Book: Месть



Месть

Джастин Скотт

Месть

Книга первая

Глава 1

Сквозь разрывы в серых шквальных тучах пробивались солнечные лучи. Сорокафутовая яхта «Сирена», крохотная скорлупка из дерева и стекловолокна — фибергласа, затерянная в атлантических просторах, танцевала на мчащихся друг за другом волнах, то взлетая к небу, то проваливаясь в глубокие водяные ямы.

Когда суденышко задержалось на гребне очередной волны, Питер Харден и его жена Кэролайн успели заметить в нескольких милях за кормой корабль — темное пятно на фоне солнечной дорожки, пересекающее кильватер яхты. «Сирена» соскользнула в новую впадину, и с боков выросли свинцово-серые водяные стены. Под поверхностью воды растекались голубые пятна, похожие на плоских водоплавающих животных.

Кэролайн прикоснулась губами к лицу мужа, и Харден прижал ее к себе. Когда яхта вновь взлетела на гребень, большой корабль пропал за пеленой дождя, и «Сирена» опять оказалась в одиночестве на пустынных просторах.

Харден бросил взгляд на компас. Север-северо-восток. Со времени выхода из Фаяла на Азорских островах прошло уже девять суток. До Фалмута осталось два дня пути, если только не испортится погода. Так же автоматически, как опытный водитель, двигаясь в плотном потоке транспорта, поглядывает в зеркало заднего вида, он посмотрел на паруса. Генуэзский стаксель начал заполаскивать. Харден выбрал шкот. Храповик шкотовой лебедки зафиксировался в новом положении, и парус перестал хлопать.

Двухмачтовая яхта бежала по морским просторам.

Свежий и порывистый юго-западный ветер, туго натягивающий ее паруса, нес суденышко, как медленный теплый поток.

«Сирена» была не новым судном, ей исполнилось уже двадцать лет. Ее построили в те времена, когда фиберглас был новым материалом. Хардену довелось плавать на «Сирене» еще тогда, когда он и яхта были молодыми, но владельцем яхты он стал только три года назад, купив ее к своему сорокалетнему юбилею.

Харден сидел у штурвала лицом к ветру, внимательно следя за морем, чтобы вовремя заметить опасную волну. Его загорелая рука покоилась на кожаной обивке хромированного колеса. Широкое лицо Хардена обветрилось, а серо-голубые глаза окружила сеточка едва заметных морщинок. У него были гибкие подвижные пальцы опытного ремесленника и крепкое, приземистое тело, закаленное годами беспрерывных плаваний на маленьких парусных суденышках.

В течение всего этого дня супруги сражались со шквальными ливнями. Но внезапно серые тучи удалились к горизонту, облака над головой расступились, как диафрагма объектива, и ярко засияло солнце, разбрасывая по морским волнам искры и высушивая палубу яхты.

Харден и Кэролайн открыли форлюки, чтобы теплый воздух изгнал из каюты сырость, и сняли с себя парки и штаны из винила и резиновые матросские ботинки — экипировку для плохой погоды, спасавшую их от холодных шквальных ливней. Когда ветер стих, они вылезли из шерстяных свитеров.

Наконец, с надеждой поглядев на солнце, Кэролайн начала расстегивать рубашку. Харден смотрел на жену, думая, как она красива, с короткими черными волосами, распушенными ветром, пылающими щеками и сверкающими темными глазами. Он поощрительно улыбнулся, когда ее рубашка упала на палубу.

Они уже десять лет были мужем и женой, и их нежные чувства выдержали испытание различиями в возрасте, во вкусах, в интересах. Все эти годы супруги служили друзьям живым примером того, что счастье не всегда быстротечно.

Кэролайн послала мужу воздушный поцелуй, переступила через упавшие на палубу джинсы и швырнула Хардену свои трусики. Май только начался, и ее кожа была по-зимнему бледной. Она легла ничком на мостике и уперлась пятками в комингс. Когда яхта накренялась, ее ноги напрягались с силой и изяществом.

Харден внимательно осмотрел горизонт. Небо над головой расчистилось, но за кормой голубые просветы между мрачными тучами, которые двигались ниже серых слоистых облаков, постоянно меняли свою форму. Ему показалось, что на горизонте возникают очертания новых шквальных туч, но они были далеко, в десяти или двенадцати милях от яхты, и приближались не слишком быстро.

Сняв рубашку, Харден опустился на колени рядом с Кэролайн. Солнце грело ему спину. Он целовал ее пятки, икры, бедра. Кэролайн расчесывала пальцами его густые каштановые волосы. Найдя место, прикосновение к которому заставило Хардена вздрогнуть, она спросила:

— А кто будет управлять яхтой? Автопилот?

Харден снова взглянул на успокаивающееся море.

— Да, — кивнул он. — Никуда она не денется.

Кэролайн поманила его к себе нежным и неторопливым поцелуем.

* * *

Они были поглощены друг другом, когда «Сирена» внезапно накренилась под порывом холодного ветра и на суденышко упала тень от тучи. Кэролайн крепче прижалась к мужу, и ее кожа покрылась гусиными пупырышками.

— Что происходит, капитан?

Харден поднял голову и взглянул на море. Дождевые тучи закрыли солнце. Небо впереди по курсу было ясным, но с обеих сторон яхты горизонт как будто придвинулся ближе. Диск солнца просвечивал сквозь тучи, как устье раскаленной топки.

— Нам бы лучше...

— Что? — с тоской вздохнула Кэролайн. — Ты не думаешь, что надо закончить одно дело, прежде чем приниматься за другое?

— Боюсь, что сейчас не выйдет.

Кэролайн оперлась на локоть и оглянулась. За кормой яхты шквал стремительно гнал вперед длинную полосу низких черных туч.

Кэролайн встретила тучи возгласом отчаяния:

— Вы что, подождать не могли?!

Они рассмеялись и бросились убирать паруса. Пока Харден поднимал штормовой стаксель, Кэролайн взялась за штурвал и направила яхту в бейдевинд, ослабив давление ветра на парус, чтобы его можно было спустить. Под очередным порывом ветра парус затрещал, как сосновые ветки, брошенные в костер. Кэролайн координировала движения яхты с усилиями мужа, и наконец парус упал на палубу.

Харден поспешно отцепил парус от штага и запихнул вниз через форлюк. Складывать его не было времени. Затем он поднял на мачту штормовой стаксель, перехватывая фал руками, обернул ходовой конец фала вокруг барабана лебедки и туго натянул парус.

Кэролайн увалила «Сирену», и штормовой стаксель наполнился ветром. Затем она потравила грота-шкот, и грот — большой, громоздкий парус — заполоскал. Когда Харден спустил его, Кэролайн поспешила к мужу, чтобы помочь уложить полотнище и привязать к гику эластичным канатом.

Смеясь, она оперлась о мужа.

— Мои ноги сейчас не выдержат. У меня колени как будто сделаны из пластилина.

Жестокие порывы ветра, предшествующие шквалу, срывали гребни с волн, разглаживая их. По воде пошли буруны, похожие на следы торпед. Супруги поспешно вернулись в кокпит, зарифили бизань, и «Сирена» продолжила свой бег по морским просторам.

Харден спустился вниз, чтобы задраить форлюк. Каюта содержалась в чистоте и уюте. Здесь было все, что нужно для долгого плавания. Проверив, все ли предметы привязаны, он поспешил вернуться в кокпит, влез в свою парку и взялся за штурвал, чтобы Кэролайн тоже могла одеться.

Кэролайн надела свитер и парку. Ее ноги по-прежнему были голыми, но шквал уже догнал яхту. Она бросила в каюту то, что не успела надеть, захлопнула люк и села рядом с Харденом, уперев ноги в противоположное сиденье. Харден вручил жене стаксель-шкот, поцеловав ее в губы.

Жестокий порыв ветра ударил в паруса. На корпус, ближе к корме, обрушились пенные волны, развернув «Сирену» поперек ветра. Яхта резко накренилась. Харден крутил штурвал, стараясь повернуть судно кормой к вздымающимся волнам.

Шквал принес с собой тьму, как будто над океаном натянулось черное полотнище. Температура мгновенно упала на двадцать градусов. По палубе захлестал ледяной дождь. Изломанная молния выхватила из темноты бурное море, окрасив его в ослепительно белый цвет. Волны сталкивались, поднимая тучи брызг к небу.

Кэролайн потравила стаксель-шкот, чтобы увалить яхту, и поскольку Харден был занят штурвалом, то ей. пришлось заняться и бизанью. «Сирена» подняла нос, ее паруса наполнились ветром, и она помчалась сквозь шквал, как испуганная лошадь.

Все закончилось за несколько минут. Небо прояснилось, ветер стих, температура поднялась, и волны успокоились. Еще некоторое время шел ливень, но затем и он прекратился.

— Ух, — произнесла Кэролайн. — В следующий раз спустим бизань. Наша скорлупка летела слишком быстро.

— Ничего, выдержит, — откликнулся Харден, усмехнулся и погладил голые колени Кэролайн. — Кроме того, небольшая встряска нам не повредит, а то становится слишком скучно.

— Скучно? Похоже, у тебя склероз. Тебе не хочется провести ночь в шлюпке? — Кэролайн указала пальцем на маленькую белую шлюпку позади грот-мачты.

— В одиночку?

— В одиночку. Кроме того, на нас идет еще один шквал, так что решайся.

Их действительно догоняла новая темная полоса. К ней было приковано все внимание Хардена. Он следил за приближающимся шквалом, пытаясь разглядеть через рваный серый край черное ядро, но не замечал ничего угрожающего — ни высоких волн, ни признаков урагана.

— Что такое? — спросила Кэролайн, ощутив беспокойство мужа.

— Не знаю, — медленно произнес Харден. — У меня возникло странное чувство...

Он достал из футляра бинокль и внимательно осмотрел облачную полосу.

— Больше похоже на ливень, чем на ураган, — тебе не кажется?

Он передал бинокль жене, и Кэролайн согласилась с ним. Она не увидела черноты настоящего шквала, да и порывов ветра, которые предвещают его приход, тоже не было.

Харден огляделся. Первый шквал отступил на восток. Над головой сияло солнце, и похоже было на то, что за ночь погода переменится, как предвещал поднимающийся барометр. Затем он снова взглянул назад, все еще раздумывая, не опустить ли бизань. Морская мудрость гласит: убирай паруса в тот момент, когда впервые об этом подумал.

— Давай уберем бизань.

— Есть, капитан!

Они опустили парус и скатали его.

«Сирена» замедлила ход, и дождевая полоса стала нагонять яхту.

Харден снова поглядел на тучи, пытаясь понять, что же его беспокоит, но опять ничего не увидел. Опустив бинокль, он заметил, что Кэролайн смотрит на него искренним и открытым взглядом. Она погладила пальцем губы мужа.

— Я люблю тебя.

— Я тоже.

— Обними меня, пожалуйста.

Харден оказался у нее за спиной. Одной рукой держа штурвал, а другой обнимая жену за плечи, он оглядывал море поверх ее черных шелковистых волос. Кэролайн расстегнула парку Хардена и положила голову ему на грудь. «Сирена» плыла прежним курсом повернув корму к тучам, и ее нос указывал на далекое солнце.

Неожиданно Кэролайн вздрогнула.

— Питер, я боюсь...

— Чего?

— Не знаю...

Она бросила взгляд на воду, затем оглянулась, и Харден почувствовал, как напряглось ее тело.

— О Господи!

Харден повернулся и застыл от ужаса.

Он увидел черную стену, заслонившую горизонт.

— Фордевинд!

Харден поспешно переложил руль в крайнее левое положение и, удерживая штурвал ногой, стал выбирать стаксель-шкот, перехватывая его руками. Лебедка злобно завизжала. «Сирена» увалилась под ветер, сходя с курса. Кэролайн кинулась к бизань-мачте, сорвала эластичный канат и подняла парус на мачту.

Паруса заполоскали. «Сирена» поворачивала, пока не пошла точно в фордевинд. Черная стена над белым бортом быстро надвигалась на яхту. До нее оставалось каких-то шестьсот футов.

— Вытравливай! — заорал Харден.

Вернув штурвал в центральное положение, он опустил бизань-шкот, и тот заскользил в его руке, обжигая ладонь. Когда парус оказался повернут под нужным углом к яхте, он обернул шкот вокруг барабана лебедки и заложил его за утку. Парус издавал резкие щелчки, пытаясь поймать ветер.

Харден нажал кнопку стартера вспомогательного двигателя, надеясь, что тот заведется. Двигатель был старым. После выхода с Азорских островов его еще ни разу не заводили. Парус зацепился за планку на грот-мачте, сморщился и бесполезно захлопал. Кэролайн закрепила шкот правого борта и бросилась освобождать парус. В этот момент «Сирена» нырнула в глубокую яму. Кэролайн поскользнулась и, упав, покатилась к борту. Харден закричал. Он был слишком далеко и ничем не мог ей помочь.

Ноги Кэролайн проскользнули под леером и оказались в воде. Одной рукой она сумела схватиться за стойку, другая ее рука отчаянно сжималась и разжималась, пытаясь тоже за что-нибудь уцепиться. Очередная волна потащила ее в море. Когда «Сирена» накренилась на левый борт, Кэролайн удалось залезть обратно на палубу. Она поднялась на ноги, бросилась к мачте и отцепила шкот. Харден положил руль налево, парус, хлопнув, наполнился ветром, и яхта завершила поворот в фордевинд.

Кэролайн поспешила по трапу вниз в каюту. Харден успел заметить, что лицо у нее белое, как бумага. Ему трудно было оценить весь ужас пережитого ею испытания — вывалиться за борт перед носом надвигающегося на них чудовищного корабля.

Они пересекали его курс. Харден снова нажал на кнопку стартера, не отрывая взгляда от огромного черного корпуса. Он никогда не видел такого громадного судна. Они должны были уже миновать его, но корабль был таким широким, словно плыл бортом вперед. Его от яхты отделяло менее четырехсот футов воды.

Наконец стартер дизеля заворчал. Кэролайн выбежала из кабины со спасательными жилетами. Один из них она надела на Хардена, пока он держал штурвал и отчаянно нажимал на кнопку стартера, а затем натянула свой жилет. Все это время ее глаза были прикованы к черному корпусу.

Дизель закашлялся и пробудился к жизни. Харден включил передачу, и «Сирена» поплыла на два узла быстрее. Огромный корабль был так близко, что на его корпусе можно было разглядеть сварные швы. Он был выше, чем мачты «Сирены», шире, чем городской квартал, и вдобавок очень быстро двигался. Гигантская волна, расходившаяся от носа корабля, поднималась на двадцать футов. Харден не видел на корабле ни людей, ни мостика, ни ходовых огней, ни названия. Ничего, кроме голой стены, зализанные очертания которой нарушались только гигантским якорем.

Хардену казалось, что им удастся миновать волну, расходящуюся от носа корабля. Сейчас он видел борт судна — огромный утес, исчезавший в тумане. С его подветренной стороны вода была неподвижна, как в лагуне аттола. «Сирена» по-прежнему плыла под прямым углом к кораблю. Харден хотел увеличить угол и отойти подальше, но для этого ему пришлось бы сделать новый поворот через фордевинд, на что не оставалось времени. Он прибавил газу. «Сирена» рванулась вперед, но в следующее мгновение пришлось снизить обороты, так как холодный дизель грозил заглохнуть.

Неожиданно «Сирена» замедлила ход, неуклюже переваливаясь на волнах.

Кэролайн кинула взгляд на паруса.

— Где ветер?

Харден понял весь ужас происшедшего. Чудовище похитило у них ветер, поставив огромный борт заслоном на его пути. Паруса поникли и опали.

Харден врубил полный газ. Непрогретый мотор закашлял и заглох. На какое-то мгновение наступила тишина, нарушаемая только ленивым полосканием парусов. Корабль был в ста футах от них. Неизвестно, какой стоял на нем двигатель, но плыл он бесшумно.

О его приближении говорил только усиливающийся плеск разбегающихся волн.

Харден и Кэролайн крепко взялись за руки и, отступив на бак, замерли там, недоверчиво глядя, как гигантская стена бесшумно заслоняет небо.

Волна резко накренила яхту на борт, и она легла, как жертва, обреченная на заклание. Сцепив руки, Харден и Кэролайн прыгнули в воду в то мгновение, когда черный корабль подмял «Сирену» под себя.



Глава 2

«Сирена» погибла с протяжным треском лопающегося фибергласа.

Харден прыгнул в воду. Она оказалась безумно холодной. Вынырнув на поверхность, он подтащил Кэролайн к себе. Что-то ударило ему в бок, колено пронзила боль. Рука Кэролайн вырвалась из его хватки. Прежде чем вода снова погребла его, он услышал крик жены.

Спасательный жилет вытолкнул его на поверхность, и тут же он почувствовал страшный удар в затылок. В глазах потемнело. Его несколько раз перевернуло. Руки и ноги были бессильны, но спасательный жилет удерживал его на плаву, пока гигантский металлический корпус проплывал мимо.

Харден почувствовал, что его прижимает к борту корабля, и вскрикнул, пораженный его гладкостью. На полированной поверхности огромной стены не выступало ни швов, ни заклепок. Его голова погрузилась под воду, и внезапно он осознал, что винты корабля засасывают его вниз.

Он отчаянно отталкивался от корпуса корабля, но его снова и снова затаскивало в стремительный водоворот у борта судна. Наконец, поддавшись истощению, боли и страху, он старался только защитить свое тело от ударов о металл.

Корабль проплывал мимо него безумно долго. Харден начал думать, что он навсегда пойман в ловушку между движущейся стеной и водой. Каждый раз, когда он отталкивался от борта, его разворачивало и ударяло спиной о корпус. Он давно бы превратился в лепешку, если бы не упругий спасательный жилет, смягчавший удары, но его колени и локти были страшно разбиты.

Внезапно черная стена кончилась, и Харден оказался во взбитой винтами корабля пене, наполнившей ему нос и рот. Он погрузился под воду: его спасательный жилет был бесполезен в пене. Едкая соленая жидкость щипала во рту и в горле. Харден кашлял и отхаркивался.

Наконец пена осела, волны успокоились, и спасательный жилет поднял Хардена на поверхность. Он был один; вода вокруг него была спокойной, как в пруду. Гигантская квадратная корма исчезла за дымкой тумана. Над кормой возвышался громадный белый мостик с двумя черными трубами, изрыгавшими серый дым. Воздух был пропитан выхлопными газами, а из-под них пробивался характерный запах сырой нефти.

На черной корме отчетливо выделялось написанное белыми буквами название корабля: «ЛЕВИАФАН».

Ниже — порт приписки: Монровия.

— Кэролайн! — закричал Харден.

Он огляделся, но ничего не увидел. Корабль, потопивший яхту, уже исчез, пропав за облаками. Море медленно возвращалось в свое обычное состояние. Волны подходили к оставшемуся от корабля кильватеру, сначала нерешительно, как будто боялись возвращения гиганта, затем все более и более храбро. Вскоре Харден прыгал, как поплавок, поднимаясь на гребни волн и проваливаясь в ямы, выкрикивая имя Кэролайн и пытаясь приподняться над водой, чтобы дальше видеть.

От жуткого холода притупилась боль в локтях и коленях, тело и мозг онемели. Туман спускался все ниже, закрывая обзор. Харден почти совсем погрузился в оцепенение, когда его рука ударилась обо что-то твердое. Он содрогнулся от ужаса. Акулы!

Харден отталкивался ногами, поднимал брызги, слыша свой собственный вопль, в котором не осталось ничего человеческого. Он чувствовал, как ужас вдыхает в его тело новые силы. Инстинкты побуждали к действию. Он достал нож, висевший на спасательном жилете, и подтянул колени к животу, свернувшись в клубок.

Его снова стукнуло что-то твердое, и он опять содрогнулся от ужаса. Ударявшая по нему штуковина плавала на поверхности. Харден схватил ее рукой и поднес находку к глазам. Кусок тикового дерева. Часть комингса кокпита.

Вокруг него плавали другие предметы. Обломки дерева, пенопласт.

— Кэролайн! — снова позвал он.

Внезапно из тумана проступили очертания какого-то белого и массивного предмета. Харден поплыл в его сторону. Спасательный жилет ограничивал его движения. Он вытянул вперед руки и оттолкнулся от воды ногами. Колени пронзила боль. Плавающий предмет удалялся от него, покачиваясь на волнах. Харден стремительным рывком дотянулся до него. Его пальцы заскользили по гладкой поверхности, и он отпрянул с ощущением, что прикоснулся к живой плоти.

Но затем он узнал шлюпку «Сирены». Точнее говоря, половину шлюпки, как будто ее отрезали ножом. Она плавала вверх дном: пенопластовая прокладка не давала ей утонуть. Харден ухватился за обломанный конец. Дно шлюпки было скользким от наросших на него водорослей.

Если ему удастся перевернуть шлюпку и залезть в нее, то поле его зрения увеличится. Вытянув руки, Харден ухватился за оба планшира. Не обращая внимания на боль, пронзившую правый локоть, он тянул один край разломанной шлюпки вниз, а другой толкал вверх. Шлюпка наклонилась и вырвалась из его рук.

Харден догнал ее и попытался схватиться за толстый киль. Шлюпка снова накренилась, и он опять не сумел ее удержать. Тогда, подплыв к обломанному краю, он со всей силы потянул за него. Край шлюпки медленно погрузился под, воду. Но пенопласт отказывался тонуть. Харден поднял ноги, уперся ими во внутреннюю сторону планшира и надавил всей массой своего тела. Шлюпка перевернулась.

Хардена отшвырнуло назад. Он выплыл на поверхность, кашляя и задыхаясь. Соленая вода щипала его глаза и горло. Найдя шлюпку, он поплыл за ней вдогонку. Корма шлюпки высоко поднялась, а обломанный конец ушел под воду. Ухватившись за него, Харден развернулся и попытался сесть на дно шлюпки, но понял, что та может перевернуться. Тогда он еще сильнее вытянул назад руки, ухватился за внутренние шпангоуты, подтянулся и уселся на дно. Корма шлюпки поднялась еще выше. При помощи набегавших волн Харден медленно продвигался все дальше и дальше, пока наконец не примостился на корме шлюпки по пояс в воде. Его ноги свисали над разломом. Харден подтянул их в шлюпку, по-прежнему опасаясь акул.

— Кэролайн!

Шлюпка закачалась, как ванька-встанька. Она могла выдерживать тяжесть Хардена, только если он не шевелился. Неожиданно она опасно накренилась, угрожая вывалить его обратно в море. Харден осторожно изменял свою позу, пока не оперся плечами о поперечину. В таком положении он мог оглядываться по сторонам.

Дождь и спустившийся туман ограничивали поле зрение пятьюдесятью футами. Харден видел обломки яхты, куски тиковых досок, посуду, обрывки парусов, возможно, разодранных винтами корабля.

Фибергласовый корпус «Сирены» затонул почти мгновенно. Харден содрогнулся. Вероятно, яхте еще осталось погружаться милю или две, пока она не коснется холодного, илистого океанского дна, где чудовищное давление воды раздавит все лампочки. Сперва настольные лампы и фонари в каюте, затем ходовые огни.

— Кэролайн!

Вскоре он заметил переднюю половину шлюпки и выпрямился, чтобы разглядеть ее получше. Может быть, Кэролайн сумела забраться в нее так же, как он забрался на свою половину? Течение развернуло обломок, и Харден увидел, что разломанный корпус пуст. Затем он исчез из поля зрения.

Харден снова и снова звал Кэролайн по имени и напрягал слух, надеясь услышать отклик. Он поднимал голову, вытягивая шею. Становилось темно. Неужели она потеряла свой спасательный жилет? Или ее засосало под корабль? Может быть, она находится без сознания в сотне футов от него? Шли часы, а он все продолжал выкрикивать ее имя.

Глава 3

Супертанкер «Левиафан» был самым большим судном в мире. В своих огромных резервуарах он мог перевезти миллион тонн нефти и, находясь в плавании, казался оторвавшимся от суши полуостровом.

Гигантский корабль просто не замечал волн, на которых «Сирена» качалась вверх и вниз. Его тупой нос разглаживал их, как утюг, оставляя за квадратной кормой воду, такую же спокойную, как в укромной бухте.

«Левиафан» имел в длину 1800 футов — девять городских кварталов, — и во время шквалов его нос был невидим с мостика. Далекое пятнышко, которое Питер и Кэролайн заметили на горизонте, решив, что это борт пересекающего их курс судна, было на самом деле носом «Левиафана», нацеленным точно на них.

Два дня спустя — после того как «Левиафан» разгрузился в Гавре и начал обратный путь в Персидский залив — два более старых и относительно небольших танкера водоизмещением по сто тысяч тонн каждый столкнулись в переполненном кораблями Ла-Манше. К счастью, повреждения оказались небольшими. Пустой танкер, направлявшийся в океан, исправил поломки на ходу. У встречного корабля, капитан которого был склонен игнорировать правила судовождения, оказались пробиты несколько листов обшивки корпуса, и немного нефти — не более двухсот тонн — вытекло в море.

Нефть, разлившуюся по поверхности воды, пригнало к побережью Корнуэлла, где ее жертвами стали несколько тысяч чаек. Рыбаки, фермеры, владельцы магазинов и художники опускались по скалистым утесам к морю и собирали несчастных птиц, которые отравились, пытаясь счистить сырую нефть с перьев. Люди оборудовали полевой госпиталь, чтобы отмыть птиц от нефти и содержать их в тепле, пока они не обсохнут.

Доктор Ажарату Аканке, молодая африканка, присоединилась к спасателям под вечер, когда закончилось ее дежурство в местном госпитале. К тому времени пляж был усеян мертвыми птицами, а крики живых постепенно ослабевали. Ажарату приходилось и раньше участвовать в подобных спасательных операциях. Увидев, что большинство птиц погибло, она прошла мимо главного нефтяного пятна, покрывшего гальку несколькими дюймами вонючей смолы, и стала искать там, куда еще никто не успел добраться.

Ажарату была стройной женщиной с очень темной кожей, высокими скулами, узким носом и изящными губами, которые говорили о том, что в числе ее предков были арабские или португальские работорговцы. На шее у нее висел простой золотой крестик на тонкой цепочке.

Она нашла баклана, застрявшего между двумя камнями, куда его принес прилив. Глаза птицы тускло мерцали сквозь толстый слой нефти, обволакивающий ее голову и тело. Пытаться спасти баклана было бессмысленно, и Ажарату своими длинными, тонкими пальцами свернула ему шею.

Положив мертвую птицу в пластиковый пакет, чтобы какой-нибудь стервятник, позарившись на труп, не отравился нефтью, она снова принялась за поиски. Удалившись на милю от основного отряда спасателей, она обогнула круглый камень, залитый нефтью, и застыла на месте. На галечном пляже лежал полураздетый мужчина в желтом спасательном жилете. Его голые ноги были бледными до синевы, кожа от длительного нахождения в воде покрылась морщинами. «Он мертв», — подумала Ажарату, опускаясь рядом с ним на колени.

* * *

Харден проснулся с ясной головой. Он знал, что остался в живых и находится в госпитале. Чернокожая женщина, стоявшая у его. кровати, судя по всему, была врачом.

Взяв Хардена за левое запястье, она считала пульс. Увидев, что пациент проснулся, она сказала:

— Добрый вечер.

— У нее было хорошее английское произношение.

— Где моя жена?

— Мне очень жаль... Мы нашли вас одного.

Хардена пронзило острое чувство потери.

— Какой сегодня день?

— Четверг.

Тогда было воскресенье.

— Ее тело найдено?

— Нет.

— Возможно, что... А где мы? В Англии? — спросил Харден.

Он лежал в светлой, просторной палате. Кроме него, здесь не было других больных. Белые занавески колыхались на окнах под дуновениями теплого бриза.

— Фоуэй, Корнуолл, — ответила чернокожая женщина. — Это городок на побережье Ла-Манша. Я нашла вас на пляже.

Харден сел в постели и попробовал спустить ноги на пол. Правое колено не гнулось.

— Может быть, ее выбросило дальше по побережью. Вы не нашли еще каких-нибудь предметов?

— К сожалению, нет.

— Может быть, шлюпку?.. — произнес он, пытаясь вдохнуть в себя надежду. — Может, что-нибудь найдено на французском берегу?..

Женщина положила ему на плечи свои руки кофейного цвета, заставив его опуститься на подушку, и сказала:

— Представители властей знают, что на берегу моря найден человек. Никто не знает, кто вы и откуда, но сбор информации продолжается. Если бы где-нибудь была найдена женщина — живой или мертвой, — об этом стало бы известно.

Харден попробовал сопротивляться, но понял, что слишком ослабел. Его тело задрожало от усилий. Он откинулся на кровать с полузакрытыми глазами и черной пустотой в сердце. Отсутствие известий о Кэролайн было невыносимо, и он попытался найти успокоение в несуществующих деталях.

— Я врач, — заявил он. — У меня было небольшое сотрясение мозга.

Чернокожая женщина недоверчиво смотрела на него.

— Вы весь день оставались без сознания. Сколько времени вы пробыли в воде? Что случилось?

— В таком случае, — поправил себя Харден, подавляя приступ страха, — у меня было сильное сотрясение. Я потерял сознание в ночь на понедельник... Трещины в черепе есть?

— Нет.

— Неудержимая рвота?

— Пока не было.

— Дыхание?

— Нормальное.

— Поэтому вы не стали вставлять мне канюли?

Он имел в виду трубки, которые вставляют в нос бессознательным пациентам, чтобы предотвратить остановку дыхания.

— С вами все время кто-нибудь находился — либо я, либо сестра. Я собиралась вставить канюли, если бы вы и дальше оставались без сознания.

Вытерев его лоб сухим полотенцем, она спросила:

— Как вас зовут?

— Питер Харден.

— Доктор Харден, я — доктор Аканке. Мне бы хотелось, чтобы вы заснули.

— Прошу вас...

— Я слушаю.

— Мои последние координаты — пять градусов шестьдесят минут западной долготы, сорок семь градусов восемьдесят минут северной широты. Пожалуйста, скажите, чтобы ее поискали где-нибудь в том районе.

Ажарату попросила его повторить цифры. Харден поблагодарил ее. Он смотрел ей вслед, пока она бесшумно выходила из палаты, затем бросил взгляд в окно. Бриз откинул занавеску в сторону, и далеко внизу он увидел зеленое, искрящееся море.

Он проснулся в темноте с колющей болью в черепе и напрягся, ожидая, когда повторится разбудившее его движение. И оно пришло. Он ничего не видел, но знал, что оно было черным и шло прямо на него. Он соскочил с кровати. Одно из окон было широко распахнуто. Черный предмет спустился на пол, и Харден пробежал сквозь него. Черное следовало за ним, обволакивало. Внезапно он оказался в воде, замедлившей его движения. Черное надвигалось, гоня перед собой белую волну.

Тогда Харден закричал.

Услышав тихий звук голоса, он почувствовал себя в безопасности. Рядом с ним оказалось лицо доктора Аканке.

— Вам приснился кошмар, доктор Харден. Успокойтесь, теперь все будет в порядке.

* * *

Комендант порта упорно называл его лейтенантом, поскольку во время длительного разговора Харден упомянул, что служил лейтенантом на госпитальном корабле флота Соединенных Штатов. Комендант был недоверчивым пожилым человеком, несмотря на свою общительность.

Когда Харден понял, что ему в третий раз придется отвечать на все вопросы, он сказал:

— Итак, вы мне не верите.

Комендант снизил тон.

— По-моему, я ничего подобного не сказал, но раз вы об этом заговорили, должен заметить, что вы рассказали совершенно невероятную историю.

— По-вашему, я лгу?

— Ваш мозг мог пострадать после шока... Доктор Аканке говорит, что у вас было сотрясение мозга... Я не...

— Я видел название корабля на корме!

— Вы бы не смогли остаться в живых, — отрезал комендант.

— Однако же остался, — возразил Харден. — Корабль под названием «Левиафан» утопил мою яхту и убил мою жену.

— Лейтенант, «Левиафан» — самый большой корабль в мире.

— Вы уже в третий раз это говорите! — воскликнул Харден. — Ну и что, что он самый большой! Какое мне до этого дело?!

Комендант пощелкал языком и направился к выходу из палаты.

— Возможно, когда вы будете лучше себя чувствовать...

Харден спустил ноги с кровати на пол и приподнялся. Резкая боль пронзила его колено, и он откинулся на подушку с искаженным лицом. Комендант встрево-женно поглядел на него.

— Что такое, лейтенант?

— Находился ли «Левиафан» в том районе, в котором нашли меня? — спокойно спросил Харден.

— Он разгрузился в Гавре в понедельник ночью. Но все же мне кажется...

— Убирайтесь к черту, — злобно прорычал Харден.

Местный инспектор полиции оказался моложавым мужчиной интеллигентного вида с сочувственной улыбкой и холодными глазами. Он начал с печального сообщения:

— Мне очень жаль, но никаких следов вашей жены не найдено. Мы обшарили все побережье Ла-Манша и поддерживаем связь с Францией и Ирландией.

— Ее мог подобрать корабль, на борту которого нет радио.

— Вряд ли, — возразил инспектор. — А теперь, доктор Харден, мы должны удостовериться, что вы — тот, за кого себя выдаете. Вы знакомы с кем-нибудь в Англии?

Харден назвал имена нескольких лондонских врачей.

— Нам бы хотелось снять у вас отпечатки пальцев.

— Черт побери, за кого вы меня принимаете?

Боль в колене делала Хардена раздражительным, но он был согласен с доктором Аканке, что перенесенная им травма головы исключает применение обезболивающих средств.

— Побережье — это граница страны, — вежливо ответил инспектор. — Нам часто приходится встречать нежеланных гостей: ирландских контрабандистов, переправляющих оружие, торговцев наркотиками и всяческих нелегальных иммигрантов — индийцев, пакистанцев и прочих.



— За кого вы меня принимаете? — повторил Харден, вложив в эти слова всю боль от утраты. — За пакистанца или террориста из ИРА, переплывшего море с гаубицей в зубах?

— Благодарю вас, инспектор, для первого раза достаточно, — вмешалась доктор Аканке. Все это время она ждала за дверью и сейчас вошла в палату с двумя медсестрами, которые увели полисмена.

Как только инспектор ушел, она поставила в рот Хардену термометр и заметила:

— Вам вредно повышать голос.

Прошел уже день с тех пор, как он пришел в себя в госпитале. Разговоры с комендантом порта и полицейским офицером пробудили в Хардене глубинный гнев, который грозил вырваться наружу.

— Мне нужно позвонить в Нью-Йорк.

— Я бы хотела, чтобы вы поспали. Мы уже связались с вашим посольством.

— Доктор, я засну только после того, как позвоню своему адвокату. Будьте любезны, соедините меня с ним.

Увидев, что доктор Аканке не собирается выполнять просьбу, Харден смягчил тон.

— Пожалуйста, — попросил он. — Я очень беспокоюсь и должен поговорить с адвокатом.

— Хорошо.

Через двадцать минут пришел санитар с телефоном на длинном проводе. Телефонистка соединила Хардена с Америкой.

— Пит! — раздался в трубке голос Билла Клайна. — Черт возьми, что с вами стряслось? Мне тут такое рассказывают...

— Нашу яхту раздавил танкер.

— Но вы-то в порядке?

— Кэролайн пропала.

— Боже всемогущий! Давно это случилось?

— Пять дней назад.

— Ох... — простонал Клайн. — Нет, только не это... — Его голос, затих, и некоторое время Харден слышал только шум на линии. — Есть ли какой-нибудь шанс?..

Харден сделал глубокий вдох. Больше он не мог обманывать себя. Вода была слишком холодной. Сам он спасся чудом. Второй раз такое не случится.

— Нет... практически нет.

Закрыв глаза, Харден слышал, как рыдает его друг. Клайн боготворил Кэролайн.

— Рассказывай, — наконец сказал он.

— В нас врезался танкер «Левиафан».

— "Левиафан"? Господи Боже, как ты его не заметил?

— Он выскочил из тумана прямо на нас. Мы ничего не могли поделать.

— У них что, не было радара?

— Билл, я не знаю, что там произошло. Наш радар был включен.

— А они что говорили? — настаивал Клайн.

Харден ответил:

— Ничего не говорили. Танкер не остановился. Я провел в воде четыре дня.

— Что? Он просто раздавил вас и уплыл?

— Вот именно. А теперь послушай: я хочу подать в суд.

— То есть...

— Я хочу, чтобы те, кто отвечает за это, понесли наказание. Ты можешь приехать сюда завтра?

— Не могу, Пит. Одну мою клиентку вызвали в вашингтонский суд, и я должен ехать с ней. Кроме того, тебе нужен местный юрист. Я свяжусь с одним английским адвокатом. Классный парень. Где ты находишься?

Харден сообщил свой адрес.

— В госпитале? Ты в порядке?

— Я-то в порядке.

— А это произошло в британских водах?

— Нет, — ответил Харден. — В открытом море.

— А... ну ладно. Короче, мой приятель завтра приедет к тебе. Я переведу деньги через «Американ экспресс». Тебе еще что-нибудь нужно?

— Одежду.

— Да, конечно. Я немедленно съезжу к тебе на квартиру.

При упоминании о квартире Харден подумал об одежде Кэролайн и о том, что ее гардероб по-прежнему хранит ее запах.

— Нет ли какого-нибудь шанса? — снова спросил Клайн дрожащим голосом.

— Я не теряю надежды, — ответил Харден, — но...

После небольшой паузы Клайн сказал:

— Ладно, я обо всем позабочусь.

Харден повесил трубку со слезами на глазах. После разговора с Клайном гибель Кэролайн стала реальностью. Теперь адвокат все расскажет ее семье. Когда Харден лег в кровать, держа руку на телефоне, на него накатила ужасная волна дурноты. Он ждал неудержимой рвоты, которая бы означала, что у него поврежден мозг. Но вместо этого он заснул.

* * *

На следующий день Колумбийский пресвитерианский госпиталь, в котором работала Кэролайн, запросил подтверждение о ее гибели. Собираясь в плавание через Атлантику, она взяла четырехмесячный отпуск.

Затем лондонским поездом прибыла молодая сотрудница американского посольства с временным паспортом, британской визой и официальными соболезнованиями. Казалось, что она благоговеет перед Харденом, как будто видит перед собой героя популярного телесериала. Но когда он заявил, что хочет, чтобы посольство помогло ему выдвинуть обвинения против владельцев «Левиафана», она похлопала рукой по одеялу и произнесла традиционную фразу: «Сначала вам надо поправиться».

Вместе с ней явились двое лондонских репортеров, которые неоднократно звонили по телефону после того, как доктор Аканке запретила им нанести личный визит. Харден, надеясь, что пресса сможет помочь ему, успел сообщить несколько подробностей. Но Аканке прервала их разговор известием, что прибыл отец Кэролайн.

* * *

Айра Джекобс был невысоким пожилым человеком, хорошо и дорого одевавшимся, но казалось, что ему неловко за своего зятя-протестанта, который с обескураживающей легкостью достиг не менее высокого положения. Кэролайн наследовала от отца темные глаза и маленькие руки, и при виде тестя у Хардена снова заныло сердце.

Джекобс, судя по всему, находился на грани нервного срыва. Кожа плотно обтягивала его скулы, под глазами чернели мешки. Он сообщил, что мать Кэролайн держится на лекарствах и не смогла приехать. Он неподвижно застыл около кровати, отказавшись садиться, и сказал, что хотел бы узнать подробности происшествия.

Харден описал последнее мгновение перед тем, как он потерял Кэролайн.

Джекобс зарыдал, по его щекам текли слезы. Он строго посмотрел на Хардена:

— Почему вы не заметили танкер?

— Мы были бессильны. Он выскочил на нас из тумана.

— Зачем вы плыли в тумане?

— У нас не было выбора.

— Из-за собственной глупости вы погубили мою дочь. Вы даже не оставили мне ее тела.

— Айра... — умоляюще произнес Харден.

— Какое безумие — плавать по океану на парусной шлюпке! Кэролайн была замечательным врачом. Она была такой красивой. У нее было все, ради чего стоит жить.

Харден заставил себя выдержать мучительный взгляд тестя. Он потянулся к его руке, но Джекобс отдернул ее.

— Зачем вы потащили ее с собой?

— Айра, мы любили друг друга. Разве я мог уплыть без нее? Это была часть нашей совместной жизни.

Джекобс заломил руки.

— У нее даже не было детей!

— Мы сами так решили. Мы были счастливы.

— Всю свою жизнь вы провели в играх. А Кэролайн была серьезным человеком до того, как вы похитили ее у нас. — Джекобс направился к выходу из палаты, но внезапно обернулся с искаженным лицом. — Я всегда надеялся, что вы недолго останетесь супругами. Боже, как я оказался прав! Если бы я ошибся, Кэролайн была бы жива.

* * *

В эту ночь за ним снова пришла черная стена, вязкая, как смола, и он знал, что она задушит его, если догонит, заполнит его нос, горло, просочится вниз по гортани в легкие. Он знал, что это только сон. Но когда доктор Аканке разбудила его, он прижался к ней, дрожа от страха.

* * *

Адвоката звали Джеффри Нортон. Это был молодой человек, одетый в спортивную куртку, голубую рубашку и светлый галстук. Он сказал, что сделает все, что в его силах, чтобы помочь Хардену. Извинившись, он попросил, чтобы Харден точно рассказал все, что с ним случилось, и внимательно выслушал его.

Закончив свой рассказ, Харден заявил:

— Все это чертовски смахивает на убийство. Я хочу, чтобы капитан и команда этого корабля предстали перед судом.

— Почему? — спросил Нортон. Его вопрос прозвучал не как вызов, а как желание разобраться в мотивах Хардена.

Харден часто думал об этом, лежа без сна. Он ответил:

— Я хочу, чтобы капитаны и команды всех других кораблей твердо знали, что они должны делать, чтобы не потопить попавшееся им на пути парусное суденышко. «Сирена» — не первая яхта, погибшая при подобных обстоятельствах, но на этот раз они не на того напали.

На губах Нортона появилась улыбка.

— Мне кажется, что вы упрощаете дело.

— Если вам этого недостаточно, — живо заявил Харден; — я найду другого адвоката.

— Я не имею ничего против ваших мотивов, — произнес Нортон. — Понимаете, закон в широком смысле — это упорядоченный процесс возмещения убытков.

— Хорошо, и что же мы будем делать?

— Я уже обсуждал ваше дело с юристом Адмиралтейства, специалистом по морскому праву. Он разъяснил процедуры, которыми нам необходимо воспользоваться, и помог мне выяснить имена владельцев «Левиафана».

— Выяснить? А это так сложно?

— Видите ли, в тот момент, когда вы столкнулись, «Левиафан» был временно зафрахтован компанией «СР френч петролеум». Танкер зарегистрирован в Либерии, им владеет люксембургский консорциум, состоящий из британских, американских, арабских и швейцарских вкладчиков, а арендует его либерийская судоходная компания «СС лтд.» — «Сверхбольшие нефтяные танкеры лимитед». Это новая компания, которая специализируется на самых больших и самых современных кораблях. Она, имеет представительство в Лондоне.

— Меня не интересует, кто владельцы «Левиафана».

— Мы предъявим ваши претензии компании «СС лдт.», — ответил Нортон.

— А почему бы не обратиться прямо в суд?

— Так не делается. Компания, арендующая «Левиафан», проверит выдвинутые претензии по судовому журналу и докладам капитана корабля.

— Капитан не станет ни о чем докладывать, раз он не остановился, чтобы подобрать нас.

— Вероятно, вы правы. — согласился Нортон. — Но согласно моим источникам, компания проведет скрупулезное расследование.

— Прекрасно. А если свидетелей столкновения нет?

— Не было ли поблизости других кораблей или яхт?

— Нет, мы были одни.

— Я поддерживаю связь с подразделениями королевских военно-воздушных сил, которые ведут поиск вашей жены. Пока что ими не найдено никаких обломков кораблекрушения.

— С тех пор прошло шесть дней, — заметил Харден. — Кроме того, яхта сделана из фибергласа. Она должна была пойти на дно как топор.

— Да, конечно. Если «СС лтд.» будет отрицать свою ответственность, мы передадим дело на рассмотрение юристам Адмиралтейства. Они проинформируют компанию — владельца «Левиафана» о нашем намерении добиваться справедливости. Та, в свою очередь, обратится к своим юристам и оповестит «Ллойд» — своего страхователя. Мы попытаемся прийти к соглашению. Если эта не удастся, то обратимся в Адмиралтейство с просьбой о возмещении ущерба. Это будет дорогое удовольствие.

— Подождите, — прервал его Харден. — Я не хочу возмещения ущерба. Я хочу только, чтобы капитан понес наказание.

Нортон положил блокнот на стол, стоявший рядом с кроватью Хардена, и скрестил руки на груди.

— К несчастью, поскольку инцидент произошел в международных водах, британское правительство не имеет полномочий для возбуждения уголовного дела.

— Тогда что я могу сделать?

— Вы можете возбудить дело против владельцев корабля.

— Но не они же управляли судном.

— Вам никогда не удастся привлечь капитана к английскому суду.

— Я хочу, чтобы те, кто несет прямую ответственность за гибель моей жены, понесли наказание.

Нортон поглядел в окно. Хардену казалось, что он глазами читает изложения старых дел, запечатленные у него в мозгу. Наконец адвокат повернулся к нему с улыбкой.

— Мы можем возбудить дело против корабля.

— Что вы имеете в виду?

— Арестовать его.

— Арестовать? Что вы имеете в виду?

— Это старый и весьма эффектный обычай. Маршал Адмиралтейства прибьет к мачте корабля повестку и тем самым арестует его для предания суду.

— И корабль никуда не денется?

— На самом деле используется скотч. В металлическую мачту трудно вогнать гвоздь.

— И корабль никуда не денется? — переспросил Харден, заинтересованный такой идеей.

— Пока владельцы не внесут залог. Тогда, конечно...

— А... — промолвил Харден разочарованно. — Они выложат денежки и смоются.

— Однако, — заметил Нортон, — все эти рассуждения в настоящее время довольно абстрактны. Сперва нам нужно убедить Адмиралтейский суд в важности нашего дела. — Он озабоченно добавил: — Предъявлять доказательства придется вам.

— Моя жена погибла, — ответил Харден. — Моя яхта утонула. Меня самого нашли на пляже.

— Это не доказательства.

— Значит, вы говорите, что я ничего не добьюсь, пока команда «Левиафана» не признает, что они потопили мою яхту?

— К сожалению, да.

После ухода Нортона Харден понял, что адвокат приходил только для того, чтобы оказать услугу Биллу Клайну. Он с самого начала знал, что ничем не сможет помочь Хардену.

* * *

Черная стена вернулась, слишком большая, чтобы быть сном. Харден сбежал благодаря тому инстинкту, который помог ему отличить кошмар от реальности.

Полицейский патруль нашел Хардена, когда он ковылял босыми ногами по ночной дороге, и вернул в госпиталь.

* * *

— Доброе утро, — сказала доктор Аканке.

Она посветила ему в глаза лампочкой и пощупала его пульс.

— Сегодня вы гораздо лучше выглядите.

Харден кивнул. Сейчас он ощущал свое тело точно так же, как до катастрофы.

— Вы знаете, что проспали двое суток подряд?

Харден пожал плечами.

— Мы было подумали, не пора ли звать таксидермиста.

Харден, смотревший в окно, перевел взгляд на ее лицо. Ни тени улыбки. Даже ее карие глаза были абсолютно непроницаемы. Аканке вставила ему в рот электронный термометр, но сделанный из алюминия, и вместо шкалы у него сбоку имелся крохотный жидкокристаллический индикатор размером с ноготь.

Харден отвернул голову, и Ажарату не заметила, как его зубы сжали металлический прибор.

Ее глаза округлились, когда она вытащила термометр у Хардена изо рта.

— В чем дело? — поинтересовался Харден.

— У вас температура сто восемь градусов![1]

— Да, что-то мне действительно жарко.

Она положила руку Хардену на лоб и с облегчением вздохнула.

— У вас нормальная температура. Должно быть, термометр сломался.

— Попробуйте еще раз, — предложил Харден.

Ажарату снова вставила термометр ему в рот. Через мгновение Харден протянул его назад.

— Девяносто девять. Гораздо лучше. Все-таки у вас небольшой жар. — Она с сомнением разглядывала термометр. — Странно. Раньше он никогда не ломался.

Харден снова взял термометр, засунул в рот и сжал зубы.

— А теперь он показывает сто семь.

Она неуверенно засмеялась.

— Это вы сами так сделали?

— Да, это моя конструкция.

— Прошу прощения?

— Я изобрел этот термометр.

— В самом деле? Но ведь они очень дорогие. Должно быть, вы ужасно богатый человек.

— Это ранняя модель. Врачи жаловались на неверные показания. Я обнаружил, что такой термометр чувствителен к прикосновению зубов. Мои новые термометры дадут вам стопроцентную точность, даже если вы всунете его в рот голодному тигру.

— Как интересно, — произнесла доктор Аканке. — Я подозревала, что у вас травма рта.

— Травма рта? Да нет, мой рот в порядке.

— Очевидно, да. Просто вы впервые улыбнулись.

Харден отвел глаза.

— Доктор Харден, не бойтесь забыть о своей потере.

— Спасибо, — ответил он, не желая разговаривать на эту тему.

Она твердо ответила:

— Я хочу, чтобы вы сегодня встали.

— Я подумаю об этом.

— Мне хочется, чтобы вы встали. Мы вместе с вами сделаем обход.

— Я больше не практикующий врач. Я делаю приборы.

— Доктор Харден, я совсем недавно начала работать, и мне хочется получить совет опытного специалиста. Тут в деревне есть женщина...

— Не уверен, что буду достаточно хорошо себя чувствовать.

— Посидите утром в саду. После полудня посмотрим, какое у вас будет самочувствие.

* * *

Харден провел в саду два дня, не обращая внимания на великолепную панораму корнуэльского побережья. Его отсутствующий взгляд был всегда направлен на далекое море. Госпиталь стоял на вершине холма, который возвышался над Фоуэйской гаванью — узкой, глубоководной якорной стоянкой, хорошо защищенной от бурь. Вход в бухту — проход между двумя береговыми утесами — не давал проникнуть в нее ветрам и волнению с моря.

Городок Фоуэй выглядел мешаниной домов белого и пастельного цвета, прилепившихся к крутому склону на западной стороне гавани. На восточном берегу залива находилась крохотная деревушка Полруан. По другую сторону от госпиталя расстилались ярко-зеленые поля с фермами.

Постепенно Харден отвел свой мрачный взгляд от моря и сосредоточил внимание на окружающей его жизни. Он видел, как маленький паром, поддерживающий связь между Фоуэем и Полруаном, каждые пять минут пересекает гавань. Паром мало чем отличался от гребной лодки с мотором. Пассажиры садились в него с наклонных каменных причалов.

На якорных стоянках стояло несколько десятков парусных яхт. Когда прилив сменялся отливом, кечи, старые иолы и новенькие шлюпы поворачивались, как стрелки компаса, показывая то на север, то на юг, потом снова на север. Время от времени в гавань заходил маленький пароход и, пройдя полмили, подходил к каменному причалу. Как объяснила доктор Аканке, он возил глину из месторождений Корнуолла для голландских гончаров.

В конце концов Харден согласился отправиться с ней во врачебный обход. Они проехали на север до автомобильного парома через реку Фоуэй в нескольких милях выше гавани, затем узкой дорогой, с обеих сторон которой тянулся непрерывный ряд изгородей, добрались до уединенной фермы. Харден остался ждать в «ровере-2000», вдыхая через опущенные окна ароматы ранней весны. Они останавливались еще у нескольких домов, но Харден каждый раз отказывался заходить внутрь. Доктор Аканке не настаивала.

Фермы были чистыми и опрятными, но высокие изгороди, протянувшиеся вдоль узких дорог, вызывали у Хардена чувство клаустрофобии. Машина преодолела подъем, и внезапно перед ними возникло море, сверкающее под полуденным солнцем, как осколки зеркала. Ажарату съехала с дороги на край утеса и вышла из машины. Харден последовал за ней, и они пошли пешком по протоптанной в земле тропинке, вьющейся вдоль кромки утеса.

— Овцы? — спросил Харден.

— Туристы, — ответила она, достав пачку сигарет.

Харден смотрел на воду и думал о том, что Кэролайн лежит сейчас на холодном песчаном дне океана или плавает в своем спасательном жилете, а ее мертвое тело стало добычей для птиц. Он постарался отогнать от себя эти мысли.

— Что с вами? — спросила его Аканке.

— Я вспомнил о жене.

— Я уверена, что она умерла легко и без мучений. Вы спаслись просто чудом.

«Почему именно я? — подумал Харден. — Что чувствовала Кэролайн? Как представить себе эту боль и ужас?»

Некоторое время они шли молча.

Доктор Аканке прервала его мысли, заметив:

— Какая прекрасная страна!

— Откуда вы родом? — поинтересовался Харден.

— Из Нигерии.

Это было первое слово, произнесенное ею не по-английски. В ее устах название страны прозвучало гордой музыкой.

— У вас произношение коренной англичанки.

— Я приехала в Англию еще ребенком.

— Вам никогда не хотелось вернуться в Нигерию?

— Через месяц я уезжаю в Лагос, — ответила она и, прикрыв глаза от солнца своими темнокожими изящными руками, взглянула на море. — Ваша жена тоже была врачом.

— Откуда вы знаете?

— Мне сказал ее отец.

* * *

Вернувшись с первой длинной одиночной прогулки, Харден вошел в приемную госпиталя. При его появлении какая-то женщина средних лет в простом платье вскочила на ноги с возгласом облегчения, но ее лицо тут же поникло.

— Чем могу служить? — вежливо спросил Харден. За закрытой дверью раздался мокрый, булькающий кашель.

Женщина покачала головой, кусая губы.

— Я приняла вас за своего сына. Он должен приехать из Плимута.

Ее голос прервался, и она опустилась в кресло.

Харден опустился рядом с ней на колени.

— Могу ли я чем-нибудь вам помочь?

Снова раздался кашель. Женщина подняла голову, прислушиваясь к приступу, который никак не кончался, перейдя в душераздирающие хрипы. Когда кашель наконец прекратился, ее напряженное тело облегченно расслабилось.

— Это мой муж. У него рак горла. Еще два дня назад он был здоров, — сказала женщина удивленным тоном, — а доктор говорит, что к ночи он умрет... Наш мальчик должен приехать из Плимута...

Харден кивнул. Доктор Аканке вчера упоминала про этого больного.

— Сперва я не хотела ему звонить, потому что у него как раз экзамены, но скоро все кончится. — Она выглядела измученной, ее круглое лицо было белым, как штукатурка. Приступ кашля за стеной начался снова. — Наверно, он очень страдает. Я хочу, чтобы он умер поскорее.

— Я понимаю, — сказал Харден, взяв женщину за руку.

— В этом нет ничего плохого.

— Конечно, нет.

Внезапно он заплакал, изливая на груди незнакомой женщины свое горе. Так их застал сын женщины, студент университета. Он поблагодарил за сочувствие.

Глава 4

Приятная майская погода, которой Харден наслаждался в Корнуолле, в Лондоне сменилась холодными весенними дождями, и после целого дня бесцельного хождения из Британского Адмиралтейства в американское посольство холодная ярость вытеснила из него последние остатки депрессии.

Насытившись по горло своими хождениями, он позвонил Биллу Клайну в Нью-Йорк. Клайн, будучи не в состоянии убедить Хардена в тщетности юридических процедур, связался со своими друзьями в Вашингтоне. На следующий день кто-то, обладавший в американском посольстве влиянием, решил, что Питер Харден заслуживает личного внимания поверенного в делах. Его звали Джон Кейв. Это был скучный молодой человек, носивший галстук «Линкс-клуба» и занимавший внушительный кабинет с окнами, выходящими в сад.

— Полагаю, — начал Харден, — вы должны знать, что я намереваюсь подать в суд на капитана корабля, потопившего мою яхту. Я выяснил, что его зовут Седрик Огилви и, судя по всему, он английский гражданин. Я хочу, чтобы меня представили какому-нибудь чину из Адмиралтейства, который обладает полномочиями, чтобы начать расследование.

— "Левиафан" зарегистрирован в Либерии, — возразил Кейв. — Подставной флаг.

— Меня не интересует, кто владельцы корабля. Меня интересует капитан.

— Как там Джон? — поинтересовался служащий Адмиралтейства, к которому Кейв направил Хардена.

— Я только что от Него, — ответил Харден. Его терпение истощалось. С утра болело колено, и в чересчур душном кабинете его лихорадило. Он ослабил галстук и расстегнул белый воротничок.

— Доктор Харден, я обсуждал ваше дело с теми людьми, с которыми вы вчера встречались, и полагаю, что все факты мне известны. К несчастью, сэр, мы ничего не можем для вас сделать. Если бы вы были не единственным свидетелем происшествия и если бы это был очевидный случай должностного преступления, то мы могли бы арестовать судно, но, насколько нам известно, ни одно из этих условий не выполняется. Простое слушание в суде было бы бесполезно, так как у нас нет полномочий подвергать судебному преследованию либерийский корабль.

— Но капитан — англичанин, — упрямо ответил Харден. Его волосы упали на лоб, и он откинул их назад. Ему давно нужно было подстричься, он чувствовал себя чересчур лохматым в этих аккуратных кабинетах. Его сердце защемило при мысли о том, что Кэролайн всегда стригла ему волосы. Он не ходил в парикмахерскую десять лет.

— Англичанин, но командует судном под иностранным флагом, который принадлежит бог знает кому, — возразил служащий. — Мне очень жаль, сэр. Искренне вам сочувствую.

Он вздрогнул, ощутив на себе невидящий взгляд Хардена.

Выйдя из Адмиралтейства, Харден зашагал под дождем вдоль набережной. Он вспотел от жара несмотря на промозглый холод. Колено болело и отказывалось работать. Он срезал угол через Темпл-Гарденс, остановился у двери офиса Нортона, но заходить не стал, а пошел дальше, чувствуя растущее отчаяние и не зная, что делать.

Было время ленча. На Флит-стрит кишела толпа, в которой Харден чувствовал себя одиноким и чужим. Узкие тротуары были запружены народом, в барах — яблоку негде упасть. Почувствовав голод, Харден зашел в какой-то бар и заказал горячий пирог с мясом, но сбежал из теплого и уютного помещения, прежде чем принесли заказ, не в силах вынести воспоминаний о Кэролайн и их совместных поездках в Лондон.

Оказавшись в старом Сити, он углубился в лабиринт узких улочек, застроенных высокими серыми домами, и нашел лондонский «Ллойд». Швейцар в красном сюртуке отослал его в расположенное через улицу отделение компании, которое занималось страхованием груза и кораблей. Поднявшись на второй этаж, Харден зашел в кабинет с синими коврами, большими окнами и рядами столов, заваленных бумагами и брошюрами, за которыми работали моложавые люди в ярких рубашках с засученными рукавами и в небрежно завязанных галстуках.

С пальто Хардена текла вода, шляпа отсырела и потеряла форму, и он застенчиво остановился под ярким плакатом около столика, заставленного кофейными чашками. Наконец его заметили и спросили, чём могут помочь.

Харден попробовал собраться с мыслями. Он сам толком не понимал, что он здесь делает, но не знал, куда ему еще обратиться. Откинув со лба волосы, он сказал:

— Я хочу поговорить с кем-нибудь о несчастном случае, который произошел в море.

— Пострадал груз или корабль?

— Корабль.

Ему объяснили, что здесь занимаются грузами, и провели в кабинет без окон, расположенный в задней части здания.

— Меня зовут Харден. Моя яхта была потоплена «Левиафаном».

В кабинете сидело двое мужчин в белых рубашках. Их пиджаки висели на спинках стульев. Один поднял на Хардена глаза, другой встал с неуверенной улыбкой.

— Доктор Харден, я слышал о вашей истории, но не вполне понимаю, что вы от нас хотите.

— "Левиафан" застрахован в «Ллойде», — заявил Харден. — Если я обращусь в суд, вы будете вовлечены в дело.

— Боюсь, что только косвенно. Страхование кораблей — это не страхование автомобилей. Владелец судна обязан сам защищать себя в суде. Мы можем только давать ему советы.

— Послушайте, — сказал Харден. — Я не настаиваю на возмещении ущерба. Все, что я хочу — это наказания капитана «Левиафана».

— Это вне нашей компетенции. — Мужчина поглядел на Хардена и снова улыбнулся. — Доктор, можно дать вам совет?

Харден пригладил волосы и спросил:

— Какой?

— Ваша позиция безнадежна. Вы не сможете доказать, что «Левиафан» потопил вашу яхту. Вот и все.

Харден увидел на лице собеседника знакомое выражение. Сколь часто на его собственном лице появлялось такое же выражение, когда пациент жаловался на беспричинные симптомы?

* * *

Не имея в голове никакого плана, Харден вернулся в Адмиралтейство, но обнаружил, что оно уже закрыто. Он стоял под дождем с непокрытой головой, когда к тротуару подкатил черный «роллс-ройс» старой модели, из опущенного заднего окна его окликнул громкий голос:

— Доктор Харден!

Дверца отворилась, и сморщенная рука пригласила его садиться в машину. Узнав пожилого человека, которого мельком видел в одном из кабинетов Адмиралтейства, Харден сел в машину и захлопнул дверь. Автомобиль, управляемый седовласым шофером, бесшумно присоединился к потоку транспорта и направился в сторону Трафальгар-сквер.

Сморщенная рука старика нажала на кнопку, и стеклянная перегородка отгородила салон от шофера.

— Я — капитан Десмонд, — представился старик. — Раньше служил в Королевском флоте, теперь в отставке.

— Я не припомню, чтобы мы говорили с вами вчера, — сказал Харден, удивляясь, какие секреты старый морской волк мог скрывать от своего шофера.

— Я был в кабинете и кое-что слышал. Сэр, вы пережили невероятное испытание. Я говорю это как человек, четырежды попадавший в кораблекрушения: один раз на паруснике с грузом чилийской селитры, а потом меня трижды подбивали немецкие торпеды.

Машина медленно двигалась в потоке транспорта. По тротуарам спешили домой служащие под черными зонтиками.

Вся злость, накопившаяся в Хардене, грозила вырваться наружу. Он язвительно произнес:

— Я был бы более благодарен за чудесное спасение, если бы вместе со мной спаслась моя жена. Я выйду у следующего светофора.

Десмонд ответил:

— Моя жена утонула, когда паром, на котором она плыла, наткнулся на немецкую мину. Это случилось через год после окончания войны. Мне знаком ваш гнев, но гневаться на судьбу абсурдно.

— Танкер водоизмещением миллион тонн, мчащийся на полной скорости при плохой видимости, — это судьба? Нет, это преступление.

— Я был лишен такой роскоши — знать имя виновного в гибели моей жены, — сказал Десмонд. — Гнев во мне умер гораздо раньше боли. — Он глядел на проплывающие мимо дома, шевеля губами. — Супертанкеры всегда движутся с максимальной скоростью. Это обычная практика. Они полагаются на свой радар. У вас был радиолокационный отражатель?

— Конечно, — отрезал Харден.

— Некоторые яхтсмены им не пользуются, — осторожно заметил Десмонд. — Он создает слишком большую парусность.

— Я не участвовал в гонках. У меня был установлен большой отражатель на бизани. Не понимаю, как его могли не заметить.

— Может быть, его сорвало во время шквала перед столкновением?

— Нет. Я знаю свою яхту.

Десмонд произнес:

— Я бы предположил, что радар танкера был установлен на максимальный радиус действия. Это снизило его разрешающую способность на близком расстоянии. А может быть, он сломался, хотя это должно быть зафиксировано в корабельном журнале.

— К которому меня просто так не допустят.

— Я не думаю, что шкипер с хорошей репутацией будет скрывать такие сведения.

Харден недоверчиво фыркнул.

— Вы не правы, — сказал Десмонд. — Танкеры известны своей ненадежностью. Аварии на них — обычное дело, поэтому они всегда тщательно регистрируются. Факт ремонта повреждений скрыть очень трудно.

— Безупречной электроники не бывает, — ответил Харден. — Каким-то образом — либо из-за поломки, либо из-за недосмотра или небрежности — меня не заметили. Но, черт побери, у них должны же быть впередсмотрящие.

Он замолчал, глядя в окно. Машина ехала мимо Букингемского дворца навстречу диким коням на раке Веллингтона. Затем «роллс-ройс» миновал несколько ворот с надписями «Въезд» и «Выезд» и остановился во дворе каменного здания рядом с Гайд-парком.

— У вас не найдется времени выпить со мной? — спросил Десмонд.

Харден пожал плечами. Его одежда изнутри промокла от пота, а снаружи от дождя, и, хотя он чувствовал себя неопрятным, как бродяга, янтарный свет, льющийся из окон дома, манил его к теплу и уюту.

В конце концов он согласился и последовал за Десмондом по длинным темным коридорам в маленькую комнату, где они сели в кресла перед камином.

— Виски с содовой, — сказал Десмонд молодому слуге-итальянцу.

— Скотч, неразбавленный, — заказал Харден.

— Вы, наверно, устали, — заметил Десмонд.

— Да, — кивнул Харден и стал массировать колено.

Десмонд был очень миниатюрным человеком. Его хрупкое тело едва ли весило больше сотни фунтов, от глаз расходились глубокие морщины.

— Вы можете помочь мне? — спросил Харден.

Десмонд покачал головой.

— Вы понимаете, что, как бы вам ни сочувствовали корпорация, владелец «Левиафана», нефтяная компания, зафрахтовавшая его, да и капитан с командой, — никто из них не верит, что именно «Левиафан» потопил вашу яхту. — Он поднял руку, не позволив Хардену прервать себя. — Слушайте дальше. «Левиафан» настолько огромен, что может отправить на дно океана пятидесятитонный траулер, даже не вздрогнув при этом. Меня не удивит, если такое уже случалось. С тех пор как супертанкеры начали огибать мыс Доброй Надежды, у берегов Африки регулярно пропадают траулеры.

— Ну а я не пропал, — заявил Харден. — Я знаю, что «Левиафан» погубил мою жену и потопил мою яхту. И я хочу, чтобы виновные понесли наказание. Мне уже надоело слышать все эти разговоры, что, мол, «Левиафан» слишком большой корабль, чтобы вовремя остановиться, что он слишком большой, чтобы замечать маленькие яхты, такой большой, что топит их, не зная об этом.

Слуга принес напитки. Десмонд с холодной улыбкой взял свой стакан и начал пить виски маленькими глотками; Харден залпом осушил свой стакан.

— Мы все несем ответственность за свои действия, — сказал он. — На этом держится мир. Если люди умеют строить такие большие корабли, преодолевая разные технологические трудности, то они могут преодолеть и трудности, возникающие в плавании, включая угрозу столкновения с маленькими яхтами.

— Я согласен с вами, доктор Харден, — кивнул Десмонд. — Однако еще неизвестно, в какой степени люди научились преодолевать такие трудности. Существуют ограничения физического плана. «Левиафан» принадлежит к последнему поколению супертанкеров. Он построен в Японии и для лучшей управляемости оснащен двойными винтами и двойными рулями, но все же его тормозной путь составляет не меньше трех миль. Сэр, вы можете себе представить инерцию корабля водоизмещением в миллион тонн?!

— Я видел ее в действии, — ответил Харден. — Значит, «Левиафан» — чересчур большой корабль для океанских трасс.

— Миллион тонн нефти — это очень весомый аргумент, — заметил Десмонд. — «Левиафан» сам создает себе рынок сбыта, выбирая, в каком порту разгрузиться.

Виски воздвигло прозрачную, но непроницаемую стену между Харденом и его гневом. Он мог наслаждаться уютом глубокого кресла и теплого огня в камине. Старый капитан рассказывал о своей морской жизни и больших переменах, которые претерпело торговое судоходство за последнее время.

— Самая большая угроза, которую представляют супертанкеры, — это их недолговечность. Корабли, как и люди, смертны. Коррозия и вибрация рано или поздно убивают любое судно. Обшивка с каждым годом становится тоньше, снаружи ее разъедает море, а изнутри — нефть. Сварные швы расходятся, металл устает. «Левиафан» был спущен на воду прошлым летом. Меньше чем через десять лет он начнет разрушаться, и тогда его нужно будет отправлять на слом. Но в наши дни благоразумие часто отступает перед прибылью. А если в тот год случится нехватка нефти или рынок металлолома окажется перенасыщен? А если в том году «Левиафан» будет больше стоить как корабль, а не как металлолом? А если владельцы продадут его шкиперу, желающему рискнуть?

Глядя на огонь, Десмонд продолжал:

— Тогда он погибнет ужасной смертью. В один прекрасный день напорется на скалы. Или разломится на две части. И надо молить Бога, чтобы в этот момент он оказался пустым, потому что иначе побережью Европы или Африки будет причинен неисчислимый ущерб. Миллион тонн сырой нефти! Берег, который будет залит ею, на долгие годы превратится в пустыню.

— Если «Левиафан» и дальше будет плавать с такой же скоростью, — заметил Харден, — то он погибнет раньше, чем состарится.

— Вряд ли, — возразил Десмонд. — Конечно, пока им командует Огилви. Он очень серьезно относится к своему делу. И он понимает...

— Вы с ним знакомы? — прервал его Харден.

— С Седриком? Слегка. Как раз перед второй мировой он месяц или два служил у меня офицером на старом «Азинкуре», которым я командовал в Персидском заливе. Знаете, такая канонерка-переросток. Огилви был совсем мальчишкой, лет на пятнадцать младше меня. А теперь, конечно, ни одному капитану в мире не завидуют так, как ему. Он отхватил лакомый кусочек. Вообще, это забавно — Седрик ненавидит арабов, но сейчас он приходит в Персидский залив каждые два месяца, как по часам. Наверняка его дико злит, что теперь арабы патрулируют те воды, в которых раньше хозяевами были мы.

— А меня дико злит, что он по-прежнему находится на мостике этого чудовища после того, что случилось со мной.

— Вы верно сказали, — мягко заметил Десмонд. — «Левиафан» — чудовище, не до конца подчиняющееся Огилви. Ни один человек не может полностью совладать с ним.

— Но кто-то всегда должен нести ответственность, — сказал Харден. — Капитан отвечает за свой корабль. Сейчас мы сидим здесь, а «Левиафан» идет по избранному капитаном пути, и команда подчиняется его приказам. Если Огилви выставил впередсмотрящих, то отвечают они. В противном случае — он сам.

— По правде говоря, — усмехнулся Десмонд, — в данный момент Седрик Огилви, скорее всего, пьет свою пинту виски в Хэмпстеде и мечтает, чтобы жена разрешила ему курить в доме.

— Его уволили? — быстро спросил Харден.

— Нет-нет, что вы. Огилви в отпуске. Он совершил два плавания подряд, а сейчас отдыхает и проведет дома еще шесть или семь недель... Доктор Харден, прошу вас, останьтесь, выпейте еще. На улице ужасная погода!

Но Харден уже спешил к двери.

* * *

Дом Огилви был расположен в квартале больших коттеджей, построенных еще в начале века. Дверь открыла высокая седовласая женщина с продолговатым лицом. «Капитан Огилви еще не вернулся из Сити. Он должен появиться в течение часа».

Харден не воспользовался ее приглашением подождать и направился в паб, который заметил за углом.

Он назывался «Лансерз Армз». С низкого потолка свисали предметы охотничьего снаряжения — запыленные рога, ружья, кинжалы и хлысты, — рядом с которыми пластиковые краны на пивных бочках выглядели немного неуместно.

Харден заказал пинту пива, решил, что напиток слишком водянистый, и переключился на скотч. Он ничего не ел с утра, и новая порция виски, вдобавок к выпитому у Десмонда, произвела на него более сильный эффект, чем он рассчитывал. Он пил второй или третий стакан — какой точно, он не помнил, — когда в паб вошел Седрик Огилви.

Двое завсегдатаев у стойки приветствовали капитана и явно обрадовались, что он им ответил. Огилви уселся возле камина. Это был краснолицый седовласый мужчина шестидесяти лет, высокий и стройный. Харден заметил, что он слегка шаркает ногами — признак ранней стадии атеросклероза.

Бармен помешал в камине кочергой и вернулся за стойку, чтобы, выполняя приказ хозяина заведения, поставить «капитану» пинту. Огилви пригласил посетителей паба присоединиться к нему.

Харден остался один у стойки. Он пил, прислушиваясь к разговору, и думал, где именно находился Огилви в тот момент, когда «Левиафан» налетел на его яхту. На мостике? В штурманской рубке? В своей каюте? На палубе? Глядели ли его суровые глаза на экран радара, заметили ли они тусклое пятнышко? Может быть, Огилви посчитал светлую точку помехой? Или вообще не следил за радаром?

Огилви мог легко вызвать к себе неприязнь. Он говорил самоуверенным, громким голосом, почти никому не давая возможности прервать свой монолог и не интересуясь чужим мнением. Харден решил, что это результат долгих лет общения с подчиненными.

