ответила на вопросы. Я в свою очередь рассказала ей, что в Европе мужчина считается главой семьи, что женщины и дети принимают его фамилию. Хава была безгранично удивлена.

— А еще что? — полюбопытствовала она. — Может, у вас женщина и слушается приказов мужчины? Может, он предлагает ей замужество?

Я киваю.

Женщины смотрят на меня подозрительно — не верят. У них женщина содержит мужчину. Хава и ее дочь твердят, что счастливы. Беспокоит их только то, что белые скупают все большие и большие участки джунглей, а это значит, что скоро придется перебираться в другое место.

— За кого отдадим мы тогда наших сыновей? — этот вопрос угнетает их больше всего. Юное, сын Ямили, уже подрастает. Он единственный мужчина в их обществе.

— Бог создал бедного Юноса мужчиной, — говорит Ямиля, — а мир жесток к мужчинам. Он должен научиться какому-нибудь ремеслу, чтобы заработать на приданое. Питаю надежду, что он найдет женщину с участком земли. Я продала для него уже три зуба. Зубы — мой банк. Земля — для дочек, а зубы — сыну. Когда мне нужны деньги, я еду в город, и мне снимают одну из золотых коронок. Это немного больно, но что делать? За один из зубов я купила ему недавно очки в толстой оправе.

Вернувшись в Куала-Лумпур, я узнала, что в джунглях живет едва ли десяток таких родов, остальные вымерли или приняли другие формы существования. Да и оставшиеся обречены на гибель, чему весьма способствуют власти. Скандальным фактом, по их мнению, является то, что в Федерации Малайзии живут еще «дикие женщины» — так их называют. Один из представителей администрации объяснил мне, что женщины этих родов не хотят принимать участие в выборах, ибо считают, что выборы — забава честолюбивых мужчин, алчущих власти: «Они стремятся получить в свои руки власть, чтобы навязать всем свой ленивый образ жизни»».

Обычаи, подобные этим, не такое уж исключение. Они мало чем отличаются от того, что можно видеть сегодня у наиров, живущих в Индии, на Малабарском берегу. Этническая группа эта довольно велика — их свыше полутора миллионов.

Поселения наиров состоят обычно из нескольких усадеб, каждая из которых является чем-то вроде крепости, хорошо защищенной и с трудными подступами. В такой усадьбе живет одна родственная группа. Возглавляет эту большую семью женщина.

Когда девушке наиров приходит время выходить замуж, ей не нужно дожидаться женихов или гадать, кто остановит на ней свое благосклонное внимание. Инициатива брака принадлежит ей самой или ее родственникам, которые выбирают будущего супруга.

Слово «супруг», впрочем, не совсем точно. Скорее это «приходящий супруг». И муж и жена продолжают жить в семье своих родителей. Супружеская жизнь сводится к тому, что время от времени муж посещает свою жену и ночует у нее в доме. Естественно, что у таких супругов не может

появиться общего имущества. Со своими детьми отец почти не встречается. Вообще же проявлять какое-то внимание или интерес к своим детям со стороны отца считается у наиров чем-то непристойным.

Для того чтобы такой брак прервался, достаточно бывает незначительного повода. Как и в заключении брака, инициатива здесь тоже принадлежит женщине. В один прекрасный день сама жена или ее родственники намекают «приходящему супругу», что неплохо было бы, если бы он прекратил свои визиты, а лучше всего совсем забыл бы дорогу к этому дому. Мужчины-наиры, привыкшие во всем повиноваться своим женщинам, покорно внимают этому совету.

В прошлом, когда некоторые группы наиров объединялись в княжества, власть наследовалась тоже только по женской линии.

Итак, кое-где женщинам удалось сохранить свои позиции и сегодня. Сколь многочисленны подобные «островки» женского царства, сказать трудно. До сих пор значительные районы земного шара остаются фактически недоступными для исследователя. Прежде всего это те районы Южной Америки, где и сейчас можно предположить существование «амазонских территорий». В Бразилии, между реками Тапажос и Шингу, расположена территория величиной с Бельгию, на которую не ступала еще нога исследователя. Как утверждают некоторые путешественники, в лесистых дебрях вокруг озера Титикака (на границе Перу и Боливии) до сих пор будто бы обитают амазонки. Индейцы окрестных племен называют их «уру». Предводительница «уру» якобы сведуща в тайных знаниях и колдовстве.

Пытаться проникнуть в глубь этих районов — значит рисковать жизнью. Еще 300 лет назад было замечено, что наступление сумерек в долинах Перуанских Анд несет смерть. Стоит человеку пробыть там несколько часов после захода солнца, как он заболевает тяжелой формой анемии, часто имеющей роковой исход. Но даже если он и не умирает, все тело его остается покрытым язвами. Оказалось, что этот гонец смерти — песчаная муха, не выносящая солнечного света и вылетающая только в сумерках. Это лишь один пример того, что подстерегает путешественника, отважившегося углубиться в неисследованные районы Южной Америки.

Уже в наше время несколько экспедиций, отправившихся в эти районы, пропало бесследно. Так пропадает камень, брошенный в лесное озеро. Люди ушли в джунгли, и зеленые заросли сомкнулись за ними навсегда.

Непроходимые джунгли, неприступные горы, болота, дикие племена до сих пор, возможно, охраняют подступы к последним прибежищам легендарных амазонок Южной Америки.

* * *

Как бы ни были экзотичны порой рассказы об амазонках, истоки этих легенд, по-видимому, надо искать в прозе экономических отношений. Матриархат был закономерной ступенью развития, но он должен был неизбежно исчезнуть по мере накопления общественного богатства. С введением скотоводства главным добывателем пищи становится мужчина. Наследование по линии матери, материнское право, превращается в тормоз общественного развития. В конце концов оно отмирает. «Ниспровержение материнского права, — писал Ф. Энгельс в работе „Происхождение семьи, частной собственности и государства“, — было всемирно-историческим поражением женского пола. Муж захватил бразды правления и в доме, а жена была лишена своего почетного положения, закабалена, превращена в рабу его желаний…»[5]

Так выглядит данный процесс в «прозаической» историко-экономической трактовке. Это не исключает величайшего драматизма связанных с ним событий для их современников, тем более что современниками их были сотни поколений — процесс прихода патриархата на смену матриархату занял многие тысячелетия. Особенно затянулся этот процесс в племенах, которые оказались отгорожены от остального мира непроходимыми джунглями, горами или гибельными топями болот. В таких местах действительно могли сохраниться отдельные островки матриархата, те самые «царства амазонок», поисками которых были заняты столь многие исследователи, путешественники и искатели приключений.

Страница третья — ЖЕЛТАЯ, цвета предательства и богатства

ТРОПОЙ КЛАДОИСКАТЕЛЕЙ И АЛХИМИКОВ

Закрытые страницы истории

1. В поисках Эльдорадо

Говорят, что однажды

Ехал рыцарь отважный —

В дождь и зной и ночною прохладой

Он с коня не слезал,

Он повсюду искал

Золотую страну Эльдорадо.

Так состарился он.

И рассеялся сон —

Охватила героя досада,

Когда так и не смог

Отыскать он дорог

В золотую страну Эльдорадо.

Но однажды пред ним Вдруг предстал пилигрим —

Путник в белом, нездешнем наряде.

«Странник! — рыцарь сказал. —

Ты нигде не встречал

Золотую страну Эльдорадо?»

И услышал в ответ:

«За вершинами лет,

Там, в Долине Теней, ждет награда

Тех, кто вечно в пути,

Кто задумал найти

Золотую страну Эльдорадо».

Эдгар По

Едва ли кому в истории выпадала столь редкая честь и такая высокая привилегия. Обычно новые земли, открытые кем бы то ни было из подданных, объявлялись собственностью короны. И только Уолтер Рейли (1552—1618), поэт и советник английской королевы Елизаветы, волей ее величества получил исключительное право — считать все земли, которые откроет он в Новом Свете, своей личной собственностью. Это было время, когда мир в том виде, в каком знаем мы его сегодня, не был даже нанесен на географические карты. Неизвестны были большая часть Америки, Австралия, острова Тихого океана. Огромный загадочный Африканский континент простирался гигантским белым пятном меж двумя океанами. Рейли без особого труда мог бы стать основателем империи, в десятки раз превосходящей Британские острова.

Однако он не создал империю. Возможно, потому, что и сам он был создан не из того материала, из которого делаются императоры. Единственным итогом его путешествий явилась книга путевых очерков, вышедшая в 1597 году в Лондоне и озаглавленная «Открытие обширной, богатой и прекрасной империи Гвианы с описанием большого города Маноа…».


Закрытые страницы истории

Уолтер Рейли (1552—1618), поэт и мореплаватель

Одним из первых он отправился на поиски легендарной «золотой страны» Эльдорадо. Организатор и вдохновитель двух безуспешных экспедиций к берегам Южной Америки, У. Рейли оставил книгу путевых очерков


Тщетно, однако, стали бы мы искать этот город на картах. То был город-призрак, город-мираж. Призрачная столица не менее призрачной страны Эльдорадо, город этот существовал лишь в умах тех, кто верил в него и его искал.

Вера в Эльдорадо была столь велика, что нашлись даже очевидцы, якобы сами посетившие эту страну и этот город. По словам одного из сподвижников Ф. Писарро, столица Эльдорадо находилась между реками Амазонкой и Ориноко, на берегу озера Парима. Другой испанец рассказывал, будто провел в «городе золота» целых семь месяцев. По его словам, каждый день король этой страны покрывает свое тело каким-то клейким составом, поверх которого его осыпают пылью из чистого золота, и на целый день король превращается в ожившую золотую статую. Когда наступает вечер, позолоту смывают с него и выбрасывают, чтобы на следующий день осыпать короля новой золотой пылью.


Подобно тому как бессмысленно задаваться вопросом, яйцо ли породило курицу или курица яйцо, невозможно узнать, возникла ли легенда о золотой стране Эльдорадо из этого рассказа, или, наоборот, рассказ о «позолоченном» короле был порожден легендой. Известно только, что само слово «эльдорадо» (или «эль-дорадо») по-испански значит именно «позолоченный» и название этой легендарной страны связано с рассказом о «позолоченном» короле.

Нас не должны удивлять простодушие и легковерие тех, кто с открытой душой готов был поверить прекрасной легенде об обетованной земле, о золотой стране Эльдорадо. Каждая эпоха порождает, очевидно, свои заблуждения и химеры, наивность которых бывает так уязвима для снисходительного сарказма наблюдателя, которому посчастливилось родиться на несколько столетий позднее.

Уолтер Рейли был человеком своего времени, трезвая мудрость последующих веков была ему незнакома. Он верил в реальность Эльдорадо и твердо решил найти эту страну. Впрочем, прежде всего он был поэтом.

Первая его попытка совершить задуманное окончилась неудачей. Правда, «неудача» — довольно слабое слово для той серии несчастий, которые следовали за ним буквально по пятам. Вскоре после далеко не триумфального возвращения Рейли в Англию Елизавету сменил на престоле Яков I. Теперь мы не видим поэта ни среди блистательных приближенных, ни среди советников короля. Вместо этого мы находим его в глухом застенке. Замешанный в заговоре и обвиненный в государственной измене, преданный друзьями и выданный сообщниками, бывший искатель Эльдорадо был приговорен к смертной казни.

В ожидании дня, когда приговор будет приведен в исполнение, он провел в тюрьме долгих 12 лет. Человеку, который мог стать обладателем целых континентов, принадлежал теперь только вид на кусочек неба из крохотного зарешеченного окна темницы. Возможно, Рейли так и окончил бы свои дни в безвестности в глухих казематах королевской тюрьмы, если бы его не вывела на свободу все та же страстная мечта об Эльдорадо. Он пишет королю, поверяя ему все, что слышал и знал сам об этой стране, о ее баснословных золотоносных копях, о жителях, которые за неимением другого металла используют золото для самых обыденных целей. И в конце письма — самое главное: страну эту вот уже который год тщетно ищут испанцы, если не поспешить, они могут прийти туда первыми.

Письмо возымело действие. Однажды на мглистом рассвете его разбудил скрежет открываемого замка. Тяжелая глухая дверь приоткрылась. За порогом «государственного преступника» ждали начальник тюрьмы и королевский офицер особых поручений. Начальник расплывался в улыбках и кланялся. Офицер был непроницаем. Рейли спустился по влажным от утреннего тумана ступеням к ожидавшей его внизу карете…

Минуло всего несколько недель, и небольшая эскадра, выйдя из устья Темзы, развернулась под ветром и взяла курс к берегам Южной Америки. Начальник экспедиции, с лица которого не сошла еще тюремная бледность, подолгу не выходил из своей каюты. Склонившись над картой и своими старыми записями, он пытался воссоздать в памяти все, что слышал когда-то об этой стране.

Он знал, что человеку выпадает шанс только один раз в жизни. Ему этот шанс выпал дважды. И Рейли постарался сделать все, чтобы не упустить его на этот раз. Он был требователен к офицерам, жесток с матросами и беспощаден к себе. Но ветры, течения и судьба опять были против него, и они опять оказались сильнее.

Кораблям так и не удалось войти в устье Ориноко. Ураганный ветер рвал паруса, относил корабли к скалам, бешеные волны выбрасывали их на мели. После множества безуспешных попыток, стоивших поломанных мачт и порванных снастей, когда экипаж был уже на грани бунта, Рейли приказал лечь на обратный курс.

Конечно, окажись на его месте человек, который бы искал вслепую, он, возможно, стал бы двигаться на ощупь вдоль побережья, к северу или к югу — безразлично, пока не наткнулся бы в конце концов на какие-нибудь неизвестные земли, может быть даже изобилующие золотом или серебром. Но Рейли искал не вслепую. В том-то и дело, что он был уверен, он твердо знал, где должна находиться эта страна, Эльдорадо. Именно поэтому он искал ее именно здесь, и нигде больше.

Однако Рейли достаточно хорошо знал и короля, чтобы понимать, что значило бы для него вернуться в Англию с пустыми руками. Вот почему он решил компенсировать казначейству расходы, связанные с экспедицией, если не золотом Эльдорадо, то хотя бы золотом, захваченным на встречных испанских кораблях. Потому что в конце концов не все ли равно королевской казне, откуда золото.

Но оказалось, что не все равно. Хотя казначейство и сочло себя вполне компенсированным за расходы на экспедицию, встал вопрос: как компенсировать раздраженных испанцев? Поразмыслив, король решил, что дешевле всего будет, пожалуй, казнить Рейли. А почему бы и нет? Кровь обидчика удовлетворит экспансивных испанцев, очевидно, не меньше, чем золото, которое можно будет в этом случае и не возвращать. Король предпочитал решать вопросы с точки зрения государственных интересов…

Сам Рейли, удрученный феерической сменой удач и поражений, надежд и новых разочарований, принял свою участь без особого волнения.

Уже на эшафоте, заметив отточенный топор, приготовленный для казни, Рейли позволил себе каламбур. Последний в его жизни.

— Это лекарство, — меланхолически заметил он, — снадобье острое! Но врачует от всех болезней.

Не была ли среди этих болезней и та, о которой говорил, обращаясь к посланцу Монтесумы II, завоеватель Мексики Эрнан Кортес. «Передай своему владыке, — сказал он, — чтобы он прислал нам золото, много, много золота, потому что мои спутники и я страдаем от болезни сердца, которую не может излечить ничто, кроме золота».

Кортес думал, что ловко обманул Монтесуму. Он сам не знал еще, насколько то, что он говорил, было правдой. Не та ли это болезнь, получившая название «золотой лихорадки», которая с новой силой вспыхнула позднее, века спустя, в Калифорнии и на берегах Клондайка?

Уолтер Рейли не был ни первым, ни последним среди тех, кто отправился на поиски Эльдорадо.

В 1535 году Себастьян де Белалькасар во главе большого отряда выступил из Кито на поиски и завоевание этой страны. Целых четыре года, подобно медленному смерчу, двигался отряд по речным долинам и плоскогорьям, сжигая селения, истребляя жителей, теряя солдат, коней, амуницию, — и все только для того, чтобы по истечении четырех лет, замкнув круг небывалых лишений, жестокостей и неудач, снова появиться у стен Кито.

Заметно поредевший состав отряда восполнялся поклажей, которую несли на себе уцелевшие. Среди добычи, бережно пронесенной конкистадорами сквозь многодневные переходы, голод и кровавые стычки, было немало золотых вещиц.

Мог ли слух об Эльдорадо получить более веские подтверждения, чем это золото?

Вот почему едва завершилась экспедиция Белалькасара, как буквально по ее следу отправились другие. И всякий раз потом поводом для такого похода служило бесспорное свидетельство очевидца или тайна, которую кто-то открыл перед смертью. Часто это были показания индейца, вырванные под пыткой. Такой прием давал свои результаты. Не находилось индейца, который отказался бы в конце концов ответить на вопросы испанцев. Страна золота? Нет, не здесь, она лежит дальше, за теми горами, за двумя большими реками, за много-много дней пути… Когда же эти много дней пути были позади, новые пленники говорили нетерпеливым испанцам, что нужно идти еще дальше. И они снова отправлялись в путь, спускаясь по болотистым рекам, прорубая узкие тропы сквозь зеленую стену джунглей.

На смену одной бесследно исчезнувшей экспедиции шли другие. Все с тем же упорством и той же верой в успех одна за другой они отправлялись в путь, чтобы никогда не вернуться.

Золото, золото, золото. Ради него люди годами не спали в постели, не видели крыши над головой. Они умирали от змеиных укусов и от укусов москитов, которые несли «желтую смерть» — лихорадку. Незнакомые плоды, ядовитые растения уносили не меньше жизней, чем отравленные стрелы индейцев.

Призрачное золото Эльдорадо манило к себе тысячи авантюристов и искателей приключений. Они устремлялись на его зов, подобно бабочкам, летящим на огонь и гибнущим в его пламени. В чем же была неодолимая, притягательная сила этого желтого пламени?

Золото стало известно человеку намного раньше железа, меди и бронзы. Его не нужно было учиться выплавлять из руд, получать в сплавах. Золото встречалось в природе в чистом виде. Первые изделия из металла были изделиями из золота. Они были обнаружены археологами в древнейших слоях неолита. Но тогда золото было лишь материалом для изделий. Оно не обладало еще той «колдовской силой», которую обрело позднее.

Об истоках этой силы, о ее причинах писал К. Маркс: «Золото и серебро по природе своей не деньги, но деньги по своей природе — золото и серебро»[6]. В условиях товарного производства золото стало выполнять функцию всеобщего эквивалента, то есть товара, на который обмениваются все другие товары.

В обществе, где цель человеческой жизни — обладание, каждый стремился обрести эквивалент этого обладания — золото. Средоточием таких устремлений и стала легендарная страна золота — Эльдорадо. Поиски ее продолжались два с половиной столетия. Впрочем, призрак страны золота появился задолго до открытия Америки. В свое время еще Плиний Старший писал о золотом острове Хриза, расположенном где-то посреди Индийского океана. Несколько позже Птолемей придал этим сведениям более точный характер, сообщив одну из координат острова — 8 градусов 5 минут южной широты…


Закрытые страницы истории

Добывают, промывают и взвешивают золото. Египет, III тыс. до н. э.


Со временем золотой остров превращается в острова. На одной из карт IX века можно видеть эти острова, расположенные к югу от Цейлона. «На этих островах якобы так много золота, — писал известный арабский географ XII века Идриси, — что, по слухам, даже собаки носят там ошейники из червонного золота».

Мы никогда не узнаем, наверное, кто были они, эти мечтатели или безумцы, впервые отправившиеся на поиски страны золота. Попытки эти, очевидно, так же древни, как и первые слухи о легендарной стране золота. Один из древнейших письменных источников, Библия, упоминает о стране золота Офир. Туда царь Соломон и царь Тира Хирам снаряжали корабли за золотом, слоновой костью, эбеновым деревом. Многие историки пытались определить точное местонахождение этой страны. Немец Б. Мориц искал ее в Южной Аравии, француз Ж. Ойер — в Нубии. Другие надеялись обнаружить ее следы в Восточной Африке, в Индии и даже на Соломоновых островах. Но пока это лишь гипотезы, предположения.

Другая страна золота, о которой писали древние, — Колхида. К ее берегам, повествует предание, некогда отправились греки во главе с Ясоном на корабле «Арго». Аргонавты («плывущие на „Арго"») должны были добыть золотое руно — шкуру золотого барана, которой владел царь колхов. Предание об этом плавании, правда или миф, — воспоминание о греческих поселениях вдоль Черноморского побережья Кавказа и о золоте, поступавшем из тех мест.

Легендарную золотую страну в разные века искали в разных концах земли. В X веке арабский историк и путешественник Масуди писал о такой стране, находившейся будто бы в Африке. Позднее, уже в XVIII веке, Мунго Парк, один из путешественников, побывавших в Западной Африке, с удивлением и восторгом сообщал, что южнее реки Нигер находится страна, изобилующая золотом. Возможно, он имел в виду Золотой Берег — нынешнюю Гану. Парка поразило, что золото там обменивалось на соль, причем в равных количествах. За фунт соли давали —якобы фунт золота. В тех краях соль была такой редкостью и так ценилась, писал путешественник, что, желая сказать, как человек богат, о нем говорили: «Он ест соль за каждой едой».

Когда была открыта Америка, перед искателями Эльдорадо распахнулась дверь в новый мир. В этом мире призраки и реальность были уравнены в своих правах. Правда и вымысел шли рука об руку. «Недавно из Испании появились достоверные сведения, — конфиденциально сообщал курфюрсту Саксонии его агент, — что обнаружен новый остров Сериф, на котором ничего нет, кроме самородного золота. Двух пленных царьков возили повсюду, пытаясь найти кого-нибудь, кто мог бы их понять, рассчитывая, что от них можно добиться многих сведений об их острове. Но они вскоре умерли. Позже король снарядил еще три корабля, которые послал на тот остров, чтобы разузнать, как можно его приобрести или завоевать… Всех местных жителей король решил уничтожить, так как не хочет оставлять остров в руках грубого, упрямого и опасного народа».

Не приходится сомневаться — будь подобный остров действительно обнаружен, печальная участь его жителей была бы предрешена, как нет сомнений и в том, что пришельцы уверяли бы других и верили бы сами, что руководствуются при этом самыми возвышенными побуждениями и благородными мотивами.

Возвращаясь из дальних походов и экспедиций, искатели Эльдорадо привозили с собой не только рассказы об удивительных странах, но и золото. Правда, его было меньше, чем виделось распаленному воображению конкистадоров, но все-таки это было золото, и каждый грамм его вливался в общий поток, хлынувший после открытия Америки в Европу.

Согласно некоторым подсчетам, если бы можно было собрать все золотые монеты, которые находились в обращении во всех странах Европы в тот день, когда корабли Колумба отправились за океан, это составило бы около 90 тонн. Проходит всего 100 лет, и количество золота, находящегося в обращении, возрастает в 8 раз! Рядом с каждой золотой монетой, что была во времена Колумба, появилось семь новых. И каждый из привезенных из-за океана кусочков золота имел свою историю, порой сложную и жестокую. Историю, которой не узнает уже никто.

Первыми получив доступ к золоту Нового Света, испанцы, казалось, должны были бы стать самым богатым, самым процветающим народом Европы. Но этого не случилось, более того — произошло нечто обратное. Дело в том, что золото само по себе не строит кораблей, не ткет холста, не отливает пушек. Оно способно только купить то, что произведено другими. Это и происходило в течение многих десятилетий. В то время как испанцы тратили свое золото, покупая изделия в Германии, Англии, Франции, там в ответ на этот спрос расширялось и совершенствовалось производство. Когда же потоки золота начали пересыхать, в этих странах в отличие от Испании осталась развитая промышленность, производящая товары. А. С. Пушкин не зря писал о своем Онегине, что он был «глубокий эконом, то есть умел судить о том, как государство богатеет, и чем живет, и почему не нужно золота ему, когда простой продукт имеет».

Считается, что последняя экспедиция на поиски Эльдорадо отправилась из Голландии в 1748 году. Но была ли она действительно последней? Что знаем мы о других смельчаках или безумцах, отправлявшихся навстречу неведомому? Может быть, и в наше время. Несколько лет назад в столице Перу журналисты буквально осаждали французского врача, побывавшего в одном из малодоступных районов Амазонии. Он рассказывал, что обнаружил там племя индейцев, обладающих поистине несметным количеством золота. Племя это, по его словам, последняя ветвь какого-то некогда могущественного древнего народа. Не они ли наследники и потомки жителей легендарного Эльдорадо?

Подобные сообщения о неизвестных племенах и даже древних городах, затерянных в джунглях Южной Америки, всякий раз воскрешают забытые было мечты о золотой стране. Имя Эльдорадо снова замелькало на страницах газет, когда у подножия Перуанских Анд был обнаружен затерянный город инков. Заросли джунглей подступали к самым его стенам. Английские исследователи, случайно натолкнувшиеся на него, нашли там такое количество золота, что многие снова заговорили о легендарной стране Эльдорадо.

Из века в век смельчаки отправлялись в свой отчаянный поиск. Следы их исчезают среди безымянных каньонов, затерянных плато и забытых рек… Но иногда вдруг вспыхивают знакомым словом на сегодняшней географической карте: Эльдорадо — город в американском штате Техас, Эльдорадо — в штатах Арканзас, Иллинойс и Канзас; Эльдорадо — в Венесуэле.

2. Охотники за сокровищами

Золото! Золото! Золото! Золото!

Желтое, твердое, ярко блестит,

Руки дрожащие жжет своим холодом.

Трудно достать, но легко упустить.

Взятое силой, обманом добытое,

Кровью, вином и слезами омытое…

Счастье, и отдых, и каторжный труд

Эти кусочки металла несут.

Томас Гуд

Но когда удача жизни сама, казалось, давалась в руки, обладатель неожиданно обретенного богатства с удивлением видел, что к прежним его тревогам прибавлялась еще одна, новая. Потому что владеть золотом означало в то же время и охранять его. Охранять каждый час, каждую минуту, днем и ночью. Изобретались сложные затворы. Сооружались хитроумные подземелья. У входа в сокровищницу выставлялась вооруженная стража. Но ничто не давало уверенности, ничто не приносило спокойствия. Владельцу оставалось одно — самому сидеть в окружении своего золота, беспрестанно перебирать его и не выпускать из рук.

Рассказывают, что примерно так и поступил некий купец-раскольник, живший в прошлом веке в Петербурге. В течение многих лет он почти не покидал свою комнату, вход в которую не был разрешен никому. Его любимым занятием было перекладывать и пересчитывать золотые монеты. Когда он умер и квартальный надзиратель с понятыми решился наконец открыть дверь в таинственную комнату, пол ее оказался весь усыпан деньгами, лишь к окну и к двери была проложена узкая «тропинка» среди золотых монет. Всего там было собрано пять больших мешков золота, не считая ценных бумаг и ассигнаций.

Но, увы! Едва составлены были необходимые акты и соблюдены формальности, как золото, все пять мешков, вдруг исчезло. Исчезло бесследно и самым мистическим образом. Поиски его ни к чему не привели. Да никто особенно и не занимался этим, тем более что у купца не оказалось наследников.

Страх расстаться с золотом принимал иногда самые неожиданные формы. Тогда же, в прошлом веке, в Москве жила супружеская пара — богатые помещики, владельцы многих больших домов. Ни днем, ни ночью не выпускали они из рук заветную шкатулку. С наступлением темноты страх их удваивался, супруги приказывали закладывать карету и до рассвета разъезжали по спящим улицам, держа шкатулку на коленях…

Изо всех способов, к которым прибегали обладатели сокровищ, чтобы сохранить их, самым верным оставался старый и испытанный метод: прятать. Не случайно даже само слово «сокровище» означает «то, что сокрыто, спрятано».

Предания о скрытых сокровищах, кладах дошли до нас с древнейших времен — упоминания о них находим мы еще у Платона, двадцать четыре века назад. О кладах писал и Аристотель в своей «Политике».

Кого можно считать истинным владельцем клада? В разные времена юристы решали этот вопрос по-разному.

В Древнем Риме бытовало две точки зрения. Согласно одной, клад, кто бы ни нашел его, принадлежал тому, на чьей земле или в чьем доме он был обнаружен. Другая точка зрения состояла в том, что клад безраздельно принадлежит нашедшему его. Пытаясь примирить оба взгляда, византийский император Юстиниан установил, что половина клада должна принадлежать владельцу земли, а половина — тому, кто нашел его.

В средние века проблема кладов была объектом острой полемики среди ученых-юристов. В конце концов решено было, что, если сокровище обнаружено благодаря помощи «доброго духа», нашедший имеет право оставить его у себя. Если же путь к кладу указал «злой дух», ясно, что делалось это в обмен на какие-то богопротивные услуги. Какие именно — надлежало расследовать со всей строгостью, на которую способна была та мнительная и жестокая эпоха. В этом случае судьбу того, кто нашел сокровище, решал уголовный суд, а сам клад конфисковывался в пользу государства. Спорным оставался вопрос, как точно определить, злой или добрый дух помогал кладоискателю. Тем более что многие клады считались заговоренными. Они не давались в руки, если человек не знал тайного ключа к ним.

Так появились различные руководства к поискам кладов — рукописи, не менее ценные, чем сами сокровища, которые предстояло найти с их помощью.

В XVII веке несколько дукатов были большими деньгами. На них можно было купить целое имение. Сколь же чудовищна, сколь фантастична была сумма в 8000 дукатов, которую заплатил в то время один человек, чтобы стать обладателем некой редкой книги!

Возможно, поступок этот станет нам понятнее, если мы узнаем, как назывался этот фолиант: «Книга чудес, написанная доктором Иоганном Фаустом, или Черный ворон, или Тройная сила над Адом, посредством которой я мог заставить духов доставлять мне все, чего я пожелаю, будь это золото или серебро, большие или малые клады».

Каждый, через чьи руки проходила эта рукопись, готов был заплатить и платил за нее любые деньги. Многие дни в предвкушении удачи он разбирал тайные знаки и скрытые намеки, разбросанные по пергаментным страницам, пережив всю гамму настроений — от надежды до разочарования, пока не начинало закрадываться ему в душу сомнение. И тогда новый претендент, готовый стать счастливым обладателем тайной книги, выставлял на столе столбиком золотые монеты, а прежний обладатель начинал вдруг мучительно колебаться — не упускает ли он из рук удачу и счастье?

Но кладоискательством люди занялись задолго, за много веков до того, как чернокнижники и заклинатели духов стали сочинять разного рода заклятия и руководства. Начало его там же, где берет начало обычай скрывать сокровища, прятать их в недрах пирамид и подземелий.

Ни страх перед мертвыми, ни боязнь проклятия не останавливали тех, кто искал сокровища. Это они, осквернители и грабители могил, за тысячи лет до «кладоискателей от науки» — археологов взламывали печати гробниц, проникали в забытые тайники «города мертвых». Сокровища, похищенные ими на протяжении веков, не поддаются учету.

В Египте опустошение царских гробниц приняло столь массовый характер и началось так давно, что уже 3000 лет назад фараоны вынуждены были установить возле усыпальниц круглосуточную стражу, а внутри — сооружать ложные входы, тайные ходы, хитроумные приспособления, которые должны были погубить всякого, кто осмеливался проникнуть внутрь пирамиды. Но ни стража, ни чудовищной толщины каменные глыбы так и не смогли удержать тонкую золотую струйку. Попав в руки охотников за сокровищами, золото фараонов не могло удержаться и в них, растекалось по всему Востоку, исчезая бесследно, как исчезает вода в песке. Остались только следы грабителей, которые находят ученые в опустевших пирамидах, да следы в преданиях и легендах.

Можно ли догадаться, например, что сюжет известной сказки об Аладдине и волшебной лампе из «Тысячи и одной ночи» воспроизводит ситуацию ограбления царской гробницы? Оказывается, это действительно так. Расположение подземной сокровищницы, в которую попадает Аладдин, число и последовательность помещений, которые ему приходится предварительно пройти, — не плод фантазии и не случайность. Описание их воспроизводит внутреннюю структуру гробниц так называемой Долины Царей в Египте, относящихся к «позднему периоду».

Всесильные при жизни, владыки после смерти оказывались во власти искателей сокровищ, охотников за золотом. И вот, не желая делать свое последнее пристанище добычей чужой алчности, они начинают игру в прятки, которая продолжается века: мертвые прячутся, живые ищут. В 410 году в Калабрии умер король вестготов Аларих I. Тот самый Аларих, который в год своей смерти успел захватить и разграбить Рим. С тех пор прошли века. Давно уже нет народа, называвшего себя готами. Но за полторы тысячи лет ни рука грабителя, ни лопата археолога не коснулись могилы их вождя. И это несмотря на то, что известно, сколь много золота, драгоценных камней и прочих сокровищ, награбленных по всей Европе, было сложено в могилу Алариха.

Конечно, готы хорошо знали об охотниках за кладами. Вот почему они постарались сделать недоступным место захоронения своего вождя. Для этого они перегородили плотиной течение реки и, когда русло обнажилось, вырыли глубокую могилу на дне. Потом, опустив в нее золотой гроб и все сокровища, они разрушили плотину, и река вернулась в свое русло. Многометровый слой воды и быстрое течение стали стражами погребенных сокровищ. А чтобы те, кто готовил погребение вождя, не могли никому раскрыть тайну, все они были убиты в ту же ночь.

В 453 году умер вождь гуннов Аттила, наводивший ужас на всю Европу и прозванный «бич божий». Его тело было помещено в золотой гроб, золотой гроб — в серебряный, а серебряный — в железный. Железный гроб вместе с несметными сокровищами был затем предан земле. Для того чтобы место, где похоронен их вождь, осталось неизвестным, гунны также убили всех, кто участвовал в похоронах.

Одна из легенд гласит, что, когда умер Чингисхан, тело его было предано земле посреди бескрайней степи. Место, где отныне покоится тот, кто подчинил своей воле полмира, не было отмечено ни единым кустиком, ни одним деревцем. Но даже этого показалось мало, и вот, чтобы скрыть малейшие следы, через степь прогнали гигантский табун из десяти тысяч голов. Могила Чингисхана не найдена до сих пор…

Разговор об охоте за сокровишами будет весьма неполон, если мы не расскажем о кладах пиратов. Пираты и их сокровища породили целое направление в приключенческой литературе. Впрочем, приключения, выпадавшие на долю лиц, существовавших в действительности, нередко превосходят любой авантюрный сюжет.


Закрытые страницы истории

Запись капитана Кидда о спрятанных им сокровищах. Клад пирата не найден до сих пор

Пираты и их сокровища породили целое направление в приключенческой литературе… Это было время, когда черный флаг господствовал на огромных морских просторах. Время, когда 30— 40 процентов грузов не доходило до портов назначения


Это было время, когда черный флаг господствовал на огромных морских просторах. Время, когда 30—40 процентов грузов, отправляемых морем, не доходило до портов назначения. Такова была неизбежная дань, которую приходилось платить морю и пиратам. Только в XVI веке в руках пиратов осталось 100 тонн золота из того, что было отправлено в Испанию из Америки.


Кроме разбоя другим излюбленным занятием «джентльменов удачи» было закапывание кладов.

Одним из самых знаменитых является легендарное сокровище капитана Кидда.

В мае 1701 года капитан Кидд и девять его сподвижников были приговорены к смертной казни. Исчерпав все способы спасти свою жизнь, Кидд обратился к тем, от кого зависела его судьба, со следующим предложением:

— Я знаю, где находится величайшее сокровище. Даруйте мне жизнь, и я вам его открою.

Но предложение это было сделано слишком открыто и прилюдно, чтобы должностные лица могли решиться принять его, не рискуя оказаться на виселице рядом с капитаном пиратов.

23 мая Кидд был повешен. Он так и не открыл никому своей тайны.

Иначе поступил другой король пиратов — Оливье Васер, по прозвищу Ястреб. Когда его возвели на эшафот, он крикнул:

— Мои сокровища тому, кто сумеет прочесть!

И бросил в толпу листок бумаги. Записка состояла из ряда криптограмм. С тех пор, вот уже два с половиной века, искатели сокровищ тщетно пытаются прочитать зашифрованный текст. Известно, что Оливье Васеру было что прятать. В 1721 году им была захвачена португальская шхуна «Вьерже ду кап» с грузом золота. После этого пиратский корабль взял курс к одному из Сейшельских островов, где, как полагают, в одной из пещер все еще хранится спрятанный им клад.

Поиски его, как и попытки прочесть зашифрованный текст, продолжаются по сей день. Но даже если кому-нибудь и повезло, мало вероятно, чтобы он постарался оповестить об этом весь мир. Тем более если принять во внимание юридическую сторону вопроса — спорность права собственности на найденное золото и т. д.

В этом отношении значительно проще было человеку, обнаружившему в конце прошлого века клад на одном из островов, принадлежащих Соединенным Штатам. Дело в том, что по американским законам любой клад является собственностью того, кто его нашел. В данном случае находка была весьма значительная: в больших просмоленных ящиках лежало золото на сумму не менее 10 миллионов долларов.

По мнению некоторых, это сокровище было из числа кладов, зарытых капитаном Киддом. Но как бы ни был велик найденный клад, он мог составлять лишь незначительную часть сокровищ, спрятанных Киддом.

Что же это за сокровища?

По документам британского Адмиралтейства, основная их часть состояла из драгоценностей, принадлежавших некогда Аурангзебу, правителю Могольской империи в Индии, и присвоенных англичанами. Однако корабли, на которых сокровища эти были отправлены из Индии, никогда так и не увидели английских берегов. Драгоценный груз оказался у капитана Кидда и его людей.

Некоторые из сподвижников Кидда попали позднее в руки правосудия. У служителей Фемиды были средства заставить этих людей говорить. Согласно их показаниям, награбленные сокровища капитан перевез на некий уединенный остров вблизи берегов Юго-Восточной Азии. Когда многочисленные кованые сундуки были надежно спрятаны, Кидд вместе со своим лейтенантом убил одного за другим всех, кто помогал ему в этом. После этого он, опять-таки с помощью лейтенанта, распял трупы на деревьях — так, чтобы правая рука каждого указывала направление к месту, где было спрятано сокровище. Завершив эту работу, Кидд решил, что настала очередь лейтенанта. Кидд убил и его и распял на большом дереве у самого берега. Этот остров — знаменитый остров Скелетов, объект многолетних поисков бесчисленных поколений кладоискателей.

Долгое время поиски эти продолжались вслепую, пока несколько лет назад одному английскому адвокату, страстному антиквару, не посчастливилось приобрести на аукционе кое-что из вещей, принадлежавших якобы самому капитану Кидду. Среди них был сундук с тщательно замаскированным двойным дном. Там оказалась рукописная морская карта XVIII века. На ней был обозначен легендарный остров Скелетов капитана Кидда.

Так волей случая или, точнее, своего хобби солидный адвокат превратился в искателя сокровищ. Настал день, когда шхуна «Ла Мореа» водоизмещением 100 тонн покинула один из английских портов, взяв курс в направлении, известном только ее капитану и еще самому владельцу карты.

Увы, суеверные люди сказали бы, что на сокровищах пирата действительно лежит проклятие или несчастье принесло число «13» (из стольких человек состоял экипаж шхуны). Во всяком случае экспедиция потерпела фиаско. Через три дня шхуна попала в бурю и была разбита в щепки вблизи побережья острова Уайт. Неизвестно, удалось ли спасти драгоценную карту, во всяком случае о новых поисках с тех пор ничего не сообщалось.

В отличие от острова Скелетов местоположение другого острова сокровищ хорошо известно. Речь идет об острове Кокос, расположенном в Тихом океане и принадлежащем Коста-Рике.

Первый клад, по преданию, был зарыт здесь в 1685 году знаменитым пиратом Генри Морганом. (Именно этот клад пытались найти герои романа Джека Лондона «Сердца трех».) Позднее «коллега» Моргана Бенито Бонито спрятал где-то в прибрежных скалах сокровища на сумму около 3 миллионов долларов. Впрочем, цифра эта не столь уж велика, если принять во внимание, что, по расчетам, всего на острове зарыто кладов на сотни миллионов долларов…

Но главным кладом, которому остров обязан своей славой, являются знаменитые «сокровища Лимы».

Когда Симон Боливар, возглавивший борьбу за независимость испанских колоний в Южной Америке, подошел во главе своей армии к Лиме, испанские колонизаторы — высшее духовенство, губернатор и генералы — погрузили свои ценности на корабль «Дорогая Мэри», который должен был доставить их в Испанию. Однако капитану корабля шотландцу Томпсону путь к берегам Испании показался слишком долгим, поэтому, едва Лима скрылась за горизонтом, он выбросил за борт испанских стражников, захватил сокровища и, подняв на мачте черный флаг, направил корабль к пустынному острову Кокос. Когда через несколько дней испанцы бросились в погоню и все-таки захватили «Дорогую Мэри», там не оказалось уже ни единой жемчужины, ни одной золотой монеты.

Рядовые матросы были повешены тут же, без суда и следствия. Капитану же Томпсону и его помощнику была уготована иная участь, которой не стали бы завидовать даже повешенные. Однако в ночь перед пыткой капитану и помощнику удалось выломать решетку иллюминатора и вплавь добраться до берега. Едва оказавшись в безопасности, Томпсон, действуя с холодной жестокостью, убил своего помощника и стал единственным хранителем тайны. Рассказывали, что много лет спустя, перебравшись в Англию, он перед смертью передал своим детям карту острова, где было обозначено место клада.

С тех пор появилось великое множество вариантов этой карты, выполненных на старинной бумаге выцветшими чернилами, размытых морской водой, и т. д. И каждая из них претендует на уникальность, на то, что именно она была начертана некогда рукой самого Томпсона. Поскольку это невозможно доказать, единственным аргументом в пользу подлинности карты является ее цена. Чем дороже просят за карту, тем более вероятным представляется, что она настоящая.

По мере того как число «подлинных» карт Томпсона росло, вероятность находки клада далеко не увеличивалась. Скорее наоборот. Поиски клада продолжаются и сейчас. Можно было бы привести длинный список лиц и даже организаций, искавших и продолжающих искать этот клад. Не устоял в свое время от соблазна найти сокровища, зарытые Томпсоном, и такой человек, как Франклин Делано Рузвельт…

Время от времени в архивах, среди забытых бумаг вдруг находят документы, которые вызывают новую волну кладоискательства, заставляют десятки людей срываться с места, отправляться в далекие и часто опасные путешествия. Такими документами оказались письма известного в свое время корсара Бернардена Нажена Эстена. «Дорогой Жюстен, — писал он своему племяннику, — если мы не свидимся, вот моя последняя воля. Следуй моим советам, и Господь вознаградит тебя. Заручись поддержкой наших влиятельных друзей и отправляйся на остров Иль-де-Франс[7]. Там в указанном месте поднимись на восточный утес, отмерь 30 шагов на восток. На скалах увидишь знаки, я привожу их ниже. Очерти по ним окружность, чтобы ручей находился чуть левее от центра. Там и ищи сокровища, на них мои инициалы «Б. Н.» — Бернарден Нажен. Несколько кладов уже откопано мною, осталось четыре…»

А вот еще несколько листков. На плотной бумаге с водяными знаками, какой пользовались в то время, написанное той же рукой письмо-завещание: «Мой дорогой брат, я тяжело болен, и дни мои сочтены. Долгое время я был корсаром, мы грабили английские суда и уничтожали врагов Франции. У берегов Индостана мы захватили английское судно „Индус“ и возвратились с богатой добычей. Но в бою был ранен наш командор. Перед смертью он завещал мне свои сокровища. Теперь слушай внимательно! На острове Иль-де-Франс отыщи ручей Ла Шо, в его верховье есть пещера, в ней спрятаны сокровища „Индуса“. Они помечены моими инициалами „Б. Н.“ Там найдешь три больших бочонка и кувшин, полные золотых дублонов, шкатулку с брильянтами и слитки золота…» К письму было приложено несколько криптограмм.

Прошли годы, прежде чем одному из многих искавших сокровища корсара улыбнулась удача. На острове Пемба, близ Занзибара, был наконец найден первый из его кладов. На сундуках стояли инициалы «Б. Н.». Однако ошибется тот, кто подумает, будто, для того чтобы найти клад, непременно следует отправиться за многие тысячи миль, к заброшенным островам или на пустынное побережье. В каждой стране есть, оказывается, потерянные или забытые сокровища, достоверность сведений о которых иногда даже подтверждается документами.


Закрытые страницы истории

План острова Кокос с обозначением мест, где спрятаны сокровища пиратов. По этому плану их пытались найти многие, в том числе Ф. Д. Рузвельт

Когда в пещерах на берегу Мертвого моря были обнаружены знаменитые рукописи[8], переводчики с удивлением прочитали в них сообщения о многочисленных кладах, спрятанных в окрестностях. Всего в рукописях говорилось о 60 таких кладах.


Закрытые страницы истории

Один из многочисленных планов спрятанных сокровищ. Настоящий или поддельный — кто знает?

