Book: Американская империя



Американская империя

Анатолий Уткин


Американская империя

ВВЕДЕНИЕ

Всегда можно быть уверенным в том, что Америка пойдет правильным курсом. После того, как исчерпает все альтернативы.

У. Черчилль, 1944

В 476 году пала Римская империя, к 1902 году выходом из «блестящей изоляции» обозначилось начало конца глобальной Британской империи, и только столетием спустя, начав, вопреки всем правилам мирового общежития, вторжение в междуречье Тигра и Евфрата, мировым феноменом стала Американская империя — система международных отношений, характерная прежде всего тем, что основные решения, касающиеся общей эволюции человечества, принимаются в Вашингтоне.

Для многих такой поворот мировой истории стал неожиданным — вопреки самым популярным предсказаниям, крушение Советского Союза не вызвало распада могущественной западной коалиции, не вытолкнуло на первый план исторического действия экономический национализм, не послужило началом процесса группирования западных держав в попытке уравновесить мощь Соединенных Штатов. Напротив, смена флага над Кремлем самым очевидным образом открыла дорогу тому, что проще и точнее других терминов определяется понятием гегемонии в международных отношениях североамериканского колосса.

Сдерживавшая на протяжении четырех с лишним десятилетий Америку вторая сверхдержава — Советский Союз, оказавшись в руках советских борцов за благополучие «у нас и во всем мире», начал терять мировое влияние в 1989 г. с ослаблением позиций в Центральной и Восточной Европе. Затем советские позиции начали ослабевать в Латинской Америке, Африке, Азии и на Ближнем Востоке. В результате «не только угроза американской территории, но какая бы то ни была форма угрозы влиянию США в Латинской Америке и Европе была ликвидирована на все обозримое время. С исчезновением поддерживающей их сверхдержавы недружественные к США арабские режимы перестали представлять собой угрозу Израилю. Это создало Соединенным Штатам возможности глобального доминирования, не имеющие параллелей в мировой истории».

С крушением Востока окончился полувековой период баланса сил на мировой арене. У оставшейся в «одиночестве» главной победительницы в «холодной войне» Америки появились беспрецедентные инструменты воздействия на мир, в котором ей уже не противостоял коммунистический блок. Именно в это время американцы заново осмотрели мировой горизонт и увидели, что — в отсутствие какого бы то ни было цивилизованного международного консенсуса — перед Америкой открываются невероятные, немыслимые прежде, фантастические материальные, политические и культурные новые, немыслимые прежде возможности. Они увидели, что даже те, кто боялся Америки и противостоял ей, либертарианцы справа и остатки новых левых, множество голосов от Парижа до Багдада и Пекина определяют будущие международные отношения исходя почти полностью из преобладания американской мощи — и особенно исходя из факта преобладания военной мощи США. «Момент однополярности» превратился в десятилетие однополярности и, при минимальных усилиях и мудрости, может продлиться намного дольше. (Даже историк из Йельского университета Пол Кеннеди, боявшийся в середине 1980-х годов «имперского перенапряжения», поверил в «чудо».)

Десятилетие после крушения СССР существовала своего рода инерция. Только на развалинах Международного торгового центра в Нью-Йорке в сентябре 2001 г. преисполненные скорби и желания мщения американцы окончательно осознали, что у Америки нет противовеса, нет сдерживающего начала на этой планете, что геополитический контрбаланс окончательно ушел в прошлое, в то время как наследовавшая этому противовесу российская держава поспешила войти в возглавленную Соединенными Штатами коалицию. В конвульсиях и в понятном желании отомстить злу американское общество как «консенсусный гегемон» очевидно, зримо и определенно обратилось к «сиренам» имперской опеки над всем миром.

К власти вместе с президентом Дж. Бушем-мл. пришла плеяда политиков, начинавших свой путь на вершине власти при президенте Рейгане и объединенных ныне одной, но главной идеей: история не простит современному руководству страны преступной мягкотелости и нерешительности в тот удивительный момент, когда Соединенные Штаты получили твердый шанс надолго закрепить свое лидерство в мире и обеспечить своей стране все блага мирового развития на американских условиях. Обозревая карту мира в мае 2001 г., государственный секретарь Колин Пауэлл с удовлетворением отметил, что «противостояния синих и красных на ней больше нет. Той карты, что мучила меня много лет, больше не существует». Будущее действительно смотрелось розовым. И даже трагический Сентябрь помог строителям империи. Министр обороны Д. Рамсфелд прямо заявил, что события 11 сентября 2001 г. «создали возможности, подобные тем, которые были созданы Второй мировой войной, — возможности перестроить мир». Операция против Афганистана вначале была названа «Операция „Безграничная Справедливость“ — возразили религиозные круги, посчитавшие, что подобная функция может принадлежать только богу.