Следующую пинту выставил один из друзей капитана. В ожидании новой порции спиртного толстые пальцы Огилви безостановочно барабанили по колену. Кто-то задал ему вопрос о «Левиафане».

— Это гигантский корабль. Самый большой корабль в мире. — Огилви потянулся было за своим стаканом, но остановился. — Я жалею только о том, что его построили не в Англии. Греки и японцы показывают нам, что отжившие свой век морские традиции мешают идти вперед. Джентльмены, на море наступает новая эра — эра больших кораблей!

— Если построить большой корабль, — продолжал он, — начинить его автоматикой, чтобы избавиться от сотен людей в машинном отделении, набрать команду из хороших офицеров — а вы знаете, что у меня служат только англичане, которых я взял с собой, уходя из «Пи энд Оу», — то большой корабль будет верно служить вам и делать свое дело. Джентльмены, корабли нужны именно для этого — делать свое дело.

— И неважно, сколько людей убьет ваш большой корабль? — громко сказал Харден.

Глаза всех присутствующих обратились к стойке. Харден, повертев в руках пустой стакан, протянул его бармену для новой порции.

— Я вас не понял, молодой человек, — произнес Огилви.

Харден, увидев, что бармен не собирается снова наливать ему виски, ударил стаканом по деревянной стойке и понял, что пьян. Поставив стакан, он ответил Огилви:

— Сэр, своим большим кораблем вы потопили мою яхту и убили мою жену.

Посетители бара начали обмениваться удивленными взглядами, но Огилви, очевидно, все понял. Он встал и ответил:

— Должно быть, вы — тот тип, который клеветал на меня в Адмиралтействе.

— Вы отрицаете свою ответственность? — закричал Харден. От звука собственного голоса у него зазвенело в ушах.

— Отрицаю, — ответил Огилви, подходя к Хардену. У него были маленькие светло-голубые глаза, и Харден, увидев капитана вблизи, понял, что тот гораздо более сильный мужчина, чем можно было заключить по его добродушному лицу. — Я никого не потопил!

— У вас не было впередсмотрящих, — сказал Харден, откидывая волосы со лба, — вы ничего не видели.

В глазах Огилви промелькнуло сомнение, но тут же исчезло.

— Мой корабль никого не потопил, — сказал он твердо.

— Сукин сын, ты налетел прямо на меня! Я видел на корме название твоего корабля!

Огилви повернулся к людям у камина, стоявшим с разинутыми ртами.

— Этот молодой человек, очевидно, нуждается в медицинской помощи. Он явился в Адмиралтейство с дикими заявлениями, которые вполне справедливо были проигнорированы. Видимо, он ищет козла отпущения, на которого можно свалить гибель своей жены. Я подозреваю, что он сам во всем виноват и пытается заглушить в себе совесть, перекладывая ответственность на других.

Харден ударил его.

Огилви вскрикнул и отшатнулся, закрыв лицо ладонями. Его друзья вскочили на ноги и бросились на помощь, издавая испуганные восклицания. Харден спокойно смотрел, как они окружили капитана. Огилви был в замешательстве, как будто смотрел фильм, на начало которого опоздал, и не мог понять, о чем идет речь.

Его лицо было искажено от боли. Из-под ладоней, прижатых к лицу, сочилась кровь, капая на его белую рубашку и приводя в ярость его друзей. Они усадили Огилви в кресло, в то время как бармен, крупный коренастый мужчина, двигался на Хардена, поднимая кулаки жестом опытного бойца.

Он нанес два молниеносных прямых удара, а затем косой удар справа, который попал Хардену в щеку и отшвырнул его к стойке. Пританцовывая и покачиваясь, бармен сделал еще два выпада, разбил Хардену губу и приготовился нанести удар в солнечное сплетение.

Но Харден отступил в сторону, и удар бармена попал в стойку. Разъяренный противник слепо бросился на Хардена, и тот оглушил его табуретом. Затем сел за угловой столик спиной к стене, оперев голову на руки, и стал ждать приезда полиции.

* * *

Его обвинили в появлении в нетрезвом виде в общественном месте, оскорблении действием и хулиганстве, и посадили в одну камеру с несколькими пьяными, которые все время угрожали избить молодого парня с Ямайки, обвиненного в краже со взломом. В качестве своего английского адреса Харден назвал госпиталь в Фоуэе.

На рассвете за ним снова пришла черная стена, гоня перед собой волну. На ее пенном гребне отчаянно барахталась Кэролайн. Он бросился ей на помощь и схватил ее за руку, но волна унесла ее прочь. Харден проснулся от собственного крика. Парень с Ямайки тряс его и бормотал: «Сэр, сэр, это только сон».

Утром полиция отвезла Хардена в суд. Отчетливо сознавая, что его грязный, растрепанный вид не пойдет ему на пользу, Харден намеревался потребовать адвоката и отсрочку суда, а если ему в этом откажут, просить помощи в американском посольстве.

Прежде чем он успел открыть рот, самоуверенный молодой человек стал произносить знакомые юридические формулы, и до Хардена не сразу дошло, что это не обвинитель, а его защитник. После того как были зачитаны пункты обвинения, полицейский констебль описал сцену, которую увидел в «Лансерз Армз». Лицо судьи сморщилось от негодования при упоминании о возрасте Огилви. Ситуация для Хардена несколько прояснилась, когда в зал суда вошла доктор Аканке в синем костюме мужского покроя и белом тюрбане, озабоченно улыбнулась ему и засвидетельствовала, что Харден был ее пациентом.

Судья устроил ей довольно пристрастный допрос. Когда стало видно, что он сомневается в ее врачебной квалификации, какой-то хорошо одетый молодой человек попросил разрешения поговорить с ним наедине. К молодому человеку присоединились несколько других людей, включая двоих негров. Все они собрались около судейского кресла, и судья несколько раз обращался к секретарю за советом.

— Пусть подсудимый подойдет, — наконец приказал он приставу.

Хардена подтолкнули вперед. Судья выглядел сбитым с толку.

— Доктор Харден, тот факт, что вы предстали перед судом, привлек внимание исключительно опытного адвоката, чиновника Министерства иностранных дел и двоих нигерийских дипломатов, не говоря уже о поверенном в делах американского посольства, который ждет меня в приемной. Если бы эти достойные лица пришли сюда, чтобы защитить хулигана, ударившего пожилого джентльмена и напавшего на бармена, который встал на защиту старика, я бы не обратил на их слова никакого внимания и передал бы ваше дело в высшую инстанцию. Однако они приехали сюда, в Хэмпстед, чтобы подтвердить показания вашего врача, которая утверждает, что вы перенесли мозговую травму и не полностью отвечаете за свои поступки. Я вынужден отпустить вас на ее попечение. Но я установлю за вами строжайшее наблюдение. Если вы когда-нибудь снова приблизитесь к капитану Огилви, я отправлю вас в тюрьму. Вам все ясно?

* * *

Доктор Аканке завезла Хардена в отель, чтобы он забрал вещи, затем направилась по шоссе МЗ в Корнуолл. Харден сидел, прислонившись к задней дверце «ровера». Он вспомнил, как позвонил Клайну с просьбой помочь и Клайн сказал «возвращайся домой».

Возвращаться домой? Куда? На улицы, по которым они гуляли, когда плавать под парусом было слишком холодно? В их любимые рестораны? Допустим, он найдет место, где они с Кэролайн никогда не были, но он все равно не сможет там оставаться, потому что будет знать: ей бы тут тоже понравилось.

Он думал об Огилви и «Левиафане».

Когда они проехали Шафтсбери, Харден сказал:

— Спасибо вам, доктор Аканке. Откуда вы выкопали этих важных шишек?

Доктор Аканке вела машину, держась обеими руками за рулевое колесо. Не отрывая взгляда от дороги, она ответила:

— Расизм стал в Англии серьезной проблемой, особенно в городах. Я боялась, что судья не поверит моим словам из-за цвета моей кожи, и поэтому обратилась за помощью в свое посольство.

— И они прислали двоих дипломатов и важного чиновника из английского МИДа? Хорошее у вас посольство!

Аканке улыбнулась.

— Не надо меня дразнить. Ходит упорный слух, что мой отец скоро станет начальником штаба нигерийской армии. А еще есть мнение, что я выйду замуж за сына одного крупного политика.

— Зачем вы приехали ко мне? — спросил Харден.

— Вы — мой пациент. Судя по всему, вы не поправились до конца.

— Поправился.

Она нахмурилась, сомневаясь в его словах.

— Вы считаете, что, ударив капитана Огилви, получили облегчение?

Харден улыбнулся, чтобы успокоить ее.

— Нет, — сказал он, — это была ошибка.

— Я рада, что вы это понимаете.

Да, он это понимал. Не капитан Огилви погубил его жену. Даже убив его, Харден не смог бы погасить свою ярость.

Пока Огилви работал в своем саду в Хэмпстеде, пока доктор Аканке везла Хардена по Дорсету, чудовище разгуливало на свободе, в очередной раз огибая Африку. И капитан, считавший, что управляет им, на самом деле был его пленником.

Глава 5

Она никогда не встречала врача, похожего на него. Он говорил, что не занимался хирургией, но проводил операции с решительностью и храбростью опытного хирурга, напоминая ей отца. Но ее отец был нигерийским солдатом из племени йоруба, а этот человек — белым американцем. У Ажарату появилось предчувствие, что она удачно придумала, решив через месяц отправиться домой.

Она ловила себя на том, что замечает самые странные вещи: то, что он, улыбаясь, не показывает свои зубы; его звучный голос; то, как откидывает он волосы со лба, склонившись над книгой.

Его способность к самоуглублению была гигантской. Ажарату стояла над ним, ее тень уже несколько минут лежала на странице книги, а Харден ничего не замечал. Он лежал на траве в саду госпиталя, окруженный книгами и журналами. С тех пор как они вернулись из Лондона, он проводил много времени, читая книги о кораблях и кораблевождении. Харден заявил, что это терапия. Раз в день они разговаривали в течение часа. Харден отказался встречаться со штатным психиатром больницы, но на вопросы Ажарату отвечал откровенно и честно и несколько раз благодарил ее за то, что она помогла ему наметить перспективы на будущее.

Харден говорил, что чувствует себя гораздо лучше, и она верила ему. Его гнев, казалось, прошел, исчез, как будто никогда не существовал. Он больше не огрызался на людей и не смотрел в пространство пылающими глазами.

Ажарату пошевелила пальцами, так что тень на странице приняла очертания птицы, машущей крыльями, и Харден наконец поднял голову.

— Привет!

Ажарату спросила:

— Может, пройдем в мой кабинет?

— Здесь гораздо приятнее. Можно дышать свежим воздухом.

Ей показалось, что он произнес было слово «солнце», но оборвал себя. Она опустилась рядом с Харденом на колени, думая, что его кожа, даже покрытая загаром, очень светлая.

— Как проходит терапия? — спросила Ажарату.

— Прекрасно.

Харден протянул руку, чтобы подровнять стопку журналов, но они упали на землю, рассыпавшись веером.

Ажарату пролистала несколько экземпляров «Безопасного судоходства» и «Честной игры» и потянулась к журналу с фотографией солдата на цветной глянцевой обложке.

Харден отобрал у нее журнал и положил в стопку вместе с другими.

— Сегодня мне ничего не снилось.

— Чудесно.

— По крайней мере, я не помню.

— Как ваше колено?

— Так себе.

— По-прежнему плохо сгибается?

— Да, не желает работать, — кивнул Харден. — Придется смириться.

— Надеюсь, операция не понадобится.

В сад вышла медсестра, сказав, что доктору Хардену звонят из Америки. Харден извинился. Ему звонили раза два в день.

— Простите меня. Я сейчас вернусь.

Он быстро вернулся.

— Еще раз прошу прощения. Это звонил адвокат.

— Что-то важное?

Ей хотелось знать, какие проблемы его волнуют.

Харден посмотрел на море.

— Пришла страховка за яхту.

— А жизнь вашей жены была застрахована?

Его глаза полыхнули гневом. Ажарату спокойно ждала продолжения. Она намеренно задала этот вопрос, чтобы увидеть его реакцию.

— Да, — сказал он спокойно. — Вы удивительно тактичны.

— Простите меня, Питер. Я не подумала. Вы хотели рассказать мне о своей работе.

— Говорить особенно нечего, — ответил Харден. — Все дела ведет партнер, а мой адвокат присматривает за ним. Всеми патентами владею я. Вот так мы и работаем.

— Но чем вы занимаетесь? Изобретаете новые приборы?

— Или плаваю под парусом. — На мгновение Харден задумался. — Смешно, но мне трудно представить себя тем человеком, который когда-то изобретал электронный термометр. Это было несколько лет назад, но кажется, что с тех пор прошло очень много времени. Все случилось очень быстро: мне пришла в голову идея, за ночь я разработал конструкцию и потом еще потратил немного времени на устранение недоделок. Все юридические вопросы уладил Билл Клайн. Мы с бешеной скоростью построили фабрику, и на нас посыпались деньги. Трудно поверить, что все это случилось. — Он засмеялся. — Сомневаюсь, что мне когда-нибудь удастся сделать нечто подобное.

Ажарату улыбнулась. Она звонила Клайну, чтобы узнать подробности жизни Хардена, которые могли бы помочь в его лечении. Рассказ адвоката был более сдержанным: полтора года он работал по двадцать часов в день без выходных, пока наконец не запустил термометр в производство. Он обладает невероятной целеустремленностью. Когда он нападет на хорошую идею, его невозможно остановить.

— Должно быть, его жене приходилось нелегко, — предположила Ажарату.

— Кэролайн? — спросил адвокат и ненадолго замолчал. — Да, тяжело. Но тогда она была в медицинском училище, вкалывала как проклятая, и они осуществили свой замысел, как осуществляли все свои замыслы. Кэролайн — невероятная женщина... Как он себя чувствует?

Ажарату заверила адвоката, что причин для беспокойства нет. А после разговора с Харденом он убедился, что его друг в полном порядке.

Ажарату сказала Хардену:

— Главный врач считает, что вас пора выписывать.

Харден улыбнулся в ответ:

— Да, что-то я у вас зажился, прямо как в отеле. Я сниму комнату в деревне.

— Не торопитесь, — сказала Ажарату. — У нас хватает коек. — Она обхватила руками голые колени и взглянула на гавань. — Что вы будете делать?

— Куплю себе яхту.

* * *

Богатые лондонцы — хозяева яхт — оставляли их на попечение старого худощавого корнуэльца с хитрым лицом. Его имя — Каллинг — красовалось на гаражах и сараях принадлежащей ему лодочной стоянки в северном конце гавани. Он молча слушал объяснения Хардена, какая и для чего ему нужна яхта, затем посадил его в обшарпанную моторную лодку, завел подвесной мотор и направился к середине гавани, где стояли на якорях вверенные его попечению суда.

Свежий ветер поднял на воде волны, яхты покачивались, и их фалы, задевая за алюминиевые мачты, издавали мелодичный звон. Харден был потрясен. Здесь стояли гоночные и океанские яхты. Они проплыли мимо эффектного белого судна «Морской лебедь», построенного в Финляндии. Харден жадными глазами пожирал его изящные очертания. Трудно было представить себе более прекрасное судно для одиночных плаваний. В Америке такие редко встречались, но однажды он видел нечто подобное в Бостоне.

Каллинг уменьшил обороты мотора и кивнул:

— Вот то, что вам надо. Настоящая яхта для джентльмена.

Харден присвистнул. Да, неплохо! «Хинкли» — изящный и быстрый бермудский иол старой американской конструкции, красивый, как картинка.

— Как она сюда попала? — спросил Харден, когда Каллинг подвел лодку к борту яхты и заглушил мотор.

Каллинг пожал плечами.

— Она обойдется вам очень дешево. Ее нужно слегка почистить, но вы не пожалеете, что купили ее.

Харден поднялся на борт яхты и огляделся. Очевидно, в последнее время судно страдало от недостатка внимания. Хромированное покрытие облупилось, а первая же лебедка, до которой он дотронулся, была ржавой и не крутилась. Правда, это не имело особого значения. Бермудский иол был солидным судном.

— Мне нужно время, чтобы осмотреть яхту, — сказал Харден.

— Давайте-давайте.

Каллинг улегся в лодке, надвинул фуражку на глаза, судя по всему, решив подремать.

Хардену пришлось напрячься изо всех сил, чтобы открыть проржавевшую крышку люка и попасть в каюту. Внизу было замусорено и пахло сыростью. На передней койке валялось грязное одеяло. Он начал осмотр с носа, заглядывая в ящики, парусные мешки, трюмные помещения и буфет, высматривая достоинства и недостатки яхты и оценивая повреждения, нанесенные ей предыдущим владельцем.

Ему попадались полупустые бутылки из-под ликера, миксеры для коктейлей, бумажные салфетки, пластмассовые чашки и тарелки, но запасных частей и инструментов почти не было. Блоков, канатов и тросов явно не хватало. Тот, кто пригнал иол из Америки, явно был не последним хозяином судна.

Харден вытащил парус из мешка. Он был испорчен, потому что его не убирали в чехол, когда укладывали вдоль гика.

Посветив фонариком в глубину судна, Харден обнаружил, что переборка между основной и передней каютами слегка отошла от корпуса, но, разобрав половицы на корме, он увидел, что в трюме почти нет воды.

Харден поднялся на палубу, размышляя над тем, что хорошая фибергласовая яхта типа «Хинкли» может дольше служить небрежному хозяину, чем яхта из дерева и стали. Дерево гниет, сталь ржавеет, но стекловолокно — материал долговечный.

Некоторые детали стоячего такелажа, поврежденные коррозией, можно было заменить. Но бегущий такелаж был уже сильно изношен. Харден бросил взгляд вдоль корпуса иола.

Каллинг поднял фуражку с лица и окликнул Хардена:

— Ну как, нравится?

— Еще не знаю.

Харден прошел по палубе, проверил сдвижную крышку люка. Наклонившись, он потрогал пальцами верхнюю ступеньку трапа. Шатается. Вспомнив трещину между переборкой в каюте и корпусом, он внимательно осмотрел борт судна. Найдя то, чего и опасался, он резко выпрямился, пересек палубу яхты и спустился к Каллингу в лодку.

Тот ухмыльнулся:

— Ну что?

— Дерьмо.

— Дерьмо?

Харден похлопал по корпусу яхты.

— Вздут посредине. Какой-то идиот слишком туго натянул штаги, и корпус от напряжения деформировался.

— Сэр, вижу, вы разбираетесь в яхтах.

— Неприятный сюрприз? — язвительно осведомился Харден.

Каллинг не обратил никакого внимания на его слова. Он обернул пусковой шнур вокруг маховика подвесного мотора.

— Я вам еще одну покажу.

— Что-то мне не хочется, — отказался Харден, усевшись на носу лодки лицом к корме.

Каллинг дернул за веревку, и мотор загудел как банка, полная комаров.

— Я вас не задержу. Все равно это по пути к причалу.

Харден мрачно кивнул. Все ясно: старый жулик наложил свою лапу на все приличные яхты в гавани. Пока лодка плыла, он любовался панорамой холмов, склоны которых облепили домишки. Из всех мест, которые посетили они с Кэролайн, он нигде не видел таких ярких и чистых красок, как в Корнуолле.

Когда Каллинг заглушил подвесной мотор, Харден обернулся и увидел в двадцати ярдах перед собой «Морского лебедя». Даже стоя на якоре, яхта выглядела притаившейся акулой.

— Эта?

— Эта, — подтвердил Каллинг.

«Лебедь» имел короткие, резкие, скорее мощные, чем изящные, очертания, нос не слишком торчал вперед, а квадратная корма была обрублена под небольшим углом. Наклонная крыша рубки в самом высоком месте едва поднималась на фут над палубой.

Харден повернулся к Каллингу.

— Зачем вы мне ее показываете? Она стоит больше, чем я могу заплатить.

Хитрое лицо Каллинга смягчилось.

— Ее владелец обанкротился, и кредиторы хотят получить свои денежки назад. Она стоит пятьдесят пять тысяч фунтов, но они согласны на сорок пять.

— Вы шутите, — покачал головой Харден. Хотя восемьдесят пять тысяч долларов было больше, чем он намеревался потратить, но яхта, построенная четыре года назад, должна стоить по меньшей мере сто двадцать тысяч.

— Эта яхта — сокровище, — сказал Каллинг, — и раз продаю ее я, то я и решаю, кто заслуживает ею владеть.

Харден слегка улыбнулся, вспомнив искалеченный бермудский иол.

— Значит, я прошел испытание?

— Да. Сделайте одолжение, поднимитесь на борт.

— Каллинг подвел шлюпку к яхте, и на этот раз поднялся на судно вместе с Харденом.

Яхта оказалась более широкой, чем можно было предположить по ее резким обводам, и Харден на секунду остановился у алюминиевого штурвала, чтобы насладиться зрелищем широких тиковых палуб и многочисленных приспособлений. Это была океанская яхта, способная плавать в любых условиях и всюду, где пожелает ее хозяин.

Прилизанная рубка яхты поднималась из широкого фибергласового корпуса, составляя с ним одно целое, как режущая кромка ножа с лезвием. Строители яхты всюду, где можно было, использовали дерево; палубы и многие приспособления судна были серыми от воздействия непогоды.

Кокпит оказался маленьким и неглубоким. Харден приподнял тиковые сиденья и обнаружил под ними ящики, в том числе один со спасательным плотом. Вода, попавшая в кокпит, могла быстро стечь в море по двойным двухдюймовым шпигатам.

Яхта была оборудована леумаровскими лебедками из нержавеющей стали. На панели, расположенной над люком, находились черные циферблаты приборов Брукса и Гейтхауза для измерения скорости и направления ветра, спидометр и шкала эхолота для измерения глубины моря.

— Ей три года, — сказал Каллинг, любовно поглаживая леер. — В длину тридцать восемь ярдов, по ватерлинии — двадцать девять. Плавниковый киль. Осадка — шесть футов четыре дюйма. Водоизмещение — восемь тонн. Семь тысяч фунтов балласта. Она побывала на Канарах, в Рио-де-Жанейро, Форт-Лодердейле и вернулась домой через Азорские острова.

— Вы следите за ней? — спросил Харден.

— Нельзя сказать, чтобы она нуждалась в особом уходе. Хозяин обращался с ней, как с барышней. Спуститесь вниз и сами все увидите.

— Он взялся за прозрачную крышку люка, и она отодвинулась плавно, как будто катилась на роликах.

Харден придирчиво осматривал люк, пока не убедился, что его толщина — три четверти дюйма и установлен он так, что волна не сможет его сорвать. Он начинал плавать под парусом еще в те времена, когда яхты строились из дерева, а шкоты для брезентовых парусов делались из манильской веревки. Поэтому он придерживался старых привычек и не доверял новомодным штучкам типа пластиковых люков.

Харден спустился по трапу в отделанную тиком главную каюту, светлую и просторную, со скругленными углами. Финские плотники понимали, что строят яхту, а не жилой прицеп. Харден оценивающим взглядом осмотрел каюту, затем отбросил мысли о красоте и занялся существенными деталями.

Ящики-рундуки на первый взгляд содержались в порядке. Они были чистыми и аккуратными и в изобилии заполнены инструментами и материалами для ремонта. Паруса хранились должным образом. Харден внимательно осмотрел все парусные мешки, проверяя их наличие.

Прежний хозяин, видимо, слегка сдвинулся на парусах и запасся ими в изобилии. Если он купит яхту, придется с некоторыми из них расстаться, чтобы освободить место для припасов. Рундуки для канатов тоже были заполнены доверху, трюмы оказались сухими, а вспомогательный дизель, закрытый тяжелым звуконепроницаемым кожухом, — чистым и недавно отремонтированным.

— Двадцать лошадиных сил, — пояснил Каллинг. — Передаточное число — два с половиной к одному. Топливный бак на двадцать пять галлонов. На скорости в шесть узлов горючего хватит на триста миль.

— Винт вращается по часовой стрелке? — осведомился Харден.

— Да, шестнадцатидюймовый, — кивнул Каллинг.

— Генератор?

— Переменного тока, приводится главным двигателем.

Чтобы обеспечить питание для оборудования, которое он намеревался установить, понадобится генератор достаточной мощности. Он быстро оглядел панель управления и рубильники. Как и все прочее на «Лебеде», они были в порядке.

— Ладно, — сказал он. — Давайте вытащим ее на берег. Я хочу взглянуть на днище.

Каллинг приглашающе кивнул головой в сторону узкого прохода в утесах.

— Не хотите сперва посмотреть, как она под парусами?

Харден покачал головой:

— Сперва я хочу убедиться, что у нее не нарос риф на днище.

Каллинг улыбнулся.

— Я подготовлю люк. А вы заводите ее. — Он отвязал двойные концы, удерживающие яхту на месте стоянки, и одобрительно кивнул, когда дизель заурчал после первого же нажатия на кнопку стартера.

Харден в сотый раз подумал: если бы перед плаванием он заменил капризный мотор «Сирены», то, может быть, они с Кэролайн спаслись бы от «Левиафана».

«Лебедь» прекрасно слушался управления, и Харден пожалел было, что не согласился поглядеть, как он ходит под парусами. Однако сперва нужно узнать, подходит ли ему это судно.

С воды лодочная стоянка Каллинга выглядела как ряд гаражей для лодок, окруженных огромными полуразрушенными ангарами. Заржавевшие рельсы поднимались из воды и исчезали в тени ангаров, как следы морских чудовищ, выползающих на берег. Харден спросил о назначении руин, и Каллинг ответил, что в начале войны содержал ремонтную базу для торпедных катеров, которые воевали в Ла-Манше.

Харден направил яхту к исправному слипу, выполняя команды Каллинга. Наконец корпус попал точно на подводную тележку. Лениво зажужжал мотор лебедки, из воды поднялся канат, потащивший яхту наверх. Каллинг прислонил к ее борту лестницу.

Харден спустился по лестнице вниз, зашел под острый нос яхты и начал обстукивать фибергласовый корпус деревянной рукояткой шила. Методично проверяя всю поверхность, он резко стучал по фибергласу через каждые несколько дюймов, напрягая слух, чтобы вовремя услышать глухой звук, который свидетельствует о расслаивании стеклоткани или следах небрежного ремонта.

Он потратил два часа на осмотр корпуса. Дважды, услышав подозрительный звук, Харден переворачивал шило и втыкал острый кончик в фиберглас. В первый раз он обнаружил незначительное расслоение, которое, вероятно, появилось еще при постройке. Хотя это место едва ли могло стать источником неприятностей, Каллинг тем не менее обвел его мелом.

Второй дефект оказался более серьезным. Шило глубоко ушло в фиберглас в середине двухдюймовой выбоины. Похоже, что яхта, идя на большой скорости, ударилась обо что-то небольшое и твердое. Харден обстучал корпус вокруг этого места, пытаясь оценить степень повреждений. Убедившись, что структура материала не повреждена, он позволил Каллингу обвести его мелом.

Закончив с внешней стороной корпуса, Харден сказал:

— Пожалуйста, пометьте эти места и покрасьте днище.

— Вы еще не ходили на ней под парусом.

— Я заплачу в любом случае — куплю я ее или нет. Ничего, если я останусь, когда стемнеет?

— Я проведу вам электричество.

— Спасибо. — Харден задумчиво поглядел на Каллинга. — Мистер Каллинг... Вы знаете, кто я такой, что случилось с моей яхтой?

Каллинг кивнул, и в его светлых глазах отразилось любопытство.

— Да, слышал. Примите мои соболезнования.

— Я хочу разработать электронное оборудование, чтобы такие случаи больше не повторялись. Систему обнаружения крупных кораблей.

— Как вы собираетесь это сделать?

— Есть пара идей. Например, маломощный радар большого радиуса действия. Дело в том, что я хочу испытать свою систему в плавании. Надеюсь, что успею установить радар до того, как выйду в море. Мне понадобится рабочее место.

— Это зависит от того, сколько... — пробормотал Каллинг извиняющимся тоном. — Лето приближается... — Он пожал своими тощими плечами.

— Мне нужен всего лишь небольшой уголок где-нибудь в сторонке. Нельзя ли мне установить верстак в одном из старых ангаров?

— И это все? Конечно.

Казалось, Каллинг испытывал облегчение от того, что мог оказать такую услугу.

— Я хочу держать свою работу в секрете до тех пор, пока не выйду в плавание, — сказал Харден.

Каллинг улыбнулся, показав кривые зубы.

— В нашей деревне секретов не бывает. Но у нас люди не болтливые.

Харден поднялся на яхту и начал выстукивать корпус изнутри. Затем он проверил электрическую систему, дизельный двигатель, помпы, систему водопроводов для пресной и соленой воды, лебедки и рулевое устройство, составил список деталей, которые нужно заменить или починить.

Наступила ночь. Каллинг принес ему еду и горячий чай, потом направил луч фонарика на корму «Лебедя», осветив название, написанное золотыми буквами.

— Оставить это название?

— Измените, — приказал Харден. — Порт приписки не надо. Только название. Черными буквами.

— Какое название?

— "Кэролайн".

Глава 6

Огромный ангар, расположенный вдали от главного входа во владения Каллинга, был занят искалеченным корпусом старого торпедного катера. Его нос, изрешеченный пулеметным огнем, был угрожающе нацелен в сторону гавани, как будто катер изо всех сил старался попасть в могилу, в которой ему было отказано. Корма катера терялась в темноте.

В тени мертвого боевого корабля Харден поставил верстак, повесил флюоресцентные лампы в дополнение к дневному свету, льющемуся через открытый вход в ангар, и разложил инструменты на соседних балках.

Прежде всего он сделал форму для литья — длинный, узкий фанерный ящик с сужающимися сторонами и закругленными изнутри углами, который покрыл парафином и выстлал четырьмя слоями фибергласовой ткани, склеенной эпоксидной смолой. Ту же процедуру он повторил на отдельном плоском куске фанеры, к которому привинтил два хромированных уголка.

Пока застывала эпоксидная смола, Харден отправился в Плимут и Бристоль за электронным оборудованием. Затем он извлек готовый фибергласовый ящик из деревянной формы, острым лезвием отпилил его узкую заднюю часть, приклеил эпоксидной смолой к верхней стороне ящика плоскую крышку с уголками и приладил отрезанную часть обратно с помощью шарниров и резиновой прокладки.

У него получилась длинная и узкая гондола длиной шесть футов и шириной два фута с закругленными углами, обтекаемой передней частью и маленькой водонепроницаемой дверцей сзади.

Наполнив гондолу камнями, Харден погрузил ее в воду, чтобы проверить, не протекает ли его изделие. Каллинг подошел посмотреть, что он делает. Он помог Хардену вытащить гондолу из воды, скрутил папироску и стал молча наблюдать, как доктор открыл крышку и вытряхнул камни. Наконец, когда из гондолы выкатился последний камень, такой же сухой, как и перед началом испытания, Каллинг закурил и спросил:

— Что это за гроб?

Харден не обращал на него внимания. Он восхищался разнообразными талантами старика, но намеренно держал его на расстоянии, поскольку Каллинг проявлял излишнее любопытство.

— Вы можете поднять яхту на слип? — спросил Харден.

— Прямо сейчас?

— Да, сейчас.

Харден нарочно дождался четырех часов, когда все люди Каллинга ушли домой, и они остались одни.

— Ладно.

— Я буду работать часа два.

— Ага.

— Я смогу сам спустить ее обратно на воду.

— Я подожду.

Харден поднялся на борт «Лебедя» и подвел яхту к направляющим рельсам. Когда судно было поднято на слип, он длинными хромированными винтами привинтил гондолу к днищу яхты между килем и осью винта. Каллинг с интересом следил за операцией.

— Прошу прощения, доктор, но за каким чертом вам это надо?

Харден затянул гайки-барашки, вылез из-под яхты и выпрямился. Пора сочинить для Каллинга какую-нибудь сказку.

— Это гондола для сонара.

— Для сонара? Ее хватит, чтобы спрятать труп.

Харден засмеялся.

— Она и должна быть большой. В сущности, это большое ухо. Внутри она будет выстлана фольгой. Что вы об этом думаете?

— Не знаю.

— Я не изобретаю ничего нового, — продолжал Харден, — я просто пытаюсь сделать свое устройство дешевым и достаточно простым, чтобы им могли пользоваться яхтсмены в открытом море.

— А ваш радар?

— Не все сразу. Его принцип будет тот же — дешево и просто. Кроме того, он не должен расходовать много энергии, поскольку будет установлен на парусной яхте.

Черный ящик так черный ящик, и ложь Хардена легко сошла за правду. Как врач и инженер, он привык работать в узком кругу посвященных. Секреты биологии и физики для большинства людей были так же таинственны, как для средневекового крепостного латынь.

Каллинг осмотрел гондолу, свисавшую позади киля как кабина башенного крана, и ощупал хромированные уголки.

— Не знаю насчет радара или сонара, — заметил он, — но скажу вам одну вещь. Ящик такого размера запросто отвалится от вашей яхты, если вы не загрузите его балластом.

Харден открыл водонепроницаемую крышку.

— На испытаниях я наполню его водой и, если все будет в порядке, приделаю к нему свинцовое дно. Как вы думаете, он будет сильно тормозить ход яхты?

Каллинг осмотрел гондолу с нескольких сторон.

— Трудно сказать, доктор, как скажется любое маленькое изменение на корпусе такой совершенной формы. — Он присел на корточки и измерил гондолу руками. — Я бы сказал, что она чуть-чуть великовата.

Харден присел рядом с ним и с сомнением посмотрел на гондолу.

— Черт, думаю, что вы правы.

Каллинг, как краб, выбрался из-под лодки и осторожно распрямил свое костлявое тело. Массируя мускулы поясницы кулаками, он сказал:

— Вы все узнаете, как только выйдете в море.

* * *

За месяц, прошедший после катастрофы, Харден ни разу не был в открытом море, поэтому вид гигантского нефтяного танкера при выходе в Ла-Манш безумно испугал его. Силуэт черного корпуса танкера с ослепительно белыми надстройками четко выделялся, как игрушка на столе. Все другие корабли казались рядом с ним карликами, но все равно он был раза в четыре меньше «Левиафана».

Несмотря на испуг капитана, яхта скользила по водам Ла-Манша, не выказывая особой склонности к резкому крену или качке. Харден завел мотор на тот случай, если одних парусов не хватит для перехода через узкую бухту. Однако яхта отлично плыла против ветра, и ему пришлось сделать только один правый галс.

Поймав юго-западный ветер, Харден поплыл под гротом и генуэзским парусом на восток вдоль побережья Англии, нервно наблюдая за кораблями, которые двигались в сторону океана. Он никогда не видел так много больших кораблей одновременно.

Здесь преобладали высокие черные танкеры и сухогрузы с зерном и рудой. Реже попадались грузовые корабли: старые, с огромными палубными кранами, и более современные, доверху нагруженные прямоугольными контейнерами.

Поток однообразных черно-серых кораблей был таким монотонным, что Харден очень удивился, увидев фруктовоз — красивый белый корабль изящных очертаний с зелеными полосками и «звездой Давида», гордо красующейся на трубе. Харден сразу вспомнил о том, как они с Кэролайн ездили в Израиль.

Дело шло к вечеру. Харден оглядывал побережье, сверяясь с картой. Серые, как тучи, корабли ровной процессией двигались в сторону тонущего в море солнца; их палубы пылали красным светом, который постепенно переходил в пепельный. Воды Ла-Манша стали сине-зелеными, но не такими, как в Северной Атлантике, а более сочного оттенка, как будто они позаимствовали свой цвет у плодородной земли Англии и Франции.

Когда Харден вошел в гавань Портленда, совсем стемнело. Найдя место для стоянки рядом со входом в бухту, он спустил паруса и в изнеможении повалился на койку.

Он проснулся на рассвете. Мускулы рук и тела онемели от тяжелой работы с парусами, ободранные ладони горели. Харден позавтракал яблоками, сыром и кофе и с легким утренним бризом вышел из гавани. Поздно вечером он добрался до Чичестера. Гондола, прикрепленная за килем, казалось, совершенно не влияла на ход яхты, шла та против ветра, по ветру или галсами.

На следующее утро он проснулся поздно и уже собирался поднять паруса, когда к яхте, стоявшей на якоре, подплыл катер Чичестерского берегового патруля. Таможенный офицер попросил разрешения подняться на борт. Харден предъявил документы на яхту и свой паспорт. Второй таможенник с собакой — овчаркой-полукровкой — ждал в катере.

— Вы из Фоуэя? — вежливо спросил офицер.

— Я останавливался в Портленде.

— Куда вы направляетесь?

— В Роттердам. Хочу поплавать по Рейну.

Офицер посмотрел на мачту.

— Вам придется ее снять, — заметил он.

— В Роттердаме сниму.

— Мы вас надолго не задержим. Можете пойти с нами, если хотите — занимайтесь своими делами.

Харден ответил:

— Займусь своими делами.

Офицер позвал собаку. Водитель моторки отпустил поводок, и собака перепрыгнула через планшир на палубу.

Харден, чувствуя лицом дуновения легкого бриза, решил, что нужно поднять генуэзский стаксель. Он направился к переднему люку, достал парус и протиснулся мимо офицера, который исследовал содержимое одного из рундуков. Собака поскуливала от возбуждения. Харден почесал ей уши.

— Что вы делаете? — спросил он.

— Честер вынюхивает взрывчатку.

Харден понимающе кивнул. ИРА по-прежнему грозила террористическими актами. Посетившие его яхту мнимые таможенники, скорее всего, были из Особого отдела.

— Вы обыскиваете каждую яхту, приходящую в порт?

— Проверяем выборочно. Кроме того, незнакомое судно узнать легко.

К вечеру того же дня он добрался до Гастингса, а на следующее утро начал переход через пролив. За восемнадцать часов он дошел до Кале. Его нервы были на пределе — приходилось постоянно остерегаться больших кораблей. Утром подул сильный ветер, и, как только Харден вышел из гавани, в Северном море разыгрался шторм. Весь день он боролся с высокими волнами и добрался только до Остенда.

На следующий день погода была еще хуже. Поднялся настоящий ураган, но Харден, лавируя, вышел из гавани и направился на восток вдоль незнакомого берега. У него не было времени, чтобы ждать. Сгустился туман, и он проскочил вход во внутренний водный путь, ведущий к Роттердаму. Опасаясь волноломов, Харден с трудом двигался вперед и к вечеру, когда туман рассеялся, дошел до берегов Голландии.

Спустив паруса и включив мотор, он вошел в Ньиве-Ватервег мимо Европорта — огромного комплекса причалов для танкеров и серебристых резервуаров, который раскинулся на низкой, задымленной равнине, окруженной серо-голубыми лесами дымовых труб. В десяти милях от моря Харден свернул в Ньиве-Маас, извилистый канал, пересекающий Роттердамскую гавань.

Каждая акватория была окружена глубоководными якорными стоянками, железнодорожными путями и складскими помещениями. Сквозь серебристые заросли трубопроводов, леса подъемных кранов и тучи черных кабелей виднелось небо — не такое желтое, как над химическими заводами Европорта.

Жизнь в гавани била ключом. На этой перевалочной станции между сушей и морем разгружались, хранились и сортировались товары со всех концов света. Гигантские желтые мостовые краны снимали контейнеры с серых, зеленых и черных кораблей из Европы, Азии и обеих Америк. Плавающие пневматические зерновые элеваторы разгружали сухогрузы, а понтонные краны выгружали мешки и ящики из Центральной Европы.

Яхта Хардена, потускневшая от соленых брызг Северного моря, скользила мимо кораблей и ярких катеров, как акула, почуявшая запах далекой добычи. Харден держал на коленях карту гавани и не замечал красочного зрелища, безразличный ко всему, кроме препятствий на пути.

Перед яхтой показался буксир. Харден включил мотор на задний ход и стал ждать, пока лоцман поднимется по трапу с буксира на корабль. Вдруг он заметил в воде рядом с яхтой рваную грузовую сеть и решил, что она может пригодиться. Он выловил сеть багром и расстелил ее на крыше рубки для просушки.

Наконец он миновал Роттердам и вошел в реку Мерведе, а из нее — в Ваал. С широких рек, обнесенных дамбой, открывался далекий вид на однообразную зеленую равнину. Когда зашло солнце, он завел яхту в маленький канал и причалил у земляной дамбы. Съев немного сыра и фруктов, он заснул под доносящийся с суши шум автомобилей.

Когда он проснулся, чувствуя деревенские запахи июньского утра, яхта покачивалась на волнах. Харден выглянул в форлюк и тут же понял причину качки: мимо проходила баржа, и ее широкий нос гнал перед собой небольшую волну. Харден умылся, сварил яйца и выпил кофе. Потом сверился с картой.

Дизель заурчал, и «Лебедь» плавно отошел от берега, направляясь назад в Ваал, в сторону Рейна и к германской границе. Харден сидел у штурвала, любуясь красивой плоской страной и наслаждаясь солнечным теплом. Кэролайн бы здесь понравилось. Много лет назад они ненадолго заехали в Амстердам, но у них не было времени посмотреть на голландскую провинцию. Он представил, как бы Кэролайн сидела рядом с ним, и его пронзило чувство ужаса: он забыл, как она выглядела.

Во имя всего святого, как она выглядела?! Харден бросился в каюту и стал искать свой бумажник, чтобы посмотреть на фотографию Кэролайн, но вспомнил, что все его вещи куплены после того, как «Левиафан» погубил яхту.

* * *

Когда спустилась ночь, Харден причалил на окраине Везеля. На следующий день он отправился на взятом напрокат «БМВ» во Франкфурт. Там он купил старую армейскую полевую куртку, поселился в «Шлоссхотеле Кронберг» — уединенном отеле за городом — и лег спать.

Проснувшись вечером, он проехал двадцать миль на восток до Ашаффенбурга, поставил машину на стоянку на окраине гарнизонного городка и углубился в обшарпанный квартал баров и ночных клубов, которые обслуживали расположенный по соседству Второй полк Седьмой армии Соединенных Штатов.

Немецкие уличные девочки глазели на него из темных, узких проулков, освещенных мерцающим неоном. Харден поставил выпивку посетителям бара — одиноким солдатам, потягивающим трехдолларовое пиво в ожидании чего-нибудь покрепче. Он узнал, что во Втором полку дают недельное увольнение после трех недель службы. Неделю в месяц солдаты проводили в Ашаффенбурге с трехнедельным жалованьем в карманах, стараясь позабыть три недели полевых маневров. Именно поэтому, как объяснил ему артиллерийский капрал, город битком набит военной полицией. Затем капрал спросил, не хочет ли Харден купить гашиша.

На переполненном тротуаре Хардена остановила военная полиция. Он пытался обходить патрули стороной, но те сами неожиданно налетели на него. Полицейские были на голову выше Хардена, и с их запястий угрожающе свисали короткие дубинки. Сержант грубым военным тоном потребовал документы.

Он совершил ошибку, купив полевую куртку, которая была сшита как будто специально для него. Он старался не выделяться среди солдат. А в результате не походил ни на солдата, ни на туриста и этим заинтересовал полицию.

Харден заколебался и тем самым разжег в полицейских любопытство. Они неотрывно глядели на него, и в их глазах плясали возбужденные искорки. Что им о нем известно?

Выбора у Хардена не было, и он поспешно достал бумажник с паспортом. Если сержант увидит его имя в своем блокноте, то ему придется немедленно покинуть Ашаффенбург. Сержант фыркнул от удивления.

— Что вы здесь делаете, док? — спросил он с тем уважением к врачам, которое у американцев въелось в плоть и кровь.

— Путешествую по Германии.

— Тут у нас не Германия. Тут вонючая дыра.

— Что делать, ностальгия, — улыбнулся Харден. — Хотелось послушать американскую речь.

Сержант ухмыльнулся.

— Да, понимаю вас. — Он протянул назад бумажник. — Глядите в оба. В этом городишке зевать нельзя.

— Можете сразу предупредить меня, куда не следует соваться?

Сержант фыркнул.

— Есть тут разные притоны... Вам самим все станет ясно, как только вы их увидите. Кроме того, не заходите в бар «Флорида», если не хотите подцепить французскую болезнь. — Он насмешливо козырнул и повел своих людей дальше по улице.

Харден продолжал свой путь, избегая полицейских. Он не увидел ничего, что бы удивило его, чего бы он не видел много лет назад во время увольнений на берег в Японии или на Филиппинах. Правда, подростки, торгующие наркотиками, были белокожими блондинами, как и их сестры в барах, но во всем остальном Ашаффенбург походил на любой другой город в мире, расположенный рядом с американской военной базой. И если руки девушек здесь были пухлее, чем на Востоке, то следы уколов на них выглядели точно так же.

Около полуночи Харден нашел бар «Флорида». Проходящие мимо солдаты высказались о нем как о «настоящем притоне для извращенцев». Он располагался на едва освещенной улице рядом со сгоревшим домом с зарешеченными окнами. Внутри воняло пролитым вином, подгоревшими гамбургерами и сигаретами. Грязные зеркала были залеплены этикетками от бутылок. Кроме длинной стойки, здесь были маленькие круглые столики, а в задней стене — дверь с ромбическим окном, пропускавшим из соседней комнаты мертвенно-красный свет.

Большинство посетителей бара пили пиво и виски. Они выглядели как солдаты, завербованные на двадцать лет службы. Их безжизненные лица несли на себе отпечаток невежества и тяжелой жизни, глаза были тупыми от пьянства и слабоумия.

Харден хорошо знал людей подобного сорта. Служа на флоте врачом, он перевязывал и зашивал их резаные раны, вытаскивал стеклянные осколки из их тел каждую ночь, когда команда корабля отпускалась в увольнение на берег. Ему доводилось видеть их и раньше, во время ночных дежурств в нью-йоркских госпиталях.

Он выбрал место у стойки рядом с дверью и заказал пиво. Бармен, огромный немец, выставил бутылку на грязную стойку и потребовал девять марок. Харден заплатил стомарковой банкнотой. Стакана ему не предложили, и он стал пить прямо из бутылки. Гора сдачи лежала перед ним у всех на виду.

Он немедленно привлек к себе внимание. У него за спиной зашаркали какие-то юнцы, вполголоса предлагая купить наркотики. Харден не обращал на них внимания. Кое-кто из более настойчивых выложил свой товар на стойку. Харден был поражен количеством предлагаемого на продажу героина. В их сторону с угрожающим видом направился бармен, и они поспешно ретировались. Харден заказал еще пива.

К нему подсел сорокалетний угрюмый капрал с серой кожей и дрожащими руками. Он выдавил из себя озабоченную улыбку, показав гнилые, поломанные зубы, и пробурчал:

— Привет, парень.

Харден кивнул.

Капрал осторожно опустился на соседний табурет. На его выцветшем рукаве темнели места, где когда-то его форму украшали ныне утерянные шевроны.

— Как дела?

— Отлично, — ответил Харден. — А у тебя?

— Меня зовут Ронни. — Капрал вытащил из кармана помятые банкноты и горсть мелочи, выложил на стойку и пересчитал деньги. — Купить тебе пива?

Харден протянул бармену бумажку.

— За мой счет, Ронни.

Капрал жадно схватил бутылку, за один присест выпил половину содержимого и только затем вспомнил о своих намерениях.

— Что ты делаешь в Германии? — спросил он.

— Приехал по делам.

Ронни кивнул и выпил еще. Харден с интересом наблюдал, как этот человек изображает беспечность, и в то же время его лицо морщилось, как у маленького осторожного зверька, принюхивающегося к ветру. Внезапно капрал выпалил:

— Хочешь автоматический сорок пятый?

— У тебя есть или можешь достать?

Глаза Ронни засветились.

— Он у меня тут снаружи. Пятьдесят баксов.

— А что-нибудь покрупнее?

— Пожалуйста. — Он облизал губы. — Могу достать М-16. Семьдесят пять долларов.

Харден покачал головой. Этот тип ему не годится.

— Шестьдесят! — настаивал капрал.

— Нет, спасибо, Ронни. Не интересует.

— Может, сорок? — умолял капрал. — Я достану к утру!

— Убирайся.

Капрал улизнул за свой столик. Харден заказал еще пива, радуясь, что нашел нужный бар.

Затем к нему подошла толстая миловидная женщина лет тридцати и спросила с сильным немецким акцентом, не хочет ли он поразвлечься.

— Позже. — Он пододвинул к бармену еще несколько марок. — Выпивку для дамы.

Она удивленно улыбнулась и заказала шнапс.

— Как тебя зовут?

— Катрин.

Харден кивнул на дверь с багровым ромбом.

— Катрин, у тебя там есть подружка?

Она колебалась только секунду. Если убивающий время американец предпочитает «цвай», то его обслужат.

— Да.

— Спроси ее, не хочет ли она выпить.

Катрин вернулась с большеглазой Хильдой, которая тоже предпочла выпить шнапс. Бармен налил ей из бутылки жидкость, светлую и прозрачную, как вода. Сидя между двумя женщинами, невпопад кивая при их попытках завязать разговор, Харден ждал и наблюдал.

В заднюю комнату то и дело заходили мужчины. Один раз, когда трое развязных сержантов окликнули женщин, назвав их по имени, проститутки, извинившись, покинули Хардена и удалились с троицей в заднюю комнату. Они появились снова через десять минут. Сержанты ушли, а женщины вернулись к Хардену, сидевшему у стойки. Они выпили еще и машинально стали подкрашивать губы.

После часового ожидания, во время которого Хардену снова предлагали наркотики, а также ручную гранату, бар начал пустеть, и он решил, что ночь прошла без толку. Он потянулся было к оставшейся кучке денег, но в этот момент в бар ввалился большой, костлявый солдат с ястребиным носом, который, растягивая слова на южный манер, потребовал пива.

Обхватив огромной ладонью бутылку, он схватил ближайшую женщину за ляжку. Та взвизгнула; вояка вызывающе ухмыльнулся Хардену и, прищурив глаза, стал ждать его реакции. Хотя ему было не больше тридцати лет, его лицо уже опухло от алкоголя, а волосы на голове поредели.

Харден снова положил свои деньги на стойку. Он увидел у этого типа знаки отличия квартирмейстера. Интендантская служба. Жестом велев бармену принести еще пива, Харден пододвинул пачку банкнот вдоль стойки. Солдат с удивлением посмотрел на деньги, затем, как будто смутно поняв, что ему отвечают вызовом на вызов, хлопнул на стойку перетянутую резинкой пачку немецких марок и тоже заказал пива, по-прежнему обнимая и пощипывая немку.

Он выхлебал вторую бутылку пива, уронил склянку на пол и спросил у проститутки:

— Сколько?

Хильда кинула взгляд на пачку денег.

— Восемьдесят марок.

— Пошла ты... Пятьдесят.

— Семьдесят.

— А ты? — спросил он у Катрин, но Хильда ухватила его за руку и потащила в заднюю комнату, согласившись на пятьдесят.

Он вернулся через десять минут — один.

Катрин бросила нервный взгляд на ромбическое окно и пододвинулась ближе к Хардену.

— Пива! — завопил южанин. — Шнелль! Я хочу пить!

Бармен принес пива. Он тоже поглядывал на ромбическое окно. Солдат полез в карман, и у него отвисла челюсть.

— Чертова сука сперла мои деньги!

Он неуклюже потянулся к успевшей отшатнуться Катрин. Та закричала. Вопя от ярости, солдат ударил ее по лицу, разбив ей губы, протиснулся мимо Хардена и ринулся в заднюю комнату. Двое официантов пытались задержать его, но он схватил со стола пивную бутылку и, разбив ее о спинку стула, рассек воздух зазубренными краями.

Как по волшебству, в руках одного из официантов появилась дубинка. Он спокойно дождался подходящего момента, затем коротко взмахнул дубинкой и ударил солдата по лицу. Хруст ломающихся костей заглушил звуки музыкального автомата.

Солдат зашатался, выронил бутылку и зажал нос руками. Второй официант обрушил на него ураган кулачных ударов, и скандалист свалился на пол. Официанты несколько раз ударили его ногами и, когда тот перестал шевелиться, подняли его обмякшее тело и вытащили из бара.

Харден последовал за ними с полной бутылкой пива в руке. Официанты бросили солдаты перед сгоревшим клубом и вернулись в бар.

Харден бросил взгляд по сторонам — не видно ли военной полиции. Улицы опустели, вечерний шум затих, подростки разошлись. Он встал на колени рядом с бесчувственным телом. В кармане солдата нашлось удостоверение личности. Роско Хендерсен. Интендантский корпус. Второй полк Седьмой армии. Неожиданно послышались размеренные шаги. Военный патруль. Харден поспешно поднялся и вжался в тень, надеясь, что полицейские не свернут на эту узкую улицу. К счастью, патруль прошел по главной улице.

Харден дождался, пока шаги патрульных затихли в отдалении, и вылил пиво солдату на лицо. Тот ожил, застонал и, отплевываясь, закрылся руками от льющейся на него жидкости. Когда Харден перестал лить на него пиво, толстые пальцы солдата осторожно дотронулись до носа. Харден опустился на колени рядом с ним.

— Не прикасайся к носу.

— Черт. Болит как сука.

Он потрогал свои опухшие щеки и попытался встать. Харден помог ему. Солдат поднялся и прислонился к стене.

— Кто вы такой? — спросил он, отшатываясь от Хардена. — Ах да, вы тоже там были. Очень сильно вы мне помогли, ничего не скажешь!

— Не я же лез в драку.

— Ну да. Черт возьми!

Он отпихнул Хардена в сторону и направился к «Флориде».

— Куда ты? — окликнул его Харден.

— Забрать деньги.

— Она уже ушла.

— Эти ублюдки мне за все заплатят!

— Они убьют тебя.

— Мне нужны деньги!

— Стой, — приказал Харден. — Остановись. Стой на месте. Сколько она взяла у тебя?

— Триста долларов. Да еще сдачу. — В грубом, неразборчивом голосе солдата проскользнули нотки беспокойства. Он тихо добавил: — Я задолжал деньги. Ребята требуют, чтобы завтра я вернул долг.

Харден удивленно покачал головой. Выходило, что «новая армия» построена из того же материала, что и старая. Откуда такие типы берутся? Интендантский корпус стал бы золотым дном для любого человека с мозгами и склонностью к воровству. Как этот дурак ухитрился задолжать акулам-кредиторам?

— Сколько лет ты служишь, старина?

— Шесть лет, — пробурчал Хендерсен.

Харден кивнул; кому-то надо делать черную работу.

Хендерсен попытался проскользнуть мимо него, но Харден поставил солдату подножку и толкнул его в грудь растопыренной ладонью. Хендерсен плюхнулся на землю и заревел от ярости. Харден стоял далеко, и он не мог дотянуться до обидчика.

— Ты слишком грязный и пьяный, чтобы возвращаться туда.

— Мне нужны деньги, — упрямо повторил Хендерсен, слизывая кровь, стекавшую на его верхнюю губу.

— Сколько ты должен? — спросил Харден.

— Я же говорил вам. Триста долларов. Эти ребята слов на ветер не бросают. Они убьют меня, если я не заплачу.

Заимодавцы никогда в жизни не пойдут на такое. Нет, они просто сделают Хендерсена своим человеком в интендантстве, и тот будет на них работать, пока не пронюхают сержанты. Вот они-то и убьют его.

Хендерсен снова начал подниматься на ноги.

— Сиди, — приказал Харден. — Я хочу поговорить с тобой.

Закрыв разбитый нос руками, Хендерсен смотрел на Хардена сквозь пальцы.

— О чем?

— Может быть, я дам тебе часть этих денег.

Хендерсен медленно опустил руки.

— Да? За что?

— Мне нужна какая-нибудь пушка. Она стоит пары сотен долларов.

— Какая пушка?

— Такая, которую я смогу утащить. Что ты можешь мне достать?

— Может быть, мортиру?

— Нет.

Хендерсен уставился на Хардена.

— Ты что, думаешь, что я могу запросто утащить какое-нибудь старье с базы?

— Уверен, что сможешь.

— Что же ты хочешь?

— "Дракон".

— Шутишь!

— Четыреста долларов за М-47 «Дракон».

— Четыреста долларов? Господи помилуй!

Харден подумал, что предложил маловато, но он ошибся.

Хендерсен только спросил:

— За каким хреном тебе понадобился «Дракон»?

— Четыреста долларов, если завтра он будет ждать меня за воротами базы.

Хендерсен с трудом поднялся на ноги, опираясь о стену, и поглядел на Хардена с хитрым выражением. В свете его опухшее лицо казалось желтым.

— Он тебе в самом деле нужен, да?

— Да.

— Пятьсот долларов.

— До свиданья, Роско.

Харден повернулся и зашагал в сторону главной улицы.

Солдат поспешил за ним.

— Ладно, ладно... Подожди... Я только хотел... ну, сам понимаешь...

Харден остановился.

— Ты можешь достать?

— Конечно, могу. Мы выкидываем все эти хлопушки к черту. Приказано отправить их на склады НАТО для разборки.

Харден читал, что «Дракон» снят с вооружения. Он сказал:

— Мне нужен действующий.

— Он будет работать.

— Роско, предупреждаю тебя сразу. Прежде чем заплатить, я разберу его и проверю.

— Он будет работать. Гарантирую.

— Кроме того, я дам тебе пятьдесят долларов за руководство по обслуживанию.

Хендерсен усмехнулся.

— Ладно, получишь.

— Где мы встретимся?

Солдат предложил на выбор несколько мест, но Харден все отверг. Наконец Роско назвал удаленное местечко, где им никто не должен был помешать. Затем он спросил:

— Ты дашь мне аванс?

— Нет.

— А что мне делать, если ты не заплатишь?

— Продашь «Дракон» Красной армии.

— Черт. Я не знаю никого в...

— Я заплачу, Роско. А сейчас лучше иди лечить свой нос.

Харден вернулся в бар «Флорида», выпил пива с Ронни и купил у него пистолет сорок пятого калибра.

* * *

Только птичий щебет нарушал тишину. Харден лежал среди стропил в полуразрушенном амбаре, наблюдая, как армейский джип, поднимая пыль, катит по грязной дороге. Водителя легко было узнать по белой повязке на лице.

Харден спустился на земляной пол, выскользнул из амбара и стал следить за входной дверью через трещину в каменной стене. Джип затормозил и остановился.

— Ты здесь? — окликнул Хендерсен.

Харден не отозвался.

В дверном проеме появилась массивная фигура солдата. Заметив стоявший в амбаре «БМВ», он опустился на одно колено и вытащил пистолет. Тем временем Харден, двигаясь вдоль стены амбара, повернул за угол и увидел джип. В его задней части лежала продолговатая брезентовая сумка. Харден кинул в машину камень. Хендерсен прижался к земле и направил пистолет в сторону звука.

— Положи оружие, — скомандовал Харден.

Хендерсен застыл. Он медленно обернулся через плечо, поглядел на дуло пистолета сорок пятого калибра, который Харден держал двумя руками, и выронил свой пистолет.

— Отойди в сторону.

Хендерсен отодвинулся от пистолета. Харден вышел из своего укрытия, подобрал пистолет Хендерсена и зашвырнул его в высокую траву.

— Для чего тебе нужен пистолет? — спросил Хендерсен.

— Для тебя. Вставай. Открывай сумку.

— Ты мне заплатишь?

— Да, если ты привез то, что я просил.

Хендерсен, поглядывая на дуло сорок пятого, открыл брезентовую сумку, вытащил из нее какие-то подушки, а затем деревянный ящик.

— Открой его, — приказал Харден. — Поставь на капот.

Хендерсен, пыхтя от усилий, вытащил ящик из джипа, подтащил его к капоту и отодрал крышку длинной отверткой. Харден подошел поближе. Внутри лежал блестящий от масла «Дракон» во всем своем великолепии.

— Садись под дерево.

— Ты хочешь надуть меня? — жалобно спросил Хендерсен.

— Нет. — Харден махнул пистолетом. — Под дерево.

Он подождал, пока солдат сел под деревом, прижавшись спиной к стволу. Затем засунул свой пистолет за пояс. Роско пошарил у себя в куртке и вытащил что-то блестящее. Харден застыл на месте, мысленно ругая себя за то, что не удосужился обыскать солдата.

— Ничего, если я хлебну? — спросил Роско, поднимая фляжку.

Харден с облегчением вздохнул.

— Валяй.

Он достал плоскогубцы и отвертку и с помощью натовского руководства по обслуживанию разобрал «Дракон». Затем проверил его в работе. Убедившись, что электронная система прицела функционирует, он собрал оружие, крепко привинтил крышку к ящику, натянул на него брезентовый чехол и положил в багажник «БМВ». «Дракон» был чертовски тяжел. Харден вывел машину из амбара, оставил мотор включенным и с пистолетом в руке подошел к дереву. Хендерсен беспокойно наблюдал за ним, облизывая губы и переводя взгляд с лица Хардена на пистолет.

Харден швырнул к его ногам деньги, и солдат удивленно посмотрел на них.

* * *

Харден направился прямо к причалу в Везеле, погрузил тяжелый ящик на яхту, вернул автомобиль. Ночью он уже плыл по Рейну. На рассвете Харден остановился в тихой заводи, спрятал «Дракон» и несколько часов поспал. Затем продолжил путь вниз по реке, обогнул Роттердам по внутреннему водному пути, ведущему в Северное море, провел ночь в голландской рыбачьей деревушке, а на следующее утро поднял паруса и направился на запад.

Вечером он добрался до Кале, войдя в гавань в темноте, заснул и на рассвете отчалил. Спеша поскорее вернуться, он пересек Па-де-Кале по длинной диагонали и к ночи приплыл в Истборн. На следующий день юго-западные ветры помешали ему пройти дальше Чичестера. Он выбрался оттуда только утром, борясь с сильным западным ветром, и всю вторую половину дня потратил на то, чтобы обогнуть остров Уайт.

Харден был доволен «Лебедем». Яхта могла выполнить все, что он от нее хотел, и даже трудные ситуации казались не такими уж и трудными. Несмотря на сильное волнение, яхта обогнула остров так плавно, будто шла по рельсам. Без гондолы, которая ограничивала ее скорость, она плыла бы еще лучше.

Когда Харден приблизился к маяку Сент-Катаринс, короткому белому цилиндру среди леса радиомачт на юго-восточной оконечности острова Уайт, в его поле зрения попала быстрая моторная яхта со стальным корпусом. В сопровождении пары катеров она мчалась со стороны пролива Солент. Эта троица обогнала «Лебедь», оставив его в кильватере. Тот поднял корму, злобно покачнулся и продолжал плыть по ветру, который нес с собой слабый запах дизельного топлива.

Глава 7

Майлс Доннер разглядывал солнечные блики от волн Гаврской акватории на потолке роскошного салона «Ориона». Несмотря на важный разговор, который происходил на борту яхты, он машинально задумался над тем, как можно запечатлеть на фотографии этот призрачный эффект.

С первого взгляда Доннер выглядел добродушным человеком. У него была чувственная внешность, полные губы и беззаботные манеры английского джентльмена средних лет — то ли сельского врача, то ли сочинителя женских романов, хорошо раскупающихся в Америке, то ли коммерческого фотографа, кем Доннер и был в действительности. Мастер съемки при естественном свете, специализирующийся на рекламе бюро путешествий, — эта профессия приносила ему неплохой доход и служила отличным прикрытием. Имея британский паспорт, он мог в любое время вылететь в любое место земного шара для фотосъемок.

Разговор велся на иврите. Это давало возможность обмениваться информацией без конспирации. Яхта была зарегистрирована на имя шведской сталелитейной компании. Всякий раз, когда она отправлялась куда-нибудь по делам Моссада, ее сопровождала пара вооруженных катеров, способных угнаться за ее сорока пятью узлами.

Слово взял Лафор, глава французского отделения Моссада. Он был очень тщеславным и самодовольным человеком. Из его слов часто складывалось впечатление, будто он отвечал за проведение всех европейских операций. В действительности было не так. Они проводились непосредственно из Израиля. Сейчас он рассказывал о том, как недавно у парижского полевого агента произошел нервный срыв, и он внезапно пропал.

— Я немедленно приказал своим подчиненным провести обычный розыск. Нам быстро стало известно, что ни палестинцы, ни русские тут ни при чем. Наши «друзья» тоже. И все же он исчез! Мы дошли до того, что обыскали все тюрьмы и госпитали — вдруг с ним действительно произошел несчастный случай. И никаких результатов.

Лафор посмотрел на сидящих за столом. Доннер выдержал его взгляд, и Лафор отвел глаза.

Знаете, где мы нашли его? — спросил он напыщенно.

Грандиг, глава немецкого отделения, едва заметно улыбнулся Доннеру и поднял руку.

— Вы нашли его в аэропорту Орли.

У Лафора вытянулось лицо.

— Откуда вы знаете? — воскликнул он. — Эта информация не предназначалась для распространения.

Грандиг улыбнулся. У него было пухлое круглое лицо владельца таверны в Мюнхене, ясный, методичный ум, низкий спокойный голос и чувство юмора.

— Куда, — задал он вопрос, — отправляется агент Моссада, попавший в беду?

— Но...

— Это только предположение, Лафор, — продолжил он успокаивающим тоном. — Нечто подобное случилось у нас в прошлом месяце в Бонне.

Он стал рассказывать, уже без юмора в голосе:

— Недавно мы потерпели несколько неудач, которые чрезвычайно деморализовали наших людей. Полевые агенты работали в ужасном напряжении. И этот человек спрятался в аэропорту и провел там четыре дня, прежде чем мы нашли его.

— Нам, чтобы найти своего, понадобилось только два дня, — заметил Лафор.

— Наверно, вам следует вручить памятную медаль, — сказал Грандиг.

Лафор негодующе взглянул на Доннера. Тот миролюбиво улыбнулся и пожал плечами.

Грандиг продолжал:

— Наш агент брился и умывался в мужской уборной. Он хотел находиться поближе к самолетам, потому что единственный друг агента Моссада — пилот самолета компании «Эль-Аль».

Присутствующие дружно закивали. Всем им пришлось работать полевыми агентами, и все они знали, что такое изоляция. Доннер им сочувствовал. В отличие от своих младших коллег, которые выросли в Израиле и должны были изучить привычки и обычаи стран, где проходила их служба, он имел британское подданство, и Англия была его родиной. Он родился и вырос здесь, но в детстве провел несколько лет в Палестине. Последние тридцать лет он читал историю в Кембридже и жил в Лондоне.

Когда в 1948 году произошло разделение, он пытался приехать в Израиль и встать на его защиту, но его убедили, что он может принести больше пользы в Англии. По приказу сверху он отвернулся от своих друзей-сионистов, как бы постепенно теряя интерес к этому движению, и зажил жизнью английского джентльмена. Прошло много лет, и у него, как у человека, прожившего свой век вдали от родины, стало возникать ощущение, что он состарится и умрет раньше, чем кончится бесконечная война.

— Репутация — наше самое сильное оружие, — продолжал Грандиг. — А неудачи кладут пятно на нашу репутацию. Вспомните убийство того официанта в Норвегии... аресты наших агентов... или то, как был взорван начальник нашего брюссельского отделения. Мы слишком слабы, чтобы надеяться на удачу. Нельзя думать, что нам дадут второй шанс.

— Хватит, — улыбнулся Доннер. — Расскажите лучше хорошие новости.

— Это какие еще хорошие новости? — подозрительно осведомился Лафор.

— Как вы знаете, — сказал Доннер, — силы НАТО продолжают снимать с вооружения противотанковую ракету М-47 «Дракон».

— Какие же это хорошие новости! — прервала его женщина, которая возглавляла римское отделение. — Через шесть месяцев эти ракеты будут падать на наши патрули безопасности.

— Подождите, пока Грандиг не расскажет до конца.

— Нам помогал Майлс, — сказал Грандиг. Красивая женщина из Рима была известна своей раздражительностью. Она носила «каджаль», который предпочитают арабские женщины, а ее темные глаза горели, как пламя.

— Если мы проводим состязание в учтивости, — фыркнула она, — то я объявляю Грандига победителем. Не будете ли вы так добры продолжать? У нас сегодня много дел.

— Мы провели неплохую операцию, — рассказал Грандиг. — Благодаря сотрудничеству между моим отделением, голландским отделением и нашими людьми в Северной Африке нам удалось раскрыть палестинский заговор с целью похищения оружия. Они покупают оружие у старшего сержанта американской армии, а платят «сыну» — фирме «Колер и сын. Ландвирт-шафтлих механизмус ауфнемен», после чего оружие вывозится из страны вместе с тракторами Колера-старшего. Эти трактора хранятся в запломбированных контейнерах на складах в Роттердаме. Голландская таможня их не проверяет, поскольку они идут транзитом через страну. Два дня назад контейнеры погрузили на советский корабль, который доставит их в Тунис. Оттуда оружие будет отправлено на восток через Ливию и Египет.

— Что мы предпримем? — спросил Лафор.

Грандиг улыбнулся Доннеру.

— Майлс устроил так, что одна английская компания в последний момент погрузила на корабль маленький ящик. Полагаю, что он содержит взрывчатку.

Сидящие за столом заулыбались.

— Прекрасно, — похвалил новый шеф брюссельского отделения.

— В другой раз, — возразил Грандиг. — В Германии слишком много оружия. Как раз сейчас американцы столкнулись с таинственной историей, касающейся «Драконов». Точнее, одного «Дракона».

— Пропал всего один, ствол, — пожал плечами Лафор. — Это проблема немцев.

Он прикурил от окурка новую сигарету, и у Доннера промелькнула мысль, что, возможно, Лафор сам попал в беду. Со времени последней встречи глав отделений он стал очень раздражительным.

— Любой ствол — это израильская проблема, пока не доказано обратное, — твердо возразил Доннер.

— Продолжайте, — попросила женщина из Рима.

— Из расположения Седьмого полка в Ашаффенбурге был украден «Дракон». Американцы очень небрежно провели расследование. Они собирались просто наказать виновного и на этом остановиться, но немецкая полиция, как вы можете себе представить, держит ухо востро — остатки банды Баадера — Майнхофа еще не утихомирились.

— Мне не ясно, — прервал его Лафор, — как этот случай затрагивает наши интересы.

Грандиг не обратил на его слова внимания и продолжил:

— Немцы, как и мы, содержат осведомителей в НАТО. Когда они узнали о краже, то потребовали, чтобы американская армия помогала им в расследовании. Получилось нечто вроде салюта, когда ствол пушки поднимают очень высоко и стреляют в небо. Полиция послала запрос высшим чинам бундесвера. А результаты обрушились на командующего американской базой. Под обвинение попало несколько солдат, а главному виновнику предложили покаяться и сотрудничать со следствием. Он рассказал нелепую историю, которой никто не поверил. Поскольку этот человек был алкоголиком, то немцы применили простой прием воздействия — лишили его выпивки. Но он продолжал держаться своей версии и утверждал, что продал оружие, прошу заметить, за четыреста долларов американцу в штатском.

— Вы имеете в виду американского араба, — сказал Лафор.

— Нет. Солдат твердо стоял на своем: его покупатель был американцем. Не американским немцем. И не американским арабом. Обычным белым американцем, если таковые существуют.

— Какой-то преступник, — предположил Доннер.

— Я тоже так думал, — ответил Грандиг. — Но когда поднялся шум, американские следователи допросили военные патрули того района, где этот человек вступил в контакт с солдатом. Один из патрулей вспомнил, что они останавливали какого-то американца и проверяли его документы. Но только сержант — начальник патруля — видел паспорт задержанного. К несчастью, он не удосужился записать его имя.

— Он ничего не помнит? — спросил Лафор.

— Он лежит без сознания, — рассказал Грандиг. — Во время драки в баре ему разбили табуреткой голову. Мы пытаемся определить, не связаны ли эти случаи друг с другом. А пока единственный человек, который может знать имя нашего незнакомца, лежит без сознания в госпитале базы.

— Он поправится?

— Вероятно. У полицейских обычно крепкие головы. Мы раскопали еще одну интересную подробность, из которой следует, что этот человек вряд ли был преступником. Подчиненные сержанта утверждают, что их начальник обращался к задержанному, называя его «доктором». Или «доком».

— Врач, что ли? — спросила женщина из Рима.

— Так думают американцы. Обычно они называют так практикующих врачей.

Взгляд Доннера вернулся к светлой ряби на потолке. Противотанковая ракетная система М-47 «Дракон» — мощное оружие. Один человек с «Драконом» может подбить танк. В аэропорту «Дракон» может уничтожить авиалайнер с расстояния в полмили.

Этот американец мог оказаться обыкновенным преступником. Но он мог состоять и в рядах ИРА, Немецкой Красной армии, итальянских фанатиков или палестинцев. Доннер решил, что, вернувшись в Лондон, он отложит все дела и начнет расследование.

* * *

Солнечный свет сверкал на линзах бинокля коменданта порта, когда Харден, проплывая мимо его наблюдательного пункта на вершине утеса, вошел в гавань Фоуэя. Пробираясь среди яхт и рыбачьих лодок, он направился к владениям Каллинга, спустил паруса и подошел к месту стоянки. Когда он причалил, рядом появилась моторная лодка берегового патруля. Офицер окликнул его по имени.

— Как плавание, мистер Харден?

— Спасибо, прекрасно.