Время от времени в архивах, среди забытых бумаг вдруг находят документы, которые вызывают новую волну кладоискательства, заставляя десятки людей срываться с места, отправляться в далекие и часто опасные путешествия


Подробное перечисление их содержимого позволило подсчитать общий объем этих сокровищ. Оказалось, что в окружающих холмах зарыто около 20 тонн золотых и серебряных изделий. Однако расшифровать древние рукописи оказалось легче, чем найти сами сокровища. Многочисленные государственные, частные и религиозные организации ищут их с тех пор. Вся сложность заключается в том, что за два тысячелетия, прошедшие с того времени, внешние приметы, указанные в рукописях, перестали существовать. Реки переменили свои русла или исчезли, озера давно высохли и заросли кустарником, на месте леса раскинулась пустыня и т. д. Вот почему искатели кладов отложили на время заступы и вооружились чертежными досками, пытаясь восстановить внешний вид местности, каким он был двадцать веков назад…


Закрытые страницы истории

Франсиско Писарро (1470/75— 1541), испанский конкистадор

Наслышавшись рассказов о «золотом царстве», он организовал две экспедиции к берегам Южной Америки. Позднее разграбил и уничтожил государство инков, захватил в плен верховного Инку Атауальпу и потребовал от него колоссальный выкуп золотом


Еще одно предание о сокровищах. 13 октября 1307 года по приказу французского короля Филиппа IV Красивого были схвачены и заключены в темницы члены ордена тамплиеров. Чтобы представить себе, какими несметными богатствами владела эта организация, достаточно сказать, что ордену принадлежало свыше девяти тысяч замков. Предупрежденный заранее, Великий магистр успел спрятать драгоценности, которыми владел орден. Палачи короля тщетно изощрялись в самых чудовищных пытках: ни грамма золота, принадлежавшего ордену, так и не попало в королевскую казну. Сокровища тамплиеров не найдены до сих пор.

Столь же безрезультатно вот уже 400 лет продолжаются поиски золота инков. В 1532 году Франсиско Писарро со своим отрядом захватил в плен верховного Инку Атауальпу и потребовал от него фантастического по размерам выкупа. По приказу Атауальпы к городу Куско со всех концов страны двинулось 70 000 нош золота. Но, не дождавшись всего выкупа, нетерпеливые испанцы убили Атауальпу. Золото, которое еще находилось в пути и должно было вот-вот достичь резиденции верховного Инки, тотчас же исчезло. Бесследно пропали тысячи нош, надежно спрятанные от алчности конкистадоров. Исчезла и золотая цепь, которую видели многие и которую поднять могли якобы только 200 человек. Индейцы один за другим умирали под пыткой, не открывая тайну.

До сих пор был найден только один клад инков, и то случайно, когда в 1766 году на него наткнулся один испанец.

Не раз случай — великий случай! — открывал сокровища, к которым не вело никаких путей. Сколько людей долгие годы безуспешно искали золото, спрятанное предводителем гуннов Аттилой! Но нашли его не они, а венгерская крестьянка всего несколько лет назад. Пася гусей, она стала разгребать клюкой землю и сухие листья, как вдруг из-под них что-то блеснуло. Это было золото…

Один из приближенных Гитлера утверждал, что за пять месяцев до капитуляции фашистской Германии фюрер заявил в узком кругу: «Мы окончательно побеждены… будущая война уничтожит Европу в течение одного дня. Если наш народ избежит истребления, именно ему предстоит подхватить факел цивилизации и воссоздать западную элиту. Я хочу оставить сокровища для возрождения будущего Великого рейха».

Неизвестно, действительно ли говорил это Гитлер, до последней минуты продолжавший надеяться на «секретное оружие» и на внезапный перелом в ходе войны. Но зато достоверно известно, что гитлеровцы действительно прятали награбленные ими сокровища. И не только в швейцарские банки… Прятали в горах, в пещерах, на дне озер, зарывали в землю. Это породило множество детективных историй…

В 1946 году бывший лейтенант вермахта Франц Готтлиб имел неосторожность рассказать некоему журналисту о золоте, зарытом в районе города Ленд (Австрия).

— Я утверждаю, что оно находится там! Всего было 30 ящиком, которые зарыли русские военнопленные. Но они уже не проговорятся!

Судя по всему, за свою разговорчивость лейтенанту пришлось заплатить дорого, возможно жизнью. Через несколько дней после этого заявления он бесследно исчез. Так же бесследно исчезли еще несколько человек, имевших отношение, как выяснилось, к золоту рейха.

Время от времени в западной печати появляются сообщения о странных убийствах в районах, где, как предполагается, был зарыт «клад Гитлера». Убитыми оказываются люди, рискнувшие заняться его поисками.

Таким же ореолом глубокой тайны по сей день окутано все, что относится к золоту Роммеля, командовавшего германскими экспедиционными силами в Северной Африке. Шесть тяжелых ящиков, доставленных под усиленной охраной 8 мая 1943 года в Бизерту и затем бесследно исчезнувших, по сообщениям печати, уже стоили жизни нескольким искателям сокровищ. Одни из них исчезли при весьма странных обстоятельствах, других находили убитыми.

Немало спрятанных, а часто и потерянных сокровищ находится и на территории нашей страны. Каждое нашествие, восстание или война оставляли под землей память о себе в виде кладов.

Летописи нередко упоминают о них. Так, Киево-Печерский патерик рассказывает о находке «латинских сосудов», в которых было «злата же и сребра бесчисленно множество». Прослышавший о том киевский князь потребовал находку себе. Чтобы заполучить ее, он велел пытать и пытал до смерти монаха Федора, тот же так и не открыл ему, куда были перепрятаны «латинские сосуды» с золотом.

Кладоискательству на Руси предавались многие знатные лица и воеводы. Даже царь Иван Грозный отдал дань этой страсти. Петр I тоже относился с величайшим интересом к различным сообщениям о кладах, которые доходили до него.

Нередко, для того чтобы никто, кроме владельца, не мог открыть клад, его зарывали поверх отрубленной человеческой головы, иногда нескольких. Обычно разбойники именно так прятали свои сокровища. Считалось, что призрак убитого будет охранять зарытое. Чтобы отвести заговор, кладоискатель должен был убить столько человек, сколько было голов под кладом.

Были, по русским преданиям, и клады, зарытые вообще «на вечные времена», клады проклятые, которые губили всякого, кто пытался открыть их. Словом, поиск кладов на Руси считался делом опасным.

Иногда, правда, клад сам дает о себе знать. «Аще бо сребро или злато скровено будет под землей, — читаем мы в одной из рукописей, — то мнози видят огонь горящь на том месте». Была на Руси и особая «рекомендательная» литература по раскрытию «заговоренных» кладов, так называемые «вызыване книги», и даже специалисты, посвятившие себя этому делу. Каким бы рискованным ни было это занятие, никогда не было недостатка в желающих отдаться ему, тем более что в народе всегда ходили разного рода слухи о спрятанных под землей сокровищах.

Устные предания и письменные источники упоминают о многочисленных кладах Степана Разина, оставленных им будто бы в разных местах, о лодке с серебром, якобы зарытой Пугачевым на берегу реки Мокша (в Пензенской области). Рассказывали также, что много золота и серебра оставил Пугачев некой девушке Марине, что полюбилась ему. Но все знали, как досталось ему золото — на нем была кровь. И вот, чтобы не брать греха на душу, Марина будто бы спрятала все это на большом кургане между двумя оврагами. Это «Маришкин клад», как называют его жители тех мест.

Больше всего народная память хранит воспоминаний (или легенд) о разбойных кладах. Еще в прошлом веке в городе Лебедяни жива была память о разбойнике Тяпке, что обитал в тех краях ни много ни мало пять веков назад. Золото и сокровища, попадавшие в его руки, он прятал в одному ему известном месте. Когда же товарищи его по разбойному ремеслу стали требовать, чтобы атаман им это место открыл, Тяпка предпочел погибнуть от их рук, места же не назвал.

В тридцати верстах от Лебедяни, на берегу Дона, была найдена подземная галерея в пять этажей, неведомо кем и когда сооруженная. Местные жители связывали ее с именем разбойника Тяпки.

— И клад его тоже где-то там, — говорили старики. — А то как же? Вот ведь как! Забыты имена воевод, губернаторов и прочих начальников, что властвовали здесь, казнили и миловали, а разбойников, получается, помнит народ! Почему бы так? Может, и правда причиной тому сокровища, которые оставили или якобы оставили они в тех местах. Разве помнил бы кто сегодня разбойника Улана, если бы не было Уланова оврага на пути из села Скатовка в село Полчаниновка в Саратовской области. Называется же так овраг потому, что где-то там зарыл будто бы разбойник Улан несколько бочонков золота.

Да и другого разбойника, Ивана Климова, тоже не помнил бы никто, если бы не оставил он память о себе кладом, спрятанным будто на левой стороне реки Ветлуги, против села Вознесенского, в Сивковом бору. Там, в урочище под землей, соорудил он «подвал, окладен кирпичом». И пока не придет час, никто подвала того и что спрятано в нем найти не сможет. Одним из самых знаменитых разбойников на Руси был Кудеяр. И почти все рассказы и предания о нем упоминают о кладах, спрятанных им. Еще в прошлом веке крестьяне Воронежской губернии рассказывали, что в Усманском лесу, в городище Чистое Озеро, оставил Кудеяр погреба, а в них — бочонки с золотом. Так передавали им старики, а те слышали это от своих дедов.

За селом Лох в Саратовской области над речкой есть гора, на склоне ее — вход в пещеру, где скрывался якобы Кудеяр. Раньше, говорили местные жители, в нее можно было въехать на тройке. Но из года в год дожди намывали песок на дно пещеры. Оно поднималось все выше к сводчатому каменному потолку. Просвет, который остался сейчас, едва достаточен, чтобы забраться в пещеру ползком и увидеть несколько таких же узких ходов, ответвляющихся в разные стороны. Чем дальше ползешь, тем ниже свод, пока каменный потолок не прижмет к песчаному основанию настолько, что начинаешь физически ощущать многотонность нависших над тобой и словно готовых опуститься еще ниже каменных глыб. И тогда просыпается слепой страх. На какие-то секунды начинает казаться, что тебя уже заклинило, зажало между спрессованным песком и каменным сводом и уже не развернуться, не выползти наружу.

Несколько лет назад добровольцы из Саратова хотели было расчистить вход в пещеру, чтобы обследовать ее, но местное начальство запретило делать это и даже поставило охрану. Опасения понятны: известны случаи, когда, спустившись под землю, любители и туристы теряли направление, не могли выбраться и не всех потом удавалось спасти.

Немного больше повезло другой пещере, которую предание тоже связывает с кладами, якобы спрятанными в ней. Находится она в «Сенькином овраге», у речки Увековки. В 60-х годах XIX века здесь побывал Вс. Крестовский, автор романа «Петербургские трущобы». Он прошел всю пещеру насквозь и рассказывал, что видел там проходы и своды, выложенные «квадратным татарским кирпичом». Позднее некоторые находили в ней золотоордынские монеты. Но уже в прошлом веке вход в пещеру оказался засыпан землей, так что оставалось «только отверстие у дерева в виде норы».

Говоря о сокровищах, спрятанных, потерянных и забытых, можно ли не упомянуть о «кладе Наполеона»? Известно несколько версий истории возникновения этого клада — речь идет, вероятно, о разных кладах. Вот одна из версий.

В один из сентябрьских дней 1836 года по улицам города Борисова прошла воинская команда. Все было как обычно — цокот копыт по главной улице, трубач впереди, офицеры в пропыленных мундирах, старающиеся скрыть усталость и казаться хватами, прохожие и народ, выбежавший из лавок и домов на деревянный тротуар, чтобы не пропустить событие, о котором сегодня будет говорить, а потом многие месяцы вспоминать весь город.

Время от времени шествие останавливалось, несколько военных отделялись от него и въезжали в ворота домов, заранее намеченных квартирмейстером, прибывшим накануне. Воинский постой был обязательной повинностью, возложенной на жителей, и только на редком доме, как знак особых заслуг и привилегий его хозяина, можно было увидеть дощечку с надписью: «Свободен от постоя».

В доме дворянина Станислава Рачковского было оставлено четверо солдат. Все они были ветеранами, окончившими свою долгую 25-летнюю службу и отправлявшимися теперь по домам. Что дома, как там — никто из них не знал, как и там не ведали ничего об их судьбе, не знали даже, живы ли они. Отсчет был один: вернулся — не вернулся. Писем писать было не принято, да и грамоту мало кто знал. Так что на другой день, пораньше с утра, как солнышко встало, солдаты отправились каждый в свою деревню, которые все были в окрестностях Борисова.

Но один солдат остался в доме. В отличие от других он, казалось, не спешил на родину. Несколько дней он помогал по двору, как бы в благодарность за хлеб и кров, а потом как-то сразу вдруг ослабел и больше уже не вставал с постели.

— Эк ты, Иоахим, — говорил Рачковский больному, — в стольких сражениях был, и с Бонапартом воевал, и с турками, до Парижа дошел, неужто здесь-то, на родине, хворости поддашься? Вставай, Иоахим, болеть солдату негоже…

Иоахим только улыбался и благодарил за ласку. С каждым днем становилось ему все хуже.

— Может, ксендза позвать? — спрашивал хозяин (Иоахим, уроженец Могилевской губернии, был католик). Но тот только мотал головой.

Вечером, в Покров день, чувствуя, что силы оставляют его, Иоахим попросил хозяина прийти к нему. Сын Рачковского, Юлиан, мальчик лет десяти, увязался с отцом. Он слышал все, что говорил солдат, и долгое время был единственным, кто сохранил в памяти слова, сказанные в тот

вечер умирающим.

Оказалось, Иоахим не первый раз в Борисове. Почти четверть века назад, в ноябре 1812 года, он уже был здесь вместе с батальоном своего егерского полка. Это были дни, когда шло сражение между армией адмирала Чичагова и французами на подступах к Березине. Осенняя грязь

покрылась коркой льда, достаточно прочной, чтобы выдержать солдатский шаг, но с хрустом ломавшейся под тяжелыми колесами армейских телег, которые тут же застревали, так что приходилось подпрягать свободных лошадей, чтобы выбраться на сухое место.

Их было десятеро в то промозглое утро — Иоахим и еще девять солдат, когда они заприметили такую повозку, крытый фургон, за перелеском, в стороне от движения русских и неприятельских войск. Француз-возница пытался, видимо, незаметно, в объезд, подобраться к переправе, но повозка застряла, и, судя по тому, как накренилась набок, безнадежно. Он тоже заметил приближавшихся русских и успел, обрезав поводья, ускакать на одной из лошадей в сторону, откуда доносились шум переправы и выстрелы.

Иоахим одним из первых подбежал к брошенному фургону и, откинув тяжелый кожаный полог, заглянул внутрь. Сначала показалось, фургон пустой, но через секунду он разглядел восемь небольших бочонков, стоявших в два ряда на дне повозки. По 6—8 гарнцев[9] каждый, как вспоминал потом Иоахим.

— Ребята, вино!

Но когда стронули один бочонок, почувствовали — не вино, слишком тяжел. Они не сразу поняли, что это, и боялись дать веру глазам, когда, сбив тесаком крышку, увидели россыпь золотых монет, «арабчиков» — так почему-то называл их Иоахим в своем рассказе.

Раздумывать было некогда. Каждую минуту могли появиться либо французы, либо свои — и неизвестно, что в этой ситуации было бы хуже. Здесь же, в стороне, неподалеку от берега реки, у двух дубов вырыли яму, застлали ее кожей, содранной с фургона, и высыпали туда содержимое всех восьми бочонков. Один из солдат бросил туда же свой нательный крест — «чтоб вернуться». А чтобы свежая земля не бросалась в глаза, не была заметна, разожгли на том месте костер и, пока он горел, говорили, как заживут, когда, отслужив, уйдут в «чистую».

Но может ли знать человек, что его ждет?

Через два дня пятеро из них — ровно половина — полегли на переправе.

Потом был поход через всю Европу, война с турками… Иоахим оказался последним, кто остался в живых.

— Завтра, добрый барин, я пойду с вами и покажу это место. Рачковский понял, о каком месте говорит солдат. Он помнил эти два

дуба, срубленные уже лет пятнадцать назад. Сейчас на их месте торчали два больших черных пня, которые тоже могли бы служить ориентиром. Но наутро ударил мороз, началась метель, вывести больного в такую погоду никто не решился.

— Ничего, Иоахим, вот через недельку спадут морозы… Солдат только улыбнулся печально.

— Нет, добрый барин. Не суждено мне, вижу, этим богатством пользоваться. Все мои товарищи погибли, один я остался, но чую, что и мой конец уже близок. Если вас бог благословит взять деньги, то сделайте так, чтобы на вечные времена служились три раза в год общие панихиды за русских и французов, убитых в этой войне, ибо они христиане, и притом хорошие люди, я это испытал на себе, когда был во Франции. Остальными деньгами за то, что вы такие добрые, живите сами и помогайте бедным.

Похоронив солдата, Рачковский так и не решился завладеть кладом, справедливо опасаясь, что власти отберут его.

Прошло несколько лет. Сын Рачковского, Юлиан Станиславович, слышавший все разговоры Иоахима с отцом, «по не зависящим от него обстоятельствам должен был переселиться на житие в Вятскую губернию». (В таких выражениях принято было обозначать в те времена политическую ссылку.) Вернуться в родные места Рачковскому-младшему разрешено было, когда ему исполнилось уже 70 лет. Тайну о золоте, зарытом у двух дубов, он хранил все эти годы.

Не беремся судить, как могла бы завершиться эта история со спрятанным сокровищем где-то еще, а в нашем случае она кончилась так. Рачковский отправил в Петербург докладную записку о кладе на имя министра земледелия и государственных имуществ. Ни министр, ни министерство не ответили ему. Ответ пришел наконец от императорской Археологической комиссии, которая извещала, что сообщение его «принято к сведению». На последующие обращения с предложением своих услуг, с просьбой начать раскопки комиссия просто не отвечала.

Кто-то надоумил старика обратиться к почетному председателю Археологической комиссии графине Прасковье Сергеевне Уваровой. Он так и сделал, прося «приказать доложить себе» его докладную записку. В октябре 1895 года он получил ответ: «Ни Петербургское археологическое общество, ни Московское — никто из нас не пускается в такие дела, ибо мы по уставу преследуем только ученые цели, предоставляя кладоискательство частным лицам или правительству».

Старик не сдавался. Он продолжал писать во все инстанции и стучаться во все двери, пока министерство внутренних дел не дало наконец ему разрешение на раскопки сроком на год.

С того далекого дня, когда солдаты торопливо забрасывали землей свою нечаянную находку, прошло к тому времени восемьдесят пять лет. Берега, каждую весну заливаемые Березиной, изменились неузнаваемо. Да и самого места, где когда-то стояли два дуба, найти было уже невозможно.

На свои скудные средства старик нанял нескольких землекопов, те покопали выборочно в двух-трех местах, потыкали землю железным щупом. На том все и кончилось.

Примерно в то же время, когда происходило это — когда землекопы ходили со щупом вдоль берега Березины, один из наполеоновских ветеранов, которому было уже за сто, рассказывал журналистам в Париже, как маршал Ней поручил ему переправить через Березину повозки с золотом французского казначейства. Мост, наскоро построенный из разобранных домов близлежащей деревеньки, не выдержал тяжести орудий отступавшей армии и рухнул…

Не на одну ли из этих повозок наткнулись солдаты 14-го егерского полка в то ненастное осеннее утро? Никто не знает. Может быть, история эта будет еще иметь продолжение и более удачный конец. Как, возможно, получит продолжение история с другим военным кладом — кладом полковника Икатурова.

…В годы первой мировой войны казачий полковник Икатуров отнял у турецких войск бесценное церковное имущество, награбленное ими в христианских монастырях и храмах: золотые оклады икон, монеты, бриллианты (некоторые — от 70 до 80 карат!) и т. д. Но военное счастье переменчиво. Через несколько дней отряд Икатурова сам оказался окруженным турецкими войсками в горах Армении и почти весь погиб. Чтобы сокровища не достались врагу, полковник сложил их в два больших тюка и зарыл на склоне горы.

«Клад Икатурова» пытались искать не раз. В начале 30-х годов там побывала экспедиция английских искателей сокровищ. Повторная экспедиция должна была состояться в 1939 году, но начавшаяся вторая мировая война помешала этому.

Так же безвозвратно потерянной оказалась и золотая казна 10-й русской армии, зарытая в 1915 году, когда армии угрожало окружение, где-то в районе Каунаса. Тайна места захоронения клада была доверена нескольким офицерам. Но все они погибли, не успев никому передать ее.

Немало кладов спрятано было в разных тайниках в годы революции, когда многие состоятельные люди бежали из России за границу. Надеясь на скорое возвращение, они прятали свои сокровища — зарывали их в фамильных парках, замуровывали в стенах особняков. По-видимому, большинство этих сокровищ так и осталось там в ожидании владельцев, которых давно уже нет в живых.

Иногда можно подумать, что клады действительно не даются тем, кто пытается искать их, и сами выходят на тех, кто о них и не помышляет. Копал, например, человек огород, рыл котлован и вдруг — россыпь монет! Как-то строители меняли пол в ленинградском универмаге «Гостиный двор». Лом ударился о твердый предмет… Металлический кирпич, на нем номер и какие-то буквы. Всего выкопали восемь таких «кирпичей». Оказалось — золотые слитки, и потянули они на 128 килограммов.

Согласно закону, рабочим была выплачена четвертая часть суммы, в которую был оценен клад.

Время от времени газеты печатают сообщения о такого рода находках. Вот некоторые из них:

«Два клада сельджукских монет».

«Находки римских денариев в Курской и Воронежской областях».

«Баратынский клад византийских серебряных монет».

«Клад серебряных куфических монет, найденных в совхозе „Соболеве“» и т. д.

3. Золото алхимиков

Бертольд. …Видишь ли, добрый мой Мартын: делать золото задача заманчивая…

А. С. Пушкин. Сцены из рыцарских времен

Возникнув в III—IV веках в Египте, алхимия получила особенно широкое распространение в Европе в эпоху средневековья. Главной целью тех, кто занимался ею, были поиски «философского камня». Считалось, что, если к серебру или ртути подмешать немного «философского камня», а потом смесь эту как следует нагреть, она превратится в чистое золото. В это верили даже такие выдающиеся ученые, как Авиценна, Фрэнсис Бэкон, Лейбниц, Спиноза.

Владыки светские и владыки духовные тайно состязались между собой в стремлении приобщиться к умению искусственно изготовлять золото.


Закрытые страницы истории

Алхимик в лаборатории. Картина Д. Тенирса (1610—1690)


Роджер Бэкон, находясь в многолетнем одиночном заключении, по требованию папы римского пишет лично для него трактат о «философском камне». Подобные же сочинения для папы Бенедикта XI составляет алхимик Арнальдо де Виланова. А папа Иоанн XXII, также интересовавшийся искусственным изготовлением золота, сам пишет труды, посвященные этому предмету.

Уверенность в том, что искусственное получение золота реально достижимо, была столь велика, что английский король Генрих VI, при дворе которого многие алхимики бились над этой задачей, обратился по этому поводу со специальным посланием к своим подданным. В послании он заверял их своим королевским словом, что близок день, когда в его лабораториях будет получен «философский камень», и тогда он выкупит все закладные своих подданных и выплатит все их долги чистым золотом.


Закрытые страницы истории

Алхимик в раздумье. Картина Т. Вика (1616—1677)

Алхимия получила особенно широкое распространение в Европе в эпоху средневековья. Главной целью тех, кто занимался ею, были поиски «философского камня»


Один из авторов XVII века с полным основанием писал: «…почти все люди, как низкого, так и высокого состояния, желают учиться науке химии только для того, чтобы чрезвычайно обогатиться. Вот почему знатные господа и вельможи, побуждаемые алчным желанием, употребляют свои достатки к снисканию еще больших. Они не гнушаются разгребать уголья, так что иной знатный и богатый вельможа на кузнеца походит. А из своих деревень они настолько успешно добывают квинтэссенцию[10], что вскоре разоряются и впадают в меланхолию… Другие, низшего состояния люди, оставляют свое ремесло и пытаются сделаться химиками, но, ничего не достигнув, просят милостыню».

Трудно представить себе, чтобы подобное увлечение в такой степени могло захватить столь великое множество разных людей, если бы не было каких-то фактов, поддерживавших эту веру.


Закрытые страницы истории

Иоганн Фредерик Гельвеций (1625—1709), врач и ученый

«Когда состав остыл, он сиял, как золото. Мы немедленно отнесли его к ювелиру, который сразу сказал, что это чистое золото самой высокой пробы, какое когда-либо попадалось ему…» — так описывал Гельвеций свой алхимический опыт


Известный голландский ученый Ян Баптист ван Гельмонт (1579— , 1644) в одном из своих сочинений писал о «философском камне», который ему несколько раз случалось держать в руках. По его словам, это был порошок цвета шафрана. «Однажды мне была дана 1/4 грана (граном я называю 1/600 унции). Я соединил эти четверть грана, завернутые в бумагу, с 8 унциями ртути, нагретой в реторте. И сразу же вся ртуть с шумом застыла, перестав кипеть. После того как все остыло, осталось 8 унций и немного меньше 11 гран чистого золота».

Ван Гельмонт упоминает и другой случай, когда ему удалось подобное превращение при помощи «философского камня» — «к величайшему восторгу всех», кто стоял рядом и наблюдал это.

Ученый, однако, признается, что состав «философского камня» так и остался ему неизвестен. Дважды он получал его из рук незнакомца, который не пожелал открыть себя.

Эпизод этот перекликается с историей, связанной с именем Иоганна Фредерика Гельвеция, не менее известного врача и ученого XVII века. Гельвеций утверждал, что в 1666 году его посетил некий незнакомец, обнаруживший высокие познания. Уходя, он оставил немного порошка, служащего, как пояснил он, для превращения металлов. На следующий день Гельвеций ожидал, как было условлено, прихода незнакомца, но тот так и не появился. Тогда Гельвеций, решив, что это был какой-то проходимец и лжец, и желая удостовериться в этом, растопил, как было сказано ему, 6 драхм олова и в присутствии сына и жены всыпал туда полученный порошок. «Когда состав остыл, — писал сам Гельвеций, — он сиял, как золото. Мы немедленно отнесли его к ювелиру, который сразу сказал, что это чистое золото самой высокой пробы, какое когда-либо попадалось ему, и тут же предложил заплатить за него по 50 флоринов за унцию».


Закрытые страницы истории

Сендзивой изготовляет золото. Картина Я. Матейко. 1867 г.


Когда об этом случае рассказали Баруху Спинозе, философ лично разыскал ювелира, купившего золото, который подтвердил рассказ. «После этого, — писал Спиноза в одном из своих писем, — я отправился к самому Гельвецию, который показал мне и самое золото, и плавильник, изнутри еще покрытый золотом».

Известный алхимик Александр Ситоний, умирая после пыток, завещал своему ученику, поляку Сендзивому, некоторое количество «философского камня». Правда, при этом не открыл секрета его изготовления. При помощи нескольких крупиц этого «камня» Сендзивой якобы совершил ряд превращений металлов в золото при дворе Сигизмунда III в Кракове. Во всяком случае некоторые из современников утверждали, что это было сделано. Вскоре Сендзивой был приглашен в Прагу, где передал немного оставшегося у него состава императору Рудольфу II. Посредством этого состава император лично совершал превращения ртути в золото. Вскоре, однако, весь имевшийся у него запас порошка вышел, и августейший ученик алхимика не мог уже совершить ни одного превращения.


Закрытые страницы истории

Никола Фламель (1-я пол. XIV в. — 1419), парижский переписчик книг


Закрытые страницы истории

Автограф Никола Фламеля


Столетием позже, в 1705 году, алхимик Пейкюль в присутствии ученого-химика Гирна и многих свидетелей также якобы совершил несколько превращений неблагородных металлов в золото. В память об этом событии из полученного золота была выбита медаль.

Впервые подобная медаль была выбита в 1648 году, когда император Фердинанд III при помощи порошка, полученного от алхимика Рихтгаузена, как утверждали, собственноручно получил из ртути золото. На одной стороне медали был изображен Меркурий в качестве символа совершившегося превращения. (Медаль эту еще в 1797 году можно было видеть в венском казначействе, где она хранилась.)

Арнальдо де Виланова, о котором мы уже упоминали, «искусный врач и мудрый алхимик», по свидетельству современников, также изготовлял золото и раздавал его бедным.


Закрытые страницы истории

Алхимические фигуры и символы из книги Никола Фламеля


С тайной искусственного изготовления золота связана и загадочная история Никола Фламеля, парижского переписчика книг. В одном из забытых собраний рукописей Фламелю попался как-то древний фолиант. Долгие годы он пытался разобраться в нем, но многие знаки и символы оставались ему непонятны. Он советовался со знающими людьми, предусмотрительно показывая им не книгу, а лишь некоторые фразы и знаки, которые он выписывал на отдельном листке. Эти упорные, но безуспешные поиски продолжались 21 год, пока жена не посоветовала ему поговорить с каким-нибудь ученым раввином. Однако это оказалось нелегким делом, поскольку задолго до Фламеля волею короля Филиппа II Августа евреи были изгнаны из Франции.

Фламелю пришлось отправиться в Испанию, где он провел два года в поисках нужного человека. Наконец ему удалось найти одного ученого — знатока древнеиудейской символики и мистики. Едва услышав о книге, тот оставил дом и все свои дела и вместе с Фламелем отправился в дальний путь.

«Наше путешествие, — писал позднее сам Фламель, — было благополучным и счастливым. Он открыл мне истинное значение большей части символов и знаков, в которых даже точки и черточки имели величайший тайный смысл…» Однако, не доезжая до Парижа, в Орлеане, ученый раввин заболел и вскоре умер, так и не коснувшись великой книги, ради которой отправился в далекий путь.


Закрытые страницы истории

Раймонд Луллий (1235—1315), алхимик

По утверждению современников, он прославился тем, что изготовил для английского короля Эдуарда I тысячу фунтов золота


Призвав на помощь все, что удалось ему узнать, Фламель вернулся к своим занятиям и опытам, которые 17 января 1382 года увенчались успехом. В этот день ему впервые удалось якобы получить серебро из ртути. А через несколько месяцев он таким же путем смог изготовить первые образцы чистого золота.

Как бы то ни было, известно, что вскоре после этой даты безвестный переписчик книг становится одним из самых богатых людей Франции. Это факт, который никто не пытался опровергнуть. Неподалеку от своего дома Фламель строит ставшую знаменитой церковь, а затем еще семь по всей стране. На свои средства он построил и содержал приюты для бедных и четырнадцать больниц. Огромные суммы жертвовал Фламель в пользу бедняков и богаделен. Еще в XVIII веке казначейство раздавало на парижских улицах милостыню из сумм, которые были завещаны им на эти цели.

Естественно, что этот поток золота, изливавшийся из рук человека, только вчера бывшего бедняком, озадачил власти. Карл VI повелел королевскому сборщику податей Крамуази провести тщательное расследование всех обстоятельств, связанных с этим внезапным богатством. Какие доказательства представил Фламель, осталось неизвестным, однако после этого власти уже ни разу не беспокоили его никакими расспросами и расследованиями.

Умер Фламель в 1419 году. Несколько веков спустя, в 1816 году, дом, где он жил когда-то, был куплен одним из искателей сокровищ. Новый владелец обыскал буквально каждый сантиметр стен, пола и потолка в поисках золота, которое мог спрятать Фламель. Однако Фламель, очевидно, не счел нужным делать этого. Для кого стал бы он прятать золото? Наследников у него не было, и, умирая, все свое огромное состояние он завещал бедным…

Хроники рассказывают об известном алхимике Раймонде Луллии, сподвижнике и друге Арнальдо де Вилановы. Во время пребывания в Англии он по просьбе Эдуарда I изготовил якобы тысячу фунтов золота. Другой алхимик, Джордж Риппл, бывший личным другом папы Иннокентия VIII, одного из самых ученых людей своего времени, в 1460 году пожертвовал ордену иоаннитов несколько тысяч фунтов стерлингов золотом. По тем временам это была астрономическая сумма. Появление ее у простого ученого было делом не менее фантастическим, чем изготовление золота в тигле.

Правители, для которых золото было еще и средством упрочения власти, не были равнодушны ни к алхимикам, ни к их тайным занятиям. Исторические хроники утверждают, будто английский король Генрих VI и французский Карл VII именно с помощью алхимиков спасли пошатнувшееся было финансовое положение своих стран.

Когда в 1586 году умер курфюрст Саксонии Август, предававшийся занятиям алхимией более ревностно, чем делам управления государством, его сокровищница оказалась буквально набитой золотом. Его наследники обнаружили там 17 000 000 свежеотчеканенных золотых рейхсталеров, взявшихся неизвестно откуда, а по толкам — изготовленных в лаборатории самого курфюрста.

Слухи об изготовлении алхимиками золота приносили им популярность, которой, впрочем, не было причин радоваться. По всей Европе, да и по всему Востоку, за алхимиками началась настоящая охота. Так охотились бы за курами, которые несли золотые яйца. Щедрыми наградами или силой каждый правитель старался заполучить к себе человека, владеющего тайной изготовления золота. В этом отношении характерна судьба одного из алхимиков XVI века — Александра Ситония.

Интересное свидетельство о личном знакомстве с ним мы находим в книге известного ученого тех лет профессора Вольфганга Дейнхейма. Знакомство произошло случайно по дороге из Рима в Германию. Дейнхейм так описывал Ситония: «Это был человек исключительно одухотворенной внешности, высокий, худощавый, с румянцем на лице. Он носил бородку на французский манер, одет был в платье из черного сатина, и его сопровождал только один слуга, которого легко можно было заметить по рыжему цвету волос и бороды».

Дорога, которая им предстояла, в то время занимала много дней и недель, и двое ученых были рады обществу друг друга. Профессор, не зная, кто перед ним, всю дорогу ругал алхимиков и алхимию, которую считал лженаукой. Ситоний уклонялся от спора, когда же они прибыли в Базель, сказал:

— Я думаю, что лучше всех слов, которые я мог бы противопоставить вам, будет факт. Поэтому не откажитесь присутствовать при опытах, которые я проведу специально для вас.

Самым замечательным в последовавших опытах было то, что Александр Ситоний, дабы устранить всякие основания для недоверия, сам не притрагивался ни к чему и даже не подходил к ретортам. Стоя на расстоянии, он давал различные указания своему скептически настроенному спутнику и его не менее скептическому помощнику, которые те старательно выполняли.

Не веря своим глазам, присутствующие увидели наконец, что после сложных манипуляций реторта, в которой производился опыт, оказалась более чем наполовину заполненной золотом. Вспоминая этот эпизод, участником которого был он сам, профессор Дейнхейм писал в своей книге «De minerali medicina», что готов подтвердить достоверность этого события самой страшной клятвой.

Правда, в те времена существовало поверье, будто золото алхимиков редко приносит счастье. Справедливость такого суждения как нельзя лучше подтверждает судьба самого Ситония.

Будучи в Страсбурге, он с разрешения известного ювелира Густенховера какое-то время работал в его мастерской, используя ее как своего рода лабораторию. В благодарность Ситоний оставил ювелиру немного «философского камня», при помощи которого тот в присутствии самых видных представителей города совершил несколько превращений.

Весть об этом разнеслась быстро, и вскоре в Страсбурге появились посланцы императора Рудольфа II. Император приглашал ювелира повторить этот опыт при его дворе. Густенховер прибыл в Прагу и там у всех на глазах вновь совершил несколько превращений, израсходовав при этом весь запас имевшегося у него «философского камня».

Как нетрудно догадаться, монаршие милости, которыми Рудольф II осыпал было ювелира, сменились гневом, едва тот стал уверять, что не знает рецепта подаренного ему состава. Чувствуя приближение беды, Густенховер попытался бежать из дворца, но стража, расставленная повсюду, имела уже приказание не выпускать его. Все оставшиеся годы Густенховер провел в подземелье, прикованный цепью к стене. Он мог обрести свободу и жизнь, только раскрыв тайну. Тайну, которой не знал.


Казалось, этот случай должен был бы послужить предостережением самому Ситонию. Но тот продолжал свои занятия и эксперименты как ни в чем не бывало. Он посетил Дрезден, побывал в Гамбурге, Мюнхене. И повсюду как тень следовали за ним какие-то люди, которые таились, прятались, а когда он уезжал, старательно собирали осколки разбитых колб, обрывки его бумаг и т. д. Когда один из друзей стал призывать его к осторожности, Ситоний горько усмехнулся: «Если мне суждено будет попасть в руки какого-нибудь правителя, я скорее тысячу раз приму смерть, чем открою тайну».

И он сдержал свое слово.


Закрытые страницы истории

Джон Ди (1527—1608), алхимик

Император Максимилиан II приказал держать его в тюрьме до тех пор, пока он не откроет тайну изготовления золота


Как-то Ситоний имел неосторожность принять приглашение курфюрста Саксонии Христиана II. Дальше все происходило по уже знакомой нам схеме: сначала внимание и величайшие почести, потом тюрьма и пытки. Ситоний умер в 1604 году в застенке. Тайна его исчезла из жизни вместе с ним.

Случалось, однако, что та же самая репутация — людей, знающих секрет изготовления золота, — которая нередко приводила алхимиков за решетку, оказывалась ключом, который открывал им дверь темницы.

Во второй половине XVI века два путешествующих алхимика — Э. Келли и Дж. Ди — были схвачены по приказу императора Максимилиана II и брошены в тюрьму, где им предстояло находиться до тех пор, пока они не откроют тайны получения «философского камня». Максимилиан не учел, правда, того, что стремление к обогащению свойственно не только императорам. Тюремщики, узнав, кто такие их молчаливые узники, вскоре выпустили их на свободу, прельщенные надеждами на золото из реторты.


Закрытые страницы истории

Эдуард Келли (1555—1595), алхимик

После отказа открыть императору Рудольфу II тайну изготовления золота был заточен… Пытался бежать, но разбился при попытке спуститься с высокой башни


Но этот случай не научил алхимиков ни осторожности, ни благоразумию. Вскоре после приключения, описанного выше, склонившись на лестные приглашения нового императора Рудольфа II, Келли прибыл в Прагу и согласился стать придворным алхимиком. В первые же дни ему был пожалован титул маршала Богемии вместе с приличествующими этому званию мундиром и знаками отличия.

Это было тем самым хорошим началом, которое предвещает обычно плохой конец. Келли отказался открыть императору секрет «философского камня» и, как следовало ожидать, был заключен в тюрьму. Зная об участи своих предшественников, Келли понимал, что его ждет. Он стал действовать через друзей, оставшихся на свободе. Благодаря их стараниям в судьбе алхимика неожиданное участие приняла английская королева Елизавета. Дело в том, что Келли был англичанином и подданным ее величества. На основании этого королева потребовала от Рудольфа II его освобождения. Участь алхимика сделалась объектом переписки двух монархов.

Оказалось, однако, что ничто не могло принести Келли большего вреда, чем заступничество королевы. Чем больше настаивала она на освобождении алхимика, тем более император утверждался в мысли, что это неспроста и что узник, которого он заполучил, многого стоит. Император приказал перевести Келли в башню и удвоить караулы. Впрочем, нет, очевидно, таких башен и таких замков, которые нельзя было бы открыть с помощью золота. И снова главную роль сыграло даже не само золото, а лишь его отблеск в будущем, в том будущем, когда Келли окажется наконец на свободе и сможет щедро вознаградить своих избавителей.

Но на этот раз Келли не повезло. Не повезло в последний раз в жизни. Темной, безлунной ночью, спускаясь по веревочной лестнице из окна своей башни, он сорвался вниз и разбился насмерть.

Занятия алхимией были сопряжены с величайшим риском, и жизнь алхимика часто походила на авантюрный роман. Роман, увы, не всегда со счастливым концом. Многим из искавших золото на темных путях тайных наук не удалось избежать печальной участи — для этого нужно было обладать не только значительной долей мужества и хитрости, но и везением. Стоит привести в этой связи исполненный железной логики ответ одного алхимика императору Леопольду II: «Если я в самом деле умею делать золото, то не нуждаюсь в императоре. А если я не умею делать золото, то он не нуждается во мне».

Вот почему величайшую предусмотрительность проявил Моренн — ученик известного философа александрийской школы Адфара. Утверждают, будто, находясь при дворе султана Калида в Каире, он сумел убедить султана и его приближенных в том, что обладает тайной превращения металлов. Более того, в их присутствии он совершил несколько превращений простых металлов в золото. Но, умудренный печальным опытом других алхимиков, Моренн, не дожидаясь монарших милостей, поспешил бежать из дворца и скрыться. Многолетние попытки султана найти Моренна, объявление об огромной награде, которую тот получит в случае возвращения, — все было тщетно. Ученый не польстился на приманку, и ловушка осталась пуста.

Иначе сложилась судьба известного иранского ученого ар-Рази.

Он много путешествовал и обрел большую известность как врач и человек, успешно занимающийся алхимией. Он также написал трактат о преобразовании металлов, который имел несчастье посвятить своему другу Альмансуру, эмиру хорасанскому.

Эмир окружил ученого уважением и почетом, гордясь, что знаменитый ар-Рази украсил своим блистательным присутствием его двор. И все было прекрасно до того дня, когда, распаляемый любопытством, достойным скорее женщины, нежели умудренного правителя, эмир пожелал лично наблюдать процесс превращения металлов в золото. Для этой цели волей эмира была воздвигнута специальная лаборатория со всеми необходимыми инструментами, оборудованием и, самое главное, с особым помостом для высоких посетителей.

В назначенный день и час эмир в сопровождении приближенных и сановников явился явился к ученому. Лица у посетителей были непроницаемы и надменны. Они заняли места на коврах перед большим очагом, на котором быстрые и безмолвные помощники ар-Рази расставляли уже какие-то тигли и реторты.

Жестом фокусника ар-Рази показал присутствующим пустой сосуд, который тут же у всех на глазах наполнил ртутью. Сосуд поставили на медленное пламя, попеременно добавляя в него то серу, то цинк, то олово, и то снимали с огня и охлаждали, то снова ставили на огонь. Так продолжалось довольно долго. Но на лицах царедворцев по-прежнему не было ни интереса, ни досады, ни разочарования. Единственным человеком, который мог бы позволить себе выражать какие-то эмоции, был сам эмир. Но он настолько был поглощен опытом, что, казалось, забыл о времени.

И вот наступил наконец момент, когда тяжело и глухо клокотавшая в закрытом сосуде ртуть должна была превратиться в чистое золото. Так гласила древняя рукопись, которой пользовался ученый. Прежде чем открыть сосуд, ар-Рази еще раз мысленно проверил себя, все ли сделал он, в той ли последовательности. Да, все было правильно.

Он поднял крышку и… В сосуде плескалась ртуть.

Эмир гневно поднялся. Напрасно ученый умолял его остаться, уверял, что произошла ошибка, что он повторит опыт… Эмир, не слушая его, направился к дверям. Это послужило сигналом. Абу-Бекр, начальник охоты эмира, ударил старика первым. Через секунду пестрые, расшитые золотом халаты сбились в кучу. Каждый хотел хотя бы раз ударить или пнуть ногой вчерашнего любимца Эмира.

Этот день перечеркнул всю жизнь и труды ученого. Выгнанный из дворца, ослепший от побоев, он кончил свои дни в нищете и забвении.

Но ар-Рази был не просто одним из многих, тщетно искавших золото на дне реторт и пробирок. Его имя дошло до нас как имя одного из крупнейших ученых своего времени. Сейчас, тысячу лет спустя, написанная им «Книга тайны тайн» переведена на русский язык и издана Академией наук УзССР.

О каких же тайнах рассказывает она? Увы, она говорит о том, что сегодня можно прочесть в любом школьном учебнике химии: о способах получения поташа, перегонки медного купороса и т. д. Тем не менее в свое время знания эти составляли секрет, и название сочинения ар-Рази «Книга тайны тайн» далеко не случайно.

Скрывая свои знания от непосвященных, ученые прошлого нередко облекали их в форму условных фраз. Много ли можно, например, понять из следующей фразы, взятой из сочинения уже знакомого нам Фламеля: «Знайте все путешествующие на Востоке, что если Марс в блестящем своем вооружении бросится в объятия Венеры, растаявшей от слез, то он вскоре покраснеет».

Но эта кажущаяся бессмыслица обретает значение, если мы узнаем, что стоит за каждым из символов. Знаком Солнца алхимики обозначали золото. Солнце встает на востоке, поэтому фраза «путешествующие на Востоке» означает «ищущие золото». Символом планеты Марс обозначалось железо, Венеры — медь; «слезы» — это раствор. Следовательно, приведенный отрывок расшифровывался так: «Знайте, алхимики, если отполировать кусок железа и окунуть его в раствор меди (медного купороса), то железо приобретет красный цвет».

