Book: Личный ущерб



Личный ущерб

Скотт Туроу

Личный ущерб

Посвящается Гейл Хочман


Добро пожаловать, мой славный плут, входи!

Ты превзошел в своем искусстве всех воров и без ключа шкатулку отпираешь с нашей жизнью.

А мы, глупцы, не замечаем, как ты крадешь нас у нас самих.

Джон Драйден. Все за любовь[1]

Начало

1

Он знал, что этот день грядет и рано или поздно он попадется. Обязательно. Понимал, что поступает глупо и жадность никогда до добра не доводит. Хотел остановиться, постоянно думал об этом, но ему удавалось себя уговорить. Мол, ничего, схожу в последний раз, тем более что все равно хуже не станет. И вот теперь он вляпался и, похоже, основательно.

Мотив знакомый. Уже более двадцати лет клиенты, усаживаясь передо мной в уютное кожаное кресло, исполняют одну и ту же песенку. Порой мне казалось, что я включил музыкальный автомат.

«Это не я сделал, а другой. Почему они ко мне привязались?» И наконец: «Я очень сожалею, что так получилось». А от меня они надеются услышать другую песенку, первый куплет которой начинается словами: «Возможно, мне удастся помочь вам выбраться из передряги». Обычно я произношу эти слова, потому что их от меня ждут, хотя часто все оборачивается по-иному. Служить людям единственной надеждой сложно. Я собираюсь поведать вам адвокатскую историю. Из тех, какие мы любим рассказывать друг другу. Благо, что клиентов у каждого было предостаточно. Моего звали Роберт Фивор. Для всех он был просто Робби, хотя для подобной фамильярности выглядел несколько староватым. Когда его спрашивали о возрасте, Фивор неизменно отвечал: «Сорок три».

Итак, 1992 год, вторая неделя сентября. Знатоки наконец перестали прочить Росса Перо в президенты Соединенных Штатов, а о терминах «dot» и «com» имели понятие лишь избранные. Я помню отчетливо тот период еще и потому, что только вернулся из Виргинии с похорон отца, потрясенный его кончиной. Все было неожиданно в том смысле, что я всегда считал смерть в порядке вещей, а когда отец умер, вдруг стал сам не свой. Явь и сон как-то странно перемешались, даже руки и ноги казались чужими, никак не связанными с телом.

И вот Робби Фивор заявился ко мне со своей бедой. Вчера вечером его навестили дома три специальных агента налоговой полиции. Один высказал желание поговорить, двое других — послушать. Разумеется, ребята были соответствующего вида: в недорогих пальто, мрачные, но вежливые. Робби сообщили, что его обвиняют в финансовых махинациях и вызывают на заседание большого жюри[2]. Сказанное подтверждалось оформленной по всем правилам повесткой. Ему пытались задавать вопросы относительно финансовой деятельности его адвокатской фирмы. Особенно посетителей интересовала уплата налогов. Робби решил молчать.

— Ну что ж, вам виднее, как поступать, — усмехнулся агент, который был у них за главного. — Но мы припасли для вас две новости. Хорошую и плохую. Как водится, позвольте вначале сообщить вторую. Мы знаем, что вы и ваш компаньон, Мортон Диннерштайн, нечисты на руку. Многие годы вы оба, выиграв дело в суде, пополняете вклад на тайном счете в банке «Ривер». Кстати, других операций с этим банком ваша фирма не ведет. Нам известно, что с данного счета вы и Диннерштайн совершали обычные выплаты — две трети клиентам, одну девятую адвокатам-консультантам, а также определенные суммы экспертам и судебным протоколистам. Все получали свою долю. Все… кроме налогового управления. Многие годы вы и ваш партнер снимали со счета деньги, а налогов не заплатили ни цента. Так что вы, ребята, у нас на крючке, — закончил агент.

В этом месте Робби коротко всхохотнул и повторил фразу.

Я давно привык к тому, каким глупым способом люди навлекают на себя неприятности, поэтому не стал спрашивать, как Робби и его партнер поверили, что столь бесхитростная схема будет работать. Но действительно — их жульничество долгие годы оставалось незамеченным. Маловероятно, чтобы внимание налоговых органов мог привлечь банковский счет, не приносящий дохода. Однако, как ни странно, такое случилось. Значит, одно из двух: либо неблагоприятное стечение обстоятельств, либо кто-нибудь стукнул.

Фивор продолжил рассказ.

Итак, с агентами он беседовал в гостиной. Старался сохранить лицо, примостившись на изящном диванчике, обитом дорогим шелком. Улыбался. Делал вид, будто все это его совершенно не волнует. Затем открыл рот, собираясь что-то сказать, но не произнес ни звука. Он неожиданно ощутил, как по спине заструился холодный пот. Подождал, пока пот впитается в эластичный пояс трусов, и, сделав над собой усилие, спросил:

— А какая хорошая новость?

— Мы уже к ней приблизились, — ответил агент. — Хорошая новость состоит в том, что вам предоставляется шанс помочь себе. Поскольку у вас в семье ситуация довольно сложная, то, наверное, за этот шанс следует ухватиться.

Агент неожиданно замолчал и направился в облицованный мрамором холл открыть входную дверь. На пороге стоял федеральный прокурор[3] Стэн Сеннетт. Фивор узнал его, потому что видел по телевизору. Худощавый коротышка, аккуратен до отвращения. Фивор завороженно смотрел на безукоризненно причесанные волосы, над которыми судорожно вились несколько мошек. Сеннетт сухо поздоровался, продемонстрировав выражение лица, чем-то напоминающее лезвие тесака.

Робби уголовными делами никогда не занимался, но понимал, что это значит, когда в твоем доме поздно вечером появляется сам федеральный прокурор. Это значит, что на тебя сейчас нацелена очень большая пушка, за тебя взялись основательно и тебе не выкрутиться.

Робби Фивора охватил ужас.

— Я буду говорить только в присутствии адвоката, — пролепетал он единственное, что пришло ему сейчас в голову.

— Ваше право, — отозвался Сеннетт и перенес через порог ногу в начищенном башмаке.

Наверное, Робби не расслышал прокурора, и повторил фразу.

— Конечно, поступайте, как вам угодно, — согласился Сеннетт, — но я не могу обещать, что завтра этот благоприятный для вас шанс сохранится.

— Только с адвокатом, — произнес Фивор.

Тут вмешались агенты. Если он собирается идти к адвокату, то пусть отыщет хорошего. Такие здесь есть. И об этом пусть знает только он, и больше никто. Ни мама. Ни жена. И конечно, в эти дела не следует посвящать партнера, Диннерштайна. Федеральный прокурор передал одному агенту свою визитную карточку, подождал, пока тот вручит ее Фивору, и добавил, что будет ждать звонка адвоката. Открывая дверь, он обернулся и спросил, наметил ли уже кого-нибудь Робби.

Услышав мою фамилию, прокурор промолвил с едва заметной улыбкой:

— Любопытный выбор, — и вышел.

Закончив рассказ, Робби Фивор испытующе посмотрел на меня.

— Джордж, они хотят сделать меня провокатором. Верно? Рассчитывают, чтобы я кого-нибудь заложил?

Я спросил, имеет ли он представление, на кого они нацелились.

— Не знаю, — ответил Робби. — Но не дай Бог, если это Мортон, мой партнер. О том, чтобы подставлять его, не может быть и речи. Этого они от меня не дождутся никогда.

Робби поведал, что они с Мортоном друзья с детства, вместе росли в этом городе, в еврейском районе Уоррен-Парк, потом жили в одной комнате в общежитии сначала колледжа, после юридического факультета. Он недоумевал. Ведь тайный счет в банке «Ривер» — общий. Они делали вклады, выписывали чеки для различных выплат и ничего не указывали в налоговой декларации. Уличающих бумаг было достаточно, поэтому Робби казалось маловероятным, что налоговому управлению понадобились еще чьи-то показания, чтобы завести на них беспроигрышное уголовное дело.

— Очевидно, они хотят, чтобы вы рассказали не только о Мортоне, но и о ком-либо еще, — предположил я.

Фивор лишь вяло пожал плечами. Он выглядел растерянным.

Близкими знакомыми мы с ним не были. Когда Робби позвонил мне утром и напомнил о наших встречах в вестибюле здания «Лесюэр», где размещались наши офисы, а также о том, что во время моего председательства в коллегии адвокатов округа Киндл он работал в одной из комиссий, я начал припоминать. Для меня, воспитанного в традициях Юга, у Робби Фивора всего было «слишком». Слишком красивый, причем хорошо об этом осведомленный. Слишком много непокорных, жестких темных волос, о которых он проявлял большую заботу. Робби был загорелым в любое время года и тратил на одежду слишком много денег. Носил самые модные итальянские костюмы, носовые платки только очень мягкие, из тонкого шелка, и все это в сопровождении слишком большого количества ювелирных украшений. В лифте он говорил слишком громко, с большим нажимом, не стесняясь посторонних. Вообще-то он говорил слишком много в любом окружении. Робби Фивор, наверное, периодически мысленно повторял перефразированный постулат Декарта: я говорю, следовательно, существую.

Теперь, разглядывая его, сидящего передо мной в кресле, я усмотрел в этом весьма положительный момент. Робби был открыт. Напуганный вчерашним визитом, все излагал с максимальной искренностью. По крайней мере то, что касалось лично его. Как клиент он показался мне выше среднего.

Когда я спросил, что имел в виду агент, упоминая о ситуации в его семье, Робби помрачнел.

— Тяжело больна жена, — пояснил он. — И мать тоже.

Пребывая в состоянии перманентного конфликта с медицинскими учреждениями, Фивор, как многие адвокаты, занимающиеся делами, связанными с причинением личного ущерба, свободно владел лексиконом врачей. Он коротко и толково изложил суть дела. Мать в настоящее время находилась в частной клинике-интернате в связи с сердечно-сосудистой патологией. Инсульт. С женой, Лоррейн, дело обстояло хуже. Примерно два года назад ей поставили диагноз: амиотрофический латеральный склероз, или сокращенно — АЛС. В просторечии — болезнь Луи Герига[4]. В данный момент Лоррейн находилась в состоянии, близком к полному параличу. Исход стопроцентно летальный.

— Самое скверное должно начаться не позднее, чем через год. Впрочем, определенно никто ничего не знает. — Робби старался говорить спокойно, но взгляд от ковра не поднимал. — В этом и вся проблема. Я не могу ее оставить. Никак. О ней больше некому позаботиться.

Вчерашние посетители, видимо, на это и рассчитывали. Фивор либо сделает то, что от него требуют, либо окажется в тюрьме. И тогда он не сумеет быть рядом с женой в ее последние минуты.

Некоторое время мы молчали, затем я взял карточку Сеннетта, которую Фивор положил на стол. Не будь ее, я бы засомневался, не ошибся ли Робби в том, кем являлся этот человек, возникший вчера в дверях его дома. Федеральный прокурор ведет надзор за несколькими сотнями дел, у него девяносто два помощника, и чтобы он заинтересовался заурядным делом о сокрытии налогов, пусть даже и преуспевающим адвокатом, и сам приехал к нему домой поздно вечером, нужны необычайно веские основания.

— Вчера, когда я заявил, что собираюсь обратиться в Джорджу Мейсону, — проговорил Фивор, — то есть к вам, Сеннетт заметил, что это «любопытный выбор». Почему? Он вас ненавидит? Или считает слабым адвокатом?

— Тут все сложно, — ответил я. — Но мне кажется, Стэн имел в виду, что мы с ним одно время довольно близко дружили.

— Хм… но ведь это хорошо. А?

Да, но когда речь заходила о Стэне Сеннетте, я никогда ничего определенного сказать не мог.

— Наша дружба, — пояснил я, — носит непостоянный характер. А вот соперничаем мы всегда.



2

Как и положено чиновнику высокого ранга, кабинет федерального прокурора был просторный. Конечно, ковер в некоторых местах обнаруживал заметные потертости, а шторы из зеленоватого грубого шелка на окне во всю стену повесили, наверное, в середине пятидесятых, зато площадь здесь измерялась гектарами. Имелась, разумеется, и ванная комната с душем, а также еще один небольшой рабочий кабинет. Соответствующее место занимал солидный стол для заседаний, а в длинном шкафу из красного дерева вдоль одной из стен была выставлена коллекция чучел, конфискованных у занимающихся незаконным промыслом таксидермистов. Представители фауны, находящиеся под угрозой вымирания. Я успел разглядеть величественного орла и тигрового питона, который душил обезьяну, но Стэн Сеннетт уже поднялся из-за стола и, улыбаясь, шел мне навстречу.

— Привет, Джордж!

Он являл собой типаж, весьма распространенный в нашей юриспруденции. Низкорослый, подвижный, обычно хмурый. Сегодняшнее хорошее расположение духа Стэна я объяснил его желанием поскорее побеседовать о Фиворе.

Секретарша предложила кофе, но я попросил пепси. А затем мы поболтали о личном. Стэн показал фотографии Эйши, чудесной смуглой трехлетней девочки, которую он со своей второй женой, Норой Флинн, удочерил после многолетних бесплодных усилий зачать дитя, хотя бы в пробирке. Я сообщил, как идет учеба у моих сыновей в университете, и не удержался, похвастался успехами жены, Патрис, архитектора. Она недавно выиграла международный конкурс со своим эффектным проектом художественного музея в Бангкоке. Стэн, который в 1966 году работал в Таиланде, рассказал об этой стране забавные истории.

Вот в такие непринужденные моменты Стэн Сеннетт был просто прелесть. Острый, изысканный ум, неутомимый коллекционер интересных фактов, мудрый наблюдатель подводных течений местной политической жизни. Но большую часть времени вы имели дело с совершенно другим человеком. Ум? Да, безусловно, ум, мощностью в десятки мегаватт, но кипящий в котле бурных эмоций, грозящих ошпарить любого, кто окажется рядом, прежде чем Стэн сподобится захлопнуть крышку.

Мы ним учились вместе на юридическом в Итоне. Стэн всегда был первым по успеваемости не только в группе, но и на курсе, и закончил с отличием. Если бы он выбрал адвокатуру, то там можно было бы вечно плыть на волне университетских успехов, но его интеллект оказался другого свойства. Стэн стал прокурором. И не где-нибудь, а в Вашингтоне, где обязательно следовало овладеть искусством лавирования между политическими рифами. Впрочем, с этим он справлялся довольно успешно. Поработав некоторое время в Верховном суде, Стэн вернулся в округ Киндл в управление окружного прокурора, Реймонда Харгана, где дослужился (а работал он действительно безупречно) до первого зама. В восьмидесятых годах его первый брак распался, и Стэн перешел в Министерство юстиции США. Вначале работал в Сан-Диего, потом в округе Колумбия и, наконец, снова возвратился сюда, когда президент Буш назначил его федеральным прокурором. Он не имел политических амбиций, установил ровные отношения с местными правоохранительными структурами, поэтому за четырехлетний срок, который заканчивался в будущем году, не ввязывался ни в одну из дрязг, какие начались после смерти главы исполнительной власти округа, нашего легендарного мэра Огастина Болкарро.

Меня, как и всех остальных, настораживала беспощадность Стэна, какую он проявлял на посту прокурора, но наши товарищеские отношения не прекратились до сих пор. Студентами мы обычно делились знаниями. Он высказывал мне свои глубокие соображения относительно судебных дел, которые мы изучали, а я просвещал Стэна в части хороших манер. Насколько мне известно, я был первым, кто сообщил ему, что джентльмену не пристало заправлять галстук в брюки. Впоследствии по работе мы были постоянными оппонентами, поскольку он являлся заместителем окружного прокурора, а я адвокатом, но всегда радовались успехам друг друга. У каждого из нас были качества, вызывающие взаимное восхищение, порой граничащее с завистью. Мои непринужденные аристократические манеры, глаза, в которых никогда ничего нельзя прочитать и, как следствие, их загадочность — я думаю, для Сеннетта, которому искренность и обаяние совместить никак не удавалось, это представлялось идеалом. Во время учебы меня больше всего впечатляли его способности, а потом — преданность Стэна идее, стремление служить высоким целям.

Некоторым в коллегии адвокатов, например моему другу Санди Стерну, это свойство натуры Сеннетта казалось ханжеством, а его топорные методы работы, вроде вчерашнего вечернего визита к Фивору, они на дух не переносили. Но Стэн был в этих местах первым федеральным прокурором, мужественно отстоявшим свою независимость. Он начал серьезную борьбу с разного рода жуликами и грязными дельцами, которые, казалось, навечно угнездились в округе Киндл, и не побоялся взять за задницу крутых предпринимателей, таких как страховая компания «Морланд» — самый крупный частный работодатель в округе. Стэн ухитрился уличить «Морланд» в мошенничестве. Он вознамерился обшарить прожектором закона весь округ Киндл, включая все потаенные уголки, и я, его приятель, восхищенно этому аплодировал, не позабыв, однако, нацепить присущую адвокату маску ужаса.

В конце концов, мы постепенно перешли к теме моего клиента.

— Довольно странный тип, должен тебе сказать. — Сеннетт посмотрел на меня, затем отвел взгляд.

Мы оба знали, что Робби Фивор, даже в костюме от Армани, все равно самый обычный делец, каких в округе Киндл пруд пруди. Специфический выговор для еврейского района, к тому же неумеренно пользуется одеколоном.

— Нет, в нем определенно есть что-то необычное, — добавил Стэн, будто прочитав мои мысли. — Ведь этот счет в банке «Ривер» очень и очень загадочный. Посуди сам, фирма «Фивор и Диннерштайн» уже десять лет указывает в налоговой декларации доход не менее миллиона. Да что там, в среднем у них получается четыре за год. Я надеюсь, Джордж, ты это знаешь. Фивор обязан был тебя просветить при заключении договора. — На его губах мелькнула ехидная усмешка, характерная для чиновника, живущего на государственное жалованье. — Так вот, я и говорю: люди показывают в декларации такие суммы и при этом мошенничают на жалкие сорок тысчонок. Странно, а?

Я пожал плечами. Объяснить это могли только владельцы фирмы, но за годы работы в адвокатуре мне открылась непреложная истина: разумно ограничивать свои потребности способны только бедные.

— Имеется еще странность, Джордж. Проходит несколько месяцев, а они с этого счета не снимают ни цента, а затем бац, и за неделю — десять, пятнадцать тысяч наличными. Учти, Джордж, они оба регулярно пользуются банкоматами. Так спрашивается, откуда вдруг внезапное пробуждение аппетита к наличным?

Я задумался. Какие-то дела с офшорами. Наркотики. А что в этом необычного? Не говоря уже о вечных пороках, не запрещенных федеральным Уголовным кодексом.

— Значит, женщины на стороне? — спросил Стэн, когда я высказал это предположение. — Разумно. Твоему парню давно следует поставить на ширинку счетчик. — Он произнес это с таким возмущением, будто забыл, что его первый брак разрушила аналогичная слабость к одной из секретарш в управлении окружного прокурора.

Я вспомнил о больной жене, но Сеннетт насмешливо произнес:

— Да, да, я забыл. Ведь Робби Фивор давно зачислен в Пантеон славы на Гранд-авеню, которую часто называют улицей Грез. — Он на секунду замолк. — И все же это не то, Джордж. Да, твой парень действительно побывал в таком количестве постелей, сколько не застелила и горничная в отеле, но услугами проституток он не пользуется. Нет необходимости. А Мортон вообще солидный добропорядочный семьянин. Нет, денежки идут не туда. Хочешь знать мою версию, Джордж? Я думаю, таким способом они не от налогов уходят. Им просто нужны неконтролируемые наличные.

Сеннетт разогнул скрепку и начал вертеть между пальцами. За своим огромным столом он вдруг напомнил мне самодовольного домашнего кота. Это был Стэн в своей обычной ипостаси — скрытный, основательный, всегда стремящийся оказаться самым умным. Он был сыном греческих иммигрантов Сеннтакисов и при крещении получил имя Константин Николас. Вырос на задворках семейного ресторана. «Ты, наверное, знаешь подобные заведения, — сказал он мне при знакомстве в университете. — Там страницы меню закатаны в пластик, а один из родственников сидит, прикрепленный цепью к кассовому аппарату». Возможно, во время официального введения в должность федерального прокурора его взор и затуманили воспоминания о том, как трудно пришлось его родителям, но вскоре вся эта чепуха, этнические дела, была благополучно забыта. Стэн уже давно принадлежал к людям, которым достаточно щелкнуть пальцем, и тут же заиграет музыка, но в личной жизни, с коллегами и друзьями был склонен принимать нарочитую позу посвященного в особое знание. Но как бы ловко Стэн это ни маскировал, для меня всегда отчетливо проступало его иммигрантское стремление пробиться любой ценой. Зачастую при рассмотрении какого-либо дела он ставил на карту все свое существование, словно был обязан непременно использовать любую возможность. В итоге от потерь Стэн страдал острее, чем наслаждался многочисленными победами. Я наблюдал за ним и чувствовал: да, на сей раз он не сомневается, что победит.

— Ты не собираешься спросить, как мне удалось откопать этих двух парней и их личный банкомат?

Я бы, конечно, спросил, если бы надеялся, что он ответит. Но, видимо, сегодня настроение у Стэна было настолько радужное, что он решил доставить себе удовольствие и не скрытничать, как обычно.

— Помогли наши приятели из страховой компании «Морланд», — сообщил Стэн. — Они стукнули.

Мне бы самому следовало догадаться. Теперь уже легендарное судебное преследование компании «Морланд» за серию мошеннических операций, которые она провела в восьмидесятые годы, завершилось серьезным приговором. Компанию оштрафовали более чем на тридцать миллионов долларов, а также для нее установили испытательный срок, в течение которого обязали сотрудничать с федеральным прокурором, докладывая о любых известных ее сотрудникам правонарушениях. Я не удивился, что «Морланд» с радостью заложила своих естественных врагов — адвокатов, защищающих интересы истцов.

Ведь почти по каждому иску о причинении личного ущерба ответчиком является страховая компания. Растущее на участке соседа дерево упало на ваш дом. Вы предъявляете ему иск, но за причиненный ущерб заплатит не он, а его страховая компания, которая тоже наймет адвокатов. Надо ли говорить о том, что между адвокатами сторон отношения всегда были антагонистические. Я понял так, что Стэну удалось проследить путь одного из чеков, который компания «Морланд» выписала на имя адвокатской фирмы «Фивор и Диннерштайн» после проигранного в суде дела, и выйти на этот тайный банковский счет. К сожалению, положение моего клиента было гораздо сложнее.

— Оказывается, твой парень — очень толковый адвокат, — заявил Стэн. — Каждый раз, когда страховой компании «Морланд» предъявляли крупный иск, она проигрывала дело в суде. Так случилось раз, другой, третий, а потом они серьезно задумались. Представляешь, что выяснилось? Если твой парень защищал иск на шестизначную сумму, дело всегда рассматривал один из нескольких судей. Догадайся, что было дальше. Мы перелопатили судебные архивы и обнаружили, что иски фирмы «Фивор и Диннерштайн» к другим компаниям рассматривали те же судьи. Всего четыре человека. Как только намечалась большая получка, наши ребята неизменно выигрывали дело. С помощью этих четверых. Ну представь, Джордж, может ли быть такое. В палате рассмотрения общегражданских исков числится девятнадцать судей. Предполагается, что для рассмотрения дел их назначают случайным образом, а тут всегда одна и та же Великолепная четверка. — Сеннетт бросил на меня твердый взгляд. — Теперь ты понимаешь, Джордж, куда идут денежки?

Я понимал. Слухи о том, что с решением некоторых дел в судах округа Киндл что-то нечисто, дошли до меня почти сразу, как я приехал сюда после университета. Эти слухи напоминали какой-то застоялый запах. Главное, они были бездоказательны. Судьи, которые, по слухам, брали, официально были абсолютно чисты, а адвокаты, которые давали, болтать не любили. Это была, опять же по слухам, небольшая группа, некое тайное общество, связанное еще школьной дружбой. Упоминались также управление окружного прокурора, в далеком прошлом якобы насквозь коррумпированное, какие-то профсоюзные дела и даже преступные группировки. Но все концы уходили в воду.

Подобные подозрения часто можно было услышать от проигравших иски. Естественно, они были раздражены. Лично мне комфортнее верить, что если что-то там и не совсем чисто, так ведь не за наличные. Мне думалось, это просто кумовство, протекция. С такими вещами сталкивался любой опытный адвокат. Теперь вот ради своего клиента я был склонен проявить скептицизм.

— Я скажу тебе, что окончательно меня убедило, — произнес Стэн. — Дело в том, что Брендан Туи приходится Мортону Диннерштайну дядей. — Он выдержал паузу, чтобы дать мне время осознать информацию. — У Брендана есть старшая сестра. Так вот, она — мать Мортона Диннерштайна. И с Бренданом ее связывают очень теплые родственные чувства. Их мать умерла довольно рано, и брат вырос фактически под ее опекой. Он ей очень предан. И ее сыну тоже. Я полагаю, Туи оказывает племяннику Мортону родственную помощь.

Этим известием Стэн, очевидно, рассчитывал меня огорошить. Так оно и случилось. Когда в конце шестидесятых я приехал в округ Киндл, то слышал о том, как некая Туи из семьи англосаксов вышла замуж за еврея Диннерштайна. Местное общество было шокировано. Сейчас Брендан Туи занимал пост председателя судебной коллегии в палате общегражданских исков, где слушались все дела о причинении личного ущерба. Бывший коп и бывший помощник окружного прокурора, Брендан славился своим показным кельтским дружелюбием, многочисленными политическими связями, а также тем, что при случае мог показать зубы. Но публика, в частности репортеры, считали его компетентным судьей, строгим, но справедливым. Фамилия Туи чаще всего всплывала, когда люди размышляли над тем, кто заменит престарелого судью Мамфри на посту председателя Главного суда округа Киндл и сосредоточит в своих руках огромную власть. За тот год, что я был председателем коллегии адвокатов, мне этим Бренданом прожужжали все уши. Мы со Стэном помнили пребывание Туи на посту судьи по уголовным делам. Это было давным-давно, и тогда ходили настойчивые слухи, что его часто навещает некий Туте Нуччио, известный ходатай по темным делам.

— Стэн, не считаешь ли ты, что несправедливо прижимать Робби Фивора за грехи родственника его делового партнера? — мягко спросил я, и Сеннетт, наконец, потерял терпение:

— Знаешь что, Джордж? Ты просто делай свою работу. А я буду делать свою. Поговори со своим парнем. Там есть что копать. Нам это видно обоим. Если Фивор согласится сотрудничать, мы предоставим ему шанс. Но если он не увидит в своих делах ничего предосудительного и начнет упираться, то непременно отправится в тюрьму за уклонение от уплаты налогов. Я постараюсь упрятать его туда на максимальный срок. А с такими суммами, о каких мы с тобой говорили, это потянет на несколько лет. Но у Фивора пока есть шанс. Если он им не воспользуется, то не приходи и не канючь по поводу шести месяцев и не бренчи своей лирой насчет бедной больной жены и его ужасного положения.

Стэн мрачно разглядывал меня, уперев подбородок в грудь, став наконец Стэном Сеннеттом, который нравится очень немногим и с кем иметь дело очень непросто. За окном в квартале отсюда поскрипывал огромных размеров башенный кран, поднимая панель, на которой стоял смельчак-монтажник. В этом городе на монтаже зданий работали исключительно американские индейцы. Общеизвестно, что они страха не ведали. Сейчас я им очень завидовал. Смерть отца каким-то образом обострила мои давние комплексы относительно отсутствия смелости.

Стэн воспринял мое молчание по-своему. Одним из немногих преимуществ, какие я имел перед ним в нашей дружбе, было то, что он очень дорожил моим мнением о нем. Стэн прекрасно знал, что оно положительное, но всякий раз искал подтверждения.

— Я тебя обидел? — спросил он.

— Не более чем обычно, — заверил я его.

Стэн встал, и я подумал, что наш разговор закончен. Он был знаменит тем, что часто резко прерывал беседу. Однако сейчас Стэн примостился на передней части своего массивного стола из красного дерева. Я собирался спросить, как он ухитрился дожить сегодня до половины пятого, а белая рубашка ну совершенно не помята, но момент, как обычно, оказался неподходящим.



— Джордж, — промолвил Стэн, — я хочу рассказать тебе одну историю. Не возражаешь? Она невеселая. Ты когда-нибудь слышал о том, как я решил стать прокурором?

— Нет.

— Так вот, я об этом вспоминаю очень редко, но сейчас тебе расскажу. У моего отца был брат, его звали Петрос. Разумеется, мы, дети, звали его Питер. Дядя Питер считался в нашей семье паршивой овцой. В том смысле, что держал не ресторан, а только газетный киоск. — Видимо, в этом было что-то смешное, поскольку Стэн позволил себе короткую сдавленную усмешку. — Вот говорят — тяжелая работа, тяжелая работа. Я слышал от здешних молодых юристов жалобы на тяжелую работу. Они так называют ночные бдения за бумагами. Нет, друг мой, вот у дяди Питера была действительно тяжелая работа. Вставать в четыре утра. Стоять в своей маленькой угловой кабинке при любой погоде, даже при самой скверной, под пронизывающим холодным ветром, в дождь, порой со снегом. Всегда. Протягивать покупателям газеты, принимать мелочь, давать сдачу. Он занимался этим двадцать лет. Наконец к сорока годам Петрос преисполнился желания что-то изменить в своей жизни. А тут подвернулись знакомые ребята, у которых была заправочная станция почти в центре города. Место — ну прямо золотая жила. А они вдруг почему-то решили покончить со своим бизнесом. И Петрос купил их заправочную станцию, истратив все до последнего цента. Все, что накопил за двадцать лет, пока ишачил в своем газетном киоске. Купил, значит, а вскоре выяснилось кое-что, чего дядя Питер не знал. Например, что по плану реконструкции центра этот угол вместе со всем кварталом подлежит сносу, о чем было объявлено всего лишь через два или три дня после совершения сделки. Понимаешь, это был наглый, грязный обман в стиле округа Киндл. И все драхмы, что имел дядя Питер, пропали до последней. Я был тогда еще мал, но уже что-то читал о гражданских правах. И сказал ему: «Дядя Петрос, почему бы тебе не пойти в суд с иском?» А он посмотрел на меня и засмеялся: «Дорогой мой, откуда у меня на это деньги? На то, чтобы нанять адвоката. На то, чтобы купить судью». Да в любом случае было понятно, что того, кто заранее знал о плане реконструкции центра, в Главном суде округа Киндл не одолеешь. Вот тогда я и решил, что стану прокурором, не просто юристом, а именно прокурором. Неожиданно я осознал, что это самое важное — добиться, чтобы перестали надувать всех Петросов. Я поймаю за руку продажных судей и адвокатов, которые им платят, и всех других плохих парней, делающих мир таким мерзким и несправедливым. Вот что я сказал себе тогда, в тринадцать лет.

Сеннетт замолк, чтобы перевести дух, рассеянно трогая пальцами резное украшение по краю стола. Это был Стэн в своей самой лучшей ипостаси, и он об этом знал.

— Теперь дерьмо распространилось слишком далеко по округу. Очень многие отводят глаза в сторону, пытаясь себя уговорить, что это неправда. Но это правда. А еще они говорят, мол, сейчас все равно лучше, чем в ужасные прежние времена. Но это не оправдание. — Последнюю фразу Стэн произнес с нажимом, и мое сердце сжалось. Но то был не упрек, а лишь пафос, который подпитывал его энергией. — А я, значит, все это время наблюдал. Выжидал. И вот теперь мне представился случай. Огастин Болкарро мертв, и вся эта дрянь должна погибнуть вслед за ним. А теперь слушай внимательно. Одно из двух: либо я поимею сукиного сына Туи и его грязную шайку, либо превращусь в дерьмо. Я не собираюсь отправлять в тюрягу этих двух мелких жуликов и позволить Туи через год возглавить судебную власть в округе, чтобы он продолжил заниматься своими грязными делишками, только на более высоком уровне, как всегда здесь было заведено. И я знаю, что говорят обо мне люди. Знаю, что они думают. Но поверь, Стэну Сеннетту не нужна слава. Я стараюсь вовсе не ради этого. Слышал афоризм? «Если стреляешь в короля, то постарайся его убить».

— Это из Макиавелли, — сказал я. — Ты рассуждаешь почти как он.

Стэн поморщился. Не уверен, что сравнение с великим циником ему польстило.

— Так вот, если я выстрелю в Туи и промахнусь, то мне придется уйти со своего поста и уехать отсюда. Потому что они меня в покое не оставят и никакая адвокатская фирма, если ее владельцы в здравом уме, не придет мне на помощь. Но я все равно не отступлюсь. Просто не могу допустить, чтобы эта мерзость беспрепятственно продолжалась. Во всяком случае, пока федеральный прокурор здесь я. Поэтому, Джордж, тебе придется меня простить. Пожалуйста, не обижайся. Это мой долг перед дядей Петросом и остальными простыми людьми в городе и округе. Вот так, Джордж, — закончил Стэн, — только так и следует поступать.

3

— Как это началось? — произнес Робби Фивор. — Совсем не так, как вы думаете. Мы с Мортоном не пошли к Брендану и не стали канючить: «Позаботьтесь о нас». Да нам и не нужна была никакая забота. У нас с Мортоном было полно дел типа «поскользнулся и упал» и по выплате компенсаций рабочим в связи с производственными травмами. А потом, примерно лет десять назад, еще до того, как Брендана назначили председателем судебной коллегии, у нас появилась реальная возможность крупно заработать. Мы получили дело о компенсации за нанесение повреждений младенцу при родах. В общем, доктор пользовал его головку своими хирургическими щипцами, будто грецкий орех. Ну мы и ринулись в бой. Я подал иск на два миллиона двести тысяч долларов. «Зонтичное» страхование это предусматривало, но суду следовало представить серьезные аргументы. Те со своей стороны выставили еще ту защиту, к тому же всем было известно, что я совсем не то, что Питер Нойкрисс, мой бывший шеф. В общем, пришлось потратиться. Я нанял медицинских экспертов. Не одного. Четверых. Акушерка. Анестезиолог. Педиатр. Невролог. И репортеров в зале суда. Мы истратили сто двадцать пять тысяч, больше, чем могли себе позволить. Взяли ссуды в банке под залог домов, моего и Мортона.

Эту историю я выслушивал уже, наверное, в третий раз, но сейчас Робби излагал ее Сеннетту. После нашей беседы в его кабинете прошла неделя, и в данный момент мы сидели в украшенном парчой номере отеля «Далсимер-хаус», снятом некоей корпорацией «Петрос» специально для конфиденциальной встречи. Сеннетт привел с собой вежливого человека по имени Джим с простоватым, но приятным лицом и манерами. То, что он агент ФБР, я догадался раньше, чем Стэн его представил. В основном по галстуку. Робби сидел рядом со мной на диване, а они устроились в затейливых креслах со спинками в виде медальонов и, слегка подавшись вперед, напряженно внимали его разглагольствованиям.

— Судью нам назначили Хоумера Гаерфойла. Не знаю, помните ли вы его. Он давно уже покинул этот мир. Обыкновенный дворовый пес, каких полно в округе Киндл, мелкий человечишка, сын бутлегера. Такой сутулый, что когда его хоронили, то едва уложили в гроб. Но, сидя в судейском кресле, он мнил себя английским пэром. Я не шучу. Это всегда чувствовалось, что для него предпочтительнее было бы, если бы к нему обращались не «ваша честь», а «ваша светлость». Жена Хоумера умерла, и он где-то подцепил светскую даму. Отрастил несуразные усики и начал ходить в оперу. Летом Хоумер расхаживал непременно в канотье. Так вот…

А по делу против нас выступал Картер Франч, настоящий классический аристократ, выпускник Йеля, и Хоумер Гаерфойл смотрел на него, как на икону. Это был именно тот человек, на которого он хотел бы походить. Слушая демагогическую болтовню Франча, Хоумер стоял чуть ли не на задних лапках. И вот, значит, однажды мы с Мортоном завтракали с Бренданом и начали плакаться ему в жилетку насчет приближающегося суда. Мол, какое это крупное дело, и как нас там изметелят, и как мы, в конце концов, останемся бездомными. Ну, обычное дело: молокососы делятся неприятностями с мудрым дядей Мортона. Вот и все. «Хм, — неожиданно говорит Брендан, — я знаю Хоумера много лет. Он даже некоторое время работал под моим началом. Хоумер — нормальный человек. Уверен, ребята, ваше дело он рассудит по справедливости». Он уверен, приятно было это слышать. — Робби усмехнулся и поднял на нас взгляд.

Мы изобразили добродушные улыбки, стимулируя его к продолжению рассказа.

— А потом оказалось, что действительно, наше дело прошло замечательно. Ни единой шероховатости. Прямо перед тем, как вызвать нашего последнего эксперта, который должен был разъяснить методику пользования щипцами при приеме родов, я попросил доктора, — он выступал в качестве свидетеля противной стороны, — ответить на несколько процедурных вопросов, а напоследок задал обычный, «гвоздевой»: «Если бы ситуация повторилась, вы бы действовали точно так же?» «Нет, если учесть, к какому результату это привело», — говорит он. Ну что ж, справедливо. Следом должна была выступать защита, а перед этим обе стороны обычно обращаются к судье с напутствием вынести справедливый вердикт — стандартная процедура, — а потом, разрази меня гром, Хоумер Гаерфойл объявляет, что удовлетворяет мой иск. Представляете, я побеждаю техническим нокаутом! «Доктор сам признал свою вину, — пояснил Хоумер, — сказав, что в аналогичной ситуации не стал бы снова использовать щипцы». Даже я не предполагал подобного исхода, что же говорить об остальных! Франча, наверное, чуть инфаркт не хватил. Но теперь можно обсуждать только сумму компенсации, и у него не было иного выбора, как пойти на мировую. Сошлись на том, что страховая компания выплатит миллион четыреста тысяч. А нам с Мортоном досталось почти полмиллиона. Через два дня я опять у Гаерфойла уже по другому делу, объясняю существо иска, а он вдруг берет меня под руку и приглашает к себе в кабинет. Мол, на минутку. «Ну как, — интересуется, — мистер Фивор, довольны результатом?» И так далее, трали-вали. А у меня то ли мозги совсем ссохлись, то ли еще что. Ну, в общем, не просек. Я, значит, вроде, мол, спасибо, судья, спасибо большое. Я вам очень благодарен, такое трудное дело, вы так напряженно работали. А он смотрит на меня странно, очень странно. «Хм, в таком случае, мистер Фивор, до встречи». А в уик-энд на какой-то семейной вечеринке этот человек Брендана, Косиц, отводит Мортона в угол и говорит что-то вроде: «Что ж это вы, ребята, так обидели Хоумера Гаерфойла? Мы его очень даже уважаем. А вы… ай-яй-яй, нехорошо. Я уверен, он знает, что ты племянник Брендана. Нам не нравится, что вы не отнеслись к нему с должным уважением». В понедельник мы с Мортоном сидим в офисе, смотрим друг на друга. Что значит обидели? При чем тут уважение? Догадайтесь, что затем произошло. Я пришел за официальным судебным предписанием по этому делу, а Гаерфойл, оказывается, его не подписал. Говорит, что все снова хорошенько обдумал и решил назначить повторное слушание, поскольку правильнее было бы, чтобы ответственность доктора подтвердили присяжные. Даже Франч поразился, ведь во время слушания судья проявил к его доводам абсолютную глухоту, когда он требовал этого же самого. Итак, нам светило повторное слушание, но уже с присяжными. Когда я уходил, судебный пристав, отличный парень Рей Зан, многозначительно посмотрел на меня и покачал головой. И вот только после этого мы с Мортоном, двое тупиц, начали кумекать. Черт возьми, Мортон, ты думаешь, он хочет денег? Ага, Робби, я думаю, ему захотелось немножко денег. Кто-то же должен финансировать его новую светскую жизнь. Мы разошлись, а на следующее утро Мортон приходит ко мне и говорит: «Нет. Это исключено. Я на такое никогда не пойду. Никогда». Оказывается, он всю ночь не спал. Я пытался его уговорить, но куда там! Мортон разражался бранью целых три раза. Для него это запредельный рекорд. Я пытался его успокоить, но он вырвался и убежал, напоследок крикнув, что, мол, лучше тюрьма, чем это. Вот такой он, Мортон! Нервы как спагетти. Не поверите, когда он впервые попал на судебное заседание, то от напряжения упал в обморок. В общем, весь груз лег на меня. А теперь скажите, что я должен был делать? Только не цитируйте Конфуция. Скажите так, чтобы это имело отношение к реальной жизни. Мне отказаться от заработка в четыреста девяносто с чем-то тысяч долларов, пойти домой и начать собирать вещи? Я должен был заявить родителям искалеченного младенца, мол, простите, я вас напрасно обнадежил, принял ЛСД, и мне этот миллион баксов просто померещился? Сколько часов, как вы думаете, они стали бы размышлять, прежде чем нанять нормального адвоката, слову которого можно было бы верить? Понимаю, мне следовало бы позвонить в ФБР. Верно? И во что бы это, черт возьми, обошлось дяде Мортона, который хотел нам помочь? А мы сами? В этом городе доносчиков никто не любит. Независимо от согласия Мортона, ответ мог быть только один. Но теперь надо было решить технический вопрос. Это ведь как давать на чай в Европе. Сколько дать, чтобы было достаточно? И как конкретно сделать? Действительно комичная ситуация. Я думаю, в колледже необходимо ввести курс, как давать взятки. Он очень нужен. В общем, я иду в банк, обналичиваю чек на девять тысяч, потому что если берешь свыше десяти, то они сообщают в федеральное налоговое управление. Кладу деньги в конверт с новым ходатайством и передаю через судебного пристава, Рея. И надо же, у меня тогда во рту так пересохло, что я не сумел даже послюнить конверт. И все размышлял, что, черт возьми, сказать, если окажется, что я понял неправильно? Ой, извините, это я случайно, хотел положить деньги в банк и перепутал конверт? Я заклеил его таким количеством пленки, что вскрывать его, наверное, пришлось с помощью динамита, и говорю: «Пожалуйста, вручите это судье Гаерфойлу лично в руки, а на словах передайте, что я извиняюсь за недоразумение». Потом иду в другой кабинет по делу, а когда выхожу, вижу, судебный пристав Рей Зан ждет в коридоре. Глаза серьезные-серьезные. Он молча следует за мной метров тридцать, и, клянусь, вы бы услышали, как хлюпают мои носки. Рей трогает меня за плечо и шепчет: «В следующий раз не забудьте кое-что и на мою долю». И протягивает подписанное Хоумером предписание об утверждении нашего соглашения с Франчем и закрытии дела.

Фивор потеребил свою изысканную прическу. Чувствовалось, что и через десять лет это все еще живо в его памяти.

— Вот как было! Мортону пришлось рассказать байку о том, будто Гаерфойл, кажется, понял, что мы подадим апелляцию с требованием, чтобы дело передали другому судье, и пошел на попятный. Я отправился засвидетельствовать почтение приспешникам Брендана, составляющим его почетный караул, Ролло Косицу и Сигу Милаки. Когда я уходил, Сиг говорит: «Если у тебя появится какое-нибудь особое дело, вроде этого, звони мне». Именно так с тех пор я и поступал.

Робби пожал плечами, намекая, что все последующее было неизбежно, и снова посмотрел на нас, чтобы оценить, как мы восприняли его рассказ. Я попросил его сходить за кофе.

— Насчет Мортона это все сказки! — бросил Сеннетт, когда Робби скрылся за дверью.

Я захлопал ресницами, пытаясь симулировать удивление, хотя, конечно, прежде чем привести своего клиента сюда, предварительно произвел по этому поводу дознание. Робби Фивор клялся, будто десять лет Диннерштайн оставался в абсолютном неведении по поводу таких дел, а это его любящему дяде, Брендану Туи, нравилось. Еще бы, как партнер Мортон получал половину дохода от коррупционных махинаций дяди, но ничем ни рисковал. С судьями расплачивался только Робби.

Он утверждал, будто Мортон даже пребывал в заблуждении относительно назначения тайного счета в банке «Ривер». Дело в том, что существуют профессии, представители которых, например медсестры, менеджеры похоронных бюро, копы, могут порекомендовать пострадавшему, желающему получить через суд компенсацию за причиненный ущерб, соответствующего адвоката. Этические правила не позволяют адвокату из своего гонорара официально выплачивать вознаграждение лицам неюридических профессий, но медсестра или коп, протянувшие пострадавшему визитную карточку Робби, в любом случае должны получить свое, и он поступал так же, как и другие адвокаты, занимающиеся личным ущербом. То есть платил за то, что они не забыли вовремя дать кому-то номер его телефона. Иначе в следующий раз они обязательно забудут. Вот как объяснил Робби Мортону, куда идут наличные со счета в банке «Ривер» (и некоторая их часть действительно шла на эти цели). Какие у Мортона в связи с этим могли случиться неприятности? В самом крайнем случае, его могла привлечь к ответственности специальная комиссия, ведающая лицензированием адвокатов, за содействие в совершении этих махинаций (выплат указанным лицам), если бы, конечно, ей об этом стало известно, но тот факт, что Робби все брал на себя, защищал Диннерштайна от уголовного преследования, по крайней мере, в нашем штате. Его даже нельзя было привлечь за уклонение от уплаты налогов, поскольку Робби, по его словам, заставил Мортона поверить, будто доход, который они не указывали в декларации, уходил на эти вообще-то незаконные, но необходимые выплаты. Стэну все казалось слишком уж гладким.

— Джордж, он покрывает своего партнера, а это преступление. Даже если мы о чем-либо и договоримся, но у меня появятся свидетельства того, что твой Робби врет, он прямым ходом отправится в арестантскую камеру.

Я знал Мортона Диннерштайна почти так же хорошо, как и Фивора, в том смысле, что наше знакомство было исключительно шапочным. Встречался с ним время от времени в здании «Лесюэр». Вот и все. В соответствии с тем, как я представлял их отношения, Мортон в дуэте играл роль эрудита. Составлял исковые заявления и апелляционные ходатайства, копался в архивах, а Робби пахал в суде. Между прочим, в адвокатской практике подобный симбиоз далеко не редкость. В отличие от Стэна, я вовсе не был уверен, что Робби просто покрывает друга, рискуя попасть в тюрьму. Дело в том, что Мортон в некотором роде выглядел существом не от мира сего. Голова в мелких завитушках редковатых белокурых волос, среди них, как сорняки на грядке, кое-где выступали небольшие вихры. Он заметно прихрамывал, а говорил мягко, чуть заикаясь, делая длинные паузы, во время которых интенсивно моргал, подыскивая нужно слово. Мне Мортон представлялся человеком простодушным и бесхитростным, а если учесть, что они с Робби дружат с раннего детства, то почему бы не предположить, что Фивор говорит правду. Я попытался убедить в этом Сеннетта, но безрезультатно.

Ему в рассказе Робби не понравилось еще и то, что тот вроде бы напрямую никогда с Бренданом Туи дел не вел. Только догадывался, что судьи действуют по указке Туи. Он мельком слышал, будто Брендан берет «комиссионные», то есть свою долю из того, что судьи получают от Робби и некоторых других доверенных адвокатов. Деньги передают двое вассалов, организовавшие непроницаемый барьер между Бренданом и всеми остальными. Это Ролло Косиц, которого Туи назначил своим главным судебным приставом, и Сиг Милаки, коп. Он был напарником Брендана во времена, когда тот служил в полиции. Поэтому до Брендана Сеннетт мог добраться только через них или кого-либо еще, с кем будет иметь дело Фивор.

— Поверьте мне, Стэн, — сказал Робби, вернувшись в номер, — возможно, вы сильно ненавидите Брендана, но по этому пункту вам придется встать за мной в очередь. Я знаю его всю свою жизнь и имею на него огромный зуб. Да, Мортон мой друг, но вы думаете, я счастлив тем, в какое дерьмо меня посадил Брендан Туи? Хотя у него есть люди, способные отрезать мой язык и носить его вместо галстука, я бы все равно с радостью сдал его вам. Но не имею возможности. Брендан — чрезвычайно хитрая и осторожная бестия. Вы хотите его поймать? В добрый путь.

Похоже, такой поворот в разговоре Сеннетту очень понравился. Его глаза на мгновение вспыхнули, как обычно, когда он встречал серьезного противника. Затем кивком он предложил Робби продолжить рассказ. В течение многих лет тот передавал «пасы» (это так у него называлось) очень многим судьям и о каждом случае сохранил живое воспоминание. Он поведал о конвертах с наличными, переходивших из его рук в руки различных коммивояжеров в мужских туалетах кафетериев и таверн, в машинах, кабинах лифтов и прочих местах. С самими судьями для этих целей он встречался намного реже. Мой друг федеральный прокурор, конечно, подозревал, что Робби покрывает Мортона, но, несмотря на это, а также на разочарование, что Робби не может привести его прямо к Туи, я видел, что он весь светится восторгом, однако пытается его скрыть за привычной маской напряженной сдержанности.

— А теперь скажите, — спросил он Фивора почти в самом конце встречи, — вы можете продолжить делать «пасы»? Я имею в виду, если мы оставим вас на свободе, и вы будете работать, как обычно, и все будет выглядеть таким же, как всегда, вы согласны носить под одеждой записывающую аппаратуру в те моменты, когда станете совершать платежи?

Мы понимали, что рано или поздно данный вопрос прозвучит. Это была крупная фишка, которую Фивор мог выложить на стол, когда будет решаться вопрос о тюрьме. Но когда это предложение было высказано вслух, Робби ухватился за свой длинный подбородок и задумался. Несколько последних вечеров мы провели вместе, и он много распространялся насчет Сеннетта и его ужасной тактики, признавался, как страдает от жестокой дилеммы, перед которой поставлен. Но теперь я увидел, что Робби уже принял решение. Вскоре я узнал, что таково свойство его натуры. Робби Фивор подался вперед, посмотрел в глаза сначала федеральному прокурору, затем присланному из столицы специальному агенту ФБР и спокойно промолвил:

— А разве у меня есть выбор?

4

Странная штука, когда власти договариваются о сотрудничестве в обмен на смягчение приговора с индивидуумом, уличенным в некоей преступной деятельности. Если перефразировать цитату из Толстого о несчастливых семьях, то можно сказать, что при этом каждый фигурант несчастен по-своему. Фивор, я думал, будет страдать от потери адвокатской лицензии, но мой клиент, не в пример большинству адвокатов, каких я в разное время представлял, с этим примирился и, кажется, не очень переживал. Впрочем, поскольку он признался в подкупе судей, эта кара была для него неизбежной. Но Робби Фивор страдал, опасаясь потерять свою мошну немалых размеров (он за эти годы изрядно разбогател), страстно желал избежать конфискации, надеясь отделаться минимальным штрафом. Ну и, разумеется, боялся попасть в тюрьму, главным образом из-за того, что тогда у него не будет возможности находиться с женой во время ее угасания.

Суть предложения Сеннетта состояла в том, чтобы Робби продолжил подкуп судей, вооружившись звукозаписывающей аппаратурой, и согласился потом свидетельствовать на процессе. Присяжные наверняка это учтут. Ему надлежало действовать в обстановке строгой секретности. О сотрудничестве с властями никто не должен знать, особенно Диннерштайн, который мог проболтаться дяде.

Мы торговались несколько дней, пока не договорились: во время проведения операции Робби выполнит все предписания представителей власти, а в конце выступит в суде с чистосердечным признанием. За это обвинение потребует для него лишь условного наказания и штрафа в двести пятьдесят тысяч долларов.

Условия были вполне разумными и устраивали всех, кроме Министерства юстиции, точнее, Комитета по контролю за секретными операциями (ККСО), который курировал тайные операции против государственных чиновников. ККСО был создан вслед за аналогичным комитетом ФБР, нацеленным на Капитолий. Перед этими комитетами стояла задача погасить возникшее в конгрессе беспокойство о том, что в результате этих секретных операций могут пострадать невиновные граждане. Невиновными гражданами, о которых в данном случае заботился ККСО, являлись ответчики по делам, какие Робби собирался решать с помощью взяток. В ККСО категорически заявили, что государственная власть не может лишать этих людей и их адвокатов возможности честного разбирательства в суде.

Сеннетт несколько раз вылетал в Вашингтон, чтобы утрясти дела. В конце концов, в ККСО согласились на проведение операции, если Фивор будет подкупать судей только при рассмотрении фиктивных дел. Роли ответчиков и их адвокатов по этим фиктивным искам должны исполнять агенты ФБР. Разумеется, все это приведет к дополнительным расходам, на которые Сеннетт не рассчитывал. Несколько недель он вел позиционные бои с центром и только в октябре выжал необходимое финансирование и требуемый штат. Но тут снова уперся ККСО.

Им не нравился план федерального прокурора, согласно которому Робби Фивор, чтобы не вызвать подозрений, должен наряду с фиктивными делами вести и настоящие. Они требовали гарантию того, что для решения этих дел он не станет давать судьям взятки. Потому что окажется, что государственная власть, позволив уличенному в преступной деятельности адвокату продолжать практику, будет фактически соучаствовать в его мошенничествах.

В связи с этим в ККСО потребовали, чтобы Фивор вел работу только под наблюдением спецслужбы. Ему предложили взять в качестве помощника агента ФБР. Робби по инерции начал протестовать, но вскоре согласился, поскольку Мортон давно уже предлагал ему нанять помощника, чтобы он мог больше времени проводить с женой. Сеннетт сказал, что сложностей убавится, если агентом будет женщина. Тогда ни у кого никаких подозрений не возникнет. Любовь и все такое. С учетом характера Робби это вполне объяснимо. Все согласились. И вот в ноябре агент Ивон Миллер наконец прилетела. Операцию можно начинать.

Знакомство состоялось в том же номере отеля «Далсимер-хаус», где несколько недель назад федеральный прокурор предложил Робби Фивору участие в операции. Когда я вошел, то рядом со Стэном опять увидел Джима. Я понял, что ему поручено руководство операцией со стороны ФБР. Новый агент явилась последней. Дверь отворилась после того, как был произнесен пароль «Петрос», и в комнате появилась женщина приятной наружности, среднего роста, крепкого сложения. На вид ей было за тридцать. Этакая симпатичная простоватость, курносый нос, искренняя улыбка. В джинсах и футболке, на слегка подведенных глазах очки в узкой металлической оправе, рыжеватые волосы собраны сзади в «хвостик». Чуть наморщив лоб, видимо от смущения, она обменялась рукопожатием с каждым из присутствующих, не встречаясь взглядом. Робби со своей обычной галантностью достал из мини-бара сок и налил ей бокал, который она приняла с вежливой улыбкой.

— Итак, Эвон… — начал Робби, произнося ее имя, как все мы и предполагали: в виде варианта имени Ивонна на американский манер.

— Ивон, — поправила его она. — Через «и». Моя мама хотела, чтобы оно произносилось иначе, но с детства все называли меня именно так.

Встретившись со мной взглядом, Сеннетт подмигнул. Ведь «Ивон Миллер» — конспиративная кличка, ее придумали в штаб-квартире ФБР в Вашингтоне. На эти имя и фамилию там же были выписаны водительское удостоверение и карточка социального обеспечения. Робби, кажется, еще не понял.

— В точности как с моей фамилией, — с жаром проговорил он. — Люди все время путают. Произносят неправильно.

Агент усмехнулась, очевидно, отказываясь признавать, что между ними существует что-то общее. А Робби ринулся в атаку, преисполненный решимости завоевать ее расположение.

— Это напомнило мне игру, какую я иногда затеваю при знакомстве, главным образом с женщинами. — Он лукаво улыбнулся. — Я спрашиваю: какие числа вам больше нравятся, четные или нечетные?

По выражению лица Ивон я понял: ей знакомы приемы, с помощью которых мужчины пытаются познакомиться с женщинами в баре. К тому же насчет Робби и его повадок ее наверняка основательно просветили, поэтому флиртовать ему не имело смысла.

— Так вот, мне нравятся четные числа, — сообщил он, довольный своим каламбуром[5].

Ивон Миллер ограничилась кивком и направилась в дальний конец комнаты. Через минуту Сеннетт открыл совещание. Нам следовало обсудить все детали первого этапа операции, чтобы ни у кого в офисе Фивора не возникло никаких подозрений по поводу присутствия Ивон, а также фиктивных дел.

— Вы говорили, что она агент ФБР. Мне же показалось, что дама работала надзирательницей в тюрьме, — заявил мне потом Фивор.

На мой взгляд, Ивон вела себя вполне корректно. А Робби, скорее всего, просто огорчала перспектива находиться под наблюдением двенадцать часов в сутки.

Впрочем, не только он и я, но даже и Стэн знали об Ивон Миллер не больше, чем о Джиме и других специальных агентах, направленных ККСО обеспечивать операцию «Петрос» (такое кодовое название она теперь официально получила), то есть абсолютно ничего. Таковы были правила, в соответствии с которыми все участники операции — Робби, Сеннетт и агенты — получали строго дозированную информацию, достаточную каждому для исполнения своих обязанностей. Данный подход минимизировал вероятность провала.

Вначале Стэн сильно сомневался, годится ли Ивон Миллер в напарницы столь импульсивному типу, как Робби Фивор. Она показалась ему неуверенной в себе, даже слегка заторможенной. Робби, когда я рассказал ему об опасениях Сеннетта, лишь усмехнулся.

— Прокурор насчет меня заблуждается, — сказал он. — Не такой уж я капризный и придирчивый.

Джим, которому подчинялись все агенты, убедил Стэна, что Ивон для целей операции вполне подходит. Он был знаком с ее личным делом и считал, что она именно тот человек, какой ему нужен.

— Подробности мне неизвестны, но, похоже, что она в свое время была членом олимпийской сборной страны, — сообщил мне Сеннетт при встрече в Уорс-парке.

Каждый день в шесть утра он пробегал в этом парке несколько миль и настоял, чтобы мы встречались только здесь. Иначе наши контакты могут вызвать ненужные вопросы. Дело в том, что Стэн был буквально помешан на секретности и даже в своем управлении насчет Фивора пока никому ничего не сказал. В общем, мне пришлось купить модный тренировочный костюм и бегать рядом с ним вокруг теннисного корта. А затем мы, как бы случайно, присаживались на скамейку отдохнуть. Сегодня я передал ему подписанные Робби Фивором экземпляры соглашения о сотрудничестве с прокуратурой и участии в секретной операции ККСО. Оба документа были заложены между страницами утренней газеты. Протягивая ее Стэну, я поежился. После Дня благодарения ветер дул холодный. Зима напоминала о себе.

Небрежно приняв газету, Стэн поведал мне то немногое, что ему удалось узнать от Джима об Ивон Миллер. Джим поделился секретом, очевидно, с целью убедить федерального прокурора, что Ивон — подходящая кандидатура. А вот почему Стэн решил сообщить это мне, опять же по секрету, стало ясно через несколько секунд.

— Я хочу, чтобы твой парень знал: она гораздо крепче, чем кажется на первый взгляд, — произнес Стэн. — И пусть он не пытается ее перехитрить. Ничего не получится.

Я поднялся со скамьи и начал бег на месте, чтобы согреться. Когда Стэн заговаривал таким тоном, мне всегда хотелось ему возражать, но он сердился, поэтому приходилось сдерживаться.

Стэн тоже встал и указал на газету, где лежали подписанные документы.

— Учти, Джордж, я поставил на кон все, что у меня есть. Абсолютно. Так что не позволяй Фивору меня дразнить. Пусть пожалеет себя. Он попался на очень серьезном деле. Из Вашингтона прислали инструкцию, согласно которой я должен не спускать с него глаз. Убедись, что он это понимает.

Я заверил Стэна, что Робби все понимает. Если федеральный прокурор поймает его на лжи, то он тут же отправится в тюрьму.

Стэн тронул меня за плечо:

— Проследи за этим, прошу тебя как друга. Пусть не пытается хитрить. — Он посмотрел мне в лицо, а затем припустил по дорожке, окутанной предрассветной мглой.


Как я уже упоминал вначале, это адвокатская история. Главное действующее лицо здесь адвокат, но рассказ я буду вести не только от своего имени. Адвокатам ведь часто приходится говорить от имени тех, кто в данный момент сделать этого не может. Большинство событий операции «Петрос» я наблюдал лично, поскольку Робби с самого начала настоял, чтобы там, где присутствует Сеннетт, обязательно находился и я. Кроме того, при подготовке к этому рассказу я несколько лет встречался с участниками событий и вел с ними многочасовые беседы, а также изучил архивные материалы ФБР.

И все же, если бы я ограничился только этим, мое повествование оказалось бы неполным. Факты, конечно, важны, но, кроме них, существует еще некая субстанция. Можете называть это «воображением», я же, как и все адвокаты, предпочитаю термин «предположение». В том смысле, как, по моему мнению, могли развиваться те или иные события. Больше всех повседневную жизнь Робби наблюдала агент Ивон Миллер. Она сообщила мне лишь о том, что дозволялось уставом ФБР. Это немало, но далеко не все. И я позволил себе кое-что домыслить. Согласилась бы она или нет с тем, что я ей здесь приписываю, сказать не могу. Разумеется, мои предположения, догадки, умозаключения в зале суда не имели бы никакого веса. Это я понимаю, как адвокат. Однако рассматриваю их, как единственное средство сделать повествование правдивым.

Что касается моего участия во всем этом, то изображать героя, как некоторые старые вояки, любящие похваляться ратными подвигами, я не собираюсь. Уверяю вас, моя роль в операции «Петрос» была более чем скромной. Честно говоря, когда Стэн Сеннетт у себя в кабинете изложил свои планы, я вообще хотел отказать Робби Фивору.

Как всякий нормальный адвокат, я всю жизнь старался вести себя с судьями максимально корректно. Не дай Бог обидеть, даже ненароком. Я смеялся, когда они шутили. Всегда благодарил после процесса, даже если дело решалось не в мою пользу. Воздерживался от любых комментариев относительно способностей или темперамента любого представителя судебной профессии, ныне здравствующего или покойного. Мне редко приходилось встречать судью, который не постарался бы при случае отплатить обидчику, — это одно из преимуществ обладателей неоспоримой власти, — и я знал, что когда все это закончится, судьи надолго затаят обиду на адвоката, защищающего Робби Фивора. Вовсе не потому, что они коррумпированы. Напротив, большинство из них окажутся в положении великосветских дам, которые шли по грязной дороге (а уж грязнее округа Киндл и вообразить трудно), поднимая высоко юбки, чтобы не запачкаться, и все равно оказались по уши в грязи. В газетах появятся отвратительные карикатуры, где здание суда будет изображено в виде кассового аппарата; пьяные болельщики на бейсболе и посетители открытых заседаний суда начнут отпускать грубые шутки, стоит судье достать из кармана двадцатидолларовую купюру. Судьи почувствуют себя задетыми. Они, понимаешь, пожертвовали щедротами частной практики, уселись в судейское кресло, символ благопристойности, а их постарались обгадить. И первым, на кого они обрушат свой гнев, будет не Стэн и не Робби, а я, который в отличие от них решил принять участие в этой операции, руководствуясь таким грязным мотивом, как адвокатский гонорар.

В середине сентября я шагал по Маршалл-авеню, возвращаясь из офиса Стэна, и прикидывал, как спастись от этой напасти. Можно запросить какой-нибудь запредельный аванс или заявить, что у меня нет времени. Но я знал, что ничего этого не сделаю, поскольку Сеннетт произнес передо мной пламенную речь о дяде Петросе и справедливости. А я, значит… в кусты? Мне никогда не была полностью понятна причина моего продолжающегося всю жизнь морального состязания со Стэном, но я всегда ощущал, что проигрываю. Частично из-за того, что я оказался корыстным, выбрав частную адвокатскую практику, а Стэн жил на скромное жалованье государственного служащего. Частично из-за того, что я как адвокат, защитник, старался расстроить замыслы обвинения, по возможности ввести суд в заблуждение или даже обмануть. Я противоречил, спорил, финтил, а он, прокурор, шел напролом, высоко подняв знамя справедливости. Но дело даже не в этом. После смерти отца я вдруг начал ощущать себя по сравнению со Стэном каким-то пигмеем.

Мне было двадцать два года, когда я с университетским дипломом устроился юридическим консультантом на грузовое судно, перевозящее руду. Все думали, будто я пошел в торговый флот, чтобы избежать Вьетнама. Но на самом деле мне просто было душно в герметически закупоренном мире, где жили мои родители в Южной Виргинии. Надоели светские амбиции матери и сильный моральный прессинг отца, добропорядочного джентльмена, южанина. Он был юрист, судья и свято чтил такие понятия, как страна, в которой ты живешь, учение Христа, семейные ценности, долг, закон. В конце жизни обнаружилось, что менее способные и принципиальные коллеги отца достигли в судейских креслах высот, каких он жаждал достичь, но не сумел, и вот теперь со своими непоколебимыми добродетелями он выглядел в глазах многих, наверное, включая и собственного сына, вроде как дураком.

После работы в торговом флоте я обосновался в округе Киндл, где такие понятия, как честь и благородство, в ходу никогда не были. Здешняя обстановка мне показалась в высшей степени демократичной и удобной. Но с уходом отца меня начали мучить угрызения совести. Зачем я отверг все эти ценности, какие он почитал? Нет, нет, не подумайте плохого. Я старался быть порядочным, достойным человеком, просто редко проявлял храбрость. Вот почему сейчас Стэн произвел на меня такое впечатление. Как и мой отец, он был личностью бескомпромиссной, настоящим ригористом. Между Богом и дьяволом они оба видели широкую зияющую пропасть. В детстве Стэн некоторое время учился в духовном училище — родители хотели, чтобы он стал священником греческой православной церкви, — и это всегда ощущалось. Для него, так же как и для моего отца, закон и Бог всегда стояли рядом. Но в отличие от моего отца, у Стэна была воля бороться за свои идеалы. В последние годы я начал осознавать, что какая-то часть моей души всегда воспринимала Стэна, как некий идеал. Именно таким мог стать и я, если бы пошел по стопам отца.

И я понял окончательно, что, если отвернусь от Робби Фивора, мне не будет покоя. Вспомнилась «неизбранная дорога» Фроста[6], и я последовал примеру поэта, двинувшись за Робби и Сеннеттом по незнакомой дороге.

Январь

5

Наши с Робби адвокатские офисы располагались в здании «Лесюэр», сооруженном накануне экономического кризиса двадцатых годов в деловой части города. Оно стоит на известняковом выступе, который река Киндл, прокладывая русло в течение различных геологических эпох, почему-то решила обогнуть, хотя вполне могла сократить путь. В этих местах когда-то работал французский миссионер-исследователь Пер Ги Ла-Сюэр, чью фамилию неграмотные поселенцы, последовавшие за ним два столетия спустя в эту часть Среднего Запада, несколько исказили. Здание названо в его честь.

Оно было построено в эпоху стиля деко, поэтому кабины лифтов, вентиляционные короба и большую часть вестибюля украшали изысканные медные решетки с орнаментом в виде листьев, за которыми скромно прикрывали наготу похожие на бездомных бродяг наяды. Центральный крытый портик на уровне седьмого этажа венчал великолепный купол из витражного стекла, созданный самим Луисом Тиффали[7]. Разумеется, все это привлекало сюда многочисленных туристов, они порой загораживали путь спешащим на работу обитателям здания. Большей частью это были адвокаты, потому что три четверти помещения всегда арендовали юридические офисы. Это было связано с выгодным расположением «Лесюэр»: в центре треугольника, в одной из вершин которого находился Федерал-сквер, в другой — уголовный суд штата, а в третьей — сооружение, похожее на бункер, где размещались управление юстиции округа Киндл и его Главный суд.

В конце ноября некий адвокат Джеймс Макманис арендовал на восьмом этаже здания «Лесюэр» (здесь арендная плата сравнительно невысокая) офисные помещения. На вид ему было где-то под пятьдесят: со стартом в частной практике он припозднился. Многие годы — так Макманис объяснял разным адвокатам, работающим по соседству, к которым ходил представляться, — он занимал пост заместителя главного консультанта страховой компании «Морланд» в региональном отделении в Атланте. Занимался исками, связанными с причинением личного ущерба. Макманис рассказывал запутанную историю, что уйти с работы пришлось по семейным обстоятельствам (жене необходимо было ухаживать за престарелой матерью, жившей здесь), говорил, будто главный консультант компании «Морланд» его поддержал, предложив обеспечивать в округе Киндл защиту по искам, предъявляемым компании по поводу причинения личного ущерба. Слушая «легенду» Макманиса, нельзя было избавиться от впечатления ее недостоверности. Не исключено, что в компании «Морланд» его просто сочли «отработанным материалом» и безжалостно сократили, тем более что сейчас в экономике Америки наметился спад.

Штат Джиму Макманису удалось набрать быстро. Каждые несколько дней в офисе появлялся новый сотрудник: секретарша, дознаватель, регистратор, — то есть средний юридический персонал. Каждого без всяких церемоний знакомили с остальными служащими. Разумеется, все они были агентами ФБР из местных. Если учесть, что уже в январе адвокатская контора Джеймса Макманиса имела в производстве четыре отдельных дела, связанных с исками фирмы «Фивор и Диннерштайн», то не было ничего необычного в том, что Робби и его помощница Ивон Миллер иногда наносили им визиты. То же самое и я. Мне очень не хотелось, но пришлось принять роль адвоката-референта по этим делам, чтобы объяснить свои визиты в офис Макманиса. По легенде, я сводил истца с Фивором и проводил определенную работу во время судебного разбирательства, получая часть его гонорара. Макманис был также членом специальной комиссии по этике, где председательствовал Стэн Сеннетт, который, таким образом, тоже стал постоянным посетителем офиса Макманиса.

В первые дни мы навещали Джима довольно часто, а теперь, в январе, примерно раз в неделю. На оперативном языке агенты, работающие в офисе, назывались внутренними, в отличие от нас, внешних. Мы появлялись в заранее оговоренные промежутки времени, вооруженные для прикрытия дипломатами и конвертами. Попадая в приемную со стенами, обшитыми дубовыми панелями, я чувствовал себя участником телевизионной постановки. До тех пор, пока дверь конференц-зала не запиралась, каждый играл свою роль. В офисе царила убедительная атмосфера деловой активности. Надрывались телефоны, гудели принтеры, туда-сюда сновали служащие. В то, чем каждый из них занимался в действительности, меня не посвящали, но в одну из встреч в ранний период дверь шкафа во всю стену в конференц-зале осталась приоткрытой, и я разглядел там большой набор электронного оборудования: мигающие цветные лампочки, цифровые дисплеи.

Что касается небезызвестной Ивон Миллер, то она быстро откликнулась на объявление, помещенное в начале января в «Юридическом бюллетене» о приглашении на работу в фирму «Фивор и Диннерштайн» юридического работника без диплома. С ней беседовали Мортон, Робби и старший менеджер Эйлин Рубен. Она пришла на интервью в аккуратном голубом костюме, белой блузке с оборками и очень идущем костюму довольно дорогом жемчужном ожерелье, которое, наверное, после окончания колледжа надевала не более четырех раз. Очкам Ивон предпочла контактные линзы и по настоянию Сеннетта сделала яркую модную прическу в салоне Элизабет Арден[8] на Мичиган-авеню в Чикаго, куда летала за счет ФБР. Там ее сделали яркой блондинкой.

Когда Ивон Миллер впервые вышла на работу, Робби совершил с ней краткую экскурсию по офису. Показал расположение комнат, представил служащим, не переставая бахвалиться богатой обстановкой. Яркие современные картины, скульптуры, массивные часы, стены, обитые шелковыми обоями цвета персика. В конференц-зале стоял длиннющий стол — такие Ивон видела только в музеях, — этакий овальный монолит, окруженный креслами, созданными по эскизам модного итальянского дизайнера. В полированной поверхности стола отражался свет, косо падающий из широких окон тридцать пятого этажа «Лесюэр». Фивор называл эту комнату дворцом.

— Видите, мы намазываем масло толстым слоем, — сказал он. — Для камуфляжа. Понимаете, что я имею в виду?

Ивон Миллер не понимала.

— Свою первую работу в качестве адвоката я получил у Питера Нойкрисса. Вы, конечно, слышали о нем. Нет? Как же так? О Питере слышали все. В газетах его называли «Спец по катастрофам». Тогда можно было просто сказать «Питер», и все, этого было достаточно. Каждый понимал, о ком идет речь. А мы? Кто мы такие? Фивор и Диннерштайн. Приходящих сюда клиентов, людей маленьких, арендующих жилье в многоквартирных домах с коридорной системой или бунгало, а также надменных докторов, являющихся для объяснений, их всех интересовало только одно: преуспеваем мы или нет, умеем ли выигрывать дела. И это нужно было показать. Ездить в «мерседесе», носить дорогую модную одежду, а ваш офис должен выглядеть так, словно в любую секунду в дверь войдет Робин Лич[9]. Когда мы только начинали, я сказал Мортоку: «Давай думать, как нам здесь устроить Голливуд».