— Куда плавали?

Харден провел офицера вниз к своему штурманскому столу и показал ему карты с проложенным курсом.

— Что вы делали в Роттердаме?

— Я там не останавливался, а плавал по Рейну.

— К сожалению, льготы ЕЭС не распространяются на наших американских гостей. Вы не совершали никаких покупок? Алкоголь, табак, бриллианты?

Харден усмехнулся.

— Я почти не пью в плавании, не курю, и подружки у меня нет.

Таможенник улыбнулся в ответ.

— Вы не возражаете, если я все же взгляну?

— Нисколько.

Офицер начал осматривать яхту, а Харден вернулся на палубу. Из дока ему помахал Каллинг. Через десять минут, когда таможенник отвез Хардена на берег и патрульный катер отчалил, старый корнуэлец спросил:

— Ну, как яхта?

— Вы были правы, — ответил Харден. — Гондола чересчур велика. Ощущается давление на руль.

Он прошел мимо Каллинга и направился в ангар, где держал инструменты.

Каллинг окликнул его:

— Вас разыскивает доктор Аканке!

Харден не обернулся. Плавание в Германию продлилось дольше, чем он рассчитывал, а ему еще нужно собрать радар, соорудить отражатель, пропустить через мачту волновод, установить новый генератор и закупить провизию. Он плыл с самого рассвета, но все равно не стал отдыхать, а уселся за верстак на перевернутый ящик и погрузился в паяльные работы. После многих дней, проведенных в открытом море, его глаза не сразу привыкли к тонкой работе. Плавание все же было утомительным.

Он провел несколько часов, припаивая новые соединения к радарному передатчику, электронно-лучевой трубке и устройству дистанционного управления. Затем отложил в сторону паяльник и склепал из нескольких алюминиевых трубок прямоугольную рамку.

Взяв молоток и пилу, он соорудил грубый деревянный желоб длиной в четыре фута и шириной в фут, с углублением в центре. Со стороны желоб выглядел как банан. В углубление Харден впрессовал проволочную сетку, изогнув ее вдоль желоба. Затем он вытащил сетку из желоба, осторожно положил получившийся ажурный полумесяц на верстак изгибом вниз и скрепил его изнутри алюминиевой рамкой.

В середине Харден припаял металлическую букву "Т" и, когда работа была закончена, облокотился на верстак, не в силах пошевелиться. Немного спустя он взглянул на часы. Фосфоресцирующие стрелки светились перед его глазами. Три часа утра. Он работал десять часов без перерыва. Потянувшись к выключателю, Харден услышал шаги. Кто-то приближался к ангару. Ночь была темной, гавань освещали только маяки на берегу Ла-Манша. Мигающие красные и зеленые огни заслонила движущаяся тень.

— Все еще работаете, — сказал Каллинг.

— Только что кончил.

Корнуэлец вступил в яркий свет флюоресцентных ламп.

— Я как раз собирался уходить, — произнес Харден, недоумевая, что тот делает здесь в такой час. — Я хочу попросить у вас шлюпку.

— Что это такое? — поинтересовался Каллинг.

— Антенна для радара.

— Из сетки?

— Ничего, она будет работать.

Каллинг кивнул.

— Мне это нравится. Вы умеете все делать просто.

— Чем проще вещь, тем она надежнее. — Харден потянулся к выключателю. — Нужно поспать.

— А в ящике что?

— В каком ящике? — спросил Харден. Его голос громко прозвучал в тишине ангара.

— Ну, в той гондоле под яхтой.

— Вода. Я же говорил вам, что оставил ее открытой.

Каллинг покачал головой.

— Вы привезли то, за чем плавали.

— О чем вы говорите?

Каллинг медленно двигался в круге света, то и дело останавливаясь, чтобы взглянуть на инструменты и оборудование Хардена. Он потрогал антенну, припаянную в середине отражателя. Харден следил за ним, пытаясь собраться с мыслями.

Внезапно Каллинг взглянул ему прямо в лицо.

— Вы не ирландский террорист. Вы не торговец наркотиками. Так за какой же контрабандой вы плавали?

Харден прервал затянувшуюся паузу.

— Вы не думаете, — спросил он тихо, — что если я контрабандист, то об этом опасно спрашивать?

Каллинг усмехнулся.

— Не думаю, что вы можете чем-либо навредить мне.

— Может, оставим это разговор? — спросил Харден.

— Я все время спрашиваю себя: что он затеял? — произнес Каллинг, кивнув в сторону верстака. — Что он делает в моем ангаре?

— Я строю радар большого радиуса действия.

— А сонар?

— И сонар тоже. И очень скоро уплыву.

Каллинг долго смотрел на Хардена. Затем он обошел вокруг верстака, подошел к корпусу старого торпедного катера и погладил изгиб его борта.

— Храбрая малышка, — произнес он, обращаясь то ли к Хардену, то ли к самому себе. — Осенью сорокового года у Шербура она получила прямое попадание. Правый мотор вдребезги. Но она вернулась домой с теми, кто остался в живых. Когда мы затаскивали ее сюда, то обнаружили, что у нее разваливается корма. Еще одна миля — и она бы потонула.

Он начал описывать поединки деревянных торпедных катеров с германскими прибрежными эскадрами, и воспоминания старика вызвали в голове Хардена яркие картины. Он представлял себе, как маленькие серые катера выскальзывают из расселины в утесах, и слышал рев их моторов, доносящийся с юга. Он мог представить, как выглядел причал для катеров на рассвете: люди Каллинга скопились на пристани в ожидании работы, позади них — санитарные машины, дальше — командиры, которые в сером утреннем свете пересчитывали уцелевших.

Каллинг погладил выпуклый корпус катера.

— Мы сняли с нее все, что можно, а затем базу катеров перенесли дальше по побережью. Сейчас я покажу вам кое-что.

Он повел Хардена в тень рядом с катером и нырнул под корпус судна. Харден согнулся рядом с ним.

— Фонарик есть? — спросил Каллинг.

Харден включил свой карманный фонарик.

— Вон там, — указал Каллинг. — Смотрите.

Луч фонарика задержался на широком стальном патрубке, торчавшем из дна катера.

— Водозаборник для системы охлаждения, — объяснил Каллинг. — Дальше есть еще один, а два других — с правого борта.

— Ну и что?

— Каждую ночь был аврал. Всегда находились катера, которые нужно было вести домой на буксире, потому что эти водозаборники были забиты и не пропускали воду для охлаждения роллс-ройсовских моторов. Знаете почему?

— Нет.

— На торпедных катерах служили беженцы: французы, поляки, голландцы... Некоторые из них ненавидели немцев сильнее, чем можно себе вообразить.

И когда эти молодые ребята топили немецкий катер, они разворачивались и утюжили людей, плавающих в воде. Мясо немцев забивало патрубки, моторы перегревались и останавливались. Я-то знаю. Нам приходилось их вычищать.

— Зачем вы мне это рассказываете?

— Они не использовали шанс, который мы им дали, — ответил Каллинг. — Гораздо важнее было топить немецкие корабли, а не убивать моряков. Они выводили катера из строя, хотя могли бы продолжать бой.

Харден медленно выпрямился и потер больное колено.

— Не знаю, что могу на это ответить.

— Здесь у меня вы в полной безопасности, — сказал Каллинг. — Оставайтесь сколько вам нужно.

* * *

«Сумасшедший террорист».

«Стрелок-одиночка».

«Человек ниоткуда».

Неформальные запросы Майлса Доннера в МИ-6, Второе бюро и ЦРУ не дали никакой новой информации о похищении «Дракона». Полицейский сержант все еще не пришел в сознание. Немцы проверяли каждого американского врача, приезжавшего в их страну за последние шесть месяцев.

Доннер не слишком рассчитывал на то, что они что-нибудь обнаружат. Даже если этот мнимый террорист действительно был доктором, он не стал бы проходить иммиграционный контроль. Но мысль о неизвестном, который разгуливал по Европе с противотанковой пушкой, заставляла его нервничать, особенно после того, как осведомители других разведок не обнаружили и намека на то, что ИРА или Красная армия собираются в ближайшем будущем запасаться оружием. Это прибавляло уверенности в том, что целью неизвестного был Израиль.

Доннер повторил свои неофициальные запросы на более высоком уровне. Ответы были точно такими же. Никаких новых обстоятельств не обнаружилось, кроме одного. Новостью это не было, но только опытному пожилому агенту МИ-6 — человеку, который совершил невозможное и проник в ряды террористов из организации «Иргун» еще до образования Израиля, — пришло в голову задать вопрос, очень беспокоивший Доннера.

«Почему он не убил солдата, продавшего ему оружие?»

Доннер шагал по улицам Лондона, пытаясь представить себе этого человека. Он хотел, чтобы все оказалось очень просто — какой-то бандит задумав остановить бронированный автомобиль с золотом. Но такие мысли расходились с фактами. Преступник, даже неопытный, непременно убил бы солдата, чтобы замести следы. Идеалист? Доннер покачал головой. Идеалисты убивают еще быстрее, чем профессионалы.

«Не то чтобы я сам не был идеалистом, — поспешно подумал он, — но вы не станете убивать человека, который еще может принести пользу. А если человек представляет собой угрозу, то вы вообще не должны иметь с ним никаких дел». Он снова покачал головой. У него не хватало фактов, чтобы решить, почему таинственный незнакомец не убил солдата.

Он воспользовался источниками на Флит-стрит, но газетные репортеры не смогли ничего добавить. Оказавшись в тупике, Доннер стал рыться в архивах газет в поисках событий общественной жизни, которые могли бы спровоцировать террористический акт. Он начал испытывать незнакомое ему чувство паники.

Глава 8

— Мистер Каллинг, вы меня слышите? Доктор Харден здесь? Или это розыгрыш?

Доктор Аканке была сердита не на шутку.

Харден посмотрел вниз из своего гнезда на мачте «Лебедя». В пятидесяти футах под ним лежала палуба яхты, имеющая форму женского глаза. Ажарату стояла на причале рядом с Каллингом, заслоняя рукой глаза от горячего июньского солнца. Ее белый халат был распахнут, голова откинута назад, а блузка пшеничного цвета туго натянута на груди и животе. Волосы Ажарату закрывал голубой тюрбан. Из кармана торчал стетоскоп.

— Должно быть, розыгрыш, — сказала она. — Доктор Харден сказал бы своему врачу, что он уже несколько дней как вернулся из плавания.

— Мне очень жаль... — подал голос Харден.

Каллинг кинулся на его защиту.

— Он очень занят, мисс. Весь день проводит на яхте, а полночи в ангаре.

— Как поживаете, Питер? — спросила доктор Аканке.

— Прекрасно.

— Что вы там делаете?

— Вставляю провод.

— Что? Провод? Для чего?

— Для радара.

— Внутри мачты?

— Она пустотелая.

— Забавно.

Она опустила голову и стала слушать объяснения Каллинга. Харден продолжал вставлять в мачту гибкую трубку квадратного сечения. Инструменты находились в брезентовом мешке на шее.

— Как там внизу? — окликнул он Каллинга.

Каллинг шагнул с причала на палубу яхты и исчез в каюте. Через несколько секунд Харден почувствовал, что он тянет за нижний конец провода. Харден надавил сверху, и Каллинг вытащил провод из дырки, пробитой в алюминиевой мачте рядом с потолком каюты, и протянул его к штурманскому столу, где Харден поставил дисплей радара.

Поднявшись в кокпит, Каллинг крикнул:

— Достаточно!

Харден прикрепил свой конец провода к отражателю на мачте.

— Питер! — позвала Ажарату.

— Что? — откликнулся он, посветив фонариком внутрь мачты. Похоже, что в середине мачты провод будет свободно болтаться. Нужно бы закрепить его внутри, но мачта имела меньше фута в диаметре, и он не мог достать туда никаким инструментом.

— Вы слышите меня, Питер?

— Да, что такое?

Харден вытер пот.

— Как ваше самочувствие?

— Физическое или моральное?

— И то и другое.

— Нормально.

— Мне бы хотелось осмотреть вас.

Если просверлить в мачте пару маленьких отверстий, то можно будет обернуть вокруг провода проволочную петлю и закрепить его. Однако сперва, чтобы не повредить провод, нужно было просверлить дырки, а только затем вставлять трубку в мачту. Харден слишком торопился и начал допускать оплошности.

— Вы слышите? Мне бы хотелось осмотреть вас!

Харден в отчаянии закусил губу. Нужно было додумать о том, как закрепить провод, прежде чем вставлять его в мачту. Он ничего не успеет! Радар еще не закончен, надо установить новый генератор, запастись продовольствием, штормовыми парусами, одеждой, картами... Список казался бесконечным.

— Питер!

— Я очень занят.

— Вижу, — произнесла Ажарату. — Что ж, тогда после обеда.

— Сегодня? — В голове у Хардена бушевали мысли. Нужно начать установку генератора. — Я буду работать допоздна...

В голосе Ажарату прорезались профессиональные нотки.

— Тогда я буду ждать вас в госпитале завтра в девять утра, доктор Харден.

Она повернулась на каблуках и направилась к своему белому «роверу». Ее легкая юбка взлетела вверх, когда она садилась на шоферское место. Дверца захлопнулась с такой силой, что машина затряслась.

Харден торопливо пытался отвязаться от мачты. Перед его глазами стояло мимолетное видение ее длинных, стройных ног, сверкнувших, как черный огонь.

— Каллинг! Остановите ее!

Каллинг бросился за разворачивающимся «ровером». Гравий летел из-под колес машины во все стороны. Харден схватился руками за верхушку мачты, подтянулся и высвободил ноги из брезентового сиденья. Затем он крепко обернул футболку вокруг штага, сжал ткань руками и соскользнул с верхушки мачты на корму.

Харден изящно приземлился на палубу, стараясь уберечь больное колено, прыгнул на причал и побежал за «ровером», обогнав Каллинга. Ажарату остановила машину и посмотрела на него. Ее большие карие глаза были ясными, глубокими и спокойными, как лесной родник.

— Вы просто обезьяна!

— Извините меня, — задыхаясь, проговорил Харден. — Временами я перестаю замечать внешний мир. Мне бы очень хотелось пообедать с вами.

— Если вы не слишком заняты.

— Скажем, в восемь вечера?

— Я заеду за вами, — сказала Ажарату.

Машина обогнула старые гаражи для лодок и исчезла в облаке пыли.

Каллинг усмехнулся.

— Настоящая леди. Герцогиня.

— Герцогиня?

— Ага. Мы стали называть ее так, когда она сюда приехала. Знаете, тут все дело в спине.

— В спине? — переспросил Харден. Он уже понял, что Каллинг имел особое мнение по поводу всего, что попадалось ему на глаза.

— Ну, знаете, у аристократов спина сгибается не так, как у простого народа. Вот у нее точно такая спина.

Харден припомнил стройную осанку Ажарату.

— Да, точно.

— Покрасьте ее в белый цвет, и она может стать герцогиней.

Харден резко взглянул на него, но в крохотных голубых глазах Каллинга не было злобы.

Вечером, сверля дырки в мачте, чтобы закрепить провод, Харден пробил его. Теперь нужно вытаскивать, отправляться за новым и все начинать сначала. Когда Ажарату заехала за ним, он находился в скверном настроении.

Но при виде ее настроение у Хардена слегка улучшилось. Ажарату сидела на заднем сиденье «ровера». За рулем находился санитар из госпиталя. Улыбаясь, он пригласил Хардена в машину и отвез их к утесам. Ажарату объяснила, что это ее последний обед в Англии и она хочет насладиться им, не беспокоясь о возможной проверке на алкоголь. По ее просьбе Харден открыл шампанское, лежавшее в сосуде со льдом.

Она была одета в голубое платье, которое оттеняло цвет ее шелковистой кожи: не черный, не коричневый, а что-то среднее между цветом темных кофейных зерен и блестящего шоколадного крема.

Они взяли бутылку, отошли от машины к вершине утесов и стали молча смотреть, как солнце опускается в море. Харден чувствовал, что напряжение последних дней медленно покидает его, сменяясь легкой грустью. Шампанское и шофер-китаец — это в духе Кэролайн. Он снова наполнил бокалы.

Потом они обедали в ресторане в Фоуэе. Это было популярное у туристов заведение со стенами из сосновых досок и широким видом на гавань и тусклые огоньки домов Полруана на противоположном берегу залива. Туристский сезон еще не начался, и зал был почти пуст. Хозяйка угостила их бренди и сказала Ажарату, что вся деревня жалеет о ее отъезде.

— У вас все упаковано? — спросил Харден, когда они снова остались одни.

— Я утром отправила в Лагос последние вещи. Остались только чемоданы.

— Волнуетесь?

— Нет, только немножко смущена.

— Чем?

Ажарату отпила немного бренди, подержала во рту и, подняв бокал, стала разглядывать цвет напитка в свете свечи.

— Да всем. И тем, и этим...

— Например?

Их глаза встретились. Затем она отвела взгляд, и в ее голосе послышалась наигранная бодрость:

— Интересно, что я почувствую, когда больше не буду выделяться? Почти все время, проведенное в Англии, я была единственным черным тюльпаном на поле белоснежных лилий. На меня обращают внимание. Дома этого не будет.

Харден усмехнулся.

— Будет! Вы очень красивая женщина.

— Спасибо.

Ее щеки потемнели.

— А кто же тот счастливец, который станет вашим мужем?

— Я вам рассказывала о нем?

— Упоминали.

— Сын известного политика. Но я не уверена, что он поднимется так же высоко, как отец. У него далеко идущие планы, но трудно сделать себе имя, когда у тебя такой отец.

— Да, конечно.

— Вы говорите так, как будто у вас тоже такой отец, — заметила Ажарату.

— В каком-то смысле так и есть.

— Вы никогда не рассказывали мне о своем отце.

Харден улыбнулся; от бренди у него восхитительно кружилась голова.

— Я начал соперничать с ним, когда мне исполнилось двенадцать лет. В этом возрасте он уже ходил в море. Он родился в 1890 году, а в то время такое было возможно.

— Он был намного старше вас?

— Да. Когда я родился, ему было почти пятьдесят лет. В шестнадцатилетнем возрасте он сумел выбиться во вторые помощники на паруснике, который плавал в южной части Тихого океана. Именно выбиться — в те дни путь от матроса к офицеру нужно было пробивать кулаками. Затем он вернулся в Нью-Йорк и, ни от кого не получая помощи, выучился на врача.

Харден бросил взгляд в окно. В гавань входило ярко освещенное каботажное судно. На фоне темных холмов и тусклых огней Полруана оно выглядело совершенно неуместно. Корабль ушел из поля зрения, направляясь к причалу. Харден увидел в бокале отражение лица Ажарату, глядевшей на него.

— И к тому времени, как вы появились на свет, он остепенился и зажил спокойной жизнью, — тихо сказала она.

— Верно.

— Приятной жизнью.

— Да.

Это стало походить на допрос. Харден поспешно добавил:

— Многие коллеги говорили мне, что именно поэтому я служил на флоте и люблю плавать под парусом и именно поэтому бросил практику. Они считали, что я завидую бурной молодости отца. Но это чушь.

— Я ничего такого не говорила!

— Я пошел на флот, потому что люблю море. И под парусом плаваю, потому что люблю море. Практику я бросил по нескольким причинам, среди которых было и увлечение электроникой. Мне исполнилось уже тридцать шесть лет, когда я снова начал учиться. Кэролайн в то время начала изучать гинекологию, поэтому нам пришлось провести несколько трудных студенческих лет.

Его лицо осветила улыбка.

— А что касается серьезного отношения к жизни, то вскоре после нашего знакомства Кэролайн заявила, что я самый серьезный молодой человек после Александра Македонского... Она очень помогла мне.

Он машинально отхлебнул бренди и через некоторое время снова посмотрел на Ажарату.

— Знаете что? Когда у тебя пожилой отец, вся беда в том, что большая часть его жизни уже прожита. Вернувшись в Лагос, вы увидите своего отца за работой. Я же был лишен этого. Мне оставалось только слушать рассказы отца о том, что происходило с ним до моего рождения. Мне казалось, что совершить что-то большее уже невозможно.

— А что если эти рассказы были неправдой?

— О нет, они были правдой. Отец был слишком доволен прожитой жизнью, чтобы что-то придумывать... Только мне хотелось бы увидеть его в момент наивысшего триумфа. Я родился слишком поздно, чтобы видеть, как он с важным видом сходит по трапу после нового продвижения в должности или стоит в непромокаемом плаще на мостике корабля, летящего через шторм... Кажется, я слегка опьянел и ударился в романтику.

— А я видела, как мой отец шагает по крови. Это было еще до гражданской войны. На мою мать набросилась толпа, потому что она была родом из племени ибо. Отец, защищая ее, убил двоих людей церемониальным мечом, а сейчас он сидит за письменным столом, как любой другой важный руководитель. — Она слегка усмехнулась. — Странно... Я никогда никому об этом не рассказывала. Вскоре после этого случая мы с матерью покинули Нигерию.

— Вы выйдете замуж, вернувшись домой? — спросил Харден.

Ее глаза вспыхнули.

— Я не уверена, что вообще когда-нибудь выйду замуж.

— Старая дева из Лагоса? Не верю.

Ажарату засмеялась.

— Может быть, я завяжу волосы в пучок, удалюсь в джунгли и посвящу свою жизнь прокаженным.

— Где вы будете их лечить?

Ажарату состроила гримасу.

— Мой отец нашел мне местечко в больнице. Я заявила ему, что хочу лечить бедных, но могу себе представить, что у дверей кабинета поставят полисмена и будут отсеивать пациентов. Отец не потерпит, чтобы его дочь возилась с бедняками.

Она допила свою рюмку и засмеялась. Харден подал знак официанту, чтобы тот налил снова, и заметил:

— Богатые люди тоже болеют.

Ажарату подалась вперед с напряженным лицом.

— Я хочу сделать что-нибудь, прежде чем моя жизнь замкнется вокруг меня.

— Что именно?

Ее волосы, собранные в густой пучок и заколотые изящной заколкой, отражали блеск соседней свечи.

— Что-нибудь, что останется в моей жизни.

Харден понимающе кивнул.

— Что-нибудь особенное... Что-нибудь важное, о чем я смогу вспоминать. Не знаю... Может быть, я вернусь в университет. Мне хочется изучать — только не смейтесь, — мне хочется изучать психиатрию.

Харден засмеялся:

— Я так и знал, что был подопытным кроликом.

Официант принес бренди.

— Вы будете учиться в Ибадане? — спросил Харден.

Ажарату удивилась.

— Откуда вы знаете про Ибадан?

— Это главный исследовательский медицинский центр в Африке. Не понимаю, почему вы учились не там, а в Лондоне.

— Гражданская война. Как только начались бои, отец отослал нас с матерью в Англию. Тогда я была подростком, а когда война кончилась, уже поступила в университет.

— А где ваша мать?

— Она умерла. Не вынесла здешнего климата. Меня воспитывал отставной британский полковник, который был начальником моего отца до провозглашения независимости. У него было несколько сыновей, но ни одной дочери. Я училась в монастырской школе.

— Не удивительно, что вас смущает мысль о возвращении в Нигерию.

— Я ездила туда на каникулы.

— Ну и как там?

— Вроде вашего Дикого Запада. Сплошной оптимизм. Люди вовсю трудятся, строят, делают деньги и полны энтузиазма. Я действительно рада, что возвращаюсь домой.

— И больше не смущаетесь, — заметил Харден. — Я рад, что мы это выяснили.

— Правда?

— Я не прав?

Она покачала головой.

— Расскажите мне о вашем плавании. Куда вы направляетесь?

— Сперва в Монровию. Это неподалеку от вас. Тысяча миль или около того.

— А потом?

— В Бразилию.

Лгать было легко. Он уже привык к этому за последнюю неделю.

— Мистер Каллинг сказал, что вы собираетесь испытывать радар.

— Верно. Нужно сочетать удовольствие с делом.

— Но разве радар уже не был изобретен? Я не вполне понимаю ваши цели.

— Я разрабатываю простое устройство, которое будет помещено на верхушке мачты, чтобы его не загораживал стаксель, и радиус действия которого будет превышать двадцать или тридцать миль обычного радара для небольших яхт.

— Стаксель — это передний парус?

— Да. Если мне удастся заставить радар работать, я попробую сделать такую конструкцию, чтобы он хранился внизу и поднимался на мачту фалом... Простите меня.

Он достал ручку и набросал чертеж на бумажной салфетке. Собственная ложь так захватила его, что он увлекся идеей сделать свою конструкцию съемной. Спрятав салфетку в карман, он вернулся к беседе, еще раз извинившись.

— Когда вы отплываете? — поинтересовалась Ажарату.

— Как только смогу. Я не хочу попасть в сезон ураганов.

— Сколько времени займет плавание до Монровии?

— Три недели или около того. «Лебедь» — очень быстроходная яхта.

— В одиночку?

— Что делать...

Боль никуда не ушла. Харден чувствовал, как она вторглась в его разум. Что, снова спросил он себя, что он мог еще поделать?

— Вам не будет скучно?

— Нет.

— А что происходит, когда вы спите?

— Яхта плывет. Автоматическое рулевое устройство управляет яхтой в зависимости от направления ветра и более-менее держит курс.

— А если вы окажетесь около суши или на судоходном пути?

Глаза Хардена слегка сузились. Он сказал:

— Тогда спать нельзя. Вообще-то раз мы заговорили о проблеме сна, я хотел попросить вас об одолжении. Мне нужны какие-нибудь средства против сна и антибиотики. Я не имею права выписывать рецепт в Англии. Если вы...

— Конечно. Но вы должны быть осторожны с лекарствами, пока не полностью оправились от сотрясения мозга.

— Я в полном порядке. — Он отхлебнул бренди. — Видите, я даже снова могу пить.

— Я никогда не плавала на яхте, — сказала Ажарату.

— Послезавтра я буду испытывать радар. Присоединяйтесь, — пригласил Харден.

— А я не буду мешать?

— Вы мне очень поможете, если позволите пристроить вас к работе. — Харден улыбнулся. — Соглашайтесь!

* * *

Доннер почти случайно нашел заметку в лондонской «Таймс». Он проверил газеты за ту же дату. «Миррор» даже опубликовала короткое интервью. Тогда он позвонил из таксофона Грандигу в Германию. Грандиг через пятнадцать минут перезвонил ему с другого таксофона.

— Я насчет «Дракона», — объяснил Доннер.

— Ничего нового не найдено, — ответил Грандиг. По-английски он говорил совсем не так обаятельно, как на иврите.

— У меня возникло одно предположение, — сказал Доннер. — Проверьте все местные отели, рестораны и агентства по прокату автомобилей. Нужно найти богатого человека.

— Спасибо за идею, — ответил Грандиг, — но мы уже этим занимаемся.

— Я знаю имя.

— Что?!

— Только ничего не говорите своим друзьям.

— Почему?

— Это может быть очень важно для нас.

* * *

Доннер отправился домой и напечатал на машинке доклад через три интервала для пожилого человека по имени Цви Вейнтрауб, который плохо видел.

Читая в Кембридже курс истории, Доннер особенно заинтересовался Джорджем Вашингтоном, который тонко чувствовал связь власти и информации. В молодости Вашингтон был превосходным наездником и использовал свое мастерство и исключительную выносливость, чтобы регулярно совершать поездки между границей и Уильямсбургом и сообщать некоторым влиятельным людям о ходе войны с французами. Свежая информация укрепляла их позиции в Совете самоуправления колонии Вирджиния и делала их должниками Вашингтона. Через несколько лет их поддержка послужила его собственным амбициям.

Майлс Доннер удачно воспользовался примером Вашингтона. Начиная со времени образования Израиля он регулярно извещал Вейнтрауба о своих планах и часто консультировался с ним до разговора со своим непосредственным начальством. Вейнтрауб занимал важное положение в правительстве, и через него Доннер получал полномочий и информации больше, чем положено агенту Моссада.

Приехав в аэропорт Хитроу, Доннер вручил запечатанный доклад пилоту компании «Эль-Аль», чтобы тот доставил пакет лично адресату.

* * *

Солнце скрылось за холмами, когда «Лебедь» подошел к месту своей стоянки в Фоуэйской гавани. Ажарату поймала строп буя и вытащила мокрый канат на бак. Она повернулась к Хардену, ожидая одобрения, но он уже спускал стаксель, и она помогла ему уложить парус в мешок.

Ее лицо обгорело на солнце. Волосы слиплись от соли. Руки были ободраны канатами, и каждый мускул болел от тяжелой работы. Мечтая побыстрее свалиться в постель, она сказала:

— Я чудесно провела время. Можно в благодарность пригласить вас пообедать со мной?

— Извините, — ответил Харден. — Я слишком устал, а завтра нужно рано вставать.

— Ну, тогда в следующий... — начала она, но замолчала. Радар работал прекрасно. Харден готов к отплытию. Она выдавила улыбку.

— Полагаю, что следующего раза не будет.

Харден спустил стаксель вниз через форлюк, выпрямился, и их взгляды встретились. Сердце Ажарату учащенно забилось. Хотя Харден никогда не смеялся и редко улыбался, она знала, что он рад ее обществу.

— В чем дело? — спросил он.

Ажарату глубоко вздохнула. Она собиралась попросить об этом во время обеда или утром, но здесь, на яхте, когда вечерний бриз с моря охлаждал ее лицо, а на востоке зажглись первые звезды, она решила, что момент настал.

— Можно, я поплыву с вами?

Она ошиблась. Не надо было этого говорить. Он не понял ее.

— Поплывете со мной? — переспросил Харден.

— Да. До Монровии... Оттуда я отправлюсь домой. Я буду помогать вам. Я заплачу за пищу, буду стоять на вахте, не стану путаться у вас под ногами и буду открывать рот только тогда, когда вы захотите. Я могу спать в кормовой каюте. И я буду готовить...

Ажарату беспомощно замолчала. Как ей могло такое взбрести в голову — влюбиться в белого американца из Нью-Йорка как раз в тот момент, когда она собиралась возвращаться в Нигерию? И действительно ли она влюбилась?

Харден оценивающе оглядел ее.

Она была сильной и атлетически сложенной и справлялась с приспособлениями яхты гораздо быстрее, чем многие другие люди. Разговоры с ней помогли бы ему перенести одиночество. Сменные вахты дали бы возможность отсыпаться, круглосуточно следить за парусом, обеспечивая большую скорость плавания и более безопасное пересечение судоходных линий.

С другой стороны, он потеряет несколько дней на заход в Монровию. Но если время будет поджимать, он сможет высадить ее в Дакаре и воспользоваться заходом в порт, чтобы пополнить запасы продовольствия, воды и топлива; больше такого шанса может и не представиться.

Но что, если она узнает?

Но она не узнает. Потому что в его планы входило плавание к берегам Западной Африки. Вот только сможет ли он дать ей достаточно знаний, чтобы спокойно спать, пока она будет стоять на вахте? Все упиралось в эту проблему. Ладно, он возьмет ее, если она принесет пользу. А это очень скоро станет известно.

Харден сказал:

— В вашей машине пять тысяч движущихся деталей, а на яхте не больше пятидесяти. Но вся разница в том, что вам не нужно досконально знать каждую из этих пяти тысяч деталей, чтобы водить машину.

* * *

Доннер прибыл в Амстердам самолетом; Грандиг — поездом. Они встретились в «Печкаду», тихом ресторанчике около канала Бруверс. Меню было на французском языке. Интерьер отделан в стиле тридцатых годов: черная эмаль, зеркала и хрусталь. Из высоких окон открывалась панорама залитого светом старинного канала.

Между черным зеркальным баром и обеденным залом находились стеклянные аквариумы, из которых посетители выбирали себе на обед рыбу. Доннер и Грандиг сперва зашли в маленький тихий бар. Они выглядели как пара торговцев алмазами или произведениями искусства, которые отмечают в чужом городе прибыльную сделку.

— Почему вы выбрали Амстердам? — спросил Грандиг.

— Здесь можно сохранить тайну.

— От кого?

— От всех, кроме нас с вами, — ответил Доннер. — Вы никому ничего не говорили?

Доннер доверял только двум людям — Грандигу и Вейнтраубу.

— Пока что нет, — сказал Гардинг. — Харден провел две ночи в Кронберге, в «Шлосс-отеле». Это рядом с Ашаффенбургом. Он ездил на машине, взятой напрокат в Везеле. Как он попал в Везель — пока что неизвестно. Когда он въехал в страну, тоже неизвестно — никаких записей не обнаружено.

— У него есть яхта, — предположил Доннер. — Вероятно, он поднялся по Рейну.

— Конечно. Это запросто... А кто он, собственно, такой?

— Пока не могу вам сказать. Это известно только мне и Вейнтраубу.

— Неофициальное расследование?

— Да.

Грандиг покрутил в руках свой бокал.

— Не очень-то хорошо, когда слишком много колес крутится внутри других колес.

Доннер улыбнулся.

— Считайте это моей инициативой.

— Вы знаете, что за вами наблюдают?

Доннер скрыл потрясение за улыбкой. Сердце глухо застучало.

— Спасибо, что сообщили.

— Я доверяю вам, — сказал Грандиг.

— Только зачем за мной следить?

— Вас обвиняют в нарушении дисциплины и чрезмерной независимости. Я не знаю, от кого это исходит, но уверен, что вам несложно догадаться.

Доннер кивнул.

Грандиг продолжил:

— Вероятно, что-нибудь аналогичное этому случаю с Харденом.

— Грандиг, я играю в эти игры уже тридцать лет, и опыта у меня больше, чем у большинства новичков.

— Это не означает, что вас за это любят.

Грандиг взял меню и несколько минут изучал его. Затем спросил:

— Что мне предпринять по делу «Дракона»?

— Мне бы хотелось, чтобы вы ничего не предпринимали, если это ничем вам не угрожает. Мы знаем, что Харден не представляет угрозу для наших интересов. А немцы пусть себе бегают. В конце концов им надоест.

— Может быть, и нет.

— Почему?

— Тот американский сержант идет на поправку.

— Он помнит имя?

— Сейчас он не помнит даже собственного имени.

— Вы можете сделать что-нибудь, чтобы ситуация не изменилась?

— Немножко поздновато, — сказал Грандиг. — Теперь, когда он пришел в сознание, это будет выглядеть неестественно.

Они заказали обед в баре. Официант повел их в обеденный зал, остановил у аквариума, чтобы Доннер выбрал себе форель. Доннер оглядел десяток рыб, плавающих в прозрачной воде.

— Вон ту.

Официант опустил в аквариум сачок. Рыбы испуганно прижались к стенкам аквариума, но он успел поймать жирную форель, выбранную Доннером.

— Здорово!

Официант вытащил сачок из воды. Форель яростно боролась, шлепая по воде хвостом, и встала в сачке почти вертикально.

— Держите ее! — засмеялся Грандиг.

Могучим усилием блестящего тела рыбина вырвалась из сачка и шлепнулась в воду. Официант бросился снова ловить ее.

— Не надо, — сказал Грандиг. — Пусть плавает. Поймайте другую. Она заслужила право еще немножко пожить на свете.

— Какую, сэр? — спросил официант, вытаскивая сачок из воды.

— Ту же самую, — сказал Доннер с улыбкой.

Он смотрел, как форель кружит по аквариуму, возбужденно работая хвостом.

— Ту же самую, — повторил он. — Поймайте мне ее.

* * *

Каллинг почувствовал облегчение, когда услышал, что Харден берет с собой африканского врача, но не надолго. Корнуэльцу приходилось провожать в море много яхт. Во время подготовки «Лебедя» к плаванию он увидел, что Харден запасается для долгого плавания, а не для прогулки вдоль северо-западного берега Африки. Три каюты были набиты припасами доверху.

В форпике — носовой части — хранились паруса, тысяча шестьсот футов канатов в полдюйма толщиной и два запасных якоря-плуга. Якоря были сложены позади парусных мешков, по одному с каждой стороны для равновесия. Третий якорь, «Данфорт», занимал рундук под сиденьем в кокпите.

Передние и висячие рундуки, разделявшие форпик и главную каюту, были набиты одеждой, в том числе я для плохой погоды, одеялами, бельем, полотенцами, мылом для соленой воды и медикаментами. Харден, очевидно, привык плавать с комфортом. Это Каллинг одобрял. Он заметил, что неаккуратные люди часто становятся жертвами болезней или крайней усталости.

В главной каюте находились стол и койки, подвешенные над диванами. На одной из этих коек лежал аккуратно сложенный спальный мешок Хардена. Его легко было перетащить на ту сторону, которая окажется подветренной. Кладовые были заполнены консервными банками, бутылками и стаканами, но сама каюта не была загромождена — что Каллинг тоже приветствовал. В таком маленьком, ограниченном пространстве надо поддерживать определенный уровень комфорта. Каллинг пытался догадаться, где Харден хранит содержимое фибергласовой гондолы, уже отвинченной от корпуса.

Перетаскивая лед из кокпита, старик спустился по трапу в заднюю часть главной каюты, которая была отделена от передней части срезанными переборками. Справа от трапа размещался камбуз, слева — штурманский угол. Где бы Харден ни находился, он всегда мог быстро попасть в кокпит.

Каллинг положил лед в холодильник. Прозрачных блоков в относительно прохладной июньской Атлантике должно хватить на три дня. Тут хранилась свежая пища на первую неделю — яйца, молоко, сыр, хлеб в пластиковых пакетах, овощи, жареное мясо, апельсины, лимоны, яблоки и соки, а также сушеное и консервированное продовольствие на последующее время: неочищенный рис, сушеный картофель, макароны, крупы, супы, мясо и овощи в банках, сгущенное молоко, джемы, мед, сахар, арахисовое масло, какао, кофе и чай.

Каллинг рылся в рундуках и ящиках в поисках пустых мест. Один ящик был почти целиком заполнен коричневыми склянками с витаминами. Он положил сюда кусок сыра и закрыл ящик, пока никто не заметил. Потом Каллинг зарыл бутылку кокберна в мешке с рисом. Когда они примутся за рис, то обрадуются, найдя хороший портвейн.

Каллинг обогнул трап и в последний раз осмотрел навигационную станцию. Над штурманским столом располагались мощное коротковолновое радио, радиотелефон и навигатор Лорана — новый, большого радиуса действия. В ящиках и пустом пространстве под столом хранились карты и лоции, секстант, хронометр и Морской альманах. Запасной секстант, второй хронометр, бинокль, ракетницы, сигнальные огни и флаги хранились в рундуке в задней части штурманского уголка. На тиковом столе уже разложены карты Ла-Манша, которые понадобятся Хардену сегодня.

В кормовой каюте лежали инструменты, краска для днища яхты, фиберглас, дубовые и тиковые рейки, запасной баллон с пропаном для плиты, две пятигаллоновые пластиковые канистры с водой вдобавок к пятидесяти галлонам в двух резервуарах яхты и дизельное топливо, а также большой запас консервов.

Доктор Аканке сложила свои вещи в кормовой каюте, отделенной от главной каюты, где обитал Харден. Каллинг был уверен, что они долго будут жить в разных помещениях. Насколько он мог видеть, Ажа-рату была для Хардена не больше чем живым подручным инструментом.

* * *

Во время последних лихорадочных приготовлений Харден часто вспоминал, что те же самые действия — вытащить припасы из лишней упаковки, расположить их так, чтобы равномерно распределить вес, составить опись — он выполнял всего лишь два месяца назад, когда они с Кэролайн нагружали старушку «Сирену», готовясь к отбытию в Европу.

Сгустились сумерки, и холмы Фоуэя и Полруана осветились тусклыми огнями. Харден наблюдал, как ветер раскачивает черные сигнальные устройства.

В Ла-Манше их ждет свежий ветер.

— Стаксель номер три, — приказал он Ажарату.

Она нырнула в каюту и через мгновение появилась на палубе с парусом. Харден медленно поднял его, вслух называя свои действия, чтобы она могла запомнить. Он ощущал полное спокойствие. Все приготовления завершены. Казалось, что присутствие Ажарату отдаляет то напряжение, которое, как он знал, навалится на него после того, как они расстанутся и начнется битва.

Парус поднят. Они были готовы к отплытию.

Как бы поощряя их, начался отлив, потащивший «Кэролайн» к выходу из гавани. Швартовочные концы натянулись. Уже совсем стемнело.

Ажарату сошла на причал и обняла Каллинга. Он ободряюще похлопал ее по плечу, но смутился, когда Харден протянул ему руку, чтобы поблагодарить. Повернувшись лицом к холмам, с которых дул бриз, он сказал:

— Доктор, ветер попутный. Что еще нужно человеку в жизни?

Харден поднял грот.

— Отплываем, — объявил он.

Он освободил носовой конец и вручил Ажарату. Каллинг тем временем взялся за кормовой конец. Харден встал к штурвалу.

— Отдать концы, Ажарату.

Она бросила канат на причал.

Харден выбрал грота-шкот. Парус надулся и потащил яхту прочь от причала.

Харден кивнул Каллингу.

Старик отпустил кормовой конец, и «Лебедь» отправился в путь.

Глава 9

— Вы опоздали, — заявил Каллинг, настороженно разглядывая трех людей, столпившихся в его маленьком кабинете в передней части главного ангара.

— Когда он отплыл? — спросил самый пожилой из незваных гостей.

Каллинг почесал голову.

— Помнится, где-то после полудня.

— В какое время?

— Часа в четыре или около того. Джентльмены, вы его друзья?

— Он вышел в море против прилива? — произнес пожилой.

* * *

Через несколько часов после того, как они вышли из Фоуэя, нос «Лебедя» начал то подниматься, то зарываться в воду.

— Что такое? — озабоченно спросила Ажарату.

Они шли курсом на восток.

— Это Атлантика, — объяснил Харден.

— Уже?

Было очень темно, и Харден скорее чувствовал, чем видел, как она стоит рядом с ним.

— Нет, она только дает нам знать о себе.

— У меня начнется морская болезнь?

— Надеюсь, что нет.

— Не слишком-то многообещающе!

— Вы не хотите пойти спать?

Ажарату замолчала.

Внезапно Харден услышал в темноте рев двигателя катера. Он доносился как будто сзади, и Харден вытянул шею, чтобы удостовериться, что защитные огни горят. Звезду, на которую он держал курс, закрыло облако. Несколько минут Харден использовал в качестве компаса направление волн и ветра, ожидая, когда звезда появится вновь. Но она не появлялась, и он включил тусклую красную лампочку и проверил показания компаса.

Звук за кормой раздавался громче и отчетливее. Возможно, это был траулер, но рыболовецкие суда так быстро не плавают. Видимо, яхта с мотором. Затем звук слегка стих, как будто неизвестное судно заметило огонь «Лебедя» и повернуло, чтобы обойти яхту на безопасном расстоянии.

Наконец звезда вынырнула из-за тучи, оказавшись немного правее мачты, точно там, где и должна была быть. Харден начал искать следующую звезду. Плыть по звездам гораздо проще, чем пытаться следить за иглой компаса, но через каждые пятнадцать иди двадцать минут нужно менять ориентир; звезда перемещается по небу, и она может завести вас туда, куда вам совсем не нужно. Харден объяснил свои действия Ажарату и позволил ей найти новую звезду.

Ветер, по-прежнему дувший с севера, со стороны суши, крепчал, относя в сторону рев нагонявшего их катера. Но несмотря на зыбь «Лебедь» шел очень плавно. Они плыли между судоходной линией и берегом, избегая обозначенных на карте скал. По левому борту в темноте горели огни огромных кораблей. Побережье было почти не освещено.

Внезапно черное небо и вода пропали в беззвучной вспышке ослепительного света.

— Что это?! — закричала Ажарату.

За бортом ревел мощный мотор. Кокпит окропили ледяные брызги.

Харден прикрыл глаза, чтобы защитить их от ослепительно света.

— Погасите прожектор! — заорал он.

Ему отозвался голос из мегафона:

— Яхта «Кэролайн»! Остановитесь!

Катер приблизился, и Харден разглядел нескольких моряков в форме, готовых причалить к «Лебедю». У одного из них был автомат.

— Какого черта вам надо? — раздраженно закричал Харден. Его глаза по-прежнему болели от ослепительного света.

— Мы ищем оружие, — проревел мегафон.

Харден увидел, что мегафон держит офицер в черном бушлате. Ищут оружие? Может, они поверят ему на слово? В голове мелькнула мысль: что, если подойти поближе и сбить их с катера гиком? Но что потом? «Лебедь» может сколько угодно плавать без топлива, но ему никогда не уйти от скоростного катера. Нужно попробовать убедить их, что они теряют время. Внешне «Лебедь» выглядел вполне невинно.

— Ладно, — сказал он Ажарату. — Приготовься выбрать стаксель... Давай!

«Лебедь» выпрямился и немедленно начал зарываться носом. Катер маячил сбоку, всего на три фута выступая из воды, но управляла им опытная рука. Корабли мягко соприкоснулись, и моряки вскарабкались на борт яхты, связав ее с катером парой концов. Как только была проделана эта операция, мотор катера слегка увеличил обороты, и оба судна поплыли бок о бок с достаточной скоростью, чтобы держаться носом к волнам.

Офицер передал мегафон одному из своих подчиненных и взобрался на яхту. Это был человек средних лет с полным, чувственным лицом.

— Есть более безопасные способы остановить судно, чем ослеплять его команду прожектором, — проворчал Харден.

— Прошу прощения, — ответил офицер, бросив взгляд на Ажарату. — Мы ищем оружие.

— Здесь не английская территория, — заметил Харден.

— Вы ошибаетесь, мы еще не пересекли границу. Как правило, мы не тревожим яхтсменов, но нам сообщили, что ИРА переправляет из Франции в Южную Ирландию взрывчатку. Сэр, мы не задержим вас. Если вы пустите меня вниз и покажете свои документы, мы тут же удалимся.

— Ваш катер бьется о корпус моей яхты, — сказал Харден.

Офицер подал знак, и на яхту поднялся молодой человек атлетического телосложения в темном свитере.

— Боцман Райс встанет за штурвал, пока мы спустимся вниз. Мисс, у вас все в порядке? — учтиво поинтересовался он.

— Да, — ответила Ажарату. — Вы мой паспорт тоже хотите посмотреть?

— Благодарю вас, мы посмотрим его внизу вместе, с паспортом джентльмена. Отдайте швартовы, Райе.

Моряки отвязали концы и прыгнули в катер. Райе с одобряющей улыбкой взялся за блестящее колесо штурвала. Паруса быстро наполнились ветром, и Райе взглянул на приборы.

— Курс двести сорок? — спросил он у Хардена.

— Да, — кивнул Харден. Что Райе опытный моряк, было ясно по его позе. Харден провел офицера вниз в главную каюту и открыл один из ящиков под штурманским столом, где хранились паспорта и документы на яхту.

Офицер протянул руку и захлопнул люк. Затем кивнул в сторону сиденья:

— Садитесь, доктор Харден.

Харден удивленно выпрямился.

— Откуда вы знаете...

Офицер вытащил маленький черный пистолет и повторил:

— Садитесь!

— Что? Черт побери, кто вы такой?

— Где «Дракон»?

— Что?!

— Садитесь, доктор Харден.

Харден опустился на сиденье, перестав что-либо понимать. Офицер кивнул на люк.

— Я не думаю, что ваша прелестная спутница необходима для осуществления вашего плана. Если вы не будете сговорчивым, я выброшу ее за борт и она утонет так же, как утонула ваша жена.

Харден, дрожа, поднялся с сиденья.

— Чего вы хотите? — прошептал он.

— Где «Дракон»?

— Я не знаю, о чем вы говорите.

— Солдат, который продал его вам, арестован. Где оружие?

Харден тяжело опустился на сиденье.

— Вы стоите на нем. Под половицами.

— Покажите.

Офицер отступил к штурманскому столу и внимательно наблюдал за тем, как Харден разбирает стол и поднимает половицы. Харден показал ему деревянный ящик.

— Внутри, — сказал он. — Запечатан, чтобы не проникала вода.

— Он работоспособен?

— Да.

— Вы умеете с ним обращаться?

— Это несложное оружие.

— Да, а цель — огромна.

— Так кто вы такой?

— А женщина знает?

— Нет.

— Зачем вы ее взяли с собой?

— Чтобы сохранить силы.

— Разумно.

— Кто вы такой?

— Я хочу вам помочь.

Харден не поверил офицеру, но сказал:

— Если вы хотите мне помочь, то лучше бы убрались с моей яхты и оставили меня в покое.

— Без моей помощи у вас будет мало шансов на успех.

— Ничего, справлюсь.

— Как вы собираетесь обнаружить свою цель?

— Какую цель?

Офицер слегка улыбнулся.

— Мне кажется, что вы не до конца понимаете полную беззащитность своего положения, доктор Харден. Мой катер вооружен, и люди на его борту выполнят любой мой приказ.

Харден взглянул из иллюминатора. Катер был едва виден на фоне черной воды и неба, его мотор лениво гудел, не давая судну отстать от яхты, мчавшейся через Ла-Манш под всеми парусами.

— Ну и что? — спросил Харден.

— Мы можем расстрелять и утопить вас и вашу спутницу. Никто ничего не узнает... Как вы собираетесь обнаружить свою цель?

— Отвяжитесь.

— Кроме того, я могу передать вас в руки властей.

Харден почувствовал, что лицо выдало его.

Офицер улыбнулся.

— Ага, в это вы поверили? Сэр, можете верить всем моим словам. — Его улыбка исчезла. — Так как вы собираетесь обнаружить цель?

— Радаром.

— Какой радиус действия?

— Пятьдесят миль.

— Пятьдесят миль? Очень неплохо для радара.

— Я сам его построил.

— Пятьдесят миль... Предупреждение вы получите за три часа, если ваша цель движется со скоростью шестнадцать узлов. При условии, что вы сначала сблизитесь с нею на расстояние пятьдесят миль. — Глаза офицера почти полностью закрылись, и он почесал пальцем подбородок. — Мало. Я не могу допустить такой ненадежности.

— Вы не можете допустить! — взорвался Харден. — Черт побери, о чем вы говорите?!

— Я хочу, чтобы вы совершили задуманное.

— Тогда отпустите меня.

— Я настаиваю, чтобы вы совершили задуманное.

— Я учту ваши слова.

Офицер улыбнулся.

— Сэр, вы не только учтете мои слова. Вы сделаете все точно так, как я скажу вам.

— Нет, — покачал головой Харден. — Не выйдет.

— Я уже говорил вам, что могу с вами сделать.

— Чего вы от меня хотите?

— Я хочу того же, чего хотите вы. И я могу вам помочь. Я могу выследить вашу цель. Я могу предупредить вас о любых изменениях ее маршрута. Я буду знать ее местонахождение в любой момент и дам вам сигнал к атаке.

— Что вы хотите на самом деле?

— Это не имеет значения, доктор Харден. Скажите спасибо, что я подношу вам «Левиафан» на блюдечке с голубой каемочкой.

Офицер положил пистолет в карман и подошел к радио над штурманским столом.

— Идите сюда, доктор Харден.

Он включил радио и стал крутить ручки.

Харден приблизился к нему. Офицер сел за стол, нашел карандаш и клочок бумаги и написал: МО.

— У вас хорошее радио, — сказал он. — Я даю вам фальшивые позывные. МО — «Гольф» — «Майк» — «Отель» — «Номер». Я устрою так, чтобы их официально зарегистрировали. Отвечайте ими на мои позывные. Когда вы планируете атаковать?

— Через три или четыре недели.

— Я свяжусь с вами на следующей неделе, потом еще через неделю, а затем — каждый вечер. В восемь вечера по гринвичскому времени. В 20.00. Нужно договориться о коде, потому что связываться мы будем через ретрансляционную радиостанцию в Портише.

— А что, если я не отвечу?

— Отпустив вас, доктор Харден, я, конечно, не смогу заставить вас ничего не сделать. Но мне трудно поверить, что вы не хотите иметь информацию о точном местоположении «Левиафана». Или я ошибаюсь?

— Вы правы, — уступил Харден. И добавил, хотя и понимал, что ответа не дождется: — Но я хочу знать, как вас зовут и на кого вы работаете.

Равномерный шум, доносящийся из радио, прервал оглушительный треск.

— Мерзость! — прорычал офицер и поспешно выключил радио.

— Что это было? — спросил Харден.

— "Русский дятел". Они испытывают новый радар для слежения за американскими ракетами, который заглушает короткие волны по всей Англии. Если эта гадость начнется, когда мы будем на связи, я снова выйду в эфир через пять минут. Эти штучки обычно продолжаются недолго.

— Кто вы? — повторил свой вопрос Харден.

— Я не хочу лгать и поэтому скажу, что меня зовут Майлс и что я связан с одним демократическим государством, которое нуждается в новом оружии.

— А при чем тут я? — спросил Харден.

— Вы будете прототипом.

— Прототипом чего?

— Прототипом оружия.

Книга вторая

Глава 10

Ветер проверял на прочность паутину стальных тросов между гигантским кораблем и длинным узким пирсом. Ветер был слабым — легкий июльский бриз, — а тросы толстыми, но корпус «Левиафана» высотой в сто футов и длиной в тысячу восемьсот футов работал как огромный парус.

Двенадцать тросов, удерживая корабль у причала, испытывали чудовищное напряжение. Они были туго натянуты, разделяя огромную палубу как изгороди, слишком низкие, чтобы под ними можно было пролезть, и слишком высокие, чтобы перешагивать их без усилий.

Ветер дул с юго-запада, и, поскольку «Левиафан» стоял у причала носом на север, самое большое напряжение испытывали кормовые швартовы, около которых стюарды-пакистанцы грузили на борт ящики с мясом и овощами. За несколько секунд скорость ветра поднялась от трех до пяти узлов. Экран радара на мостике танкера показал, что корма корабля еще на три дюйма отошла от причала.

* * *

Саутгемптонскому лоцману пришло в голову, что танкер без груза выглядит как-то неприлично. Пустой «Левиафан» высоко поднимался над водой. Верхние пятьдесят футов его корпуса были окрашены в ровный черный цвет, но под ними находились еще пятьдесят футов, выкрашенных в красный цвет; когда корабль был нагружен, нижняя часть скрывалась под водой. Там, где механизмы соскребли водоросли и ракушки, корпус был поцарапан, но, что самое главное, большой бульбовидный выступ, толстый, неприличный отросток на носу танкера, обычно скрытый морем, сейчас выступал из воды. Лоцман испытывал такое ощущение, будто его посвятили в тайну природы, показали нечто вроде подводной части айсберга.

Одному из его коллег довелось предыдущей ночью управлять этим монстром, и он был откровенно зол. Он считал, что спускать на воду такой большой корабль — наглость, не говоря уже о том, чтобы заводить его в Саутгемптонскую акваторию. Рядом с «Левиафаном» нефтеперегонный завод казался просто карликом.

Плавать на таком чудовище с его огромной инерцией даже в открытом море — то еще удовольствие, но водить его по гавани — просто безумие, потому что ни одно место, где пришвартован этот монстр, не могло быть в безопасности, пока он не уйдет. Чем крупнее корабль, тем сильнее он подвержен действию ветра, приливов и течений. Их можно победить только изяществом, но не размером.

Танкер был оборудован новейшими электронными приборами, причем некоторые из них разрабатывались специально для него, и капитан знал положение корабля с точностью до фута, а скорость — с точностью до дюйма в секунду. Лоцман мог пользоваться этими приборами, но никогда не полагался только на них. Он был опытным моряком — двадцать лет провел в море — и знал, что из-за колоссальной инерции «Левиафана» приборы могли сказать только то, что происходит в данный момент. Прошлой ночью был абсолютный штиль, однако понадобилось шесть самых мощных буксиров, чтобы удержать танкер на месте.

А сейчас дул ветер. Лоцман весь день следил за погодой, со страхом ожидая ночи. Ветер начал задувать с запада после полудня. Прогноз утверждал, что после наступления темноты он может усилиться. Если «Левиафан» окажется на пути ветра, танкер можно будет остановить, только выбросившись на мель.

В течение всего дня лоцмана преследовало ужасное видение: гигантское судно теряет управление, беспомощно дрейфует, врезается в другой корабль, тонкая оболочка его корпуса прорывается, остаточные газы в резервуарах вспыхивают, как термитная бомба, уничтожая в гавани все живое. Лоцман пришел к твердому решению и сейчас, в сумерках, когда управляющий морским терминалом нефтеперегонного завода привез его на узкий пирс, повторял его про себя. Если скорость ветра возрастет до десяти узлов, он откажется управлять «Левиафаном».

— Ветер западный, — заметил управляющий, как будто прочитав его мысли.

— Да, — подтвердил второй лоцман, молодой человек на заднем сиденье автомобиля. Он должен был помогать первому лоцману и сменить его в том случае, если с ним что-нибудь случится.

Лоцман размышлял о причудах судьбы. Из пятидесяти членов лоцманской службы Саутгемптона и острова Уайт для работы с танкерами было отобрано шестеро лучших. На этом настаивало начальство нефтяного терминала — его конструкции были не только дорогостоящими, но и очень хрупкими, и авария могла на многие месяцы вывести их из строя. Он оказался в числе этих шестерых. Но почему именно ему достался «Левиафан»? Его коллега, работавший на гиганте прошлой ночью, не захотел возвращаться на танкер. Лоцман знал, что другие его товарищи тоже надеялись избежать этого поручения, и был заинтригован, так же как и второй лоцман на заднем сиденье. И они вытащили жребий, как будто корабль сам выбрал их. Сейчас лоцман уже жалел об этом.

— Ветер слабеет, — сказал управляющий терминалом. Как и лоцманы, он тоже был опытным моряком, служил капитаном корабля, и его слова были не просто вежливым замечанием.

— Кажется, вы правы, — согласился лоцман.

— Я искренне надеюсь на это, — вздохнул управляющий. Он нервничал не меньше, чем оба лоцмана. Чертова посудина должна убираться отсюда, и все трое это понимали.

Хотя в емкостях «Левиафана» оставалось сто тысяч тонн нефти из Абу-Даби, его осадка была небольшой и позволяла войти в Саутгемптонскую акваторию, пока вода после прилива стояла высоко. Как правило, гигантский корабль никогда не разгружался в Саутгемптоне. Но он уже выгрузил полмиллиона тонн нефти в Бантри-Бей в Ирландии и четыреста тысяч в Гавре. Хозяева танкера продали остаток груза за небольшую плату саутгемптонскому нефтеперегонному заводу, не желая ждать, когда французские и ирландские покупатели смогут принять новую партию.

Лондон не внял возражениям управляющего терминалом, который протестовал против захода корабля в гавань из соображений безопасности.

Управляющий нажал на гудок; фоторепортеры разбежались. Лоцман улыбнулся, заметив мрачное выражение на лице управляющего. Корпорации часто действовали так же глупо и нелогично, как и люди. Несмотря на все свои расчеты и прогнозы, они часто поступали так, а не иначе просто потому, что им этого хотелось. И «Левиафан» оказался здесь только затем, чтобы кто-нибудь мог его сфотографировать и сказать: «Смотрите, с каким размахом мы работаем».

Машина покатила вдоль борта корабля и остановилась у серебристых сходней. Управляющий бросил озабоченный взгляд на стрелы грузовых кранов, которые казались лапками огромного богомола.

— Будьте аккуратны, — улыбнулся он.

Лоцман, вылезая из машины, вежливо кивнул. Он уже выбросил из головы несущественные мысли и сосредоточился на предстоящей работе. Дублер бесшумно последовал за ним; они знали привычки друг друга.

Лоцман одернул свой синий бушлат, надел белую фуражку и начал подниматься по длинному наклонному трапу. Сперва он шел быстро, глядя вверх, но чем выше он взбирался, тем сильнее колебалась хрупкая лестница, и ему пришлось замедлить шаги, чтобы нарушить ритм колебаний. Перед тем как ступить на палубу, он взглянул вниз. Палуба «Левиафана» поднималась над водой выше, чем мостики большинства кораблей, на которых ему приходилось бывать.

На палубе ветер дул сильнее. Сейчас лоцман впервые по-настоящему разглядел «Левиафан». Даже в сумеречном свете его поразили размеры корабля. Перед ним, как обширная равнина, расстилалось двенадцать акров зеленой палубы. Вдоль нее шел центральный проход, соединяющий пожарные станции, а поперек — натянутые швартовы. На специальной площадке стоял вертолет «Белл рейнджер».

Над главной палубой возвышалась жилая надстройка — блестящее белое сооружение шириной в полкорабля, увенчанное двумя стройными черными трубами и конусообразной мачтой и тарелками радаров и телеметрическими антеннами. По бокам поднимались узкие крылья мостика. Вместе с трубами-близнецами, из которых тянулся серый дымок, и мачтой они придавали массивному кораблю изящество.

Лоцман в сопровождении дублера пошел по проходу, отмеченному грубой серой краской, к надстройке. Проход то и дело горбился, пересекая поперечные трубопроводы.

Лоцман перебирался через швартовы, стараясь, чтобы форменные брюки не задевали за тросы. Как-обычно бывает на танкерах, после подъема по трапу руки лоцмана уже были испачканы нефтью. Вместе со вторым лоцманом он вошел через водонепроницаемую дверь в надстройку, переступив через высокий порог, хотя трудно было представить, что морские волны могут заливать такую высокую палубу. Моряк-англичанин вежливо отсалютовал им и указал на лифт. На этом все сходство с обычным грузовым кораблем закончилось.

— Небоскреб чертов, — проворчал дублер, когда большая кабина лифта бесшумно поднимала их на палубу мостика.

Лоцман кивнул. Корабль сидел в воде так же неподвижно, как дом в скале. Наконец двери лифта открылись в широкий коридор с ковром, с картинами на стенах, покрытых деревянными панелями, и пальмами в горшках на полу. Лоцманы направились к двери с надписью «Мостик».

За нею располагалось большое и слабо освещенное помещение без окон. Большую часть помещения занимали компьютеры, однако, как заметил лоцман, вокруг штурманского стола оставалось столько же места, сколько вокруг бильярда в замке у какого-нибудь лорда. За компьютерами сидели два молодых офицера, читая листы бумаги, выползающие ровным потоком из принтера. Кадет вытаскивал из широких плоских ящиков над столом карту Саутгемптонской акватории.

Лоцман миновал тяжелый черный занавес, отделявший штурманскую рубку от мостика, и застыл на месте. Перед ним открылся ошеломляющий вид, как будто он оказался на крыше двадцатиэтажного здания. Вдали виднелись здания Саутгемптона.

Перед окнами размещалось множество панелей управления. Между ними и задней стеной мостика шло широкое открытое пространство. Двери по краям мостика разделяло расстояние не менее ста пятидесяти футов. Они были открыты, и по мостику гулял сквозняк.

В центре находился штурвал — маленькое коромысло, меньше, чем рулевое колесо автомобиля. Перед штурвалом располагались гирокомпас, доплеровский радар, показывающий положение судна относительно пирса, индикаторы скорости и числа оборотов. Лоцман секунду рассматривал их. Скоро ему придется работать с этими приборами.

В открытом море положение судна определялось с помощью спутниковой навигации, компьютерного слежения за другими кораблями и радара. Но здесь, в узкой гавани, все было по-другому и возникали десятки вопросов, на которые не мог ответить ни один прибор. Пройдет ли корабль в пятидесяти ярдах от бакена? Насколько быстро он поворачивает? Достаточно ли быстро он плывет, чтобы повернуть? Достаточно ли медленно он плывет, чтобы успеть остановиться? Куда направится корма, когда нос отойдет от причала?

«Левиафан» был слишком велик. Его масса создавала неконтролируемую инерцию. За свою короткую жизнь танкер уже налетел на причал в Персидском заливе, убив двух людей и пробив себе нос, а в другом рейсе оторвал три грузовые стрелы на пирсе в Гавре.

— Вы опаздываете, лоцман!

Голос капитана прозвучал над мостиком как звук горна. Седрик Огилви, легендарный капитан, который оставил службу в компании «Пи энд Оу» ради «Левиафана», даже не поднял глаз от приборной панели. Лоцман подошел к нему.

Огилви был в полной форме, что почти не практиковалось в торговом флоте. На его рукаве красовались четыре широкие золотые нашивки. Что касается лоцмана, то на его рукаве с трудом можно было разглядеть еле заметные следы от нашивок. В обычае у лоцманов было спарывать свои знаки отличия, чтобы не смущать капитанов, чей ранг мог оказаться ниже, хотя это был не более чем знак вежливости.

Капитаны торговых кораблей так редко надевали форму, что различия в положении не имели никакого значения. Шкиперы появлялись на мостиках в самой разнообразной одежде — от джемперов до нейлоновых ветровок. Лоцману особенно нравился один итальянский капитан, раз или два в год приводивший в Саутгемптонский порт свой старый танкер. Этот капитан одевался, как манекенщик, в мягкие кожаные туфли, кашемировый пуловер и рубашку, купленные в лучших магазинах Рима.

— Добрый вечер, капитан Огилви, — поздоровался лоцман, протягивая руку. — Я...

— Вы опоздали, — ответил Огилви, на пожав протянутой руки, и кивнул на дисплей спутниковой навигации.

Лоцман взглянул на экран.

ПОЛ. СПУТ. ОТ:03

ВГМ 20.03.00

ШИР С-50 50.158

ДОЛ 3-001 19.524

Первая строчка означала спутник, сигналы которого использовал компьютер, чтобы определить положение корабля, вторая строчка — время по Гринвичу, третья и четвертая — широту и долготу «Левиафана». Огилви постучал по второй строчке длинным, большим, хорошо ухоженным пальцем. Время по Гринвичу — 20.03, три минуты девятого. Лоцман опоздал на три минуты — те три минуты, когда любовался мостиком.

Лоцман прикусил язык. Он уже много лет не слышал ничего подобного. Чванливый старый козел, воображающий, что все еще служит на Королевском флоте. И все же... всем было известно, что Огилви был единственным капитаном, оставшимся на «Левиафане» после первого плавания. Лоцман, побывавший на танкере прошлой ночью, рассказал, что тип, который привел корабль в Европу из Персидского залива, оказался на грани нервного срыва. Но когда «Левиафаном» командовал Огилви, корабль ни разу на вышел из-под контроля. «Пусть удача не покинет его и сегодня», — с надеждой подумал лоцман.

Он бросил замечание насчет ветра и впервые встретился с Огилви взглядом. За маской стандартно красивого лица капитана скрывалась жестокость, незаметная с первого взгляда. И что-то еще. Что-то непонятное похожее на страх. Но это не мог быть страх!

Огилви долго глядел на лоцмана, прежде чем заговорить.

— Лоцман, вы находитесь в двухстах футах над уровнем воды. Естественно, что тут ветрено. Однако для нас интерес представляет сила ветра на уровне палубы. — Он указал на циферблат. — Анемометр показывает четыре узла. Верно?

— Да, капитан.

Огилви снова постучал по дисплею.

— Мы отчаливаем с отливом, через сорок пять минут, — сказал он, давая понять лоцману, что тот пока свободен, и повысил голос: — Первый!

К нему подбежал старший офицер, изящный, темноволосый, тихий с виду человек.

— Да, сэр?

Лоцман отошел в сторону, пытаясь скрыть улыбку. «Первый»? Настоящий Королевский флот старых добрых времен. Второй лоцман заметил его улыбку и пробормотал:

— Как насчет воскресной порки?

Они направились к крылу, выходящему на пирс. Далеко внизу на главной палубе пакистанцы по-прежнему таскали ящики и картонные коробки. Солнце садилось за холмами, ветер дул с запада, угрожающе усиливаясь. В сгущающейся темноте засветились огни нефтеперегонного завода.

Лоцман поглядел на корму. Далеко за болотами около замка Калшот и входа в Солентский пролив лежал остров Уайт — темная синяя линия на самом горизонте. Предстоят четыре тяжелых часа, во время которых «Левиафан» обогнет остров, после чего лоцманский бот снимет их с дублером с танкера. Но он считал, что все будет в порядке только тогда, когда корабль выйдет в Солент и повернется кормой к ветру. А пока длинное и массивное судно должно совершить два крутых поворота — направо от Калшота в узкий канал Торн, затем налево, под углом 125 градусов.

Весь день неподалеку неподвижно стояли три буксира — на тот случай, если «Левиафан» начнет дрейфовать через эстуарий, прихватив с собой пирс. Еще три двигались из Саутгемптона. Лоцман видел их огни в двух милях от танкера. Внезапно он ощутил резкий порыв ветра.

Лоцман услышал тревожные крики и, поглядев вниз увидел, что люди на палубе разбегаются, как муравьи.

— Смотрите! — закричал второй лоцман.

Первый с кормы швартовый конец начал разрываться между бортом корабля и причальной лебедкой. Стальные жилы лопались, распускаясь, как лепестки цветка.

Трос лопнул с громким хлопком.

Один конец троса, злобно зазвенев, взвился высоко в воздух и исчез за бортом. Другой конец, тянувшийся от лебедки, хлестнул по палубе, как сабля. Он попал одному из разбегающихся стюардов по ногам и отбросил его на двадцать футов. Стюард ударился о палубу, и его белые брюки окрасились кровью. Леденящий душу крик заглушил шипение труб «Левиафана» и глухое ворчание буксиров на реке.

Огилви отбежал от штурвалов, поглядел вниз на палубу и немедленно прокричал в микрофон радиопередатчика приказы.

Из жилой надстройки выбежали моряки и бросились к ближайшим причальным лебедкам. Вторая палубная команда под надзором неутомимого боцмана начала протягивать новый швартов прямо над упавшим стюардом. Одновременно буксиры на реке повернулись и направились к танкеру. Только когда новый конец был закреплен, моряки собрались вокруг раненого стюарда.

Радио Огилви настойчиво трещало. Лоцман расслышал слово «госпиталь». Губы капитана сжались, он взглянул на заходящее солнце и темнеющее небо. Затем его взгляд упал на «Белл рейнджер» на вертолетной площадке.

— Отвезите его в госпиталь на вертолете, — приказал он. — Второй, спуститесь туда и все устройте.

Второй офицер был очень молод, почти совсем мальчик; он неотрывно глядел в окно, потрясенный зрелищем тела, корчившегося на палубе.

— Ну же, мистер! — рявкнул Огилви. — Поживее!

Лоцман едва не согнулся от внезапной боли в животе. Проведя двадцать лет на море, он все еще не мог привыкнуть к неожиданным жестокостям морской жизни. Он взглянул на холмы и почему-то вспомнил о своих пони, диких животных, пойманных им в Нью-Форесте. С тех пор они мирно паслись на его лугах.

Огилви управлял эвакуацией стюарда со своего места на мостике, отдавая приказы по радио. Моряки затащили раненого в вертолет. За ними вдогонку устремился мужчина с необычно красным лицом. Он вскарабкался в машину, и длинные лопасти начали вращаться. Быстро прогрев мотор, вертолет с ревом оторвался от корабля и накренился над проливом, разворачиваясь к Саутгемптону.

На мостик ворвался коренастый человек в мятой ветровке. Он взглянул на «Рейнджер», исчезающий в темноте, а потом посмотрел вниз на освещенную палубу, где матросы собирали рассыпавшиеся яблоки и вытирали кровь.

— Что случилось? — спросил мужчина у седовласого Огилви. Он выглядел лет на десять младше капитана.

К удивлению лоцмана, капитан вежливо ответил пришельцу:

— Кормовой швартов оборвался и отрезал ноги одному из моих стюардов.

Мужчина кивнул и снова посмотрел на палубу. Затем повернулся к лоцману.

— Джеймс Брюс, — представился он, протягивая руку. — Капитан компании.

— Приставлен, чтобы следить за мной, — слегка усмехнулся Огилви.

— Вовсе нет, просто устраняю неприятности, — улыбнулся в ответ Брюс и объяснил лоцману: — Компания постоянно инспектирует свои корабли.

— Кто-нибудь должен был проинспектировать ту причальную лебедку, — фыркнул Огилви, в первый раз после несчастного случая выказывая признаки эмоций. — Не мне же этим заниматься! Я первый день на борту корабля.

— Вы совершенно правы, Седрик, — ответил Брюс. — Прежде чем сойти на берег, я проверю карты технического обслуживания, которые оставил ваш предшественник.

Огилви нахмурился.

— Какой смысл отправлять капитана в отпуск, если в его отсутствие корабль разваливается?

— Седрик, — умоляюще произнес Брюс, — даже вам нужно отдыхать.

— Хорошенького помаленьку. Теперь мне придется устранять неполадки до самого Кейптауна.

— Это не повторится, — заверил его Брюс и взглянул на канал, где огни вертолета пропали на фоне огней города. — Но вертолет вам понадобится.

— Он спокойно нас догонит! — огрызнулся Огилви. — Третий! Передайте пилоту, чтобы он не приближался к кораблю, пока мы не пройдем маяк Нэб. Он ни при каких обстоятельствах не должен садиться без моего приказа. Лоцман! Буксиры прибыли. Будьте готовы принять управление.

* * *

Четыре буксира толкали «Левиафан» в сторону дока. Еще два буксира, привязанные канатами к корме и к носу танкера, были наготове. Их мощные двигатели изрыгали в воздух дизельный выхлоп. Натяжение швартовов, которые привязывали танкер к пирсу, медленно ослабевало.