Ученые скрывали свои знания еще и потому, что всеобщее увлечение алхимией породило великое множество обманщиков. Впрочем, это закономерно: каждая большая идея имеет не только своих мучеников и героев, но и неизбежных прихлебателей и шарлатанов. Вот почему в то время, когда одни проводили жизнь у реторт и печей, ставили сотни экспериментов, другие не менее настойчиво искали окольных путей к успеху.

Для обмана существовало много способов. Например, чтобы продемонстрировать превращение свинца в золото, брали золотой слиток, предварительно покрытый свинцом. При нагревании свинец расплавлялся, и перед изумленными взорами представало золото. Иногда устраивали тигли с двойным дном. Прятали кусочки золота в деревянные палочки, которыми время от времени помешивали расплавленный свинец или ртуть. Золото, появившееся в сосудах, было доказательством того, что превращение металлов произошло…

Алхимика, подвизавшегося при дворе и уличенного в обмане, обычно вешали, как фальшивомонетчика, — на позолоченной виселице и в балахоне, усыпанном блестками.

Если же алхимик не был уличен в обмане, считалось, что он действительно обладает тайной «философского камня», и тогда его ожидал застенок.

Это был замкнутый круг, и попавшие в него, имевшие смелость (или безумие) избрать опасное ремесло алхимика, могли сойти с круга только через эшафот или камеру пыток.

Трудно найти другое заблуждение, которое приобрело бы стольких приверженцев, готовых отдать ради него жизнь! В 1483 году Луис фон Неус умер в тюрьме в Гамбурге за отказ открыть тайну «философского камня». В 1575 году герцог Люксембургский сжег заживо в железной клетке женщину-алхимика Марию Зиглерин, которая отказалась сообщить ему состав «философского камня». В 1590 году алхимик Брагадино был повешен в Мюнхене, в 1597 году Георг Гонауэр — в Вюртемберге, Кронеманн — в Пруссии, Келттенберг — в Польше и т. д.

Еще Юлий Цезарь приказал сжечь все алхимические тексты на территории, подвластной Риму. Занятие алхимией было предано проклятию католической церковью. Алхимия официально была запрещена в Англии, Франции, на территории Венеции. Французский химик Жан Барилло был казнен только за то, что изучал химические свойства элементов и имел лабораторию.

Но, несмотря на все неудачи, запреты и казни, эта тайная и опасная игра продолжалась.

4. Тайна превращения элементов?

Сравнительно недавно, еще в прошлом веке, во Французскую академию наук продолжали поступать разные проекты искусственного превращения металлов в золото. Зная, что члены Академии заранее настроены в отношении этого иронично, некоторые обещали совершить такое превращение в присутствии авторитетной комиссии. А в 1854 году в Академию были представлены даже два куска золота, полученного якобы искусственным путем. Решения этой задачи продолжали искать многие, причем не только во Франции и не только беспочвенные мечтатели и фантазеры.

Великий Эдисон вместе с известным изобретателем Никола Тесла, уединившись в лаборатории, многие дни предавались каким-то тайным опытам. Никто не знал, чем они были заняты. Чтобы уберечься от досужего любопытства, ученые тщательно зашторивали окна лаборатории, а когда уходили, Эдисон сам внимательно проверял замки на дверях. Увы, величайший соблазн не обошел и их: Эдисон и Тесла пытались достичь того, к чему тщетно стремились до них многие поколения алхимиков, — превращения других металлов в золото. При помощи рентгеновской установки с золотыми электродами они облучали тонкие пластинки серебра. А в то время, когда, отложив все другие дела и опыты, они предавались этим экспериментам, другой американец, профессор Ира-Рамсен, сооружал аппарат для «молекулярных превращений одних металлов в другие». То, чего не могли добиться алхимики, надеялись совершить теперь ученые во всеоружии последних достижений науки, новейшей аппаратуры и точных приборов.

И вот пришел день, когда эти ожидания, казалось бы, начали сбываться. В 1896 году американскому химику Кэри Ли удалось изготовить на основе серебра некий желтый металл, по внешнему виду весьма напоминавший золото. Правда, химические свойства его оставались теми же, что у серебра. Но как говорил сам Ли, не все же может быть достигнуто сразу.

И действительно, уже через год на первых страницах газет появилось сообщение, что искусственное золото наконец получено. Имя человека, которому якобы удалось это, пользовалось доброй репутацией в среде ученых и изобретателей. Стефен Эмменс был профессиональным химиком, автором многих серьезных научных публикаций и ряда открытий. Одно из его изобретений — взрывчатое вещество «эмменсит» — было принято военным министерством для изготовления мин. Эмменс был не случайным человеком в науке, и его слова имели вес. Поэтому такой резонанс и получило его заявление о том, что им открыт наконец способ превращения серебра в некий металл, названный им «аргентаурум» и практически неотличимый от золота. Три слитка этого металла после скрупулезной проверки в одной из испытательных лабораторий Соединенных Штатов были куплены по цене золота.

Эмменс отказался удовлетворить любопытство газетчиков и открыть секрет изготовления золота. Это, заявил он, подорвало бы золотой баланс и для многих превратилось бы в катастрофу. Вместе с тем ученый согласился выступить с публичиой демонстрацией своих опытов на Всемирной выставке в Париже в 1900 году. Но он так и не появился там. И вообще внезапно исчез. Исчез без следа. История эта не имела никакого продолжения. Нашлись ли люди, которым открытие доктора Эмменса показалось слишком опасным, и они решили убрать его, попытались ли они перед этим вырвать у него его тайну — всего этого, по всей вероятности, мы не узнаем никогда.

Точно так же мы едва ли когда-нибудь узнаем подробности экспериментов немецкого профессора Адольфа Миетхе, сделавшего в 1924 году заявление для прессы о том, что им открыт метод превращения ртути в золото. Пользуясь этим методом, профессор неоднократно получал якобы чистое золото в своей лаборатории. Вскоре после этого такого же рода известие поступило от японского профессора Нагаока (Институт физических и химических проблем, Токио). И снова — ни подтверждения, ни опровержения. Вслед за первыми сообщениями падает как бы завеса молчания.

Казалось бы, еще со школы каждому известно, что не может в колбе один элемент превращаться в другой. Не могут свинец или ртуть перестать быть свинцом или ртутью и стать золотом. Неужели ученым, таким, как Эдисон и Тесла, не было известно то, что сегодня знает каждый школьник? А может быть, все дело в том, что им было известно больше, чем другим?

Уже упоминавшийся голландский естествоиспытатель ван Гельмонт проделал такой эксперимент. Он взял большой глиняный сосуд, насыпал в него 90 килограммов сухой почвы, предварительно прокаленной в печи, и посадил туда саженец ивы. Пять лет он не давал деревцу ничего, кроме дистиллированной или дождевой воды. Когда же ученый выкопал и взвесил его, оказалось, что за пять лет растение увеличило свою массу почти на 80 килограммов. При этом исходный вес почвы (90 килограммов) почти не уменьшился. Откуда, из какого материала построило растение эти 80 килограммов дополнительной массы? Не из дистиллированной же воды — если, конечно, не предположить, что растение смогло преобразовывать водород и кислород в какие-то другие необходимые ему элементы.

Спустя два столетия известный шведский химик Й. Я. Берцелиус (1799—1848) повторил этот эксперимент, несколько видоизменив его. Он выращивал кресс-салат на стеклянной крошке методом гидропоники, подавая на корни только дистиллированную воду. Когда он сжег растения и подверг анализу состав золы, содержание серы оказалось в ней в 2 раза большим, чем в семенах. Эти эксперименты в различных вариантах были воспроизведены многими исследователями. И всякий раз результаты ставили их в тупик. Французский биолог Ц. Кервран, выращивая овес методом гидропоники, с удивлением обнаружил, что через несколько недель количество кальция в растениях возрастало в 4—7 раз, хотя ни из раствора, который подавался, ни из воздуха получить такое количество кальция они не могли.

Более двадцати лет посвятил таким опытам французский профессор Д. Бертран. Он использовал различные методы и приемы, стремясь сохранить чистоту эксперимента. Заключение, к которому он пришел: «…мы вынуждены признать свидетельство, которое получено, — растениям известен древний секрет алхимиков. Каждый день на наших глазах они преобразуют элементы».

Секрет алхимиков известен, возможно, не только растениям. В ходе опыта курам скармливали овес, не давая им никакого другого корма и тщательно рассчитав количество кальция в овсе. Оказалось, скорлупа яиц, которые несли подопытные куры, содержала значительно больше кальция, чем они получали.

Удивительно, что творить кальций, казалось бы, из ничего способны оказались даже цыплята. Тщательно измерялось количество кальция в содержимом яиц, которые затем отправляли в инкубатор. Когда вылуплялись цыплята, в их тельцах кальция оказывалось в 4 раза больше! (Количество его в скорлупе оставалось при этом неизменным.)

Некоторые геологи считают, что преобразование элементов совершается и в неживой природе. «Работая на Камчатке, а затем в Сибири, — писал доктор геолого-минералогических наук А. Меняйлов, — я пришел к выводу, что в природе развит механизм превращений элементов, еще мало известный геологам, как и специалистам других областей естествознания». Почти все рудные месторождения возникли в результате спонтанного превращения элементов — так полагает свердловский геолог П. А. Корольков. В их числе — месторождения золота в Южной Африке, которые уже более полувека дают 40 процентов мировой добычи.

«Золото растет под землей» — так говорили древние. Некоторые старатели и сейчас верят в это. Если через много лет спуститься в заброшенные штреки и шахты, где шла когда-то добыча золота и где выбрано было все до пылинки, там всегда можно снова найти золото. Немного, но находится всегда. Те, кто когда-то работал там, не могли бы оставить, пропустить его. Так говорят старатели. А вот что некогда писал об этом Леонардо да Винчи: «Внимательно рассматривая ветвления золота, ты увидишь на концах их, что они медленно и постепенно растут и обращают в золото то, что с ними соприкасается».

«Превращение элементов!» — это был лозунг, под которым поколения алхимиков вели жизнь одержимых, принимали смерть в тюрьмах, застенках, на эшафоте. Это был лозунг, который так легко позволял последующим поколениям подвергать их осмеянию.

И все же превращение элементов происходит. В живых организмах, в растительном мире, в недрах земли. Но если так, нет ничего невозможного и в том, чтобы процесс этот мог совершаться и в каких-то других, скажем лабораторных, условиях. Во всяком случае Артур Кларк, например, в своих прогнозах на будущее отводит место и этому — превращению элементов, которое, полагает он, наука осуществит где-то к 2050 году.

К тому времени можно будет, наверное, с большей уверенностью судить, что это — действительно ли открытие нового или возвращение уже достигнутого когда-то знания, которое хранилось в глубокой тайне и оказалось в конце концов утраченным и забытым.

* * *

Последовательность нашего рассказа может быть представлена как серия сужающихся концентрических окружностей. Сначала мы говорили о тех, кто искал легендарную золотую страну Эльдорадо. Круг их поисков был огромен, он охватывал дальние страны и материки, которых не было еще на карте.

Этот круг значительно сузился, когда речь зашла об охотниках за сокровищами. Теперь он не выходил за пределы развалин какого-нибудь замка или древней гробницы.

И наконец, алхимики. Круг их поисков ограничивался уже овалом реторты, каплей расплавленного металла на дне тигля. Этой золотой точкой, находящейся как бы в центре разбегающихся кругов, мы и завершим наш рассказ об одном из величайших безумий, выпавших на долю человечества, — безумии золота.

Только одна страсть может сравниться с этой и даже превосходит ее. Это — стремление к власти, властолюбие.

Страница четвертая — ЧЕРНАЯ, цвета безысходности и зла

СТРАХ У ПОДНОЖИЯ ТРОНОВ

Закрытые страницы истории

Последнее время на Западе много пишут о политическом терроризме. Но достаточно заглянуть в прошлое, чтобы убедиться, что терроризм, ставший частью политической реальности сегодняшнего западного мира, возник далеко не вчера. Императоры Рима и тираны Востока, монархи средневековья, конституционные ставленники господствующих классов и клик — кто из них мог быть уверен в своем завтрашнем дне, в том, что не станет жертвой политических соперников, заговорщиков или убийц? Естественно, они сами и те, кто служил им, делали все, чтобы скрыть правду от современников и потомков. Невыгодные им свидетельства, порочащие факты — все это стало «закрытыми страницами» истории.

Такими же «закрытыми страницами» остается пока многое, связанное с политическим терроризмом в странах Запада в наше время. Убийство президента США Джона Кеннеди, а затем его брата сенатора Роберта Кеннеди и негритянского лидера Мартина Лютера Кинга, похищение и убийство в Италии видного деятеля ХДП Альдо Моро, убийство премьер-министра Швеции Улофа Пальме — это только самые крупные имена. Правда о подобных преступлениях продолжает оставаться скрытой и по сей день, запрятанная в недоступных архивах секретных служб Запада. Но рано или поздно настанет время, когда и эти страницы станут достоянием гласности.

I. ПУТЬ К ВЕРШИНЕ

Из всех страстей человеческих, после самолюбия, самая свирепая — властолюбие… Ни одна страсть не стоила человечеству стольких страданий и крови, как властолюбие.

В. Белинский

1. Воля к власти

Древнегреческий историк Фукидид писал, что доминирующим началом, определяющим поступки индивида, является «воля к власти». С античных времен принято считать, что личности, предрасположенные к властвованию, обладают неким неуловимым качеством, ставящим их над остальными людьми. Одни называют это качество «харизмой», другие — «фактором икс». Некоторые исследования свидетельствуют, что потенциальные лидеры — носители «харизмы», «фактора икс» — составляют около 5 процентов любого сообщества. Из числа таких людей и выходят предводители: деспоты или демократические лидеры — этот немаловажный нюанс определяют черты личности, эпоха и ситуация.

Когда в прошлом веке была высказана мысль о геноносителе наследственных качеств, никто не мог подумать тогда, что его расшифровка может таить угрозу для человечества. Сегодня о возможностях генного манипулирования говорят как об опасности, превосходящей атомную угрозу. Можно предположить, что рано или поздно «фактор икс» также окажется расшифрован. Знание свойств, ведущих к господству человека над себе подобными, возможность управлять этими свойствами способны оказаться опаснее многих других открытий, к которым уже имело несчастье прийти человечество.

Воля к власти, подчиняющая себе все помыслы и поступки прирожденного лидера, провисала бы в пустоте, если бы не было другого условия, ей сопутствующего, — желания многих людей подчиниться некоей стоящей над ними личности.

Это стремление иметь кого-то над собой не сводится к задачам чисто функциональным — к тому, чтобы кто-то в чем-то конкретном руководил и командовал. Потребность эта во многом чисто психологическая. Известно, что у примитивных племен культ вождя имеет защитные психологические функции, избавляя его приверженцев от чувства неуверенности и страха. Приходится признать, что современный цивилизованный человек в каких-то отношениях не столь уж далеко отстоит от своего пещерного предка. Потребность в «харизматической личности» проявляется порой вне зависимости от демократических традиций, существующих в обществе. Один из опросов показал, например, что 73 процента итальянских избирателей хотели бы иметь в качестве политического руководителя страны «сильного человека».

Таким образом, сила, ведущая индивида вверх, к вершинам власти, лишь наполовину состоит из собственных его устремлений. Другая половина — желание самих людей иметь над собой правителя. Это та самая «жажда вождя», которая расчищает путь к власти, едва появляется личность, способная играть такую роль.

2. «…Они пожирают своего родителя»

«Сына, который не любит, или любимого, но единственного сына пусть царь заключит в оковы… Со дня их рождения должен царь наблюдать за своимисыновьями, ибо царские сыновья подобны ракам: они пожирают своего родителя. Если у них не появится любовь к отцу, то лучше их тайно убить».

Написавший эти строки не был ни извергом, ни злодеем. Он был философом и государственным деятелем. Давая эту рекомендацию, брахман Каутилья, советник индийского царя Чандрагупты I, думал прежде всего о том, как уберечь государство от смут и междоусобиц. Находясь у подножия трона, посвященный в тайные стороны жизни двора, Каутилья хорошо знал, что нет врагов более непримиримых и смертельных, чем царствующий отец и домогающийся власти сын.

Впрочем, так было не только в Индии и не только во время Каутильи. В других странах и в другие времена сын вставал на отца и сын убивал отца, чтобы унаследовать его власть.

Когда султана Баязида II сверг его сын Селим, бывший султан не мог не знать, что дни его сочтены.


Закрытые страницы истории

Селим I (1467/68 или 1470— 1520), турецкий султан

Свергнув с трона своего отца, султана Баязида II, заставил его кричать толпе: «Я уступаю царство сыну своему Селиму! Да благословит бог его царствование!»


И вот, пытаясь продлить эти дни, а может, даже купить себе жизнь, Баязид идет на последнее унижение. Свергнутый монарх, поддерживаемый под руки, выходит на дворцовый балкон и с довольным лицом возглашает оттуда толпе солдат, шумящей внизу:

— Я уступаю царство сыну моему Селиму! Да благословит бог его царствование!

Солдаты кричат что-то, а его, лишенного уже всех даже внешних признаков власти, все так же под руки отводят во внутренние покои дворца. Но Баязид не купил этим ни жизни, ни свободы. Даже свергнутый, он оставался соперником. Вот почему Баязид должен был умереть. Не прошло и месяца, как волей своего сына он был умерщвлен.

Точно так же, когда султан Османской империи Ибрахим I был свергнут своим сыном, тот не удовольствовался тем, что заключил его в тюрьму, но, будучи верен стойкой восточной традиции, повелел немедленно удавить его.

В течение веков отцеубийцы один за другим торопливо карабкались на внезапно опустевшие троны. Не пряча окровавленных рук, с победной усмешкой обводили они взглядом восторженно приветствовавшую их дворцовую челядь, тех самых царедворцев, которые только вчера не менее восторженно и преданно приветствовали предшественника, теперь зарезанного, отравленного или задушенного.

Размышляя об участи царственных отцов, убитых своими сыновьями, визирь сельджукских султанов знаменитый Низам аль-Мульк приводил следующее изречение: «Один преданный раб — лучше ста сыновей: он желает господину жизни, а они желают отцу своему смерти».

Желают отцу своему смерти… Сыну Петра I царевичу Алексею не нужно было ни знать имени Низама аль-Мулька, ни держать в руках его книгу «Сиясет-наме» («Книга о правлении»), откуда взяты эти строки, чтобы самому слово в слово произнести ту же фразу: «Я желаю отцу своему смерти».

Он признался в этом своему духовнику Якову на исповеди.

Впрочем, стоит ли удивляться, что одни и те же чувства выливались в одни и те же слова? Естественно, что все они, яростно алкавшие власти, исступленно ненавидевшие тех, кто стоял на их пути, должны были говорить и думать и даже поступать примерно по одной схеме. Даже когда этих наследственных претендентов на власть разделяли тысячи лет и тысячи километров, слепое желание властвовать, владевшее ими, подавляло все другие импульсы, лишало их индивидуальных различий, стирало черты их лиц и характеров. Вот почему не только слова, но и действия мятежных сыновей оказываются порой так сходны. Можно подумать, что это манекены, механические игрушки, в которых одним и тем же ключиком заведена одна и та же пружинка.

Когда Салиму — старшему сыну Акбара, правителя Могольской империи в Индии, было 33 года, он, «полный нетерпения взять бразды правления в свои руки и раздосадованный долгой жизнью своего отца… на свою ответственность принял царские прерогативы и имя». Так писал об этом один иезуит, побывавший в то время в Индии.

Три года продолжалась борьба между отцом и сыном за власть. Истощив все способы принудить мятежного наследника к повиновению, Акбар обратился к последнему средству. Он повелел сыну явиться во дворец, угрожая назначить другого преемника.

Но едва Салим переступил порог дворца, как был схвачен, обезоружен и заточен во внутренних покоях. Продержав его под стражей несколько дней, Акбар в конце концов отпустил сына. Он хотел лишь проучить непокорного. И тот отплатил отцу за великодушие и снисходительность так, как платили и другие в подобных случаях. Не прошло и года, как Акбар умер, отравленный, как утверждают, своим сыном. После смерти отца, которой он так долго и страстно желал, Салим стал наконец правителем империи, приняв имя Джахангира.

Пока новый правитель вел войны, принимал послов, вершил суд и расправу, незаметно подрастал его сын, его радость и утешение, принц Шах-Джахан. Был он воистину кровь от крови и плоть от плоти своего отца. И опять, как это было с его родителем, наследный принц устал ждать смерти царственного отца. И опять три года сын и отец боролись за власть, и снова это была борьба не на жизнь, а на смерть, борьба, которая не могла иметь другого исхода, кроме гибели одного из них.

Вынужденные все-таки заключить перемирие, они сделали это лишь тогда, когда силы обоих были истощены, а страна разорена. Но это было перемирие двух хищников, настороженно наблюдающих за малейшим движением друг друга и каждую секунду готовых к прыжку.

Справедливо не доверяя сыну, Джахангир постарался обезопасить себя. Он не хотел, чтобы тот первым, подобно гималайской рыси, прыгнул ему на горло. Он потребовал от Шах-Джахана в заложники двух его сыновей. Шах-Джахан рассудил, что перспектива власти стоит жизни детей, и под конвоем отправил их ко двору.

Так Джахангир превратился в тюремщика своих внуков, имея к тому же перспективу стать их палачом, стоило Шах-Джахану проявить себя каким-нибудь враждебным действием.

Догадываясь, как поступил бы с ним отец, окажись он в его власти, Шах-Джахан сам ни разу не решился даже приблизиться к стенам дворца. Он предпочитал на безопасном расстоянии выжидать, когда же наконец его возлюбленный отец будет мертв. Судя по тому, что его дед Акбар правил почти 50 лет, ожидание это обещало быть долгим.

Правда, правление Джахангира оказалось менее продолжительным — оно длилось всего 22 года. Но когда Шах-Джахан воссел наконец на долгожданный трон, он уже не мог наслаждаться властью, которой так добивался. Сын его, Аурангзеб, в свою очередь поднялся против отца. Одолев его, он бросил отца в темницу, где продержал под надежной охраной восемь лет, пока тот не умер.

Правление Аурангзеба было очень долгим — целых 50 лет. Однако не потому, что нетерпеливые наследники не желали ему смерти. Все было так же, как и с теми, кто царствовал до него. Но, наученный прошлым, помня участь своих отца, деда и прадеда, Аурангзеб постарался, чтобы удар не застиг его врасплох. Поэтому, когда настал неизбежный день и час и его любимый сын и наследник поднялся против него, он был готов к этому. Молодой человек, в числе достоинств которого не оказалось умения ждать, потерпел поражение, бежал в Персию и там погиб. Теперь Аурангзеб мог дожить до глубокой старости и царствовать спокойно: единственный сын его был мертв.

Не чужда этой традиции и европейская история. Печальная участь короля Лира — не только поэтический вымысел. Короли, свергнутые и изгнанные своими детьми, смотрят на нас со страниц истории Германии, Франции, Италии. Генрих IV, император «Священной Римской империи», бежав из тюрьмы, куда заключил его любимый сын, Генрих V, явился к епископу голодный, в лохмотьях, умоляя о пристанище. Он просил дать ему работу в какой-нибудь церкви. «Я много учился, — говорил он, — я умею петь…»

Епископ отказал ему. Бывший владыка, поражавший Европу своими победами и величием, умер в Льеже в нищете и забвении.

Но дети «пожирали» не только отцов. Когда на их пути к власти оказывалась мать, они тоже не ведали жалости.

Убийцей своей матери был Митридат VI Евпатор. Персидский царь Дарий II сжег свою мать заживо.

Долго и упорно пытался убить свою мать Нерон. Задача эта оказалась не из легких, поскольку мать мало в чем уступала своему царственному сыну. Хорошо зная, на что он способен, всякий раз перед едой она принимала противоядие. Тогда император через посредников вступил в переговоры с подрядчиком, занимавшимся перестройкой дворца, в котором жила его мать. Хитрый замысел состоял в том, чтобы потолок в ее спальне мог внезапно опускаться при помощи сложного устройства. Работы были в самом разгаре, когда подрядчик, не выдержав бремени, которое налагало на него сохранение тайны, стал делиться ею с другими.

Узнав об этом, мать сочла за благо покинуть своего «любящего сына», который тут же предоставил в ее распоряжение корабль. Конструкция корабля была задумана таким образом, что в открытом море он распадался на части. Это и произошло, но мать императора и здесь умудрилась спастись, ухватившись за какой-то из деревянных обломков. Можно представить себе досаду Нерона, когда он узнал об этом. В конце концов ему не оставалось ничего другого, как подослать наемного убийцу на виллу, где скрывалась его мать, полагавшая, очевидно, что уж теперь-то сын не доберется до нее.

Другой римский император, Вителлий, уморил свою мать голодом. Сделал он это лишь потому, что некая пророчица предсказала, что власть его будет долгой и прочной, если он переживет свою мать.

Как и во всякой борьбе, в борьбе за власть преимущество получает тот, кто держит инициативу в своих руках. И естественно, умудренные отрицательным опытом своих убитых предшественников, правители старались нанести удар первыми.

Когда персидский царь Камбис, обуреваемый страхом и подозрительностью, поспешил застрелить своего сына, он сделал это, только чтобы стрела, пущенная рукой сына, не опередила его замысел. С той же поспешностью римский император Тиберий, напуганный популярностью, которой пользовались в народе его внуки, объявил их врагами, а затем отправил в ссылку и уморил там голодом.

Подобные убийства были обычны в той борьбе за власть, которая беспрестанно шла между царствующими отцами и их детьми. И достаточно было малейшего повода, самого ничтожного подозрения, чтобы топор палача, с самого рождения занесенный над головой наследника, опустился.

Когда султан Сулейман Великолепный узнал, что янычары, опора его силы и власти, благосклонны к его сыну и наследнику Мустафе, он отправил к нему гонца с требованием, чтобы тот немедленно явился ко двору.

Предчувствуя недоброе, друзья Мустафы уговаривали его бежать. «Я должен повиноваться отцу, — возразил Мустафа. — Я не знаю за собой никакой вины».

Сын султана еще не был изощрен в политике и потому полагал, что между виной и наказанием непременно должна быть прямая связь.

В шатре султана кроме отца Мустафа увидел еще трех каких-то незнакомых людей. Едва он хотел приблизиться к трону, как они вдруг бросились на него… Несколько минут султан с удовольствием наблюдал, как сын его отчаянно боролся за свою жизнь и как в конце концов был убит у него на глазах.


Закрытые страницы истории

Сулейман Великолепный (1495— 1566), турецкий султан

Его путь к утверждению власти лежал через беспощадные убийства отца, братьев, родных сыновей и внуков


Предвидя для себя ту же участь, другой сын султана, Баязид, попытался оказать отцу вооруженное сопротивление, был разбит и бежал в Персию. Но Сулейману была слишком дорога его плоть. Он заплатил персидскому шаху огромный выкуп — 400 000 дукатов только для того, чтобы и этот сын был удавлен у него на глазах. А после него той же веревкой один за другим были удавлены пятеро его малолетних детей, внуков султана.

В системе наследственной власти убийства стали в какой-то степени неизбежным элементом. Либо сын успевал убить отца, либо отцу удавалось опередить его, и тогда он убивал сына.


Закрытые страницы истории

По приказу Сулеймана Великолепного его старшего сына и наследника Мустафу убивают у него на глазах


Подобные убийства были обычны в той борьбе за власть, которая беспрестанно шла между царствующими отцами и их детьми

В длинной череде детей, замышлявших на своих отцов, можно видеть молодого человека с бледным лицом и высоким выпуклым лбом. Он пытается говорить громко, но голос его звучит глухо, он хочет казаться решительным, но его выдает затравленный взгляд человека, который привык никому не верить. Это единственный, но нелюбимый сын царя Петра I. Отец знает о каждом сказанном им слове, о каждом шаге. «У меня есть много оснований полагать, — пишет царь сыну, — что, если ты меня переживешь, все, что мною создано, ниспровергнешь». Но сын не пережил его. Обвиненный в заговоре и покушении на жизнь отца, царевич Алексей был казнен.

Его судьба вечным напоминанием стояла перед глазами других наследников российского престола.

Сын императрицы Екатерины II Павел, окруженный соглядатаями и шпионами, имел достаточно оснований опасаться за свою жизнь. При дворе поговаривали, что мать была бы не прочь избавиться от него. Слухи эти, несомненно, доходили и до Павла.

Прошли долгие годы, прежде чем сорокадвухлетний Павел стал наконец императором. Умирающая императрица, тяжело дыша, лежала в постели, а в соседней комнате Павел нетерпеливо разбирал ее бумаги, судорожно рылся в шкафах и столах ее кабинета. Наконец ему попался большой пакет, перевязанный лентой. Присутствовавший при этом граф Безбородко кивнул головой, и через секунду пакет пылал в камине. Так было уничтожено завещание Екатерины. Согласно ее последней воле, в которую был посвящен граф Безбородко, наследовать ей якобы должен был не Павел, а сын его, Александр.

Гонимый некогда своей матерью, Павел, взойдя на трон, в свою очередь стал преследователем и врагом своих детей. Страхи и подозрения неотступно терзали Павла. То ему казалось, что жена его хочет царствовать вместо него, то, что сыновья замышляют против него зло. При дворе ходили упорные слухи, что император намерен арестовать своих сыновей и заключить Александра в Шлиссельбургскую, а Константина — в Петропавловскую крепость. Эти слухи ускорили ход событий. Смутно чувствуя, что надвигается что-то неотвратимое, 11 марта — в день, который оказался последним днем его царствования, Павел велел позвать к себе двух старших сыновей. Они явились, любящие, доброжелательные, как всегда. Отец приказал привести их к присяге. И они, присягавшие уже при вступлении его на царство, ничуть не удивились, с готовностью целовали крест, клянясь (во второй раз!) в верности императору. Искренность сыновей развеяла, казалось, смутную тревогу, которая подступала к его сердцу. Павел разрешил им даже присутствовать за ужином, чего давно не случалось. Император был странно оживлен, даже шутил. Александр и Константин вежливо улыбались. И вдруг, когда вставали из-за стола, Павел произнес странную фразу, поразившую всех присутствовавших: «Чему быть, того не миновать». С этими словами он ушел к себе в спальню, чтобы уже не выйти оттуда живым.

Через несколько часов заговорщики с обнаженными шпагами ворвались в покои императора.

— Государь, — произнес один из них, стараясь не встречаться глазами с Павлом, который в ночной рубашке, бледный стоял перед ними. — Государь, вы перестали царствовать. Александр — император. По его приказу мы вас арестуем.

Наступила мучительная минута. Каждый знал, что должно произойти. Император-отец, даже низвергнутый, слишком опасен для сына, взошедшего на престол в результате переворота. И пришедшие, и сам Павел понимали это. Какие-то мгновения никто не решался первым поднять руку на императора; Николай Зубов, пьяный для смелости, ударил Павла массивной золотой табакеркой в висок. Это было сигналом. Невольный страх, который удерживал всех, отпал. Кто-то схватил шарф и затянул его на шее Павла. Камердинер-француз, сам не причастный к заговору, бросился на лежащего и принялся топтать его ногами — мстительность раба, которая покоробила даже убийц. В те далекие галантные времена пинать поверженного не почиталось признаком храбрости и благородства.

Тайну заговора и участие в нем сына императора постарались предать забвению. Известно лишь, что вдова Павла, мать Александра; всю жизнь хранила рубашку убитого императора. При дворе говорили, что, когда она хотела добиться чего-либо от своего царствующего сына, она молча показывала ему окровавленную рубашку отца. Александр, победитель Наполеона, самодержец всей России, при виде ее бледнел, доходил чуть не до обморока и уступал во всем.

Мучительная проблема «отцов и детей» сохранялась и при преемниках Александра. В конце своей жизни Николай I понимал, что наследнику его уже 37 лет и что он с нетерпением ожидает своей очереди, считая, что отец его живет слишком долго.

Один из способов не дать пробудиться в наследнике жажде власти состоял в том, чтобы держать его возможно дальше от государственных дел. Ясно, что прием этот был не на пользу ни будущему правителю, ни государству. Но чтобы оградить свою власть, владыки готовы были идти и не на такие жертвы, тем более когда жертвами оказывались не они сами.

Подобными соображениями руководствовался, например, Александр III,неодобрительно относившийся к попыткам своего окружения так или иначе приобщить наследника к государственным делам. Это была не близорукость и не безразличие к будущему империи. Это была политика, продуманная и тонкая. Та же самая политика, которой следовал и германский император Вильгельм I, упорно отстранявший своего сына от участия в делах государства.

Конечно, это гораздо гуманнее, чем ослепить наследника, задушить его или «на всякий случай» заточить в крепости. Однако суть этих действий оставалась той же — любой ценой оградить свою власть от возможного соперника и претендента. Едва ли в какой-либо другой области антагонизм отцов и детей проявлялся более непримиримо и обнаженно, чем в сфере власти.

Крупный военный и политический деятель, основатель государства зулусов в Южной Африке Чака попытался освободиться от этого проклятия, которое налагала наследственная власть. Он сам достаточно хорошо познал вкус власти, чтобы не понимать, что с самого момента своего рождения сын станет потенциальным его соперником и врагом. Поэтому Чака твердо решил не иметь детей. Но, обезопасив себя от сына-наследника, Чака забыл о родном брате. От руки брата он и принял свою смерть.

3. Брат на брата

Нет в многовластии блага: Да будет единый властитель, Царь нам да будет единый…

Гомер. Илиада

Среди легенд и преданий о великом завоевателе есть такая. Родное племя Темучина, где он должен был наследовать власть после смерти отца, отказалось признать его права. Рано утром войлочные кибитки снялись с места. Под блеяние баранов и щелканье ременных бичей племя двинулось за далекие холмы, возвышавшиеся на горизонте. Мать Темучина с четырьмя сыновьями и грудной дочерью осталась одна среди бескрайних монгольских степей. Самому Темучину, старшему из сыновей, было всего девять лет.

Чтобы не умереть с голоду, они собирали дикие ягоды и орехи по склонам оврагов или целыми днями бродили в илистой воде реки, пытаясь наловить рыбы на ужин. Ничто не предвещало Темучину, спавшему вместе со всеми на старой кошме в углу юрты, того, что ожидало его.

Но именно в те дни произошел эпизод, заложивший первый камень его великого и страшного будущего.

Однажды братья ловили рыбу. Удочка была одна на всех, поэтому, когда леска дернулась и огромный таймень оказался на берегу, вокруг пойманной рыбы разгорелась драка. В конце концов добычей овладел сводный брат Темучина, Бектер. Он был примерно одних лет с ним, наделен такой же силой, и если и был кто-нибудь в их юрте, кто осмеливался оспаривать авторитет и власть Темучина, так это Бектер. Вот почему то, что произошло на берегу реки, было для Темучина чем-то более важным, чем просто отобранная рыба.

…Солнце стояло уже высоко, когда Темучин с другим братом нашли Бектера. Тот сидел на земле и мастерил что-то, не замечая, как они подкрадывались к нему. Он заметил только нацеленные на него луки и тут же увидел их лица. Бектер понял, что это конец. Две стрелы одновременно пропели в воздухе, одна вошла ему в голову, другая в грудь.

Их и без того маленькая семья стала еще меньше. Но по отношению к враждебному внешнему миру, к другим племенам и соседям, она не стала слабее. Потому что теперь она выступала как одно целое, воля одного человека была волей всех, а власть его была непререкаема. Позднее, когда Темучин вырос, он изведал иные масштабы власти и другие меры господства. Он вошел в историю под именем Чингисхана. Но первый его шаг к власти был сделан задолго до того, как он, объединив под своим зеленым знаменем всех монголов, двинулся на завоевание мира. Шаг этот был сделан в ту минуту, когда у мальчика Темучина созрело решение убить брата-соперника.

Борьба братьев за власть кровавой полосой проходит через страницы истории. Полоса эта тянется от сына персидского царя Кира II, убившего своего брата, и до римского императора Калигулы, совершившего то же. От кумира античности Александра Македонского, который вырезал всех своих братьев, и до князя Святополка I Окаянного.

Как повествует летопись, Святополк задумал однажды: «Перебью всех братьев и приму один всю власть на Руси». Князь призвал к себе «Путшу да боярцев Тальца, Еловита и Лешька» и повелел им:

— Не говоря никому ни слова, ступайте и убейте брата моего Бориса.

Когда это было исполнено, Святополк сказал себе: «Бориса я убил, как бы убить Глеба?» И стал замышлять против него.

В те годы борьба за власть происходила в обстановке величайшей патриархальной откровенности. Когда князь Изяслав Давыдович задумал идти на брата своего Святослава, к каким доводам морального или государственного порядка обратился он?

— …Если ему самому удастся уйти от меня, то жену и детей у него отниму, имение его возьму!

«Имение его возьму!» — вот, собственно, и весь аргумент. И не нужно было говорить ни о добродетели, ни о прогрессе, ни о возвышенных целях, ради которых это якобы делалось.

«Прогоню Изяслава, — сказал князь Юрий Ярославич, — возьму всю его волость». Тоже предельно просто и предельно ясно. Брат выходил на брата ради того, чтобы одному «володеть и княжить» там, где до этого княжили двое. В этом стремлении к утверждению и расширению своей власти современники не усматривали ничего недостойного. Коль скоро существовало врожденное право на власть, разве желание воплотить это право не представлялось естественным?

Победа доставалась тому из соперников, кто оказывался самым сильным, самым ловким и беспощадным. Иными словами, тому, кто в большей степени, чем другие, обладал именно теми качествами, которые так необходимы правителю.

С этой точки зрения борьбу за власть можно считать своего рода отбором, системой испытаний, которая, отбросив многих, оставляла победителем только одного. Того, кто был достаточно силен и достаточно гибок, чтобы захватить и удержать власть.

Понятно, чем больше претендентов принимало участие в схватке у опустевшего трона, тем больше крови должен был пролить тот, кому удавалось одержать верх. И соответственно, тем полнее были качества, дававшие ему право на власть. Тем более что далеко не всегда речь шла о двух, трех или четырех соперниках. У князя Владимира I Святославича было, например, 12 сыновей, а число детей махараджи Джайпура Ман Синга превышало 400.

Можно понять затруднение правителя из династии Сасанидов, имевшего 30 сыновей, когда перед ним встал вопрос — кого из них назначить своим наследником? После длительных размышлений, колебаний и консультаций со своими советниками он назначил наследником скромного юношу, своего сына, которому предстояло принять скипетр под именем Фраата IV. Первое, что сделал наследник, едва он узнал о своем высоком жребии, — умертвил всех двадцать девять своих братьев. Когда же отец стал сетовать по поводу подобной жестокости, тот, дабы прервать поток его укоров и жалоб, дал старику выпить яд. Но яд действовал слишком медленно, и наследник своими руками задушил отца.

Конечно, с позиции «абстрактного гуманизма» поступок Фраата чудовищен. Но это не единственная позиция, с которой можно судить о происшедшем.

Борьба за власть, как мы знаем, никогда не сводилась к личным поединкам или турнирам претендентов. Множество людей оказывались вовлечены в эту борьбу. Там, где пересекались два честолюбия, где сталкивались две воли к власти, там неизбежно возникал омут, черная пасть, которая засасывала сотни и тысячи человеческих жизней.

Значит ли это, что можно считать благом, когда ценою нескольких убийств удавалось предотвратить всеобщую резню?

«Свирепый лев лучше, чем деспот. Но даже деспот лучше, чем непрекращающаяся междоусобица». Слова эти были сказаны много веков назад одним из Сасанидов. Возможно, он был и прав. Но тогда прав был и султан Мехмед II, писавший в своем «Канун-наме»: «Большинство законоведов заявило, что те из моих сыновей и внуков, которые будут вступать на престол, будут иметь право убивать своих братьев, чтобы всемерно обеспечить внутреннее спокойствие. Этим правилом должны руководствоваться будущие султаны».


Закрытые страницы истории

Мехмед II (1432—1481), турецкий султан

Он был твердо убежден, что вступающему на престол дано «право убивать своих братьев, чтобы всемерно обеспечить внутреннее спокойствие»


Следуя этому завету, султан Мурад III, который сам по себе не был ни кровожаден, ни жесток, едва вступив на престол, приказал удавить пятерых своих братьев. У самого Мурада было много детей, и его наследнику пришлось удавить уже девятнадцать братьев. Это был как бы выкуп, отступной, который платили, чтобы избежать междоусобицы.

По мере того как проходили века и человечество с удивительной быстротой совершенствовалось морально, обычай устранять братьев непременно посредством убийства постепенно сменился менее кровавыми методами нейтрализации. Последовательно, но достаточно твердо удаляя братьев от участия в государственных делах, правители повторяли ту же самую тактику, которой они придерживались в отношении своих детей-наследников.

Заботившийся о собственной безопасности правитель не мог допустить, чтобы брат его оказался вторым, третьим или даже четвертым лицом в государстве. Это была не только дань памяти о кровавых междоусобицах прошлого. Прежде всего это была мера предосторожности. Именно этими соображениями руководствовался, например, великий князь московский Василий III, который, как подметил один наблюдательный немецкий путешественник, «родным своим братьям не поручает крепостей, не доверяя им».

Достаточно поводов для подобного недоверия было и у других русских царей. Когда император Александр I назначил своим преемником младшего брата Николая, монаршая воля долгое время держалась в тайне и самому наследнику не сообщалась. Почему? Уж не потому ли, что императору не хотелось видеть рядом с собой человека, в глубине души желающего ему смерти? А может быть, не только желающего, но и делающего что-то, чтобы ускорить события. Не потому ли у Александра I, особенно в последние годы, так развился страх быть отравленным?

Если верить придворной легенде, получившей широкое распространение, когда Николай I вступил на трон, он в полной мере вкусил страхи и тревоги своего предшественника. После него на царство должен был взойти старший его сын, Александр (будущий Александр II). У императора не было особых оснований быть недовольным наследником. Тревожило другое: брат Александра, Константин, обуреваемый дьяволом честолюбия, всеми силами и средствами рвался к власти. Опасная склонность его зашла столь далеко, что при дворе не было человека, который не знал бы об этой страсти великого князя. И уж конечно, обстоятельство это не могло остаться незамеченным его братом.

Перед смертью Николай стал настаивать, чтобы Константин дал клятву не покушаться на власть своего старшего брата, Александра. Константин отказался. Николай закричал, что по примеру своего предка Петра I прикажет казнить мятежного сына.

Константин вынужден был поцеловать крест и дать клятву не посягать на власть брата-наследника. Но едва ли это силой вырванное обещание могло успокоить умирающего императора. Потому что нет таких клятв, нет таких слов, которые могли бы смирить джинна властолюбия. И действительно, Константин нарушил данную им клятву. Спустя некоторое время в величайшей тайне им было создано общество «Мертвая голова». В него входил ряд лиц из непосредственного окружения Александра II. Если верить дошедшим до нас сведениям, целью этой организации было сначала уничтожить всех детей Александра, а затем, всячески поощряя чрезмерную склонность его к алкоголю, расслабить царя умственно и поставить вопрос о регентстве. Регентом должен был стать Константин, с тем чтобы потом, в качестве завершающего шага, он мог занять престол сам.

Такими же соперниками оказались последний российский император Николай II и его младший брат, Михаил. Их отец, Александр III, считал Николая неспособным к царствованию и намерен был передать престол младшему сыну. Но когда Александр III умирал, Михаил еще не достиг совершеннолетия и не мог принять корону. Перед смертью император взял с Николая клятву, что он откажется от престола, как только Михаилу исполнится 21 год.

— Ты же сам знаешь, что не убережешь Россию, — пророчески говорил умирающий. — Добереги ее до совершеннолетия Михаила.

Первыми давать присягу новому царю должны были члены императорской фамилии. Вдова императора наотрез отказалась делать это. Она плакала и повторяла: «Поймите, я же знаю его больше, чем вы; он мой сын и ближе всех мне. Под его управлением Россия погибнет!»

Вдовствующая императрица так и не присягнула своему сыну. Чтобы скрыть это, ее объявили больной.

Неизвестно, собирался ли Николай сдержать клятву, которую давал умирающему отцу, но он ее не сдержал. Позднее, во время всех трагедий своего царствования, он не раз в отчаянии повторял, что все это из-за того, что на престоле клятвопреступник. Царь, не стесняясь, говорил это в присутствии посторонних. Но даже и тогда не помышлял о том, чтобы передать престол своему брату.

Когда грянула революция и Николай II отрекся наконец в пользу Михаила, было уже поздно.

4. Самозванцы и двойники

Персидский царь Камбис, сын царя царей Кира, был характера гневного и мстительного. Опасаясь своего брата Бардию, он приказал тайно умертвить его. Когда же это было сделано, щедро наградил убийц и на радостях учинил в своем дворце пир. Музыканты играли, певцы пели, поэты читали свои стихи — все славили мудрого и милостивого владыку.