«Вот именно, Голливуд», — подумала Ивон. Фивор напомнил ей бесцеремонных нахальных типов, которые появились у них в городе, когда она еще училась в младших классах. В тот период в горах неподалеку возникли два лыжных курорта, обезобразившие окрестности, как два угря на чистом лице. Это были разговорчивые мужчины, большей частью темноволосые, самовлюбленные дельцы вроде Фивора с манерами первого парня в округе. Ивон они казались слизняками, и она чуть ли не удивлялась, не оставляют ли они после себя жирные борозды. Теперь-то она уже опытная, как-никак, десять лет проработала специальным агентом и навидалась разного. Сначала в Бостоне пришлось работать с наркоманами, а это, все знали, хуже некуда. «А здесь что, — говорила Ивон себе, — здесь ничего. Только следить, чтобы он делал свое дело без всяких финтов. А так — плевать на этого мерзавца. Пусть у него будет хоть стригущий лишай. Мне-то что. Лишь бы операция проходила нормально».

Они вошли в кабинет Фивора. Его секретарша Бонита, симпатичная гладкокожая латиноамериканка с копной волос, подвергнутых всевозможным разрушительным косметическим экспериментам, и соответствующим макияжем, поздоровалась. Фивор принялся энергично разъяснять Ивон обязанности помощницы. Она будет заниматься свидетелями, выписывать предписания для явки в суд и на дознания, отвечать за регистрацию и хранение судебных документов, а также встречаться с клиентами для сбора информации по делу.

— И вот еще что, — продолжил Фивор, — с этого момента чтение почты я перекладываю на вас с Бонитой. Пятнадцать лет мучений, разве этого недостаточно? Теперь, когда мне исполнилось сорок, я вдруг понял: жизнь слишком коротка. В мире существуют лишь два непреложных закона: всемирного тяготения и того, что в моей почте всегда содержатся только плохие известия. Я серьезно. Во-первых, разнообразные ходатайства. Вот уж что постоянно отравляет существование. Ответчик нанимает адвокатов с почасовой оплатой. А эти умельцы ради денежек стряпают одно ходатайство за другим. Просто так, чтобы пудрить мозги, поскольку шансов на удовлетворение нет никаких. Ходатайство об отказе в иске. Ходатайство о вынесении судебного решения в суммарном порядке. Ходатайство о пересмотре предыдущего ходатайства. Ходатайство об объявлении Пуэрто-Рико очередным штатом. Можете не верить, но это так. А мы вынуждены нести дополнительные расходы. Ведь нам никто не платит, чтобы отвечать на весь этот дрек[10]. Допустим, я выиграю десять ходатайств, но проиграю одиннадцатое — все равно дело летит в трубу.

Фивор описывал ужасы, с какими Ивон может столкнуться каждое утро, разбирая почту. Письма от клиентов, которых соблазнили другие адвокаты, а потом бросили, часто после нескольких лет работы; извещения о возбуждении встречных исков, инспирированных страховыми фирмами. И, разумеется, никаких чеков там никогда не будет.

— Только плохое, — заключил он.

Все это время Бонита молча, понимающе улыбалась, а затем шеф отпустил ее. Она закрыла за собой дверь, и все шумы офиса — голоса, телефонные звонки, гудение копировальной аппаратуры и факсов — стихли. Ивон и Робби остались одни. Кабинет у него был просторный. Кожаный диван, письменный стол, столики в современном стиле из дерева и стекла. Пол покрывал огромнейший бухарский ковер цвета красного вина. Ивон стояла в центре этого ковра.

Робби фамильярно вздернул подбородок в ее сторону и тихо произнес:

— А теперь признайтесь, как вас зовут на самом деле?

Она секунду помолчала.

— Ивон.

— Да ладно вам. К чему весь этот маскарад? Мое имя вы же знаете.

— Меня зовут Ивон Миллер, мистер Фивор.

Потом он начал спрашивать, откуда она родом и замужем ли. А Ивон снова без всякого выражения выдала свою легенду.

— Боже, — пробормотал Фивор.

— Кончайте этот фарс, — проговорила она тихо и твердо. — Мы проводим важную операцию, и об этом нельзя забывать ни на секунду. Иначе вас ждет неминуемый провал. Забудетесь, ляпнете что-нибудь лишнее…

— Насчет этого не беспокойтесь! — перебил ее Робби. — Я артист, почти профессионал.

Он показал на уголок на своем столе, что-то вроде алтаря, в центре которого стояла фотография жены, Лоррейн, в широкой серебряной рамке, снятая еще до болезни. На ней Рейни — так ее звали близкие — была удивительно красивой. Черные как смоль волосы, аметистовые глаза. Заостренный подбородок, правда, был несколько длинноват, но эта неправильность каким-то образом делала ее именно красивой, а не просто миловидной. Но Робби имел в виду другую фотографию, рядом, на которой он в костюме пирата и гриме что-то изображал, может быть, пел. Под фотографией на пластинке под золото было выгравировано: «Шоу адвокатов, 1990».

— Послушайте, — сказал он, — нам предстоит провести вместе много времени. Так давайте познакомимся ближе. Я всего лишь пытаюсь это сделать. — Он многозначительно промолвил: — Детей у вас, конечно, нет. Верно? Иначе вы бы сейчас здесь не стояли.

Ивон очень хотелось его окоротить (по-своему, так, как она умела), но момент был совершенно неподходящий. И Фивор это тоже понимал.

— Нет, — продолжил он. — Детей у вас нет. Я также полагаю, что вы не замужем. Подобные задания могут выполнять только незамужние женщины. Вряд ли кто-нибудь согласится провести год вдали от семьи. Разведены или вообще никогда не были под венцом? Вот здесь я застрял.

— Может, хватит? — усмехнулась Ивон.

— Расслабьтесь, — посоветовал Робби. Откинувшись на спинку кожаного кресла с хромированными подлокотниками, он явно наслаждался происходящим. — А насчет олимпийских игр мне уже известно.

Тут он ее окончательно достал. Надо же, она только приехала для выполнения секретного задания, а информация об олимпийских играх уже здесь, прискакала впереди нее.

Ивон быстро наклонилась над столом, успев заметить, как Робби поспешно обшаривает глазами ее блузку.

— Послушай, мистер номер триста два — так ты у них проходишь по документам, — кажется, у плохих парней, за которыми мы охотимся, есть очень крутые исполнители. Ты же сам об этом говорил. Так что же ты так развеселился, приятель, будто это не твоя жизнь поставлена на карту? Насколько я могу судить, именно твоя.

Робби скривил губы и потрогал пальцами щеку. Она была чисто выбрита, но отдавала синевой. Он вообще отличался повышенной волосатостью. Даже из-под воротничка выглядывали несколько волосков, в изобилии растущих на груди.

— А как насчет звукозаписи? Джордж сказал, что ты должна носить на себе магнитофон.

Вообще-то я сказал ему, что такое маловероятно. К концу операции накопится множество пленок, где будут записаны бесполезные, праздные разговоры, замечания, которые во время судебного процесса на перекрестном допросе могут запутать и Робби, и Ивон. К тому же вести запись в офисе адвоката запрещено, поскольку переговоры «адвокат — клиент» обладают иммунитетом. Но в ФБР, если надо было прикрыть зады, практической целесообразностью пренебрегали. В ККСО могли дать указание записывать все, чтобы потом иметь неопровержимые доказательства, что они держали Фивора на коротком поводке.

Ивон повернулась к двери.

— Так ты собираешься мне ответить? — спросил Фивор ей вслед.

— Нет, — отозвалась она.

— И тем самым признаешься, что это правда. (Я сказал Робби, что на его месте так бы и полагал, поскольку Ивон обязана фиксировать любую ненормальность в поведении, которая могла нанести вред надежности его, как свидетеля, на будущем процессе.)

— Я так и знал, что ты таскаешь на себе магнитофон! — Робби был так доволен собой, что даже всплеснул руками.

— Послушай, черт бы тебя побрал, нет на мне никакого магнитофона. А теперь надень маску и застегнись на все пуговицы.

— Нет, говоришь? А если бы был, то прямо так взяла бы и призналась?

Ивон решила, что с нее достаточно. Она обошла стол и ухватила Робби за плечо.

— Перестань паясничать, парень. Это очень серьезно. Теперь ты ставишь под удар не только себя, но и меня. В общем, так: либо ты приходишь в норму, либо я отменю это мероприятие, и ты отправишься на отсидку в клетку. Собственно, там тебе и место.

Фивор насупился. Опустившаяся на плечо рука с ярко накрашенными ногтями произвела на него впечатление. Затем он изобразил на лице что-то вроде добродушной улыбки.

Ивон снова двинулась к двери.

— Давай не будем дразнить друг друга! — крикнул он ей вслед. — Ведь мы собираемся разоблачить много плохих парней.

Она развернулась и ткнула в него пальцем.

— Одного, похоже, уже разоблачили.

Я называю ее Ивон, поскольку так она называла себя сама. Позднее она рассказала мне, что в подростковом возрасте пережила период гипертрофированной любви к Богу. Ей казалось, что эта страсть каким-то образом изымает ее из нормальной жизни. Словно в ответ на преданность Он наградил ее способностью левитировать или даже покидать свое тело. Так вот, став Ивон Миллер, она действительно покинула свое тело. Ей тридцать четыре года. Она из семьи мормонов. Родилась в Бойсе[11]. Три года проучилась там в колледже университета штата. Вышла замуж за мальчика, в которого влюбилась еще в старших классах, Дейва Эрда, бортмеханика из «Юнайтед эрлайнс», с ним переехала в Денвер. В разводе с 1988 года. Она собирала воображаемое прошлое по крупицам, чтобы глубже погрузиться в роль. Разговаривая сама с собой, называла себя Ивон. Ела пищу, которую любит Ивон Миллер, высматривала в витринах товары, какие ей нравились. Но предпочтения Ивон — короткие юбки, яркие цвета, крупные серьги, — были намного смелее, чем ее собственные. Просыпаясь утром, она была уверена, будто видела сны Ивон Миллер.

Это случилось в Де-Мойне[12] шесть недель назад, когда помощник начальника отдела спецагентуры Хэк Билинджер вызвал ее к себе в кабинет. Впрочем, это был не настоящий кабинет, а кабинка с дверью. В коротких, похожих на обрубки пальцах он сжимал телетайпное сообщение на желтой волокнистой бумаге. Как и многие руководители ФБР, Билинджер был человеком неприятным, он выдвинулся в начальники, поскольку сам для оперативной работы не годился. Поэтому, наверное, до сих пор недолюбливал тех, кто годился. Хэк был суетливый коротышка — ребята всегда недоумевали, как ему удалось при приеме на работу обойти требования по росту, наверняка как-то сжульничал, — всегда действующий очень осторожно.

— У меня для вас есть кое-что интересное, — сказал он и протянул бумагу.

Сообщение было от заместителя начальника управления. Она начала читать с сильно бьющимся сердцем.

СРОЧНО ПОДБЕРИТЕ ГОТОВОГО АГЕНТА ПРИВЛЕК. ЖЕНЩ. ДЛЯ ВЫП. ЗАДАНИЯ СВЯЗАННОГО С ДЕЛАМИ ККСО ПРИМЕРН. СРОК ОТ 6 МЕС. ДО 2 ЛЕТ. ПОЛНАЯ КОНСПИРАЦИЯ.

Биллинджер не улыбался. Повода не было. Заместитель начальника управления прислал директиву, которую необходимо выполнить. А как же иначе.

— На прошлой неделе мне уже звонили по этому поводу, вроде неофициально, и я порекомендовал вас. Им нужен человек, имеющий юридическую подготовку.

На следующий день появился руководитель операции, Джеймс Макманис. Он попросил называть его просто Джимом и сообщил все, что следует знать. Джим ей понравился. Толковый, спокойный, мягкий, чуть моложе пятидесяти, симпатичный, несмотря на полноту, какая бывает у мужчин в этом возрасте. Массивные очки, посеребренные виски. Откуда он, Джим не объяснил, но она вычислила, что из Вашингтона. У него был штабной лоск, и он свободно оперировал многими известными фамилиями. По ширине плеч и тому, как на нем сидела рубашка, она предположила, что в какой-то период своей жизни Джим занимался спортом. Это тоже было приятно, как-то сближало. В нем она ощущала то, что обнаруживала у некоторых людей, особенно мужчин, и что по какой-то причине отсутствовало в ней самой. От Джима исходил аромат здоровья, не только физического, но и душевного, видимо, связанный с прежними спортивными успехами.

— Работа предстоит трудная, — сказал Джим. — Мне тоже однажды пришлось почти год пробыть в шкуре внедренного агента. Работал на Уолл-стрит в большой брокерской фирме, ведал операциями, не связанными с покупкой и продажей акций. Выдавал себя за плохого парня, этакого тихоню, манипулирующего разными вещами вплоть до укрывания краденых ценных бумаг. Это была большая афера. Мы подбирались к мафии. В общем, тогда удалось забить еще один гвоздь в гроб Гамбино[13]. Я горжусь тем, что мы сделали. Иногда встречаюсь с ребятами вечером в пятницу, и они смотрят на меня, как на героя. Особенно если я плачу за пиво. — На мгновение его лицо осветила веселая улыбка и тут же исчезла, будто подчинившись приказу. — Но это было трудно. От моих действий зависела жизнь многих, поэтому я находился в постоянном напряжении, каждую минуту. От этого устаешь.

— Я согласна выполнить задание, — произнесла она, ни секунды не поколебавшись.

— Может быть, все-таки обдумаете хорошенько, с учетом того, что я рассказал? — предложил Джим.

— А зачем? — Она пожала плечами.

Он, разумеется, уже ознакомился с ее досье. Первая тянет руку, когда возникает какое-то трудное дело. Готова пожертвовать уик-эндами, работать по вечерам, сотрудничать с местными копами. Однако из своего спортивного прошлого принесла привычку реагировать спонтанно, порой даже не думая.

— Только учтите, вам придется натерпеться всякого, — медленно проговорил Джим Макманис.

Они сидели в небольшой комнате для заседаний в отделении ФБР в Де-Мойне. Его спокойствие странным образом контрастировало с тем, что происходило за дверью. Телефонные звонки и прочий деловой шум. Джим с интересом глядел на нее своими карими глазами, видимо, что-то прикидывая. В ФБР начальство всегда пытается залезть в твою голову. Когда после колледжа Ивон проходила квалификационный тест, в психологической части был один вопрос, который она помнит до сих пор. «Если одновременно будут тонуть ваши отец и мать, кого первого вы станете спасать?» Ей очень хотелось узнать правильный ответ.

Не обращая внимания на его пристальный взгляд, она снова пожала плечами.

— Я уверен, — промолвил наконец Джим, — вы справитесь.

6

В своих первых отчетах о выполнении задания Робби подтвердил то, что властям уже было известно. А именно: в палате рассмотрения общегражданских исков «разговаривать» можно лишь с несколькими судьями. Сначала Сеннетт не понимал почему. Ведь Туи имел право назначить любого судью. Робби считал, что это свидетельствует об исключительном чутье Брендана Туи, при любых обстоятельствах позволяющем избежать разоблачения. Он стремился к тому, чтобы состав судей по рассмотрению общегражданских исков славился высокой квалификацией, так же как и абсолютной честностью. Их репутация должна быть вне подозрений. А если в стаде вдруг обнаружатся несколько паршивых овец, так это частности, типичные издержки, неизбежные в судебной практике.

Из той дюжины судей, которым Фивор многие годы передавал деньги, большинство уже либо ушли на пенсию, либо работали в других местах. Если операция «Петрос» пройдет нормально, Робби в дополнение ко всему остальному представит свидетельства и против них, но сейчас группа будет заниматься четырьмя судьями, с которыми в настоящее время он делал «бизнес». Задача состояла в том, чтобы разоблачить этих судей, получить неопровержимые доказательства коррупции, а потом через них добраться и до Туи.

Я был потрясен, услышав от Робби фамилии. Шерм Краудерз. Когда я только начинал в этом городе практику, он считался здесь одним из лучших адвокатов защиты. Жесткий, норовистый, его не все любили, но восхищались способностями, а также тем, что он, чернокожий, добился таких успехов.

Вторым в списке Робби значился Сильвио Малатеста, тоже хорошо мне знакомый судья. Тут я просто не поверил. Малатеста был педантичный, очкастый, похожий на мистера Магу[14], который, казалось, постоянно витал в облаках, рассуждая только о возвышенном. Преподавал теорию права в местном университете. Меня позабавило, что даже он не устоял перед искушением материальными ценностями.

Что касается двух остальных, то, наверное, я мог бы догадаться сам, если бы мне вдруг пришло в голову поразмышлять на эту тему. Джиллиан Салливан была любительницей выпить. Последние десять лет она являлась в зал суда, прилично нагрузившись спиртным. В свое время, будучи председателем коллегии адвокатов, я постоянно получал на нее жалобы. Она уже давно перестала различать границу между добром и злом. А Барнетт Школьник был братом покойного Криворукого Школьника, закадычного друга также покойного главы исполнительной власти округа, пресловутого Огастина Болкарро. Барни постоянно околачивался рядом с ними и, по моему мнению, на роль получателя наличных в конверте подходил идеально.

Для Сеннетта самой сложной проблемой явилось то, что кроме Школьника, который принимал деньги непосредственно у Робби, остальные действовали через посредников: клерка, родственника, любовницу. Значит, ему предстояло задокументировать несколько фактов получения этими людьми денег, а затем выжать из них признания, что они передавали деньги судьям. Но посредники выбирались не просто так, а на основе глубокой личной преданности, и склонить их к этому будет очень непросто. В случае неудачи операция «Петрос» поможет выявить лишь мелких жуликов.

Учитывая это, Сеннетт надеялся решить проблему с помощью фиктивных дел, чтобы судьи выдали притянутые за уши решения в пользу Робби. Тогда, даже если посредник откажется сотрудничать, Стэн выдвинул бы обвинение против судьи, заручившись свидетельствами компетентных экспертов, которые подтвердят, что никакой честный судья не решил бы дело подобным образом. Однако Фивор продолжал настаивать, что данный подход ни к чему не приведет.

— Вы, ребята, по-прежнему не просекаете правила игры, — сказал он, обращаясь к Сеннетту. — А они таковы. Положим, адвокат выигрывает дело и наваривает на этом миллион. Он дает судье заработать, например, девяносто тысяч. Чувствуете разницу? Называйте это как хотите: чаевыми, платой за услуги или страховкой на будущее, но у меня есть дело, я должен его выиграть и хочу быть уверенным, что симпатии судьи на моей стороне. Только и всего. Симпатии. Понимаете? Дело можно решить и так и эдак, и он чуточку мне подыгрывает. Но если я приведу в зал суда какого-нибудь шелудивого пса и попрошу судью выдать мне свидетельство, что это Лесси, — чего, клянусь Богом на небесах, за эти десять лет ни разу не делал, — но если я так поступлю, то в лучшем случае судья больше не станет со мной «разговаривать». А в худшем — Брендан заподозрит неладное и пошлет кого-нибудь меня прирезать. И тогда единственное, чем останется заниматься адвокатской фирме Джеймса Макманиса, — ловить мух в темной комнате. Возможно, для вас это несколько неожиданно, но там все осознают, что вы ведете за ними охоту. И чертовски хорошо понимают, что стоит им совершить какую-нибудь глупость, тут же один из… — у Робби на языке вертелось неприличное слово, но он сумел сдержаться; замолк на секунду, чтобы сменить позу и поправить манжеты рубашки, которые непременно должны выглядывать из-под рукава пиджака примерно на два с половиной сантиметра, — в общем, кто-то из юридической дисциплинарной комиссии, коллегии адвокатов или один из вас сразу возникнет за спиной.

Таким образом, все сфабрикованные иски по причинению личного ущерба должны выглядеть так, чтобы победа Робби в суде была обоснованной, хотя и не обязательной. Первым иском, какой выдвинула фирма «Фивор и Диннерштайн» в рамках операции, был от имени Питера Петроса. На баскетбольном матче Питер, пьяный в стельку, извергая непотребную брань в адрес судьи, перегнулся через перила верхней трибуны и полетел вниз. То, что он выжил, можно объяснить, во-первых, тем, что пьяному, как говорится, море по колено, а во-вторых, путь к бетонному полу ему преградил навес тележки с хот-догами. Оклемавшись, Петрос предъявил иск фиктивной фирме по изготовлению перил «Стандард рейлинг» о причинении личного ущерба, поскольку конструкция перил не предотвратила его падения. Представляющая «Стандард рейлинг» адвокатская фирма Джеймса Макманиса немедленно подала ходатайство об отклонении иска, поскольку он не имеет никаких законных оснований. После выполнения юридических формальностей шансы на успех в суде у сторон оказались равные.

Исковое заявление подали двенадцатого января. В этом участвовали Ивон и еще одна сотрудница фирмы, Сузи Крайзек. Теперь надо было организовать, чтобы дело попало к такому судье, какого Робби считал «нормальным». Для этого он оставил на автоответчике офиса Сига Милаки соответствующее сообщение. Милаки, бывший напарник Брендана Туи по работе в полиции, теперь занимал пост ответственного за связь полиции с шерифом и ведал обеспечением безопасности здания суда. В сообщении Робби содержалось только название дела «Петрос против „Стандард рейлинг“». И все. Никаких пожеланий он не высказал, да это и не было нужно. В соответствии с многолетней рутиной Милаки передал сообщение Ролло Косицу, главному судебному приставу при председателе судебной коллегии палаты рассмотрения общегражданских исков, который каким-то образом научился вносить коррективы в программу компьютера, обязанную назначать судей для рассмотрения дел случайно. Когда в понедельник Ивон пришла в суд за свидетельством о регистрации дела по иску Питера Петроса, то выяснилось, что рассматривать его назначен судья Сильвио Малатеста, один из нечестивой четверки, указанной Робби.

Мы встретились в офисе Макманиса, где персонал ФБР готовил капкан для посредника, сварливого судебного пристава, которого звали Уолтер Вунч. Через него можно потом выйти и на Малатесту. Согласно установившейся практике, которая со временем приобрела характер религиозного обряда, Робби передавал Уолтеру деньги только после окончания судебной тяжбы. Однако работу следовало начинать уже сейчас. Макманис считал, что Робби нужно приучаться носить на себе магнитофон, чтобы не оплошать в момент передачи денег. Стэну же не терпелось поскорее получить какое-нибудь живое свидетельство коррупции, поскольку в ККСО установили срок в тридцать дней, по истечении которого, если не появится никаких обнадеживающих результатов, операцию могли свернуть. Робби сказал, что ничего необычного не будет, если он во время передачи Уолтеру своего ответа на ходатайство Макманиса об отклонении иска спросит, признал ли Малатеста требования истца обоснованными. Таким образом, первая запись была назначена примерно через две недели после получения ходатайства Макманиса и оформления ответа.

Потом мы с Робби направились ко мне в офис. Я вышел на пару минут поговорить с секретаршей, а, вернувшись, застал его у окна в позе глубокой задумчивости. Робби разглядывал панораму города. Современные, сверкающие сталью и стеклом, элегантные, как авиалайнеры, здания стояли вперемежку с архитектурными памятниками двадцатых годов, стилизованными под различные эпохи. Тут можно было встретить и готические шпили, и итальянские купола, и даже лазурный минарет. Слева под зимним небом Среднего Запада таинственно дымились воды реки. Возникало ощущение, что нас сверху накрыли свинцовой крышкой. Я спросил Робби, все ли готово к записи.

— Наверное, — ответил он.

Мне показалось, что подавленность моего клиента вызвана боязнью разоблачения. Но его беспокоило совсем другое.

— Я перешел мост, — произнес он, обернувшись ко мне.

До сих пор я полагал, будто причин для тревоги нет. Моя работа состояла в том, чтобы спасти Робби от тюрьмы, и я радовался, что это вроде получается. Но теперь передо мной вдруг раскрылись масштабы его потерь. Главное, Робби Фивор лишался возможности заниматься адвокатской практикой, а вместе с ней и денег, которые она давала. Не говоря уже о репутации. Но это не все. Ему предстояло нанести первый удар по основам своего существования. Запись для прокуратуры и ФБР разговора с Уолтером Вунчем будет ничем иным, как предательством, которое не простит ни один его знакомый, даже близкий приятель. Робби окажется изгоем в сообществе, к которому принадлежал всю жизнь. Поэтому человек, в первой беседе сразу же заявивший, что он не доносчик, теперь, стоя у окна, рассматривал не город. Он читал в небе знаки своей судьбы.

Согласно предписаниям ККСО для операции «Петрос», Ивон обязана сопровождать Фивора абсолютно всюду: в суд, на различные встречи с настоящими и потенциальными клиентами… Короче, не спускать с него глаз. Обычно рабочий день Робби начинал рано, с заседаний в периферийных судебных округах. По этой причине через несколько дней выяснилось, что он должен каждое утро заезжать за Ивон. Потом они вместе являлись в офис, поддерживая версию об их любовной связи.

Специальная группа ФБР, занимающаяся материальным обеспечением агентов, поселила Ивон в южной части юрода в перестроенном здании размером с небольшую крепость.

Раньше здесь размещался магазин автозапчастей. Рядом стояли многоквартирные дома. Группа выбрала этот вариант, поскольку дом располагался на маршруте Фивора, когда он ехал на работу и обратно. Кроме того, в многоквартирном доме лучше обеспечивалась анонимность. Ивон совершенно ни к чему знакомства, ведь при этом обязательно возникали какие-то вопросы. А споткнуться можно даже на ерунде. А так Фивор высаживал ее в шесть вечера, и она до утра, когда белый сияющий «мерседес» тормозил у тротуара, порой ощущала себя невероятно одинокой.

Зато в машине Робби не давал ей скучать. Если он не говорил по телефону, номеронабиратель которого располагался на небольшой панели над табло контроля температуры, то читал Ивон лекцию по любому вопросу, какой приходил ему в голову. Слушая его излияния, она вспоминала слова отца о том, как иные мелют языком без перерыва, словно внутри прорвало трубу. Ну и болтун! Он вообще когда-нибудь молчит? Робби вроде как знакомил Ивон с деталями адвокатской практики, однако на самом деле красовался. Это было видно невооруженным глазом. Он довольно быстро распознал, что машина — единственное место, где можно не притворяться. Все проблемы оставались там, в офисе, а здесь, в «мерседесе», Робби чувствовал себя шаловливым школьником, который наконец дождался перемены, чтобы побеситься. Он постоянно пытался уточнить что-либо из личной жизни Ивон, либо комментировал их встречи с Сеннеттом и Макманисом. Она сидела, повернувшись к окну, наблюдая меняющийся пейзаж, или закрывала глаза и просто наслаждалась поездкой в такой шикарной машине.

Надпись на серебряной табличке на багажнике гласила, что это шестисотая модель. «Самая совершенная». Робби повторил эту фразу несколько раз. Кремовая кожа обивки салона с крошечными отверстиями для воздуха напоминала Ивон туфли, какие она никогда не могла себе позволить, а отделка под темный орех передней части навевала мысли о музее. Но самое большое впечатление на Ивон производила тишина внутри. В этой штуковине то, что находилось снаружи, было действительно снаружи. Тяжелая дверь закрывалась с глухим стуком, как шкатулка с драгоценностями. И Ивон попадала в другой мир.

Фивор купил «мерседес» несколько месяцев назад и до сих пор не пришел в себя от восторга. Не забывал упомянуть ошеломительную сумму, которую за него заплатил, — сто тридцать три тысячи долларов, — совершенно не смущаясь, что автомобиль стоит дороже любого из этих домов с четырьмя спальнями, мимо которых они проезжали. Робби чувствовал себя в элегантном салоне, как в крепости, вернее, в космическом корабле. На обратном пути из судебного округа Гринвуд он мог внезапно свернуть в частную клинику-интернат для престарелых, где содержалась его мать, или посетить Спарки, торговца электронными играми, которые покупал для одного адвоката-референта. Вскоре обнаружилось, что Фивор любит делать покупки. Он помнил обо всех распродажах, знал все экстравагантные брэнды и периодически останавливался у торговых центров. Внимательно осматривал ярко освещенные витрины, покупал кое-что, а затем звонил жене из машины, описывая, что привезет домой. Ну прямо как охотник на крупного зверя!

Фивора знали в каждом судебном округе. Он приятельствовал там со многими несколько десятилетий. Приезжал, и сразу начинались всякие истории, воспоминания, смех. Казалось, для Робби весь мир был одной братской общиной, местом для оживленной веселой беседы, где можно пошутить, порой безвкусно, и громко посмеяться. Прибывая для судебного разбирательства, на котором Робби надеялся выпотрошить ответчика, он первым делом с энтузиазмом приветствовал его адвоката. В фешенебельном магазине мужской одежды, где Фивор пополнял свой дорогой гардероб, у него имелся персональный продавец, Карлос, кубинский беженец, с ним Робби всякий раз при встрече крепко обнимался. В магазине было полно мужчин, таких как Робби, с аккуратной стрижкой и заносчивым видом. Они проверяли, идет ли им тот или иной предмет одежды, придирчиво рассматривая себя в многочисленных зеркалах. Иногда даже прохаживались с беспечной, преисполненной самодовольства усмешкой, так же как это делали на улице.

Однажды на третьей неделе января Робби вдруг воскликнул, что нужно повидаться с Харолдом, давним клиентом, пострадавшим при столкновении с автофургоном. Ивон с трудом удерживалась, чтобы не отвернуться, когда смотрела на Харолда. Он сидел в инвалидной коляске, странно смещенный в одну сторону, руки и лицо обезображены шрамами. А Робби, как ни в чем не бывало, взял Харолда за руку и с жаром заверял, будто он выглядит великолепно. Он без остановки проболтал почти двадцать минут, обсуждая фаворитов баскетбольной Средней десятки. В машине Робби поделился с Ивон надеждой, что Харолд поживет еще какое-то время. Ответчики — производитель автомобиля, дорожное управление штата, а также компания, которой принадлежал автофургон, — тянут дело уже почти девять лет, очевидно, рассчитывая, что Харолд умрет. Если он умрет, то компенсационные выплаты, которые в настоящее время исчисляются суммой в двадцать миллионов, уменьшатся до одной пятой. Причем большая часть денег пойдет на погашение медицинской страховки. Так что матери Харолда, которая встретила их, еще не старой, но с большим животом, в бесформенном платье, достанется пшик. За сыном ухаживала она, с тех пор как его бросила жена. Это произошло вскоре после несчастного случая.

— А как же твой гонорар? — сухо спросила Ивон. — Он ведь тоже уменьшится?

— Понимаешь, — ответил Робби, — хотя я и начинал с Питером Нойкриссом, но на него не похож. Тот при встрече, прежде чем поздоровается, принимался рассказывать вам о добре, которое творит в этом мире, вступаясь за любого пострадавшего. Это все слова. Правила нашей игры простые: люди пострадали, им больно — мы добиваемся для них денег в качестве компенсации за боль. И значение тут имеют только деньги. Это понимают все: судьи, присяжные, я, клиент, ответчики. Деньги. Все договорено заранее: сколько получат они, сколько мы. И если тебе будут говорить что-то другое, просто не верь. — Он твердо кивнул. — Таковы правила игры.

Как всегда, самоуверенность Фивора казалась Ивон несносной. Он все обо всех знал и понимал.

— Ты все повторяешь: «игра», «игра», — неожиданно произнесла она. — Я не понимаю, что это такое. Какая игра? Как в спорте? Или актерская? А может быть, это в том смысле, когда говорят: «Я сыграл с ними шутку»?

— И то, и другое, и третье, — промолвил Робби.

— Все равно не понимаю.

Он наморщил лоб и некоторое время молчал. Они проезжали пригород в том месте, где недавно построили дом с остроконечными крышами и небольшими наружными украшениями. Вдалеке двое мальчиков играли на холоде в тезербол[15].

— Хм, черт возьми, — проговорил наконец Робби, как всегда неспособный переносить собственное молчание. — Это просто игра. Жизнь — это игра. Понимаешь? В ней, на самом деле, нет никакого смысла, кроме получения кратковременного наслаждения. И больше ничего. Нам толкуют, будто Бог создал мир, где все разумно. Ничего подобного.

Заметив, что Ивон поморщилась, Робби заговорил с большим нажимом:

— Ну скажи мне, пожалуйста, какой смысл в том, что Лоррейн больна? Что в этом разумного? Почему она? Почему сейчас? Почему такая дерьмовая болезнь? Полнейший абсурд. Или давай вспомним дела, которыми занимаемся последнее время. Токарь, сорок девять лет. Станок ломается, он выключает рубильник и начинает его чинить. Проходит мимо мастер и думает, что рубильник выключил какой-то шутник (порой такое случалось по два раза на день), и включает его. У парня полруки как не бывало. Пожарный. В свободное от работы время моет окна в чьем-то доме, подрабатывает. Казалось бы, что в этом плохого? Отходит на пару минут, чтобы взять еще моющего средства, а в это время трехлетний ребенок залезает на табуретку, выглядывает в окно и падает. Мгновенная смерть. Или, в конце концов, Харолд. Он ведь работал в торговле, был веселый парень. Вот именно, был. А через минуту превратился в фрикадельку в инвалидном кресле.

Так что это игра. Ты бьешь решающий пенальти, мяч попадает в штангу, и команда проигрывает чемпионат мира. Идешь в раздевалку и плачешь. На самом деле, в жизни царят хаос и мрак, и когда мы притворяемся, будто это не так, это и есть игра. Мы все играем на сцене. Произносим свой текст. Играем того, кем пытаемся в данный момент быть. Адвоката. Супруга. А сами в глубине души-то знаем, что в жизни, помимо этого, больше нет никакого смысла. Только порой не можем решиться произнести это вслух. Понятно? — Робби повернулся к ней, хотя на шоссе было оживленно. В его взгляде мелькало что-то пугающее. — Понятно? — спросил он.

— Нет, — ответила Ивон.

— Почему?

Она скрестила руки и промолвила:

— Я верю в Бога.

— Я тоже! — воскликнул Робби. — Но Он меня создал, значит, Ему угодно, чтобы я так думал.

Ивон раздраженно хмыкнула. Разве она не знала, что спорить с адвокатом бесполезно?


В одно январское утро, находясь всего в двух кварталах от офиса, Робби и Ивон попали в пробку. Далеко впереди в холодный воздух вздымалась густая струя дыма — так, во всяком случае, им показалось вначале, — расплываясь над желтыми сигнальными лампами, повешенными над испещренным полосами ограждением. Там были видны также какие-то спецмашины. Двигаясь по нескольку дюймов в минуту, Робби и Ивон заметили группу рабочих городской канализации в стеганых жилетах и строительных касках. Они, перегнувшись через желтые перила, что-то опускали в открытый смотровой колодец, переговариваясь с теми, кто находился внизу. Чем они конкретно занимались, Ивон и Робби не поняли. Движение регулировала девушка в защитном шлеме. Взмахом красного флажка она направляла машины по единственной оставшейся полосе. Случайно «шестисотый» остановился рядом с ней. Неожиданно Робби, несмотря на холод, опустил боковое стекло и, улыбаясь, спросил:

— Для меня это загадка. Почему красными флажками регулируют движение только самые симпатичные девушки?

Девушка была афроамериканкой. Миловидная, широколицая, скуластая, с большими красивыми глазами. Ее великолепные губы расплылись в улыбке, пока она махала флажком, чтобы они проезжали.

— Ты ее знаешь? — спросила Ивон, когда «мерседес» влился в поток машин.

Робби удивленно посмотрел на нее.

— Нет.

— Тогда зачем ты с ней заговорил?

— Просто так.

— Но ведь ей могло не понравиться.

— Ты считаешь, она была недовольна?

— Я не понимаю, зачем? Зачем надо было с ней заговаривать? — Ивон произнесла это спокойным тоном, но настойчиво. Ей давно уже хотелось задать этот вопрос таким мужчинам.

— Ты спрашиваешь «зачем»? — отозвался Робби. — А затем, что она симпатичная. Думаешь, легко выглядеть симпатичной в строительном шлеме? Нет. Думаешь, случайно она принарядилась? Поднялась, наверное, чуть свет, привела себя в порядок — я имею в виду, как следует, — а уходя, надела на голову пестрый платок, хотя знала, что сверху придется напялить защитный шлем. А ты заметила, как мило выпирала задница из ее джинсов? А теперь ответь, для кого она так старалась? — Робби взмахнул рукой, поправил на груди яркий галстук. — Не знаешь? А я знаю. Она старалась для меня. И для других мужчин, похожих на меня. И я ее поблагодарил. Просто сказал спасибо. Вот и все.

— Все?

— Не знаю. Вдруг я когда-нибудь снова увижу ее на этом перекрестке? В этот момент загорится красный свет. А у нее как раз через пять минут начнется обеденный перерыв. Тут можно вообразить все, что угодно. Но в данный момент это просто благодарность. И все.

Таков был Фивор. Он не втягивал шумно ртом воздух, не походил на хлыща, постоянно подпрыгивающего на своем эрегированном члене, словно это ходуля «пого»[16]. Робби имел определенный стиль. Но он всегда был наготове. На боевом дежурстве, как ракета с тепловой системой самонаведения, запушенная в режиме ожидания захвата цели. Разговаривая с любой женщиной, Робби стоял слишком близко. Его жена лежала дома, умирала, из нее каждый день по капле вытекала жизнь, а он не надевал обручальное кольцо. Каждое утро, садясь к нему в машину, Ивон чуть не охала от ударившей в нос липучей смеси сладких запахов одеколона, спрея для волос, дорогого крема для бритья и лосьона для тела. Из всего, что ему принадлежало, больше всего (ну просто невероятно высоко) Робби ценил себя самого и радовался любому случаю продемонстрировать свое имущество. Он был настолько самоуверен, что надеялся завоевать женщину лишь силой тщеславия. Тогда, в Де-Мойне, Макманис предупредил Ивон:

— У нашего тайного осведомителя — так уважительно у них было принято между собой называть стукачей — репутация большого бабника. Вам придется играть заданную роль, но он может попытаться завести с вами связь на самом деле. Запомните три правила. Первое — ни в коем случае не мириться с его приставаниями, в этом мы вас полностью поддержим. Второе — не обижаться, поскольку изменить его вы все равно не сумеете. И, наконец, третье, — Макманис многозначительно посмотрел на Ивон, чтобы она поняла, что это самое важное, — не попасться на его удочку.

— Ни при каких обстоятельствах, — заявила она.

И до сих пор никаких проблем не возникало. Один раз, когда они были у него кабинете, Робби лукаво взглянул на нее и с нарочитой небрежностью заметил:

— Не пора ли нам как-то продемонстрировать свою связь? А то люди начнут сомневаться. Например, пусть Бонита случайно войдет сюда и наткнется на нас, занимающихся любовью на диване.

Эту часть сценария Ивон все еще надеялась спустить на тормозах. Она остановила его излияния, и больше Робби об этом не заговаривал.

Но в офисе не было ни одной женщины, которая бы не предупредила Ивон. В перерывах на кофе и обед они собирались в узкой комнате, которая считалась чем-то вроде кухни. Одни женщины. Мужчины здесь в это время не задерживались. Только заходили налить кофе или взять из холодильника пакет со своей едой. Однажды Ивон как бы невзначай упомянула, мол, какой Робби добрый. Каждое утро он останавливается у ее дома, чтобы подвезти на работу. Оретта, делопроизводитель, тут же вскинулась:

— Пока нет машины, лучше бери такси! Ведь рано или поздно он потребует плату за проезд.

Женщины громко, заразительно засмеялись, даже посуда в шкафу забренчала.

Потом Бонита, когда они вдвоем разбирали документы, неожиданно взяла ее за руку.

— Когда я начала здесь работать, у меня никого не было. Ну… и мы некоторое время встречались. — Она не назвала того, с кем встречалась, только глянула через плечо, взметнув пушистыми волосами в сторону кабинета Робби. Такая женщина, естественно, привлекла внимание босса еще во время собеседования при приеме на работу. К тому же она носила одежду на полразмера меньше, чтобы соблазнительные очертания тела были хорошо заметны. — Но довольно скоро я уже встречалась с Гектором. И знаешь, все прекрасно обошлось. Ну, были отношения, были, но если ты больше не хочешь, он давить не станет. Просто ему нравится нравиться. Понимаешь? — Бонита улыбнулась.

Они снова принялись за работу, а Ивон не покидало ощущение, сходное с испугом.

7

Всей этой мигающей разноцветными лампочками аппаратурой в шкафу конференц-зала, о которой я упоминал, командовал специалист-электронщик Элф Клекер. У него была внешность пирата, только добродушного. Дородный, широколицый, с пышными курчавыми рыжими волосами. Я думал, в ФБР такое не разрешается, оказывается, ошибался.

Как мне потом стало известно, Клекер много лет проработал в Вашингтоне. Вставлял «жучки», где нужно, ну и все такое прочее. Он прославился тем, что просидел более суток в кладовке сената США, когда его чуть не застукали за этим делом.

Для участия в операции «Петрос» Элфа откомандировал отдел контрразведки. Он прилетел двадцать седьмого января и сразу принялся готовить Робби к первой встрече с Уолтером Вунчем. Элф привез уйму разных штуковин, изготовленных для «домашнего пользования».

— Сейчас магнитофоны, — заявил он, — это каменный век.

Впрочем, и стандартные радиопередатчики Т-4, какие обычно носили тайные осведомители, тоже не годились. Ведь в наши дни случайно поймать сигнал мог любой ребенок, вооружившись полицейским радиосканером. Для работы с «клиентами» Робби у Элфа было припасено особое устройство, которое он называл Хитрецом. Разработал эту диковину инженер ФБР и, уйдя на пенсию, продал документацию бывшим коллегам за приличные деньги. Размером Хитрец был примерно с половину пачки сигарет, толщиной меньше пяти сантиметров и весил всего сто семьдесят граммов. Металла в нем было настолько мало, что детекторы не реагировали, и запись осуществлялась не на пленку, а на миниатюрную компьютерную дискету. Для прослушивания в режиме реального времени, а также обеспечения резервирования на случай, если Хитрец сломается, у Робби будет с собой также миниатюрный передатчик чуть большего размера — цифровое устройство скачкообразной перестройки частоты, как объяснил Элф, — кодированный сигнал которого будет поступать в точку приема по ряду каналов, выбранных случайным образом. Переносное воспроизводящее устройство для приема и записи сигнала от Хитреца поместят в фургончике, поставленном неподалеку от здания суда.

Робби взвесил на ладони два устройства и покачал головой.

— У меня есть ручка, в нее вмонтирован микрофон, — сказал он Клекеру. — Запись идет на микрочип.

— Сынок, — усмехнулся тот, — качество записи твоего микрочипа жутчайшее. Адвокат прослушает ее, даст послушать двенадцати присяжным, и они все в один голос заявят, что адвокат прав. Его подзащитный произнес не «деньги», а «серьги». — Элф посмотрел на меня. — Так что, прошу вас, Джордж, без обид.

— Никто и не обижается, — произнес я.

Мы пятеро — Ивон, Робби, Макманис, Элф и я — почти заполнили собой небольшой конференц-зал. Расположение комнат в офисе Макманиса делало это помещение самым надежным для конспиративных встреч, поскольку из приемной его не было видно. Меблировка изысканностью не отличалась. Длинный, довольно массивный прямоугольный стол для заседаний окружен черными виниловыми креслами-бочонками на роликах. Эти кресла все называли остатками прежней роскоши, поскольку они достались Джиму от прежнего обитателя офиса. Две стены в конференц-зале так же, как и приемная, и его личный кабинет, были обшиты панелями из красного дуба. Дорогой розовый восточный ковер на полу смягчал звуки.

— Эта малютка дает суперкачество, — сказал Клекер. — По стуку каблуков можно даже определить, какая у «клиента» обувь. Я не шучу.

Элф продемонстрировал Робби футляр на застежках-липучках, который будет крепиться на внутренней стороне его бедра. Черный миниатюрный (меньше ногтя на моем мизинце) микрофон с круговой диаграммой направленности станет выглядывать из верхней части молнии на брюках. По этой причине Робби предложили надеть темный костюм.

— Но как я буду передвигаться с этими штуковинами? — засомневался Робби.

— Уверяю вас, — промолвил Макманис, — очень скоро привыкнете. Поверьте моему опыту работы с тайными осведомителями.

Джим Макманис нам с Робби нравился. Уравновешенный и невозмутимый, очень похожий на агентов ФБР, каких показывают по телевизору. Я знал, что по образованию он адвокат, и вот теперь ККСО дал ему возможность поработать по специальности. К сожалению, больше ничего о нем известно не было, так же как и об остальных агентах. Спустя много времени после завершения операции «Петрос» я узнал, что его отец, ныне пенсионер, живущий в Филадельфии, прежде работал детективом. Неудивительно. Признаюсь с некоторой завистью, что я всегда ощущал в Джиме спокойную уверенность человека, осознающего свои корни и довольного судьбой.

Джим успокоил Робби, объяснив, что приняты все меры предосторожности. Ивон снабжена миниатюрным приемником, вмонтированным в наушник, спрятанный под волосами. Хитрец, помимо основного сигнала, излучает еще и дополнительный, в инфракрасном диапазоне, который поступает на этот наушник. Таким образом, у Ивон будет возможность слышать его разговор с Вунчем, стоя за дверью. И вмешаться, если что-то пойдет не так. Сам Джим вместе с Элфом будет находиться внизу, в аппаратном фургончике, и тоже, если понадобится, готов выслать подкрепление.

— В общем, у нас все под контролем, — заверил он Робби.

— Надеюсь, — кивнул тот.

Робби испытывал перед Туи почти суеверный страх и был убежден, что если на чем-нибудь проколется, его убьют прямо на месте или, по крайней мере, серьезно покалечат, прежде чем выбросить вон из здания суда.

Клекер посмотрел на Ивон:

— Пожалуй, вам лучше выйти.

Он собирался попросить Робби спустить брюки и прикрепить снаряжение.

— Правильно, — сказал Робби. — Пусть тоже подготовится.

Ивон молча скрылась за дверью и через несколько минут появилась вместе с Сеннеттом, который только что приехал. Макманис в этот момент заканчивал с Робби оформлять бланки. Согласно федеральному закону, для проведения подобных записей необходимо иметь подписанный судьей ордер или согласие одной из сторон, участвующих в записываемом разговоре. В ККСО также требовали, чтобы у Хитреца было дистанционное управление, и включал и выключал его только агент ФБР. В таком случае Робби никаких самостоятельных действий с записью предпринять не сможет. Макманис щелкнул выключателем и занял место в кресле-бочонке, обратив лицо в сторону микрофона, выглядывающего из ширинки брюк Робби.

— Говорит специальный агент, КИФ Джеймс Макманис, — произнес он.

Прошел месяц, прежде чем я сообразил, что КИФ означает кодовые имя и фамилию. Джим назвал дату, время и лиц, разговор которых будет записан, то есть Фивора и Вунча.

Затем напутственное слово произнес Сеннетт:

— Постарайтесь, чтобы Уолтер заговорил, потому что кивки, покачивания головой, мимику — ничего этого записывающее устройство не зафиксирует.

Фивор наморщил лоб и задвигал плечами. Такую технику расслабления, по его мнению, предлагал актерам Станиславский. Наконец Макманис пожелал Робби успеха, и все принялись пожимать ему руку. Когда очередь дошла до меня, рука была по-прежнему холодна, как камень.


Здание Главного суда округа Киндл, где рассматривались гражданские дела, построили в пятидесятые годы, когда все сооружения почему-то стремились сделать в плане квадратными. Сложенное из желтого кирпича, оно занимало примерно полквартала и было похоже на учебный манеж. Изнутри штукатурка стен достигала в толщину пятнадцати сантиметров. Поскольку в этом здании должен был обитать Его Величество Закон, сверху на него пришлепнули классический купол в манере Булфинча[17], сквозь который в центральную ротонду просачивался слабый свет. Здесь же вдоль карниза через равные промежутки были поналеплены разные украшения. Ясное дело, маска богини Справедливости, а также прочее, в основном греческое. Позеленевшие бронзовые цепи поддерживали консольный портик. Это здание с момента постройки все называли Храмом, но со временем название утратило вложенный в него изначально иронический смысл.

Как только начался спектакль, Фивор сразу успокоился, как и положено настоящему ветерану сцены. Он вышел из лифта на восьмом этаже и повел Ивон по коридору к кабинету Уолтера Вунча, помощника судьи Малатссты. Уолтер обитал в этом здании с девятнадцати лет, с тех пор как кто-то устроил его сюда лифтером. После того, как все лифты полностью автоматизировали, он ухитрился проработать в этой должности еще целых два года. Сейчас Уолтер был небольшим начальником и имел определенный авторитет. По словам Робби, он уже несколько десятилетий посредничал в передаче взяток различным судьям.

Нескладный, длинноносый, унылый — таким его описывал Робби, — Вунч с немецкой педантичностью всегда облачался в солидный шерстяной костюм, даже в летнюю жару. Засунув руки в карманы, он обычно стоял у своего стола и костерил всех направо и налево. По всем вопросам у него имелось нелицеприятное мнение. Прослушивая потом записи, я обнаружил, что Уолтер не лишен чувства юмора — правда, юмор у него всегда очень мрачный — и даже чем-то напоминал мне Сеннетта.

— Есть люди, которые разговаривают с вами так, будто смертельно вас ненавидят, — объяснял нам Робби. — Сарказм, насмешки. Так вот, Уолтер именно из таких. Все его шутки — вовсе не шутки.

Скверный характер Вунча можно было объяснить, например, тяжелым детством, но Робби ничего о его прошлом не знал.

Они появились на пороге кабинета Уолтера в тот момент, когда он угрюмо созерцал пачку папок на столе. Почувствовав их присутствие, он нехотя поднял голову.

— Привет, Уолтер! — воскликнул Робби. — Как Аризона? Погода была хорошая?

В конце осени, после завершения длительной тяжбы, которая закончилась для Робби и его клиента вполне благоприятно, Вунч за его счет съездил поиграть в гольф.

— Слишком жарко, черт побери, — ответил Уолтер. — Два дня вообще было выше сорока градусов. Я чувствовал себя омерзительно. Когда шел по улице, старался держаться поближе к домам, но и там тени кот наплакал.

— А как супруга? Ей понравилось?

— Спроси лучше у нее самой. Когда из-за жары я не мог идти играть в гольф, она была счастлива. В общем, эта часть поездки ей понравилась. А насчет остального не знаю. — Он передвинул бумаги с одной стороны стола на другую. — Ну, и в чем дело?

— Вот, принесли ответ на ходатайство противной стороны.

Робби повернулся к Ивон за документом, затем представил ее. Уолтер выдавил убогую улыбку, которую, возможно, пытался сделать теплой, но ему не удалось. Впрочем, в любом настроении Уолтер выглядел одинаково неприятно. Землистый цвет лица, дряблая кожа, сутулый и пузатый одновременно. Какой-то продукт неудачного эксперимента, предпринятого создателем. Большой красноватый нос заметно пошевеливался, а волосы на голове почти полностью отсутствовали. Так, кое-где прикрывали макушку немытые седые пряди.

— А теперь, леди, — весело проговорил Робби, — я прошу оставить нас с Уолтером на пару минут. — Он обнял Ивон за плечи и слегка сжал, видимо, чтобы продемонстрировать Вунчу их отношения, прекрасно сознавая, что во время спектакля она ничего сделать не сможет. — Мне хочется немного поболтать, рассказать последние пикантные анекдоты.

Ивон присела на деревянную скамью напротив двери в коридоре, в пределах зоны действия передатчика инфракрасного диапазона.

— Твоя последняя? — спросил Уолтер, когда она вышла.

— Что значит «последняя»?

— А то и значит, — усмехнулся Уолтер.

— Мне бы хотелось иметь хотя бы половину тех женщин, каких мне приписывают люди.

— Это бы составило примерно десятую часть от того, что ты сам приписываешь себе.

— Уолтер, почему ты такой злой? Ведь прежде ты меня любил.

— Банка тунца прежде тоже стоила двадцать девять центов. — Вунч помолчал пару секунд. — И как давно она тебя развлекает?

— Не очень давно. — Голос Робби сделался елейным. — Послушай, у одного любителя гольфа был очень огромный член. Ну прямо как садовый шланг. И вот, значит…

Ивон вздрогнула и невольно посмотрела в конец коридора. Робби закончил анекдот, и в кабинете Вунча воцарилась долгая пауза. Затем раздался его голос:

— Ты пришел сюда только с этим садовым инвентарем?

Ивон услышала шуршание конверта. Очевидно, Робби протянул ему ответ на ходатайство по делу. Он попросил Уолтера проследить, чтобы судья его прочитал.

— Сильвио вчитывается в каждое слово. Иногда мне кажется, он считает себя святым апостолом. Думаю, он даже не догадывается, что на свете существует такая вещь, как дерьмо.

Раздался глухой шлепок. Наверное, конверт занял место в одной из стопок в ящике стола. Оценка Уолтером достоинств этой записки была очевидной.

— Уолтер, это дело для меня очень важное.

— Конечно, иначе ты бы сюда не приплелся. У тебя ведь все дела важные.

— Там все очень просто. Объективная ответственность, независимо от наличия вины. У моего клиента — он работает в торговле — повреждение мозга. Дело, между прочим, тянет на миллион долларов. Если только судья отклонит дерьмовое ходатайство. Тогда страховщик расколется как миленький. Это вопрос времени.

— Ага, повреждение мозга. Теперь ясно, почему он нанял именно тебя. — Уолтер опять немного помолчал. — Так что, ты собираешься уходить или намерен арендовать это кресло?

В наушнике Ивон послышались шумы и трески. Видимо, Робби в этот момент вставал, и его брюки терлись о микрофон. Затем он заговорил, однако громкость существенно снизилась. Ивон прислушалась, чувствуя, что обстановка накаляется. Наступил момент, когда Робби собрался заставить Уолтера как-то проявиться. Должно быть, он наклонился к столу.

— Уолли, проследи за этим делом. Сделай так, чтобы он рассмотрел его правильно.

— Я здесь всего лишь мелкий служащий.

— Верно, — прошептал Робби. — И поэтому здесь всегда праздник.

— Ладно, Фивор, уматывай. Тоже мне садовод-любитель.

— Сделай меня счастливым, Уолтер.

— Я думал, для этого предназначена она.

Робби распахнул дверь, и две последние фразы Ивон услышала без наушника. Другой бы на месте Вунча смутился, но он нахально посмотрел ей прямо в глаза, чуть пошевелил мерзким носом и уткнулся в бумаги на столе.

Запись прошла успешно. Сразу же, как Робби вернулся, Клекер воспроизвел ее для Сеннетта, меня и нескольких агентов. По общему признанию, Робби вел себя безупречно. Умело подтолкнул Уолтера, чтобы тот как-то раскрылся, не проявив при этом нервозности. Стэн был доволен. Его только озадачивала двусмысленность замечаний Вунча.

— Что значит «я здесь всего лишь мелкий служащий»? Или «судья считает себя святым апостолом»?

Брюзжание Сеннетта раздражало Робби. Он заметно устал от напряжения, тем более что с утра имел важную встречу с оценщиком размера страхового убытка. Мне показалось, что сейчас он мечтал о похвале.

— Стэн, — произнес Робби, — вот такая у него манера выражаться. Вы ожидали, что Уолтер наклонится к микрофону и с чувством произнесет: «Признаюсь, я крупный жулик»? Я достаточно на него надавил. Деньги он возьмет. В этом вы уж мне поверьте.

Я попросил его выйти со мной на пару минут в коридор, сказал, что действовал Робби отлично, в общем, подбодрил. Когда мы вернулись в конференц-зал, нас встретил дружный хохот. Мне показалось, веселье имеет какое-то отношение к Ивон. Она сидела с отсутствующим видом, откинувшись на спинку кресла. Увидев Робби, встала и заявила, что пора ехать.

— Почему они смеялись? — спросил он в «мерседесе».

— Так, ерунда, — ответила Ивон.

— Ну все-таки, — настаивал он.

— Просто Элф, — неохотно призналась она, — поделился впечатлением, какое на него произвело мое лицо, когда на записи прозвучал твой анекдот.

В глаза светило яркое зимнее солнце, и Робби надел темные очки, поэтому видеть выражение его глаз Ивон не могла. Но он не смутился, это уж точно.

— Да, анекдот так себе. — Робби улыбнулся. — Наверное, у тебя отвисла челюсть.

— Ничего у меня не отвисло.

— Как ты могла заметить, Уолтер — зануда, но анекдоты любит. — Затем Робби переключился на присяжного заседателя, терзавшего его вопросами во время судебного разбирательства на прошлой неделе, но быстро прервал себя: — Да пошел он ко всем чертям, этот присяжный! Лучше поговорим об Уолтере. Колоритная фигура, ничего не скажешь. Кстати, он какое-то время работал помощником судьи, с которой у меня была связь.

— Не понимаю.

— А что тут понимать? Среди судей иногда попадаются вполне приятные женщины. Впрочем, это длинная история.

— Представляю!

Женщина-полицейский в светящемся жилете поторопила их, чтобы они скорее покинули перекресток. Во второй половине дня, как обычно, поток машин стал гуще.

— Разумеется, ты тоже считаешь меня отъявленным бабником. Так вот, это просто игра, по крайней мере, сейчас. Пусть люди думают, что у меня каждый день новая женщина. Пусть. Это приятно возбуждает. И все. Ведь некоторым кажется, будто они в жизни пропускают нечто важное, что где-то там в данный момент происходит такое… — Он улыбнулся. — Ну а я им подыгрываю. Можешь не верить, но когда Рейни заболела, я перестал ей изменять. Сам не понимаю почему. Было, все было, чуть ли не прямо после свадьбы. А тут раз, и как ножом отрезало. — Робби пожал плечами. — Мне вдруг это показалось противным, грязным. В общем, предательством. Хотя все равно я скоро овдовею.

Теперь Ивон была рада, что не видит его глаз. Откровения Робби порой сильно сбивали с толку. Она не знала, что ответить.

— А зачем ты ко мне все время клеишься? Тебе приятно мое унижение? Только не говори, что это тоже игра.

— Вот здорово! «Унижение». «Бесчеловечность». Давай же, выдай все остальные хиты Глории Стайнем[18]. Просто удивительно, почему некоторые женщины воспринимают внимание мужчины, как унижение? Какая глупость!

— Смотря в какой форме он это внимание выражает.

— Да глупость все это. — Робби сжал губы. — Вряд ли ты когда-нибудь встретишь мужчину, который любил бы женщин больше, чем я. Они для меня — самые лучшие существа на свете. И не только в горизонтальном положении. Понимаешь? Женщины — это соль земли.

Ивон быстро проверила, не ухмыляется ли он — вроде бы нет, — но в его искренность до конца не поверила. На тротуаре молодой парень тащил за собой чемодан на колесиках. Он был в ярком вязаном пуловере, высоких кроссовках и, несмотря на январь, шортах. «Приехал на каникулы, — подумала Ивон, — покататься на лыжах». На мгновение она забыла о Фиворе и вообще обо всем. Вспомнились дом, горные склоны, покрытые снегом, свист ветра в ушах, когда проносишься по ним на лыжах.

— Послушай, — сказал Робби, — неужели ты до сих пор не поняла, что у меня такая маска? А у тебя своя. Нравится нам это или нет, но мы обязаны их носить. Разве нет?

— Наверное, — вздохнула Ивон.

— Тогда перестань брыкаться. Хорошо? А то мы с тобой разговариваем по делу, все нормально, но стоит мне улыбнуться чуть теплее, и ты сразу же отпрыгиваешь на три метра. Расслабься. Хорошо? Я не сделаю тебе ничего плохого. К тому же, поверь, я уже уловил, в чем дело.

— И в чем же?

Некоторое время Робби молча размышлял, надув губы, рассеянно трогая правой рукой панель термометра на ореховом приборном щитке.

— Я играл на сцене. Наверное, тебе это известно из моего досье. Верно?

— Ты показывал мне фотографию «Шоу адвокатов».

— Да это все чепуха! — воскликнул он. — Я говорю совсем не об этом. Еще со школы и потом в колледже я мечтал стать актером. Хотел играть на сцене. Это было что-то вроде тяжелой болезни. Я не пропускал ни одной премьеры. Ходил за кулисы, знакомился с актерами. Поначалу меня просто бросало в пот, стоило оказаться рядом с кем-то из них, даже если на сцене актер изображал лакея. Я жаждал, чтобы он ко мне прикоснулся и передал частицу своей ауры. Именно поэтому я люблю разборы дел с присяжными. Понимаешь? Причина в том, что я несостоявшийся актеришка.

Робби крепко сжал руль и надолго замолчал, захваченный воспоминаниями. Затем, словно очнувшись, продолжил:

— Так вот, у тебя что-то не получается. Ты играешь в офисе роль Ивон Миллер из Айдахо, рассказываешь о себе всякие байки даже без дрожи в голосе, но лишь подумаешь, что я могу прикоснуться к твоей руке, как у тебя начинает сокращаться желудок. Это видно по лицу. Тем самым ты вроде как говоришь: «Я могу играть эту роль, но только до определенного предела». Так не годится. Это непрофессионально. Ведь что говорил Станиславский: «Актер должен погружаться в роль полностью, до конца». Играя, ты не можешь оставлять нетронутой даже маленькую частичку себя. Это как принимать ЛСД. Лучше не отправляйся в путешествие, если тебя тревожит, вернешься ли обратно.

— Как интересно, — промолвила она с улыбкой и отвернулась к окну, где на стекле уже образовалась узкая дорожка, образованная ее теплым дыханием.

«Надо же, как заливает! Будто соблазняет дочку фермера. Скоро скажет: „Давай займемся этим, чтобы согреться“».

— Ладно, — усмехнулся Робби, — вот тебе пример из жизни. Однажды во время летних гастролей я работал с Шеин Конро. Знаешь ее? Ну та, которая ведет «Точку зрения» по телевизору.

Ивон никогда не видела этого шоу, но фамилия актрисы была ей знакома, она периодически мелькала в прессе, когда речь шла о знаменитых лесбиянках.

— Ты не представляешь, какой талант! — воскликнул он. — Тогда ставили «Оклахому». Она играла Ало Энни, девушку, которая не может сказать мужчине «нет», а я — Али Хакима, парня, которого она дурачила.

— Актеров выбирали по принципу типажности? — спросила Ивон.

Он проигнорировал вопрос и нахмурился.

— Да, вот такую мы играли пьесу. И учти, Шеин никогда из своей ориентации секрета не делала. Она как раз в то время крутила с одной гримершей. Совершенно открыто. Но когда мы целовались на сцене, она демонстрировала такую страсть! Ты не поверишь, прижимаясь ко мне, Шеин вся трепетала. Меня это даже слегка пугало. Представляешь, на сцене она переставала быть той, кем была. Вот что значит великая актриса. Входила в образ точно по Станиславскому. Вот что такое талант.

— Погоди, — встрепенулась Ивон, ухватившись за подлокотник сиденья. — Я правильно понимаю? Значит, ты такой горячий, что перед тобой не в силах устоять даже лесбиянка?

Робби затормозил, и машина резко дернулась.

— Вовсе нет.

— Черта с два.

— Ты думаешь, я считаю тебя лесбиянкой?

— А разве нет? Так хорохоришься, а мне наплевать. Разве так бывает?

— Кончай фантазировать.

— Разумеется, именно так ты думаешь. А иначе почему же я строю постную физиономию, когда мне предоставляется такая чудесная возможность?

— Все, приехали.

Робби снова затормозил. Машина остановилась перед офисом оценщика. Он бросил на Ивон горящий взгляд, щелкнул замком дверцы и молча вышел. На сей раз слов для ответа Робби Фивор найти не смог.

8

— Кто такой Питер Петрос, и почему я об этом деле ничего не знаю? — спросил Диннерштайн недовольно, передавая Ивон документы для отправки по почте.

Он только сейчас наткнулся на материалы по иску Петроса. Все понимали, что рано или поздно этот вопрос прозвучит, но Ивон, когда Мортон ушел, ринулась из своей кабинки искать Фивора.

Макманис не уставал ей напоминать, что наибольшую опасность для операции представляет именно Диннерштайн. Если он разнюхает что-нибудь подозрительное, то вряд ли его удастся удержать от визита к дяде Брендану. Но странно было предположить, что угроза может исходить от Мортона, слегка заикающегося, разговаривающего с людьми извиняющимся тоном.

В раннем детстве он переболел полиомиелитом, отчего на всю жизнь осталась заметная хромота, несколько усилившаяся теперь, в среднем возрасте. Мортон был высок, хорошо сложен, но все равно имел какой-то нелепый юношеский вид. Несколько лет назад, когда их фирма начала зарабатывать, как выражался Робби, настоящие деньги, он попытался навести на Мортона определенный лоск. Принялся возить его по модным магазинам, но напрасно. На Мортоне ни один костюм не сидел нормально. Брюки почему-то спускались ниже талии, и ему приходилось их подтягивать. Он цеплялся пиджаком за края своего письменного стола и портил дорогой итальянский материал.

Их знакомство началось почти сорок лет назад, когда отец Робби ушел из семьи, и его мама, Эстелл, устроилась на работу, попросив присмотреть за сыном соседку, Шейлу Диннерштайн. Они дружили с тех пор и пока еще не устали друг от друга. Робби, как правило, обедал вместе с Мортоном и каждое утро, прибыв с Ивон на работу, проводил с ним несколько минут. Это у них называлось деловой встречей, на которой друзья обсуждали что угодно, только не дела. Ивон, проходя мимо, слышала, что большая часть разговоров у них посвящалась дому. Робби принимал серьезное участие в воспитании двух сыновей Мортона, а тот, в свою очередь, был единственным человеком, чьи вопросы о состоянии Лоррейн или матери Робби были продиктованы истинным, а не формальным участием.

Робби рассказывал, что разногласий у них никогда не возникало. Но, войдя в зал суда, Мортон сразу начинал дрожать как осиновый лист, и эту часть бизнеса он делегировал другу. Зато сам выполнял работу, которая Робби не нравилась. За ним были офисное делопроизводство, составление записок по искам, письменные опросы сторон, рутинные отношения с банками. Мортон также обладал одним очень важным качеством, весьма необходимым в их деле: он был невероятно терпелив и умел утешать клиентов.

Сейчас, входя к нему в кабинет, Робби не волновался. Вопрос, кому какой достанется кабинет, они в свое время решили подбрасыванием монеты. Мортону выпал угловой, и он обставил его по своему вкусу. Шкафы, а также значительная часть пространства стола были заняты фотографиями. Прежде всего — жена и сыновья (оба темноволосые), а затем спорт. Фотографии звезд с автографами знаменитых баскетболистов. Особое место занимал помещенный в рамку билет на матч, состоявшийся почти двадцать лет назад, когда «Охотники» выиграли чемпионат с выбыванием команд после проигрыша.

Они застали Мортона разговаривающим по телефону с какой-то женщиной, очевидно предполагаемой клиенткой, с включенным громкоговорителем.

— Так вот, мой приятель был пьяный. Вы меня слышите? Он, значит, вошел. Сказал что-то такое, я ответила, и он выкинул меня в окно. Я сломала руку. А мое колено, оно вообще в ужасном состоянии. — Голос у женщины был гнусавый, хриплый, возбужденный.

Мортон прошелся пальцами по редеющей шевелюре. Вообще-то с подобными делами в офис звонили каждый день, чаще всего морочили голову. Конечно, некоторые записывались на прием, но многие звонили. Натыкались в «Желтых страницах» на рекламное объявление фирмы «Фивор и Диннерштайн» и сразу принимались набирать номер. Робби с этими разговорами всех направлял к Ивон. За три недели она наслушалась всякого. Например, были два звонка от граждан, желающих предъявить иск какой-нибудь ветви власти (какой именно, должен решить адвокат) за то, что их не защитили от встречи с инопланетянами. Но Мортон обычно на звонки отвечал сам. Он не жалел времени. Иногда, когда иск представлялся перспективным, он переадресовывал звонок к одному из молодых адвокатов или принимал дело для фирмы. Впрочем, доброта Мортона редко оставалась безнаказанной.

— Вы сказали, что хотите подать иск на квартирного хозяина, — напомнил он женщине.

— Алло, вы действительно адвокат? — отозвалась она. Мортон улыбнулся.

— Вот, — промолвил он, — на стене в рамке висит лицензия с моей фамилией.

— Нет, действительно? Вы адвокат? Тогда ответьте, могу я упрятать кое-кого за решетку?

— Можете. И это будет вам не очень дорого стоить.

— Понятно. Так вы слушаете? Я хочу подать иск не на приятеля, а на квартирного хозяина.

— За то, что приятель выбросил вас из окна?

— Нет. За то, что на окнах нет ограждений.

— А… — протянул Мортон. — Вы не будете сильно возражать, если я осведомлюсь насчет вашего веса?

— Это не ваше дело.

— Я понял, — сказал Мортон, — и могу вас заверить, что вряд ли где-нибудь в Америке удастся отыскать жюри присяжных, которые бы поверили, что защитный экран мог предохранить вас от падения, если, конечно, вы весите не больше медного колокольчика.

Женщина опять погрузилась в размышления.

— Да, но я упала не просто на землю, а в лужу. Моя подружка на такой же луже отсудила у квартирного хозяина кучу денег.

— Наверное, она в ней поскользнулась. Но вы-то упали сверху.

— Вы действительно адвокат?

После этого Мортон с максимальной вежливостью закончил разговор.

— А что, если она в этой луже утонула и ее откачали? — предположил Робби. — Пережила клиническую смерть. Почему ты не спросил? Тогда можно было бы подать иск по поводу анемии мозга, вызванной кислородным голоданием.

Мортон пропустил мимо ушей этот намек на его чрезмерную доброжелательность. Ну что тут сделаешь? Они с детства привыкли дразнить друг друга. Потом Робби начал распространяться о медном колокольчике, и приятель не удержался от смеха. Голос у него был мягкий, вкрадчивый, а смех высокий и пронзительный, даже с какими-то завываниями. Когда Мортон смеялся, это было слышно во всех концах офиса. У друзей имелась, по крайней мере, тысяча шуток, смысла которых Ивон так и не удалось постичь.

— Я все собирался поговорить с тобой об этом деле, — произнес, наконец, Робби, протягивая иск Питера Петроса, — но как-то руки не доходили.

Он с самого начала знал, что спрятать от Мортона фиктивные дела не удастся. Они обычно согласовывали все иски, какими занималась фирма. И вообще, рано или поздно Мортону в руки обязательно попадется папка с непонятными материалами, поскольку в этом и состояла одна из его главных обязанностей — следить за правильностью оформления документации. Сеннетт считал, что Робби как-нибудь выкрутится, и не очень беспокоился, а Макманис, наоборот, придавал этому разговору большое значение и обсуждал подготовку к нему несколько часов.

Первоначально решили, что истцы по этим делам (агенты ФБР) сами будут являться в офис. Но позднее Стэн нашел более простой выход. Когда Мортон начнет натыкаться на иски, надо все валить на меня. Мол, клиентов нам направляет Джордж Мейсон, работающий этажом ниже. Мол, во время председательствования в коллегии адвокатов он протолкнул постановление о гонораре, получаемом за направление клиентов другому адвокату, и теперь пожинает плоды. И значит, первичные беседы с клиентами проходят в его офисе, он же делает черновой набросок иска. Вот почему Мортон не принимает в этом участия.

Я был единственным, кого эта фантазия не вдохновила. Действительно, в отличие от некоторых адвокатов по уголовным делам, которые находились в состоянии постоянной войны с обвинением, у меня не было причин отговаривать клиентов от сотрудничества, если это могло им помочь. Но на этом моя «дружба» с властями заканчивалась. Кроме того, я всегда помнил о защите некоторых семейных ценностей. Мой отец происходил из семьи обедневших виргинских аристократов. Мама вышла за него замуж по расчету, чтобы стать аристократкой, и меня назвала Джорджем в честь самого знаменитого отцовского (и моего) предка, Джорджа Мейсона[19], считающегося автором афоризма «Все люди созданы равными». Этот афоризм впоследствии у него позаимствовал Джефферсон, как и «Билль о правах», который мой предок замыслил со своим другом Патриком Генри[20]. Мне всегда казалось, что, защищая права обвиняемых, я сохраняю верность своему выдающемуся родственнику и его идеалам. Ради него, не говоря уже о репутации адвоката, предполагающей конфронтацию с обвинением, я не хотел, чтобы моя фамилия осталась зафиксированной в анналах операции «Петрос».