Когда все двенадцать канатов провисли в одинаковой степени, Огилви поднес к губам микрофон радиопередатчика. Лоцман поднял бинокль. Далеко внизу, на корме танкера, старший офицер передавал команды Огилви матросам «Левиафана» и докерам на пирсе. Второй офицер делал то же самое на носу. Третий офицер, стоявший на вахте, маячил над плечом капитана.

Докеры вытравливали один за другим дополнительные швартовы, и палубная команда «Левиафана» втаскивала тросы на палубу. Огилви мерял шагами мостик, и каждый раз, когда он проходил мимо лоцмана, тот слышал в динамике радиприемника дыхание людей, работавших с паровыми лебедками. Они ослабляли швартовы, пока корабль не оказался привязан к пирсу тремя тросами — на носу, на корме и посредине.

Лоцман ждал, когда его позовут, но, видимо, Огилви намеревался сам отчалить и развернуть «Левиафан».

К счастью, год назад углубили мели у Хэмбл-Спит, что значительно расширило фарватер напротив нефтеперегонного завода. Но все же гигантскому кораблю едва хватало места для разворота. Одна лишь незначительная ошибка могла привести к тому, что монстр уткнется носом в грязь, перегородит пролив подобно стене и заблокирует вход в один из важнейших английских портов.

Огилви по радио отдавал приказы буксирам, своим офицерам и докерам. По-прежнему не замечая лоцмана, он повернулся лицом к носу «Левиафана» и произнес новый приказ.

Докер на пирсе поднял обе руки в воздух.

Носовой швартов с громким звоном оторвался от пирса и упал в воду, оставив пенный след, похожий на медузу. Новый приказ капитана — и отдан средний швартов. К буксиру, который удерживал нос танкера, присоединился второй, и вместе они потащили «Левиафан» к середине фарватера.

Огилви вошел в маленькую рубку на мостике и включил носовой толкатель. Дизель мощностью в две тысячи лошадиных сил начал неслышно вращать винт внутри трубы, которая пересекала переднюю часть корабля. Винт перегонял воду с правого борта на левый, помогая буксирам.

На мостике стемнело. Очертания пирса и завода озарились светом фонарей. Дул холодный ветер. Огилви приказал отдать кормовой конец.

Последний швартов упал в воду. Два саутгемптонских буксира, привязанные за кормой, тянули танкер в сторону канала. Остальные старались оттащить корабль от причала. Под натянутыми канатами шумели бурные потоки воды, воздух дрожал от рева двигателей, но «Левиафан» не двигался с места.

Огилви направился в ходовую рубку, и лоцман последовал за ним. Третий офицер занял место за панелью управления двигателями. Рулевой у штурвала ждал приказаний. Приборы и панели освещались маленькими красными лампочками на потолке. Второй лоцман уже стоял за коммуникационной панелью и, держа в руке радиотелефон, вел переговоры с буксирами и другими кораблями в гавани.

— Полный поворот направо, — приказал Огилви.

— Есть полный поворот направо, — повторил рулевой, поворачивая миниатюрное коромысло.

— Левый борт, малый вперед, — сказал Огилви. — Правый борт, малый назад.

Третий офицер повторил команду капитана и взялся за рычаги, включив один двигатель на передний ход, другой — на задний. Двигатели бесшумно заработали, и по танкеру побежала едва ощутимая вибрация.

Окружающий пейзаж начал очень медленно меняться за окнами мостика. Мимо носа «Левиафана» величественно двигались далекие огни Саутгемптона. Пирс отошел от левого борта корабля, а ряды красных и зеленых огней с правого борта, которые обозначали канал, ведущий в море, слились в одну цепочку. Лоцман вздрогнул: он как будто наблюдал сход лавины.

Проходили минуты. Казалось, что «Левиафан» стоит на месте, но огни поворачивались все быстрее. Кормовые буксиры, отцепив тросы, отошли от корабля и, пройдя между ним и пирсом, поспешили на помощь носовым буксирам. Освещенные очертания Саутгемптона скользили вдоль корпуса к корме, в то время как завод, сверкающий, как космическая станция, оказался с другого борта.

— Стоп машины!

— Есть стоп машины. — Третий офицер передвинул оба рычага в положение «стоп» и сделал отметку в «Журнале работы двигателей».

Огни гавани продолжали двигаться, так как корабль вращался по инерции. Через несколько минут, когда он закончил поворот, остановившись параллельно каналу, Огилви приказал носовым буксирам отходить. Палубные команды «Левиафана» отвязали обвисшие концы и перекинули их через борт.

Корабль перестал вращаться точно в тот момент, когда его нос оказался направлен на первый бакен канала — мерцающий белый огонь за милю от танкера.

— Лоцман!

— Спасибо, капитан, — восхищенно произнес лоцман. Поворот был выполнен мастерски. Он повернулся к дублеру: — Передайте буксирам, что могут уходить.

— Еще нет! — рявкнул Огилви. — Я сам им сообщу, когда буду готов. Ясно?

— Прошу прощения, капитан, — пробормотал лоцман, пораженный вспышкой ярости. В тусклом сиянии красных огней мостика лицо Огилви пылало злобой.

Лоцман глядел на канал, отмечая положение бакена относительно рамы окна. Через мгновение корабль начнет дрейфовать. Уголком глаза он заметил, что Джеймс Брюс следит за происходящим с озабоченным выражением на лице.

— Капитан, вы отдадите приказ «Полный вперед» или это сделать мне?

Огилви обратился к третьему офицеру:

— Передайте буксирам, что они свободны.

— Есть, сэр.

Офицер заговорил по радиотелефону.

Лоцман ждал. Его взгляд перебегал с бакена на компас, с него — на указатель угла поворота и на индикатор скорости, который сейчас показывал ноль.

— Спасибо, третий. Левый борт... Правый... Полный вперед.

— Есть полный вперед, сэр.

— Лоцман, теперь ваша очередь.

Огилви развернулся на каблуках и исчез в штурманской рубке. Через мгновение палуба мостика вздрогнула — двойные винты глубоко вошли в воду.

* * *

Сумерки сменились ночью. Внезапно наступила темнота, и граница между небом, землей и водой стала неразличима. Мигающие огни бакенов канала, тусклые в сумерках, теперь стали четко различимыми красными, зелеными и белыми точками. Они остались единственными приметами, которым мог доверять лоцман, потому что смутные силуэты холмов и речных долин в темноте лишились глубины перспективы.

Лоцман встал рядом с третьим офицером.

— Пожалуйста, сделайте шесть узлов.

— Есть, сэр.

— Рулевой, курс сто сорок два.

— Есть курс сто сорок два, — повторил рулевой.

Дрожь медленно ослабла, и огромный корабль начал двигаться по Саутгемптонской акватории в сторону Калшот-Рич. Второй лоцман поднял трубку радиотелефона на коммуникационной панели. Проверив все диапазоны, он доложил:

— Перед нами береговой патруль.

— Спасибо.

— Навстречу нам движется сухогруз водоизмещением в десять тысяч тонн. Он хочет повернуть в канал Торн.

— Попросите его пропустить нас, — сказал лоцман, помня, что за поворотом канал имел в ширину менее тысячи футов.

Первый бакен канала медленно приближался. Второй лоцман доложил:

— Позади нас «Морской поезд», который только что вышел из Теста.

— Спасибо. Вы можете дать мне направление на Калшотский маяк?

Второй лоцман поспешил исполнить распоряжение. Он выбежал в крыло мостика, нашел группу мигающих белых огней и, возвращаясь к штурвалу, произвел в уме вычисления.

— Сто сорок.

— Спасибо, — поблагодарил лоцман и тут же окликнул рулевого: — Курс сто сорок.

Медленно, слишком медленно огни, находившиеся по курсу, стали перемещаться вправо. Лоцман наблюдал за стрелкой компаса. Игла отсчитывала один градус за другим и наконец остановилась на цифре 140. Тогда он поглядел вперед. Группа мигающих огней быстро приближалась. Он поднял бинокль и начал искать красный мигающий огонь бакена Кэсл-Пойнт, который нужно использовать как ориентир при повороте в канал Торн.

Бакен оказался там, где и должен был быть, — в двенадцати градусах справа от носа.

Лоцман хорошо знал эти воды. Днем и ночью ему приходилось водить по ним корабли, но огромная высота «Левиафана» изменяла перспективу, и требовалось какое-то время, чтобы к ней привыкнуть. Группа белых мигающих огней внезапно исчезла. Лоцман схватился за бинокль и несколько секунд отчаянно искал их, прежде чем понял, что они закрыты носом танкера. Тогда он поспешил в левое крыло и, перегнувшись через край, нашел огни.

Поспешно миновав триста футов, разделяющие левое и правое крылья мостика, лоцман перегнулся через борт и отыскал огонь Кэсл-Пойнта, чтобы понять, насколько близко корабль подошел к краю мели Кал-шот-Спит. Триста футов! Казалось невозможным, что корабль был таким широким. Когда лоцман на десятитысячном сухогрузе увидит «Левиафан», выходящий из канала Торн, он будет рад, что портовые инструкции требовали от него пропустить танкер.

Над головой лоцмана шипели трубы. Порыв ветра едва не сорвал с него фуражку. Он крепче надвинул ее на голову и поспешил назад в рубку. Ему казалось, что корабль движется слишком медленно.

Капитан Огилви тем временем вернулся на мостик я встал за панелью управления двигателями.

— Когда у нас будет шесть узлов? — спросил лоцман.

Огилви связался по телефону с машинным отделением.

«Вот вам и автоматика, — подумал лоцман. — Одно дело — перевести рычаг, и совсем другое — действительно получить нужную скорость. Приборы и машины — это не одно и то же». Он взглянул на палубный анемометр. Ветер усилился до семи узлов. Огилви схватил телефонную трубку и отдал приказ:

— Немедленно прибавьте обороты.

— Спасибо, капитан, — поблагодарил лоцман. Внезапно капитан подошел к окну и спросил у второго офицера:

— Что это?

Офицер уже разглядывал пару белых огней справа по курсу. Один из них находился выше другого, и в темноте между ними было заметно какое-то тускло-красное свечение. Он направил на них радар. На экране возникло пятно среднего размера, которое медленно двигалось на восток, пересекая курс «Левиафана».

— Он идет в Северный канал! — недоверчиво воскликнул второй лоцман, хватаясь за радиотелефон.

Через секунду он связался с катером берегового патруля, яркий белый огонь которого маячил впереди «Левиафана». Движущиеся огни ненадолго закрыли его, разворачиваясь в том направлении, откуда пришли. Второй лоцман выслушал по радиотелефону объяснения и усмехнулся:

— Каботажное судно. По их мнению, ему хватало времени чтобы разминуться с нами.

Но лоцман уже спешил выйти в крыло. Белые мерцающие огни остались позади. Над его головой скрипел, поворачиваясь, радар. Он вернулся на мостик.

— Рулевой! Поверните еще на десять градусов вправо.

— Есть десять градусов вправо.

Огромный нос поворачивался до тех пор, пока компас не стал указывать направление 150. Глядя на мигающий красный огонь Кэсл-Пойнта, белые вспышки на Калшот-Спит и далекие огни Норт-Торна на противоположной стороне канала, лоцман приказал постепенно увеличивать угол поворота.

— Курс двести двадцать.

— Есть курс двести двадцать.

Белые огни начали перемещаться вправо. Взгляд лоцмана устремился к указателю угла поворота.

— Отклоняемся от курса? — спросил он рулевого.

— Все в порядке, сэр. Остановимся на двести двадцать.

Лоцман взглянул на матроса. Рулевой был молод, и на его обветренном лице было выражение самоуверенности. Такие моряки либо становятся офицерами, либо покидают флот и ищут приложения своим силам на берегу.

Огни канала вернулись в нужное положение. Один из местных высокочастотных каналов пробудился к жизни.

— "Левиафан"! Вас вызывает «Морской поезд», идущий прямо за вами.

Второй лоцман поднял трубку.

— Привет, «Морской поезд».

Лоцман, отойдя в крыло, поглядел назад и увидел огни «Морского поезда». Ему приходилось несколько раз управлять контейнеровозами, — большими и быстроходными кораблями. Четыре с половиной дня пути до Нью-Йорка — быстрее, чем «Куин Элизабет-2». «Морскому поезду» не терпится прибавить скорости.

Он вернулся к штурвалу. Голос лоцмана «Морского поезда» звучал так ясно, будто тот находится на мостике «Левиафана».

— Моя минимальная скорость — шесть узлов. Когда я смогу обогнать вас?

Второй лоцман посмотрел на первого. Тот покачал головой.

Второй лоцман произнес с усмешкой:

— Мы предлагаем вам снизить скорость.

— Но тогда мы остановимся! — воскликнул лоцман «Морского поезда».

Лоцман взял трубку телефона, одним глазом наблюдая за следующим ориентиром — белым огнем, вспыхивающим через каждые пять секунд.

— Извините. Нет места для обгона.

— Я так и думал. Спросил на всякий случай.

— Тогда счастливо!

Дав отбой, лоцман и его дублер обменялись улыбками.

Они уже почти миновали канал Торн. Впереди лежал пролив Солент — широкая стремнина, открытая ветрам. «Левиафан» делал шесть узлов и плохо слушался руля, поскольку его киль находится всего в пяти футах от дна канала. Лоцман взглянул на указатель скорости. Стрелка, дрожавшая на шести узлах, начала опускаться к пяти с половиной. Он кивнул третьему офицеру:

— Мне нужно больше оборотов.

— Есть, сэр.

Молодой человек связался по телефону с машинным отделением.

Лоцман следил за огнем бакена на Уэст-Брамбл. За мгновение до того, как корабль оказался точно на траверзе бакена, лоцман начал делать медленный поворот влево. «Левиафан» направился на восток, к Соленту. Лоцману казалось, что танкер поворачивается слишком медленно, но довольно сильный западный ветер помог носу корабля вписаться в широкий поворот. Судно закончило маневр у мели Принца-Консорта.

— Держите курс сто восемь.

— Есть держать курс сто восемь.

Впереди появилась пара белых огней, один из которых располагался почти точно над другим. Они горели ярче, чем все остальные светлые точки на черной воде.

— Это грузовое судно, — объяснил второй лоцман. — Я связался с ним по телефону.

— Спасибо, — поблагодарил лоцман и приказал рулевому изменить курс, чтобы оставить встречному кораблю больше места.

Это был небольшой полуконтейнеровоз с рубкой на корме и серебристыми ящиками в пространстве между массивными палубными кранами. Лоцман передал по радио привет своему коллеге, когда тот протискивался между «Левиафаном» и стоящим на якоре судном на воздушной подушке.

Лоцман вздохнул. Похоже, что самое трудное осталось позади.

Быстро прошел еще час, в течение которого лоцман находил визуально и с помощью радара положение бакенов, вычислял направление и отдавал приказы рулевому. Огни канала мигали вдалеке, двигались перед гигантским носом «Левиафана», увеличивались в размерах и оставались за кормой. И все это время крепчал ветер. Шесть узлов. Восемь. Десять. Отдельные порывы до пятнадцати.

Лоцман повернул голову к экрану радара. Фарватер впереди был свободен. На экране выделялись отчетливые электронные сигналы от бакенов — почти прямая линия длиной в шесть миль. Затем предстоял сорокопятиградусный поворот в узкий канал Нэб, предназначенный для кораблей с глубокой осадкой. Пройдя Нэб, «Левиафан» окажется в Ла-Манше, а он отправится домой на лоцманском боте.

Лоцман выпрямился и оглядел слабо освещенный мостик. Из темноты появился Огилви, что-то сказал рулевому и поспешил на правое крыло. Лоцман слышал характерное шарканье его левой ноги, которая слегка задевала за линолеум палубы.

— Чай, сэр?

Около локтя лоцмана возник стюард с подносом.

— Спасибо.

Лоцман нагнулся над экраном радара, чтобы в последний раз взглянуть на него. Нижний квадрат экрана занимало скопление парусных яхт, сверкавших, как крупинки белого песка. Они находились за кормой у «Левиафана», направляясь в Каус на ночную стоянку.

Второй лоцман размешал молоко и сахар и протянул ему дымящуюся кружку. Лоцман поблагодарил и отхлебнул напиток, пытаясь снять скопившееся в спине напряжение. Хороший чай.

Внезапно он отставил чашку в сторону и внимательно посмотрел вперед. Мигающий красный огонек, отмечавший канал у мели Уоррер, начал двигаться влево.

— Сэр, отклоняемся от курса! — закричал рулевой.

Третий офицер поспешил к штурвалу, но лоцман взглянул на указатель скорости. Стрелка дрожала ниже пяти узлов. С колотящимся сердцем он подошел к штурвалу. Новый рулевой был гораздо старше предыдущего. Он облизывал губы, поворачивая коромысло штурвала. Третий офицер положил телефонную трубку.

— Сэр, неполадки в машинном отделении.

— Когда их исправят? — тихо спросил лоцман.

Внезапно ему стало очевидно, насколько молод третий офицер, как и все остальные офицеры Огилви.

— Через полчаса.

— Вы не позовете сюда старика?

— Он ждет вас в правом крыле.

Лоцман сказал дублеру, маячившему у него за плечом:

— Держите курс сто двадцать, когда окажемся на траверзе мели Уорнер.

— Есть курс сто двадцать.

— Кроме того, свяжитесь с восточными доками и сообщите, что нам могут понадобиться буксиры.

Пока лоцман шагал к правому крылу, нос начал поворачиваться вправо. Он заставил себя не торопиться. Нельзя паниковать на глазах у третьего офицера, у которого молоко на губах не обсохло, и перед взволнованным рулевым, делавшим все возможное и невозможное, чтобы справиться с дрейфом и вернуть судно на середину канала. Из-за огромных размеров корабля все происходило так медленно, что невозможно было предсказать успех того или иного маневра.

Вокруг капитана стояли смутные силуэты офицеров. Огилви разговаривал по телефону с машинным отделением. У его пояса, рядом с панелью управления носовым толкателем, находился тускло освещенный экран, который показывал курс судна, обороты винта и скорость.

Огилви положил трубку и повернулся к лоцману. В тусклом красном свете лоцман заметил, что левая щека капитана нервно подергивается.

— Лоцман, — произнес Огилви торжественным тоном. — У нас падает давление пара. Вода в топливных отсеках засорила насадки горелок в котле номер два. Моим инженерам нужно тридцать минут, чтобы их прочистить. «Левиафан» будет делать максимум четыре узла.

— Будет ли он слушаться руля на четырех узлах?

— Мой рулевой справится.

— Сможем ли мы повернуто в Нэб?

— Только не на четырех узлах.

— Даже с носовым толкателем?

— Я же сказал — нет.

Лоцман ждал продолжения, но Огилви ничего не сказал, поставив его в трудное положение. Возникла классическая дилемма. Лоцман не знал возможностей «Левиафана» и не был знаком с капитаном. Чем объясняется ледяное спокойствие Огилви — невероятным самообладанием или стрессом? Слова капитана предупреждали о неизбежных осложнениях или предрекали катастрофу?

Лоцман припомнил все известные ему факты. На траверзе светил маяк на мели Уорнер. Это означало, что «Левиафан», двигаясь со скоростью четыре узла, доберется до канала Нэб через час. Он спросил:

— Когда давление пара будет нормальным?

— Через час, — ответил Огилви.

Лоцман не знал, уверенность это или пожелание. Он подумал, сможет ли он использовать помощь буксиров на всем пути до маяка Нэб? Нет, слишком поздно. Он спросил:

— Мы не можем развернуть корабль, изменив направление вращения правого винта?

Огилви посмотрел на воду.

— Лоцман, винты едва тянут судно. Они наполовину выходят из воды, и так будет продолжаться, пока я не выйду из этого канала и не приму балласт. Следовательно, развернуть корабль, как вы выразились, при таком ветре практически невозможно.

Лоцман пропустил мило ушей сарказм Огилви. У капитана имелись очевидные причины для тревоги.

— Тогда мы должны остановиться до того, как сворачивать в Нэб.

— Слишком поздно.

— Прошу прощения, капитан?

— Слишком поздно останавливаться.

— Капитан, у нас есть четыре мили!

— При самых благоприятных условиях я мог бы остановить корабль, запустив оба винта на полный задний ход и пытаясь двигаться зигзагами. Но один котел вышел из строя, винты выступают из воды, ветер дует в корму, и для маневра нет пространства — это отнюдь не самые благоприятные условия. У меня нет возможности погасить инерцию «Левиафана», и даже если бы такая возможность была, я не смог бы встать на якорь до того, как ветер загонит корабль на мель.

— Капитан, значит, вы говорите, что нам остается только ждать, когда восстановится давление пара?

— Я говорю вам, что инженеры «Левиафана» исправят неполадку за час, и за это время вам придется потрудиться.

— А что вы можете предложить, если инженеры не справятся?

— Я предлагаю вам вернуться к рулевому. Ваши указания нужны ему больше, чем мне.

Лоцман развернулся на каблуках и поспешно зашагал в ходовую рубку, молясь, чтобы Огилви не подвела его уверенность, и радуясь, что капитан желает остаться в стороне. Очевидно, он сознавал недостаток своей компетентности. Капитан танкера проводит большую часть времени в открытом море и только два дня в месяц ему приходится плавать в районах с напряженным движением. Огилви не был готов к тонкому маневрированию в незнакомых водах. Именно для этого и существуют лоцманы.

В ходовую рубку ворвался внезапный порыв ветра. Он ударил в правый борт, и корабль стал поворачиваться к юго-востоку. Рулевой, поднявшись с табурета, встревоженно крутил штурвал.

— Сэр, корабль разворачивается поперек канала. Я не могу его удержать.

— Поблизости есть какие-нибудь буксиры? — спросил лоцман.

— Ближайший за десять миль, — ответил дублер.

Слишком далеко. Помощи ждать неоткуда. А в трех милях впереди видны невооруженным глазом и отчетливо выделяются на шкале радара огни, которые отмечают вход в канал Нэб. До них осталось сорок пять минут хода. В миле за ними виднелись три мигающих оранжевых огня самого канала, скрытого за поворотом, который «Левиафан» не может совершить на скорости в четыре узла.

Танкер сносило то в одну, то в другую сторону. Рулевой пытался восстановить управление над медленно движущимся кораблем. Лоцман помогал рулевому всем, чем мог, обращаясь непосредственно к нему, не прибегая к услугам третьего офицера.

— Рулевой, вы можете повернуть корабль в обратную сторону. У нас есть немного места... Так... Так... Теперь держите курс сто двадцать... Хорошо... Хорошо... Стоп! Держите так.

«Левиафан» приближался к мигающему белому огню, который отмечал один из затонувших кораблей на дне канала. Лоцман определил направление на бакен. Когда настало время поворачивать, он встал рядом с рулевым, вместе с ним следя за компасом, чтобы матрос мог чувствовать его присутствие в темноте.

— Курс сто десять.

— Есть курс сто десять.

Сперва стрелка компаса поворачивалась медленно. Сто девятнадцать, сто восемнадцать, сто семнадцать. Остановилась на сто семнадцати. Указатель угла поворота приблизился к нулю.

— Продолжайте, — сказал лоцман.

— Есть, сэр.

Рулевой повернул штурвал дальше, но компас по-прежнему показывал курс сто семнадцать.

— Корабль не слушается, сэр.

— Крутой поворот налево.

— Есть крутой поворот налево.

Рулевой повернул штурвал до предела. Его руки на крошечном коромысле казались невероятно большими. Тяжелые суставы пальцев, освещенные красными огнями приборной панели, выглядели как руки старой уборщицы. «Левиафан» продолжал двигаться вперед, повернувшись носом к южному краю канала.

Лоцман тревожно перевел взгляд с застывшего компаса на черноту прямо по курсу. Индикатор скорости показывал четыре узла, которых едва хватало для управления судном. Лоцман почувствовал, как в нем нарастает гнев. Что они там копаются в машинном отделении? Почему Огилви остается в крыле? Почему он не придет?

Он открыл рот, чтобы отдать приказ об аварийной остановке. Если запустить оба винта на полный задний ход, «Левиафан» не успеет остановиться, но это может ослабить удар. На отмелях встречаются не только песок и ил, но и скалы, и они раздерут корабль на клочки. Тонны нефти выльются из танкера в пролив Солент. Корабль взорвется или сядет за мель, заблокировав порт на много недель.

Стрелка компаса задрожала, и корабль продолжил поворот. Сто шестнадцать, сто пятнадцать, сто четырнадцать. Рулевой повернул штурвал обратно, чтобы остановить поворот. Лоцман следил за компасом. Сто двенадцать, сто одиннадцать.

— Стоп, — предупредил он рулевого.

Сто десять, сто девять.

— Стойте. Вы прошли мимо отметки.

— Да, сэр.

Но стрелка по-прежнему поворачивалась. Сто восемь, сто семь.

— Поверните обратно, — приказал лоцман, чувствуя растущую тревогу. — Держите курс сто десять. — Эта посудина что, никогда не остановится?

— Готово, сэр.

Стрелка компаса заскользила к отметке сто десять.

— Курс сто десять, сэр.

— Так держать.

Лоцман шагнул ближе к рулевому.

— Теперь надо взять направление сто пятьдесят четыре. Вы можете это сделать? — спросил он, зная, что третий офицер внимательно слушает его.

Рулевой взглянул на указатель скорости, по-прежнему дрожащий около четырех узлов.

— Не знаю, сэр.

— Вы не хотите прибавить тяги с правого борта?

— Точно, сэр.

Лоцман направился в крыло мостика, чтобы найти Огилви. Пока капитан не освободит его, он полностью отвечает за управление судном в водах Саутгемптона и острова Уайт. Но он хотел, чтобы Огилви помог ему определить, как поведет себя огромный корабль.

Ветер шевелил седые пряди волос, свисавшие из-под фуражки капитана.

— В чем дело, лоцман? — спросил Огилви, глядя на воду перед носом корабля.

— Мы должны выполнить сорокапятиградусный поворот, чтобы войти в Нэб. Я предлагаю дать обратную тягу на правый винт.

— В самом деле? — вкрадчиво спросил Огилви, повернулся и пошел в рубку.

Третий офицер поспешил ему навстречу.

— Какая у вас скорость? — спросил Огилви у лоцмана.

— Четыре узла.

— Четыре с половиной, — поправил третий офицер. — Она только что начала повышаться.

— Так что, лоцман, четыре узла или четыре с половиной?

Огилви расположился у окна, справа от рулевого. Лоцман шагнул назад и взглянул на указатель скорости, затем подошел к Огилви.

— Четыре с половиной узла, капитан.

Огилви сложил руки за спиной, глядя в окно.

Лоцман оставил его и стал следить за указателем скорости. Стрелка колебалась между четырьмя с половиной и пятью узлами. Указатель угла поворота показывал, что корабль точно держится заданного курса.

Тогда лоцман направился в левое крыло. Над головой насмешливо шипели огромные трубы. Несколько минут лоцман смотрел на перемигивающиеся оранжевые огни. Когда корабль прошел между бакенами у входа в канал, он вернулся к штурвалу.

Указатель скорости по-прежнему показывал только пять узлов. Второй лоцман поднял глаза от радара.

— Пять узлов.

До поворота оставалась половина морской мили. Лоцман не решался повторить просьбу об обратном ходе правого винта. Огилви с невозмутимым видом стоял у окна, глядя вперед. Лоцман несколько минут следил за указателем скорости. Все еще пять узлов. Маловато, чтобы выполнить поворот наверняка. Он приблизился к капитану.

— Входим в Нэб, сэр.

— Продолжайте.

Второй лоцман вышел в крыло и поспешно вернулся через несколько секунд.

— Справа по курсу первый бакен.

— Поворот на десять градусов направо, — приказал лоцман.

Третий офицер повторил его приказ.

— Есть десять градусов направо, — откликнулся рулевой.

— Сэр, — обратился лоцман к Огилви, подходя к капитану, — может быть, пустим правую машину на обратный ход?

— Нет никакой нужды, — ответил Огилви, глядя на оранжевые вспышки. — На шести узлах «Левиафан» повернет без труда.

Лоцман отступил назад и взглянул на указатель скорости. Стрелка дрожала на шести узлах. Капитан не мог этого видеть. Но чувствовал. Легенда оказалась правдой. Седрик Огилви был достоин своего корабля.

* * *

— Что-нибудь еще, лоцман?

— Нет, капитан. Спасибо.

— Третий, позаботьтесь о лоцмане.

Не произнеся больше ни слова, Огилви направился в левое крыло. Лоцман успел заметить только его белую фуражку и седые волосы в дальнем конце крыла.

Немного уязвленный, он отошел в правое крыло, определил направление, чтобы чем-нибудь заняться, и вернулся в рубку, где по телефону отдал рулевому приказ держать курс на башню Нэб.

Мостик на мгновение осветился желтым светом из штурманской рубки: это Джеймс Брюс исчез за черным занавесом. Лоцман понял, что он все это время находился на мостике и наблюдал. Через несколько секунд бесшумно ушел первый офицер. Была уже почти полночь. На мостике остались только оба лоцмана, третий офицер и рулевой. Прошло еще десять минут. Из штурманской рубки появился второй офицер и заговорил с третьим, готовясь сменить его на вахте.

— Где Старик? — расслышал лоцман его тихий вопрос.

— В левом крыле.

— Елки зеленые, сколько времени он собирается там торчать?

Напряжение покидало мостик, и третий офицер ответил с ухмылкой:

— По крайней мере до Шербура.

— Боже, помоги нам.

— Вызовите бот, — сказал лоцман. — Пусть причалит к правому борту.

Он в последний раз дал рулевому направление. Черный нос танкера повернулся к ослепительно белому морскому бую, закрыл его, и через несколько мгновений бакен появился по левому борту. Вдали, приближаясь, мерцали во тьме зеленые огни лоцманского бота.

— Третий, мы спустимся на бот с правого борта, — объявил лоцман, улыбнувшись в темноте.

— Есть, сэр.

Третий офицер сказал что-то в телефон и перебросил несколько тумблеров на панели палубного освещения. Яркий огонь выхватил из темноты половину палубы, освещая путь от рубки к трапу.

— Спускайтесь в бот, — сказал лоцман своему дублеру.

Через несколько минут второй лоцман появился на главной палубе — крошечная фигурка, шагающая по серым дорожкам — и присоединился к группе матросов, стоявших у трапа. Лоцман вышел в правое крыло и стал смотреть. К черному контуру «Левиафана» приблизились огни лоцманского бота.

Темноту пронзили лучи прожекторов, освещая бурные волны. Бот — узкое суденышко длиной в тридцать пять футов — прорвался сквозь пенные гребни и помчался вдоль борта танкера, приноравливаясь к его скорости. Ветер доносил до мостика рев двух его дизельных моторов. Двигатели сначала увеличили обороты, затем замедлили, когда бот подошел ближе, и перешли в глухое ворчание, когда он соприкоснулся с корпусом танкера и прижал свой нос к темно-красным пластинам. На палубе бота появился человек. Второй лоцман помахал ему рукой и перешагнул через проход в фальшборте «Левиафана». Лоцман вернулся в ходовую рубку.

— Спасибо, — сказал ему третий офицер.

— Спокойного плавания, — пожелал лоцман.

Он кивнул рулевому, тому, который был помоложе, и моряк ответил облегченной улыбкой. Затем лоцман прошел через штурманскую рубку, мимо пощелкивающих компьютеров, мимо второго офицера, изучавшего карту Ла-Манша, мимо кадета, убиравшего карту пролива Солент, к лифту, который спустил его на главную палубу. Там его ждал матрос.

На палубе было гораздо теплее и не так ветрено. Внезапно нос корабля осветился. Лоцман услышал над головой гудение, увидел в небе огни, и через несколько секунд из темноты вынырнул «Белл рейнджер». Несколько моряков нырнули под вращающиеся лопасти и привязали шасси вертолета к площадке.

Лоцман вспомнил о раненом человеке и приказ Огилви, чтобы вертолет не приземлялся без его разрешения. Очевидно, просьба на посадку пришла на мостик, когда он уже ушел оттуда, и он не слышал ответа капитана. Это напомнило лоцману, что его дело сделано и корабль отпускает его, чтобы остаться наедине с самим собой.

Паровая лебедка вытащила наверх клеть подъемника как раз в тот момент, когда лоцман подошел к нему. Он вступил на платформу и поглядел вниз. Лоцманский бот казался пятнышком на белой от пены воде. Трап встал на свое место. Лоцман огляделся по сторонам и отступил назад на деревянные ступеньки. Это был самый трудный момент — повернуться спиной к провалу. Он спустился на три ступеньки, так что всего одна отделяла его от нижнего конца трапа, вцепился в боковые канаты и крикнул:

— Готов!

Зашипел пар. Трап внезапно дернулся и заскользил вниз вдоль борта корабля, плавно двигаясь на маленьких роликах по стальным пластинам. Лоцман, крепко вцепившись в перила, поглядел вниз. На носу бота стоял матрос. Лоцман поднял глаза, увидев высоко над собой моряка, управляющего подъемным механизмом.

Был ли это удачный блеф? Может, Огилви просто повезло, что корабль обладал достаточной скоростью для маневра? Корабль едва не потерял управление. Лоцман вспомнил бездонные глаза Огилви. Он каждый день имел дело с капитанами. Ему приходилось видеть умных людей и дураков, их надменность и страх. Огилви прилагал все усилия, чтобы унизить его, и лоцман решил, что капитан «Левиафана» просто боялся. Иначе понять его поведение было невозможно.

Трап дернулся и остановился. Лоцман шагнул на нос бота, и матрос подал ему руку. Он пробрался мимо каюты, держась за поручни, и спустился на кормовую палубу. Взревели мощные дизели, и бот помчался прочь.

Лоцман оглянулся. «Левиафан» затмевал звезды, простираясь на горизонте как черное облако.

В каюте сидели другие лоцманы. Обменявшись с ними сдержанными приветствиями, лоцман «Левиафана» сел рядом со своим дублером, чувствуя ужасную усталость. Бот летел по воде, кренясь и зарываясь носом. Затем он остановился, чтобы забрать лоцмана с контейнеровоза «Морской поезд». Новоприбывший заметил лоцмана «Левиафана».

— Я всю ночь тащился у тебя за задницей.

— Мог бы подтолкнуть.

— Надменная свинья, — пробормотал второй лоцман.

— Что, хреново было? — спросил лоцман с «Морского поезда».

Лоцман кивнул.

— Не без того.

Все кончилось. Он задремал, пока бот плыл в Портсмут.

Когда они пришвартовались к ярко освещенному причалу в военно-морской гавани, каждый лоцман положил по двадцать пенсов на приборную панель. Водитель бота, как принято, стал протестовать.

— Поставь пинту приятелю, — сказал лоцман «Левиафана», кивнув в сторону матроса, помогающего им выйти на причал.

В такси, которое везло их к Саутгемптонским докам, где они оставляли свои машины, лоцман поглядел на часы. Два часа ночи. До дома в Нью-Форесте еще час езды. Жена уже давно спит, но пони придут встретить его к воротам.

* * *

Джеймс Брюс брел по пустынным коридорам надстройки «Левиафана», размышляя о Седрике Огилви. Он думал о том, не окажется ли это плавание последним рейсом Огилви, и о том, как трудно судить о человеке, который умеет управлять кораблем, но не может справиться с собой. Было уже поздно. Он никого не нашел в библиотеке и в кают-компании. Госпиталь был пуст, в концертном зале темно. Стол в офицерском обеденном салоне уже накрыт к завтраку, ножи и вилки тихо позвякивали друг о друга, когда двигатели танкера прибавляли обороты. Море, конечно, никак не давало себя знать. Никакие волны не могли пошевельнуть гигантский корабль, хотя сильный западный ветер гнал по Ла-Маншу неприятную зыбь.

Средняя палуба надстройки, где размещались каюты офицеров, тоже была пустынна. Брюс вызвал лифт, чтобы подняться на капитанскую палубу, где располагались его собственные роскошные апартаменты. Компания ожидала отчета через два дня. Не слишком ли стар Огилви? Не потерял ли он своей хватки? Не нужно ли его заменить? Последнее предложение было похоже на плохую шутку, потому что нельзя сказать, чтобы на причале скопилась нетерпеливая очередь претендентов на должность.

Конечно, Огилви был не единственным капитаном в мире с дурным и мелочным характером. Но точно ли он знал, что ему хватит скорости для маневра, или просто повезло? Намеренно ли Огилви задирал нос перед лоцманом и своим третьим офицером, чтобы смутить их? «Вероятно, — подумал Брюс, — можно расспросить старшего инженера и точно узнать, что именно произошло, когда Огилви потребовал увеличить обороты». Нет, едва ли это удастся. Они с инженером занимали одинаковое положение, и, если только последний не затаил зуб на Огилви — а Брюс ничего не знал об их взаимоотношениях, — он будет осторожен в ответах. Тем не менее утром можно попробовать.

Несомненно было только одно: везло ему или нет, Огилви лучше всех умел управлять «Левиафаном». Брюс сел на танкер в Гавре и видел собственными глазами, с каким трудом сменный капитан пересек Ла-Манш с его интенсивным движением. Огилви же проделывал это без труда. Или он просто притворялся?

Двери лифта открылись, и Брюс увидел перед собой смазчика в запачканной одежде. Тот опустил лицо и поспешно протянул руку к кнопкам.

— Езжайте туда, куда ехали, — сказал Брюс, заходя в кабину. — Я не тороплюсь.

Двери закрылись. Пока лифт спускался в машинное отделение, смазчик нервно поигрывал своими черными пальцами, затем прочистил горло, как будто полагал, что от него ждут каких-то объяснений.

— Сэр, я ходил подышать воздухом.

— В самом деле? — вежливо спросил Брюс.

— Я завсегда выхожу на палубу, когда получается, — продолжал смазчик.

Брюс подумал, что, судя по говору, тот — ирландец из Глазго. Лифт медленно опускался. Брюс представил себя в роли постороннего человека, способного понять простого матроса, в отличие от любителя дисциплины вроде Седрика Огилви, но он чувствовал себя в лифте как в ловушке и не знал, что сказать смазчику, хотя и считал, что обязан что-то произнести.

— Да, наверно, там у вас довольно жарко.

— Н-да... правда, в рубке не так уж плохо, сэр. Мы забегаем туда, чтобы немножко остыть.

— Да, могу себе представить.

Лифт остановился и открыл двери, впустив в кабину рев двигателей — оглушающий грохот, который подавлял все прочие чувства. У Брюса мелькнула мысль, что спертый и влажный воздух здесь жарче, чем днем в тропиках. Тело немедленно стало просить избавить его от жары и шума, и взгляд остановился на расположенной в центре машинного отделения рубке со звукоизоляционными стенами и кондиционерами. Убежище.

Внутри рубки были расположены электронные мониторы двух котлов высокого давления и паровых турбин мощностью в тридцать пять тысяч лошадиных сил каждая, вспомогательных котлов, опреснителей и электростанции мощностью в три миллиона ватт Серая краска толстым слоем покрывала стальные стены и переплетения труб, узкие трапы и площадки.

Из тех мест, где соединялись некоторые трубы, вырывались струйки пара. Брюс раздраженно покачал головой — столько утечек! «Левиафан» нуждается в основательном ремонте, и Седрик должен позаботиться об этом. Он выведет корабль в открытое море и все исправит.

— Сэр!

— Смазчик задержался в дверях лифта.

— Что такое? — прокричал Брюс через грохот.

— Можно мне поговорить с вами?

— Конечно. — Он нажал на кнопку, и дверь закрылась, отрезав их от невыносимого шума.

— В чем дело?

— В общем-то, сэр, ничего особенного. Просто... Я всегда выхожу на палубу, когда могу. На корме есть местечко, где можно посмотреть через борт.

Брюс кивнул. В планшире на корме имелись широкие выемки для кормовых швартовов.

— Ну и что?

— Не в последний раз, а до этого — когда мы заходили к французам...

— В предыдущее плавание капитана Огилви?

— Ага. Я вышел подышать воздухом. — Смазчик усмехнулся, и его мрачное лицо на мгновение помолодело. — Был шквал. Я вымок до костей. Я люблю так делать в конце смены. А потом греюсь под душем.

— Да-да, — кивнул Брюс.

На больших танкерах моряки пользовались исключительным комфортом. Каюты с ванными. Чистая одежда на каждую смену.

— Сэр, я смотрел на кильватер. Понимаете, это вроде струны, которая никогда от нас не оторвется. Она как будто привязана к корпусу, если вы понимаете, о чем я говорю.

Брюс кивнул. Он видел, как однажды матрос бросился в эту струну, загипнотизированный зрелищем нескончаемого потока. Смазчик продолжал разглагольствовать. Брюс рассеянно слушал его болтовню с задумчивым выражением лица. Сколько на свете моряков, похожих на этого человека! Тихие одинокие люди, которые накапливали в себе невысказанные мысли, а затем внезапно изливали свои фантазии в виде стихов или просто наивных слов — и так же внезапно замолкали снова. Он терпеливо ждал, пока смазчик закончит, но внезапно услышал нечто, вернувшее его к реальности.

— Что?!

— То, что я сказал, сэр. Мне показалось, что мы обо что-то ударились.

— Обо что? Когда?

— Все это барахталось в кильватере, как узлы на веревке.

— Почерневшие пальцы смазчика шевелились в воздухе.

— Что барахталось?

— Обломки. Какие-то белые штуковины. Целая куча. Я мало что разглядел. Было сыро и туманно. А палуба поднята высоко над водой.

— Когда это было?

— У французского берега, сэр, как я уже говорил. В предпоследнем плавании.

— На что же, по вашему мнению, налетел корабль? — спросил Брюс, пытаясь скрыть тревогу.

— Не знаю, сэр. Может быть, на яхту того доктора.

— Почему вы ничего не рассказали следователям? — резко спросил Брюс.

— Сэр, они не допрашивали механиков.

Брюс заскрипел зубами. Даже в наше время старинная вражда между машинным отделением и палубой не затухает. В минувшие времена, когда палубная команда обитала на носу, а машинное отделение — на корме, люди часто разделялись на два лагеря, каждый из которых был убежден в своей исключительности и в том, что противники, если за ними не следить, пустят корабль ко дну. Когда Брюс плавал кадетом на старом пароходе «Мутла» компании «Пи энд Оу», он наблюдал подобную вражду собственными глазами. Ночью рудовоз раскололся надвое, утром нос и корма плыли отдельно, но никто не махал руками друг другу.

Следователи, которые проверяли обвинения Хардена, упустили из виду, что смазчик мог находиться на палубе. А тот был оскорблен тем, что его забыли спросить, и ничего не сказал. Вероятно, это к лучшему. Пусть будет так.

— Ну, — произнес Брюс, нажимая на кнопку и вновь впуская в лифт рев машинного отделения, — спасибо, что рассказали мне. Правда, я уверен, что это ничего не значит.

— Как вы думаете, мы правда потопили яхту доктора?

— Нет. И я бы не стал трепаться на такие темы. Вы напрасно тревожите людей.

— Да, сэр. Сэр, вы позволите?..

— Что? — резко спросил Брюс.

— Зачем нам на борту этот вертолет с пулеметом?

— С каким пулеметом?

— С большим пулеметом, сэр. Его видели ребята, когда привязывали вертолет.

— Насколько я знаю, — произнес Брюс, — мы везем его в подарок шейху Катара. — Он выдавил из себя усмешку и похлопал смазчика по плечу. — Вы же знаете этих арабов. Они очень любят игрушки.

— Конечно, сэр. Спокойной ночи, сэр.

* * *

Поднимаясь на капитанскую палубу, Брюс проклинал компанию, самого себя, пилота вертолета и Огилви за то, что тот предсказал только что случившееся.

«На море не бывает секретов, — заявил Огилви вчера во время разговора в его каюте. — Вы напугаете мне команду. У нас не военный корабль и мои матросы — не солдаты».

Капитан сидел за столом, прямой, как палка, а Брюс ходил взад-вперед по каюте, умоляя и упрашивая. Он снова пересказал сообщение, переданное британской разведкой в офис компании в Лондоне. Доктор Питер Харден, тот самый человек, который заявлял, что его яхта потоплена «Левиафаном», подозревается в том, что украл противотанковую ракетную установку. В последний раз его видели три недели назад, перед отплытием из Англии. Выводы нетрудно было сделать.

«Он безумен, — говорил Брюс, — и вооружен смертоносным оружием. Мы должны защитить корабль».

«Я сам способен защитить свой корабль от сумасшедшего яхтсмена», — ответил Огилви. Он резко выпрямился, оказавшись на голову выше Брюса, вдобавок в полной форме — китель, белая рубашка, темный галстук и золотые нашивки на рукаве, — и Брюс почувствовал себя слишком низкорослым, толстым и неряшливо одетым.

Брюс засунул руки в карманы ветровки. Спорить дальше было бессмысленно.

«Седрик, — заявил он, не в силах выдержать взгляд Огилви. — Компания настаивает. Вы должны принять вертолет на борт».

«А если не приму?»

«Мне очень жаль... Но не я принимал это решение».

Кровь прилила к щекам Огилви. Сперва его губы крепко сжались, но затем челюсть капитана заходила вверх-вниз, и на лице старика проступило выражение горького разочарования.

«Если так решил Хобсон, я не буду возражать. — Он поднял вверх палец, но затем его рука снова сжалась в кулак. — Только помните: пилот вертолета будет подчиняться мне точно так же, как последний матрос в команде».

* * *

Когда на следующий день при ярком солнечном свете «Левиафан» обогнул крайнюю оконечность Франции, «Белл рейнджер» поднялся с палубы танкера и, повернув свой толстый нос по ветру, направился на восток к городу Бресту. Кроме пилота, на его борту был Джеймс Брюс.

Находясь в воздухе, можно было сравнивать огромный «Левиафан» с другими кораблями, входящими в Ла-Манш или выходящими из пролива в Атлантический океан. Окаймленный белой пеной, подобно острову в океане, «Левиафан» почти в два раза по длине и ширине превосходил любой супертанкер, находившийся в поле зрения, и в три раза — любой грузовой корабль. И хотя корабли, над которыми пролетал вертолет, быстро исчезали за горизонтом, «Левиафан» по-прежнему был хорошо виден. Он все еще маячил в зеркалах заднего вида как далекий горный хребет, когда пилот заметил желтый берег Франции и повернул на сигнал брестского радиомаяка.

Он направился на посадку в желтый круг в конце пирса в Брестской гавани. Он управлял рычагами и педалями, стараясь посадить вертолет ровно, в то время как аппарат изо всех сил пытался лететь вверх, вниз, вперед, назад и вбок одновременно. Несмотря на огромное умственное напряжение, на пилота нахлынули воспоминания. Он потерпел крушение в Техасе, точно на такой же посадочной площадке, обгорел, и поэтому его красное лицо лишилось мимики, одна из ноздрей была заметно крупнее другой, а два пальца на руке согнуты так же крепко, как колючки на проволочной изгороди.

Рядом с площадкой пригнулся хрупкий темнолицый человек, который одной рукой вцепился в дешевый чемоданчик, а другой защищал свой тюрбан от порывов ветра, поднятого винтом. Это был новый стюард на замену жертве несчастного случая.

Темнокожий азиат ждал нанявшего его англичанина. Брюс чувствовал его взгляд на своем лице, но, когда вертолет опустился на землю, отвел глаза.

— Ну вот и приехали! — заорал пилот, перекрикивая рев винтов. — Брест, как заказывали!

Брюс подал знак приглушить мотор, и пилот снизил обороты, чтобы они могли разговаривать нормально. Уголком глаза он заметил, что новый стюард колеблется, не зная, идти ли ему к вертолету или ждать, когда его позовут.

— Теперь слушайте меня, — сказал Брюс. — Ваш пулемет видели матросы, но я пустил слух, что вы везете вертолет в подарок шейху Катара. Постарайтесь следовать этой версии как можно дольше.

— А какого черта? — спросил пилот. — Все равно они начнут что-то подозревать, когда увидят, что при встрече с любой яхтой я поднимаюсь в воздух.

— Вам встретится немного яхт, — возразил Брюс. — Океан гораздо больше, чем вы думаете, но самое главное — вы не должны раздражать капитана Огилви. Вообще постарайтесь не попадаться ему на глаза.

— Не волнуйтесь, — ответил пилот с кривой ухмылкой. — Я его тоже не слишком люблю.

— Он не хотел пускать вас на борт, но мы настояли.

— Мне плевать на то, что он хочет, — сказал пилот. — Вы наняли меня, значит, вы — босс.

— Нет, — резко возразил Брюс. — Босс — Огилви. Именно он хозяин «Левиафана». Это значит, что его слово — закон. Абсолютный закон.

— Ясно.

— Не забывайте об этом.

— Ладно. Капитан — босс. Я не должен путаться у него под ногами.

— Еще одна вещь... Мы знаем, что у Хардена есть ракетница и пистолет сорок пятого калибра. Но мы не знаем, что еще у него есть.

Пилоту доводилось летать в Камбодже.

— Мне случалось попадать под обстрел. — Он снова усмехнулся. — Но в меня никогда еще не стрелял парень с яхты.

— Я бы не стал давать ему такой возможности, — произнес Джеймс Брюс. — Я бы постарался убить его первым.

Глава 11

Однажды ночью, за неделю до того, как «Левиафан» вышел из Саутгемптона, Харден подплыл близко к берегу Западной Африки, так близко, что казалось, он чувствует запах пустыни Сахары. Море мягко покачивало яхту. Небо закрыли облака, и ночь была непроглядной. Харден посмотрел на запад, пытаясь найти огни кораблей, идущих по морским линиям.

Ажарату спала на левом сиденье в кокпите, не зная о небольшом изменении курса, которое привело их близко к суше. Погода была достаточно теплой, чтобы надевать шорты. Один раз Ажарату пошевелилась во сне, и пальцы ее руки прикоснулись к голой ноге. Харден отошел в сторону, слыша, как за кормой шумит и бормочет кильватер, и продолжал вглядываться в темноту на западе.

Где-то там плыл «Левиафан», нагруженный нефтью до предела. Но сегодня ночью только отметка на карте обозначала место, где их пути пересекутся.

Через семь дней плавания «Лебедь», подгоняемый сильным северо-восточным бризом, уже мчался мимо побережья Сьерра-Леоне. Ажарату взобралась на нос, вцепилась в резко накренившуюся мачту и жадно вглядывалась в голубую полоску, которая еле виднелась между белыми гребнями волн и темнеющим небом на востоке.

— Это Шербро?

Харден направил яхту носом к острову. Ветер перестал дуть в паруса, и «Лебедь» выпрямился. Ажарату спрыгнула с гика. Стрелки компаса повернулись на семнадцать градусов. Харден засек направление на остров, вернул яхту на прежний курс, вручил Ажарату штурвал и спустился вниз, в штурманский уголок.

Взяв карту, он карандашом провел линию до острова Шербро под тем же углом, что и определенное им направление на берег. Оказалось, что они находятся в трех милях южнее расчетного положения, которое он вычислял, исходя из пути, пройденного «Лебедем», курса яхты, направления ветра и тяги Гвинейского течения. Они прошли пятьдесят миль за восемь часов. Три с половиной тысячи миль за три с половиной недели. Ничего удивительного: «Лебедь» был быстроходной яхтой, а ветры дули попутные.

После выхода из Англии сильный западный ветер нес их через Бискайский залив, а когда французские воды остались за кормой, яхта поймала восточный ветер, могущественный левантер, которой мчал их мимо Испании и Северной Арфики почти до острова Гран-Канария. Здесь, оказавшись между затихающим левантером и поясом северо-восточных пассатов, они медленно тащились к югу. Прошло несколько дней, прежде чем им удалось поймать пассат, но «Лебедь», плывя круглосуточно, быстро наверстал упущенное время.

Харден проверил свои расчеты по «Лорану», и электронный прибор сообщил положение, весьма близкое к вычисленному им.

— Шербро, — объявил он, вернувшись в кокпит.

— Может быть, остановимся на минутку? Возьмем овощей. Я так дико хочу съесть морковку, что готова жевать штурвал.

— Послезавтра будем в Монровии.

Улыбка исчезла с лица Ажарату.

— Да. Я все время забываю. Мне кажется, что плавание будет продолжаться вечно.

— Извини.

Харден стал глядеть на воду. Он говорил ей, что до начала сезона ураганов должен добраться до Рио. Его слова звучали вполне правдоподобно, хотя, насколько он знал, в Рио-де-Жанейро нет сезона ураганов, но правды все равно говорить нельзя было, а начинать с маленькой лжи проще. Он много рассказывал Ажарату об управлении парусной яхтой, но она осталась чужим человеком в этом мире и верила всему, что он говорил, даже тому, что радиовызовы от Майлса — это прогнозы погоды.

Необходимость лгать тяготила Хардена. Он снова превращался в замкнутого человека, каким был до того, как полюбил Кэролайн. Ему понадобилось прожить с ней много лет, чтобы прийти к убеждению, что в ее словах никогда не было ни тайного смысла, ни скрытого подтекста.

— Питер... — позвала Ажарату.

— Что?

— Не думай о ней.

— Возьми штурвал.

Он поспешил вниз, залез на койку в главной каюте и уставился в тиковый потолок. Ажарату почти сразу же пришла вслед за ним. Избегая глядеть на нее, Харден смотрел в иллюминаторы левого борта. Поскольку яхта шла накренившись, он видел только темнеющее небо.

— А кто останется управлять? — спросил он.

— "Уолтер".

— Так Ажарату называла автоматическое рулевое устройство — по имени того самого сына крупного политика, за которого должна была выйти замуж, утверждая, что они очень похожи своей надоедливой надежностью.

— "Уолтер" не заметит кораблей, а мы находимся на судоходном пути.

Ажарату потрогала свой золотой крестик.

— Пойдем со мной. Мы чудесно проведем вечер. Давай выпьем перед обедом.

Харден посмотрел на нее. Ажарату в такие минуты всегда оказывалась рядом. Несколько раз он впадал в депрессию, и каждый раз она его вытаскивала. Он спросил:

— Тебе еще не надоело возиться со мной?

Ажарату усмехнулась, и ее зубы сверкнули, как жемчужины.

— Разумеется, я не собираюсь проводить свой первый за десять лет отпуск с угрюмым занудой.

Лицо Хардена окаменело.

— Извини, — произнесла она. — Может быть, я слишком легкомысленная, но последние несколько дней ты выглядел вполне довольным жизнью. Я сказала не подумав.

Харден спустил ноги с койки.

— Ладно, забудь об этом. Пойдем выпьем.

— Я — как обычно. — Ажарату улыбнулась счастливой улыбкой, вышла из каюты и стала подниматься по трапу.

Харден смотрел ей вслед. У нее были красивые ноги, полностью открытые его взгляду: она носила бикини. Харден улыбнулся, вспомнив, что сперва Ажарату одевалась в шорты и только через неделю достала бледно-голубое бикини, до того завернутое в упаковочную бумагу.

Харден постепенно прекратил обманывать себя и признал, что ему очень нравится смотреть на Ажарату. Она была слишком красивой и интересной спутницей, чтобы отрицать ее привлекательность. Но он испытывал слишком глубокие чувства к Кэролайн и был слишком опустошен, чтобы желать от Ажарату чего-либо большего, чем ее общества, и поэтому не замечал ее привлекательности точно так же, как если бы Кэролайн была жива.

Он сделал два коктейля из водки с тоником — послабее для Ажарату, покрепче для себя — и разрезал последние два лимона на дольки. Ажарату улыбнулась, когда он появился на палубе с бокалами в руках.

Ажарату подняла свой бокал.

— Давай выпьем за землю. Пусть она всегда оказывается там, где нужно!

Харден улыбнулся ей в ответ и выпил.

Солнце садилось за горизонт. Небо становилось фиолетовым, а вода темно-синей. На западе багровели рваные перистые облака, а на восточном горизонте зажигались звезды.

— Настоящий рай, — тихо произнесла Ажарату.

Яхта плыла под гротом и генуэзским парусом. В этот вечер легкий северо-восточный пассат приносил с собой едва ощутимый запах суши, сладкие ароматы африканского берега. Солнце опустилось еще ниже.

— Что это? — вдруг спросила Ажарату.

— Пока не пойму.

Харден уже несколько минут вглядывался в очертания возникшего на горизонте странного предмета. Он выглядел как длинное синее пятно, пересекающее курс яхты в нескольких милях впереди. Наведя на него бинокль, Харден присвистнул. Передав Ажарату бинокль, он слегка изменил курс, чтобы подойти к предмету поближе.

— Что это? — снова спросила она, вглядываясь в окуляры и настраивая резкость.

— Парусник, — объяснил Харден. — Вероятно, учебное судно. Ты можешь сосчитать мачты?

— Три.

Зрение у Ажарату было феноменальным, но нетренированным. Она могла видеть дальше, чем Харден, но не так много. Недостаточно обладать хорошим зрением, надо еще уметь видеть.

Когда «Лебедь» подплыл достаточно близко к кораблю, чтобы различить детали, Харден подумал о своем отце. Сейчас ему было бы девяносто. Семьдесят лет назад он плавал на подобных кораблях. Парусник плыл быстро и был слишком далеко, чтобы прочитать его название. Голубой призрачный силуэт направлялся навстречу заходящему солнцу.

Ажарату спросила у Хардена, не хочет ли он есть, и принесла блюдо с сыром и холодным консервированным мясом. Когда стемнело, они сели рядом и выпили кофе. Несмотря на огромное расстояние, которое они проплыли за последние три недели, они не чувствовали усталости. Тропическая июльская погода вполне компенсировала три или четыре часа сна в каюте и короткий сон на палубе.

Прервав паузу, Ажарату неожиданно спросила, почему Харден забросил медицинскую практику. Он ответил ей так же, как отвечал всем: слишком много времени отнимало изобретение медицинских приборов.

— Но я хочу знать, ты стал изобретать приборы, потому что это было тебе интересно или для того, чтобы бросить медицину?

— И то и другое, — ответил он честно. — Я обнаружил, что четкая недвусмысленность инженерного дела нравится мне больше, чем неопределенность медицины. Понимаешь, что я хочу сказать?

— Я знаю, что в медицине не бывает абсолютной ясности.

— Ты либо попадаешь в цель, либо промахиваешься, — добавил Харден. — Я однажды промахнулся, и меня это задело.

— Что поделать, — ответила Ажарату. — Пациенты нередко умирают.

— Нет, моя пациентка не умерла. Но из-за меня она перенесла много мучений. Она была моим товарищем, медсестрой. Собственно, сперва я ее не лечил, просто она стала приходить ко мне, потому что никто не мог ей толком помочь. Она была негритянкой.

— И поэтому ты спокойно относишься ко мне?

— Я думаю, что спокойно отношусь к цвету твоей кожи из-за тебя самой. Наверно, дело в том, что ты — настоящая африканка. Мне кажется, ты рада тому, что родилась в Нигерии, а не в Штатах.

Он почувствовал, как Ажарату пожала плечами. Когда она заговорила, в голосе была резкость.

— Знаешь, это не делает меня более настоящей африканкой. Мне просто повезло, что я не живу в Нью-Йорке и не пользуюсь системой благотворительности. А что произошло с твоей знакомой?

— Она страдала от неврозов, излишнего веса, расстройства пищеварения и бессонницы. В таком состоянии она находилась с восемнадцати лет, и каждый врач, у которых она лечилась, говорил, что она больна от стрессов — это не редкость среди американских чернокожих — и что ей нужна психиатрическая помощь. Я перерыл все книги в поисках решения, но ничего не нашел. Наконец она решила сама позаботиться о себе и стала изучать дзен-буддизм и йогу. Она говорила, что ей нужно самой «заглянуть в свое тело». И вот она заглянула и нашла у себя зоб. Тогда я снова осмотрел ее, и выяснилось, что она права. Понимаешь, что я хочу сказать?

— Это тяжелая болезнь.

— Да, но дело в том, что это болезнь, которой особенно подвержены молодые женщины. Ты молодая женщина, и ты помнишь, что такая болезнь существует, а вот я забыл. У этой женщины болезнь зашла слишком далеко, тиреоэктомия ей бы не помогла, и поэтому ей пришлось глотать пилюли до конца жизни.

— Врачебные ошибки имеют более серьезные последствия, чем ошибки остальных людей, — произнесла Ажарату.

— А я люблю ясность. Именно поэтому я и люблю плавать под парусом. Океан — это стихия, с которой никто не в силах совладать. Но если ты хочешь быть в чем-то абсолютно убежден, то можешь совершенствовать навигационное мастерство. Ты можешь сделать все правильно, четко соблюдая рекомендации, но океан все равно убьет тебя, если захочет. Однако если ты хороший навигатор, то по крайней мере будешь знать, где находился в момент гибели.

— Питер, ты просто сумасшедший!

— Это верно. — Харден засмеялся. Затем, как будто слово «гибель» задело что-то в памяти, он замолчал.

Ажарату поспешно сменила тему разговора.

— Но мне твоя навигация кажется таким случайным делом! Ты говоришь, что нужно плыть курсом сто восемьдесят четыре, а сам плывешь курсом сто восемьдесят пять.

— По круглым числам на компасе плыть легче. Понимаешь, их лучше видно. Ветер толкает парусную яхту вбок, волны качают, так что в любом случае ошибки навигации неизбежны. Конечно, можно пытаться плыть курсом сто восемьдесят четыре, но лучше заранее признать, что ты отклонишься от курса не меньше чем на пять градусов. Все навигационные вычисления приблизительны. Скорость яхты известна приблизительно, течение — тоже, а приблизительные направления на компасе дают тебе приблизительный курс. Когда тебе нужно точно узнать, где ты находишься, то надо смотреть на хронометр, солнце, луну и звезды. Они не лгут.

Ажарату встала с сиденья и поглядела на ночное небо, усыпанное звездами.

— Я никак не могу запомнить, какая звезда какого цвета, — сказала она. — Вон та красная — Ригель?

— Бетельгейзе.

Харден уселся на пол кокпита и направил ее палец к блестящему Ориону.

— Бетельгейзе — красная, Ригель — голубая. Вон та оранжевая звезда — это что?

— Альдебаран.

— Хорошо. А самая яркая?

— Сириус.

— Нет, Вега. А вон то — Капелла. Видишь?

— Да.

Харден взял секстант и измерил склонение каждой из четырех звезд. Затем спустился вниз и нашел склонения звезд в Морском альманахе. Отметив свое положение на карте, он погасил красную лампочку штурманского уголка, включил радио на тот случай, если Майлс выйдет на связь, и вернулся в кокпит к Ажарату. Ему показалось, что она заснула — так тихо она сидела, но через минуту она заговорила.

— Где мы находимся?

— Там, где и должны быть. Тебе не холодно? Дать одеяло?

Было очень темно, но он увидел, что Ажарату закинула руку за голову, прикоснувшись к телу.

— Тут так тепло, — сказала она. — Я забыла, что на мне ничего нет, кроме купальника. Потрогай мою кожу. Видишь, какая теплая?

Харден протянул к ней руку, бледную в свете звезд. Ажарату взяла его за ладонь и прижала пальцы к своему животу.

— Видишь? Теплый.

— Ты дрожишь.

— Правда?

Она еще сильнее прижала его руку к своему дрожащему телу.

— Ажарату...

— Да?

— Ты очень, очень милая.

— Ты так думаешь? — спросила она тихим голосом.

— Да. И ты очень молода и...

— Ты хочешь извиниться?

— Нет... я просто... я не знаю, что сказать.

— А я знаю, — сказала она. — Я уверена, что влюбилась в тебя еще тогда, когда впервые увидела на берегу, покрытого коркой соли, бледного, как труп.

— Какая романтичная картина, — весело произнес он.

— Да, правда.

Харден болезненно чувствовал, что должен сохранять верность Кэролайн, как будто она была еще жива и он убьет ее, если разорвет между ними связь. Он сказал:

— Я чувствую себя в роли старого опытного соблазнителя.

— Старого опытного соблазнителя? А что, у меня нет права хотеть тебя? Тебе никогда не приходило в голову, что не ты, а я соблазню тебя и заставлю забыть о жене?

— Нет. Ты всего лишь очень молодая женщина, защищенная панцирем религии.

— И что из этого следует?

— Я прав?

— Да. Полностью. И что?

— Я чувствую, что несу за тебя ответственность.

— Я была права, — произнесла Ажарату уязвленно. — Ты приготовил извинение.

— Ты льстишь мне, — ответил Харден. Ему в голову пришла пугающая мысль: она может заставить его забыть о своей ненависти.

— Льщу тебе? — спросила Ажарату со злобой в голосе. — Питер, ты говоришь не со мной. Ты разговариваешь сам с собой.

Она поднялась и направилась было к трапу, но остановилась и очень долго стояла неподвижно. Затем снова села, опустив голову на колени, и тихо произнесла:

— Питер, настанет время, когда у меня будет право не просить тебя, а требовать. Ты должен это понимать.

«Осталось два дня», — подумал Харден. Он высадит ее в Монровии через два дня. Когда он останется наедине с собой, все будет в порядке.

Ажарату произнесла, как будто прочтя его мысли:

— Я могла бы бегать за тобой. — Она засмеялась. — То-то будет здорово! Ты изобретаешь свои радары и термометры, но в один прекрасный день на крыльце твоего дома в Нью-Йорке появляется чернокожая врачиха из Африки. Твои действия?

— Мне будет приятно видеть тебя в Нью-Йорке.

— Очень может быть.

Харден усмехнулся.

— Почему ты смеешься? — спросила она.

— Ты обидишься на меня, но я вспомнил один мультфильм. Летняя ночь. Влюбленная пара обнимается под звездами, и дамочка говорит: «Я знаю, что ты позвонишь мне в Нью-Йорке, но все равно подари мне свои часы».

Ажарату приблизилась к его уху, так что Харден ощутил ее теплое дыхание, и тихо сказала:

— Я упаду в обморок около твоего офиса. Прохожие занесут мое тело к тебе в дом. Ты отложишь свой паяльник, вспомнишь врачебные навыки и приведешь меня в чувство.

«Лебедь» наклонился, зарыл нос в воду, и шум кильватера внезапно стал громче. Земля, остывая за ночь, отдавала тепло морю, и ветер крепчал. Яхта накренилась еще больше, погрузив леер с подветренной стороны в темную воду.

Ажарату отключила автоматическое рулевое устройство и встала за штурвал, пока Харден заменял генуэзский парус небольшим стакселем. Он ошибался, думая, что разговор остудит возникшее у них влечение. Когда он убирал генуэзский парус, у него во рту пересохло при мысли об Ажарату.

Бриз, дующий с суши, принес облако, закрывшее звезды. Харден почувствовал руку Ажарату на своей щеке.

— Я все равно вижу тебя, — прошептала она, осторожно лаская его. — Ты весь пылаешь.

Харден вздрогнул. Ее пальцы дотронулись до его губ. Он прикоснулся пересохшим языком к ее руке, чувствуя себя в темноте слепым и неуклюжим, потерявшим способность соображать. Плечо Ажарату прижалось к его груди.

Их губы встретились. Она поцеловала его и прижала свое лицо к его шее. Харден потянулся к ней, лаская ее шелковистую кожу, чувствуя растущее возбуждение и, как ни странно, облегчение. Он мягко гладил ее тело, нашел губами ее лицо, и они слились в долгом и глубоком поцелуе.

Они лежали на сиденье в кокпите, прижавшись друг к другу губами, переплетя ноги. Харден подумал, что ее губы имеют вкус корицы. Он расстегнул лифчик ее купальника, и грудь Ажарату крепко прижалась к его пальцам. Ее бархатистый язык заполнил его рот.

Руки Ажарату были уже не так нерешительны и целенаправленно гладили его тело, скользя вниз по его животу. Харден чувствовал, как в нем растет напряжение, и наконец остановил ее.

— Что такое? — выдохнула она.

Он молча уставился взглядом в черноту ночи. Его разум заполнили мысли о Кэролайн, тело было опустошено.

— Питер...

— Прости, — пробормотал он.

Наступила тишина, нарушаемая только шумом, с которым яхта рассекала воду. Когда Ажарату заговорила, ее дыхание было нормальным, а голос — спокойным.

— Прости меня, Питер.

Она прикоснулась к его лицу. Харден отпрянул, но Ажарату успела почувствовать слезы у него на глазах.

— Мне так жалко... Бедный ты мой.

— Извини, что разочаровал тебя, — сказал он с горечью.

— Это я виновата.

Несколько минут он молча смотрел в темноту.

— Почему? — наконец спросил он.

— Ты не разочаровал меня. Я хотела чересчур многого. Я хотела взять, но не могла ничего дать.

Харден ждал продолжения, но она больше ничего не сказала.

— Почему? — повторил он свой вопрос. — Что ты имеешь в виду?

— Все в порядке, Питер, — произнесла Ажарату. Ее голос прозвучал неестественно весело. — Неважно.

Харден смутился, но, чувствуя, что она смущена еще сильнее, сказал:

— Будь так добра, объясни мне, о чем ты говоришь.

— Какая-нибудь другая женщина могла бы помочь тебе лучше, чем я.

Через мгновение, вникнув в ее слова, Харден воскликнул:

— О Боже всемогущий! Ты думаешь, что я не могу, потому что ты... О Боже всемогущий!

— Я думала, что могу быть для тебя привлекательной, — пробормотала она еле слышно.

Харден громко вздохнул и поднял голову к черному небу. Сквозь разрывы в тучах светили бледные звезды. Он видел ее силуэт, когда Ажарату надевала верхнюю часть купальника. У него появилось чувство, что ему дали отсрочку. Все кончилось, и они с Кэролайн по-прежнему были вместе.

— Ты не хочешь выпить чая? — спросила Ажарату. Она протиснулась мимо него к трапу и остановилась у люка, ожидая ответа.

Харден едва мог видеть очертания ее фигуры в темноте, но все равно разглядел, как неуклюже она держится, и понял, что она забыла о своей грациозности. Ее уязвила его неудача.

Он поднялся на ноги. Ажарату ждала. Он подошел к ней и нерешительно потянулся, чтобы обнять ее как ребенка и утешить. Пока он похлопывал и гладил ее по спине, пытаясь объяснить, что в его неспособности заниматься любовью нет ее вины, она стояла неподвижно, ничего не отвечая. После того как он замолчал, она положила голову ему на плечо.

— Кажется, я верю тебе, — произнесла Ажарату, прикасаясь к его рукам и поглаживая их пальцами. — Но мне все равно очень жалко, что я ничем не могу тебе помочь.

Харден прижал ее к себе крепче.

— Спасибо, — прошептал он. — Мне тоже очень жаль.

Они крепко обнялись, и постепенно он забыл обо всем, кроме нежного прикосновения ее ладоней к своим ладоням и своих рук — к ее спине. Ее кожа была мягкой и гладкой, как бархат.

Харден почувствовал в себе крохотное зернышко желания.

Оно появилось там, где раньше ничего не было, как будто далекий огонек внезапно вспыхнул на горизонте. Желание быстро расширялось и росло. Он потерся об ее кожу, и его тело пронзило удовольствие.

— Ажарату...

Он изо всех сил прижал ее тело к себе, ее рот — к своему рту, движимый могущественным желанием, слишком сильным, чтобы думать о чем-либо другом, кроме вкуса ее рта и ощущения ее гладкого и сильного тела. Он громко засмеялся, когда наконец отпустил ее.

— Все, что я говорил раньше, не считается.

Она беззвучно засмеялась вместе с ним и крепче прижалась к нему.

— Может быть, я — единственная женщина, — пробормотала она.

Харден наклонил голову и поцеловал ее в грудь, медленно и с любовью. Затем он ласкал ее бедра, пока она не застонала от удовольствия, и, все еще лаская и целуя, повел ее вниз по трапу в каюту.

* * *

Его разбудило чувство паники.

Шум кораблей. Судоходная линия.

Он лежал на своей койке. Ажарату пошевелилась рядом с ним, разметавшись во сне. Харден соскользнул с койки на диван, оттуда на пол, наощупь отыскал выход из каюты и рывком взлетел по трапу.

Туча по-прежнему закрывала звезды. Ночь была черна, как угольный мешок. На горизонте не было ни одного огонька. «Лебедь» плавно шел вперед, держа курс. Харден поправил стаксель, проверил автопилот и, услышав, что шум повторился, поспешил вниз.

Из наушников доносилось приглушенное кваканье — негромкое, но достаточно отличающееся от других звуков на яхте, чтобы привлечь внимание. Харден сел за штурманский стол и надел наушники. Это был Майлс. Несколько дней назад он уже вызывал Хардена, чтобы сообщить, что «Левиафан» по расписанию должен разгрузиться в Бантри-Бей и Гавре, а затем может зайти на пару дней в третий порт, в зависимости от спроса на нефть.

Сейчас он произнес:

— Кило-униформа-рентген.

Для сохранения тайны они пользовались международным алфавитным флаговым кодом. «Левиафан» именовался «Зулусом», что в действительности означало береговые радиостанции. Харден был «Отелем». Майлс — «Майком». Услышав слова Майлса, Харден испытал потрясение. Он осветил таблицу флагов и вымпелов над штурманским столом. Память не подвела его.