Минули дни. Камбис и думать забыл об убитом брате. Он царствовал, творил суд и расправу, принимал послов и вел войны. Когда Камбис завоевал Египет, его бессмысленная, тупая жестокость не знала предела. Он разрушал храмы египтян, убивал их священных животных. Как гласит одна египетская надпись тех лет, «величайший ужас охватил всю страну, подобного которому нет». Но боги, казалось, только ждали момента, чтобы покарать святотатца. И вот момент этот пришел.

Убитый Бардия восстал из мертвых.

Камбис находился в Египте с войсками, когда из Персии прибыл гонец, возвестивший всем, что отныне все должны подчиняться не Камбису, сыну Кира, а Бардии, сыну Кира.

Камбис не поверил своим ушам. В смятении и страхе он вызвал человека, которому в свое время было приказано убить Бардию.

— Так-то ты выполнил мой приказ!

Убийца, распростертый у входа в шатер, поднял голову.

— Это весть ложная, о царь! Я сам исполнил твой приказ и похоронил Бардию.

Камбис нахмурился. Только он и убийца доподлинно знали, что Бардия убит, что человек, захвативший власть в Персии, — самозванец.

Через несколько дней Камбис, собираясь в поход против того, кто назвался его братом, случайно поранил себе мечом ногу. Вскоре он умер.

Так кто-то, принявший имя убитого Бардии, стал полновластным царем страны. Одна за другой все области обширной державы объявили о своей покорности. Армия стала под его знамена. Потому что не было в стране другого человека, который был бы сыном царя царей и в силу этого — владыкой над всеми персами.

На базарах и дорогах царства все славили имя нового царя. На три года освободил он своих подданных от налогов и от тягот военной службы. Только среди знати росло глухое недоумение и недовольство. Почему новый царь не выходит из дворца? Почему он не принимает никого из знатных людей? А что, если этот человек — не Бардия?

У одного из придворных зародилось подозрение, что власть в царстве захватил маг Гаумата. Но мысль эта была слишком страшной, чтобы ее можно было высказать вслух. Дочь этого придворного находилась в гареме царя. Через евнуха он решился послать ей записку.

«Федима, дочь моя, — писал он, — правда ли, что человек, который теперь твой муж, сын Кира?»

«Не знаю, — отвечала дочь, — мы в гареме не знаем чужих мужчин, и раньше Бардию я никогда не видала».

На другой день, позванивая полученными монетами и бормоча проклятия, евнух прятал на груди новую записку.

«Если сама ты не знаешь сына Кира, — писал придворный, — то спроси Атоссу, кто такой супруг ее и твой, она ведь хорошо знает своего брата».

Дочь отвечала, что ни с Атоссой, ни с другими женами она не может теперь перемолвиться ни словом. «Как только этот человек, кто бы он ни был, сделался царем, он отделил нас одну от другой».

Это было уже странно. Но у мага Гауматы был один признак, по которому его нетрудно было опознать. В свое время Кир за какую-то провинность отрезал ему уши.

«Когда он уснет, — писал придворный своей дочери, — ощупай его уши. Если он окажется с ушами, то знай, что супругом имеешь сына Кира. Если без ушей, то ты живешь с магом». Федима долго боялась сделать это. Если человек этот действительно окажется без ушей и поймет, что тайна его раскрыта, он, несомненно, убьет ее. Наконец, когда настала ее очередь идти к мужу, Федима решилась.

Утром придворному стало известно, что под личиной царя скрывался человек без ушей. Это был маг Гаумата. Не сразу решился придворный открыть эту тайну своим друзьям. На следующий день в его доме собралось шестеро самых близких. Прежде чем открыть им то, что стало ему известно, придворный потребовал, чтобы они дали клятву сохранить все в тайне. Они поклялись богами в верности друг другу. Узнав же страшную новость, растерялись. «Лучше бы я не приходил сюда и не знал ничего!» — подумал каждый.

Выступить сейчас против мага было невозможно. У них не было ни солдат, ни верных людей. Отложить расправу, пока удастся собраться с силами, тоже было нельзя. Если маг узнает о заговоре, их ждет страшная смерть. Но не всех. Одного из них, того, кто донесет, маг пощадит. Вот почему каждый, для того чтобы его не опередил другой, прямо из этого дома наверняка поспешил бы во дворец. Об этом думали все, но никто не решался сказать вслух. Пока не заговорил сын царского наместника Дарий, бывший среди них.

— Мы должны действовать сегодня же, — сказал он, — если сегодняшний день будет упущен, я сам донесу обо всем магу!

Так эти семеро, связанные взаимным недоверием и страхом куда больше, чем клятвой в верности, сели на коней и все вместе, не расставаясь, подъехали к воротам дворца. Они были из знатных фамилий, и не посмела чинить им препятствий. Но во внутреннем дворе путь им преградили евнухи, которые обнажили мечи. Заговорщики быстро уложили на месте неповоротливых стражей гарема и бросились во внутренние покои. Когда, услышав шум, маг хотел было скрыться в соседней темной комнате, один из ворвавшихся бросился на него. В темноте они упали на пол, тщетно пытаясь одолеть друг друга. Дарий в нерешительности стоял над ними с занесенным мечом, не зная, что делать.

— Бей мечом! — крикнул заговорщик, который боролся с магом.

— Темно, я могу убить тебя.

— Все равно, бей по обоим… Дарий взмахнул мечом и убил мага.

Так повествует об этой странной истории Геродот. Царем обширнейшей Персидской державы стал Дарий. И сегодня на огромной скале по дороге между Тегераном и Багдадом можно видеть высеченный на камне рассказ об этом событии. Надпись эта была сделана по приказу Дария. «Дарий убил мага и стал царем», — гласит заключительная фраза текста.

Рассказ Геродота — одно из самых первых упоминаний о самозванцах.

Позднее личности, подобные магу Гаумате, появляются и в Греции, и в Риме, и в Византийской империи. Нередко они играют крупную роль в истории, но уходят чаще всего инкогнито, как и пришли, скрывая свои лица от любопытства современников и будущих поколений.

Таким был, например, Андрикс, возглавивший в свое время борьбу Македонии против Рима. Римские легионы нанесли тяжелое поражение его родине. Страна лежала в развалинах, царь Персей был убит. Сын и наследник царя Филипп погиб еще раньше. Народ был обезглавлен, и не было человека, который мог бы поднять его на борьбу против Рима. Тогда-то и появляется в Македонии Андрикс. Полибий пишет, что он объявился внезапно, «словно упал с неба». Он называл себя Филиппом, сыном царя Персея. Это может показаться странным, но многие без колебаний признали его Филиппом. Самое убедительное доказательство — его поразительное сходство с Персеем. Даже фракийский царь Терес, женатый на сестре Персея, признает его. Как Филиппу, сыну Персея, он вручает Андриксу командование над своим войском для борьбы против Рима. Другие фракийские цари один за другим тоже заявляют о признании. К Андриксу прибывают посольства из Карфагена и других стран. Называя его Филиппом, послы обещают ему поддержку в борьбе против Рима.

Кто же был этот человек, возложивший на себя корону царя Македонии? Мнения историков расходятся. Тит Ливии утверждал, что Андрикс был человеком низкого происхождения, сыном суконщика. Нет ничего удивительного, что другие римские историки разделяют точку зрения Ливия. Ведь речь идет о враге Рима. И можно ли больше унизить врага, чем сказав о его неблагородном происхождении? И наоборот, возражая Ливию, греческий автор Павсаний утверждает, что это был действительно Филипп, сын царя Персея.

После ряда блестящих побед над римскими легионерами Андрикс в конце концов был разбит и попал в плен. Во время триумфального шествия, устроенного по этому поводу в Риме, его вели за колесницей победителя. О чем думал этот человек в те минуты, когда над ним глумилась римская чернь? Мы никогда не узнаем этого. Вскоре он был казнен.

История Древнего Рима знает немало подобных персонажей. Достаточно назвать целую «плеяду» Лженеронов. Тема эта послужила, как известно, сюжетом для романа Л. Фейхтвангера «Лже-Нерон». Изобилует самозванцами и история России.

Один из первых самозванцев, объявившихся на Руси, связан с именем сына Ивана Грозного — Дмитрия. Весть о странной смерти (или убийстве?) в Угличе малолетнего сына царя сразу же породила волну слухов. Говорили, что царевич остался жив и прячется якобы у верных людей. Прошло несколько лет, и человек, который называл себя царевичем Дмитрием, под охраной польских солдат вошел в Москву и воцарился на русском престоле. Позднее в истории он стал известен под именем Лжедмитрия. Царствовал он недолго и вскоре был убит. Но легенда не умерла вместе с ним. После него в Москве появляется Лжедмитрий II, потом Лжедмитрий III. Причем каждый следующий выдавал себя за то же лицо, что и первый, — за сына Ивана Грозного, царевича Дмитрия.

По прошествии какого-то времени начинается полоса лжесыновей Лжедмитрия. Так, в 1644 году в Константинополе появляется вдруг царевич Иван Дмитриевич. Другой мнимый сын Лжедмитрия объявился в Польше.

«Смутное время» вообще изобилует самозванцами. При Василии Шуйском в Астрахани объявился царевич Август, тоже якобы сын Ивана Грозного. С ним конкурирует в тех же краях царевич Лаврентий, уже не «сын», а «внук» Ивана Грозного. А в это время в степных юртах Поволжья один за другим появляются новые «царевичи» — «сыновья» бездетного царя Федора Иоанновича: царевич Федор, царевич Клементий, царевич Савелий, царевич Семен, царевич Василий, царевич Ерошка, царевич Гаврила, царевич Мартын и другие.

Не хитрость, не лукавство, не легковерие порождали этих мнимых царей. Скорее в этом можно видеть проекцию неумирающей, извечной схемы «доброго царя и злых бояр». Эта надежда, эта вера в доброго царя как бы воплощалась, персонифицировалась, едва появлялся персонаж, пригодный для такой роли, и обстоятельства, которые благоприятствовали бы этому. Характерно, что все выступления, все движения эти были не просто против царя — некая устойчивая структура в сознании не допускала этого, — они были против плохого царя, но непременно за хорошего царя. Все самозванцы и являли такой образ — хорошего царя.

Неудивительно, что, когда на Волге началось крестьянское восстание под руководством Степана Разина, при самом Разине находился мнимый сын царя Алексея Михайловича.


Закрытые страницы истории

Лжедмитрий I (ум. 1606)

По наиболее распространенной версии это был беглый дьякон Чудова монастыря Григорий Отрепьев. Положил начало целой череде самозванцев, претендентов на русский престол, выдававших себя за сына Ивана Грозного, царевича Дмитрия


Многие из русских царей или их наследников оставляли после себя целую вереницу двойников и самозванцев.

Когда волею царя Петра I был казнен его сын Алексей, умышлявший на власть отца, то в разных концах России, как тени, как призраки убитого, стали появляться его двойники. Сначала призрак казненного объявился в Вологде. И хотя после пыток было установлено, что назвавший себя сыном царя — всего-навсего нищий бродяга Алексей Родионов, народному слуху был придан толчок и дано направление.

Девять лет спустя мнимый сын Петра объявился в тамбовских краях. Им оказался некий Тимофей Труженик. Дерзкий был подвергнут пытке и казнен. Но разве можно казнить призрак? Проходит еще несколько лет, и Алексей, сын Петра I, появляется снова.

В январе 1738 года в селе Ярославце остановились работники, которые направлялись на Десну рубить лес. Один из них разыскал местного священника и обратился к нему со следующими словами:

— Я — царь Алексей Петрович и хожу многие годы в нищенстве; поди, объяви это в церкви перед всем народом; хотя мне смерть или живот будет, только б всем явно было, что я — царь Алексей Петрович подлинно.

Видя, что священник, не привыкший к таким ситуациям, пришел в замешательство, он добавил:

— Если не сделаешь по-моему, велю отрубить тебе голову.

Это и явилось решающим аргументом. Не потому, что священник испугался, а потому, что сказать так мог действительно только царь.

Вот почему и с солдатами, бывшими на постое в том же селе, он говорил примерно в той же манере.

— Я — царь Алексей Петрович, — заявил он, — и ходил по разным местам, а ныне прямо о себе объявляю; пожалуйте, послужите мне верою и правдою, как служили отцу моему, а я вас за это не оставлю.

Солдаты пали перед ним на колени.

— Вставайте! — милостиво разрешил им он, видимо все больше входя в роль. — Я вашу нужду знаю, будет скоро радость: с турками заключу мир вечный…

Когда местные власти узнали о том, что происходит в селе Ярославце, туда были посланы казаки, чтобы схватить самозванца. Но солдаты, примкнув штыки, встали вокруг него и не выдали того, кого почитали уже своим императором. Так в сопровождении солдат направился он в церковь, где уже ждала его огромная толпа, собравшаяся изо всех окрестных мест. Священник с хоругвями и под колокольный звон вышел ему навстречу. Объявивший себя Алексеем Петровичем через царские врата вошел в алтарь и, взяв в руки крест, встал перед народом. Толпа повалила прикладываться к кресту и целовать царю руку.

Начался торжественный молебен. В разгар службы новый отряд казаков во главе с самим сотником ворвался в церковь. Народ, только что присягнувший царю, готов был перебить их всех, и, может быть, это бы и произошло, если бы сотник не сделал того, что характеризует его как знатока людской психологии. Прорвавшись к мнимому царю, он схватил палку и несколько раз наотмашь ударил его.

Это действие произвело резкий переворот в настроении толпы. Человек, подвергнутый публичному оскорблению, не мог быть царем! Почтительность и даже раболепие, которым был он окружен всего мгновение назад, исчезли. Толпа отшатнулась от него, и казаки беспрепятственно увели арестованного.

Так человек этот, не оставивший нам даже своего имени, встретил утро царем, а завершил день в остроге с колодками на ногах. Какое-то время спустя, уже взойдя на плаху, он вновь увидел свидетелей своего вознесения и падения. Собравшиеся радостно созерцали, как его самого, священника и солдат, признавших его царем, одного за другим предавали мучительной и постыдной казни — в полном соответствии с представлениями о справедливости и добре, присущими той эпохе.

Время от времени появлялись и другие лжесыновья Петра I. Так, в 1732 году народная молва превратила в царевича Петра Петровича отставного драгуна Нарвского полка Лариона Стародубцева. И «знающие люди» подтверждали, что это истинно сын царя.

— На груди у него звезда, — говорили они, — а на спине месяц!

И, окончательно потрясенные этим доводом, слушатели согласно кивали. Если кто сомневался, ему дружно возражали:

— У боярина был сын и тому царевичу приходился лик в лик. У боярина сын умер, он, боярин, взял и подменил царевича своим сыном, а царевича увез.

В конце концов эти толки и пересуды привели бывшего драгуна туда же, где оказывались и другие, подобные ему, — на плаху.

Личностью, давшей много поводов к появлению слухов о двойниках, был и сам Петр I. Ни об одном из русских царей не ходило, наверное, столько легенд, сколько о нем. Но интересно, что лейтмотив большинства из них один — царя подменили.

Царица Наталья Кирилловна родила якобы вовсе не сына, а дочку, вместо нее ей подсунули другого ребенка, мальчишку, и мальчишка этот и есть, мол, нынешний царь Петр. И как царица «стала отходить сего света, и в то число ему говорила: ты-де не мой сын, замененный».

После поездки Петра I в Англию и Голландию слухи эти обрели новый повод и пищу. Теперь стали поговаривать, что, когда царь был в немецких землях, его там подменили и обратно вместо него вернулся другой человек. «Это не наш государь, немец. А наш царь у немцев в бочку закован да в море пущен».

Родившись с отметкой «подмененного», Петр I под этим же знаком и ушел из жизни. Когда было объявлено о его смерти, стали упорно говорить, что умер-де не настоящий царь, а его двойник. Настоящий же Петр томится в Швеции в плену, но теперь-то он должен вернуться и вот-вот появится в народе.

Другой русский царь, многократно убиваемый и столь же многократно возвращаемый к жизни, — Петр III. Когда после его действительной смерти от рук заговорщиков по стране был разослан приказ, чтобы все присягали царице Екатерине Алексеевне, из посада в посад, из кабака в кабак пополз тайный слух. Слух о том, что царь-де батюшка не умер, а скрывается среди народа. Ждет только своего часа, чтобы объявиться.

И царь вдруг действительно объявился. И бросил клич, что он за народ и против дворян. Вокруг царя быстро стало собираться войско из казаков и беглых крестьян. По всей России тайные посланцы повезли «царевы» грамоты к народу. Грамоты снабжены были «государственной печатью» и размашисто подписаны: «Петр III».

Так началось известное восстание Пугачева. Для многих его современников этот донской казак был не кем иным, как царем Петром III. И когда в Москве секли дворовых людей за разговоры о Пугачеве, они кричали под кнутом: «Жив царь Петр Федорович!» Долго еще после того, как предводитель восставших был уже схвачен и казнен, упорно ходили слухи, что царь, мол, опять спасся и снова скрывается среди народа.

Но еще до того, как убитый государь объявился вдруг в облике Пугачева, он «возник» за тысячи верст от России, в далекой Черногории.

Черногория переживала тяжелые времена. Кровавая вражда, междоусобицы раздирали маленькую страну. Каждая политическая группа, родовой союз стремились посадить на престол своего человека. Тогда-то объявился вдруг в тех краях «русский царь Петр III». «Он был среднего роста, — писал один из современников, — костистый, бледный, лицо покрыто оспинами, а густые волосы космами падали на лоб, спускаясь до глаз». Некий сербский капитан Танович, побывавший ранее в Петербурге и видевший там Петра III, клятвенно свидетельствовал, что человек по имени Стефан и Петр III — одно и то же лицо. Монах Феодосии, также знавший Петра III, утверждал то же самое. Но последние сомнения отпали, когда в одном из сербских монастырей разыскали портрет русского императора. Было решено, что копия в точности соответствует оригиналу.

И вот депутация самых уважаемых черногорцев появляется у дверей небольшого дома, где жил тогда Стефан. Его просят согласиться царствовать в Черногории. Как поступил бы на его месте какой-нибудь авантюрист мелкого полета? Наверное, сразу бы согласился. Иное дело — Стефан. Он разорвал и швырнул под ноги прошение, которое принесли ему депутаты. Он отказался принять царство, пока там не прекращены вражда и распри.

Делегаты вернулись и доложили обо всем на скупщине. После такого жеста никто уже не сомневался, что человек, которому предстояло править Черногорией, действительно император, бежавший из России. В январе 1768 года на народном собрании в городе Цетине Стефан провозгласил себя русским царем Петром III. Но называть себя он просил не царем, а просто Стефаном. Так подписывал он и государственные бумаги: «Стефан, малый с малыми, добрый с добрыми, злой со злыми». Этот человек и вошел в историю под именем Стефана Малого. Правление «русского императора Петра III» в Черногории продолжалось целых шесть лет. Страна избавилась от междоусобиц. Стефан оказался мудрым государственным деятелем. Он старался быть справедливым и всем, чем мог, помогал простым людям.

Не раз за это время черногорцам пришлось отражать нападения турок. Однажды Стефану удалось отвести угрозу нашествия при помощи мер не военных, а «строительных». Что же стал строить «русский император» — укрепления в горах, сторожевые посты? Нет. Он приказал выстроить большую казарму «для русских офицеров и солдат», которые должны якобы вот-вот прибыть на помощь черногорцам. Он правильно рассчитал, что через турецких шпионов это сразу станет известно паше. Так и произошло.

Стефан не ошибался, имея в виду турецких шпионов в Черногории. Но он не мог догадаться, насколько близко стоят к нему эти люди. Ночью, во сне, его зарезал слуга-грек, подкупленный турками.

Так снова, уже который раз, русский император Петр III принял смерть.

Но, единожды убитый заговорщиками в Ропше, публично казненный на Лобном месте в Москве, зарезанный в Черногории, Петр III упорно не хотел умирать. Вскоре снова появляется человек, выдающий себя за Петра III. В качестве такового он в течение 12 лет объезжает ряд европейских городов и столиц. Он вступает в переписку с царствующими монархами, ему пишут даже Вольтер и Руссо. Судьба этого самозванца оказалась не лучше других, принявших на себя роковое имя Петра III. Все они, как и их прообраз, погибали насильственной смертью. Последний «император» был арестован в Амстердаме и вскрыл себе вены.


Закрытые страницы истории

Российский император Александр I (1777—1825) в Александро-Невской лавре в ночь накануне отъезда на юг

Вскоре из Таганрога пришло известие о его внезапной смерти. В обстоятельствах, окружавших это событие, много неясного, вызывающего разные догадки


Только после этого призрак Петра Ш окончательно сошел с подмостков истории.

А пока происходили все эти события, за высокими стенами императорских резиденций подрастал сын настоящего Петра III, наследник российского престола Павел. Он рос пугливым ребенком и нелюбимым сыном. Придворные о чем-то шептались у него за спиной, а когда он оборачивался, делали тревожные и почтительные лица. Какая-то тайна окружала его, казалось, с самого рождения. Некоторые из современников, посвященные в закулисную жизнь императорской семьи, оставили записки, поднимающие покров над этой тайной. Дело в том, что Екатерине II для утверждения своего политического статуса необходим был наследник. Но ребенок, которого она родила, будто бы оказался мертв, и, чтобы спасти положение, его в величайшей тайне заменили новорожденным мальчиком из деревни Котлы, расположенной близ Ораниенбаума.

Версия эта стоит в одном ряду с другими легендами о «подмененных царях», испокон веков бытовавшими на Руси. Но если представить себе, что это действительно произошло, тогда становится понятной трагедия Екатерины, признавшей своим сыном чужого ребенка и обреченной изо дня в день, из года в год видеть рядом постороннего и ненавистного ей человека, которого все почитают за наследника престола и который, став совершеннолетним, должен был отнять у нее власть. Тогда становится понятной и трагедия самого Павла, платившего матери той же ненавистью и страхом.

Павлу было уже сорок два года, когда он взошел на престол.

Сын императора Петра III и императрицы Екатерины — так писали о нем официальные историографы. Сын крестьянина из деревни Котлы — так тайно числили его некоторые из современников.

К историям «подмененных государей», рассказам о двойниках и самозванцах оказалась причастна и такая личность, как Наполеон. Нам неизвестно, из каких соображений французский император держал в своей свите собственного двойника. Это был некий Франсуа Эжен Робо, прозванный за удивительное сходство Императором.

Когда Наполеон был сослан на остров Св. Елены, Робо возвратился в свою деревню. Но об опасном сходстве не забыли. Недаром министр королевской полиции направил в деревню, где жил Робо, особого агента, дабы тот неотступно следил за двойником бывшего императора. Но очевидно, о Робо помнила и другая сторона. Осенью 1818 года он внезапно исчез, бросив дом и хозяйство на произвол судьбы. Все усилия королевской полиции напасть на его след оставались тщетными.

Позднейшим историкам повезло больше. В церковных архивах деревни, где жил Робо, рядом с его именем была обнаружена следующая запись: «Родился в этой деревне, умер на острове Святой Елены».

В отличие от Наполеона, который добивался власти, не принадлежавшей ему по праву рождения, российский император Александр родился наследником престола, но и в молодости и позже не раз высказывал отвращение к поприщу, которое выпало на его долю.

Официальные документы сообщают, что император Александр I скоропостижно умер в 1825 году в Таганроге. Смерти этой и самой поездке царя в Таганрог сопутствовали, однако, некоторые странные обстоятельства. Перед тем как покинуть Петербург, Александр ночью, без свиты отправился в Александро-Невскую лавру. Император долго молился один в полутемном соборе, потом говорил о чем-то со схимником и, получив благословение, покинул лавру. Через две недели он был в Таганроге, а вскоре стало известно о внезапной его смерти. За несколько дней до этого в Таганроге же погиб фельдъегерь Масков, как говорили, внешне очень похожий на Александра.

Умерший император в закрытом гробу был перевезен в Петербург.


Закрытые страницы истории

Старец Федор Кузьмич

Загадочная личность, появившаяся в 30-х годах XIX века в Сибири. Многие современники находили сильное сходство между «старцем» и покойным императором, что породило многочисленные легенды


В течение семи дней гроб (опять же закрытый!) стоял в Казанском соборе. Для членов императорской семьи его открыли только один раз, ночью, причем мать Александра обратила внимание на то, что лицо его сильно изменилось.

Неудивительно, что все эти обстоятельства послужили поводом для возникновения легенд и слухов. Больше всего говорили, что вместо императора будто бы был похоронен другой человек, возможно, фельдъегерь Масков. По другой версии, это был унтер-офицер 3-й роты Семеновского полка Струменский, который был как две капли воды похож на царя.

Десять лет спустя в Сибири среди крестьян-переселенцев появился некий старец Федор Кузьмич, вскоре принявший монашество. Он старательно скрывал свое прошлое, но военная выправка, высокая образованность, знание иностранных языков — все это выделяло его среди окружающих. Некоторые разговоры с ним, записанные современниками, свидетельствуют о необъяснимой осведомленности старца о жизни высшего петербургского света. Неудивительно, что многие стали отождествлять старца с императором Александром I. Некоторые, знавшие Александра лично, поражались внешнему их сходству.

Возможно, к тайне Александра I имеет отношение признание, которое сделал, умирая, один бывший солдат роты его императорского величества. Он рассказал, что однажды вечером он и трое других солдат были вызваны в Петропавловский собор, где находилась усыпальница российских императоров и где был похоронен Александр. Им приказали поднять одну из тяжелых могильных плит, вынуть установленный там гроб и положить на его место другой, привезенный ночью в закрытом военном фургоне. Во втором гробу лежал старик в монашеском одеянии. При этом присутствовали сам Николай I, один из великих князей и, как сказал солдат, «двое важных придворных».

Современные историки к этим сообщениям относятся скептически. Но предание, как известно, живет безотносительно к истине. Оно продолжает жить, когда оказываются давно забыты и те, кто верил в него, и те, кто его отрицал.

Тема о двойниках не исчерпывается, однако, прошлым. Она имеет продолжение и в более близкие к нам дни. В свое время ходили смутные слухи о двойниках Гитлера. В мае 1945 года эти слухи подтвердились. В императорской канцелярии советские офицеры обнаружили нескольких убитых двойников фюрера. По словам одного из охранников Гитлера, у фюрера было девять двойников, подменявших его там, где это было нужно. Поэтому, когда были обнаружены останки Гитлера, тут же возникли сомнения — не был ли фюрер и здесь подменен одним из своих двойников? Для решения этого вопроса были проведены специальные исследования. Тем не менее позднее стали появляться сообщения, будто человека, очень похожего на Гитлера, видели то в Южной Америке, то в Испании, то в Японии.

Так неразрывной нитью с древнейших времен и до наших дней проходит эта тема — двойников, «подмененных» правителей и самозванцев.

5. Любой ценой

Наряду с величайшими властолюбцами властителями становились порой люди совершенно противоположных устремлений. Оказавшись в безвыходном положении, они вынуждены были брать бразды правления вопреки своим склонностям и желаниям.

Так, под страхом смерти вынужден был принять императорскую власть римский военачальник Вергиний Руф. Плутарх рассказывает, что солдаты, окружив его, стали требовать, чтобы он согласился стать императором. Он отверг это требование и продолжал отказываться, пока один из трибунов в ярости не обнажил меч, воскликнув: «Либо принимай власть, либо — клинок в грудь!»

В подобных же обстоятельствах вынужден был принять власть и римский наместник в Галлии Юлиан. Солдаты, ворвавшись во дворец и выведя его «почтительным насилием» на улицу, провозгласили сопротивлявшегося Юлиана императором. В течение нескольких часов он отвергал этот титул и не соглашался принять власть, пока выведенная из терпения толпа не стала угрожать ему расправой.


Закрытые страницы истории

Клавдий (10 г. до н. э. — 54 г. н. э.), римский император

Возведенный случайно на императорский престол, Клавдий впоследствии признавался, что во время правления своего предшественника Калигулы симулировал глупость, чтобы уцелеть


В момент убийства императора Калигулы его дядя, пятидесятилетний Клавдий, страшась разъяренной толпы, спрятался в солярии, за занавеской. Пробегавший мимо солдат заметил за занавеской чьи-то ступни и полюбопытствовал, кто это. Клавдий бросился в ноги солдату, умоляя не убивать его. Тот секунду колебался, затем кликнул своих товарищей, Клавдия водрузили на носилки и торжественно понесли в военный лагерь. На следующий день, следуя воле солдат, сенат провозгласил Клавдия императором.

«…Солдаты, не считаясь ни с временем дня, ни с часом, уже вечером внезапно схватили его в спальне и, как он был в домашнем платье, поздравили его императором и понесли по самым многолюдным улицам». Так вопреки своей воле стал императором Вителлий.

В отличие от многих люди эти не стремились к власти и не домогались ее. Власть сама хватала их, чтобы уже не выпустить живыми из рук. «Теперь уже не в моей власти отказаться от титула, который навлечет на меня зависть и опасности, — писал одному из своих друзей император Проб, — я вынужден исполнять ту роль, которую возложили на меня солдаты».

Эмоциональная потребность в обожаемом предводителе нередко вела к тому, что на вершине власти оказывался человек, который до этого и не помышлял, казалось бы, о столь великом жребии. Но наступал его час, и режиссер выводил его из мрака кулис на ярко освещенную сцену. У этого режиссера много имен — Случай, Судьба, Закономерность. Но как бы то ни было, именно он некогда накинул пурпурную тогу римского императора на плечи сына раба, далматинского пастуха Диоклетиана, а безвестному офицеру, выходцу из Корсики Наполеону Бонапарту вручил судьбу Франции и Европы.

Именно он, этот неведомый режиссер, в нужный момент выводит на помост неведомого дотоле актера, вручает ему роль, подсказывает слова, а главное — наделяет той волей, без которой невозможно никакое искусство. Искусство политики в том числе.

Один из виднейших политических деятелей Англии, Невилл Чемберлен, также совершенно не помышлял о политической карьере. Он начал свой путь плантатором на одном из Багамских островов. Столь же далек от поста премьер-министра был в начале своей карьеры и другой человек — Ллойд Джордж. Если Чемберлен стал премьер-министром потому, что оказался неудачным плантатором, то Ллойд Джордж занялся политикой из-за того, что был никудышным сапожником. Родившись в одной из безвестных уэльских деревень, он должен был унаследовать это ремесло, но оказался слишком бездарен для сапожного дела и вынужден был пойти учиться.

Дэвиду Ллойд Джорджу было восемнадцать лет, когда он впервые приехал из своей деревни в Лондон. Большой город поразил его, но еще больше он был потрясен величественным зданием парламента. И тогда им были произнесены эти слова: «Здесь лежат мои будущие владения!» С той минуты он больше не принадлежал себе. Он вступил на путь, который через тридцать пять лет привел его на Даунинг-стрит, 10, в резиденцию британских премьер-министров.

Другому будущему премьер-министру Англии, Гарольду Вильсону, было всего восемь лет, когда он пожелал сфотографироваться у входа в резиденцию премьер-министров. С тех пор он неизменно носил эту фотографию при себе. Она стала для него постоянным напоминанием, его амулетом и пропуском в будущее. После сорока лет упорной учебы, работы, закулисных битв и блужданий по коридорам политической власти он переступил наконец порог резиденции на Даунинг-стрит.

Де Голль был всего на два года старше Вильсона, когда принял решение, определившее всю его дальнейшую жизнь. В возрасте десяти лет он задался великой целью стать человеком, который вернет Франции то величие, каким она обладала при Наполеоне.

«Власть подобна голове Медузы, — писал как-то Стефан Цвейг, — кто когда-нибудь взглянул ей в глаза, не может уже отвернуться и всегда находится под ее чарами».

Этот взгляд всегда чувствовал на себе Уинстон Черчилль. По словам его английского биографа, вся жизнь этого человека была посвящена преследованию одной цели — власти. «Он стремился к ней с редкой страстью, твердостью и настойчивостью». Ради достижения этой цели он менял политические убеждения — от консерваторов переходил к либералам и от либералов снова к консерваторам. Трижды подряд терпел он поражения на выборах в парламент. Когда возраст его приближался уже к шестидесяти годам, он, казалось, начал смиряться с тем, что жизнь, прожитая им, была жизнью политического неудачника. «Я оставил всякую мысль о том, чтобы занять государственный пост», — признался он в то время.

Когда же с началом второй мировой войны стране понадобился новый лидер и выбор пал на него, для самого Черчилля это оказалось неожиданностью (так по крайней мере утверждает его биограф). Король, пригласив его, чтобы предложить ему возглавить правительство, встретил нового премьер-министра словами: «Думаю, вы не догадываетесь, зачем я послал за вами».

Путь к власти тернист и извилист. Некоторые оказываются в кювете, едва начав гонки. Других катастрофа подкарауливает за секунду до финиша. Одни крадутся к власти, другие берут ее силой. Итальянский социолог Вильфредо Парето делил правителей на две категории в зависимости от того, каким путем они достигли власти: на «лис» и «львов». «Лисы», утверждал он, специализируются на политической демагогии и обмане. «Львы» руководят восстаниями и совершают перевороты.

Если пользоваться этой терминологией, то нужно признать, что в политических джунглях буржуазного мира господствуют сейчас деятели из рода «лис». Демагогия и обман стали той ходячей монетой, которой пользуется каждый, желающий сделать покупку на базаре власти. Неизбежным результатом этого стала безмерная инфляция высоких слов, произносимых с высоких политических трибун. «Народ не принимает всерьез ни одного слова сенатора или конгрессмена, — писала одна американская газета, — народ считает, что 99% всех их выступлений — это вздор, невежество и демагогия».

Говоря о том, какую роль играет демагогия в политической жизни, Дж. Кеннеди привел как-то слова американского сенатора, сказанные им в порыве откровения одному из своих коллег: «Марк, твое несчастье заключается в том, что ты отказываешься быть демагогом! Ты не способен пожертвовать своими принципами для того, чтобы быть избранным. Следует знать, что бывают моменты, когда в общественной жизни человеку приходится подниматься над своими принципами».

Как нетрудно заметить, слова сенатора сами по себе являются блестящим примером той самой политической демагогии, в защиту которой они были сказаны.

Иными словами, в условиях буржуазной демократии принципы выполняют чисто инструментальную роль, роль средств в достижении единственной цели — власти. Когда искомая цель достигнута, человеку, говоря словами сенатора, «приходится подниматься над своими принципами».

Естественно, далеко не каждый политик готов произнести подобное кредо вслух. Но коль скоро слова эти сказаны, они невольно приводят на ум другие: доктрина используется в качестве инструмента для господства над массой, сама же господствующая элита стоит над своей доктриной и ею не связана. Формулировка эта принадлежит одному из сподвижников Гитлера, Г. Раушнингу.

Цинизм политиков и сама техника достижения власти в условиях так называемой парламентской демократии ведут к тому, что профессия политика, профессия претендента на власть, в глазах общественного мнения все больше становится занятием бесчестным и постыдным. В ходе одного из опросов в США среди женщин-матерей была распространена анкета, в которую был включен вопрос: «Хотите ли Вы, чтобы Ваш сын стал президентом?» Большинство ответило положительно — почти каждая хотела быть матерью президента. Однако, как известно, прежде чем занять этот пост, нужно заниматься политической деятельностью. И вот следующий вопрос — о том, хотят ли матери, чтобы их сыновья занимались политикой. Но на этот вопрос большинство ответило отрицательно. Как было сказано в комментариях, они считали политику слишком грязным делом.

В системе наследственной власти в борьбе за нее участвовали немногие — лишь те, кто мог претендовать на власть по праву рождения. Система так называемых демократических выборов намного расширила этот круг борьбы. Правда, в отличие от правителей прошлого, вступая в должность, премьер-министр не может уже распять или посадить на кол своего предшественника. А президент, одержав победу на выборах, не властен отдать приказ удавить остальных претендентов. Другое дело, что каждый из них в той или иной форме старается все-таки покончить со своими / соперниками. Правда, не теми способами, какими делалось это раньше. Да и зачем убивать соперника физически, если есть много способов превратить его в политический труп? Вместо удара кинжалом — не менее разящий удар демагогических выпадов. Роль наемного убийцы приняла на себя пресса. А функции палачей попеременно выполняют в отношении друг друга сами политические лидеры.

И нет больше необходимости вливать спящему королю яд в ухо. Но от того, что круг борьбы стал шире, а игра зла в его пределах обрела другие формы, разве количество зла стало меньше? Если, конечно, допустить, что подобные вещи вообще поддаются учету. Потому что можно ли измерить ненависть, взвесить зависть, сосчитать предательство, найти меру подлости, демагогии или политической лжи?

В свое время, наблюдая становление буржуазной демократии, Дж. Байрон записал в дневнике: «Трудно сказать, какая форма правления хуже, до того все плохи. А демократическая — хуже всех, ибо что такое демократия (на деле), как не аристократия негодяев?» Если среди собственно аристократии привилегии и престиж распределялись сообразно знатности, то среди политической камарильи, по мысли поэта, они распределяются в зависимости от степени беспринципности и цинизма, то есть «негодяйства». Чем в большей мере наделен некто этим качеством, тем выше та ступенька политической иерархии, на которую ему удается подняться.

Как и любое обобщение, утверждение это неизбежно грешит против истины. С другой стороны, можно понять тех, кто, подобно английскому поэту, оказался глубоко разочарован в своих политических деятелях, да и во всей системе буржуазной демократии. Можно подумать, что существует некое неписаное правило игры: политический лидер, добивающийся власти, объявляет себя выразителем воли народа, но, едва достигнув власти, он уже не считает себя связанным прежними обязательствами. И действительно, изучая историю так называемых демократических правлений, невозможно не удивляться, сколь далеко могут расходиться устремления народа и действия политических лидеров.

Впрочем, о том, что политик в своих действиях вовсе не руководствуется волей народа, писал еще Джордж Вашингтон, отец американской государственности. «Пожелания народа, — осторожно формулировал он, — могут не полностью соответствовать нашей истинной политике и интересам». Позднее к этой же мысли не раз возвращались другие американские президенты, в частности Ричард Никсон. Говоря о разрыве между желаниями народа и действиями политика, Никсон заметил, что решения политика «не должны основываться на опросах общественного мнения».

Значит ли это, что вся вереница политических лидеров, восходящих к власти и сменяющих друг друга на ее вершине, — всего лишь толпа вероломных обманщиков и хитрецов? Думать так значило бы впадать в ошибку не меньшую, чем идеализация этих людей.

В большинстве случаев деятелями этими управляют механизмы куда более мощные, чем добрая или злая воля каждого из них в отдельности.

В свое время демократия возникла как метод самоуправления небольшой общины-полиса. Уже тогда Аристотель писал, что демократия возможна, только если численность полиса не превышает 4050 человек. Жесткие рамки этой цифры, очевидно, условны. Но обитатель полиса, безусловно, без труда мог быть в курсе дел своей общины и, следовательно, мог ответственно высказывать свое мнение и участвовать в управлении. Метод управления, эффективный в условиях малой системы, вовсе не обязательно столь же успешен в системе, в сотни, тысячи и десятки тысяч раз превышающей ее по своим масштабам.

Говоря о современном западном обществе и имея в виду неизбежный дефицит компетентности рядовых граждан, известный политический обозреватель Уолтер Липпман вынужден был констатировать: «При демократической системе народ обрел власть, которой не способен пользоваться».

Эту же мысль — об иллюзорности прямой демократии — хорошо выразил Бернард Шоу. «Народ не может управлять, — писал он, — это физически невозможно. Каждый гражданин не может быть правителем, так же как каждый из мальчишек не может стать машинистом паровоза или главарем пиратов. Нация премьер-министров или диктаторов — это такой же абсурд, как армия, состоящая из фельдмаршалов. Правление при помощи всего народа не существует и никогда не сможет существовать на деле; это лозунг, которым демагоги дурачат нас, чтобы мы за них голосовали».

Парадоксальность этой ситуации стала понятна достаточно рано. Это-то и вызвало переход от прямой демократии (которая и является собственно демократией) к представительной демократии, то есть к передаче власти из рук народа в руки его выборных представителей.

Когда говорят, что выборные политические лидеры выражают (или должны выражать) волю народа, имеется в виду воля большинства. Но социальная дробность современного западного общества, множественность противоречивых интересов зачастую делают вообще невозможным вычленение такого понятия, как «большинство». Плюрализм ведет к тому, что «большинство» исчезает • — каждая группа интересов оказывается «в меньшинстве». В этих условиях любое решение, принимаемое политическим лидером, не устраивает многие группы и подвергается критике. То, что критика эта ведется с разных, порой диаметрально противоположных позиций, не меняет самой сути ситуации.

В плюралистическом мире, где каждая группа находится в меньшинстве по отношению к остальному обществу, правительство само оказывается порой одной из таких «групп меньшинства». Вполне логично, что правительственная группа, как и остальные, руководствуется в своих действиях собственными интересами и целями. Как пишет американский исследователь Г. Хиршфельд, «забота о процветании народа лежит вне интересов класса лидеров».

В отличие от лидера авторитарного или монархического толка демократический лидер выдает вексель в том, что, придя к власти, он будет творить волю народа. Но, достигнув цели, к которой так стремился, он чаще всего обнаруживает свое бессилие сделать то, что обещал. Либо разброс интересов разных групп оказывается столь широк, что не поддается «интеграции», то есть принять решение, которое устраивало бы всех или хотя бы большинство, оказывается невозможным. Либо, когда такое мнение большинства есть, выполнение его опасно для самого правителя и незыблемости его власти. А это аргумент, решающий для любого правителя, демократического в том числе.

И нужно было пройти и испытать все это на собственном жизненном опыте, чтобы заметить не без иронии, как сделал это однажды Уинстон Черчилль: «Демократия — наихудшая форма правления, кроме всех других форм, к которым люди уже обращались время от времени». (Виртуоз политических действий, каждое из которых имело неоднозначный смысл, Черчилль не терял этого качества и в своих высказываниях.)

II. НАД ОБЛАКАМИ

1. Пределы власти

Великий человек — всегда народное бедствие.

Китайская пословица

Римский император Калигула позволял себе поступки, из-за которых многие считали его безумным. В цирке в самую сильную жару он приказывал вдруг убрать полотняный навес над зрителями и запрещал выпускать кого-либо. И десятки тысяч долгие часы сидели на раскаленных трибунах, покорно снося эту пытку.

Когда императору надоедала эта игра, он разрешал опять натянуть тенты.

В других случаях, точно так же без малейшего повода, он вдруг учинял казни или принимался разбрасывать деньги с балкона. Или приказывал закрыть склады с государственным хлебом, обрекая народ на голод. И только когда страдания и голод достигали той черты, которую, очевидно, намечал себе император, он разрешал открыть склады и возобновить выдачу хлеба.

Все эти поступки не имели ни иного повода, ни иной причины, кроме одной — так желал император.

Тем же, кто осмеливался увещевать его, он отвечал своей любимой фразой:

— Не забывай, что я могу сделать что угодно и . с кем угодно!

Это чувство уверенности в полнейшем исполнении любого своего желания вызывало искушение найти, нащупать где-то последний рубеж возможного, запретный и манящий край того, что дозволено. Видя, что черта эта отодвигается все дальше и дальше, владыки начинали испытывать нечто вроде азарта в своем желании коснуться ее, достичь предела власти. Тогда-то и появлялся правитель вроде Калигулы, со всеми его безумствами, прихотями и чудовищными капризами.

— Никто из прежних принцепсов, — признался однажды Нерон, — не знал, сколь много может он себе позволить.

Кому еще из владык могло прийти в голову сжечь свою столицу, как это сделал Нерон? Обходя город, его люди смоляными факелами и горящей паклей поджигали дома. Многие видели это, но никто не осмелился схватить поджигателей или хотя бы помешать им. «Шесть дней и семь ночей свирепствовало бедствие, — писал историк тех лет, — а народ искал убежища в каменных памятниках и склепах».

Так, проводя дни свои в казнях, оргиях, среди пожаров, четырнадцать лет тщетно искал Нерон ту черту, которая отметила бы пределы его власти.

Но если другие владыки решались лишь на то, чтобы подвергать испытанию преданность своих приближенных или долготерпение народа, то император Домициан бросил вызов куда более страшный. Он вздумал испытать, может ли его власть оказаться сильнее воли богов и одолеть веление судьбы.

Император призвал к себе астролога Асклетариона и задал ему вопрос: какая участь ожидает его, астролога? Тот ответил, что его вскоре разорвут собаки. Тогда Домициан рассмеялся и приказал страже тотчас же убить Асклетариона. Довольный, что ему удалось изменить предначертанное судьбой, император в тот же день за трапезой поведал друзьям о своем торжестве. Все принялись наперебой восхищаться императором, его находчивостью и смелостью. Только мимический актер Латин, возлежавший вместе с другими, не разделял общего восторга. Это заметил Домициан.

— Когда я шел сюда, — заговорил актер, почувствовав на себе тяжелый взгляд императора, — я проходил мимо площади, где сжигают мертвых. Как раз передо мной туда принесли астролога. Его положили на костер, но сильный ветер погасил пламя. И тогда я увидел, как стая бродячих собак рвала полусожженный труп.