Но Сеннетт настаивал. Мол, мне необходим предлог для частых визитов к Робби и Макманису, на что адвокаты, работающие в здании, обязательно обратят внимание. От этого никуда не денешься. К тому же инициатива будет исходить не от меня, а от Фивора. Он станет посылать ко мне в офис письма, афишируя наши отношения. В конце концов, это просто мой долг — поддерживать своего клиента. Стэн спорил искусно, и я, как всегда, увяз в знакомом болоте компромисса, где обретаются адвокаты защиты.

Теперь, в разговоре с Мортоном, Робби выдал свою историю насчет старого доброго Джорджа Мейсона. Мортон слушал, снимая время от времени очки в металлической оправе, деформированной ежедневным плохим обращением. Стекла запотевали, и их следовало протирать. Затем он снова водружал их на толстый нос. Ивон удивлялась, как Диннерштайн за все эти годы так и не раскусил Робби. Объяснения друга его удовлетворяли. Робби ответил на несколько рутинных вопросов относительно дела и отпустил Ивон.

Она сразу позвонила мне, чтобы предупредить на тот случай, если я вдруг столкнусь с Диннерштайном где-нибудь в здании. Ее рассказ навеял на меня уныние. С самого начала я ощущал давление со стороны Сеннетта и сознавал, что, позволив использовать свою фамилию в качестве подпорки операции «Петрос», я попаду на крючок. Потом он предложит мне активно лгать или втянет Робби в какую-нибудь сомнительную авантюру, которая может нанести вред его интересам, но будет важна для операции «Петрос», а также для моей дружбы со Стэном. Он хотел, чтобы я помогал ему делать его работу в ущерб своей. Больше всего из колеи меня выбивало то, что я находился сейчас в каком-то странном заторможенном состоянии и даже не знал, как на все реагировать.

9

По пятницам во второй половине дня владельцы фирмы «Фивор и Диннерштайн» приглашали сотрудников в конференц-зал, где в баре из красного дерева хранилась коллекция разнообразных напитков. Все выпивали и непринужденно общались. В общем, тусовка проходила в славной, демократичной атмосфере. Ивон присутствовала, но, разумеется, не пила. Если кто спрашивал, объясняла, будто принадлежит к церкви Святых последнего дня, что для большинства коллег было пустым звуком. Если кто-нибудь и слышал о мормонах, так только о хоре «Табернакл»[21]. Сегодня все обсуждали, как прошла неделя, а также прогнозы на результаты матча на Суперкубок Национальной футбольной лиги Даллас — Буффало, который состоится в воскресенье. Двое мужчин спорили о военной политике Клинтона. Рашул, чернокожий парень, работающий на копировальной машине, дорвался до виски (Робби не пожадничал и выставил хороший, девяносто долларов за бутылку), ну и, понятно, окосел. Он начал подбивать клинья под Оретту, но получил отпор.

В прежние времена, когда начинало темнеть, Робби прихватывал одну, а иногда и пару молодых женщин и вез на улицу Грез. С появлением Ивон эти поездки прекратились.

Вскоре после шести часов он вел ее к себе кабинет, и ни у кого не было сомнений насчет того, как они проведут вечер. И сегодня тоже Робби и Ивон от заведенного порядка не отступили.

— А здорово ты придумала насчет мормонской веры, — сказал он, укладывая в дипломат бумаги, которые собирался взять с собой.

Дверь кабинета была открыта. Ивон ее захлопнула резче, чем следовало.

— Фивор, ты опять забыл про правила?

Робби выпил несколько рюмочек некрепкого скотча, и в голову ударило. Он посмотрел на Ивон, уселся на подлокотник кресла, взгромоздив на колени дипломат. Галстук приспущен, рукава рубашки закатаны.

— Правила, — задумчиво промолвил он. — Как в армии. А ты согласилась на это дело добровольно или подчинилась приказу? В ФБР, наверное, тоже начальнику перечить нельзя.

— Зачем ты опять затеваешь эту тягомотину, Фивор?

— Значит, не хочешь отвечать. А по дороге домой расскажешь про Олимпийские игры?

Ивон поняла: он злится. Тогда, после встречи с Уолтером, они немного повздорили, и вот теперь, приняв спиртного, Робби осмелел. Он, конечно, измотался, но и она тоже.

Ивон некоторое время молча смотрела на него.

— Ну намекни хотя бы, — попросил Робби. — Какой вид спорта? Командный? Одиночный?

— А как тебе нравится такой вариант? Я звоню Сеннетту. Предлагаю свернуть операцию, поскольку ее неизбежно ждет провал. Твои фокусы добром не кончатся. Может, тебе сразу отправиться в тюрьму, а я поеду домой? Так будет лучше для нас обоих.

— Знаешь, — промолвил Робби, — мне никогда не нравились крутые парни. Даже если они женского пола.

Разозлившись, Робби становился опасным. Личину веселого, бесшабашного парня он сбрасывал редко, но когда это случалось, удержу не было. Последняя фраза щелкнула, как удар бича.

— Фивор! Я не шучу.

— Не шутишь? В таком случае прекрасно. Отменяй операцию ко всем чертям. Я давно уже хотел сказать тебе кое-что, специальный агент «такая-то». Ты меня невзлюбила, это ясно. Не сомневаюсь, у тебя есть на это причины. Очевидно, убедительные. И все же давай поговорим обо мне. Не возражаешь? Сейчас я, мягко выражаясь, переживаю не лучшую пору в своей жизни. Если все обернется хорошо, то меня все равно осудят, а мой близкий друг с моей «помощью» лишится адвокатской лицензии. Мне же в этом городе, где я провел всю жизнь, придется ходить, каждую минуту ожидая удара ножом в спину. И учти, это если все пройдет нормально. А если нет, то меня ждет тюряга, где, ты прекрасно знаешь, какие порядки. А теперь ответь, на хрена мне мириться с твоей постоянной готовностью к ссоре, с этим выпендрежем, причем шестнадцать часов в сутки. Ты ходишь за мной по пятам, разве что только не в сортир, да и то обязательно торчишь под дверью. Хочешь отвалить — отваливай, я с радостью провожу тебя со сцены аплодисментами. Только ведь это пустые угрозы. Разве Сеннетт так легко откажется от своей затеи? Наш Сеннетт тощ, в глазах холодный блеск… — Робби усмехнулся. — Это я ввернул из Шекспира. Стэн отменит операцию по твоему требованию примерно так же быстро, как моя мама станет римским папой. В общем, не надо суетиться, сестренка, ты в этом дерьме плаваешь еще ниже, чем я. Поднимешь шум, и прощай карьера лихого агента ФБР. Я, когда косил от Вьетнама, оттрубил шесть месяцев в резервных частях морской пехоты и знаю, что бывает, когда не выполняешь поставленную задачу. Ты на таком же крючке, как и я. Перестань психовать!

Неожиданно Ивон стало жарко. Нрав всегда одерживал над ней верх, с раннего детства. «Чего ты опять нахмурилась? — недовольно спрашивала мать. — Девочкам положено сдерживать эмоции». А вот она не могла.

— В таком случае мне остается только задать тебе трепку, — усмехнулась Ивон.

— Да что ты говоришь? — Робби от души рассмеялся.

— Сам напросился. Мне приходилось уделывать мужчин в два раза крепче тебя. Однажды в Бостоне на задержании я одна повалила на землю парня ростом за два метра и надела наручники.

— Ты же слышала, я не люблю крутых. Перестань хвастаться.

— Ну тогда поднимайся. — Ивон приняла боевую стойку.

— Будем бороться? — радостно удивился Робби. — Может, разденемся до трусов? Намажемся ароматным маслом, как настоящие спортсмены? Ну, давай же, нападай на меня, детка. — Не слезая с подлокотника, он насмешливо поманил ее к себе.

— Что, Фивор, струсил? А ведь во мне всего метр шестьдесят пять роста. — Ивон подошла ближе и сбросила туфли на темно-красный ковер.

Робби закрыл глаза, сосчитал до десяти, вдохнул, выдохнул и встал. Снял пиджак и согнулся в борцовской позе, вытянув руки.

— Итак, начинаем.

Она провела прием мгновенно, Робби даже не успел как следует сгруппироваться. В падении зацепила ногами его правое колено и потянула на себя. Он тяжело рухнул на ковер, едва не зацепив головой край стола. Ивон похолодела. «Боже, я, наверное, сошла с ума! Ведь если он покалечится или…» Но Робби лежал на животе и тяжело дышал. Звук напоминал спускающуюся шину.

— Как ты, жив? — спросила Ивон.

Он молча поднялся на одно колено. Отряхнул рубашку. Заметил под карманом пятно, поскреб его. По медлительности движений она поняла, что ему больно.

— Побеждает тот, кто выиграет две схватки из трех, — неожиданно сказал Робби и встал.

Он убрал подальше два стула, поднял кофейный столик и положил крышкой на диван. После чего снова принял борцовскую позу, широко расставив руки.

— Теперь пространства побольше. Ты действуешь быстро, признаю. Но все же давай продолжим.

— Послушай, у меня нет цели сделать тебе больно, — промолвила Ивон. — Просто надоело наблюдать твою придурь. Я хочу, чтобы ты относился ко мне серьезно. И к тому, чем мы занимаемся.

— Испугалась? — спросил он.

Ивон сделала выпад, но на этот раз Робби увернулся и ухитрился схватить ее за талию. Затем поднял вверх. Его руки сползли к груди Ивон. Он был сантиметров на десять выше и значительно крепче, чем она предполагала. Ивон втиснула ему под локоть руку и начала цепляться ногой за колено, но Робби внезапно уронил ее на ковер и взгромоздился сверху на спину, давя всем своим весом. Она попробовала перевернуться, но он провел полунельсон[22].

— Ну что, теперь порядок? Тогда давай остынем. Я согласен на ничью.

— Ой! — раздался голос у двери.

Робби не успел отпустить Ивон. На пороге кабинета стояла Эйлин Рубен, старший менеджер офиса.

— Прошу прощения, — проговорила она сиплым голосом заядлой курильщицы.

Эйлин предприняла очередную попытку бросить курить и всю неделю сосала пластиковую сигарету, которая сейчас повисла у нее на нижней губе, приклеившись к помаде.

— А мы решили немного побороться, — объяснил Робби.

— Вижу. — Она кивнула и захлопнула дверь. Робби поднялся и весело воскликнул:

— Вот здорово! Все идет точно по плану. В понедельник Эйлин расскажет всем, как я уложил тебя на ковер.

Да, Робби был прав. Все шло по плану. Но улыбаться Ивон не хотелось. Она всегда очень долго отходила от приступов ярости.

— Ну что? — спросил он. — Может, двинем куда-нибудь выпить? Зароем топор войны. Пойдем?

— Ты же знаешь, я не пью.

Ивон встала и поправила юбку. Колготки развернулись на талии на триста шестьдесят градусов, и она направилась в дамскую комнату привести себя в порядок, бросив через плечо:

— Я мормонка.


Никакой мормонкой она не была. Ее отец был человеком набожным; возможно, и она пошла бы по его стопам, если бы ощущала поддержку матери. Но та смотрела на вещи иначе и, родив Меррил, старшую сестру Ивон, совсем перестала интересоваться церковью. К тому времени отец уже существовал сам по себе.

Они жили в небольшом городке Каски у Скалистых гор в Колорадо, который, сколько Ивон его помнила, постоянно пребывал в дремотном состоянии. Разбудили городок появление в округе курортов, строительство больших торговых центров и многозальных кинотеатров. Но это все случилось позднее, а в детстве Ивон сюда редко кто заглядывал.

У Ивон было шестеро братьев и сестер, она шла по счету пятой. В таком положении недолго и затеряться. Ивон и считала себя затерянной. В доме было полно народу, девять человек, а потом и десять, когда к ним переехала жить Ма-Ма, мамина мама. Ивон всегда находилась на периферии домашних событий. Родительскую волю для нее олицетворяла сестра, как бы передавая их требования. Не клади локти на стол, мама этого не любит, и тому подобное. В общем, детство у нее было второго сорта, родительская забота из вторых рук. Порой Ивон чувствовала себя здесь посторонней и даже неуместной.

Ивон росла странной девочкой, не такой, как все, и знала об этом. Она не улыбалась в нужные моменты, говорила «Да», когда следовало сказать «нет», до нее слишком поздно доходили шутки, особенно плоские. В общем, все не так и не к месту. Вне дома Ивон никогда не ощущала себя свободной и вечно смущалась. Все считали ее сложной и нечуткой, ведь она, похоже, не различала оттенков. Тон, настроение, с каким с ней беседовали, не имели никакого значения. Ивон задавали вопрос, она бесстрастно отвечала, и все. А что еще требовалось, она не знала. С ней избегали общаться, и это ее мучило. Думала: «Меня никто не понимает. Все видят то, что на поверхности, а внутрь заглянуть желания нет».

Сегодня Ивон вернулась домой в мрачном настроении, которое сопровождало ее большую часть жизни. Провозилась с этим дураком, и вот растянула плечо. Вспомнила сцену в кабинете Робби и чуть не рассмеялась, но оборвала себя. Не зубоскалить надо, а стыдиться. Агент должен управлять подопечным, а Фивор оказался неуправляемым. Или я сама неуправляемая?

Квартирка у Ивон была вполне приличная, с одной спальней. Мебель взята напрокат. Обустраивала ее команда прикрытия из Вашингтона, так называемые перевозчики. Они привезли мебель в фургоне, в комбинезонах национальной компании грузовых перевозок. Первым делом внимательно осмотрели вещи Ивон на предмет ликвидации малейших признаков того, кем она была на прошлой неделе в Де-Мойне. Заменили все, что имеет какую-то идентификацию, даже лекарство, которое она иногда принимала от аллергии. Ивон Миллер переселилась сюда, как кукла, со всеми новенькими принадлежностями.

Затем перевозчики искали «жучки», проверили окна, стены и, наконец, выдали ей длинный список предписаний и запретов. Дорвилл, старший команды, протянул бумажник с водительским удостоверением, кредитками, картами медицинского и социального страхования. Была вложена даже фотография трех девочек, ее «племянниц».

— Делайте покупки, не стесняйтесь, — сказал Дорвилл, продолжая выстукивать пол. — Все счета будут оплачены.

Ивон стояла перед зеркалом в небольшом холле и ощупывала плечо. В уик-энд придется посетить массажный кабинет. От этой мысли повеяло какой-то надеждой. Вспомнилась приятная истома после занятий в спортзале, служивших ей бальзамом от скуки. С понедельника по пятницу расписание было примерно одинаковым. Сначала работа, потом Робби высаживал Ивон у дома, и она шла в спортзал. На обратном пути покупала продукты, которые можно разогреть в СВЧ-печи. Остаток вечера Ивон проводила за стиркой, смотрела спортивный канал и диктовала на микрокассету отчет за день, она прятала ее в специальное отделение дипломата, застегивающееся на молнию. На следующее утро она под каким-нибудь предлогом заходила в офис Джеймса Макманиса и передавала ему кассету. И так постоянно.

А вот уик-энды Ивон не любила, потому что девать себя было совершенно некуда. По воскресеньям она звонила матери или сестре Меррил из автомата. Причем дважды использовать один и тот же категорически запрещалось. Порой приходилось отъезжать за несколько миль от дома. Лучше подходил аэропорт. Там хороший обзор и можно легко проверить, нет ли «хвоста». Через месяц Ивон позволят встречаться вне работы с кем-нибудь из агентов из офиса Макманиса. Но сейчас ей предстояло провести вечер одной. Она собиралась пойти в спортбар, расположенный в нескольких кварталах отсюда, посмотреть игру на Суперкубок и попить безалкогольного пива. «Ничего, справлюсь, — говорила она себе. — Ведь справлялась же прежде».

Ивон смотрела в зеркало. Прошло почти два месяца, а она по-прежнему себя не узнавала. Контактные линзы — это еще ничего, их и прежде приходилось надевать во время выполнения задания. А вот макияж… прическа, крашеные волосы. Все это было настолько противно, что у Ивон даже подгибались колени. Нет, она не была дурнушкой. Однажды, когда ей было одиннадцать лет, она услышала разговор матери и Меррил в прихожей. Они собирались в церковь, кажется, на Пасху. «Правда, она хорошенькая?» — спросила Меррил. «Наверное, — ответила мама и вздохнула. — Только какая-то непримечательная». Не то что красавица Меррил, которая уже дважды выходила в финал конкурса «Мисс Колорадо».

В дальнейшем эта непримечательность ей очень пригодилась, поскольку была одним из основных требований, предъявляемых к агентам. Она уже привыкла к ней, и вдруг ее заставили ходить накрашенной и расфуфыренной.

Ивон вспомнила схватку с Фивором и поморщилась, как от боли. Закрыла глаза на несколько секунд, а когда открыла, снова посмотрела в зеркало. Толстый слой пудры на щеках, фальшивый румянец… А глаза, зеленые от природы, казались сейчас узенькими и темными. «Зачем я согласилась? — спрашивала она себя, щурясь от нестерпимо яркого света. — Почему это назначение, прежде казавшееся ответственным и почетным, сейчас наводит уныние?» Ивон знала ответ на вопрос, который ей задал Макманис в Де-Мойне. Она сознавала, почему с такой радостью приняла назначение, а теперь чувствует себя подавленной.

Да потому, что ей тридцать четыре года, и все лучшее у нее, видимо, в прошлом. Так, во всяком случае, думают об этом возрасте некоторые, и у Ивон нет оснований с ними спорить. У нее была работа. Солидная. Был кот. Были братья, сестры и их дети. Были церковь по воскресеньям и репетиции хора вечером по четвергам. Но иногда она просыпалась ночью и долго не могла уснуть. Сердце сжималось от смутной тревоги: то ли что-то приснилось, то ли еще что. И вдруг Ивон осеняло: жизнь идет, и совсем не так, как нужно… А вскоре возник телетайпный листок от заместителя начальника управления, и сердце затрепетало от радостного предчувствия. Она рассматривала депешу — прописные буквы, сокращения, язык ФБР, — и каждое слово прочно впечатывалось в сознание. Важное задание. Приключение. Шаг вперед, а не назад. И самое главное: от шести месяцев до двух лет. Возможно, навсегда. Шанс изменить жизнь.

Февраль

10

В беседах с Робби я признавался, что присутствие в списке взяточников Сильвио Малатесты меня удивляет. Когда я председательствовал в коллегии адвокатов, он работал в одном из комитетов и представлялся мне знающим и добропорядочным юристом, правда, немного не от мира сего. Перед тем, как занять судейское кресло, Малатеста долгое время преподавал гражданское право на юридическом факультете местного университета, альма-матер Робби, и часто обсуждал со студентами какое-нибудь необычное дело, рассматриваемое в Апелляционном суде. То, что судьи берут взятки, меня не удивляло, но этот… Робби уверял, будто характер и внешность роли не играют. Берут лишь немногие, но кто именно, утверждать наверняка нельзя.

Уолтер Вунч рассказывал, что, как и многие ученые-юристы, Малатеста мечтал вершить правосудие в судейском кресле, пользуясь знаниями, накопленными за долгие годы изучения теории. У него не было связей, поэтому он имел неосторожность обратиться к пресловутому Тутсу Нуччио, политику, гангстеру и наркодельцу, которому хватило шести месяцев, чтобы усадить Сильвио в судейское кресло. А вскоре несчастный узнал: его джинну недостаточно, чтобы он только потер пальцем лампу.

Туте начал давать по телефону рекомендации, как должно решаться то или иное дело. В первый раз Малатеста попробовал возмутиться, но Туте рассмеялся и поведал историю о местном репортере, который вдруг ослеп, потому что неизвестный плеснул ему в лицо соляной кислоты. «Понимаешь, этот человек был последним, кто отказался ответить услугой на услугу. А у меня принцип простой: берешь — давай», — закончил Нуччио и положил трубку. Испуганный Сильвио, конечно, подчинился. А со временем научился принимать конверты, которые стали приносить после звонков Нуччио, и даже набрался храбрости попросить еще об одном одолжении: назначить его в палату по рассмотрению общегражданских исков. Теперь он перешел под опеку Туи, Косица и Сига Милаки, которые, когда нужно, говорили, каким адвокатам следует оказать услугу. Малатеста надеялся лишь на то, что когда-нибудь попадет в Апелляционный суд, где в полной мере проявит свои теоретические знания. Оказать давление на всех троих судей, которые решали там дела, было практически невозможно.

Вероятно, Малатесту по-прежнему мучили угрызения совести. Во всяком случае, Фивор именно их считал причиной странностей в поведении судьи, что подтвердилось при прохождении иска Питера Петроса. Февральским утром Ивон обнаружила среди почты уведомление о назначении прений сторон по поводу ходатайства Макманиса об отклонении иска. Стэн и Джим встревожились, правда, по разным причинам. Малатеста мог рассмотреть ходатайство без всяких прений, просто выдать краткое письменное заключение. Сеннетт считал, что, если судья коррумпирован, нет причин затевать публичные слушания, привлекая к делу внимание. Он боялся, что Вунч и Малатеста что-то заподозрили. Фивор его успокоил.

— Искать логику в поступках Сильвио, — сказал Робби, — не имеет смысла.

Тревога Макманиса была иного рода. За годы работы в ФБР он, разумеется, выступал в суде, но не в качестве адвоката, и потому нервничал. Ивон впервые видела его в таком состоянии. В день, когда были назначены прения сторон, Робби зашел ненадолго в офис Джима — закрепить Хитреца и подписать бланк. Во время долгого ожидания в зале суда аккумулятор мог подсесть, поэтому решили, что пульт дистанционного управления будет находиться у Ивон, и она включит записывающее устройство сразу, как начнется слушание их дела.

Макманис был необычно молчалив. Робби заверил его, что чем хуже он будет выглядеть во время прений, тем лучше для дела, но Джим на шутку даже не улыбнулся. Он был в строгом синем костюме и белой рубашке, волосы, обычно немного спутанные, лежали совершенно ровно.

В зале суда им следовало появиться с интервалом в несколько минут. Робби чувствовал себя совершенно свободно. В вестибюле он направился к лифту, но вдруг остановился. Его внимание привлек лоток со всякой всячиной, вернее, человек за прилавком.

— Лео! — воскликнул Робби и направился к нему. Продавец — тучный и пожилой, лет за семьдесят. Сбоку от стенда с газетами, жвачкой, сигаретами и аспирином с крюка свисала видавшая виды трость. Лео был плохо выбрит, но в белой накрахмаленной рубашке, застегнутой у горла. Галстук отсутствовал. Темные очки лежали рядом с кассой, а он смотрел вперед своими неподвижными молочными глазами.

Они с Робби обменялись невеселыми замечаниями относительно последней игры «Охотников», затем обсудили перспективы на предстоящие матчи весеннего тура.

— Ты собрался у меня что-нибудь купить? — спросил старик.

— Уже купил, — ответил Робби. — Одну упаковку жвачки.

— Одну?

— Да, Лео.

Робби повернулся к Ивон и подмигнул, показывая две упаковки. Она удивленно наблюдала за происходящим. Затем он извлек из брючного кармана бумажник из крокодиловой кожи, достал стодолларовую купюру и положил на пластмассовый подносик у кассы с логотипом сигарет «Кул» и симпатичной девушкой, радующейся неизвестно чему. Старик взял купюру и осторожно ощупал ее, пропустив между указательным и большим пальцем.

— Что это?

— Лео, это один.

— Чего это ты сегодня заладил «один, один»? Я спрашиваю: что значит «один»?

— «Один» значит «один», старина.

— Ты, как всегда, шутишь, Робби.

— Клянусь тебе, Лео, на купюре присутствует единица. — Робби едва сдерживался, чтобы не рассмеяться. — Только не клади ее в ящик с другими «одними». Положи ниже. Я имею в виду в нижнюю часть ящика. Это «один», но особый.

— Понимаю, особый.

У старика в углу глаза образовалась маленькая слезинка. Он выдвинул ящик кассы, после чего уронил на подносик сдачу — четыре десятицентовика и один цент. Робби сгреб мелочь.

— Ты должен перестать этим заниматься, Робби.

— Нет, Лео. У меня нет на это причин. Ну все, я пошел. Увидимся на следующей неделе. — Он схватил руку старика, всю в пигментных пятнах, и потянул к себе. Приподнялся на цыпочки и поцеловал макушку.

По дороге к лифту Робби объяснил Ивон, что Лео — двоюродный брат отца.

— В детстве они очень дружили. А в тридцать лет Лео заболел корью и ослеп. Но мой старик его не оставил. Мама всегда одобряла его в этом, даже когда он ушел. «Твой отец поступил очень благородно, что не забыл своего кузена».

Несколько раз Ивон слышала голос матери Робби по телефону и отметила, что сын очень точно передал ее интонации. Она даже засмеялась, и Робби тоже, чтобы поддержать ее.

— Мама часто приглашала Лео. Прихожу из школы, а они сидят, пьют чай, над чем-то посмеиваются. Приятно было на них смотреть. Я вообще любил Лео. Славный малый. Много рассказывал об отце, и всегда только интересное. Ну то, что интересно слушать мальчишке. Как они бегали от Страшилы Флейвина, или клали одноцентовики на железнодорожные рельсы, или играли в мяч. Я смотрел на Лео, сидящего рядом с мамой, и думал, ну, понимаешь, то, что, наверное, думал бы любой мальчишка. В общем, хотел, чтобы он стал моим папой. — Робби задумчиво уставился в конец вестибюля. Звякали лифты, кафетерий источал аромат бекона. — Знаешь, кто его здесь устроил?

— Ты?

— Конечно. Но это было непросто. В начале я, тупица, пошел не туда, куда нужно, и, естественно, получил по мозгам. Но потом очухался и отправился знаешь куда? Знаешь, кто выслушал с пониманием печальную историю Лео и договорился с судьей Мерфи и членами комитета, от которых это зависело? Догадываешься?

Ивон пожала плечами.

— Брендан Туи. Да, Брендан. — Робби погрустнел. Ивон выразительно показала на часы. Мол, пора идти.

— Вот черт, совсем забыл! — спохватился он. В лифте Робби сунул ей жевательную резинку.

— Сам жевать не могу. — Он постучал по верхней челюсти. — Мост.


Как и во всех остальных помещениях Храма, в зале, где заседал судья Малатеста, царила серая функциональность. Скамьи были березовые, с прямыми спинками. Место для дачи свидетельских показаний примыкало к креслу судьи, но располагалось ниже. Столы судебного секретаря и протоколиста находились по обе стороны от кресла судьи, а места адвокатов — чуть подальше. Кругом сплошные квадраты. Позади судьи, между двумя флагами на подставках, красовался огромный герб штата. Слева, напротив окон, в позолоченной раме висел портрет Огастина Болкарро, ныне покойного главы исполнительной власти округа, которого все по-прежнему звали мэром.

Слушания у Малатесты шли полным ходом. Адвокаты с дипломатами и пальто в руках суетливо входили и выходили из зала. Появился Джим. Он выбрал место как можно дальше от Ивон и Робби и с напряженным видом сел, рассеянно покусывая губы, не глядя в их сторону.

Уолтер, как всегда в солидном костюме, сидел за своим столом, заваленным папками, впереди кресла судьи. Он объявлял каждое дело и обменивался с Малатестой бумагами. Забирал те, по которым вопрос уже был решен, и передавал следующие. Робби он не замечал, что показалось Ивон дурным знаком. Ей передалась тревога Сеннетта. Если сегодня Малатеста по какой-либо причине примет решение в пользу Макманиса, то вся операция окажется под угрозой. В Вашингтоне или где-нибудь еще этот провал объяснить будет очень трудно. Это слушание являлось первой конкретной проверкой Робби Фивора — бахвалится он или говорит правду.

Через полчаса Уолтер сонным голосом объявил:

— Слушается дело «Петрос против „Стандард рейлинг“, 93CL140».

Ивон полезла в дипломат и нажала кнопку на пульте дистанционного управления Хитрецом. Робби и Макманис по очереди назвали свои данные протоколисту суда, молодой чернокожей женщине, она все записала, даже не взглянув в их сторону. Ивон, как и положено, встала позади Робби. Макманис держал в руке несколько листов желтой бумаги, заполненных чернилами.

Теперь Ивон могла понаблюдать за Сильвио Малатестой с близкого расстояния. Он не выглядел жуликом, но в этом не было ничего удивительного. Большинство преступников имеют вид добропорядочных граждан. Зачем говорить о взяточниках, если даже отъявленные головорезы порой кажутся нормальными свойскими ребятами. В общем, внешний вид ничего не значит.

Малатеста производил приятное впечатление. Этакий добрый дядюшка. Волосы редкие, седые, очки в черной оправе. Невероятную худобу не скрывает даже мантия. Собираясь что-то сказать, он сначала облизывал губы. Тон официальный, но мягкий, как у священника.

— Итак, — произнес судья и улыбнулся адвокатам, — мы имеем для рассмотрения очень интересный вопрос. Обе стороны исполнили документы просто замечательно, что свидетельствует о самой высокой квалификации. Адвокат от «Стандард рейтинг»… Ваша фамилия Макман?

— Макманис, — поправил его Джим.

— Благодарю вас. — Малатеста вчитался в текст ходатайства. — Вот здесь мистер Макманис приводит следующий довод. Человек не должен позволять себе напиваться до бесчувственности, а затем, получив травму, обвинять в этом других. Мистер Фивор возражает. Он считает позицию «Стандард рейлинг» неверной. Ограждения балкона, полагает он, должны быть такой высоты и обладать такой прочностью, чтобы в любом случае предотвратить падение. И не важно, в каком виде находится в этот момент истец: в пьяном или трезвом. Его даже мог кто-нибудь толкнуть. С точки зрения мистера Фивора, ограждение мало чем отличается от газонокосилки или фармацевтического препарата, где изготовитель несет прямую ответственность за любой ущерб, возникший при использовании его изделия. В судебной практике подобные дела рассматриваются повсеместно.

Неожиданно Уолтер встал и прервал судью. Вид у него был недовольный. Кресло Малатесты располагалось на высоте его глаз, поэтому ему пришлось встать на цыпочки, чтобы показать какую-то бумагу, которую он передал судье прежде. Явно смущенный, Малатеста внимательно слушал Уолтера, прикрыв микрофон ладонью. Затем посмотрел в зал со слабой улыбкой:

— Значит, так… Я намеревался выслушать прения сторон, но мистер Вунч мне напомнил, что план сегодняшних заседаний сильно перегружен. К тому же, оказывается, я еще вчера вечером подписал решение об отклонении ходатайства мистера Макманиса. В общем, не будем делать то, что уже сделано. Таким образом, иск мистера Петроса будет рассмотрен. Адвокату я приношу извинения.

Малатеста нерешительно улыбнулся и попросил Уолтера, чтобы тот зарегистрировал это решение сегодняшним числом. В наступившей тишине на фоне шума кондиционера отчетливо слышался скрип ручки Уолтера.

— Но, ваша честь… — неожиданно произнес Макманис. Робби вскинул голову, взглянул на Макманиса, стоящего с несчастным видом, и, не дав ему вымолвить ни слова, начал благодарить судью. Потом взял Ивон за локоть и подтолкнул к выходу. Разворачиваясь, он как бы ненароком задел Джима. Тот стал медленно собирать бумаги.

Когда Джим вернулся к себе в офис, Клекер уже обработал запись, сделанную Хитрецом.

— Что значит «ваша честь»? — воскликнул Фивор, как только Джим появился. Обычно над ним никто не подшучивал, но Робби не смог удержаться. — Что вы собирались просить у судьи? Надеялись уговорить, чтобы он изменил решение?

Макманис молча уселся в кресло-бочонок, ослабил галстук и тихо произнес:

— Этот Малатеста совсем сбил меня с толку. Я не ожидал такого исхода.

Клекер заявил, что для прикрытия эта короткая реплика Макманиса очень даже годится.

Прибыли мы с Сеннеттом, и Клекер снова прокрутил запись.

— Я так и не понял, зачем это было нужно Малатесте, — произнес Макманис. — Назначил прения сторон только для того, чтобы объявить, что еще вчера принял решение.

Но Сеннетту происшедшее показалось логичным.

— Это военная хитрость, — объяснил он, глядя на Джима. — Чтобы прикрыть задницу. Значит, Малатеста — умник. Подстраховался на всякий случай. Поступило ходатайство об отклонении иска. Он инсценирует прения сторон, а помощник напоминает ему о том, что решение уже принято. Вы понимаете, как судья умело демонстрирует свою незаинтересованность в том, кто выиграет, кто проиграет? Он даже забыл, что накануне уже принял решение. Если когда-нибудь его все-таки поволокут в суд за взятки, то вот, пожалуйста, эта запись для адвоката — прекрасное подспорье. Умно, ничего не скажешь. В будущем этому человеку нельзя оставлять даже маленькую щелку, он обязательно в нее прошмыгнет.

Несколько секунд в конференц-зале стояла тишина. Все восхищенно смотрели на Стэна, пораженные его догадливостью. Агентам, наверное, только сейчас стало ясно, почему он командует. Сеннетт и прежде производил на них впечатление своей подтянутостью и целеустремленностью, а сейчас они его окончательно зауважали.

11

Открытость Робби распространялась на всё, кроме Лоррейн. В самом начале он почти ничего не рассказывал Ивон о жене, будто подчеркивая, что в эту сферу своей жизни вторгаться властям не позволяет. Но, покрутившись рядом с ним шесть недель, Ивон узнала кое-что о Рейни и ее болезни. Что-то рассказал Мортон, что-то — сотрудники. Десятки раз, входя в кабинет Робби, она заставала его разговаривающим с женой по телефону, обычно очень весело, и более сдержанно с теми, кто ее обслуживал: докторами, психотерапевтами, невропатологами, массажистками, медсестрами и сиделками. Последние работали у них двадцать четыре часа в сутки. Прошло еще время, и Фивор иногда стал делать отдельные замечания. Одну-две фразы. Например, что теперь Лоррейн вынуждена есть только протертую пищу.

— Протертый стейк, можешь вообразить? Или протертую оладью? Но у нее еще хотя бы не пропал вкус. — На его худощавом лице появилось тоскливое отчуждение, как у моряка, давно не видевшего берег.

В середине февраля Робби очень удивил Ивон, неожиданно пригласив ее познакомиться с Лоррейн. Они находились в одном квартале от его дома, где встречались с предполагаемой клиенткой, Сарой Перлан, низкорослой дородной женщиной, которая, играя в теннис, споткнулась и разорвала ахиллово сухожилие, а теперь хотела предъявить иск теннисному клубу. Закончив беседовать с Сарой, Робби предложил Ивон зайти к нему. Она попробовала отказаться, но он настаивал. Объяснил, что Рейни давно хотела познакомиться с новой помощницей мужа.

— Наверное, потому, что я много о тебе распространялся. — Его пушистые брови удивленно взметнулись, будто ему самому эта причина представлялась непостижимо загадочной.


Холл и гостиная остались такими, как их задумала Рейни Фивор, помешанная на аккуратности. Строгая простота, кругом все белое. Как однажды заметил Робби, трехлетний малыш с шоколадкой мог бы нанести гостиной ущерб, сравнимый со смерчем.

Но болезнь скорректировала дизайн. Теперь Робби часто называл свой дом музеем болезни, испытательным полигоном и выставкой устройств, простых и сложных, которые тем или иным способом облегчали жизнь жене. Во-первых, в доме был смонтирован лифт, во-вторых, почти вдоль каждой стены шли металлические больничные перила, и, наконец, на каждом видном месте стоял электронный дверной звонок (их было великое множество), чтобы Рейни, если нужно, могла моментально позвать на помощь.

Поднимаясь по лестнице, Робби повернулся к Ивон:

— Зрелище невеселое, но ты, надеюсь, выдержишь.

Ивон поежилась. Общение с больными, мягко говоря, не доставляло ей никакого удовольствия. Бабушку, которую в семье все звали Ма-Ма, парализовало после неудачной операции на межпозвоночном хряще, и ее привезли жить к ним, когда Ивон было пятнадцать лет. Здоровая спортивная девочка и немощная старуха… Ивон даже подташнивало, когда простыня соскальзывала и она мельком видела высохшие бабушкины ноги, похожие на хоккейные клюшки. Ивон сторонилась Ма-Ма. «Чего ты так от нее шарахаешься? — однажды спросила мать. — Она ведь не заразная».

Эта встреча должна быть еще тяжелее. Ма-Ма угасала долго, но естественно. А умирающей Рейни Фивор всего тридцать восемь. И ничего не помогало. В очень редких случаях больным АЛС удавалось прожить двадцать лет, в течение которых болезнь медленно съедала их тело. Самым знаменитым среди них был, пожалуй, Стивен Хокин. Но у Лоррейн болезнь развивалась «нормально», и она уже восемнадцать месяцев не расставалась с инвалидной коляской. Руки ослабли настолько, что она не могла держать карандаш или поднять руку выше головы. Диагноз поставили два с половиной года назад, и вот теперь Рейни уже не могла сама есть. Начались трудности с глотанием. Ей нужна была помощь даже для того, чтобы сесть на унитаз. Перестали работать слюнные железы, и совсем недавно, перед визитом Ивон, их облучили, иначе Рейни захлебнулась бы собственной слюной.

— Хуже этой болезни трудно что-либо вообразить, — вздохнул Робби. — Поверь мне, ведь я адвокат по личным ущербам. Некоторые пострадавшие выглядели кошмарно, но все равно эта сволочная болезнь самая коварная. Твое тело перестает тебя слушаться. Мускулы неожиданно слабеют. Начинаются болезненные судороги, а потом они перестают действовать. Совсем. Пропадают даже самые мельчайшие волевые рефлексы, например моргание, оно обычно уходит последним, и больной становится совершенно неподвижным. Но интеллект продолжает функционировать. Рейни мыслит. Видит окружающее. Но самое ужасное — она чувствует. Ощущает себя и внутри, и снаружи. АЛС лишает человека движения, практически не причиняя боли. И вот представь на мгновение, Рейни лежит, не способная поднять руку, как следует пошевелить ногой, и знает, что завтра обязательно откажет что-нибудь еще, а послезавтра еще. И так до самого конца. — Робби грустно усмехнулся. — Чем только я ни пробовал ее лечить! Травы, гомеопатия, акупунктура. Она соглашалась испытать некоторые экспериментальные лекарства, одно принимала целых девяносто дней, но не помогло. Болезнь продолжала прогрессировать. Мы даже ездили к одной современной знахарке, она якобы сконструировала какой-то чудодейственный прибор, работающий на старых электронных лампах. Знахарка подсоединила к прибору стеклянную палочку, которая зажглась неоновым светом, и долго водила ею над торсом Рейни, издавая какие-то идиотские звуки. Над этой сценой можно было бы посмеяться, если бы не горечь унижения. На что только ни пойдешь от отчаяния!

Они вошли в просторную спальню, когда Рейни была в ванной комнате. Освежители воздуха не могли полностью устранить запахи экскрементов, лекарств, мазей и лосьонов, а также различных механизмов. Здесь было полно хитрых штуковин, назначение которых Робби бегло объяснил. Так называемый подъемник Хойера, с его помощью Лоррейн переносили с большой больничной кровати в инвалидную коляску. Регулируемый столик-поднос с телефоном, работающим в режиме громкоговорящей связи. Приспособления для удержания карандаша, механический переворачиватель страниц при чтении и два дистанционных пульта для управления домашним кинотеатром с огромным экраном. Рядом с постелью находился компьютер с постоянно включенным монитором, там же специальный пульт с буквами, которые Рейни тыкала, когда не могла говорить.

Конечно, все это стоило бешеных денег. С уходом получалось больше двух миллионов долларов. Робби признался, что скоро истратит все накопления. Уже сейчас лежит счет на несколько сотен тысяч от фирмы, которой почему-то не перечислили деньги по медицинской страховке.

— Но мне повезло, — сказал он, — ведь у меня были деньги. Много денег. А большинство семей эта болезнь разорила окончательно, поставила на грань нищеты. А так, возможно, Рейни не доживет до того дня, когда я истрачу последний доллар.

Сиделка, маленькая филиппинка по имени Эльба, вывезла наконец Лоррейн из ванной комнаты. Робби побежал помочь ей пересадить жену из специальной коляски в «обычную». Ивон слышала, как он еще в коридоре начал что-то рассказывать.

Вчера, в воскресенье, Робби ходил на свадьбу. Рейни взяла с него обещание взять туда мать, что он и сделал. Съездил за ней в частную клинику-интернат, а потом отвез обратно. Теперь Рейни спала лишь в промежутках между схватками мускульных судорог и пропустила его возвращение, а также уход на работу. Сейчас Робби описывал ей, как прошел вечер.

— Типичная еврейская свадьба. Фигурки из рубленой печенки. Прекрасная еда, дрянное вино. И все же дядя Харри ухитрился напиться и даже не заметил, как спустил в унитаз свои вставные зубы.

Рейни сказала что-то. Речь была очень мягкая, носовая, но совершенно неразборчивая. В конце каждого слова она издавала странные звуки, похожие на икание. И вообще, говорить с каждым днем становилось все тяжелее. Робби уже добыл специальное устройство — компьютерный синтезатор речи. Помогли программисты фирмы, где прежде работала Рейни. Ивон слышала, как Робби обсуждал это с ними по телефону. Прибор уже купили и хранили где-то в доме, но они решили воздерживаться от каких-либо изменений насколько возможно дольше. Удобство, конечно, хорошая вещь, но эмоционального стресса от сознания, что все идет к концу, избежать не удастся.

— Разодеты все были в пух и прах, — продолжил Робби. — Я имею в виду женщин. Для этого вечера Инесс купила платье за три тысячи долларов — где она взяла деньги, мне совершенно непонятно, — и вот, представляешь, она входит, и тут же следом появляется Сюзан Шульц в точно таком же. Потом возникла тетя Мирна в облегающем белом непонятно чем. Сколько ей лет, ты не помнишь? Кажется, шестьдесят? Пожалуй, да. Теперь слушай дальше. Материя этой белой штуковины прозрачная, через нее видны колготки, тоже, как ты понимаешь, прозрачные, так что тетя дала возможность всем полюбоваться татуировкой на своей попке. Но родственников не выбирают, верно? Я пригласил маму на танец, провез в коляске по кругу несколько раз. По-моему, она получила удовольствие.

Ивон снова услышала голос Рейни.

— Да, — отозвался Робби, погрустнев, — мне очень хотелось, чтобы ты тоже была там.

Но вскоре он снова повеселел. Каким бы ни было состояние Лоррейн, Робби неизменно разговаривал с ней приподнятым оптимистическим тоном. Ивон часто слышала их разговоры по телефону. Лоррейн жаловалась на ухудшение, а он сразу напоминал ей о появлении какого-то нового лекарства, которое буквально творит чудеса. В последнее время Робби начал общаться с ней с помощью компьютера. Узнает какую-нибудь свежую шутку и отстукивает сообщение.

— Это электронная почта, — объяснил он Ивон. — Появилась совсем недавно. Замечательная вещь.

Рейни въезжала в спальню, и Ивон вся подобралась. В этот момент Робби массировал ей руку, чтобы снять судорогу. Она сидела в инвалидной коляске «Хайрайдер», солидном устройстве с мотором, небольшими колесами и элегантной обивкой. Робби начал описывать его преимущества. Коляской легко управлять одной ручкой, она мягко двигается в любом направлении и даже раскладывается так, что больной оказывается в положении стоя. Разумеется, пристегнутый. Таким образом, Лоррейн даже могла встречать гостей у двери. Но сейчас она просто сидела, удерживаемая в таком положении двумя ремнями, через талию и грудь. Она была в изящном спортивном костюме авторской модели, на нем молнии заменяли застежки-липучки. В углу рта торчала изогнутая трубка, соединенная с бутылкой с дистиллированной водой, стоящей на специальной подставке. Постоянное поступление воды заменяло слюну.

Даже в таком состоянии Рейни Фивор удалось сохранить какую-то красоту, хотя она выглядела лет на двадцать старше женщины с фотографии на столе в кабинете Робби. Ее голова все время была наклонена чуть влево, лицо бледное, поблекшее, но все равно прекрасное. Она не перестала следить за собой. Каждое утро сиделка накладывала макияж, а черные волосы сохранили блеск. Когда Рейни остановила взгляд на Ивон, необыкновенные фиолетовые глаза, точно такие же, как на фотографии, вспыхнули.

Ивон не знала, как себя вести. Она очень много слышала о Рейни, считая ее чуть ли не своей знакомой. И вот теперь, наконец встретившись, почему-то смутилась.

Едва шевеля губами, Лоррейн выдавила первую фразу:

— Пре…сно… с ва…ми…снить…ся.

Ивон не уловила смысла и повернулась за помощью к Робби.

— Чудесно с вами познакомиться, — перевел он. — Рейни не может произносить некоторые звуки, особенно «ч» и «з». — Он улыбнулся жене и коснулся ее руки. — Она у нас теперь заговорила как япошка.

— Шу…у…тник, — произнесла Рейни, сделав над собой усилие.

Ивон рассмеялась вместе с Эльбой и Робби. Чувствовалось, что остроту восприятия Лоррейн не утратила, но запас мыслей и чувств уже навсегда останется невысказанным. Это потрясало. Она тоже попробовала засмеяться, чуть дернувшись, будто ее ударили слабым током, и зашлась в приступе кашля. На это тоже требовались силы, которых у нее не было. Маленькая Эльба приподняла спину Рейни и слегка похлопала, ласково приговаривая что-то… Ивон заметила у нее сильный акцент.

Придя в себя, Лоррейн продолжила беседу, перерывы в которой были неизбежны. Теперь ее жизнь состояла из таких перерывов. Она спросила Ивон насчет работы. Как давно работает в фирме, откуда она. Рейни изобретала вопросы, состоящие только из двух слов. Робби переводил, наклонившись над коляской. Он, конечно, не сообщил жене о своем теперешнем положении.

— Вы ж…вете… ряд…м? — спросила Рейни, видимо, удивляясь, почему Ивон оказалась в их районе в конце дня.

Робби объяснил, что они встречались с Сарой Перлан и он отвезет Ивон домой. Потом, сообразив, что это звучит как-то неубедительно, стал говорить о том, что Ивон в городе недавно и пока без машины. Рейни понимающе улыбалась. Она уже достаточно наслушалась мужниных сказок, особенно относительно женщин, и понимала, что это очередная. Ее прекрасные глаза потемнели.

— По…дой…дите, — попросила она.

Ивон бросила взгляд на Робби, он кивнул и посторонился, позволив ей занять место у кресла. Чтобы расслышать слова, пришлось наклониться.

— Он ста…авит… — Наступила пауза. Длиннейшая. Ивон терпеливо ждала, пока Рейни наберется сил. — Он ста…авит себя вы…ше все…го, — продолжила она. — Помн…те.

Ивон вдруг поняла, что Рейни ее предупреждает. Отчасти из мести, отчасти из женской солидарности. Как сестра. Робби нельзя верить. Если он сказал, что любит, не обращай внимания. Если обещал жениться на тебе, когда меня не станет, не верь. Это всего лишь очередная ложь.

Глаза Рейни сосредоточенно смотрели на Ивон. Робби пришел ей на помощь.

— Солнышко, она уже это знает. Все знают, кто хотя бы чуть-чуть покрутится возле меня. — Он стоял за спиной Рейни и позволил себе улыбнуться своей шутке. — Вот, чтобы оценить мои истинные достоинства, ей потребуется несколько лет.

— Нет! — откликнулась Рейни. Так послышалось, потому что она сказала «лет». А затем продолжила нарочито бесцветным монотонным голосом: — Я… тог…да у…же ум…ру. А вам… счас…тья.

Робби задумчиво пошевелил языком по внутренности щеки, выразительно глядя на жену: не надо так говорить. Наклонился поправить ноги Рейни, покоящиеся на измельченном пенопласте, — это смягчало судороги, — а затем, не произнеся ни слова, повел Ивон из комнаты.

— От «балсов» можно ожидать чего угодно, — пояснил он через некоторое время, уже в машине. — Больных АЛС. У них поражены стволовые нервные клетки. Они перестают себя контролировать. Это выглядит даже забавно. Понимаешь, вся ирония состоит в том, что Лоррейн на слова всегда была очень сдержанной. Такой характер. Что касается действий, то с этим было все в порядке. Она прожигала в моих костюмах дырки. Раскидывала по туалету мои кубинские сигары. А однажды положила мне в трусы стручок кайенского перца. В общем, можешь представить картинки. — Робби усмехнулся. — Да, пылкая натура. Но на слова была скупа. А сейчас… Боже, я порой слышу от нее такое!

Ивон смотрела на него и не знала, что ответить. Она еще не полностью осознала размеры беды, постигшей эту семью. После встречи с Рейни на душе остался горький осадок.


Машина плавно остановилась у ее дома с коричневым навесом, под которым по недавно выложенному плитками тротуару быстро двигались пешеходы в шапках и теплых пальто. Даже издали было видно, что им не терпится поскорее добраться до своих теплых квартир. Ивон с соседями не познакомилась. Жители в этом районе были не очень общительные. Здесь все только что отремонтировали, однако бездомные, пьянчуги и наркоманы укладывались на ночлег в дверных проходах или в фасонных деревянных кадках с высаженными молодыми деревцами. Соседи не имели привычки здороваться друг с другом.

Ивон потянулась открыть дверцу, но задержалась, бросив взгляд на Робби.

— Знаешь, что такое свеча Ярцайт? — спросил он.

— Нет.

— Ее зажигают евреи в память кого-нибудь из родственников. Матери. Брата. Каждый год зажигают свечу. В годовщину смерти. Очень печальная церемония. Свеча горит двадцать четыре часа до тех пор, пока не растает. Бывало, проснешься среди ночи, а эта штуковина, единственный огонек в доме, мерцает и мерцает. Мама всегда зажигала свечу по своей сестре. Помню, перед ее инфарктом я встал рано утром, еще было темно, и вышел в кухню. Сел и стал смотреть долго-долго. Свеча на моих глазах уменьшалась, время от времени ярко вспыхивала и становилась ниже. И я неожиданно сказал себе: да ведь это же Рейни. Вот так и она сейчас тает, плавится, как эта одинокая грустная свеча, пока не исчезнет совсем. Это Рейни.

Робби наклонился к рулю. Ивон ждала, казалось, целую вечность, но он так и не посмотрел в ее сторону. Она вышла из машины, и он сразу рванул вперед, а затем, несмотря на интенсивное движение, ловко развернулся и припустил к дому.

12

Руководство ККСО решительно требовало избегать судебных слушаний по фиктивным делам. Во-первых, обеспечение свидетелей с обеих сторон требовало дополнительных расходов, сопоставимых с бюджетом голливудского боевика, а во-вторых, подобные слушания существенно увеличивали риск провала. Поэтому выработали план «А», согласно которому Робби либо выигрывал иск непосредственно, либо судья должен был принять какое-то благоприятное решение, после чего появлялась возможность заявить, будто ответчик согласился уладить дело полюбовно. А затем передать судье взятку. Таким образом, отклонение Малатестой ходатайства Макманиса позволило Робби назначить Уолтеру Вунчу первую встречу с записью. С этого момента операция переходила в стадию, которая на языке агентов называлась грязными разговорами, то есть разоблачение чистого криминала. Если никаких сбоев не произойдет, Уолтер станет первым трофеем Стэна. Когда начнется осада крепости под названием Брендан Туи, можно будет на этого пойманного на месте преступления помощника судьи соответствующим образом нажать.

Через три недели Робби назначил Уолтеру встречу для передачи денег, радостно сообщив по телефону, что после того, как судья отклонил ходатайство Макманиса, тот согласился на полюбовную сделку по иску Петроса против «Стандард рейлинг». Встреча должна состояться в обычном месте, в парковочном гараже рядом с Храмом.

В этот день Клекер пришел к Макманису с еще одной умной штуковиной, портативной видеокамерой с волоконно-оптическим объективом, который помещался в петле специального дипломата, такого же, как у Робби. Макманис осмотрел устройство и запретил его использовать, заявив, что еще ни разу Робби не передавал деньги с записью. Ему будет трудно вести себя естественно, а тут еще придется беспокоиться о камере, наводить, фокусировать… В общем, ее нужно отложить на потом.

Сеннетту это не понравилось.

— Джим, — возразил он, — присяжные захотят видеть деньги. Захотят своими глазами удостовериться, как они переходят из рук в руки. Если же мы представим только аудиозапись, а Робби не удастся вынудить Уолтера сказать что-нибудь насчет денег, наши улики будут мало чего стоить.

Макманис не уступил. Он редко использовал полномочия, данные ему ККСО. Обычно Стэн определял, какие нужны улики, а Макманис разрабатывал тактические решения их получения. Трений никогда не возникало. А тут он уперся, и все. Стэн, конечно, разозлился, но счел разумным уступить.

Они начали придумывать предлог, чтобы Фивор мог заговорить о деньгах, поскольку обычно в момент передачи любое упоминание о них категорически запрещено. Робби предложил дать в этот раз не десять, а пятнадцать тысяч. И объяснить почему.

Дело в том, что к настоящему времени Сеннетту с большим трудом удалось сфабриковать шесть исков, половина из них оказалась у Малатесты, и пока ни один не попал к Барнетту Школьнику, с которым Робби работал без посредника. Еще три дела — это много, и Малатесту следовало поощрить, передав пять тысяч сверх положенного.

Но где их взять? Скрепя сердце, Макманис решил снять деньги со счета своей адвокатской фирмы. Выписал чек, напряженно соображая, как потом будет отчитываться в Вашингтоне, спустился в банк, а тот, как нарочно, оказался закрытым. Пришлось вмешаться Сеннетту. Сделав несколько звонков, он исчез, а через полчаса вернулся с конвертом во внутреннем кармане пальто, где лежали пять тысяч. Объяснил, что взял их в долг в Администрации по контролю за соблюдением законов о наркотиках[23], где всегда держали наличными десятки тысяч долларов так называемых покупных денег.

Как положено, вначале с каждой купюры сделали копию. Они были большей частью сотенные и пятидесятки, пачка получилась внушительная, туго перетянутая. Толщиной почти два с половиной сантиметра. Ее аккуратно поместили внутрь блока сигарет — именно так, в соответствии с установившейся традицией, Робби передавал деньги Уолтеру Вунчу. Тот был заядлым курильщиком, одним из изгоев, которые регулярно прогуливались перед Храмом без пальто в любую погоду, выкуривая быстро сигарету, и бегом возвращались наверх.

Наконец Робби экипировали. На этот раз, когда ему прикрепляли Хитреца, он, не стесняясь присутствия Ивон, спокойно спустил брюки. Потом застегнул и, взяв под мышку сигаретный блок, кивнул ей. Ивон надела пальто.

Следует подробнее разъяснить ситуацию. С одной стороны, о том, чтобы передавать деньги в присутствии Ивон, не могло быть и речи. Тем более вести разговоры на эту тему. А с другой стороны, защита на суде обязательно потребует, чтобы факт передачи денег подтвердил свидетель. Значит, Ивон должна наблюдать встречу и засвидетельствовать на суде, что на пленке записаны именно голоса Фивора и Вунча. Кроме того, она должна была также подтвердить, что у Робби не было возможности оставить деньги себе. С этой же целью, как только он вернется, его тщательно обыщет Макманис. Ничего не поделаешь, таковы правила. Поэтому Ивон будет сидеть в машине недалеко от места встречи.

— Попробуйте выяснить, куда Малатеста девает деньги, — сказал Сеннетт, обращаясь к Робби. — Налоговая полиция отмечает, что он живет очень скромно, совсем не так, как положено взяточнику.

Макманис вскинул голову. Похоже, это замечание его укололо. Извечное соперничество спецслужб. Он чувствовал, что налоговая полиция тоже принимает участие в операции, но конкретно ничего не знал. Исключить ее из расследования просто не было никакой возможности. Я подозревал, что Стэн намеренно заговорил об этом, желая поставить Джима на место. Напомнить ему, кто здесь настоящий дирижер.

В момент передачи денег он с Макманисом и Клекером будет находиться в специальном фургончике. Мое присутствие, как адвоката Робби, обязательно. Мы порознь спустились на цокольный этаж на стоянку. В фургончике — сером «аэростаре» с боковыми молдингами под слоновую кость — было душно и сильно пахло нагретой резиной. Сзади горели две матовые лампочки, обеспечивая тусклое освещение. По стенам, полу и потолку проложено бессчетное количество кабелей. В задней части разноцветными цифровыми дисплеями поблескивали разнообразные электронные приборы, прочно прикрепленные к полу стальными полосами. Я застал Клекера на коленях на резиновом коврике. Он настраивал что-то. Сеннетт, Макманис и я уселись на выступающие из стенки узкие складные сиденья и пристегнулись. Нам было строго предписано не покидать своих мест и вести себя тихо, чтобы не затруднять работу специалистов.

Фургончик выехал со стоянки. За рулем сидел Джо Амари, ветеран ФБР лет сорока, он в фирме Джима числился аналитиком. Я понял, что они вместе провели уже десятки операций. Очень опытный агент. У Джо были медно-красная кожа, густые курчавые волосы — в общем, типичная внешность сицилийца.

Примыкающий к зданию суда пятиярусный муниципальный парковочный гараж сложен из того же светло-желтого кирпича, что и Храм. Когда «мерседес» въехал туда, Вунч, как и положено, уже находился внизу в своем старом пальто с бархатным воротником. Робби, не глядя на него, начал двигаться по эстакаде на самый верх, где в этот час машин почти не было. Через некоторое время мы услышали характерный шум: Робби поставил «мерседес» и направился к лифту. Прошло еще с полминуты. Наконец двери кабины с чудовищным грохотом раздвинулись, и внутри, как и положено, оказался Вунч. Все шло по плану.

Передача денег уже много лет проходила именно в этой тесной раздолбанной кабине с выщербленным плиточным полом, где дурно пахло, поскольку там имели обыкновение мочиться городские бродяги. Эта уродина поднималась и опускалась необычайно медленно, издавая отвратительные визги, особенно в момент остановки. По этой причине лифтом практически никто не пользовался, особенно для спуска.

— Уолли, что же такое творится? — спросил Робби еще раньше, чем закрылись двери. — Старик меня просто достал. Не судья, а Гамлет какой-то. Я написал прекрасное исковое заявление. Чего ему еще нужно? Дымовых сигналов?

— Ты о Сильвио? Да он вообще редко соображает, на каком находится свете. А кроме того, у него может случиться сердечный приступ, если кто-нибудь намекнет, что его решение отменит апелляционный суд. При одной мысли об этом Сильвио бросает в дрожь. Ему кажется, будто там, наверху, кто-то все время за ним пристально следит. — Значит, Стэн догадывался, что Малатеста — перестраховщик. Отмена судебного решения по апелляции может вызвать ненужный интерес к делу. — Представь, каково мне столько лет мучиться с этим недоумком! Я уже, наверное, заслужил какой-нибудь дерьмовый «Оскар». Ведь приходится вытирать ему нос, кутать задницу, подсказывать правильные решения. Вот так. — Последнюю фразу Уолтер произнес тоном, означающим, что пора переходить к делу.

— Курево при мне, — промолвил Робби. Мы услышали треск разрываемой коробки.

— Ага, — проговорил Уолтер через некоторое время, — сорт подходящий.

— Здесь пятнадцать, и все длинные, — подал голос Робби.

— Ммм-ммм, — тихо отозвался Уолтер.

— Не хочу, чтобы старик счел меня неблагодарным. Ведь нам еще предстоит не раз встретиться. У него на рассмотрении три моих иска.

Уолтера, как и следовало ожидать, это не обрадовало, а скорее разозлило.

— Лучше бы обойтись без таких суперпризов, — прогундосил он. — Думаешь, после этого с ним будет легче работать? Черта с два. Наоборот, залезет под свой панцирь и будет сидеть там и трястись неизвестно сколько.

— Да никакой это не суперприз. Просто я подумал, что так надо.

— Ерунда, — продолжал бубнить Уолтер. — Не об этом надо тебе думать. А о том, чтобы Санта поставил меня в начало своего рождественского списка. В этом году вроде было нормально.

— И в следующем тоже будет. Не беспокойся.

— Посмотрим.

— Хочешь посмотреть? Вот, пожалуйста.

Зашуршала бумага. Я знал, что это рекламная брошюра бюро путешествий, которую Фивор извлек из кармана. Уолтер, как и другие посредники, разумеется, рассчитывал на вознаграждение, но давно уже сказал Фивору, что деньги ему не нужны. Возможно, Малатеста с ним делился, но, скорее всего это было из-за жены, вычислившей, где он прячет заначки. В свое время Робби услышал об этом от самого Уолтера. Поэтому тот предпочитал оплату натурой. Например, звонил и предлагал купить понравившуюся ему вещь. Все добро он хранил в загородном коттедже, где жена появлялась очень редко. В последнее время презенты Робби были связаны с гольфом. Вот и сейчас он принялся расхваливать курорт в Виргинии, о котором рассказывалось в брошюре.

— Ладно, уговорил, — усмехнулся Уолтер. — Поеду. Я вот что придумал. Поскольку ты завалил нас исками, то… сам понимаешь. Я тут присмотрел отличные клюшки с железными головками. Фирмы «Графит». Славные дубинки.

Поворчав для вида, Робби согласился добавить к презенту еще и клюшки, а затем решил задать вопрос, о котором попросил Сеннетт.

— Уолтер, я уже давно хочу тебя спросить о старике. Ну, понимаешь, интересно мне, почему он одевается, как оборванец. — В этом месте Уолтер удовлетворенно хмыкнул. — И ездит, кажется, на одной старой развалюхе. Ведь так?

— У него «шеви» восемьдесят третьего года.

— Живет по-прежнему в старом бунгало матери в Кевани. Ну разве не странно? Вот я и не могу понять, в чем же дело.

В динамиках в фургончике слышались лишь скрежет лифта и шуршание брошюры, которую Уолтер прятал во внутренний карман пальто. Было очевидно, что любопытство Робби он не приветствует.

— Фивор, ты спятил? Думаешь, я задаю себе такие вопросы? Да мне безразлично, куда он их девает. А тебе-то что? Может, подтирает ими задницу. Ну и пусть. Я вообще не улавливаю никакой логики в том, что рождается в черепушке у Сильвио.

Некоторое время в динамиках было тихо, затем снова заскрежетал лифт. Кабина остановилась на цокольном этаже. Двери с шумом раздвинулись и начали закрываться, когда Уолтер шаркающей походкой вышел наружу. Мы услышали странный звук, будто он неожиданно сунул руку, не дав им до конца закрыться. Макманис на своем сиденье напрягся.

— Забыл тебе сказать, — буркнул Уолтер. — Эти дубинки пользуются большим спросом. На них даже очередь. Заказывать нужно уже сейчас. Понял?

— Да, — ответил Робби.

Двери наконец закрылись, кабина пошла наверх и остановилась. Робби вышел, побрел к машине, сел, завел двигатель, но нам это уже было неинтересно. Мы ликовали. Еще бы! Сегодня Уолтер Вунч не только зарезервировал для себя место в федеральной тюрьме, но и сообщил достаточно о Малатесте. Эта запись окажется полезной, чтобы вынудить Уолтера дать показания против судьи, а когда он это сделает, запись послужит подтверждением его слов. Стэн поднял большой палец, затем расстегнул ремень сиденья и, согнувшись, начал переходить от одного к другому, пожимая всем руки. Я заметил, что он намеренно начал с Джима.

Операция проходила успешно, но мне было как-то не по себе. Когда Амари повез нас обратно, я вдруг осознал, в чем дело. Оказывается, случившееся меня потрясло. Странно. Я уже давно знал, что в Главном суде округа Киндл творится неладное. Начав адвокатскую практику в конце шестидесятых, я еще застал Зеба Мейола, который заправлял там всем. Его указания выполняли даже судьи. Но это был уголовный суд, где такие, как я, всегда считались чужаками. Профессию юриста я выбрал, наслушавшись речей отца. Как сейчас помню: он сидит за столом, рассуждает о великих принципах правосудия, а я слушаю, затаив дыхание. Эти моменты врезались в память на всю жизнь. Я не понимал людей, пытавшихся извлечь из профессии какую-то выгоду, а они никогда не разделяли моих устремлений. Я не участвовал в их тусовках, не заводил нужных связей и вообще держался особняком. Многие считали меня высокомерным. Им не по душе было все: и мой легкий южный выговор, и странное, с их точки зрения, поведение, и костюмы из магазинов фирмы «Брукс бразерс», и мой диплом Итонского университета. Со временем до меня дошло, что это не просто люди, а система, в которой мне нет места. В конце концов, как и следовало ожидать, я перебрался в федеральный суд, где никто не совал нос в чужие дела, а понятие коррупция воспринималось чисто теоретически. За все время там разоблачили лишь двух жуликоватых агентов бюро по борьбе с наркотиками.

Истории Робби о розничной продаже правосудия ужасали, но мне казалось, что это существует где-то очень далеко от меня, в каком-то изолированном мире. И вот теперь я увидел этот мир воочию. Перебрасываясь шутливыми замечаниями, Робби и Уолтер раскрыли жестокую мудрость их тайного мира. «Я знаю самое худшее о тебе, а ты обо мне», — намекали они друг другу. Один передавал взятку, а другой принимал. Законы, правила, общественные приличия — в их мире все эти понятия были не более, чем фикция. Так, пустая болтовня. Треп.

«Боже! — мысленно восклицал я. — Неужели человек по своей природе именно таков? Неужели зло — правило, а добро — исключение?»

Неужели…


— Хоккей на траве? Я угадал?

— Да, хоккей на траве. Кстати, его включили в программу Олимпийских игр раньше баскетбола.

— Я знаю. Жесткая игра. На матче, кажется, в Пакистане несколько ребят даже погибли. Верно? Им вышибли мозги этой штуковиной. Дубинкой.

— Клюшкой.

— Да, клюшкой. Опасный инвентарь.

— Мне тоже однажды досталось. — Ивон показала розовый шрамик под нижней губой.

Робби взглянул на нее, кивнул и снова стал смотреть на дорогу. В его черных глазах отражался свет уличных фонарей. Поразительно, что она наконец рассказала. Он, конечно, догадался, но все равно она подтвердила. Возможно, уже жалеет.

Но Ивон ни о чем не жалела. Настроение было прекрасное. Уолтер проговорился, операция шла успешно.

А что касается Олимпийских игр, то все шло к этому. Примерно две недели назад Робби купил книжечку «Олимпийские игры в фактах» и периодически во время поездки на работу и обратно выдавал ей по памяти что-нибудь вычитанное оттуда. Начал со стрельбы из лука и двигался дальше, не переставая следить за выражением лица Ивон. В чем в чем, а уж в проницательности ему отказать нельзя. Сегодня утром он взялся за фехтование, а сейчас очередь дошла и до хоккея на траве. Ивон чуть улыбнулась, и этого оказалось достаточно. Впрочем, Робби с самого начала не сомневался, что рано или поздно расколет ее.

— Участвовать в Олимпийских играх — это же потрясающе! — восторженно проговорил он. Мужчин всегда поражает, когда женщина добивается чего-то невероятного, того, что они даже и вообразить не могли. — Ты сама-то как это ощущала?

А никак. Шел 1984 год, соцлагерь в играх не участвовал, но это не имело никакого значения, поскольку их команды тогда были не очень сильные и на медали все равно претендовать не могли.

— Ты, конечно, здорово играла, — сказал Робби. — Иначе в олимпийскую сборную не взяли бы. Верно?

Здорово играла? Ивон усмехнулась. В машине было жарко, и она чувствовала себя почти захмелевшей. Да, ей казалось, что она играет отлично. В старших классах в Колорадо, где в первенстве участвовали больше половины школ, Ивон считалась лучшей. Потом их команда заняла второе место, и ее взяли на сборы в Айову, там тренировались сильнейшие спортсмены страны из штатов западнее Миссисипи. Она уехала туда с большими надеждами, которые оправдались. Через некоторое время ее включили в состав национальной сборной, правда, в качестве запасной. Но все равно Ивон прошла весь цикл подготовки к Олимпиаде. Все хорошо, вот только две девушки, с которыми она тренировалась в Айове, оказались сильнее ее. Это были звезды крупнее, чем Ивон. Она действительно участвовала в Олимпийских играх, но все матчи просидела на скамейке запасных. Когда при ней заводили разговор о законе Паркинсона[24] относительно уровня некомпетентности, она вспоминала свой опыт в хоккее на траве. Да, Ивон работала, тренировалась, напрягая все силы, соревнуясь с лучшими в мире, и, в конце концов, обнаружила, что эти самые лучшие оказались лучше ее. Когда команда возвращалась домой с бронзовыми медалями, она думала, что это справедливо. Чертовски справедливо. Ивон ответила Фивору кратко:

— Я все игры просидела в запасе.

— Но ты была членом сборной! Это главное.

Робби не мог прийти в себя от восторга, поскольку сам в свое время страстно мечтал стать звездой. Теперь он засыпал Ивон вопросами. Ее, побывавшую в стане небожителей. Надеялся узнать, как случилось, что он не достиг цели. Чего у него не хватило? Силы духа, стойкости, готовности заплатить любую цену? И откуда взялось это у нее? Может быть, искра Божья?

Ивон рассказала о тренировках, которые заканчивались после наступления темноты, как проваливалась в сон, не выпуская из рук клюшку, как сотни раз прокручивала в голове игру, критически оценивая каждое свое движение. Тренировки в Айове не прекращались и в праздники. В День благодарения они продолжали готовиться к чемпионату Национальной лиги, а в Рождество — к чемпионату группы «А» в Нью-Джерси. Даже в День независимости Америки, четвертого июля, не отменили матч очередного тура. Упомянула она и о том, что из-за занятий спортом диплом получила на шесть лет позже. Хоккей на траве был для Ивон длинным туннелем, по которому она двигалась, почти не видя дневного света. Когда же туннель внезапно закончился, этот свет ее ослепил.

Она говорила вроде бы охотно, но, разумеется, без радостной открытости, какую демонстрировал Робби, рассказывая о себе. Для нее такое просто невозможно. Отец Ивон был профессиональным бейсболистом, и его способности передались ей подобно вольтовой дуге. Она обладала его силой, удивительным рывком, что необычно для ее комплекции, точностью и умением встретить летящий мяч в нужный момент в нужном месте. И вот начиналась игра. Двигающаяся по кругу часовая стрелка все туже закручивала пружину в ее сердце, размеры Земли сжимались до ста метров, все население уменьшалось до этих двадцати двух девушек, бегающих по полю, а Ивон, не понимая, откуда что берется, вдруг обретала невероятную ловкость, неистовость и напористость. В эти моменты она переставала быть странной хмурой девушкой, потерянной в своем беспорядочном доме, а становилась той, кем была на самом деле.

Когда Ивон играла, отец будто вспыхивал изнутри. Нервно ходил туда-сюда, порой боясь бросить взгляд на поле. А матери все это было совершенно безразлично. Она даже не радовалась, когда дочка возвращалась с поля с победой. С влажными локонами, облепившими щеки, в форме, забрызганной грязью, со сползшими наколенниками и гетрами. Почему? Наверное, потому, что Ивон занималась, по мнению многих, мужским делом. Ее страстная, взрывная ярость, с какой она боролась за мяч, обнажала нечто такое, что казалось людям странным и несимпатичным.

— У меня был талант, — промолвила Ивон. — И я его развила. Правда, это мне дорого обошлось. — Она пожала плечами, давая понять, что обсуждать больше нечего. «Мерседес» уже подъезжал к ее дому.

— Ну и как вы тогда выступили? — спросил Робби. — Были близки к медалям?

Она отмахнулась. Не стоило затевать этот разговор, тем более что мать постоянно твердила, что хвастаться успехами некрасиво.

— Робби, к чему ворошить прошлое? Я уже давно запретила себе думать об этом.

Утром вместе с туманом в город пришла оттепель. Тротуары поблескивали, и в кабине было светлее, чем обычно. Робби наблюдал за Ивон с напряженным вниманием.

«Он знает, как тяжело расставаться с большими надеждами», — мелькнуло у Ивон в голове.

— Да, — подтвердил он, будто прочитав ее мысли. — Если я вдруг сейчас предложу вместе поужинать, это будет некорректно?

«Некорректно? — подумала она со вздохом. — Почему же… Нет, пожалуй, не стоит».

— Ладно. — Робби помрачнел и отвернулся. Обиду он всегда выставлял напоказ.

Ивон смягчилась.

— Мы тогда получили бронзу.

— Неужели? — Робби снова преисполнился восторгом. — Олимпийская медаль! Потрясающе.

Ивон редко вспоминала о медали, не гордилась ей, но теперь, под его влиянием, вдруг ощутила, как по всему телу разливается приятное чувство. Да, она своего добилась. Сосредоточила на достижении цели все помыслы, овладела высотами мастерства и возвратилась с Олимпиады с достойной наградой. Но Робби понял, какая цена за это была заплачена.

— Трудно потом было спускаться с такой высоты?

— Да, — ответила Ивон. — Очень трудно начинать жизнь позднее остальных.