— Повторите, — потребовал он, нажимая на кнопку «передача».

Майлс в точности повторил свои слова: кило, униформа, рентген. «Кило» — немедленно остановитесь. «Униформа» — вы идете навстречу опасности. «Рентген» — оставьте свои намерения. Смысл сообщения был очевиден.

В волнении Харден забыл о коде.

— Почему? — закричал он, нажимая на кнопку микрофона.

— Рентген, рентген, рентген!

— Почему, черт побери?!

Он услышал, как за тонкой переборкой пошевелилась Ажарату и позвала его во сне. Заглянув за переборку, он увидел, что она повернулась на койке лицом к стене.

— Почему? — снова прошептал он в микрофон.

Ответ Майлса прервал громкий треск. Русский радар. Он звенел, как монеты в кружке у слепого нищего. Харден ждал, когда треск кончится, едва сдерживая себя. Черт возьми, что Майлс хочет сказать?

В ту ночь, когда они говорили с Майлсом, Хардена не удовлетворила уклончивая ссылка на «демократическое государство, нуждающееся в новом оружии».

«Вы имеете в виду Израиль?» — прямо спросил он.

Майлс улыбнулся:

«Может быть, вы хотите еще что-нибудь узнать?»

Он слушал, спокойно улыбаясь, пока Харден излагал свои подозрения. Затем ответил ему одной фразой. Он хочет, чтобы Израиль рассматривал нефтяные танкеры как «возможную мишень».

«Что, если, — спросил он, — что, если Израиль продемонстрирует нефтедобывающим странам и их экономическим союзникам — странам, потребляющим нефть, — что супертанкеры, которые имеют жизненно важное значение для их взаимного существования, уязвимы для террористических актов в открытом море?»

«Тогда они сотрут вас с лица земли».

«Они сотрут с лица земли не Израиль, — возразил Майлс с мрачной иронией, — а неконтролируемые еврейские террористические группировки. Никто же в мире не хочет верить, что „Черный сентябрь“ — палестинская организация, хотя она состоит из палестинцев, получает поддержку от палестинцев и ищет убежища в палестинских лагерях. — Он кивнул на половицу, под которой было спрятано оружие. — Мистер Харден, вы представляете серьезную угрозу».

«Я же не еврей».

«Но ваша жена была еврейкой, — сказал Майлс. — Вы помните еврейское имя, которое вам дали на свадебной церемонии у рабби Берковица на Шестьдесят восьмой улице? — Харден нетерпеливо кивнул, и Майлс продолжил: — Да, мы кое-что знаем про вашу жизнь. Так вы помните свое еврейское имя?»

«Шавер Израэль».

«Друг Израиля, — перевел Майлс. — Выходит, что друг Израиля вдохновляет других израильтян на поиск возможных объектов для нападения. Вам так не кажется?»

«Мыс Доброй Надежды огибают две тысячи танкеров в месяц, — возразил Харден. — Таким методом поток нефти остановить невозможно».

«Нет, но мы можем его прервать, — ответил Майлс. — И что может служить более драматической демонстрацией такой возможности, чем уничтожение крупнейшего корабля в мире? „Левиафан“...»

«Нет! — закричал Харден. — Он не ваш. Он — мой. Я должен отомстить. Оставьте его мне».

«Мы оставим его вам, доктор Харден. Но я предлагаю вам помощь. Я сообщу вам с опережением в двенадцать часов точное местоположение „Левиафана“. Вам останется только потопить его, и вы победили».

«Мне не нужна победа».

Майлс усмехнулся.

«Я очень рад. Потому что в таком случае мы заявим о своей ответственности за гибель корабля вне зависимости от того, примете ли вы нашу помощь или нет. На самом деле, доктор Харден, возможно, нам удастся все организовать так, что вас никто не будет подозревать. Вам даже не придется скрываться».

Харден ответил:

"Все, что я хочу, — потопить «Левиафан».

«Тогда воспользуйтесь нашей помощью».

«Русский дятел» внезапно замолчал. Харден крутил ручку громкости, напряженно слушая шипение в наушниках. Он взглянул на Ажарату, еле видную в тусклом свете красной лампочки. Она крепко спала.

Наконец раздался громкий и четкий голос Майлса:

— Рентген.

— Почему? — резко спросил Харден. — Зулус отплыл?

— Да. Они знают о вас.

Харден лихорадочно думал. На «Левиафане» постараются избежать встречи с ним.

— Ну и что?

— У них есть вертолет.

Харден прижал пальцы к вискам и попытался сосредоточиться. Может ли он атаковать ночью? Нет. В темноте очень легко ошибиться в расстоянии. В его теле росла тупая боль.

— Как они узнали? — спросил он, хотя это уже не имело никакого значения.

— Точно так же, как мы. Извините.

Голос Майлса прозвучал с неподдельным сочувствием. Харден ничего не ответил. В наушниках шумел эфир. Нет, израильтянин не отвечает за его собственную небрежность в Германии. Харден подумал: если бы ему пришлось сделать это снова, то убил бы он тогда солдата, продавшего ему оружие?

Отбросив ненужные мысли в сторону, он стал рыться среди карт в ящике под столом.

— Вы слышите меня? — спросил Майлс.

— Я свяжусь с вами через неделю, — ответил Харден.

— Зачем?

— Я должен все обдумать.

Он выключил радио и направился к парусным мешкам.

Глава 12

Ноги капитана Огилви горели. Ему казалось, что они налиты свинцом, который утяжелял каждый шаг и сжимал икры и лодыжки. Боль мешала ему сосредоточиться, но он отказывался покинуть мостик, пока «Левиафан» шел по-прежнему близко к берегу.

Последний раз он спал двадцать четыре часа назад перед отплытием. Тогда корабль стоял у причала, его первый офицер отвечал за разгрузку, второй — за вычисление курса в Персидский залив, а третий занимался погрузкой продовольствия. Во время плавания в открытом море Огилви полностью доверял их опыту. Но когда корабль находился в районах с интенсивным движением, например в Ла-Манше, около мыса Доброй Надежды или у входа в Персидский залив, «Левиафаном» командовал он и только он. Его офицеры были хорошими моряками, но никто из них не чувствовал инерцию корабля так, как он.

Его ноги всегда первыми начинали протестовать против затянувшейся вахты. «Атеросклероз» — так сказал ему врач. Сосуды сужены, приток крови недостаточен. Сосудорасширяющие препараты приводили только к покраснению лица. Огилви установил на мостике, рядом со штурвалом, настоящее командорское кресло. Но вести огромный корабль — это совсем не то что управлять машиной. Он просто не мог усидеть в кресле. Ему все время приходилось вскакивать, чтобы взглянуть на шкалу радара, прижимать лицо к окнам мостика, выбегать в крылья, чтобы посмотреть назад или вперед.

Забудь про компьютер, предупреждающий столкновения, про спутниковую навигацию и про всю остальную электронику. Когда твой корабль должен пройти по переполненному проливу, как лошадь по конюшне, за ним не уследишь, сидя в кресле. Надо поднимать задницу для того, чтобы увидеть, что творится вокруг тебя.

Хотя его отец был рабочим, а мать кухаркой, Огилви воспринял манеры и речь верхушки английского среднего класса. Талант и амбиции заставили его покинуть унылый городишко на западе страны. Как ни малы были шансы на успех, он поступил в Дартмут, когда узнал, что речь британского офицера должна отличаться от речи простого матроса. Он приучил себя к сдержанности: он мог назвать подчиненного, допустившего колоссальную ошибку, «раззявой» или каким-нибудь другим, по его мнению, грубым словом, но его офицеры редко слышали от Огилви «черт побери» и «задницы», которыми он пересыпал свои мысленные речи.

Огилви бродил по мостику, растягивая часы своей вахты и отказываясь прекратить добровольную пытку. Наконец, когда Брест остался далеко за кормой и между носом «Левиафана» и островом Мадейра лежало полторы тысячи миль открытого моря, он обратился к старшему офицеру, заступившему на вахту:

— Первый, передаю вам управление. Спокойной ночи.

— Благодарю вас, сэр. Спокойной ночи.

— Мне кажется, разгрузка прошла хорошо.

— Спасибо, сэр.

— Надеюсь, что наши друзья в Гавре этого не услышат.

— Не понял вас, сэр.

— Они могут подумать, что мы к ним плохо относимся, вы не находите?

Первый офицер слабо улыбнулся. Они пролили во французском порту двести галлонов нефти. Огилви усмехнулся и покинул мостик. Он любил устраивать своим офицерам такие внезапные встряски, чтобы те не теряли бдительности. Хотя его первый офицер плавал с ним уже шесть лет, Огилви подумал, что было бы разумно напомнить ему о его ответственности.

Личный стюард капитана, индиец хрупкого телосложения, наполнил ванну и достал ему пижаму, двигаясь по каюте быстро и бесшумно, как афганская борзая. Приняв ванну, Огилви лег в свою широкую кровать, задернул полог и поставил рядом с собой чашку горячего шоколада. Пока он готовился к предстоящим двенадцати часам сна, по его ногам пробегали спазмы облегчения. Первый офицер знал его привычки, и его ни в коем случае не будут беспокоить, разве что случиться авария.

Перед его глазами плясали бакены в канале, бегущие огни и мерцающие пятна на шкале радара, и он снова и снова слышал, как рулевой вслух произносит курс корабля. Огилви выпил какао и стал ждать, когда мозг сдаст командование над телом и покинет мостик. Ему было шестьдесят три года, и он знал, что нужно не торопить естественные процессы и дать им идти своим путем.

* * *

Пилот вертолета решил подняться на мостик, чтобы полюбоваться рассветом с самой высокой точки корабля. Он поспешно миновал ходовую рубку, прошмыгнул мимо рулевого и вышел в левое крыло, где он никому не будет мешать.

Его по-прежнему потрясали размеры корабля. «Если в Военно-морском флоте есть умные головы, — подумал пилот, — то им стоит построить себе несколько таких малюток, которые можно легко переоборудовать в авианосцы, как это делается у русских».

«Убей его!» — последние слова Брюса все еще звенели у него в ушах. Надо забыть, что Брюс говорил об Огилви. Брюс и только Брюс — его настоящий босс. Пилот вздрогнул. У него есть право пристрелить этого парня. Как на войне, только лучше. Здесь этому психу не поможет никто.

Пилот снова вздрогнул, но по другой причине — всякий раз, подумав о чем-нибудь хорошем, он непременно вспоминал катастрофу. Его взгляд обратился с восходящего, солнца на далекий «Белл рейнджер». Это была его первая работа со времени катастрофы в Техасе, и он взялся за нее только потому, что летать приходилось над водой.

Если бы тогда он нырнул в воду, а не пытался спасать пассажиров, у него не было бы этой маски вместо лица. Но сейчас ему не придется возить пассажиров. Только он, машина и пулемет. Пилот отвел взгляд от вертолета и посмотрел на море, повторяя про себя правила аварийной посадки: направляйся к воде; клади машину на бок перед ударом; выбирайся из машины и плыви.

Палуба крыла была сырой от прохладного утреннего тумана. В восемь часов третий офицер, заступивший на вахту, спросил у пилота, не хочет ли он чашку кофе. Летчик с благодарностью зашел в тепло рубки.

Юный офицер завел с ним разговор, облокотясь на полированный деревянный поручень перед окнами мостика. Он рассказал, что в Англии у него осталась супруга, на которой он женился пять месяцев назад. В отличие от большинства танкеров, офицеры на «Левиафане» не брали с собой жен, поскольку так хотел капитан. Жена третьего офицера возмущалась, но он все равно решил плавать с Огилви.

Пилот в ответ рассказал, что у него в Далласе есть подружка. Она была стюардессой и обещала встретиться с ним в Аравии.

— Вы думаете, что мы направляемся в Аравию? — с улыбкой спросил третий офицер. — Я шестнадцать раз был в Персидском заливе, но вместо Аравии видел лишь белую полоску на горизонте. «Левиафан» грузится нефтью вдали от берега.

Лицо пилота исказилось гримасой, и третий офицер задумался, встречалась ли его подружка с ним после катастрофы.

— Ничего, у меня есть билет. — Пилот кивнул на «Белл рейнджер». — Может быть, я сумею выбить отпуск и смотаться к ней.

— Может быть, если поладите со Стариком.

— Я ему нужен так же, как собаке пятая нога.

Третий офицер кивнул с понимающим видом.

— У него тяжелый характер, с ним трудно столковаться, — произнес он. — Правда, мне приходилось беседовать с ним по душам. Мне кажется, я ему нравлюсь.

— Почему вы так думаете?

— Мы вместе служили в «Пи энд Оу». Став капитаном «Левиафана», он позвал меня к себе.

— А что такое «Пи энд Оу»?

Пока офицер рассказывал летчику о «Пенинсулар энд ориентал стимшип компани» и том положении, которое он надеялся когда-нибудь занять, на мостике появился матрос, пришедший на смену рулевому. Новый рулевой отметил курс и скорость корабля, убедился, что море по курсу свободно от препятствий и автопилот функционирует. Затем он сел за штурвал, который слегка шевелился, управляемый невидимой рукой компьютера. Матросы украдкой обменялись ухмылками по поводу жизненных планов третьего офицера.

— Меня вид этой посудины просто потрясает, — заявил пилот вертолета и постучал по стеклу, указывая на зеленые палубы позади рубки, разделенные серыми дорожками и центральным проходом и усеянные темными трубопроводами, черными лебедками, надстройками, пожарными станциями и желтыми вентилями. — Настоящее нефтяное поле, черт побери!

— Ну, не знаю... — усомнился третий офицер.

— Ну да, вы же не сходите с корабля. А я видел их у себя в Техасе и говорю вам, что эта штука выглядит точно так же. — Пилот посмотрел на море и покачал головой. — Не могу поверить, что эта чертова галоша движется. Господи! Я знавал вонючих фермеров, которые выстраивали себе дворцы, когда находили у себя на дворе меньше нефти, чем налито в эту посудину. А тот парень на яхте хочет ее потопить! Черти бы меня взяли!

— Тихо! — прошипел офицер, оглядываясь на рулевого.

Все утро он думал, что надо бы как-нибудь уговорить Старика рассказать обо всем команде, прежде чем по кораблю пойдут гулять слухи. Рулевой невозмутимо глядел вперед.

Пилот прошептал:

— Этот тип сошел с ума.

— Да, вероятно.

— Вас это как будто совсем не беспокоит.

— А чего беспокоиться? Вы сами говорите — просто парень на яхте, и все.

— Но у него есть ракета. Трудновато не попасть в такую большую мишень.

— С палубы яхты?

— Может быть, вы никогда не видели противотанковую установку? Подбить из нее такую штуковину сможет и девятилетний мальчишка.

— Ну, я полагаю, поэтому-то вы и плывете с нами.

Пилот взял бинокль с деревянного подоконника и стал рассматривать море.

— Эй! Смотрите!

Третий офицер посмотрел туда, куда указывал пилот. Белая точка на горизонте, прямо по курсу.

— Яхта! — заорал пилот и бросился в штурманскую рубку, направляясь к лифту.

— Отключите автопилот! — приказал офицер.

Огилви был разбужен грохотом и ревом. Он подумал было, что корабль обстреливают, и мысленно перенесся на тридцать пять лет назад, во времена войны в Атлантике. Но быстро понял свою ошибку. Его ноги ступили на толстый ковер, а не на холодную мокрую сталь конвойного судна.

Шум затих, и вернулись воспоминания. Огилви слегка опьянел от долгого сна. Раздвинув тяжелые шторы, он выглянул на гигантскую палубу «Левиафана». Вертолет! Он летел впереди танкера. Капитан протер глаза и, выглянув в окно снова, увидел в десяти тысячах ярдов перед носом корабля парус.

Быстро одевшись, он поднялся на мостик. Часы в штурманской рубке показывали 9.30. Третий офицер стоял на вахте. Облокотясь на поручень под окнами мостика и потягивая кофе, он внимательно наблюдал за вертолетом. Огилви неслышно подошел к нему.

— Мистер, что за чертовщина тут творится?

Офицер фыркнул, услышав такое обращение, отставил кружку и медленно повернулся. Но, увидев выражение лица Огилви, он побледнел.

— Что такое, сэр?

— Кто разрешил этот вылет?

— Сэр, он сказал, что увидел парус.

Огилви взял бинокль. Вертолет мчался над водой, приближаясь к белому парусу на горизонте. Капитан настроил резкость, тут же выронил бинокль и трясущимся пальцем указал на радио.

— Свяжитесь с ним.

— Что, сэр?

— Немедленно!

— Есть, сэр!

Третий офицер схватил радио и связался с пилотом.

— Прикажите ему вернуться на корабль.

— Пилот говорит, что хочет посмотреть поближе.

— Он должен немедленно вернуться! — заорал Огилви.

Он бросился в крыло мостика и стал следить, как вертолет кружится в небе, вырастая в размерах. Далекий стрекот главного ротора сменился воем турбины. Машина с ревом села на палубу. Дождавшись, когда палубная команда привязала вертолет и пилот направился к надстройке, Огилви переключил телефон на общий вызов.

— Пилот! — голос капитана мрачным эхом разнесся по судну. — Поднимитесь на мостик!

Он стал ждать. В нем медленно закипала злость. Несмотря на долгий сон, его тело все еще ныло от усталости. Наконец появился пилот.

— Зачем вы поднимались в воздух?

— Проверить яхту, — беспечно ответил пилот.

Огилви заметил, как беспокойно поблескивают его глаза за солнцезащитными очками.

— Проверить яхту, так вы сказали?

Пилот переминался с ноги на ногу.

— Да. Я делаю то, что от меня требуется.

— Пилот, — мягко произнес Огилви, — в следующий раз для того, чтобы покинуть судно, вам нужно будет получить разрешение от меня или от старшего вахтенного офицера. Ясно?

— Д-да... Но... э-э... капитан...

— Что «но»?

— Но что, если ситуация будет угрожающей? Если этот тип доберется до нас, вы что, хотите, чтобы я тратил время и просил у вас разрешения?

Огилви показал на парус. «Левиафан» быстро догонял яхту, и сейчас она находилась достаточно близко, чтобы различить детали.

— Мистер, опишите мне эту яхту.

Пилот пожал плечами:

— Яхта как яхта. С парусом.

— У нее есть какие-нибудь отличительные особенности?

Пилот поморщился, солнце ослепило ему глаза.

— Да. Яхта белая. Впереди — красный парус.

— Это спинакер, — объяснил Огилви. — Передний парус на носу. Он прикреплен к передней мачте. На корме есть вторая мачта. Вы ее видите, пилот?

— Ага. — Губы пилота задрожали, сложившись в глупую ухмылку.

Огилви продолжал, не замечая его выражения:

— Эта вторая мачта стоит перед румпелем. Видите?

— Ага. Я это вблизи заметил. А отсюда не вижу. У вас хорошие глаза, капитан.

— Это кеч, — сказал Огилви. — Повторяйте за мной: кеч.

— Что? Не понял...

— Кеч, — произнес Огилви ледяным тоном.

— Постойте...

— Кеч!

Пилот облизал губы.

— Ладно. Это кеч.

— Две мачты, вы, тупица! Кеч! А яхта Хардена — шлюп. У шлюпа одна мачта. И один стаксель. Дайте мне карандаш и бумагу.

Пилот пошел было прочь, но затем вытащил лист бумаги из нагрудного кармана своего летного костюма. Огилви выхватил листок из его руки и нарисовал на нем своей золотой ручкой треугольный силуэт.

— Вот шлюп: одна мачта, один грот, один стаксель! И когда вы увидите его, то должны просить разрешения покинуть корабль. Мне на борту не нужен идиот, который отправляется в полет всякий раз, когда ему в голову взбредет поразвлечься.

* * *

По-прежнему кипя от ярости, Огилви вернулся в постель, но заснуть не мог.

Защищать «Левиафан» с помощью вертолета — глупо. Команда скоро обо всем догадается, и люди будут беспокоиться при каждом взлете проклятой машины. С них хватит и того стюарда, искалеченного лопнувшим тросом. Пока вертолет не будет привязан к палубе, а пилот не заперт в своей каюте, спокойствия не жди. Огилви улыбнулся. Когда они доберутся до Южной Атлантики, этому парню будет приготовлен сюрприз.

Только дурак может думать, что Харден представляет собой угрозу. Как ему пришло в голову, что он может потопить «Левиафан»? Вероятно, он думает, что пустой танкер — это наполненная газом бомба, ожидающая, когда к ней поднесут спичку. Но на самом деле каждый резервуар танкера химически совершенно инертен: кислород вытеснен из него выхлопом двигателей. Так что можно уронить в него горящий дом, и ничего не произойдет.

Одна ракета на корабль длиной в треть мили! Этот человек либо сошел с ума, либо просто дурак. Правда, ракета все-таки повредит судно, поэтому Огилви придумал простой способ защиты. Настолько простой, что даже нет смысла рассказывать о нем Джеймсу Брюсу и компании.

Огилви надел ночную рубашку и шлепанцы и, вызвав звонком стюарда, велел принести чай. Он выпил горячий напиток в своем кабинете около спальни. Здесь на стене висела огромная карта, на которой был отмечен маршрут танкеров вокруг Африки — одиннадцать тысяч миль из Европы в Аравию.

Через воды Атлантического и Индийского океанов, Аравийское море, Оманский и Персидский заливы проходил путь «Левиафана».

Огилви хранил все факты и цифры в голове. Сейчас он нацарапал их на пластиковой пленке, которая покрывала карту. Зачем Харден покинул Англию на три недели раньше танкера, если, читая морские журналы, мог узнать дату отплытия «Левиафана» с точностью до дня?

Секрет Хардена лежал в ответе на этот вопрос.

Огилви постарался раздобыть сведения о яхте Хардена.

Для него это было гораздо важнее, чем мотивы, движущие Харденом, и радиус действия его оружия. У Хардена было быстрое судно; он, судя по всему, был опытным мореходом и взял с собой женщину, чтобы посменно стоять на вахте. Поэтому не будет большой натяжкой считать, что его яхта проходит в день сто пятьдесят миль. Три тысячи миль за три недели, четыре тысячи — за четыре плюс еще одна неделя, в течение которой «Левиафан» достигнет района атаки.

Маршруты танкеров хорошо известны. Все знают, что около выступа Западной Африки они проходят близко от берега, чтобы уменьшить расходы на топливо. Огилви нарисовал овал вокруг маршрута танкеров между точками, удаленными от Англии соответственно на три и четыре тысячи миль. Внутри жирной черной линии оказались Дакар, столица Сенегала, Фритаун, столица Сьерра-Леоне, и Монровия, столица Либерии.

Харден попытается атаковать внутри этого овала, и дату отбытия он выбрал с таким расчетом, чтобы вовремя оказаться на месте. Весь этот район легко держать под наблюдением, а на крайний случай есть путь к спасению — до Южной Америки всего тысяча восемьсот миль.

Огилви взял циркуль и удовлетворенно усмехнулся. Этот человек плывет на яхте, и его можно пожалеть. Яхта развивает скорость максимум девять узлов. Максимум! А большую часть времени — всего шесть или семь. Не нужен никакой вертолет.

Глава 13

Ажарату проснулась среди ночи. Яхту качало. Фосфоресцирующий циферблат часов Хардена показывал четыре часа. Ей было холодно. Она потянулась к Питеру — и все вспомнила. Она чувствовала его вкус во рту и ощущала его запах на своих руках. Но Питера рядом не было. Над головой раздавалось хлопанье паруса, похожее на пистолетные выстрелы. На нее нахлынули воспоминания, и она почувствовала смущение.

Парус прекратил хлопать, яхта рванулась вперед, перестав качаться, и Ажарату поняла, что Харден занимается снастями. Дрожа от холода и от предвкушения, она забралась в спальный мешок и стала ждать, когда он отрегулирует рулевое устройство и вернется к ней. На рассвете она проснулась снова и сжалась в комок, зажав руки между ног. Хардена по-прежнему рядом не было. Яхта, накренившись, рассекала волны, и за иллюминатором проносились брызги.

Восход озарил кабину желтовато-серым светом. Ажарату разыскала свой купальник, надела его и закуталась в одну из рабочих рубашек Хардена. Затем пригладила волосы и поднялась в кокпит.

Харден стоял, вцепившись обеими руками в штурвал, и мускулы его ног напрягались, когда яхта начинала крениться. Стараясь сохранить равновесие, Ажарату осторожно подошла к Хардену и застенчиво поцеловала его. Он протянул мимо нее руку и выбрал один из шкотов.

— Ты выглядишь, как старик, — произнесла Ажарату. — У тебя седые волосы.

Лицо Хардена было покрыто коркой соли. Ажарату не дождалась ответа. Волны лизали подветренный борт «Лебедя». Позади судна бурлил кильватер, и яхта почти перепрыгивала через водяные ямы.

— Что это? — спросила она.

Между гротом и большим генуэзским парусом был привязан новый парус.

— Стаксель, — ответил Харден. — Я поднял его ночью.

— Зачем?

— Для скорости. Но он не слишком помогает, потому что отнимает ветер у генуэзского стакселя. Вот в чем беда со шлюпами. На кече имеется семнадцать мест, куда можно привязать парус, но с одной мачтой этого не получится.

Ажарату неуверенно кивнула. Она никогда не видела, чтобы «Лебедь» мчался с такой скоростью. Широкая яхта превратилась в накренившийся, стремительный клин, разрезавший воду, как нож.

— Хочешь кофе?

— Да, пожалуйста.

Она вернулась в камбуз. Привязав кофейник к газовой плите эластичной веревкой и облокотившись о плиту, она отмерила порцию кофе. Его запасы кончались. Когда они окажутся в Монровии, она поможет Хардену запасти провизию для перехода в Южную Америку.

Слезы капнули на плиту, с шипением испарившись. Ее расстроила не мысль о расставании. Она не стала бы плакать прежде, чем он покинет ее. Но почему он ничего не сказал о прошедшей ночи? Ей казалось, что он остался доволен, и она знала, что не ошибалась.

Ажарату налила готовый кофе в чашку и поднялась по трапу. «Лебедь», наклонившись, летел вперед. Она взглянула на воду, проносящуюся мимо, и поняла, что нечего больше обманывать себя. Харден спешил в Монровию, чтобы побыстрее высадить ее и остаться в одиночестве.

Харден взял чашку с кофе, в знак благодарности кивнув.

— Хочешь, сменю тебя? — спросила Ажарату.

— Спасибо. — Харден передвинулся вбок, чтобы она могла встать на его место, постучал по компасу и сказал: — Держи курс ровно сто восемьдесят.

Яхта шла в крутой бейдевинд, и Ажарату потребовалось несколько минут, чтобы начать чувствовать судно. Оно все время пыталось повернуться по ветру, и приходилось со всей силой держать штурвал.

Харден дважды поправлял ее — причем во второй раз довольно резко, — прежде чем отошел и стал пить кофе. Скоро он отставил чашку в шарнирный держатель и выбрал стаксель-шкот. Хотя он больше не держал в руках штурвал, его глаза по-прежнему беспокойно оглядывали паруса. Ажарату, расставив ноги на наклонившейся палубе, постепенно привыкла к штурвалу. Он дергался, как живое существо, но, чтобы управлять им, нужна была не столько сила, сколько внимание.

Харден внезапно встал и быстро взглянул на компас. Ажарату испугалась, что ее прогонят, но он сказал:

— Поверни еще чуть-чуть. Я спущу стаксель. Он ни черта не тянет.

Ажарату повернула штурвал. Харден еще сильнее выбрал шкот, бросился на бак, спустил парус и запихнул его вниз через форлюк.

— Снова сто восемьдесят, — закричал он.

Взгляд Хардена постоянно перебегал с парусов на воду, на индикаторы ветра, на небо и снова на паруса.

— Ветер меняется на северный.

— Мы прямо летим, — произнесла Ажарату.

— К тому же он стихает, черт возьми.

— По-моему, ты устал.

— Я в полном порядке. — Взгляд Хардена обратился к гроту. — Следи за парусом. Ты сошла с курса.

— Извини.

Она вернула яхту на заданный курс. Что он делает? К чему такая гонка? Что плохого в том, чтобы еще несколько дней провести вместе? Ажарату потрогала рукой шею, вспомнив предыдущую ночь. У нее пропал крестик.

Она засмеялась:

— Хочешь, скажу кое-что забавное?

— Следи за ветром!

— Извини. — Она выправила курс и продолжала: — Помнишь, ты говорил, что я религиозна? Так вот, я разорвала цепочку крестика.

Их глаза встретились, и на мгновение его лицо смягчилось.

— Спасибо тебе за эту ночь.

Ее сердце заколотилось.

— А ты... я думала, что ты жалеешь...

Харден подошел к ней и потерся своими губами о ее губы, отчего она задрожала.

— Я жалею только о том, что это произошло не в другое время и не в другом месте.

— В какое другое время? — пробормотала она.

— В любое другое время. — Харден отвел глаза.

— Ты не видел мой крестик? — спросила Ажарату.

— Нет. Наверно, он на койке, — ответил он и снова стал следить за парусами.

Ветер продолжал слабеть, одновременно меняя направление, и скорость яхты все падала и падала. Когда ветер стал дуть почти точно в корму, Харден сказал:

— Попробую поставить спинакер.

Ажарату взялась за штурвал и стала выполнять приказы, которые Харден выкрикивал с носа яхты. Спустив генуэзский стаксель, Харден быстро поднял спинакер — большой светлый парус.

Он надулся, как воздушный шар, и яхта поднялась из воды, как гондола. Харден бросил торжествующий взгляд на забурливший кильватер.

Ажарату передалось его возбуждение. Яхта летела по воде бесшумно, только шипела носовая волна да бурлил пенный след за кормой. Пока в прозрачном небе тропиков поднималось белое солнце, яхта мчалась все быстрее и быстрее. С наступлением дня воздух прогрелся и море успокоилось, но «Лебедь» по-прежнему летел.

Размеры паруса заставляли Хардена соблюдать осторожность, и он внимательно оглядывал вздымающуюся нейлоновую поверхность, оценивая силу ветра и приспосабливаясь к нему.

Ажарату была захвачена полетом «Лебедя» и начала ощущать мистическое родство с парусами и такелажем, едва ли не заранее предчувствуя, когда нужно повернуть штурвал, а когда довериться яхте.

Они плыли много часов, почти не разговаривая, поглощенные своим делом и зачарованные скоростью яхты. Наконец, когда заходящее солнце потускнело, Ажарату почувствовала усталость.

— Держи сто восемьдесят! — прорычал Харден.

— Мне нужно поесть, — ответила она. — Да и тебе тоже.

Харден промолчал.

— Мы можем ненадолго сбавить ход? Давай я приготовлю что-нибудь поесть.

— Ладно, я один справлюсь, — ответил Харден. — Но будь готова немедленно вернуться, если ветер начнет крепчать. Похоже, что он собирается это сделать.

Ажарату спустилась вниз. Ей снова показалось, что он жалеет о проведенной с ней ночи и хочет, чтобы она ушла, покинула его яхту и его жизнь. Судно неприятно качалось, и ей снова пришлось привязать чайник к плите, чтобы согреть воду для супа. Она счистила плесень с хлеба, достала немного сыра и порезала последнее яблоко. Свежая пища почти кончилась, остались только бесконечные ряды жестянок.

Внезапно она поняла, что провела в море слишком много времени. Ей захотелось увидеть сушу, почувствовать запах земли. Она подумала о свежей зелени из госпитального сада. Хрустящий салат и ледяной редис. Дело в качке, решила она. Постоянное переваливание с бока на бок наводило уныние.

В ожидании, когда закипит вода, Ажарату застелила койку Хардена и поискала крестик. В спальном мешке его не оказалось и на диване под койкой тоже. Ажарату встала коленями на диван и, ухватившись за край койки, положила щеку на подушку, стараясь не расплакаться.

Крестик блестел на полу каюты. Ажарату залезла под стол, но, поднимая крестик, обнаружила, что цепочка застряла в щели между половицами.

* * *

Настало время спустить спинакер.

Ветер быстро крепчал. Харден позвал Ажарату, но она не ответила. Вероятно, не услышала. Сильный порыв ветра ударил в парус, и «Лебедь» неуклюже рванулся вперед. Харден решил не ждать ее.

Он включил автоматическое рулевое устройство, потравил ванты спинакера и направился на нос яхты, обвязав вокруг пояса страховочный ремень, прикрепив его к лееру.

Вдруг ветер наполнил парус, и Харден снова закричал, призывая Ажарату на помощь, но ветер уносил его слова прочь.

Харден опасался спускать надувшийся парус. Он окажется под яхтой, если упадет вперед. Лучше привести к ветру. Быстрее! Харден бросился в кокпит, вытравил ванты спинакера и начал выбирать шкот с подветренной стороны. Слишком поздно. Могучий порыв ветра сорвал с волны шапку пены и ударил в паруса.

Парус оторвался с громоподобным треском.

Харден смотрел на нейлоновый парус, хлопающий, как простыня на бельевой веревке.

— Сукин сын!

Он кинулся вперед, ухватился за спинакер-гик — передний парус — и закрепил его. Затем осторожно спустил оторванный парус, стараясь, чтобы надутая воздухом ткань не упала в воду, и снова направил яхту курсом сто восемьдесят. Включив автоматическое управление, он в ярости направился вниз, чтобы выяснить, куда, черт возьми, запропастилась Ажарату.

В камбузе оглушительно свистел чайник, пар из носика оседал каплями воды на тиковых дверцах буфета. Ажарату стояла на коленях на полу каюты. Ему показалось, что она молится. Но потом он увидел, что половицы сняты и сложены в кучу. Ажарату смотрела в дыру под обеденным столом. Наконец она повернула к нему голову. Ее глаза были недоверчиво раскрыты.

— Что ты делаешь? — спросил Харден. Он выключил газ, и чайник замолчал.

— Я искала свой крестик, — ответила она придушенным голосом. — Цепочка застряла в щели.

Харден подошел к дыре и заглянул в нее. Ажарату отломала от деревянного ящика крышку. Харден решил, что на ее месте поступил бы так же, если бы увидел надпись «Армия США». Внутри лежал смертоносный цилиндр ракеты. В назначении этого предмета ошибиться было невозможно.

— Ты сошел с ума? — выдохнула она, по-прежнему склонившись над дырой.

Харден смотрел на Ажарату, уперев руки в бока. Что это — расплата за то, что он предал Кэролайн?

— Это безумие!

— Нет, — ответил Харден. — Это не безумие.

— Тогда что? — спросила она громко, поднимаясь и оглядывая его лицо беспокойными глазами. — Самоубийство?

— Это моя жизнь, — сказал Харден, — а не твоя. И это не самоубийство. А теперь — живо на палубу!

Ажарату крепко уперлась в пол ногами и встретила его взгляд.

— Ты можешь с чистой совестью сказать, что тебя не волнует судьба людей на том корабле?

— У них будет время спастись.

— Ты уверен? — спросила она ядовито. — Или просто так думаешь?

— Ажарату, мне незачем убеждать тебя. Возьми штурвал. Мы плывем вблизи судоходной линии.

Он опустился на пол кабины и начал ставить половицы на место.

Ажарату стояла над ним не двигаясь.

— Если хотя бы один человек не успеет спастись, ты станешь убийцей.

— Спасутся.

— Питер, ты не понимаешь, что ты делаешь.

Он холодно взглянул на нее:

— Штурвал!

Ажарату медленно поднялась по трапу. Харден закрыл ящик, затем поднялся на бак, чтобы распутать шкоты снятого паруса. То, что случилось со спинакером, не имело значения. У него был еще один, а, кроме того, в одиночном плавании он не сможет справиться с таким большим парусом. Нос «Лебедя» зарылся в воду, и Харден потерял равновесие. Ему пришлось бросить трос и крепко вцепиться в леер.

— Надень страховочный пояс! — прокричала Ажарату из кокпита.

Харден побежал к кокпиту, где оставил пояс.

«Даже в спокойном море, — вдалбливал он ей, — всегда надевай страховочный пояс, если работаешь рядом с бортом».

— Извини, — сказал он, застегивая пояс на себе. — Я забыл.

Он взглянул на нее. Ажарату напряженно сидела около штурвала. Его слова прозвучали глупо. Она называла его убийцей, а он извинялся за то, что не надел страховочный пояс. Ажарату встретила его взгляд горящими глазами.

— Чего ты хочешь?

— Ничего. Забавно: ты ненавидишь меня, но хочешь, чтобы я соблюдал осторожность.

— Ты думаешь, что я смогу одна плыть на этой чертовой яхте? — спросила Ажарату и вдруг разрыдалась. — Питер, ненависть здесь ни при чем. Послушай меня, пожалуйста.

Харден сел около нее. Эта истерика удивила его. В госпитале она всегда была спокойной, да, можно сказать, неприступной, а на борту яхты — неизменно жизнерадостной. Но сейчас расплакалась, как ребенок. Ее тело содрогалось от рыданий, и Харден обнял ее.

Ажарату прижала лицо к его груди.

— Мы столько всего вместе пережили... Я не верю, что ты способен на такое.

Харден сжал руками ее плечи, отстранил от себя и заставил взглянуть ему в глаза.

— А теперь ты послушай меня. Этот корабль погубил все, что я любил.

— Полюби что-нибудь еще, — ответила она. — Забудь мертвых, люби живых.

— Сначала я должен покончить с прошлым.

— Оставь прошлое в покое. Оно уже ушло.

— Еще нет.

— Ни один человек не может сказать, что ушло, а что нет.

— Черта с два не могу!

— Месть — это право Господа, а не твое.

— Я ждал, когда Он отомстит. Ты еще скажи, что «Левиафан» выполнял волю Бога, потопив мою яхту.

— Может быть это действительно была воля Бога.

— Лучше считай это деянием человека.

Лицо Ажарату окаменело, она перестала плакать.

Харден нервно встал. Яхта внезапно стала очень маленькой. Он шагнул вперед, но потом повернулся и снова схватил ее за плечи.

— Я скажу тебе еще кое-что, и понимай это как хочешь. Я думал, что схожу с ума. Меня терзали кошмары. Я погибал. До этого момента я знал наверняка, что должен потопить это чудовище.

— И у тебя не было сомнений?

Харден притянул ее к себе.

— Я боялся заниматься с тобой любовью. Я думал что ты расслабишь мою волю.

— И что?

— Наоборот, ты сделала меня гораздо сильнее.

— Каким образом?

— Ты напомнила мне, каким я был счастливым.

Ажарату вглядывалась в его лицо.

— А если бы я оказалась на «Левиафане», то ты все равно...

— Никакой разницы не было бы.

— Почему?

— Ты бы спаслась вместе с остальными.

— Почему ты в этом уверен? — спросила Ажарату, глядя ему в глаза.

— Ты не представляешь себе, насколько «Левиафан» велик. Он не потонет, как камень, и мгновенно не испарится. Он будет умирать долго.

— Питер, ты по-прежнему не в своем уме. Если он такой большой, то как ты его утопишь?

— Я знаю его изъян.

— Тебя убьют.

— Это не входит в мои планы, — сказал Харден, чуть улыбнувшись.

Ажарату высвободилась из его объятий.

— А что, если я попробую остановить тебя? — спросила она. — Что ты сделаешь, чтобы защитить свое право мести?

Харден посмотрел на нее и промолчал.

— Ты убьешь меня? — настаивала Ажарату.

Он холодно улыбнулся.

— Я уже об этом думал. В порту Монровии я высажу тебя в шлюпку и быстро уплыву.

— А если я сообщу властям о твоих намерениях?

— Тебя уже кто-то опередил. За мной охотятся на боевом вертолете.

— Откуда ты это знаешь?

— Знаю.

— Тогда в любом случае все кончено. Ты не сможешь выполнить задуманное.

— Может быть.

— Что ты собираешься делать?

Харден слегка улыбнулся.

— Итак, ты хочешь выдать меня?

Ажарату яростно покачала головой.

— Я ничего не говорила.

— Я не могу рисковать.

— Что, если я дам тебе слово?

— Я буду подозревать, что ты успокаиваешь буйно помешанного.

Ажарату протиснулась мимо него и исчезла внизу. Харден поднял генуэзский парус, чтобы «Лебедь» снова набрал скорость. Пассат, который редко встречается так далеко на юге, постепенно крепчал, и время от времени спидометр показывал невероятную скорость — десять узлов. Яхта летела вперед, рассекая волны.

Наконец Ажарату вернулась в кокпит и целый час молчала. Ее лицо было замкнуто и лишено выражения. Харден следил за колебаниями стрелок спидометра. Ему показалось, что прибор поврежден. Нужно будет проверить скорость яхты по расстоянию, пройденному от полудня до полудня.

— Смотри, — внезапно сказал он, показывая на нос.

Ажарату не сразу последовала его призыву, но, когда она увидела радугу, танцующую в брызгах воды перед носом яхты, с ее губ сорвался возглас невольного восхищения.

— Какое чудо!

Цвета радуги были такими же четкими и чистыми, как свет в хрустальной призме. Радуга мерцала, как огонь бакена, появляясь, исчезая, снова появляясь, разбрасывая вспышки желтого, зеленого и синего цветов.

— Смотри! — выдохнула Ажарату.

Радуга окрасилась в красный цвет — такой же густой и яркий, как красная кардинальская шапка.

— Она похожа на кровь.

Харден мрачно глядел на радугу. Да, кровь. Как будто волны кровоточили, когда «Лебедь» рассекал их.

— У тебя есть план? — спросила она внезапно.

— А тебя это волнует?

— Я не хочу, чтобы ты погиб.

— Я тоже не хочу.

— Я не допущу этого, — сказала она энергично. — Я остановлю тебя.

— Не сможешь. Я же говорил тебе, что они уже знают.

— Нет, смогу.

Харден поглядел на Ажарату. Ее рот был упрямо сжат.

— Каким образом?

— Я заставлю своего отца использовать свое влияние в Либерии, Береге Слоновой Кости, Сенегале и Гане. Тебя поймают и арестуют.

— А тебе не приходило в голову, — спросил Харден, — что я могу сковать тебе ноги и выбросить за борт?

— Как рабыню?

— Перестань говорить глупости.

— Я чувствую себя твоей рабыней, — произнесла она тихо. — Но я знаю, что ты ничего мне не сделаешь.

Харден холодно посмотрел на нее. Если она так думает, он не сможет защититься.

— Ты думаешь, что мы возлюбленные, потому что занимались любовью при свете звезд?

Ажарату ударила его первым предметом, попавшимся под руку. Им оказался бинокль. Харден отшатнулся, закрыв лицо руками. Он был слишком потрясен, чтобы отвечать на удар. С диким выражением в глазах Ажарату подняла тяжелый бинокль, чтобы ударить его снова. Харден поднял руки, чтобы отразить удар. По его щеке текла кровь. Увидев ее, Ажарату заколебалась, потом опустила руку, и ее губы задрожали.

— О Боже, что я с тобой сделала!

Харден машинально взялся за штурвал, чтобы поправить курс яхты. Потрясенный свирепостью Ажарату, он глядел на кровь, которая попала с его ладони на штурвал.

— Господи! — вымолвил он.

— Я ранила тебя.

— Все в порядке.

Она опустила бинокль.

— Извини. Я никогда в своей жизни не делала ничего подобного, никогда не чувствовала такой злобы.

— Я не хотел этого говорить, — сказал Харден, осторожно прикасаясь к щеке. — Мне жаль, что так вышло.

Отстранив его пальцы, она осмотрела порез.

— Я хочу плыть с тобой, — спокойно сказала она.

Харден посмотрел на нее. Гнев ее прошел, она снова выглядела очень юной и уязвимой. Он переспросил:

— Что?

— Я плыву с тобой.

— Ни в коем случае.

— Я буду тебя сменять. Я сохраню в тебе силы. Ведь ты поэтому позволял мне до сих пор плыть с тобой?

— Забудь об этом.

— Ты должен взять меня.

— Нет, не должен.

— Да, должен. Я знаю, что ты не убьешь меня. Но ты знаешь, что я заставлю отца поймать тебя. Так что тебе придется меня взять.

Харден смотрел на воду. Ажарату спустилась вниз и вернулась с маленькой аптечкой. Пока она прочищала и заклеивала рану у него под глазом, он сказал:

— Ажарату, пожалуйста, высадись в Монровии без скандала.

— Все, что угодно, только не это.

— Поезжай домой и лечи людей. Поступи в университет. Делай все, что планировала.

— Меня все это не волнует.

— Тогда найди что-нибудь, что тебя волнует.

— Я уже нашла.

Их взгляды встретились, и у Хардена появилось ужасное чувство, что она смущена меньше, чем он.

— У тебя нет никаких сомнений? — спросил он.

— Ни единого.

— Ты действительно донесешь на меня, если я высажу тебя в Монровии?

— Да.

Харден расстроенно покачал головой.

— О Боже... Слушай, подумай об этом хорошенько. Нам придется очень тяжело. Через неделю ты возненавидишь меня, а еще через неделю — себя, яхту и океан. Но будет уже поздно. Завтра мы проплывем мимо Монровии. К тому времени ты должна решить.

— Я уже решила, — ответила Ажарату. — Куда мы плывем?

— Навстречу зиме.

Глава 14

На пятое утро после выхода из Саутгемптона «Левиафан» подошел к Канарским островам.

Капитан Огилви вызвал второго офицера к себе в кабинет и без всяких объяснений приказал вычислить новый курс танкера.

Второй офицер удивленно поднял брови и посмотрел на адмиралтейскую карту на стене позади письменного стола капитана. Рядом с ней были развешены фотографии жены Огилви, которую капитан больше любил по ее письмам, чем во плоти, и его дочерей, которых он знал главным образом по поздравительным открыткам и извещениям о свадьбах и рождении внуков.

Огилви сидел за столом лицом к двери. Карта висела около большого окна, из которого открывался широкий вид на зеленую палубу и искрящееся море перед носом танкера. Кабинет был обставлен в современном стиле: дорогие кожаные кресла, темно-синий ковер, золотистые драпировки. Если бы не постоянная вибрация, из-за которой золотая ручка капитана сползала к краю полированной столешницы, могло показаться, что седовласый руководитель и его молодой подчиненный обсуждают деловые проблемы в городском небоскребе.

Второй офицер отвечал за навигацию. Принимая в расчет состояние моря и сообщения о погоде, он должен был вычислить самый экономичный путь для «Левиафана». Стоимость плавания между Европой и Аравией составляла более миллиона фунтов стерлингов, и каждая сэкономленная миля и час пути означали огромную выгоду. И наоборот, каждая потерянная миля и час вызывали резкие упреки со стороны компании и напоминание, что расходы на сотню лишних миль равняются годовому жалованью второго офицера.

Должен ли он оспорить приказ капитана или когда-нибудь в будущем понести ответственность за то, что не напомнил ему о лишних расходах? Никогда не знаешь, как вести себя с капитаном Огилви. Иногда Старик начинает скучать от долгого плавания и намеренно выставляет тебя на посмешище.

Огилви поторопил его голосом, звенящим от раздражения:

— Второй, вы хотите что-то сказать?

— Сэр, нам придется пройти семьсот лишних миль.

— Двадцать тысяч фунтов, — согласился Огилви.

Второй офицер с сомнением кивнул, набрался храбрости и выпалил:

— Может быть, и все тридцать тысяч, сэр.

— Благодарю вас, второй, — сказал Огилви, отпуская его.

Второй офицер почти непроизвольно пожал плечами. Он высказал возражение без всяких последствий для себя. Но когда он выходил в дверь, Огилви окликнул его:

— Возможно, вам удастся найти способ уменьшить расходы!

Черт побери! Второй офицер поспешил в штурманскую рубку. В конце концов старик загнал его в ловушку. Он, вероятно, уже рассчитал новый курс и знал до пенни, сколько это будет стоить. Если он не сумеет повторить вычисления капитана, Огилви его затравит. Он боялся идти обедать, не решив задачу.

Офицер работал до полудня, ненадолго прервавшись, чтобы проглотить тарелку кэрри, которую принес в штурманскую рубку стюард-пакистанец. Затем он сменил на вахте третьего офицера, определил секстантом положение «Левиафана», проверил устройство спутниковой навигации и провел четыре часа вахты в размышлениях о том, как уменьшить стоимость плавания, огибая острова Зеленого Мыса с подветренной стороны.

Он ввел несколько возможных вариантов в корабельный компьютер, который имел доступ к сведениям о машинах, балласте и грузе «Левиафана», а также ветре, течениях, погоде и высоте волн океана, которые могли бы повлиять на условия плавания. На картах погоды отчетливо просматривался глубокий циклон, формирующийся в проливе Дрейка, в бурных штормовых водах между Антарктидой и мысом Горн на южной оконечности Америки. Этот циклон затронет их на новом курсе, если его не остановит антициклон в Южной Атлантике.

К концу своей вахты офицер разработал план и, обдумывая его, отправился обедать. Он искупался в корабельном бассейне и задремал перед ночной вахтой.

* * *

Когда «Левиафан» находился в открытом море, в офицерской кают-компании обедали в две смены. Младшие офицеры, а также третий офицер, чья вахта начиналась в восемь часов, обедали в семь. В это время старшие офицеры собирались в кабинете Огилви на коктейль.

Они переодевались к обеду, потому что сердцем Огилви все еще принадлежал «Пи энд Оу», а одной из традиций этой старой английской судоходной компании был «аравийский костюм» — офицерская одежда для тропического климата. Офицеры надевали открытые белые рубашки с короткими рукавами — несмотря на то, что работал кондиционер и в кабинете было прохладно — и знаками отличия на плечах, черные индийские кушаки и парадные брюки. «На борту корабля, — как когда-то объяснял Огилви второму офицеру, — необходимо соблюдать церемониал».

Он словно разделял унылые дни на переносимые промежутки времени, каждый из которых имел свою особую функцию.

Второй офицер в четверть седьмого очнулся от дремоты, принял душ, побрился и неторопливо оделся. Приготовления затянулись, и ему пришлось поспешить, чтобы не опоздать к Огилви.

Во время коктейля второй офицер выпил треть своего бокала, рассматривая гравюры и старинные карты в кабинете капитана, устроившись в кресле, поболтал с офицером, которого сегодня еще не видел, побеседовал еще с двумя-тремя офицерами, затем допил второй бокал как раз перед тем, как зазвонил обеденный колокол.

Следуя за капитаном, офицеры медленно спустились парами по широкой лестнице в обеденный салон.

В десять минут восьмого они принялись за суп и шер-ри, но трапеза была прервана появлением старшего офицера, которого только что сменили на мостике. Стюарды засуетились вокруг него, поднося ему суп, наполняя его бокал, и только затем обед начался по-настоящему.

Огилви, с блестящими седыми волосами, сидел во главе стола, как хозяин большой усадьбы. Он вел разговор, вспоминая годы службы на канонерке в Персидском заливе и на конвоях в Северной Атлантике, пересыпая свои рассказы едкими замечаниями о людях, с которыми встречался на протяжении своей долгой карьеры. Затем он переменил тему и стал комментировать текущие события, о которых узнавал по радио, пока «Левиафан» огибал северо-африканское побережье.

— Египет просит созвать новую мирную конференцию; израильтянам надо вести себя осторожнее, — заявил Огилви. — Европейцам нельзя полагаться на слово араба. Африканские государства обвиняют Южно-Африканскую Республику в создании концентрационных лагерей. Но они же должны как-то защитить себя, — сказал Огилви и тут же предложил выход: — Белое правительство должно заявить неграм следующее: если им не нравится система апартеида, пусть убираются на родину. Но если они останутся, то должны принимать существующие порядки и не бунтовать".

Добыча нефти в Северном море растет. Это сбивало Огилви с толку. С одной стороны, он с облегчением видел, что торговый баланс страны в порядке. С другой стороны, если все эти нефтяные деньги подкачивают экономику, то как убедить британского рабочего, что он все равно должен увеличить производительность труда, упавшую до неприлично низкого уровня?

Его офицеры кивали в знак согласия, но сами почти все время молчали, если капитан не задавал им прямой вопрос. Стюарды в белоснежных смокингах бесшумно переставляли фарфоровую посуду с эмблемой «Левиафана» — черный кит, поднимающий золотую волну. Только отсутствие женщин и низкий потолок говорили о том, что старшие офицеры находятся на танкере, а не в обеденном зале первого класса на пассажирском лайнере.

Второй офицер старался не налегать на обильное угощение, зная, что у него под подбородком растет складка, похожая на розовую бороду. Под рыбу он выпил немного белого вина, но к красному вину, поданному к мясу, не притронулся. После кофе Огилви станет спрашивать о новом курсе, и он хотел иметь ясную голову. Он не притронулся к картофелю и второй порции мяса, которую пытался всучить ему стюард, но не удержался и нервно сжевал большой рулет. Оглядывая стол в поисках другого рулета, он в очередной раз мысленно репетировал свой доклад, когда внезапно Огилви обратился к нему:

— Второй, к какому решению вы пришли?

Стюарды уже убрали со стола посуду. Разговор за обедом, как правило, редко касался корабельных дел, и поэтому офицеры обменялись вопросительными взглядами и сели обратно на свои места, чтобы услышать ответ второго офицера. Тот вытер рот, отхлебнул воду из хрустального бокала и подробно описал вычисленный им новый курс «Левиафана».

— Хорошая работа, — искренне сказал Огилви. — Очень остроумно.

— Спасибо, сэр.

Капитан предложил незначительную поправку к маршруту, но второй офицер понимал, что Старик доволен. Теперь он с нетерпением ждал кофе и хорошего, крепкого бренди.

— Мы отклоняемся от курса? — спросил главный инженер. Он был новичком в этом плавании, временно заменяя постоянного главного инженера.

— Вот именно, — ответил Огилви с надменной улыбкой.

— Зачем? — храбро спросил новичок, и второй офицер решил, что сейчас последует взрыв.

Хотя главный инженер получал жалованье, равное капитанскому, и в иерархии компании занимал равное с ним положение, Огилви не терпел, когда за обеденным столом бросали вызов его главенству.

Старику нравились молодые офицеры, которые оказывали ему уважение в духе старых времен. Постоянные офицеры «Левиафана», довольные своим высоким положением, старались не раздражать Огилви. Второй офицер знал, что он слишком молод для своего поста и занимает его только благодаря Огилви, который заметил офицера, когда он был еще кадетом в «Пи энд Оу».

Новому главному инженеру было уже за сорок лет, и ему пришлось испытать немало унижений, прежде чем электронику стали считать существенной частью корабельного оборудования. Поэтому он ревниво оберегал свою независимость. Услышав его вопрос, Огилви перестал улыбаться.

— По той простой причине, — объяснил капитан, — что человек, замышляющий нападение на «Левиафан», совершит его около выступа западноафриканского побережья, где-нибудь между Канарскими островами и Берегом Слоновой Кости.

Офицеры медленно закивали. Для них было новостью, что капитан Огилви всерьез относится к угрозе, и они тоже прониклись его серьезностью.

Огилви усмехнулся:

— Наш приятель будет немного разочарован. Верно?

Второй офицер засмеялся вместе с ним, первый тоже слегка улыбнулся, но новичок так просто не сдавался.

— Откуда вы знаете, где он собирается напасть?

Огилви нахмурился. Ему явно не нравился этот человек. Второй офицер, побаиваясь капитана и стараясь ни в чем не перечить ему, с готовностью разделил его неприязнь к самоуверенности главного инженера и его неопрятной внешности: волосы взлохмачены, обеденный костюм висит мешком. Главный инженер не делал секрета из того, что ему предлагали хорошую работу на фирме «Декка» и он в любой момент может покинуть службу на море.

Он заявлял, что скучает по жене, и признавался в поразившем его странном недуге. После многих лет, проведенных в море, он внезапно стал страдать от морской болезни. Врачи говорили, что это психосоматическое заболевание. Но несколько дней назад он громко заявил, что не подверженный качке «Левиафан» его вылечил. Инженер говорил, что не прочь остаться на танкере, если не уйдет на «Декку».

На вопрос главного инженера Огилви ответил с ледяной вежливостью:

— Принимая во внимание судоходные характеристики яхты, время, когда Харден покинул Англию, состояние погоды, приливы, течения и ветры у побережья, а также явное намерение Хардена выследить «Левиафан» радаром, я пришел к заключению, что он может напасть только у берегов Западной Африки.

— Почему, капитан?

— Ему не хватит скорости, чтобы догнать нас, — холодно сказал Огилви. — Следовательно, он будет поджидать нас где-то впереди, около судоходной линии, по которой мы должны пройти. Кроме того, эти воды находятся довольно близко к Южной Америке. Вполне логично, что именно туда он попытается бежать.

— Должен сказать, что я в этом сомневаюсь, — заявил главный инженер.

— В самом деле, мистер Умник? — спросил Огилви, багровея. — Раз вы такой мудрый, то, может быть, поведаете нам свое мнение?

— Не знаю, насколько я мудрый, — ответил главный инженер, нахмурив брови при словах «мистер Умник», — но я не думаю, что такой сумасшедший, как Харден, будет заботиться о путях спасения.

— Вы совершенно правы, мудрости в вас немного, — съязвил Огилви и обратился к другим офицерам: — Если бы этот доктор был обыкновенным сумасшедшим, он бы приплыл в Гавр и запустил свою ракету, когда «Левиафан» стоял на причале у нефтяного пирса.

Второй с готовностью кивнул, когда взгляд капитана остановился на нем.

Огилви повторил свою мысль:

— Тот факт, что он не напал в гавани, где у него не было шансов спастись, говорит о том, что он тщательно продумал путь бегства.

— А что, если у него имелась другая причина не атаковать в гавани? — спросил инженер.

— Например?

— Не знаю. Например, это не входило в его планы.

— Если вы что-нибудь придумаете, — сказал капитан, поднимаясь из-за стола, — то можете сообщить нам.

— Но вам придется возвращаться этим же путем назад. Сколько раз «Левиафану» придется избегать этих мест?

— Когда «Левиафан» в следующий раз проплывет здесь, — ответил Огилви, — Харден будет сидеть в тюрьме. Каждый порт от Лас-Пальмаса до Гвинейского залива предупрежден, но я полагаю, что его возьмут в Лагосе. Его туда привезет спутница-нигерийка. Понимаете, у африканцев сильно развито стадное чувство. Они стремятся домой, когда им что-то угрожает. Кофе, джентльмены?

* * *

— Ты убиваешь себя, — сказала Ажарату.

Харден сжал потрескавшиеся губы и посмотрел вокруг усталыми глазами. Тропическое море неподвижно лежало под солнцем, белый свет которого рассеивался во влажной духоте, заполняя все небо. Густая жаркая влага обволакивала яхту и стирала линию горизонта. Границы окружающего мира резко приблизились, и Хардену казалось, что он будет вечно плавать по бесконечному пруду.

— Давай я сменю тебя на несколько часов, — предложила Ажарату. — Пойди поспи.

Харден покачал головой. Пока «Лебедь» плыл на юг, еле заметные лучи морщинок вокруг его глаз углубились. Он ответил:

— Ветер меняется, и я хочу этим воспользоваться. Сама иди поспи. Сменишь меня потом.

Ажарату неохотно отправилась вниз. После ее ухода Харден проглотил пригоршню витаминов и большую дозу амфетамина — третью за три дня. К тому времени, когда ветер подул с северо-востока, наркотик уже завладел его сознанием. Прежде чем принять амфетамин, Харден постарался сосредоточиться на своей цели, иначе следующие двенадцать часов он проведет, глядя через густые облака на воображаемую звезду.

Когда ветер задул почти точно в корму, Харден поднял большой стаксель на спинакер-гике напротив генуэзского паруса. Затем вернулся к штурвалу. «Лебедь» помчался вперед, подгоняемый ветром. С такой оснасткой в полосе пассатов можно плыть много дней, даже не прикасаясь к рулю. Но Харден боролся за скорость, и поэтому ему приходилось присматривать за штурвалом и шкотами и держать верный курс.

Через пятнадцать минут ветер слегка ослаб, и Харден потравил стаксель-фалы, чтобы парус мог поймать более слабый ветер. Затем он вернулся к штурвалу и отрегулировал генуэзский парус. Через полчаса ему снова пришлось вернуться на бак и выбрать фалы, потому что ветер усилился. До заката яхта бежала вперед с постоянной скоростью, и он задремал, несмотря на наркотик, пока на носу не раздалось ужасное хлопанье.

Было уже темно, звезды закрыла дымка. Харден поспешил к мачте и обнаружил, что второй стаксель оторвался. Он снова вставил конец гика в кольцо в шкотовом углу паруса, вернулся в кокпит и выбрал шкот. Парус наполнился ветром, потом снова провис. Глаза Хардена привыкли к темноте, и он увидел, что волны, бьющие в левый борт, развернули яхту против ветра. Она вернул судно на курс, снова поправил наветренный стаксель и включил автоматическое управление, чтобы компенсировать действие волн.

Следующие полчаса прошли без происшествий. Затем ветер внезапно резко изменил направление, подув с востока. Он нагнал зыбь, идущую наперерез волнам, поднятым северо-восточным ветром, и яхту то и дело окатывали брызги. Отросшая за две недели борода Хардена вымокла от морской воды. Он закутался в штормовку и задремал у штурвала.

Неожиданно он проснулся. «Лебедь» едва тащился вперед. Харден взглянул на часы. Четыре ночи. Яхту окутывала непроглядная тьма, а ветер снова дул с северо-востока. Каждая частица его тела хотела спать, но он знал, что сперва нужно поставить второй стаксель. Проклиная свое решение купить вместо кеча или иола шлюп, он заставил себя поднять большой стаксель и убрать грот. И только свалившись без сил около штурвала и увидев, что указатель скорости показывает шесть с половиной узлов, Харден признал, что преимущества двухмачтовых яхт несколько преувеличены. «Лебедь» плыл быстрее, чем любой кеч, который ему когда-либо приходилось видеть.

Он снова проснулся перед рассветом. Тяжелые волны били в широкий борт шлюпа, стараясь сбить его с курса. Харден спустил второй стаксель, поднял гром и направил яхту новым курсом — на юго-восток, в открытый океан. Когда он проснулся в следующий раз, солнце грело ему затылок. Волны успокоились, и он снова повернул яхту на юг. Глядя усталыми глазами на пустынный океан, он решил, что ночь прошла удачно.

Небо обещало очередной жаркий тропический день, один из последних, которые им предстоит увидеть. Три дня назад они пересекли экватор, вчера — пятую параллель. В шестистах милях к западу находился остров Вознесения, в тысяче миль на восток — устье Конго. Впереди лежала Южная Атлантика, а за кормой находился «Левиафан», который направлялся к мысу Доброй Надежды, не обращая внимания на ветер, течения и погоду.

На палубу вышла Ажарату.

— Я надеялась, что ты меня разбудишь, — заявила она обиженным тоном, — и проспала всю ночь. — Она взяла лицо Хардена в свои руки, как будто собираясь поцеловать, но только поглядела на него и сказала: — Ты за эти дни выпил слишком много лекарств. Твои глаза блестят, как будто мраморные.

Харден сказал ей, какой держать курс, спустился вниз и завалился на койку, слишком усталый, чтобы смывать с лица соль.

В его сон ворвался крик Ажарату. Пошатываясь, Харден поднялся на палубу. Яхта развернулась против ветра. Порывы ветра гнали пятибалльные волны с пенящимися гребнями. Генуэзский стаксель запутался в канатах и бил кольцом из нержавеющей стали по мачте, угрожая прорвать грот. Ажарату медленно двигалась вперед по крыше рубки, пытаясь дотянуться до кольца.

— Нет! — закричал Харден, бросившись вперед, и схватил Ажарату за руку в то мгновение, когда она почти дотянулась до паруса. Затем оттащил ее прочь и стал ждать, пока «Лебедь» развернется еще сильнее против ветра, чтобы схватиться за тяжелое кольцо.

Налетевший порыв ветра ударил в парус, и полотнище едва не сбросило Хардена с крыши рубки. Вдвоем с Ажарату они закрепили полуоторвавшийся парус.

Харден показал Ажарату место, где стальное кольцо раскололось, и она поразилась, как мог сломаться такой толстый кусок металла. Харден возразил, что на борту яхты нет ни одной детали оснастки, которая не могла бы сломаться от чрезмерных нагрузок. Они подняли новый стаксель, и Харден потратил час, пришивая к поврежденному парусу новое кольцо, после чего отправился спать дальше.

В полдень жара выгнала его из каюты. Харден, пошатываясь, вышел на палубу, зачерпнул ведром теплую морскую воду и вылил ее себе на голову. Бросив одобряющий взгляд на Ажарату, которая умело управлялась с парусами, он по положению солнца определил местонахождение яхты.

— Где мы находимся? — спросила Ажарату.

— В двух тысячах двухстах трех милях к северо-западу от Кейптуана. Неплохо идем.

Ажарату хотела было что-то сказать, но остановилась. Наконец она произнесла:

— Я хотела сказать: «На все Божья воля», но решила, что это немного чересчур в наших обстоятельствах. Верно?

— Все зависит то того, на чьей Он стороне.

Харден растянулся в полоске тени от грота. Жаркое солнце припекало ему бока, но Ажарату управляла яхтой так умело, что полоска тени оставалась неподвижной. Ее взгляд то и дело перебегал с парусов на компас и на лицо Хардена.

— Говоря так, ты искушаешь судьбу.

Харден приподнялся, опершись на локоть.

— Мы проплыли более четырех тысяч миль без остановки — из них две тысячи за последние двенадцать дней — и пока что живы, а яхта цела. Мы уже давно искушаем судьбу.

— Лучше спи.

Грот слегка заполоскал. Харден забеспокоился, что парус мог растянуться от долгого употребления. Но прежде чем он открыл рот, Ажарату поправила парус.

— Спи, — улыбнулась она.

Харден заснул.

* * *

— В Монровию? — воскликнул пилот вертолета, вскинув голову на Огилви, как птица, заметившая приближающегося ястреба. — Какого черта мне делать в Монровии?

— Откровенно говоря, молодой человек, я буду очень рад, если вы продадите свой вертолет туземцам за пригоршню безделушек и сами останетесь там. «Левиафан» в вас не нуждается.

— Я даже не знаю, где это — Монровия, — запротестовал пилот.

— Второй офицер сообщит вам курс и частоту пеленга.

— Но капитан Брюс...

— Не он командует этим кораблем. Убирайтесь, сэр.

Огилви, стоя в крыле мостика, наблюдал, как боцман сопровождает пилота к его аппарату. Машина с жужжанием поднялась в воздух и растворилась в дымке над восточным горизонтом.

— Второй!

— Да, сэр!

— Когда он прибудет в Монровию?

— К 15.00.

Огилви посмотрел на часы. Осталось два часа. И еще час пилоту понадобится, чтобы сообщить в либерийский офис компании, что его выгнали с «Левиафана».

— Я буду у себя в каюте, когда позвонят из компании.

Второй офицер решил, что у него появился шанс войти в доверие к капитану, и сказал с заговорщицкой ухмылкой:

— Сэр, может быть, приказать боцману отключить коротковолновую связь?

— Чего ради?

Улыбка исчезла с лица офицера.

— Сэр, приборы... хм... их нужно проверить. Профилактика...

Огилви холодно посмотрел на юного офицера.

— Второй, когда вы станете командовать кораблем, то узнаете, почему капитан судна не отвечает ни перед кем, кроме Бога.

Второй офицер проглотил комок.

— Да, сэр.

На каменном лице Огилви внезапно появилась улыбка.

— Кроме того, второй, вы узнаете, что в подобных условиях вы едва ли станете бояться предстоящих объяснений.

* * *

Из компании позвонили, когда Огилви переодевался к обеду. Поскольку «Левиафан» на час отставал от гринвичского времени, Джеймс Брюс, должно быть, находился в своем доме в Суррее. Разговаривая с ним, Огилви смотрел из окна на спокойное тропическое море. Стюард застыл рядом с форменной рубашкой в руках, отвернув взгляд от бледного тела капитана.

— Слушаю вас, капитан Брюс.

— Седрик, из Монровии сообщают, что твой пилот сегодня прилетел туда.

— Спасибо, капитан Брюс. Я отмечу это в журнале.

— Седрик, может, перестанешь называть меня «капитан Брюс»?

В спокойном голосе Огилви появились жесткие нотки.

— Мне больше не нужен вертолет. Я проплыл мимо Хардена. Он остался у меня за кормой.

— Откуда ты это знаешь?

— Брюс, мы в море, и я знаю это.

— Седрик, у нас тут все взбесились. На этот раз ты зашел слишком далеко.

— Взять этот вертолет на борт было чертовски глупой идеей. Всякий раз, поднимаясь в воздух, он угрожал безопасности моего судна.

— "Левиафан" так же непоколебим, как аэродром, — раздраженно ответил Брюс.

— На вертолете не очень-то полетаешь при восьмибалльном шторме.

— Однако такой шторм не мешает вертолету, который доставляет тебе свежее мясо из Кейптауна.

— Так это двухмоторный «Сикорский». Он предназначен именно для таких условий, и пилотируют его парни, знающие свое дело. Никакого сравнения с этим комариком, который ты пытался мне навязать. Вертолет из Кейптауна один раз прилетает и улетает, а моя команда заслуживает почты и свежей пищи.

— Компания хочет, чтобы ты вернул вертолет.

Голос Огилви стал еще жестче.

— Если вертолет вернется на «Левиафан», я привяжу его к палубе и закую пилота в кандалы.

— Седрик...

— Ты мне веришь?

После недолгой паузы Брюс ответил:

— Да, Седрик, я тебе верю, но не знаю, понравится ли это директорам.

— Скажи своим директорам, что я нашел и устранил причину загрязнения топливных резервуаров, из-за которого «Левиафан» едва не сел на мель в Соленте. Скажи им, что мои рабочие починили вторую причальную лебедку. Скажи им, что я ликвидировал три десятка утечек пара в машинном отделении. А затем скажи им, что при плохой погоде вертолет бесполезен. И если эти сухопутные крысы поинтересуются, почему я говорю о плохой погоде, то можешь им напомнить, что «Левиафан» направляется к мысу Доброй Надежды, а в июле в тех краях зимний месяц.

* * *

Хардену снилось, что он катается на санях. Было холодно. Сани скользили по рыхлому снегу, полозья свистели, деревянная рама потрескивала. Над ним, зловеще крича, кружились птицы. Сани вспрыгнули на бугор и, накренившись, покатились вниз по крутому склону. Не успев остановиться, он врезался в черную стену у подножия склона и перевернулся. Стена перевернулась вместе с ним. Она была повсюду. Харден завопил от страха.

— Питер!

Это Ажарату. Он на борту яхты. Как ни странно, укрыт одеялом. Харден открыл глаза. Небо над головой исчезло. Ажарату, одетая в штормовку, сидела у штурвала, положив одну руку на колесо, а вторую на плечо Хардена. Харден пощупал волосы. Они намокли. Он сел, оглядываясь вокруг. Верхушка мачты «Лебедя» тонула в густом тумане.

— Господи! Почему ты не разбудила меня?

— Ты бы не смог ничего сделать.

— Сколько времени я спал? — Харден протер глаза.

— Четыре часа, — тихо ответила она, всматриваясь в туман. — Питер, все случилось очень быстро. Туман как будто упал на нас с небес. Или выпрыгнул из воды.

— Мы добрались до Южной Атлантики, — сказал Харден.

— Неожиданно похолодало. А затем — туман. — В голосе Ажарату слышался испуг.

— Он поднимется, — успокоил ее Харден и взглянул на компас.

Яхта плыла верным курсом. С юго-востока дул сырой бриз. Поверхность моря была спокойной, но иногда катившиеся с юго-запада волны резко встряхивали «Лебедь», словно какое-то морское существо хватало яхту за киль и дергало ее для пробы.

Вокруг них раздавались живые звуки, хотя они находились за сотни миль от ближайшего острова. Где-то в тумане послышался крик одинокой птицы, а рядом с яхтой фыркали какие-то морские млекопитающие. Харден посмотрел в сторону звука разглядел в густом тумане зловещую тушу кита.

— Так странно, — прошептала Ажарату.

Харден вздрогнул.

— Здесь зима? — спросила она.

— Пока нет, но скоро будет, — ответил Харден тихо, зачарованный жуткой тишиной и непроглядным туманом.

Он прошел на бак и поднял стаксель. Яхта прибавила в скорости четверть узла и направилась к невидимому горизонту.

* * *

Южная Атлантика была огромным и пустынным океаном. Яхта много дней плыла по бурным водам. На далеком горизонте — тонкой линии между голубым небом и темной водой — не появлялось ни струйки дыма, ни паруса. Здесь, в отличие от тропиков, воздух был свежим, ясным и прохладным, а небо — таким прозрачным, что казалось, если пристально вглядеться, то можно увидеть черные просторы космоса.

Море, как ни странно, было спокойным, но под гладкой поверхностью воды с юго-запада постоянно катились огромные валы. Харден мрачно глядел на них. Они напоминали ему о том, что ожидает его в тех краях, куда он держит курс.