Так повествует об этом эпизоде Светоний. Неизвестно, о чем подумал император, почувствовав, возможно, впервые нечто, противостоящее его воле.

Другое начало, столь же неодолимое, как и судьба, — время. Но тем сильнее соблазн противоборства с ним. Можно ли изменить прошлое по своему произволу и воле? Не один правитель в той или иной мере пытался совершить это. Но никто не заходил так далеко, как египетский фараон Рамсес II и китайский император Цинь Шихуанди.

…Никто из потомков не должен и помыслить, будто до него, до Рамсеса Великого, совершалось нечто значительное и достойное внимания. Время начинается с него, все, что было раньше, должно быть перечеркнуто и забыто, а еще лучше — приписано ему, Рамсесу. И вот искусные каменотесы на стенах всех храмов, всех дворцов и зданий, даже воздвигнутых задолго до того, как появился на свет их теперешний повелитель, выбивают надписи, гласящие, что все это было построено при нем, при Рамсесе, его благосклонностью и заботами.

Цинь Шихуанди также решил, что история страны, история мира должна начинаться с него. Даже императоры, которым предстояло унаследовать власть после него, не должны были иметь своих имен, а только номера: «второй», «третий» и т. д. Все архивы, все древние акты и летописи, созданные до него, волею императора были преданы огню. Те, кто осмелился возражать против этого, были брошены в ямы и забиты камнями. Там, где были они захоронены, император приказал развести дыни для своего стола.

Однако из всего, что давала абсолютная власть ее обладателю, самым упоительным всегда было ощущение безграничной власти над себе подобными. Власти над каждым человеком, над его жизнью и смертью. Сколь приятно чувствовать в своей руке нити от множества человеческих жизней! И рвать время от времени то одну нить, то другую только для того, чтобы еще раз ощутить волнующую беспредельность собственной власти. Сладостная мысль о полной власти над любым человеческим существом сопровождала каждый шаг правителя, наполняла каждый миг его жизни. Даже целуя шею своей возлюбленной, император Калигула не мог удержаться, чтобы не заметить:


Закрытые страницы истории

Калигула (12—41), римский император

Получил громкую славу своими безрассудными и произвольными поступками. Любил говорить: «Не забывай, что я могу сделать что угодно и с кем угодно!»


— Такая хорошая шея, а прикажи я — и она слетит с плеч! Однажды на многолюдном пиршестве он неожиданно разразился громким хохотом. Когда консулы, возлежавшие слева и справа от него, учтиво осведомились о причине его веселья, он ответил с широкой улыбкой:

— Я смеюсь потому, что одного моего кивка достаточно, чтобы удавить вас обоих.

Но предать кого-то мучительной пытке или казни — это было слишком просто. Особая утонченность заключалась в том, чтобы заставить людей самих, добровольно и радостно идти на смерть по малейшей прихоти своего владыки. Именно этого требовал, например, от своих приближенных японский император Ёдзэй, который время от времени развлекался тем, что приказывал им влезать на деревья и по одному сбивал их оттуда стрелами. Но горе было тому, кто взбирался на дерево недостаточно резво. Или если он не смеялся вместе с императором после каждого удачного выстрела.

Только человек, неколебимо уверенный в своем абсолютном праве распоряжаться другими человеческими существами, мог произнести слова, сказанные однажды Наполеоном:

— Солдаты! Мне нужны ваши жизни, и вы обязаны отдать их мне!

Слова эти, выкрикнутые перед фронтом войск, построенных для битвы, были встречены ревом восторга. И по команде солдаты бросились в бой, убивая и разрешая убивать себя за человека, по сути дела им совершенно постороннего, только потому, что он назывался их императором.

Но не было, пожалуй, ничего страшнее, чем когда власть светская сочеталась с властью духовной. Именно на пересечении этих линий возникает та форма исступленного повиновения, которую называют фанатизмом. Та степень повиновения, которой никогда не удавалось достичь ни светским, ни военным владыкам.

В конце IX века в окрестностях Куфы зародилось движение карматов, одной из мусульманских сект. Толпы последователей, собравшихся под их знаменем, зажгли пламя «священной войны» против могущественной империи Аббасидов. Явившийся к повстанцам посол Аббасидов попытался угрожать их предводителю Абу-Тагеру.

— Мой повелитель, — сказал он, — отправил против вас тридцать тысяч лучших своих солдат!

— Тридцать тысяч? — переспросил Абу-Тагер. — Но найдется ли среди них хотя бы три таких солдата, как эти?

И, подозвав трех первых попавшихся солдат, он приказал одному из них вонзить меч себе в грудь, другому — броситься в Евфрат и утопиться, третьему — прыгнуть в пропасть. И каждый, едва произносились слова, относящиеся к нему, в то же мгновение без колебаний исполнял то, что было ему приказано.

Идеалом абсолютной власти было превращение человека в марионетку, мгновенно повинующуюся малейшему движению нити. Но если в театре кукол нити привязаны к рукам и ногам пляшущих фигурок, то здесь нити повиновения, эти щупальца власти, жадно протянуты к самому сердцу человека, к глубинам его души и ума.

Стремление беспредельно раздвинуть границы власти имеет как бы два направления. Одно из них нацелено вглубь. О нем мы говорили выше. Другое устремлено вовне, цель его — максимальное распространение власти вширь. Именно отсюда берут начало идеи всемирных империй и мирового господства.

Когда Монтескье писал, что человек стремится тем к большей власти, чем больше он ее имеет, он лишь выразил словами то, что до него во множестве форм выражала история. Эта мысль проступала подтекстом в государственных договорах, вырисовывалась между строк любезных писем, которыми обменивались владыки; она принимала очертания марширующих армий или изменчивые контуры империй. И хотя ни одному завоевателю, императору или политику никогда еще не удавалось осуществить свое стремление к всемирному господству, идея эта никогда не умирала.

Если говорить о времени и месте ее рождения, следует, видимо, назвать древний Аккад, третье тысячелетие до нашей эры. Правитель этой крохотной территории, зажатой в узком пространстве между Тигром и Евфратом, не разрешал именовать себя иначе как «царь четырех частей света».


Закрытые страницы истории

Нерон (37—68), римский император

Однажды он заметил: «Никто из прежних принцепсов не знал, сколь много может он себе позволить»


Потенциальными властелинами мира считали себя и китайские императоры. В 1675 году посол «царя и самодержца всея Руси» Алексея Михайловича с царской грамотой и подарками прибыл в Пекин. Приближенные императора заранее предупредили посла, что во время аудиенции подарки следует называть не иначе как «данью», ответные же дары императора — «жалованием за службу». Подобные выражения, говорили они, употребляются императором и в его переписке с другими государями. Когда же посол Николай Гаврилович Спафарий возразил, что слова эти не выражают истинных отношений между двумя монархами, один китайский вельможа заметил ему:

— Ты не удивляйся, что у нас такой обычай: как один бог на небе, так один бог наш земной — богдыхан.

Это был не случайный каприз одного монарха или его приближенных, это была система политического мышления, исключавшая саму возможность существования в мире еще каких-то владык и императоров, кроме китайских. Когда через сто с лишним лет, в 1793 году, в Китай прибыло английское посольство, так называемая миссия Макартнея, по требованию китайских властей на английских кораблях были вывешены флаги и надписи, означавшие: «Носитель дани из Английской страны».

Один из удачливых монгольских предводителей, Темучин, будучи избран на курултае верховным ханом, получил имя Чингисхан, что означало Океан-хан или Хан — великий, как океан. Под океаном подразумевалось озеро Байкал — самое большое водное пространство, известное тогда монголам.

Прошли годы, и человек этот железом и кровью утвердил свое право на этот титул. Его империя простиралась от Китая до Днепра, от пустынь Афганистана до берегов Байкала. Умирая, он говорил своим детям, что завоевал для них царство «такой пространной ширины, что из центра его в каждую сторону будет один год пути».

Но, несмотря на всю обширность территории, на которую распространялась его власть, великий завоеватель не достиг того, что считал целью своей жизни. Ибо целью его было завоевание всего мира, а девизом были слова: «Как на небе есть одно солнце, так на земле один правитель».

Другим человеком, также притязавшим на то, чтобы власть его простиралась от одного конца мира до другого, был Тимур (Тамерлан). Подобно Чингисхану и другим владыкам, одержимым той же идеей, он видел в своей «миссии» проявление божественной воли и считал себя лишь орудием этой воли. «Несомненно, — писал его придворный историк, — что притязание на миродержавие, которое по вдохновению господина господ — да будет он прославлен и возвеличен! — возникло в его светозарном уме, было предрешено свыше».

Непоколебимая уверенность, что его высокое предназначение в этом мире именно таково, выражалась не только в тех бесконечных завоеваниях, которые вел Тимур от Сирии и до границ Китая, но даже в символике, окружавшей его. На оружии и на конях, на всех предметах, принадлежавших ему, он повелел ставить знак в виде трех кругов. Знак этот, обозначавший три сферы — небесный свод, земную твердь и водную глубь, как бы утверждал его притязание на владычество над миром.

В конце своей долгой жизни, видя миссию свою невыполненной, а цель недостигнутой, Тимур возложил на своих детей обязанность довести до конца то, что не было осуществлено им самим. Завещание его так и начиналось: «Моим детям, счастливым завоевателям королевств; моим потомкам, высоким владыкам мира…»

Стремление правителей к безграничному расширению пространственных пределов своей власти дорого обошлось человечеству. Государства исчезали с лица земли, и целые народы предавались смерти. Обширные области приходили в запустение на века. Но потери измерялись не только этим. Самая одаренная, самая динамичная часть общества целиком посвящала себя тому, что принято было считать наиболее достойным и престижным делом, — делу войны и убийства.

2. Бессилие власти

От доблести прежней государей не осталось

никаких следов…

От высших степеней прежних султанов,

скрывшихся в мрачной земле могил, ничего

не осталось…

От того количества замков, которые

настроили римские императоры, ничего

не осталось…

От райских дворцов персидских царей,

которые они построили на берегах реки

небытия, ничего не видно…

Гийасаддин Али. Дневник похода Тимура в Индию.

Мы говорили о стремлении владык всемерно расширить пределы своей власти. Здесь речь пойдет о той линии, которой очерчены эти пределы и за которой начинается бессилие власти. Линия эта проходит там, где зияет великий разлад между личной волей правителя и тем, к чему его вынуждают обстоятельства.

«Подвластным мне людям я старался не причинять горя; всякая неприятность, которую я случайно причинял другому, вызывала у меня душевное страдание; поэтому я всеми силами остерегался доставлять кому-либо горе». Читая эти строки, трудно поверить, что так мог говорить человек, который пролил море крови, истребил народы и оставил пепел и развалины на месте городов.

Тимура, которому приписывают эти слова, ничто не вынуждало изворачиваться и лгать. Находясь на вершине власти, он мог позволить себе удовольствие быть предельно откровенным не только в своих поступках, но и в высказываниях, и потому, видимо, был искренен, когда говорил, что не имеет иной цели в жизни, кроме справедливости, благоденствия и безопасности вверенных ему народов. Так он думал, так он чувствовал. Дела же его были страшны и жестоки.

Но точно так же был искренен и Борис Годунов, когда, принимая от патриарха венчание на царство, воскликнул:

— Отче великий, патриарх Иов! Бог свидетель, что не будет в моем царстве бедного человека! — И, тряся ворот своей рубахи, прибавил: — И эту последнюю рубашку разделю со всеми!

Подобное обязательство значительно затруднило и без того нелегкое царствование Годунова. Произнеся эту клятву, он был бессилен выполнить ее.

А императрица Екатерина II, высказывавшая высокие идеи в письмах к Вольтеру и излагавшая мысли Монтескье в своем «Наказе», — и она же, посылавшая сотни крестьян на дыбу во время подавления восстаний? Речь идет о чем-то ином, нежели только лицемерие или политическая игра.

И действительно, если мы заглянем в личные бумаги, письма и дневники многих крупных правителей, мы найдем там великое кладбище благих порывов и возвышенных устремлений. Намерения эти не только оставались неосуществленными, но нередко оказывались в кричащем противоречии с теми поступками, которые совершали правители в действительности. Борис Годунов бессилен был установить всеобщее равенство. Екатерина II при всем желании не могла бы осуществить идеи французских просветителей, так же как Тимур — всеобщий мир, процветание и справедливость. Поэтому Годунов раздавал поместья своим приверженцам. Екатерина II подавляла крестьянские волнения, а Тимур оставлял на своем пути смерть и пустыню.

Так было всякий раз, когда воля правителей приходила в противоречие с волей общественных сил и он оказывался бессильной игрушкой в руках этих сил. Стремился ли он обогнать медлительную поступь истории, пытался ли, наоборот, противостоять ее ходу, силы эти неумолимо отбрасывали его на то же место, в ту же эпоху, в ту же самую клеточку общественного развития, из которой он пытался выскочить. Поэтому по большому счету, в масштабах эпохи, любой правитель оказывается лишь марионеткой в руках породивших его общественных сил. Как деталь государственной машины он обречен вращаться в ту же сторону, что и остальные ее части. Но никак не в обратную. В направлении же, противоположном ходу событий, ему дозволено лишь обращать свои помыслы и желания. В тех редких случаях, конечно, когда он имеет к тому склонность.

Тщетны оказывались самые искренние попытки, самые благие намерения установить царство справедливости волею одного человека, волею сверху. Впрочем, таких попыток было не так уж и много в истории человечества. Пониманием полного своего бессилия изменить что-либо к лучшему проникнуты слова персидского царя Дария, запечатленные на его саркофаге: «…то, что справедливо, я люблю, то, что несправедливо, ненавижу. Это не моя прихоть, чтобы низшие страдали от рук тех, кто стоит над ними».

Это не его прихоть, оправдывался царь. Будь его воля и власть над происходящим, все было бы иначе. Но его воля и его власть не простираются дальше некой черты. Еще долгие века и тысячелетия будет крестьянин брести за своим плугом все по тем же полям, выращивать скудный урожай и с привычной покорностью смотреть, как другие забирают себе то, что создано его трудом и кровью. И не во власти одного человека, даже носящего титул царя царей, изменить это.

Это бессилие хорошо понимал такой государственный деятель и политик, как Бисмарк. «Мы не можем делать историю, — признался он однажды. — Нам приходится ждать, пока она сделается. Мы не можем заставить плод созреть быстрее».

Об этом же, о бессилии правителя изменить ход истории, говорил и Уинстон Черчилль.

— Я не верю, — сказал Черчилль однажды корреспонденту, — что вообще существуют такие вещи, как «власть» или «решение». Мне было трудно найти пример, когда бы я применял власть или принимал решение. Конечно, я постараюсь, чтобы это выглядело совершенно иначе в моих мемуарах… Однако в действительности все происходит совсем не так. Существует некое нагромождение больших и малых событий, вы следите за ними, пока ваше решение не оказывается предопределено ими. Решение, которое принимаете вы, является попросту вашей реакцией на одно из этих событий. Но это не есть «власть» и не есть «решение». Вы слишком в большой мере находитесь в плену у событий.

Правитель волен был начать войну — но не больше. Он мог казнить своего министра — и только. Мог построить новый дворец или увеличить налоги. И это все. Ни один из них, тайно искушавших судьбу, не мог коснуться маятника времени. Они лишь водили пальцами по стеклу, воображая, что переводят стрелки истории.

3. Право быть властелином

…Я знавал в разных странах политических деятелей, достигших высоких постов, и бывал поражен тем впечатлением интеллектуального убожества, которое они производили.

Сомерсет Моэм

Не от избытка мудрости. «С сильным войском я расположился у Эрзерума. Войско заняло всю степь вокруг города. Я смотрел на своих воинов и думал:

Я один, сам по себе, кажется, не обладаю особой силой.

Почему же все воины и каждый из них поодиночке

Всегда подчиняются моей воле, воле одного человека?

Если я прикажу им что-либо сделать,

Все немедленно будет сделано, как приказано.

Я принялся благодарить Аллаха за то, что он дал мне такую славу среди своих рабов, и спросил улемов, которые были при мне, почему такое множество людей, которое окружает меня, беспрекословно подчиняется моей воле».

Эти слова принадлежат Тимуру.

Подобного рода вопросами редко задаются те, кто облечен властью над народами. Принимая существующее положение вещей как само собой разумеющееся, они не задумываются над тем, почему, в силу каких исключительных своих качеств призваны они господствовать над множеством людей и распоряжаться судьбами государств.

Был ли тот же Тимур самым сильным среди своих воинов? Нет. Может быть, самым смелым? Но в войске его были, очевидно, люди, не уступавшие ему и в этом качестве. Был ли он самым знающим и мудрым? Тоже нет; вместилищем знаний и премудрости были состоявшие при нем философы и богословы. Да и так ли важны последние качества для владыки? Ведь Чингисхан, создавший гигантскую империю, ни разу не держал в руке палочку для письма и не знал ни единой буквы.

Другой исторический персонаж не меньших масштабов — Карл Великий — сначала создал свою империю, а уж потом, в преклонном возрасте, с трудом стал овладевать бесполезными навыками письма. Неудивительно, что среди многих правителей бытовало твердое убеждение в ненужности, а то и вреде образования, являющегося только помехой в их деле.

Ни один человек не станет заниматься ремеслом, если он предварительно не изучил его, даже если это самое незначительное занятие; но зато каждый считает себя вполне подготовленным для самого трудного из занятий — для правления.

Сократ

А действительно, так ли уж нужны правителю обширные познания?

Нерона в молодости мать отговорила заниматься философией, к чему он имел склонность. Главным ее аргументом было то, что подобные увлечения не подобают будущему императору.

Такого же мнения о том, что нужно знать правителю, придерживался, очевидно, и российский император Александр III. По словам Витте, Александр намеренно пренебрегал образованием своего сына Николая, ставшего его наследником. В 1880 году, в возрасте двенадцати лет, будущий Николай II, торжествуя, записал в дневнике, что закончил свое образование «окончательно и навсегда».

И вот, несмотря на свою явную непричастность к какому бы то ни было образованию, Николай II царствовал, и, как был уверен он сам, даже неплохо. Неудивительно, что и своего наследника он счел совершенно излишним отягощать занятиями.

Позднее, когда свергнутый царь находился в Тобольске, для занятий с его детьми, в том числе с сыном Алексеем, была приглашена одна из местных учительниц. Она была поражена уровнем знаний того, кому с рождения предназначено было стать русским царем. Царские дети не слышали о Некрасове! Почти не читали Пушкина! Впрочем, сам Николай II до семнадцати лет не брал Пушкина в руки. О географии, об истории дети царя имели представление столь же слабое. По мнению полковника, охранявшего царскую семью, любая бедная интеллигентная семья больше заботилась об образовании своих детей.

У наследственных правителей не было причин беспокоиться о своем образовании. Зачем? Разве на примере всей истории они не видели, что еще ни один человек не добился власти благодаря научной подготовке или энциклопедичности познаний? Точно так же, как ни один не расстался с властью из-за своей необразованности и невежества. Иными словами, образование, широта познаний, острота ума не входят в число тех обязательных качеств, которые определяют право человека властвовать над другими.

Когда случается так, что в одном лице совмещаются интеллект и власть, это, как утверждают некоторые, оказывается худшим из вариантов. Так считал, например, Герберт Уэллс. «За умного правителя, — писал он, — нации приходится расплачиваться еще дороже, чем за полнейшего тупицу».

Представление об отсутствии прямой связи между качествами ума и власти восходит к моделям наследственной власти. Тем моделям, в которых право на власть определялось не уровнем интеллекта и не игрою талантов, а фактором происхождения. А в условиях парламентской демократии? Множественность связей и сложность современного мира таковы, что правители давно уже не могут надеяться лишь на собственный интеллект, на собственные знания. При каждом из них состоит штат экспертов, все больше освобождающих правителя от необходимости вообще что-либо знать. Эти незаметные, никому не ведомые, но хорошо оплачиваемые люди составляют как бы продолжение ума правителя, находящееся вне его тела. Любое его мнение и решение в значительной мере предопределяется тем, что скажут ему эти всегда находящиеся в тени люди.

Таким образом, современный опыт не опровергает традиционного представления о том, что интеллект и знания — это не те качества, которые дают индивиду право на власть.

В последние годы эта проблема — уровень интеллекта и шансы человека на власть — привлекла внимание западных социологов. Если человек умнее тех, кто составляет его окружение, увеличивает это или уменьшает его возможности стать лидером? В итоге многочисленных исследований и опросов американские ученые пришли к любопытным выводам. Чем выше место, занимаемое индивидом на интеллектуальной шкале, тем меньше у него шансов на то, что данное сообщество примет его как своего лидера. Если уровень его интеллекта выше среднего на 30 пунктов, то он не сможет уже успешно осуществлять функции власти. Когда разрыв оказывается столь велик, считают исследователи, человек становится объектом негативных эмоций со стороны большинства. Масса, утверждают они, предпочитает, чтобы власть над ней имел человек того же умственного уровня, что и средний человек, «человек толпы». Поэтому, чем банальнее, обыденнее высказывания политического лидера, тем больше это импонирует большинству и тем большая поддержка ему обеспечена.

Этот вывод соответствует практике ведущих политических деятелей Запада. Выступая перед избирателями, многие из них прилагают усилия, чтобы не показаться «слишком умными» и тем не отпугнуть большинства. Ибо обыватель лютой ненавистью ненавидит всякого, в ком чувствует превосходство. Особенно в самой недостижимой для него сфере — интеллектуальной.

Вот почему в ходе предвыборной кампании будущий британский премьер-министр Гарольд Вильсон, прежде чем появиться на экранах телевизоров, пять раз выступал перед экспериментальной аудиторией. И всякий раз в новой роли. В одном случае это был «убежденный социалист», в другом — «человек, который нравится женщинам», в третьем — «простой парень, такой же, как ты и он». Результаты воздействия каждого выступления тщательно измерялись. И только после того, как была определена та манера держаться, которая должна была вызвать наибольшую симпатию слушателей, только после этого Гарольд Вильсон появился на экранах телевизоров и начал свое выступление. Для миллионов телезрителей выступление это прозвучало как блестящий, непринужденный экспромт. И только те немногие, кто был причастен к политической кухне, где пекутся такие «экспромты», знали, что каждое его слово, каждый жест и интонация были отрепетированы десятки раз.

Подобная же практика существует и в США. Политическим деятелям, выступающим перед массовой аудиторией, рекомендуют не упоминать о своем университетском образовании или ученых званиях. Если они не хотят вызвать враждебность, им надлежит всячески скрывать свою интеллектуальность. (В тех, естественно, случаях, когда находится что скрывать). И это не случайно — в массовом сознании высокий интеллект не ассоциируется с понятием власти.

Всевышний в каждую эпоху избирает одного из людей, прославляет и окружает достоинствами государя.

Низам аль-Мульк. Книга о правлении

Боги, их сыновья и наместники. Когда Тимур обратился к улемам с вопросом, в чем причина его власти, почему такое множество людей готово исполнить малейшее его желание, умудренные улемы ответили, что такова воля Аллаха, сделавшего его своим избранником. В то, что именно воля бога подняла и поставила его высоко над всеми, глубоко верил и сам Тимур. Особенно утвердился он в этой мысли, когда однажды, гадая по Корану, он открыл его наугад и палец оказался на строке: «Мы назначаем тебя нашим наместником на земле». Нужно знать ту эпоху и натуру самого Тимура, весьма восприимчивого к разного рода знамениям и приметам, чтобы понять, какое впечатление произвел на него этот случай.

Наместниками бога на земле считали себя и Чингисхан, и многие другие владыки и завоеватели прошлого. Довод этот служил веским обоснованием всякой власти, поскольку опровергнуть его было невозможно. Правда, его так же невозможно было и доказать, но это представлялось уже не столь важным.

«Вещает Дарий-царь, — гласит дошедшая до нас древняя надпись. — Когда бог Аурамазда увидел эту землю…. тогда он поручил ее мне, он сделал меня царем, я — царь милостью Аурамазды».

Никакая точность перевода, никакое искусство историка не могут заставить эти строки, высеченные на скале руками безымянных рабов, прозвучать для нас так, как звучали они когда-то для современников и подданных самого царя. Сколь бы наивными ни казались эти доводы сегодня, для живущих в то время они были исполнены такого же высокого смысла, как для нас, скажем, тот или иной официальный документ нашей эпохи.

Ссылаясь на бога и его волю, обосновывали свое право на власть и российские самодержцы. С подобающим смирением, но и с пониманием важности своей высокой миссии царь Алексей Михайлович писал: «Бог благословил и предал нам, государю, править и рассуждать люди свою на Востоке и Западе и на Юге и на Севере».

Те же самые слова видим мы и в манифесте последнего российского царя: «От Господа Бога вручена нам власть царская над народом нашим». Одна нить, единая традиция — от древнеперсидского царя Да-рия и до Николая II. И пока философы спорили об истоках личной власти, сами правители не утруждали себя особыми сомнениями. Им все было ясно. Миропомазание свыше представлялось им неоспоримым обоснованием права на власть.

В глазах народа правитель, наделенный властью из рук самого бога, пребывал на недосягаемой высоте. Но сколь ничтожной оказывалась эта высота, сколь жалок был ореол, окружавший его, по сравнению с другими фигурами из пантеона владык! Ибо что может быть превыше правителя, который сам суть живой бог, во всем своем могуществе и блеске сошедший в суетный мир смертных!

Правители-боги, как и правители, претендовавшие на мировое господство, берут свое начало в древнем Шумере. Царь Аккада, объединивший под своим скипетром несколько близлежащих городов и обуреваемый гордыней по этому поводу, никому не разрешал именовать себя иначе как богом. Впрочем, он, восседавший в каменном дворце с множеством комнат и даже с бассейном, действительно должен был выглядеть богом в глазах своих подданных — обитателей шалашей и тростниковых хижин.

Титул бога охотно принимали и африканские цари и царьки. А один из них, не довольствуясь этим, снисходительно разрешил придворным льстецам именовать себя еще и «владыкой солнца и луны», «великим колдуном» и даже «великим вором».

Верховный Инка не считался сыном своего отца. Он был сыном солнца. Все 124 японских императора, сменявшие друг друга на протяжении истории этой страны, считались прямыми потомками богини солнца. Прадед первого императора, спустившийся с неба, принес с собой три предмета: меч, драгоценный камень и зеркало. Каково бы ни было происхождение самой легенды, три вещественных доказательства «неземного» происхождения династии действительно существуют. Они и сейчас хранятся в храмах как национальные реликвии.

В отличие от японских императоров фараоны Египта не претендовали на то, что они — потомки богов. Они не утверждали даже, что обрели власть из рук бога. Им это было не нужно. Они сами были богами. Каждый из них являлся земным воплощением бога Амона или Ра, бога солнца.

Для подданных, для смертных, для тех, кто жил за пределами дворца, предстать пред ликом фараона значило предстать перед самим богом. И тогда тот, кому выпадала высокая честь припасть к подножию трона, мог почувствовать леденящую пропасть между ним, обреченным на тление, и живым богом, от чьих уст исходило дыхание вечности.

«Нашел я его величество на троне в золотой нише. Когда простерся я на чреве моем, потерял сознание перед ним, тогда как этот бог дружелюбно приветствовал меня. Был я подобен человеку, охваченному мраком, душа моя удалилась, тело мое ослабло, мое сердце покинуло мою грудь, и не мог отличить я жизни от смерти…» Строки эти написаны почти сорок веков назад. Они не имели своей целью ни возвеличивания, ни лести в адрес того, кто был превыше возвеличивания и за пределами лести. Сцена эта представляет довольно точное описание того, что должен был испытывать смертный, оказавшись лицом к лицу с живым богом.

Живой бог, фараон почитался «сыном бога Амона» — именно в этом крылся источник его божественной и непререкаемой власти. В сложном положении оказалась царица Хатшепсут: она не могла объявить себя «дочерью бога Амона» — такого термина просто не существовало. Но царица не была бы достойна своего назначения, если бы не нашла того выхода, который она нашла. Царица объявила себя сыном бога, а следовательно, мужчиной. И придворные живописцы, верные себе во все времена, изображали ее не иначе как мужчиной, а для большего правдоподобия — даже с бородой.

Правитель мог быть только богом или сыном бога. Поэтому так смутился и замахал руками главный жрец храма Амона, когда Александр Македонский, заговорив с ним, упомянул имя своего отца, царя Филиппа.

— Ты не должен называть своим отцом смертного человека! — воскликнул жрец. — Твоим отцом, от которого ты произошел в действительности, был бог Амон!

Когда Гай Калигула стал императором, к сонму римских богов прибавился еще один. Убежденный в своей нечеловеческой, божественной сущности, Калигула любил являться народу с символами божественности — с трезубцем, молнией или жезлом Меркурия в руках. Появляясь перед толпой для поклонения, он восходил на пьедестал и надолго замирал там, принимая пластические позы.

Желая предоставить своим подданным счастливую возможность постоянно воздавать ему божеские почести, Калигула соорудил себе храм, где была воздвигнута его статуя в натуральную величину. Ежедневно статую облекали в такие же одежды, как те, которые угодно было надеть в тот день императору. Каждый вечер жрецы совершали в храме сложный ритуал, принимали дары почитателей, совершали жертвоприношения. И на все это с высоты своего пьедестала золотыми бельмами глаз равнодушно взирала статуя императора. У ее лица было то чуть надменное, отчужденное выражение, которое, по представлению скульптора, должно было быть у бога. И теперь, подражая своему двойнику, Калигула, выходя к народу, старался придавать лицу такое же выражение.

Подобно истинному богу, Калигула был ревнив к славе и власти других небожителей. Мучимый этим высоким чувством, он повелел доставить к нему из Греции статуи наиболее прославленных богов, отпилить им головы и приделать на их место заранее изготовленные скульптурные изображения собственной головы.

Но богу надлежит общаться с себе подобными. И действительно, приближенные могли часто видеть императора подолгу беседующим со статуей Юпитера. Калигула шептал что-то в его мраморное ухо, потом подставлял свое и слушал, потом опять шептал. В зависимости от разговора он иногда громко смеялся или же шумно ссорился с Юпитером и даже ругался.

Был ли безумен этот император? Едва ли. Во всяком случае не более безумен, чем другие властители, также окружавшие себя атрибутами божественности. Отмечая возвращение Юлия Цезаря из похода, раболепный сенат, не зная, как полнее выразить ему свой восторг, организовал пир, на котором Цезарь должен был есть и пить в обществе богов. Мраморные статуи были доставлены из храмов и возложены на ложа, усыпанные цветами. Безмолвные, привыкшие ничему не удивляться рабы разносили изысканные угощения, расставляли блюда, убирали их, разливали вина, меняли бокалы. Единственным живым человеком, возлежавшим среди мраморных сотрапезников, был Цезарь. Именно он являлся главным действующим лицом этого безумного, на наш взгляд, спектакля. И это был человек трезвого ума, осмотрительный и расчетливый политик, меньше всего похожий на сумасшедшего или маньяка!

Со времен Юлия Цезаря и до Диоклетиана пятьдесят три римских императора провозгласили себя богами.

Верили ли они сами в собственную божественность? Считал ли себя богом, например, Домициан, который потребовал, чтобы все обращения к нему начинались словами: «Государь наш и бог…»? Или он понимал, что всего лишь участвует в грандиозном маскараде, который начался задолго до него и не на нем завершится?

Что же касается тех, на кого был рассчитан этот спектакль, то они воспринимали преподносимый им фарс без тени сомнения. Современники свидетельствуют, что храмы императоров не пустели, а статуи цезарей почитались больше других богов. И когда Гораций в своих одах изображал царствующего императора Августа присутствующим на совете богов, пьющим с ними нектар или даже мечущим молнии, великий поэт не думал ни льстить, ни кривить душой. Оды его неизбежно отражали то, как видели мир он сам и его современники. А в их глазах царствующий император действительно был богом со всеми атрибутами и символами, положенными божеству.

Обожествление правителей не ушло, однако, в прошлое вместе со смертью последнего из цезарей. Еще в XVI веке испанский король Филипп II милостиво внимал мольбам своих придворных, просивших его ниспослать им долгую жизнь, здоровье и т. д.

Мольбы эти не были столь уж неожиданны. Людовик XIV, тот самый блистательный Людовик, которому приписывают знаменитое «Государство — это я», охотно творил чудеса— Он довольно успешно исцелял больных возложением рук. Во время его коронации со всех концов Франции и даже из Испании в Париж собралось 2500 больных и золотушных, жаждавших божественного исцеления. Неудивительно, что представители парижского парламента приветствовали своего короля словами: «Это собрание видит в вас живое воплощение бога».

Но это были уже последние боги. Тем, кто пришел позднее, оставалось лишь сожалеть о временах, которые минули. «Я слишком поздно родился, — признался Наполеон на следующий день после коронации. — Какая разница с античными временами! Возьмите, например, Александра Македонского. Покорив Азию, он объявил себя сыном Юпитера, а весь Восток этому поверил. А вздумай я объявить себя сыном предвечного отца, любая торговка посмеется мне в лицо!»

Сожаления французского императора понятны. Его правление пришлось на ту полосу истории, когда старое утратило свои позиции, а новое только надвигалось. Монархия со всеми ее яркими декорациями и реквизитом безвозвратно уходила в прошлое. На смену ей поднималась буржуазная республика, облаченная в строгие сюртуки государственных деятелей и мундиры высших чиновников. Привычную формулу власти — «волею божьей» — вскоре должна была заменить другая, не менее ритуальная формула — «волею народа».

Но коронованные особы были не единственными, кто указывал на небо как на причину своего высокого положения.

Многие политические деятели нашего времени чувствовали себя как бы проводниками некой воли свыше. Именно она, эта воля, наделяла их той неизъяснимой силой, которую принято обозначать словом «власть».

Английский премьер-министр Гладстон, 50 лет своей жизни посвятивший политической деятельности, не менее неколебимо, чем цари древности, верил в божественную предначертанность своей миссии. «Я уверен, — говорил он, — что Всемогущий избрал меня для своих целей». То же испытывал и Уинстон Черчилль. «Я чувствую, — сказал он как-то в годы второй мировой войны, — что меня, хоть я и недостоин этого, используют для некоего предначертанного плана».

Можно, конечно, утверждать, что апелляция к категориям божественного бывала вызвана тем, что правители нуждались в зтом для упрочения своей власти. Объяснение это удобно для тех, кто готов принять его, поскольку сложное оно сводит к простому, а великое — к примитивному. Но в обращении этом к божественному можно усмотреть и другой аспект: попытку найти ответ на вопрос, всегда волновавший правителей, — вопрос о природе самой власти, о причине власти человека над человеком.

Вы видите… что с людьми следует обходиться, как с собаками.

Император Павел

Право сильного. В одной из басен Эзопа в ответ на требование зайцев о равноправии львы возражают: «Косматоногие, вашим речам нужны такие же клыки и когти, как у нас».

Надо думать, сам Эзоп, побывавший за время своей жизни раба не у одного хозяина, лучше многих других познал «клыки» и «когти» насилия. Правда, прямое насилие — эта первооснова власти — не всегда выступает на поверхности явлений. Чаще его можно скорее угадать, чем увидеть. Угадать под вязью слов о божественном праве, за гладкими, как паркет парламента, фразами буржуазных конституций.

Когда-то, на ранних этапах истории человеческого общества, сила, как право на власть, выступала прежде всего как проявление физической силы. Именно личная физическая сила давала первобытному охотнику или воину право отнять добычу у более слабого, заставить его нести чужую ношу или прогнать в дальний угол пещеры. Представление, что именно в этом, в физической силе, истоки всякой власти, укоренилось настолько глубоко, что продолжало оставаться в сознании людей и спустя тысячелетия.

Один из приближенных Чингисхана спросил его однажды:

— Ты — правитель, и тебя называют героем. Какие знаки завоевания и победы носишь ты на себе?

На это Чингисхан ответил:

— Однажды, до того как я сел на трон, я ехал верхом один по дороге и натолкнулся на шестерых, которые, спрятавшись в засаде, ожидали, чтобы отнять у меня жизнь. Подъехав ближе, я выхватил меч и помчался на них. Они осыпали меня градом стрел, но все стрелы пролетели мимо и ни одна не попала в меня. Я убил всех шестерых своим мечом и уехал без единой царапины. На обратном пути я проезжал это место, где я убил шестерых человек. Их кони остались без всадников, и я погнал их домой впереди себя.

Такой притчей ответил Чингисхан на вопрос о «знаках завоевания и победы» как синонимах права на власть.

А как началось господство другого величайшего завоевателя и владыки, сделанного из того же материала, что и Чингисхан, — Тимура? Когда был заложен первый камень его власти?

«Говорят, — повествует один из его современников, — что он с помощью своих четырех или пяти слуг начал отнимать у соседей один день барана, другой день — корову и, когда это ему удавалось, он пировал со своими людьми. Частью за это, частью за то, что он был человек храбрый и доброго сердца и хорошо делился тем, что у него было, собрались к нему другие люди, так что наконец у него было уже 300 всадников. Когда же их набралось столько, он начал ходить по землям и грабить и воровать все, что мог, для себя и для них, также выходил на дорогу и грабил купцов».

Когда позднее возникнет традиционная и красивая легенда об избранничестве Тимура, о ниспослании ему власти свыше, он сам будет первым, кто уверует в нее. И тогда трудно будет представить, что в основании его блистательной власти и могущества лежат украденный некогда баран или купец, зарезанный где-то на караванных тропах Хорезма.

Именно к ним, к создателям империй, к основателям династий, относятся слова Макиавелли: «Много безопаснее внушать страх, нежели любовь». Общие закономерности облекаются в сходные одежды. Любопытно обнаружить ту же мысль на другом конце мира — в словах знаменитого Хаджи-бека, советника турецкого султана Мурада IV. «Потомков Адама можно приучить к повиновению только силой, а не убеждением», — повторял он.

В качестве символа этой силы, ее средоточия выступал сам правитель. Когда были расшифрованы урартские клинописные тексты, многие исследователи пришли в недоумение. Почему царь Урарту, живший около трех тысячелетий назад, считал необходимым, чтобы все жившие после него знали, что на своем коне по имени Арциб он совершил прыжок длиной в 22 локтя (11,5 метра)? Почему его правнук, тоже царь, позаботился оставить надпись о том, что он пустил из лука стрелу, которая пролетела 950 локтей (492 метра)? Достижения, которые сегодня мы рассматриваем как спортивные, в то время воспринимались совсем в иной плоскости. Личная физическая сила была качеством, дающим право на власть.

Поэтому так ревниво относились правители древности к любой попытке поставить под сомнение их физическую силу и храбрость. Ибо это означало поставить под сомнение само их право на власть. Вот почему таким важным представлялось фараону Аменхотепу II запечатлеть на стеле в Мемфисе свой военный подвиг, совершенный, как не случайно подчеркнуто в начертанном на ней тексте, им одним, и только одним: «Проследовал его величество на своей боевой упряжке в Хашабу. Был он один, никто не был с ним. Спустя короткое время прибыл он оттуда, причем привел он 16 знатных сирийцев, которые находились по бокам его боевой колесницы. 20 отрубленных рук висели на лбу его лошади, 60 быков гнал он пред собой».

Сообщения о подобных деяниях служили единственной цели — утверждению исключительного права данной личности на власть. О том же, как совершались порой эти подвиги, мы можем судить по рассказу Плутарха о персидском царе Артаксерксе II.

Когда Артаксеркс начал войну со своим братом Киром, который оспаривал у него престол, он вывел на битву огромную армию. В этой битве Кир был убит воинами своего брата. Но Артаксерксу было мало этого, он желал, чтобы все говорили, будто брата одолел и убил именно он, своей рукой. Поэтому, вручая дары тому, кто нанес Киру первую рану, и другому воину, убившему его, он так сказал об их заслуге:

— Первым о смерти Кира сообщил мне Артасир, вторым — ты.

Тогда один из них, считая, что его обделили славой, стал повсюду кричать и клясться, что это он нанес первый удар брату царя. Узнав об этом, Артаксеркс повелел обезглавить болтливого воина. Но мать Артаксеркса стала просить его:

— Не казни, царь, негодяя карийца такой легкой казнью. Отдай его лучше мне, а уж я позабочусь, чтобы он получил по заслугам за свои дерзкие речи.

Царь согласился. А его мать приказала палачам утонченно мучить несчастного десять дней подряд, а потом выколоть ему глаза и влить в глотку расплавленную медь.

Участь второго, Митридата, оказалась не лучше.

Как-то он был приглашен на пир, куда явился в драгоценном платье и золотых украшениях, пожалованных ему царем. Во время пира, когда вино развязало языки, один из евнухов обратился к нему с льстивой речью:

— Что за прекрасное одеяние подарил тебе царь, что за ожерелье и браслеты и какую прекрасную саблю! Какой ты, право, счастливец, все взоры так и тянутся к тебе!

Этих речей было достаточно, чтобы, расхваставшись, Митридат сказал, что это он, своей рукой метнул копье, которое пробило висок брату царя.

— От этой раны, — воскликнул Митридат, — он и умер!

«Все остальные, — пишет Плутарх, — видя беду и злой конец Митридата, уставили глаза в пол, и только хозяин дома сказал:

— Друг Митридат, будем-ка лучше пить и есть, преклоняясь перед гением царя, а речи, превышающие наше разумение, лучше оставим».

Волею царя, ревнивого к своей боевой славе, Митридат был отдан живым на съедение червям и мухам. Спасительная смерть пришла к нему только через семнадцать дней.

Правда, уже во времена Артаксеркса II физическая сила как первоисточник права властвовать над другими играла скорее символическую роль. Тем не менее качеству этому придавалось большое значение. Как ни странно, значение это сохранилось и до наших дней. И сегодня для престижа руководителя государства важно выглядеть здоровым, демонстрируя хорошую физическую форму. Ни над чьими портретами ретушеры не работают так тщательно, как над портретами политических деятелей. Когда же кому-либо из них предстоит выступать перед телезрителями, гримеры старательно скрывают на их лицах все следы разрушительного времени. Политический руководитель всегда должен казаться исполненным здоровья и физической силы. Зная это, де Голль, например, никогда не появлялся перед телезрителями в очках. Тексты его выступлений, которые он писал заранее, специально для него печатались очень крупным шрифтом.

Некоторые биографы Франклина Рузвельта рассказывают, каких усилий стоило этому человеку не обнаруживать перед окружающими свои физические недуги и муки. Он годами скрывал, что у него полупарализованные ноги, передвигаясь с помощью сыновей, которые поддерживали его с двух сторон.

В ходе одной из предвыборных кампаний Рузвельту предстояло выступление на массовом митинге в закрытом помещении. Противники, желая, чтобы перед глазами многочисленных зрителей он обнаружил свою физическую слабость, придумали коварный план. Дорожка к трибуне была изготовлена с очень высоким и толстым ворсом. Рузвельт, во время ходьбы едва поднимавший ноги, неизбежно должен был споткнуться и упасть. Тем более что проход к трибуне был (также специально) оставлен настолько узкий, что сыновья, обычно поддерживавшие его, не смогли бы идти с ним рядом.

Но Рузвельт не был бы первоклассным политиком, если бы не знал, чего можно ожидать от своих противников. Его помощники вовремя разведали об этом замысле. Любой на его месте постарался бы избежать подготовленной для него унизительной сцены и под благовидным предлогом отказался бы от выступления. Рузвельт поступил иначе.

В назначенный день и час он подъехал к зданию, где его ждали. Однако машина его, обогнув главный вход, незамеченная остановилась с противоположной стороны, там, где по стене поднималась вверх ржавая пожарная лестница. Когда Рузвельта подвели к ней, он выбросил руки и мощным движением подтянулся вверх. И так, на одних только руках, он совершил весь путь к верхнему этажу, где расположились собравшиеся. Когда в сопровождении своих сыновей он появился из-за кулис на сцене, для всех это было полнейшей неожиданностью. Но больше всего для тех, кто готовил ему эту ловушку.

Вскоре вездесущим репортерам стал известен этот эпизод. Когда в печати появились сообщения, как благодаря силе своих хорошо натренированных рук Рузвельт вышел победителем в сложной ситуации, — это еще больше увеличило его престиж и уважение к нему.

Конечно, продемонстрировать физическую силу — еще не значит обладать качествами, которые необходимы для выполнения функций политического руководителя в современном мире. Но в недрах массового сознания признаки физической силы и власти стоят близко. И одно ка-°ество как бы ассоциативно вызывает другое. Политические деятели и сегодня, как мы видим, помнят об этом и считаются с этим.

Когда о каком-нибудь короле говорят, что он добр, значит, правление его не удалось.

Наполеон

Умевшие внушать ужас. Если всякое проявление силы исторически ассоциировалось с правом на власть, то тем более такую ассоциацию вызывали крайние ее проявления — насилие и жестокость. Смысл казней заключался не столько в расправе над осужденными, сколько в организации массового зрелища. Это понимали правители уже в V веке до новой эры. «Я отрезал ему нос, уши, язык и выколол глаза, — гласит надпись на камне, сделанная по приказу персидского царя Дария I. — Его держали в оковах у моих ворот, и весь народ его видел».