История, география и экономика дали Вашингтону шанс, который прежде имели лишь Рим и Лондон. Впрочем, и такое сравнение недостаточно. «Никогда не существовало ничего подобного, не было никогда подобного соотношения сил, никогда. Пакс Британника жил экономно. Британская армия была меньше европейских, и даже королевский военно-морской флот равнялся всего лишь двум следующим за ним флотам, вместе взятым, — ныне все, взятые вместе, военно-морские флоты не сравняются с американским. Наполеоновская Франция и Испания Филиппа Второго имели могущественных врагов и являлись частью многополярной системы. Империя Карла Великого была всего лишь Западной Европой. Римская империя распространила свои владения дальше, но параллельно с ней существовала еще одна великая империя — Персидская и огромный Китай.

Обычно аналогия с блистательными и всемогущими римлянами и британцами бывает лестной. Но не в данном случае. История при анализе американского имперского подъема едва ли будет хорошей советчицей — такой степени преобладания одной страны над окружающим миром не существовало со времен античного Рима. Параллели с подъемом Франции (конца семнадцатого и начала девятнадцатого веков) и Британии в девятнадцатом веке хромают в том плане, что обе эти страны были все же частью единой европейской констелляции сил. Париж и Лондон были первыми среди равных. Чего о современном Вашингтоне не скажешь — даже совокупная мощь потенциальных конкурентов не дает потенциальным конкурентам шансов равного противостояния. Короче говоря, современную американскую империю не с чем сравнивать». В пик могущества Pax Britannica — между крушением Наполеона и франко-прусской войной (т. е. между 1815 и 1870 гг.) на Британию приходилось лишь 24 процента совокупного валового продукта шести мировых великих держав; и даже в этот период население и армии Франции и России превосходили ее численно.

Для периода 1945 — 1990 гг. всегда существовала гипотетическая возможность того, что Советский Союз сумеет использовать свое превосходящее положение в Евразии. Сегодня же ситуация иная — у Соединенных Штатов есть все, кроме достойных их мощи конкурентов. «Никогда еще в мировой истории не существовало такой системы суверенных государств, в которой одно государство владело бы столь неоспоримым превосходством». Издатель английского журнала «Экономист» У. Эммотт заключает: «Впервые у Америки есть и возможности и мотивация для перестройки всего мира».

Более того, у Америки имеется инструмент построения такого мира, в котором американское преобладание приобретает надежный фундамент. Речь идет о факторе привлекательности демократических институтов и о системе воздействия на экономическое развитие мира, создающих достаточно прочную основу для продолжительного доминирования единственной сверхдержавы. Вместо того чтобы попросту восстановить классический баланс сил, как это сделала Великобритания в 1815 г. и сами Соединенные Штаты в 1919 и 1945 гг. (когда победители «постарались ограничить применение силы, успокоить слабых потенциальных соперников, закрепить взаимосвязи посредством создания различного типа обязывающих институтов»), гегемон XXI века стремится замкнуть другие страны в систему ориентации на формируемую в Вашингтоне политику, которая понижает вероятие того, что несогласные с существующим порядком бросят вызов существующему не устраивающему их состоянию международных дел. Метрополия «стремится создать легитимный порядок, создающий обязывающие институты, которые ослабляют действие фактора неравномерности распределения мощи, сдерживает автономные действия в мировой политике, открывает внутренние процессы для внешней оценки и обеспечивает успокаивающее „право голоса“ слабым членам мирового сообщества».

Искомый механизм поддержания единовластия — требование распространения демократических институтов (вне всякого внимания к степени релевантности и осуществимости их прогрессивного утверждения). Транспарентность демократических государств, вечная борьба системы «сдержек и противовесов» делают практически невероятным посягательство этих стран на усилия по радикальному изменению мирового статус-кво, по замене имперской системы. Американские теоретики сознательно полагаются на «неразделимую взаимосвязь между демократической формой правления и стабильным порядком, основанным на гегемонии… Вот почему Соединенные Штаты были таким яростным экспортером демократии на протяжении прошедшего столетия — и особенно после окончания „холодной войны“. Хладнокровное калькулирование национальных интересов породило прежде маскируемую откровенность. Ведущие американские теоретики международных отношений признают, что «американские действия на внешней арене мотивируются не моральными ценностями, а материальными интересами, американская поддержка демократии является не «идеалистическим» крестовым походом, а имеет «материалистические» цели».