Они побеседовали еще немного, а когда Ивон наконец начала выходить из машины, Робби протянул руку для пожатия. «Наверное, поздравляет, — подумала она. — С успешным приземлением».

На грешную землю.

13

— Люди говорят о Брендане еще и потому, — Робби усмехнулся, — что Косиц и Милаки прилипли к нему, как жевательная резинка к подошве. Ведь каждому хочется знать почему. Особенно в случае с Ролло, который более тридцати лет занимает квартиру на цокольном этаже в большом каменном доме Брендана, на западном берегу, в Латтерли, и практически всю жизнь служит ему верой и правдой. Дело тут вот в чем. В юности они, возможно, приятельствовали, поскольку жили по соседству, — правда, Брендан был на несколько лет старше, — но по-настоящему сблизились, когда оказались в одном взводе в Корее. И вот однажды они попадают в засаду. Комми изрядно надирают им задницы, но Брендану вместе с Ролло все же удается унести ноги. Бредут они, значит, а тут из кустов вдруг выпрыгивает какой-то чинк[25] и разряжает в Ролло «магазин». По их рассказам — а я слышал эту историю примерно раз семьсот, если не восемьсот, — все происходило как в кино. Ну, знаете, в парня всаживают пули, а он дергается, уже мертвый, удерживаемый на ногах только силой отдачи. Вот так и с Ролло. Не жить ему на этом свете, если бы не добрый храбрый Брендан, который не отступает ни при каких обстоятельствах. Он вскидывает Ролло на спину и полчаса тащит в гору, где их встречают санитары. Кстати, это не просто байка. Есть доказательство. Потом Брендана за этот подвиг наградили «Серебряной звездой»[26]. — Робби замолк и многозначительно посмотрел на Сеннетта, видимо, желая подчеркнуть, какой Брендан Туи опасный противник.

— Затем происходит чудо. Ролло поправляется и становится вроде Руфи из Ветхого Завета. Ну, в общем, моя жизнь принадлежит вам, куда вы пойдете, туда и я, и где вы жить будете, там и я. Не знаю точно, какую Ролло дал клятву, но с тех пор он всегда при своем господине. Брендан становится полицейским, и Ролло тоже. Брендан становится заместителем государственного обвинителя, Ролло тут же назначают следователем. Брендан становится судьей, Ролло при нем — судебным приставом. Конечно, можно заподозрить многое. Некоторые, глядя на них, иногда хихикали. Но я убежден, что ничего такого между этими старыми холостяками не было и быть не могло, хотя бы потому, что у Брендана уже более двадцати лет длится связь с его секретаршей Констанцей. Она замужем, что Брендана устраивает. Однажды в разговоре со мной он заметил, что лучше взять в дом попугая, чем женщину. «Птица болтает меньше. И вообще, обществу женщины я всегда предпочту бокал хорошего вина». Это его слова. Очевидно, не в настроении он тогда был или просто порисоваться захотелось. Косиц, тот молчун, из него слова не вытянешь. Но установки шефа разделяет полностью. У него тоже есть многолетняя подружка, вдова, троюродная сестра, кстати. А что, очень удобно, не нужно жениться.

По мнению Робби, теснее всего Косица и Туи связывают деньги. Ролло не просто посредник, собирающий «ренту», выплачиваемую некоторыми доверенными судьями из Палаты по рассмотрению общегражданских исков за возможность занимать свои места. За десять с лишним лет Робби никогда не замечал, чтобы Брендан за что-нибудь расплатился сам, даже за газету. Всеми финансами управляет Косиц. Расходы по хозяйству, счета за свет, телефон, банковские платежные поручения — все в его ведении. У Брендана нет никаких кредитных карт, и он крайне редко снимает деньги с текущего счета в банке. Еда, отдых, одежда, карточные долги в загородном клубе «Роб Рой» и даже то немногое, что он давал Констанце, всегда проходило через Ролло. «Забыл бумажник», — объяснял Брендан малознакомым, а остальным и объяснений не требовалось. Порой, ни с того ни с сего, он вдруг заговаривал об уроке своей матери, усвоенном во времена Великой депрессии: деньги надежнее хранить наличными, чем в банке. Робби не помнит, чтобы об этом упоминала сестра Брендана Шейла, мать Мортона. Нет, это являлось частью стратегии Брендана — всегда опережать предполагаемых врагов хотя бы на два шага.


Через несколько дней после передачи денег Уолтеру Вунчу мы собрались в конференц-зале Макманиса и внимательно выслушали рассказ Робби о Брендане, Косице и остальных. Предстояло обсудить замечание Уолтера, что Малатеста может залезть под панцирь и затаиться. Если так, то как быть с тремя фиктивными исками? Они пойдут насмарку, и придется менять всю стратегию. Ведь иски следовало подавать строго дозировано, чтобы не спугнуть компанию Туи и не вызывать ненужного интереса у Мортона. Да и коррумпированные судьи насторожатся, если Робби и Макманис начнут появляться перед ними в качестве истца и ответчика с такой же частотой, как Трейси и Хепберн на экране[27]. Но на Стэна постоянно давили из Вашингтона, требуя двигать операцию вперед, и он работал. Несколько сотрудников — у Макманиса они никогда не появлялись — помогали ему каждые десять дней фабриковать новый иск.

К сожалению, эти иски распределялись между судьями не так, как хотелось бы. Три ушли к Малатесте, два — к Джиллиан Салливан, с которой пока вообще нельзя было «разговаривать», поскольку в данный момент она находилась под пристальным вниманием журналистов. Виной всему были несколько некорректных замечаний, которые она, видимо спьяну, сделала в адрес адвоката-латиноамериканца, опоздавшего на слушание дела. Только один иск передали нужному судье, Шерму Краудерзу, и ни одного — Барнетту Школьнику, единственному, кто принимал деньги непосредственно от Робби. Именно его Сеннетту не терпелось преподнести сомневающимся в Вашингтоне. Когда он заговорил о том, чтобы попытаться передать один или два иска от Малатесты Школьнику, Робби рассмеялся:

— Как вы это представляете, Стэн? Я звякну Ролло Косицу и скажу, что ФБР больше нравится судья Школьник? К тому же мне кажется, сейчас Косиц направляет «особые» иски Малатесте потому, что у того был большой перерыв. Он занимался рассмотрением крупного дела, связанного с правонарушением в области экологии, и, естественно, работать на сторону не мог.

— Но Уолтер, — заметил Макманис, — прямо заявил, что некоторое время Малатеста побоится принимать решения в пользу Фивора. Это может служить оправданием вашего разговора с Косицем. Придумайте что-нибудь. Скажите, что по одному из исков вам позарез нужен срочный результат.

Разумеется, Сеннетт поддержал Джима. Ему тоже хотелось поскорее пробить брешь в броне Брендана Туи. Но Робби продолжал настаивать, что это невозможно.

— Ничего не получится. Я, конечно, могу побеседовать с ним. Иногда он заходит в мой ресторан — ну, где я обычно провожу время, — и я угощаю его выпивкой. Но Ролло такой парень, понимаете, — говорит, только когда захочет. И я ему не звоню. Это исключено. И вообще, это будет против правил. Я не сумею его убедить. «Всегда играй только самого себя» — так учил Станиславский.

— Я думаю, у вас получится, Робби, — твердо произнес Макманис и снял очки. Он делал это всякий раз, когда на чем-нибудь сосредоточивался. Мне даже казалось, что очки у него — часть реквизита. — Не надо уменьшать свои способности. Вы замечательный актер. Просто нужно все обставить соответствующим образом. Ваша встреча с Косицем должна произойти случайно. И мы это устроим. — Он улыбнулся и кивнул в сторону Джо Амари. — Мы приставим к Косицу надежный «хвост», и когда он появится в нужном месте, вам позвонят.

До сих пор Джим на Фивора не давил. Он вообще был образцом здравомыслия и осмотрительности, но сейчас, очевидно, усмотрел в его поведении нечто особенное. И действительно, таким я Робби никогда не видел. Это не было связано с настроением или обычным волнением перед игрой, как у спортсменов. Нет, сейчас Робби Фивор был явно напуган.


Однажды во второй половине дня, когда Робби и Ивон занимались с клиенткой, ему позвонили. Он откинулся на спинку кожаного кресла и внимательно слушал. Ивон подумала, что, наверное, у Лоррейн началось очередное ухудшение. Однако Робби закончил разговор словами: «Ты просто прелесть» — и попросил Бониту срочно связаться с Мортоном, который уехал в суд. Затем, извинившись перед клиенткой, оставил с ней другую помощницу, Сузи, и поспешно покинул кабинет. Ивон последовала за ним.

— Похоже, наклевывается дело, — сообщил он в лифте.

Ивон с опозданием сообразила, что означает его вид. Почти восемь недель совместной работы даром не прошли. Во время слушаний в суде Робби Фивор обнаруживал недюжинный артистический талант, работал с подъемом, но все же настоящее вдохновение к нему приходило (кстати, и к Мортону тоже) только с перспективой заключить выгодный договор с клиентом. Стоило откуда-нибудь пахнуть жареным, и они тут же делали стойку. Робби совершенно не смущало, что его дни, как адвоката, сочтены и, возможно, его ждет тюрьма. Энтузиазм не угасал. Для него процесс заполучения клиента был увлекательным сам по себе. В это время Робби давал настоящее представление и испытывал наслаждение, когда ему, наконец, удавалось убедить какого-нибудь человека, будто он — самый лучший адвокат в этом городе.

Робби назвал дело «хорошим», что означало вероятность крупных взысканий в пользу клиента по решению суда. Предполагаемой клиенткой была тридцатишестилетняя женщина, мать троих детей. Вчера она пришла на прием к врачу с жалобой на боли в груди, тот поставил диагноз — бронхит и выписал какие-то лекарства, а сегодня ее привезли в приемный покой клиники скорой помощи с обширным инфарктом. Бедная женщина до сих пор находилась в коме. Ивон уже знала, когда опытный адвокат может превратить человеческую беду в золото. Было ясно, что, если женщина умрет, оставив троих сирот, они сумеют получить от страховой компании кругленькую сумму.

А позвонила ему администратор приемного покоя.

— Одно время мы были большими друзьями, — пояснил Робби, прибавляя скорость.

Он свободно ориентировался на территории клиники, знал, куда какая дверь ведет, нажимал пластину гидравлического запора, и нужная дверь с шипением распахивалась.

Они добрались до кабинета администратора, и их встретила удивительная женщина лет тридцати пяти. Афроамериканка или полинезийка. Высокая, стройная, дивные глаза, высокие скулы. Настоящая красавица. Одежда элегантная. Один шарф чего стоил, который покрывал ее плечи и был завязан на груди. Явно авторской модели. Робби поцеловал ее в щеку. Она прильнула к нему на мгновение и повела по коридору в «зал ожидания».

Собственно, это была обычная комната средних размеров с четырьмя рядами пластиковых стульев, большинство из которых занимали родственники больных. Вид у всех оцепенелый. Очень полная молодая женщина с высокой прической, растрепанной, качала на руках младенца. Двое мальчиков лет трех-четырех проказничали, отбирали что-то друг у друга. Женщина их хрипло одергивала, пыталась схватить, но они уже научились уворачиваться. Наконец у нее получилось, и комнату наполнили вопли.

Чуть дальше сидел подросток, афроамериканец, одетый, несмотря на холод на улице, лишь в белую футболку в засохших коричневых кровяных пятнах. Одна рука у него была на перевязи. Он поддерживал ее другой, здоровой. Рядом, ссутулившись, сидела пожилая женщина в теплом зимнем пальто, видимо мать, она периодически огорченно покачивала головой. Ивон решила, что мальчика пырнули ножом.

Те, кого они искали, находились в последнем ряду. Родственники женщины, за жизнь которой где-то совсем недалеко отсюда сейчас боролись врачи. Молодой мужчина, муж, почти молитвенно сложив руки, уставился в одну точку. Пожилая пара, отец с матерью. Он толстый, черноволосый, с грубым лицом, из кармана рубашки выпирает пачка сигарет. У жены подергивается челюсть. Увидев их, она моментально заплакала. Робби скользнул на стул и взял ее руку. Извлек из кармана позолоченный футлярчик и достал визитную карточку:

— Я Робби Фивор.

Дальше через несколько стульев одиноко сидела девочка лет девяти, аккуратно одетая, кудрявенькая. Старший ребенок. Наверное, упросила, чтобы взяли с собой. Хотя девочка не отрывала взгляда от своих коленей, Ивон показалось, что она единственная в семье осознает серьезность ситуации. Ощущает пропасть, на краю которой они все сейчас стоят.

Робби вытащил желтый блокнот и начал записывать, внимательно выслушивая каждого. Минут через десять прибыл Мортон. Медленно, прихрамывая, он подошел и занял место между отцом и дочерью. Сначала заговорил с ней: тихо, спокойно, не стараясь развеселить. Просто задавал вопрос и терпеливо ждал ответа. Затем Мортон полез в дипломат, извлек оттуда журнал кроссвордов и карандаш, дал девочке и повернулся к отцу.

Вот так и работали эти два адвоката, атакуя семью с двух сторон.

— Рикмайер… Здесь есть родственники Синтии Рикмайер?

Все подняли головы. Говорил доктор, хирург. Он стоял в дверях, в операционном одеянии и зеленой шапочке. Рядом две женщины, ординаторы. Одна тоже в операционном, другая в длинном белом халате, со стетоскопом на шее. Видимо, приняв Робби и Мортона за родственников, доктор тоже пригласил их в смежную комнату. Ему явно не терпелось поскорее с этим покончить. Мать Синтии заголосила, упала на колени и, повернувшись к распятию, начала бессвязно молиться. Муж смотрел на нее, горестно качая головой. Робби попытался записывать за доктором в желтый блокнот, но ординаторша с хмурым видом сделала ему замечание. Тогда он направился к матери покойной и обнял ее за плечи.

Тем временем Мортон подвел девочку к отцу, который молча сжимал и разжимал кулаки. Из-под его очков стекали слезы. Дочка приникла к нему. Мортон взял ее за руку и тихо заплакал. Ивон с изумлением смотрела на него. Еще больше ее поразил Робби, даже напугал. Он стоял с близкими покойной и тоже плакал, настоящими слезами. Ивон никогда не плакала, поскольку настоящим спортсменам не пристало лить слезы, даже если очень больно.

Потом Робби предложил помощь в организации похорон. Сказал, что знает одну приличную похоронную фирму. Дал Ивон номер телефона и попросил позвонить. Выходя, она увидела, как он полез в дипломат за бланком договора. «Настоящим подтверждаем право адвокатской фирмы „Фивор и Диннерштайн“ представлять нас…» — Ивон это все знала наизусть.

Робби передал бланк вместе с авторучкой мужу покойной. Тот сидел в безвольной позе на стуле, обнимая дочку, и сосредоточенно рассматривал большие часы на стене. Теща потребовала, чтобы он подписал договор. Говорила, что обязана разобраться с подонками, которые не смогли уберечь ее Синтию. Она не успокоится, пока их не накажут.

Когда Ивон вернулась, глаза у Робби уже были сухими. Пальто застегнуто, шарф на месте, дипломат в руке. В том, что там лежит подписанный договор, Ивон не сомневалась.

Робби поцеловал мать покойной и шепнул что-то одобряющее. Затем, уходя, напомнил всем, даже девочке, чтобы они никому не сообщали о намерении предъявить иск, особенно представителям страховой компании. Звонки следует переадресовывать фирме «Фивор и Диннерштайн», Мортон остался с девочкой.

— Сделай заметку, — произнес Робби, как только они сели в «мерседес», — позвонить в округ Озман и выяснить, когда назначат экспертизу коронера. Нам нужно в это время быть там. Очень многое зависит от того, как он оценит развитие инфаркта. Если в заключении будет указано, что это случилось три дня назад, то лечащий врач сможет утверждать, что, если бы он вчера поставил правильный диагноз, больную все равно спасти бы не удалось. — Робби продиктовал Ивон фамилию патологоанатома, которого следовало пригласить на экспертизу. Если надо, он даст свое заключение, отличающееся от заключения коронера.

Дальше они ехали молча. Прислушиваясь к печальным вздохам Робби, Ивон немного успокоилась. Она боялась, он станет радоваться, что удалось провернуть выгодное дельце. Клиника осталась далеко позади, они уже мчались по шоссе. От простиравшихся справа и слева заснеженных кукурузных полей веяло холодом.

В душе Ивон бушевала настоящая буря. Наконец она не выдержала:

— Ты как-то упоминал, что твою фамилию следует произносить «Фивор». А обычно ты произносишь «Фивер». Как же правильно?

— Фивер. Фивор. Я откликаюсь и на то, и на это. Когда мечтал стать звездой, то думал, что Фивер лучше. Погорячее[28]. Верно? — Он пожал плечами. — Впрочем, окружающие называют меня «Фивер». А я предпочитаю варьировать свою фамилию в зависимости от обстоятельств.

— Не понимаю.

— Фамилия моего дедушки была Фабер. Ну, там, на родине. Это обычная иммигрантская история. Выговор у дедушки был еще тот, и чиновник при оформлении документов записал, как ему послышалось. Получилось «Фивор». Но мне кажется, что здесь все равно чувствуется что-то еврейское. Понимаешь, Фивор… Фабер. Лучше уж быть Фивером. По крайней мере, с Рикмайерами. Кто знает, как они относятся к евреям. В общем, это часть игры.

Ивон задумалась, а Робби заулыбался, как всегда довольный, когда ему удавалось ее озадачить.

— А слезы? Тоже часть игры?

— Вернее, это что-то вроде торговой марки фирмы «Фивор и Диннерштайн». Понимаешь, в нашем бизнесе царит жестокая конкуренция. Каждому хочется потешить свое самолюбие, прослыть самым-самым адвокатом и отхватить выгодный договор, например, как тот, который мы сейчас получили. Верно? Он ведь действительно хороший. А вести распространяются быстро. Думаю, в этом захотят поучаствовать не менее дюжины разного рода личностей. Родная тетя, или коп, что живет по соседству, или их проповедник — все начнут стучаться в двери Рикмайеров и утверждать, что знают лучших адвокатов, чем Фивор и Диннерштайн. Я же намерен намертво прилипнуть к этим людям, по крайней мере, недели на три, чтобы успеть провернуть их дело. И все равно мы уже имеем преимущество перед другими адвокатами, которые будут пытаться нас отпихнуть. Ведь эти ребята тоже знакомы с таким профессиональным приемом. Но не они плакали вместе с близкими покойной, а мы с Мортоном. Не они, а мы в первые минуты горевали с ними.

— Значит, у вас такой прием… Неужели ты можешь взять сейчас и заплакать?

Робби попросил Ивон подержать руль, а сам прижал руку к носу. Когда он, наконец, повернул к ней лицо, его глаза были полны слез. Робби моргнул, и они потекли по щекам. Через мгновение горестное выражение сменила лукавая улыбка.

— Вот! — воскликнул он, принимая руль.

Ивон смотрела на него, откинувшись на спинку сиденья. Щеки все еще влажные, а лицо довольное. Робби явно наслаждался эффектом, какой вызвал его маленький театральный этюд.

«Но ведь и я тоже играю, — мелькнуло у нее в голове. — Выходит, между нами нет большой разницы».

— И ты можешь приказать себе плакать? — спросила она. — Как я приказываю руке сжать и разжать кулак?

— Не совсем так. Нужно себя настроить. Подумать.

— О чем?

— О печальном.

— И о чем же печальном ты сейчас подумал?

Робби насупился. Они молча ехали несколько минут.

— Почему ты не ответил? — спросила наконец она. — Ведь я рассказала тебе об Олимпийских играх.

— Это совсем другое, — отозвался он. — Ты подтвердила факт. К тому же я сам догадался.

— Но я все же рассказала… как дура.

Робби бросил на Ивон быстрый взгляд, очевидно, желая оценить искренность ее слов. Она сделала каменное лицо — специально для него.

— Девочка, — неожиданно промолвил он.

— Что?

— Я подумал о девочке, о том, каким будет для нее завтрашнее утро. Когда она проснется, откроет глаза, в голове начнут роиться разные незначительные мысли. Она вспомнит какой-нибудь школьный эпизод, или кино, которое накануне посмотрела, или еще что-нибудь, и вдруг будто стрела вонзится в самое сердце: она осознает, что мамы больше нет. И ей станет очень страшно, ее охватит ужас от потери, которую пока невозможно даже постичь. Вот о чем я подумал.

— Значит, это не совсем игра. Я имею в виду плач.

— Мне показалось, я тебе объяснил, — сказал Робби и бросил на Ивон раздраженный взгляд. — Относительно игры. Разве ты не видела, чем я занимался в клинике? То же самое и в похоронном бюро. В общем, в любом месте, где можно заключить выгодный договор. Я говорю людям: вам сейчас больно, очень больно, я могу вашу боль смягчить, доверьтесь мне, я страдаю вместе с вами, добуду для вас деньги, составлю грамотный иск, ответчики заплатят. Конечно, это игра. Я изображаю доброго волшебника. Воскресить маму девочки невозможно. Но в моих силах сделать что-нибудь для девочки, например, обеспечить деньгами.

— Но самому тебе все это безразлично?

— Ты думаешь, я не сплю четыре ночи подряд, пока идет судебное разбирательство, потому что мне безразлично? — Теперь он смотрел только на Ивон, забыв о дороге. «Мерседес» двинулся к обочине, где были сложены перевернутые столы для пикников, чтобы их не сломали при уборке снега. Коричневые ножки с крестообразными окончаниями напоминали руки страждущих, взывающих о помощи. — Неужели ты действительно так думаешь?

Ивон боялась ответить. Глаза Робби потемнели от гнева. Судя по всему, он намеревался излить душу. Она не возражала, поскольку Робби бывал искренним, если его сильно разозлить. Сейчас его лицо казалось одухотворенным.

— Да, я люблю огни рампы. Это мое. Люблю добывать баксы. Обожаю после выигранного процесса совершить круг почета по Маршалл-авеню. Но черт возьми, неужели ты действительно думаешь, что я даю взятки судьям ради себя? Нет. На самом деле для меня непереносимо прийти к этим людям и заявить: извините, я проиграл, и вы проиграли вместе со мной, я вас зря обнадежил, боль не смягчится, а станет еще острее. Я не могу этого сделать, поэтому играю. Для них. И для себя тоже. — Забывшись, Робби на секунду взял руку Ивон и сжал. Потом быстро отпустил, очевидно, опомнился или увидел в ее глазах что-то такое, от чего поспешил укрыться. Он поправил яркий шарф и прежде, чем снова завести двигатель, добавил уже гораздо мягче:

— Вот такая игра…

14

Через несколько дней, вечером, когда Робби и Ивон уже собирались уезжать, позвонил Макманис. Амари сообщает, что Ролло Косиц только что вошел в фешенебельный клуб «Батискаф», любимое место отдыха Робби. Побыв немного в офисе Джима, Ивон и Робби сели в машину и вскоре уже протискивались сквозь толпу горожан, возвращающихся с работы. Слава Богу, им удалось добраться без пробок. Робби был на удивление весел, и страх уступил место радости. Ему было приятно снова побывать в заведении, где он провел множество прекрасных вечеров. Все кончилось примерно год назад, когда угроза беды, связанной с болезнью Рейни, превратилась в саму беду.

Большие окна клубного ресторанного зала смотрели на Кейхилл-стрит, а в бар можно было войти со стороны пассажа, где в витринах бутиков красовались элегантные безголовые манекены. На цокольном этаже размещался оздоровительный комплекс «Доктор Мускул», где Робби еще совсем недавно упражнялся каждый вечер. Он говорил, что туда ходят два типа мужчин. Серьезно озабоченные фитнесом никуда не торопятся. Их меньшинство. Они долго сидят после тренировки в раздевалке, потягивая морковный сок и заедая соевыми гамбургерами. Сам он принадлежал к большинству, которое потом поднималось в бар. Эти ребята посещали школы степа, играли в теннис у стенки, а здесь в течение часа занимались поднятием тяжестей, после чего шли в бар выпить текилы и выкурить несколько сигарет, полагая, что здоровый образ жизни включает также и эти удовольствия.

Двери клуба украшала черная стильная вывеска, внутри тоже все было изысканно. Мраморные столики, блестящие хромированные перила лестниц, итальянские светильники в форме перевернутых калл, обеспечивающие интим. Публика в вечерних костюмах. Одни сменяли друг друга в баре у длиннющей мраморной стойки с высокими деревянными табуретами, другие обосновались на весь вечер в ресторанном зале, а третьи устроились за узкими столиками на залитом синевато-серым светом верхнем этаже, похожем на антресоли, плавающие в дыму над головами обитателей бара.

Через вращающуюся дверь Робби прошел в вестибюль, и его сразу приветливо встретили многие присутствующие.

— Привет охотнику за пострадавшими! — Перед ними вырос элегантно одетый мужчина, более упитанная версия Робби Фивора, тоже темноволосый и причесанный. — Куда ты запропастился, черт возьми? Околачивался в каком-нибудь госпитале по восстановлению работоспособности, уговаривал сестер передать твою карточку во все палаты? Типа пусть мне позвонят по бесплатному номеру 1-800-ПАРАЛИ-ЗОВАН[29]?

Это был Дойл Мерсинг, менеджер по торговле недвижимостью. Пожимая руку Ивон, он ухитрился незаметно обнять ее.

— Пошли чего-нибудь выпьем, — предложил он.

По обе стороны табурета, который он на короткое время покинул, сидели две женщины. Одной было лет тридцать пять, другая немного старше, обе с пышными волосами и ярким маникюром. Они курили и прикладывались к бокалам с выпивкой. Разведенные, предположила Ивон, потому обручальных колец на пальцах не было, а за широкими улыбками угадывалась какая-то подавленность. Ивон наблюдала, как одна из них, Сильвия, темноволосая и худощавая, остановила взгляд на Робби. Это воспринималось как обычное природное явление. Мы же не удивляемся, когда цветок поворачивается к солнцу. Сильвия начала задавать ему вопросы, картинно отбрасывая волосы с лица. На его остроты приятельницы реагировали восторженным смехом. Через пару минут Ивон заметила, что Сильвия, видимо, не считая ее соперницей, накрыла ладонью пальцы Робби.

Ивон отвернулась. Смех, дым, музыка, смешанные в равных пропорциях, висели в воздухе, как едкие испарения. В подобных местах она никогда не чувствовала себя непринужденно. Ее могли полностью преобразить в одном из косметических салонов «Элизабет Арден», даже сделать пластическую операцию — все равно она не сумела бы здесь ощутить себя своей. Ивон не могла полностью расслабиться даже сейчас, когда было нужно для дела стать такой, как, например, Сильвия. Как это у них получается, для Ивон оставалось загадкой.

Барменшу звали Льютес. Великолепная черная женщина почти двухметрового роста, энергичная, с безупречным макияжем. Формы она имела тоже превосходные, а ногти длинные, покрашенные желтым лаком.

— Льютес — профессиональная гадалка, — сообщил Робби.

Ивон восприняла это как шутку, но барменша подтвердила:

— Он говорит правду. Я иногда занимаюсь гаданием. А вам бы лучше с него не спускать глаз. — Льютес серьезно посмотрела на Ивон. — У него на ладони линий больше, чем полос у зебры. — Робби засмеялся, но Льютес не унималась: — Следите за ним, он ведь как змея — бросается на все, что движется.

— Я вообще ходячий зверинец! — весело воскликнул Робби.

— В котором одни самцы, — добавила Льютес. Появился Мерсинг, который уходил купить сигарет. Хлопнул пачкой о стойку и снова взгромоздился на табурет.

— Ну и как здесь дела? — спросил Робби.

Несмотря на шум, Ивон отчетливо слышала его голос в наушнике. Аппаратура работала великолепно, хотя Клекеру пришлось прилаживать Хитреца в большой спешке. Он очень переживал, что запись у стойки получится некачественная. «Там будет слишком много посторонних звуков. Звон бокалов, разговоры. На суде обвиняемые обычно начинают канючить, что какую-то обличающую фразу произнесли за соседним столом». Робби заявил, что приблизится к Косицу только после того, как тот примет не менее двух бокалов. Во всяком случае, сейчас он искать его, кажется, не торопился.

— Все по-старому, — ответил Мерсинг. — Твоя подружка, которую ты обычно звал КЧП, появлялась здесь.

— Да что ты? Передавай ей привет. — Робби качнул бокалом, понаблюдал за пузырьками и улыбнулся. — КЧП.

— Короткое Черное Платье, — пояснил Мерсинг, когда Сильвия поинтересовалась, что это значит.

Затем они обсудили парня по фамилии Коннерти, он был женат три раза, причем каждый брак, по словам очевидцев, длился не более года. В настоящее время Коннерти встречался с женщиной, которую Мерсинг назвал «сицилийкой».

— Наверное, светится в темноте, — предположил Робби.

— Точно, — согласился Дойл, и они дружно рассмеялись.

Ивон ничего не понимала, но ее это не огорчало. Она даже не пыталась прислушиваться. Сильвия прильнула к Робби, взяла его под руку. Колени, обтянутые блестящими нейлоновыми колготками, были слегка раздвинуты, и она старалась впихнуть между ними его бедро. Он снова пошутил, и все взорвались смехом.

Ивон шутку пропустила. Она отвернулась, почувствовав острую тоску. Это ощущение периодически возникало в ней, как месячные, всегда немного неожиданно и в неподходящее время, зато с такой интенсивностью, что на мгновение ей показалось, что она может вскрикнуть. Через несколько минут тоска исчезла, и Ивон облегченно вздохнула. Посмотрела на свой бокал с лимонным перье и поборола искушение выпить чего-нибудь настоящего.

Неожиданно Робби отстранил Сильвию и встал. Очевидно, на горизонте обозначился Косиц. Оставив Льютес щедрые чаевые, Робби повел Ивон к другому концу стойки.

Он рассказывал, что Косиц похож на только что вынутую из банки кильку, поэтому Ивон без труда идентифицировала жилистого пожилого мужчину с землистым цветом лица, сидящего насупившись. Прямо над ним пианист, одетый во все черное, исполнял попурри из популярных мелодий. Рядом с Ролло никого не было. Робби объяснял, что Косиц не терпит никакого соседства. Если кто-нибудь садился рядом, он сразу перемещался на следующий табурет, а если деваться было некуда, просто смотрел на стену или на бутылки в буфете бара. Разговаривал Косиц только с Льютес или другими барменами. Приветливо — если в обмене репликами из нескольких слов вообще можно обнаружить какую-то приветливость. Заняв табурет, Косиц клал на стойку две двадцатки и заканчивал пить, когда оставалась десятка — ее он оставлял на чай. В момент, когда они приблизились, Косиц, глядя в зеркало, поправлял редеющие волосы.

— Ролло Косиц, вот это встреча! — Робби скользнул на свободный табурет рядом.

Косиц сухо кивнул и затянулся сигаретой. Пианист заиграл «Вчера». Вяло напевая вполголоса знаменитый битловский шедевр, он думал о том, как выдержать еще один вечер унижений, когда его исполнение замечают не больше, чем шум воды в водопроводных трубах. Ивон знала, что музыка помешает при расшифровке записи, но ничего сделать было нельзя. Косица в любом случае отсюда не уведешь.

Когда Робби представил Ивон, он повернул голову и бесцеремонно смерил ее взглядом. В этом шикарном заведении, где сам воздух пропитан модной тусовкой, Косиц казался неуместным, как ковбойская шляпа на пожилой библиотекарше. Он был в поношенном спортивном твидовом пиджаке и линялой клетчатой рубашке. Остатки черных волос формировали некоторое подобие прически. Лицо высушено алкоголем.

Робби прислушался к игре пианиста, затем рассказал Косицу короткий анекдот:

— Значит, заходит в одно заведение парень, открывает дипломат, выставляет на стойку миниатюрный «Стейнвей» вместе с таким маленьким человечком, вроде гнома, и просит у бармена разрешения выступить. Тот соглашается. Маленький человек садится за рояль и играет примерно час. Публика в восторге. Парень собирает приличные деньги. Когда же бармен начинает восхищаться, мол, какой хороший источник дохода, парень морщится: «Мне просто не повезло. Я тут недавно выпустил джинна из бутылки, а он попался глуховатый. Я попросил у него тридцатисантиметровый пенис, а он расслышал „пианист“, и вот пожалуйста». Ролло кисло улыбнулся, у него это означало высшую степень веселья, загасил сигарету, покачал головой. Потом приложился к коктейлю. Он пил так называемый старомодный коктейль (виски, горькое пиво, сахар и лимонные корочки), всегда держа бокал в правой руке. Причем так, чтобы не был виден ноготь указательного пальца. Робби рассказывал, что он у него изуродован. След войны. Косиц его стеснялся и прятал. Но когда Ролло сердился, он тыкал в тебя этим пальцем. Очень дурной знак. В остальное время бесстрастный оруженосец Брендана Туи старался свой ноготь не демонстрировать.

В данный момент Ролло Косиц был абсолютно спокоен. Он чуть взболтнул бокал, задумчиво оглядел и осушил. Отправил в рот кубик льда. Робби дождался, когда подошла Льютес, освободил свой табурет для Ивон и, положив на стойку пятьдесят долларов, попросил налить Ролло еще бокал и погадать Ивон. Льютес принялась тасовать, а затем раскладывать карты Таро. За этим наблюдали все, даже Косиц. Как ни странно, производить манипуляции длинные ногти ей совершенно не мешали.

— Как дома? — раздалось в наушнике Ивон.

Косиц очень тихо спросил Робби, полагая, что она не слышит. Голос у него оказался на удивление высокий, настоящий фальцет. Ивон подумала, что причиной неразговорчивости, возможно, является именно бабий голос.

— Ничего хорошего, — ответил Робби.

Косиц хмыкнул. Было не ясно, то ли это реакция на состояние Лоррейн, то ли на бокал с коктейлем, который Льютес поставила перед ним.

— Я тебя встретил очень кстати, — произнес Робби. — Есть одна проблема, которую хотелось бы с кем-нибудь обсудить. А ты как раз подвернулся. — Он весело рассмеялся. — Надеюсь, что-нибудь подскажешь. Мы же в баре, где каждый делится своими проблемами с ближним. — Робби снова засмеялся.

Ивон краем глаза заметила, как Косиц кинул в рот еще кубик льда.

— Понимаешь, я застрял с одним иском, который подал пару недель назад, — продолжил Робби.

— Кто его рассматривал? — спросил Косиц без всякого интереса.

— Малатеста.

— Хороший судья. — Косиц помолчал и добавил: — Понимает в законах.

Льютес раскладывала карты, разговаривая с ними, как с живыми.

— Что верно, то верно, — услышала Ивон в наушнике голос Робби. — И обычно, понимаешь, я рад к нему попасть. Но теперь возникли большие трудности. Клиент работал маляром в строительной фирме. Во время покраски круглого портика обвалились леса, и он получил очень серьезные повреждения спины. Значит, подаем иск, все честь по чести, а он недавно звонит и убитым голосом сообщает, что вчера у него обнаружили рак легких. Причем четвертой степени. Представляешь, рак! Если страховщик узнает, что парню все равно крышка, он получит пшик, ведь главные выплаты связаны с потерями будущих доходов.

Робби оторвал взгляд от экрана телевизора, где показывали гонки мотоциклов по грязи, и посмотрел на Ролло Косица.

— Тут ведь что получается. Единственная надежда расколоть страховщика — если судья срочно приостановит процесс предоставления документов, пока я буду пытаться уладить дело полюбовно. Но Малатеста никогда не согласится на это. Такое может позволить себе только судья Школьник. Уолтер уже предупредил меня, чтобы я не рассчитывал. Малатеста не допустит никаких отклонений от стандартной процедуры. — Робби сделал драматическую паузу. — Так что сам видишь, неприятностей у меня хватает.

Он изложил все в точности, как предписали Сеннетт и Макманис. Не просил помощи, просто поплакался в жилетку. И одновременно предупредил, что если дело будет рассматривать судья Малатеста, то проиграют все. Притворившись, что заслушалась игрой пианиста, Ивон исподтишка наблюдала за Косицем. Тот сверлил глазами Робби и нервно подергивал верхней губой. Несколько раз коснулся ее почерневшим ногтем, будто хотел что-то сказать, но промолчал.

Робби понял сигнал и перевел разговор на положение в турнирной таблице баскетбольной сборной Индианы, которая на прошлой неделе разнесла команду местного университета. К этой теме Косиц также никакого интереса не проявил. Он отодвинул недопитый бокал и слез с табурета. Льютес положила последнюю карту, бубновую даму, и вгляделась в нее. Затем озадаченно посмотрела на Ивон:

— Эта дама ведет двойную жизнь.

Ролло Косиц медленно двинулся к выходу, не попрощавшись. Слышал ли он эти слова, осталось загадкой.


Запись получилась ужасная. Клекер просил Робби в критические моменты втягивать живот и чуть выгибаться, чтобы обеспечить лучший доступ звуковых волн к микрофону, который прикреплен у него под галстуком. Робби так и делал, но все равно звуки фортепиано и пение накладывались на каждую произнесенную фразу. Например, был отчетливо слышен голос женщины, которая громко подвывала пианисту: «И теперь я тоскую по прош-ло-му, му, му, му». В баре Ивон на нее даже не обратила внимания. А самое главное, из записи не было ясно, воспринял ли вообще Косиц то, что говорил Робби.

Но он воспринял. Еще как. Ивон могла это подтвердить, так же как и Робби.

Собравшиеся в конференц-зале Макманиса прокрутили запись несколько раз и выслушали комментарии Робби.

— Если я буду продолжать давить, — закончил он, — они меня просто прикончат. Я и так зашел слишком далеко.

— Чего вы всполошились? — хмуро спросил Сеннетт. — Ничего страшного не случилось.

Робби тут же взвился.

— Послушайте, Стэн, вы, возможно, думаете, что я просто встретился с большим серым волком и испугался. Но мне известно точно, этот приспешник Брендана — настоящий убийца. В Корее он убивал людей голыми руками. И если нужно, сделает это сегодня. Понимаете, Ролло — исполнитель, вот почему он все время такой закрытый, постоянно застегнут на все пуговицы. И деньги тут не главное. Таким образом он поддерживает заведенный порядок.

Присутствующие стали недоуменно переглядываться. Ведь большинство разговоров о заказных убийствах при проверке оказывались обычным трепом. Мне тоже с трудом верилось, что к этому может быть причастен председатель судебной коллегии. Одно дело — взятки, а совсем другое — убийство человека. Похоже, мой скептицизм разделяли и агенты ФБР: Элф, Джим и Джо Амари.

— Тогда давайте я расскажу вам одну историю, — предложил Робби. — Я уже упоминал, что у Брендана есть любовница с двадцатилетним стажем из его офиса, по имени Констанца. Этакое изящное ювелирное изделие, метр шестьдесят ростом, превосходно сложена, а лицо — просто закачаешься. Там всего намешано понемножку, мексиканского, ирландского и даже индейского. Ей сейчас пятьдесят с чем-то, но она по-прежнему хороша необыкновенно. Дама замужняя — ну, это другая история, — двое детей, мальчик, совершенный оболтус, и дочка, полная ему противоположность. Брендан к этим детям относился очень по-доброму, почти так же, как ко мне. Нет, честно, всегда был внимательный, заботливый. Тем временем дочка поступает в университет. А там, как положено, все сопутствующие прибамбасы. То есть отбрасывает фортели, как многие студентки в ее возрасте. Кроме всего прочего, заводит бойфренда. Черного парня. Вообще-то неплохого. Самовлюбленного, конечно, но ведь ему всего девятнадцать. Констанца на дыбы. Не только потому, что он черный. Думаю, если бы он был черным и католиком, она бы, наверное, примирилась. А так это для нее уцененный товар. Дочка, ясное дело, вначале брыкается и все такое, а потом, сами понимаете, мать свою она любит, жизнь продолжается. В общем, она распрощалась с черным парнем и начинает встречаться с другим, тоже приятным. Правда, пуэрториканцем, который для мамы не лучше первого. Но этот хотя бы католик, и то хорошо. Но черный парень, его звали Артис, не отступается. Звонит, преследует ее всюду. В общем, идет в разнос. Бросает учиться, и крыша постепенно съезжает. И вот однажды вечером он подкарауливает девушку с этим бойфрендом-пуэрториканцем. Его, значит, бьет по голове рукояткой пистолета, а на нее наставляет дуло, угрожает изнасиловать и в конце концов — что это за удовольствие, можно только гадать — начинает мастурбировать, а девушку заставляет на это смотреть, Констанца отправилась прямым ходом к Брендану, у него теснейшие связи с полицией. Стоило бы ему позвонить, и того парня бросились бы разыскивать не менее тридцати полицейских. И уверяю вас, ему бы нигде не было никакого снисхождения. В тюрьме промассировали бы задний проход до консистенции манной каши. Но этот вариант задействован не был, потому что, я полагаю, Брендан уже беседовал с этим парнем. Сказал ему пару слов типа «брось, иначе…». Так вот, сейчас наступило это самое «иначе». Он снимает трубку, звонит Тутсу Нуччио, который всегда на связи. Но Брендан есть Брендан. Он ничего прямо не просит, просто болтает с Тутсом и как бы между прочим, рассказывает ужасную историю, случившуюся с дочерью его секретарши. «Представляешь, какая горилла! Не знаю, зачем из зоопарка такого сукиного сына выпустили. Он не имеет права называться человеческим существом. Для меня просто мучение сознавать, что я с этим подонком дышу одним воздухом». Вот и все. В том смысле, что Артису крышка. Чао, оревуар, пока. Когда его нашли, обнаружилось, что перед тем, как прикончить, ему облили гениталии аккумуляторной кислотой. По бумагам полиции это прошло, как бандитская разборка. Газетчики восклицали: «Боже, что они делают друг с другом» Гениальный Брендан, разумеется, нигде своих отпечатков не оставил. Он рассказывает о том, что произошло с бедным Артисом, и улыбается: «Вот видите, есть еще Бог на небесах». Этот человек верующий, но особого сорта. В общем, если дядя Брендан когда-нибудь обнаружит, что я его подставил, со мной будет то же самое. Прихлопнут, как муху, а он придет полюбоваться на мои последние трепыхания.

Впоследствии оказалось, что через неделю судья Джиллиан Салливан получила негласное административное взыскание в виде отстранения от рассмотрения дел на девяносто дней. Официально она считалась госпитализированной со «стрессом». Ее портфель дел распределили между другими судьями. Два фиктивных иска Робби передали судьям Краудерзу и Барнетту Школьнику. И одновременно иск маляра, у которого обнаружили рак, от судьи Малатесты передали судье Школьнику с пояснением «в целях упорядочения судопроизводства». Значит, Косиц просьбу Робби выполнил.

В тот вечер мы об этом еще не знали, но Робби все же удалось нас убедить.

Это опасные люди, и горе любому, кто пересечет им дорогу.


По дороге домой в «мерседесе» они долго молчали. День выдался трудный, да и движение в этот час было напряженным. На красном сигнале светофора, когда машина остановилась под неисправной мигающей ртутной лампой, Ивон спросила:

— Что значит «светится в темноте»?

— А то, что у нее силиконовые груди, — ответил Робби, устало улыбнувшись.

Она засмеялась.

— Там все мужчины мне показались какими-то злыми.

— Думаешь, женщины лучше? Ищут богатых ребят, у которых есть чем поживиться на халяву.

— Зачем ты так?

— Да что там говорить, они там все злые, во всяком случае, большинство. Потому что одиноки. Вечер идет к концу, и на душе становится все паршивее и паршивее. Они истощены физически и духовно. Мужчины. Женщины. И каждый играет какую-нибудь роль, лишь бы не выглядеть тем, кто есть на самом деле. Если бы в моей власти было переименовать это заведение, я назвал бы его «Приют комедиантов».

— Но зачем ты вообще туда ходишь?

— А ты сама в подобных местах никогда не околачивалась?

В таких нет. Она, конечно, погуляла, не без этого. После Олимпийских игр, когда ее тело перестало быть священной реликвией, Ивон решила заполнить кое-какие пробелы. Вошла в компанию любителей повеселиться, которые с размаху бросались в ночь с пятницы на субботу, как в бассейн. Причем ездили чуть ли не по всей стране. Основой всех развлечений было пьянство как подготовка к сексу. Сейчас эти ночи Ивон вспоминала со стыдом, хотя увлечение такой жизнью продолжалось недолго. Но даже в самом начале она не могла припомнить ни одного вечера, чтобы ее охватило такое же возбуждение, какое наблюдала у Робби. Он возбудился мгновенно, переступив порог. Когда Ивон сказала ему об этом, Робби усмехнулся.

— Дело в том, что я постоянно гоняюсь за мифом. Как всякий, кто туда приходит. Понимаешь? Мифом любви. Ну, типа любовь меня изменит, я стану другим, лучше, любовь поможет мне разобраться в себе.

— Но ведь никогда ничего не получается, — глухо проговорила Ивон, впервые привнеся в беседу что-то личное. Он не заметил, что она имела в виду не его, а себя.

— Почему же? В момент, когда зарождается чувство, получается. И в постели тоже. Еще как. Потому что я верю. И она тоже. Ведь наши ощущения настоящие. Реальная жизнь отходит на задний план, скрывается в тумане. Никакой я не адвокат, у меня нет больше прошлого, а дома не лежит умирающая жена. И у нее тоже. Я верю, что могу быть счастливым. И она верит. Понимаешь, мы можем сделать друг друга счастливыми. Я могу сделать для нее что-то замечательное, а она для меня. И за это мы любим друг друга. Час, ночь… А потом я будто выхожу из оцепенения, очухиваюсь. И начинаю думать, а отчего это у меня такая близость с женщиной, о существовании которой шесть часов назад я даже не подозревал. Проходит еще немного времени, и я спрашиваю себя: а что в этом плохого? За что я должен себя осуждать? Понимаешь, я не из тех мужчин, для которых секс самое главное, но все равно нам обоим сейчас вместе славно. И это главное.

В радиоприемнике звучала очень нежная мелодия. Робби молчал, ожидая от Ивон отклика, но она не могла вымолвить ни слова. Беспечность, открытость, с какой он говорил о себе, словно о другом человеке, ее поражала.

— А вот когда все заканчивается, — продолжил Робби, — осознаешь, что ничего не получилось. Обычно после всего мне хочется поскорее убраться оттуда. Не понимаю почему. Наверное, от неловкости. Знаешь, возникает ощущение, будто из меня что-то вытащили. Да. Она уже не кажется мне такой красивой, но не в этом дело. Хуже всего то, что я начинаю видеть, какая между нами зияет пропасть. Вдруг осознаю, что у нас нет точек соприкосновения. У нее завтра занятия в школе косметологов, папа-полицейский, каждый вечер до бесчувствия накачивающийся бренди, мама читает новены[30]. Короче, у нее своя жизнь, и эти минуты, проведенные вместе, в сущности, ничего не изменили. Ты не поверишь, но ни с одной женщиной я ни разу не провел всю ночь. Даже когда был холостой. Даже с Лоррейн. Разве что после того, как мы обручились. Но это естественно. А прежде нет. И даже потом, первые несколько раз… в общем, она говорит, ну, Робби, чего ты… ведь уже можно. И я оставался. Но спать не мог. Не мог заснуть ни на секунду. Но вот проходит время, и я опять принимаюсь за свое, — произнес он с прежним пафосом. — Искать любовь! Тот самый миф. Заявляюсь в клуб в пятницу вечером, принимаю три виски, с удовольствием наблюдаю толчею у бара, вдыхаю сигаретный дым, смеюсь шуткам, сам что-то рассказываю, стараясь перекричать музыку. Она здесь такая громкая, словно в воздухе машет крыльями огромная птица. Короче, заряжаюсь всем этим и снова начинаю верить в миф. Примечаю кого-нибудь в зале и думаю: да, наверное, это она. Та, которая мне сейчас нужна.

Ивон представляла картину. Две-три Сильвии прилипли к потрясающему адвокату-миллионеру, а он рыскает взглядом по залу в поисках женщины еще моложе, еще красивее, еще совершеннее. В поисках той, которая сможет сделать его лучше, чем он есть. На мгновение на Ивон накатилась знакомая тоска, как тогда в баре, но сразу отпустила. Она посмотрела в окно на силуэты огромных городских строений.

— Ну вот, ты наконец нашел свой сегодняшний идеал. Что дальше? Вначале ты, конечно, спросишь у нее, какие она предпочитает цифры, четные или нечетные. — Ивон невольно рассмеялась. — А дальше?

— Оказывается, почти все любят четные, — ответил Робби.

— И что ты говоришь потом?

— Не знаю. Давай для ясности предположим, что это ты. Я расскажу тебе о себе. Что люблю, а что нет. В детстве я не любил фильмы ужасов, и они по-прежнему мне не нравятся. А вот тебе, я уверен, нравятся.

— Верно.

— Кто бы сомневался! А вот я люблю гром. Большинство людей его не любят. А мне нравится, как он гремит. Бам-бам! Будто что-то там лопается. Вот так. — Робби всплеснул ладонями в перчатках.

— А потом?

— Я спрошу тебя, чего ты боишься по-настоящему. Перед чем испытываешь ужас.

— И какие ответы получаешь?

— Зависит от того, насколько ты пьяна. Мне приходилось слышать разное. Рак груди. Это почти на первом месте. Ехать в машине одной ночью, особенно в снегопад. Естественно, изнасилование. Пауки. Крысы и прочие мерзкие грызуны. Лифты. Одна женщина — мне с трудом удалось вытащить это из нее — призналась, что где-то внутри таится маленький ужас перед шумом воды, спускаемой в туалете. И есть много такого, что не имеет названия. Ночные шумы. Привидения, разные страшилища.

— А что ты говоришь им о себе?

— Если честно, то я подстраиваюсь. Выдумываю что-нибудь подходящее. Если она говорит, что ее страшит рак груди, я скажу: «Надо же, какое совпадение! Мой отец умер от рака груди. Представляешь, у мужчин тоже такое бывает. Правда, редко — два случая на десять тысяч, — но бывает. И я ужасно этого боюсь».

— То есть врешь. Да?

— Конечно. К тому же мой папаша, насколько я знаю, пока жив.

— И они этому верят?

— Некоторые. Если ты хочешь пойти со мной, то либо поверишь, либо убедишься, что я стараюсь сделать тебе приятное. И не станешь бояться того, что будет у нас дальше. Понимаешь?

Ивон промолчала.

— Если все сложится как надо, — продолжил Робби, — мы хорошенько поужинаем. Обязательно раздавим бутылочку красного вина. Самого лучшего. Затем двинемся к тебе или в отель. А там я, как обычно, спрошу… — Он отважился бросить на нее короткий взгляд. — Где бы ты хотела, чтобы я прикоснулся к тебе в первую очередь?

Ивон вздрогнула.

— Может быть, ты желаешь, чтобы я тихо подошел сзади и положил ладони на бедра? Или коснулся грудей? Даже не коснулся, а лишь намекнул. Чтобы касание было легким, как дыхание. Твои соски станут такими твердыми, что станет немного больно.

— Не надо, — пробормотала Ивон. — Не надо обо мне.

Вообще-то она намеревалась прекратить этот разговор.

— А потом начинается раздевание, — произнес Робби. — Долгое. Я не люблю, когда разделись и давай, словно это такси и включили счетчик. У некоторых ведь как: только начали и тут же закончили. А я… нет, времени на раздевание не жалею. Юбка, блузка. Мне нравится снимать один слой за другим. И вот наконец она обнажена, и я радуюсь каждой частице ее тела, любуюсь, будто редкой драгоценностью. И не обязательно что-то интимное. Нет, прекрасно все. Локоть… плечо. Затем я сделаю что-нибудь неожиданное. Засуну язык наполовину в ухо. Но мне всегда хочется, чтобы это было именно то, что ей нужно. Ведь когда дело доходит до тонкостей секса, они все такие разные. Понимаешь? У каждой имеется своя маленькая особенность в получении удовольствия. С одной надо действовать энергично, интенсивно, а с другой, наоборот, медленно. Ласкай меня здесь, но не там. Мне нужно знать. Тогда мы оба будем свободны. Эта приходит в экстаз, когда я занимаюсь грудями, а та тут же кончает, как только моя ладонь коснется попки. Но такое всегда подарок. Всегда. Даже если это всего лишь пятиминутная возня в телефонной будке. Во мне сохранилась частица каждой женщины, с которой я когда-либо занимался любовью. Слава нам.

Он наконец замолчал. Ивон сидела, не проронив ни слова. Забавно, какие сюрпризы порой преподносит жизнь. Кто бы мог подумать, что она станет заинтересованно выслушивать откровения поднадзорного! Где-то вдалеке замычал клаксон грузовика. Ивон собиралась решительно потребовать прекратить эти разглагольствования. Хватит. Если бы Робби продолжил, она обязательно сказала бы. Но он сменил тему:

— Ну а чего боишься ты?

— Дались тебе эти страхи! — Ивон засмеялась.

— Я просто так, — не унимался он. — Тебе вовсе не нужно раскрывать никаких секретов. Просто скажи, чего ты страшишься больше всего?

Она посмотрела в окно. Было почти девять. На перекрестке ждал зеленого света мальчик. Его, очевидно, послали в магазин на углу. Он стоял без пальто, ежась от холода, с зажатой в руке коричневой сумкой.

— Смерти.

— Это не считается. Смерти боятся все.

— Нет, я имею в виду, на меня вдруг что-то находит. Будто в голове включили магнитофон. «Этому придет конец. Этому придет конец. Этому придет конец». Начинает меркнуть свет, и я исчезаю. В такие моменты я настолько напугана, что даже не могу пошевелиться.

«И одна. Самое ужасное, что в такие моменты я всегда одна. Совершенно одна». Разумеется, вслух она это ему не сказала.

Машина двинулась на зеленый свет, и по лобовому стеклу пробежали блики от дорожных огней. С серьезным выражением лица Робби выглядел еще привлекательнее.

— А ты? — промолвила Ивон. — Какой самый большой страх у тебя?

— У меня? — Он пожал плечами.

— Ну давай же!

— Только не смейся, хорошо? Сам я никогда ни над чьими страхами не подшучиваю. Например, девушка мне однажды призналась, что боится старости, потому что тогда у нее станут уродливыми ступни. Она говорила это очень серьезно, а я сочувственно кивал.

— Я не буду смеяться, — пообещала Ивон. — Говори.

— Порой я просыпаюсь ночью — это все звучит, конечно, глупо, — кругом темно, а я лежу и не понимаю, кто я есть. И просто цепенею от страха. И главное, не ясно, почему я не могу это вспомнить. То ли напуган, то ли наоборот. Нет, свое имя я помню. Если кто-нибудь меня окликнет, я отреагирую. Но в такие моменты я не ощущаю себя частью окружающего мира. Вроде как плаваю в темноте, плутаю на ощупь и жду, жду, жду, пока это ко мне вернется, и я осознаю, кто я, что я и какая у меня внутри начинка. А до тех пор просто ужас, и больше ничего. Странно?

— Да.

— Еще бы. Тебе такое неведомо.

— Ошибаешься. — Ивон попыталась призвать себя к порядку, ужаснулась тому, что делает, но снова не получилось. — У меня почти так же. Ведь я сотрудница спецслужбы, и мне часто приходится вживаться в чужой образ. Я просыпаюсь по ночам и сначала не понимаю, кто я. Задаю себе вопрос: «Кто я? Кто я?» — и вроде как жду, чтобы мне ответили.

Машина остановилась у ее дома.

— Да, это действительно страшно, — заметил Робби.

— Действительно, — отозвалась она и повернулась к нему. Он не шелохнулся, неожиданно почувствовав, что с ней так нельзя. Здравый смысл или интуиция… Ивон поморщилась от накатившей боли, казавшейся почти родной, дождалась облегчения и грустно кивнула.

Ивон вышла из «мерседеса» и, отвернув голову от холодного ветра, двинулась по скользкой дорожке к месту, которое сейчас считалось ее домом.

Март

15

— На конкурсе дебилов Барнетт Школьник наверняка занял бы призовое место, — заявил Робби Фивор. — Таких тупиц поискать нужно. Стоишь, бывало, перед судейским креслом и думаешь: «Боже, как же этот дуб сдавал экзамены на юридическом?» А потом до тебя доходит: да ничего он не сдавал. Это его брат, Криворукий, все устроил.

Говорят, в свое время Криворукий, теперь уже давно покойный, устраивал дела много сложнее, чем сдача экзаменов на юридическом. Соратник Тутса Нуччио, он имел многочисленные связи во всех влиятельных кругах, включая мафиозные. Прозвище Криворукий получил еще в сороковые годы, повредив правую руку в постыдной драке на расовой почве. Официально он был партийным функционером и одновременно владел крупным страховым агентством. Разумеется, оно процветало.

— Я слышал, — рассказывал Робби, — что своего брата Барни Криворукий посадил в судейское кресло, поскольку тот был слишком глуп для адвокатской практики. Парню, чтобы застегнуть ширинку, и то была нужна письменная инструкция. Сейчас-то он выглядит как настоящий судья — благородная седина и все такое — но на лице постоянно трогательное испуганное выражение. Типа «я вас всех очень люблю, только, пожалуйста, не задавайте трудных вопросов». Нормы доказательственного права для него темный лес. Этот тупица сидит в судейском кресле уже двадцать шесть лет и до сих пор принимает к сведению показания, основанные на слухах. Одному Богу известно, чем обязан Криворукому Брендан, потому что Школьник начал работать здесь с тех пор, как Брендан стал председателем судебной коллегии.

В конце дня мы собрались у Макманиса послушать Робби. На столе претцели[31], безалкогольное пиво, за окном заходящее солнце, которое, кажется, собиралось прожечь в реке отверстие. Комната полна, потому что все агенты сделались поклонниками устного творчества Робби и старалась не пропустить его выступления. Он — без пиджака, рукава рубашки закатаны — оглядывает присутствующих, иногда улыбается, порой решительно кивает, энергично жестикулирует. В общем, мастерски организует обратную связь с аудиторией. Наблюдая за ним, я представлял, насколько магически он, должно быть, действовал на жюри присяжных.

— И, тем не менее, — продолжил Робби, — неприязни Барни не вызывает. Я знаю, Стэн, вы не поверите, но он хороший человек. Старается никого не обидеть. И честен перед Богом. А деньги берет, потому что так велел старший брат. Про него рассказывают одну историю. Правда это или нет, но история сильная. Больше двадцати лет назад Школьник рассматривал дело о разводе. Он еще только начинал и не знал, как это делается. А адвокаты были, я не помню точно кто, настоящие зубры. Умели общаться с судьями. Так вот, перед судебным заседанием Барни неожиданно отзывает адвокатов в заднюю часть зала, в самый дальний угол и своим характерным тихим гнусавым голосом говорит: «Значит, так, если хотите, чтобы я решил все по справедливости, — деньжата поровну».

Вскоре посредничать в таких делах стал его судебный секретарь, еврей-хасид, Пинхус Лейбовиц. Голубоглазый, бородатый, с пейсами, в старомодном лапсердаке. В общем, все как положено. Он установил там настоящую тиранию. И ничем этого холодного безжалостного негодяя прошибить было нельзя. Утверждали, что иногда он даже останавливал судебное разбирательство под предлогом замены ленты в пишущей машинке, а на самом деле вел судью в заднюю комнату и давал указания. Мог даже пожурить или отругать. «Разговаривали» с судьей адвокаты только через Пинхуса.

А затем случилось вот что. Прошлой весной седьмой ребенок Пинхуса, единственный мальчик в семье, подхватил энцефалит. Он лежал при смерти, задержался на краю могилы буквально на несколько дней, а Пинхус, его жена и дочери сидели у больничной койки, пели псалмы, молились и всякий раз, когда мальчик приходил в сознание, слезно просили не покидать их. И он не покинул. Никто не знает, какие условия поставил Пинхусу Всевышний, но тот полностью преобразился. Стал мягким, приветливым, а о том, чтобы посредничать в передаче взяток, не хотел даже слышать. Заявлял, что не желает участвовать в этом жутком безобразии.

Дальше Робби поведал, что в результате судья Школьник на несколько месяцев приостановил коррупцию. Он был слишком добрым и не решался уволить судебного секретаря. К тому же не было никакой уверенности, что Пинхус в своей новой благочестивой ипостаси не поделится соображениями о причинах увольнения с кем-нибудь. Например, со Стью Дубински, председателем административного суда. Потом конверты судье три недели передавала его секретарша, Эленор Мактирни, муж которой служил лейтенантом полиции. Этот человек существовал по принципу «живи и давай жить другим», то есть совесть у него была довольно эластичной, но долго пользоваться услугами его жены было опасно. Школьнику исполнилось шестьдесят восемь лет, и он мог спокойно прожить без взяток, но Брендана Туи сокращение доходов совершенно не устраивало. В связи с этим Школьнику светило понижение статуса. Перевод в менее престижную палату: либо по рассмотрению жилищных вопросов, либо по делам несовершеннолетних. Эта вообще считалась дырой. Такого сильного удара по самолюбию Барни выдержать не мог и от отчаяния сам начал принимать взятки от нескольких особо доверенных «своих», в число которых входил и Робби.

По крайней мере, Школьнику хватило ума не делать этого в здании суда. Он разработал методику, согласно которой взяткодатель накануне оставлял для него сообщение, что «завтра в обеденный перерыв состоится внеочередное заседание комитета». На следующий день ровно в двенадцать тридцать адвокат занимал место на тротуаре неподалеку от Храма с тревожным выражением на лице и конвертом в кармане. Проезжая мимо в своем «линкольне», Школьник замечал его и останавливался (если поблизости не было никого из знакомых) и осведомлялся, не нужна ли помощь. Адвокат выдавал какую-нибудь нехитрую историю, мол, сломался автомобиль, не заводится, отбуксирован, угнан, ударили в бок, и судья Школьник предлагал подвезти. Он делал круг по центру, дожидаясь, пока адвокат опустит конверт с деньгами между сиденьями.

Эту процедуру Робби проделывал в последний раз в сентябре, незадолго до появления в своем доме агентов налоговой полиции во главе со Стэном. Теперь, в начале марта, ему предстояла очередная встреча с судьей Школьником, поскольку тот принял решение в его пользу. Это произошло через два дня после передачи ему от судьи Салливан иска водителя грузовика, получившего серьезные увечья (в настоящее время он был парализован) в результате аварии по причине отказа тормозов. Адвокат Фивор грамотно обосновал возможность получения водителем денежной компенсации от фирмы, занимающейся автосервисом, которая была признана ответственной за исправность автомобиля. В отличие от Малатесты Школьник рассматривал дела без долгих рассуждений. И вот теперь Робби в знак благодарности должен оставить в машине судьи конверт с деньгами.

Надо заметить, что в последнее время из Вашингтона начали настойчиво требовать конкретных успехов, оправдывающих расходы на проведение операции. В связи с этим Сеннетт пожелал, чтобы запись эпизода передачи денег судье была выполнена на видео в системе «Техниколор», то есть в ярких и сочных тонах. Для этого Клекер в сопровождении агентов местного отделения ФБР за день до запланированной встречи Робби с судьей Школьником наведался в секцию на первом этаже парковочного гаража Храма, где не так давно в лифте встречались Робби и Уолтер. Здесь он, орудуя ножом для колки льда, проколол три шины в автомобиле судьи Школьника. Когда в конце рабочего дня судья, надев старую кроличью шапку и повязав связанный внучкой нелепый шарф, поплелся в гараж, агенты сигнализировали об этом Элфу Кленеру. Тот дождался, пока Школьник приблизится к своему покалеченному автомобилю, и рванул на грузовичке техпомощи вниз по бетонной эстакаде. Поравнявшись с судьей, он ударил по тормозам и выскочил из машины. Он был в заляпанном маслом комбинезоне и кепочке. Когда Элф еще учился в старших классах в Миннесоте, ему в одной из хоккейных баталий выбили два передних зуба. С тех он носил зубной протез, который снимал, когда требовалось изменить внешность. Агенты говорили, что он сразу становился похожим на Падди-Тэта, цыпленка из мультфильма про кота Фреда.

— Тоже пострадали? — спросил Элф.

— Что? — отозвался Школьник, продолжая по инерции качать головой. При виде трех спущенных шин энтузиазм может пропасть и у самого заядлого оптимиста.

Элф объяснил, что днем по гаражу прошлась группа негодяев-подростков, протыкая шины у автомобилей, и предложил отбуксировать «линкольн» в мастерскую. Время было позднее, и вернуть машину судье сегодня он уже не мог, но обещал подогнать к его дому завтра к восьми утра. Цену за шины Элф назвал на удивление низкую и даже сделал скидку на буксировку.

— Надеюсь, ваша честь, вы меня запомните и проявите снисходительность, если, не дай Бог, когда-нибудь я или кто-либо из моих ребят вляпаемся в какую-нибудь неприятность с угнанным автомобилем, — пошутил Элф. Судья принял шутку вполне благосклонно.

Утром в назначенный час машина, как и обещано, была возвращена Школьнику. Но с начинкой. Помимо трех новеньких шин «данлоп-Х80» она щеголяла также новым зеркалом заднего вида с поляризационным светофильтром, куда вмонтировали волоконно-оптический объектив и микрофон с микроминиатюрными радиопередатчиками, работающими в СВЧ-диапазоне. Сигналы от этих передатчиков поступали на соответствующие приемники, установленные на входе синхронной видеокамеры, расположенной на потолке салона. Соединительные провода, проложенные под крышей, шли через пустотелую прижимную планку рядом с ветровым стеклом к существующей соединительной муфте под капотом. Таким образом, эта видеокамера могла питаться от аккумулятора автомобиля. Превосходная идея.

— Мы поджарим его в собственном соку! — радовался Элф, заканчивая описывать аппаратуру.


Пятого марта в одиннадцать тридцать все собрались у Макманиса, чтобы участвовать в подготовке Робби к встрече с судьей. Управление видеокамерой осуществлялось дистанционно из аппаратного фургончика. Для этой цели ее снабдили специальным приемопередатчиком, работающим примерно так же, как беспроводный телефон. Четырехканальный черно-белый видеосигнал совместно со звуковым сопровождением поступал по СВЧ на вход приемника, смонтированного в аппаратном фургончике, расположенном на расстоянии ста тридцати метров. Помехи были неизбежны, и Робби снабдили еще и Хитрецом. На этот раз устройство с помощью клейкой ленты прикрепили к спине, поскольку сидеть в машине он будет рядом с судьей и любые подозрительные выпуклости на бедре нежелательны.

В этот раз для меня также предусмотрели место в аппаратном фургончике, рядом с Сеннеттом и Макманисом. Мы обогнули фасад Храма, дожидаясь, когда Школьник посадит в машину Фивора. Клекер постоянно настраивал что-то. Сегодня к обычному набору аппаратуры добавились видеомагнитофон с небольшим монитором.

— Начинаем! — крикнул Джо Амари с водительского места, имея в виду, что Школьник уже посадил Робби в салон.

В операции «Петрос» Джо отвечал за наружное наблюдение, а в помощь ему откомандировали группу агентов отделения ФБР округа Киндл. Сейчас, маневрируя в транспортном потоке, он подавал им знаки рукой. На голове у него, конечно, была надета приемо-передающая гарнитура (наушники с микрофоном), слегка повредившая аккуратную прическу, но Клекер, опасаясь дополнительных искажений видеосигнала, потребовал как можно дольше не выходить в эфир. По той же причине он удалил из Хитреца радиопередатчик.

Связь в диапазоне СВЧ характерна тем, что между пунктами передачи и приема должна быть обеспечена прямая видимость. С учетом мизерной мощности передатчика максимальная дальность связи с камерой в машине Школьника ограничивалась десятью метрами. Наконец Джо удалось приблизиться на достаточное расстояние, чтобы можно было включить камеру. А включать и выключать ее потребовалось потому (Стэн долго и напряженно втолковывал это Элфу и Джо), что председатель окружного суда Мойра Уинчелл подписала ордер на установку камеры при условии, что она будет работать, когда в автомобиле рядом со Школьником находится Фивор. Сеннетту и это разрешение удалось выбить с большим трудом. Таковы законы, охраняющие неприкосновенность личности.

— Попал! — сообщил Амари, и следом ожил экран монитора. Клекер сразу включил видеомагнитофон, а мы напряженно подались вперед.


Истоки подкупа судей теряются в вечности. В суде слово «взятка» существовало еще до появления законодательных актов и кодексов. Оно означало привилегию влиять на решение судьи. То, что мы собрались здесь наблюдать, началось очень давно. Наверное, как только в 1215 году король Иоанн Безземельный подписал Великую хартию вольностей и учредил суды, а возможно, и много раньше, во времена Адама и Евы.


В первые минуты изображение на экране было размытым. Робби и Школьника будто окутывал густой туман. Клекер неистово нажимал кнопки на маленьком пульте дистанционного управления и одновременно подавал команды Амари. Как и обычно, картинка, прежде чем улучшиться, стала еще хуже, поскольку Школьник выехал на набережную, где было темнее. Потом мы увидели Фивора и судью, слегка искаженных широкоугольным объективом. Стоило нам отстать, как изображение расплывалось. Хороший прием обеспечивался, когда Амари держался от них на расстоянии семи-восьми автомобилей.

Судья Школьник ласково поглядывал на Робби. Дородный, краснолицый, с большим широким носом и величественной копной седых волос, увенчанных высоким старомодным хохолком. Обменявшись теплыми приветствиями, они принялись оживленно болтать. Макманис поручил Робби обязательно пожаловаться, что у него вчера тоже прокололи шины, в этом же гараже. После чего естественно возникли темы невезения и падения нравов в обществе.

— Это настоящие ублюдки, — проворчал Школьник. — Почти такие же хулиганы, как и мы в их возрасте. — Судья засмеялся и сразу стал похож на глуповатого добродушного старика, каким его описывал Робби.

Он справился о Мортоне, с отцом которого работал в различных еврейских организациях, а затем, более мягко, о жене Робби.

— Ой, дорогой мой, — сокрушенно проговорил судья, когда Робби коротко изложил текущие параметры болезни. — Мое сердце разрывается. Правда. И как только вы выдерживаете все это. Настоящий утес.

— Утес не я, а она, — возразил Робби. — Каждый вечер, заглядывая ей в лицо, я поражаюсь, насколько мужественно Рейни переносит эту муку. — Голос Робби пресекся.

Школьник, который сейчас находился в самом центре телевизионного кадра, убрал правую руку с руля и погладил Робби. Сеннетт помрачнел, видимо, размышляя о том, как подобную нежность воспримут присяжные.

Наконец Робби решил, что пора переходить к делу, и полез в дипломат за конвертом. Зная, где находится объектив камеры, он прижал его к груди, чтобы продемонстрировать крупным планом. Затем, болтая о каких-то пустяках, позволил конверту выскользнуть из пальцев на сиденье, чтобы это зафиксировала камера, и запихнул в щель. Школьник, который вроде бы должен был эти манипуляции не замечать (чтобы впоследствии, когда прижмут, иметь возможность отрицать свою причастность к получению взятки), вдруг непонятно почему забыл роль. Он несколько раз отрывал взгляд от дороги и понаблюдал за действиями Фивора, хотя от прямых комментариев разумно воздержался.

Прошла минута.

— Робби, как дела? — спросил Школьник без интереса. — Я давно вас не видел и удивился, когда вы позвонили.

— Я подал новый иск, — ответил Робби.

Он описал существо иска, который с помощью Косица был передан судье Школьнику от Малатесты. Стэн настоял, чтобы Робби обязательно попросил об услуге по этому иску. Если он просто передаст деньги за первый, от водителя грузовика с отказавшими тормозами, перешедший к Школьнику от Джиллиан Салливан, то на процессе адвокат станет просить судью квалифицировать эти деньги как подарок, поскольку об этом иске не было произнесено ни слова. Таким образом Стэн хотел подчеркнуть, что данная взятка связана с иском, который еще предстоит рассмотреть судье. Робби поведал Школьнику печальную историю о маляре, у которого обнаружили рак легких, и признался в намерении одурачить ответчика.

— Понимаете, судья, мне нужна ваша поддержка. Требуется приостановить процесс предоставления документов. О смертельной болезни истца адвокат ответчика, этот дурак Макманис, пока понятия не имеет, но если мы начнем со свидетелей и медицинских бумаг, то тогда он все узнает. И как вы думаете, сколько я смогу после этого с них слупить? Пшик. «Мы сочувствуем, что вы получили инвалидность, но поскольку вам все равно крышка, то… и так далее» — вот что они скажут. Поэтому мне нужна ваша поддержка, чтобы перехитрить Макманиса. Самое ужасное, судья, что этот бедняга вдовец. И у него трое детей, которые скоро останутся круглыми сиротами. Если я не добьюсь для них каких-то приличных денег, они вообще станут нищими.