А вот как расправился царь с другим восставшим против его власти: «…затем я отрезал ему нос и уши и выколол ему глаза. Его держали в оковах у моих ворот, и весь народ его видел. После этого я посадил его на кол».

В обоих текстах повторяется одна и та же фраза, которой придавалось, очевидно, особое значение: «…и весь народ его видел». Такую же заботу о непременной публичности расправы над врагами правителя мы находим и в древнеиндийских «Законах Ману»: «Все тюрьмы надо помещать вблизи главной улицы, где все могут видеть страдающих и обезображенных преступников».

Жестокое, обставленное путающим ритуалом убийство одного могло удержать в повиновении тысячи. Поэтому казни готовились, как спектакли, — с соответствующими декорациями, распределением ролей и даже костюмами палача, казнимого и тех, кто сопровождал его. А красные одежды гнева, в которые облачался Гарун аль-Рашид в дни казней!

Власть любого правителя, считает американский социолог Т. Парсонс, не является величиной постоянной. Подобно сумме денег, сумма власти может то возрастать, то уменьшаться. Как возможна денежная инфляция в системе экономической, в политической системе возможна инфляция власти. И тогда физическое насилие оказывается для власти тем же, чем золото является для денег, — высшим средством подтвердить свою ценность. Соответственно власть, основанная на насилии, требует постоянного подтверждения себя посредством постоянного же насилия. История дает тому многочисленные примеры.

Султан Селим I не доверял своим приближенным и смертельно боялся их. Единственное спасение он видел в том, чтобы казнить каждого из них раньше, чем тот успеет покуситься на его жизнь. Едва назначив визиря или сановника, он начинал искать ему замену и при первой же возможности отправлял его на плаху. Эти расправы он также постарался обставить своего рода устрашающим ритуалом. Если, садясь на коня, человек, бледнея, замечал, что ремни его седла отрезаны, или если при раздаче почетных кафтанов ему доставался кафтан черного цвета, это означало, что он обречен. Через минуту к нему подходил палач и уводил его.

Устрашающие казни, казни для поддержания власти были столь привычны в Османской империи, что за века на них выработалась своего рода квота. Согласно традиции, султану следовало казнить в среднем не более 250 человек в месяц. Только султан, превысивший эту норму, рисковал прослыть жестоким.

Круг, в котором производился выбор жертв, мог быть как угодно широк.


Закрытые страницы истории

Дарий 1, царь персов в 522— 486 гг. до н. э.

«…То, что справедливо, я люблю, то, что несправедливо, ненавижу. Это не моя прихоть, чтобы низшие страдали от рук тех, кто стоит над ними» — такая надпись выбита на саркофаге Дария I


Впрочем, те, кто постоянно находился перед глазами властителя, скорее могли вызвать его гнев, и их путь на плаху нередко оказывался короче, чем у других. Не говоря уже о том, что с точки зрения воздействия

на толпу казнь сановника всегда более эффективна, чем расправа над каким-нибудь свинопасом или брадобреем.

Чтобы казнить человека, достаточно было малейшего повода. Добрый христианин Людовик II Баварский, услышав, например, от своего министра финансов, что в казне нет денег на очередные королевские прихоти, приказал «высечь его, собаку, а потом выколоть ему глаза». А Бахрам I из династии Сасанидов приговорил к казни своего главного повара только за то, что тот, подавая блюдо, капнул соусом ему на руку. Он повелел вызвать палача, с тем чтобы казнить повара сразу по окончании трапезы. Тщетно тот молил о пощаде.

— Ты должен умереть, — терпеливо разъяснял ему царь, — для блага других. Они могут увидеть в этом пример и не будут небрежны на службе своему владыке.

Мысль Макиавелли о том, что правитель для своей же безопасности должен внушать подданным страх, не была броской фразой. Это была осознанная политика устрашения, которой независимо друг от друга следовали правители разных стран и различных эпох. Ганнибал, этот герой-полководец, чтобы обеспечить повиновение себе, прибегал, по словам одного из исследователей, к «бесчеловечной жестокости». Даже Конфуций, философ и убежденный противник смертной казни, став наместником одной из провинций, тут же приказал казнить одного из своих политических оппонентов. Доводы, которые он приводил в обоснование этого, ничем не отличались от доводов любого тирана: «Шао Чжэнь-мао собирал группы последователей, его речь прикрывала все зловредное, он обманывал людей. Он упорно протестовал против всего правильного, показывал своеволие. Как можно было его не казнить?»

В этом же, в стремлении упрочить свою власть, следует, очевидно, искать объяснение и тем, казалось бы, бессмысленным массовым казням, которые с таким упорством и последовательностью проводились Чингисханом.

Однажды Чингисхан задал своим приближенным вопрос: «Наслаждение и ликование человека в чем состоит?» Но ответами их он остался недоволен: «Вы не хорошо сказали. Наслаждение и блаженство человека состоит в том, чтобы подавить возмутившихся и победить врага, вырвать его с корнем, взять то, что он имеет, заставить вопить служителей их, заставить течь слезу по лицу и носу их, сидеть на их приятно идущих меринах…»

«Всех жителей Балха, — пишет об одном из таких избиений историк тех лет Рашид ад-Дин, — разом вывели в поле, по обыкновенному заведению разделили солдатам и всех предали смерти».

После взятия Хорезма жителей города также разделили между воинами, «чтобы они предали смерти… На каждого воина досталось 24 человека, а число солдат превышало 50 тысяч».

Взяв Термез, воины «выгнали разом людей в поле и по заведенному обычаю, разделив их войску, всех предали смерти».

Один из ученых мусульман, Вахид ад-Дин, попавший на службу к Чингисхану, когда тот штурмовал города Средней Азии, рассказывает в своих записках следующее.

Однажды Чингисхан спросил его:

— Разве великое имя не останется после меня на земле? «Я склонил лицо мое к земле и сказал:

— Если хан обещает безопасность моей жизни, я позволю себе сказать два слова.

— Я обещаю тебе, — ответил он.

— Имя продолжает жить, — сказал я, — там, где есть люди. Как же имя может продолжить свое существование, если люди хана предают всех смерти? Кто останется, чтобы передать память о нем?

Едва я проговорил это, как Чингисхан бросил лук и стрелы, которые он держал в руке, на землю и, прийдя в страшный гнев, отвернул от меня свое лицо и повернулся ко мне спиной. Заметив его изогнутую в гневе бровь, я простился с жизнью и расстался со всякой надеждой. Я был уверен, что последний мой час пришел и что я уйду из жизни от удара мечом этого проклятого.

Через минуту он вновь повернул ко мне свое лицо и сказал:

— До сих пор я считал тебя человеком рассудительным и разумным. Но из этих твоих слов мне стало ясно, что ты не все понимаешь и что разумение твое невелико… Уцелевшие люди, которые живут в других частях мира, и владыки других царств, какие только есть, сохранят память обо мне».

Правитель, внушающий страх, правитель, грозный и беспощадный в глазах своих подданных, всегда считался владыкой властным. Следовать этому эталону значило ставить свое право на власть вне сомнения и вне вопроса.

Именно поэтому не философ и не поэт, а палач был столь значительной фигурой при дворе Аббасидов. Гарун аль-Рашид, герой сказок «Тысячи и одной ночи», появляется на страницах повествования непременно в сопровождении палача.

В глазах многих правителей страх, внушаемый ими, и властность были синонимами.

Как-то перед дверями кабинета Николая I в ожидании приема стояли и беседовали два его министра — военный министр Чернышев и министр финансов Вронченко. Вронченко достал было табакерку, как вдруг дверь кабинета распахнулась: на пороге стоял сам император. Вронченко, не ожидавший этого, в испуге выронил табакерку. Чернышев же, как человек более близкий к императору, при виде подобного страха позволил себе улыбнуться. Улыбка эта раздосадовала царя.

— Чему тут улыбаться? — холодно заметил он. — Это очень естественно.

Велик и страшен список злодеяний, совершенных правителями ради удержания, упрочения или расширения своей власти. Правда, со временем они проявляют все меньшую заинтересованность в том, чтобы сделать содеянное достоянием гласности. И если мы читаем, например, такой текст одного из владык: «Я захватил их жен, я привел их подданных, я вышел к их колодцам, я побил их быков, я вырвал их ячмень, я поджег его», — мы можем не сомневаться, что относится он к тем отдаленным временам, когда правители не только не стыдились подобных деяний, но даже заботились о том, чтобы описание их, высеченное на кам- , запало в сердца и души многих поколений, которые придут потом.

Текст, приведенный выше, относится к царствованию фараона Сенусерта III. Но строки эти могли бы относиться к любому другому фараону и любому другому царствованию. Разве не в подобных же выражениях описывается совершенное Аменхотепом II: «Он уничтожил их, словно они не существовали, они были повержены и распростерты. Затем отправился он радостно отсюда»?

Не просто отправился, а радостно. Не так ли радовался Марк Антоний, приказав казнить Цицерона? По словам Плутарха, он приказал «отсечь ему голову и правую руку, которой оратор писал речи против него. Ему доставили эту добычу, и он глядел на нее счастливый и долго смеялся от радости».

Когда происходят казни, массовые казни, психологический механизм самосохранения побуждает человека толпы ассоциировать себя не с казнимыми, а с казнящими. Даже в гитлеровских лагерях смерти некоторые узники находили особое утешение в том, чтобы во всем подражать охранявшим их эсэсовцам, старались раздобыть и носить их знаки отличия, детали мундира и т. д. Дремлющие древние инстинкты агрессии, пробуждаясь при виде казней, незримыми эмоциональными нитями привязывали человека толпы к деспоту и тирану. Подсознательно идентифицируя себя со своим кровавым властителем, он как бы сам испытывал волнующую причастность к насилию, жестокости и власти.

Когда Иван Грозный приближался со своим войском к Новгороду, по пути его следования все было обращено в прах и смерть. В Клину, Твери, Торжке и Медыни все жители были передушены. Небывалой жестокости этой было дано тонкое византийское объяснение. Душители, выполнявшие волю царя, говорили, что это необходимо, мол, «для того, чтобы никто не знал тайны приближения царя во главе войска».

А что делал в это время народ, тот самый народ? Под колокольный звон в полутемных храмах он возносил горячие молитвы о здравии заступника, царя-батюшки.

В июле 1570 года в Москве, в Китай-городе, Иван Грозный проводил одну из своих обычных массовых казней. В течение двух часов около 200 человек были сварены живьем, распилены пополам, разрублены на части. Детей и жен казненных царь приказал утопить. И вот, когда происходило все это, царь, сам принимавший участие в казнях, обратился к толпе, возбужденно гудевшей перед помостом.

— Народ! — крикнул он. — Скажи, справедлив ли мой приговор? И народ дружными криками выразил свою поддержку царю и всему, что он делал.

— Дай бог тебе долго жить, наш батюшка-царь! — кричали из толпы.

Впрочем, это были зрители. А сами казнимые?

Боярин, посаженный царем на кол, умирая в нечеловеческих муках, кричал:

— Боже, помоги царю! Боже, даруй царю счастье и спасение! Многие ломали голову над этой психологической загадкой. Говоря об удивительной популярности у народа такого жестокого правителя, как Иван Грозный, Адам Мицкевич высказал как-то мнение, что простой народ вообще питает склонность к свирепости как к проявлению силы и боготворит насилие. Вот почему, по его мнению, подданные Ивана Грозного и даже семьи его бесчисленных жертв так горевали, когда он умер. Этим же механизмом сознания объясняют горячую любовь народную к другим владыкам, заслужившим эту любовь посредством массовых убийств и казней. Таким кумиром толпы был прославившийся своей нечеловеческой жестокостью Нерон.


Закрытые страницы истории

Иван IV (Грозный) (1530— 1584), русский царь, прославившийся своей жестокостью

Во время одной из особенно жестоких массовых казней обратился к толпе: «Народ! Скажи, справедлив ли мой приговор?» И в ответ услышал: «Дай бог тебе долго жить, наш батюшка-царь!»


Известно, что после его смерти каждую весну и лето народ украшал цветами его гробницу, выставлял всюду изображения Нерона и т. д. Император Вителлий, желая расположить народ к себе, обещал во всем следовать Нерону, а император Отон был весьма польщен, когда угодники наградили его именем Нерона, и всегда с гордостью прибавлял его к своим официальным титулам.

Нетрудно проследить исторически, что крайняя жестокость правителя всякий раз выступала как подтверждение неограниченности его власти. Тем самым убийства, в том числе собственных сторонников, массные казни оказываются не столь уж бессмысленными деяниями, хотя пожалуй, далеко не всегда и осмысленными поступками правителя. Это своего рода символические акции, взывающие к инстинктам толпы на уровне иррационального, акции на языке этих инстинктов, утверждающие право индивида на власть.

В глазах его огонь, а лицо светится…

Слова, сказанные о Чингисхане его современником


«Фактор икс». Итак, тот или иной человек становится владыкой отнюдь не от избытка мудрости, ему отпущенной. И даже сила и жестокость — качества, с которыми массовое сознание испокон веков связывает понятие власти, скорее сопутствуют этому феномену, нежели полностью и исчерывающе объясняют его. Предрасположенность индивида к тому, чтобы властвовать, вообще не поддается объяснению и анализу — так полагают некоторые. Английский исследователь Л. Броал самым тщательным образом проследил пути, которые привели к власти 16 английских премьер-министров. Разбирая их биографии, высказывания, письма, он пытался выявить какую-то черту, какой-то фактор, общий для этих людей. Несмотря на все старания, ему это не удалось. «Я не смог выделить общего фактора, — писал он в итоге, — кроме честолюбия, двигавшего ими».

Этим вопросом — о причине власти индивида над себе подобными — задавались и древние. Аристотель полагал, что причина кроется в некоем властвующем начале, присущем психике отдельных людей. «Уже непосредственно с момента самого рождения, — писал он, — некоторые существа предназначены к подчинению, а другие — к властвованию».

Итак, врожденная психологическая предрасположенность индивидов к определенной социальной роли. Эта мысль Аристотеля двадцать четыре века спустя обрела подтверждение и развитие. Австрийский врач и психолог А. Адлер, ссылаясь на наблюдения многих социологов и этнографов, пришел к выводу, что любой общественной структуре присуща форма пирамиды, на вершине которой оказывается некий ведущий. В различные эпохи его называют то вождем, то царем, то лидером или президентом. Но как бы его ни называли, это некий единый человеческий тип, так называемый «тип альфа». Это те, кто рожден властвовать. Они готовы бороться, убивать и быть убитыми сами — ради того, чтобы реализовать эту заложенную в них предрасположенность.

Диаметрально противоположный человеческий тип — это тип, призванный повиноваться. По словам американского исследователя Г. Хиршфельда, «это люди, занимающие более низкое положение в обществе по доходам и образованию, в силу многих причин они больше других подвержены эксплуатации со стороны боссов, предпринимателей, финансистов, президентов, королей, баронов, феодалов, племенных вождей, а также религиозных, политических, академических, культурных и других лидеров». Эту часть населения он назвал лишенной атрибутов человеческого достоинства.

Говоря о людях этого типа, Ф. Энгельс отмечал, что им присуща долгая, переходящая от поколения к поколению привычка к подчинению[11].

Революционеры и ниспровергатели политических систем не раз приходили в отчаяние, сталкиваясь с этой привычкой, с апатией и безразличием толпы. Русский революционный демократ Н. Г. Чернышевский писал о массах, проявивших абсолютное равнодушие к политическим вопросам и слепо следовавших за теми политическими руководителями, кто взял над ними власть.

«…Масса нации ни в одной еще стране не принимала деятельного, самостоятельного участия в истории», — писал Чернышевский. И действительно: в годы английской буржуазной революции армия Кромвеля, решавшая участь нации, составляла лишь около 1 процента всего населения; во французской революции, в момент ее максимальной активности, участвовало не более 2—3 процентов народа; в американской революции, по данным исследований, принимало участие (или поддерживало ее) менее 10 процентов всего населения. Примеры других политических переворотов могут лишь подтвердить эти цифры.

Многие политологи отмечают политическую пассивность народных масс в условиях современных западных демократий. Развитие телевидения, считают некоторые, еще больше усиливает эту тенденцию, порождая у масс иллюзию причастности к происходящему. Впрочем, жалобы на пассивность граждан раздавались еще в Древней Греции.

По словам Аристотеля, уже в V веке до нашей эры народное собрание в Афинах не могло собрать кворума, потому что граждане перестали являться на него. Тогда политические вожди вынуждены были ввести своего рода плату за участие в общественной жизни. Явившемуся в народное собрание платили сначала по одному оболу, затем стали платить по два, а со временем — и по три.

Сталкивались с такой проблемой и в России. Когда был организован крестный ход, чтобы просить Годунова идти на царство, народ, по словам современника, «неволею был пригнан приставами; нехотящих идти велено было бить, и заповедь положена: если кто не придет, на том по два рубля править на день».

Иными словами, чтобы заставить людей участвовать в общественной жизни, в Древней Греции их поощряли платой, в России, чтобы понудить к тому же, наказывали за неучастие.

Как уже говорилось, призвание «типа альфа» — повелевать. Когда людям этого типа пытаются навязать другую, чуждую им модель поведения, то есть отстранить их от власти, они сопротивляются, борются и побеждают или погибают. Представляется естественным, что так же ведет себя и диаметрально противоположный психологический тип, когда его заставляют делать противное тому, к чему он предрасположен.

Можно ли упрекать этот тип за то, что он поступает сообразно своей внутренней сущности? То есть предпочитает повиноваться, а не повелевать, исполнять решения, а не выносить их? «Бегство от свободы» — так обозначил этот стереотип поведения известный психолог и социолог Эрих Фромм.

Наблюдения за животными-вожаками невольно наталкивают на параллели из области социальной жизни людей. Здесь, как и у людей, в каждом поколении «тип альфа» составляет примерно одну и ту же устойчивую долю. Как и в человеческом сообществе, у общественных животных к власти может прийти и «псевдоальфа», которая впоследствии оказывается не способна удержаться у власти.

Четко выраженный «тип альфа» существует у всех животных, живущих сообществом. При встрече с ним все животные низших рангов демонстрируют своим поведением полное подчинение и покорность. У каждого вида — своя система ритуальных действий. Крысы, например, при встрече со своим «типом альфа» ложатся набок, полузакрыв глаза.

Наблюдения за животными говорят о том, что система господства одной особи над другими восходит к механизмам древним, биологическим, досоциальным. Возможно, именно там, в этих изначальных пластах, и нужно искать расшифровку того качества, которое понимается как предрасположенность к власти.

Что же это за качество?

Один из современных западных исследователей, проведя многочисленные изыскания, нашел, что качество это не может быть сведено ни к одному из тех, которые обычно связывают с осуществлением власти, — ни к решительности или гибкости ума, ни к способности предвидеть события. Очевидно, решил он, кроме качеств лидера, поддающихся учету, существует некий главный, определяющий признак, «традиционные методы исследования которого не принесли результатов». Этот признак был обозначен им как «фактор икс».

Еще раньше Макс Вебер, стремясь выделить это же не поддающееся определению качество, обозначил его термином «харизма». «Харизматический лидер» — это индивид, который выступает как объект всеобщего обожания, как реализация потребности «толпы» в таком объекте[12].

«Толпа чувствует (правильно или неправильно), что лидер имеет иные источники разума, чем наука и опыт. Она думает, что для него логическое размышление не является необходимым. Эта уверенность не имеет границ. Мы называем такую власть магией лидера», — писал немецкий социолог Э. Ледерер. «Магия лидера» не поддается каким бы то ни было рационалистическим попыткам понять или объяснить ее. Если индивид обладает этим качеством, любые его слабости, недостатки, даже ничтожество отступают на второй план. Потому что вовсе не они, не эти качества определяют, властвовать ли ему над другими или нет. История Древнего Рима знает человека, который похитил из Капитолийского храма 3000 фунтов золота, подменив их таким же количеством позолоченной меди. Этот поступок не помешал ему впоследствии стать одним из самых популярных правителей. Человек этот — Юлий Цезарь. «Моральные качества лидеров временами могут быть весьма далеки от совершенства, храбрость может быть не присуща чертам их характера — тем не менее они превосходят остальных. За ними следуют, ими восхищаются, им повинуются до грани преклонения» (Т. Карлейль).

Необязательность для лидера высоких моральных качеств, храбрости и даже, как мы видели, особого интеллекта приводит некоторых исследователей к мысли, что, может быть, вовсе не превосходство, а, наоборот, какая-то тайная ущербность предрасполагает человека к властвованию. Замечено, например, что большинство властолюбцев были людьми небольшого роста. Болезненно переживая какую-то свою «ущербность», человек может пойти по линии наименьшего духовного сопротивления — по линии компенсации этого своего чувства «хужести» разрушительной страстью к возвышению над всем и вся. Так полагает, в частности, Э. Фромм.

Эта мысль — мысль об «ущербности» как факторе, предрасполагающем к властолюбию, — пришла в голову людям достаточно давно. Ее можно найти еще в Библии, в Книге судеб:

…Растения решили выбрать себе царя. Но ни одно благородное растение — ни маслина, ни виноградная лоза — не захотело променять свое природное место на то, чтобы властвовать над другими. Принять корону согласился только колючий терновник, ни на что не пригодный и бесполезный.

Смысл притчи в том, что власть — удел худших.

В то же время те, кто чувствует свою «ущербность», имеют низкую самооценку. А современные исследования проблем лидерства говорят о том, что, чем выше оценивает себя индивид, тем выше оценивают его окружающие и тем больше у него шансов на лидерство.

Возможно, впрочем, что эти точки зрения при всей их видимой полярности не исключают одна другую. Лидеры могут быть разных типов и разных уровней. Соответственно различными могут быть и первоначальные импульсы, давшие им движение на пути к власти.

Таким образом, разброс мнений о том, что же лежит в основе «магии лидера», достаточно широк. Остается лишь согласиться с некоторыми исследователями, которые считают это свойство лидеров иррациональной, непостижимой силой. Но как бы ни называлось это качество — «фактором икс» или «харизмой», само признание его роли означает возвращение к идее Аристотеля о врожденной предрасположенности властвующих к тому, чтобы властвовать. Совершив круг, мысль, таким образом, оказывается в той же точке, из которой она начала свой бег две с половиной тысячи лет назад.

4. Искусство удержать

Моя любовница — власть. Я слишком дорогой ценой купил ее, чтобы позволить похитить ее у меня или же допустить, чтобы кто-нибудь с вожделением поглядывал на нее.

Наполеон

Власть — предмет скользкий, постоянно норовящий вырваться из рук. И неизвестно еще, что является большим искусством — умение захватить власть или способность удержать ее.

Халиф Хаким любил, переодевшись в платье простолюдина, бродить по ночному Каиру. Как-то во время одной из таких прогулок ему повстречалось десять вооруженных людей, которые, узнав халифа, стали просить у него денег. Час был поздний, место глухое и пустынное, просьбы их грозили вот-вот перерасти в требование, и неизвестно, какая бы участь постигла тогда Хакима. Но халиф прежде всего был политиком, и это спасло его.

— Разделитесь на две группы, — предложил он, — и сражайтесь. Те, кто победит, получат награду.

Услышав эти слова, они тут же обнажили мечи и стали сражаться между собой. Уцелевших халиф снова разделил на две партии, увеличив обещанную награду, и повторял это до тех пор, пока девять человек из десяти не оказались убитыми. Держа свое слово, халиф швырнул оставшемуся победителю горсть золотых монет. Но едва тот наклонился, чтобы поднять их, как халиф выхватил меч и зарубил его.

Повелитель правоверных вовремя вспомнил древний принцип «разделяй и властвуй». Принцип этот, как бы ни был он стар, всегда занимал почетное место в арсенале средств удержания власти.

Чтобы не дать подданным объединиться против него, правителю надлежит обладать тонким искусством сеять между ними рознь. Это значит — уметь вовремя подбросить яблоко политического раздора или стравить между собой разные национальные либо социальные группы. Но более всего — следить за тем, чтобы не возникали какие-либо союзы или общества, которые объединяли бы людей. Под каким бы знаком ни происходило это объединение — оно всегда опасно.

До нас дошли интересные документы — переписка Плиния Младше-то с императором Траяном по поводу создания пожарной команды в го-Роде Никомедия. Плиний писал императору, что в городе часто свирепствуют пожары и что он распорядился поэтому, чтобы в общественных местах были установлены крюки, насосы и прочие противопожарные средства. «Не сочтете ли вы, — спрашивал он императора, — что стоило бы создать пожарную команду в составе по крайней мере 150 чело-в ек? Я прослежу, чтобы ни один человек, кроме пожарников, не был принят в команду, а право объединения, предоставленное им, не было использовано для какой-либо другой цели. Держать под наблюдением столь небольшую организацию будет нетрудно».

Не на пожары, не на страдания и бедствия людей делал упор Плиний. Он понимал, что для императора это не так уж важно. Главной заботой Плиния было другое: убедить Траяна в том, что подобное объединение не представляет никакой угрозы его власти.

Как же отнесся к этому император?

«…Какое бы название мы ни дали группе людей, объединенных в одну организацию, — писал в ответ Траян, — и из каких бы соображений мы ни сделали это, такая организация станет своего рода братством, даже если число ее членов и незначительно. Для твоей цели будет достаточно, если будет поставлен противопожарный инвентарь и чтобы владельцы имущества были уведомлены, что они должны предупреждать пожары своими средствами…»

В интересах своей безопасности правителю надлежит не допускать, чтобы у его подданных возникало чувство солидарности. Об этом писал в своей «Политике» Аристотель. По его словам, «правитель должен устраивать все так, чтобы все оставались по преимуществу чужими друг другу».

Однако искусство удержания власти не было бы искусством, если бы сводилось лишь к одному принципу — всеобщего разобщения. Известно немало других приемов, столь же прямолинейных в своей сущности, сколь и хитроумных в осуществлении.

Необходимо также, захватив власть, начать строить новые города и разрушать старые…

Макиавелли

В той же «Политике» Аристотель советовал правителю непременно найти народу какое-нибудь занятие, которое поглотило бы его целиком. Это могло быть грандиозное сооружение вроде Олимпийского храма, которое затеял афинский тиран Писистрат, или строительство египетских пирамид. Такая точка зрения находит интересное подтверждение в мнении современных историков. Высказывается мысль, что именно строительство пирамид превратило неорганизованное племенное египетское общество в крепко спаянную, контролируемую систему с сильной централизованной властью. Возможно, допускают исследователи, что ради этого, ради укрепления центральной власти и было предпринято строительство пирамид.

С тем, что ради сохранения власти тирану нужно чем-то занять народ, был согласен и Платон, с той, правда, разницей, что он считал более верным способом занять народ — войны. Тогда подданные были вынуждены больше заботиться о своем существовании «и тем самым имели меньше возможности составлять против тирана заговоры».

Не случайно власть такого человека, как Калигула, зиждилась не только на расправах и казнях. Правление его отмечено еще и небывалым числом сооружений, столь же грандиозных, сколь и бессмысленных. Казалось, он стремился выполнить то, что всеми признавалось невыполнимым. Он приказывал закладывать дамбы именно там, где море было особенно бурно и глубоко, ломать скалы из самого твердого камня. Он доводил поля до высоты гор, а горы срывал до уровня равнин и т. д.

Тому же приему следовал, по свидетельству Макиавелли, испанский король Феррандо. По словам великого знатока искусства властвования, он «всегда затевал великие дела, которые держали в напряжении и изумлении его подданных».

К числу подобных же деяний относится и сооружение Версаля. Это было нечто большее, нежели только высочайшая прихоть. 30 000 человек было занято на строительстве этого сооружения одновременно — число, огромное для того времени.

Он слишком много думает; опасны такие люди.

Юлий Цезарь

В перечне приемов удержания власти есть один, на котором, как нам кажется, стоит остановиться подробнее. Первое упоминание о нем относится к VII веку до новой эры, когда тиран Коринфа Периандр отправил к милетскому тирану Фрасибулу посла, поручив ему разузнать, какими средствами можно установить в государстве надлежащий порядок.

Фрасибул, рассказывает Геродот, отправился с послом за город, вышел с ним на засеянное поле и, гуляя по полю, несколько раз переспрашивал, зачем тот приехал из Коринфа. При этом Фрасибул всякий раз, когда видел какой-нибудь колос, возвышающийся над другими, срывал его и выбрасывал. Он делал это до тех пор, пока не уничтожил все самые лучшие, самые высокие колосья на ниве. Пройдя через все поле, Фрасибул отпустил посла, так и не дав ему никакого ответа.

Когда посол вернулся в Коринф, Периандр стал с нетерпением расспрашивать, какой ответ дал ему Фрасибул. Посол сказал, что был удивлен тем, что Периандр отправил его к этому сумасбродному человеку, портящему свое собственное добро, и рассказал, что Фрасибул делал у него на глазах. Узнав о происшедшем, Периандр понял, что Фрасибул советует ему казнить выдающихся людей. С тех пор он начал проявлять по отношению к своим подданным небывалую жестокость. И если еще оставался кто-то из людей выдающихся, кого тиран не убил и не изгнал ранее, то теперь он довершил дело.

Следуя этому классическому примеру, а более того — чувству самосохранения, многие правители поступали подобным образом. Говоря словами одного древнего автора, они «подрезали» всех людей, чем-либо выдающихся. Были периоды и были правители, когда слыть человеком умным было небезопасно. Уже став императором, Клавдий признавался, что во время царствования своего предшественника, Калигулы, он нарочно симулировал глупость, так как иначе ему не удалось бы уцелеть.

Удивляет всеобщность этого принципа. По мнению древнекитайского философа Лао-Цзы, одна из задач правителя — ограждать своих подданных от знания и подавлять их интеллект. Ибо всякая просвещенность, всякое знание чреваты опасностью.

Едва ли российский император Николай I был знаком с этой мыслью китайского философа, но сама идея была близка и понятна ему. И принципу этому он со свойственным ему педантизмом следовал неукоснительно. Как-то во время посещения им военного училища начальник училища представил ему лучшего ученика, выказывавшего необыкновенные способности.

Как реагировал на это царь?

— Мне таких не нужно, — хмуро заметил он. — И без него есть кому думать и задумываться. Мне нужны вот какие!

И с этими словами он взял за руку и вывел из рядов дюжего малого без малейшего проблеска мысли на лице и, как выяснилось, последнего в учении.

Мы можем поражаться этому факту. Можем огорчаться за народ, столь долго пребывавший под властью подобных правителей. Единственное, чего мы не вправе сделать, — это отказать Николаю и другим, кто думал и поступал так же, как он, в полной осмысленности их действий.

Следуя этой же тенденции, известный церковный деятель Филарет писал в 1854 г.: «Мужского пола крестьянских детей не слишком усиленно и поспешно надобно привлекать в училища». И пояснял при этом, что предварительно следует убедиться, не приводит ли распространение знаний к «брожению мыслей». «Это, — заключал он, — может сделаться более вредным, нежели безграмотность».

Любопытно, с какой цепкой последовательностью выдерживалась эта линия. Еще в 1905 году на совещании по вопросу об учреждении Государственной думы сенатор А. А. Нарышкин высказал следующую мысль:

— За долгое время моего пребывания в деревне я вынес глубокое убеждение в том, что неграмотные мужики обладают более цельным мировоззрением, нежели грамотные.

Идея эта буквально на лету была подхвачена Николаем II.

— Я согласен с тем, что такие крестьяне с цельным мировоззрением, — заметил он, — внесут в дело более здравого смысла и жизненной опытности.

Закономерно, что власть деспотическая видит свою опору в людях наименее информированных и даже безграмотных. Вот почему вопреки, казалось бы, здравому смыслу именно им оказывается предпочтение по сравнению с людьми просвещенными, более достойными, тем паче, не дай бог, мудрыми. Долгие годы, века и тысячелетия ждали такие люди, когда правители призовут их, когда им будет дано обратить свои знания на пользу другим людям. Но это были тщетные надежды и ожидания, оставшиеся без ответа. Безрезультатно взывал к разуму властителей Платон, напрасно пытался Сократ убедить правителей, что им надлежит идти рука об руку с философами и мудрецами.

— Когда мне было пятнадцать лет, — говорил Конфуций, — ум мой был занят учебой. В тридцать лет я имел уже твердые взгляды, в сорок был освобожден от сомнений, в пятьдесят знал законы неба, а в шестьдесят ухо мое было послушно истине. В семьдесят лет я мог понять все, чего только могло пожелать мое сердце…

Чем же, какой надеждой жил он долгие годы?

— Так и не появилось разумного правителя, — сокрушался он. — Ни один во всей стране так и не сделал меня своим советником. Мне пришло время умереть. — Это были последние его слова.

А сколько надежд, столь же тщетных, возлагали на союз монарха и мудреца французские философы! Вольтер, Руссо, Сен-Симон — сколько ума и душевных сил затратили они на бесплодную переписку с императорами и королями.

Когда прусский король Фридрих II, кутаясь в халат и позевывая, отвечал на очередное письмо Вольтера, соглашаясь, что всеобщее просвещение прекрасно, а союз философа и монарха — это возвышенно, он думал вовсе не о том, чтобы воплотить эти прекрасные мечтания. Он думал о том, какую милую шутку приготовил для завтрашнего приема. Он скажет, что решил отдать одну из своих провинций в управление философам. Потом, сделав паузу и насладившись впечатлением, которое это произведет, добавит, что сделает это только с той провинцией, которую задумает наказать. То-то все посмеются! Приятно быть не просто королем, а еще и остроумным королем. Шутка обойдет, конечно, все европейские дворы.

И с удовольствием представив себе все это, он приписал в конце письма привычные заверения в благосклонности и размашисто подписался: «Фридрих».

Проблему власти и способов ее удержания подробно изучал Макс Вебер. Он выделил три основных приема, используемых правителями в недемократических системах.

Первый — подбор аппарата управления из заурядных приспешников. Выше мы видели, с каким упорством правители самых разных эпох и народов придерживались этого принципа. Предпочтение оказывалось не тем, кто обладал познаниями и острым умом, а тем, кто был исполнителен и не позволял себе лишних мыслей.

Второй — беспрестанное подтверждение выдающихся качеств правителя. Каждое слово, каждое действие подданного должно подчеркивать, что правитель его и владыка всегда прав. И горе тому, кто даст понять, что правитель в чем-то ошибся. В старом Китае существовала должность цензора — единственного человека, наделенного правом делать замечания императору. Но это было рискованное право, и история сохранила нам не так много случаев, когда кто-то хотя бы косвенно решался указать, что владыка Поднебесной ошибся. Как-то, когда любимый евнух последней императрицы Цыси играл с нею в шахматы, императрица сделала не совсем удачный ход, и евнух осмелился «съесть» У нее коня. Несчастного тут же выволокли вон и забили до смерти — нельзя безнаказанно быть умнее правителя, даже если дело касается шахмат.

Требование полного одобрения всего, что делал китайский император, означало, что все должны были смеяться, когда смеялся он, а когда он был грустен, всем надлежало иметь печальные лица, и т. д. В Индонезии, если правитель купался, все оказывавшиеся поблизости Должны были залезать в воду и плескаться — придворные и прохожие, старые и молодые, бедные и богатые. Потому что все, что бы ни делал правитель, было правильно, и соответственно все должны были делать то же самое. В Дарфурском султанате (территория современного Судана), если случалось, что правитель падал с коня, сопровождавшие его и все оказавшиеся на дороге должны были проделать то же самое. В Индии во времена Великих Моголов даже сложилась пословица: «Если император говорит в полдень, что сейчас ночь, ты должен воскликнуть: „Смотри, какие луна и звезды!“»

Чем более авторитарный характер носит правление, тем нетерпимее правитель к любому мнению, не совпадающему с его собственным. Геродот рассказывает, что, когда царь Мидии созвал советников и они осмелились высказать мысли, которые противоречили тому, что он сам почитал справедливым, царь без особых сомнений приказал распять их. Так по сути дела поступали все диктаторы.

Накануне нападения фашистской Германии на СССР фюрер получил данные о реальной мощи Красной Армии, которые противоречили его собственному представлению. Он этого не забыл и позднее расправился с теми, кто готовил ему этот материал. По сути дела в том же ключе действовал Ричард Никсон, когда мнение его советников по вопросам экологии и энергетики разошлось с его собственным, — он объявил об их отставке. Конечно, не арестовал и не распял — все-таки другие времена. Но по сути — это действие того же порядка.

Ореол непогрешимости, окружающий правителя, требует, чтобы с его личностью ассоциировались беспрестанно одерживаемые победы. Все ошибки и неудачи должны предаваться забвению. Возникает своего рода установка на постоянный успех. Такой настрой, создаваемый пропагандой, исследователи отмечают как характерный для фашистской Германии.

И наконец, третий прием, названный М. Вебером, — это периодическое «отлучение» определенного числа своих же сподвижников. Такие «отлучения» порождают в них ревность к своему правителю, стремление ничем не навлечь на себя его гнев и немилость.

В свое время Платон, упоминая об этом приеме удержания власти, писал, что подобных людей тиран «уничтожает под предлогом, что они продались неприятелю». Нет ничего нового в мире — именно это обвинение, этот предлог выдвигался при всех «отлучениях», которые осуществляли разные политические режимы даже в нашем веке.

5. Жизнь на вулкане

Каждый тиран имеет свой день расплаты.

Арабская пословица

День грядущий. До сих пор, когда хотят сказать о человеке, что он сказочно богат, говорят, что он богат, как Крез. И действительно, Крез, царствовавший более двадцати пяти веков назад в Лидии, был одним из самых богатых людей своего времени. Как-то, исполненный гордыни и тщеславия, он хвастливо спросил Солона, что думает тот о его счастье и удачливости. Философ сдержанно ответил, что рано считать свою жизнь счастливой или, наоборот, несчастной, пока она не прожита до конца. Ведь никому не ведомо, что ожидает его завтра.

Прошло немного времени, и грозный царь персов Кир II штурмом взял блистательную столицу Лидии — Сарды, а сам Крез оказался в плену. Победитель повелел предать своего пленника сожжению. На городской площади был сложен большой костер. И вот, когда Крез был возведен на него и палачи ожидали только знака царя, чтобы поднести факелы, он вспомнил слова философа и горестно воскликнул: — О Солон, Солон, Солон!

Услышав имя Солона, Кир приказал подвести Креза к себе и спросил, почему в последнюю минуту он вспомнил вдруг какого-то грека. Когда Крез поведал ему о разговоре с Солоном, Кир задумался. На площади стало тихо, а палачи все так же держали в руках горящие факелы, и в синее небо от них поднимался черный дым. Наконец Кир очнулся от задумчивости, сказал несколько слов тем, кто стоял рядом, и сошел с помоста.

Он приказал освободить Креза, пожаловал ему обширные земли и назначил своим советником. Крез служил Киру много лет, а после смерти Кира — его наследнику. Так повествует об этом Геродот.

Почему же слова Солона так подействовали на грозного завоевателя и владыку? Они напомнили ему о том, как ненадежно, как призрачно его собственное положение.

Может ли владелец рабов чувствовать себя в безопасности, если он спит в то время, когда рабы его бодрствуют? Нет, отвечал греческий философ Ксенофонт. Если владелец рабов хочет прожить долгую жизнь, он должен ложиться, только когда заснул последний его раб, и вставать на рассвете, когда рабы его еще спят.

Ибо спящий властелин беспомощен и беззащитен. Вот почему философ и поэт Каутилья, живший в Индии две тысячи лет назад, настоятельно рекомендовал царям делать спальни так, чтобы они имели потайные лестницы и тайные выходы. Надежнее же всего, считал он, оборудовать спальни полом, который бы опускался при помощи специальных устройств.

Но никакие приспособления и уловки не гарантировали правителям безопасности во время сна. Очевидно, поэтому у древнегреческого географа и историка Страбона в его описании Индии есть такие строки: «Днем царь спит, а ночью он вынужден время от времени менять ложе во избежание нападения».

Этой системе следовал и китайский император Цинь Шихуанди. Опасаясь, что во время сна его убьют заговорщики, он имел обыкновение каждую ночь менять комнату, в которой спал. Никто не мог знать заранее, какое именно помещение изберет император на следующую ночь. Всякий раз по его команде жизнерадостные наложницы в сопровождении евнухов переносили постель своего владыки из одного конца дворца в другой.

Цинь Шихуанди мог не опасаться, что ему придется ночевать дважды в одной и той же комнате. В его дворцах количество комнат было столь велико, что, даже если бы он проводил в каждой из них только одну ночь, ему понадобилось бы целых 36 лет, чтобы посетить их все.

Ночной страх неслышно, как убийца, вместе с вечерними тенями проникал во дворцы владык. Он не давал им уснуть. Краткое забытье прерывалось вдруг кошмаром, и, проснувшись от собственного крика, они долго всматривались в темноту, прислушиваясь к неверным шорохам ночи.

Возможно, именно после одной из таких ночей Чингисхан отдал приказ своей страже рубить на месте каждого, кто приблизится к его шатру после захода солнца. И 800 телохранителей, каждую ночь располагавшихся вокруг великого хана, беспощадно выполняли этот приказ, не слушая ничьих объяснений и оправданий.

Но можно ли надеяться на охрану? Почему Толстый Сайд как-то странно посмотрел сегодня на повелителя? А оба брата Карима попросились дежурить именно этой ночью, хотя их очередь наступит только в пятницу? Нет ли здесь какой-то связи? Не затевается ли что-нибудь сегодня ночью? Пожалуй, безопаснее будет на всякий случай сменить всю охрану.

И так — каждую ночь. Новые опасения, новые страхи, новые попытки отвести чью-то невидимую руку, занесенную над правителем…

Когда спускается вечер и ночная стража занимает свои места, Низам аль-Мульк, знаменитый визирь и советник сельджукских султанов, садится за свой многолетний труд, и быстрые строки арабской вязи ложатся на бумагу. Он пишет трактат об искусстве правления. О чем же, о каких премудростях, какой осмотрительности считает он важным поведать правителям?

«Следует принимать все предосторожности в отношении придворных ночных стражей, привратников и часовых. Кто имеет над ними надзор, должны знать их всех, быть осведомленными тайно и явно обо всех их делах. Пусть следят каждодневно, так как они по большей части жадны, слабы характером, могут стать соблазненными золотом… Нельзя быть нерадивым к этому делу ни ночью, ни днем, ибо дело это тонкое, чреватое опасностями».

Восемь веков спустя жил другой «визирь». Он состоял при другом государе, иные звезды сияли над ним, и другая эпоха вела счет его времени. Но теми же, неизменно теми же были заботы и тревоги, которые снедали его. Весь во власти этих забот, человек сей, небезызвестный Победоносцев, пишет своему государю Александру III письмо, в котором просит его быть особенно осторожным ночью, именно ночью: «…нет предосторожности, излишней для Вас. Ради бога, примите во внимание нижеследующее: 1. Когда собираетесь ко сну, извольте запирать за собою дверь — не только в спальне, но и во всех следующих комнатах, вплоть до входной. Доверенный человек должен внимательно смотреть за замками и наблюдать, чтобы внутренние задвижки у створчатых дверей были задвинуты. 2. Непременно наблюдать каждый вечер, перед сном, целы ли проводники звонков. Их легко можно подрезать. 3. Наблюдать каждый вечер, осматривая под мебелью, все ли в порядке. 4. Один из Ваших адъютантов должен был бы ночевать вблизи от Вас в этих же комнатах. 5. Все ли надежны люди, состоящие при Вашем величестве? Если кто-нибудь был хоть немного сомнителен, можно найти предлог удалить его…»

Из-за того же «страха ночного» в апартаментах Гитлера было установлено множество устройств, которые срабатывали, если появлялся посторонний. Некоторые из них находились у самой кровати фюрера.

Чувство опасности, тревоги и неуверенности порождало стремление заглянуть в будущее, узнать, что ожидает там.

В 1584 году над Москвой появилась комета. Иван Грозный, который перед этим сильно хворал, с трудом вышел на крыльцо, долго смотрел на нее и, побледнев, сказал:

— Вот знамение моей смерти.

Царь не верил уже ни в милость судьбы, ни в силу молебнов. Он обратил свою надежду к колдунам. По его приказу повсюду стали хватать баб-ведуний и срочно доставлять в Москву. Так было привезено шестнадцать ведьм, которых держали под замком, приставив надежный караул. Б. Я. Вельский, один из самых доверенных людей царя, каждый день посещал их, передавая потом слова их Ивану Грозному. Однажды все они в один голос объявили, что царь умрет 18 марта. Царю не понравились такие речи, и он повелел за вранье 18 же марта сжечь их живьем.