Бывали штили, бывали ураганы, и эти ураганы — когда ветер часами дул со скоростью пятьдесят узлов — налетали все чаще и чаще. Поскольку ветры дули главным образом с юго-востока, Хардену приходилось все время идти в крутой бейдевинд и терять время. Но все же он предпочитал плыть в открытом море, а не идти галсами вдоль африканского побережья, где встречный ветер был бы не таким сильным.

Он направлял яхту к точке западнее Кейптауна, надеясь, что дальше к югу поймает попутный ветер.

Он опасался, что «Левиафан» догонит яхту у мыса Доброй Надежды, обогнет южную оконечность Африки и направится в Персидский залив со скоростью, которая в два раза превысит его скорость. Харден гнал яхту вперед. Исчерпав возможности судна до конца, он был на грани катастрофы. Самый тяжелый стаксель — парус, слишком жесткий для использования в обычных условиях — подвергался непомерным нагрузкам. Во время ураганов Харден шел под стакселем, хотя инстинкт давно требовал спустить парус. Когда «Лебедь» слишком сильно накренялся и начинал терять ветер, он зарифлял грот и давал большому стакселю нести яхту дальше, рискуя тем, что парус может оторваться.

* * *

Они провели в море уже пять недель, и Ажарату научилась управлять яхтой в любых условиях. Когда крайняя усталость загоняла Хардена на койку, он заменял генуэзский парус двумя небольшими стакселями. С ними Ажарату могла справиться без его помощи.

Однажды утром, хорошо отоспавшись, он поднялся на палубу. Дул ураганный ветер. По морю катились волны, окатывая палубу брызгами. Ажарату, с осунувшимся от усталости лицом, подозрительно глядела на маленький генуэзский парус, который Харден тащил вверх по трапу.

— Ветер крепчает, — сказала она.

— Иди поспи.

— Питер, дует слишком сильно.

— Ничего, справимся.

Харден прицепил страховочный линь — сейчас они постоянно пользовались ими — к лееру, протащил парус по крыше рубки и прикрепил его к штагу. Ажарату направила яхту в бейдевинд, чтобы ослабить давление ветра на стаксель. Харден спустил его и поднял генуэзский парус. «Лебедь» резко накренился, когда Ажарату вернулась на курс. Харден оттащил оба паруса в кокпит, а оттуда — вниз по трапу, потому что из-за накатывающих на нос волн открыть форлюк было невозможно.

Харден как раз вернулся в кокпит и закрыл главный люк, когда в генуэзский парус ударил сильный порыв ветра. Яхта легла на бок прежде, чем Харден успел прицепить страховочный линь.

Харден выпал из кокпита и перевалился через комингс — ограждение люка. Размахивая руками, он ухватился за грота-штаги, но тут же оказался по пояс в холодной воде. Он услышал резко оборвавшийся испуганный крик Ажарату и увидел ее голову в кипящей пене рядом с яхтой. Потом ее накрыла волна, и она пропала.

Харден кинулся к штурвалу, схватился за него и, развернувшись, стал искать шкоты, оказавшиеся под водой. Мачта лежала на поверхности моря; паруса были наполнены водой, но в любую секунду вес киля мог начать поднимать яхту. Когда это произойдет, придется освободить шкоты, чтобы ветер снова не перевернул яхту.

Шли секунды. Мачта начала подниматься. Харден нашел стаксель-шкот и рывком отцепил его от кипы. Паруса шумно поднялись из воды, и «Лебедь» рывком выпрямился, неистово раскачиваясь. Харден потянул за страховочный линь Ажарату.

Она появилась на поверхности, задыхаясь и отплевываясь. Харден втащил ее в кокпит. Ажарату схватилась за штурвал. Харден пристегнул страховочный линь и поспешил к мачте. Тяжелый генуэзский парус хлопал под жестокими порывами ветра. Харден поспешно спустил его, вытащил парус из воды и затащил в кокпит.

Ажарату, все еще задыхаясь и кашляя, смотрела на Хардена затуманившимися глазами.

— Прости, — произнес он, — выливая воду из складок паруса. — Ты была права.

Ажарату направила яхту по ветру, наполнив им грот, а затем вернула ее на прежний курс.

* * *

— Дни бежали один за другим. Харден регулярно измерял высоту солнца в зените, вычисляя свое положение, и линия, прочерченная на карте карандашом, тянулась все дальше и дальше к югу. Он продолжал держать курс на точку к западу от Кейптауна, но приходилось учитывать направление ветра и надеяться на то, что западные ветры погонят яхту на восток.

Иногда ветер стихал, и «Лебедь» попадал в воздушный мешок, горячий и неподвижный, как в тропиках. И пока паруса хлопали, лишившись ветра, и самый легкий из них опадал как мокрая тряпка, яхта уныло качалась на нескончаемых невидимых валах, которые двигались под поверхностью воды. Валы поднимались, опускались, поглощали друг друга, спеша из далеких антарктических штормовых морей к широким заливам и редким бухтам юго-западной Африки.

Однажды они увидели на горизонте дымок корабля. Харден немедленно убрал паруса и рефлектор радара, словно беглый преступник, опасающийся, что его местонахождение может быть раскрыто. Это был единственный увиденный ими корабль, потому что в поисках попутного ветра они удалились далеко на запад от судоходных линий. Но к облегчению примешивалось одиночество: казалось, что Ажарату этого не замечает, но Харден в конце концов сдался. Используя свои фальшивые позывные, он направил вызов Майлсу через международную радиорелейную станцию в Кейптауне. Израильтянин откликнулся на рассвете.

Харден спросил Майлса о том, где находится «Левиафан». Оказалось, в сотне миль к западу от его обычного маршрута, что было очень кстати; но на самом деле он просто хотел услышать голос Майлса как доказательство того, что они с Ажарату все еще существуют на свете и что из-за ошибок в навигации их не занесло в море мрака на краю земли.

Глава 15

Главный инженер проснулся в темноте, хватаясь за края матраса и не понимая, что изменилось в его мире. По его спине побежали мурашки, и он потянулся к выключателю.

— Боже! — выдохнул он вслух.

«Левиафан» качался.

Корабль наклонился на один бок, затем на другой — движение едва ощутимое, но ошеломляющее одним своим фактом. Главный инженер провел на борту танкера двенадцать дней, и корабль впервые перестал быть равниной, плоской и прямой, как горизонт.

Спутники погоды, как всегда, оказались правы. Шторм, зародившийся около мыса Горн, стремительно мчался через Южную Атлантику. Он был достаточно силен, чтобы поднять в океане такие волны вдали от своего центра.

Когда колокол подал сигнал к завтраку, «Левиафан» качался уже ощутимее, и длинные коридоры в жилой надстройке поднимались и опускались, как качели. На пути в обеденный салон главному инженеру пришлось подниматься по склону, который постепенно становился ровным, а затем превращался в спуск.

К тому времени, когда он заканчивал завтрак, его обоняние чрезвычайно обострилось; его мутило от крупинок сала в колбасе, а кофе отдавало кислятиной. Главный инженер слишком поздно распознал знакомые признаки морской болезни.

Он поспешил в крыло мостика, на свежий воздух. Там было холоднее, чем вчера. Очень-очень далеко на западе маячили, как скалы, большие неподвижные тучи с верхушками в форме наковальни. Воздух был ясным и очень холодным, вода — темно-синей, почти черной, и солнечные лучи падали косо, как зимой, не неся с собой тепла. Ровная поверхность моря дрожала, как желатин, — подводные валы один за другим мчались с юго-запада и все сильнее раскачивали высокий и пустой танкер.

Главный инженер лежал в постели, зная, что нужно подняться и выслушать доклады подчиненных. Воздух в помещении был сперт от запаха масла. Он закрыл глаза, глубоко вздохнул и поднялся, чтобы идти на вахту. Внезапно его желудок сотрясло спазмами, и он бросился в ванную.

Качка все усиливалась, и на следующий вечер, когда главный инженер почувствовал себя достаточно здоровым, чтобы пойти на обед, стюарды поливали скатерти водой, чтобы по ним не скользили тарелки.

Капитан Огилви осведомился о его здоровье. В голосе капитана звучало неподдельное сочувствие. Но главный инженер приписал это всеобщему облегчению от того, что сумасшедший доктор со своей яхтой остался за кормой и через четыре дня им предстояло миновать Кейптаун. Длинный переход в семнадцать дней завершится; еще через две недели они будут в Персидском заливе.

После обеда разговор зашел о погоде. Инженеры и младшие техники ушли, но главный инженер остался с Огилви и палубными офицерами, которые разговаривали о надвигающемся шторме. Он любил наблюдать, как люди используют информацию, которую им сообщают его электронные приборы.

Огилви послал кадета на мостик за последними картами погоды, и, когда карты принесли, офицеры расстелили их на кофейном столике в гостиной и собрались вокруг. Капитан обратил их внимание на изобары, которые показывали, что циклон продолжает углубляться, быстро перемещаясь на восток от места, где в последний раз зафиксировали его местонахождение, — в 1400 милях точно к западу от Кейптауна.

Огилви проследил путь циклона на каждой из карт своим толстым, сморщенным пальцем и сказал:

— Южноатлантический антициклон ничуть не уменьшил его скорости. Но теперь он по каким-то причинам остановился.

— Мощный антициклон у мыса Доброй Надежды, — заметил первый офицер. — Тысяча тридцать миллибар.

— Думаю, что циклон останется на месте, пока мы не минуем его, или, возможно, отойдет к северу, — добавил второй офицер.

Первый офицер взял спутниковую фотографию и стал рассматривать огромное атмосферное завихрение.

— Что, плохо? — спросил главный инженер.

— Плохо? — Огилви показал на карту волн. — Сообщают, что в эпицентре волны достигают десятиметровой высоты — тридцать футов — вдобавок к подводным валам. Если бы мы находились на другом корабле, я бы, конечно, согласился, что нужно уважать могущество океана. — Он кинул карту на стол. — Но мы плывем на «Левиафане». Шторм не причинит нам никаких хлопот, кроме лишних затрат на горючее. Второй, вам, наверно, придется подсчитать их.

— Да, сэр.

Музыкально позвякивая, пустые кофейные чашки скользили по полированному столу к его краю. Огилви улыбнулся, когда второй офицер протянул руку, чтобы остановить их.

— Качка, — сказал он. — Умник, вы наблюдаете редкое событие в жизни «Левиафана». Можете им наслаждаться.

Нос поднялся на градус-другой, затем опустился на столь же незначительную величину. У главного инженера возникло странное ощущение, что остальные офицеры рады напоминанию о том, что они находятся на борту судна, на которое, хотя и очень слабо, влияют движения водных масс. Он в очередной раз подумал, насколько же молоды все подчиненные Огилви.

Первый офицер позвонил на мостик и поговорил с третьим офицером, стоявшим на вахте.

— Подводные валы движутся на запад, — сообщил он, — но ветер сейчас дует с юга. — Его обычная бесстрастность, казалось, сменилась возбуждением в предвкушении надвигающегося шторма.

— Грядет буря, — объявил Огилви.

Главный инженер принадлежал к поколению между этими юными офицерами и Огилви — поколению, которое связывало старые и новые времена. Служа на многих кораблях, он повидал достаточно капитанов, чтобы понимать, как жизнь сделала старого ублюдка и тирана таким, каков он есть. Но кто будет командовать «Левиафаном», когда Старик уйдет?

Огилви смотрел с высоты своего роста на карты, разложенные на кофейном столике. Неожиданно он смахнул их в сторону.

— Шторм надвигается, — объявил он.

Никто не спросил; откуда он знает.

В ту ночь качка усилилась, и к рассвету весь корабль дрожал от регулярных колебаний. Главный инженер плохо спал, но не от тошноты. Ему не давало заснуть ожидание очередного подъема носа танкера. Его руки напрягались каждый раз, когда «Левиафан» достигал высшей точки подъема, чтобы, упав с высоты, обрушиться на волны, как чудовищный паровой молот.

Наконец на рассвете, отчаявшись заснуть, он оделся потеплее и с первыми лучами солнца поднялся на мостик.

Он облокотился о поручень, подставив лицо резкому холодному ветру, и стал наблюдать за величественными подъемами и медленными спусками огромного тупого носа корабля. Каждый раз, когда «Левиафан» погружался в водяную яму, к небу взлетали тучи брызг, в которые превращались тонны воды под тяжестью корабля.

Огромные рваные волны могучими рядами покрывали поверхность океана. Когда какая-нибудь волна поднималась выше, чем остальные, сильный ветер в наказание за дерзость срывал с нее шапку пены.

Главный инженер подошел к краю мостика и бросил взгляд вдоль борта. С подветренной стороны вода была спокойней. Он напряг слух, пытаясь расслышать грохот волн, но слышал только рев ветра, навстречу которому «Левиафан» мчался со скоростью шестнадцать узлов.

Краем глаза он уловил какое-то движение и с изумлением увидел в нескольких футах от себя гигантского альбатроса, который парил рядом с кораблем и глядел на человека немигающим желтым глазом. Птица была огромной, и главный инженер заметил, что дальнее крыло альбатроса неуклюже свисает, а голова и шея напряжены от усталости. Он решил, что птицу искалечило штормом, и немного отступил, чтобы дать альбатросу приземлиться и отдохнуть.

Альбатрос подлетел поближе к перилам и осторожно прикоснулся к серому металлу перепончатыми лапами. Одним глазом он по-прежнему подозрительно глядел на главного инженера.

— Все в порядке, — пробормотал тот. — Я тебя обижать не буду.

Он оглянулся на ходовую рубку, но рулевой, сидевший за штурвалом, смотрел вперед по курсу.

Плоские лапы птицы устроились на широком поручне, и она попыталась сложить крылья. Правое крыло легло на свое место, но левое осталось полуоткрытым, торча под странным углом к туловищу. Альбатрос взмахнул искалеченным крылом, как будто пытаясь уложить его еще раз, но в этот момент порыв ветра лишил птицу равновесия. Она взмахнула другим крылом, чтобы не упасть, но слишком поздно. Ветер оторвал альбатроса от поручня. Пытаясь взлететь, он качался взад и вперед, отчаянно стараясь справиться с завихрениями воздуха вокруг корабля.

Инстинкты птицы делали свое дело. Она не сопротивлялась воздушному потоку, а пыталась парить в нем, держась подальше от путаницы проводов и антенн на мачте. Но искалеченное крыло предало птицу, и ее сильно ударило о высокую трубу. Кувыркаясь, как воздушный змей с оторванным хвостом, альбатрос упал в воду.

Главный инженер перегнулся через поручень и увидел, что альбатрос беспомощно барахтался в кильватерной волне. Он еще долго смотрел назад, хотя белое оперение давно исчезло в мутной пене...

На крыло мостика вышел капитан Огилви. Он был одет в серое пальто с высоким воротником и молочно-белый шелковый шарф.

— Доброе утро, Умник, — поздоровался капитан. — У меня для вас...

Главный инженер ощетинился и прервал капитана:

— Капитан Огилви, я хотел бы напомнить вам, что электростанция «Левиафана» производит достаточно энергии, чтобы снабжать ею крупный город. Электронное оборудование, установленное у вас на мостике, определяет ваше положение с точностью до дюйма; радар находит все корабли в радиусе шестидесяти миль; метеорологические приборы замечают каждое изменение погоды в полушарии, а телеметрическая установка позволяет вам общаться с любым местом земного шара.

— Для чего вы это перечисляете? — озадаченно осведомился Огилви.

— Просто так, капитан. Видите ли, поскольку в настоящее время именно я отвечаю за функционирование всех этих приборов, я бы предпочел, чтобы вы не называли меня «Умником», а обращались ко мне в соответствии с занимаемым мною положением.

Огилви наградил главного инженера своей самой любезной улыбкой.

— Тогда, вероятно, именно вам нужно сообщить, что всё электронные индикаторы носового давления испортились как раз в тот момент, когда на нас надвигается сильный шторм.

* * *

У главного инженера отвисла челюсть.

— Все?

— Все до последнего.

— Когда?

Главный инженер поспешно стал вспоминать схемы электрических соединений. Так, где Огилви видел стальные плиты и сочленения, образующие корпус корабля, резервуары для нефти и палубы, он видел десятки миль медной проволоки и кабеля, которые соединяли тысячи компонентов электронной и электрической систем. Без них корабль был бы плавучим куском железа.

Огилви усмехнулся.

— Не расстраивайтесь так, Умник. Это не так уж и важно.

— Не так уж и важно? — недоверчиво переспросил главный инженер. — Как вы без этих датчиков сможете узнать, что творится на носу? Ведь его отделяют от мостика пятьсот ярдов.

Улыбка исчезла с лица Огилви.

— Сэр, я начал плавать по морям пятьдесят лет назад, задолго до того, как изобрели радар, не говоря уж об индикаторах носового давления. И я без всяких индикаторов знаю, что творится у меня на носу.

— Все равно я должен немедленно починить их.

— Кроме того, я знаю, что не стоит полагаться на электронику в морском воздухе. Мы находимся не в лаборатории, а в океане.

Главный инженер за последние пятнадцать лет много раз слышал эти слова и в ответ предложил свой собственный афоризм:

— Электроника — это способ уменьшить размеры океана.

— Единственный способ уменьшить размеры океана — строить большие корабли, — возразил Огилви.

Главный инженер поспешил спуститься на лифте в рубку управления. Она была снабжена звукоизоляцией и кондиционерами воздуха, но ее пол дрожал от работающих рядом машин. Второй и третий помощники главного инженера собрались вокруг компьютерной системы поиска неисправностей, рассматривая узоры электрических волн, пробегающих по экранам осциллографов.

— Почему меня не позвали? — осведомился главный инженер, поспешно разглядывая формулы, выведенные компьютером на дисплей.

— Сэр, мы не могли вас найти. Мы держим ситуацию под контролем.

Главный инженер прикусил язык. Команда «Левиафана», связанная клановым чувством, ясно давала понять, что не слишком доверяет постороннему. Тогда он спросил, что случилось.

— Похоже, что не функционирует система телеметрии.

— Черт побери, — выругался главный инженер.

Вероятность того, то микроволновый передатчик на носу танкера мог выйти из строя, равнялась одной миллионной. Тот факт, что он работал несмотря на отсутствие сигналов, означал, что поломка, вероятно, скрывалась в путанице кабелей и соединений на распределительном щите в днище нефтяного резервуара.

— Мы уже нашли добровольцев, готовых спуститься туда.

— Я пойду сам, — заявил главный инженер. — Пусть из передних резервуаров откачают инертный газ. Мне нужна кислородная маска и телефонная связь с палубой.

Он надел рабочий комбинезон, плащ и резиновую шапку. Затем в сопровождении подчиненных вышел на палубу, взобрался на трап пожарной станции и направился к носу танкера, над которым стояло облако брызг.

Втайне главный инженер жалел, что не позволил выполнить работу одному из молодых техников, но он плохо знал их и хотел, чтобы ремонт был сделан основательно. Если система снова выйдет из строя при заполненных резервуарах, то починить ее будет невозможно, пока они не разгрузятся в Европе, потому что, в отличие от грузового корабля, в огромном корпусе «Левиафана» не было соединительных туннелей. Добраться до распределительного щита носовых датчиков можно было, только спустившись в адскую тишину пустого резервуара.

На носу танкера главного инженера дождем окатили брызги. Здесь качка ощущалась гораздо сильнее. Палубная команда добралась сюда раньше техников, и вокруг открытого люка, расположенного точно позади самой первой переборки, собрались матросы в желтых куртках.

Главный инженер посмотрел вниз на стальную лестницу, исчезающую в черном трюме корабля, и с тоской подумал о работе за письменным столом в «Декке». Из-за того что нос медленно поднимался и опускался, встать на трап было непросто. Главный инженер снял с себя шапку и плащ и перекинул рюкзак с инструментами и деталями через плечо.

Боцман вручил ему специальный шлем с шахтерской лампой и встроенным радиотелефоном. К шлему была прикреплена кислородная маска, которую можно опустить на лицо, если он попадет в газовый карман. Инертные газы, предотвращающие взрыв пустого резервуара, уже откачали. Но не было гарантии, что какая-нибудь нефтяная лужа, оставшаяся после его очистки, не создаст газовый мешок, в котором он задохнется. Шлем, фонарь, телефон и ботинки были покрыты резиной, чтобы не высечь из металла искру и не взорвать временно наполненный воздухом резервуар.

Главный инженер протиснулся в люк и начал долгий спуск. Воздух в танке пропитался запахом нефти и был абсолютно неподвижен в сравнении с ветром, дующим на палубе. Отсчитав пятьдесят ступеней на узкой лестнице, которая моталась взад-вперед вместе с колебаниями корабля, он остановился отдохнуть.

Ему пришло в голову, что нигде, кроме как на море, инженер с его опытом не будет рисковать жизнью ради пустячного ремонта. Подняв голову, он увидел крохотный светлый кружочек люка, который пересекла тень. «Один из его людей, — кисло подумал главный инженер, — смотрит, как там новичок спускается навстречу смерти».

Он включил фонарик. Всюду, куда он поворачивал голову, луч выхватывал из мрака металл мертвенно-серого цвета, как чешуя рыбы. Он возобновил спуск по лестнице. Брюхо танкера грохотало, отзываясь эхом. Дважды он пересекал горизонтальные переборки, внутренние палубы, по которым никто никогда не ходил. Затем главный инженер оказался в самом нижнем резервуаре — узком колодце, спускавшемся на дно корабля. Здесь грохот раздавался громче. В сером металле виднелись черные дыры — тысячи труб пронизывали, как соты, трюм супертанкера.

Наконец он добрался до дна, радуясь, что лестница кончилась, и подошвами резиновых башмаков почувствовал источник грохота. Днище «Левиафана» гремело каждый раз, когда корабль падал с размаху на набегающие волны. Главный инженер последовал за лучом фонарика к массивному стальному сочленению, нашел маленькую дверцу на уровне груди, сообщил наверх, чтобы еще раз проверили, отключено ли питание, отвернул запоры и открыл дверцу.

Распределительный щит был частично заполнен нефтью. Она вытекла наружу, когда главный инженер снял разбитый сальник и убрал его в сумку. Нефть залила нижний ряд соединений, но не проникла через нарезные муфты, которые предназначались для работы в тяжелых условиях. Инженер отвинтил несколько муфт и посветил фонариком в их рукава. Убедившись, что их герметичность не нарушена, он продолжил поиск повреждения.

Неисправность скрывалась в главной муфте. В высоковольтном разъеме оказалась дыра, и нефть разъела контакты. Главный инженер отрезал от кабеля разъемы и заменил их.

В телефоне раздался радостный возглас:

— Есть контакт!

Главный инженер быстро установил на дверцу новый сальник и закрыл распределительный щит. Собрав инструменты в рюкзак и удостоверившись, что ничего не забыл, он поднялся по лестнице к дневному свету, где подчиненные тепло приветствовали его. Вымыв под душем волосы, он переоделся в сухую одежду, нашел Огилви на мостике и доложил, что неполадка исправлена.

Дул свежий ветер. Огилви некоторое время молчал, затем кивнул в сторону моря:

— Не вы ли были тем парнем, который предположил, что человек на яхте может напасть на нас где-нибудь еще, кроме западной оконечности Африки?

— Капитан, я не понимаю, на чем основана ваша уверенность.

— Посмотрите-ка, — усмехнулся Огилви.

Свирепые волны с белыми шапками пены неумолимо мчались через морские просторы. Брызги, сдуваемые ветром с гребней валов, кружились над свинцовой водой, как поземка надо льдом.

Солнце скрылось за набежавшими тучами. Волны становились все выше, вода потемнела. На горизонте вырастали изломанные пики водяных гор, угрожающе надвигаясь. Вода за дымкой промозглого тумана казалась холодной и страшной, а океан — неровной глыбой, покрытой белой паутиной брызг и пены.

— Я напомню вам, — продолжил Огилви, — что мы находимся в двухстах футах над поверхностью воды. Можете ли вы себе представить, как эти волны выглядят с палубы тридцативосьмифутовой шлюпки?

* * *

«Лебедь» направлялся на восток-юго-восток, в сторону Кейптауна. Яхта боролась с двумя стихиями. Первая стихия — огромные волны, мчавшиеся из антарктических морей к южной оконечности Африки. Гребни гигантских валов вскипали пеной. Они гнались за «Лебедем», обрушивались на правый борт яхты, высоко поднимали суденышко в воздух, едва не переворачивая его, и с механической размеренностью продолжали мчаться вперед.

Вторая стихия находилась в промежутках между валами, и тут «Лебедю» приходилось особенно тяжело. Ветер яростно хлестал в паруса, и, хотя сквозь высокий облачный покров светило солнце, часто с одной крутой волны невозможно было разглядеть соседнюю из-за тучи брызг, срывающихся с острых гребней. «Лебедь» скатывался по склону волны в провал, зарываясь носом в воду, качаясь и переваливаясь. Затем новая волна на мгновение поднимала яхту над бурлящим хаосом, облегчая ей движение и одновременно пытаясь перевернуть ее, и снова бросала в провал, окатывая брызгами.

Огромные волны были порождены штормом, из-за которого барометр «Лебедя» угрожающе падал. Но промежутки между валами находились под властью ветра, который то и дело окутывал яхту густым непроницаемым туманом, и тогда в кокпите становилось очень неуютно. Туман был холодным, мокрым, он залезал в ноздри, щипал глаза и беспокоил Хардена сильнее, чем ветер, волны и надвигающийся шторм. «Лебедь» оказался далеко на юге, где никому бы не пришло в голову ждать встречи с ним. Но Харден боялся, что не сможет разглядеть «Левиафан»" сквозь брызги. Ему придется подойти к танкеру очень близко.

* * *

Майлс Доннер мог оценить высоту волн в Южной Атлантике по тому, как слабели радиосигналы Хардена. Он сидел за передатчиком на верхнем этаже старого здания в Лаймхаусе уже четыре дня с тех пор, как Харден неожиданно нарушил молчание и сообщил, что находится в тысяче миль к запад-северо-западу от мыса Доброй Надежды, направляясь через штормовые воды на восток-юго-восток — к Кейптауну. Он хотел знать местоположение и курс «Левиафана».

В последующие дни сигналы Хардена становились все более и более неустойчивыми, то и дело пропадая на несколько минут. «Дело не в расстоянии или в затухании сигналов в атмосфере, — объяснил Доннеру радист. — Скорее это результат экранирования мачты Хардена высокими волнами». Когда сигнал был сильным, в нем хорошо слышался тяжелый рев океана.

Из-за потрясений, которые испытывал Моссад, Майлс Доннер создал собственную неформальную сеть друзей и помощников внутри и вне этой разведывательной организации. В нее входили некоторые агенты Моссада, например Грандиг, сочувствующие англичане из правительственных служб и люди из персонала авиакомпании «Эль-Аль». Доннера тревожила опасность раскола Моссада, но он считал, что личная инициатива необходима, если Израиль хочет проводить успешные шпионские операции. Чтобы выследить «Левиафан», он использовал именно эту тайную сеть.

У штурмана «Эль-Аль», который тоже был агентом Моссада, была подружка в Соединенных Штатах, работавшая в картографическом кабинете штаб-квартиры Стратегического командования военно-воздушных сил. Она имела возможность видеть «Левиафан»" на телевизионных и радарных картах, снятых со спутника-шпиона. Гигантский корабль нетрудно было отличить от мелких теней и точек, рассыпанных вдоль африканского побережья, но только заинтересованный наблюдатель мог заметить, что танкер слегка отклонился к западу от своего обычного курса.

Подружка штурмана определяла положение танкера раз в день. Когда у нее не было дежурства, Доннер и штурман «Эль-Аль» пользовались услугами английского метеоролога, который имел доступ к фотографиям Южной Атлантики, снятым со спутника погоды. К концу второго дня после запроса Хардена штурман смог вычислить наиболее вероятный курс «Левиафана», используя полученную информацию и зная, что корабль движется со скоростью шестнадцать узлов и направляется в Персидский залив.

Доннер прочертил эту линию на карте Южной Атлантики и заставил штурмана вычислить наиболее вероятное положение танкера через каждый час. Затем они начертили вторую линию, обозначающую курс Хардена на восток-юго-восток. Обе линии пересекались в точке с координатами одиннадцать градусов пятнадцать минут и десять секунд восточной долготы и тридцать градусов двадцать девять минут южной широты — эта точка находилась в океане в пятистах милях к северо-западу от Кейптауна.

Харден сообщал, что плывет со скоростью пять-шесть узлов. Штурман вычислил, что если ему удастся сохранить такую скорость, то он придет в место встречи на полдня раньше «Левиафана». Даже через статические разряды и рев океана Доннер смог расслышать в голосе Хардена радость.

Штурман «Эль-Аль» был настроен менее оптимистично. На глазах Доннера он рисовал на карте концентрические круги, отмечающие продвижение атлантического шторма. Падающий барометр, крепчайший ветер, высокие волны — все говорило о том, что шторм неумолимо надвигается на Хардена.

* * *

Неожиданно яхту захлестнуло волной.

Харден стоял у штурвала. Ажарату поднималась по трапу с термосом горячего супа. Он увидел на ее лице удивление, затем выражение крайнего недоверия, но оглянуться уже не успел. С грохотом, потрясшим яхту, гигантская волна обрушилась на корму потоком ледяной воды.

Волна ударила Хардена о штурвал. Затем он оказался на полу кокпита, прижатый к нему толщей воды. Он выплыл на поверхность, думая, что его смыло за борт, но обнаружил, что по-прежнему находится в залитом кокпите.

Ажарату не было видно. Она не успела прицепить страховочный линь. Харден выбрался из кокпита и посмотрел в люк. Она лежала на спине на полу каюты. Он хотел было спуститься и помочь ей, но «Лебедь» сильно накренился носом вниз, швырнув его на крышку люка.

Яхта легла на бок, ее грот, как безумный, раскачивался над водой, канаты парусов перепутались. Над ней нависла новая огромная волна.

Харден захлопнул люк и бросился к штурвалу. Яхта неохотно слушалась руля. Он развернул судно кормой к надвигающейся волне, пробрался по уходящей из-под ног палубе на нос и распутал шкоты. Затем включил автопилот и поспешил вниз.

Ажарату сидела в углу камбуза с закрытыми глазами, поддерживая левое предплечье правой рукой. Она пробормотала:

— Кажется, сломала руку.

— А остальное цело? — Харден опустился рядом с ней на колени, стуча зубами.

— Вроде все в порядке.

Он стянул с нее парку и разрезал свитер. Накинув на голые плечи Ажарату сухое одеяло, он осмотрел ее руку в свете самого сильного фонаря.

— Простой перелом? — спросила она голосом, дрожащим от боли.

— Как будто да. Кровоподтеков нет.

— Слава Богу. — Она натянуто улыбнулась. — Я бы не хотела лечиться у врача, бросившего практику.

— Наложим лубок?

Ажарату снова попыталась улыбнуться, но пепельно-серые губы не слушались. Она кивнула и опять закрыла глаза.

Харден обернул ее руку толстым журналом, изоляционной лентой и резиновым амортизационным тросом. Затем довел Ажарату до сиденья в каюте, снял с нее мокрую одежду, закутал в одеяло и поднял ее на свою койку.

— Питер, мне так жаль... Теперь я буду только мешать тебе.

— Все будет в порядке.

Он обложил ее подушками, чтобы она не могла перекатываться с боку на бок, и привязал ремнями безопасности. Губы Ажарату были крепко сжаты. Харден сделал ей укол морфия и укрыл еще одним одеялом. Пока он вытирался сухим полотенцем, ее глаза затуманились.

Харден встал коленями на диван и целовал и ласкал ее до тех пор, пока лекарство не начало действовать. Затем он отправился к помпе, расположенной позади штурманского уголка. Ему потребовался час непрерывной работы, чтобы откачать всю воду, налившуюся в трюм через открытый люк.

Когда он вернулся в каюту, Ажарату крепко спала. Харден измерил ее пульс. Опасность сильного шока миновала. Харден запустил двигатель, чтобы генератор дал ток, и попытался связаться с Майлсом. Но высокие волны экранировали радиосигнал. То же самое было при попытке воспользоваться «Лораном», но он все же ухитрился получить сведения о своем местонахождении, пока яхта плясала на гребне волны.

Штурман, помогающий Доннеру, регулярно записывал сведения о высоте волн. Пять метров (пятнадцать футов), затем шесть, семь... За два дня до предполагаемой встречи яхты с «Левиафаном» пришло сообщение, что в районе, протянувшемся от середины Южной Атлантики до африканского побережья, замечены двадцатипятифутовые волны и всем кораблям рекомендовано держаться подальше. Штурман заново вычислил точку встречи, потому что скорость упала до четырех узлов. Доннер передал Хардену новый курс. Чтобы встретиться с «Левиафаном», ему нужно было забирать сильнее к югу, ближе к шторму.

— Как вы думаете, успеет он туда добраться? — спросил Доннер у штурмана.

Штурман «Эль-Аль» знал Хардена только по пронзительному голосу по радио и карандашной точке на огромной карте. Он положил в пачку только что полученное сообщение о высоте волн и произнес:

— Это должно волновать его в самую последнюю очередь.

— Он не доберется до места встречи?

— Он никуда не доберется.

Глава 16

Холодный ветер гнал яхту на юг. За «Лебедем» мчались гороподобные волны. Их гребни длиной в много сотен футов пенились и вскипали с оглушительным ревом.

Сейчас волны мчались не с юго-запада, а с запада, точно тем курсом, которому следовал Харден, чтобы встретиться с «Левиафаном». Сначала он думал, что такая перемена к лучшему, потому что единственный способ уберечься от фантастической мощи волн — держать яхту кормой к приближающимся валам, чтобы она поднималась на их гребни, прежде чем они обрушатся на суденышко. Но оказалось, что гладкий гоночный корпус «Лебедя» не приспособлен для такого движения.

Яхта просто-напросто оказалась слишком быстрой. Когда ее корма поднималась вместе с очередной приближающейся волной, нос яхты наклонялся вниз, ко дну провала. Скорость судна возрастала, и оно так быстро мчалось вниз по крутому склону, что могло врезаться носом в воду и перевернуться.

Хардену пришлось замедлить ход яхты. Он опустил штормовой парус и заменил лопасть автопилота на более маленькую. Но особого эффекта это не дало.

«Лебедь», оставшись без единого паруса, все равно плыл слишком быстро. Тогда Харден нашел самый крепкий канат, сделал на его конце большую петлю, привязал к ней тяжелый запасной якорь-плуг и бросил его за корму. Глубоко погрузившись в воду, длинный и прочный канат замедлил скорость яхты на один узел.

Тогда Харден опустил за корму еще несколько канатов. Обыскивая кормовые рундуки в поисках груза, который можно было привязать к канатам, он наткнулся на рваную грузовую сеть, подобранную в Роттердаме. Привязав ее к последнему нейлоновому канату, он потащил импровизированный трал в двухстах футах за кормой.

Тем временем стемнело. Плотные тучи закрывали звезды, и тьму рассеивало только мерцание волн, разбивающихся о корму. Канаты и сеть затормозили яхту настолько, чтобы ею можно было как-то управлять. Харден установил автопилот и отправился вниз отдохнуть.

Ажарату спокойно спала. В каюте царила непривычная умиротворенность. Рев волн и шипение пены здесь едва слышались. Хардену нужна была сухая одежда, но еще сильнее организм требовал пищи. Он не знал, сколько времени ему удастся продержаться на ногах, поэтому он привязался в камбузе страховочными концами, вскипятил воду и сделал себе смесь из чая, лимонного сока и меда. Выпив две кружки горячей густой жидкости, он принес еще одну порцию Ажарату и поднес кружку к ее губам. Она сделала несколько глотков и снова заснула.

Стенки каюты задрожали от жужжания. Это усилился ветер. Харден взглянул на барометр. Стрелка падала. За то время, пока он разделся до пояса, вытерся полотенцем и надел последнюю сухую рубашку, тяжелый шерстяной свитер и парку, барометр упал еще сильнее. Не зная, когда в следующий раз ему представится возможность поесть, Харден съел несколько ложек меда и арахисового масла, пожевал ломтик позеленевшего сыра, принял дозу амфетамина и поднялся в кокпит, выбрав момент, чтобы люк яхты не захлестнули волны.

Он оказался у штурвала как раз вовремя. Ветер, усилившийся до шестидесяти узлов, начал менять направление, и волны теперь шли навстречу «Лебедю». Харден, замечая большинство из них слишком поздно, не успевал сворачивать. Они окатывали нос, встряхивали яхту и перехлестывали через борт, снова и снова заливая кокпит. Харден всю ночь простоял у штурвала и наконец, когда ветер перешел в ровный ураган, дующий с запада, остался наедине с огромными волнами.

Наступил тусклый серый рассвет, а волны поднимались все выше и выше и стремительно мчались на яхту. Тут и там к небу поднимались отдельные всплески, похожие на клешни.

Валы становились все круче, и «Лебедь» снова плыл слишком быстро. Он зарывался носом в воду, угрожая перевернуться.

Волны ревели, выли и продолжали вздыматься к небу. Ни одна яхта размера «Лебедя» не смогла бы вынести единоборства с ними. Внезапно волна обрушилась на корму, затопив ее и вымочив Хардена до нитки. Прежде чем вода стекла обратно в море, яхта повернулась и легла на бок. Харден пытался вернуть ее на, нужный курс, но она почти не слушалась — ее тормозили волочащиеся за кормой канаты.

Со спокойствием, удивившим его самого, Харден понял, что его ждет гибель. Хотя корпус яхты и такелаж не были повреждены, она подошла к пределу своих возможностей. Харден хотел продержаться как можно дольше. Смерть не пугала его, но ему не давала покоя мысль, что «Левиафан» останется цел. Он знал, на что идет, когда объявлял войну танкеру.

Но он жалел, что Ажарату тоже обречена. Он хотел спуститься вниз и быть с ней, чтобы ей не пришлось умирать в одиночестве, но бросить сейчас штурвал было бы самоубийством. Он не имел права перестать бороться за жизнь и торопить события.

Над шлюпом поднялась огромная водяная стена. Харден крутил штурвал, разворачивая яхту. Канат, к которому была привязана сеть, оборвался около утки. Яхта развернулась кормой к волне, и Харден увидел, что еще один канат оборвался ночью. Оставались только два. Яхта ускорила бег, погрузив нос в воду под острым углом.

Зеленая вода залила бак от носа до мачты. Затем на корму обрушилась волна, швырнув Хардена через кокпит. Он ударился коленями о сиденья. Несколько секунд, барахтаясь в воде, он не видел ничего, кроме гика и мачты. «Лебедь» оказался полностью под водой. Затем нос поднялся, и яхта выбралась наверх, осев на корму и развернувшись бортом к волнам.

Харден подполз к штурвалу и попытался вернуть яхту на прежний курс, но судно поворачивалось слишком медленно. На него обрушился новый вал. «Лебедь» накренился, и его мачта легла горизонтально. В небе маячил очередной гребень, спеша прикончить яхту.

Но шлюп, лежа на боку, заскользил по склону надвигающейся волны. Не в силах остановить его бег, Харден ждал, когда нос яхты погрузится в воду в последний раз. Но яхта по-прежнему мчалась вперед, а потом, изящно приподняв корму, пропустила волну под собой.

Харден снова развернул яхту кормой к волнам. И снова нос зарылся, глубоко уйдя в воду. Рывками, преодолевая массу давившей на него воды, «Лебедь» выбрался на поверхность. Харден оглянулся, и у него замерло сердце. Яхту настигала еще более высокая волна, а за ней шел огромный бурлящий вал, почти в два раза выше того чудовища, за которым он следовал.

«Лебедь» летел вперед, таща за собой канаты, как разорванную упряжь, отчаянно поднимая корму, направленную к бурлящей горе. Он начал зарываться в воду, рассекая ее, и носовая волна кипела уже над его палубой.

Харден пытался повернуть яхту в сторону от провала. Но, недооценив ее скорость, испуганный гороподобным водяным валом, повернул слишком резко. Прежде чем он успел исправить ошибку, яхта резко накренилась. Ее нос поднялся, и через мгновение она легла на бок, скользя перед надвигающейся волной, а затем оказалась на кипящем гребне. Харден не успел понять, что произошло, когда на палубу упала тень от нового гигантского вала.

«Лебедь» боролся изо всех сил. Набрав скорость, он начал поднимать корму навстречу вздымающемуся чудовищу. Волна подняла яхту так высоко, что Харден успел увидеть вокруг себя на много миль бушующие океанские просторы. Но чем выше яхта поднималась, тем круче она опускала нос и тем быстрее плыла.

Над головой клубилась белая пена. Харден понял, что сейчас все кончится — яхта перевернется мачтой вниз. Нейлоновые канаты за кормой натянулись так туго, словно привязывали яхту ко дну океана, но все равно они не могли замедлить ее гибельного ускорения.

Внезапно до Хардена дошло, что волны несли яхту вперед с огромной скоростью, но «Лебедь», встречая очередной вал, подставив ему корму, накренялся, поднимал нос из воды и скользил на боку. Харден, к своему удивлению, понял, что чем быстрее скользила яхта, тем в большей безопасности она находилась, потому что чем больше была скорость яхты, тем медленнее гребень волны проходил под ней.

Он резко повернул штурвал, и его сердце замерло, когда яхта вытащила нос из воды и легла на борт. Закрепив руль под небольшим углом, он нашарил складной нож в кармане парки, открыл лезвие и стал резать канаты. Они цепко держались за яхту, но он перерезал их жила за жилой, держа нож обеими руками, пока не разрезал до конца.

Освободившись от пут, «Лебедь» рванулся вперед и взлетел на стену волны, надвигавшейся на яхту. Стрелка спидометра подошла к пределу. Каждый раз, когда нос начинал зарываться в воду, Харден поворачивал штурвал, яхта ложилась на бок и скользила по воде, как серфинг, взлетая на гребень. Вокруг нее бурлила вода, заливаясь в кокпит, но в следующее мгновение она в безопасности соскальзывала по задней стороне волны.

Харден снова мог управлять яхтой. Освободившись от волочившихся за кормой канатов, «Лебедь» легко слушался руля. Позволив волнам нести судно вперед и не сопротивляясь их натиску, Харден стал если не повелителем волн, то хотя бы их достойным партнером.

* * *

Но когда прошло полдня и небо прояснилось, хотя ветер явно не собирался стихать, возбуждение стало покидать Хардена. Волны, все более и более огромные, регулярно обрушивались на яхту. «Лебедь» был крепким судном, вода из его маленького кокпита быстро стекала в море, и за яхту можно было не опасаться. Но сам Харден находился в ужасном состоянии.

Он вымок до костей, безумно замерз, и силы покинули его. Он с трудом крутил штурвал. Сначала Харден решил, что заклинило колесо, но потом понял, что руки лишились сил. Ему нужны были теплое помещение, сухая одежда и пища, иначе он погибнет от истощения.

Мысли Хардена начали путаться. Он позволил яхте выйти из-под контроля. Судно слишком сильно повернулась бортом к волнам, и едва не произошла катастрофа. Затем Харден снова задремал и, когда штурвал разбудил его, ударив в челюсть, понял, что нужно спуститься вниз, прежде чем он совсем отключится.

Он включил автопилот, поставив самую маленькую лопасть, и отрегулировал его так, чтобы корма яхты находилась под углом двадцать градусов к волнам. Затем подождал, чтобы убедиться, что автопилот сумеет уберечь яхту от гигантских волн.

«Лебедь» без особого труда поднялся на несколько волн, не дав им утопить себя, и было похоже на то, что «Уолтер» справится с делом, если только волны не изменят направления. Харден рисковал, но в том состоянии, в котором он находился, другого выбора не было.

Он подождал, пока схлынет волна, поспешно открыл люк, спустился по трапу и закрыл люк за собой. Сил, чтобы преодолеть последние две ступеньки, у него не осталось, и он свалился на пол каюты, блаженно закрыв глаза. Здесь было темно и прохладно, не дул ветер, и море ревело не так сильно.

Харден не мог позволить себе погибнуть. Отчаянным усилием воли он заставил себя не спать и, не вставая, стянул с себя вымокшую одежду — парку, свитер, тельняшку. Затем штаны, нижнее белье и носки. Опираясь на трап, он нашел сухое полотенце в ящиках под штурманским столом, вытер им свою холодную кожу, волосы и лицо и только после этого поднялся.

Он надел сухие штаны, свитер с высоким воротником, носки и шлепанцы и повесил самую сухую штормовку около трапа на Тот случай, если нужно будет поспешно подняться на палубу. Ажарату по-прежнему спала. Ремни крепко удерживали ее, а сломанная рука лежала в правильной позиции. Харден поправил на ней одеяло и добрался до камбуза, где вскипятил воду и наполнил большую кружку тройной дозой пакетного супа. Плиту он оставил включенной, чтобы согреть каюту.

Выпив горячий суп, он блаженно растянулся на сиденье напротив Ажарату. Он жив, хотя уже давно считал себя мертвым. Ему сухо и тепло, его желудок наполнен — и все благодаря тому, что от Южной Атлантики его отделяет тонкая перегородка из фибергласа.

Ажарату пошевелилась на койке. Харден приготовил еще одну порцию супа и поднес кружку к ее губам. Она сделала несколько глотков, затем улыбнулась.

— Как у тебя дела? — спросил он.

— Очень хорошо. Ну и дозу же ты мне всадил! Я до сих пор ее чувствую.

— Не болит?

Ажарату осторожно приподняла сломанную руку другой рукой и поморщилась.

— Не слишком сильно.

Она приподнялась на здоровом локте, машинально натянув одеяло на грудь. Затем взяла кружку с супом и сделала большой глоток. Неожиданно ее взгляд остановился на иллюминаторе, и она замерла.

Небо закрыл очередной ужасный вал. «Лебедь» перелетел через него, заскользив по склону.

— Что происходит? — тихо произнесла она.

— Мы все еще живы.

— Ты выглядишь совершенно измотанным.

«Лебедь» снова накренился. Она откатилась к внешней переборке, инстинктивно защищая сломанную руку.

— "Уолтер"? — спросила она с сомнением.

— Старается вовсю.

— Иди ко мне, — позвала она. — Ты должен поспать.

— Ты можешь не спать на тот случай, если положение ухудшится?

— Да. Я и так слишком долго спала. — Ажарату подняла одеяло и прижалась к переборке, освобождая для него место. — Иди сюда.

Харден лег на койку рядом с ней и уткнулся лицом в ее плечо. Неуклюже действуя рукой, она подняла на нем свитер до плеч и прижалась своей теплой кожей к его телу. Неожиданно Харден почувствовал к ней влечение, и, похоже, это ее нисколько не удивило.

«Лебедь» выбрался из глубокой водяной ямы на гребень волны, и на дисплее «Лорана» засветился ряд цифр. Харден нашел координату на разграфленной карте «Лорана» и сделал отметку. Очередная волна отрезала яхту от радиосигнала, прежде чем он успел прочесть вторую координату. Зажегся индикатор потери сигнала-, и дисплей погас.

Харден нетерпеливо ждал, когда «Лебедь» поднимется на новый гребень. В полдень он пытался определить свое положение по солнцу, хотя оно светило сквозь тучи, яхту слишком сильно качало, и определить угол подъема солнца было невозможно. Ему пришлось целый час прогревать отсыревший «Лоран» теплом от плиты.

Пока «Лебедь» поднимался на очередную волну, он напряженно глядел на дисплей утомленными глазами. Ему удалось несколько часов поспать, но час, проведенный на холоде и в сырости, когда он поднимал штормовой стаксель, совершенно измотал его. Наконец экран засветился.

На дисплее появились те же самые цифры. Харден мысленно умолял яхту продержаться на гребне, пока он не получит следующий сигнал. Как раз в тот момент, когда яхта начала спуск, цифры сменились. Харден взял карту и нашел точку своего местоположения, соответствующую двум координатам.

Это был триумф.

Точка находилась как раз на толстой черной линии, которая отмечала курс «Левиафана». Он достиг места встречи раньше, чем танкер. Если повезет, будет время подготовиться.

* * *

— Как твоя рука?

— Я могу стоять у штурвала, — сказала Ажарату.

— Только не надо героизма. Если почувствуешь, что не справляешься, скажи сразу и не рискуй.

— Перевяжи мне руку.

Ажарату села на кожух двигателя и уперлась ногами в закругление днища. Харден помог ей снять свитер. От холодного воздуха ее грудь покрылась пупырышками.

Он уже изготовил новый лубок из тонкого фибергласового листа и сейчас привязал искалеченную руку ей на грудь бинтом. Потом помог ей снова надеть свитер, парку и тяжелый спасательный жилет. Повинуясь внезапному импульсу, он достал из буфета в камбузе котелок из нержавеющей стали.

— Для чего это?

Харден обернул вокруг ее головы толстое полотенце, как тюрбан, и сверху надел котелок.

— Вместо шлема.

— Я, должно быть, по-идиотски выгляжу.

На лице Хардена появилась широкая улыбка.

— Если тебя смоет волна, то ты сможешь защититься только одной рукой. — Он натянул капюшон ее парки на котелок и завязал шнурок. — Прелестно.

Он чувствовал головокружение. Его сердце бешено колотилось.

— Ты должен надеть шлем, — сказала Ажарату.

— Не могу, — мрачно ответил Харден, пытаясь мысленно сосредоточиться на предстоящем деле. — Он закроет мне обзор.

* * *

Харден закутался в свою собственную парку, сырую и холодную. В карманах лежали нож, фонарик, мигалка, кусачки, плоскогубцы и отвертка. В люк протянулся канат, к его нижнему концу была привязана брезентовая петля.

Ветер крепчал. Харден принес из кормовой каюты антенну радара, привязал ее куском каната к своему запястью и поднялся по трапу. Прежде чем открыть люк, он наклонился и прикоснулся пальцами к подбородку Ажарату. Он снова владел собой. Их глаза встретились, и он заговорил:

— Ты помогла мне доплыть, и я благодарен тебе.

Остальное я могу сделать сам.

— Я хочу помочь тебе.

— Идем.

* * *

Харден открыл люк и высунул в него голову. По лицу хлестнули холодные брызги. Запустив двигатель, он подтащил антенну к мачте. С трудом сохраняя равновесие на палубе, которая подпрыгивала и уходила из-под ног, как испуганная лошадь, он забрался на гик и начал подниматься по снастям, перебирая руками. Каждый раз, когда он подтягивался, канат, тянувшийся за ним через систему блоков, отматывался на четыре фута.

Мачта дергалась как безумная, раскачивая Хардена над крышей рубки то вправо, то влево. Под его ногами волны били в борта яхты. «Лебедь» зарылся носом в воду, и поперечная качка внезапно прекратилась. Тросы оборвались и швырнули Хардена о мачту. Он отчаянно извивался, пытаясь своим телом защитить антенну, свисавшую с его запястья.

Нос поднялся из воды. Прежде чем откачнуться назад, Харден, согнув руку, зажал трос в изгибе локтя. Он задержал его, и Харден продолжил подъем. В тридцати футах над палубой он отдохнул, оглядывая мрачные просторы зимнего океана.

Небо было таким же серым, как вода; гигантские волны по-прежнему катились с юго-востока, и крепчающий ветер снова начал свою игру, разглаживая воду между ними. Харден закончил подъем с мрачной улыбкой удовлетворения. На гребне одной из этих волн у него будет хороший обзор.

Привязавшись к вершине мачты, он протер промасленной тряпкой место крепления и установил антенну — легкую конструкцию из алюминия и проволочной сетки, в которой свистел ветер. Затем снял с электрических разъемов водонепроницаемые затычки и присоединил антенну к проводу, протянутому по мачте. Ажарату махнула рукой, когда на экране радара появился сигнал, и Харден быстро спустился на палубу.

— Это он? — возбужденно спросила Ажарату, указав на бесформенное беловато-зеленое пятно на внешнем круге шкалы, которое находилось точно по курсу.

Харден прикрыл экран ладонями, защищая его от серого дневного света, и пристально вгляделся в изображение. В первых двух кругах шкалы — десятимильный радиус вокруг яхты — творилось что-то непонятное. Он ожидал это. Его устройство не могло дать хорошего разрешения на близком расстоянии. Во внешних кругах появлялись и исчезали световые блики.

Большое зеленое пятно начало тускнеть.

— Это только большая волна, — объяснил Харден. — Видишь? Она исчезает.

Ажарату придвинулась поближе, для равновесия ухватившись за его пояс. Харден оперся руками о закрытый люк и слегка отодвинулся, чтобы она тоже могла видеть. «Лебедь» взбирался на высокую волну, и во внешнем круге мигали отражения далеких волн, но ничего похожего на сигнал, отраженный от стального корабля, видно не было.

— "Левиафан" слишком далеко, — сказал Харден. — Следи за экраном.

Он прикрепил страховочный линь Ажарату к лееру и укоротил его, чтобы ей было обо что опереться.

Затем он отключил автоматическое рулевое управление и повел яхту зигзагами, поворачивая ее носом то к востоку, то к северу, имитируя вращение антенны радара. Несколько раз Ажарату казалось, что она что-то видит, но светлая точка тут же исчезала. Харден находился меньше чем в десяти футах от нее, но ей приходилось кричать изо всех сил, чтобы он расслышал ее за ревом волн и воем ветра.

Через некоторое время Харден оставил свои попытки. «Левиафан» еще слишком далеко. Он не мог допустить мысли, что радар не работает или корабль уже прошел мимо. Должно быть, танкер сбавил скорость из-за гигантских волн.

Небо на западе потемнело. Ветер как будто собирался меняться. Он дул то так, то эдак, еще слишком переменчивый, чтобы повлиять на движение волн, но его хватало, чтобы трепать штормовой стаксель и сбивать яхту с курса. Харден помог Ажарату встать к штурвалу, привязал ее страховочным линем и велел держать курс на северо-восток. Если шторм будет усиливаться, то необходимо встретиться с «Левиафаном» как можно скорее.

Подперев гик подставкой, Харден прицепил на него канат с блоком и пропустил брезентовую петлю через люк. Спустившись вниз, он закрыл за собой крышку люка, чтобы в него не залетали брызги, достал из-под пола каюты деревянный ящик, поставил на одеяло и потащил к трапу.

«Лебедь» резко накренился, заскользив по гребню волны. Харден отскочил в сторону за мгновение до того, как ящик врезался в переборку. Сняв самые нижние ступеньки трапа, он прижал ящик к кожуху двигателя, оторвал крышку и засунул ствол ракетницы в брезентовую петлю. Затем он натянул трос, свисавший с гика, и распахнул крышку люка. Под дном яхты ворчал водяной вал, и вниз по трапу хлынул поток воды, обрушившийся на грудь Хардену.

Харден потянул за другой конец каната. Это было трудно.

Сначала ракетница не поднялась над кожухом двигателя, но потом «Дракон» повис перпендикулярно гику и стал подниматься легко. Однако он раскачивался в такт с колебаниями судна и ударялся в заднюю тиковую переборку, откалывая от нее щепки.

Харден залез на кожух двигателя и прикрыл переборку плечами, продолжая тянуть за канат. Его лицо находилось на одном уровне с приборной панелью. Он взглянул на радарный экран. На нем по-прежнему было пусто. Индикатор скорости показывал восемь узлов. Когда «Лебедь» мчался вниз по склону волн, стрелка доходила до одиннадцати. Ветер усиливался, и Харден понимал, что необходимо спустить штормовой парус, но сперва — оружие.

Подъем на мачту отнял у него много сил, и руки болели. «Дракон» покачнулся, прежде чем Харден успел его остановить, и повернулся в петле, угрожая выпасть из нее. Схватившись одной рукой за канат, Харден подставил под оружие плечо. На его плечевую кость обрушилось сто пятьдесят фунтов металла. От боли у него потемнело в глазах. Харден выпрямил ноги и со всей силой дернул за канат. Теперь «Дракон» был надежно закреплен в петле. Задыхаясь от боли, он продолжал тянуть.

— Ветер усиливается! — прокричала Ажарату.

Харден ничего не ответил, и ей осталось только наблюдать, как черный цилиндр медленно поднимается на палубу.

Харден тянул за канат, пока «Дракон» не поднялся над люком. Затем он закрыл крышку люка, опустил на него оружие, чтобы немного отдохнуть, и переместил блок с канатом к концу гика. Когда он снова поднял ракетницу, та повисла над передней частью кокпита. Харден встал коленями на поперечное сиденье позади люка и стал осторожно опускать оружие, пока оно не коснулось его плеча. Сняв крышки с линз, он посмотрел в прицел. Его сердце громко стучало — как от возбуждения, так и от напряжения. В перекрестье прицела попала верхушка огромной волны. «Лебедь» стал боевым кораблем.

Харден закрыл линзы, вытащил ракетницу из петли и протянул тросы от каждого конца четырехфутового цилиндра к палубным уткам, чтобы оружие не качалось. Ажарату не сводила с него глаз. Он повернулся и встретил ее взгляд, готовясь к немой борьбе, но не увидел в ее глазах ни страха, ни возмущения, только покорность судьбе, а затем что-то еще, может быть восхищение, но она отвела взгляд прежде, чем он смог определить что именно.

Ветер продолжал разглаживать воду в провалах между волнами. Харден решил, что это хороший знак. Видимость улучшилась — по крайней мере когда волны поднимали яхту над бушующим морем, — и он подумал, что если ветер будет продолжать дуть с такой же силой, не изменит направления и не нагонит поперечную волну и если «Левиафан» появится до темноты, то у него будут неплохие шансы на успех.

— Свет! — закричала Ажарату, упираясь в штурвал ногой и показывая пальцем на экран радара.

Харден прикрыл экран ладонями. Яркая зеленая точка на внешнем краю внутреннего кольца. Слишком близко. Может быть, волна? Или помеха? Точка погасла. Но когда нос яхты поднялся, загорелась снова. Харден глядел на нее, не отрываясь. В нем росло возбуждение. Он оценивал яркость сигнала, надеясь, что это не волна, тем более что волна не может существовать так долго, беззвучно молясь, чтобы это не оказался другой корабль. Но они находились в пятидесяти милях западнее судоходной линии на Кейптаун, и если это и был корабль, то только «Левиафан».

Как ему удалось так близко подойти к яхте, оставшись незамеченным? Вероятно, шторм оказался слишком сильным для радара. Светлая точка пересекла второй круг. До нее осталось десять миль — меньше часа пути. Харден отвернулся от экрана и посмотрел на палубу.

— Он? — спросила Ажарату.

— Он.

Харден взялся за штурвал и, используя светлую точку на экране радара вместо компаса, поплыл на нее. Точка светилась все ярче и ярче, а небо на западе становилось все темнее и темнее. Харден вел яхту прямо на танкер. Точка, продвигавшаяся к центру экрана, показывала, что расстояние между ними уменьшается.

Ветер выл в такелаже и гнал волны, по-прежнему разглаживая воду между ними. Харден время от времени менял курс, чтобы корма «Лебедя» безопасно принимала на себя удары волн. Затем он снова брал курс на точку, и яхта пересекала широкий провал, настигаемая очередной волной.

* * *

— Гром, — сказала Ажарату, наклонив голову и опустив капюшон парки, и тут же снова подняла его, чтобы не замерзнуть.

Через несколько минут Харден тоже услышал гром — гулкий раскат точно по курсу, но ни одна молния не освещала мрачное небо и не вонзалась в разбушевавшееся море.

Внезапно ветер подул с северо-запада. «Лебедь» отшвырнуло назад. Экран радара погас. Харден протиснулся мимо Ажарату, чтобы проверить прибор, и инстинктивно пригнулся, когда над головой пролетела тень. Это была антенна радара. Ветер, оторвавший ее от мачты, нагонял сильную поперечную волну.

На яхту надвинулась мрачная туча, и через мгновение по судну захлестал дождь со снегом. Харден добрался до штурвала, и они с Ажарату пригнули головы, защищая лица от колючих снежинок. Воющий ветер донес до них очередной раскат грома. Он гремел все ближе и ближе. Снег сменился ледяным дождем и прекратился.

Харден оглянулся и увидел огромную волну, быстро надвигающуюся с юго-запада. Ее гребень обрушился вниз тоннами бурлящей воды, настигая яхту с пугающей скоростью.

Схватившись за штурвал обеими руками, Харден пытался удержать яхту по ветру, чтобы принять удар волны в корму. Гребень вала маячил высоко над головой, угрожая потопить яхту, но она начала подниматься по склону и наконец достигла вершины, где стала барахтаться, как щепка в стремительном потоке. Новые волны поднимались на горизонте, как пики далеких гор.

На их фоне Харден увидел огромный черный предмет, неумолимо надвигающийся через бушующий хаос.

«Левиафан».

Идет прямо на них.

Глава 17

Черный танкер, увенчанный белыми брызгами, разрезал гигантские волны и пересекал провалы между ними, уверенно продвигаясь сквозь шторм. Над его трубами поднимались бледные струйки дыма. Широкий нос равномерно вздымался из воды и падал вниз, как молот.

Громоподобный рев эхом разносился над пучиной.

«Лебедь» мчался по тыльному склону волны, скатываясь в глубокий кипящий провал, и Харден потерял «Левиафан» из виду. Он изо всех сил направлял яхту через хаос поперечных волн к следующей волне.

Ажарату забралась на палубу позади него и выкрикивала направление. Харден правил яхтой согласно ее указаниям, и «Лебедь» внезапно начал подниматься. Затем яхта оказалась на гребне волны, скользя по густой белой пене. Харден крутил штурвал, пытаясь ненадолго удержать судно на вершине и прикинуть расстояние до «Левиафана».

Он ощущал себя автоматом. Все его чувства сфокусировались на огромном черном корабле. Звуки моря отступили. Харден смутно сознавал, что Ажарату пригнулась рядом с ним, готовясь перехватить штурвал. Его глаза как будто превратились в ясные и неподвижные окуляры бинокля, а в мозгу включился дальномер.

Он знал наверняка, в какое место ему нужно направить свою ракету. Через четыре секунды «Лебедь» должен соскользнуть с гребня вниз. В трехстах ярдах по левому борту мчалась гигантская волна. От «Левиафана» ее отделяли еще два вала. Но танкер пересечет их за то же время, какое понадобится «Лебедю», чтобы доплыть до первого из них. Он проплыл шесть тысяч миль, а сейчас у него осталось только пять секунд.

«Лебедь» сполз с гребня. Больше не видя танкер, Харден правил против ветра, пока волна не промчалась мимо. Затем он стал пересекать провал, огибая острые волны, которые поднимались вокруг яхты, как стены живого лабиринта. Он услышал грохот, означающий, что «Левиафан» врезался в первый вал на своем пути, и понял, что «Лебедь» движется слишком медленно, потому что не пересек еще и половины провала. Рискнув пройти через узкий проход между двумя волнами, готовыми столкнуться, он еще дальше отклонился в бейдевинд. «Лебедь» ускорил движение, но волна накрыла нос, и, когда зеленая вода залила переднюю палубу, Харден испугался, что яхта не выплывет. Но она вынырнула из-под воды, как из-под грязного одеяла.

Когда ворчание волны перешло в рев, а ее гребень навис над головой, Харден приказал Ажарату встать за штурвал.

— Оставайся на гребне как можно дольше.

Она взялась за штурвал без единого слова, и ее широко раскрытые глаза не отрываясь смотрели на водяной вал. Харден отвязал «Дракон», встал на колени рядом с оружием и положил, ствол себе на плечо.

Сняв крышки с линз, он поймал волну в перекрестье прицела, установил указатель расстояния на триста ярдов и слился телом с оружием. «Лебедь» стал подниматься по склону волны. Прицел оказался над левым бортом, и Харден убедился, что огненный выхлоп не заденет Ажарату.

Нос яхты резко накренился. Она наполовину поднялась на волну, стремясь оказаться на гребне, пока он не обрушился на них. Вода забурлила, и «Лебедь» стал отклоняться от курса. Волна превратилась в хаос. Ажарату управлялась со штурвалом, работая одной рукой и коленом. Яхта выпрямилась, продолжая подниматься.

Харден снова услышал грохот: «Левиафан» достиг второго гребня. Затем «Лебедь» оказался на вершине волны, перед его пассажирами раскинулись морские просторы, а прямо впереди — «Левиафан».

Его огромный нос тяжеловесно устремлялся к небу. Харден поймал бульбовидный выступ в перекрестье прицела и положил палец на курок, целясь в ватерлинию. Чудовище поднялось, обнажив огромный выступ на носу.

Ажарату вскрикнула, пытаясь предупредить Хардена.

Черный фон в прицеле Хардена сменился молочно-серым. Второй изломанный гребень вознесся над первым, обрушив на палубу «Лебедя» тонны морской воды. «Дракон» вырвался из рук, и дуло оцарапало Хардену висок, когда ледяная вода погребла его под собой.

Волна кувыркала его, ударяя о гик, о штурвал, о лебедки. Лицо пронзила боль. Что-то острое ударило по почкам. Затем он врезался в Ажарату и обхватил ее обеими руками, не отпуская от себя. Внезапно страховочный линь дернул его за грудь, и Харден почувствовал, что их тащит в море.

Задыхаясь и держа Ажарату одной рукой, он пытался выплыть на поверхность. Страховочный линь мешал ему. Хардена охватила паника. «Лебедь» тонет и тащит их за собой! Он принялся лихорадочно искать нож. Молния кармана не открывалась. Пальцы онемели. Затем лицо Хардена оказалось в воздухе, и он смог вздохнуть. Он выплюнул попавшую в рот воду и крепче прижал Ажарату к себе, не давая волне утащить ее прочь.

«Лебедь» раскачивался вверх и вниз, плюхаясь носом в воду, угрожая разбить им головы. Харден подергал за страховочный конец Ажарату, чтобы убедиться, что тот еще привязан.

— Ты в порядке? — крикнул он.

Она кивнула, стуча зубами. Вода была гораздо холоднее воздуха.

— Я пойду первым!

Отталкиваясь руками и ногами от воды, он бросился к «Лебедю», дождался, когда яхта глубже всего погрузится в воду, схватился за кормовой релинг, подтянулся и залез на палубу. Парус хлопал, как пулемет. Харден перегнулся через борт и стал тянуть Ажарату за страховочный линь. Когда яхта накренилась в ее сторону, она проскользнула под леером, как змея, несмотря на сломанную руку, и забралась в кокпит, где упала на спину, задыхаясь, с лицом, искаженным от боли.

Яхта находилась в промежутке между валами. Большая волна, обрушившаяся на «Лебедь», уходила на восток, а к ним с ревом приближался следующий гигантский вал. Тросы волочились по воде, штурвал крутился, как сумасшедший, мокрый парус хлопал, и яхта беспомощно переваливалась с борта на борт, сбившись с курса. «Дракон», зацепившись прицелом, свисал в петле, ударяясь стволом о палубу.

Харден колебался, разрываясь между желанием спасти оружие и необходимостью встать к штурвалу. Море победило. Если яхта погибнет, ракетница будет бесполезна. Харден остановил штурвал тормозом и резко повернул его. Ему показалось, что прошла вечность, прежде чем шлюп повернулся кормой к волнам.

Закрепив штурвал, он перегнулся через Ажарату и попытался поднять «Дракон» обратно в петлю. Но ракетница, ударявшаяся о переднюю часть кокпита, откалывая щепки от поперечного сиденья из тика, была слишком тяжелой, слишком мокрой и скользкой и не желала слушаться. Тогда Харден протянул руку к блоку с канатом, чтобы опустить оружие на палубу.

Он увидел, что Ажарату прижалась к палубе с глазами, округлившимися от ужаса, и мимоходом подумал, что никогда не видел ее испуганной. Он поднял глаза. Вместо неба над ним возвышался черный корпус «Левиафана».

* * *

Танкер маячил на вершине волны, нависая над яхтой, как будто кошмары Хардена превратились в реальность. Волна поднимала яхту к «Левиафану», который сам шел ей навстречу, разглаживая гигантский вал, как утюг.

Харден, как в страшном сне, не мог воспользоваться ракетницей. Обрушившаяся на яхту волна безнадежно запутала трос с блоком. Сосредоточив всю свою волю, Харден отчаянно пытался поднять ствол и нацелить его на проплывающий мимо корабль.

Кровь грохотала у него в ушах, заглушая рев, с которым «Левиафан» стремился сквозь шторм. Перед глазами стояла красная пелена. Тихий, спокойный голос, звучавший из глубин его разума, говорил, что он не потопит «Левиафан» одним выстрелом. Но Харден не слушал. Он сгорал от нетерпения пробить дыру в чудовище, наказать его.

— Нет! — закричала Ажарату.

— Он мой! — рычал Харден.

— Нет! — крикнула она снова. — Ты убьешь нас!

Она показывала пальцем на тыльную часть ракетницы. Выхлопное отверстие было прижато к комингсу кокпита. Если Харден выстрелит, оружие взорвется у него в руках.

Он прижал лицо к прицелу. Это не имело значения. Ракета все равно выстрелит и на таком близком расстоянии сама долетит до цели. Стена корабля была всего в нескольких ярдах от него; он мог разглядеть сварные швы на корпусе.

Харден положил палец на курок, краем глаза заметив какое-то движение. На него надвигалась Ажарату, замахиваясь бронзовой рукояткой от лебедки.

У него было время для выстрела, прежде чем она ударит его. Но, взглянув ей в лицо, Харден пришел в чувство и отшатнулся в сторону. Рукоятка оцарапала ему ухо. Харден схватил Ажарату за запястье.

— Ну ладно, все в порядке. Давай выбираться отсюда.

Он отпустил ее и подтолкнул к штурвалу.

Ажарату посмотрела на рукоятку лебедки, затем на проплывающий мимо корпус.

— Шевелись! — заревел Харден. — Право руля! Он потопит нас!

«Левиафан» и «Лебедь» по-прежнему шли параллельными курсами, направляясь в противоположные стороны. Волна все еще тянула яхту вверх, в то время как танкер опускался. Харден видел стальные листы его днища.

Он поднялся на ноги, готовясь к столкновению, но, пока «Левиафан» надвигался на яхту, подумал, не разумнее ли будет вытащить надувной плот из-под сиденья кокпита. Он стоял с багром в руке, слишком потрясенный, испуганный и изнуренный, чтобы принимать новое решение.

Точно так же, как это произошло, когда погибла «Сирена», «Левиафан» похитил ветер у «Лебедя». Парус беспомощно полоскал, и яхта перестала слушаться руля. «Лебедь» отказывался отходить от танкера больше чем на двадцать футов.

— Крути штурвал! — закричал Харден, но Ажарату стояла неподвижно с закрытыми глазами и склоненной головой.

— Кончай молиться и рули! — заревел он.

От большого вала, на гребне которого находился «Левиафан», оторвалась волна и устремилась вперед, вырастая на глазах. Ажарату подставила ей корму яхты, и волна оттащила шлюп от главного гребня. Через несколько секунд волна исчезла, оставив яхту в глубоком провале в сотне ярдов от «Левиафана».

Танкер проходил мимо, за его квадратной кормой бурлил кильватер, как будто гигантский рубанок срезал с мягкой доски толстые стружки. Кильватер объединился с огромной волной, и вместе они ринулись на яхту, как падающий небоскреб.

— Вниз! — заорал Харден.

Он закрепил штурвал и потащил Ажарату мимо раскачивающейся ракетницы к трапу. Бросая через плечо взгляды на надвигающуюся волну, он открыл люк. Волна ревела рядом. Харден нырнул в люк следом за Ажарату и захлопнул крышку.

— Держись за что-нибудь!

Он залез на свою койку — самое безопасное место в каюте — и втащил Ажарату к себе. Чудовище надвигалось, затмевая свет. В каюте потемнело. «Лебедь» пытался подняться по склону волны на гребень, но волна была слишком крутой и слишком хаотичной. Нос яхты был направлен вниз. Волна нависла над «Лебедем», и на мгновение, показавшееся вечностью, яхта оказалась в водяной пещере. Затем гребень обрушился на судно. «Лебедь» встал на нос и перевернулся мачтой вниз, килем к небу.

Глава 18

Стальной ящик из-под инструментов прокатился через каюту, расколол дверь и, пролетел вдоль всей яхты к кормовой каюте. Харден и Ажарату ударились о потолок над койкой.

К треску и звону падающих и разбивающихся предметов и грохоту разъяренной волны прибавился скрежещущий звук, потрясший яхту: дизельный двигатель сорвался со своего места. Харден затаил дыхание, ожидая, что тот оторвет крепления и провалится сквозь крышу.

Через повернутые вниз иллюминаторы и крышки люков струился зеленоватый подводный свет. Внезапно яхта выпрямилась: киль массой в семь тысяч фунтов еще раз перевернул ее. Они свалились с койки, и на них обрушилось все, что лежало на потолке. Толстые штормовки защитили их от разбитого стекла, но Харден порезал себе руку, пытаясь встать. Яхта снова перекувырнулась вверх дном. «Дракон» расколол крышку люка, и внутрь хлынул поток ледяной воды.

Вода заливала разбитую посуду, шипя, как прибой на галечной пляже. Харден и Ажарату барахтались на залитом водой потолке разгромленной каюты, ожидая, когда киль снова перевернет лодку. Но заливавшаяся внутрь вода уравновешивала массу киля, не давая яхте выпрямиться. Свет померк, вода подбиралась к их коленям.