— О Господи, — пробурчал себе под нос Школьник. — И сколько лет детям?

— Старшему восемь, — ответил Робби.

— Какая жалость!

В этом месте Сеннетт поморщился. Робби импровизировал со своим обычным блеском, но, нарисовав такую мрачную картину — безнадежно больной, пострадавший в аварии отец, трое сирот, оставшиеся без всякой поддержки, — он привносил в разговор человеческий фактор, создавая обстоятельства, оправдывающие действия судьи. Однако Школьник быстро разрядил обстановку, объяснив, что сложностей тут никаких нет.

— Робби, вы же знаете, как у меня бывает. Если кто-то подает ходатайство об отклонении иска, или о вынесении судебного решения в суммарном порядке, или что-нибудь еще в этом роде, я сразу приостанавливаю предоставление сведений. Если кому-то хочется судебных споров, прений сторон, пожалуйста, но лично я просто приостанавливаю, и все. И за двадцать шесть лет ни разу от данной практики не отступал. Так что, если вы подадите соответствующее ходатайство, скажем, о вынесении судебного решения в суммарном порядке, я сделаю то, что делал всегда. Вот так. — Школьник пожал плечами. — По этому иску вам не нужно ни о чем меня просить. Во-первых, нет необходимости, а во-вторых, от подобных просьб у меня обостряется геморрой. — Судья затрясся от смеха.

Выходило, что для решения дела ему достаточно иска Фивора и ответа Макманиса. В судебной практике подобное хотя и редко, но случалось, и с нарушением процессуальных норм связано не было. Сеннетт помрачнел. Ведь Школьник прямо заявил, что не собирается оказывать Фивору никаких услуг, поскольку в этом нет необходимости.

— Надеюсь, сиденьем вы забавляетесь не по этому поводу? — вдруг спросил Школьник. — Не из-за нового иска.

При упоминании о деньгах Робби на секунду напрягся. Мы все тоже.

— Нет, судья. Это по иску Холла. После того, как вы не приняли ходатайство об отклонении моего иска, нам удалось договориться. Все получилось замечательно. И я решил встретиться с вами в связи с этим. — Робби в туманных выражениях напомнил Школьнику об иске водителя грузовика, пострадавшего в аварии из-за отказа тормозов. Судья принялся вспоминать. Наконец он решительно покачал головой:

— Нет, Робби, это Джиллиан. Судебное предписание составила она. Я получил его в готовом виде. Мы его просто зарегистрировали, и все. Вам бы следовало навестить ее, бедняжку. — Потом Школьник произнес несколько сочувственных слов по поводу отношений судьи Салливан со спиртным. Робби быстро нашелся и пообещал навестить Салливан тоже, но Школьник энергично качал головой. — Нет, заберите это. — Он кивнул на то место, где был спрятан конверт. — Заберите это домой.

— Вот черт! — воскликнул Сеннетт, да так громко, что сидящий за рулем Амари ударил по тормозам и оглянулся посмотреть, что случилось.

Стэн сделал знак продолжать движение, но было поздно. На светофоре загорелся красный свет. Машина с Робби и Школьником удалялась, их изображения на экране сначала заколыхались, а затем потонули в маленьких белых точках, которые телевизионщики называют «снегом». Сорвалась синхронизация. Клекер тщетно вертел ручки. Сеннетт чертыхался и страдальчески взмахивал руками.

Когда Амари снова достиг зоны уверенного приема, Робби и Школьник уже говорили о другом. Похоже, судья забыл о конверте. До самого конца, пока Робби не вышел на углу здания «Лесюэр», Школьник потчевал его еврейскими анекдотами, среди них самым смешным был о крестьянине Янкеле. Дело происходило много лет назад в той стране, откуда приехали сюда их предки. Однажды Янкель отправился на базар купить дойную корову. Подходящих оказалось две. За ту, что привезли из Пинска, просили сто рублей. Но она могла наплодить целое стадо. Другая, из Минска, стоила дешевле, всего десять рублей, но продавец предупредил, что больше одного теленка от нее ожидать нельзя. Янкель хотел сэкономить и купил ту, что из Минска. Приводит он корову к себе в усадьбу, и вскоре радость — быку удалось ее сразу же покрыть, и она родила прекрасного теленочка. А вот потом начались неприятности. Корова не подпускала к себе ни одного быка. Тут же начинала свирепо брыкаться. Расстроенный Янкель решил посоветоваться с мудрым рабби.

— А ваша корова, — поинтересовался рабби, — случайно, не из Минска?

— Да, — ответил Янкель, потрясенный его проницательностью. — Но как вы догадались?

Рабби задумчиво погладил бороду и ответил:

— Моя жена тоже из Минска.

Элф прыснул от смеха, но, посмотрев на Сеннетта, зажал ладонью рот. На федерального прокурора было больно смотреть. После того, как Робби вышел из машины судьи, он потребовал от Макманиса разобраться, какого черта Джо тогда остановился. Сеннетт посидел некоторое время с закрытыми глазами и неожиданно взорвался:

— Это я виноват, я! Все случилось из-за меня!

Будучи знакомым со Стэном более тридцати лет, я не удивлялся. К себе он предъявлял гораздо более жесткие требования, чем к другим. Пройдет много дней, прежде чем Стэн оправится после такого провала. Федеральный прокурор, застывший на узком сиденье, оказался сейчас в положении самом для него унизительном. Его все жалели.

Сначала Робби отправился к себе в офис, и Ивон пришлось подождать его у Макманиса. Они сидела в конференц-зале, не зная, чем заняться, когда спецагент Ширли Нейгл, кудрявая сорокасемилетняя женщина, исполняющая роль секретарши, зашла сказать, что Ивон просит к телефону Джим. Он говорил по защищенной от прослушивания линии из аппаратного фургончика.

— Все сложилось неудачно. Движение было напряженное. Амари отстал от машины Школьника, и, чтобы приблизиться на нужное расстояние, потребовалось время. Сейчас камера выключена. Мы просмотрели запись. Надеялись, что удалось зафиксировать, как Школьник извлекает конверт из щели между сиденьями, но ничего не получилось. Может быть, он его еще не достал или… — Джим на мгновение замолчал. — В общем, об этом Фивору не сообщайте. И перед тем как отключить аппаратуру, попросите его детально описать все, что происходило в машине судьи. Затем тщательно его обыщите. Если он заявит, что Школьник взял деньги, это будет нашим единственным косвенным доказательством.

Робби появился в конференц-зале буквально через несколько секунд. Ивон спросила, как прошла встреча. Он показал два больших пальца, мол, все нормально, и мотнул головой назад, напоминая, что пленка еще крутится. Согласно инструкции, которую Робби выполнял неохотно, во время записи следовало избегать праздных разговоров, поскольку на перекрестном допросе в суде даже самое безобидное, на первый взгляд, замечание может сыграть против него.

— Расскажи подробнее, — попросила Ивон. — Сегодня это нужно. Почему, объясню потом.

Робби поведал, что, когда Школьник начал предлагать забрать деньги назад, он просто отмахнулся. Они пререкались, но, в конце концов, судью удалось убедить.

— А теперь встань, — произнесла Ивон. — Я должна тебя обыскать.

Он усмехнулся, думая, что она шутит, внимательно посмотрел на нее и поднялся, широко раскинув руки.

— Я в вашем распоряжении.

Разумеется, Ивон доводилось обыскивать мужчин. В ФБР на этот счет инструкции для мужчин и женщин одинаковы. Но когда арестовываешь преступника, следя за тем, чтобы он внезапно не выхватил нож с двенадцатисантиметровым выкидным лезвием, это одно дело. А другое, когда обыскиваешь знакомого. Ощущение не из приятных. Ивон снова, как и во время их шутовской борьбы в кабинете, обнаружила, что Робби гораздо крепче, чем выглядит со стороны. Она прошлась пальцами по ногам снизу вверх, вывернула карманы, быстро прощупала промежность. В этот момент ей стало страшно, что Робби попытается сделать что-нибудь гадкое. Например, схватить ее за руку или зажать бедрами. Ивон пожалела, что не позвала присутствовать при обыске Ширли. Однако Робби никак не отреагировал, понимая, что идет запись и выпендриваться глупо. Кроме того, он знал законы сцены. В общем, Робби чувствовал себя совершенно свободно. А вот Ивон была напряжена. Она развернула его и повторила процедуру сзади. Потом обыскала дипломат, пальто, кратко для записи сообщила о результатах обыска и выключила Хитреца.

— Тебе было так же приятно, как и мне? — спросил Робби.

— С чего это вдруг? — удивилась Ивон. — Докладывая результаты обыска, я чуть не сказала, что в трусах объекта не удалось обнаружить абсолютно ничего.

Робби поморщился, но продолжал улыбаться. Он уже догадался, что камера не сработала.

Макманис просил ее также немедленно прослушать запись, сделанную Хитрецом, и позвонить в фургончик. Для этого вначале надо было снять его с Робби. Он вытащил микрофончик, сбросил рубашку, радуясь, что наконец-то можно избавиться от «сбруи». Пожаловался, что болит спина. Однако «сбрую» Ивон снимать не стала, ведь нужно было срочно прослушать запись. Клекер коротко проинструктировал Ширли, как загружать запись в компьютер, и вскоре они уселись перед динамиками. Особый интерес представлял критический момент, когда Школьник потребовал у Робби забрать конверт. Они действительно пререкались, затем заговорили совсем о другом. Что случилось с конвертом, ясно не было. Таким образом, единственным доказательством того, что судья Школьник принял взятку, являлись слова Робби. Но для жюри присяжных этого недостаточно.

— Все, — буркнул Макманис, когда Ивон позвонила, — полный провал. — Он попросил к телефону Робби, чтобы поблагодарить за проделанную работу.

Пришло время заняться клейкой лентой, с помощью которой крепился Хитрец. Ее было накручено на Робби несколько метров.

— Ой! — вскрикнул он, когда она потянула. — Больно!

Снять ленту было не так-то просто, потому что торс Робби покрывали густые черные волосы, особенно грудь. Он был похож на лемура или еще какого-то зверька, которого хотелось погладить. Клекер предлагал сбрить волосы, но Макманис не разрешил. Объяснил, что это может вызвать ненужные вопросы в магазине мужской одежды, у врача или в раздевалке оздоровительного комплекса «Доктор Мускул», куда Робби иногда заглядывал в уик-энды.

— Не беспокойся, все будет в порядке. Я занимаюсь этим почти всю жизнь, — сказала Ивон и заработала ножницами, начала осторожно отколупывать концы.

Ивон стояла очень близко, примерно сантиметрах в пяти, и могла полной грудью вдыхать его косметические ароматы, а также ощущать жар тела и всю его фактуру. В ней, этой фактуре, было что-то непристойно-чувственное. Особенно в волосах, покрывающих грудь вплоть до живота и частично спину. Красивые люди излучают некую энергию, еще не изученную современной наукой. Именно она заставляет других напрягаться в их присутствии, испытывать томление. В голову лезут какие-то странные мысли. В общем, человек балдеет. Одежда это излучение определенным образом экранирует, но сейчас Робби Фивор стоял полураздетый и излучал на полную мощность, будто с него сняли защитный свинцовый жилет.

— Начинаем? — спросила Ивон.

Он положил руки ей на плечи и напрягся.

— Только не говори, что мучить меня не доставляет тебе удовольствия.

— Зачем? Мама приучила меня не лгать. Ладно, держись крепче.

Возможно, он вздрогнул или сильнее сжал ее плечи, но на мгновение она ощутила странный трепет и отвела взгляд. Затем резко рванула конец ленты и, услышав его приглушенный стон, засмеялась.

16

Потерпев неудачу со Школьником, Сеннетт сосредоточился на Сильвио Малатесте, ведь в Вашингтоне ждали обещанного судью-коррупционера. Поставить в кабинет судьи «жучок» председатель окружного суда Уинчелл не разрешила, поскольку это было нарушением судебной этики. К тому же, как и в случае с установкой камеры в машине Школьника, она требовала конкретных доказательств.

Их можно было добыть единственным способом. Организовать встречу Робби с судьей наедине и записать их разговор на пленку. Он считал, что это бесполезно, поскольку дольше тридцати секунд вне зала суда ему с Сильвио Малатестой побеседовать ни разу не доводилось. Но Сеннетт знал: если он не предоставит Вашингтону судью, вилку из розетки там могут вытащить в любую минуту. И уж наверняка после очередного отчета, который грядет через несколько недель. Против Уолтера улики были неоспоримые, но он может и не дать показаний против Малатесты. Что тогда? Если операцию свернут, то до судьи они не доберутся. Поэтому Сеннетту ничего не оставалось, как снова выпустить Робби. Тот продолжал настаивать, что это просто потеря времени, но Макманис поддержал Сеннетта, правда, неохотно.

Амари установил за судьей круглосуточное наблюдение, оно показало, что случайно встретиться с ним Фивору будет очень трудно. Почти всюду, кроме работы, Малатесту сопровождала жена Минни, которую Амари прозвал Минни-Маус.

Миниатюрное существо, примерно метр сорок ростом, семенило на высоких каблуках рядом с судьей, куда бы он ни направлялся: в церковь, навестить дочь и внуков, на симфонические концерты. Минни была арфисткой, и судья Малатеста несколько раз в неделю таскал ее громоздкий инструмент в их древний фургончик из дома и обратно. Она играла на свадьбах и вечеринках, где ее нежное исполнение часто растворялось в звоне посуды и шуме голосов. Почти всегда Сильвио ее сопровождал. Сидел в сторонке, листал свои бумаги, а в конце каждого номера сдержанно аплодировал.

Через неделю Амари доложил, что случайно встретиться с Малатестой Робби может только в университете, где судья до сих пор преподавал на юридическом факультете. Раньше он работал на полную ставку, а теперь занимал должность адъюнкт-профессора[32], читал курс гражданского права. Лекции у него были по вторникам и четвергам после полудня. В эти дни он устало тащился к назначенному часу два квартала от здания суда до корпуса юридического факультета, изящного каменного здания, которому исполнилось семьдесят лет. Судя по тому, что голова у Малатесты всегда была опущена, по дороге он повторял материал текущей лекции. Амари заметил, что у судьи есть привычка, свойственная всем пожилым джентльменам, перед лекцией посещать туалет. Вот здесь Робби и должен его подкараулить. Конечно, в туалет мог войти кто-то еще, но Клекер, одетый в комбинезон уборщика, в нужный момент повесит на двери небольшую желтую табличку «Технический перерыв», какие университетский обслуживающий персонал использует во время уборок в туалетах ежедневно в четыре после полудня. Клекеру придется затеять уборку немного раньше, но подозрений это не вызовет. Что странного в действиях человека, шаркающего шваброй по полу в туалете? Сорваться все могло, если, например, кто-нибудь войдет в туалет одновременно с Малатестой, но вероятность такого события не превышала допустимой. Если во время беседы Робби с судьей кому-нибудь взбредет в голову задать Элфу какие-то вопросы, он ответит по-польски и продолжит свое занятие.

Меня постоянно удивляло, насколько часто мужские туалеты фигурировали в делах по обвинению должностных лиц в коррупции. С этим мне пришлось столкнуться сразу, как только я начал работать с «белыми воротничками», среди которых взяточничество было весьма распространено. Каждый год по ряду дел следствие представляло доказательства, связанные с передачей денег в туалете. Почему они предпочитали заниматься этим, стоя перед писсуарами? Потому, что свободна лишь одна рука и нельзя достать пистолет? Или от сознания, что дело, которым они занимаются, действительно грязное? В любом случае за этим скрывалось нечто глубоко символическое, и на присяжных оно действовало убедительно. Поэтому почти всегда дела, где в протоколе была зафиксирована «передача денег в мужском туалете», адвокаты проигрывали.


Итак, в четверг восемнадцатого марта в одиннадцать тридцать утра Робби, снабженный записывающей аппаратурой, направился к зданию юридического факультета. Он закончил этот факультет и, если нужно, мог объяснить свое присутствие подготовкой к встрече выпускников. Ивон сопровождала его, как свидетельница. Ей предстояло подтвердить на суде, что в туалет вошли только Малатеста и Фивор, поэтому на пленке записаны только их голоса.

В вестибюле Робби остановился, брезгливо принюхиваясь к застоялому запаху половой мастики и ветшающей сантехники, поднял голову к готическим сводам.

— Я не был здесь даже и не припомню сколько лет, — произнес он, повернувшись к Ивон.

— Разве встреча с альма-матер навевает у тебя дурные воспоминания?

— Похоже на то. Во всяком случае, не хотелось бы встретиться с нашим деканом, который, кажется, работает до сих пор. У него случится инфаркт, если он узнает, что я практикующий адвокат.

— Почему? Ведь именно для этого ты и поступал на юридический.

— Да, но моей учебой декан был очень недоволен, особенно в самом конце, и рекомендацию в коллегию адвокатов ни за что бы не дал.

Через минуту Робби вошел в мужской туалет, где, согласно сценарию, заперся в кабинке. Ивон присела на дубовую скамью, откуда хорошо была видна дверь. Негромко насвистывая полонез Шопена, появился Элф Клекер. В руках швабра, ведро и табличка. Он приоткрыл дверь, повесил на нее табличку и стал дожидаться нужного гостя.

В пять минут первого показался Малатеста. Пальто, как и остальная одежда, казалось ему великоватым. Увидев Элфа и разглядев на двери табличку, он остановился, но уборщик взмахнул рукой, разрешая пройти. Малатеста благодарно кивнул и вошел.

В наушнике Ивон было слышно, как отворилась дверь кабинки и по плиткам простучали туфли Робби. Сценарий предписывал ему занять место у одного из писсуаров. Послышался характерный шум. Ошибиться, чем он в данный момент занимался, было невозможно. Вскоре рядом с Робби возник Малатеста, тихонько мурлыкающий себе под нос.

— О, судья, здравствуйте, — произнес Робби. — Вы меня помните? Я — Робби Фивор.

— Конечно, мистер Фивор. Рад вас видеть. Очень рад.

Робби извинился, что не подает руки. Обычный туалетный юмор. Малатеста сдержанно рассмеялся. Робби спросил, что привело судью в университет, и тот объяснил, что до сих пор преподает, даже назвал тему сегодняшней лекции.

— Прецедент по делу Эттлингера, — промолвил Робби. — Лучше бы о нем не вспоминать.

— Нет, не скажите! — возразил Малатеста. — Там есть много интересного.

— Но для истца все кончилось плохо.

— В этом смысле, конечно, да, — согласился судья. Некоторое время в наушнике слышался лишь шум воды в писсуарах. Клекер проинструктировал Робби не допускать никаких посторонних звуков, которые могли бы наложиться на запись.

— Судья, — Робби понизил голос, — вы недавно рассмотрели иск Петроса. Большое спасибо. Вы меня поняли. Дело разрешилось лучшим образом. Истцу удалось получить большие деньги.

Наступившая тишина испугала Ивон своей длительностью. Потом Робби рассказал, что Малатеста действительно испугался и принялся судорожно поправлять очки. Сценарий учитывал сложность обстановки и настороженность судьи и потому не предусматривал, чтобы Робби делал какие-то поспешные заявления. При малейшем намеке на тревогу он должен был немедленно прекратить всяческие попытки. Ивон предположила, что ее подопечный обдумывает, как загладить совершенную оплошность. В наушнике слышался шорох туалетной бумаги, а затем неожиданно раздался голос Малатесты:

— Мистер Фивор, это не вы должны меня благодарить, а я вас.

Робби оторопел:

— Да что вы, судья! Как же так? Это ведь все из уважения к вам. Мне просто хотелось, чтобы вы знали, как я ценю вашу работу.

— Я знаю, Робби.

— Вот и замечательно.

— Вы представили превосходные бумаги, именно превосходные. Ведь, если честно, большинство адвокатов не оказывают уважения суду в подобной форме. К сожалению, они не столь изобретательны, как вы. Материал исследован досконально. На моей памяти адвокаты очень редко делают ссылки на прецеденты по старым делам, особенно федеральным, касающимся различных финансовых вопросов. Это вам очень помогло. Дело было очень трудное, но вы меня убедили. И я уверен, если что случится, апелляционный суд с моим решением согласится. Да, да, об этом суде никогда не следует забывать. Знаете, после окончания юридического я работал секретарем с окружным судьей Хэммом. Так он часто повторял мне: «Проиграв дело, адвокаты никогда не винят себя. Зачем, если под судебным постановлением стоит моя подпись. Поэтому они не устанут доказывать, что я совершил ошибку». Мудро, не правда ли? Сейчас, узнав, что вам удалось так удачно уладить дело с ответчиком, я подумал о судье Хэмме. Он наверняка остался бы этим доволен.

— А разве вы не знали, что дело улажено? — спросил Робби.

— Знал, но как-то выпало из памяти. — Звякнула крышка урны. — Но я уверен, так лучше оказалось для всех. Ведь стороны добиваются не формального, а реального результата. Меня всегда немножко интересует, что решил бы по тому или иному поводу апелляционный суд, но в данном случае здесь ни к чему нельзя придраться. Нам с вами это прекрасно известно. Верно? — Малатеста тоненько рассмеялся — возможно, это был кашель — и прошаркал к выходу. — Увидимся в суде. Надеюсь, следующий иск окажется не менее интересным.

— Непременно, судья.

Малатеста открыл дверь туалета и, перекинув пальто через руку, двинулся к аудитории, где к нему сразу подошли два студента.

— Боже! — воскликнул Робби, когда Макманис в конференц-зале выключил Хитреца. — Этот человек явно с приветом! Таких нужно поискать. Я побыл с ним несколько минут и… — Он присвистнул и махнул рукой в пространство.

Как только Робби вернулся, мне тут же позвонили. Обрабатывать запись Клекер закончил к приходу Сеннетта. Тот прослушал пленку и просиял.

— Очень умно. Очень, очень умно. Наш клиент произнес ключевые слова. Сказал спасибо. Мне нравится его замечание насчет превосходных бумаг. Наверное, ему особенно понравились пятидесятки и сотенные.

Несколько агентов, которые в это время находились в конференц-зале, едва сдержали смех.

— И насчет финансовых вопросов, — добавила Ивон, — тоже неплохо получилось. — Никто больше не обратил на это внимания, и Элфу пришлось перемотать пленку назад, чтобы мы могли прослушать нужный фрагмент разговора. Видимо, в этот момент Робби отвернулся, и слова Малатесты прозвучали немного приглушенно. Но теперь их все прекрасно расслышали.

— Какая лиса! — воскликнул Сеннетт. — Как вам нравится треп этого инопланетянина? Но мы его поимели. Чего стоит только одна его боязнь осложнений в апелляционном суде. — Он явно ликовал.

Затем заговорил Макманис, почему-то глядя на меня:

— Стэн, это не такое уж чистое попадание в цель, как вы воображаете. Адвокат Малатесты будет доказывать, что в этом нет никакого криминала. Его клиент всего лишь обсуждал рассмотренное дело. И в самом деле, если Малатеста признал получение взятки, к чему постоянные упоминания об апелляционном суде? И потом, как он мог не знать о том, что дело улажено?

— Но теперь у нас появились хотя бы какие-то свидетельства против Малатесты, — возразил Стэн. — Это явное достижение, если учесть его маниакальную осторожность. В любом случае, нам уже есть что предъявить присяжным.

— Нет, улик не хватает, — произнес Макманис неожиданно резким тоном, что было для него не характерно. Судя по всему, борьба со Стэном с каждым днем обострялась.

Сеннетт сухо кивнул.

— А я настаиваю: мы кое-что сделали. Работа по Малатесте будет продолжена, и улики прибавятся. Он поговорил с Робби, это уже достижение. Теперь, возможно, мне удастся что-нибудь выторговать у Мойры. — Стэн не выдержал и победно улыбнулся. — Джим, мы на правильном пути. И вы должны это признать. И в Вашингтоне увидят.

Макманис хмуро кивнул и поздравил Робби и участвующих в акции агентов с успехом. На моей памяти он впервые вел себя так нелюбезно с Сеннеттом.

17

— Спускайся, у нас возникла проблема, — произнес Сеннетт властным тоном.

Это было в понедельник двадцать второго марта в конце рабочего дня. Через три дня после встречи Робби с Малатестой в туалете юридического факультета. По телефону Стэн много не распространялся, просто назначил встречу у Джима через десять минут. Прибыв, я обнаружил в конференц-зале кроме Сеннетта и Макманиса еще и Элфа Клекера. Лица у всех серьезные и сосредоточенные. Стэн в своем обычном великолепно выглаженном синем костюме сидел, характерно выпятив подбородок. Значит, случилось нечто экстраординарное. Как только я обменялся рукопожатиями с присутствующими, он подал знак Элфу. Тот распахнул шкаф из превосходного красного дуба, оттуда выглянул большой катушечный магнитофон «Грюндиг» в корпусе из нержавеющей стали, который сразу заработал.

Вначале я не мог сообразить, что это такое. Шуршание бумаг, записанное со странной отчетливостью, шум передвигаемых предметов, расположенных очень близко от микрофона, потом глухой металлический стук, как будто что-то упало.

— Подслушка? — спросил я у Клекера.

— Да, — ответил Элф. — Микрофон стоит в телефонном аппарате на столе, а сигнал поступает сюда по существующей телефонной линии. — Он гордо улыбнулся, но быстро сник, потому что Сеннетт развернулся и ожег его взглядом. Видимо, знать эти подробности мне было не положено.

Зазвучали голоса. Разговаривали женщины. Одна находилась от микрофона довольно далеко, а другая — много ближе. Кажется, они были недовольны сильно затянувшимся перекрестным допросом.

— Узнаешь? — спросил Сеннетт.

— Нет.

— Сейчас намекну, — сказал он. — Она училась на два курса старше нас.

Мне по-прежнему ничего не приходило в голову, пока женщина, которая находилась подальше, не назвала вторую «судьей».

Магда Меджик! Прежде чем занять судейское кресло, она была прокурором по надзору за апелляциями. Флегматичная старая дева. Голова в мелких кудряшках, пропорции солидные, гардероб неизменный, все строгое, похожее на броню. Я вспомнил ее в студенческие годы. Магда была из тех девушек, которые еще в то время казались достигшими среднего возраста.

Я спросил у Стэна, где она сейчас работает.

— Слышал, будто занимается частными общегражданскими исками. Не отвлекайся, следи за событиями. Сейчас начнется самое интересное. — Стэн позволил себе скупо улыбнуться.

Некоторое время из динамиков раздавался шелест бумаги и скрип ручки. Магда что-то писала. Секретарша объявила фамилию посетителя. Мистер Фивор.

— Робби! — радостно приветствовала его она в полный голос.

Он вел себя сдержанно. Пару раз назвал ее «судьей», пошутил с секретаршей насчет того, что она в обед съедает плитку шоколада, затем после ее ухода в динамиках послышались тихие шаги — это Робби приблизился к двери — и щелчок.

Когда я понял, что это дверной замок, мне чуть не стало плохо. Робби намеревался дать взятку судье, о котором мы ничего не знали!

Но разговор у них получился коротким.

— Иди ко мне, — произнес Робби.

Заскрипели пружины ее кресла, громко зашуршала одежда, а затем, к моему изумлению, Магда Меджик издала короткий восторженный стон. А когда он сказал, что у нее самые прекрасные в мире сиськи, я просто не поверил своим ушам.

После этого события развивались стремительно, под аккомпанемент расстегиваемых молний, падающей на пол обуви, сдавленных вздохов, причмокиваний и прочих звуков, какие издают разгоряченные человеческие существа. Когда Робби и Магда двинулись прочь от телефона — я понял, что к дивану, — слышимость осталась превосходной. Магда отдавалась с громкими стонами. По мере приближения к оргазму она восторженно приветствовала забавные восклицания Робби. Он комментировал происходящее, как репортер в телевизионном журнале кинопутешествий. Описывал, что происходит в данный момент и случится в ближайшем будущем.

Называл все своими именами, прибавляя красочные эпитеты. Если бы я не знал точно, что это Магда, то вполне мог принять запись за звуковое сопровождение какого-нибудь порношоу.

— Хватит? — спросил Стэн.

— Вполне, — ответил я.

Клекер едва сдерживал смех, а Макманис, как только завертелась пленка, отвернулся и разглядывал узоры на ковре.

— Ну как? — усмехнулся Стэн.

— Пока не вижу в этом ничего страшного, — заявил я. — Позволь мне напомнить твои же слова: «Этому парню уже давно следует поставить на ширинку счетчик».

— Джордж, тебе прекрасно известно определение взятки. Это плата в любом виде, обеспечивающая возможность влиять на действия чиновника.

Я чуть не рассмеялся ему в лицо.

— По моему, взятку получил именно Робби.

— Джордж, ты же знаешь, что эта дама в конкурсе красоты никогда не участвовала.

— А он не очень разборчив, — возразил я.

— Послушай, Джордж, можешь говорить, что хочешь, но председатель окружного суда Мойра Уинчелл ордер на установку «жучка» подписала без звука.

В этом я не сомневался. Конечно, судью Уинчелл, седовласую надменную леди, факт прелюбодеяния женщины-судьи с адвокатом должен был потрясти, но я не верил, что Сеннетт действительно собирается предъявлять Магде какие-то обвинения, и сказал ему об этом.

— Джордж, я не представляю, что делать. — Он подался вперед. — Твой парень нас дурачит, определенно. Трахает даму-судью, а потом заявляется к ней с иском, который, разумеется, она решает в его пользу. Этого, надеюсь, добавлять не следовало? Мне нужно выяснить, что еще он скрывает. В Вашингтоне об этом пока не знают. И тебе, конечно, понятно, что сворачивать операцию я не хочу. Хотелось бы провести этот эпизод как дополнительную информацию, полученную в ходе расследования, но такое маленькое па я могу позволить себе в этом танце лишь однажды. В следующий раз они просто заткнут нам рот и упрячут Робби в тюрьму на срок от сорока до пятидесяти двух месяцев. Вот так вот, Джордж. Он должен раскрыться полностью.

Я был озадачен. Меня не столько удивила связь Робби с судьей Магдой Меджик — за годы работы я уже привык к удивительным глупостям, на какие оказывались способны мои клиенты, — сколько странное поведение председателя окружного суда. Она могла возмущаться поведением Магды сколько угодно, но требования закона здесь однозначны. Для того чтобы дать разрешение на установку «жучка» в кабинете судьи, власти должны располагать достоверной информацией, что ее встреча с адвокатом Робби Фивором связана с коррупцией. Откуда же взялась эта информация? Я спросил об этом Стэна и сразу пожалел, увидев, как он самодовольно усмехнулся.

— Джордж, пусть это останется для тебя маленькой загадкой. Как в таких случаях действуют спецслужбы, не твое дело. Но вспомни наш первый разговор. Я тогда тебя предупредил, что нам будет известен каждый его шаг.

Господи! Я тихо застонал, когда до меня, наконец, дошло. Все очень просто — в кабинете Робби они тоже поставили «жучок». Когда я сказал об этом Сеннетту, он и бровью не повел. Подошел к шкафу с электронным оборудованием и принялся внимательно осматривать каждое устройство, как покупатель в магазине.

Я заявил, что это подло — договориться с человеком о сотрудничестве, а потом подставлять, даже если этого требуют сумасшедшие из ККСО. Но так прямо разговаривать со Стэном, видимо, не следовало, потому что агенты ФБР о наших личных отношениях ничего не знали. Он почувствовал необходимость как-то защитить свою позицию, тем более что Макманис по-прежнему не проронил ни слова. Судя по всему, происходящее ему не очень нравилось.

— Джордж, — произнес Стэн, — если ты без ума от Фивора, это твое дело. Для меня же он просто троянский конь с магнитофоном под рубашкой, и все. Я бы с удовольствием заменил его роботом, но такое невозможно. Для победы в этой схватке с силами зла мне нужно, во-первых, иметь сделанные на месте преступления записи и, во-вторых, доказательства, что подкуп судей организован властями, и поэтому Фивор не имел возможности специально подставлять каких-то лиц, которых ненавидит. Если присяжные заподозрят такое, то, вероятно, признают невиновными всех, чего допустить нельзя.

— Но ставить у него «жучок», — возмущался я, — против правил. В договоре о сотрудничестве с властями подобное вторжение в частную жизнь не предусмотрено.

— Все сделано по закону! — отрезал Стэн. Как любой прокурор, он обижался, когда его обвиняли в злоупотреблении властью. — Мы все сделали точно по закону.

Он бросил на меня мрачный взгляд, взял с кресла пальто и надел его.

— Нет, я скажу тебе еще кое-что, Джордж, поскольку изумлен твоим ханжеством. Твой любимый клиент — адвокат, в том смысле, какой люди вкладывают в это слово, когда хотят подчеркнуть мерзость данной профессии. Фивор использует профессию юриста, принадлежностью к которой мы с тобой гордимся, для сводничества. И очень на этом разбогател. Когда же его застукали, он дал нам слово говорить только правду и ничего, кроме нее. И теперь оказалось, что он слово нарушает. Передай, пожалуйста, своему клиенту, что я сделаю все возможное в рамках закона, чтобы довести дело до конца. Я должен, Джордж. Потому что люди с той стороны, приятели твоего клиента, Бренданы, Косицы и прочие, для них закон не писан. Это страшные, безжалостные люди, Джордж.

Мой приятель Стэн Сеннетт стоял у двери и пристально смотрел на меня. Его глаз сейчас видно не было, их скрывали поля шляпы, но все равно этот взгляд прожигал насквозь.

— И если я не буду таким же жестким, как они, и не ухвачусь за любое преимущество, какое только подвернется, если я не стану это делать, Джордж, произойдет ужасное. Они ускользнут. И продолжат свои гнусности. Они победят, Джордж, а мы проиграем. Ты и я. А также профессия, которой мы гордимся. — Стэн открыл дверь и добавил: — Проигрывать я не хочу.


— При чем здесь коррупция? — бушевал Фивор, меряя шагами мой кабинет. — Если я оказал одинокой женщине немного внимания, это что, считается взяткой?

— Судя по магнитофонной записи, — заметил я, — это было не таким уж маленьким.

Он едва улыбнулся:

— Да, я ее трахаю. Ну и что? Мы знаем друг друга много лет. Магда — замечательный человек. Что вам о ней известно? До девятнадцати лет она была послушницей, жила в монастыре, а сейчас у нее на руках больная восьмидесятивосьмилетняя мать. Мы занимаемся этим у нее в кабинете, потому что Магда скорее умрет, чем позволит, чтобы все увидели, как она выходит из отеля с мужчиной. Джордж, эта леди потеряла девственность в сорок лет, да и то из-за каких-то странных принципов. Она вообще очень странная. Когда мама поехала навестить сестру, пригласила к себе на ужин кавалера, который давно ее обхаживал. Тоже поляк, кстати, но в отличие от нее знает язык. В общем, та еще история. Он нашептывал ей по-польски всякие ласковые слова. Магда ни слова не понимала, но говорила мне, что парень покорил ее прежде всего тем, что похож на европейца. А потом, представляете, ей вдруг стало настолько стыдно, что она через месяц съехала с этой квартиры. Вот что такое Магда!

Когда она работала в уголовном суде, мне довелось участвовать в четырехнедельном процессе под ее председательством. Манеры безукоризненные, но не помню, чтобы за все время она хотя бы раз улыбнулась. Ее способности судьи я бы оценил как средние, но не в этом дело. Для нас с Робби имело значение лишь то обстоятельство, что судья Магда Меджик многие годы рассматривала его иски.

— Мне нравится Магда, и все. Мы замечательно проводили время. Она мне нравилась, независимо от того, были у нее на рассмотрении мои иски или нет. Кстати, она не всегда решала дело в мою пользу. Бывало и так, и не раз, когда Магда лишь улыбалась и пожимала плечами. Мол, ничего не могу поделать, такая у меня работа.

— При данных обстоятельствах она в любом случае не имела права рассматривать ваши иски, — заметил я, хотя мне было ясно, что ее сгубило. Магда не могла отказаться от рассмотрения исков Фивора, потому что председатель окружного суда потребовала бы объяснений. А врать она не умела.

— И что, ее посадят? За то, что она трахнулась со мной?

— Наверное, нет, — ответил я.

На записи никаких разговоров о деле зафиксировано не было. Робби настаивал, будто при встречах им даже в голову не приходило упоминать какие-то иски. Я передал ему слова Сеннетта, что сейчас он обязан все выложить начистоту, абсолютно все о своих связях с судьями и другими должностными лицами. Что-либо скрывать в данной ситуации опасно.

— Мне нечего скрывать, — быстро проговорил Робби. — В самом деле.

— А Мортон? — спросил я.

Робби чуть не подпрыгнул. Очевидно, я его испугал или застал врасплох. Меня продолжало беспокоить, что когда-нибудь у нас с Сеннеттом состоится еще один откровенный разговор, такой, как сегодня. Но его предметом на сей раз будет Мортон, по уши погрязший в дерьме.

— Робби, — сказал я, — учтите, поезд уходит. Все, что можно рассказать о Мортоне, лучше выложить прямо сейчас.

— Он чист! — воскликнул Робби. — За ним ничего нет. Неужели вы мне не верите? — Он смотрел на меня глазами невинного младенца.

Зазвонил телефон. Говорил Лоренцо Кортар, частный детектив, которого я несколько лет назад защищал в суде. Его обвиняли в нарушении федерального закона о подслушивании телефонных разговоров. Лоренцо не повезло. Клиентка наняла его добыть доказательства неверности мужа. Он их добыл. Но муж оказался капитаном полиции и сделал все, чтобы упрятать его за решетку на шестнадцать месяцев. Когда Лоренцо выпустили, выяснилось, что дурная слава тоже слава. У него не было отбоя от заказов на специальную техническую экспертизу. Теперь он переквалифицировался: находил и удалял «жучки». Обычно его приглашали крупные корпорации, но частные лица, которые остерегались слежки со стороны супругов или деловых партнеров, не говоря уже о спецслужбах, тоже пользовались его услугами. Сейчас Лоренцо звонил из кабинета Робби, куда тот его впустил перед тем, как отправиться ко мне.

— Тут чисто, — сообщил он, — но у ФБР есть возможность включать и выключать подслушку дистанционно. Обследовать машину и дом?

Я повернулся к Робби.

— Нет, — ответил он, — оба раза я звонил Магде из кабинета. Совершенно точно.

Поблагодарив Лоренцо, я посмотрел в окно на городские огни, плывущие вниз по течению реки.

— А вдруг Сеннетт поставил подслушку в кабинете Магды не из-за вас? Например, капкан был приготовлен для кого-то другого?

Робби нашел мои предположения смехотворными.

— Магда — честный человек. Она ни разу в своей жизни не мошенничала. Даже не знает, что это такое.

— В таком случае зачем? — спросил я. — Зачем Стэну понадобилось ставить у нее «жучок»?

Робби спокойно смотрел на меня своими красивыми черными глазами. Возможно, он что-то и знал, но мне об этом ничего известно не было.

18

Вечером ей позвонил Макманис. Домой. В первый раз за все время. Не выходя из роли, он сообщил, что до сих пор не получил записки Фивора по одному из исков, на которую завтра должен дать ответ. Говорил вежливо, но настойчиво. Просил принести записку в кабинет прямо сейчас. Дверь открыл он сам. После восьми вечера здание «Лесюэр» становилось похожим на опустевший город. Единственным человеком, кроме охраны, который встретился Ивон по дороге, был полотер. Наверное, где-то здесь еще продолжали усиленно трудиться молодые адвокаты, но их офисы угадывались только с улицы по освещенным окнам, а в коридорах царила непривычная тишина.

Макманис вкратце рассказал о встрече Фивора с Магдой Меджик и обо всем остальном. Сердце Ивон вздрогнуло, она испугалась, что он даст ей прослушать запись, но у Джима хватило такта этого не делать. Потом ей стало стыдно. Очень. Ведь ее специально внедрили в офис Фивора, чтобы предотвратить подобные встречи или хотя бы установить их факт.

— Как же меня угораздило пропустить такое… событие, — произнесла Ивон, как только Джим закончил. Обычно он старался подбодрить агента, совершившего оплошность. Его добрая улыбка сейчас была очень нужна ей, но он изучающе смотрел на нее, и все. Галстук спущен, рукава рубашки закатаны. В конце длинного стола для заседаний стояли две коробки с китайской едой. Из одной исходил мощный чесночный запах.

— И что же, — спросил Макманис, — вы действительно ничего не знали об этой связи? Я имею в виду судью.

Ивон осознала, что допустила настоящий прокол.

— Вроде бы знала, — ответила она. — Вечером, после передачи денег Уолтеру, мы с Фивором ехали домой, и он обмолвился, что у него то ли была, то ли есть интрижка с женщиной-судьей.

— Кто-нибудь еще знал об этом? — напряженно спросил Макманис.

Ивон побарабанила пальцами по столу.

— Элф. Он очень настойчиво интересовался похождениями Робби, и я ему рассказала.

— Значит, Элф? — Макманис принялся внимательно изучать структуру древесины, из которой сделан стол для заседаний, очевидно, размышляя. — Выходит, меня ловко обошли, — промолвил он. — Должно быть, Элф ляпнул… скорее всего, кому-то из местных. А тот доложил Сеннетту, который обошел меня. Приходит утром в пятницу, протягивает подписанный ордер на установку подслушки, чтобы я поручил это Элфу. Деталей никаких. Для добычи доказательства для председателя окружного суда он, уверен, использовал ребят из налоговой полиции. На кого нацелился, не признался. — Макманис был человек закаленный, много лет поработавший в Вашингтоне, и к таким фортелям ему не привыкать. Он знал, что всегда нужно быть начеку. Чуть расслабишься — и даже не заметишь, как съедят.

— Сеннетт дал понять, — продолжил Джим, — мне, вам, что щадить наше самолюбие не намерен. Теперь он хочет, чтобы вы были с Фивором постоянно, с перерывом на сон. Уже дал указание. Утром вы должны быть у его дома, а вечером наблюдать, как он входит туда и закрывает за собой дверь. И так каждый день.

Ивон попробовала как-то оправдаться.

— Теперь я вспомнила. У Робби это тогда прозвучало, будто отношения с судьей уже давно закончились.

Макманис поморщился:

— Сейчас это не важно. И, пожалуйста, извлеките из всего урок на будущее. Если он когда-нибудь упомянет, даже мельком, что-либо интересное о судьях или вообще… немедленно сообщите мне. И еще… — Джим внимательно посмотрел на Ивон. — Все время пытайтесь вытянуть из него как можно больше, сколько сумеете. Кто знает, что еще выплывет.

Как можно больше? Ивон чуть не рассмеялась. Куда уж больше! Но по выражению лица Макманиса было ясно, что сейчас не до шуток.

— Я понимаю, работа эта неприятная, — произнес Джим, не сводя с нее взгляд. — Вам нелегко с ним, тем более что Фивор… — Он пожал плечами. — Вы знаете, он даже мне нравится. Ну, в определенном смысле.

— В определенном смысле мне тоже, — согласилась Ивон. Макманис улыбнулся.

— Во всяком случае… — Он хотел сказать что-то еще, но лишь тряхнул головой. — В гараже на цокольном этаже стоит взятый для вас напрокат автомобиль. Вот ключи. И помните, теперь ваша задача — видеть каждый день, как Фивор выходит утром из своего дома и вечером туда возвращается.

По дороге домой Ивон начало захлестывать знакомое чувство униженности, которое буквально расплющивало, тем более, что она переживала его в одиночестве. К тому времени, когда она вернулась к себе и заперла дверь, это чувство неизбежно трансформировалось в злость. Подумать только, он меня одурачил! Этот Роберт С. Фивор, козел вонючий, мешок с дерьмом. Ивон даже разозлилась на Макманиса, который поступил с ней, как обычно поступают начальники в поганой ситуации. Послал сразу и вперед, и назад, потребовав соблюдать осторожность и одновременно вести этого человека чуть ли не целые сутки. «Я для такой работы не гожусь, поищите кого-нибудь другого». Она бы ему так и заявила, если бы не одно обстоятельство. Редко какого человека Ивон уважала больше, чем Макманиса.

— Сеннетт, ты говнюк! — произнесла она громко. — Махинатор. Кичишься своей властью. Ты дерьмо, и я тебя ненавижу. — Разыгрывая мормонку, она уже несколько месяцев воздерживалась от употребления ненормативной лексики. Бранные слова, произнесенные вслух, почему-то ее рассмешили, и она повеселела. — Сеннетт, ты говнюк! — Повторив фразу, Ивон вдруг поняла, что собирался сказать Макманис о Фиворе в конце разговора.

Он хотел сказать: «Во всяком случае, мне он нравится больше, чем Стэн».


В шесть утра Ивон уже сидела в своей машине неподалёку от дома Фивора, заблокировав подъездную дорожку. Он не спросил, что случилось, потому что знал. В целях конспирации они по-прежнему поехали в «мерседесе». Усаживаясь, Ивон с силой захлопнула дверцу. Робби не решался посмотреть на нее.

— Теперь, братец, мне придется проделывать это каждое утро. А вечером я стану провожать тебя до дома. Придет время, и, возможно, надо будет звонить каждые два часа, проверяя, на месте ли ты. Все кончится тем, что я буду водить тебя на поводке, включая сортир.

Робби собрался улыбнуться, но передумал.

— Ты хотя бы представляешь, в какое дурацкое положение меня поставил? — спросила Ивон.

— Кончай вешать лапшу! — взвился он. — Ведь это ты меня подставила. Я тогда проговорился насчет связи с судьей, и ты побежала к Сеннетту докладывать.

— Робби, теперь я жалею, что этого не сделала.

— А кто же прослушивал мой телефон?

— Конечно, я, — подтвердила она, — а кто же еще. Я записывала твои разговоры на магнитофон, который всегда при мне, Сеннетт ночами прослушивал пленки. Вот так мы вдвоем трудились, не покладая рук.

Некоторое время они ехали молча. Ночью опять ударил мороз, и ветровые стекла автомобилей, стоящих вдоль тротуара, покрылись ледяной глазурью.

— Значит, тебя застукали, когда ты запустил руку в коробку с печеньем, а виновата я?

— Да, потому что об этом, кроме тебя, никто не знал.

— Ты открыто врал мне, а теперь хочешь извинений?

— Врал?

— А кто говорил, будто покончил со всеми этими делишками?

— С какими делишками?

— Перестань придуриваться. «Мне вдруг это показалось противным, грязным. В общем, предательством». Разве не твои слова?

Робби тогда добавил «хотя я все равно скоро овдовею», но Ивон не стала об этом упоминать из милосердия.

— Ну а тебе-то что?

— Ничего. Это моя работа, которую я обязана выполнять. Вчера весь вечер меня мучила загадка, откуда в тебе этот неисчерпаемый запас лжи. Врешь и врешь непрерывно.

— Ой, только не надо изображать благородную невинность! Прямо как по Шекспиру: «Мужчины — вечные обманщики». Чушь все это. — Робби насупился. — Врут все. «О, какая у тебя замечательная прическа». «Какую потрясающую мысль вы высказали». «Мою домашнюю работу изжевала собака». Боже мой, мы все купаемся в океане лжи. Посмотри на себя. «Меня зовут Ивон Миллер. Я из Айдахо, из семьи мормонов».

— На то есть причины. Веские.

— И у меня тоже были веские причины.

— Какие же?

— Послушай, когда я еще мечтал о сцене, то пытался примерить на себя все. Любую роль. И то, и это. Будто изготавливал витраж. Называй меня лжецом, но я старался вытащить свои фантазии наружу, а не держать под спудом, пока они не протухнут. Да, я зачастую лицедействую, но такова моя натура.

— И какую роль ты играл, вешая мне на уши лапшу?

Робби напряженно сглотнул.

— Какую хочешь.

Ивон промолчала. Ну что ж, актер так актер. В остановившейся рядом с ними на красном сигнале светофора машине женщина подкрашивала брови, поглядывая в зеркало заднего вида. Потом они поехали дальше молча. В приемнике балагурили двое диск-жокеев, желая удержать внимание слушателей.

— Тебе уже дали это послушать? — наконец спросил Робби.

Ивон покосилась на него.

— Да ладно тебе, сознавайся. Я же знаю, ты прослушала эту пленку.

— А зачем это мне? — произнесла она, раздражаясь.

— Потому что ты всегда проявляла жгучий интерес к моей необыкновенной личной жизни.

— Я?

— Да. Все время старалась расколоть меня на что-нибудь интимное. Чуть ли не с первого дня. — Он перечислил эпизоды, которые держал в памяти, начиная с девушки с флажком на перекрестке. Ивон не дала ему договорить до конца. В ушах стучала кровь.

— По-моему, это ты зациклился на эротике.

— Просто подыгрываю тебе.

— Пошел ты ко всем чертям!

Но Робби не унимался. Повторял и повторял, что она очень любопытна, особенно когда речь идет о «клубничке».

— Фивор, напрасно ты считаешь себя таким умным. Это серьезная ошибка. Помнишь свой рассказ о Шеин, с которой ты целовался на сцене? Я думала, ты действительно раскусил меня, оказывается, нет. — Внутренний голос твердил Ивон, чтобы она не зарывалась. Но Макманис дал задание, и его нужно выполнять. Когда Робби узнает, то почувствует себя свободнее.

Несмотря на напряженное движение на дороге, Робби повернулся и долго смотрел на Ивон. Она не смутилась, скорее, он. Причем настолько, что не мог выдавить ни слова.

— Я не припомню, чтобы я такое говорил, — сказал он.

— Говорил, говорил.

— Нет же.

— Ладно, остряк-самоучка, не хочешь признаваться, не надо. Только ответь мне на один вопрос: как ты отреагируешь, если я скажу, что ты был прав? А?

Робби надолго замолчал.

— В чем прав? В том, что ты предпочитаешь девушек?

— Да. Что ты на это скажешь?

Он устремил взгляд вперед и не отвечал. Очевидно, размышлял.

— Скажу, что это хорошо.

— Хорошо?

— Да. — Робби наконец метнул взгляд в сторону Ивон. — Потому что у нас с тобой оказалось хотя бы одно общее пристрастие.


— Я знаю, вчера это было просто так. Насчет того, что ты…

Ивон вскинула брови, ожидая продолжения. Они ехали в «мерседесе» на работу.

— Ну, последовательница Сафо.

Она усмехнулась:

— Зачем так сложно? Ты стесняешься произнести слово «лесбиянка»?

— Но ведь ты вчера это все залепила, чтобы сбить меня с толку. Верно?

— Начистоту?

— Нет, соври.

— Думаю, это не твое дело.

— Тогда зачем ты вообще затеяла разговор?

«А затем, что мне захотелось сбить с тебя спесь, дать понять, что ты меня не совсем распознал», — подумала Ивон, но вслух не произнесла.

— Тоже актерствуешь? — спросил Робби.

— Можешь думать что угодно. — Ивон отвернулась и начала смотреть в окно.

— Знаешь, а я тоже в свое время наговаривал на себя, — промолвил он, миновав несколько кварталов. — Что я такой. Нетрадиционной ориентации. Ну, как это называется?

— Голубой?

— Ага. Вроде как признавался в этом. Для игры.

— Естественно.

— Что значит «естественно»?

— Так, ничего.

— Ты думаешь, я всегда играю?

— Конечно. И сейчас ты на ходу придумал эту историю. Вчера я наговорила на себя, будто я лесбиянка, сегодня ты признаешься, что голубой. Для игры, потому что ни один нормальный человек не поверит, что это правда.

Машина уже въехала в парковочный гараж здания «Лесюэр». Робби заглушил двигатель, поправил шарф, повернулся к Ивон.

— Но это действительно правда.

— Что?

— То, что я наговаривал на себя.

— Не понимаю, зачем тебе это было нужно.

— В колледже я придумал такую фишку. В разговоре с девушкой жаловался, будто переживаю кризис. Делился страхами, мол, мне кажется, что я такой. И она приходила от этого в ужас. В те дни подобные беседы были большой редкостью. Она восклицала: «Нет, ты не можешь быть таким? Ты уже занимался этим?» «Нет, что ты, — отвечал я. — Пока меня это просто беспокоит». Сейчас, наверное, это звучит смешно, но тогда для восемнадцатилетней девушки из провинции мои откровения звучали убедительными. Ты уже догадалась, для чего это делалось? Чего я на самом деле добивался?

— И что, срабатывало? Девушки покупались?

— Непременно. И после очень гордились собой и мной. Обычно у нас это долго не длилось, но мы всегда расставались друзьями. Каждая думала, будто вылечила меня от проказы. Вообще-то над этим смеяться не следует. Верно?

— Да, — ответила Ивон и отвернулась.

— Теперь ты меня окончательно запрезирала?

— Нет. Просто… ты рассказываешь мне разные сальности, а я позволяю тебе это делать.

— Это не сальности.

— Разве?

— У нас с тобой обычный дружеский треп. Мы же друзья. А раз так, то имеем право поведать друг другу самое сокровенное.

Друзья… Ей и в голову это не приходило. Робби Фивор, объект номер триста два, и специальный агент Ивон Миллер — друзья.

Он испытующе посмотрел на нее:

— Они знают?

— Кто «они»?

— Ну, твои боссы. Из управления. Те, кому со времен легендарного шефа Джона Эдгара Гувера положено следить, чтобы в штат ФБР не проникали гомосексуалисты.

— Ты снова за свое. — Его кривляния уже начали сердить Ивон. — Я призналась тебе по секрету, а ты…

— Успокойся, — промолвил Робби. — Мне безразлично, даже если бы я узнал, что на самом деле ты не агент ФБР Ивон Миллер, а маленький заварной чайник. К тому же, никто об этом никогда не узнает, потому что друзей я не предаю. Ни в чем.

Надо же! Интересно, а как бы на это заявление отреагировали Уолтер Вунч или Барнетт Школьник? Да, Робби Фивор поистине загадка.

Ивон распахнула дверцу машины.

— Сейчас я окончательно понял, — усмехнулся он.

— Что?

— А то, что на тебе не один слой скорлупы, а несколько.

Апрель

19

Мое знакомство с Шермом Краудерзом состоялось очень давно. Тогда я только начинал как адвокат, а он уже достиг заоблачных высот. Потом мне встречалось немало одаренных чернокожих адвокатов, замечательных ораторов, которые подражали стилю баптистских проповедников, но Краудерз среди них был уникумом. Во-первых, он гигант, ростом почти два метра. Стипендию от штата в колледже, где Краудерз вскоре стал звездой футбола, он получил исключительно благодаря своим габаритам. В пятидесятые годы ему на поле не было равных. Прозвище Шерман[33] он получил после того, как, прорвавшись к воротам, сломал штангу. Я редко слышал, чтобы Краудерза кто-нибудь называл его настоящим именем, Эбнер. Выступая в суде, этот исполин заставлял трепетать не только свидетелей, но и копов. Он позволял себе пренебрежительно разговаривать с судьями и присяжными. В начальной стадии процесса Шерм еще пытался себя сдерживать, но вскоре срывался и в буквальном смысле давал указания относительно вердикта. Самое удивительное, что те, к большому неудовольствию прокуроров, чаще всего этим указаниям следовали.

Шерм был великолепен. На меня особенное впечатление производил агрессивный склад его ума. Он никогда не оборонялся. Только обвинял, спорил, насмехался и почти не встречал серьезного отпора. В его речи были отчетливо слышны южные интонации (босоногое детство Краудерза прошло в Джорджии), но слова он не растягивал, а, напротив, выпускал короткими быстрыми очередями, как пулемет. Пока вы лихорадочно пытались найти какие-нибудь убедительные возражения, он уже успевал разгромить вас в пух и прах.

Случилось так, что в одном из моих первых серьезных процессов мне пришлось быть соадвокатом Шерма. Естественно, я побаивался его, как и все остальные. Наших клиентов обвиняли в убийстве во время игры в кости. Было доказано, что парень Шерма мошенничал, а мой оставил на пистолете отпечатки пальцев. Наши клиенты утверждали, будто орудие убийства, пистолет тридцать восьмого калибра, принадлежит убитому. Он собрался в них стрелять, они пытались его обезоружить, и пистолет случайно выстрелил. Свидетели точно ничего не помнили. Лишь утверждали, что все произошло очень быстро. Самым трудным было опровергнуть заключение патологоанатома, что пистолет выстрелил с расстояния, по крайней мере, одного метра.

Дебаты с полицейским патологоанатомом доктором Расселлом Шерм провел изумительно. Он взял орудие убийства, зарядил, попросил выйти из зала суда посторонних, приблизился к патологоанатому, вложил ему в руку пистолет и заставил направить себе в висок, одновременно засыпая градом вопросов относительно анатомии человеческих запястий, пальцев рук и вероятности случайного выстрела. Вначале Расселл возражал что-то осипшим голосом, но вскоре вообще перестал настаивать на правильности своего заключения. Когда все закончилось, главный адвокат штата спросил, чему я научился, работая на процессе вместе с легендарным Шермом Краудерзом. Я ответил, что ничему, поскольку опыт этого адвоката перенять невозможно. Мне не верилось, что я действительно видел, как адвокат во время дебатов наставил заряженный пистолет на свидетеля, и при этом ни судья, ни обвинители не протестовали.

Впрочем, метод Шерма наводил на размышления. Он делил всех людей на две категории: богатых и бедных, черных и белых. Такое деление его возмущало, но отрицать определяющую роль этих факторов он считал лицемерием. Меня потрясло, что, когда присяжные удалились на совещание, Шерм не сомневался в оправдательном вердикте.

— Чего ты занервничал? — спросил он. — Мы выиграем это дело без проблем, потому что здесь просто один ниггер застрелил другого ниггера. Такое случается каждый день. Жюри получило от нас все, что нужно, чтобы их оправдать. Подумаешь, пьяные играли в кости, это ведь не то, когда к тебе вламываются в дом… Им вообще на них наплевать. Вот увидишь, не пройдет и двух часов, как этих двух ребят отправят домой. Но я не стану спорить даже на мелочь, что они не напьются сегодня же вечером и не пристрелят еще одного ниггера, а может, и двух.

Шерм нависал надо мной огромной массой — колоссальное лицо, широченный лоб, вытаращенные глаза. Он презирал меня не столько за то, что я белый, сколько за то, что я не видел очевидных для него вещей. И действительно, примерно через девяносто минут присяжные возвратились с вердиктом «невиновны».

Через некоторое время Шерм вдруг вознамерился занять судейское кресло. Это меня изумило, ведь он вел жизнь черного буржуа, не сильно отличающуюся от жизни Робби, — дорогие машины, бриллианты, шикарная одежда, — и я не мог вообразить его в роли спокойного справедливого судьи. Когда весть долетела до адвокатов, они пришли в ужас. В этой должности его не желали видеть ни белые, ни черные. Все происходило в начале восьмидесятых, когда малоимущий афроамериканский электорат требовал наличия своих представителей во властных структурах, и Шерма утвердили, несмотря на решительные протесты коллегии адвокатов. Тем более, что в его способностях никто не сомневался. Помню, мой приятель, Клифтон Беринг, наверное, самый уважаемый черный политик в округе, сказал: «Джордж, Краудерз, конечно, сукин сын. Но он тот сукин сын, который нам всем нужен».

В данный момент у него на рассмотрении находились два фиктивных иска Робби. Один, назначенный непосредственно ему, а другой — переданный от судьи Салливан. Первый иск «Кинг против Хардвика» был связан с сексуальным домогательством. Сюжет придумал Робби, видимо, вдохновленный историей дочери Констанцы и ее бывшего бойфренда. Молодая женщина, Оливия Кинг, работала секретаршей у Ройса Хардвика, администратора одной крупной фирмы, который был старше ее на двадцать лет. В первый год у них завязалась непродолжительная связь, но вскоре Оливия встретила мужчину, более подходящего по возрасту, и разорвала отношения. Для Хардвика это явилось большим ударом. Он буквально не давал ей прохода, то угрожал, то слезно молил. В конце концов, Оливия не выдержала и уволилась. Но свою возлюбленную Хардвик в покое не оставил, изводил бесконечными звонками, посылал ее новому боссу идиотские клеветнические письма, анонимные, но было ясно, что это от него. Отчаяние вынудило Оливию пожаловаться начальнице Хардвика, и та поручила адвокату фирмы провести дознание. В ходе беседы Хардвик признался во всем, но заявил, что это были просто шутки. Однако в этой фирме шуток не понимали, и Хардвика уволили.

На этом дело не закончилось. Когда Оливия подала на него в суд, он все отрицал. Существующие объективные свидетельства — записи телефонных разговоров и показания сослуживцев Оливии о том, как он подкарауливал ее у лифта, — Хардвик объяснял необходимостью уточнить информацию, которой располагала уволившаяся с работы секретарша. Что же касается его признаний адвокату фирмы, то Джеймс Макманис, адвокат, которого он нанял по этому делу, потребовал их в суде не учитывать, поскольку любые разговоры адвоката с клиентом считаются конфиденциальными. Макманис утверждал, будто разговор Хардвика с адвокатом фирмы попадает в эту категорию, ведь его клиент предполагал, что адвокат тогда действовал в его интересах, а не фирмы. Дебаты по этому вопросу между Робби и Макманисом почтенный судья Краудерз назначил на день дурака, первое апреля.

Надо отдать Шерму справедливость. В существе дела он всегда разбирался толково и быстро. Правда, говорил с большим нажимом и часто бывал груб с адвокатами. Вот и сейчас, прочитав бумаги, составленные Робби и Макманисом, он покачал громадной головой и требовательно осведомился у Джима:

— А где же ваш клиент? — Взирая на адвокатов с двухметровой высоты, Шерм напоминал Зевса. Он пронзил Макманиса пристальным взглядом. — Мистер Макманис, вы хотите, чтобы я отказал в этом иске?

— Да, сэр, — взволнованно пробормотал Джим.

— По причине, что ваш клиент обоснованно предполагал, будто ведет с адвокатом фирмы доверительный разговор, который попадает под иммунитет отношений адвокат-клиент. Именно это сказано в вашем ходатайстве?

— Да, сэр.

— И вы хотите, чтобы я верил вам на слово?

— Сэр, но…

— Мне показалось, мистер Макманис, что вы намерены сейчас начать пересказ доводов своего клиента. Или я неправильно понял, и он выступит сам? — Краудерз всегда ликовал, когда ему удавалось прижать адвоката, хотя бы чуть-чуть. Вступать с ним в дискуссию все равно, что мочиться против ветра. — Так где ваш клиент? — повторил он.

В этот день мистера Хардвика в зале суда не оказалось, и слушания отложили на неделю.

Джим немедленно позвонил в Вашингтон, чтобы там подобрали специального агента на роль администратора фирмы. Но вмешался ККСО. Одно дело, когда Робби и Джим разыгрывают тяжбы по фиктивным искам с участием Краудерза и других судьей, относительно которых ведется расследование (в юридической практике оперативные мероприятия такого рода уже давно признаны законными), а другое — когда агент ФБР дает показания под присягой, заявляет, что он Ройс Хардвик, и излагает заведомо ложные факты. Это уже было похоже на лжесвидетельство. В связи с этим из ККСО пришло распоряжение: агента отменить.

Вначале Макманису и Сеннетту пришлось провести переговоры в Верховном суде, после чего разрешение дала сама Джанет Рино[34]. И вот, наконец, утром восьмого апреля в офисе Макманиса появился агент, назначенный на роль Ройса Хардвика. Унылый джентльмен с каменной челюстью.

Джим очень волновался, он помнил, как неделю назад ежился под убийственным взглядом Краудерза. При подготовке к слушанию Робби и Стэну больше времени пришлось потратить на него, чем на лжемистера Хардвика. Тот держался свободно и свою задачу, кажется, понимал.

Когда они собрались в суд, Сеннетт вызвал меня.

— Отправляйся с ними.

— Зачем?

— Ты адвокат-посредник, твое присутствие никого не удивит. Меня беспокоит Джим. Как бы Шерм его не расплющил. Тогда поставят под вопрос его юридическую компетентность. Тебе придется подавать ему какие-нибудь сигналы, в общем, как-то помочь. Робби этого сделать не может, только ты.

Именно этого я и боялся. Но Стэн говорил, что Макманиса нужно подстраховать, да и сам Джим тоже настаивал на моем присутствии. Затем вмешался Робби, пояснил, что это было бы полезно, поскольку с Краудерзом с трудом справляются даже ветераны судебных баталий, и мне пришлось идти вместе с ними. Единственное, я дал себе зарок ничего не предпринимать, пока не поступит сигнал о пожаре четвертой степени.

Макманис отрепетировал варианты развития событий и чувствовал себя увереннее. Он сразу предложил подвергнуть «Ройса Хардвика» перекрестному допросу, но Шерм его остановил.

— Мистер Макманис, вы не возражаете, если я задам вашему клиенту пару вопросов? — Джим замешкался, снова пригвожденный к полу его взглядом, но Шерм махнул рукой в его направлении в знак того, что освобождает от ответа. — Мистер Хардвик, вы настаиваете, что, когда адвокат фирмы беседовал с вами относительно претензий мисс Оливии Кинг, вы думали, будто все сказанное вами он станет держать в секрете?

«Хардвик» задумался и ответил утвердительно. Тембр голоса у него был таким, какой должен был быть у администратора крупной фирмы.

— В таком случае вы должны были сказать ему правду, а?

«Хардвик» молчал, застигнутый врасплох. Шерм подвинул свое кресло к свидетельской трибуне, а затем встал, нависнув над «Хардвиком» на высоте около полутора метров.

— Вы бы не стали врать своему собственному адвокату?

— Но, ваша честь, я… не знаю.

— Не знаете? Вы хотите сказать, что послали сюда мистера Макманиса передать мне ложь?

— Конечно, нет. — Чтобы увидеть Шерма, «Хардвику» пришлось откинуться назад примерно на сорок пять градусов.

— Нет, — повторил Шерм и покачал массивной головой. — Я так и думал. Значит, если этот адвокат кое-что запомнил и записал из того, что вы ему поведали о своих отношениях с Оливией Кинг, это должно быть правдой. Верно?

— Но… я действительно не помню, что тогда со мной происходило, — произнес «Хардвик» слова из отрепетированного текста. — Вся моя жизнь пошла прахом. Все так перемешалось.

— Понятно, понятно. Но адвокату фирмы сказана правда или ложь? Это вы хотя бы помните? Меня сейчас интересует, лгали вы ему или нет? — Шерм положил руки на перегородку и приблизил свое крупное лицо к «Хардвику», сократив расстояние до минимума.

— Нет, — ответил «Хардвик», невольно отстранившись.

— Вот о чем я и говорю. Конечно, вы бы лгать не стали. Так что этот адвокат говорит, что вы признались во всем, что заявляет Оливия Кинг. То есть докучали, следовали за ней, когда она ехала на работу, оскорбляли в письмах… Это правда?

Вначале «Хардвик» попытался сверлить глазами Макманиса, который по-прежнему стоял, не проронив ни слова. Затем он оглянулся, видимо, ожидая помощи откуда-то еще. Я хотел передать Джиму записку, чтобы он выразил протест, но, во-первых, это бы еще сильнее распалило Краудерза, а во-вторых, я напомнил себе, что Макманис все равно должен проиграть это дело.

— Я полагаю, что да, — наконец ответил «Хардвик».

— И у меня, мистер Хардвик, нет никаких оснований думать иначе.

— Верно.

— Прекрасно. — Шерм встряхнул огромной головой и перенес внимание на Макманиса. — Ладно. Мистер Макманис, я все пытаюсь понять, чем мы здесь все занимаемся. Ваш клиент только что официально признал, и это занесено в протокол, что все сказанное им адвокату фирмы — правда. — Шерман усмехнулся, обнажив крупные неровные зубы. — Выходит, мне и решать ничего не нужно, а? Его разговор с адвокатом фирмы действительно защищен иммунитетом, но сейчас это не важно. Потому что заявления, которые он сделал, — это не что иное, как признание вины.

Когда Шерман смеялся, его язык проскальзывал сквозь зубы, во все стороны разлетались брызги, увлажняющие густые седые усы. Он с наслаждением ждал, когда его слова дойдут до всех присутствующих в зале. Теперь было ясно, зачем Шерм потребовал от Макманиса предъявить клиента. Чтобы выжать из Хардвика признание и вообще не затевать процесс. Позднее Сеннетт, узнав о том, как все повернулось, пришел в восторг. Мол, судья сделал это из корысти. Но я, наблюдая за Шермом, был уверен, что коррупция тут ни при чем. Такова его натура. Он получил глубочайшее удовлетворение от того, что прижал такое ничтожество, как Хардвик, и продемонстрировал свое превосходство юриста.

Продолжая посмеиваться и покачивать головой, Шерм снова уселся в кресло. И тут Макманис наконец решил выступить со своим единственным аргументом.

— Но, ваша честь! — воскликнул он.

Краудерз отмахнулся от Джима и продолжил диктовать судебное предписание.

Зал суда мы покинули вместе. Робби, не произнесший во время слушания ни слова, позволил себе подать голос только в машине.

— Но, ваша честь! — воскликнул он, и все засмеялись, кроме, разумеется, «Хардвика».

20

Фивор шутил, что теперь Ивон перешла работать на две ставки, поскольку была при нем каждый день с шести утра до шести вечера. Встречала у дома и провожала до самого порога. Дом Фиворов выглядел настоящим английским особняком, правда, растительности поблизости было немного. Первые деревья в этих местах садоводы посадили лишь несколько лет назад.

Еще недавно пригородную зону Глен-Эр занимали кукурузные поля, но появился шустрый бизнесмен, быстро застроивший одно из полей шикарными особняками. Их сейчас здесь насчитывалось несколько десятков. Населяли эти особняки богачи вроде Робби, не стесняющиеся демонстрировать свое состояние. На подъездных дорожках виднелись огромные дорогущие автомобили, а крыши домов украшали спутниковые антенны сложной конструкции. Дети обитателей этого пригорода наверняка были избалованные, достаточно посмотреть на баскетбольные площадки, какие родители устроили для своих чад на участках. С великолепными акриловыми щитами и специальными приспособлениями для спуска и подъема колец.

Ивон никогда не завидовала богатым. Вот взять хотя бы сестру, Меррил. Ее муж Рой был старшим администратором крупной фирмы. Колесил по всему миру и деньги приносил домой, казалось, чемоданами. Но вряд ли это делало сестру счастливее. Фешенебельные клубы, мода, необходимость все время соответствовать какому-то уровню. Такую жизнь Ивон жизнью не считала.

Каждое утро Робби влезал в свой «мерседес» неизменно жизнерадостный, как здоровый ребенок. Он развлекал Ивон болтовней, а она сидела сонная, насупившись. Из-за его баловства с судьей Меджик теперь ей приходилось вставать на час раньше.

Робби направлял машину в сторону, противоположную офису, к частной клинике-интернату для престарелых, которая находилась в нескольких милях от его дома. Пока он общался с матерью, Ивон читала газету, откинувшись на спинку сиденья, с удовольствием вдыхая аромат дорогой кожи. Это был настоящий полноценный отдых. Но однажды Робби вздумал пригласить ее с собой.

— Пошли, познакомишься с моей мамой.

Робби просто не представлял, что Ивон может отказаться увидеть его мать. И был прав. Ей очень хотелось посмотреть на женщину, родившую такого человека.

У миссис Фивор после инсульта, случившегося в прошлом году, парализовало почти всю левую половину тела. Нога совсем не действовала, а рука только чуть-чуть. Говорить она уже могла и использовала это на сто процентов. Порой Робби очень хотелось, чтобы мать немного передохнула. До болезни миссис Фивор жила в доме без лифта на втором этаже. В этой квартире вырос Робби, здесь все было дорого, напоминало о детстве сына, но вернуться сюда для нее было невозможно. Он хотел, чтобы мать жила с ним, но она даже слышать об этом не желала, мол, с него достаточно Лоррейн. После долгих дискуссий сошлись на частной клинике-интернате. Робби рассказывал, что для этого ему пришлось надорвать глотку, но зато теперь все более или менее в порядке.

Они застали Эстелл Фивор в мягком кресле, одетую и готовую к завтраку, который должны были скоро подать. На стене напротив висел телевизор, и она пыталась следить за происходящим на экране, вытягивая голову на манер черепахи. Левая рука безжизненно свисала, а здоровой миссис Фивор поддерживала массивные очки в черной оправе, будто это могло улучшить зрение. Судя по уровню звука, со слухом у нее тоже были проблемы. Миссис Фивор заметила их присутствие, только когда Робби подошел почти вплотную. Увидев сына, она вскинула правую руку, а затем, собравшись с силами, смахнула на колени очки.

— Робби! — Миссис Фивор припала к нему, обняв здоровой рукой за плечо. Через некоторое время ее затуманенные черные глаза нашли Ивон.

Он представил новую помощницу. Чтобы объяснить, почему они вместе, сказал, что заехали по дороге в суд. Рот матери слегка скривился. Она, конечно, не поверила, но осуждать сына не стала.