Однако, когда утром назначенного дня Вельский явился, чтобы исполнить волю царя, ведьмы принялись вопить, что день, мол, только начался и неизвестно еще, чем он кончится. Правда, ничто не предвещало трагической развязки. Царь чувствовал себя хорошо, был даже весел, насколько вообще был склонен к такому состоянию духа. Но, садясь играть в шахматы, вдруг покачнулся и схватился за грудь. Через несколько минут он потерял сознание и вскоре скончался. Так повествует об этом один из современников.

В течение сотен лет в древнем Шумере, Индии, Египте, наблюдая за движением небесных тел, жрецы пытались увязать их расположение с событиями, которые происходили на земле. Это было очень важно, ведь, исчислив будущее положение звезд, можно было бы предсказать явления, скрытые завесой времени. Той самой завесой, сквозь которую так настойчиво пытались проникнуть настороженные и хмурые взгляды правителей.

Что же больше всего заботило и волновало владык в те отдаленные времена? «Если солнце и луна противостоят друг другу, — читаем мы в предсказании, составленном для Саргона II, — страна благоденствует: народ в изобилии имеет насущный хлеб. Царь страны твердо держится на троне».

Царь страны твердо держится на троне…

Далеко не всегда, однако, предсказания оказывались благоприятными. Гороскоп, составленный при рождении датского короля Кристиана II, предвещал ему вероятность темницы. Вероятность эта, однако, угрожала ему только после пятидесяти лет. И действительно, спокойно прожив до этого срока, на пятьдесят первом году он был заточен в крепость и провел за решеткой двадцать семь лет.

Исполнявшиеся предсказания западали в память, не исполнявшиеся — забывались.

К магам, астрологам и предсказателям обращались многие известные политики и правители. Это делали Юлий Цезарь, Красе, Помпеи и другие государственные деятели и императоры. При помощи магических «карт Таро» тщетно пытался заглянуть сквозь завесу будущего Чингисхан. А Наполеон в зените своего могущества, мучимый сомнениями и страхами, искал ответа у гадалок.

Постоянными клиентами всякого рода прорицателей были и русские цари. При дворе вечно околачивались всевозможные «старцы», «блаженненькие». К их сумбурному бормотанию и выкрикам старательно прислушивались, ища в них какой-то тайный, скрытый смысл. При Александре I функции такого прорицателя выполнял Никита Федотов, пророчествовала баронесса Крюденер. Его преемник Николай I посещал известного московского блаженного и прорицателя Ивана Корейшу, имевшего обыкновение встречать посетителей самой скотской бранью и даже побоями. Не любопытство, а все тот же страх, ощущение шаткости собственного бытия погнали царя на окраину Петербурга, в лачугу гадалки Марфу ши.

Николай явился к ней инкогнито, в старой офицерской шинели своего покойного брата Александра I.

— Садись, не смущайся, — встретила его гадалка, указывая на лавку, — хоть лавка эта не трон, зато на ней безопасней и спокойней.

— Ты хочешь знать, сколько тебе осталось жить, — продолжала она. — Ну, так слушай. Прежде чем придет весна, наступит твой последний час.

Одного этого было бы достаточно, чтобы вызвать неудовольствие посетителя. Когда же гадалка стала «читать» его прошлое, страшное прошлое, говорить то, о чем, как полагал Николай, знал только он один, царь не выдержал. Отшвырнув от себя старуху, он выбежал вон. Ей было открыто слишком многое. Николай срочно вызвал к себе начальника тайной полиции, а через час у дверей лачуги остановилась темная глухая карета. Но посетители с угрюмыми лицами опоздали. Старуха была бы плохой прорицательницей, если бы не предвидела такого исхода. Лучшая петербургская гадалка, «киевская ведьма», как ее звали, сразу после посещения императора приняла яд. Так повествует об этом дворцовая легенда.

В семье Романовых бытовало предание о предсказании отшельника Серафима Саровского. Предсказание это, касавшееся судьбы династии, было записано одним отставным генералом и по воле Александра III должно было храниться в архиве жандармского корпуса. Однако, когда было дано высочайшее повеление разыскать столь важный документ, его там не оказалось.

Николай II, имевший достаточно оснований беспокоиться о будущем своей фамилии, продолжил поиски легендарного пророчества. В конце концов искомую бумагу обнаружили в департаменте полиции.

Можно понять волнение, с которым царь читал строки, относящиеся к его правлению. В царствование сего монарха, гласило пророчество, «будут несчастья и беды народные. Настанет смута великая внутри государства, отец поднимется на сына и брат на брата…» Были там и слова, посвященные «войне неудачной», что могло быть отнесено к войне с Японией.

Жажда пророчества и чуда не оскудевала во дворце. Только бы обрести наконец верное слово о том, чему быть, чего ждать завтра. В той атмосфере подспудной, но беспрестанной тревоги, в которой пребывала царская фамилия, от каждого убогого ждали пророчества, от каждого слабоумного — внушения свыше. Царь то отправляется в Сэров к некой «ясновидящей» Паше, то прислушивается к пророчествам придворной дамы мадам Лейтенбергской, в которую якобы вселился дух медиума Филиппа.

В городе Козельске Калужской губернии обитал юродивый Митька, лишенный членораздельной речи и издававший лишь рев и мычание. Возможно, никто и никогда не узнал бы за пределами Козельска об этом несчастном, не объявись некий мещанин со странным именем Елпиди-фор, который заявил, что ему ниспослано понимание митькиного мычания. Юродивый и его «переводчик» поселились в ближайшем монастыре. Время от времени они являлись перед богомольцами, которым Митька при помощи своего напарника «прорицал будущее».

Но, предсказывая, что ожидает других, они не ведали о собственном будущем. Случилось так, что вблизи монастыря находилась дача великого князя Константина. От него о калужском прорицателе стало известно при дворе, и вскоре оба — и Митька и его «переводчик» — очутились в Царском Селе.

«Обоих вымыли, одели и показали Николаю, — пишет современник. — Митька, увидев царя, замычал. Спросили мещанина Елпидифора: что это значит? Тот, видно приготовившись, ответил довольно удачно:

— Детей видеть желают.

Чадолюбивому царю это очень понравилось, и детей немедленно привели. Взглянув на такую милую и веселую компанию, юродивый дико завопил и проявил даже некоторое возбуждение, которое переводчик не замедлил объяснить.

— Чаю с вареньем просят, — сказал он.

Нелепость объяснения кинулась даже в близорукие глаза царя. Чаю дали, подержали некоторое время во дворце и отправили на родину».

Правда, вскоре Митьку снова призвали во дворец для пророчеств, но к тому времени место главного оракула было уже занято. На нем восседал тобольский мужик, бывший конокрад Григорий Распутин. С именем Распутина открылась новая полоса чудес и пророчеств.

Уже в наше время о своей политической судьбе спрашивал у предсказателя У. Черчилль. К ясновидящим и астрологам обращался Гитлер.

Впрочем, правителям с древнейших времен были известны и другие, более простые пути к знанию. Греческие легенды утверждают, будто фригийский царь Мидас имел длинные ослиные уши. По мнению Аристотеля, поводом к этим легендам послужило то, что царь содержал множество шпионов, которые доносили ему о каждом слове, сказанном его подданными. «Благодаря этому, — писал один греческий историк, — не было покушений на власть Мидаса и он дожил царем до старости».

Александр Македонский не последовал примеру фригийского царя. Но однажды ему донесли, что среди его воинов зреет недовольство. Как Узнать, насколько велика опасность? Дело было в походе, и Александр объявил, что пишет письмо на родину и что остальные могут воспользоваться оказией и тоже отправить свои письма. Все, от последнего солдата. До военачальников, поддались на эту хитрость, и вскоре нагруженные свитками курьеры отправились в путь. Это было днем. А ночью все они со своими ношами незаметно, по одному вернулись в резиденцию царя. И Александр, повелитель огромной империи, провел долгие часы, разбирая незнакомые почерки и пытаясь в чужих письмах найти указание на опасность и намек на заговор.

Великий Александр был, очевидно, первым, но далеко не единственным, кто решился заняться личным сыском. Римский император Тиберий часто, переодевшись в платье простолюдина, бродил по городу, подслушивая разговоры своих подданных, выведывая их настроения и расспрашивая, что думают они о своем императоре. Так же поступали Нерон и некоторые другие правители. Французский король Людовик XV, снедаемый беспокойством за прочность своего трона, не гнушался подслушивать у дверей и заглядывать в окна. Постепенно он так вошел во вкус, что стал посвящать этому занятию все свои свободные вечера.

Впрочем, ни прорицатели, ни соглядатаи, ни личный сыск не давали унять тревогу и не приносили успокоения.

Пусть вблизи царя будут знатоки ядов и врачи.

Артхашастра

Смерть под белым соусом. Радостно шествовала процессия по улицам Бенареса. Торжественна была поступь слонов, украшенных покрывалами пурпурного цейлонского шелка. Весел был шаг коней. Приплясывая, бежали впереди процессии мальчишки, и даже суровые стражи, что шли перед слоном самого махараджи, не разгоняли их, как обычно, тупыми концами пик.

Мимо садов и храмов шла процессия, мимо большого базара. И кони и люди ускоряли шаг, приближаясь к холму, где в темной зелени, как редкая жемчужина, белел дворец махараджи. Туда направлялись и сам он и достопочтенные гости, сопровождавшие махараджу в торжественном шествии. Сегодня вечером там, во дворце, будет великий праздник и большой пир в честь радостного события. О самом событии, правда, еще не объявлено, но в городе нет ни женщины, ни последнего мальчишки, кто бы не догадывался об этом.

У махараджи наконец-то родился сын, наследник его имени, его богатства и власти. Восседая под золотым балдахином на колышащейся спине слона, покачиваясь в такт его тяжелому ходу, махараджа являл всем свое лицо, источавшее милость и благодушие. Он хотел, чтобы все были счастливы в этот день и час.

Но ни радость, ни хлопоты этого дня не давали ему забыть изречение, которое отец велел заучить ему еще в детстве: «Враги раджи и скверные из его слуг будут время от времени подмешивать яд в его пищу». Так говорили «Шастры», древние книги мудрецов. Но даже если бы не был» этих слов, он все равно знал бы это. Судьба его отца и родного дяди была перед его глазами. Да и его собственная судьба. Он вспомнил, как верные люди дважды спасали его от яда. Теперь, когда родился наследник, кто не захочет стать опекуном при малолетнем правителе? Так думал он, а лицо его по-прежнему привычно источало милость и благодушие. Нужно! будет удвоить осторожность и осмотрительность. Но как распознать злоумышляющего на его жизнь? Правда, в «Шастрах» об этом тоже сказано: «Он дает уклончивые ответы или вообще не отвечает. Когда ему задают вопрос, он ворошит волосы, лицо его бледно, и он постарается воспользоваться любым поводом, чтобы покинуть дом». Ненадежный совет, но кто может дать другой? Кто может помочь правителю, который всякий раз, принимая пищу, не знает, не делает ли он это последний раз в жизни?

Махараджа был не одинок в своих сомнениях и тревогах. Когда киевский князь Олег стоял у стен Царьграда, хитроумные византийцы повели с ним переговоры о мире. Среди льстивых речей и притворных увещеваний они пытались угостить князя отравленными яствами и питьем, приправленным ядом. Но князь не прикоснулся к угощению, попавшему на его стол из рук вчерашних врагов. Это говорит о многом. Значит, способ избавляться от правителя при помощи яда не был киевскому князю в новинку.

В Китае этот «славный» обычай был известен не меньше, чем в других странах. Перед подачей императору любого кушанья его предварительно пробовал евнух. Кроме того, на каждом блюде и в каждой чаше лежала серебряная пластинка, с помощью которой проверялось, не отравлены ли пища и питье.

Но если говорить о расцвете этого искусства, нужно обратиться к Риму. Обычай отравлять императоров настолько вошел в практику, что при каждом из них существовала особая должность — отведывателя кушаний. Он должен был пробовать каждое блюдо, подаваемое императору, чтобы, если в нем окажется яд, своей смертью предупредить об опасности. Правда, мера эта привела лишь к тому, что вместо мгновенных ядов стали пользоваться ядами, действующими медленно. Еще философ Теофраст писал о ядах, которые убивают —человека только спустя определенное время — через месяц, год или даже три года. «Легче всех, — писал он, — умирают те, кто умирает быстро. Для этого яда не существует противоядия». Упоминание о медленных ядах, вызывающих кашель, озноб или кровохарканье, можно найти и у Плутарха. Он же сообщает о другом яде, который постепенно приводил к значительному снижению умственных способностей.

Как и во всякой науке, в науке ядов были свои бакалавры медленной и магистры быстрой смерти. Одним из таких светил была знаменитая римская отравительница Лукуста. Услугами ее пользовалась Агриппина, жена императора Клавдия. По одной версии, тот умер от яда, поданного ею в блюде с грибами, по другой — был отравлен, как ни парадоксально, своим собственным отведывателем кушаний, евнухом Галотом.

Позднее в угоду Нерону та же Лукуста отравила его брата Британика, которого Нерон считал своим соперником в борьбе за власть. Вопреки обычному правилу, став императором, Нерон не забыл оказанной ему Услуги. Он не только создал Лукусте все условия для ее деятельности, но и дал ей учеников, дабы со смертью самой отравительницы ее высокое искусство не оказалось утраченным. Правда, такой опасности практически не было: к ядам в Риме обращались достаточно часто. О них хорошо помнили те, кто стояли у власти, всякий раз рискуя быть отравленными. Еще лучше помнили о них те, кому предстояло наследовать эту власть и не только помнили, но и пускали в ход. Так, в свое время ходил слух, что Домициан, домогавшийся власти, воспользовался редким ядом, изготовленным из морских моллюсков, чтобы расправиться со своим предшественником и братом императором Титом. К другому тонкому яду будто бы обратился Калигула, отравивший Тиберия, чтобы самому стать императором.

Но смерть подстерегала правителя не только под крышкой соусника или в кубке с вином. Любая вещь, любой предмет, которого он касался, могли быть пропитаны смертельным ядом. Один из турецких султанов имел привычку, играя в шахматы, задумчиво тереть босой ногой о валик дивана. Когда понадобилось убить его, достаточно оказалось пропитать валик особым ядом, и султан не задержался в этом мире.

В другом случае был подкуплен брадобрей, который согласился побрить султана отравленной бритвой. К несчастью для всех причастных к заговору, один из его участников поделился этим планом со своей женой. Та рассказала об этом своему любовнику, он — лучшему другу, лучший друг — своему приятелю, который был офицером стражи. Последний донес визирю, визирь — самому султану. Когда в положенный час брадобрей явился, султан приказал побрить его самого той бритвой, которую он приготовил для своего повелителя. После того как это было сделано, султан имел удовольствие наблюдать, как брадобрей почернел, распух и через несколько часов умер в мучениях. Если после этого случая султан проявлял повышенную осторожность во всем, что касалось его бритья, его можно было понять.

История политических отравлений — это книга, которая, очевидно, никогда не будет написана. Большинство страниц в ней не могут быть заполнены — об этом позаботились те, чьи имена и деяния должны были быть начертаны там. Сколько правителей, умерших, как считают, своей смертью, в действительности были умерщвлены или отравлены? Достоянием историков стали лишь попытки, окончившиеся неудачно, или успешные, но имевшие болтливых свидетелей. Память же о большей части злодеяний ушла в небытие вместе с теми, кто совершил их. Но, как незримый след, как тень, от каждого преступления тянется полоса страха. Отравленные невидимо восседают за столом рядом с живущими.

Панически боялся яда Людовик XIV. Когда из кухни к королевскому столу подавали говядину, впереди блюда шествовали два телохранителя, а два других замыкали процессию. Никому, кто бы ни оказался на пути, не разрешалось даже приблизиться к блюду.

Страх быть отравленным хорошо был знаком и многим русским царям. Борис Годунов, постоянно опасавшийся за свою жизнь, принимал особые меры предосторожности. Шестеро врачей, выписанных из-за границы, денно и нощно оберегали жизнь царя.

Но это не спасло Годунова. Как-то, едва поднявшись из-за обеденного стола, он вдруг почувствовал себя плохо, изо рта, носа и ушей у него хлынула кровь, и через два часа царь умер. Многие говорили — от яда.

Страх быть отравленным неотступно стоял за спиной и другого русского царя — императора Павла. Не одно десятилетие пребывал он в неустойчивом статусе наследника престола. Престарелая императрица-мать не скрывала своего презрения к Павлу. Почему бы ей не избавиться от нетерпеливого наследника и нелюбимого сына? Не было дня, не было часа, когда Павел позволил бы себе забыть об этой опасности. Как-то поданный суп показался ему сладковат. Уж не от яда ли? И Павел не стал есть. Несколько успокоился он только тогда, когда выписал из-за границы стряпуху-англичанку, которой доверял.

Мысль об отравлении преследовала и сына Павла, Александра I. Эти-м и опасениями вскоре заразился Аракчеев. Мрачный фаворит, наводивший ужас на всю империю, сам жил в состоянии неодолимого, постоянного страха. Куда бы ни отправлялся он, повсюду за ним вели на поводке собаку Жучку. Собака эта со столь неаристократичным именем выполняла при нем функции личного отведывателя кушаний. «Всей России притеснитель» не прикасался к блюду, пока не видел, что Жучка, попробовав его, оставалась жива. Пребывая в этой должности, Жучке, естественно, приходилось придерживаться меню, далекого от обычных собачьих вкусов, — пить, например, кофе, который хозяин, прежде чем сделать глоток, всякий раз наливал ей из своей чашки.

Специальные рабы-отведыватели в Риме или та же аракчеевская Жучка — это были как бы живые фильтры, барьеры из плоти и крови, отгораживавшие правителя от смерти.

Но все эти меры, все предосторожности не идут в сравнение с мерами, которые принимались в свое время для охраны Гитлера. По словам Раттенхубера, ответственного за его безопасность, страх Гитлера перед покушениями и ядами был столь велик, что «даже белье, полученное из стирки, он решался надеть лишь после того, как оно проходило обработку при помощи рентгеновского аппарата. Так же просвечивались письма, адресованные фюреру».

Комиссия не имеет возможности рекомендовать какие-либо меры для защиты президента в будущем, которые гарантировали бы его безопасность.

Заключение комиссии Уоррена по расследованию убийства президента Дж. Кеннеди

Нежелательные встречи.

— Я сенатор. Мистер Линкольн посылал за мной. Я должен видеть его по важному делу.

Этих слов, сказанных убийцей Линкольна, оказалось достаточно, чтобы он был пропущен в театр, где находился президент. Через минуту в зале раздался выстрел.

Слова эти, выбитые на меди, как постоянное напоминание, можно видеть теперь в кабинете начальника охраны Белого дома.

Дни, когда президенты Соединенных Штатов могли без опаски, лицом к лицу общаться с народом, с армией, все больше уходят в прошлое. Даже парад президент принимает теперь, отгородившись от марширующих солдат высоким барьером из пуленепробиваемого стекла.

Самое тревожное время для людей, занятых охраной президента, — это часы, когда подопечный выезжает за пределы своей резиденции. Вместе с полицейскими и агентами службы безопасности, заблаговременно расположившись по пути следования президента, они стараются исключить всякую возможность его встречи с нежелательными или подозрительными личностями. Число таких личностей, по данным американской секретной службы, довольно значительно. В архивах этой организации хранятся тысячи личных дел, заведенных на «потенциальных убийц» президента.

Однако функции охраны не исчерпываются этим. В ее задачи входит также проверка прочности балконов, выходящих на улицы, по которым будет следовать президент, надежности люстр, под которыми ему придется проходить или сидеть. Специальные люди опечатывают все водопроводные люки по пути следования президентской машины. Но и этого недостаточно, чтобы гарантировать безопасность президента. Главная надежда возлагается на скорость.

С момента изобретения автомобиля первое место по скорости после гонщиков прочно держат водители президентских машин. С бешеной скоростью ездили и Тафт, и Вудро Вильсон, и Гардинг. Последний был прозван «дьяволом скорости». Он требовал от своих шоферов, чтобы они держали педаль на уровне пола, то есть выжимали из машины всю скорость, на какую она была способна. Когда журналисты попытались как-то следовать за машиной Трумэна, им пришлось выйти из гонки побежденными, хотя они мчались со скоростью 150 километров в час.

Одно время президент Эйзенхауэр собирался было перевести свою машину и машины эскорта на скорости, принятые для простых смертных. Это вызвало целый переполох среди тех, кто отвечал за его безопасность. По словам начальника охраны президента, в этом случае было бы практически невозможно обеспечить его безопасность во время передвижения.

Неизбежной платой за бешеные гонки стали аварии и дорожные инциденты. Почти каждому из президентов пришлось испытать это на себе. И все же, выбирая между опасностью быть убитыми и риском разбиться, президенты упорно предпочитают последнее.

Но ни пуленепробиваемым стеклам, ни стальным дверям не доверял диктатор и «пожизненный президент» Гаити Франсуа Дювалье. Всякий раз, садясь в свой бронированный лимузин, он для верности клал на колени ручной пулемет.

В машинах с бронированными дверцами и крышей, сидя за пуленепробиваемыми стеклами, премьеры и президенты, как смерчи власти,) проносятся по дорогам. Но, замкнутые в скорлупу своей безопасности, они мало походят на властителей. Больше — на узников.

Можно вспомнить в этой связи поездку президента Эйзенхауэра в Сеул в годы войны в Корее. Обстоятельства, сопутствовавшие поездке, более соответствовали детективу или водевилю с переодеваниями, чем поступкам государственного деятеля или хотя бы просто свободного человека. Следует вспомнить, что речь идет не о наследственном деспоте и не о тиране, а о человеке, пришедшем к власти в результате волеизъявления граждан демократической страны. Из соображений безопасности все приготовления к поездке проводились в глубокой тайне. Одной из нелегких задач, с которой столкнулась при этом охрана президента, была отправка его личных вещей. Сделать это следовало таким образом, чтобы не привлекать ничьего внимания. Чемоданы Эйзенхауэра для маскировки были помещены в контейнеры и отправлены как обычный груз на почту, а там незаметно перегружены в машину, принадлежавшую секретной службе.

Другая часть личного багажа президента была вынесена из его резиденции под видом вещей служанки. Роли были расписаны заранее, и все разыграно как по нотам. Выйдя из ворот, служанка, одетая по-дорожному, остановилась с вещами на обочине тротуара, ожидая «такси». Когда она стояла так, к ней подошли (будто бы случайно) две подруги, и они принялись шумно обсуждать отпуск, в который та якобы отправлялась. Любой оказавшийся рядом должен был сделать вывод, что багаж, покидавший Белый дом, не имеет никакого отношения к главному его обитателю. Потом под видом такси подъехала машина службы безопасности, забрала служанку и, главное, «ее» вещи. Как легко догадаться, маршруты служанки и чемоданов вскоре разошлись.

Сложнее обстояло дело с самим президентом. Правда, закрытая машина вывезла его через запасные ворота Белого дома задолго до рассвета, и ни один из его сотрудников не знал, что Эйзенхауэр покинул свою резиденцию. Но наступил день со всем его неизбежным ритуалом и деловыми встречами, и отсутствие президента рано или поздно должно было обнаружиться. Однако служба безопасности и здесь оказалась на высоте. В игру, начатую накануне служанкой, включились высшие чиновники и члены кабинета. Когда ничего не подозревавший государственный секретарь Джон Фостер Даллес прибыл, как обычно, для доклада президенту и был препровожден в его кабинет, вместо Эйзенхауэра его встретил там офицер службы безопасности. Объяснив государственному секретарю ситуацию и введя его в роль, офицер покинул кабинет, и около часа Даллес пробыл там один. После этого он вышел в приемную и довольно охотно и подробно поделился с ожидавшими его репортерами тем, о чем он только что «беседовал с президентом». Так же поступили и другие члены кабинета, к тому времени уже посвященные в игру.

Эпизод этот характерен в том смысле, что передает ту атмосферу постоянной тревоги, которая в равной мере присуща как носителям наследственной власти, так и избранникам буржуазной демократии. Не случайно в повседневном укладе тех и других оказалось так много общего.

Конечно, более надежный способ — вообще очистить от людей весь путь следования правителя. Так и поступали в древности на Востоке — по пути следования падишаха или султана все разбегались и прятались кто куда мог. И горе было тому, кто не успевал сделать этого. В старом Китае Улицы, по которым должен был проследовать император, также заблаговременно очищались от людей. Не довольствуясь этим, один из китайских императоров приказал построить особые дороги, по которым мог передвигаться только он. Такие дороги, обнесенные высокими стенами, соединили между собой все двести семьдесят дворцовых резиденций императора.

Но какие бы меры предосторожности ни принимались, самое надежное было держаться возможно дальше от своих подданных. Чтобы обезопасить себя от непрошеных визитеров, Людовик XI окружил свой замок ловушками, волчьими ямами и западнями, число которых превышало 1800. Другой французский король, Людовик XV, отправляясь куда-нибудь из Версаля, специально делал огромный крюк, лишь бы не проезжать через Париж.

Возникнув сначала как опора и резиденция владык, столицы постепенно разрастались, пока из защиты правителя не превратились в свою противоположность. Французские короли почувствовали это задолго до того дня, когда восставшие парижане яростно бросились на штурм Бастилии. Так родилась загородная резиденция королей — Версаль.

Не случайно и русские цари обычно избегали жить в столицах. В одной из летописей мы читаем, что в 1480 году в Москве «горожане роптали на великого князя. Поэтому великий князь не жил в городе на своем дворе, боясь злого умысла от горожан; поэтому он жил в Красном Сельце». В другие годы такими резиденциями были Александровская слобода или село Коломенское.

Позднее, когда столица была перенесена в Петербург, появились Гатчина и Царское Село. Именно в Гатчину переносит свою резиденцию Александр III. Там, во дворце, построенном еще его прадедом, Павлом I, располагается сам император и весь его штат. После петербургских дворцов было трудно привыкнуть к этому мрачному зданию, окруженному рвами и сторожевыми башнями и напоминающему скорее крепость или тюрьму, чем резиденцию повелителя огромной империи. Вокруг всего здания была вырыта подземная галерея, снабженная системой сигналов, которые должны были предупреждать о возможном подкопе. Из апартаментов царя вели потайные лестницы и ходы, чтобы в случае опасности их обитатель мог незаметно скрыться.

Во дворце были введены небывалые по тому времени строгости — вход по пропускам, причем непременно с фотокарточкой. Даже такое лицо, как гофмаршал, не могло переступить порога дворца без пропуска.

Туда, в Гатчину, доносил императору русский посол в Берлине П. А. Сабуров о любопытном откровенном разговоре, состоявшемся между ним и Бисмарком. «Я начал с того, — писал он, — что сообщил германскому канцлеру известие, пришедшее от Вас, о заговоре, который должен 22 мая привести к покушению на жизнь императора Вильгельма…» В ответ на это предупреждение Бисмарк высказал следующую мысль:

— Теперь большие столицы Европы сделались необитаемыми местами для государей. Это муравейники, которые нужно было бы очистить и обезвредить. После покушения на жизнь императора Вильгельма заходила речь о перенесении правительства и дворца в Потсдам. Даже во Франции республиканское правительство признало эту истину. После Коммуны Париж был признан неподходящим местом для правительства, которое и перешло в Версаль.

То, о чем говорил Бисмарк, было хорошо известно и русскому послу, и самому императору. Как, впрочем, и другим императорам и королям — и английскому, и испанскому, и тому же Вильгельму, который в конце концов предпочел столице свою загородную резиденцию — новый дворец в Потсдаме.

Он доверяет больше иноземцам, чем своим гражданам, варварам — более, чем эллинам.

Ксенофонт об одном греческом правителе

Свирепые стражи спокойствия. В Персии их называли «бессмертными». Облаченные в блестящие кольчуги, вооруженные острыми, как бритва, мечами, они составляли личную гвардию шаха. Прозваны же «бессмертными» они были потому, что на место каждого выбывшего тотчас же назначался новый. Общее число их пребывало неизменным, вызывая столь приятную иллюзию постоянства и надежности.


Закрытые страницы истории

Преторианцы — телохранители римских императоров, а часто и убийцы их. Временами они назначали цену, за которую обещали провозгласить императором любого, кто эту цену заплатит. И тогда начинался настоящий торг: продавалась власть


При дворе египетских халифов их собратьями были мамлюки, в Риме — преторианцы. Европейских государей охраняли гвардейцы. Такое красивое слово «гвардеец» в буквальном переводе означает не что иное, как «стражник», «охранник».

Сколько же стражников должно охранять правителя?

Римские императоры держали при себе для этой цели 300 человек отборных всадников.

На Руси рядом с царем всегда можно было видеть его телохранителей, или рынд. В красных кафтанах, с топориками на плече, они повсюду неотступно следовали за царем. В XVII веке охрана государя российского состояла из 500 человек. При французском короле Людовике XI было 4000 человек охраны — пехотинцев и всадников. Значит ли это, что охрана росла пропорционально опасностям, которым подвергался правитель?


Закрытые страницы истории

Лучники — охрана персидских владык. Деталь фриза дворца Артаксеркса II. IV в. до н. э.


Однажды Чингисхан объявил своим приближенным: — Прежде у меня было только восемьдесят человек ночной стражи и семьдесят — охранной стражи. Ныне, когда небо повелело мне править всеми народами, для моей охранной стражи пусть наберут десять тысяч человек. Этих людей, которые будут находиться при моей особе… должно й3 брать из ловких, статных и крепких.

Итак, 10 000 вооруженных людей, занятых тем только, что охраняют жизнь одного человека. Но и это не было пределом.

Охрану индийских императоров — Великих Моголов несли 55 000 человек, каждый пятый солдат их армии.

Есть, однако, своя диалектика в том, что человек, одержимый стремлением обладать, в конце концов превращается в раба всего, что принадлежит ему.


Закрытые страницы истории

Царь Алексей Михайлович (1629—1676) принимает шведского посла. Рынды-телохранители неотступно стоят у трона


Тот, кто воздвигает стены для своей защиты, не замечает, как сам становится пленником этих стен.

Императоры и короли, окружавшие себя целой армией ради безопасности и защиты, нередко оказывались ее же узниками и рабами. По мере того как охрана становилась все более мощной, как росли ее клыки и наращивались когти, она все больше превращалась в свою прямую противоположность: из опоры власти и ее защиты становилась источником повышенной опасности, ареной интриг и гнездом непрерывных заговоров.

Отец Александра Македонского пал не от рук врагов, а под кинжалами своих же телохранителей. Но это были лишь первые капли из кровавого ливня…

В истории Рима целую полосу занимает период, когда именно телохранители — преторианская гвардия — держали в руках жизнь и судьбу императоров. Провозглашая или свергая правителей по своему произволу, они делали это так часто, как им заблагорассудится. И всякий раз находился новый претендент, который, ликуя, восходил на престол только для того, чтобы через короткий срок в свою очередь пасть под мечами разъяренных гвардейцев.

После того как охрана убила императора Пертинакса (ставшего императором после убитого таким же образом Коммода), преторианцы объявили, что новым императором будет провозглашен тот, кто заплатит им большую сумму. На крепостном валу, окружавшем лагерь преторианцев, начался небывалый аукцион — продавалась власть.

Самыми сильными претендентами оказались двое: тесть только что убитого императора и богатый старик, сенатор Дидий Юлиан. Но если первый пообещал каждому гвардейцу 5000 драхм, то Юлиан назвал 6250. Эта цифра решила дело. Не было только стука молотка, возвещавшего, что сделка состоялась. Его заменил стук железных ворот, которые тут же распахнулись перед Юлианом, пропуская его в лагерь преторианцев. Гвардейцы срочно созвали сенаторов, и те с готовностью выразили свою верноподданническую радость по поводу происшедшего события.

Первое, что увидел новый император, прибыв в отведенный ему дворец, был неубранный труп его предшественника. Но не прошло и года, как Дидий Юлиан последовал за ним, освобождая место для следующего счастливого претендента.

Многие, подобно Юлиану, были готовы заплатить любую цену за пурпурную тогу императора. Но когда они разворачивали покупку, там оказывался саван.

«Дикие звери моего могущества» — так называл янычар султан Мехмед II. Сказано это было достаточно точно. Именно на их кривых саблях зиждилась власть султанов. И эти же сабли вспарывали султанам животы и отрезали им головы.

Кто же были они, янычары, этот чудовищный гибрид телохранителей и убийц? Каждый год эмиссары турецкого султана отбирали у родителей-христиан тысячу мальчиков. Их воспитывали, обучали военному делу и обращали в ислам. Так они становились янычарами, людьми без родины, без близких, чуждыми и враждебными всему миру.

Им было нечего терять, кроме жизни, которой они не дорожили. Их слепая храбрость и безотчетная ярость были опорой трона. Но султаны не напрасно не доверяли им и боялись их. Именно поэтому в резиденции султанов в столице янычарам не разрешалось иметь при себе иного оружия, кроме тесака. Но и вооруженные тесаками, они представляли собой силу, игнорировать которую было недальновидно, а недооценивать — опасно.

Подобно своим римским собратьям — преторианцам, янычары ввели обычай непременного «бакшиша», или дани, которой облагался каждый новый султан. Это было своего рода требование «отступного» за то, чтобы янычары не противились его вступлению на престол. Когда Селим II, став султаном, попытался отменить этот обычай, янычары предупредили его:

— Султан, мы встретимся с тобой возле телеги с сеном.

Смысл этой угрозы стал понятен через несколько дней, когда Селим торжественно вступал в свою столицу. Процессия уже прошла городские ворота, как вдруг янычары, сопровождавшие султана, стали, остановив все движение.

— Что случилось? — волновались визири и улемы.

— Поперек дороги стоит телега с сеном, — отвечали янычары.


Закрытые страницы истории

Янычары убивали своих султанов так же легко, как и их врагов. «Дикие звери моего могущества» — так называл их Мехмед II.

Именно на их кривых саблях зиждилась власть султанов. И эти же сабли вспарывали султанам животы и отрезали им головы


Когда некоторые из сановников султана попытались уговаривать янычар и даже угрожать им, те, чтобы не вступать в долгую дискуссию, пустили в ход свои сабли и перебили их. «Телега с сеном» продолжала преграждать путь султана, пока он не согласился выплатить янычарам требуемую дань. Тогда замолкшая было военная музыка зазвучала снова и процессия двинулась дальше к воротам дворца.

Не всякому султану, вызвавшему неудовольствие своих янычар, удавалось, однако, отделаться так дешево. Селим III, например, поплатился за это жизнью. Он был свергнут и убит янычарами. Подобная участь ждала каждого, кто попытался бы хоть в чем-нибудь ограничить своих стражей.

В 1806 году, еще при жизни Селима III, Стамбул превратился в арену ожесточенных боев: янычары пытались взять приступом дворец своего повелителя.

Через двадцать лет столица Османской империи снова оказалась во власти разъяренных янычар. Но на этот раз удача изменила им. Спасаясь от картечи верных султану войск, они пытались было укрыться в казармах. Но здесь их настиг пожар. Те же, кто уцелел от пушек и огня и сдался на милость победителя, были повешены. Так в пеньковой петле был задушен наконец пятисотлетний страх, в котором янычары держали своих повелителей.

Роль мамлюков в судьбе египетских халифов настолько напоминает роль янычар, что история одних кажется повторением истории других. Подобно янычарам, мамлюки возводили на трон одних халифов и свергали других, основывали династии и истребляли их, пока сами в конце концов не были почти все истреблены халифами, а могущественное братство мамлюков не перестало существовать.

Такая же участь постигла и стрельцов, временами готовых превратиться в своего рода московских янычар. После массовых и жестоких казней стрелецкие войска были расформированы Петром I и сошли со страниц истории. Их место заняли гвардейские полки. Но и гвардейцы участвовали в дворцовых переворотах, свергали одних императоров и провозглашали других.

Глухой ночью 9 ноября 1740 года гвардейские офицеры и солдаты явились во дворец регента Бирона. Напуганного, полураздетого, закутанного в одеяла Бирона унесли в караульное помещение. Волею гвардии регентство кончилось. Правительницей при малолетнем императоре Иване Антоновиче стала принцесса брауншвейгская Анна Леопольдовна.

Прошел всего год, и такой же ноябрьской ночью, внезапно проснувшись, она с ужасом увидела в своей спальне людей в гвардейских мундирах. На этот раз они пришли, чтобы свергнуть ее… А наутро петербургские обыватели читали манифест, который начинался словами: «Божею милостью мы, Елисавет Первая, императрица и самодержица всероссийская, объявляем во всенародное известие…»

При таком чередовании событий естественным и закономерным было то, что среди военной дворянской молодежи нашлись люди, вознамерившиеся в свою очередь свергнуть Елизавету и возвести на престол заключенного ею в крепость Ивана Антоновича.

Понятно и то сложное чувство признательности и страха, которое должна была испытывать сама императрица по отношению к тем, кто возвел ее на престол. Как-то запившего гренадера собственной ее величества роты начальство имело неосторожность посадить под арест. На следующий день рота объявила императрице бойкот — ни один человек не явился во дворец. Елизавета поняла предупреждение. Она «немедленно и очень любезно приказала освободить арестованного и простила его». Как писал по поводу этого случая один из иностранных послов, «замечательное поведение гренадеров должно вызвать на размышление».

Нетрудно догадаться, какого рода были эти размышления, которым предавалась не только Елизавета, но и правители, последовавшие за ней. Предчувствуя в гвардейцах будущих своих убийц, Петр III называл их янычарами, повторяя, что они весьма опасны для правительства. Он попытался даже частично расформировать их. Но это только ускорило события.

Екатерина II, стоявшая за спиной этого переворота, всю жизнь сама опасалась его повторения. Но цикл замкнулся не на ней, а на ее сыне, Павле. Бледный, в длинной ночной рубашке, стоял он в спальне перед своими убийцами.


Закрытые страницы истории

Гвардейцы — преображенцы, семеновцы, измайловцы — опора российских императоров или угроза их жизни?

Гвардейцы участвовали в дворцовых переворотах, свергали одних императоров и провозглашали других


Тем же тревогам и страхам был подвержен и последний российский император. По словам современника, «ни Семеновский полк, ни даже конвои царя не гарантировали ему полного покоя в Царском Селе. Пришлось Учредить из бывшего „сводногвардейского“ полка особый полк, чисто преторианского характера, который и несет теперь охрану царской семьи, одариваемый, задабриваемый, сделавшийся не только свидетелем великолепия и пышности царской жизни, но и ее изнанки… Еще больше, чем от внешней охраны, стала зависеть судьба Николая и его семьи от охраны тайной». Император, писал тот же автор, «чувствует свою зависимость от охранников и будет чувствовать ее до конца жизни».

Заигрывая со своими охранниками, которых, как и его предшественники, в глубине души он не мог не бояться, царь по всякому поводу одаривал их, ласково беседовал с нижними чинами и даже устраивал для них демократические чаепития с баранками и собственным участием.

А в то время, когда он совершал все эти действия, в его апартаментах глубоко под землей втайне сооружалось бронированное убежище. Это была мера на случай внезапного дворцового переворота. За стальными дверями и бетонированными стенами император надеялся укрыться от очередных убийц — кто знает, может быть, в мундирах своей же охраны.

Лишь до того дня и часа, пока охрана была верна ему, мог он рассчитывать на личную свою безопасность перед лицом событий, которые сотрясали страну. По свидетельству А. И. Гучкова, когда началась февральская революция, ни одно из сообщений не поразило царя так, как весть о переходе его личного конвоя на сторону восставших. Теперь он был открыт, обнажен и беззащитен перед лицом враждебного ему мира. Через несколько часов после этого известия Николай II подписал отречение. Так странно бывает видеть порой, как прошлое неслышной, крадущейся походкой приходит в настоящее. Оно приходит, не сняв украшенного галунами камзола, в котором могли расхаживать при дворе Карла Великого или Вильгельма Завоевателя. Почему швейцаров, тех, что стоят сегодня у входа в отели и рестораны, распахивая двери перед посетителями, называют так? Имеет ли их должность какое-либо отношение к Швейцарии? Оказывается, самое прямое.

Когда-то именно швейцарцы считались самыми стойкими, самыми надежными телохранителями. В 1527 году, когда в Рим вторглись войска Карла V, вся швейцарская стража Ватикана, до последнего солдата, погибла, прикрывая собой бегство папы Климента VII. Ценя их за верность, многие государи стремились набирать свою стражу именно из швейцарцев. Так слово «швейцарец», или «швейцар», стало синонимом «телохранителя», или «стражника», пока в конце концов не обрело того смысла, который мы знаем за ним сейчас.

По прошествии многих лет жестокая школа заговоров и покушений заставила телохранителей расстаться с мундирами и позументами. Облаченные в обычные костюмы и банальные шляпы, сегодня они стараются, наоборот, быть как можно незаметнее.

В качестве главной задачи американской секретной службы официально значится «охрана личности президента Соединенных Штатов и членов его семьи». Агенты охраны неотступно следуют за президентом повсюду, куда бы он ни направлялся. История секретной службы США знает случай, когда один из президентов, будучи намерен конфиденциально посетить свою возлюбленную, просил на это время снять охрану. Агентам пришлось пуститься на различные хитрости и уловки, чтобы не быть замеченными своим подопечным.

О том, к каким ухищрениям приходится прибегать порой американской секретной службе, говорит следующий малоизвестный эпизод. Однажды президент Эйзенхауэр решил поиграть в гольф. По пути от машины к площадке для игры его оберегали специальные люди, прятавшиеся в кустах, мимо которых он должен был проходить. Другие, одетые в костюмы для игры в гольф, прогуливались в это время по дорожке, держа в руках расстегнутые спортивные сумки. В сумках вместо клюшек лежали скорострельные винтовки, поставленные на боевой взвод. Еще одна группа агентов сидела в это время в стоявшей тут же машине, на заднем сиденье которой был установлен пулемет.

Я не верю никому, я верю только в то, что все люди — мерзавцы.

Александр I

Кому верить? Боспорский царь Левкон I, «узнав, что многие из его друзей и граждан составили против него заговор, созвал всех иноземных купцов и попросил у них взаймы все деньги, сколько у кого было, говоря, что ему выдают врагов. Когда же купцы с полной готовностью одолжили деньги, он собрал их в свой дворец, открыл составленный гражданами заговор и попросил купцов быть его телохранителями, так как они получат свои деньги, только если спасут его. И действительно, купцы, желая спасти свои деньги, вооружились и сделались: одни — его телохранителями, другие — стражами дворца. Тогда Левкон при помощи их и наиболее преданных ему друзей схватил и перебил участников заговора, упрочил за собой власть и отдал купцам деньги».

Так повествует об этом эпизоде римский историк Полиен в своих «Военных хитростях». Но почему описанную хитрость правителя он решил отнести к числу «военных»? Разве отношения между правителем и его подданными таковы, что в них следует видеть своего рода военные действия? Такая точка зрения имеет свою логику.

Враждебный и безжалостный мир окружает правителя. В мире этом нет ни проблеска, ни надежды. И тысячу раз прав был боспорский царь Левкон, призвавший на помощь иностранцев. Они были верны ему потому, что сами были одиноки в этой чужой для них стране. Только те, кто так же безысходно одинок, как и сам правитель, могут по-настоящему быть верны ему.

Не потому ли многие правители предпочитали, чтобы их охраняли иностранцы? Арабские халифы из династии Аббасидов покупали для этой цели юношей-тюрок. Так же действовали и египетские правители из династии Фатимидов. Их дворцовая стража состояла из десяти тысяч иностранных наемников. Византийский император Юстиниан I тоже не доверял соотечественникам охрану своей особы. Это делали специально завербованные для этой цели телохранители-армяне. А Александр Македонский больше верил персам, которых только что покорил, чем своим боевым соратникам. Именно персидская стража охраняла этого греческого завоевателя.

Может показаться странным, что правители готовы были скорее доверить свою жизнь вчерашним врагам, чем своим соотечественникам. Подобно Александру Македонскому, римский император Констанций II без малейших колебаний пополнил свою личную охрану пленными франками. А мнительного, подозревавшего всех Калигулу охраняла стража из батавов, одного из покоренных германских племен. И если Юлия Цезаря окружали испанские телохранители, то испанских королей в свою очередь охраняла стража из бургундцев и немцев. В то же время напрасно стали бы мы искать тех же бургундцев, подданных французского короля, в его страже. Мы увидели бы там иностранцев, навербованных за пределами Франции: немцев, швейцарцев и шотландцев. Кстати, известный роман Вальтера Скотта «Квентин Дорвард» посвящен одному из таких шотландцев, состоявших в личной охране французского короля.

Не были исключением и российские правители. Из ливонцев набирал своих телохранителей Борис Годунов. Анна Ивановна, чувствуя, как шатается ее трон, поспешила сформировать особый полк, в котором офицерами были ливонцы и другие иностранцы, а личный состав набирался на Украине. Не доверяя соотечественникам, Петр III тоже искал спасения у иностранцев. Личную охрану императора составляли полторы тысячи голштинцев.