— Мы тонем, — произнесла Ажарату спокойным голосом. Ее свободная рука отчаянно вцепилась в руку Хардена.

— Сейчас яхта перевернется, — ответил он, мысленно с отчаянием призывая следующую волну. В ней заключался их единственный шанс на спасение. Но где она? Казалось, Что прошло много времени с тех пор, как яхта оказалась килем кверху. Затем Харден с ужасом вспомнил, как «Левиафан» разгладил океан после того, как раздавил «Сирену». Сколько времени ждать, прежде чем новая волна разгонит кильватер и вызволит их из водного плена?

— Питер!

— Я здесь. — Харден прижал ее к себе, чтобы успокоить. В темноте он почти ничего не видел.

— Я люблю тебя.

В каюте было совсем тихо, они слышали только отдаленный плеск поднимающейся воды, которая перекатывалась от переборки к переборке. «Лебедь» быстро погружался.

— Питер! Пожалуйста, скажи, что любишь меня, пусть это и неправда!

Яхта погрузилась еще ниже, но вода в каюте перестала подниматься. Они спускались в водяную яму.

— Волна! — закричал Харден. — Держись, сейчас нас перевернет!

Яхта резко поднялась, легла на бок и встала прямо. В разбитый люк с ревом хлестал поток. Харден отпустил Ажарату и бросился в воду, доходившую до пояса. Отталкиваясь от плавающих половиц, он переплыл через каюту и встал под люком. Затем «Лебедь» неохотно выбрался из гигантской волны. В каюту хлынул свет. Что-то сильно ударилось о корпус.

— Ажарату!

— Я здесь.

Она кое-как выбралась из каюты. Харден нашел свои большие кусачки и поднялся вверх по трапу, увертываясь от «Дракона», который свисал над люком, раскачиваясь вместе с яхтой.

— Дай мне парус, молоток и гвозди! — приказал Харден. — Достань кастрюли и ведра!

Ажарату вернулась в каюту и направилась к парусным мешкам. Неизвестный предмет, бьющийся о корпус, ударил снова с жутким грохотом.

— Нет! — в панике завопил Харден. — Сначала инструменты!

Он поднялся на палубу. Разрушения были ужасными. Волны, швырявшие яхту, как пушинку в потоке ветра, полностью смели все с палубы, оторвав Мачту, штурвал, вентиляторы, носовой релинг и леера, включая их стойки. Гик, оторванный от мачты, лежал поперек крыши каюты, свалиться в воду ему не давала противотанковая ракетница, упавшая в каюту.

Как ураган, который может воткнуть соломинку в дуб, так и море вело себя непредсказуемо. Как ни странно, оно вырвало из крыши кабины лебедку фала генуэзского паруса, но в футе от нее спинакер-гик по-прежнему надежно покоился в своих креплениях.

Средние и передние люки уцелели, благодаря чему яхта осталась на плаву. Ахтерштаг и левая ванта разорвались, но штаг и правая ванта, натянувшись, свисали за бортом, и, когда море качало яхту, зазубренное основание алюминиевой мачты поднималось из воды и било «Лебедь» по носу.

Харден поспешил вперед по накренившейся палубе, наклонился около обломка мачты и разрезал правую ванту кусачками. Затем он направился к штагу, но, опустившись на колени, повернулся и взглянул назад, встревоженный глухим рокотом. На покалеченную яхту надвигался новый вал, а страховочного линя у него не было. Но мачта может пробить корпус, если снова ударит по нему.

Харден отчаянно пытался перерезать штаг, наклонившись над носом яхты, чтобы дотянуться до того места, где трос был не таким толстым. Штаг разорвался с хлопком. Оставшиеся фалы и шкоты крепко натянулись между яхтой и алюминиевым обломком, тонущим в воде.

«Лебедь» начал подниматься вместе с волной — тяжело и неохотно. Харден отрезал все тросы и канаты. Один-единственный трос свисал через борт, пересекая кокпит. Стаксель-шкот. Харден перерезал и его.

Мачта утонула, но над яхтой нависала волна. Харден кинулся вниз по трапу, крикнув Ажарату, чтобы она держалась за что-нибудь, увидел крышку обеденного стола, плавающую в воде, прижал ее к отверстию люка и встал на кожухе двигателя, пытаясь подпереть крышку спиной. Яхта накренилась, и «Дракон» свалился к его ногам.

Волна обрушилась на «Лебедь» и погребла яхту под собой. Несколько секунд Харден держался. Затем давление воды стало невыносимым, поток отшвырнул его в сторону и хлынул внутрь. Когда волна прошла, «Лебедь» гораздо глубже сидел в воде. Ажарату схватила Хардена за парку и подняла его.

— Твой ящик с инструментами в раковине. Парус на плите. Что мне делать дальше?

— Вычерпывать воду. Выливай ее в кокпит. Я помогу тебе, как только разберусь с люком.

Засунув в карманы молоток и гвозди, Харден сложил парус втрое, вытащил его на палубу и расстелил над отверстием люка. Закрыв всю площадь палубы от левого до правого борта, включая две дыры, где раньше были вентиляторы, он лег на ткань, чтобы завывающий ветер не унес ее, и принялся прибивать парус к тиковым доскам. Сперва углы, затем края. Очередная волна загнала его вниз, но Харден возобновил работу, забивая один гвоздь за другим. Из маленького закутка, где находилась стиральная доска, то и дело хлестала вода — это Ажарату выливала ее в кокпит, откуда она стекала в море.

Трос с блоком безнадежно запутались, и поднять «Дракон» из каюты было невозможно. Харден привязал гик к нескольким палубным уткам, затем закрепил противотанковую установку тросом, чтобы она не мешала вычерпывать воду.

Они всю ночь вычерпывали воду, стараясь держаться на ногах. Корпус барахтался в штормовых волнах, как пьяный, а их изнуренные тела жаждали сна и покоя. После каждой сотни ведер они устраивали недолгую передышку. На четвертой сотне Ажарату зачерпнула своим ведром уцелевшую банку с медом, и они жадно опустошили ее, набив рты сладкой вязкой субстанцией.

Ажарату приходилось хуже, потому что она не могла снять напряжение, размахивая руками. Несколько раз Харден пытался привести в действие помпу, но мелкие обломки засорили ее. Они работали до рассвета, и наконец, несмотря на то, что волны часто заливались под заплату над люком, слой воды стал слишком мелким, чтобы его можно было вычерпать ведрами. На дне каюты остался черный и вонючий суп из морской воды, машинного масла, аккумуляторной кислоты, плавающего дерева, одежды, книг, карт, одеял и инструментов.

Хардену удалось прочистить патрубок помпы, и Ажарату, опустившись на пол, подгоняла воду руками, а он качал, пока его руки и спина не онемели, а сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди. Тогда он выпрямился и прислонился к «Дракону», свисавшему в петле, как мертвая акула.

Ажарату привалилась к кожуху мотора. Сердце колотилось у нее в груди. Харден поднял ее из грязи и посадил на штурманский стол. Он погладил ей подбородок, чтобы привлечь внимание.

— Найди штормовой стаксель и какие-нибудь канаты и поднимайся наверх.

Она посмотрела на него отсутствующим взглядом.

— Быстро!

— Не знаю, смогу ли... — пробормотала он.

— Давай, шевелись. Мы еще не спасены.

Он подтолкнул ее к форпику и вышел на палубу. Ветер слегка утих, но волны были по-прежнему высокими. Он нашел аварийный румпель в ящике кокпита рядом со спасательным плотом и прикрепил его к валу руля. К его облегчению, вал двигался, значит, руль пережил аварию.

Ажарату передала ему несколько колец троса. Харден велел ей подложить матрасы под «Дракон» и, когда она исполнила приказание, перерезал канат, позволив оружию упасть на подстилку. Потом с ее помощью он поставил алюминиевую штангу вертикально и укрепил в гнезде мачты, обернув несколько раз нейлоновым канатом. Протянув от импровизированной мачты штаги к носу, корме и бортам, он поднял на нее штормовой стаксель и, еле двигаясь от изнеможения, убрал румпель, когда парус наполнился ветром и «Лебедь» перестал качаться.

* * *

Ажарату осторожно перелистывала слипшиеся страницы «Указаний к мореплаванию у юго-западного побережья Африки». Прошло пять дней с тех пор, как яхта перевернулась, и сейчас они медленно входили в Столовую бухту — гавань Кейптауна. Она расстилалась у подножия горы с невероятно плоской вершиной, так и называвшейся — Столовой.

— "Зимой, — читала Ажарату, — когда дуют северо-западные ветры, течение входит в Столовую бухту с северо-запада".

— Она закрыла книгу, пометив место ногтем.

— Нам это пригодится, — сказал Харден, оглядывая укороченные паруса. Яхту нес легкий холодный бриз, и у них почти не возникало необходимости управлять движением судна.

Секстанты были разбиты, радио и «Лоран» — тоже. Не имея понятия, куда их забросил шторм, Харден приблизительно держал курс по солнцу, желая только одного — плыть на запад, к земле. И наконец над горизонтом показалась Столовая гора, пурпурно-розовая на фоне невероятно голубого неба, подпираемая с одной стороны конической Львиной Головой, а с другой — изрезанным Пиком Дьявола. Ее силуэт невозможно было ни с чем спутать.

Сейчас, когда волны, напоминая о прошедшем шторме, несли их ко входу в бухту, Харден был рад, что среди немногих спасенных вещей, вместе с бесценными «Указаниями к мореплаванию», оказался и его паспорт. Ему понадобится помощь американского консульства, несмотря на неприятности из-за «Дракона», чтобы отправить Ажарату за пределы Южной Африки.

Шторм очистил Хардена от ненависти к «Левиафану», с ним осталась только стоящая перед глазами живая картина: огромный корабль разглаживает, как утюг, те самые волны, которые едва не погубили его. Харден был благодарен, что остался в живых, и смирился. Но море показало ему, что в смирении скрывается сила, возникающая у того, кто отведал страх, кто отступил, кто познал мощь, превосходящую его собственную силу. Как моряк Харден всегда признавал могущество океана. Но в «Левиафане» он увидел повелителя морей.

Это откровение внесло в душу Хардена не умиротворение, а опустошенность. Он ничего не хотел и знал, что пройдет много времени, прежде чем снова захочет что-нибудь. Начинать надо с малого. Он вывезет Ажарату из Южной Африки. Затем починит яхту и поплывет дальше. Куда — он не знал и не хотел знать.

Течение внесло яхту в бухту. Белые здания Кейптауна на далеком берегу сверкали под солнцем и казались волнами у подножия Столовой горы. В пяти милях от устья бухты каменные волноломы ограждали гавань, защищенную от штормов лучше, чем любой другой порт. Харден осмотрел гавань в бинокль в поисках маленькой, уединенной бухточки, где они могли бы починить яхту, не вступая в контакты с властями.

Южную часть акватории сразу же за волноломами занимали причалы для грузовых кораблей. Ажарату вслух читала «Указания к мореплаванию». В них упоминалась стоянка для яхт, расположенная позади дока Дункан. Харден мог разглядеть краны и пневматические погрузчики зерна в доке, но высокий черный мол закрывал от него стоянку для яхт. Они пришли к выводу, что она расположена слишком близко к центру Кейптауна. Разглядывая в бинокль побережье дальше к северу, Харден увидел какие-то заводы, рыболовецкую гавань и пригороды Кейптауна. Он решил еще глубже зайти в Столовую бухту, пока течение несет яхту, а затем плыть вдоль берега, чтобы найти подходящее место.

Ему не удалось запустить мотор, хотя проверка показала, что он не сильно сместился, когда яхта перевернулась. Нужно попробовать еще раз. Харден вручил Ажарату румпель, спустился вниз и стал орудовать заводной рукояткой. Через несколько минут двигатель многообещающе закашлял. Харден дернул ручку сильнее, и дизель с ревом пробудился к жизни. В приподнятом настроении Харден вернулся на палубу, взял румпель и включил переднюю передачу.

Вал винта громко застучал. Харден со стоном разочарованно заглушил мотор.

— Вал погнут. Сукин сын.

Он закрыл глаза и подставил лицо зимнему солнцу. Оно стояло низко на севере, но его лучи все равно, приятно грели кожу. Хардену уже столько времени не удавалось высохнуть и согреться, что он не знал, доведется ли ему когда-нибудь снова почувствовать тепло.

Когда он открыл глаза, «Лебедь» наполовину прошел расстояние до волноломов. Городские здания теперь были хорошо различимы, как и широкая плоская долина Кейптауна, расположенная между водой и основанием Столовой горы. Харден видел склады, построенные на молах, которые ограждали бухту Виктория и огромные доки Дункан к северу от нее.

Он посмотрел на черную массу в передней части доков. Сперва он подумал, что это мол, но на одном его конце возвышалось высокое белое сооружение, наклонившееся под острым углом. Так не может стоять ни одно здание.

— Боже! — выдохнула Ажарату и дала ему. бинокль.

Харден настроил бинокль на резкость. Расплывчатые очертания приобрели четкость.

Это был «Левиафан».

* * *

Нос танкера был смят, передняя часть корабля сидела глубоко в воде, корма высоко поднята. Винты висели в воздухе, и их колоссальные лопасти сверкали, как обнаженные мечи. Корабль был окружен буксирами. Белые потоки воды стекали по его черному корпусу, как горные водопады.

Харден подвел яхту ближе к носу танкера, рассматривая его в бинокль. Нос был искорежен от ватерлинии до палуб, и Харден поразился, как корабль вообще не потонул. Рабочие воздвигали вокруг носа танкера леса. Над водой разносился рокот больших помп, и из тех мест, где сварщики отрезали изломанные стальные листы, вырывались каскады красных искр.

Харден провел яхту мимо танкера и направился к берегу. Вскоре он увидел, что из дока Дункан к ним направляется катер.

— Приветственный комитет, — сказал он Ажарату.

Ее глаза вспыхнули, но они знали, что им нелегко придется при встрече с южноафриканской полицией.

— Спустись вниз, — приказал Харден. — Если они просто хотят предложить помощь, я скажу, что мы в ней не нуждаемся.

Ажарату, крепко сжав зубы, спустилась в каюту. Харден спокойно глядел вперед, как будто плыть на тридцативосьмифутовом шлюпе с двадцатифутовой мачтой — обычное дело. Катер подошел ближе и замедлил ход, тихо урча мотором.

— Харден!

На борт поднялся Майлс, обвешанный кинокамерами, коробками с пленкой, объективами и экспонометрами, и с улыбкой приветствовал Хардена. Его люди, коренастые светловолосые юнцы, привязали катер к яхте носовыми и кормовыми швартовами. Катер немного ускорил ход, потащив яхту за собой. Майлс удовлетворенно кивнул.

— Я так и знал, что вы доберетесь до Кейптауна. Мои люди говорили, что вас принесет сюда течение. — Он снова улыбнулся. — Конечно, они также говорили, что вы не сумеете добраться.

— Как видите, сумел, — ответил Харден.

Доннер оглядел потрепанную яхту.

— Да уж, — произнес он.

Он посмотрел на Хардена. Лицо доктора прочертили глубокие морщины. Его глаза покраснели от истощения, заросшие щеки ввалились. Он много потерял в весе, и его жилистая рука, державшая румпель, выглядела сухой, костлявой клешней. Казалось, что Харден находится в шоке и безразличен ко всему окружающему. Глядя прямо перед собой, он заговорил:

— Я хочу, чтобы вы вывезли Ажарату из страны.

— Все уже организовано, — ответил Доннер. — Она внизу?

— Да.

Доннер спустился по трапу. Когда-то красивая каюта превратилась в место побоища. Ажарату, с рукой на перевязи, прислонилась к обеденному столу, вызывающе глядя в сторону люка. Ее удивило появление Майлса — она узнала его, но не могла вспомнить, где раньше его видела.

— Добрый день, доктор Аканке. Меня зовут Майлс. Я отправлю вас домой.

Она тупо глядела в пространство.

Майлс протянул к ней свою тщательно ухоженную руку.

— Мы должны поторопиться. Возможно, власти заметили, как вы входите в залив.

Ажарату протиснулась мимо него, поднялась по трапу и заговорила с Харденом. Доннер быстро осмотрел каюты, оценивая повреждения, затем вернулся в кокпит, где Харден объяснял своей спутнице, что Доннер сделает именно то, что сказал:

— А ты? — спросила она.

— Я позабочусь о нем, — вмешался в разговор Майлс. — Доктор, мы должны поторопиться.

Он взял Ажарату за руку и отвел ее на катер. Люди Майлса уже начинали нервничать. В любой момент Администрация южноафриканских железных дорог и портов могла прислать патрульную лодку, чтобы выяснить, зачем частный катер подошел к лишенной мачты яхте.

Мало кто знает, насколько широко израильтяне действуют как неофициальные посредники между черными и белыми африканскими государствами. Система такого посредничества возникла благодаря израильской сельскохозяйственной и технической помощи, инженерным и торговым проектам, а также военно-учебным программам. Моссад использовал эту возможность, чтобы создать в Южной Африке разветвленную сеть своих агентов. Но самый худший способ налаживать секретные контакты — действовать через усердных функционеров, которые могли применить репрессии, прежде чем будут натянуты необходимые нити.

Один из людей Доннера накинул на плечи Ажарату длинный плащ с капюшоном. Доннер был поражен ее царственной осанкой, и его рука сама собой потянулась к фотоаппарату. Перенесенные испытания оставили на ее лице глубокие морщины, которые подчеркивали ее красоту и прибавляли ей благородства, свойственного только пожилым людям.

Ажарату взглянула на Хардена, и их взгляды встретились. Он поднялся, перегнулся через комингс кокпита и пожал ей руку.

— Спасибо, Ажарату. Я бы не смог ничего сделать без тебя.

Она безмолвно кивнула и бросила взгляд на черную тушу «Левиафана».

Доннеру пришло в голову, что он присутствует при тяжелом расставании — как будто потерпевшие поражение генералы обмениваются рукопожатием.

Харден снова сел за румпель, но Ажарату по-прежнему глядела на него.

— Мы увидимся? — спросила она.

— Да.

— Когда?

— Скоро.

— Пожалуйста, — сказал Доннер. — Нам нужно ехать.

— Питер! — Ажарату тускло улыбнулась. — Подари мне твои часы!

Харден без лишних слов снял с руки свой обшарканный «Ролекс», перегнулся через комингс, надел браслетку ей на запястье и поцеловал Ажарату руку. Она погладила его по голове, затем ушла в каюту катера и села там, опустив глаза в палубу.

Доннер щелкнул пальцами. Его рулевой отдал штурвал товарищу и поднялся на яхту.

— Лесли поможет вам причалить к берегу, — сказал израильтянин. — Я еще вернусь к вам.

Харден снова посмотрел на «Левиафан».

— Майлс, его починят?

— Да.

— Достаньте мне мачту.

Книга третья

Глава 19

— Куда вы собираетесь плыть? — осведомился Майлс.

Прошла неделя, но Харден уже достаточно отдохнул, для того чтобы лично присматривать за ремонтом «Лебедя». Сейчас они сидели одни в офисе владельца лодочной стоянки.

— На север.

Майлс криво усмехнулся и снова разлил чай по чашкам.

— В Атлантику или в Индийский океан?

Харден глядел на него не без восхищения; он держал свои планы при себе, но израильтянин не прекращал попыток выведать их.

— Вы можете организовать перевозку яхты на грузовом корабле до Дурбана?

— Значит, на восток.

— Да, Дурбан расположен там. И кроме того, огибать мыс Доброй Надежды зимой — дело непростое. Вы сэкономите мне две или три недели.

— Куда торопиться? «Левиафан» застрял в Кейптауне на месяц.

Харден пожал плечами. Даже больше — на шесть или семь недель, как он узнал в барах, где собирались рабочие, ремонтирующие танкер. Было отрадно услышать, что кое-что Майлсу неизвестно.

— Вы можете это организовать? — повторил он свой вопрос.

— Конечно, но я буду меньше беспокоиться, если вы расскажете мне о своих намерениях хотя бы в общих чертах.

— Нет, этот номер не пройдет.

Майлс раздраженно нахмурился, и Харден, не желая выводить его из себя, поставил свою чашку на поцарапанный деревянный стол и посмотрел израильтянину в глаза.

— Майлс, я хочу кое-что объяснить. — Он показал через окно на свою яхту. — Снова оказавшись в море на «Лебеде», я буду сам себе хозяин. Я смогу отправиться в любом направлении, если меня понесет туда ветер. Я смогу плыть даже туда, куда ветер не будет меня пускать. Но не более чем на семи узлах. За день я пройду максимум сто шестьдесят — сто семьдесят миль, если очень постараюсь. Самолет пролетает такое расстояние за двенадцать минут. Вы улавливаете мою мысль?

— Очевидно, вы хотите сказать, что в любой момент вас можно найти в пределах ограниченного пространства, но я не вполне понимаю, почему вы не хотите...

— Я буду рыбкой в аквариуме, — ответил Харден. — Единственный выход — спрятать аквариум. Следовательно, мне никому нельзя говорить, куда я направляюсь. Через два дня после выхода из Дурбана я буду сам себе хозяин.

— Но вы не обойдетесь без моей помощи.

— Мне нужно только знать час, когда «Левиафан» покинет Кейптаун, и все.

— Не считая перехода на борту грузового корабля... ремонта... продовольствия...

— Все это полезно, но не необходимо.

— А как вы достанете деньги? Вас разыскивает американская военная полиция. Вам вряд ли удастся использовать карточку «Америкэн экспресс».

— Я врач, — заявил Харден. — Я могу отправиться в самую грязную дыру этого года и заработать тысячу баксов, зашив рану взломщику, подстреленному хозяином дома, в который он залез.

— Это будет стоить больше тысячи долларов, — проворчал Майлс.

— Я дам вам долговую расписку для моего адвоката в Нью-Йорке.

— Спасибо, не нужно.

— Я так не думаю.

— И кроме того, пожалуйста, не зашивайте раны преступникам. Если вы еще этого не заметили, мы находимся в полицейском государстве. В общем-то, чем скорее я отсюда уберусь, тем лучше всем нам будет.

— Найдите мне место на корабле, — сказал Харден. — Я признателен вам за помощь, но не собираюсь говорить о своих планах.

— Не уверен, что смогу это себе позволить, — пробормотал Майлс. — Может быть, мне придется пересмотреть свое решение.

— Идите и пересматривайте, — ответил Харден, устало поднимаясь на ноги. — А я пойду ремонтировать яхту.

* * *

«Лебедь» был поднят из воды палубным краном и водружен на шлюпбалку на палубе судна, после чего корабль немедленно отправился в путь. Доннер договорился, что его заберет лоцманский бот. Он стоял рядом с Харденом и вместе с ним смотрел, как корабль выходит из дока Дункан, мимо «Левиафана». Танкер, корпус которого до сих пор находился в наклонном положении, больше походил на скалистый мыс, чем на корабль.

Губы Хардена сардонически искривились, а взгляд был прикован к изувеченному танкеру, пока они не оказались за волноломом. Затем, когда к борту подошел лоцманский бот, он официальным тоном поблагодарил Доннера и пообещал поддерживать с ним связь по радио. У Доннера появилось тревожное чувство, что Харден смеется над ним.

— Удачи, доктор, — пожелал израильтянин, пожимая ему руку, и почувствовал, что в ней спрятано что-то твердое.

— Вы все время забываете, что я инженер-электрик, — беззаботно улыбнулся Харден, что с ним редко бывало, и раскрыл ладонь.

Доннер увидел в его руке маленький металлический предмет — электронное выслеживающее устройство, которое он прикрепил к мачте, чтобы знать, куда плывет Харден.

— Не извиняйтесь, — продолжил Харден. — Все равно я бы вам не поверил.

* * *

Грузовой корабль, на борту которого оказалась яхта, принадлежал компании «Польские океанские линии». Харден все свободное время спал и заставлял себя усиленно питаться. Он не вполне оправился после пережитых испытаний и все еще быстро уставал. Почти никто из команды не говорил по-английски, и ему было легко оставаться наедине с самим собой.

Майлс вручил ему пару писем от Ажарату. На третий день после выхода он открыл одно из них и прочел его несколько раз.

"Дорогой Питер,

Я, надеюсь, что твой разум восторжествует над чувствами, но вряд ли мои надежды оправдаются. Я боюсь, что ты позволишь чувствам вести себя навстречу ужасной гибели. Ты одержим прошлым, ты — человек, влюбленный и лишенный предмета своей любви, и моя трагедия в том же.

Прости мне этот унылый тон. Я хотела только убедить тебя не добавлять себе мучений, но я ужасно тоскую по тебе, а ведь прошла всего неделя".

Здесь чернила менялись с синих на черные — она написала продолжение на следующий день. За это время ее настроение переменилось.

"Спасибо тебе за часы и спасибо твоему другу Майлсу, который с потрясающей изобретательностью вырвал меня из лап южноафриканских расистов. Когда-нибудь я все расскажу тебе. Но хочу предупредить: я не хотела бы иметь его среди своих врагов.

Ну вот, я снова затосковала. Питер, пожалуйста, еще раз подумай о том, что ты делаешь с собой. Бывают моменты, когда я ненавижу себя за то, что не оглушила тебя и не привела яхту в Лагос. Именно поэтому ты никогда не учил меня навигации? Или все-таки учил? Ты обучил меня стольким вещам, что я не могу их все вспомнить.

Я люблю тебя. Береги себя.

Ажарату".

В постскриптуме она добавляла:

"Я хочу закончить письмо на радостной ноте. Вот она: ты — человек и страстный, и нежный. Я люблю тебя и того и другого. Возвращайся ко мне, когда сможешь".

Харден аккуратно сложил прочитанное письмо и вместе со вторым, оставшимся невскрытым, заложил между покоробившимися страницами судового журнала «Лебедя»... И перестал о них думать. Через четыре дня, за которые он хорошо отдохнул, после выхода из Кейптауна, несмотря на тяжелый переход вокруг мыса Доброй Надежды, его яхта была спущена на воду в гавани Дурбана. Он поставил парус и направился в Индийский океан.

Он ушел далеко в открытое море, чтобы избежать сильного течения Агульяс. Затем, оказавшись в двухстах милях к восток-северо-востоку от Дурбана, он обнаружил, что яхта протекает. Многие деревянные яхты в этих бурных морях протекали бы гораздо сильнее, но Харден все равно был встревожен. Он никогда еще не видел в трюме «Лебедя» столько воды. Ручная помпа легко откачала ее, но, когда Харден через несколько часов снова проверил трюм, там опять появилась вода.

После переделки «Лебедь» стал другой яхтой. На нем стояла деревянная мачта, потому что за такое короткое время хорошую алюминиевую мачту найти было невозможно, и хотя Харден любил дерево, он знал, что теперь яхту нельзя подвергать таким испытаниям, как в Южной Атлантике.

Конечно, откачивать воду каждые четыре часа было несложно, но в промежутках, если не надо было возиться с парусами, Харден все равно искал течь. Он заделал подозрительное место в форпике, где палуба соединялась с корпусом, но вода прибывала, хотя волны больше не заливали бак.

Он решил, что яхта, перевернувшись два или три раза — он не знал, какой из них оказался решающим, — лишилась былой прочности в тех местах, к которым не было доступа. В результате «Лебедь» оказался на равных с обычными яхтами, подверженными усталости материала. Но Харден, привыкший обращаться с двадцатилетней «Сиреной» и с несколькими деревянными яхтами до нее, был не слишком встревожен.

Кроме того, яхта по-прежнему была дьявольски быстроходной.

Через пять дней после выхода из Дурбана он оказался к востоку от Бассас-да-Индиа, островка на полпути между Мозамбиком и Мадагаскаром. Ветер был попутным, и Харден миновал Мозамбикский пролив, покрыв четыреста миль от Бассас-да-Индиа до острова Жуан-де-Нова за два с половиной дня.

Он проплыл в пяти милях к востоку от южной оконечности острова Анжуан из группы Коморских островов — голубого вулкана с голыми склонами — и, покинув зеленые воды Мозамбикского пролива, направился к северо-востоку, вдоль побережья Восточной Африки.

На пути ему часто попадались танкеры, и Харден нередко видел несколько супертанкеров одновременно. Наконец, ради безопасности и сохранения тайны, он изменил курс на несколько градусов к востоку. Удаляясь все дальше и дальше от побережья, он вернулся из мягкой южноафриканской зимы в экваториальную жару и начал 2500-мильное плавание навстречу аравийскому лету.

Метеорологические станции сообщали, что этим летом юго-западный муссон продержался дольше, чем обычно, но был уже конец августа. Сентябрь — переходный месяц, когда мощные муссонные ветры утихают, затем меняют направление и дуют по Аравийскому морю на юг. Харден все еще находился в тысяче миль южнее экватора. Он надеялся застать конец муссона, идущего на север, и гнал яхту вовсю, опасаясь, что ветер изменит направление слишком рано.

Но то, что случилось, было гораздо хуже. После полутора недель плавания при попутном ветре Харден внезапно попал в штилевую полосу, оказавшись в сотне миль к северу от экватора и далеко к востоку от судоходных линий. Ветер внезапно стих. Море успокоилось, и горячее солнце окутало все вокруг ослепительным сиянием.

Наступила мертвая тишина. Затих даже скрип автопилота, и не слышно было позвякивания фалов о мачту. На поверхности воды не было ни волн, ни зыби, ни даже ряби. «Лебедь» стоял неподвижно, как блюдо на стеклянном столе.

Когда стало ясно, что штиль продержится как минимум несколько часов, Харден занялся текущими делами. Он откачал воду из трюма, убрался в камбузе и форпике, навел порядок в каютё, проветрив постель, но его взгляд то и дело обращался в сторону моря. Он с нетерпением ожидал перемены.

Становилось все более жарко и душно. Харден приладил навес над кокпитом и сбросил рубашку, а затем и шорты, сменив их на набедренную повязку, сделанную из легкого белого полотенца.

Ночь он провел на палубе, где было прохладнее. На следующее утро он увидел, что мыльная пена и помои, вылитые из камбуза накануне, по-прежнему плавают около яхты.

* * *

Харден ползал по душному трюму, в очередной раз пытаясь найти течь. Штиль был подходящим моментом, чтобы проверить подводную часть корпуса, но, несмотря на жару, Харден не решался спускаться за борт, опасаясь акул.

Перед его глазами постоянно возникала одна и та же ужасная картина: он работает под водой, сосредоточив все внимание на корпусе яхты, из глубин возникает темный, вытянутый силуэт, длиннее и толще, чем его тело, и хватает его прежде, чем он успевает пошевелиться.

Акула, как будто призванная его воображением, выплыла к поверхности вечером. Корпус яхты был всего в три раза длиннее ее. Акула высунула голову из-под воды, и их глаза встретились. Огромная рыбина изогнула свое тело, отчего «Лебедь» покачнулся в первый раз с начала штиля. Затем она ушла на глубоководье и не вернулась. Харден жадно глядел ей вслед, с нетерпением ожидая ветра.

Чтобы заполнить томительные часы, Харден сделал десяток полезных, но необязательных дел. Когда он затягивал крепления кожуха двигателя, его посетила мысль, что рукоятка отвертки, в сущности, есть набор бесконечного числа рычагов, прикрепленных к жалу отвертки и разделенных бесконечным числом бесконечно малых углов.

Он подумал, не может ли каждый инструмент быть сведен к простому принципу рычага и точки опоры? Гаечный ключ? Очевидный рычаг, точка опоры — головка винта, которую он вращает. Плоскогубцы? Два рычага. Поршни в двигателе? Кажется, идея оказалась неверной. Может быть, посредством рычагов они распределяют мощность. Харден не мог сосредоточиться.

Он дремал в душной жаре, пока сон и солнце не опьянили его. Потом решил запустить мотор. Вопрос был в том, на сколько хватит топлива. Несколько последующих дней Харден то включал мотор, то выключал, пытаясь найти муссон, пока не кончилось топливо.

Харден не знал, когда к нему пришла эта мысль, но однажды он заметил, что его яхта полностью состоит из треугольников. Его глаз находил треугольники в комбинации штагов и мачты. Штаг шел от носа яхты к верхушке мачты, образуя треугольник, нижней стороной которого была мачта. Ахтерштаг служил гипотенузой другого треугольника. Ванты образовывали треугольники над краспицами.

Самым большим треугольником был обвисший грот.

Были и другие треугольники — на палубе яхты и ниже: небольшой треугольник бака, форпик, трап, вал винта, крыша рубки и многие другие.

Стежки в швах парусов содержали тысячи треугольников. Случайно ли парусные мастера открыли треугольники или они знали секрет всегда? Ответ на вопрос мог скрываться в плетении ткани.

Харден тщательно осмотрел парусину, но, под каким бы углом он ни поворачивал ткань, треугольников видно не было. Парусные мастера хранили секреты при себе. Но он знал, что где-то в глубине плетения треугольники должны были существовать.

Он бросился к парусным мешкам. Ну конечно!

Треугольники прятались в более тяжелых парусах. Харден вытащил штормовой стаксель из чехла, но тут же отбросил с отвращением. Хитрые мастера слишком умны, чтобы прятать свои треугольники в этом парусе.

Тяжелый спинакер. Вот это настоящий парус, полный секретов — вспомнить хотя бы, как он надувается, как шар, наполняясь ветром, и становится круглым, предавая свою истинную, треугольную форму.

Харден вытащил спинакер на палубу, расстелил его по палубе от мачты до штурвала и опустился на четвереньки, склонив лицо к мятому нейлону. Когда спустилась ночь, он упал на ткань и застонал от отчаяния. Парусные мастера спрятали свои треугольники с дьявольской хитростью. Ему никогда не найти их.

Он так и уснул, лежа на парусе. На следующий день — он потерял им счет — удушающая жара навалилась уже на рассвете. Харден с трудом проснулся и плеснул в лицо пригоршню теплой морской воды. Он хотел выпить кофе, но его ждало неотложное дело.

Харден вытащил из окуляра бинокля линзу и, используя ее как увеличительное стекло, стал рассматривать плетение ткани. К полудню, невзирая на адскую жару, он пришел к важному решению. Спинакер — фальшивка.

И он был так глуп, что попался на обман, хотя ответ все время находился у него перед глазами, на мачте. Трот. Конечно, грот! Там он найдет треугольники. Харден выкинул фальшивый спинакер в воду, подумав, как ему повезло, что он обнаружил его фальшь сейчас, а не в тот момент, когда спинакер понадобится. Затем, с сердцем, бьющимся от возбуждения, он поднес свою импровизированную лупу к гроту.

Он оказался прав. Ткань паруса была настоящим складом треугольников. Харден громко засмеялся. Он раскрыл секрет парусных мастеров. От радости он чувствовал головокружение. Только сейчас он понял, каким могуществом обладает. Затем ему пришло в голову, что человек, имеющий достаточно ясный ум, чтобы постигнуть секреты, которые парусные мастера изобретали в своих потайных убежищах, может легко справиться со штилем.

И затем пришло ошеломляющее решение. Великое откровение. Окончательное знание. По иронии судьбы, оно не имело никакого отношения ни к треугольникам, ни к детским секретам парусных мастеров. Нет. Это было знание богов. Знание «Левиафана».

Конечно, он знал все это и раньше, но просто не было случая этим воспользоваться. Эти знания были даны ему от рождения, им нельзя было обучиться.

Харден собрал все керосиновые лампы в салоне и навалил подушки диванов на обеденный стол. Не торопясь, он снял с ламп стекла, завернул их в полотенца и аккуратно сложил в буфете под раковиной камбуза. Затем отвернул держатели фитилей и насухо вытер каждый фитиль, вынув его из поддона. Стараясь не пролить керосин, он сложил фитили в раковине, потому что понял, что у него не остается времени разложить их по отдельности. Сила была готова прийти.

Затем он перевернул лампы и опрокинул поддоны на подушки. В каюте завоняло керосином, но так и было предусмотрено планом. Ветер за несколько секунд проветрит каюту, а затем наполнит треугольные паруса и погонит яхту на север.

Харден достал спичку из водонепроницаемого флакона, положил ее рядом со свернутой полоской бумаги и вышел на палубу, чтобы осмотреть небо. Оно было того же самого тускло-голубого цвета, как и прежде. Ни единого признака того, что рядом покоится огромная сила, ожидающая, когда ее освободят.

Он спустился по трапу, улыбаясь про себя. Как и остальное в жизни, все оказалось так просто! Надо только знать, как подать силе сигнал — и сила будет в твоем распоряжении. Харден зажег спичку и поднес ее к столу, усмехаясь. Он-то знал, как подать сигнал.

* * *

Седрик Огилви поднял медаль за привязанную к ней ленту и подбросил в воздух. Медаль с негромким стуком приземлилась среди бумаг на его столе. Лондонский «Ллойд» наградил его за «выдающиеся заслуги». Президент компании даже прилетел в Кейптаун, чтобы лично вручить медаль.

Выдающиеся заслуги? Огилви был гордым человеком, любившим символы, которыми Англия награждала своих граждан за исключительные подвиги, — на войне он получил много таких наград, — но на этот раз он не испытывал ничего, кроме цинизма. Собственно говоря, он спас страховым брокерам миллионы фунтов стерлингов, и именно за это «Ллойд» провозгласил его героем, хотя южноафриканские газеты по-прежнему нападали на него после того, как он привел «Левиафан» в Столовую бухту, несмотря на противодействие местных властей.

Медаль упала на письмо с поздравлениями от руководства компании. Огилви им не верил. У него возникло отчетливое подозрение, что компания разочарована спасением «Левиафана». Поскольку мировой рынок нефти был насыщен, да и танкеров более чем хватало, «Левиафан» приносил меньше прибыли, чем надеялись его владельцы.

«В условиях, когда другой капитан покинул бы свое судно, — гласило послание „Ллойда“, — капитан Огилви остался на своем посту и привел вверенное ему судно в гавань».

Огилви угрюмо подумал, что это походило на прорыв блокады. Были мгновения, когда он уже не ожидал снова увидеть мостик. В тот день, когда небо закрыли тучи, принесенные южным ветром, и начался шторм, второй офицер попросил его прийти на мостик.

«Левиафан» поднимался на гребни волн, рассекая водяные валы. Второй офицер хотел, чтобы капитан взглянул на индикаторы носового давления. Стальные пластины на носу танкера испытывали сильное давление. Огилви приказал уменьшить скорость на треть.

Он некоторое время смотрел на приборы, сравнивая их показания с тем, как его разум и чувства реагировали на движение корабля. Несмотря на сильный грохот, раздававшийся каждый раз, когда танкер таранил волну, он пока не беспокоился. После множества аварий конструкторы танкеров кое-чему научились, и широкий нос «Левиафана» был гораздо крепче, чем у менее крупных кораблей.

Тем не менее, когда волнение усилилось, Огилви решил, вспомнив военное время, пообедать на мостике. Стюард устроил нечто вроде пикника, поставив серебряный поднос с блюдами под окном мостика, снабженным дворниками, так что Огилви мог, обедая, следить за волнами.

Настоящий шторм разыгрался в девять вечера. Огилви приказал уменьшить скорость с двух третей до половины и, используя радар, чтобы находить случайные волны, поднимающиеся над гигантскими валами, решил выполнить маневр, который никогда раньше не использовал на «Левиафане». Он направил «Левиафан» в обход волн, огибая их, как будто плыл на грузовом судне водоизмещением в десять тысяч тонн.

Если бы танкер был обычным кораблем, он бы не уцелел. За все свои годы, проведенные на море, Огилви никогда не видел шторма такой силы. Буря прошла по океану уже четыре тысячи миль, с каждой милей наращивая силу.

В полночь, когда Огилви думал, что хуже уже быть не может, рев ветра, обтекающего рубку, внезапно резко усилился. Корабль накренился под очередным ударом волны, и во второй раз за ночь Огилви отдал приказ, который никто никогда не слышал на «Левиафане». Капитан приказал уходить от шторма.

На рассвете, когда судно оказалось в опасной близости от суши и Огилви был вынужден повернуть к югу, огромная волна нанесла первое повреждение. «Левиафан» содрогнулся — капитан не верил, что такая огромная масса может содрогнуться, — стрелки индикаторов носового давления зашкалили и больше не двигались — индикаторы вышли из строя.

Огилви не имел возможности оценить повреждения. Передние две трети корабля были недоступны до окончания шторма. Внутреннего прохода на нос не было, а любой человек, вышедший на палубу или хотя бы поднявшийся на трап пожарной станции, был бы немедленно смыт в море.

Корабль снова содрогнулся; от удара задрожала палуба, и на этот раз Огилви понял, что нос смят. Он приказал пустить машину на задний ход, чтобы уберечь тонкие переборки передних резервуаров, но прежде чем инерция «Левиафана» была погашена, по носу ударила третья волна, причинив, как он узнал позже, самые сильные повреждения.

Как барон в осажденном замке, отрезанный от своих армий, он ждал продолжения, не имея вестей и предполагая самое худшее. Корабль начал погружаться в воду. «Левиафан» уходил от шторма, включив все помпы на полную мощность, кормой к волнам, как муравей, который тащит искалеченную жертву себе в гнездо.

Строгая дисциплина и мореходное искусство спасли корабль. Матросы вкалывали, как негры, спасая котельную от воды. Если бы ее затопило, то «Левиафан», лишившись энергии, пошел бы ко дну. Когда шторм ослабел, Огилви направил судно в Столовую бухту.

По радио не умолкали протесты из Южной Африки: «„Левиафан“, слишком велик»; «„Левиафан“ угрожает Кейптауну»; «Кораблям с водоизмещением больше трехсот тысяч тонн запрещено входить в гавань»; «Сухие доки слишком малы. Они не смогут отремонтировать танкер»; «Если танкер затонет в бухте, то он заблокирует вход в гавань».

Огилви был в бешенстве. Отказать в помощи, бросить корабль и людей на произвол стихии — такое даже для сухопутных крыс чересчур! По иронии судьбы, люди, обладающие наибольшими возможностями для оказания помощи, менее всего склонны к милосердию. Огилви проигнорировал протесты и продолжал вести танкер к Столовой бухте, хотя нос погружался все глубже и глубже. В бухте по-прежнему бушевали штормовые волны, и танкеру пришлось совершить рискованный переход через гавань, прежде чем он бросил якорь около дока Дункан.

Огилви остановил корабль именно там по двум причинам. Во-первых, судно с глубокой осадкой не могло подойти ближе к докам, но, что более важно, «Левиафан» оказался в самой оживленной гавани, так что южноафриканцам ничего не оставалось, как побыстрее отремонтировать его и освободить проход.

Огилви снова взял медаль и слегка улыбнулся. Комендант порта угрожал арестовать его. Поздно. Корабль был спасен.

Офицеры до окончания ремонта вернулись в Англию, но Огилви оставался на борту «Левиафана». День за днем капитан сидел в одиночестве в своем высоком кожаном кресле на мостике, наблюдая за работами, производящимися на далеком носу. Как говорят китайцы, спаси человеку жизнь — и ты будешь отвечать за него всегда. То же самое, решил Огилви, касается и кораблей.

* * *

Спичка погасла.

Харден отошел к камбузу, достал вторую спичку из флакона, закрыл флакон и зажег спичку. Пламя поднялось высоко вверх. Он медленно пересек каюту, прикрывая пламя рукой, чтобы оно не погасло, и поднял спичку над подушками. Огонек замигал и погас. Тонкая струйка дыма понималась над приготовленным погребальным костром.

Харден торопливо вернулся в камбуз за очередной спичкой. Порыв холодного воздуха ворвался в главный люк и освежил его лицо. Он неуверенно остановился. Он еще не дал сигнал силе! Затем над головой заскрипел гик, и слова, звучащие у него в мозгу, показались мучительно-непонятными.

Сильно нервничая, он поднялся на палубу и увидел, что парус лежит в воде, его шкотовый угол зацепился за леерную стойку. Харден машинально поднял парус на борт, вылив из него воду.

За кормой тихонько булькал кильватер. Вода была покрыта рябью. Перед носом «Лебедя» бурлила небольшая носовая волна.

Включив радио, Харден узнал время и число, послушал прогноз погоды. Оказалось, он попал в полосу мощного антициклона. Харден вспомнил, что топливные баки пусты, и выключил радио. Если мотор не работает, то тока не будет и перезарядить батареи нельзя. Последняя запись в журнале была сделана четыре дня назад и кончалась бессмысленной мешаниной слов и знаков.

* * *

На следующий день Харден неожиданно оказался в горячем и сыром муссоне. Сильный ветер гнал судно по огромным волнам, которые двигались так же равномерно и предсказуемо, как и воздушный поток, обеспечивая большую скорость при небольшом риске.

От брызг и сырости все промокло, и только постоянный ветер, раздувающий двойные стаксели, спасал от непереносимой влажной жары. Вода скапливалась повсюду — на палубах и деталях оснастки, изнутри и снаружи. Она капала с потолка, намочила постель, растеклась по полу каюту, пропитала карты, размочила галеты и разрядила батареи.

* * *

Они отправлялись в путь. У борта ждут буксиры, команда вернулась из баров и борделей Кейптауна, офицеры прилетели из Англии и Бахрейна, топливные бункеры наполнены, продовольствие запасено.

Кресло Огилви стояло почти точно посреди мостика, прямо перед окнами, справа от рулевого. Сидя в кресле, капитан, казалось, ничуть не уменьшился в росте. Широкий деревянный подоконник служил ему столом.

— Слушаю вас, второй.

— Лоцманы на борту, сэр. Мы готовы к отплытию.

— Пришлите их ко мне.

«Левиафан» стоял носом на север, вдоль берега широкой бухты. Черти бы взяли эту гавань — сколько ночей Огилви провел в своей каюте, пока «Левиафан», стреноженный якорями, качался на волнах, которые врывались в гавань с северо-запада, как толпа футбольных болельщиков, нарушающих покой мирных жителей.

Лоцман с широкой фальшивой улыбкой на лице подошел к нему, протянув руку. За его спиной ухмылялся помощник, такой же круглолицый блондин.

— Не беспокойтесь, капитан. Мы выведем наш корабль из гавани в два счета!

Огилви продолжал сидеть сложив руки на коленях. Он никогда не был в восторге от образа мыслей южноафриканцев, считающих себя гарнизоном осажденной крепости, и ремонт «Левиафана» подтвердил его предубеждения. Они все время беспокоились о своих драгоценных берегах и ненавидели танкеры почти в той же степени, как чернокожих, собиравшихся спихнуть их в море.

Он бросил на лоцманов враждебный взгляд, затем заговорил властным голосом.

— Вы, сэр, — обратился он к старшему лоцману, — будете стоять здесь и отвечать на мои вопросы, если таковые возникнут. Я хорошо знаком с вашей гаванью, зашел в нее в ураган, не пользуясь услугами лоцмана, и провел здесь достаточно времени, чтобы познакомиться с фарватерами.

У лоцмана отвисла челюсть.

— Второй! — закричал Огилви. — Приготовьтесь к отплытию!

Он вошел в правое крыло, чтобы проследить за подъемом якоря. Около борта танкера суетились буксиры, а с внешнего волнолома дока Дункан и с маленьких лодок, вертевшихся вокруг «Левиафана», как мухи, глазели сотни зрителей.

Корабль возвратился к жизни. Его винты вспенили воду, поднимая на поверхность серый ил, скопившийся на дне гавани. Танкер величественно повернулся, отцепился от буксиров и направился в открытое море.

Глава 20

Когда самолет авиакомпании «Эль-Аль», следующий рейсом из Найроби в Тель-Авив, поднялся в воздух, юный израильтянин, занимавший соседнее кресло, спросил Майлса Доннера, турист ли он. Молодой человек был одет в брюки цвета хаки и потертую куртку и разглядывал дорогую одежду и фотоаппараты Доннера с неприкрытой враждебностью.

— У меня дела в Иерусалиме, — спокойно ответил Доннер.

— Вы англичанин?

— Да, — сказал Доннер.

Его глаза горели от усталости; он как раз собирался ложиться спать накануне выезда из Кейптауна, когда прибыл приказ немедленно явиться в штаб-квартиру Моссада. Восьмичасовой перелет до Найроби, трехчасовое ожидание в аэропорту, а теперь еще шесть часов полета. Затем пересечь Израиль и, даже не отдохнув, явиться на ковер к начальству. Да плюс еще беспокойство о причине внезапного вызова.

— Вы еврей? — спросил попутчик. Судя по открытым, уверенным, почти надменным манерам, он был из настоящих «сабра».

— Да, — сказал Доннер. — А что вы делали в Найроби?

Спутник поморщился.

— Я советник по сельскому хозяйству. Двенадцать месяцев в буше.

— Наверно, вы рады вернуться домой.

Тот ответил, пожав плечами:

— Наверно, вы часто бываете в Израиле?

Майлс кивнул.

— Я слышал, цены растут. — Он снова пожал плечами. Затем темные глаза юноши злобно вспыхнули. — Вас, конечно, рост цен не волнует.

Доннер засмеялся.

— Вам когда-нибудь приходилось встречать богатого англичанина?

На лице израильтянина появилась широкая улыбка, но его загорелое лицо снова стало холодным, когда он заметил дорогие часы Майлса.

— Вам приходилось сажать деревья? — мрачно спросил он Майлса.

Майлс подумал о Палестине его детства, когда сады были редкостью — только оазисы в пустыне или далекие островки посреди соленых топей. Он встречал в Моссаде множество молодых людей, похожих на этого юношу. Жизнь в Израиле по-прежнему трудна, но уже не так сурова, и нынешние молодые бедняки завидуют более пожилым и богатым.

Юноша глядел на него, ожидая ответа.

— Мне приходилось сажать леса, — сказал Майлс.

Доннер постарался скрыть свое возбуждение, когда самолет приземлился в аэропорту Лод. Британскому фотографу в командировке не подобало проявлять радость возвращения домой. Но его спутнику скрывать было нечего. Прежде чем самолет остановился, юноша вскочил с кресла с широкой улыбкой на лице и повлажневшими глазами.

— Шалом, — произнес Доннер.

— Шалом! — откликнулся юноша, проталкиваясь по проходу мимо других пассажиров.

Доннер предъявил свой британский паспорт, затем, как все прочие законопослушные пассажиры, показал багаж таможенникам и сел в автобус, направляющийся в центр Тель-Авива. Он снял номер в «Хилтоне», принял душ, выкроил два часа для абсолютно необходимого сна, затем позвонил Вейнтраубу и проехал на городском автобусе пять миль до здания Моссада. Он правильно сделал, что выспался. Если бы его приезд был действительно так необходим, его бы встретили в аэропорту.

Это был обыкновенный автобус, но задолго до того, как он остановился в ста пятидесяти ярдах от кольца зданий, окруженных высокой изгородью, в нем остались только Доннер и женщина с хозяйственной сумкой. Вокруг проволочной изгороди расстилалось широкое открытое плоское пространство.

Доннер зашагал по выжженной солнцем земле к единственным воротам, показал пропуск и, обойдя массивное кольцо главных сооружений, подошел к небольшому зданию с задней стороны комплекса. Моссад жил экономно, но у него была своя собственная система безопасности, включающая телевизионные камеры и электронные сенсоры.

Персонал штаб-квартиры Моссада проявлял так же мало почтения к начальству, как и все в Израиле, но после того, как Доннер прошел третий контрольный пункт и остался в недрах запретной зоны, молодые люди и девушки стали подниматься за своими столами при его появлении. Сопровождающий довел его до кабинета шефа, и там почтительность кончилась.

Шеф был лысеющим, болезненно тощим мужчиной, лет на десять старше Доннера. Рубашка цвета хаки висела мешком на его изнуренном торсе и не подходила по цвету к мертвенно-бледной коже. Он оглядел Доннера с нескрываемой неприязнью.

Вместе с ним в кабинете сидел Цви Вейнтрауб. Краснолицый и толстый Вейнтрауб был ветераном террористов из организации «Иргун», а также другом и наставником Доннера. Он тепло обнял своего подопечного. Под его кожей перекатывались тугие мускулы. Вейнтрауб спросил у шефа:

— Вы помните Майлса?

— Очень хорошо помню.

В 1973 году шеф тоже был полевым агентом, числясь профессором филологии в немецком университете, и они одновременно с Доннером раскопали детальные планы египетско-сирийского нападения. Видимо, аналитикам Моссада появление двух одинаковых сообщений из двух независимых источников показалось подозрительным. Они посчитали, что затевается заговор, не поверили сообщениям, и филолог свалил всю вину на Доннера. Ему отказала логика, что бывало с ним редко. Он до сих пор по натуре был профессором, верным сторонником скрупулезного соблюдения процедур и академической ясности.

— Привет, — сказал Доннер. — Поздравляю с назначением.

— Я не вполне уверен, что во главе Службы было необходимо ставить стареющего полевого агента, — чопорно ответил шеф. — Посмотрим, оправдаются ли поздравления в ближайшем будущем.

— Тогда поздравляю с личным достижением, — с улыбкой парировал Доннер.

— Доннер, вы слишком высоко цените личные достижения. Ваш образ мыслей и приводит к таким результатам, как этот план, который вы состряпали с Вейнтраубом.

Доннер предупреждающе поднял руку.

— Это мой план. И вся вина — моя.

— Я так и думал. — Шеф бросил взгляд на Вейнтрауба. Старик ответил ему безмятежной улыбкой.

— Что вы о нем думаете? — спросил Доннер, увидев, что Вейнтрауб не собирается отвечать.

— Безумие! — рявкнул шеф. — Мы цивилизованная нация, а цивилизованные нации не покровительствуют пиратству в открытом море.

— Наша цивилизованность до сих пор ставится под сомнение врагами, — возразил Доннер.

— А вы создаете нам новых врагов.

Вейнтрауб нахмурился, и его лицо уже не казалось добродушным.

— Это хороший план, — произнес он серьезным тоном. — Смелый план. Риска мало, а возможные выгоды огромны.

— Даже если бы дело обстояло так, — возразил шеф, — этой операцией должен заниматься Отдел, а не глава секции или полевой агент.

— Отдел об этом не думал, — заметил Доннер.

— С вашим планом необходимо кончать.

* * *

Доннер был ошеломлен. Он считал, что предстоит дискуссия, но не ожидал прямого осуждения.

Он повернулся к Вейнтраубу. Цви успокаивающе улыбнулся.

— План Майлса, — заявил он, — поставлен на повестку дня правительственного Комитета по безопасности и иностранным делам. Комитет примет окончательное решение.

Шеф Моссада злобно поглядел на Вейнтрауба. Комитет состоял из премьер-министра и главных министров и советников. Вейнтрауб тоже был членом Комитета, как и нынешний глава Моссада. Старик вырвал из рук шефа решение вопроса внутренней политики.

— Хорошо, — сказал шеф. — Чем скорее мы разберемся с этим делом, тем лучше. Потом можно будет поднять вопрос о вашей самодеятельности.

Он поглядел Доннеру в глаза, затем опустил взгляд на бумаги на своем столе. Вейнтрауб подал Майлсу жест — настал момент дипломатично удалиться.

Когда они вышли из здания на солнцепек, Вейнтрауб обнял Доннера за плечи.

— Не беспокойся, — стал он уверять друга. — Я не отдам тебя ему на съедение, чем бы дело ни кончилось.

Доннер кивнул без особого энтузиазма. Слова «чем бы дело ни кончилось» не внушали ему особых надежд. Они зашли в столовую, расположенную в Оборонительном комплексе. Доннер вспомнил с мрачной иронией, что именно здесь он и его нынешний шеф пережидали ночь накануне начала войны 1973 года, надеясь, что Моссад со вниманием отнесется к их сообщениям. Вейнтрауб заказал чай и стал расспрашивать о жизни в Англии. Доннер пытался перевести разговор на Хардена, но старый террорист не поддавался, и в конце концов Доннер понял: Вейнтрауб смущен тем, что принятие решения зависит не от него.

— Мой план, конечно, не будет одобрен?

Вейнтрауб пожал плечами.

— Представить твой план на обсуждение Комитета было единственным способом не дать шефу принять решение единолично. Я уже разговаривал с некоторыми членами Комитета. Шанс у тебя есть.

— Откуда шеф узнал?

— Он следит за тобой.

— Но даже мой штаб не знает. Только ближайшие...

— Я бы на твоем месте пригляделся к твоему другу Грандигу.

— Откуда вы...

Вейнтрауб улыбнулся. Через час юный офицер военно-воздушных сил подошел к столику с телефонограммой. Вейнтрауба ждали в кабинете премьер-министра.

— Вот увидишь, — заверил Вейнтрауб Доннера, — ты им понравишься.

Большую часть конференц-зала занимал длинный стол. Комитет по безопасности и иностранным делам уже собрался. За столом сидели люди делового вида с усталыми глазами и запавшими ртами, уголки которых были опущены вниз, как будто на их лицах запечатлены тысячи разочарований. Большинство присутствующих были одеты в рубашки с отложными воротниками и бесформенные брюки — как одеваются все израильтяне, занимающиеся общественной деятельностью, — и Доннер чувствовал себя чужаком в своем элегантном тропическом костюме и шелковом галстуке.

Он сидел в конце стола со сдержанным выражением лица, пока Вейнтрауб представлял его, не жалея похвал. Но в его голове бурлили мысли. По тому, как члены Комитета слушали Вейнтрауба, он видел, что старик оставался их последней связью с героическим прошлым. Этим людям редко доводилось слышать хорошие новости в те времена хрупкого мира, и за их терпением пряталась надежда на несколько минут развлечения.

Доннер понял, что его ментор теряет свой авторитет и перестает быть нужным. Однако он заметил вспышку интереса у членов комитета, когда Вейнтрауб стал рассказывать о его британском прикрытии, назвал лондонские клубы, членом которых он состоял, его адрес на Керзон-стрит; Доннер был хорошо знаком с чувством любви-ненависти, которое жители бывших британских колоний испытывают к англичанам, и он знал, как использовать это чувство себе на пользу. Они до сих пор хранили воспоминания об английском снобизме и чувствовали себя в какой-то мере отмщенным, когда им предоставлялся шанс покомандовать англичанином.

— Добрый день, — поздоровался он, поднимаясь и как можно более четко произнося слова. Он поблагодарил Вейнтрауба и Комитет за то, что они тратят на него свое время, заметил, как приятно снова посетить Израиль, и затем кратко и убедительно рассказал о своем плане.

— Мой простой план противодействия терроризму заключается в том, что нужно нажать на страны, поддерживающие террористов. Мы будем поддерживать еврейских террористов, нападающих на уязвимые цели. И этими уязвимыми целями станут нефтяные танкеры, доставляющие арабскую нефть в Европу.

Глаза министров засветились. Они не могли допустить, что производители нефти бросят на произвол судьбы террористов, которых финансируют. Кроме того, они поняли, что европейские страны, которые частенько спасают террористов от израильских агентов, сами примут меры против терроризма. На какой-то момент Доннеру показалось, что он убедил их.

Но затем в их глазах появилось сомнение. Министры обменялись тревожными взглядами: никто из них не поверил, что такой простой рецепт подействует. Слово взял шеф Моссада.

— План Доннера — безумие, — заявил он и, сжав губы, стал ждать, когда его попросят объяснить подробнее. — Наши самые сильные союзники, наши лучшие друзья зависят от поставок арабской нефти. Германия, Швеция, Голландия, Соединенные Штаты — мы не имеем права идти на риск вызвать их гнев. Вы же не станете ловить попутные машины минами.

— Йес! — энергично выразился Вейнтрауб, влезая в дискуссию, пока никто не успел засмеяться, услышав неожиданную шутку шефа. — План Доннера превосходен. Одна лишь угроза нападения на танкеры заставит их принять меры.

— Вы не можете угрожать, не выполнив угрозу хотя бы один раз, — возразил шеф.

— Вот именно, — парировал Вейнтрауб. — Именно этим занимается Майлс. Он готовит весьма убедительную демонстрацию серьезности наших намерений.

— Что именно вы готовите? — спросил премьер-министр, быстрым жестом заставив шефа Моссада замолчать.

Доннер рассказал про Хардена.

Премьер-министр безучастно слушал. Когда Доннер замолчал, он обратился к шефу Моссада:

— Почему вы не сказали мне об этом?

— Я сам только что узнал.

Премьер-министр повернулся к Доннеру. Его глаза обычно прятались за очками в роговой оправе. Сейчас же, глядя на лицо премьера, Доннер был поражен его жесткостью. Премьер-министр выглядел как соучастник убийства.

— Я так понимаю, что вы разработали свой план в одиночку?

— Да, сэр.

Вейнтрауб прервал его:

— Господин премьер-министр, я постоянно находился в курсе дел.

Премьер-министр ответил, не отводя взгляда от Доннера:

— Но вы больше не сотрудничаете с Моссадом, Цви. Сейчас вы член моего кабинета, имеющий определенные полномочия в сфере безопасности, которые, однако, не включают шпионаж. Почему вы не сообщили в Моссад?

Вейнтрауб был уязвлен, но премьер-министр не ждал от него ответа.

— Доннер, почему вы не доложили об этом деле своему начальству?

Доннер тщательно продумал ответ.

— Мне было не о чем сообщать. Этот человек лично подготовился к операции.

— Но вы снабдили его оружием.

— Нет. Он сам достал себе оружие. Как я упоминал, именно поэтому мы вышли на него.

— В чем же состоит ваша роль?

— Я обещал сообщать ему по радио координаты танкера. Он принял мое предложение, главным образом, чтобы избавиться от меня.

— Он знает, кто вы такой?

— Он считает, что это не имеет значения. Он поглощен навязчивой идеей потопить танкер. Больше его ничто не интересует. Он не считает, что работает на Израиль.

— И ваше участие в деле сводилось только к передаче сведений о местонахождении танкера?

— Да. До прибытия Хардена в Кейптаун.

Премьер-министр взглянул на озабоченные лица своих советников, на лицо шефа Моссада, на Вейнтрауба и снова на Доннера.

— Что произошло в Кейптауне?

— Каким-то чудом Харден уцелел в том же шторме, который едва не потопил танкер. Я подозревал, что он способен на такое.

— Почему?

— Он обладает невероятной живучестью. Это была...

— Интуиция? — язвительно спросил премьер-министр.

— Да, сэр. Я сумел спасти его спутницу от ласковых объятий южноафриканской полиции и...

— Какую спутницу?

— Молодую нигерийку по имени Ажарату Аканке, — сказал Доннер, глядя на министра по африканским делам.

Тот поднял брови.

— Дочь бригадира Аканке?

— Да.

— Я думал, что она сейчас в Англии.

— Она уплыла с Харденом.

Министр по африканским делам широко улыбнулся.

— Чудесно! Бригадир Аканке может стать нашим верным другом. — Но его улыбка исчезла. — Почему вы не сообщили мне?

— По соображениям безопасности, — ответил Доннер. — Я хотел дождаться, когда проект будет завершен. Генерал Аканке согласился подождать с благодарностями.

— По соображениям безопасности? — рявкнул премьер-министр. — Кто еще знал о вашем плане?

— Никто, даже Аканке. Я ничего не говорил ему о своих связях с Харденом. Затем я помог Хардену починить яхту и организовал доставку его яхты в Дурбан, чтобы он мог избежать сложных погодных условий у мыса Доброй Надежды. Он находился в очень неважной форме.

— А что он делает в Дурбане?

— Он отплыл из Дурбана в день прибытия.

— Куда?

— Не знаю.

— Хорошо. Что он намеревается делать?

— Потопить «Левиафан».

— Где-то между Дурбаном и Аравией?

Премьер-министр поглядел на карту, висевшую на стене. После затянувшейся паузы он произнес:

— Четыре тысячи миль пути... Где именно он находится сейчас?

— Не знаю, — сказал Доннер. — Я сообщил ему по радио дату отплытия «Левиафана». Харден не ответил на мой сигнал. Я предполагаю, что он либо в Мозамбикском проливе, либо у Рас-эль-Хадда. Скорее всего, первое. Он может действовать только в пределах ограниченного района.

Премьер-министр помрачнел.

— Не будете ли вы так любезны ненадолго покинуть нас? Мы вас позовем.

Доннер встал и вышел из зала. Вейнтрауб проводил его обеспокоенным взглядом. Пока он ждал решения, симпатичная девушка в армейской форме принесла ему чай. Наконец его вызвали.

Только Вейнтрауб, шеф Моссада и премьер-министр под его взглядом не опустили глаз. Все другие члены Комитета смотрели в стол. Вейнтрауб слегка пожал плечами и развел руками. Наконец премьер-министр заговорил.

— Ваш друг Цви Вейнтрауб убедил нас, что для проведения успешных операций необходимо действовать храбро. Тем не менее Комитет опасается; что ваш план связан с большим риском и намного превышает возможные выгоды. Мы отвергаем его.

Доннер злобно покачал головой и заговорил — терять ему было нечего:

— Настанет время, когда вы пожалеете, что не воспользовались оружием, которое я предлагаю вам.

— Благодарю вас за то, что нашли время посетить нас, — церемонно сказал премьер-министр.

— А как быть с Харденом?

— Мы остановим его, — сказал шеф Моссада.

— Нет! — выразительно возразил Доннер.

Все уставились на него.

— Цви, — произнес Доннер. — Пожалуйста...

Вейнтрауб поднялся.

— Пусть Майлс выполняет свой план. У него есть право.

— Слишком поздно говорить о его правах, — заявил шеф. — Мы не можем допускать новых ошибок.

Вейнтрауб ударил кулаком по столу.

— У Доннера есть право, господин премьер-министр. И он не допускает ошибок. Лучшего работника у нас нет.

Глава 21

Муссон промчался над высокими прибрежными горами Юго-Восточной Аравии и откатился через Аравийское море к берегу Индийского субконтинента. Харден вышел из полосы муссона, обогнув высокий маяк и башню радара на песчаном мысе Рас-эль-Хадд, и вошел в Оманский залив.

Воздух в заливе был горячим, вода спокойной. Всего час назад он плыл по бурному морю, а сейчас оказался в стоящей воде. Харден убрал тяжелые стаксели, которые несли яхту последние тысячу шестьсот миль, и поставил легкий парус. «Лебедь» направился на северо-запад, держась в двух милях от высоких и голых каменных утесов на побережье Восточной Аравии.

Корпус яхты был покрыт коркой соли. Тучи брызг больше не досаждали Хардену, но воздух оставался таким же влажным. Поэтому, несмотря на жару, должно было пройти много дней, чтобы на вещах и продуктах не осталось следов плесени.

Недели одиночества незаметно подтачивали дух Хардена, рассеивали внимание, повышали раздражительность. Маленькие неприятности, например необходимость постоянно прилаживать лопасть автопилота, вываливающуюся из гнезда, принимали непропорционально большие масштабы. Более крупные проблемы, скажем протекающий корпус, казались гигантскими. После плавания по бурным муссонным водам состояние яхты ухудшилось, и воображение Хардена, подстрекаемое одиночеством, рисовало яркие картины, как каюты наполняются водой и «Лебедь» идет ко дну, прихватив с собой и капитана.

По иронии судьбы, суша тоже выводила Хардена из себя. Последние три месяца, не считая одной недели, он провел в открытом море, и присутствие близкого берега стало помехой для плавания.

После полудня ветер затих и паруса лениво повисли. Каменистый берег по левому борту едва виднелся в дымке. По правому борту в нескольких милях от яхты двигался призрачный черно-серый силуэт танкера, направляющийся в Ормузский пролив — вход в Персидский залив. Становилось жарко, как в топке. Харден одновременно видел сразу несколько кораблей, идущих шеренгой.

Вдруг он услышал громкие протяжные крики и, оглядев берег в бинокль, заметил красный каменный минарет в крохотной деревушке. Призыв к молитве громко разносился над неподвижной водой. Харден видел на побережье несколько поселений, расположенных там, где в залив впадали реки и ручейки. Большинство деревень с виду были слишком маленькими и отсталыми, чтобы можно было надеяться купить там дизельное топливо, да и, кроме того, у него не было денег султаната Оман, который владел этими берегами. В «Указаниях к мореплаванию» местная валюта именовалась «риал саиди» и упоминалось, что султанат имеет тесные связи с Великобританией. Харден очень хотел купить топливо, но боялся подходить к берегу.

Дальше по побережью находился маленький порт Сур, но Харден не хотел рисковать. Вряд ли в этих водах плавает много частных яхт, и «Лебедь» наверняка сразу же заметят. Портовые власти потребуют от него визу и взятку и, вероятно, сообщат номер его паспорта в ближайшее американское консульство. Харден, озабоченный и разрываемый сомнениями, ждал, когда подует ветер.

Наконец паруса начали хлопать. Но бриз дул с северо-запада — точно в нос яхте. Харден поднял генуэзский парус и направился на север. Дойдя до судоходной линии, он развернул яхту и новым галсом вернулся к берегу, заглядывая в «Указания к мореплаванию» в поисках глубоких мест у берега. Ветер, северо-западный шамаль, постепенно усиливался.

Харден до вечера двигался против ветра, лавируя между берегом и фарватером. Когда он в очередной раз выполнял левый галс, на горизонте, пересекая его курс, появилась большая доу с красным корпусом. Арабское судно двигалось с северо-запада с попутным ветром, его высокий латинский парус поднимался как саблевидное облако. Матросы, десяток темнолицых людей с ястребиными носами, раскрыв рты, глазели на изящные очертания серебристо-белого «Лебедя», проплывающего мимо.

К вечеру ветер немного стих. Харден изредка видел между берегом и холмами небольшие плоские низменности. На них выделялись зеленые пятна ферм и садов, но затем они резко исчезали и земля снова становилась бесплодной. Перед сумерками мимо него прошла вторая доу. Как и он, арабские парусники держались ближе к берегу, избегая гигантских танкеров.

Он плыл всю ночь, то засыпая, то просыпаясь, чтобы взять новый галс, доверяя своим внутренним часам, будившим его до того, как он оказывался слишком близко к берегу или к оживленной судоходной линии. Три месяца назад он счел бы такое плавание безрассудством, но за прошедшее время он проплыл на «Лебеде» огромное расстояние и узнал о себе и о яхте многое из того, чего не знал раньше.

К утру ветер стих, и над водой поднялся густой туман. Поскольку Харден находился в безопасности между берегом и судоходной линией, а течения здесь не было, он завернулся в штормовой парус, чтобы защититься от холодного сырого тумана, и заснул в кокпите, зная, что паруса разбудят его, если поднимется ветер.

Он проснулся с острым чувством надвигающейся опасности и стал вглядываться в густой туман. Вдруг он уловил приглушенный скрежет двигателя. Харден не мог определить, откуда приходит звук, но он явно становился громче.

Затем из тумана за кормой яхты вынырнул высокий нос арабской доу.

Харден подпрыгнул на палубе и закричал впередсмотрящему на доу. Араб завопил испуганным голосом и отчаянно замахал руками, повернувшись лицом к корме стремительно надвигающегося судна.

Харден ждал столкновения. Доу была так близко, что он мог разглядеть маленькую модель самолета, установленную на носу вместо носовой фигуры. Рев дизельного двигателя, запущенного на задний ход, сменился высоким воем. Хардена и впередсмотрящего на доу разделяло всего двадцать футов, когда высокий нос стал разворачиваться.

— Привет! — прохрипел Харден. За пять недель он не произнес ни слова. Откашлявшись, он крикнул снова: — Привет!

Арабский капитан наморщил лоб и повернулся к команде. Несколько минут продолжалась оживленная дискуссия, сопровождаемая жестами в сторону «Лебедя». Наконец, после того как какой-то седой старик указал на опущенную рею доу, капитан крикнул Хардену:

— Салам!

— Салам! — ответил Харден.

Капитан развел руки, показывая размеры своего корабля. Доу была длиной более семидесяти футов, а ее водоизмещение, должно быть, составляло сотню тонн. Затем он усмехнулся и вытянул два пальца, показывая, что случилось бы с «Лебедем» при столкновении.

Харден улыбнулся в ответ. Понимая, что запас универсальных жестов у них с капитаном быстро кончится, он указал на тонкую трубу над рубкой доу, из которой вырывался черно-синий дизельный выхлоп.

— Дизель?

— Дизель! — гордо повторил капитан. — Таали!

Дизель — по-арабски «таали»? Харден улыбнулся и восхищенно кивнул, пытаясь придумать слово, обозначающее топливо.

— Таали! — повторил капитан, приглашая Хардена подняться на борт.

Значит, «таали» — «иди сюда». Харден колебался.

Матросы кинули Хардену веревочный канат и подтащили яхту поближе, пока она не стала тереться бортом о красный корпус доу. Харден взобрался на крышу рубки, схватился за вытянутые руки матросов и поднялся на палубу судна. Его руки, загоревшие за многомесячное плавание, были почти такими же темными, как у арабов. Они долго разглядывали друг друга.

В команде доу были люди всех возрастов. Некоторые с усами — выглядели они довольно свирепо, — другие гладко выбриты, а щеки капитана покрывала щетина. Разглядев их, Харден расслабился. За экзотическими одеждами он разглядел людей труда, моряков.

Капитан закончил рассматривать Хардена и провозгласил с широкой улыбкой:

— Англичанин!

— Американец.

Казалось, капитан разочарован.