Робби посмотрел на Ивон:

— Правда, мама выглядит замечательно?

На самом деле миссис Фивор выглядела ужасно. Старая, лицо в глубоких морщинах, скрыть которые макияж не мог, под подбородком многочисленные складки. Но, несмотря ни на что, она продолжала усиленно заниматься своей внешностью. Робби рассказывал, что раз в неделю мать посещают маникюрша и стилистка, и сейчас Ивон имела возможность полюбоваться на результаты их работы. Невероятный оттенок оранжевого, в который были выкрашены волосы миссис Фивор, а также начинающий отслаиваться ярко-красный лак на ногтях только подчеркивали согнутую спину, старческие пигментные пятна и судорожный кашель. Разглядывая миссис Фивор, Ивон не верила, что когда-то эта женщина была привлекательной. Ястребиный нос, искусственные зубы, и яркая губная помада ситуацию не улучшали. Но то, что миссис Фивор воли не занимать, было видно.

Эстелл отмахнулась от комплимента сына:

— Я все это затеваю только для него. А для кого же еще? Ведь меня здесь больше никто не видит.

Робби продолжил бурно восхищаться стремлением матери следить за собой и снова намекнул Ивон поддержать его, что она и сделала, хотя боевую раскраску у дам в принципе не одобряла. Ей казалось нечестным представать перед людьми в более привлекательном виде, чем тебя создал Бог. Ее собственная прическа сейчас далеко не идеальна, а макияж от Элизабет Ардан едва заметен. Ногти Ивон покрывала бесцветным лаком.

Миссис Фивор вела себя так, словно Робби не приглашал свою помощницу принять участие в разговоре. Ивон догадалась: мать не желает, чтобы в ее отношения с сыном кто-либо вторгался. Впрочем, и Робби тоже. Глядя, как они весело болтают о каких-то неведомых ей делах, фыркая от смеха, она осознала: эти двое счастливы в обществе друг друга. В офисе Робби упоминал о своей матери равнодушно. Больная, слабеет с каждым днем, что еще тут можно добавить. Мерзкий обманщик! Теперь Ивон видела, как он к ней привязан. Так же, как и она к нему. И эти комплименты ее внешности в его устах звучали искренне, поскольку он действительно верил, что его мать — самая красивая женщина в мире.

Нежно поглаживая руку матери, окутывая теплым облаком неподдельного интереса, Робби начал расспрашивать о том, как оценивают доктора ее состояние.

— О, доктора! — Эстелл поморщилась. — Что они понимают? Ты думаешь, здесь собрались нобелевские лауреаты? — Она покосилась на Ивон и понизила голос до хриплого шепота. — Они все иностранцы. Работают почти бесплатно. Им платят, я не знаю сколько, наверное, шесть баксов за каждый мешок с рухлядью, который осмотрят. Они все делают на бегу, будто у них горят штаны. А фамилии, ой, я не могу выговорить ни одной. Шадупта. Бабупта. Спаси меня Господь, если вдруг понадобится назвать хоть одного лечащего врача. Я просто умру.

Робби воспринял это заявление, как и все остальное, что говорила мать, с энтузиазмом. Он прижал ее к себе, поболтал еще пару минут и кивнул Ивон. Пора уходить. Пытаясь задержать сына, миссис Фивор спросила насчет Лоррейн.

— О… — отозвался он. Она посмотрела на Ивон.

— Мой сын… мало того, что больна жена, так и мать никуда не годится. Сижу здесь одна и, как вспомню, сразу начинаю плакать. Мне так его жаль. Бедный Робби, кто о тебе позаботится?

— Мама, ты забыла о Мортоне.

— Вот он у меня такой. — Миссис Фивор снова взглянула на Ивон. — Всегда во всем видит светлую сторону и старается все обратить в шутку. Вы знаете, Робби участвует в программе обеспечения клиники лекарствами.

— Ладно тебе, мама. — Он наклонился и поцеловал ее в лоб.

— Завтра придешь? — спросила миссис Фивор с жалобными нотками в голосе.

— А как же. Да разве я могу пропустить хотя бы один день. Приду ближе к вечеру. Утром у меня суд. — Он помахал рукой и выскочил в коридор.

Миссис Фивор с тревогой наблюдала за его уходом и даже не ответила на слова Ивон, которая задержалась на пороге сказать, что ей было приятно познакомиться.

— Вот какая у меня мама. Настоящий вулкан! По-прежнему полна жизни, хотя от нее осталась только половина.

Они шли по коридору. В полуоткрытых дверях палат мелькали старики и старухи, изуродованные временем и болезнями. Морщинистая пергаментная кожа, беззубые рты, пустые водянистые глаза.

— Да, — согласилась Ивон, — держится она мужественно.

— Конечно! — подхватил Робби. — И выглядит великолепно. Она всегда выглядела великолепно. Помню, когда я был подростком, мать мне напоминала Лиз Тейлор. Сейчас иногда просматриваю старые фотографии и вижу, что до кинозвезд ей было далеко, но шарм присутствовал несомненно. Причем настоящий, в стиле Джеки Глисона. «И-и-и — вперед»[35] У нее всегда все хорошо получалось: и работа в магазине, и вид первосортный. Даже сейчас, стоит мне ощутить запах духов «Шанель номер пять» — «Пятый канал», как я их называл[36], — и сразу же вспоминается мама, как она обнимает меня перед уходом на работу. Ребята обращали на нее внимание. А ей, как и большинству симпатичных женщин, каких я знал, это нравилось. Думаю, ей импонировало, что она имеет над ними какую-то власть. Идет по улице домой с работы в модной юбке, на высоких каблуках. Соседский парень в безрукавке с сигаретой в зубах перестает толкать по лужайке ручную косилку, останавливается, выдыхает дым и долго-долго смотрит ей вслед, покачивая головой. Ей приятно. Наверное, половина соседских жен желали ей погибели. Называли ее Софи Лорен. Это у них было чем-то вроде ругательства.

Они вышли на автостоянку. Солнце уже пригревало. В некоторые дни даже бывало совсем тепло, но зима, упрямая старая ведьма, все еще цеплялась, не желала уходить. Небо заполняло уродливое месиво облаков. Робби одолевали воспоминания.

— Но, понимаешь, — произнес он, вглядываясь в масляные радуги на асфальте, — когда доходило до настоящего дела, она была излишне благонравной, как и большинство дам того времени. Вообще-то, я ничего точно не знаю. Какой-то период у нее действительно был приятель, — она сошлась с ним через несколько лет после того, как смылся мой папаша, — но все кончилось так, как обычно кончается. Однажды вечером я застал мать плачущей. Она стала уверять меня, а главным образом себя, что это к лучшему. К тому же, он был гой. Нееврей. И моложе ее. Я жутко разволновался. Невыносимо видеть, как мама плачет. Мне было тогда одиннадцать лет. Очень хотелось схватить дубину и размозжить тому парню башку. Особенно когда я представлял его, ну, понимаешь, с моей мамой. — Робби неожиданно рассмеялся. — Я по-прежнему на него зол, мне хочется его убить. — Он выпустил изо рта пар и улыбнулся Ивон, приглашая вместе посмеяться над своими чудачествами.

21

Неудача с судьей Школьником заставила Сеннетта серьезно задуматься. Робби мог сейчас сделать свой обычный ход — объявить дело смертельно больного маляра улаженным и назначить судье встречу для передачи взятки, — но Стэн чувствовал, что только этими действиями умаслить Вашингтон не удастся. Если дело дойдет до суда, адвокат Школьника будет убеждать присяжных, будто в первом эпизоде его подзащитный вообще отказался от взятки, что подтверждено записью, а во втором переданный конверт взяткой не считается, поскольку решение судьи от этого не зависело. Ведь Школьник в разговоре ясно дал понять, что в подобных случаях всегда для обеих сторон приостанавливает процесс предоставления документов. Поэтому Сеннетт предложил Робби подать ходатайство с просьбой удовлетворить иск его клиента на основании состязательных бумаг. То есть без судебных дебатов и предоставления поддерживающих документов. Сеннетт считал, что из этого может что-то получиться, поскольку тогда, в машине, Школьник категорично заявил, что такое ходатайство не удовлетворит ни при каких обстоятельствах.

— Если вы оба явитесь в суд, — объяснил Стэн, — Школьник поймет, что Макманис полюбовно уладить дело не согласился. Отклонив ваше ходатайство, судья тем самым инициирует процесс предоставления документов. Но тогда Макманис обнаружит, что ваш клиент смертельно болен и в результате никто ничего не получит. Ни вы, ни дети маляра, ни сам Школьник. — Стэн был убежден, что загоняет судью в угол.

— Вы не учли только одно, — заметил Робби. — Чтобы все это уразуметь, у Барни не хватит ума.


Школьник действительно очень удивился, когда Фивор и Макманис появились в зале суда со своей тяжбой. Судья напряженно вчитывался в бумаги, почесывая подбородок. Такое ходатайство удовлетворять ни в коем случае нельзя — это единственное, что ему известно наверняка, и он его сразу отклонил, как предсказывал Робби.

Казалось бы, дело принимает неблагоприятный оборот, однако горевать было рано. После судебного заседания Школьник пригласил участников тяжбы — Фивора с Ивон и Макманиса — к себе в кабинет. Угостил кофе, рассказал несколько пристойных анекдотов, а затем начал изо всех сил давить на Макманиса, чтобы тот согласился урегулировать дело полюбовно.

— Джим, сегодня вы уйдете отсюда в своих гаткес. — Школьник обращался к Макманису, которого видел впервые, словно они были добрыми знакомыми уже много лет. — Вы знаете, что это значит на идиш? Могу перевести: вы уйдете в своих ботинках. Но кто знает, как все сложится в следующий раз, когда Фивор подаст другое ходатайство? И не подумайте, что мной руководит предубеждение, ни Боже мой. В подходе к этому делу я сохраняю объективность. Полную. Поверьте, единственное, чему успеваешь научиться, просидев в судейском кресле двадцать шесть лет, так только этому. Необходимо проанализировать все факты и выслушать обе стороны. Это самое главное. Кто знает, как все сложится в следующий раз? Может быть, я опять приму вашу сторону. Но с тем же успехом удовлетворю и ходатайство истца. А почему бы и нет? — Судья поднял указательный палец. — И тогда с чем же вы, Джим, остаетесь? Не понимаю, почему это страховые компании так любят цепляться за свои деньги до самого конца. Кстати, у него есть семья? — Школьник обратил на Робби невинный взор. — У истца.

В результате, чтобы дать сторонам возможность обдумать свои замечания, Школьник продлил предоставление документов на месяц. Правда, закончить встречу с нужным апломбом ему не удалось. Он говорил, не отрывая взгляда от книги записей в кожаном переплете, которая лежала у него на столе.

Хитрец все эти пассажи превосходно зафиксировал. Все шло хорошо, но принимать поздравления Сеннетт воздержался, ведь главное еще впереди. Если Школьник возьмет деньги и нормально сработает установленная в «линкольне» сложная аппаратура, то тогда, наверное, можно рассуждать об успехе. Двенадцатого апреля Робби сообщил Пинхусу, что дело маляра улажено полюбовно, и оставил судье сообщение о встрече.

— Помните, для нас очень важно, чтобы судья взял деньги и что-нибудь произнес по этому поводу, — сказал Стэн, когда Робби собрался уходить.

Будучи ниже ростом, Стэн все-таки ухитрился положить свои маленькие руки на плечи Робби и посмотрел в глаза почти что с мольбой. Федеральный прокурор не приказывал, а просил. По-дружески. Это произвело большое впечатление на всех, даже на Робби.


— Судья, извините, но мне пришлось вас слегка ужать, — промолвил Робби Фивор, сев на кожаное сиденье «линкольна», красное, будто его покрыли лаком для ногтей.

Он внимательно изучил видеозапись прошлой встречи и теперь постарался лучше продемонстрировать конверт. Просто взял и помахал им перед объективом. Сегодня картинка была четче. Элф добавил еще один усилитель. Кроме того, Сеннетт, заплатив приличную сумму, арендовал в отделе борьбы с распространением наркотиков второй аппаратный фургончик, который работал в качестве резервного. Пока Элф лихорадочно управлял аппаратурой, мы трое, Стэн, Макманис и я, пристегнувшись к небольшим металлическим сиденьям, по монитору следили за встречей Робби с судьей.

— А? — Школьник вскинул голову и, видимо, ничего не поняв, принялся анализировать политику Клинтона в области здравоохранения.

Он занимался этим около пяти минут, не обращая внимания на манипуляции Робби с конвертом. Все происходящее снимала камера, но судью нужно вынудить заговорить о деньгах. Если конверт будет засунут в щель между сиденьями, адвокат заявит, что Школьник ничего о нем не знал. Робби использовал уловку, какую уже применил при встрече с Уолтером.

— Понимаете, судья, мне неудобно, но на сей раз здесь меньше, чем обычно. Договориться с этим идиотом Макманисом было нелегко. Пришлось пойти на кое-какие уступки. Я же старался ради сирот, чтобы они получили побольше. И мне очень не хочется, чтобы вы обижались.

Это было явным нарушением процедуры. Школьник насупился и некоторое время напряженно соображал. Наконец он бросил взгляд на конверт и тихо спросил: «Виифиль?» — что в переводе с идиш означало: «Сколько?»

— Восемь. Это нормально?

Школьник громко рассмеялся:

— Мой Бог, пусть бы они все так беспокоились, как вы. Конечно, достаточно. Робби, сколько лет мы работаем вместе? Ведь мы друзья. Так что, если вы сочли нужным дать столько, пусть будет столько. Кроме того, в прошлый раз вы дали мне… ни за что. — Посмотрев в изумленное лицо Робби, он добавил: — Вместо Джиллиан.

Сеннетт не издал ни единого звука, лишь победно вскинул кулак. Все шло по плану.

А Школьник неожиданно разговорился, забыв всякую осторожность.

— Некоторые из моих собратьев по судебной профессии ведут себя, как настоящие бандиты с большой дороги. Просто грабят несчастных адвокатов. Да что вам рассказывать, Робби, вы и без меня прекрасно знаете. Но я совсем не такой. Я всегда доволен. Если это хорошо для вас, то хорошо для меня. Я ценю вашу работу. И результат был бы тот же самый, даже если бы вы туда ничего не положили.

— Да, — пробормотал Робби.

Сеннетт в ужасе откинулся на стенку фургончика, но Робби быстро направил беседу в нужное русло.

— Но на сей раз, судья, вы действительно постарались. Когда вы отклонили мое ходатайство, то…

— Это было видно! — прервал его Школьник. — Вы выглядели, словно я ткнул пальцем вам в живот. Верно? Вы, наверное, подумали: что он со мной делает? Я прав?

— Да, вы правы, судья. Но я сразу вспомнил о бедном маляре и его детях. А потом вы в своем кабинете провели замечательную воспитательную беседу с этим уродом Макманисом. Просто великолепно. Ведь если бы вы не дали ему тычка, он бы и на никель не раскошелился.

— Хм… я рад, что вы это оценили. Выражение лица у вас было тогда такое, что мне захотелось как-то помочь. Ну, чтобы дело разрешилось подобающим образом. И я решил поговорить с мистером Макманисом, убедить его вести себя разумно. Вот, собственно, и все.

Стэн поморщился. Судья уже все равно себя угробил, даже если не находил в своих действиях ничего предосудительного.

Школьник остановил «линкольн» у здания «Лесюэр» и задержал Робби, чтобы досказать свой последний на сегодня анекдот о католическом священнике и рабби, машины которых столкнулись. Обсудив ситуацию, они решили, что виноваты оба. У рабби в ящичке совершенно случайно оказалась бутылка субботнего вина. «Давайте отметим наше мирное соглашение», — предложил он. Священник надолго приложился к бутылке, затем протянул рабби. «А я выпью после приезда полиции», — ответил тот. Смех судьи был настолько заразительным, что даже в фургончике кое-кто прыснул. Мы следовали за «линкольном» и после того, как из него вышел улыбающийся Робби. На сей раз Стэну удалось уговорить судью Уинчелл, чтобы она санкционировала продление работы камеры еще на десять минут с целью зафиксировать момент извлечения конверта. Второй аппаратный фургончик уже направился в гараж, а мы остались ждать завершения сегодняшней операции. Благодаря стараниям Элфа картинка оставалась четкой.

Оставшись один, Школьник позвонил жене. Сообщил, что придумал купить на день рождения внуку набор моделей гоночных автомобилей. Потом, тихо напевая «С днем рождения тебя… поздравляю», он съехал по пандусу в гараж, поставил машину и выключил двигатель, всколыхнув при этом изображение на экране монитора. Камере оставалось работать две минуты, затем она должна была автоматически отключиться.

Мы напряженно замерли. Школьник начал выходить из машины, но, неожиданно воскликнув «О, дрейкопрф»[37], постучал костяшками пальцев по лбу, пристально вгляделся в ветровое стекло, пробормотал что-то и развернулся. В его руке возник конверт. Это было похоже на трюк искусного фокусника. Судья подержал его в нескольких сантиметрах от объектива камеры и сунул во внутренний карман плаща. Прежде чем покинуть машину, он приблизил лицо к зеркалу заднего вида, где был установлен объектив камеры, и стал поправлять галстук. Его лицо заняло весь экран. Несчастный негодяй провел языком по зубам, улыбнулся и снова негромко пропел «С днем рождения тебя… поздравляю».

Посмотреть пленку собрались все агенты. Ивон тоже удалось незаметно ускользнуть из офиса. Клекер был прав, это оказалось интереснее любого кино. Потом окрыленный сегодняшним успехом Сеннетт обратился к присутствующим. Он застыл в небольшом углублении в стене между светильниками, сияя белоснежной рубашкой.

— Наконец-то мы можем похвастаться кое-какими достижениями. Пусть это послужит вам наградой за тяжкий труд вдали от дома и родных. Теперь мы смело заявляем, что все ваши жертвы не напрасны. У нас уже имеется полноценный материал для возбуждения уголовного дела против судьи Школьника, и очень скоро можно будет то же самое сказать относительно Малатесты. Но это лишь первые шаги, и нам ни в коем случае не следует об этом забывать. Такие люди, как Школьник, проблемы не решают. Если повезет, мы сумеем привлечь к ответственности дюжину Школьников, но они порождение системы. И потому наша главная задача — добраться до ее организаторов. Туи… — Сеннетт произнес эту фамилию и замолчал, сурово оглядывая притихших агентов. — Когда мы схватим за шиворот Туи, это будет не просто очередной пункт в отчете о раскрытии преступлений, не броские газетные заголовки и даже не благодарственные грамоты начальства из Вашингтона, которые можно вставить в рамку и повесить на стену. — В этом месте несколько агентов сдержанно рассмеялись — Нет, все, что я перечислил, разумеется, будет иметь значение, но самое главное — пресечение деятельности этого мерзавца существенно оздоровит наше общество.

Через час Ивон садилась в машину в приподнятом настроении. Успех со Школьником, речь Сеннетта — операция начинала приносить плоды. Робби, напротив, выглядел подавленным. Общение с судьей потребовало большого напряжения, за которым неизбежно следовала депрессия. К тому же результаты его не вдохновляли.

— Чему тут радоваться? — спросил он. — Сегодня я подставил хорошего человека.

Робби Фивора, как и многих, оказавшихся в подобном положении, после успешно проведенной операции мучило раскаяние. Ивон это понимала. Ненависти судья Школьник не вызывал, скорее симпатию. И мысль, что он может оказаться в тюремной камере, восторга у нее не вызывала. Правда, жалеть его она тоже не собиралась.

— Он знал, на что идет, — промолвила Ивон.

— Ты считаешь, я поступаю правильно?

— Да, — ответила она. — Ведь это необходимо.

Для нее вообще все было предельно ясно. Существующие в мире добро и зло похожи на стороны шоссе с разделительной полосой между ними. Человека, который ее пересек, нужно немедленно остановить, поскольку дальнейшее движение приведет к неминуемой катастрофе.

— Но в сети попадется только мелкая рыбешка, — заметил Робби, выезжая по эстакаде на скоростное шоссе, — а до Брендана вам не добраться никогда. — После торжественной речи Сеннетта слышать такое было странно. — Никогда, — с нажимом повторил он. — Такие, как я, это сущая чепуха. Да, Стэн крепко прихватил меня за задницу и заставил плясать под свою дудку. Но Брендан… он другой. Хитрый и коварный. Надеетесь подкрасться к нему незаметно? Черта с два. Он увидит вашу тень даже в темноте. Запомни: вы к нему даже близко не подберетесь.

— Подберемся, Робби, — произнесла Ивон. — И к нему, и к остальным. Ко всем подберемся.

— Нет, — категорически заявил он. — Это только в кино агенты ФБР такие ловкие, а в жизни все гораздо сложнее.

— Давай поспорим.

Неожиданно в Ивон проснулась гордость за свою профессию, очевидно, подействовала речь Сеннетта. Люди часто удивлялись: такая симпатичная девушка — и агент ФБР. Она и сама толком не понимала, почему ее потянуло именно туда. Разрыв со спортом был равносилен провалу в какую-то дыру. Большинство приятельниц по олимпийской команде не могли расстаться с зеленым травяным полем, клюшками и мячами. Они становились тренерами, чтобы все вокруг постоянно напоминало о славной спортивной молодости. Трудно объяснить, но для себя Ивон такой исход считала неприемлемым. Ей было двадцать четыре года. Перед ней, участницей Олимпийских игр в составе национальной сборной, было открыто много дорог, но она долго не решалась что-либо выбрать.

В конце концов, Ивон поступила в юридический колледж в Айове. После окончания, по-прежнему не зная, чем заняться, отправилась на ярмарку вакансий в крытом спортивном манеже. За складным столиком рядом с агентами по найму кадров в компанию производства консервов сидели два парня из ФБР, в серых костюмах и очках военного образца. Очень колоритные типажи. И тут у Ивон внутри что-то щелкнуло. Ее дедушка был шерифом. Он стал им после того, как его шеф погиб под снежной лавиной, возникшей при попытке убрать нависшие над дорогой снежные глыбы. Дедушка считал своего друга настоящим героем. Ивон навсегда запомнилась звезда шерифа. Тяжелый позолоченный жетон, пришпиленный к груди дедушки, больше, чем тот, который носили заместители. В этом символе сосредоточена вся мощь закона. О том, что у нее никогда не будет никаких знаков различия, Ивон узнала только по дороге в Квонтико[38]. Основатель ФБР Гувер не хотел, чтобы его агенты были похожи на полицейских, вот почему они не носили форму, а вместо жетонов имели удостоверения.

Ивон вспоминала эту звезду, мечту своего детства, но ни разу не пожалела, что пошла в ФБР. Конечно, порядки там далеки от идеальных. Она немало могла бы порассказать, особенно о том, как в данной организации относятся к женщинам. О какой-то чуткости невозможно и мечтать. Во время трехлетней учебы в Квонтико у Ивон были самые высокие оценки по стрельбе. Все преподаватели восхищались скоростью ее реакции, но на должность инструктора не взяли, потому что женщинам не положено. Она была рада хотя бы тому, что каждые восемнадцать месяцев ее командировали на двухнедельные сборы федеральных агентов и копов в качестве инструктора по стрельбе.

«В Бюро работают лучшие из лучших». В Квонтико эту фразу повторяли столько раз, что она до сих пор звучала в ее ушах. И это было правдой. Достаточно посмотреть на Макманиса, Элфа Клекера, Амари, Ширли Нейгл, да хоть бы и на нее! Ивон верила в свою особую миссию, что помогает обществу, выполняет нужную, полезную работу. И если Бренданом занялось ФБР, то ему несдобровать.

— Это было бы просто замечательно, — сказал Робби. — Если вы упрячете Брендана за решетку, я буду рад. Хотя, казалось бы, для этого у меня нет никаких оснований. Лично ко мне Брендан Туи неизменно относился с большой теплотой. Из-за Мортона, его мамы, моей мамы. Я из тех, кому он доверял и доверяет. Вот почему Стэн поручил мне всадить ему в спину нож.

Ивон захотелось его как-то утешить.

— Не беспокойся, Робби, он бы всадил тебе нож, не раздумывая.

— Брендан? Никогда. Если бы Сеннетт явился к нему с тем же предложением, что тогда ко мне, он указал бы ему на дверь через три секунды. Нет, Брендан не станет прогибаться ни перед кем. Такой он человек. Я знаю о Брендане много плохого, но что хорошо, то хорошо.

— И чем же он так плох, этот Брендан, если ты, несмотря на его доброту, обрадуешься его краху?

Робби ответил не сразу. Вначале он поморщился, давая понять, что объяснить это очень трудно.

— При первой встрече Брендан производит впечатление симпатичного, обаятельного человека. Он ведет себя с большим достоинством. Веселый. Правда, следует сделать небольшое, но важное уточнение. Он хорош только с теми, кто что-то собой представляет, может быть ему полезен. С репортерами, политиками, разными знаменитостями он просто прелесть. А вот с остальными Брендан ведет себя, как сволочь. Помнишь Констанцу?

— Секретаршу?

— Да. Она по сей день сидит в приемной перед его кабинетом. Красивая миниатюрная дама. А теперь послушай, как Брендан с ней обошелся. Констанца замужем уже двадцать лет. В молодости окончила школу, где готовят секретарш, и по-английски говорит довольно прилично. Не то что ее муж Мигель. Тот работал помощником официанта, ну и, сама понимаешь, частенько приходил домой навеселе. Жизнь била его, а он вымещал злость на Констанце. А кому ей излить душу, как не своему боссу, доброму судье Брендану. Он ее, конечно, утешил, как умел, — наверное, не надо уточнять как, — и все было бы в порядке, если бы Констанца не являлась ревностной католичкой. Ее брак с Мигелем был освящен Богом, и потому для Констанцы недопустимо после Брендана возвращаться вечером домой и спокойно смотреть мужу в глаза.

Брендан отнесся к этому с большим пониманием. «Ладно, — сказал он, — мы попробуем помочь твоему мужу стать лучше. Я подыщу ему приличную работу, пусть он наконец, почувствует себя человеком». И Брендан нашел ему работу. В тюрьме, в пищеблоке. И не помои выносить, а поваром на жарке, то есть стоять за сковородкой. Мигель, естественно, muy contento[39]. Но прошло немного времени, и ему сообщают о переводе в другую тюрьму. В этой вроде нет места. «Но это же за триста пятьдесят миль от mi familia[40]», — говорит он. «Ну и что, — отвечают они. — Зато ты получишь три тысячи подъемных, а также оплаченный проезд домой». Как тебе нравится оплаченный проезд домой для повара на жарке? Потом выяснилось, что выходные на новом месте у Мигеля выпали на понедельник и четверг, и домой он может ездить лишь раз в месяц. Вот как хорошо все устроил Брендан! Сейчас Мигель уже начальник тюремного пищеблока, пора выходить на пенсию, но ему продлили срок. При встрече с Бренданом он до сих пор чуть ли не целует ему руки. А Брендан, скотина… — Робби замолчал, чтобы погрозить пальцем парню в пикапе, который подрезал «мерседес». — Он охотно принимает эти поцелуи. Что можно испытывать к такому человеку, кроме ненависти? Когда Мигель приезжал за Констанцей в конце работы, Брендан неизменно просил ее задержаться. Мол, нужно продиктовать важный документ, а сам, пока муженек ждал за дверью, давал ей облизывать свой член.

— О Боже!

— Да, вот такие у этой сволочи сексуальные фантазии. Давай сменим тему. Секс вообще сложная материя. Вот ты, очевидно, думаешь, будто только твоя сексуальная жизнь странная.

Ивон насупилась.

— Моя сексуальная жизнь не странная.

— В таком случае ты такая одна-единственная в мире, потому что секс — это всегда что-нибудь необычное.

— Ну-ка, ну-ка, поподробнее. Я о такой теории не слышала.

— Я хочу сказать, что занятие любовью по своей природе действие чрезвычайно специфическое. Разве не так? Ведь каждый человек хотя бы немного отличается от остальных. Это как отпечатки пальцев. Все зависит от твоего воображения. От того, с кем и чем ты занимаешься, какая часть тела партнера тебе нравится больше всего, и о чем ты в это время думаешь. В общем, все уникально и потому волшебно.

Однажды в секс-клубе в Сан-Франциско Ивон наблюдала, как одна женщина трахала другую искусственным членом, прикрепленным к кожаному капюшону на ее голове. Ничего особенно волшебного в этом не было.

Ее молчание Робби расценил как несогласие.

— Вот послушай, однажды вечером я подцепил женщину. Хотя «подцепил» это совсем не в том смысле, когда говорят «подцепил». Она работала в офисе. Мы знакомы сто лет. Одинокая. Джойс… впрочем, как ее зовут, не важно. Но она мне нравилась. Значит, мы с ней изрядно выпили и пошли к ней. Она говорит: «Садись» — и вытаскивает альбом с фотографиями. Признается, что любит фотографировать сама себя, и вот тут все ее фотографии. Она исполняла перед камерой что-то вроде стриптиза. Не просто, чтобы подразнить, а очень откровенно. Не знаю, посылала ли она их в «Собрание американских извращений», но ей явно хотелось кому-нибудь показать снимки. А тут подвернулся я. Если бы я был подонком, то рассмеялся бы. Но это было восхитительно, даже трогательно. И волновало. Причем я бы не сказал, что на всех фотографиях она представала в выгодном свете. Ноги у нее вполне приличные, но если брать в целом… ведь камера порой бывает беспощадной. Но Джойс решила поделиться своим странным маленьким секретом со мной. Молодец. — Он бросил взгляд на Ивон, чтобы проверить, как она это восприняла. — В общем, тебе следовало бы расслабиться.

— Расслабиться? С чего это вдруг?

— Перестань. Я уже все просек.

Ивон засмеялась, но внезапно ощутила дрожь.

— Смейся сколько влезет, — усмехнулся Робби. — Я знаю, почему тебе постоянно хочется говорить об этом.

— Это тебе постоянно хочется об этом рассказывать.

— Потому что ты хочешь слушать.

— Опя-ать?

— Но это правда.

— Черта с два.

— Потому что ты не можешь.

— Чего? — напряглась Ивон.

— Быть такой, как я. Свободной, раскрепощенной. Не сомневаюсь, ты считаешь меня именно таким. Так вот, ты этого не можешь. — Когда машина встала у светофора рядом с торговым центром, где в это время было полно народа, Робби посмотрел на Ивон.

— Мне неизвестны твои пристрастия, да это и не важно. Девочки, мальчики или светлячки — все равно ты не умеешь организовать это так, как тебе бы хотелось. Вероятно, у тебя проблемы с оргазмом, или ты слишком закоченела, заторможена — называй как хочешь, — чтобы по-настоящему заниматься этим с кем-нибудь. Возможно, если ты себя настроишь, то у тебя что-нибудь и получится с первым встречным, но существует целая планета удовольствий, недоступных для тебя. И не говори мне, будто я не прав. Я прав.

Встретиться с Робби взглядом было мучительно — голову охватил жар, нутро все сжалось, — но Ивон не отвернулась. Странно, но смутился он, прервал беседу и начал бесцельно вертеть ручки на приборной панели.

Робби не осмелился снова посмотреть на Ивон до конца пути.

22

— Джордж, а я уже собирался вам звонить! — воскликнул Мортон Диннерштайн, входя со мной в лифт в здании «Лесюэр».

На его губах блуждала глуповатая улыбка. Я был их адвокатом-посредником, посылал к ним клиентов и заслуживал благодарности. Он задержал мою руку в своей. Я думал, что на этом все кончится, но нет. Оказывается, у него ко мне серьезное дело.

— Вы, случайно, не получали расчетный чек по делу «Петрос против „Стандард рейлинг“»? Ну, парень, который упал с балкона на баскетбольном матче. Все закончилось два месяца назад, а этот Макманис до сих пор водит Робби за нос.

Я уныло посмотрел на декоративную медную решетку. Как быть? Ведь я дал себе зарок не лгать.

— Кажется, нет.

— Ну и куда же подевался этот клиент, Питер Петрос? Пропал? Где его можно найти, Джордж? Таких, как он, на всем белом свете, наверное, найдется не больше одного-двух.

Эта шутка мне показалась остроумной, и я засмеялся, правда, чересчур громко, уставившись на старомодный, похожий на часы механизм, который считал этажи.

— Джордж, на этой неделе я обязательно займусь Петросом, — пообещал Мортон, выходя.

Приближалось пятнадцатое апреля, и скорее всего он, как и большинство американцев, разыскивал деньги для уплаты налога.

Эта история подтвердила старую истину. Абсолютно все предусмотреть невозможно. Старайся не старайся, а жизнь все равно тебя перехитрит. Операция «Петрос» была разработана детальнейшим образом. По просьбе Стэна председатель коллегии адвокатов округа Киндл, не задавая никаких вопросов, согласился подтвердить статус Макманиса. Каждый истец и ответчик, проходивший по фиктивному делу, имел все положенные реквизиты. Телефонные звонки, а также почтовая корреспонденция переадресовывались на пульт Амари. Фантомные фирмы вроде «Стандард рейлинг» были зарегистрированы у секретаря штата[41]. Но испортить все могла любая нелепая случайность.

Например, в день, когда Школьник надавил на Макманиса, чтобы тот согласился урегулировать дело маляра, Клекеру понадобилось настроить аппаратуру управления Хитрецом в зале суда. Проходя металлодетектор, он вдруг вспомнил, что забыл выложить пистолет из кобуры под комбинезоном. Он с трудом вывернулся, сказав охранникам, будто это у него звенит гаечный ключ. Так-то оно так, но операция оказалась под угрозой. Или вот еще случай. На прошлой неделе Фивору позвонил студент-юрист из потока Малатесты. Он присутствовал на судебном заседании в тот день, когда Сильвио принял решение отклонить ходатайство по делу Петроса, и решил написать курсовую работу на эту тему. Робби ответил, что обсуждать обстоятельства дела без согласия клиента не имеет права, но все опасались, как бы студент не стал докапываться до всего самостоятельно.

Насколько мне известно, никто не думал о том, что Диннерштайн захочет лично посмотреть на эти деньги. Факт выигрыша дела в суде сам по себе казался достаточным. И, как выяснилось, совершенно напрасно было полагать, что Мортон, увидев бумаги, согласно которым он получил несколько сот тысяч долларов, забудет об этом. Естественно, с Робби он вел себя иначе, чем со мной. Ивон была свидетельницей, как Мортон несколько раз в день напоминал ему связаться по данному вопросу с Макманисом.

— Чего ты с ним церемонишься! — не выдержал он. — Его надо просто хорошенько пнуть под зад.

— Это слишком, — ответил Робби. Мортон повернулся к Ивон.

— Видите? Он уже влюбился в этого человека.

Мортон привык к случайным женщинам, которые появлялись рядом с Робби, и постоянное присутствие Ивон принимал спокойно. Ее забавляла шутливая перебранка, никогда не перераставшая в раздражение, какую они постоянно вели между собой. Однако за финансы в фирме отвечал Мортон, и тут он, несмотря на свой добрый нрав, был очень требовательным и строгим. Ситуацией владел безукоризненно, мог в любое время сообщить о финансовом положении фирмы с точностью до нескольких долларов, причем без всякого финансового отчета. По свидетельству Робби, деньги его друг вкладывал тоже очень по-умному.

— И это при том, что он с детства привык витать в облаках, — заметил однажды Робби. — Только таким образом возможно укрыться от ужасной реальности. Ты, конечно, молодая и не помнишь, что творилось, пока Солк[42] не открыл вакцину. Матери с ума сходили от страха, что ребенок подхватит эту чуму. А Мортону не повезло, он подхватил. Несколько месяцев жил на искусственном легком. Представляешь? Потом паралич отпустил, но мать не оставляла его ни на минуту. Иногда, когда Мортон спал, она прикладывала ему под нос зеркальце, чтобы убедиться, что он дышит. И заставляла носить идиотские кожаные накладки на икры со стальным каркасом. Мы их тут же снимали и прятали в кустах, как только выходили из дома. Мортон ужасно стеснялся. Там была такая длинная шнуровка, как на ботинках, и мне приходилось все аккуратно завязывать. Я проделывал это сотни раз. Его мама никогда ничего не узнала. Мортон являлся домой со своей полусонной улыбкой, и все было в порядке.

Робби всегда рассказывал о Мортоне с умилением, но вскоре Ивон убедилась, что его друг не совсем такой, каким он его рисовал. Наша встреча утром в лифте распалила Мортона. В середине дня в конференц-зал Макманиса вбежала Ширли Нейгл с сообщением, что Диннерштайн в приемной. В это время с нами оказалась Ивон, которая пришла уточнить детали по одному фиктивному делу. Ширли сказала, что Мортон держится спокойно, но преисполнен решимости. Он уже дважды звонил Макманису, но не «застал» на месте и вот теперь объявил, что намерен ждать в приемной, пока Джим его не примет.

Он уселся в кожаное кресло, достал из дипломата какие-то бумаги и принялся аккуратно править.

— Мне спрятаться? — спросила Ивон.

— Не надо, — ответил Джим. — Лучше пойдите и узнайте, чего ему надо.

Чтобы объяснить свое присутствие в офисе Макманиса, Ивон даже не пришлось врать.

— Я подумала, что вы ищете меня, — произнесла она.

— Нет, — промолвил Мортон, — я хочу выяснить, что происходит с нашими деньгами. Но вы здесь весьма кстати. Пусть разговор проходит при свидетеле. Это очень полезно.

В кабинет он вошел улыбаясь, заявил Макманису, что пришел познакомиться с человеком, о котором так много слышал. Даже назвал несколько, по его мнению, общих знакомых из правового управления. Макманис, как и положено должнику, испытывал некоторую неловкость.

Когда дело наконец дошло до денег, Джим обвинил в задержке выплаты клиента. На его месте так поступил бы любой адвокат.

— Но у нас тоже есть клиент, — засмеялся Мортон. — И нам чертовски неудобно объяснять, почему он до сих пор не получил положенных по закону денег. Наш клиент уже собрался подать в суд исковое заявление. — Черновик этого заявления случайно оказался в дипломате у Мортона, и он очень любезно продемонстрировал его Джиму.

Вскоре Мортон и Ивон ушли.

Естественно, Джим срочно вызвал на совещание Сеннетта, Робби и меня. Положение было серьезное. Мортон мог заинтересоваться деньгами по иску несчастного маляра, который рассматривал Школьник, а также по иску о сексуальном домогательстве Хардвика к Оливии Кинг; об урегулировании его Робби сообщил секретарю Краудерза через два дня после слушания. Все полученные деньги он немедленно возвращал Макманису. Если же они окажутся у Мортона, юридически корректно сделать это будет чрезвычайно трудно. Особенно если он упрется, чего, судя по всему, следовало ожидать. В ККСО и так были недовольны размерами расходов на операцию. Можно представить их реакцию, когда они узнают, что потеряно двести пятьдесят тысяч долларов.

Сеннетт размышлял, похлопывая пальцем по губам. Он напоминал мне игрока телевизионной викторины, которому через минуту предстояло дать ответ на очень сложный вопрос.

— Я понял, как с ними договориться! — неожиданно воскликнул он.

Мы ждали объяснений, но они не последовали. Стэн сухо кивнул и вышел. А через два дня на счет фирмы «Фивор и Диннерштайн» была переведена нужная сумма. Робби продемонстрировал Мортону чек, и на этом все закончилось.

— Знаешь, — вечером сказал он Ивон, — я вообще-то не очень волновался, потому что всегда знал, что если Мортон начнет слишком давить, я просто поставлю вопрос о доверии, и он заткнется.

Сеннетт опасался, что Диннерштайн может шепнуть что-нибудь дяде, но все обошлось. Робби был прав. Ведь как ни крути, а фирма процветала только благодаря его стараниям, и Мортон это знал. Кроме того, их связывали прочные дружеские отношения. Несколько лет назад Мортон и его жена составили завещание, в котором, несмотря на некоторые ее опасения относительно «распутства» Робби, назначили его опекуном своих детей, признав огромное влияние, какое он оказывал на мальчиков. Старшего, Джоша, «дядя Робби» определил в бейсбол, и тот достиг серьезных успехов в школьной сборной. В «старые добрые времена» он сам возил мальчика перед работой к восьми утра на тренировку. Младший, Макс, не был спортивным, но с раннего возраста обнаружил актерский талант. Робби устроил его в детскую театральную студию при Еврейском культурном центре. Прошлым летом, когда здоровье Рейни сильно ухудшилось, Робби стал реже встречаться с мальчиками, но вел с ними долгие беседы по телефону. Все это происходило на глазах Ивон.

— Ты дружила с кем-нибудь вот так? — спросил он. — Как я и Мортон?

— Пожалуй, нет, — призналась она. Вопрос ее даже испугал. Конечно, можно рассказать об отношениях с сестрой, но это было несколько не то.

— Да, — вздохнул Робби, заметив ее смущение, — подобное случается не часто.

Войдя к себе в квартиру, Ивон почувствовала, что настроение у нее испортилось. Она злилась на Робби и на себя за то, что постоянно идет у него на поводу. Долго сидела на кровати, потом включила приемник. Послушала Рибу[43], исполнявшую одну из ее самых любимых песен. Надо бы позвонить Меррил. Сделать это можно было только в центре, в пятизвездочном отеле, из шикарной телефонной кабины, отделанной медью и мрамором, говорить своим настоящим голосом, без всякой опаски.

Ивон вынула из холодильника коробку, сунула в печь СВЧ, ткнула несколько пикающих кнопок и направилась в душ. Раздевшись, она оценила свой вид в небольшом зеркале, уже затянутом в углах паром. Грудь хорошая, собственно, иного Ивон и не ожидала. Она повернулась и вообразила себя с Робби. Его тело, предвкушение близости… Соски мгновенно отвердели. Ивон знала, что стоит ей коснуться промежности, и рука сразу станет мокрая. Но она увернулась от этого состояния, почти так же, как борец ускользает от захвата. Нет. Нет. Прошла минута, и отпустило. Ивон не очень расстроилась, потому что привыкла. Покрутится, потрясет, помучит и перестанет. Она просто примеряла это на себя, как одежду, которую никогда не станет носить. Все равно все переживания навсегда останутся внутри ее.

Ивон посмотрела в зеркало, надеясь найти какую-нибудь поддержку, но лицо женщины там уже затягивал пар.

23

На следующий день после второй встречи Робби с судьей Школьником Стэн продемонстрировал запись председателю окружного суда Уинчелл. Он хотел получить разрешение на установку «жучка» в кабинете судьи Малатесты, но Уинчелл сказала, что подпишет ордер на срок не больше недели, если у судьи появится конкретное дело, за положительное рассмотрение которого он может получить взятку. По этой причине Сеннетт поручил Робби подать исковое заявление, требующее срочного принятия решения.

В данный момент Малатесте на рассмотрение были переданы два фиктивных иска. Как Уолтер и предупреждал, судья положил их до поры до времени под сукно, официально потребовав предоставить все необходимые документы. Один из исков «Драйдек против компании „Ланкастер хитинг“» Робби подал от имени своего клиента, фермера, в коровнике которого взорвался газовый нагреватель воды. Адвокат компании, Макманис, в ответном заявлении утверждал, будто взрыв произошел не по причине неисправности нагревателя, а от недопустимого скопления в коровнике метана.

Чтобы вынудить Малатесту заслушать дело в экстренном порядке, Робби составил ходатайство с просьбой рассмотреть письменные показания инженера компании, якобы предупреждавшего о потенциальной опасности взрыва, если нагреватель будет установлен в замкнутом помещении коровника. Показания давались под присягой. Внезапно инженер серьезно заболел, состояние его здоровья ухудшалось, и было крайне желательно немедленное рассмотрение.

Как только бумаги подготовили, Робби и Ивон рванули в суд встретиться с Уолтером. Схема была следующей. Робби попросит Вунча поговорить с Малатестой, чтобы тот как можно быстрее разрешил дело в его пользу. Это будет записано на пленку. Затем следовало поставить в кабинете судьи «жучок» и отследить все его разговоры. Сеннетт не сомневался в успехе.

Когда они прибыли в суд, Уолтер готовил дела для слушания, назначенного на два часа. До начала судебного заседания оставалось десять минут, и они припустили по коридору. Ивон спешила проскочить в дверь следом за Робби и чуть не столкнулась с плотным коренастым мужчиной, показавшимся ей знакомым. Очевидно, коп или охранник. Он извинился и как-то странно на нее посмотрел. Ивон двинулась дальше, сразу забыв о нем.

Уолтер с обычным унылым выражением на лице давал указания судебному приставу и секретарю. Ивон отстала, чтобы Робби мог побеседовать с ним конфиденциально. Их голоса были отчетливо слышны у нее в наушнике.

— Уолли, это для меня очень важно… и срочно, — проговорил Робби сквозь зубы, протягивая ходатайство.

Вунч промолчал, лишь поморщился, словно ему дали попробовать чего-то очень горького. На вопрос, как скоро судья примет решение, он продекламировал судебные правила по срочным ходатайствам. На ответ Макманису дадут два дня, на рассмотрение судье тоже положено два дня. Это означало, что дело будет рассмотрено в четверг или пятницу.

— Ты надеялся, что я дам ему это прямо сейчас? — недовольно промолвил Уолтер, прежде чем попросить их покинуть зал.

Когда в середине дня в пятницу Стэн позвонил и попросил нас с Робби прийти в офис Макманиса, я решил, что нас собирают для демонстрации очередного триумфа, но в конференц-зале сидели только Джим и Стэн с вытянутыми лицами. Из шкафа на меня пялился мертвый серый глаз монитора. Я спросил, что не в порядке, но они лишь переглянулись. Вскоре прибыл Робби. Не успел он сесть, как Сеннетт нажал кнопку воспроизведения на видеомагнитофоне.

Экран монитора ожил. На нем возникло черно-белое изображение. В верхнем правом углу были обозначены дата и время с точностью до десяти секунд. Запись производилась вчера в пять часов вечера. Объектив видеокамеры, располагавшийся на потолке, — как потом объяснил Клекер, в фальшивом патроне пожарной сигнализации, — очень широкоугольный, «рыбий глаз», отчего все предметы имели странный, с трудом узнаваемый вид.

Наконец я распознал массивный стол с флагами США и штата на флагштоках. На краю кадра виднелись две фигуры. Когда они сдвинулись к центру, оказалось, что это Малатеста и Вунч. Перед судьей лежала пачка документов. Как позднее выяснилось, решения по различным делам. Сильвио внимательно вглядывался в бумагу сквозь свои знаменитые очки, затем ставил внизу подпись. Нависая над его плечом, Уолтер забирал подписанный документ. Иногда Сильвио делал короткие замечания, то ли для Уолтера, то ли для себя. По этому иску назначено урегулирование с помощью переговоров. А дело Гуинн, наверное, продлится целую вечность. Уолтер поражал своей мягкостью и доброжелательностью. Куда подевались его желчность и скептицизм? Судья работал, а Вунч взрывался комплиментами по поводу мудрости принятого решения.

— Надо же, какой подхалим, — заметил Робби.

Вошел Клекер, и Стэн жестом попросил его прокрутить пленку вперед. Теперь в руке у Малатесты была какая-то бумага.

— Что это, Уолтер?

— Иск Драйдека. Судья, вы его уже смотрели. Вчера вечером, после того как адвокат ответчика принес свои бумаги. Помните? Там еще защита утверждает, будто коровы напустили газу, который взорвался. В общем, обычная чепуха. У них нет никаких шансов.

Малатеста поставил палец в центр оправы очков и толкнул их назад, подальше на нос.

— Уолтер, как вам удается держать все дела в голове? Я и половины не могу запомнить. Это просто счастье — иметь такого помощника, как вы. Напомните мне об этом деле позднее.

Уолтер объяснил, что Фивор просит срочно рассмотреть свидетельские показания инженера, поскольку тот находится при смерти.

— Уолтер, но я ничего не помню.

— Судья, вы же все внимательно прочитали.

— Прочитал? — Сильвио рассеянно подтянул рукава, обнажив тощие руки. — Уолтер, давайте покончим с остальными предписаниями. Мне не хочется в конце дня наделать досадных ошибок.

Когда Малатеста подписал оставшиеся предписания, Уолтер снова напомнил о ходатайстве Робби. Судья прочел бумаги и покачал головой:

— Уолтер, это очень сложный вопрос. Я не уверен, что доводы защиты безосновательны.

Макманис утверждал, будто несправедливо рассматривать только показания одного инженера, не принимая во внимание показания других работников компании. Если Фивор хочет ускорить процесс рассмотрения, пусть форсирует экспертную проверку.

— Вы правы, судья, — произнес Уолтер после непродолжительного молчания. — Но тут надо учитывать вот что. Адвокат истца, Фивор, грозится подать жалобу в Апелляционный суд.

Малатеста откатил свое кресло назад.

— Неужели?

— Да. Такое у меня создалось впечатление. Утверждает, что без рассмотрения показаний инженера не может продолжить работу. И если вы откажете в рассмотрении, пойдет прямо в Апелляционный суд.

— Вот, значит, как… — Малатеста прикрыл рот и снова принялся изучать ходатайство Робби.

— Судья, зачем вам эти сложности? Удовлетворите ходатайство истца, рассмотрите показания инженера. Если в них нет ничего особенного, то Фивор проиграет. А если это действительно важно… ведь Апелляционный суд ваши решения никогда не отменял. А здесь защитник явно хочет скрыть нежелательные показания свидетеля.

— Уолтер, у меня своя голова на плечах. Почему я всегда должен оглядываться на Апелляционный суд?

— Конечно, конечно, судья, но вы знаете, у вас такая замечательная репутация. Судья Туи постоянно это подчеркивает. Говорит, даже членов Верховного суда и то рядом с вами нельзя поставить.

И тут случилось неожиданное. Малатеста, человек серьезный, вдруг захихикал. Как-то странно, по-детски.

— Это правда, Уолтер, сущая правда. На прошлой неделе я вместе с четырьмя судьями встречался с Бренданом. Он с похвалой отзывался о моей работе, как квалифицированно я рассматриваю дела. Мне было даже неудобно. Но должен признаться, своей репутацией я горжусь. Очень приятно, когда твои решения ни разу не отменяли. А насчет Верховного суда, Уолтер, это вы зря. Там сидят очень знающие юристы.

— Судья, — продолжил Вунч, — думаю, это ходатайство Апелляционный суд через несколько дней перекинет назад. Почти наверняка. «Пусть истец проведет свое дознание», — скажут они. Это их обычное заключение.

— Да, Уолтер, обычно они поступают так, но мне нужно решить все по справедливости. — Малатеста еще не сдался, однако уже был близок к этому. — Вот если бы найти какой-нибудь прецедент, который можно было бы процитировать.

— Так ведь Апелляционный суд недавно рассматривал подобное дело. Мне кажется, его даже не опубликовали. Как же оно называлось? — Уолтер прошелся туда-сюда, постукивая пальцем по лбу. — Надо же, забыл. Но Апелляционный суд его завернул. Почти такое же дело, как это.

— Завернул? — переспросил Малатеста.

Уолтер кивнул. Малатеста вертел в руках ходатайство Робби.

— Уолтер, у вас на такие вещи чутье, признаю. Ладно, составьте предписание. К тому же, первому ощущению следует доверять. Если я, как вы говорите, вчера вечером решил удовлетворить это ходатайство, то, видимо, так и надо поступить.

— Полностью с вами согласен. — Уолтер почти с поклоном принял у судьи последнюю бумагу.

Стэн остановил пленку и посмотрел на нас:

— Ну, что вы об этом думаете?

— А что тут можно думать, Стэн, — ответил Робби, не скрывая раздражения. — Сукин сын Уолтер водит бедного недотепу за нос. Разве вы сами не видите, что он заставляет его подписывать предписания вслепую? А деньги, которые я ему вручаю для передачи судье, попадают Ролло Косицу. Брендан, разумеется, заинтересован, чтобы все продолжалось в таком же духе, поэтому вызывает Сильвио к себе и в присутствии других судей похлопывает по плечу и ставит в пример. Вот он, единственный судья в округе, чьи решения ни разу не отменил Апелляционный суд! А этот идиот невероятно доволен собой, хотя самостоятельно не может даже завязать шнурки на туфлях.

Макманис метнул на меня взгляд. Я понял, он думает то же самое.

— Так вы считаете, что все это время Вунч вас дурачил? — спросил Сеннетт.

— Дурачил? Ради Бога, Стэн, мне не на что жаловаться. Я получал, что хотел. Уолтер присваивает взятки, предназначенные Малатесте? Ну и что? Для меня это не имеет никакого значения.

— А для меня имеет, — ощетинился Сеннетт. — Жуликоватый мелкий служащий — это совсем не то, что коррумпированный судья. — Он посмотрел на Робби. — И нам это не должно быть безразлично. Я полагаю, мы где-то прокололись.

Робби с обиженным видом замолчал.

— Надо подумать, — продолжил Сеннетт, — хорошенько подумать. Вероятно, они догадались, что находятся под колпаком. И теперь мелкая рыбешка Уолтер помогает выбраться из сети крупной рыбе Малатесте. Если… — Он запнулся, почувствовав нашу реакцию. Не знаю, как другие, но я от такого поворота мысли буквально оторопел. Надо же, как Стэн мог интерпретировать даже такие, казалось бы, очевидные факты! — А что? — воскликнул он, скрестив руки на груди. — Думаете, такое невозможно? Возможно. И еще как.

24

Наступил четверг, тридцатое апреля. Ивон сидела в «мерседесе» на верхнем этаже парковочного гаража Храма, откуда был виден вход в лифт. Двери раскрылись, как обычно, со скрипом, и Робби вошел в кабину к ожидающему его там Уолтеру Вунчу. В наушнике услышать удалось только приветствия, затем кабина опустилась, и прием стал невозможен. Ивон сидела и злилась. Оставалось надеяться, что все пройдет как положено.

После всестороннего обсуждения ситуации решили проверить теорию Сеннетта. Назначить Уолтеру очередную встречу. Передать деньги за нужное решение по последнему делу. Если посредник что-нибудь заподозрил, то конверт со взяткой принимать не станет даже ради Малатесты или самого Косица, ведь это грозит тюрьмой.

Когда лифт вернулся на пятый этаж, Ивон почувствовала, что-то неладное прежде, чем открылись двери. В наушнике сквозь шумы начали пробиваться голоса Робби и Уолтера, который почему-то не остался на первом этаже, а поднялся. Они говорили о какой-то женщине, с определенным подтекстом. Робби от души смеялся, а Вунч бормотал что-то неразборчивое.

Ивон напряженно вглядывалась в узоры, сделанные фломастерами на дверях лифта. Наконец они медленно раздвинулись. Из кабины шагнул улыбающийся Робби, целый и невредимый. Сзади был виден Вунч, ссутуленный, в теплом пальто, несмотря на середину весны.

— Просто чушь, — услышала Ивон слова Робби. Уолтера это, видимо, не убедило. Он вышел следом и исподлобья уставился на машину, где сидела Ивон. Сейчас вид у него был еще отвратительнее, чем обычно. Робби открыл дверцу «мерседеса» и промолвил:

— Слушай внимательно. Я скажу тебе что-то, ну, какую-нибудь чепуху, не важно что, а ты засмеешься. Громко. Может быть, даже чуть истерично. Понятно? Словно это какая-то идиотская пошлость.

Он плюхнулся на сиденье и произнес несколько неразборчивых фраз, какие актеры говорят на сцене, когда нужно изобразить шум толпы. Зато мимика была выразительной, специально для Уолтера.

— Смейся! — приказал он.

Ивон засмеялась. Робби тоже зашелся в хохоте, заслонив ладонью рот, ухитрившись прошептать:

— Смейся до тех пор, пока не закашляешься.

Наконец, отдышавшись, он посмотрел сквозь ветровое стекло на Уолтера и недоуменно пожал плечами. Тот развернулся, чтобы войти в лифт.

Ивон ждала объяснений, но Робби завел машину и быстро покинул гараж. Миновав несколько кварталов, он свернул в переулок, где въехал на стоянку позади небольшого магазина, задняя дверь которого была закрыта ржавой решеткой.

Робби выразительно показал глазами на свою поясницу и одними губами произнес:

— Выключай.

Сегодня пульт управления Хитрецом остался у Макманиса. Машина находилась всего в нескольких кварталах от его офиса, и Ивон собиралась выключить записывающее устройство там.

— Давай обыскивай, — громко сказал Робби.

— Что случилось? — спросила она.

— Обыскивай же, черт возьми! — взорвался он. — Чего ты тянешь?

Ивон послушно имитировала процедуру обыска, громко сообщая результаты для записи. Робби в это время отстраненно смотрел в окно. Как только Ивон объявила об окончании обыска, он сорвал с рубашки микрофончик.

— Все. Шоу закончилось.

— Он не взял деньги?

— Почему же не взял, — усмехнулся Робби, наклонившись вниз, чтобы снять Хитреца.

По совету Элфа Клекера, он купил сделанные на заказ ботинки, очень удобные, чтобы пристегивать прибор к лодыжке. У него что-то там не ладилось. Наконец он снял записывающее устройство и положил на сумочку Ивон.

— Наживку Уолли скушал, как обычно.

— Все-таки что же случилось? — спросила она.

— Мы с Уолтером уже собирались разойтись, и вдруг он решил рассказать мне забавную историю. А суть ее вот в чем. На прошлой неделе, когда мы были у Малатесты, ты в дверях столкнулась с одним человеком. Правда?

Ивон кивнула.

— Он полицейский, старый приятель Уолтера, они вместе работали в уголовном суде. Зачем он приходил в тот день к Малатесте, я не знаю. Его зовут Мартин Кармоди. — Робби внимательно взглянул не нее, ожидая реакции. — Ну, произнеси хотя бы что-нибудь.

— Мне кажется, я его где-то видела.

— Ага, видела. — Он уставился в окно на ржавую водосточную трубу. — Так вот, этот Кармоди рассказал Уолтеру, что примерно пять или шесть лет назад имел командировку в Квонтико. Провел там пару недель, изучая современное стрелковое оружие. Инструктором по стрельбе, вернее, инструкторшей, была агент ФБР, симпатичная девушка по имени Ди-Ди. Фамилию он не знает. Зато с самой Ди-Ди познакомился достаточно близко. Они провели потрясающую ночь. Кармоди уверен, он так и заявил Уолтеру, что цыпочка, с которой он столкнулся, — это и есть она. Ди-Ди. Понимаешь? Ты — Ди-Ди. Он говорит, ты сильно изменилась. Покрасила волосы, перестала носить очки, стала более современной, но разве можно перепутать ту, с которой провел восхитительную ночь. А с Уолтером он об этом заговорил вот почему. Где-то там неподалеку работает мадам Кармоди. И муженек испугался, а вдруг ты захочешь вспомнить старое. В общем, он боится семейных осложнений.

Ивон слушала, закрыв глаза.

— Как, по-твоему, я должен был отреагировать на такое заявление? — продолжил Робби. — Естественно, я возразил ему. Она из ФБР? Какая чушь! Это просто смешно. Давай спросим у нее. Уолтер, слава Богу, слишком большой ханжа, чтобы подойти к машине и осведомиться у дамы, не она ли развлекалась в постели с его приятелем несколько лет назад. К тому же он делал вид, будто ФБР его совершенно не волнует. Просто проявил обыкновенное любопытство, и все.

— Вляпалась в дерьмо! — воскликнула Ивон, когда к ней вернулась способность говорить. Она даже забыла, что никогда при Робби не выражалась.

— Итак, дорогая Ди-Ди, давай обсудим, что делать.

— Будь оно все проклято!

Ивон трясло. С одной стороны, Уолтер все-таки взял деньги, значит, это не провал. А с другой… И, вдобавок ко всему, ужасно стыдно. Ведь разговор Робби с Вунчем слышали Макманис и Сеннетт. И остальные. Сеннетт, наверное, уже встал на уши.

— Понимаешь, Робби, на все сто процентов Кармоди уверен быть не может, потому что мы были пьяные в стельку. — Она побарабанила пальцами по колену. — Поэтому он и спросил у Уолтера.

— Вероятно. Но, мне кажется, Уолли только прикидывался, что ему это безразлично. На самом деле он немного струхнул. Я это почувствовал. Возможно, его удалось как-то успокоить. Но все равно вопрос остался.

— Да, я того парня недооценила, — промолвила Ивон, обращаясь скорее к себе, чем к Робби. — Смотрела, как на пустое место. Зря.

Это случилось в восемьдесят шестом году, в другой жизни. В тренировочном лагере ФБР в небольшом городке Хоганс-Элли, куда ее впервые пригласили поработать инструктором. Ивон горько рассмеялась:

— Неудивительно, что я его не узнала. Тогда он выглядел симпатичнее.

— Я тебя понимаю, — отозвался Робби. — Роман на одну ночь. Со мной тоже бывало такое. К тому же алкоголь. — Он надолго задумался. — Остерегайтесь случайных связей. Агентам ФБР к этому предупреждению надо бы прислушиваться в первую очередь.

— Робби…

— Вот тебе и конспирация.

Он вырулил в переулок и дал полный газ.

Май

25

— Ты помнишь, о чем мы говорили? В тот вечер, после Косица. Помнишь, как ты рассказывал о своих ночных страхах?

Она услышала глухое бульканье. Он наливал себе водку.

— Конечно, помню.

— Это тоже выдумка?

Он издал тихий звук, похожий на стон.

— Нет. Это дерьмо было совершенно искренним.

— В таком случае тебе не трудно вообразить, каково вглядываться в себя и не понимать, что там находится внутри. Ты меня понял?

Робби медлил с ответом, затаившись в темноте.

После того, как он снял Хитреца и сообщил Ивон о Кармоди и подозрениях Уолтера, они некоторое время поездили по городу. Он сердился, чувствуя себя обманутым. Потом, наблюдая за Ивон, видя ее потерянность и смятение, смягчился. А она, шокированная неожиданным возвращением давно забытого прошлого, все пыталась высчитать, во что обойдется этот прокол для операции и для нее. Если бы Робби тогда высадил ее на углу, она бы, наверное, не сумела добраться до дома.

— Зачем заранее паниковать? — сказал он. — Может, ты вовсе и не прокололась.

— Хорошо бы, — отозвалась она. — Но свою работу я должна продолжать в любом случае.

Наконец Ивон созрела для того, чтобы отправиться к Макманису. Робби остался ждать ее в машине.

Она вошла в кабинет к Джиму и молча положила на стол Хитреца.

— Как по-вашему, — спросил он, — Вунча удалось успокоить?

— Надеюсь, да, — промолвила Ивон. — Что касается Робби, то он почти уверен. А Сеннетт? Взбесился?

— Естественно. Говорит, во всем виноваты «перевозчики». Они должны были предусмотреть подобную ситуацию. — Джим мрачно усмехнулся. — Интересно, как вы ответили на вопрос анкеты, где требовалось перечислить все любовные приключения за последние десять лет?

Ивон встрепенулась.

— Я об этом и думать забыла!

— Понимаю, понимаю. Вы не виноваты.

Конечно, всему виной досадное стечение обстоятельств. Агентов довольно часто узнавали копы и прокуроры. Впрочем, неудивительно. Поэтому Макманис с Сеннеттом решили, что еще не все потеряно. И Джим ее спокойно отпустил.

Когда Ивон снова уселась в «мерседес», Робби поинтересовался, не желает ли она выпить. А ей очень хотелось, и она не стала этого скрывать. Он остановился у магазина и через несколько минут принес бутылку водки. Ивон размышляла недолго. Оставаться одной сейчас просто невозможно, и чтобы хоть как-то вознаградить себя за страдания, она пригласила Робби к себе.

В холодильнике нашелся лимонад. Они смешали с ним водку и молча выпили. А потом Ивон вдруг захотелось выговориться, словно внутри нажали какую-то болезненную клавишу. «Зачем это тебе нужно? — спрашивала она себя. — Зачем?»

А затем.

Ей казалось, что молчание сейчас может разрушить душу, которая неожиданно стала очень хрупкой. Непереносимо держать в себе правду, которую так легко принять за ложь.

Стемнело. Ивон не стала задвигать шторы, и комнату украсили виньетки уличных огней и неоновых реклам. Она сидела, закрыв глаза. Робби без пиджака и туфель устроился на полу напротив, откинувшись спиной на цветистый диван, взятый напрокат «перевозчиками». Подушки до сих пор хранили неистребимый запах сигарного дыма. По вечерам, когда Ивон на этом диване смотрела телевизор, он ощущался особенно остро.

Робби приложился к бокалу и, шевеля пальцами ног в фасонных носках, продолжал размышлять над ее вопросом:

— Да, я могу представить. Ты хочешь сказать, что у тебя… такое ощущение?

— Именно, — ответила она. — Это мучит меня уже давно. Долгие годы. Очевидно, потому, что я все вложила в спорт.

Тело являлось главной заботой спортсменов. Каждый раз после игры приходилось подсчитывать потери: синяки, ссадины, растяжения, мышечные боли. Ее кожа казалась постоянно наэлектризованной. У большинства девушек из команды это состояние сублимировалось в сексуальность, но для Ивон сексом была сама игра. Пробуждающаяся чувственность, которую она прятала глубоко внутри, находилась почти под суеверным запретом. И не только из-за церковного воспитания. Ивон боялась, что высвобождение чувственности ее как-то опустошит, обеднит, лишит возможности страстно и стремительно носиться по полю.

В старших классах она уже считалась серьезной спортсменкой. Слишком серьезной для многих мальчиков, и они держались от нее на расстоянии. К тому же это был мормонский городок, где большинству ребят до шестнадцати лет вообще не разрешали встречаться с девушками. А у нее как раз в тот период что-то где-то зашевелилось, и очень захотелось попробовать. Случай представился, когда Ивон исполнилось семнадцать. Как и большинство девочек, она потеряла невинность после выпускного бала. Это было похоже на какой-то ритуал. Она лежала в траве на склоне, где зимой каталась на лыжах, прислушиваясь к своим ощущениям, пока Расселл Хьюгел, пыхтя, снимал с нее трусы. Вот он наконец вошел и… сразу же закончил. Это длилось не больше минуты. Он помог Ивон подняться, тщательно отряхнул прилипшие к платью листики и травинки и молча проводил обратно к школе. Бедный парень, наверное, смущался, боялся, что своими неловкими действиями все испортил. И в самом деле, петух, махая бесполезными крыльями, делает это с курицей дольше, чем с ней Расселл. Вот такой у Ивон был секс. Она периодически прокручивала это в памяти. Просто перерыв, антракт между танцами, давно предвкушаемый и такой короткий. Полное разочарование. Платье она убрала, чтобы больше никогда его не видеть. Потом был спорт, спорт и еще спорт, а после колледж.

О гомосексуалистах, о том, что они существуют, ей было известно, но смутно. Что можно требовать от провинциалки, выросшей на ранчо. Бараны и овцы. Быки и коровы. В церкви рассказывали что-то о Содоме, но ведь Господь это разрушил.

— Первый сезон в летнем тренировочном лагере я провела, не имея об этом никакого понятия. А ведь некоторые девчонки там были лесбиянками, например Энн-Мэри. Девочки шутя предупреждали меня, чтобы я с ней один на один старалась не оставаться. Но мне было без разницы. Представляешь, я тогда еще ничего не просекала! А когда начала тренироваться серьезно, подружилась с центровой. Хорошая спортсменка, но не звезда. Ее звали Хилари Биком, родом из Филадельфии, на два года меня старше. Тогда в женском хоккее на траве было много представительниц высшего класса, до сих пор не понимаю почему. Игра жесткая, часто бьют клюшками по ногам и голове, травмы серьезные, но «благородные» девицы валом валили. Мода, что ли, такая? Все из частных школ, богатые. Хилари Биком была из таких. Одежда от Лоры Эшли[44] и все остальное.

Хилари сразу выделила Ивон. Садилась рядом в автобусе, болтала, делилась разными сплетнями. С тренировки они всегда возвращались вместе. И вот однажды вечером в мае девушки напились. Выпивать в лагере категорически запрещалось, они подписывали обязательство, но Хилари закончила колледж и по этому поводу устроила загул, в который вовлекла Ивон. В конце концов, совершенно одуревшие, они оказались в комнате Хилари. Дурачились, представлялись персонажами фантастических телевизионных фильмов, какие смотрели в детстве.

— Я вижу твою ауру, — торжественно проговорила Хилари, беря Ивон за руку. — Я вижу твою ау-руу… — повторила она и начала делать руками пассы. Потом, весело смеясь, они рухнули на постель.

— И что же ты там видишь? — спросила Ивон. Хилари наклонилась.

— Я вижу, что ты пьяна.

Она повалилась головой на подушку, полежала пару секунд, потом продолжила:

— Еще я вижу, ты не уверена в себе. — Ее глаза неожиданно вспыхнули. — Ты боишься.

— Неужели? — спросила Ивон, сознавая, что это уже не смешно.

Хилари стала медленно оглаживать ее голову и торс. Чуть-чуть, едва касаясь.

— Я чувствую твое томление.

Лицо Хилари находилось всего в нескольких сантиметрах от ее лица, и в полумраке можно было разглядеть небольшой шрамик, который она скрывала под макияжем.

— Ты знаешь? — спросила Хилари.

Да, Ивон знала. Они долго смотрели друг на друга, не решаясь ничего произнести. А затем Хилари приблизилась губами к губам Ивон. От нее исходило мощное благоухание свежего налитого женского тела, перебивающее фальшивые ароматы косметики. Поначалу эти губы были сухие, видимо, от волнения, и сухость воспринималась как хрупкая корочка на апельсиновой дольке, полежавшей на воздухе. Под этой сухостью, так же как под корочкой, ощущалась волнующая сладость. Потом Хилари медленно перенесла на Ивон вес своего тела.

— Неужели ты не догадывалась, чем занимаешься? — подал голос Робби.

— Нет. Просто со мной что-то происходило, но я не понимала, что именно.

Какого-то особенного удовольствия Ивон тогда не получила. Странно, это мало чем отличалось от того, чем они занимались с Расселлом. Ивон принимала ласки Хилари холодно, а та была настолько возбуждена, что ничего не замечала. За все время они не произнесли ни слова. Через месяц Хилари уехала из лагеря, и вскоре очертания этого приключения размылись в памяти. Ивон считала, что сильно отличается от большинства знакомых, и не без оснований. В самом деле, она приехала из маленького, никому не известного городка, ее отобрали в национальную олимпийскую сборную, и, наконец… она однажды переспала с девушкой.

Но неужели она будет лишена счастья, о котором мечтает каждый? Что, она не имеет на него права? Если бы Ивон об этом спросили тогда, после Хилари, она бы ответила, что мечтает иметь детей, свой дом, мужа, спокойного и искреннего, такого, как ее отец и младшие братья. И когда это случится, эпизод с Хилари забудется. Сейчас ей тридцать четыре, но иногда ее охватывало ожидание этого безмятежного счастья и одновременно угнетало осознание, что ничего подобного никогда не случится.

Три года назад Ивон командировали в Сан-Франциско для участия в расследовании коррупции в морском порту. Однажды напарник пригласил ее в стрип-клуб развлечься. Одна из тамошних девушек была его осведомительницей. Тусовалась с разными умниками, выкачивала из них полезную информацию. Ивон пошла, но веселья не получилось. Напарник решил, что она переутомилась. Они пробыли там совсем недолго. Выпили и ушли. Но Ивон почему-то запало в душу, как одна стриптизерша смотрела на нее во время танца. Не спуская с Ивон странного понимающего взгляда, она мяла руками свои обнаженные груди с острыми, очень красными, заметно напряженными сосками. Сдвигала и раздвигала. В общем-то было ясно, что этот призывный взгляд является частью игры, которую девушка предлагает всем. Ведь редко кто заходит сюда случайно. Все жаждут возбуждения. Значит, Ивон просто получила свою долю. Вернувшись домой, она не могла заснуть. Решила выпить, и, когда наливала себе водку, рука сильно дрожала. Устроившись в кресле, она попыталась успокоиться. Прошел час, Ивон допила бокал и наконец призналась себе вслух: «Вот, значит, я какая».