Новое время породило новые термины: «либерализм национальной безопасности» (Г. Hay); «либеральная великая стратегия» (Дж. Айкенбери); «американская культура национальной безопасности» (Т. Смит.) Такие современные интерпретаторы внешней политики, как С. Смит, У. Робинсон, Б. Гилз, характеризуя имперский характер складывающейся мировой системы, отвергают как наивное представление о том, что «распространение демократии было целью (и даже единственной целью) внешней политики США… Вашингтон стремится экспортировать в качестве универсальной этноцентричную, а не исключительно либеральную модель». Побудительным мотивом внешней политики США является не моральный импульс распространения представительного правления, а «экономические императивы капиталистической элиты, которая желает консолидировать свою гегемонию над мировой экономикой. Не желая подвергать опасности неолиберальную экономическую глобализацию, американцы распространяют в развивающихся странах демократию низкой интенсивности (или «полиархию») посредством защиты сотрудничающих с Западом элит, формирования общественных институтов, которые обеспечивают молчание подчиненных классов и создают преграду на пути реформ, имеющих целью большую степень равенства».

Получил новое рождение силовой фактор, пользующийся рычагом демократических преобразований. Как формулирует английский политолог А. Ливен, «комбинация экспансии американского геополитического влияния, поддержка военных интервенций и в высшей степени селективное продвижение демократических ценностей сделали Соединенные Штаты исключительно грозным врагом любого государства, в котором они готовы увидеть противника».

Геополитическая практика дала яркие примеры этого постулата. Едва выйдя из «холодной войны», американцы в 1994 — 1995 годах повели за собой войска миротворцев в Боснии; в 1999 г. Вашингтон мобилизовал еще одну массированную экспедицию на Балканах — на этот раз против Сербии; в ответ на исламский фундаменталистский террор Вашингтон создал феноменальную по численности «антитеррористическую коалицию» (144 страны мира). Последовавшие за окончанием «холодной войны» годы характерны большим числом вооруженных американских интервенций, чем за весь полувековой период «холодной войны». Америка энергично воспользовалась своим могуществом и в других сферах международной жизни — установление торговых правил, противостояние финансовым кризисам, международное посредничество, защита гражданских прав.

И когда президент Буш призывает на бой ради нового мира, он имеет в виду «упорядоченный мир, дружественный по отношению к американским компаниям, близкий американским ценностям, увековечивающий статус Америки как единственной сверхдержавы». Уже создается блистательная проекция. «Франция владела семнадцатым столетием, Британия — девятнадцатым, а Америка, — пишет главный редактор журнала „Ю. С. ньюс энд Уорлд рипорт“ М. Закерман, — двадцатым. И будет владеть и двадцать первым веком».

Подобное отношение Америки к внешнему миру «имеет глубокие корни в американском опыте, в американском понимании истории, экономики, в американском понимании источников порядка». Это отношение приобрело черты, которые одобрили бы теоретики и певцы имперской мощи, такие, как поэт Редьярд Киплинг, политик Теодор Рузвельт и капитан Альфред Мэхэн: Соединенным Штатам не следует отказываться от бремени всемирного могущества, им следует твердо и надолго взять на себя руководство хаотически развивающимся миром, навести имперский порядок, заставить отступить все силы, руководствующиеся иными ценностями. В общем и целом идеологи мирового курса президента Дж. Буша-мл. вырабатывали его в русле интервенционистского подхода , пусть и со значительными оговорками. Идеологи XXI столетия сделали жесткий вывод из актов громкого терроризма: «Опыт показывает, что выбор неимпериалистического подхода ненадежен».

Банкротство коммунизма и коллапс ряда азиатских стран, претендовавших на роль конкурента либеральной идейной модели в 90-е годы, необычайно укрепил «американский фундаментализм». Скажем, конгрессмен Дж. Кемп провозгласил «наступление 1776 года для всего мира». Потомки пилигримов восприняли миссию серьезно: «Представление об американской исключительности вдохновляет современный американский подход к внешней политике, который направлен на всемирное распространение американского либерально-демократического опыта посредством морального убеждения и политической кооптации — когда это возможно, или посредством насилия, если это необходимо». Термины имеют относительную ценность, и все же. Америка не была империей, когда цели ее были ограниченными, а фокус внимания был направлен на внутреннюю арену. Ничего подобного нельзя сказать о державе, чьи вооруженные силы расположились в 45 странах, которая контролирует Мировой океан и космическое пространство, тратит на разведку в глобальных масштабах более 33 млрд. долл., которая как на подчиненные смотрит на международные организации, которая вела три войны за последние пять лет против стран, расположенных на расстоянии пол-экватора от американской территории (и чьи жители, к слову, не причинили вреда собственно Соединенным Штатам.) Если пирамида централизованной мощи в глобальных масштабах, построенная после окончания «холодной войны», — не империя, то какая степень контроля над миром удовлетворяет определению империи?