— Американец?

— Вы говорите по-английски?

— Да. Немного. Раньше больше. Привет, фунт, торговля. — Он нашел новое слово в своем словаре, и его лицо оживилось. — Дизель.

Он провел Хардена мимо ящиков с грузом в рубку, расположенную на корме. Это было маленькое прямоугольное сооружение из окрашенных досок со стеклянными окнами. Одноглазый рулевой неподвижно сидел у штурвала, куря кальян. Рубку наполняли клубы табачного дыма.

Капитан указал на люк в задней части рубки, под которым тарахтел на нейтральном ходу старый «камминс 4-71», опекаемый мальчиком с костлявыми запястьями и покрасневшими глазами, слезившимися в загазованном воздухе.

— Дизельное топливо? — произнес Харден.

Капитан угрюмо посмотрел на него, пытаясь понять вопрос. Затем его глаза посветлели, и он громко выкрикнул какой-то приказ. Матрос перелез через борт и привязал к носу «Лебедя» буксирный трос. Харден решил, что остановить его будет очень сложно.

Капитан отдал новую команду, мальчик передвинул большой рычаг, и двигатель затарахтел. Еще один приказ, и шум усилился. Рулевой повернул штурвал. Матросы, державшие канат, вытравили его, и доу направилась на северо-запад, потащив за собой яхту, как ребенок новую игрушку.

Харден спросил, куда они направляются, и показал на старый компас, прикрепленный к доске перед штурвалом. Рядом с ним лежали секстант и обшарпанная подзорная труба. Капитан взял с полки карту и расстелил ее на ящике. Сперва он показал на Оманское побережье, — по его мнению, доу находилась в двадцати милях к юго-востоку от Маската, — затем указал на саму столицу.

Харден запаниковал. Качая головой, делая всевозможные отрицательные жесты и, наконец ткнув пальцем в точку в нескольких милях от города, он пытался объяснить, что не хочет входить в порт. Когда смысл его жестов дошел до капитана, тот посмотрел на него с недоверием. Он был каботажным торговцем, возил товары от одной гавани к другой, а Маскат был самым крупным портом между Суром к югу и Хор-Факканом у основания полуострова Мусандам, в ста восьмидесяти милях к северу.

Араб провел рукой по карте. Тогда куда же американец направляется? Харден показал на верхнюю часть карты. Капитан достал другие карты, терпеливо разворачивая одну за другой, пока Харден не указал на Кувейт. Капитан взглянул на его дорогую яхту и понимающе кивнул. Кувейт и богатый американец в его глазах вполне сочетались друг с другом.

Он показал Хардену свой груз, время от времени обращая его внимание на машины и холодильники. Затем матросы развернули на деревянной палубе яркие персидские ковры. Харден восхищенно воскликнул при виде великолепных цветов и встал на колени, чтобы пощупать узлы плетения.

Араб поднял вверх пальцы: не желает ли Харден купить ковер? Харден развел руками, пытаясь объяснить, что ему это не по средствам, и печально покачал головой. Капитан подумал, что Харден торгуется, и с понимающей улыбкой пожал плечами. Его английский заметно улучшился.

Но когда он стал разворачивать другие ковры, раскладывая их на палубе, Харден прервал его, повторив свой самый первый вопрос:

— Топливо?

Арат тупо смотрел на него.

— Дизель?

Похоже, капитан удивлялся, почему двигатель привлекает такое внимание.

— Таали! — наконец сказал Харден, приглашая его на свою яхту.

Капитан крикнул рулевому, который передал приказ в машинное отделение. Дизель замедлил обороты, и, пока нос доу по инерции двигался вперед, матросы подтянули яхту к борту судна. Харден спустился на крышу рубки и подал руку арабу, следующему за ним.

Араб с интересом наблюдал, как Харден демонстрирует ему подъемную силу лебедки грот-фала, опуская парус, а затем поднимая его к вершине мачты. Он поразился при виде великолепного и компактного камбуза. Он повернул ручки на плите и зажег спичку, но горелки не зажигались. Харден показал ему пустой газовый баллон. Капитан крикнул что-то матросу, и через несколько мгновений тот спустил вниз свежий газовый баллон. Харден поблагодарил капитана и сменил баллон. Вместе они зажгли горелку. Затем Харден снял ступеньки с трапа и открыл кожух двигателя.

Араб оценивающе кивнул при виде маленького двухцилиндрового двигателя.

— Хорошо.

— Дизель, — сказал Харден. Черт побери, как в Англии называется топливо? — Нефть.

Капитан поднял руки, как будто смеясь над своим непониманием.

— Нефть? Дизель!

Харден живо кивнул.

Капитан поднял голову и заговорил с матросами, нагнувшимися через борт доу, наблюдая за происходящим через открытый люк. С доу на «Лебедь» был протянут шланг. Харден вставил его в хромированную горловину для топлива на палубе, капитан махнул рукой, и через несколько секунд шланг задрожал — в трюме арабского корабля начал работать ручной насос.

Когда топливо было перекачено, капитан пригласил Хардена на свой корабль выпить чаю. Харден предложил ему несколько южноафриканских фунтов в качестве платы за топливо, но араб отмахнулся от денег, повторял: «Чай».

Харден вытащил из своего штурманского стола маленький деревянный ящик и взял его с собой. Корабль снова поплыл вперед, буксируя «Лебедь», и вся команда, за исключением рулевого и впередсмотрящего, принялась за чаепитие. Несколько матросов залезли в старый «мерседес», закрыли двери и окна и наполнили машину голубым дымом.

Харден, капитан и мальчик, оказавшийся его сыном, пили сладкий черный чай, усевшись со скрещенными ногами на красный ковер, разложенный на ящике с надписью «Детали машин». У мальчика был магнитофон на батарейках. Они разговаривали под тихий аккомпанемент «Роллинг стоунз».

Английский капитана улучшался в процессе разговора. Этому языку он выучился мальчиком на кораблях своего отца, когда английская колониальная администрация все еще контролировала побережье и порты между Кувейтом и Восточной Африкой. Он вспоминал англичан с любовью, потому что те способствовали свободной торговле. С их уходом, жаловался он Хардену, для доу настали тяжелые времена; прибрежная торговля фактически уничтожена, потому что независимые государства, в которые превратились колонии, задушили ее высокими налогами и бюрократическими хитростями в каждом порту от Маската до Сокотры и от Ламу до Момбасы.

Харден понял, что сейчас команды доу находятся отчасти на нелегальном положении, поскольку часть их товара нужно переправлять контрабандой мимо алчных таможенных чиновников, чтобы получить хоть какую-то прибыль. Капитан мрачно нахмурился и сравнил их с крокодилами, которыми кишат реки Восточной Африки.

— Кусь, кусь, — сказал араб, изображая их челюсти, а его сын засмеялся.

Туман начал рассеиваться, и винты игрушечного самолета на носу, крутившиеся при движении судна, остановились: ветер подул с кормы. Капитан послюнявил палец, посмотрел на небо, затянутое дымкой, и, извинившись, поднялся. Отдав приказы, он стал наблюдать, как его матросы собираются вокруг тяжелого каната, привязанного к длинной рее.

— Каус, — сказал он Хардену название ветра, указывая на юго-восток.

Он знаками показал Хардену, что предлагает тащить его яхту на буксире дальше. Харден покачал головой.

— Каус, — повторил капитан.

Парус «Лебедя» наполнился ветром. Харден протянул капитану деревянный ящик. Араб открыл его и с благоговением поднял с бархатного ложа блестящий черный секстант. Его глаза вспыхнули. Он тут же попытался определить высоту солнца — расплывчатого белого диска на подернутом дымкой небе, но горизонт был слишком нечетким.

— Мони, — сказал капитан извиняющимся тоном.

Харден знал из «Указаний к мореплаванию», что «мони» — это облака пыли, закрывающие летом в этих краях небо почти каждый день. Они приносили песок из пустыни, ограничивая видимость до полумили и даже меньше и опуская потолок неба до нескольких сотен футов. Харден мог поспорить, что они продержатся до сентября.

Капитан аккуратно вернул секстант на место и положил футляр на полку в рубке, что-то прорычав по-арабски рулевому и матросам — очевидно, «держите руки подальше». Затем он нырнул в трюм и появился с молитвенным ковриком, который протянул Хардену. Харден рассмотрел подарок. Едва ли это честный обмен. Он почувствовал себя вором. Затем капитан приказал, чтобы яхту подтянули к борту судна, пожал Хардену руку и стоял рядом, пока тот не оказался на борту яхты.

Харден бросил канат назад на доу. Дизель арабского корабля замолчал, и наступила тишина.

Матросы навалились на тяжелый фал, несколько из них залезли на мачту, разворачивая массивную рею по ветру. Медленно, рывками начал подниматься белый латинский парус, все больше и больше закрывая жемчужное небо. Прошитая парусина наполнилась ветром, выгибая толстую рею.

«Лебедь» и доу плыли борт о борт, пока внезапно из-за каменистых утесов не показался Маскат. Здесь они расстались — араб направился к городу, а Харден продолжил путь вдоль берега, направляясь к далекому Ормузскому проливу.

Харден вспомнил, что забыл узнать название судна. Он подумал о Кэролайн. Сейчас они бы обсуждали встречу с арабскими моряками. Он в первую очередь заметил, что на доу стоял двигатель марки «камминс» и что их гигантская рея сделана из трех отдельных бревен. Но Кэролайн сперва бы узнала, кто такой этот седовласый старик, действительно ли капитану нравится «Роллинг стоунз» или он просто доверяет вкусам своего сына.

Харден встал к помпе и качал ее, пока не начал задыхаться в душной жаре, все еще пытаясь вспомнить лицо Кэролайн.

Глава 22

— Это же Нигерия!

Ажарату Аканке шутливо развела руками над своим столом, сочувствуя Майлсу Доннеру, задержавшемуся в лагосском аэропорту по вине иммиграционных служащих.

— Англичане покинули страну семнадцать лет назад, но гражданские служащие, занявшие их посты, по-прежнему считают, что главные признаки компетентности — неразборчивое произношение и чистая белая рубашка. — Ажарату улыбнулась. — Можете рассказать моему отцу, если хотите отмщения, и он сгноит вашего обидчика в болотах Варри. Он только и говорит о том, как вы спасли его дочь. Когда не выходит из себя, вспоминая мою выходку.

Доннер усмехнулся.

— Судя по всему, у него крутой нрав. А вы как поживаете? Рады, что оказались на родине?

— Конечно. Я чувствую такое возбуждение. Наверно, вы испытывали такое же чувство в Израиле, когда ваша страна была молодой.

— Я жил в Англии и все главное пропустил, — ответил Доннер и бросил на нее быстрый взгляд. — Как ваша рука?

— В полном порядке.

— Ваша больница — лучшая из всех, какие я видел в Африке.

— Разумеется, — ответила Ажарату с улыбкой. — Она находится в самом богатом квартале Лагоса.

— Наверно, ваш отец хочет, чтобы вы все время находились у него под рукой.

Ажарату замолчала и бросила взгляд на заметки в настольном календаре. День выдался тяжелый. Но все же он намного легче, чем любой час учебы в Лондоне. Наконец, неуверенно улыбнувшись, она задала вопрос, уже давно витавший в воздухе:

— Как он там?

— А я надеялся, что вы мне расскажете, — ответил израильтянин.

— Мне ничего не известно.

— Последнее, что я знаю о нем: он отплыл из Дурбана.

— Вы связывались с ним по радио?

— Я выхожу на связь каждый день в восемь вечера по Гринвичскому времени, как было условлено. Может быть, неделю назад он ответил — я не уверен. Его сигнал — если это, конечно, его сигнал — был очень слабым, как будто у него сели батареи.

Ажарату сказала:

— Я надеялась, что он свяжется со мной и скажет, что пришел в себя.

— Вы верите, что такое случится?

Она покачала головой:

— Нет.

— Доктор Аканке, вы не думаете, что он не в своем уме?

— Нет.

— Как вы полагаете, что он собирается делать?

— Я боюсь, что он попытается потопить «Левиафан» и погибнет.

— У вас есть какие-нибудь предположения о том, где он может напасть на танкер?

Ажарату поглядела из окон на белые здания центральной части Лагоса.

— Ни малейших, — ответила она. — Зачем вы меня спрашиваете?

Доннер объяснил:

— Если с ним что-нибудь случилось, я должен знать, где его искать.

— Что с ним может случиться?

— Кораблекрушение. Авария. Нападение туземцев, наконец. Вы понимаете, что я имею в виду. Мне кажется, он нуждается в помощи.

— А может быть, он хочет, чтобы его оставили в покое?

— Возможно, — небрежно сказал Доннер. — Разумеется, ответ на эти вопросы мы получим очень скоро.

— Каким образом?

— На прошлой неделе «Левиафан» отплыл из Кейптауна. По расписанию он должен прибыть в Персидский залив через четыре дня. Если в течение следующей недели, когда он загрузится и отправится в обратный путь, Харден не нападет на него, мы поймем, что либо он нуждается в помощи, либо утонул. Конечно, может быть, он планирует напасть на загруженный танкер, и в этом случае...

— Он этого не сделает, — твердо возразила Ажарату. — Он никогда не потопит корабль, груженный нефтью.

— Как именно он собирался потопить «Левиафан»?

— Он не говорил мне. Кроме того, если он погиб, какое это имеет значение?

— Только то, что способ, которым он намеревается потопить корабль, может указать нам, где его искать, если ему нужна помощь.

— А если нет?

— Я боюсь, отсутствие связи с ним означает, что он попал в беду.

— Но вы же сказали, что у него сели батареи.

— Севшие батареи означают отсутствие топлива. А отсутствие топлива означает, что если он попал в штиль, то не сможет завести мотор. Может быть, он до сих пор торчит в полосе штиля.

— Это было бы чудесно, — сказала Ажарату. — «Левиафан» избежит встречи с ним, и, когда поднимется ветер, он приплывет в ближайший порт и свяжется с вами или со мной. Честно говоря, я очень надеюсь на последнее. Я хочу еще раз попытаться отговорить его.

— В самом деле? — спросил Доннер.

— Конечно. Это же безумие.

Доннер примостился на краю стола. Внезапно он поглядел ей в глаза:

— Доктор Аканке, я был с вами не вполне искренним.

— В каком смысле?

— Я тоже намереваюсь отговорить его от нападения на «Левиафан».

— Почему?

Доннер отвел глаза.

— Я получил новые приказы, — тихо произнес он, как будто был смущен. — Я должен помешать Хардену потопить «Левиафан».

— У вас есть приказ остановить его?

— Да.

Ажарату снова поглядела в окно, поглаживая пальцами золотой крестик на шее.

— Возможно, я смогу вам помочь, — сказала она.

— Каким образом? — спросил Доннер.

— Вы говорили, что сообщили Хардену по радио время отплытия «Левиафана»?

— Да.

— Питер свяжется с вами, чтобы подтвердить примерное время прибытия танкера.

— Вероятно.

— Свяжется, — уверенно заявила Ажарату. — Он не такой человек, чтобы не воспользоваться представившейся возможностью. Когда он свяжется с вами, скажите ему, что «Левиафан» задерживается, и дайте мне поговорить с ним. Я попробую убедить его бросить свою затею.

— Вы думаете, что вам это удастся?

— Я знаю, что у меня больше шансов переубедить его, чем у вас. Мы хорошо знаем друг друга.

— Может быть, ваш способ сработает... — произнес Доннер с сомнением.

— Все будет в полном порядке. — заверила Ажарату. — Я уверена... Только скажите мне одну вещь. Что вы будете делать, если он не выйдет на связь?

Доннер кивнул, как будто уже думал об этом, и спокойно ответил:

— Если это случится, я попрошу моих людей заручиться поддержкой местных властей по берегам Мозамбикского пролива, мыса Рас-эль-Хадд и Ормузского пролива.

— Почему именно там?

— Во всех этих местах судоходные линии идут по узким проливам, и поэтому они являются наиболее подходящими местами для осуществления его замыслов.

— И местные власти в Мозамбике и Аравии остановят его по вашей просьбе?

— Да.

— Зачем им это делать?

— У нас много хороших друзей в Африке. Как вы полагаете, почему я сумел вытащить вас из Кейптауна?

— Но Аравия?!

Доннер улыбнулся.

— Ни мы, ни арабские государства не могут позволить себе постоянно враждовать. Иногда сотрудничество отвечает нашим взаимным интересам.

— Но они могут жестоко обойтись с ним.

Доннер спокойно улыбнулся и поглядел Ажарату прямо в глаза.

— Нет. Я ясно дам им понять, что за ним только нужно внимательно наблюдать до тех пор, пока я не прибуду на место. Или, может быть, мы прибудем? Вы не собираетесь поехать со мной?

— Конечно. — Ажарату взглянула на часы. — Извините, я должна сделать один звонок. Я скоро вернусь. — Она поспешно вышла, разглаживая белую юбку. Позвонив по телефону, расположенному в приемной, она возвратилась к Доннеру.

Через несколько минут в дверь постучали. Ажарату подошла к двери, открыла и сказала несколько слов пришедшим. Захлопнув дверь и взявшись за ручку, она обратилась к Доннеру:

— Это полиция. За вами.

Доннер приподнялся на стуле.

— Что им от меня нужно?

— Я сказала им, что вы психопат и угрожали жизни нескольких политических деятелей, включая моего отца. Вас заберут в госпиталь для наблюдения. Я попросила полицию обращаться с вами вежливо, пока вы будете хорошо себя вести. Я позабочусь, чтобы с вами ничего не случилось.

— Очень мило с вашей стороны, — пробормотал Доннер, опускаясь на стул. На его губах играла еле заметная улыбка, а взгляд перебегал с двери на окна и снова на дверь. — И сколько времени за мной будут... наблюдать?

— Вас отпустят после того, как Харден потопит «Левиафан».

— А я думал, что вы хотите остановить его.

— Только не ценой его жизни, — ответила Ажарату. — Вы хотите остановить его любой ценой, а он слишком одержим, чтобы позволить арестовать себя без сопротивления. Я хочу только одного — чтобы он остался жив. Только по этой причине я помогала ему в осуществлении его планов и только по этой причине я сейчас донесла на вас. — Она печально улыбнулась и добавила: — Я люблю его.

— У меня нет никакого желания причинять ему вред, — запротестовал Доннер.

— Но тем не менее вы это сделаете, — сказала Ажарату.

Она открыла дверь, и в комнату вошли двое крепких негров в форме цвета хаки. Доннер осторожно поднял руки. Его взгляд перебегал с одного полисмена на другого.

Полицейские грубо обыскали Доннера, ничего не нашли, вывернули ему руки и потащили прочь из комнаты. Ажарату была поражена, каким маленьким и незначительным агент выглядел рядом в двумя крупными мужчинами.

— Ребята, — сказала она таким тоном, каким высокопоставленные нигерийцы обращаются к своим подчиненным, — он больной человек. Не бейте его. — Затем она вручила каждому полицейскому по пять найр — на подарки женам.

Широко улыбаясь, стражи порядка вывели Доннера из комнаты.

Ажарату глядела им вслед, размышляя над своим поступком. Очень непросто будет освободить Доннера через пару недель и выдворить его из страны так, чтобы ее отец ничего не узнал. Может быть, она зашла слишком далеко? Но позволить Доннеру уйти означало расписаться под смертным приговором Хардену.

Глава 23

Харден плыл вдоль обрывистого и пустынного побережья полуострова Мусандам, избегая танкеров. Высокие пустые корабли величественно направлялись на север, к узкому Ормузскому проливу. Танкеры, уже нагруженные нефтью, шли на юг.

Оказавшись в Ормузском проливе, Харден покинул безопасную прибрежную полосу и одним рывком пересек судоходную линию, пройдя шесть миль до островов Большой и Малый Койн, стороживших вход в пролив. Это был очень рискованный маневр, тем более в такую жару. Пыльная дымка ограничивала видимость до одной мили.

Он плыл вслепую, ориентируясь по компасу и течению, обходя стороной танкеры, неустанно движущиеся по проливу.

Где-то за пыльной завесой зашумел вертолет. Харден ждал его приближения, чувствуя, как по коже бегут мурашки. У иранцев была военная база в Бендер-Аббасе, расположенном в сорока милях к северу, и они считали Ормузский пролив своей территорией. Поэтому Харден снял радарный отражатель. На мгновение вертолет вынырнул из дымки, затем исчез.

Дымка слегка рассеялась, и Харден увидел остров с высоким маяком — Малый Койн. На юге маячили очертания Большого Койна. Малый Койн находился в полутора милях к западу. Прилив отнес яхту на восток дальше, чем предполагал Харден. За секунду до того, как над водой повисло очередное пыльное облако, Харден определил, где находится остров, и направился к нему.

Скалистый Малый Койн вертикально поднимался из воды. Проплыв мимо обрывистых берегов, восточного и юго-восточного, Харден стал искать место высадки, обозначенное на карте. Из воды выступала низкая каменная пристань. Харден медленно приближался к ней, не зная, есть ли на маяке постоянный персонал.

Пристань была единственным следом пребывания человека на узкой полоске земли. В «Указаниях к мореплаванию» говорилось, что глубина воды в этом месте шесть футов. Харден спустил паруса, включил мотор и развернул яхту так, что она остановилась в тридцати ярдах от причала, носом к морю. Затем он бросил якорь, на секунду запустил винт на обратный ход и вытравил якорный канат. Когда корма яхты оказалась в четырех футах от края причала, он выбрал канат. Затем, взяв кормовой швартов, выпрыгнул из кокпита на причал и обвязал конец вокруг старого бронзового кнехта. Горячие камни обжигали ноги. Он в первый раз за шесть недель ступил на сушу.

* * *

Нигерийские полисмены надели на Доннера наручники и посадили его на пол в задней части «лендровера». Один полицейский сел рядом с ним, а другой повел машину через центр города, направляясь к окраине Лагоса. Европейский город с небоскребами из стали и стекла, между которыми попадались старые колониальные постройки, кончился, и они оказались на суперавтостраде американского типа, пересекающей промышленные районы.

Доннер обзывал себя идиотом. Эта дрянь надула его! Он быстро проанализировал свои ошибки и решил, что, видимо, его слова прозвучали чересчур обеспокоенно. Нет, просто он забыл, что она очень много времени провела на яхте с Харденом. Все эти сказочки про разговоры по радио, должно быть, показались ей подозрительными.

Что делать? Даже сумасшедший не станет просить полицейских отвезти его к своему другу, генералу Аканке. Даже безумец не станет ничего просить у своих тюремщиков.

Шоссе внезапно закончилось недостроенной развязкой, и «лендровер», резко снизив скорость, стал пробираться по трущобам — между ящиков с жестяными крышами, называвшихся домами, каких-то притонов и базаров под открытым небом. Грязные улицы были засыпаны мусором, тут и там размыты водой, вытекающей из дырявых водопроводов. Местные жители, одетые в лохмотья, сидели по обочинам дороги или спали на земле в переулках. В грязных лужах играли дети, а на больших перекрестках топтались солдаты, с глазами, покрасневшими от пьянства.

Полицейские ехали так быстро, как позволяли разбитые дороги. Наконец они выбрались на очередную автостраду и вскоре подкатили ко входу в современный госпиталь. Они отобрали у Доннера деньги, но оставили ему бумажник. Затем завели его в здание, усадили арестанта на стул и удалились.

Через несколько часов он оказался в кабинете у психиатра — молодого нигерийца, говорившего на оксфордском английском. На стене кабинета рядом с картой Лондона висел его университетский диплом. Он прочел сопроводительные бумаги на Доннера, в которых было написано, что тот выражал угрозы в адрес политических деятелей, и спросил Доннера, осознает ли он серьезность этих обвинений. Доннер, с которого так и не сняли наручники, ответил, что осознает. Затем он спросил, нельзя ли ему позвонить родным в Лондон.

Нигериец закончил просматривать бумаги.

— Не волнуйтесь, доктор Аканке попросила Британское посольство поставить вашу семью в известность.

— Какая трогательная забота с ее стороны! — съязвил Доннер. — Тем не менее я бы предпочел позвонить сам.

— В этом нет необходимости, — сказал психиатр, закрывая папку. — Мистер Доннер, расскажите мне о себе.

Несколько минут они беседовали. Во время разговора Доннер упомянул о двух выдающихся психиатрах из Сент-Барта. Молодой африканец, читавший их книги, был поражен.

— Должно быть, вы очень богатый человек, если могли себе позволить лечиться у них.

— Они просто мои друзья, — ответил Доннер. — А теперь, сэр, не можем ли мы на мгновение предположить — чисто гипотетически, — что я не психопат. Можем ли мы это сделать?

Доктор кивнул.

— Но только гипотетически.

— Благодарю вас. Теперь давайте предположим, что доктор Аканке занялась вещами, в которых она не разбирается. Можем ли мы это предположить?

— Предположим, можем.

— Спасибо. И наконец, давайте предположим, что вы разберетесь в происходящем, когда незаинтересованное третье лицо все вам объяснит. Мы можем это предположить?

Психиатр покачал головой:

— У нас нет незаинтересованного третьего лица.

— Один телефонный звонок!

— Гипотетический? — спросил психиатр, улыбнувшись.

Доннер улыбнулся в ответ:

— Нет, реальный, если вы хотите выслушать это третье лицо.

Психиатр положил локти на стол и сложил большие и указательные пальцы рук треугольником. Глядя на этот треугольник, он спросил:

— Я должен предполагать, что вы умный человек?

— Не особенно, — ответил Доннер, — но все-таки чуть-чуть умнее, чем человек, способный высказывать публичные угрозы в адрес вождей страны, в которой он находится. И один лишь телефонный звонок разрешит все ваши сомнения!

— Ну хорошо, — сдался врач, набрал номер и поднес трубку к уху Доннера.

Когда на другом конце линии сказали «Алло!», Доннер назвал госпиталь и имя врача. Затем он сказал психиатру:

— Вот и все. Теперь можете отправить меня хоть в камеру. Но если вы собираетесь уходить, я бы очень настоятельно рекомендовал вам, чтобы вы сообщили, где вас можно найти.

* * *

Когда Харден делал первые неуверенные шаги по узкому пляжу, ему показалось, что земля качается под ногами. Ракушки и мягкий песок на краю воды быстро сменились голой каменистой полосой, за которой поднимались скалы. Крутая тропинка поднималась по желтому утесу к башне маяка, построенной на краю обрыва. Здесь было жарко, гораздо жарче, чем на воде, как будто скалы запасли солнечное тепло и теперь отдавали его обратно.

Харден удостоверился, что больше здесь никого нет, и обшарил основание утеса в поисках ручья, чтобы пополнить запасы воды. Не найдя ничего, кроме пыли, редких почерневших кустарников и насекомых, он стал подниматься по тропинке.

Медленный и трудный подъем осложнялся тем, что вестибулярный аппарат Хардена отвык от передвижения по суше, и даже поржавевшие железные перила, укрепленные в скале там, где подъем становился особенно крутым или опасным, мало помогали. Поскольку крепления перил были старыми и по тропинке явно давно не ходили, Харден предположил, что для ремонта и обслуживания маяка используются вертолеты, а не корабли.

Он добрался до вершины, где горячий ветер крутил пыльные вихри вокруг каменного основания стальной башни. Как и ожидалось, здесь была посадочная площадка для вертолета — четкий белый круг среди камней, — а также другие признаки цивилизации: помещение генератора со стальными ставнями и массивными замками, груда канистр с машинным маслом, свидетельствующая о регулярных визитах хозяев маяка. На вершине башни, укрепленной стальными канатами, располагался сам маяк — его зеркальные отражатели сверкали в тусклом солнце — и еще выше — антенна радиомаяка.

К краю башни была прикреплена лестница. Харден поднялся на пятьдесят футов — на половину высоты башни — и взглянул сверху на туманное облачное покрывало, спрятавшее его от вертолета. Оно постепенно редело, и Харден мог различить полуостров Мусандам, отделяющий Оманский залив от Персидского, и кое-какие из соседних островов. Все остальное он знал по картам.

В сорока милях через V-образный пролив, к востоку, западу и северу от него лежала территория Ирана. На юге находились Объединенные Арабские Эмираты. У основания острова Оманский залив сужался и поворачивал на запад, соединяясь с закрытым Персидским заливом. Персидский залив был логовом чудовища, а Ормузский пролив — единственным входом в него.

Самой природой здесь была создана идеальная ловушка. «Левиафан» не мог пройти нигде, кроме этого узкого прохода. У Хардена даже имелся путь к спасению. На юго-западе, за широким Оманским заливом, лежало Аравийское море и беспредельный Индийский океан.

Харден слез с башни, спустился по тропинке к основанию утеса и снова безуспешно попытался найти следы человеческого присутствия.

Убедившись в том, что на острове ему ничего не угрожает, он вернулся на яхту и отметил высадку на землю консервированным кексом и банкой сгущенного молока.

Пообедав, Харден оглядел близкий горизонт в бинокль, чтобы удостовериться, что поблизости нет кораблей. Затем он лег на койку и попытался уснуть. Яхта была совершенно неподвижна. Привыкнув к качке, Харден ворочался на койке и никак не мог заснуть, хотя очень устал. Через час он встал и снова оглядел море.

Как обычно, к вечеру дымка рассеивалась, но жара оставалась такой же невыносимой. В шести или семи милях к югу виднелись расплывчатые очертания Джазират-Мусандам, островка у полуострова Мусандам, расположенного на южном краю узкого входа в Ормузский пролив.

Харден глядел на непрерывную процессию нефтяных танкеров, и в его мозгу возникла живая картина: через два или три дня «Левиафан» тоже присоединится к этой процессии; в два раза шире, выше и длиннее остальных кораблей, он будет маячить в узком проливе, загромоздив его, как огромный слон, пробирающийся по деревне между хрупких хижин. Харден видел себя в центре пролива, нос чудовища будет находиться в перекрестье прицела, а сам он будет ждать, когда огромный корабль подойдет совсем близко.

Наступила темнота. Закрыв шторами иллюминаторы и прозрачные крышки люков, Харден зажег керосиновую лампу и вышел на палубу, чтобы убедиться, что ее свет не виден снаружи. Затем вернулся в душную каюту, поднял половицы, вытащил «Дракон» и тщательно осмотрел его, проверяя электрические цепи. Люди Майлса почистили оружие и заявили, что оно работоспособно. Индикатор показывал, что батарейка села, и Харден заменил ее свежим элементом.

* * *

— Я не политик, — сказал психиатр.

— Естественно.

На верхней губе врача выступили капли пота. Он помог Доннеру надеть пиджак, который израильтянин аккуратно сложил на койку в комнате с решетками на окнах, куда его поместили, и с беспокойством смотрел, как тот застегивает воротничок, вдевает в брюки ремень и завязывает галстук.

— Мне велело отвезти вас в аэропорт.

— Вы знакомы лично с доктором Аканке?

— Нет, сэр... Но нам приходилось несколько раз встречаться.

— Что касается меня, вопрос закрыт. Ни вы, ни она больше ничего об этом деле не услышите.

— А тот человек, который звонил мне? — спросил психиатр.

— Он будет молчать. Он — коллега ее отца, но не друг.

* * *

Харден в очередной раз выкачал воду из трюма и обнаружил, что, стоя у причала, «Лебедь» протекает так же сильно, как и находясь в пути. Затем он завел мотор, чтобы включить радио.

Было без десяти одиннадцать — восемь часов по Гринвичу. Огни танкеров двигались к югу, зеленые — на пустых кораблях и красные — на возвращающихся домой с грузом.

Ровно в одиннадцать Майлс послал позывные через ретрансляционную станцию в Кувейте. Очевидно, он вычислил, что Харден находится в Оманском заливе. А может быть, одновременно пытался послать сигнал и в Мозамбикский пролив.

— Гольф-Майк-Отель-Номер, — произнес Харден. — Гольф-Майк-Отель-Номер.

— Спасибо, ГМОН, — сказал оператор в Кувейте, — ГМОН, говорите, пожалуйста.

— Кило-Униформа-Рентген.

— Что?! — завопил Харден. «Немедленно остановитесь, вы идете навстречу опасности». Те же самые сигналы, которые он слышал от Майлса два месяца назад у Либерийского побережья.

Майлс повторял условный сигнал снова и снова, пока Харден не заговорил. Какое-то мгновение они оба находились в режиме передачи и не слышали друг друга. Харден оказался настойчивей:

— Почему?!

— Зулус вернулся в Кейптаун.

— Что?!

Он расслышал слова, но не мог поверить своим ушам.

— Повторяю, — сказал Майлс. — Зулус вернулся в Кейптаун. Повторяю. Зулус вернулся в Кейптаун.

— Когда?

Это невероятно. Такого не может быть.

— Неделю назад. Я пытался сообщить вам, что вы не принимали моих сигналов.

— Что с ним случилось?

— Нос снова стал разваливаться, — ответил Майлс. — У Дурбана.

— А почему он не зашел в Дурбан?

— Не знаю.

Чушь какая-то! Почему в Кейптаун, когда в Дурбане есть более сухие доки?

— Насколько сильно он поврежден? — спросил Харден.

— Говорят, выйдет в море через много месяцев, — сказал Майлс. — Где вы находитесь?

Мозг Хардена работал в бешеном темпе. Через много месяцев? Где ему спрятаться на много месяцев? Где он сможет починить яхту? Где он сможет запастись продовольствием и водой? Его пугала перспектива провести столько времени в одиночестве на яхте. Он подумал о Кэролайн.

— Где вы находитесь? — настойчиво повторял Майлс.

Может быть, израильтянин сможет ему помочь?

— Мне нужно место, чтобы высадиться и произвести ремонт. Я крайне устал, и яхта сильно протекает.

— В данный момент вы в безопасности?

— В данный момент — да.

— Где именно вы находитесь?

— На острове. Куда вы посоветуете мне направиться? — спросил Харден.

После короткой паузы Майлс ответил:

— Возможно, я смог бы помочь вам в Индии.

— Индия очень далеко отсюда.

Хотя сигнал был слабым, Харден уловил усмешку в голосе Доннера:

— В Аравии у нас не слишком много друзей.

— А как насчет корабля в Индийском океане?

— Исключено.

— Может быть, какой-нибудь из израильских перевозчиков фруктов?

— Вы не могли бы выразиться более определенно? Сообщите мне ваше местоположение, и я прибуду к вам.

— Вы уверены, что Зулус застрял надолго? — уклонился от ответа Харден.

— Да! Он в ужасном состоянии. Я сегодня осматривал его лично. Гораздо хуже, чем в прошлый раз.

— Вы в Кейптауне? — спросил Харден. Он полагал, что Майлс говорит из Англии.

— Я прилетел сюда, как только узнал. Сообщите мне ваши точные координаты, и завтра я свяжусь с вами по секретному каналу нашим обычным кодом.

Руки Хардена начали дрожать. Только сейчас он понял, как сильно устал, и с горечью подумал о неделях, которые провел на борту яхты, спеша добраться до Аравии раньше «Левиафана». Он не мог поверить, что танкер снова потерпел аварию. Почему, как только он пытается уничтожить корабль, возникают какие-нибудь помехи?

— Ладно, — со вздохом произнес он. — Свяжемся завтра. Я буду ждать вас здесь.

— Сообщите мне свое положение, чтобы я мог использовать секретный канал.

— Подождите.

Подавленный и разочарованный, Харден чувствовал, как уголки его рта начинают опускаться вниз. Он навалился грудью на штурманский стол, как пьяный. Глаза его наполнились слезами. Он ненавидел радио, ненавидел Майлса. Ему нужно остаться наедине со своим горем. Энергично встряхнув головой и глубоко вздохнув, чтобы успокоиться, он заговорил снова:

— Ладно... Долгота...

В наушниках что-то затрещало.

— Ну же! — понукал Майлс — Продолжайте. Помехи кончились.

Еле слышный треск прекратился, но он отдавался в ушах Хардена, как колокольный звон. Он отключил передатчик и уставился в радиоприемник. Русский радар.

Майлс лгал. Он находился в Англии.

* * *

Медленно Харден снял наушники. Что он говорил Майлсу? Сообщил ли свое местоположение? Назвал ли остров? Не запеленговали ли его сигнал?

Харден встал из-за стола и стал подниматься по трапу, с каждым шагом двигаясь все быстрее и быстрее. Майлс лгал, и он пытался узнать его точные координаты. Он хотел выследить Хардена.

Жаркий бриз гнал по воде рябь, разгоняя ночную духоту. Харден отдал кормовой конец и поднял якорь.

* * *

Первые патрули появились в проливе через несколько минут после того, как Харден покинул Малый Койн. Гул реактивных турбин раздавался все ближе и ближе. Думая, что это летят вертолеты, Харден оглядел темное, пасмурное небо. Он ничего не видел, но звук становился все громче. Наконец гудение перешло в вой, затем в оглушительный рев.

Аппарат на воздушной подушке!

Два скоростных боевых катера на воздушной подушке быстро приближались с севера. На их прилизанных, низких корпусах стояли прожектора, разрезающие лучами ночную тьму. Харден заметил тяжелые пулеметы, ракетные установки и вращающиеся антенны радаров.

Катера направлялись прямо на него, скользя над водой на подушках из кипящей пены и брызг, подобно отряду всадников в пустыне, поднимающих облака песка и пыли. Дизель яхты работал на полной тяге, но «Лебедь» делал только шесть узлов против их пятидесяти. Луч прожектора прыгал по волнам, как плоский камень, ища белый корпус яхты.

Майлс с легкостью надул его, и он, как последний дурак, проглотил приманку. Он позволил израильтянину поддерживать связь, пока иранские радиооператоры не засекли сигнал. Катера приближались. Сначала от яхты их отделяло четверть мили, затем триста ярдов, двести ярдов...

Затем они сломали строй и разошлись веером в стороны. Харден ждал, когда плоские корпуса машин, затормозив, опустятся на воду, но они стремительно приближались, не уменьшая скорости, и он почувствовал новый приступ страха. Они собирались его изрешетить. Харден заметил солдат с пулеметами: свет прожекторов блестел на их шлемах.

Разум требовал прыгать за борт, но Харден, парализованный страхом и невозможностью поверить в происходящее, застыл у штурвала. Катера приближались с шумом и ревом; он думал, что умрет, не услышав звуков пулеметной стрельбы. Затем катера обошли яхту с двух сторон и направились к острову, лежащему у нее за кормой.

* * *

«Лебедь» раскачивался на волнах. Харден смотрел на скоростные аппараты, моргая в ослепительном свете их прожекторов, и постепенно до него дошло, что его не заметили. Дело было не в удаче. Просто фибергласовая яхта с деревянной мачтой и снятым отражателем была невидима для радара. Команды катеров всецело полагались на свою технику и недооценили ослепляющий эффект собственных прожекторов. Если бы они двигались без света, то пулеметчики и впередсмотрящие заметили бы в темноте белую яхту.

Стараясь уйти подальше, Харден смотрел назад в бинокль. Сверкая прожекторами, катера развернулись по большому радиусу в противоположных направлениях, затем сблизились на фоне высокого и темного острова Малый Койн, выполнив клещевой охват, закончившийся у каменного причала, к которому Харден привязал «Лебедя». Иранцы с невероятной точностью запеленговали его сигнал. Свет прожекторов плясал на причале, пляже и заднем склоне утеса. Над проливом разнесся оглушительный вой электронных сирен, и на берег выпрыгнули матросы в военной форме с винтовками и автоматами.

Харден вел яхту, снова и снова меняя курс, чтобы разминуться с многочисленными катерами, стремившимися к острову, покинутому им, и нефтяными танкерами, которые проплывали мимо, не обращая внимания на Охоту.

В любой момент кто-нибудь может взять в свои руки управление беспорядочной операцией. Когда это случится, флотилия начнет планомерно обыскивать сектор за сектором от полуострова Мусандам до побережья Ирана. Огни катеров кружили вокруг Малого Койна. Складывалось впечатление, будто военные корабли собирались там, ожидая приказов.

Яхта шла на полной скорости. Север полуострова Мусандам представлял собой лабиринт мелких бухточек и заливов. Меньше чем в четырех милях от Хардена находился остров Джазират-Мусандам. Если ему удастся добраться туда, то появится неплохой шанс пробраться вдоль побережья назад, в безопасное Аравийское море. И Харден направился на юго-восток.

Ночной воздух дрожал от низкого рева корабельных двигателей, воя аппаратов на воздушной подушке и жужжания вертолетов. В этой какофонии звук его собственного дизеля никто не услышит. Харден приближался к полуострову. До него оставалось еще две мили. Но затем впереди стали возникать огни, как будто преследователи догадались о его попытке добраться до берега.

Харден повернул налево, снова вернувшись на судоходную линию. Затем он выключил двигатель и стал дрейфовать, не желая ложиться на новый курс. У него не было никакого укрытия в этих водных просторах, кроме темноты, никакого места, где можно спрятаться от иранского флота, патрулировавшего восточный берег до самого Пакистана.

Когда рассветет, его могли бы спрятать утренняя дымка и пыльные облака, но появятся ли они? Барометр весь день упорно поднимался. В этих местах в конце сентября часто возникают области высокого давления, а если над заливом пройдет антициклон, он унесет облачный покров прочь.

Вблизи от яхты рассекал воду тральщик, и Харден хорошо видел его силуэт на фоне черного неба. Тральщик пересек курс «Лебедя», не заметив яхту, и поспешил заполнить пробел в цепочке огней, стерегущих полуостровов. На полпути до берега он исчез за черным силуэтом танкера.

Харден остановился на судоходной линии, не зная, куда плыть. На востоке он будет во временной безопасности, на западе его ждет несомненная угроза. Затем в нескольких сотнях футов от него появился танкер, загораживая яхту от преследователей. Харден пытался разглядеть темный силуэт корабля. Танкер двигался очень медленно. Харден завел двигатель и направился к судну. У него появилась идея.

Этот танкер был гораздо меньше супертанкеров, царивших в здешних водах, — не больше тридцати тысяч тонн водоизмещением — и очень старой постройки. Его изящные дымовые трубы и надстройка в середине корпуса выделялись пропорциональными темными очертаниями на ночном небе. Но Хардена привлекла в первую очередь небольшая скорость танкера. Двигатель корабля работал с усталым, глухим скрежетом и развивал не больше шести узлов.

Харден оказался с подветренной стороны от корабля и осторожно двигался вперед, пока «Лебедь» не оказался в носовой волне темного судна. Затем он уменьшил тягу. «Лебедь» сравнялся в скорости с танкером, двигаясь точно против ветра, который срывал пенные гребни с волн, и холодные брызги орошали лицо Хардена.

До рассвета он был в безопасности под прикрытием корабля. Но с первыми лучами, прежде чем рулевой заметит мачту яхты, нужно преодолеть несколько миль до берега и найти укромное местечко, пока снова не станет темно. Харден вздохнул с облегчением. Старый танкер удалялся от Персидского залива, постепенно затихая. Видимо, поиски прекратились.

Он был спасен. Руки Хардена дрожали: запоздалая реакция на страх — в первый раз с тех пор, как вошел в Оманский залив. Харден почувствовал озноб. Затем в его мозгу промелькнула новая мысль. Если «Левиафан» вернулся в Кейптаун, то зачем Майлс натравил на него иранцев?

Глава 24

— Мы погрузим миллион тонн булхаминской нефти в Джазират-Халул!

Усиленный динамиком голос капитана Огилви разносился по коридорам, каютам, машинному отделению, кают-компании, мостику и над пустынными палубами.

Команда вздохнула с облегчением. Новая якорная стоянка к востоку от острова Халул обладала обширным пространством для маневрирования, и «Левиафан» легко подойдет к загрузочному бую. Однако за безопасность приходилось платить. Якорная стоянка представляла собой скопление трубопроводов и шлангов на покрытой пленкой нефти поверхности пустынного моря; и сам остров Халул находился в пятидесяти милях от Катара. Там не было ни ресторанов, ни даже места, где команды кораблей могли обменяться кинофильмами.

— Разгрузимся мы либо в Бантри-Бей, либо в Гавре, — продолжил Огилви. — У меня все.

Чертовски стыдно — не знать точно, Бантри-Бей или французский порт. Его люди имеют право знать, куда они направляются; когда конечный пункт длительного плавания точно известен, матросы работают с большим усердием.

Огилви вышел в крыло мостика, озабоченно наблюдая, как на горизонте вырастает низкое побережье Рас-эль-Хадда. Сырой ветер пропах корабельным дымом, поручни были влажными.

Муссон в нынешнем году запоздал. Огилви думал, что для Индии это национальное бедствие. Жизнь скольких людей в мире зависит от капризов погоды!

В Персидском заливе их ожидает жара. Он может еще час постоять на мостике, но потом на пять дней — два на вход в залив, день на погрузку, два на обратный путь — станет пленником воздушных кондиционеров, укрывшись в помещении с дверями и окнам, задраенными тщательнее, чем на подводной лодке.

— Сэр!

Второму офицеру не следовало бы беспокоить капитана, пока тот наслаждался бризом.

— Да, второй, — раздраженно ответил Огилви.

— Радиофон, сэр. Вас вызывает компания.

— Какого черта им нужно?

— Я не...

Огилви продолжал глядеть не берега Рас-эль-Хадда. Пусть подождут. Они уже прислали приказ о погрузке; что им понадобилось теперь? Он последний раз вдохнул соленый морской воздух и вошел в рубку. Радист подсоединил к линии один из телефонов, стоявший рядом с его новым креслом. Огилви каждый день проводил в кресле много восхитительных часов, к ужасу офицеров, которые в течение всей своей вахты чувствовали на себе пристальный взгляд Старика.

На связи был Джеймс Брюс из Лондона. Они с Огилви обменялись холодными любезностями, еще не забыв своего последнего столкновения. Затем Брюс сказал:

— Он снова принялся за свое.

— Кто снова принялся за свое?

— Доктор.

— Харден?

— Да.

— Он в Западной Африке? — спросил Огилви, раздраженно предчувствуя, что Брюс снова попытается навязать ему вертолет, когда танкер обогнет мыс Доброй Надежды.

— Нет, — ответил Брюс. — Иранский флот гнался за ним у Койна.

— У Койна?! Черт возьми, как он там оказался?

— Точно так же, как оказался в Кейптауне, — сказал Брюс. — Приплыл.

Огилви пронзил приступ паники.

— Он был в Кейптауне?!

— Да, примерно в то же время, когда вы туда прибыли.

— Откуда вы все это знаете?

— Я не хочу рассказывать об этом в эфире, — ответил Брюс. — Но у нас имеются свои источники.

— Почему он не напал на «Левиафан» в Кейптауне?

— Неизвестно. Может быть, у него не было возможности.

— И вы хотите мне сказать, что он вошел в Столовую бухту после того шторма?

— Очевидно, да.

Огилви испытал очередной приступ паники, но быстро справился с ней. Море штука капризная. Хардену, без сомнения, очень повезло, но в том, что он выжил, никакого колдовства нет.

— Где он сейчас? Сидит в засаде?

— Нет, сейчас нет. Он удирает.

Огилви саркастически засмеялся.

— Один человек на яхте ускользнул от иранского флота?

— Это было ночью. Но иранцы считают, что гонят его в вашу сторону.

Огилви немедленно включил телефон мостика.

— Второй!

— Да, сэр? — быстро ответил офицер. Он находился в правом крыле.

— Поставьте людей на носу и на марсе.

— Есть, сэр.

— Пусть ищут парусную яхту.

— Есть, сэр... Вы полагаете, он нападет на нас?

— Нет, если ваши наблюдатели будут глядеть в оба, — рявкнул Огилви.

— Да, сэр.

В его голове, как киноленты, крутились карты последнего этапа плавания. Судоходные линии пролегают в узких проливах. Устроить засаду у Койна было со стороны Хардена весьма разумно.

— Вы слушаете? — спросил его Брюс.

— Да. Что вы собираетесь предпринимать?

— Иранцы и саудовцы предоставят вам морское и воздушное прикрытие, пока не поймают его. Они могут появиться в любой момент.

— Чертовски здорово, — мрачно ответил Огилви. — Два военно-воздушных флота будут гоняться за свихнувшимся яхтсменом. Мне очень повезет, если никто из них не врежется в мой корабль.

— Нас могут слышать, — предостерег его Брюс. — Седрик, пожалуйста, придержите язык.

— Что-нибудь еще?

— Нет. Седрик, вы только не волнуйтесь. Вы будете в такой же безопасности, как дома. Я свяжусь с вами, как только Хардена поймают.

— Если его поймают.

— Конечно, поймают... Седрик, еще один момент. Иранцы могут попросить, чтобы вы замедлили ход, пока они не покончат с этим делом.

— Черта с два, — отрезал Огилви.

— Будьте же разумны, — стал уговаривать Брюс.

— Харден не сможет напасть на меня, если он спасается бегством.

— Седрик, постарайтесь не спровоцировать его.

— Завтра сюда придет антициклон. Его поймают, как только небо прояснится. Нет никакой нужды останавливаться. — И Огилви положил трубку на рычаг.

Через несколько мгновений к его креслу приблизился радист.

— Извините, сэр. Нужно ли связаться с Дохой?

— Да. Второй офицер сообщит вам примерное время прибытия.

Огилви снова вышел в крыло мостика и встал там, глядя на Рас-эль-Хадд. Над головой появилась эскадрилья вертолетов. Она облетела танкер с адским ревом и грохотом, видимо, желая этим успокоить Огилви. На вертолетах виднелись опознавательные знаки Саудовской Аравии. Огилви смотрел вперед, неподвижный, как камень, не обращая внимания на ухмыляющегося дурака, махавшего вертолетам рукой, как будто он только что выиграл битву за Англию.

Харден, конечно, выбрал неважное место для охоты. И саудовцы и иранцы жадно взирают на Персидский залив и на подходы к нему; им несложно перекрыть весь этот район. Иранцы лишний раз воспользуются возможностью продемонстрировать, что стратегически важный пролив находится у них под контролем, и с базы в Чахбахаре непрерывно будут подниматься самолеты. Мрачная улыбка искривила губы Огилви. Если они бросят весь флот на поиски Хардена, то у них не будет возможности докучать капитанам танкеров проверками на загрязнение.

Его губы крепко сжались. Ужасно, когда за тобой охотятся. Харден не имеет понятия, что его ожидает. Однажды очень давно, еще до войны, когда Огилви служил на канонерке в Персидском заливе, он и еще один безрассудный молодой офицер отправились в штатском в Аль-Джубайль; дело было во время Ид-аль-Фитра, в конце рамадана, месяца поста. Арабы поймали своего соплеменника, пившего виски, что запрещено мусульманским законом, и Огилви против своей воли оказался свидетелем жестокой публичной порки. Стоя около позорного столба среди кровожадной толпы, он слышал и видел все — крики жертвы, вопли зрителей, жестокий запах садистского возбуждения, кровь, — но больше всего ему запомнился ужасный звук, похожий на треск раздираемой ткани, е которым бич рвал человеческую плоть.

С тех пор Огилви ненавидел арабов. Иранцы громогласно заявляют, что они — не арабы, но если половина того, что пишется о них в газетах, — правда, то они ничуть не лучше, со своей тайной полицией и камерами пыток. Неважно, в чьи лапы попадется Харден — его участи не позавидуешь. Несчастный дурак.

Глава 25

Харден поднял секстант к небу и измерил угол, под которым раскаленное белое солнце поднялось над бледным горизонтом. Заметив время, одна минута сорок секунд после полудня, он согнулся под штормовым парусом, натянутым, как тент, над кокпитом, и глазами, горящими от усталости, стал вглядываться в мелкие таблицы в «Морском альманахе». Он не мог работать за штурманским столом, потому что температура в каюте составляла сто двадцать пять градусов.

Хотя «Лебедь» плыл на юго-запад со скоростью шесть узлов, движение в душном потоке пыльного воздуха не приносило облегчения. Пыль проникала повсюду, оседая на палубе и покрывая кожу Хардена, его десны и засоряя усталые глаза. Он налил себе теплой воды, прополоскал рот и проглотил. Затем закончил вычисления, убедившись в своих предположениях. За тринадцать часов, прошедшие после того, как яхта покинула танкер и изменила курс, двигаясь с максимальной скоростью, он на восемьдесят миль углубился в Персидский залив.

* * *

Эйфория, которую Харден ощущал после своего спасения и прорыва через Ормузский пролив, испарилась под лучами ослепительного утреннего солнца. Голова гудела от жары и нескончаемого скрежета двигателя. Спина болела после долгих часов, проведенных в одной позе, боль пронзала плечи, и вместе с изнурением, отягощавшим тело, пришли сомнения.

У него снова кончалось топливо, почти не было еды. «Лоран» сломался, пав жертвой непереносимой сырости. И кроме того, ему абсолютно необходимо поспать. «Лебедь» сильно протекает. Но даже если удастся отдохнуть и починить яхту, у него нет надежды на спасение. Залив, протянувшийся на шестьсот миль, со всех сторон окружен сушей. Узкий Ормузский пролив, служивший единственным входом, был и единственным выходом.

Дело было даже не в принятом им вызове. Когда он впервые понял, что обязан потопить «Левиафан», он смирился с мыслью о том, что может перестать существовать как Питер Харден, но когда перед носом его яхты лежали все океаны мира, он не сомневался, что сумеет где-нибудь скрыться. Даже когда он узнал про вертолет и направился в Южную Атлантику, он не питал иллюзий. Он знал, что долгое, опасное плавание потребует огромной выносливости. Его судьба зависела только от него. Выносливости ему было не занимать. Даже засада у Малого Койна оставляла возможность бегства.

Но теперь спасения не будет, впереди — только смерть. И самым обидным было то, что он не хотел умирать, и каждая частица его существа протестовала против смерти, требовала развернуть яхту и проскользнуть назад через пролив, когда спустится ночь.

Он долго сидел у штурвала, глядя на компас и придумывая доводы в пользу достойного отступления: он бредит от усталости; у него нет карт, ведь он не предполагал, что последует за «Левиафаном» в Персидский залив; и Майлс, единственный союзник, выдал его иранцам. Если сейчас он повернет яхту, то еще до рассвета окажется в Оманском заливе.

Но, с другой стороны, «Указания к мореплаванию», относившиеся к Оманскому заливу, включали и сведения о Персидском заливе, и хотя они только приложение к картам, в них все равно были перечислены судоходные пути, опасные места и положение всех портов и островов, включая Халул. Майлс больше не сможет ничем навредить ему, и никто, включая иранцев, не знает, что он уже далеко проник в Персидский залив.

Он вспомнил Кэролайн. В трудные минуты она только смеялась сквозь зубы. Харден набрал из залива ведро теплой воды и вылил себе на голову. Затем выпил пресной воды, проглотил пригоршню витаминов и пищевых добавок и десять минут качал помпу.

Включив радио на полную громкость, Харден настроил его на частоту, обозначенную в Адмиралтейской лоции как частоту прибрежной радиостанции в Дохе, принадлежавшей компании «Шелл». «Указания к мореплаванию» требовали от кораблей, направляющихся в Халул, чтобы они сообщали примерное время прибытия и количество требуемого груза.

Пыль вместе с влажной дымкой и низкими облаками образовала густой полог, который нависал над «Лебедем». Когда ветер разгонял дымку, видимость увеличивалась до одной мили, но потолок из облаков был так же низко. Сквозь него пробивалось только белое солнце, и хотя иногда Харден слышал жужжание вертолетов, видно их не было. По радио слышалась речь на ломаном английском с кораблей со всего мира, огибающих Рас-эль-Хадд.

Харден спустился вниз, чтобы проверить трюмы. Жара была ужасной. Спустя несколько секунд пребывания в каюте его виски начали пульсировать, как будто вокруг головы туго натянута веревка с узлами. Он заметил, что барометр быстро поднимается. Если последует сухой северный шамаль, то он может разогнать пылевые облака еще до наступления ночи. Но тут Харден был бессилен. Он находился в нескольких милях к югу от судоходного пути, и он мог только оставаться здесь и не маячить на виду у кораблей. Приблизившись к Халулу, придется найти какое-нибудь укрытие, где можно ожидать прихода «Левиафана».

Жара наваливалась на яхту. Харден начал засыпать, несмотря на стук мотора и прерывистые пронзительные хрипы, доносившиеся из радио. Внезапно его разбудил новый звук. Еле слышный голос пытался связаться с катарской береговой станцией.

— Гольф-Оскар-Янки... Гольф-Оскар-Янки... Говорит Сьерра-Квебек-Фокстрот-Браво... Сьерра-Квебек-Фокстрот-Браво... Гольф-Оскар-Янки... Гольф-Оскар-Янки... Сьерра-Квебек-Фокстрот-Браво вызывает Гольф-Оскар-Янки. Ответьте, вы слышите меня?

Харден скатился вниз по трапу. «Сьерра-Квебек-Фокстрот-Браво» — СКФБ — были позывными «Левиафана».

— Гольф-Оскар-Янки, Гольф-Оскар-Янки. Сьерра-Квебек-Фокстрот-Браво вызывает Гольф-Оскар-Янки. Ответьте, вы слышите меня?

Харден переключил звук на наушники и стал настраивать приемник. Постепенно до него дошло, что под ногами хлюпает.

Вода блестела в щелях между половицами, из-за вибрации мотора выплескивалась наверх и растекалась по полу.

* * *

Когда «Левиафан» обогнул мыс Рас-эль-Хадд, море изменилось так резко, что Огилви удивился почти так же, как и впервые сорок лет назад. Вода разгладилась и стала вязкой, как желатин. Температура поднялась на двадцать градусов, ветер стих. Вдоль берега непрерывной стеной шли крутые утесы, а впереди блестел подернутый дымкой Оманский залив.

Огилви направил бинокль на белую точку на носу «Левиафана». Это был впередсмотрящий, матрос-англичанин в шляпе, защищающей голову от горячего солнца. Подняв трубку телефона, капитан связался с боцманом. Через несколько минут на палубе появился матрос на велосипеде. Он сменил впередсмотрящего, и тот вернулся в рубку.

Новым наблюдателем был пакистанец — Огилви считал, что восточные люди легче переносят жару, чем европейцы. У ног матроса стоял термос с ледяным чаем; его выдавали по приказу Огилви, чтобы не испечься на жаре и не терять бдительности. Еще один матрос взбирался на мачту. Он тоже тащил с собой термос. Их обоих сменят через час.

Видимость составляла несколько миль, и через каждые несколько минут над горизонтом появлялся вертолет, как игрушка на рождественской елке. В поле зрения то и дело возникали паруса, но только латинские, такие же вечные и такие же обычные в Оманском заливе, как скалистые утесы вдоль берега. Может ли Харден выскочить из-за одного из этих утесов? Едва ли. «Левиафан» плыл в семи милях от берега, и вертолеты не выпускали танкер из виду.

Огилви вернулся в свою каюту, где кондиционеры создавали приятную прохладу, и велел подавать ленч. Он ел медленно, делая между блюдами передышки, во время которых откидывался на спинку своего уютного кресла, размышляя о Хардене. Этот человек стал ренегатом, предателем своей благородной профессии, отверженным по своей воле. Он не одинок. В мире много радикалов, преступников и фанатиков. Все аутсайдеры несут в себе нечто общее — извращенное желание вырваться из круга человеческого тепла.

Огилви улыбнулся. Стюард решил, что капитану очень понравилась замороженная дыня, но на самом деле Огилви терзал себя приступом странного внутреннего прозрения. В редкие минуты самоанализа он включал моряков — и капитанов и матросов — в клан добровольных изгнанников.

Покончив одновременно и с ленчем и со своими мыслями, капитан лег в кровать, чтобы в последний раз отдохнуть перед тем, как начнется сложная работа по прохождению через переполненный Персидский залив и погрузке нефти. У него не будет ни одной минуты покоя, прежде чем он не поведет «Левиафан» мимо этих берегов в противоположном направлении, домой. Огилви поднял трубку телефона, стоящего у кровати, и вызвал мостик, желая услышать доклад о ходе поисков и состоянии воздушного прикрытия. Ничего нового ему не сообщили; арабские вертолеты по-прежнему обшаривают море по курсу «Левиафана». Неужели они где-то ошиблись?

Он лежал без сна в затемненной каюте, непрерывно размышляя, снова и снова мысленно рассматривая карты. Ему казалось, что он догадывается об образе мыслей Хардена. Он вспомнил, как этот человек сидел в баре, слушал, наблюдал, потом набросился на него. Харден любил нападать из засады. А то, что он пережил шторм, который вывел «Левиафан» из строя, и не оставлял своих замыслов, доказывало, что он человек чрезвычайно решительный, пусть даже и сумасшедший.

Огилви снова поднял трубку.

— Радиорубка, говорит второй офицер...

— Соедините меня с капитаном Брюсом.

За десять минут, которые понадобились для установления связи с Брюсом, он оделся. Брюс начал разговор с заверений: иранцы обещают поймать Хардена в ближайшее время. Но Огилви оборвал его:

— Судя по всему, Харден повернул назад.

* * *

Харден глядел на воду, разливающуюся по полу. Сколько времени он спал? Почему он не заметил, как сильно яхта погрузилась в воду? Радист «Левиафана» по-прежнему вызывал Доху.

— Гольф-Оскар-Янки, Гольф-Оскар-Янки... Говорит Сьерра...

Харден сорвал наушники и включил громкоговоритель.

— ...Фокстрот-Браво вызывает Гольф-Оскар-Янки. Ответьте, вы слышите меня?

Харден выбежал на палубу и стал работать большой ручной помпой, установленной в кокпите. Из отверстий в корме выливалась вода. Радио умолкло. Харден с механической регулярностью работал насосом. Тело покрылось потом, соленая жидкость стекала по лбу, попадая в глаза. Сердце колотилось все быстрее и быстрее. Когда заболела ладонь, он переменил руки.

Затем радио снова громко заговорило.

— Гольф-Оскар-Янки, Гольф-Оскар-Янки, — повторял голос, заглушая тихий писк морзянки.

Согнувшись под навесом, укрывающим от солнца, Харден продолжал качать, снова переменив руки. Где-то под ватерлинией в корпусе образовалась дыра. Вероятно, расшатался вал винта, но найти течь и заделать ее было невозможно, пока не откачана вода.

Его тело и разум были поглощены работой. Вверх — вниз, вверх — вниз. Подними рычаг — опусти рычаг. Подними — опусти, вверх — вниз — на убийственной жаре. Шум в ушах заглушал стук мотора. Харден начал задыхаться. Вверх — вниз, вверх — вниз, вверх — вниз.

— Сьерра-Квебек-Фокстрот-Браво. Пожалуйста, подождите секунду, — раздался по радио голос, говоривший по-английски с сильным акцентом.

— Как слышите меня? — спросил радист «Левиафана».

Ему никто не ответил.

Харден перегнулся через борт. Вода, выливавшаяся из трюма, по-прежнему была чистой. Харден вернулся к помпе.

— Сьерра-Квебек-Фокстрот-Браво, — снова раздался голос с акцентом. — Говорит Гольф-Оскар-Янки, прибрежная радиостанция в Дохе. Добрый день. Это «Левиафан»?

— Лима-Европа-Виктор-Индия-Аль...

— Ну да, «Левиафан», — прервал радист в Дохе. — Мы ждали вас. Как у вас дела?

— Все в порядке, спасибо. Это говорит Ахмед Шид?

— Да, «Левиафан».

— С вами разговаривает Гордон Макинтош. Рад снова слышать ваш голос.

— И я рад слышать вас, мой друг, после долгой разлуки. Как прошло плавание?

Харден повалился на пол кокпита, дрожа от усталости.

— Великолепно, — ответило радио. — А у вас все в порядке?

— В полном порядке, благодарю вас.

— Рад слышать.

— Повторите, пожалуйста. Я теряю ваш сигнал.

— Я сказал: рад слышать.

— "Левиафан", я не слышу вас. Повторите!

— Повторяю: рад слышать!

— Пожалуйста, перейдите на восьмой канал.

Харден заставил себя подняться и, шатаясь, побрел в раскаленную каюту, чтобы настроить радио на новую частоту. «Левиафан» и Доха только что восстановили связь. Пока радисты обменивались приветствиями, Харден вернулся в кокпит, выключил двигатель и посмотрел на море. Вода, покрытая легкой зыбью, была по-прежнему тускло-серой, но облака, похоже, начинали редеть.

Он снова спустился вниз, снял ступеньки трапа, поднял кожух двигателя и посмотрел на воду, которая плескалась в трюме. Опустившись на живот, Харден погрузил руку в воду и прикоснулся к скользкому днищу, ощупывая основание двигателя. Яхта бесшумно скользила по морю, в каюте становилось все жарче, и двигатель, работавший на полном газу еще с вечера, щелкал, свистел и распространял запах подгоревшего масла.

Харден ощупал место, где вал винта выходил из днища. Разговор между «Левиафаном» и Дохой все продолжался — радисты обменивались новостями. Внезапно араб спросил:

— А что там с этим сумасшедшим?

Шотландец ответил:

— Старик не хочет, чтобы об этом трепались в эфире.

— Мы скоро поймаем его, — сказал араб. — Не беспокойтесь, мой друг.

У Хардена по спине пробежал холодок, не имевший никакого отношения к заверениям арабского радиста. Он почувствовал пальцами давление, похожее на подводное течение. Рядом с валом в корпусе была огромная пробоина.

Он ощупал края дыры, оценивая ее размеры. Должно быть, дыра появилась из-за вибрации вала. Будет ли она расширяться дальше?

— Скажите примерное время вашего прибытия, — сказал радист из Дохи.

— Примерное время прибытия — завтра, 22.00. Повторяю: примерное время прибытия «Левиафана» в Халул — 22.00 завтрашнего дня.

Харден лихорадочно стал соображать. 22.00. Десять вечера. В темноте легко прятаться, но трудно целиться. Жалко, что «Дракон» не снабжен инфракрасным прицелом. В запасе осталось тридцать четыре часа — меньше чем полтора дня. Шевелись!

Харден подключил электродрель к разъему на панели над штурманским столом и перетащил ее, ящик с инструментами и охапку деревянных обрезков в кокпит. Яхта мягко покачивалась на почти незаметных волнах. Жара сжимала тело, как тиски.

Он просверлил четыре дырки по углам небольшого куска дуба размером в шесть квадратных дюймов и толщиной в три четверти дюйма. Затем взял бронзовые шурупы с плоскими головками и намылил их резьбу. Краем глаза он уловил какое-то движение и, посмотрев за борт, отшатнулся с тошнотворным ужасом.

По неподвижной поверхности залива скользила желтая морская змея. Ее тело было таким же толстым, как рука Хардена. Приблизившись к яхте, тварь с любопытством подняла голову. На ее морде дрожали две ноздри. Немигающие глаза уставились на корпус судна. Плоский хвост змеи шлепал по воде. Внезапно вкрадчивые, извивающиеся движения змеи стали быстрыми и наглыми, и она ударила головой в борт яхты.

Испугавшись, что тварь может залезть в яхту, Харден громко заорал и ударил ее багром. Он промахнулся, только задев ее тупую голову, но прежде чем он успел вытащить багор из воды, морская змея злобно вцепилась в инструмент и обернула вокруг него свое шестифутовое тело. Алюминиевое древко дрожало в руках Хардена, передавая ему спазмы змеиной мускулатуры.

Харден вырвал багор, и змея нырнула, пропав из виду. Задыхаясь от напряжения, чувствуя, как мурашки бегут по коже, он увидел, что вода залива кишит змеями. Некоторые лениво проплывали мимо, другие, как и первая, были более любопытными.

Харден боялся, что они могут забраться на борт и заползти в каюту. Он всегда опасался морских существ, но сейчас страх грозил парализовать все его тело, как ядовитый укус змеи. Забыв про течь и про рассеивающийся туман, он метался вдоль бортов яхты, замахиваясь багром на змей, подплывавших слишком близко.

Он хорошо знал, что эти змеи ядовиты — гораздо более ядовиты, чем сухопутные змеи. Ему однажды пришлось лечить офицера американского флота, который был укушен змеей, купаясь в Тихом океане. Морские змеи состоят в близком родстве с кобрами, и от укусов большинства из них сыворотки нет. Укус морской змеи не причиняет боли, но смерть наступает неизбежно. Сперва закрываются глаза, затем смыкаются челюсти. Через два или три дня начинаются конвульсии, наступает паралич диафрагмы, и жертва укуса задыхается. Но гораздо сильнее, чем перечисление этих симптомов, Хардена ужасало отвратительное зрелище толстых извивающихся тел, скользящих по воде. Он был уверен, что они смогут залезть на борт яхты, если очень захотят.

Но если он будет слишком долго следить за морскими змеями, «Лебедь» потонет. Он будет тонуть день или два. Когда яхта окажется под водой, от змей уже никуда не деться. Придется повернуться к тварям спиной и залатать пробоину.

Подняв голову, Харден увидел новую опасность. На небе, затянутом облачным покрывалом, появились зловещие серо-голубые просветы. Как показывал барометр, на залив надвигался антициклон. Харден взял инструменты и деревянную заплату и поспешил вниз.

Опустившись на пол около двигателя, он разложил инструменты так, чтобы до них было легко дотянуться, и погрузил руки в трюмную воду. В его мозгу промелькнуло видение: змея, заползающая в форлюк и проникающая через отверстия для стока в трюм. Или, может быть, ее засосало потоком воды в пробоину. Харден оглянулся через плечо, в самом деле ожидая увидеть толстое желтое тело, скользящее вниз по трапу.

Страх и жара сдавили ему грудь: казалось, что в трюме не хватает воздуха. Он пытался думать только о предстоящем ремонте. С тех пор как он откачал воду, трюм снова наполнился на четыре дюйма.

Харден запихнул в трещину резиновую прокладку и прибил ее гвоздями. Затем снова ощупал трещину. Вода текла по-прежнему. Он стал заталкивать в трещину уплотнитель и вбивать гвозди, пока течь не прекратилась. Подождав минуту, он снова пощупал и убедившись, что уплотнитель держится, вышел на палубу.

Он немного передохнул. Затем, бросив тревожный взгляд на редеющие облака, откачал из трюма воду, вернулся вниз и вытер днище тряпкой.

Запихнув приготовленную деревянную заплату под вал винта, он прижал ее к пробоине. На фибергласе в этом месте было легкое вздутие, и он вытащил деревяшку и обработал ее нижние края. Когда он снова вставил кусок дуба на место, тот плотно прилегал к днищу яхты. Он высверлил в фибергласе углубления и ввинтил в них шурупы так глубоко, пока между заплатой и корпусом не осталась тонкая полоска уплотнительного материала.

Чувствуя от жары дурноту и звон в ушах, Харден выскочил в кокпит и свалился под навесом, где лежал, пока не пришел в себя. Его поддерживала мысль о выполненном деле. Небо прояснилось. Кое-где среди облаков виднелись отчетливые голубые просветы.

Рядом с яхтой плавало несколько змей. Одна из них, оказавшись рядом с бортом яхты, опустила голову и стала пить соленую воду. Другая повернула свои немигающие черные глаза навстречу внезапному порыву горячего воздуха, от которого по желатиновой поверхности залива побежала рябь, и вместе с другими змеями нырнула, извиваясь, во взбаламученную воду.

Харден отвел от змей взгляд и посмотрел на горизонт, поразившись, как сильно увеличилось поле зрения. На севере он видел двигающиеся строем черные силуэты танкеров. На западе небо коптили дымные шлейфы — это горел газ над прибрежными нефтяными скважинами. Берега залива усеяли буровые установки и вышки, похожие на столбы изгородей в прерии.

Очередной порыв горячего воздуха ударил ему в лицо. Вода лениво покрывалась рябью. На северо-западе, между нефтяными полями и танкерами, появилась черная шквальная полоса. Она расширялась и темнела на глазах. Над ней, висели огромные тучи.

Харден смотрел на них помутненным взором, пытаясь придумать, как защититься от надвигающегося шквала, когда из облаков вынырнул вертолет, жужжа, как злобная оса.

* * *

Большой вертолет с иранскими опознавательными знаками, тень которого стремительно вырастала и расширялась, приблизился к «Левиафану» и опустился на посадочную площадку танкера. Из машины вылез юный иранский офицер и беспечно зашагал к мостику.

Боевые вертолеты из Саудовской Аравии кружились в небе, как сойки, гнездо которых занял ястреб. Саудовцы охраняли «Левиафан», курсируя между гигантским кораблем и землей, обшаривая бухты и устья рек — когда иранец неожиданно появился с востока, пролетел через их строй и опустился на палубу «Левиафана», не спросив разрешения ни у корабля, ни у его эскорта.

Капитан Огилви сидел в своем кресле на мостике, глядя в бинокль, и с возмущением наблюдал, как незваный гость вышагивает по его палубе. Казалось, аравийская жара офицеру нипочем. Он всем своим видом вызывал у Огилви отвращение. Помпезная синяя форма иранца сверкала яркими знаками различия и вульгарными побрякушками. Его волосы были густыми, черными и блестящими. Лицо закрывали темно-зеленые солнцезащитные очки по моде, принятой в военно-воздушных силах Соединенных Штатов, а на бедре висел маленький автоматический пистолет. Увидев у молодого нахала щегольской стек, Огилви не выдержал и выруга