— И я вернулась в этот клуб, понятия не имея, что скажу, если встречу там кого-нибудь из знакомых. Наверное, придумала бы что-нибудь, связанное с работой. Я пришла туда, как на какое-то важное расследование. Села за столик в первом ряду и стала ждать появления той женщины. Выяснилось, что ее зовут Тереза Галиндо. И вот она появилась на подиуме. Начала смотреть на меня так же, как в первый раз. А я уже уступила, сдалась, и мое тело трепетало от желания. Ошеломляющее ощущение. — Даже сейчас, вспоминая об этом, Ивон почувствовала легкое возбуждение. — У них было принято, что после выступления каждая девушка в бикини разносит напитки. Ну, чтобы собрать чаевые. Когда Тереза приблизилась ко мне, я ей что-то заказала. Кстати, не такой уж она была красавицей. Конечно, фигура в полном порядке — других сюда не берут, все-таки нужно раздеваться перед публикой, — но я была настолько взвинчена, что особого внимания на ее внешность не обращала. Я хотела ее и понимала, что это нехорошо, а она это знала. Наконец Тереза принесла мою выпивку. Принимая деньги, она уронила мне на колени салфетку и прошептала: «Я выполняю частные заказы». «Какие заказы?» — спросила я едва слышно. «Танцую», — ответила она. Но я догадывалась, что речь идет не о танцах, и осмелела настолько, что, развернув салфетку и увидев номер телефона, смяла ее и тут же, без промедления, назначила встречу. Тереза пришла на следующий день в одиннадцать. Мы занимались любовью при ярком дневном свете — это началось через две минуты после ее короткого танца, — и мне было невероятно хорошо, просто фантастически. Вовсе не от того, что меня ласкали женские руки, и не от того, что Тереза принесла с собой забавные маленькие игрушки — одна, которую она называла Волшебной палочкой, имела на конце три небольших вращающихся шарика, — а потому, что, занимаясь этим, я не переставала думать: «Господи, ведь этот сон снился мне уже множество раз».

Разумеется, я ей платила. Она сказала, что встречается только с женщинами и не очень часто, правда это или нет, выяснить не удалось. Говорила, будто я ей нравлюсь. Тереза быстро вычислила, что я из правоохранительных органов, но насчет ФБР, конечно, не догадалась. Думала, я помощница шерифа округа. И вообще сочинила про меня целую легенду. Что я работала в тюрьме и потому возненавидела мужчин. Как большинство девушек в клубе, включая и ее, ненавидят тамошних мужчин. Смотрят на них с подиума и радуются, что те ничего получить не смогут. У Терезы к тому же имелись свои особые причины. Долгие годы ее подавлял дедушка, деспот, которого все боялись. Сюрпризом для меня было, что Тереза окончила колледж, получила диплом бухгалтера. Но на этом она зарабатывала больше. В общем, я уже давно все осознала и спокойно могу говорить об этом вслух. Самое трудное, мне кажется, преодолеть отчаянное сопротивление своей природы и наконец признаться: да, это так. С Терезой я встречалась, мы мило проводили время, ходили в бар выпить. Иногда до, иногда после. В моем воображении Тереза была мягкой, доброй и неприкаянной, поскольку ее окружали грубые люди, которым нравилось причинять боль. Она водила меня в секс-клубы. Их называют клубами, но это были просто лофты, где при входе берут плату. Там я насмотрелась всякого. Что бывает в жизни и не бывает. Тогда эти странные шоу казались мне интересными. Вот видишь, какая я, — устало закончила Ивон. — Начинаю над этим серьезно размышлять и прихожу в ужас. Завела роман со стриптизершей. Стрип-ти-зершей! Боже мой! Такое не привидится даже в дурном сне. Стриптизерша!

— Не надо себя укорять, — сказал Робби. — Ведь это просто игра.

Ивон рассмеялась. Ее восхитила легкость, с какой он принял ее откровения.

— Откуда же, черт возьми, взялся этот Кармоди? — вдруг удивился Робби. — После Терезы?

— Нет, до. Это был период метаний. Меня мучило, что другие от этого получают удовольствие, а я нет. Мне казалось, что стоит расслабиться, то есть как следует выпить, и все будет в порядке. К тому же я находилась вдали от дома, в командировке. Если честно, то Кармоди не единственный. Внешне все было в порядке. Механизм работал, но страсть, понимаешь, страсть отсутствовала. Только спустя годы я осознала, что по-настоящему зажечь меня способна лишь женщина.

— А сейчас у тебя кто-нибудь есть? — спросил он. — Дома.

Она усмехнулась:

— Нет, Де-Мойн — это не Сан-Франциско. Там нужно соблюдать осторожность, ведь в ФБР подобные вещи не приветствуют.

И во время командировок в Айову тоже никаких путных знакомств завести не удалось. Да Ивон и не жалела, маленькая частичка души по-прежнему ждала, что это все исчезнет и она станет нормальной женщиной.

Последний раз, примерно полтора года назад, у нее начало что-то наклевываться с Тиной Крайант. Они познакомились в церкви. Тина была замужем за полицейским, с которым работала Ивон, и у них обнаружились общие увлечения. Оказалось, они обе любят вышивать и стрелять в тире из пистолетов. Их объединяла также и страсть к чтению. С Тиной было очень легко, она была простая и открытая, но опытная Ивон через некоторое время почувствовала, что начинается нечто похожее на дела с Хилари Биком. Виду она не подала, но знала, что нужно набраться храбрости и прекратить знакомство. Затевать что-то серьезное опасно, поскольку у Тины и Тома, ее мужа, дети. Два мальчика, семи и пяти лет. Решилась все же не она, а Тина. Через два месяца. Она бросила курсы вышивания, перестала ходить на стрельбище. Ивон было неприятно, но она понимала, что это правильно, и примирилась.

— Иногда я встречаю какую-нибудь женщину… из таких, которые давно перестали быть женщинами, — например, в бригаде дорожных рабочих или единственную белую среди латиносов, работающих на уборке овощей, — нескладную, с короткими волосами и обветренным лицом, без всякого намека на макияж, в мятой ковбойке, которую натягивает пара никому не нужных огромных грудей. Я смотрю на нее и думаю: неужели это я? Неужели меня ждет вот такое будущее? Поселюсь где-нибудь на отшибе, стану медленно стареть, любуясь коллекцией пистолетов и переключая по очереди три спортивных кабельных канала.

— Перестань, — мягко попросил Робби. — не надо себя изводить. У тебя все наладится.

Робби не сказал ничего смешного, но Ивон захохотала, и он засмеялся вместе с ней. Он был, как всегда, прав. Возможно, все наладится, ведь она не безнадежна. Просто особенная. Конечно, со странностями, но не настолько больная, чтобы ее причуды заслонили все остальное в мире. У нее есть свои секреты? Так они есть у всех. Правильно тогда Робби заметил, у каждого сексуальная жизнь особенная. Не только у нее.

Прошло несколько минут.

— Ну, Робби, что еще ты хотел бы обо мне узнать? — спросила она уже сухим тоном.

Вместо ответа послышался стук ледяных кубиков, которые перекатывались в его бокале. Сосед через стенку снова запустил саунд-трек к «Телохранителю». Он делал это почти каждый день, начиная с января. Она удивлялась, как до сих пор выдерживает аппаратура.

— Откуда взялась «Ивон»?

— Так звали мою двоюродную сестру. Мы примерно одного возраста. Ей дали французское имя, Ивонна. Ну, а по-нашему Ивон. Но все постоянно путали. И учителя, и дети. Называли сестру «Ивен», и она их поправляла. В младших классах ее постоянно дразнили, пристегивали ее имя к другим словам: «лучше», «глупее», «уродливее», «толще»[45]. Но Ивон была девочка крепкая. Всегда находила что ответить. Сейчас живет в Бойсе[46], врач, разведена, двое детей. Ощущает себя вполне счастливой. Жаль только, что за последние десять лет мы виделись всего однажды. Но время тогда провели замечательно.

— Еще вопросы? — спросила Ивон.

— Последний, — промолвил Робби. — Насчет записывающей аппаратуры. Признайся, ты ее носишь на себе или нет?

Надо бы рассмеяться, но она уже сегодня и так посмеялась достаточно.

— Я стала бы рассказывать все это, если бы в магнитофоне крутилась пленка?

— Видишь ли, я думал, они тебе доверяют и разрешают включать и выключать по своему усмотрению.

Она приблизилась к нему.

— Ты просто скажи «нет», — заторопился он. — Я поверю.

— Я уже говорила «нет». Разве ты забыл? Хочешь посмотреть?

— Что?

— Посмотри. — Ивон подняла руки. — Давай, обыщи меня. Иначе не поверишь.

Робби испугался, но все же подошел.

— Я не хочу тебя обыскивать.

— Давай. Только не лезь, куда не нужно. Делай так, как делала я. А потом проверь в сумочке.

Робби положил руки на плечи Ивон и застыл в нелепой позе, не зная, как поступить. У него не было опыта трогать женщину без обычной романтической цели. Наконец он решился и сжал ее плечи. Постоял еще немного и медленно притянул Ивон к себе, пока ее голова не оказалась под его подбородком. Он наклонился и поцеловал в макушку, почти так же, как когда-то поцеловал престарелого двоюродного брата отца, Лео.

Робби быстро надел пальто, обулся и направился к двери.

— Я пошел. Не возражаешь?

— Иди.

— Увидимся завтра.

— Если ночью операцию не прикроют.

— Сомневаюсь. В любом случае мы с тобой сделали все, что могли.

Робби скрылся за дверью, оставив Ивон в темноте.


Утром, выйдя на улицу, Ивон сразу обнаружила, что за ней следят. Свой автомобиль она оставила на ночь у дома Робби, и пришлось взять такси. Только она села, как за ней двинулась машина, выехавшая из зоны запрещенной парковки. Все уже жили по «летнему времени», поэтому сейчас было довольно темно. Ивон достала из сумочки зеркальце и, поправляя макияж, начала наблюдать за тем, что творится сзади. На шоссе машина потерялась, но вскоре снова возникла на расстоянии примерно десяти метров. Мало того, впереди обозначилась еще одна, на правой полосе. «Бьюик» с кузовом универсал. В одном месте он поравнялся с такси, и Ивон увидела чернокожих парней, не очень молодых, с бандитскими физиономиями. Сидящий рядом с водителем бородач был похож на настоящего громилу. В каком-то тряпье, а на глаза напялил темные очки, хотя солнце еще не поднялось над горизонтом. Он взглянул на Ивон и неожиданно зловеще улыбнулся. У нее внутри все похолодело.

Пока Ивон расплачивалась с таксистом, обе машины, не таясь, ждали в двадцати метрах поодаль. Сев в «мерседес», она сказала об этом Робби. Он вопросительно посмотрел на нее:

— Может, попробуем оторваться?

— Пока не надо, — ответила Ивон. — Я позвоню Макманису, пусть он решает. — Ее мобильный телефон, наверное, прослушивался, но выхода не было. Впрочем, на аварийный вызов все равно никто не ответил.

Через минуту ее телефон зазвонил.

— Это наши, — сообщил Макманис, не поздоровавшись. — После вчерашнего мы вас прикрываем. На всякий случай. Как только прибудете на место, зайдите ко мне.

Ивон поднялась в офис Макманиса прямо из гаража. Джим встретил ее, сидя за столом, как всегда подтянутый, только под глазами были небольшие серые припухлости от недосыпа. Кивнул, попросил плотнее закрыть дверь, затем, допив кофе, заговорил:

— Вам известна судьба раскрытых тайных агентов? Думаю, что недостаточно. Я хочу, чтобы вы знали: наши противники — люди беспощадные и церемониться с вами не станут. Обычно проколовшихся агентов убивают, но, поверьте мне, это не самое страшное. Некоторых подолгу пытают, чтобы получить нужные сведения.

Спокойным, ровным тоном Джим описал несколько леденящих душу случаев.

— Вот в каком положении вы сейчас находитесь.

— Со мной не так-то легко справиться, — заметила Ивон.

— Я предлагаю вам серьезно поразмышлять над ситуацией, а не хорохориться.

— Я уже поразмышляла, большую часть ночи. — Ивон старалась говорить так же невозмутимо, как Макманис. — Из операции мне выходить никак нельзя, и вы это прекрасно знаете. Ведь если я сейчас исчезну, им станет ясно, что Кармоди не ошибся.

В десять часов все собрались на совещание: Макманис, Сеннетт, Робби, я и остальные агенты.

— Из Вашингтона поступила инструкция, — сказал Джим, — чтобы мы сами приняли решение о продолжении операции. Это разумно, поскольку нам действительно виднее. Ивон настаивает на продолжении работы. Если у кого-нибудь есть сомнения, прошу высказаться.

Все молчали. Мы с Робби уже обсудили эту тему и тоже пришли к выводу, что Ивон выходить из игры ни в коем случае нельзя.

Стэн сдержанно улыбнулся:

— Разрешите сообщить кое-какие свежие оперативные данные для поднятия боевого духа. Вы, разумеется, знаете, что группа Амари ведет за нашими ребятами наблюдение. Так вот, выяснилось, что через несколько часов после того, как Робби передал деньги, Уолтер и Школьник, естественно порознь, навестили Косица. Дальше события развивались следующим образом. Ролло Косиц купил в магазине кровяную колбасу, расплатился и ушел, а следом за ним сделал покупку наш агент. Он расплатился крупными деньгами, и на сдачу ему выдали одну из купюр, только что полученных от Ролло за колбасу. Все купюры были помечены. Так повторилось три раза, то есть у нас теперь появились три купюры из переданных Робби Школьнику. И на них уже выявлены отпечатки пальцев Ролло Косица. Сегодня в ресторане «У Пэдди», известном заведении, где обычно собираются местные политики, Ролло, как всегда, расплатился за завтрак Брендана, и агенту Амари удалось добыть пятидесятку, которую вчера в пять вечера Робби передал Уолтеру. Завтра я намерен просить председателя судебной коллегии дать разрешение на установку «жучка» в кабинете Косица, чтобы зафиксировать следующую передачу денег. Итак, друзья мои, часы затикали. Операция переходит в завершающую стадию. И теперь мы остановились, — глаза Стэна блеснули, — у самой двери Брендана Туи.

26

Осторожный Шерм Краудерз никого из своих помощников к посредничеству не привлекал. По словам Робби, этим занималась его сестра по матери, Джудит Макуиви, владелица процветающего ресторана афроамериканской кухни. Трудно поверить, что всего несколько лет назад ресторанчик ютился в небольшом помещении на первом этаже. Теперь это солидное заведение, и на обед здесь собирается много желающих отведать легендарную жареную курицу или грудинку по-южному, тушенную на медленном огне. Среди посетителей немало белых, несмотря на то, что в этом районе после наступления темноты осмеливаются появляться лишь самые отважные.

Неудивительно, что в конце апреля в полдень туда приехали Робби и Ивон. Покончив с едой, Фивор направился к кассе оплатить счет и вместе с деньгами за обед передал Джудит конверт для брата. Благодарность за помощь в решении дела о сексуальном домогательстве Хардвика в отношении Оливии Кинг.

Стэн тоже много лет был знаком с Шерманом, но, в отличие от меня, постоянно с ним цапался на судебных слушаниях. Способ, с помощью которого он предложил подловить Краудерза, оригинальностью не отличался. Обычно конверт Фивора был толщиной почти в три сантиметра. Теперь его существенно облегчили.

В зале было довольно шумно. В воздухе витал запах жареного мяса и приправ.

— Мне нужно с ним побеседовать, — прошептал Робби. — Разъяснить кое-что.

Джудит была крупной женщиной — на каблуках даже выше, чем Робби, — с явными признаками приверженности своей кухне. Ее фигуру обтягивало вечернее платье с блестками, на глаза наложены обильные пурпурные тени, на шее болталось тяжелое ожерелье из Ганы, по виду — из цельного золота. Вдобавок ко всему, она была умная и хорошо разбиралась, что к чему. Принимая у Робби конверт, Джудит оценила его опытным взглядом, а затем, выпятив ярко-красные губы, взвесила в руке. Туда было вложено всего две тысячи.

— Ммм-ммм, — пробормотала Джудит.

— Вот почему я хочу с ним повидаться, — промолвил Робби.

— А я-то здесь при чем? — спросила она и мотнула головой. При этом вместе с длинными выпрямленными волосами качнулись и задрожали серьги в виде африканских божков.

— Пожалуйста, Джудит.

Обычно Робби давал ей за обед две сотни, оставляя сдачу на чаевые, но сегодня вытащил из рулончика в кармане пять. Джудит посмотрела на деньги и покосилась на Ивон, которая стояла на почтительном расстоянии, слушая их разговор в наушнике. К кухонной стойке подлетали официантки в розовых костюмах и нарочито усталыми голосами выкрикивали повару заказы. Жизнь научила Джудит, что деньги есть деньги, слишком много их никогда не бывает, поэтому она зажала сотенные в кулаке. Умоляющим тоном Робби еще раз для подстраховки попросил ее поговорить с братом, но она махнула рукой, мол, разговор закончен.

Возможно, Джудит поговорила с братом, однако он никаких попыток связаться с Робби не предпринял. Зато в первую неделю мая, рассматривая иск, переданный от Джиллиан Салливан, Шерман обжег Робби свирепым взглядом и без всяких объяснений отклонил иск, удовлетворив стандартное ходатайство Макманиса.

— Я думаю, это результат недоплаты, — сказал Сеннетт. — Впрочем, поведение Шермана можно объяснить и иначе. Уолтер придал значение словам Кармоди и сообщил куда надо, а оттуда, в свою очередь, передали сигнал тревоги. Такой вариант развития событий исключать сейчас нельзя.

Макманис и Сеннетт посовещались и решили, что Робби должен обязательно побеседовать с судьей. Терять нечего. Все равно то, что они накопали против Краудерза, на обвинение в коррупции не тянуло. Из Джудит тоже много выжать вряд ли удастся, а трюки Уолтера с Малатестой обнаружили, что ошибочно считать передачу денег курьеру доказательством коррумпированности судьи. Группе наблюдения Амари так и не удалось проследить переход денег от Джудит к брату. Они встречались, но это не криминал.

В четверг шестого мая Робби появился в небольшой приемной перед кабинетом Краудерза и попросил доложить о своем приходе. Конечно, это был риск, учитывая исполинские размеры Шерма и его агрессивный характер. Нельзя было даже предположить, как он поступит, если почувствует себя загнанным в угол. Ивон напряженно затихла неподалеку, прислушиваясь к шумам в наушнике. Стэн, Макманис и я находились в аппаратном фургончике, припаркованном на одной из боковых улиц у здания суда.

Агенты Амари подтвердили, что Краудерз сейчас находится в своем кабинете. После долгого ожидания, в течение которого Робби развлекал нас, мягко насвистывая мелодию из «Фантом-оперы», секретарша пригласила его в кабинет.

Шерман резко прервал радостные приветствия Робби:

— Что вас привело сюда, мистер Фивор?

— Судья, я пришел по личному делу, — нерешительно промолвил тот. — Просто…

— Фивор, у меня такое правило: никогда не встречаться с адвокатами наедине. Мне казалось, вы околачиваетесь здесь уже достаточно, чтобы знать об этом. Если такое случается, я всегда прошу присутствовать при встрече миссис Хокинс или, в крайнем случае, сидеть в приемной, но с открытой дверью. Так что… миссис Хокинс, — рявкнул Шерм, — прошу вас, войдите! А вы, мистер Фивор, говорите. И пожалуйста, ничего личного. Только по делу.

— Вот скотина, — громко произнес Сеннетт, взглянув на меня.

Робби, ни разу не общавшийся с Краудерзом с глазу на глаз, был застигнут врасплох.

— Но, судья, мне очень трудно начать разговор.

— Не понимаю, что здесь трудного? Говорите, что у вас.

Макманис быстро вытащил из портфеля мобильный телефон и набрал номер приемной Краудерза. Хитрец передал, как там запиликал телефон, но миссис Хокинс, видимо, решила не подходить. А Робби тем временем придумал удачный ход.

— Ну хорошо, судья, если вы настаиваете, я скажу. Значит, сегодня утром в моем офисе появилась молодая дама и заявила, что она ваша дочь и намерена подать иск о признании отцовства.

Миссис Хокинс среагировала первой. Она испуганно дернулась, будто ее укололи иголкой.

— Иск о признании отцовства? — прогремел Краудерз. — Откуда она взялась? Кто, черт возьми, эта мерзавка, мошенница, которая пытается вытрясти из меня деньги?… Значит, так… подождите… я думаю, миссис Хокинс нет нужды слушать этот бред. Я прав? Вам ведь это неприятно? Да, конечно, я не сомневался. Миссис Хокинс, вы можете идти и продолжать работать. И уверяю вас, в этом нет ни крупицы правды. Сейчас мы с мистером Фивором докопаемся до истины.

Дверь кабинета закрылась достаточно звучно. Очевидно, миссис Хокинс обиделась.

— Послушайте, судья, извините за то, что придумал эту чушь, но… — Робби понизил голос. Было ясно, что он приближается к столу, за которым восседал Краудерз. — …Я пытаюсь связаться с вами уже несколько недель. Помните, вы рассматривали дело о домогательстве администратора фирмы к своей секретарше? Ее фамилия Кинг.

Ответа не последовало. Краудерз не произнес ни слова, лишь откашлялся.

— Судья, получилось так, что… я знаю, вы не обнаружили в конверте ожидаемой суммы, но эта цыпочка, Оливия, она… понимаете, судья, она не подписала. Я посылал к ней свою помощницу, приезжал сам. Без толку. Но самое главное — она не соглашается выплатить гонорар. Такая вот попалась деловая женщина, эта Оливия. Очень шустрая. Уже наняла другого адвоката, он угрожает мне дисциплинарной комиссией, если я не выдам ей чек на всю сумму. Вот какое отвратное дело, судья. На нем просто шею сломаешь. Я говорю, у нас контракт об оплате судя по обстоятельствам, а он говорит, ладно, пусть будет триста долларов в час, пришлите ей счет. Вы можете представить, судья? Ей по соглашению причитается пятьсот тысяч, а она сует мне почасовую оплату!

Со стороны судьи по-прежнему не последовало никакой реакции. Я воображал сцену: Краудерз, огромная туша, сидит за своим обширным столом и смотрит снизу вверх на Робби. Глаза расширены, белки в красных прожилках, ноздри подрагивают. Любой на месте Робби немедленно бросился бы наутек, а он продолжал бормотать извинения за то, что пришлось сократить выплату.

— Теперь, если я за это дело получу пять тысяч, и то будет много. Поверьте, судья, тут ничего нельзя сделать. Понимаете? Вот почему я передал Джудит меньшую сумму. Вы уж там сами решите по-родственному, сколько будет причитаться ей.

Шерм не издал ни звука. Буквально ничего, даже негромкого ворчания, которое сошло бы за согласие. Прослушав такую запись, защитник в суде сможет утверждать, что в этот момент в кабинете судья вообще отсутствовал, а Робби беседовал сам с собой с целью оговорить честного человека и тем самым смягчить себе приговор.

— Он уже дымится, — прошептал Макманис. Сеннетт кивнул.

— Черт возьми, что это такое? — неожиданно спросил Краудерз. — Какую чушь ты несешь? За всю свою жизнь я не слышал такой бездарной болтовни.

Даже Джим издал негромкий стон. У Робби были четкие инструкции, как и при встрече с Малатестой в туалете юридического факультета. Если фигурант возмутится или проявит агрессивность, разговор сразу же прекратить и ретироваться. И действительно, мы поняли, что Робби начал двигаться к двери, бормоча по дороге:

— Верно, судья, вы правы, я действительно залепил что-то идиотское. Я понял… и в следующий раз обязательно учту. Честное скаутское. А при выходе скажу ей, ну, миссис Хокинс… Понимаете? Я скажу, мол, вышла ошибка, ну, с этой женщиной насчет отцовства и что… Что? — Робби тревожно возвысил голос.

Скрипнула пружина. Было слышно, как судья отодвигает кресло. Нам показалось, оно стукнулось о стену.

— Что? — переспросил Робби. — Но…

Раздался звонкий хлопок. Я не сомневался, что Краудерз его ударил. Робби попытался закричать, но быстро затих. Видимо, Шерм зажал ему рот или схватил за горло. Макманис приказал Амари объявить тревогу прикрывающей группе. По булькающим звукам, издаваемым Робби, и глухим ударам его каблуков о пол можно было решить, что его тащат. Громко хлопнула дверь, и мы услышали шипящий шепот Краудерза на фоне шума, который я поначалу принял за атмосферную помеху.

— Вода, — пояснил Амари. — Он открыл кран.

— Боже, — пробормотал Стэн, — этот бандит приволок его в сортир.

Джим вытащил из кармана мобильный телефон и набрал номер пейджера Ивон. Я понял, что он готов дать ей сигнал вмешаться.

Ванная комната, смежная с кабинетом Краудерза, была очень маленькая, поэтому они должны стоять вплотную друг к другу. Мне много раз доводилось посещать в Храме такого рода удобства. Там едва хватало места для одного человека, особенно габаритов Шерма.

— Слушай сюда! — бросил судья. — Ты вообразил себя очень умным? Да? Если пришел ко мне с этим идиотским дерьмом. Что ты задумал? Отвечай!

— Судья, я вовсе не собирался вас злить. — Мы услышали голос Робби. — Просто хотелось объясниться, чтобы вы не обижались.

— А я обиделся, и еще как. Меня обидело твое поведение. Надо же, какое понес дерьмо, будто ни черта не понимает. А мне кажется, ты понимаешь. Я прав?

— Да, сэр.

— В таком случае заруби себе на носу, чтобы такое не повторялось. Понял?

— Да, сэр.

— Что ты понял, идиот? — Шерм понизил голос: — Разве можно об этом разговаривать в кабинете!

Сеннетт посмотрел на меня, на его губах заиграла улыбка. Мы знали, что последняя фраза заставит присяжных серьезно задуматься. По плиткам застучали туфли Робби, но Краудерз хрипло рявкнул:

— Закрой дверь! Разве я сказал, что мы закончили?

— Нет, судья.

— Тогда иди сюда. Вот сюда. А теперь объясни, что ты там лепетал насчет моей сестры?

— Но, сэр…

— Ты меня слышишь? И не надо так пялиться. Не надо. Вы, белые, любите представлять нас дураками. А я не дурак. Так сколько ты ей дал?

Робби молчал. Краудерз повторил вопрос.

— Пять, судья.

— Пять долларов?

— Пять сотен. Пять сотен ей и две тысячи для вас.

— Понятно. Выходит, она берет себе четверть. Это несправедливо. Я судья, а она какая-то шмакодявка и…

— Я то же самое и говорю, ваша честь. Для чего мне и нужно было с вами встретиться. Извиниться и все объяснить. Я ведь плачу деньги из своего кармана.

— И в этом кармане больше нету?

Робби снова издал булькающий звук, похоже, для эффекта.

— Судья, я что хочу сказать… ведь у меня офис… расходы выше головы.

— Ай-яй-яй, какая нищета. Ты, наверное, думаешь, перед тобой глупый негр с плантации?

— Боже мой, судья, конечно, нет!

— Вот ты пришел ко мне, побеспокоил, даже расстроил, и что, считаешь, все это можно сделать бесплатно? Нет, дорогой мой. — Шерм на секунду замолчал. — Значит, так, пойдешь к Джудит и передашь ей столько, сколько приносил прежде. Ты меня слышишь?

— Да.

— А с таким идиотским дерьмом больше ко мне не приходи. А за то, что заставил меня все это выслушать и переживать, передашь ей еще столько же.

— Судья! Еще восемь тысяч?

— Нет, десять. А если будешь продолжать прибедняться, сумма возрастет до двадцати пяти. Понял? И больше чтобы ни гугу. Я не хочу ничего об этом слышать. Понимаешь, не хочу! Надо же, пришел с таким идиотским дерьмом, — проговорил Краудерз, уже обращаясь к себе. Он все еще не остыл.

В приемной Робби улыбнулся миссис Хокинс:

— Все разрешилось очень просто. Разумеется, вышла путаница. Я позвонил клиентке по мобильному уточнить, кому все же она собирается предъявить иск. Оказывается, фамилия этого человека не Краудерз, а Каррузерс.

Миссис Хокинс засмеялась:

— Я это знала с самого начала. Судья иногда выходит из себя, но он праведный человек.

Через минуту мы услышали отчетливый хлопок. Я догадался, что это Ивон и Робби в коридоре хлопнули по-баскетбольному ладонью о ладонь.

Стэн поднялся с металлического сиденья и, согнувшись в три погибели, на первом же светофоре отбил превосходную чечетку, приговаривая:

— Это же чистое вымогательство, вымогательство, вымогательство…

А вот я не радовался. Моего отца называли, вернее, обзывали защитником черномазых, потому что он еще в пятьдесят седьмом году пытался добиться приема в коллегию адвокатов нашего округа афроамериканцев. Несмотря на это, я вырос с ощущением вины перед ними. И, как многие в моем возрасте, дал себе клятву делать все, чтобы мир стал лучше. Было очень грустно услышать от Робби, что Шерман — взяточник, но в это еще можно поверить. Шерм ведь ужасный циник. А вот того, что несколько лет назад случилось с моим приятелем Клифтоном Берингом, я никак не ожидал.

Клифтон учился в Итоне в одной группе со мной и Стэном. Он был первым афроамериканцем, который участвовал в работе над «Юридическим обозрением». Красивый, одаренный парень, приятный во всех отношениях, слегка опьяневший от разворачивающихся перед ним великолепных перспектив. Отец Клифтона служил копом в округе Киндл, и парень всегда чувствовал себя одинаково свободно и с борцами за гражданские права, и с партийными функционерами. Он был членом муниципального совета округа и рассматривался как серьезный кандидат на пост мэра после кончины Огастина Болкарро. На некоторое время он пропал из виду, а потом я снова услышал о нем в связи с громким делом о коррупции. Это произошло вскоре после того, как Сеннетт вступил в должность федерального прокурора. Клифтона подвела радиоэлектронная аппаратура. В наши дни она стала такой совершенной. Он встретился в номере отеля с представителем организации, заинтересованной в снижении зональных тарифов в центре города. Как выяснилось, номер был оборудован подслушкой, а его собеседник находился под колпаком ФБР. В общем, Клифтон влип по уши. Он не только принял взятку в пятьдесят тысяч долларов, пообещав устроить с тарифами все как надо, — именно так он и сказал, — но и нахально потребовал, чтобы в следующий раз после всего в номере появилась девушка. И добавил еще одно слово: «белая», решившее его печальную судьбу. Такое ни один суд присяжных простить не мог.

Мне передали просьбу Клифтона помочь с апелляцией. Я пришел в тюрьму и, увидев его в оранжевом комбинезоне, не смог сдержаться. Задал вопрос, который, видит Бог, совсем не собирался задавать. «Почему? Клифтон, почему так получилось? Зачем тебе это понадобилось, обеспеченному, с перспективами?» Он грустно посмотрел на меня и ответил: «Потому, Джордж. Потому что такова жизнь. Просто теперь настала наша очередь».

Наверное, от Шерма Краудерза я услышал бы что-либо похожее. Тон скорее всего был бы раздраженный, уничижительный. Он сказал бы мне, что я дурак, если верил, будто жизнь можно как-то изменить, и объяснил бы, что несправедливо требовать от него другого поведения, когда многие поколения белых людей, обладающих такой же властью, как и он, использовали ее для повышения своего благосостояния.

Полагаю, в этом была какая-то логика, но я ее не принимал. Я не мог поверить, что Клифтон Беринг, умница и добряк, презрел абсолютно все ценности, которые — я это знал — когда-то были для него святы. Клифтон думал, что подражает некоторым белым, но он их совсем не понимал. У таких, как Брендан Туи, были курьеры, посредники и тысяча защитных слоев. Они никогда не высовывались сами, а спокойно наблюдали за всем, сидя в сторонке. Эти хитрые, коварные, высокомерные люди — можно придумать еще множество эпитетов — всегда действовали с большой осторожностью. Как он не понимал, что его представление о власти белых всего лишь гротескная карикатура? Но Клифтон все это видел именно так. Как, впрочем, и я никогда не замечал, каким одиноким ощущал себя он, несмотря на все свои таланты. Фундаментальная граница, разделяющая нас на белых и черных, вдруг разверзлась до размеров пропасти, и мы, дружившие почти тридцать лет, оказались по разные стороны. Я с грустью наблюдал, как в ней исчезает Клифтон вместе со всем хорошим, что он должен был сотворить, но так и не сумел.

И вот теперь в ту же пропасть нырнул Шерман. Он стремительно падал, самодовольно ухмыляясь. Весь ужас состоял в том, что Шерм совершенно не осознавал, кто на самом деле подтолкнул его к краю. Ему казалось, и Шерм этим очень гордился, что он один понимает, как подчинить себе эти силы. Но это сделали именно они.

27

Здоровье Лоррейн неизменно ухудшалось, и одновременно ухудшалось настроение Робби, несмотря на относительные успехи операции. На следующий день после встречи с Краудерзом, часа в два, ему позвонила жена, сказала что-то, и он заторопился домой. Ивон не имела права упускать его из виду ни при каких обстоятельствах, и ей пришлось спуститься с ним в гараж к «мерседесу».

В состоянии его жены произошли серьезные изменения. В прошлом месяце полностью исчезла глотательная функция, и Рейни госпитализировали. В больнице ей вставили специальное эндоскопическое устройство, «втулку», с помощью которой в желудок четыре раза в день поступала жидкая пища.

Речь Лоррейн стала настолько невнятной, что ее уже не понимали ни Робби, ни Эльба. Больная еще могла как-то управляться правой рукой с компьютерным печатающим устройством, но на прошлой неделе пришлось перейти на синтезатор голоса. Лоррейн только начала его осваивать, как там что-то сломалось. В уик-энд синтезатор отремонтировали, он работал хорошо, но заговорил мужским голосом. Тяжело было осознать, что отныне голос Рейни уже никто никогда не услышит. Он безвозвратно потерян, трансформировавшись в невыразительное мычание робота мужского пола. Сейчас она еще сильнее чувствовала себя отгороженной от мира.

— И вот, представь, посередине всей этой кутерьмы к нам заявляется теща, — сказал Робби в машине. — Прилетела из Флориды на уик-энд. Это какой-то кошмар. Мы не можем дождаться, когда она уедет. Едва переступила порог и сразу начала плакать. Не перестает уже два дня. Повиснет на мне и бормочет: «Роберт, Роберт, я хочу помочь, но все это разрывает мне сердце, и я просто не выдерживаю». Вот такая женщина. Если чего-то не видит, то оно вроде как перестает для нее существовать.

Когда они подъехали к дому, он повернулся к Ивон:

— Может, зайдешь на секунду? Похвалишь говорящий ящик. А то каждый раз, когда Рейни пытается говорить с матерью, та впадает в истерику.

В этот раз Ивон чувствовала себя увереннее, но все равно общение с безнадежно больной угнетало. Переступив порог ее комнаты, словно падаешь в пропасть. Высоко наверху при дневном свете здоровые танцевали под плавную мелодию своих маленьких радостей, а здесь, внизу, во мраке, среди разнообразных неприятных запахов, музыка звучала другая. Судорожная и с большими паузами. Там, наверху, была жизнь, а здесь — умирание.

— Прикоснись к ней, — прошептал Робби, когда они подошли к двери. — Ей это нравится. Когда будешь здороваться, возьми ее за руку.

Ивон заволновалась, как бы ее присутствие не спровоцировало очередную сцену между супругами, но Робби уже ринулся поцеловать жену, сияя, как новый пенни.

— Привет девочкам и мальчикам! — воскликнул он, как ведущий развлекательного шоу.

Солидную часть комнаты занимал водяной матрац, на котором теперь спала Рейни. Рядом громоздились флакончики с противоспазматическими и снотворными таблетками. Она сидела в дневном кресле, накрытая одеялом, поверхность которого была странным образом гладкой, без единой морщинки. Ивон медленно приблизилась и сжала холодную руку Рейни, сухую плоть, полностью лишенную тонуса.

— Здра-вствуй-те, — отозвался робот-мальчик, который теперь говорил за Рейни Фивор.

— Какое замечательное устройство, — нарочито весело произнесла Ивон. — Теперь вам будет легче общаться с близкими.

Общаться с полуживым человеком было невероятно трудно. Три месяца назад, когда Ивон впервые увидела Рейни, ей казалось, что хуже быть уже не может. Оказалось, может. Двигательные функции почти полностью отказали. Едва шевелились только три пальца на правой руке. Пройдет совсем немного времени, и Рейни не сможет дышать.

Большинство больных АЛС на этой стадии умирают. Единственный способ продлить жизнь — организовать искусственное дыхание, когда легкие наполняет воздухом специальный портативный аппарат, который крепится к инвалидной коляске. Так что у Рейни будет даже возможность передвигаться. В этом случае остановить сердце может либо грибковая инфекция, неизбежно возникающая у большинства больных на искусственном дыхании, либо сама Рейни, если попросит выключить аппарат.

Пока супруги договорились, что Рейни будет жить. Робби очень просил ее об этом. Но злоупотреблять терпением жены он не имел права, поскольку это жестокая пытка — лежать в полной неподвижности и ждать конца. С марлевыми салфетками на глазах, сиделка каждые пять минут смачивает их специальной жидкостью, иначе под влиянием воздуха нежная роговица быстро высохнет и лопнет. Страшно представить себя на месте этого существа, которое пока еще видит, слышит, обоняет и осознает, что с каждой секундой теряет связь с миром. В какой-то момент Рейни должна будет решить, надо ли все это продолжать.

— Теперь она может говорить по телефону, — пробалагурил Робби. — Перерыв был больше месяца. Ты кому-нибудь сегодня звонила?

— Я устала, — ответил робот. — Очень. Устала. От мамы. Она меня измотала.

— Да, да, — поспешно согласился Робби.

Они немного поговорили о весне, о том, что она, наконец, наступила. Ивон узнала, что Рейни любуется яблоней за окном, которая сейчас вся усыпана розовыми цветками. Вскоре Рейни дала понять, что не в силах больше вести беседу, и чуть пошевелила на прощание двумя пальцами.

— Я провожу Ивон и сразу вернусь, — сказал Робби. — А затем мы сделаем массаж и, может быть, пройдем четвертый акт.

— Я делаю ей массаж каждый вечер, — сообщил он, когда они с Ивон спускались по винтовой лестнице. — Это у нас превратилось в своеобразный ритуал. А потом я ей читаю, иногда несколько часов подряд, обычно пьесы. Я там играю все роли. Сейчас мы почти закончили «Сон в летнюю ночь».

— Неужели ты читаешь ей Шекспира? — удивилась Ивон.

— А ты думаешь, что мой примитивный мозг не способен его воспринять?

— Я вовсе не это имела в виду.

— Какая разница, имела, не имела. Кстати, за год мы прошли все классические комедии. «Тартюф», «Как важно быть серьезным», «Мужчина, который пришел к обеду»[47]. Получили громадное удовольствие. А для разнообразия я иногда читаю Рейни романы. Она любит о юристах. — В холле Робби взял со стола книжку. — Вот, у нас на очереди «Смягчающие обстоятельства». Там действительно все здорово закручено. Теща тоже навезла книг. Правда, большей частью не интересных ни Рейни, ни мне. Какие-то дурацкие руководства по самопомощи и даже две детские с картинками о путешествиях. Вообще-то она хорошая, хотя и пьянчужка. Я имею в виду тещу, Бетти. Любить ее, в общем-то, не за что. Я ее скорее жалею. Несчастной девушке из южного предместья хотелось жить интересно, и она вышла замуж за проходимца, который стал отцом Лоррейн. Парень был — а может быть, и есть, я не знаю — совершенно никчемным. Нич-тоже-ство. В энциклопедии рядом с этим словом следовало бы поместить его портрет. В самом деле. У этого типа в собственности было какое-то суденышко. Считалось, что он вроде как торгует недвижимостью, но на самом деле все время проводил на своей жалкой посудине. Уходил в море, ловил рыбу, трахал женщин, которых брал с собой, и был нетрезвый по крайней мере шесть дней в неделю. Все, что происходило на берегу, его не волновало. Остается только гадать, как этот болван сподобился жениться на Бетти. Видимо, она оказалась именно той девушкой, какую его мама хотела, чтобы он привел в дом. А вскоре, значит, вот что получилось. Он пил, начала пить и она. Они стали пить вместе. Можешь представить их дом, пропахший табачным дымом, а также водочными и пивными испарениями. Еще одна загадка: как им удалось завести ребенка? Он посмотрел, посмотрел, да и говорит: нет, мол, такая жизнь не для меня. И снова слинял в море. В конце концов Бетти с ним развелась. Вроде бы неплохо. Да? Ничего подобного. Она снова выходит замуж. На сей раз за вдовца с тремя детьми, потрясающего бездельника, который на полном серьезе считал, что в доме раз в месяц должен появляться Санта-Клаус и оплачивать все счета. Не знаю, как Рейни это выдерживала. Бетти утверждает, будто делала все, что могла, но я не верю, поскольку знаю: ее дочери приходилось несладко.

В холле в интерьере доминировала великолепная люстра с огромным количеством висюлек. Эта показная роскошь — стены в зеркалах, пол из карерского мрамора, люстра — резко контрастировала с тем, что происходило сейчас наверху.

— Погоди пару минут, я расскажу тебе, как познакомился с Рейни. Мортон был женат с незапамятных времен, а я все еще не желал попадаться в сети. Адвокатская практика отнимала много времени, но вечером я неизменно отправлялся куда-нибудь развлечься, в том смысле, чтобы кого-нибудь трахнуть. А как же иначе? Постоянной девушки у меня не было. Я встречался с одной, с другой и так далее. Мне было тридцать четыре года, и представляешь, ни к одной не мог как следует привязаться. От силы три-четыре месяца, и опять новая. И вот появилась Лоррейн. Вначале просто как очередная. Выглядела великолепно. Супервеликолепно. Чертовски красива, по-настоящему. Ну и что? У меня бывали и красивые. Как-никак фирменный обольститель. В общем, мы прекрасно проводили время, а потом эта девушка стала мне нравиться все больше и больше. Замечательное чувство юмора, веселая и очень умная. Работала в одной фирме, продавала компьютерные системы и программное обеспечение. Была с компьютером на ты задолго до того, как большинство обычных людей вообще узнали, что это такое. И я влюбился, даже не заметил, как это случилось. Нам было очень хорошо вместе, но за веселостью Лоррейн угадывалась нервозность. Смеялась слишком громко, часто невпопад, порой раздражалась по пустякам, правда, быстро отходила. Ну, опыт кое-какой у меня был. С нервными мне тоже приходилось иметь дело. Некоторое время я себе льстил, думал, что это у нее от сексуального напряжения, мол, она не может дождаться, когда окажется со мной в постели. И на это у меня были все основания, поскольку в постели Лоррейн вытворяла такое… просто цепенел разум. Невероятный, поднебесный, фантастический, запредельный секс. Кажется, по-настоящему она расслаблялась только тогда. Но все же сомнения оставались. Не знаю как, но, в конце концов, я это просек. Думаю, потому, что я уже тогда ее любил. Значит, лежу ночью в постели, ворочаюсь, и вдруг до меня доходит: да ведь она наркоманка! Можешь представить ужас? Я просто не находил себе места, но ей пока ничего не говорил. Проходит день, и я встречаю старого приятеля, Мерсинга, давнего знакомого Рейни. Ну, слово за слово, и я ему признался, мол, так и так. А Мерсинг мне и говорит: «Боже мой, Робби, ты не знаешь? У нее есть прозвище, даже два: Кокаиновая Лоррейн и Снежная королева. Девушка, конечно, классная, одни сиськи чего стоят, но на наркотик подсела капитально». Снежная королева… Я это прозвище слышал, но думал, ей дали его потому, что она такая неприступная. Мне это даже льстило. Вот каким я был идиотом. Не мог даже вообразить, чтобы такая девушка, талантливая во всем, в общем-то благополучная, и вдруг наркотик. Пришлось прижать ее к стенке. Вначале она немного взбрыкнула, а потом сдалась. Сказала, что ей передо мной ужасно стыдно. На следующий же день я отвез ее в частную наркологическую клинику в Форест-Хиллз. Счет был солидный, но это меня не остановило. А через шесть месяцев мы поженились. Первые несколько лет она не уставала повторять, что я спас ей жизнь. — Робби открыл для Ивон дверь и улыбнулся. — А затем с той же настойчивостью твердила, что я ей ее испортил.

28

В редкие вечера, свободные от мероприятий по операции «Петрос», я имел обыкновение устраиваться в кресле и предаваться любимому занятию — чтению. Вот и сегодня, через несколько дней после визита Робби к судье Краудерзу, выдался такой славный вечерок. Но стоило мне раскрыть книгу, как сразу зазвонил дверной звонок. Я посмотрел на часы. Десять тридцать. Вряд ли кто-либо решился на такой поздний визит без веской причины. В дверной «глазок» был отчетливо виден Сеннетт. На веранде рядом с ним стоял Макманис в костюме, но без галстука. Встряхивал длинным зонтиком. У меня похолодело внутри. Нарушить конспирацию Стэн мог, только если произошла какая-то катастрофа.

— Что-то случилось? — спросил я, отпирая дверь.

— Да, и ужасное, — ответил Стэн.

— Фивор? Он что-нибудь напортил?

— Нет! — бросил Стэн. — Впрочем, да. Но «напортил» не то слово, Джордж. Но для начала, черт возьми, позволь нам войти.

На Стэна все равно было приятно смотреть. Аккуратнейший костюм, невозмутимое лицо. В мире, убежден, не было силы, способной выбить его из колеи. Макманис выглядел смущенным. Проходя в кабинет, он выдавил улыбку, но вскоре опять погрустнел. Когда я предложил выпить, оба согласно кивнули.

— Покажите ему сразу, чего тянуть, — попросил Стэн, взбалтывая в бокале скотч.

— Вот, — произнес Макманис, протягивая мне папку с документами, — здесь подборка из «Реестра адвокатов» штата, чьи фамилии начинаются на «Ф».

— Поищи там своего клиента, — предложил Стэн. Фивора в реестре не оказалось.

— Может быть, он вовремя не заплатил взносы? — предположил я.

Стэн неожиданно взвился:

— Джордж, не надо придумывать никаких оправданий! Фивор не адвокат! — Последние два слова он почти выкрикнул.

Я рассмеялся, потому что это было забавно.

— Послушай, Стэн, то, что Робби нет в «Реестре адвокатов» штата, ничего не значит. Он мог зарегистрироваться под псевдонимом или, наоборот, Фивор — псевдоним, а на самом деле у него другая фамилия. В конце концов, его могли зарегистрировать в другом штате. Такое тоже бывало. Можно вообразить дюжину причин, но только не то, что у него нет лицензии. За последний период он успел познакомить меня по крайней мере с шестью адвокатами, которые учились с ним на юридическом факультете.

Джим протянул мне еще какие-то бумаги, но Сеннетту не терпелось.

— Фивор действительно учился на юридическом факультете, его фамилия есть в списке выпускников. Но он никогда не получал лицензию на адвокатскую практику ни в этом штате, ни в каком другом, насколько нам удалось выяснить. А мы просидели на телефоне весь день. Дело в том, что после инцидента с Кармоди, — произнес он более спокойным тоном, — мы задались целью проверить, легко ли разоблачить Джима. Начали проверять «Реестр адвокатов», одно цеплялось за другое, и вот совершенно неожиданно обнаружили, что адвоката Роберта Фивора в природе не существует.

— И что это означает? — растерянно спросил я.

— Это означает, что почти двадцать лет Робби Фивор ежедневно совершал, говоря юридическим языком, мошеннические действия в отношении своих клиентов, суда, тебя и меня. Это означает, что каждая бумажка, какую он подписал, каждое ходатайство, каждая визитная карточка, какую он кому-либо предлагал, были фальшивками. Это означает, что каждый цент, который он заработал как адвокат, получен нечестным путем. И это также означает, что все наши усилия, похоже, пошли коту под хвост. Потому что мошенничества в таких размерах ККСО никогда не потерпит. Это означает, что нам крупно не повезло. Этот сукин сын поставил нас в идиотское положение, из которого предстоит как-то выкручиваться. Это означает, что он, как только я до него доберусь, сразу отправится в тюрьму, не важно, больна у него жена или нет, и просидит там до тех пор, пока его поганые волосы не побелеют. — Сеннетт закрыл глаза и вздохнул, очевидно, напоминая себе, что я его приятель или что я и мой клиент не одно и то же. — Вот что все это означает, Джордж.

В моем кабинете Стэн засиделся за полночь не только затем, чтобы разъяснить последствия мошенничества Робби. Нет. На меня возлагалась особая миссия. Мне следовало придумать, как спасти операцию «Петрос». Ни больше, ни меньше.


— На юридическом факультете было много обязательных курсов, вам это известно. «Гражданское право». «Заключение договоров». «Уголовное право». «Корпорации»… Я все их прослушал и сдал. Не очень успешно, но, понимаете, приходилось крутиться. Я работал клерком в адвокатской фирме, пытался пробоваться в нескольких театрах, ну и гулял, конечно. В общем, как-то выкручивался. «Знаешь, что получит после окончания учебы самый последний по успеваемости студент на курсе? — спрашивал я иногда у Мортона и сам отвечал: — Диплом».

Робби повернулся в кресле и быстро посмотрел на меня, словно уточняя, можно ли улыбнуться, но я сделал вид, что этого не заметил. Он казался мне не таким уж смущенным.

— Продолжайте, Робби, — попросил я.

— Ну вот, так дошло до выпускного курса. Семьдесят третий год, Уотергейт. Представляете, именно это мне все и напортило. У нас неожиданно ввели новый курс, дополнительный. «Профессиональная этика юриста». Как будто если бы Никсон его прослушал, это его остановило бы. Полный идиотизм, но нам сказали, что диплом получат лишь те, кто сдаст курс. А я, как назло, не мог посещать ни лекции, ни семинары. Они начинались в четыре часа по вторникам и четвергам, когда я работал в офисе Питера Нойкрисса. То, что он меня взял, было просто чудом, ведь Нойкрисс ни одного нашего студента не подпустил бы даже к обслуживанию ксерокса, не говоря уж о какой-то юридической работе. Но мне повезло. Однажды мы попали с ним в компанию, я познакомил его с несколькими очень хорошими девушками, а в результате он подарил мне шанс. Для меня это было больше, чем попасть в самую лучшую бродвейскую труппу. Потому что, если я окажусь на высоте, то потом смогу получить работу на полную ставку в лучшей адвокатской фирме, занимающейся личным ущербом, какой не то что в нашем городе, но и во всей стране не сыщешь. Это был прямой путь к крупным делам, а значит, и к большим деньгам. И вот на этом пути у меня встал курс «Профессиональная этика юриста». Нет, жертвовать двумя днями из четырех, что я работал в офисе Нойкрисса, было невозможно. Я надеялся, как-нибудь пронесет. Оказалось, что нет. За неделю до окончания учебного года декан свистом подзывает меня к себе. «Робби, что с вами, черт возьми, происходит? Почему вы до сих пор не сдали „Профессиональную этику юриста“?» Если бы не сдал только я один, он бы, не задумываясь, дал мне пинка под зад, то есть немедленно отчислил. Но таких набралось на курсе примерно человек шесть, в том числе и парень, благослови Господь его душу, который был у нас третьим по успеваемости. В общем, декан разрешил нам участвовать в церемонии вручения дипломов. А «Профессиональную этику юриста» мы обязались сдать летом. Там надо было написать курсовую работу, защитить, а потом сдать экзамен. Не могу вам даже описать, как я был этому рад. А как благодарен декану за доброту. Даже слезы навернулись на глаза. Ведь иначе — трагедия. Как я скажу маме, что меня не допустили к церемонии вручения дипломов? К тому же из Кливленда прилетели обе ее сестры, специально чтобы присутствовать на этом событии. Значит, я все лето проработал у Нойкрисса, который пока еще не принял окончательного решения — брать меня или нет на полную ставку, и одновременно ходил на «Профессиональную этику юриста» и обзорный курс для подготовки экзамена в коллегии адвокатов. Был занят выше головы. А тут мой шеф получает потрясающее дело, связанное с первым в стране иском по возмещению ущерба от отравления окружающей среды токсичными веществами. Истцов там была целая куча. И учтите, это все случилось еще до Канала любви[48]. Я работал непосредственно с Нойкриссом, был правой рукой чуть ли не самого Господа Бога, ночей не спал, ну и, конечно, профукал курсовую работу по «Профессиональной этике юриста». А что было делать? Только карабкаться наверх, откуда тебя уже никто не сгонит. За три недели до экзаменов в коллегии адвокатов меня снова вызывают в деканат. «Робби, мы не можем допустить вас до экзамена, потому что вы до сих пор не сдали "Профессиональную этику юриста». Я уговаривал и так и сяк. Знаете, за эту коротенькую запись в зачетке я бы пожертвовал любым своим парным внутренним органом, да чем угодно, но мне сказали: «Нет, Робби, так не пойдет. Закончите вначале курсовую работу, защитите, сдайте экзамен, тогда сможете сдавать в коллегии адвокатов в декабре с теми, кто провалился в первый раз». Я, естественно, согласился, думал, что сдам. Ну как признаться Нойкриссу, что я не получил диплом и не сдал экзамен в коллегии адвокатов? А он ничего не подозревал, считал меня чуть ли не героем, ведь двое других стажеров, эти зануды, когда пришло время сдавать, сразу же слиняли, а мне вроде как все нипочем. Я даже в день экзамена явился на работу где-то часа в два. На Нойкрисса это произвело большое впечатление! Итак, работу я получил. Но к тому времени уже всех аттестовали, кроме меня. Что же делать? Пришло третье ноября, и три новых сотрудника фирмы — я и двое зазнаек, один из Итона, другой из Гарварда — отпросились у шефа уйти во второй половине дня с работы для участия в церемонии принятия присяги адвоката, которая была чем-то похожа на кастинг в большое ревю. На ступенях у здания Верховного суда штата собрались восемьсот ребят, и разглядеть среди них меня было бы затруднительно. А потом я поднял руку вместе со всеми. Единственное различие состояло в том, что через некоторое время все получили по почте сертификат о допуске к адвокатской практике, а я нет. Вот как это случилось.

Робби замолчал. Было очевидно, он не чувствовал ответственности за то, что вся группа — Стэн, агенты, Ивон и я — работала впустую, и за то, что подвергал своих близких такой опасности. Ведь его могли разоблачить в любую минуту. Тот Робби, которого я знал и любил, перестал существовать. Казалось, его дух покинул тело и витал неизвестно где. Видимо, уловив мое настроение, он поморщился и начал смотреть в окно. Было восемь часов утра. Солнце мягко осветило группу небоскребов, выстроившихся вдоль реки.

— Мне очень жаль, что так получилось. Каюсь, я поступил по-детски, но потом мне пришлось все время за это держаться. Иного выхода не было. Я тогда вел себя, как ребенок.

— Но вы были вполне взрослым, Робби, — возразил я. Он потер виски, не отрывая взгляда от окна, наверное, чтобы не смотреть мне в лицо.

Я спросил, знала ли об этом Лоррейн. Он ответил, что не знал никто, ни единая душа.

Разумеется, я мог утешиться тем, что мои счета оплачены. Не зря же мы сидели по разные стороны стола. В этом был большой смысл. Похожие фортели, правда, не такого масштаба, мои клиенты отбрасывали и прежде. Однажды я проиграл дело, потому что клиент попытался скрыть деньги, подлежащие конфискации. В другой раз администратор крупной фирмы, который совсем недавно соглашался свидетельствовать против грязного наркодельца, вдруг отказался от своих показаний, сдал анализ на содержание героина в моче и отправился на год в тюрьму. Да, клиенты меня порой подводили. Но ни разу я не был так одурачен, как сейчас.

В конце концов, до Фивора дошла серьезность ситуации. Он тяжело поднялся из кресла и направился к двери.

— Но вы остаетесь моим адвокатом?

Хороший вопрос. Правильно, пора возвращаться к реальности. Где-то в далекой галактике взрывается звезда, а информация об этом доходит до нас через многие сотни световых лет. Так и с Робби. Он серьезно нашкодил когда-то давным-давно, а выяснилось это только сейчас. Вообще-то для меня важен не сам вопрос, а тон, каким он задан. Я догадался, что для Робби это очень важно. И не столько потому, что мой отказ мог оказаться для него губительным. Скорее по другой причине. Я с самого начала понимал, почему он обратился именно ко мне. Не из-за моего таланта убеждать судью и присяжных в зале суда и даже не из-за моих связей. Робби попросил меня стать его адвокатом исключительно из уважения. Он видел во мне некий образец. Нет, не для подражания, поскольку таким, как я, он не мог стать даже теоретически. Видимо, ему было приятно сознавать, что такие люди вообще существуют на свете.

Я махнул Робби, чтобы он уходил. Но для себя вопрос уже решил. Я останусь его адвокатом. В лучшем смысле этого слова.


Около двух часов ночи зазвонил домофон. Она с трудом разлепила глаза.

— Это дядя Питер, — произнес скрипучий голос.

«Дядя Питер» — пароль на случай возникновения нештатной ситуации. Через минуту в дверях возник Макманис. Он быстро прошел в комнату и уселся в кресло.

— Я побеспокоил вас из-за Робби.

— Он умер? — вскрикнула Ивон. Потом, выслушав рассказ Джима, она решила, что фактически так оно и есть. По крайней мере, для нее Робби действительно умер.

— Я жестоко ошибся, — вздохнул Макманис, поднимаясь с кресла. — Мне казалось, что провалить операцию может Мортон, если что-нибудь заподозрит и шепнет своему дяде. Глупо. Надо было как следует потрясти этого подонка. Впрочем, что толку махать кулаками после драки.

— Да, нас обыграли, — задумчиво промолвила Ивон. Джим усмехнулся:

— У таких людей нет дна. Снимаешь один слой, а под ним оказывается другой, а дальше третий. И так до бесконечности.

Уходя, Макманис велел, чтобы утром Ивон сразу ехала в офис и никуда не отлучалась.


Около девяти утра Робби появился в дверях ее небольшого кабинета. Узел на галстуке спущен, воротничок на рубашке расстегнут.

— Пошли ко мне, поговорим.

— Нам не о чем говорить, Робби.

— Я только хотел сказать, что мне очень жаль, — еле слышно сказал он. — Я не думал, что ошибка молодости когда-нибудь выплывет наружу.

Ивон отодвинула кресло и начала рыться в шкафу, ожидая, когда он уйдет. Сейчас она работала по инерции, ведь эти иски настоящих и фиктивных клиентов уже никому не нужны. Все, чем они занимались несколько месяцев, пошло насмарку. От осознания размеров катастрофы у нее даже закружилась голова.

Робби шагнул к ней.

— Не будь дерьмом, — поморщилась Ивон.

— Ты имеешь в виду, еще большим дерьмом?

— Робби, ты сломал ограничительную планку.

У нее мелькнула мысль, что нужно соблюдать осторожность, их разговор могут услышать. Ну и пусть. Для всех это будет выглядеть, как размолвка между любовниками. Ивон хотелось швырнуть чем-нибудь в Робби, но, когда он снова попытался заговорить, она просто заткнула пальцами уши.

Через некоторое время Робби наконец ушел, и Ивон вдруг вспомнила, что забыла спросить что-то очень важное.

— Скажи, для тебя существует что-нибудь святое? — спросила она, ворвавшись к нему в кабинет.

Робби поднял голову и положил ладони на хромированные подлокотники кресла.

— Ты слышал, что я спросила?

— Да, слышал. — Он махнул, чтобы она закрыла дверь. Ивон захлопнула ее так, что задрожали стены.

— Отвечай.

— Я не понял, что ты имеешь в виду.

— Не прикидывайся. Мне хочется знать, есть ли на свете что-нибудь, что дорого тебе по-настоящему.

— А что дорого тебе? Соратники по Бюро? Думаешь, твое дерьмо лучше моего?

— Давай не крути. Я жду ответа. Есть ли у тебя кто-то, кого ты не стал бы дурить ни при каких обстоятельствах? Ты можешь назвать хотя бы одного человека? Или все окружающие для тебя — просто статисты в пьесе, которую ты постоянно разыгрываешь? А потом с сожалением смотришь на нас, бедных идиотов, как мы хаваем лапшу, которую ты повесил нам на уши.

— Вот, значит, как ты обо мне думаешь?

— Да, Робби. Именно так я о тебе думаю.

Ей показалось, что он испугался.

— Не знаю, — наконец проговорил Робби. — Может быть… В мире для меня важнее всего любовь. Мне дороги люди, которых я люблю. Мои друзья и родственники. Большинство клиентов. А на все остальное действительно наплевать. Для меня это все равно, что плавающий в воде мусор. Да, да, мусор.

Ивон закрыла глаза, чувствуя, как ее охватывает ярость.

— Любовь? Значит, ты каждый день входил в эту дверь с табличкой, где указана твоя фамилия, а ниже «Адвокат», потому, что любил своих клиентов? И ни разу не подумал, как низко обманывать людей?

— Не знаю. Наверное, мне не хотелось их разочаровывать. Не понимаю, зачем нужно делать из этого трагедию. Разве я кого-то убил? Подумаешь, не написал курсовую работу на двадцати страницах! Я не причинил никому зла, напротив, двадцать лет добросовестно выполнял свою работу, заботился о людях, выигрывал их иски.

— Ты притворялся, Робби. Это было нужно прежде всего тебе. Положение, деньги. Но ты ничего не заработал, а присвоил, как обыкновенный вор, не усомнившись в правильности своих действий. Не подумал, к чему это может привести. Ну и что теперь будет с Мортоном? Или с клиентами, которых ты так любишь? Боже мой, что же будет с бедными Рикмайерами, с девочкой, потерявшей маму? Ты плакал вместе с ними. А теперь что ты ей скажешь, Робби, если кто-нибудь потребует возвратить деньги, которые ее отец получил на прошлой неделе? Как ты мог забыть об этом на целые двадцать лет?

— Ты права, я просто забыл. Вернее, старался не вспоминать. Амнистировал себя за давностью лет. Теперь я уже и сам не знаю, как жил с этим. Понимаешь, я привык врать. И в большом, и в малом. Думаешь, я действительно целовал Шеин Конро? При всем желании мне бы не удалось это сделать из заднего ряда статистов. А автомобиль, на котором я тебя возил? Это же не «шестисотый», а «пятисотый». На тридцать тысяч дешевле. Я поездил на нем всего неделю и вдруг увидел Нойкрисса, как он промчался по Маршалл-авеню на «шестисотом». Мне стало так завидно, что я тут же отправился в ремонтную мастерскую, заплатил парню пятьсот баксов, и он заменил фирменную пластину на капоте и рулевом колесе, чтобы внешне выглядело, как на «шестисотом».

Ивон поморщилась, как от зубной боли.

— Ну что еще я могу сказать? Да, я тщеславный слабак и даже сам не понимаю, что там находится внутри. Попроси меня сыграть самого себя, и я растеряюсь, потому что не буду знать, что делать.

— Джунгли, непроходимые джунгли с болотами, источающими ядовитые испарения, в которых водятся разные мерзкие твари, — вот что находится у тебя внутри, Роберт Саймон Фивор.

Он предпринял попытку увести беседу в сторону.

— Я рассказывал тебе, как узнал, что люблю Рейни?

Ивон явно не желала, чтобы Робби ее развлекал, но это его не остановило.

— Получилось довольно забавно. — Чтобы подтвердить подлинность истории, он даже коротко рассмеялся. — Однажды я пригласил Рейни на хоккейный матч. А у нее в тот день была сверхурочная работа, и она никак не могла прийти к началу. И очень из-за этого переживала. Места мне достались классные. Третий ряд. Рядом с проходом. И тогда я сказал ей: «Говорят, сегодня матч начнется позже, опаздывает самолет, которым летят „Красные крылья“». Я понятия не имел, что объясню ей, когда она увидит, что мы пришли к середине второго периода. Но это не имело значения, и я продолжал твердить: «Не беспокойся, мы успеем». И Рейни заулыбались, она поняла: я хочу, чтобы это оказалось правдой, я сам в это поверил из желания утешить. Она все поняла и, что самое важное, приняла. Вот тут-то я и осознал, что люблю Рейни.

— Пошел ты к черту со своими откровениями! — бросила Ивон. — Думаешь, что все тебе должны? Хочется, чтобы все обнимали тебя и гладили по головке, когда ты вдруг почувствовал себя виноватым? Как ты так легко себе все прощаешь? Как тебе удается? Врать каждый день, много лет. И не чувствовать никакой вины. Как ты смотришь людям в глаза, зная, что они принимают тебя за другого? Как встаешь каждое утро с постели, чтобы заниматься этим?

— Извини, — пробормотал Робби. Его огорчало, что установившиеся между ними приятельские отношения разрушились.

На его столе лежал серебряный нож для разрезания конвертов, которым Ивон пользовалась почти каждое утро. Ей вдруг очень захотелось вырезать этим ножом предательский язык Робби, но она лишь повернулась и ушла.


Остаток этого дня и весь следующий Ивон не перемолвилась с ним ни словом и почти все время проводила у Макманиса. Прошла неделя, операция по-прежнему находилась в подвешенном состоянии, потому что в Вашингтоне пока ничего не решили, и злость Ивон постепенно уступила место тоске. Ей казалось, что она попала в банку с клеем и никак не может выбраться наружу, какие бы усилия ни предпринимала. Также ее угнетало, что за ней теперь вели непрерывное наблюдение. Его организовали вроде как для блага Ивон, но все равно было неприятно. В четверг один из агентов сообщил Амари, что какой-то человек наводил справки о жильцах третьего этажа, в том числе и о ней. Вскоре выяснилось, что это коп из группы детективов. По-видимому, проводил плановую проверку. Ивон жутко надоело шарахаться от каждого куста. Все было испорчено, абсолютно все. Постарались и она, и Фивор.

Ивон бродила по улицам и равнодушно смотрела на яркие весенние тюльпаны, приветливо помахивающие своими милыми головками.

29

Мой план спасения операции «Петрос» и самого Робби предусматривал его немедленное отстранение от адвокатской практики. Никаких встреч с клиентами, походов в суд и подписывания каких-либо документов. Альтернативы этому не было. Даже если бы нам удалось как-то извернуться и получить для него диплом адвоката, дисциплинарная и разрешительная комиссия коллегии адвокатов (ДРК) никогда бы не выдала лицензию человеку, который (а это им обязательно станет известно) нелегально занимался адвокатской практикой в течение двадцати лет.

Для Диннерштайна придется придумать какую-нибудь историю. И пока он будет искать замену Робби в суде, все это следует держать в строжайшей тайне, иначе заклюют ответчики. А Робби тем временем сможет по-прежнему передавать деньги Краудерзу через Джудит, и скоро, наверное, прибавится Джиллиан Салливан. Робби уже был ей должен за одно дело, которое потом передали Школьнику. Особую важность приобретало то обстоятельство, что он мог принять участие в завершающей стадии игры против Косица и Туи. Это давало мне возможность что-нибудь выторговать. В любом случае Робби ждала тюрьма. Моя задача состояла в том, чтобы минимизировать срок.

Большую часть переговоров мы со Стэном провели во время возобновившихся утренних пробежек в Уоррен-Парке. Он бегал каждый день зимой и летом, а я взял перерыв до весны. Мы встретились несколько раз и все основательно обговорили. Из ККСО примерно неделю грозили закрыть операцию, но потом смягчились. Слишком уж много потрачено денег, слишком глубоко копнули и слишком крупные выявили преступления, чтобы просто взять все и бросить. Мы со Стэном пришли к выводу, что обещать Робби условное наказание теперь нельзя, но можно и нужно посоветовать судье, который будет рассматривать дело, при вынесении приговора учесть пользу, какую он принес своим сотрудничеством с правоохранительными органами. Это как-то уравновесит его правонарушения, включая адвокатскую практику без лицензии. По моим самым оптимистическим прогнозам, Робби получит около двух лет. А что будет с фирмой, если суд предпишет вернуть все деньги, полученные за период его незаконной практики, одному Богу известно. Теперь нашу договоренность со Стэном должны были одобрить в Вашингтоне.

Наконец он уведомил меня в середине мая:

— Они подписали, но появилось еще одно условие, которое тебе не понравится.

Не понимаю, как ему это удавалось, но он пробегал каждое утро шесть миль и выглядел так, будто прогулялся лишь сотню-другую метров. Экипировка была почти в идеальном порядке. Футболка, шорты, кроссовки, фляжка с водой в сумочке на поясе. Щеки чисто выбриты, волосы аккуратно причесаны, нигде нет следов пота.

Заметив мое недоумение, Стэн улыбнулся.

— Мы пошли на это не от хорошей жизни. Малатесту мы потеряли, а обвинения против Школьника и Краудерза висят на волоске. Адвокаты начнут упирать на отсутствие у Робби лицензии, но с этим, наверное, удастся как-то справиться. А вот присяжные запросто провалят дело из-за неприязни к Фивору. Значит, нам нужно их убедить, что этот проходимец оказал следствию неоценимую помощь, в результате чего удалось раскрыть широкомасштабную коррупцию. Поскольку Фивору в суде уже появляться нельзя, я решил сфабриковать иск, по которому он выступит в качестве ответчика, а не адвоката. И этот иск рассмотрит судья по особым ходатайствам. — Стэн внимательно посмотрел на меня. — Короче, мы хотим прихватить Магду.

Он был прав. Мне это не понравилось. Мы заспорили. Я утверждал, что считать Магду взяточницей абсурдно. Стэн ссылался на Вашингтон, говорил, что идея пришла оттуда, и длительное личные отношения между адвокатом и судьей, которая регулярно занималась рассмотрением его исков, уже сами по себе являются криминалом. И вообще, на этом настаивает ККСО.

Я заявил, что это похоже на испытание судом Божьим. Существовал в Средние века ритуал, согласно которому подозреваемую в колдовстве женщину связывали по рукам и ногам и бросали в пруд. Считалось, что ведьмы тонули, а невиновные оставались плавать на поверхности. Стэн выслушал меня с плохо скрываемым раздражением.

— Джордж, — сказал он, — сколько раз… да что там, сколько сотен раз ты давал возможность виновным уходить от наказания? И не в суде, добившись оправдательного приговора, а таким, о которых правоохранительные органы вообще ничего не знали. Сколько в твоем кабинете побывало насмерть перепуганных фирмачей, которым ты дал дельные советы? Один в ужасе от того, что получил повестку в суд. Что делать, если ему зададут нехороший вопрос? И ты учишь его, как отвечать. Другой разводится с женой и боится, как бы она на суде не болтнула лишнего, ведь ей известны кое-какие секреты. Джордж, у тебя побывали тысячи таких людей. И все они сейчас гуляют на свободе, по крайней мере, большинство, потому что мы о них ничего не знаем. Но если нам становится что-нибудь известно… тогда не обессудь, Джордж, мы обязательно берем их в разработку. Дело в том, что защищать людей от всевозможных паразитов — моя обязанность. И я не хочу гадать, сделала ли Магда уже что-либо плохое или совершит в будущем. Если для этого есть основания, то я обязан заняться ею сейчас.

Позиция Стэна была безупречной, но я все равно не согласился.

— Я же предупредил, что это тебе не понравится, — усмехнулся Стэн и припустил трусцой к своей машине.


Робби, надо отдать ему должное, подставлять Магду категорически отказался.

— Я уже сдал им всех взяточников, — заметил он. — А она честная. И виновата лишь в том, что имела глупость связаться со мной.

В общем, Робби не струсил, отказался слепо повиноваться Сеннетту и даже выразил готовность отсидеть больший срок. Сколько дадут. Я восхищался его стойкостью, а затем сделал то, что был обязан как адвокат, то есть объяснил, почему ему следует согласиться.

С самого начала Робби был обязан выполнять роль дистанционно управляемого автомата. В противном случае там наверху уже давно бы всю операцию прикрыли. И без того на суде адвокаты защиты станут обвинять власти в том, что они превратили американского адвоката в грязного осведомителя. Если же Робби начнет накладывать вето на выбранных фигурантов, то все очень скоро закончится.

— Но тогда Стэн потеряет жизненно важный орган, с помощью которого можно добраться до Брендана, — заявил Робби.

— Возможно, потеряет, — промолвил я, — но людей в Вашингтоне Брендан не очень интересует. У них другие заботы. Конгресс, президент, средства массовой информации, национальные адвокатские организации. И когда ККСО закроет операцию «Петрос», Сеннетт всю злость выместит на вас. Не сомневайтесь. Дела по Школьнику, Краудерзу и Уолтеру тут же станут достоянием средств массовой информации и будут рассматриваться в суде без вашего участия. Если же вас решат вызвать в суд в качестве свидетеля, то, несомненно, в арестантской робе, чтобы присяжные видели, что вы понесли наказание. Робби, не обольщайтесь. Стэн арестует вас немедленно и сделает все, чтобы не выпускать под залог. Разве можно доверять жулику, который двадцать лет занимался адвокатской деятельностью без лицензии? И вы больше никогда не увидите жену.

Когда я упомянул о жене, Робби нахмурился. Он повернулся в кресле и начал смотреть в окно. На лице некоторое время сохранялось решительное выражение, а потом постепенно растаяло. Робби сглотнул слезы и зажмурился.

Теперь предстоял разговор с Мортоном Диннерштайном. Ему надо было представить убедительную версию, почему изменился статус Робби. Стэн доверил эту важную миссию мне. Мол, кроме меня, это сделать некому. Ивон осталась работать в фирме, чтобы впоследствии на суде подтвердить, что Робби действительно прекратил адвокатскую практику.