Вскоре после событий на Сенатской площади, в 1828 году, был сформирован специальный полуэскадрон «из высших представителей кавказских горцев» и крымских татар. Именно им Николай I доверил охрану своей резиденции. Характерно, что все они, за редким исключением, совершенно не знали русского языка. Возможно ли было найти стражников более надежных и настолько не связанных ни с кем и ни с чем в той среде, где они служили?! В силу самой своей этнической чуждости они должны были стоять вне всяких заговоров и интриг, быть неподвластны любой агитации или политическому влиянию. И хотя это было действительно так, те, кто создавал в свое время эту иноязычную охрану, все же обманулись в своих ожиданиях. По словам одного из историков, горцы «собственного его императорского величества конвоя» не всегда «оправдывали надежды своего начальства», а нередко проявляли даже «неблагодарность». Неблагодарность эта выражалась в том, что некоторые из них благополучному существованию в стенах царского дворца предпочитали полную опасностей и лишений жизнь на Кавказе, среди так называемых немирных горцев. Из Петербурга, от сладкой и сытой жизни, к товарищам по борьбе за свободу бежали кабардинский корнет Атажукин, корнет Кади-Чагаров, следом за ними корнет Койшероков-третий и другие. Взволнованный, встревоженный и растерянный шеф жандармов Бенкендорф обратился к горцам с речью, призывая их «смыть это пятно усугублением рвения своего к службе и непоколебимостью преданности его императорскому величеству».

Охрана русского царя не могла быть полностью доверена русским. Но зато русские охраняли китайского императора — ив этом была известная логика. «Охранный полк из русских, прославляющих верность», был сформирован под Пекином еще в 1330 году, за три века до того, как первый русский посол пересек границу Китая. Составляли его добровольцы, которых специально вербовали в русских землях эмиссары китайского императора.

Кто убьет тирана или вождя олигархии или тот, кто ниспровергнет олигархию, получит от города талант серебра в тот же день или на следующий, а народ должен поставить ему бронзовую статую…

Закон против тирании. Илион, 270 г. до н. э.

В свой последний час. Традиция политических убийств восходит, надо думать, к самому отдаленному прошлому. К тому времени, когда убийство правителя представлялось вполне законным актом, знаменовавшим завершение срока, отведенного ему для царствования. Этнографы застали этот обычай и в нашем веке у некоторых из африканских племен.

У племен джукун, в Центральной Нигерии, вождь избирался на семь лет. Нового владыку торжественно купали в священном водоеме, заворачивали в накидку из шкурок белого кролика, сажали на белого коня и таким образом доставляли во дворец. Когда же истекало семь лет, жрец вместе со старейшинами, прищелкивая пальцами, ночью приходил к спящему вождю. Приходил, чтобы задушить его, а на следующий день начать избрание нового.

Известны модификации этого обычая. У другого африканского племени после избрания вождь участвовал в следующем ритуале: опустив руку в сосуд из сушеной тыквы, он должен был вынуть из него столько камешков, сколько может удержать в руке. Если он захватывал слишком много, он не мог вытащить руку — горлышко у сосуда узкое. Если же слишком мало, тем хуже для него: количеству вынутых камешков соответствовало число лет, которые он должен был находиться у власти. Когда срок этот истекал, подданные почтительно душили его, подобно тому как это делалось с бесчисленной вереницей его предшественников. И новый правитель, побледнев от волнения, засовывал руку в сухую тыкву, стараясь захватить как можно больше гладких черных камешков.

В Европе память о такой традиции была жива еще во времена Рима. Она сохранилась в форме жестокой игры, очень популярной среди легионеров. Внешне игра напоминала современную игру в кости. В зависимости от того, как падали кости, игроки передвигали свои фишки на доске, где было изображено «дерево жизни». Тот, кто выигрывал, на один день становился «царем» — его облачали в багряницу, ему оказывали все знаки почтения как царю, становились перед ним на колени, исполняли любое его желание. Но когда истекал последний отведенный ему час, его убивали.

Наблюдая судьбу правителей, иногда можно подумать, что каждый из них участвовал когда-то в этой страшной игре. Только забыл или боится вспоминать о своем сроке и вот суетится, пугается сам и пугает других, не ведая, что отсчитаны последние из отведенных ему секунд.

Можно с уверенностью утверждать, что едва ли был в истории крупный правитель, которому было бы неведомо ожидание насильственной смерти.

…Завершив свой обычный день, султан Осман II удалился в гарем. Он шел по крытой галерее дворца, сопровождаемый всевозможными знаками повиновения и покорности. Ничто не могло подсказать ему, что не позже чем через час он совершит обратный путь окровавленный и избитый, подгоняемый остриями сабель своих янычар. И тщетно будет он взывать к их милосердию и называть отцами тех, кто годился ему в дети:

— Простите меня, — твердил он, поворачивая в разные стороны свое окровавленное лицо, — простите меня, если я обижал вас! Я был падишахом, а теперь я ничто!

Так причитал он и заламывал руки, пока это не надоело кому-то из янычар и бывший султан не захлебнулся в темной крови и собственном крике.

И таким же последним криком сквозь века отозвались ему другие правители — зарезанные, отравленные, задушенные в постелях.

«…Когда Калигула оглянулся, — пишет Светоний, — он ударом разрубил ему челюсть. Когда он упал и, корчась, стал кричать, что он еще жив, остальные заговорщики покончили с ним тридцатью ударами».

Этот слепой ужас последних минут, когда правитель успевает осознать неотвратимость того, что должно произойти, и почувствовать свое бессилие под руками убийц!

«Когда Цезарь сел, заговорщики, как бы оказывая ему внимание, окружили его толпой… — так описывает его последние минуты римский историк, — и в то же мгновение он получил рану сзади, несколько ниже глотки, от одного из Каск. Схватив руку Каска, Цезарь пронзил ее стальным грифелем и хотел было вскочить, но второй удар остановил его; тут, видя отовсюду направленные на себя кинжалы, он окутал голову тогой. Так был он пронзен двадцатью тремя ударами и только при первом издал стон…» Этот кровавый свиток испещрен именами правителей и их убийц. Среди последних чаще всего — имена ближайших друзей, сыновей или возлюбленных. Когда император Домициан мирно беседовал с посетителем, тот вдруг нанес ему удар кинжалом. Домициан метнулся, чтобы схватить заблаговременно спрятанный кинжал, но в руке у него оказались только пустые ножны. Он бросился к дверям, минуту назад открытым, но все они были заперты. Он стал звать стражу, но ни один человек не явился на его крик. Безоружный, какое-то время он боролся на полу со своим убийцей, пытаясь отнять у него кинжал и хватаясь руками за лезвие. Потом израненными, непослушными уже пальцами стал было вырывать ему глаза, но тут подоспели остальные заговорщики, и семью кинжалами он был 1 пригвожден к полу.

Редкостью было, когда кто-нибудь из римских императоров умирал своей смертью. От рук убийц пали Юлий Цезарь, Калигула, убиты были Домициан и Нерон. Ворота в императорский дворец были преддверием склепа.

Была ли в Риме профессия более опасная, чем «профессия» императора. Убедительнее, чем любые сентенции, на вопрос этот может ответить список императоров, сменявших друг друга на протяжении менее чем ста лет.

193 год — император Пертинакс убит своей охраной. Насадив его голову на пику, убийцы торжественно прошли по Риму

193 год — император Юлиан казнен

212 год — император Гета убит своим братом

217 год — император Каракалла умерщвлен наемным убийцей

218 год — император Макрин убит

222 год — император Элагабал убит своей охраной

235 год — император Александр Север убит во время сна своими телохранителями

238 год — император Максимин убит вместе со своим сыном

238 год — император Бальбин убит

244 год — император Гордиан III отравлен

249 год — император Филипп Араб убит

253 год — император Требониан Галл убит

253 год — император Эмилиан убит

268 год — император Галлией убит стрелой одним из своих приближенных. Во время его правления 19 человек провозглашали себя императорами в различных частях империи. Все они были убиты

275 год — император Аврелиан убит заговорщиками

276 год — император Тацит убит — по некоторым сообщениям, солдатами

282 год — император Проб зарублен своими же солдатами; он имел неосторожность сказать после одержанной победы, что установление всеобщего мира избавит его от необходимости содержать постоянную армию

284 год — император Нумериан тайно убит

285 год — император Карин убит одним из своих офицеров.

Сколь же велика, сколь неодолима должна была быть жажда власти, побуждавшая каждого из них стремиться к этой гибельной вершине и карабкаться на нее! И все только для того, чтобы через год, полгода или даже месяц оказаться убитым, отравленным или задушенным во время сна. Кто из них, памятуя участь своих предшественников, мог надеяться избежать этой общей судьбы? То недолгое время, которое каждому удавалось продержаться на вершине, не было ни временем торжества, ни временем радости. При всей внешней помпезности это была жизнь на краю пропасти. Под пурпурной тогой или горностаевой мантией билось сердце затравленного, загнанного зверя. Отчаяние и ужас травимого заключались в том, что он не мог знать, когда и откуда последует удар. Лицо убийцы открывалось ему только в самое последнее мгновение.

Восемь покушений было совершено на французского короля Генриха IV, прежде чем очередному убийце удалось на узкой улочке вскочить на подножку королевского экипажа и дважды погрузить стилет в грудь короля. Смерть освободила короля от страха, который многие годы неотступно преследовал его. Годы, когда в каждом человеке, приближавшемся к нему, он мог ожидать убийцу, а в каждом блюде, поданном на стол, найти яд.

В отличие от Генриха IV другой французский король, Луи Филипп, совершенно точно знал дату намеченного покушения на него. Им было получено несколько анонимных писем, которые называли этот день — 28 июля. А в отеле «Савой» под той же датой оказалось записано его имя с мрачной пометкой — «почил с миром». Луи Филипп был достаточно искушен в политике и наслышан о политических убийствах, чтобы понимать, насколько это серьезно.

Накануне рокового дня, откладывая решение некоторых государственных вопросов на 29-е, он заметил:

— Я займусь этим тогда. Если, конечно, не буду убит завтра.

Было ли это проявлением храбрости или веры в судьбу, но он не стал ни прятаться, ни скрываться от тех, кто собирался убить его. Возможно, впрочем, он понимал бесполезность этого.

В день, назначенный для его убийства, в половине одиннадцатого утра, окруженный своими маршалами и высшими сановниками, Луи Филипп с небывалой пышностью выехал из ворот своего дворца навстречу судьбе. Он следовал верхом, открыто, во главе торжественной кавалькады, которая каждую секунду могла превратиться в траурное шествие. Почти все сопровождавшие короля знали об ожидаемом покушении. Страшное напряжение нарастало, пока не разрядилось оглушительным грохотом.

Судьба или случай спасли короля. Он остался жив, возвышаясь среди поверженных и окровавленных тел. Подняв голову, король смотрел на окутанное дымом окно, откуда секунду назад глянула на него смерть. Она имела облик 25 винтовочных стволов, соединенных вместе и нацеленных прямо на него.

Если рассмотреть историю политических заговоров и попыток убийства государственных деятелей, можно заметить одно странное обстоятельство. Это какое-то глухое сопротивление, необъяснимое сцепление случайностей, словно оберегающих жизнь людей, облеченных высшей властью. Можно подумать, история не желала расставаться с ними раньше ей одной известного срока.

Это и уже упоминавшийся Луи Филипп — единственный оставшийся невредимым среди четырех десятков раненых и убитых, поверженных вокруг него.

Это и Наполеон Бонапарт. Для его убийства была изобретена адская машина — кошмар, преследовавший всех последующих правителей. Если бы она не взорвалась в руках своего создателя, парижского рабочего Шевалье, и первый консул Наполеон Бонапарт был бы убит, история никогда не знала бы императора, носившего это имя.

И еще один взрыв, который должен был унести жизнь будущего императора. 24 декабря 1800 года повозка, набитая порохом, гранатами и бомбами, поджидала карету первого консула на углу улицы Ришелье по пути его следования из дворца в Оперу. Время взрыва было рассчитано до секунды. И снова случай простер свою охраняющую руку. Нужно же было случиться, чтобы именно в тот день кучер Наполеона выпил за обедом несколько больше обычного, хлыст его чаще взлетал над спинами рысаков и карета проскочила перекресток чуть быстрее, чем всегда. Правда, взрыв, последовавший через мгновение, едва не перевернул ее. Шестьдесят прохожих было убито и ранено, окрестные дома и лавки сильно разрушены. Но сам Наполеон снова остался цел и невредим.

Так же невредим остался он, когда однажды во время военного смотра к нему приблизился студент, вооруженный кинжалом, с твердым намерением убить императора. Или еще раньше, когда в театре четверо убийц, вооруженных кинжалами, пробрались почти к самой ложе, где в то время находился он.

Сын императора, Наполеон II, тоже пережил попытки убить его, и столь же тщетные. Когда он въезжал во двор Оперы, в него были брошены одна за другой две бомбы. Сто шестьдесят человек оказались раненными или убитыми на месте. Сам же он отделался пробитой шляпой.

В обстановке беспрерывных покушений жил и российский император Александр II, и точно так же не раз смерть, казалось, обходила его.

Первый выстрел прозвучал в апреле 1866 года, в четвертом часу пополудни, когда, выйдя из Летнего сада, царь садился в коляску. Стрелял двадцатишестилетний Дмитрий Каракозов. И снова между стрелявшими и тем, в кого стреляли, встал случай. На этот раз он принял облик мещанина Комиссарова. В последнюю секунду тот толкнул стрелявшего под локоть, и пуля, предназначенная царю, пролетела мимо.

«Гулял с Марусей и Колей в Летнем саду… — записал Александр II в тот день в своем дневнике, — выстрелили из пистолета, мимо… Убийцу схватили… Общее участие. Я домой — в Казанский собор. Ура — вся гвардия в белом зале — имя Осип Комиссаров».

Второй выстрел раздался в Париже, в Булонском лесу, когда Александр проезжал через него вместе с французским императором. Хотя пуля снова прошла мимо, царь был так удручен происшедшим, что собирался прервать свой визит и немедленно вернуться в Россию. С большим трудом его удалось отговорить от столь поспешного бегства. Характерно, что на этот раз уже не было ни официальных восторгов, ни «ура» по поводу чудесного спасения. Восторги отступили на второй план. На первом плане во весь рост вставал страх.

В своем непрочном и мучительном существовании русский царь не был одинок. Выстрелы цареубийц беспрестанно раздавались в разных столицах Европы. Рабочий Гедель, а следом за ним доктор Нобилинг стреляли в германского императора. Газеты писали об испанском рабочем Оливе Монкаси, совершившем покушение на Альфонса XII, о поваре Пассанате, который бросился с ножом на итальянского короля. «Тяжелое время переживают государи всех стран, — писал современник, — с властью трудно расстаться, с неограниченной еще труднее».

Как-то апрельским утром, совершая обычную прогулку по площади у гвардейского штаба, Александр почему-то обратил внимание на господина высокого роста в чиновничьей фуражке. Он шел навстречу царю уверенно и спокойно, но царь почувствовал вдруг, что эти спокойствие и уверенность — ложны. Чутьем зверя, за которым охотятся, он ощутил опасность. Хотел позвать на помощь, но на какую-то долю секунды это показалось стыдно. Да и поздно было. Продолжая идти на него, человек каким-то механическим жестом вскинул руку. Раздался выстрел. И тогда император и самодержец всероссийский, царь польский, великий князь финляндский и прочая, и прочая, сделал то, что сделал бы на его месте всякий безоружный человек, — повернулся и побежал по панели, чувствуя, как сзади, казалось, прямо в спину, грохочут выстрелы. Запутавшись в шинели, он упал. Внезапно стало тихо. Когда император решился оглянуться назад, высокий человек в фуражке тоже лежал на панели, а вокруг него быстро собиралась толпа.

Не оглядываясь больше, царь быстрыми шагами пошел прочь. Подскочил пристав охраны, держа под козырек, что-то истово стал докладывать, мелко семеня на ходу. Какие-то военные, появившиеся неведомо откуда, тоже рапортовали о чем-то и ждали каких-то распоряжений. Все эти восклицания, суета, видимость какой-то деятельности там, где явно было бессилие самого царя и бессилие охраны, глухо раздражали его.

Через несколько дней в кабинет царя были доставлены показания того, кто хотел его убить. Им оказался Александр Соловьев, бывший студент, тридцати трех лет. Тогда сцена, пережитая царем, предстала перед ним еще раз. Теперь так, как она виделась глазами другого:

«Я не прошел еще ворот штаба, как, увидя государя в близком от меня расстоянии, схватил револьвер, впрочем, хотел было отказаться от исполнения моего намерения в тот день, но государь заметил движение моей руки, я понял это и, выхватив револьвер, выстрелил в его величество, находясь от него в 5—6 шагах; потом, преследуя его, я выстрелил в государя все заряды, почти не целясь. Народ погнался за мной, и, когда меня задержали, я раскусил орех с ядом, который положил себе в рот, идя на— 1 встречу государю».

По словам П. А. Кропоткина, Александр II, несмотря на то что лично 1 не был трусом, «постоянно жил в страхе опасностей». Беспрерывно пребывая в ожидании покушения, царь выстрелил как-то даже в своего адъютанта. Только потому, что тот сделал резкое движение и Александру показалось, что он хочет его убить. Настоятельно убеждая императора не покидать пределов своей резиденции, министр внутренних дел Лорис-Меликов писал ему: «Ищут террористов, они где-то близко, их скоро найдут… А пока государь не должен выезжать никуда».

Неограниченный и полновластный правитель обширнейшей империи 1 оказался в положении человека, вынужденного скрываться и прятаться, I быть пленником в собственном дворце.

Не каждый мог выдержать подобное напряжение. У Александра II состояние, в котором он пребывал, время от времени разрешалось бурным потоком слез.

Охота на него не прекращалась. Едва успели стихнуть выстрелы на I площади, как раздался взрыв на железной дороге. Царский поезд всего на несколько минут опередил это новое покушение. Следующий взрыв 1 раздался уже в самом дворце. В половине седьмого вечера, когда царь, чуть задержавшись, направлялся в столовую, каменные своды содрогнулись, свет погас, грохот и едкий дым заполнили коридоры дворца. Поднялась паника, по дворцовым переходам и лестницам метались обезумевшие от страха придворные дамы и свитские генералы. Как потом выяснилось, под караульным помещением, над которым находилась столовая царя, было взорвано несколько пудов динамита. И снова Александр остался невредим.

Казалось, царь был заговорен. Даже в роковой для него день 1 марта 1881 года, когда в карету его была брошена бомба и несколько человек, изуродованных взрывом, корчились на земле, а рядом валялся дымившийся остов кареты, царь опять, в который раз, остался без единой царапины. Но на этот раз, вместо того чтобы быстро удалиться от опасного места, Александр, движимый каким-то неодолимым чувством, пожелал увидеть того, кто поднял на него руку. Это был молодой человек в осеннем пальто и шапке из выдры. Он смотрел на царя исподлобья и, казалось, не был ни растерян, ни обескуражен своей неудачей. Наоборот, он словно ждал чего-то и знал что-то, чего пока не могли знать другие. И только когда, отвечая на чей-то вопрос, царь сказал, что он, мол, слава богу, остался цел, стоявшие рядом расслышали, что цареубийца заметил хмуро:

— Не рано ли бога благодарить?

Смысл этих слов стал ясен через несколько секунд, когда раздался второй взрыв. Отброшенный взрывной волной к решетке канала, царь умирал в луже крови; в нескольких шагах от него, тоже окровавленный, лежал тот, кто наконец все-таки убил его.

Это был финал многолетней охоты и неотступных усилий, которые одно за другим кончались ничем. Причем многочисленные неудачи покушавшихся объяснялись не мерами, которые предпринимала охранная служба, а все теми же необъяснимыми сцеплениями случайных обстоятельств, всякий раз сводившими усилия покушавшихся на нет.

Биографии многих политических руководителей более близкого нам времени могли бы служить иллюстрацией все той же странной закономерности. Президент де Голль пережил, например, попытки убить его столь же многочисленные, сколь и тщетные. Направляясь в свое загородное имение под Парижем, генерал не мог знать, что всякий раз он проезжает место, отмеченное на карте террористов как место его убийства. Нити заговора вели в Люксембургский дворец, где помещается Сенат. Здесь, в одном из кабинетов дворца, прозвучал вопрос, ответить на который можно было только «да» или «нет»:

— Вы готовы к тому, чтобы убить де Голля? В ответ прозвучало «да».

Груда песка на обочине шоссе представлялась террористам идеальным местом, где можно было заложить бомбу. Когда по парижским улицам проехал пикап, в кузове которого лежал баллон из-под пропана, мог ли кто подумать, что под его стальной оболочкой спрятано 45 килограммов взрывчатки? По расчетам, на месте взрыва должна была остаться воронка диаметром около 100 метров.

Глухой ночью бомба была заложена, а провод от нее протянут к электрической батарее, тщательно запрятанной в кустах. По сторонам шоссе были замаскированы машины, которые должны были увезти покушавшихся сразу, как только произойдет убийство.

Все было готово к тому, чтобы, нажав кнопку контакта, вместе с зарядом взорвать политическую картину, сложившуюся в стране.

Террористы учли и предусмотрели все, кроме одного — что один из них доверительно намекнет о готовящемся покушении своему приятелю, бывшему армейскому контрразведчику.

Настал день, намеченный для убийства. Заговорщики, расположившиеся на обочине шоссе, увидели огни приближающихся машин. За черным «ситроеном» президента, как всегда, шли две такие же машины, следом, с промежутком в 25 секунд, еще два автомобиля, один из которых был оборудован радиотелефоном. А над кортежем, тоже как обычно, огоньки полицейского вертолета.

Когда машина генерала поравнялась с местом, где была заложена бомба, раздался взрыв. Оранжевое пламя взметнулось над верхушками деревьев.

В то же мгновение шофер президента изо всех сил надавил на педаль газа. Машина рванулась вперед. Через секунду он оглянулся — президент и мадам де Голль, находившиеся на заднем сиденье, были невредимы.

Что же произошло? Вовремя предупрежденная служба безопасности! успела обезвредить бомбу. Но противная сторона тоже проявила неожиданную инициативу — в последний момент один из убийц решил добавить к бомбе канистру с напалмом. Она-то и взорвалась, когда машина президента была почти рядом.

Несколько месяцев спустя уже другая группа убийц начинает охоту за( машиной президента на улицах Парижа. Маршруты его передвижения по столице изучаются с хронометром в руках. Теперь план заключается в том, чтобы, сблизившись с машиной генерала, изрешетить ее автоматными и пулеметными очередями. В какой-то момент, казалось, это должно было произойти. Машина президента рядом. Убийца уже видит седой затылок де Голля и белую шляпку его жены. Он вскидывает автомат. Но в эту секунду генерал вдруг поворачивается и внимательно смотрит ему в лицо. Всего на какое-то мгновение убийца замешкался, но этого мгновения оказалось достаточно — другие машины заслонили президентский «ситроен», и он потерялся в этом потоке.

Неоднократно покушавшиеся были буквально на волосок от того, чтобы исполнить свой замысел, но всякий раз какой-то пустяк, случайность мешали им. Однажды, правда, им удалось наконец беспорядочно обстрелять машину президента, неожиданно оказавшуюся рядом, но и тут удача словно подловила их для того только, чтобы навести наконец полицию на след покушавшихся. Но они еще не подозревали об этом и продолжали свою охоту. Не надеясь больше на пулеметы, они решили использовать против «неубиваемого» президента ракетную установку…

Спустя какое-то время подготовкой убийства президента начинает заниматься новая группа. Теперь снайперы. Они собирались застрелить генерала, когда он будет подниматься по ступеням в Елисейский дворец.

Но основные надежды покушавшиеся по-прежнему возлагали на бомбу. Взрывчатка закладывается в гранитный вазон. На следующий день президент де Голль должен будет пройти мимо этого места. Один из присутствующих щелкнет фотоаппаратом — и через 10 секунд последует взрыв…

И снова какая-то мелочь, пустяк не дают покушению произойти. Всего за четыре года президент Франции пережил пятнадцать прямых попыток убить его.

В тщетности этих попыток можно увидеть нечто вроде заданности исторического сценария, словно не терпящего вмешательства, нарушающего ход драмы. Но напрасно было бы искать в этом какие-то начала добра и зла. Такой отсчет, присущий лишь человеку, чужд природе, чужд стихиям и времени. Не может быть поэтому ни нравственной оправданности, ни неоправданности того, что все то же необъяснимое сцепление обстоятельств столько раз отводило в сторону удар, который должен был бы уничтожить Гитлера. Известно около дюжины попыток убить его, но всякий раз смерть проходила рядом. Бомба, заложенная в зале, где он находился, взорвалась через 20 минут после того, как Гитлер неожиданно для всех вышел. В другом случае фюрер летел на самолете вместе с бомбой, часовой механизм которой отсчитал последние секунды, когда самолет находился высоко в воздухе. Но случайно не сработал детонатор.

Гитлер должен был бы быть убит в июле 1944 года в результате «заговора генералов». И это произошло бы, если бы одному из присутствовавших не пришло в голову переставить подальше стоявший рядом с Гитлером портфель, в котором находилась бомба. Несколько человек было убито. Другие ранены. Но сам он снова не пострадал.

Впрочем, многочисленные неудачи покушавшихся не несли тем, на кого они замышляли, ни успокоения, ни чувства безопасности. Более того, неудачи порождали новые попытки, и, казалось, этому не будет конца. Диктаторы, президенты, наследственные владыки — в этом плане участь их не составляла особых различий.

Тень покушений столь неотступно следовала за каждым шагом российских императоров, что, даже когда случались происшествия, не имевшие отношения к ним, они воспринимались как попытки очередного цареубийства. Когда в январе 1905 года во время торжественного салюта одно из орудий сделало боевой выстрел, от которого пострадало ближайшее окружение Николая II, все были уверены — это очередное покушение. Правда, потом выяснилось, что злого умысла в этом не было. Но страх не стал от этого меньше. Как-то, когда царю случилось плавать на своей яхте, Столыпин стал категорически настаивать, чтобы он какое-то время не возвращался в Петергоф, так как ожидалось покушение. Из этих же опасений царь целых шесть лет не смел переступить порога театра.

Императоры всходили на престол. Они старели, они умирали. Но над теми, кто покушался на них, — над всеми этими студентами, социалистами, метателями бомб — бессильны были, казалось, и возраст, и время. Юноши, поднимавшиеся на эшафот при Александре II, были тех же лет, что и те, которые потом готовили покушения на его сына. А когда десятилетия спустя другие молодые люди на тайных сходках договаривались об убийстве Николая II, казалось, это были их же одногодки и братья. В неуничтожимости этих молодых людей, беспрерывно умышлявших Цареубийство, было что-то, что делало борьбу против них безнадежной.

Страх перестал быть качеством благоприобретенным, это чувство стало врожденным, передававшимся по наследству вместе с властью. Николай I признавался в своих записках, что господствующим чувством, которое он испытывал в детстве, было чувство страха. Он не знал еще, чего именно следует бояться, поэтому боялся всего. Боялся наказания, боялся фейерверков, смертельно боялся пушечной пальбы. Как-то, услышав ружейный салют, он так испугался, что спрятался, и придворные долго не могли найти его. Позднее, будучи уже в годах, он так же панически боялся пожара. Едва увидев огонь или ощутив запах дыма, он бледнел и чувствовал сердцебиение. От кого из своих самодержавных предков унаследовал он это всеобъемлющее чувство страха? От своего отца, деда? Страх этот — чувство неведомой подстерегающей опасности — был знаком и Александру I, которому случалось отменять военные смотры из опасения получить на плацу выстрел в спину. И императрице Екатерине II, которой пришлось сослать в Сибирь унтер-офицера Оловянишникова вместе с двенадцатью гренадерами за то, что они «умышляли на ее жизнь». А еще раньше тот же страх не раз до краев наполнял сердце Петра I. Никакие годы не могли заставить его забыть те несколько минут, которые провел он, десятилетний мальчик, стоя на крыльце перед толпой разъяренных стрельцов. Это он, будущий герой Полтавы, победитель шведов, едва заслышав, что стрельцы умышляют на его жизнь, ночью, в чем был, верхом на коне спасается в ближний лес и прячется там, пока верные люди не находят его. «Злодеи наши Фетка Шакловитой с товарищами умышляли с иными ворами о убийстве над нашим и матери нашей здоровьем, и в том по розыску и с пытки винились», — писал Петр в одном из писем.

А о скольких попытках умертвить его нам неизвестно, о скольких покушениях знали лишь ближайшие люди из окружения Петра! «Если бы когда-нибудь случилось философу разбирать архив тайных дел его, — писал один из приближенных Петра I, — он вострепетал бы от ужаса, что соделывалось против сего монарха».

В галерее трагических фигур правителей и владык среди людей, облаченных в императорские мантии, сюртуки государственных деятелей или мундиры диктаторов, не сразу можно заметить человека среднего роста в треугольной шляпе, в форме одного из голштинских полков. Это российский император Павел. У него суетливые движения, в которых нет ничего царственного, мелкие черты лица, которым он постоянно, но безуспешно пытается придать выражение властности. Он чувствует себя как актер, которого вытолкнули вдруг на сцену и заставили играть в чужой и ненавистной ему пьесе. В пьесе, где последний акт венчает непременное убийство.

Естественный для правителя страх насильственной смерти усиливался у Павла предчувствием того конца, который в действительности постиг его. По словам французского дипломата тех лет, «история всех царей, низложенных с престола или убитых, была для него мыслью, неотступно преследовавшей его и ни на минуту не покидавшей его. Эти воспоминания, возвращавшиеся, словно привидение, которое беспрестанно преследовало его, сбивали его ум и затмевали его разум… Печальная судьба его отца пугала его, он постоянно думал о ней, это была его господствующая мысль».

Страх, говорят, плохой советчик. Тем не менее именно страх был советчиком многих властителей. Как точно заметил о них Е. В. Тарле, 0 ни «жестоки от собственной трусости, т. е. злы самой беспощадной злостью». Чем сильнее опасения правителя за свою власть, тем свирепее его кары и многочисленнее казни. Как отразились тревоги и страхи императора Павла на жизни его подданных? «Все те, кто принадлежали ко двору или появлялись перед императором, — писал современник, — находились в состоянии постоянного страха. Никто не был уверен, будет ли он на своем месте к концу дня. Ложась спать, не знали, не явится ли ночью какой-нибудь фельдъегерь, чтобы посадить вас в кибитку».

Подданным тоже было страшно.

Но то, что чувствовали они, было лишь тенью того страха, в котором пребывал император.

Неудивительно, что не каждый мог выдержать этот беспрестанный, неизбывный, растянутый на долгие годы страх.

Однажды, когда французский король Карл VI следовал куда-то в сопровождении своей стражи, один из пажей выронил копье. Услышав звон оружия, король, доведенный до предела беспрерывным ожиданием покушения, дико закричал и, выхватив меч, принялся рубить налево и направо. Прежде чем телохранителям удалось почтительно скрутить своего повелителя, впавшего в буйное помешательство, несколько человек было убито и ранено.

Можно считать, однако, что подданным Карла VI, прозванного Безумным, повезло. Состояние их короля было столь очевидно, что на какое-то время он был отстранен от исполнения своих высоких обязанностей. Но каково было подданным, когда безумие правителя, порожденное страхом, принимало иные, более скрытые формы? Таким тайным безумием был отмечен, например, император Домициан, который, по словам Светония, стал жестоким от страха. Это он приказал убить одного из своих братьев только потому, что глашатай оговорился и провозгласил того избранным не в консулы, а в императоры.

Как постоянный страх за свою жизнь порождает жестокость, видно на примере императора Августа, преемника Цезаря. Длинный список умышлявших на его жизнь приводит Светоний. То были заговоры молодого Лепида, затем Варрона Мурены и Фанния Цепиона, далее Марка Эгнация, потом Плавтия Руфа и Луция Павла, женатого на внучке Августа, сверх того, Луция Авдасия, осужденного за подделку завещаний… Как-то убийца со стилетом в руке ждал императора при выходе из театра. В другой раз один из заговорщиков собирался заколоть Августа ритуальным ножом во время жертвоприношения. Убийцам удавалось пробраться. Даже в спальню императора. Пребывая в состоянии постоянного страха, обезумев от беспрерывного ожидания покушений, Август начал видеть убийц даже там, где их не было. Когда претор Квинт Галлий явился к нему для обычного приветствия, Августу показалось, что одежда его как-то подозрительно оттопыривается. Решив, что пришедший прячет меч, Август крикнул стражу. Оказалось, что претор не покушался на жизнь императора, под одеждой у него были всего-навсего таблички, на которых он писал. Но, словно стыдясь свидетеля своего страха, Август приказал пытать и убить его. В последнюю секунду он распорядился задержать казнь ровно на столько времени, сколько потребовалось ему, чтобы собственноручно выколоть претору глаза.

Страх насильственной смерти способен вызвать у правителя своего рода заместительный синдром поиска и убийства «врагов». Занятие это — убивать других, чтобы притупить собственный страх смерти, — подобно потреблению наркотиков: чтобы получить должный успокоительный эффект, дозу приходится постоянно увеличивать. Не исключено, что именно таков был психологический механизм патологической жестокости Гитлера, постоянно опасавшегося за свою жизнь. В Мюнхене, в самом начале своего восхождения к власти, он не расставался с увесистой плетью с набалдашником, с которой появлялся во всех общественных местах. Плеть была не столько оружием самозащиты, сколько символом той постоянной тревоги, в которой пребывал он и от которой не избавился и впоследствии. И этот символ также остался при нем. Скрыто закрепленная на специальном держателе, плеть постоянно находилась в личном автомобиле фюрера. Таким же символом беспрестанного страха перед физическим насилием был заряженный пистолет системы «вальтер», с которым до последнего своего часа не расставался Гитлер. «Я могу быть устранен каждую минуту», — признался он как-то одному из своих приближенных. Этот параноидальный страх, этот эмоциональный ад, в котором пребывал тот или иной правитель, отбрасывал свою проекцию во внешний мир, материализуясь в тупиках застенков, в глухих дверях тайных судилищ и трибуналов, в колючей проволоке концентрационных лагерей. Быть отравленным, быть убитым — это лишь одна из многих опасностей, подстерегающих любого правителя. А ведь существует еще опасность быть скомпрометированным, опасность оказаться в постыдной и тайной власти у шантажистов, которые неотступно следят за каждым шагом, каждым словом, сказанным политическим деятелем. Но самой большой опасностью остается, конечно, утрата власти. Вот почему профессия правителя связана с не меньшим риском, чем, скажем, профессия минера, который может подорваться равно как на первой, так и на двухтысячной мине.

Платить страхом за власть приходится, однако, не только носителям корон и диктаторам. Не случайно Дж. Кеннеди из великого множества качеств, необходимых правителю, выделял одно — храбрость. Традиция политических убийств в полной мере унаследована парламентско-демократической системой правления. Об этом можно было догадаться уже на самой заре ее, проследив судьбу первых президентов Национального конвента, рожденного французской революцией. Из 76 президентов:

были гильотинированы — 18

покончили самоубийством — 3

сосланы — 8

объявлены вне закона — 22

заключены в тюрьму — 6

помешались — 4

Итого: шестьдесят один человек из семидесяти шести!

Страх, таившийся прежде у подножия тронов, переселился теперь в президентские дворцы и кабинеты премьер-министров. Можно было бы привести целый список покушений и политических убийств, происшедших только за последние годы. Но даже когда демократически избранному правителю в конце своего срока удается живым покинуть отведенную ему резиденцию, то это совсем не значит, что не было попыток убить его.

Целой серией убийств президентов и попыток убить их отмечена история Соединенных Штатов. В 1865 году рука убийцы прервала жизнь Линкольна. В 1901 году был убит президент У. Мак-Кинли. Еще через двенадцать лет получил пулю в грудь Т. Рузвельт. В 1933 году было произведено пять выстрелов в Ф. Рузвельта. Сменивший его Г. Трумэн был разбужен однажды грохотом выстрелов. Убийцы проникли в его резиденцию и вступили в перестрелку с охраной. Несколько человек было убито.

Ряд покушений был произведен и на Дж. Кеннеди. Трагическая гибель президента явилась лишь последним звеном в ряду последовательных попыток умертвить его.

Так, 11 декабря 1960 года в 9 часов 50 минут утра некто Ричард Павлик остановил свою машину, груженную динамитом, вблизи дома, где находился Дж. Кеннеди. В тот момент, когда президент, выйдя из подъезда, должен был садиться в свою машину, Павлик собирался дать полный газ и врезаться в президентский лимузин. Как установили позднее лица, занимавшиеся расследованием этого инцидента, взрыв должен был уничтожить все вокруг.

Тот день не стал днем смерти Дж. Кеннеди только потому, что его вышли провожать его дети.

— Я не хотел причинять вреда детям, — заявил Ричард Павлик во время допроса. — Я решил убить его в церкви или где-нибудь еще.

Он был из числа сентиментальных убийц.

Жизнь преемников убитого президента не была жизнью более спокойной или безопасной. Только в течение 1967 года шесть человек пытались проникнуть в Белый дом с целью убить Л. Джонсона. Ежегодно на имя президента приходило 10—12 тысяч писем с угрозами убить его.

Когда срок президентства Л. Джонсона кончился, жена его призналась репортерам:

— Все последние годы я жила под страхом, что с Линдоном случится что-то плохое… После нашего переезда в Белый дом я не спала почти ни одной ночи.

Линдон Джонсон был далеко не самым непопулярным президентом своей страны.

В годы, когда в Белом доме был Дж. Форд, охота на главу государства продолжалась. Несколько раз в него стреляли, было предпринято две попытки напасть на резиденцию президента с воздуха, после чего секретная служба вооружила охрану Белого дома ракетами «земля — воздух» с инфракрасным устройством самонаведения. Чтобы сделать невозможным вторжение в Белый дом, если бы убийцам пришло в голову воспользоваться танками, были смонтированы новые ворота из сверхпрочной стали. Это сооружение обошлось почти в миллион долларов.

Но жизнь президента и политическое реноме страны стоят и не таких денег.

Убийства американских президентов, беспрерывные покушения на них создали сценарий некой политической акции — акции, способной оказывать решающее воздействие на политическую жизнь страны. В последнее время объектами покушений становятся уже не одни президенты, но и лица, которые только вступают в борьбу за сомнительное счастье занять кресло под звездно-полосатым флагом. Секретной службе США пришлось принять на себя дополнительное бремя. 30 миллионов долларов — такова быластоимость охраны кандидатов в президенты в период избирательной кампании 1988 года.

III. ПУТЬ В ПРОПАСТЬ

1. Без радости

Что такое жизнь? Что такое человеческие почести и богатства? Все это преходяще, все это тлен и суета.

Иван Грозный. Из письма Курбскому

…Не то делаю, что хочу, а что ненавижу то делаю.

Апостол Павел. Послание к римлянам

Человек, абсолютно бездарный в математике, не достигнет вершин в этой области. Тот, кто совершенно лишен музыкальных способностей, не сможет стать композитором. Как ни странно, принцип этот не распространяется на такую область человеческой деятельности, как власть. Волею случая, сплетением обстоятельств власть может оказаться в руках того, кто менее всего пригоден для этой роли.

Расталкивая конкурентов, перекусывая горло соперникам, сбрасывая в пропасть вчерашних друзей, к креслу правителя в конце концов пробирается человек, не отмеченный никакими иными способностями, кроме способности не брезговать ничем в борьбе за власть. Но этого отнюдь не достаточно, чтобы стать талантливым политиком или великим государственным деятелем.

По признанию известного социолога Макса Вебера, массовая демагогия является непременным атрибутом буржуазной демократии. По его схеме, поскольку борьба за власть происходит именно в этой сфере, она выдвигает на первый план виртуозов политической интриги и чемпионов массовой лжи. Ни буржуазная парламентская система, ни тем более наследственная монархия не могут обеспечить того, чтобы власть оказалась в руках самых достойных и самых способных. Скорее наоборот. Примеров тому великое и прискорбное множество. Алчные властолюбцы и тщеславные ничтожества сплошь и рядом правят торжество над теми, кто лучше и достойнее их. И пока отвергнутые ведут жизнь политических изгнанников и изгоев, пока они никнут где-то в безвестности и бездеятельности, те, что волей обстоятельств оказались у власти, творят свое дело без особого восторга и радости.

Когда Александру I пришлось заняться государственными делами, он с досадой писал своему бывшему воспитателю Лагарпу: «Решительно не имея никакой возможности отдаться своим научным занятиям, составлявшим мое любимое времяпровождение… я сделался теперь самым несчастным человеком». И в последующие годы император не раз возвращался к этой своей мечте, полагая истинное свое призвание «в изучении природы». Кто погиб в нем, так и не пробудившись к деятельности, — Карл Линней, Кювье?

«Если бы его величество человек был партикулярный, — писал об императоре Павле один из прежних его наставников, — и мог совсем предаться одному только математическому учению, то по остроте своей весьма удобно быть мог нашим российским Паскалем».

Другой российский император, Николай I, свое призвание тоже видел вовсе не в том, чтобы управлять одной из самых могущественных империй. Император мечтал о другой судьбе — он мечтал быть инженером.

И это не было позой. Сооружения, построенные по чертежам императора, свидетельствовали о высоком профессионализме.

Мы не знаем, сколько действительных талантов было погребено в тех, кто отдал себя погоне за властью и служению ее символам. Какой звездой обогатилась бы история французского балета, если бы Людовик XIV мог целиком посвятить себя этому искусству! Даже будучи королем, он не мог остаться глухим к голосу своего призвания. Облаченный в трико, он выходил на сцену в балетах Бенсерада, Кино, Мольера. А изувер и тиран Калигула не раз появлялся перед зрителями в наряде мима, исполняя танцы. Не стань он императором, никогда, возможно, не было бы ни изувера, ни тирана, а был бы блестящий танцор, гордость римской сцены по имени Калигула. А Нерон? Выступая в качестве певца, исполняя роли в трагедиях, он всякий раз вызывал бурный восторг зрителей. Себя он считал в первую очередь актером и только потом — императором.

Последней его фразой было:

— Какой великий актер погибает!

Можно назвать много других правителей, чей истинный круг интересов лежал весьма далеко от их привычной деятельности. Среди них — римский император Коммод, которому много больше радости, чем власть, доставляла арена. Хотя занятие гладиатора почиталось низким и достойным только раба, император 735 раз выходил на арену вооруженный только щитом и коротким гладиаторским мечом. Ему доставляло удовольствие выступать против самых опасных противников, участвовать в самых острых схватках. Другого императора — Клавдия — больше всего занимала теория игры в кости, он даже написал книгу, посвященную этой проблеме. А Домициан, подобно Юлию Цезарю болезненно переживавший свою плешивость, предавался многолетним изысканиям в области косметики. Итогом этого явилась его книга «Об уходе за волосами».

Современники говорили о Людовике XVI, что он был королем только по рождению, но слесарем по призванию. Людовик XV с такой же страстью предавался вытачиванию табакерок, а также… вышиванию по канве. Вышивание было любимым времяпровождением и султана Ахмеда III, а ассирийский царь Ашшурбанипал обожал заниматься прядением шерсти вместе со своими женами.

Порой подобные увлечения были вызваны непробудной тоской, той самой неодолимой скукой, на которую так часто сетовали правители. Лорд Корнуолл, генерал-губернатор Индии, человек почти безотчетной и неограниченной власти, писал о годах, проведенных на этом посту, как о времени, исполненном самой мертвящей скуки.

Пытаясь хоть чем-нибудь скрасить монотонность своего существования, многие правители примитивно спивались. Другие искали развлечений. Самых разных. Российский император Павел, например, не пропускал ни одного пожара. А римский император Домициан в течение многих лет ежедневно уединялся на час, предаваясь сосредоточенной ловле мух, которых насаживал на длинный стальной стержень.

Не эта ли скука вперемежку с неотступным страхом порождала у многих правителей стремление уйти от самих себя, желание хотя бы на время почувствовать себя кем-то другим. Так, Нерон, например, любил переодетым шляться по ночным кабакам или бродить по улицам, затевая ссоры и драки с запоздалыми прохожими. Даже когда ему доставалось в этих потасовках, он был счастлив, потому что чувствовал себя в такие минуты не императором, а обычным простолюдином, одним из обывателей, каких было много в Риме. Иногда он перевоплощался в римского вора и грабил по ночам лавки, устраивая потом у себя во дворце нечто вроде склада награбленного, которое после продавалось с торгов, а выручка пропивалась. Другой римский император, Август, время от времени выходил просить милостыню. Одетый в рубище, он стоял где-нибудь на улице и, жалобно причитая, протягивал прохожим руку.

Очевидно, этим же стремлением хоть немного «поиграть в другого» объясняются и некоторые странные выходки Николая И, ставившие в тупик его приближенных. Большой переполох произошел среди них, когда как-то, не сказав никому ни слова, царь переоделся солдатом, надел походный ранец, взял винтовку и отправился куда глаза глядят. Так, шагая по пыльному, выжженному солнцем тракту, он прошел целых десять верст, прежде чем перепуганной охране удалось его найти.

Такое странное желан