В конце концов, мы придумали такую историю. Под влиянием одного особенно мучительного разговора с Лоррейн, когда она засыпала Робби упреками, он, желая доказать жене, что теперь важнее ее у него ничего нет, побежал в ДРК и аннулировал лицензию на адвокатскую практику. А теперь попросил меня, как старого знакомого, присутствовать при разговоре с Мортоном для оказания моральной поддержки.

Фирма «Фивор и Диннерштайн» существовала уже четырнадцать лет. Как только Мортон окончил университет, дядя присмотрел для него уютное местечко в юридическом управлении округа. Робби рассказывал, что они тогда решили пару лет поработать отдельно, чтобы набраться опыта.

Объединились только после того, как он окончательно встал на ноги, поработав у Нойкрисса.

Сейчас Мортон, несомненно, жалел об этом. Мне часто приходилось сообщать клиентам плохие вести. Насколько я представляю, из всех профессионалов труднее только онкологам. В мою обязанность входило несколько раз в год сообщать людям, большинство из которых были добрыми, достойными гражданами, любящими супругами, родителями, верными друзьями, которые сделали в своей жизни единственную ошибку по причине слабости характера, что очень скоро их изымут из привычного окружения и запрут в клетке. Даже хуже, я помогал им объяснить это супругам и детям, которые в большинстве своем считали себя жертвами карающей системы. У Мортона сейчас на лице было именно такое выражение. Я говорил, а он сидел напротив, прижав ладонь ко рту. Маленькие глазки под сильными линзами растерянно бегали туда-сюда.

— Это просто невероятно. — Он повернулся к Робби, пытаясь улыбнуться. — Ты не мог так поступить. Если это первоапрельская шутка, то вы опоздали на шесть недель. Верно? Прошу вас, Джордж, не позволяйте ему так шутить со мной.

Особой охоты продвигать эту стряпню у меня не было, хотя я тоже участвовал в ее создании. Я посоветовал Мортону позвонить в ДРК и попросить проверить список зарегистрированных адвокатов.

— Не сомневайтесь, фамилии Фивор они в реестре не обнаружат.

Он схватился за голову:

— Это невозможно! Немедленно иди в ДРК и скажи, что передумал!

— Я не хочу передумывать, — произнес Робби. — Для меня важнее побыть с Рейни в ее последние часы.

— Да кто тебе мешает быть с ней? — воскликнул Мортон. — Я, что ли? Ты знаешь, это не так. Все можно было прекрасно устроить и без таких жертв. — Он повернулся ко мне. — Подумать только, человек совершил настоящее самоубийство как адвокат! И что же мне теперь делать?

Он посидел в кресле еще немного, сопя, стеная, вороша курчавые волосы, а затем вскочил и, не взглянув на компаньона, ринулся к двери.

— Мортон! — крикнул Робби и кинулся следом.

А я остался сидеть за своим столом. Мне было жаль Мортона. Трудно даже представить, что будет, когда он узнает правду! Ведь его завалят судебными тяжбами. Бывшие клиенты, бывшие оппоненты. Бог знает, что он подумает обо мне.

Меня вдруг потянуло в туалет, видимо, от расстройства. Там я внимательно рассмотрел себя в зеркале. На голове волос осталось всего чуть-чуть, зато там, где не надо, избыток. На животе и бедрах увесистые жировые складки. Один мой приятель создал любопытную теорию, согласно которой изменения, происходящие в мужчине к пятидесяти годам, — результат естественного отбора. Чтобы молодые девушки на нас не засматривались. И увеличение простаты происходит с той же целью, для ограничения репродуктивной функции.

Я покинул туалет и через служебный выход попал в тускло освещенный коридор, разделяющий офисы — мой и соседа. Тяжелая дверь, ведущая в главный коридор, была полуоткрыта, и я в темноте увидел, как Робби подошел к ожидавшему его Мортону.

Я думал, сейчас начнется ссора или, наоборот, они помирятся, но Робби неожиданно полез в карман, вытащил четвертак и подбросил в воздух. Мортон улыбнулся и немедленно сделал то же самое. Я уже несколько раз заставал их за этой игрой в вестибюле, когда они коротали время в ожидании лифта. Друзья начали играть еще в детстве и продолжали до сих пор. Здесь, по крайней мере, у Мортона были равные шансы на выигрыш. Правила в этой игре довольно сложные. Один подбрасывал монету и, пока она была в воздухе заказывал «орла» или «решку», а другой ловил. Потом они менялись ролями. При определенных обстоятельствах имелась возможность сделать удвоенную ставку, а игрок, уронивший монету, лишался прав на все выигрыши. Друзья весело развлекались, пока не звякнул пришедший лифт. Робби вошел и нажал кнопку задержки, чтобы успел приковылять Мортон.

Я задумчиво смотрел на то место, где они только что стояли. Как Мортон сумел так быстро успокоиться и примириться с поступком друга? Через несколько минут я осознал, что меня опять надули. И на этот раз не только Робби Фивор.

Значит, Мортон знал? Ему было известно, что у Робби нет лицензии? Да иначе и быть не могло. Ведь они дружили с шести лет, вместе учились на юридическом, жили в общежитии в одной комнате. Теперь понятно, почему Мортон не сразу стал компаньоном Робби. Они решили подождать, пока он утвердится как адвокат. И заранее договорились, что в случае разоблачения Мортон будет утверждать, будто ничего не знал, иначе его тоже лишат лицензии.

Насчет Робби я не очень удивлялся. Но Мортон… он меня здорово купил тем, как вел себя в моем кабинете. И он наверняка знает не только это. Думаю, он осведомлен и насчет своего дяди, а также Косица и судей. С самого начала Робби служил ему надежным щитом. Сеннетт много раз говорил мне об этом, но я упорно стоял на своем, мол, Мортону неизвестно о проделках Робби.

Рассеянно глядя перед собой, я направился обратно в офис. И по дороге вдруг понял, что завидую ему. Завидую, что у Мортона есть такой друг. Робби, рискуя всем, защитил Мортона со всех сторон так, что даже высокомерный циник Сеннетт никогда не сумеет до него добраться.

30

— Магда, это Робби Фивор.

— Робби Фивор? — На несколько секунд в динамиках установилась тишина.

Разговор происходил семнадцатого мая. Провод от телефона, с которого говорил Робби, тянулся к большому катушечному магнитофону в шкафу. Медленно вращающиеся бобины напомнили мне колеса судьбы. Макманис, Ивон и я сидели за столом. Клекер, как всегда, что-то настраивал. На Робби мы старались не смотреть, нам было его жаль. А Сеннетт вообще не пришел, решив не нервировать его своим присутствием.

— Мне нужно с тобой встретиться.

— Встретиться со мной? — удивленно спросила Магда. — Робби… — Она замолчала на мгновение, а затем продолжила уже официальным тоном: — Я думаю, тебе в голову пришла неудачная мысль.

— Но мне необходимо тебя увидеть. Понимаешь? Совсем ненадолго. Побеседуем пару минут, и все.

— Нет.

— Магда, но это действительно очень важно. Вопрос жизни и смерти. Я серьезно. Именно вопрос жизни или смерти.

— Роберт, какие жизненно важные вопросы ты собрался со мной обсуждать в девять вечера?

— Магда, — Робби прикусил нижнюю губу, — это не телефонный разговор. Давай увидимся, пожалуйста.

— Ладно, приезжай. — Она продиктовала адрес и добавила: — Но только на несколько минут.

Причиной этого разговора послужило срочное ходатайство, которое сегодня днем подал Макманис. Он просил отменить в чрезвычайном порядке судебное постановление по фиктивному делу, перешедшему от судьи Салливан к Школьнику. Ходатайство должна была рассмотреть Магда Меджик. Суть дела состояла в следующем. У шестнадцатиколесного грузовика при спуске отказали тормоза. В результате водитель, Херб Холл, получил серьезные ожоги и паралич нижних конечностей. В ремонтной службе компании, которой принадлежал грузовик, машину проверяли непосредственно перед рейсом и никаких неисправностей не обнаружили. Поэтому он предъявил этой транспортной компании иск о возмещении личного ущерба, его рассмотрел судья Школьник и принял положительное решение.

Однако совсем недавно компании «Морланд» стало известно от бывшей сожительницы Херба, что на самом деле он просто заснул за рулем, и тормоза тут ни при чем. В своем ходатайстве Макманис также указывает, что предъявить иск транспортной компании Херба склонил адвокат Роберт Саймон Фивор. Он также подсказал ему, что и как говорить.

Теперь Робби пытался уговорить Магду решить дело, рассмотрев только записки адвокатов. Если она откажется, назначат слушания. И тогда мне придется, скрепя сердце, появиться в суде в качестве адвоката Фивора, если он меня пригласит.

Робби закончил разговаривать с Магдой, и Клекер снабдил его записывающей аппаратурой. Сегодня к Хитрецу прилагалась миниатюрная видеокамера, установленная в дипломате. Точно такая же имелась в «линкольне» судьи Школьника. Волоконно-оптический объектив находился рядом с ручкой, а сама камера с питающей литиевой батареей размером с кирпич лежала в дипломате. Предназначено все это было вовсе не для Магды. Робби следовало направлять объектив камеры на себя, показывая Макманису и Сеннетту, что он не подает Магде никаких сигналов. Теперь ему уже никто не доверял.

Макманис отвел меня в сторону.

— Будем надеяться, что это выступление тоже окажется достойным выдвижения на Оскар.

Я кивнул.

Сегодня, когда мы беседовали с Робби с глазу на глаз, он заверил, что сделает все, как надо, но ему жутко стыдно перед Магдой.

— Хорошо еще, что я не сообщил им о ней сразу.

Робби позвонил, и дверь тут же отворилась. На пороге появилась Магда Меджик в домашнем платье. Сжимая ворот вокруг шеи, она внимательно осмотрела лестничную площадку и только после этого пригласила его войти. Даже на экране монитора мы видели, как она взволнована. На несколько секунд они пропали, наверное, Робби взмахнул дипломатом, а потом снова появились. Магда была аккуратно причесана. Я представил, как она перед приездом Робби поспешно накручивала бигуди. Они остановились в тускло освещенной прихожей.

— Надеюсь, Роберт, у тебя действительно важное дело? Ты поставил меня в крайне неудобное положение. Мне не следовало приглашать тебя сюда. Очень хочется ошибиться, но я не сомневаюсь, что твой приход связан с ходатайством, поданным сегодня утром. Оно лежит у меня в дипломате. Это так?

— Ладно тебе, Магда. Ведь нам и раньше приходилось заниматься… ну, скажем, не совсем официальными делами. И ничего, все было нормально. — Робби шагнул вперед и поставил дипломат на пол.

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду, — взволнованно произнесла Магда. — И пожалуйста, говори потише. Мама только заснула.

Она снова появилась на экране монитора. Объектив нещадно искажал, и все предметы отображались, как в кривом зеркале. Мы увидели часть квартиры с длинными узкими комнатами и окнами на одну сторону, массивную темную мебель в гостиной, консольный телевизор с экраном тридцать два сантиметра, каких уже не выпускают лет десять. Магда повела Робби на кухню, и изображение в аппаратном фургончике, стоявшем под огромным столетним вязом неподалеку от ее дома, опять стало неразборчивым. В звуковом канале тоже начало фонить. Флуоресцентные лампы на кухне создавали помехи.

Робби попытался сказать что-то еще, но Магда резко оборвала его:

— Лучше всего, если ты сразу перейдешь к делу.

— Ты права, Магда, я действительно пришел к тебе из-за ходатайства Макманиса. Все это чепуха, я и не думал склонять Херба Холла ни к чему плохому. Просто ребята из «Морланда» решили меня закопать, воспользовавшись его делом, поскольку я уже много лет выколачиваю из них деньги для своих клиентов. Если ты удовлетворишь это ходатайство, то компания сразу же предъявит иск, но не Холлу, а мне, чтобы я вернул все их выплаты. А затем, вытянув из моего кармана миллион баксов, они побегут в ДРК и к прокурору. Если повезет, то тюрьма меня минует, но из ценностей останется только рамка на стене, в которую когда-то была заправлена адвокатская лицензия.

Перед тем, как начать, Робби поставил дипломат на кухонную стойку, и мы получили возможность наблюдать их обоих. Он сидел напротив Магды, встряхивая своими великолепными кудрями. Столик был небольшой, с мраморной крышкой, за которым Магда каждый вечер ужинала со своей престарелой мамой. Она выслушала Робби, прижав ладонь ко рту, а когда он закончил, отвернулась.

— Магда, мне очень нужна твоя помощь. Я буду очень благодарен тебе. Пойми, на карту действительно поставлена вся моя жизнь. Магда, вся моя чертова жизнь висит на волоске. Неужели ты позволишь этим сволочам лишить меня всего? Ради Бога…

— Ни слова больше! — бросила Магда, отвернувшись от Робби и от камеры. — Когда ты позвонил… пока я тебя ждала… — Ее голос дрогнул. — Я молилась, просила Пресвятую Богородицу, чтобы твой звонок не имел отношения к ходатайству. Я молилась, просила у Нее милости. Но я слишком грешна, чтобы Она пошла мне навстречу.

— Магда, перестань разыгрывать мелодраму. За последние десять лет ты много раз решала в суде мои дела.

— И не всегда в твою пользу, Роберт, ты это прекрасно помнишь. А теперь вот сидишь и притворяешься, будто не понимаешь важности происходящего, словно твоя просьба — пустяк.

— Магда, прошу тебя, придумай что-нибудь. Посмотри, что творится вокруг тебя. Люди проворачивают такие дела… по сравнению с этим…

— Я не желаю знать, какие дела проворачивают люди! — рявкнула она, испугавшись своей резкости, прижала ладонь ко рту.

Робби продолжал умолять до тех пор, пока Магда не заткнула уши и проговорила едва слышно:

— Уходи. Прошу тебя, уходи.

Но он все канючил, что она должна для него это сделать, пока не дождался какого-то жеста, похожего на кивок, и тут же встал.

— Спасибо. Большое спасибо, что согласилась повидаться со мной и выслушать меня. Спасибо. — Он повторил эти слова еще много раз.

Затем Робби обошел стол и попытался обнять Магду, но она решительно отпрянула, загородившись полными руками. На последних кадрах, какие мы увидели, прежде чем он сдернул дипломат с кухонной стойки, Магда осталась сидеть, сгорбившись на стуле, даже не взглянув в его сторону.

— Она сделает дело, — сказал Элф, и мы с ним согласились.

Тем временем Робби уже добрался до «мерседеса». Сев за руль, он схватил дипломат и поднес объектив к самому лицу. На экране монитора оно получилось уродливо сплющенным, но все равно узнать было можно.

— Это самая отвратительная гадость, какую я совершил в своей жизни! — выкрикнул он и швырнул дипломат на пол.

Изображение на экране затряслось и пропало.

31

На следующее утро Ивон подъехала к дому Робби, но он почему-то не вышел. Она подождала пятнадцать минут на подъездной дорожке, опустив стекло в машине, наслаждаясь свежим воздухом, а потом не выдержала и вошла в дом. Странно, пунктуальность всегда была одним из его неоспоримых достоинств.

Ее встретила новая сиделка. Эльба на две недели уехала на Филиппины, на свадьбу сестры, и ее место заняла Дорис, сутулая афроамериканка, которая выглядела так, будто сиделка нужна ей самой. Она понятия не имела, куда подевался Робби. Слышала, что он ушел в середине ночи.

Ивон дала себе зарок: Робби Фивора никогда больше не жалеть, но вчера он был таким жалким и усталым, что ее решимость поколебалась. А за что, собственно, его жалеть? Что он не тот, за кого себя выдает? На днях выяснилось, что Фивор не адвокат и никогда им не являлся. А также никакой не актер. Он не был даже полноценным мужем, в том смысле, что за время супружества ни разу не соблюдал верность жене семь дней подряд. Но я верный друг, мог возразить Робби. Так он ответил Ивон, когда она спросила, существует ли для него что-нибудь святое. Но история с Магдой Меджик выявила, что и это не так. Если коварный Сеннетт его как следует прижмет, он сдаст всех своих друзей без исключения.

«Очевидно, решил напиться, — подумала Ивон. — Или прогуляться к реке».

Через полчаса она побежала к ближайшей аптеке звонить Макманису. Джим молчал очень долго. Ивон даже засомневалась, остался ли он на связи.

— Нет, сбежать Фивор не мог, — раздался наконец в трубке его голос. — Во всяком случае, без жены. Да, вы, пожалуй, сходите проверьте, дома ли она, и перезвоните мне.

Ивон ринулась по чистенькому тротуару богатого пригорода обратно, мысленно повторяя как заклинание: «Сбежал! Наверняка сбежал! Ведь это человек без д!»

У дома стоял «мерседес». Робби вышел и, увидев Ивон, медленно направился к ней. Она впервые видела его в таком состоянии. Небритый. Волосы взлохмачены, лицо осунувшееся. Рубашка на поясе перекрутилась. Он явно не собирался на работу. Пьяный, решила Ивон, заметив в его глазах туман. Нет, походка ровная, уверенная. Рядом пролетела бабочка. Робби повернул голову и долго следил за ней, прежде чем снова обратить внимание на Ивон.

— Мама умерла. Ночью. У нее случился очередной инсульт. Скончалась по пути в больницу, но ее зачем-то положили в реанимацию. Вот так. — Он взмахнул рукой и, случайно коснувшись руки Ивон, сжал. А потом сморщился и посмотрел на цветущую яблоню, которой любовалась Лоррейн. — Инсульт поразил вторую половину тела, и такой исход для нее, наверное, был самым лучшим.

Два года назад отец Ивон лег на операцию коронарного шунтирования. Она с матерью, четырьмя сестрами и братом шесть часов просидела в вестибюле хирургического отделения. Мать постоянно ворчала на медсестер, затем вдруг начала придираться к дочерям, то к одной, то к другой. Ивон хотела уйти. Уже встала, но вышел доктор и сказал, что отец умер на операционном столе. Не выдержало сердце.

Он был крупным краснолицым человеком, с толстыми руками и солидным животом, на котором с трудом застегивались пуговицы клетчатой рубашки. Толстые мозолистые пальцы, потрескавшиеся ногти, почти всегда немного грязные. От него все время пахло землей. Для Ивон отец был загадочной личностью. Неразговорчивый, даже в хорошем настроении. К жене относился по-доброму, но отстраненно, как и ко всем остальным. Стыдился своих чувств, от всего старался загородиться работой. Со своими родственниками связь почти не поддерживал с давних времен, после того, как мать Ивон перестала ходить в церковь. Братьев иногда вспоминал, а родителей никогда. Почему, Ивон так и не узнала. Он ушел из этого мира, так и оставшись для нее загадкой, и все равно она его постоянно вспоминала. Ей не хватало отца.

Робби сказал, что уже позвонил Мортону, чтобы тот начал подготовку к похоронам. Он попросил Ивон поехать в офис и помочь ему перекроить расписание встреч на следующие несколько дней.

— Хорошо, — согласилась она. У нее уже пропало желание упрекать его в чем-либо.

Робби жалобно посмотрел и не сдвинулся с места. Ивон протянула руку, чтобы просто прикоснуться, но он рванулся и сжал ее в объятиях. Постоял несколько секунд, бормоча что-то, и скривился в плаче.

— Понимаешь, она для меня была очень… очень… Ну, понимаешь, она для меня была…

Когда Ивон прибыла в офис, там уже все знали. Причем траурное настроение выходило за рамки просто уважения к боссу. Мортон уже собрался уезжать к Робби и попросил Ивон довести все дела до конца. Встал в дверях ее кабинетика, без галстука, в знак того, что работа в офисе приостановлена, и промолвил сквозь слезы, спрятав лицо в ладонях:

— Не представляю, как он это перенесет.


Похороны состоялись на следующий день. Эйлин объяснила, что у евреев принято хоронить покойников быстро. На кладбище собирались пойти абсолютно все сотрудники, так что Ивон не нужно было ничего решать.

Она уже хотела выйти, как позвонил Мортон.

— У нас возникло серьезное затруднение. Не пришла сиделка, Дорис. Робби с самого начала подозревал, что эта работа не для нее, и вот пожалуйста. Я отослал его в похоронную фирму, пообещал урегулировать вопрос, но теперь выяснилось, что сиделку агентство пришлет лишь в середине дня. Моя мама работала медсестрой, можно было бы попросить ее, но, понимаете, сомневаюсь, что ему это понравится. Ну, в общем… Можно позвать его двоюродную сестру, у него их две, но я подумал, вы справитесь лучше. Ведь Лоррейн почти все время спит, а когда проснется, пусть увидит знакомое лицо. Поминальная служба и похороны продлятся часа два, не более.

Разумеется, Ивон согласилась. Отказать при таких обстоятельствах было нельзя. Мортон рассыпался в благодарностях и положил трубку. Идти ей, конечно, не хотелось, к тому же всех удивит, что подружка Робби ухаживает за его женой в день похорон матери. Нет, никого не удивит, решила Ивон, наоборот, как раз все будет в духе Робби Фивора.

Ее встретила жена Мортона, Джоан. Миниатюрная худенькая женщина, вся в черном и жемчугах. По-своему симпатичная, правда, несколько суховатая. Мортон уехал на похороны, оставив ее распоряжаться подготовкой к поминкам. Она передала Ивон инструкцию мужа о том, как ухаживать за Рейни, которого, в свою очередь, проинструктировал Робби. При таком многоступенчатом пересказе что-то наверняка было забыто или неправильно понято, но основное Ивон уяснила. Как накормить Рейни и подать судно. Джоан ушла, оставив ее одну с Лоррейн, и Ивон почему-то испугалась.

Рейни проспала еще почти полчаса. Теперь ее рот и нос прикрывала прозрачная кислородная маска. На теле приспособлено устройство для стимулирования дыхания, так называемый панцирь. Следующий, последний этап, принудительное дыхание, был не за горами.

Когда Рейни проснулась, Ивон поздоровалась и напомнила ей, кто она такая. Установила на место специальную подставку с компьютерной «мышью» на коврике и положила на нее пальцы Рейни. Та уже управляла говорящей машиной более свободно, чем несколько недель назад.

— О Я Знаю Кто Вы, — произнес тонкий мальчишеский голос, лишенный какой-либо эмоциональной окраски.

Ивон засуетилась. Поправила одеяло, подушки, смазала вялые руки Лоррейн миндальным лосьоном. Она не знала, что делать, если Рейни вдруг начнет ее упрекать за то, что она крутит любовь с Робби. Он рассказывал, что иногда ему приходится даже уменьшать уровень громкости динамиков, но Ивон такого права не имела.

А Рейни тем временем щелкала «мышью».

— Он Такой Большой Врун, — снова зазвучал голос. — Знаете Что Он О Вас Говорит?

Ивон насторожилась. Грудь сдавила щемящая тревога.

— Он Говорит Что Вы Лесбиянка.

Ивон с облегчением рассмеялась:

— Это правда. Я такая и есть.

В глазах Рейни засветилось сомнение.

— Он Говорит О Вас Очень Часто.

— Ничего удивительного, мы вместе работаем. Приятели. У Робби много приятелей. — Ивон подсунула под спину Рейни еще одну подушку, села, положив голову рядом с ее головой, и прошептала на ухо: — Между нами ничего нет.

Она чувствовала, что Рейни, даже закаленная изменами мужа, страстно желает ей верить.

Ивон прочла несколько глав из «Смягчающих обстоятельств», конечно, не так выразительно, как Робби. У нее не было его сценических способностей. Неудивительно, что Рейни снова уснула. В момент пробуждения по ее правой руке и ноге пробежала едва заметная дрожь. Глаза широко раскрылись, и с губ сорвался слабенький звук, который, видимо, должен был обозначать крик. Ивон потрогала щеку Рейни и ощутила легкую вибрацию.

— Вам приснилось что-то страшное?

— Да Мне Приснилось Что Я Умерла. Так Бывает Часто.

Ивон наклонилась и погладила ее волосы.

— А как именно это вам привиделось?

— В Общем… — Рейни задумалась. — Я Увидела Свекровь. На Нас Обеих Были Одинаковые Шляпы. С Павлиньим Пером Впереди. — Она сделала паузу, чтобы передохнуть. — Мне Захотелось Ее Снять И Я Поняла Что Не Могу. Это Было Страшно. Говорят Сны Это Желания. Вы Слышали Об Этом?

— Да, нам рассказывали на лекциях в колледже. — Ивон вспомнила курс психологии, по которому писала дипломную работу, и ей опять захотелось смеяться.

— Он Мне Обещал.

Ивон уже начала различать в монотонном кудахтанье компьютерного динамика оттенки. Она знала, что это невозможно, но сухой голос мальчика с аденоидами все больше и больше оказывался для нее связанным с этим беспомощным человеческим существом.

Она взяла руку Рейни, потрогала лоб.

— И что он вам обещал?

— Он Обещал Что Поможет Мне. Когда Я Ему Скажу. Поклялся.

Ивон машинально сжала пальцы Рейни и испугалась. Но та сосредоточенно продолжала описывать договоренность, какую заключила с Робби, узнав, как будет развиваться болезнь. Совсем недавно Рейни заставила мужа снова подтвердить согласие. Ивон оцепенело слушала. Ей хотелось уменьшить громкость. Хотя в том, что муж помогает безнадежно больной жене облегчить страдания и дать ей возможность спокойно уйти из жизни, ничего ужасного не было. Просто Ивон стало жутко, когда она представила, как это произойдет.

Но для Рейни это было облегчением, несомненно. Переносить страдания легче, если знаешь, что в любую минуту можешь их остановить.

— Не Позволяйте Ему Отступить. Не Позволяйте.

— Попытаюсь! — вырвалось у Ивон.

— Обещайте.

— Вам не следует просить меня об этом, Рейни.

— Наверное Не Надо. Но Я Прошу Всех Его Друзей.

Она заснула, задремала и Ивон. Ее разбудили голоса внизу.

Приехали мать Мортона, полная женщина с пучком седых волос, и двоюродная сестра Робби, Линда. На этой даме было столько украшений, что она вся посверкивала, как рождественская елка. Поминальная служба закончилась, и они приехали готовить стол. Оказывается, на похоронах присутствовали почти девятьсот человек, а церемонию транслировали по кабельному телевидению. Центр города опустел, ведь проводить мать Робби пришли все его приятели: адвокаты, клиенты, судебные служащие. Джоан беспокоилась, что в доме будет кавардак.

Ивон помогла им расставить подносы с холодными закусками, которые привезли из ресторана. Наконец прибыла сиделка — полячка, похожая на бабушку, с тяжелым чемоданом. Джоан, хорошо знавшая дом, показала сиделке ее комнату.

Когда Ивон поднялась наверх, Рейни уже проснулась.

— Приехала новая сиделка, и я, наверное, скоро уйду.

— Придете Еще?

Ивон пообещала.

— Извините За То Что Говорила Раньше. Даже Не Верится Что У Меня Были Такие Мысли.

— Все в порядке. — Ивон взяла ее руку. — Это ведь неправда — то, чего вы боялась. И я рада, что сумела вас разубедить.

— Вы Много Потеряли. Вот Что Он Бы Вам Сказал. Шутка. — Ивон улыбнулась. Да, Робби наверняка бы так и сказал. Ивон была в этом уверена.

Глаза Рейни потемнели от усилия, которое она сделала над собой.

— Любой Может Подумать Что Сейчас Мне Должно Быть Все Равно. С Таким Телом Как У Меня. Но Я По-Прежнему Хочу Его. Все Время. Я Могу Еще Чувствовать Это Там. И Чувствую. Вы Знали Об Этом?

Ивон изумленно посмотрела на Рейни.

— Это Единственное Что У Меня Осталось. Мне Кажется Что Я Сексуально Возбуждена Больше Чем Когда-Либо. Наверное Это Звучит Вульгарно. Или Извращенно. Но Как Чудесно Ощущать Что Он Рядом Со Мной. Думать Что Он Хочет Меня. Любит Меня. Я Никогда Не Предполагала Что Такое Возможно Пока Это Не Случилось. Именно Поэтому Я Еще Живу. Разве Это Не Чудо? Я Ведь На Самом Деле Уже Не Живая. А Все Равно Жду Любви.

Вошла новая сиделка и начала деловито хозяйничать. Акцент у нее был такой, что Ивон едва понимала ее. Но она ласково поздоровалась с Рейни, привела в порядок одеяла, подушки. Все очень быстро, со знанием дела. Затем, поколебавшись секунду, наклонилась и обняла Рейни.

Спустившись в гостиную, Ивон увидела в окно Робби. Он помогал пожилой женщине выйти из лимузина. Это была младшая сестра матери. Прилетела из Кливленда. Ивон встретилась с ними в прихожей. Робби, бледный, с покрасневшими глазами, объяснял что-то тете. Ивон показалось, что потеря сестры ее не очень расстроила. Она с легким раздражением осведомилась, где у них ванная комната, и Робби повел ее по коридору. Вернувшись, он пошел проводить Ивон. Она поняла, что он на «автопилоте», потому что говорил без умолку.

— Однажды, когда мне было лет восемь-девять, мама вдруг решила свозить меня на рыбалку. На озере начался гон белого окуня. Неделю назад меня застукали за попыткой что-то стащить в магазинчике «Любая вещь за десять центов», и мама решила, что причиной всему отсутствие мужского воспитания. Если бы ты ее тогда видела! Перед тем как выйти из дома, она долго прихорашивалась перед зеркалом. Если потом, не дай Бог, на чулке обнаруживалась небольшая морщинка, это была целая трагедия. А тут утром является во фланелевой юбке и старой шляпе. Через много лет мама мне призналась, что через два часа ее замутило так, что она была готова выброситься за борт. Дело в том, что мама совершенно не переносила качки. Но тогда я ничего не заметил. Она спокойно просидела со мной до самого вечера.

Они приблизились к машине, которую Ивон поставила рядом с кустом цветущей сирени.

— Ты не представляешь, как я тебе благодарен, — сказал Робби. — Невозможно выразить словами.

— Оставь, Робби. Ты бы для меня наверняка сделал то же самое.

Рассчитывать на его честность не стоило, потому что Робби вряд ли знал, что это такое. Он был неисправим, фактически безнадежен. Но если бы Ивон оступилась, он сразу подбежал бы и подал руку. Она не была уверена, что стала бы на нее опираться, но он бы подал. Обязательно. Это вовсе не означало, что Ивон его простила, но и притворяться перед собой тоже не имело смысла. Девятьсот человек собрались, чтобы разделить с Робби Фивором его горе, и каждому он когда-нибудь чем-то помог, и каждый ощущал на себе его теплоту и открытость. И она была в их числе. Это факт, неоспоримый.

— Твои родители живы? — спросил Робби.

— Отец умер, — ответила Ивон. — Это была большая потеря. А мама… я даже боюсь вообразить, что ее когда-нибудь не будет.

— Да, — согласился он. — Давным-давно я прочел афоризм, не знаю, кто его автор. «Каждый мальчик теряет свою мать в первый раз в тот день, когда осознает себя мужчиной».

— Я не понимаю, что это значит, — призналась Ивон.

— Я тоже очень долго не понимал. — Робби страдальчески улыбнулся. — Но теперь мне кажется, что тут речь идет вот о чем: в какой-то момент мальчик осознает, что он не такой, как его мама, и с этим придется примириться. Не знаю, наверное, так. — Он посмотрел на нее.

— А я с детских лет решила, что такой, как мама, не буду, потому что она все время давала мне это понять.

Мать из жизни Ивон исчезла уже давно, однако по-прежнему являлась источником гравитационной силы, которая размещалась где-то в центре земли и удерживала дочь. Без этого она бы сразу улетела в космическое пространство. Поэтому просто невозможно представить, что эта сила когда-то исчезнет. Матери было за семьдесят. Она не признавала никаких сушильных машин и вывешивала белье, как в старину, на веревке. Ивон представила ее с прищепками во рту. Ветер медленно колышет выстиранное белье, а она неторопливо закрепляет цветную клетчатую юбку или льняную простыню.

— Как ты с ней ладила? — спросил Робби.

— Как-то. Дело в том, что она привыкла судить, все время взвешивать меня на своих весах. Но мама крепкая. — Ивон взметнула руки. — Сильная женщина. Понимаешь, что я имею в виду?

Робби кивнул.

К ним подошла соседка с огромным подносом, полным еды. Выразила соболезнования и направилась в дом.

И тут Робби обнял Ивон, прежде чем она успела отстраниться. Теперь это, похоже, станет традицией. Оставалось только надеяться, что у него хватит здравого смысла не делать это в присутствии Макманиса или Сеннетта.

Направляясь к дому, он обернулся и крикнул:

— Ты замечательная! Я тебя люблю! Да, люблю! — И исчез в тени.

Ивон подумала, что где-то поблизости притаился прикрывающий агент наружного наблюдения, который все видел и слышал. Потом он укажет в отчете: «Сотрудничающий объект в разговоре с агентом Миллер сообщил, что любит ее». Замечательно. И она увидела этого агента. Он, не скрываясь, улыбался ей из машины очень противной улыбочкой.

Ну и что я им скажу? «Мы просто друзья?»

Ивон, сев в «шевроле», посмотрела на себя в зеркало заднего вида, и ей неожиданно стало весело. Странно, какое веселье могло быть среди невезения и неразберихи? Она приказала себе погрустнеть, но ничего не получилось. Какого черта я должна шарахаться от каждой тени? Все время оглядываться в страхе, как бы они чего не подумали. В самом деле, какого черта?

Она завела двигатель, опустила стекло, и в кабину ворвался живительный весенний воздух.

32

На следующее утро, когда я вошел к себе в офис, мой секретарь Дэнни сообщил, что звонил федеральный прокурор Стэн Сеннетт с настоятельной просьбой принять его в двенадцать тридцать. «Прокурор также просил пригласить на встречу вашего коллегу», — добавил Дэнни. Так теперь он называл Робби.

Я позвонил ему по мобильному. Робби оказался в клинике-интернате, начал разбирать имущество матери и был недоволен вызовом. Однако прибыл вовремя. Глаза по-прежнему слегка затуманены.

— Чего ему надо?

Я пожал плечами:

— Понятия не имею.

Через пару минут Дэнни объявил о приходе Стэна.

Он торжественно вошел, как всегда в безукоризненном синем костюме. Пожал руку мне, потом Робби, чего ранее, насколько я помню, никогда не делал. Стэн выразил ему соболезнование по случаю кончины матери и сел в темно-бордовое кресло. Нагнулся выпрямить складку на брюках, оправил пиджак и начал:

— Я пришел рассказать о любопытном событии. Оно случилось позавчера, но встретиться раньше в таком составе нам помешали известные обстоятельства. Я имел довольно длительную беседу с нашей общей знакомой, Магдой Меджик. — Стэн напрягся и уткнулся взглядом себе в колени. — В тот день она консультировалась с Санди Стерном. — Стэн кивнул в мою сторону. Стерн, тоже адвокат, был моим близким другом, но по причинам, которые я так до конца и не понял, почему-то не ладил со Стэном. — И нам невероятно повезло. Мистер Стерн представлять ее отказался, сказал, что в данный момент не имеет возможности, но, как ни странно, посоветовал ей встретиться со мной. Потому что у государственного обвинителя она такого понимания не найдет. Судье Меджик пришлось прождать меня больше часа. Когда же я вернулся к себе в офис, она поведала мне длинную, в известной степени банальную историю о неформальных отношениях с адвокатом, занимающимся личным ущербом. А именно с Робертом Фивором. В частности, она рассказала, что вчера вечером мистер Фивор попросил ее принять судебное решение в его пользу. Возможно, он даже предлагал ей за это деньги. Она не вполне в этом уверена, поскольку пребывала в сильном расстройстве, и не каждое его слово доходило до сознания. Но в том, что он склонял ее к грубейшему нарушению судебной этики, сомнений не было. Судья сообщила, что намерена завтра же отказаться от рассмотрения данного дела, но вначале хотела поговорить со мной. Если необходимо, она готова разоблачить мистера Фивора, вооружившись звукозаписывающей аппаратурой. — Это действительно было забавным, но Стэн не позволил себе улыбнуться.

Дальше он поведал, что Магда охотно приняла его совет. Она откажется от дела и больше ничего предпринимать не будет до тех пор, пока прокурор не даст каких-либо указаний.

Сеннетт мотнул головой, видимо, давил воротничок рубашки, и повернулся к сидящему рядом Фивору:

— Довольно странная женщина эта Магда. Вам не кажется?

Робби не пошевелился. Он смотрел в упор на Сеннетта. А тот, надо отдать ему должное, взгляда не отвел.

— Странная? Стэн, а вы знаете, как Магда Меджик провела ночь после моего ухода? Имеете хотя бы малейшее представление? А вот я имею. Вчера на похоронах матери мне постоянно являлась Магда. Я видел ее отчетливо, как по телевизору. Она сидела за своим маленьким кухонным столом всю ночь напролет. Неподвижно. Поднялась только раз, чтобы взять четки. Она молилась Пресвятой Богородице, просила оставить чистой хотя бы крошечную частицу ее души, ведь все остальное внутри сгорело от стыда. — Робби встал. — И я вас об этом предупреждал. Просил. А вы… странная женщина. — Он хмуро посмотрел на Сеннетта, пнул урну для бумаг, поднял и вышел.

Стэн пожал плечами и направился к двери. Прощаясь, дотронулся до воображаемой шляпы.

Я не обнаружил в его поведении ничего нового. Стэн всегда был именно таким. Как только я начинал в нем разочаровываться, он немедленно поворачивался ко мне своей благородной стороной. В должности обычного прокурора Стэн действовал с деликатностью асфальтового катка, но, став заместителем государственного обвинителя Реймонда Харгана, проявил несгибаемую твердость в борьбе с давлением полиции и разными политическими играми. Незадолго до женитьбы на Норе Флинн обнаружилось, что на самом деле она мулатка. Мать все время говорила Норе и ее брату, что по происхождению они португальцы, но теперь, ожидая, что у дочери могут появиться дети, открыла правду. Стэн даже не поморщился. Напротив, помог Норе помириться с матерью, убедил ее, что это не имеет никакого значения. Следует учесть, что в те годы большинство белых американцев в сходных ситуациях вели себя иначе. Мало того, когда, к несчастью, выяснилось, что у них не будет детей, именно Стэн предложил усыновить ребенка-мулата.

Сегодня он пришел сюда, как гора к Магомету, с ясным намерением проявить благородство, зная, что Робби поведет себя именно так. Но все же пришел. Чтобы признать ошибку, успокоить меня и извиниться перед Робби Фивором, этим неискренним, изворотливым соглашателем. Если к Стэну отнестись с той же холодной объективностью, с какой он относится к другим, то можно сказать, что принципы для него важнее людей. Но порой он проявлял поразительную способность сбрасывать с себя ярмо зависимости от собственных убеждений.

Робби возобновил работу в четверг, за неделю до Дня поминовения. Он поехал к Джудит (разумеется, вместе с Ивон) передать деньги, которые обещал Шерму. Джудит, наверняка получившая от брата приличный нагоняй, даже не посмотрела в его сторону, но конверт занял свое место в ящике у кассы. Людям Амари на сей раз повезло. Они проследили движение денег. В середине дня прибыл Краудерз, пообедал, а затем незаметно принял от Джудит небольшой белый конверт. Продолжая весело перешучиваться с поварами, сунул его в боковой карман. Вернувшись в здание суда, он сразу заглянул в небольшой кабинет Косица, смежный с кабинетом Туи.

Подслушивающее устройство сработало, но на пленке оказались записанными лишь приветствия. На стол действительно что-то шлепнулось, но попробуй докажи, что это деньги.

А вечером Косиц, как обычно, ужинал с Бренданом в старомодном ресторане недалеко от их дома. Сидящий через два стола агент видел, как Ролло вложил в пластиковую папку со счетом стодолларовую купюру, и тут же подскочил к Косицу. Не будет ли сэр столь любезен разменять сотню на пять двадцаток, объяснив, будто хочет вручить ее племяннику по случаю окончания школы. Серийный номер на этой купюре совпал с номером одной из сотенных, какие Робби передал Джудит. Кроме того, на купюре сохранился превосходный отпечаток большого пальца Ролло Косица. Это означало, что он уже почти готов, а Краудерз даже пережарен. Теперь на суде адвокату не удастся убедить присяжных, что его подзащитный говорил с Робби в запальчивости. Стэн был уверен, что судья Уинчелл даст разрешение на установку подслушки в кабинете Косица на тридцать дней. А вот с Бренданом пока к ней соваться рано.

Вечером Сеннетт собрал агентов и объявил, что они подошли к главному. Сразу после совещания Ивон поехала домой.

Поднявшись на свой этаж, она с грустью посмотрела в большое зеркало в раме, висевшее напротив лифта, и сразу почувствовала неладное. Пока ничего ясно не было, но, свернув за угол, Ивон увидела, что дверь ее квартиры приоткрыта.

Пожалев, что у нее нет оружия, она бесшумно подкралась и, прижавшись плечом к косяку, уже собиралась медленно толкнуть дверь, но неожиданно в холле кто-то откашлялся.

Надо звонить в полицию. Уйти и набрать 911. У нее в сумочке лежал мобильный телефон. Но так было бы слишком просто. Примчится полицейский наряд, похожие на ковбоев ребята ворвутся в ее квартиру, вставят свои «магнумы» сорок четвертого калибра в уши этим мерзавцам, обложат их крепкими словами, а Ивон придется терпеть вонь, когда эту жалкую сволочь начнут выводить. Нет, пока звонить рано. Она любила выигрывать одна, предпочитала чистые победы, а не по очкам. Это у нее осталось с ранней юности. Ивон хотела понаблюдать, что произойдет дальше.

В углу гостиной, совсем недалеко отсюда, стояла отличная бейсбольная бита, Ивон купила ее на прошлой неделе. Ей понравилось по воскресеньям играть в софтбол в парке. Вообще-то туда приходят мальчики и девочки, чтобы познакомиться, но попадались и серьезные игроки. И она подумала, что хорошая бита не помешает.

Ивон решила вернуться на лестничную площадку и посмотреть на дверь из-за угла. Примерно на половине пути в конце коридора вдруг возникла движущаяся тень. Одновременно послышались голоса. Ивон прижалась к стене и затаила дыхание. Голоса становились громче. А через несколько секунд к ней подошел полицейский среднего возраста, с брюшком, круглолицый, курносый, с маленькими заплывшими глазками. Он внимательно оглядел ее, затем повертел регулятор на рации, чтобы уменьшить громкость.

— Леди живет в этом доме?

— Да. — Ивон показала ему ключ.

— А я здесь по вызову, — сообщил он. — Ограбление. Но, к сожалению, воров застать не удалось. Пойдемте, посидите на кухне. Я сейчас закончу. Это недолго.

В квартире все перевернуто вверх дном. Шкафы распахнуты, ящики вытащены. Содержимое выброшено на пол. Полицейский двигался, осторожно переступая через предметы, разбросанные по ковру. Для своей комплекции он был довольно подвижным.

На кухне было то же самое. Ивон удивил ломик, орудие, которым, очевидно, вскрыли дверь. Он валялся на полу. Грабители даже не потрудились его забрать. Странно.

— Я нашла ломик, им взломали дверь квартиры! — крикнула она. — Там наверняка сохранились отпечатки пальцев.

В дверях появился коп.

— Сомневаюсь, что мы отыщем что-нибудь путное, — усмехнулся он. — Но, конечно, это ведь вещественное доказательство.

На кухонной стойке лежал пустой пластиковый пакет. Полицейский спросил, можно ли его взять, и сунул туда ломик. Положил пакет на белый сервировочный столик, вытащил из заднего кармана блокнот на спиральных проволочках и спросил у Ивон фамилию, имя, дату рождения. На мгновение она запаниковала, но вспомнила, что Ивон Миллер родилась тогда же, когда и она.

— Скорее всего, это подростки, — сказал коп. — Профессионалы так не работают.

— Да, подростки, — согласилась она.

— У вас было что-нибудь ценное?

Ивон пожала плечами.

— Давайте посмотрим, — предложил коп. — Вдруг сразу определим, что пропало. Вот я вижу, телевизор на месте. Да и вообще крупные вещи вроде не тронуты. Я их спугнул, но, возможно, они уволокли что-нибудь в карманах. Это выяснится через несколько дней. А вы пройдитесь по квартире, посмотрите внимательно.

Ивон прошлась. Коп остался на кухне. Во всех комнатах был примерно одинаковый кавардак. Кроме спальни. Здесь воры поработали более усердно. Наверное, искали ювелирные украшения. Гардероб распахнут, платья сброшены с вешалок, все карманы вывернуты. Небольшая шкатулка с украшениями в ящике комода перевернута. Содержимое разбросано по полу. Может, что и пропало, но разве сразу определишь? Постель тоже разворочена. Одеяло, перина, простыни, подушки сброшены на пол. Эти шутники, похоже, искали под периной, ведь обычно там прячут все самое ценное. «Да, это подростки», — подумала Ивон.

Уезжая, «перевозчики» показали, где лучше всего хранить удостоверение ФБР, но посоветовали прибегать к этому только в самом крайнем случае. «А то попадется слишком любопытный бойфренд, найдет удостоверение, и вы сгорели», — с улыбкой разъяснил старший группы Дорвил. Обычно удостоверения держат при себе агенты, внедряющиеся в мир наркодельцов и бандитов, чтобы предъявить при аресте. Ивон радовалась, что не стала держать в квартире ни удостоверения, ни оружия.

В гостиной ящики небольшого письменного стола вытащены. Перед отъездом на совещание Ивон продиктовала текущий дневной отчет. Диктофона нигде не видно. Отсутствовали и чистые микрокассеты, лежавшие в ящике рядом. Насколько она помнила, в отчете ничего особенного не содержалось — номер искового дела и прочие малозначащие формальности. Плохо только, что на записи себя она объявляла «нижеподписавшимся агентом». Если кассета попадет в плохие руки, это наведет на размышления.

— Что-нибудь пропало? — крикнул коп.

— Трудно определить, — отозвалась Ивон.

Бедлам был такой, что диктофон и пленки еще могли найтись. Она внимательно перебрала на полу одежду, книги, компакт-диски. Прошла в спальню и снова все просмотрела. Вернулась в гостиную и наконец обнаружила диктофон. Но пленка с записью отсутствовала. Ивон порылась в дипломате в надежде, что записанная микрокассета там, куда она ее обычно кладет, в боковом кармашке на молнии. Но ее там не было.

«Вероятно, она где-нибудь валяется», — утешила себя Ивон и опять обошла квартиру. Нет, кажется, больше ничего не пропало, кроме… У нее похолодело внутри. Она вспомнила о поздравительной открытке с днем рождения, которую написала матери. Положила в белый конверт, надписала адрес и оставила в ящике письменного стола. Сейчас этого конверта нигде не было. Ивон испугалась, ведь она подписалась как «Ди-Ди». Вообще-то такая подпись никому ничего не говорила — Ди-Ди так Ди-Ди, какая разница, — кроме Марти Кармоди и Уолтера.

Ситуация мгновенно прояснилась. В самом деле, почему подростки не взяли компакт-диски, но заинтересовались поздравительной открыткой? Забрали кассеты и оставили диктофон? Теперь ясно, почему обшарены все карманы и разворочена постель. Уолтер передал информацию кому надо, и вот уже сделаны первые шаги.

Коп уже собрался уходить. Он наклонился за фуражкой, которую положил на кофейный столик, и Ивон замерла. Из заднего кармана брюк у него торчал угол белого конверта.

Конечно, это совпадение. Разве коп не мог сунуть в задний карман какой-то свой конверт? Неожиданно Ивон вспомнила, как Робби рассказывал о тесных связях Брендана с полицией, где все начальство — его дружки. А Милаки до сих пор при деле.

— А кто вам сообщил об ограблении? — спросила Ивон, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Полицейский облизнул пухлые губы.

— Кажется, позвонил кто-то из соседей.

— Вы не знаете, кто именно? Чтобы я могла поблагодарить.

— Боюсь, что нет. Просто звонок по 911. Там ведь всегда такая суматоха, сам черт не разберет. — Он рассеянно оглядел кухню. Наверное, не хотел встречаться с Ивон взглядом. Или что-то заподозрил.

Ивон подошла к окну и выглянула через жалюзи на улицу. Полицейской машины нигде не было.

— Вы пришли пешком? — спросила она и сразу пожалела.

Внезапно коп смерил ее откровенным взглядом. Его маленькие глазки отвердели, и Ивон осознала: да ведь он сейчас прикидывает, пристрелить ее или нет. Взвешивает «за» и «против». Хотя делать это ему не очень хочется. А если она каким-то образом подала сигнал ребятам из ФБР, они ворвались бы сюда, обыскали его и нашли открытку и кассеты? Не надо даже гадать. Жизнь этого негодяя со «смит-и-вессоном» тридцать восьмого калибра на бедре, выполняющего особое поручение начальства, тут же и закончилась бы. А так он придумает любую отговорку. Она вошла неожиданно, он принял ее за бандита. В общем, ошибся. С кем не бывает.

— А мы всегда подходим к месту происшествия пешком, — наконец произнес коп. — Это такой профессиональный прием, чтобы не спугнуть преступников. — Он говорил, кося одним глазом, проверяя, как Ивон восприняла. — А сами-то вы где работаете?

— Я?

— Мне показалось, вроде понимаете, что к чему. Насчет отпечатков пальцев и всего остального. И двигались в коридоре вдоль стены как-то по-особому.

Ивон только сейчас заметила на кармане его рубашки идентификационную карточку. Там значилась фамилия Димонте. Впрочем, написать можно все, что угодно.

— Просто я люблю смотреть телевизор, — ответила она и рассмеялась.

Этого сукиного сына надо обязательно успокоить. То, что на нее вышли, очень плохо, но будет еще хуже, если они поймут, что она это знает.

Ивон подошла к распахнутому кухонному шкафу. На первой полке стояла бутылка водки.

— Хотите выпить? — спросила она Димонте, ставя на стол бутылку и коробку с печеньем.

— Нет, леди, нам на службе нельзя. Да и вообще я больше по пиву. — Коп усмехнулся. — Привык.

— Эту бутылку принес бойфренд, — терпеливо объяснила Ивон. — А я спиртное не употребляю. Так меня воспитали.

— Методистка? — осведомился коп.

— Нет. Мормонка. Церковь Иисуса Христа святых последнего дня.

Он пожал плечами: мол, никогда о такой не слышал.

— У каждого свое. — Полицейский внимательно посмотрел на Ивон, все еще колеблясь, и, не обнаружив ничего подозрительного, потянулся и взял печенье.

А через мгновение собрался уходить, холодно выслушав преувеличенно горячие слова благодарности. Коснулся фуражки, вроде как отдавая честь, и скрылся за дверью, а Ивон оперлась на нее спиной и долго стояла, приходя в себя. Колени подрагивали. Вернувшись в кухню, она обнаружила на стойке пакет с логотипом бакалейного магазина, в котором лежал ломик. Он оказался не нужен. Полицейский Димонте все необходимые улики унес с собой.


Вначале Сеннетт не поверил.

— Подумаешь, пропал конверт с поздравительной открыткой! На месте вора я бы тоже взял конверт. А вдруг там лежит двадцатка?

Но Джо Амари постарался. В шестом участке Димонте действительно оставил рапорт о выезде на ограбление квартиры. Агенты Джо, связанные с местной полицией, уничтожили его и стерли записи всех сообщений, поступивших по 911 на всех двенадцати дорожках. Так что в данном районе ни одного случая ограбления квартиры с восьми до десяти вечера зафиксировано не было.

Когда Стэн начал строить предположения, почему факт ограбления не зарегистрирован, Джо нетерпеливо воскликнул:

— Стэн, неужели вы не понимаете, что происходит? Разве кто-нибудь пошлет на ограбление одного полицейского? Да еще без автомобиля. Если бы так поступали в полиции, у них бы никаких кадров не хватило. Из рассказа Ивон совершенно ясно, что эта тварь действовала основательно. — Амари, привыкший откровенно выражаться, прижал подбородок к груди и печально посмотрел на Сеннетта. — Признайте это, Стэн. Они на нее вышли. Завладели микрокассетой с записью и поздравительной открыткой, где стоит подпись «Ди-Ди». Совсем недавно некий Кармоди, знакомый Уолтера Вунча, опознал в служащей адвокатской фирмы «Фивор и Диннерштайн» агента ФБР, с которой развлекался шесть лет назад, и ее, по странному совпадению, тоже звали Ди-Ди.

Сегодня утро выдалось дождливое, и в конференц-зале было сумрачно. Сеннетт сидел, нахмурившись, постукивая пальцами по губам, которые сложил в форме буквы «О».

Все рушилось на его глазах. Он планировал обложить всех коррумпированных адвокатов и судей города. Намеревался использовать все законные технические средства наблюдения, чтобы взнуздать их всех — десятки, возможно, сотни, — а затем прогнать по Маршалл-авеню, как стадо клейменого скота, с опущенными головами, медленно, у всех на виду, на свою личную бойню в здание федеральной прокуратуры. А возглавлять этот легион мошенников Стэн собирался поставить Брендана Туи, хотя все утверждали, что добраться до него нельзя. И вот, кажется, теперь он действительно до него не доберется.

Стэн обратился к Ивон:

— А вы что об этом думаете?

— Я бы хотела продолжать работу, — ответила она. Сидевший напротив Макманис пояснил:

— Ивон, Стэн спрашивает не об этом. Вы сгорели или нет?

— Кремирована, — промолвила Ивон.

Даже Сеннетт позволил себе улыбнуться. Он встал, прошелся по комнате. Все застыли в тревожном ожидании. С улицы доносились гудки машин и прочие городские шумы. Неожиданно Стэн произнес:

— А если мы действительно продолжим работу? Предположим, они знают, что она из ФБР. Ну и пусть. Но это вовсе не означает, что они понимают, чем она занимается. Например, ФБР разрабатывает Робби Фивора. Это вполне правдоподобно. — Сеннетт сел. Он снова был весел. Но никто из присутствующих пока не понимал причины этого веселья. — Мы получаем отличную возможность выстрелить в Брендана. Робби заподозрил, будто в офисе работает крот из ФБР. На эту мысль его натолкнул Уолтер Вунч. И он идет за советом к Брендану Туи. Что делать? Туи уже знает, кто она такая, и должен будет его предупредить.

Ивон всегда восхищало это качество Сеннетта. Пробивная сила. Он походил на шуруп, который упорно ввинчивается, независимо от сопротивления материала.

— Вы хотите, чтобы Ивон осталась работать в офисе Робби? — уточнил Макманис после непродолжительного размышления.

— А почему бы и нет?

— Но, Стэн, эти ребята шутить не умеют. Вчера вечером они нам это показали.

— Со мной им не справиться, — подала голос Ивон. Сеннетт одобрительно кивнул. Макманис поморщился и посмотрел на Амари. Тот отрицательно замотал головой. Стэн продолжил атаку.

— Неужели мы столько месяцев работали впустую? Нет, надо выстрелить по Туи, обязательно. А Ивон пусть остается на месте. Тогда у Робби появятся основания обратиться за помощью к Брендану. Факт, что она по-прежнему работает в его офисе, будет для них означать, что она не подозревает, чем на самом деле занимался в ее квартире этот коп, Димонте. То есть не подозревает, что раскрыта.

— Стэн, — возразил Макманис, — эти ребята могут придумать что-нибудь еще. Посерьезнее.

— Тем лучше! — живо отозвался Сеннетт. Его сейчас совершенно не заботило, нравится он людям или нет. — Если Робби пойдет к Брендану в понедельник, а во вторник мы обнаружим, что какой-то подонок сломал на машине Ивон тормозные колодки, то круг замкнется. Иных доказательств просто не требуется.

Джим Макманис, обычно сдерживающий эмоции, был явно шокирован столь хладнокровным цинизмом.

— В качестве приманок я агентов не использую. Если этого можно избежать. И в ККСО так не поступают.

— Джим, я согласна, — сказала Ивон.

Макманис покосился на нее и закрыл лежащую перед ним папку.

— Извините, но мне нужно посовещаться со Стэном несколько минут наедине.

Ивон и Амари покинули конференц-зал.

— Затевается что-то серьезное? — спросила Ширли.

Ивон села напротив нее. Полненькая, никогда не унывающая Ширли прежде работала в полиции. Ни она, ни другие агенты не были в курсе того, что произошло вчера вечером, но чувствовали напряжение. Подошел Клекер.

— Que paso?[49]

Ивон пожала плечами.

Через десять минут появился Макманис и пригласил ее в свой кабинет, который «перевозчики» обставили с минимальными уступками вкусам хозяина. На обшитых деревянными панелями стенах висело несколько фотографий с видами Голубого хребта в Виргинии. На открытых полках в медной рамке красовалась грамота «За достигнутые успехи», подписанная председателем совета директоров страховой компании «Морланд», а также три кубка за победы в парусных регатах много лет назад. Отдельно стояла фотография знаменитого бейсболиста Майка Шмидта — он был снят на стадионе в Филадельфии — с надписью «Джиму». Автограф был фальшивый, но Макманис признался Ивон, что на фотографии на трибунах стадиона можно разглядеть его жену и детей. В свое время Джим был скаутом-«орлом»[50] — это единственное, что она о нем знала. И один из его сыновей тоже. Джим встал и закрыл жалюзи. Необходимо учитывать, что Туи ведет за ними масштабное контрнаблюдение. Он наклонился через стол к Ивон, собираясь что-то сказать, но она его опередила:

— Джим, я знаю, вы будете меня сейчас отговаривать, но…

— Это касается не только вас.

— Но вы можете приставить ко мне группу прикрытия.

— Ди-Ди… — Он впервые назвал ее так с тех пор, как они познакомились в Де-Мойне. — Вас и вчера прикрывали, но этот подонок прошел мимо незамеченный. Нам всем очень повезло, что он вас не убил. Но в следующий раз они могут прихватить крепче. Появятся ребята в лыжных масках, которые всю ночь напролет будут выбивать из вас нужные сведения.

— Тогда пусть меня кто-нибудь сопровождает. Круглые сутки. Давайте поселим у меня Ширли. И я будут носить оружие. Джим, я знаю, на что иду.

— Нет, не знаете, — возразил Макманис и улыбнулся. Почти как прежде. Он восхищался ею. Она и раньше чувствовала, что нравится ему.

Ивон умоляла, Джим говорил о ККСО и насчет осуществимости плана Сеннетта, но в конце концов сдался.

— Джим, мы должны достать Туи. Должны. Я, вы, Сеннетт. Мы не имеем права останавливаться на полпути. — Эта мысль приводила ее в отчаяние. Как она может просто взять и вернуться в Де-Мойн? — Джим, я понимаю, это большой риск. Но все же давайте попробуем.

Июнь

33

Когда председатель судебной коллегии по общегражданским искам округа Киндл Брендан Туи впервые появился на черно-белом экране монитора, изображение было нечетким. Но вскоре оно выправилось, и мы увидели, что усы у него обсыпаны сахарной пудрой. Картинка колыхалась, потому что Робби шел по залу, помахивая дипломатом, оживленно раздавая приветствия направо и налево. Приблизившись к столику Туи, он поставил дипломат на свободный стул или на столик рядом. В любом случае это давало возможность наблюдать всех четверых.

Обстановка в ресторане «У Пэдди» была неброская. Медные поручни, скамейки вдоль стен, обитые каким-то стеганым материалом, плиточные полы, которые, наверное, протирали раз в неделю. Но хозяин ресторана прославил свое заведение на весь округ, разумеется, не этим. Постоянные посетители съезжались сюда на знаменитые завтраки, главным блюдом которых был гаргантюанский омлет. Так сложилось, что в большинстве своем это были крупные государственные чиновники, партийные функционеры высшего звена, а также те, кто либо искал у них покровительства, либо просто получал удовольствие от возможности находиться рядом. По крайней мере раз в неделю здесь появлялся сам Огастин Болкарро. А Тутса Нуччи, восьмидесятилетнего грязного дельца, видели в ресторане чуть ли не каждый день. Он имел в углу свой персональный стол, достаточно большой, чтобы за ним могла располагаться вся челядь. В основном его вассалы были из черни, но попадались также и политики.

Аппаратный фургончик стоял напротив зеркальных дверей ресторана. Сеннетт, Макманис и я наблюдали за происходящим на экране монитора, как ведьмы из «Макбета» за варевом в своем котле. Мы не знали, что именно стало известно когорте Туи об Ивон, и потому трудно было спрогнозировать их реакцию на сообщение Робби. Могло произойти все, что угодно, от физического насилия до полного равнодушия. Группа Амари, в которую сейчас включили несколько местных, циркулировала поблизости, настроенная на сигнал тревоги. Если разговор повернется в плохую сторону, Стэн не исключал даже такой крайней меры, как арест фигурантов.


В пятницу я встретился с Робби у него дома обсудить детали сегодняшнего мероприятия. Мы сидели в белой гостиной, которую после поминок уже успели привести в порядок. Робби предавался воспоминаниям детства.

Он настолько истосковался по общению с настоящим мужчиной, что любил дядю Брендана (ему было позволено так к нему обращаться) даже больше, чем сам Мортон. В то время Туи ужинал у своей сестры каждое воскресенье, и Робби неизменно сидел за столом рядом с ним, несмотря на то что воскресенье был единственный мамин свободный день. Тогда Брендан еще служил в полиции. Пистолет, синяя форма… Для Робби он был не меньшим героем, чем Рой Роджерс[51]. Мальчики радостно встречали его в дверях и не отходили ни на шаг. После ужина он позволял Робби и Мортону покрасоваться в своей огромной шляпе, украшенной плетеным серебряным галуном. Иногда даже отстегивал черную полированную кобуру, разряжал пистолет и давал мальчикам подержать. Они с благоговением рассматривали патроны с округлыми пулями «дум-дум»[52] в медных гильзах, которые он расставлял по краю стола. От вида смертоносных прорезей захватывало дух.

— Но я боялся Брендана, — признался Робби. — Уже тогда. От него исходило что-то зловещее. Я чувствовал, что он не такой, как другие, и просто притворяется перед всеми, кроме своей сестры. Брендан любил рассказывать нам истории о задержаниях опасных преступников, где он играл ведущую роль.

Иногда на ужин к Диннерштайнам вместе с сыном заходила и Эстелл. По-соседски. Первое время Робби казалось, что Брендан ей нравится. Он даже тешил себя глупой детской надеждой, что дядя Брендан станет его отчимом. Но, во-первых, Эстелл была на десять лет старше, а во-вторых, скорее бы вышла за обезьяну, чем за нееврея. Дома она грустно удивлялась, как это папа Мортона, Артур Диннерштайн, допускает, чтобы Шила так много пила с братом. Ее критические замечания выводили Робби из себя, ведь тогда Брендан для него был полубогом.

Через некоторое время Эстелл перестала сопровождать сына. А вскоре Брендан переквалифицировался в прокурора, и по воскресеньям его видели уже без полицейских регалий. Он являлся к сестре в костюме, какой надевают для посещения церкви.

— В то время все уже покатилось под гору. — Вдаваться в детали Робби не стал. Его взгляд был устремлен в прошлое.


— Ну и как, Джордж? Вы считаете это пустой болтовней, когда я говорю, что Брендан может со мной расправиться?

Я так не считал. Напротив, у Брендана Туи имелись основания наказать Робби. Если его автомобиль взорвется, или он будет сбит машиной, или его останки найдут где-нибудь у реки, это сделают не столько для того, чтобы Робби не могли вызвать в суд в качестве свидетеля обвинения, а в назидание остальным. Теперь Туи почувствует себя спокойнее, ведь отныне каждый, кому придет в голову идиотское намерение его заложить, подумает несколько раз, прежде чем это совершить.

Правда, за двадцать пять лет адвокатской практики у меня был всего один клиент, который закончил жизнь трагически. Джон Колледжио, администратор фирмы, занимающейся нефтью, в молодости поддерживал хорошие отношения с умными ребятами, а затем, оперившись, пошел к властям жаловаться на безобразия в торговле бензином. Высказал недовольство, что некоторые компании контролируют бандиты. Однажды, когда Колледжио с семьей ужинал, в дверь дома позвонили. Он открыл и получил пулю в сердце.

Но это случилось давно. В последнее время убивать федеральных свидетелей стало невыгодно. В реестре ФБР такие деяния стояли чуть ниже убийства агента, прокурора или судьи. Поэтому каждый раз поднималась такая буря, по сравнению с которой вся операция «Петрос» могла бы показаться невинной забавой. Если у Робби и возникнут какие-либо проблемы, то скорее всего позднее, в тюрьме. Он попадет в одну из федеральных тюрем — либо в Сэндстоун, либо в Оксфорд, либо в Эглин во Флориде, — где заключенные после работы играют в гольф и теннис. В старые времена, до того, как Рейган и Буш федерализировали уличные преступления, таким, как Робби, беспокоиться было не о чем. Самое страшное, что мог сделать один заключенный другому, — крупно надуть в карты. Но сейчас в федеральных тюрьмах полно гангстеров и наркоманов, им терять нечего. Поскольку сошли с рук прежние убийства, они будут делать это снова. Потехи ради или за хорошие деньги. Думаю, свой срок Робби будет отсиживать отдельно от них, но все равно следует держать ухо востро. Поэтому я считал весьма маловероятным, что Брендан сейчас станет организовывать что-нибудь подобное.

Робби смотрел в окно на идеально подстриженные лужайки у соседского дома.

— Как ни размазывай, все равно для меня самое лучшее, если его свалят. Верно?

Робби правильно рассудил. Ему не будет ничего угрожать, только если из рук Брендана вырвут рычаги власти, а его самого предадут суду.

Вот так он вчера принял окончательное решение. А сегодня в пять утра мы встретились, чтобы еще раз пройтись по сценарию. Затем Робби отправился в ресторан «У Пэдди», а мы заняли позицию напротив. День обещал быть не особенно пасмурным, но Робби облачился в короткий стильный итальянский дождевик цвета тины, застегнув его на все пуговицы.

Найти Брендана было несложно. Его утренний распорядок не менялся годами. В пять утра он присутствовал на богослужении в соборе Святой Марии, где был одним из немногих мужчин среди пожилых прихожанок, а затем встречался с Ролло Косицем и Сигом Милаки в ресторане «У Пэдди». Плато, хозяин, открывал для них дверь задолго до начала работы заведения для обычных посетителей. Они садились за небольшой круглый стол у окна, чтобы Брендан, этот мастер показухи, мог приветствовать важных гостей. Я посмотрел в окно фургончика и отчетливо увидел их. Милаки оживленно говорил что-то Брендану, тот изумленно слушал, а Косиц, закончивший завтрак первым, смотрел на сигарету.

Заметив Робби, Брендан Туи смутился и положил на тарелку недоеденное пирожное «Бисмарк». Затем, прежде чем подать руку, привел себя в порядок, тщательно утершись салфеткой. Косиц и Милаки вежливо поздоровались. Милаки подвинулся, чтобы Робби мог сесть, но тот, помня о камере, обосновался в противоположном конце стола. Часы показывали без нескольких минут шесть. В глубине зала, у входа в сектор для курящих, весело болтали две официантки в белых передниках. Сегодня, во вторник после Дня поминовения, посетителей в ресторане было сравнительно немного. Не все еще отошли после праздника.

— А мы как раз вспоминали бедного Уолли, — сказал Брендан.

— Вунча, — пояснил Милаки. — Ты не знаешь, какая у него беда?

Оказывается, на прошлой неделе у Уолтера обнаружили неоперабельный рак поджелудочной железы. Услышав эту новость, Сеннетт тихо простонал. Еще один фигурант в деле отпадает.

— Доктор дал ему на все шесть месяцев, — продолжил Милаки. — Ну, с химией и прочим дерьмом. Уолли говорит, что жена уже начала отмечать в календаре дни. Но держится он ничего. Молоток. К тому же Уолли, наверное, это без разницы, он ведь всегда выглядел, будто ему жизнь опротивела.

Тот факт, что человек смертен, позволил плавно перевести беседу на мать Робби. На позапрошлой неделе Туи и Косиц зашли выразить соболезнования, за что он сейчас выразил признательность, не жалея эпитетов.

— Все в порядке, Робби. Я всегда относился к твоей маме с большим почтением. Вот и сегодня в ее память зажег в храме свечу. Эстелл была замечательная женщина. Все в руках Божьих, сынок. — Брендан сделал жест в его сторону. Он, как и мать Мортона, родился в Ирландии и в Америку приехал с родителями в возрасте пяти лет. Иногда в его речи можно было уловить писклявые нотки провинциального ирландского выговора. — Ты сейчас в трудном положении, Робби. Мама, Рейни — это тяжело. Но ты в любом случае не должен падать духом. Я помню день, когда потерял мать, словно это произошло вчера. И знай: лучшее утешение — молитва. — Брендан вперил в потолок длинный шишковатый палец.

Милаки поспешил сентиментально поддакнуть:

— Аминь.

Тем временем Робби ухватился за первую возможность заговорить о деле.

— Судья, я тоже сегодня молился, но совсем не о том, что вы имеете в виду. — Процарапав ножками стула по полу, он придвинулся ближе и шепотом поведал историю с Ивон.

Поскольку звук и видеосигнал передавались по разным каналам, то движения губ Робби на изображении на несколько секунд не совпадали со звуком, но видно и слышно было замечательно. Сеннетт хотел, чтобы разговор с Бренданом Туи состоялся наедине, но Робби сказал, что это невозможно ни при каких обстоятельствах. Подавшись вперед, он немного вышел из кадра, и я снова посмотрел в окно фургончика. Все четыре головы были отчетливо видны в чисто вымытом окне ресторана. Забавная картина. Я наблюдал вид сверху. Расстояние между макушками едва превышало тридцать сантиметров. Опрятная седая голова Брендана, засаленная Милаки, редкие волосы Ролло, которые он приглаживал, чтобы они держались вместе, и буйные кудри Фивора.

Робби поведал им о том, что Кармоди рассказал Уолтеру, как Ивон со смехом отвергла эти домыслы, и он вроде забыл. Но через неделю попросил Ивон позволить секретарше обыскать ее в туалете на предмет звукозаписывающей аппаратуры. Она с возмущением отказалась, а на следующий день сама предложила. Естественно, секретарша ничего не нашла. А недавно помощница будто спятила. На прошлой неделе к ней в квартиру залезли воры, и в пятницу она явилась в офис на взводе. Почти час искала что-то в своем кабинете-кабинке, спрашивая коллег, не видели ли они какие-то кассеты к диктофону. А у них в офисе вообще диктофонами не пользуются. Выходит, она искала какие-то свои кассеты?

— Господи, неужели агенты ФБР бывают такими? — спросил он. — А ведь я с этой цыпочкой переспал уж не помню сколько раз.

— В таком случае, — прошептал Милаки, — она определенно подослана.

Все засмеялись, даже Косиц. Коп Милаки (сейчас в штатском) вообще был весельчак. Здоровяк, с большим животом, прическа старомодная, волосы по бокам прилизанные, смазанные бриолином.

В тот короткий период, когда Брендан Туи патрулировал улицы, Милаки был его напарником. Это скоро закончилось, но Туи, как и все бывшие вояки, культивировал ностальгию по героическому прошлому и повсюду таскал за собой Милаки, как символ этого прошлого. Туи начал работать в отделе тяжких уголовных преступлений, а Милаки стал уполномоченным от полиции по выдаче ордеров на арест и обыск и поступал с этими документами так, как нужно Брендану, чтобы покрыть своих дружков-бандитов. Когда Туи перешел на рассмотрение гражданских исков, Милаки остался при нем. Он продолжал служить в полиции, за пенсию можно было не беспокоиться, но теперь отвечал за связь председателя судебной коллегии с шерифами и полицией. На самом деле он обслуживал Брендана. Сопровождал в черном полицейском «бьюике», а иногда принимал звонки с просьбами от таких, как Робби.

Милаки настаивал, что не шутит.

— Я слышал много рассказов, что у агентов ФБР это любимый трюк, особенно у женщин. Переспать с подозреваемым ради самоутверждения. А на суде, конечно, они все будут отрицать. Это ведь как коп, который снимает проститутку, она ему исполняет оральный акт, а потом он сует ей под нос полицейский жетон. Не до, а после. — Все четверо снова рассмеялись.

— Но что же мне все-таки делать? — спросил Робби.

— Уволь ее, — посоветовал Милаки.

Туи и Косиц сидели с каменными лицами, словно ничего не слышали. Позднее, просматривая запись разговора, я убедился, что Милаки знал насчет Ивон меньше, чем остальные двое.

Как всегда, Робби исполнял свою роль превосходно. Он повернулся к Туи, чтобы тот подтвердил совет Милаки.

Брендан едва заметно пожал плечами и