Империя держит марку — держит войска в долине Рейна («чтобы замкнуть Германию в ограничительных структурах и не позволить разрушить существующий политический порядок на Европейском континенте»), на Окинаве («против возвращения Японии к практике 1930-х гг.»), с недавних пор в Центральной Азии, Закавказье, контролирует Ближний Восток, умиротворяет Балканы, разрешает конфликты в Карибском бассейне и в Колумбии, в Тайваньском проливе и на Корейском полуострове. «Ни одна нация, — напомнил urbietorbi президент Дж. Буш-мл., — не может себя чувствовать вне зоны действия подлинных и неизменных американских принципов свободы и справедливости… Эти принципы не обсуждаются, по их поводу не торгуются».

Применение силы в межгосударственных отношениях, характерное для начала XXI века, придало Соединенным Штатам уверенности; влиятельный американский журнал «Форин афферс» так пишет о наглядной эффективности применения американской мощи: «Успех военной операции в Афганистане продемонстрировал способность Америки проецировать свою мощь на нескольких направлениях одновременно и без всякого напряжения; при этом она увеличила военные расходы на 50 млрд. долл. У Америки воистину уникальное положение. Если скепсис кому-то не позволяет видеть формирование современными Соединенными Штатами жесткой однополярной системы, тогда этих скептиков уже ничто не сможет убедить. Сомнения отставлены. Идеологи гегемонии органически не выносят критики „единоначалия“: со времен Геродота однополярность в мире приносила не только печали, но и порядок, своего рода справедливость, сдерживание разрушительных сил. Не стоит казнить себя. „Соединенные Штаты, — убеждает М. Гленнон, — делают то, что делала бы любая держава в сходных обстоятельствах, — ставят собственные национальные интересы выше неясно очерченных «коллективных“ интересов, когда эти интересы сталкиваются между собой; они делают это с меньшим лицемерием и с более очевидным успехом… В реальном мире нации защищают прежде всего свои собственные интересы». Действовать во имя неких абстрактных общих интересов — будь то интересы Запада или всеобщее братство людей — просто иррационально. Не следует гоняться за химерами, следует хранить и защищать свои собственные национальные интересы. В международной системе, где жизнь жестока, грязна и коротка, ставить предполагаемые коллективные интересы над конкретными национальными интересами могут лишь сумасброды, погрязшие в иррациональности.



Унаследовав от «холодной войны» масштабные союзы, военную мощь и несравненную экономику, Америка имеет все основания верить в однополярный мир. Помогают глобализация и взаимозависимость. «Создавая сеть послевоенных институтов, Соединенные Штаты сумели вплести другие страны в американский глобальный порядок… Глубокая стабильность послевоенного порядка, — резюмирует известный социолог Дж. Айкенбери, — объясняется либеральным характером американской гегемонии и сонмом международных учреждений, ослабивших воздействие силовой асимметрии… Государство-гегемон дает подопечным другим странам определенную долю свободы пользоваться национальной мощью в обмен на прочный и предсказуемый порядок».

Единственный подлинно дебатируемый вопрос: «Насколько долго будет существовать америкоцентричная система». Трехнедельный блицкриг весной 2003 г. в Ираке вызвал (по крайней мере вначале) подлинную эйфорию; скорость и эффективность силового воздействия породили еще «менее скованное» отношение к применению фантастической военной мощи Америки. Разве военные расходы, составляющие всего 3, 5 процента валового национального продукта США, не стоят феноменального имперского влияния?

Огромность исторической трансформации завораживает, оставляя в ступоре даже многих идеологов американского глобального преобладания. «Придя в себя», они разворачивают настоящий общенациональный спор относительно оптимальной стратегии гегемона. Среди дебатируемых вопросов определение того, какую степень мирового контроля Соединенные Штаты посчитают достаточной, как и в какой, Америка намерена провести революционные преобразования в целях упорядочения мира по-своему, может ли (и когда) занятие доминирующих мировых позиций превратить Америку в «удовлетворенную» сверхдержаву, решительно охраняющую статус-кво»[1].

В свое время Г. Киссинджер теоретически низвел все возможные миросистемы до трех: хаос, баланс сил и пирамида главенства одной державы. Мы вступили в этот «пирамидальный» мир, в мир Американской империи.


ГЛАВА ПЕРВАЯ

ИМПЕРСКИЙ ПОТЕНЦИАЛ

1.ИМПЕРСКИЕ ВОЖДЕЛЕНИЯ

Наша страна будет определять обстоятельства своего времени, а не они будут вершить ее судьбу.

Президент Дж. Буш, 2001 г.

После целого десятилетия осторожного словесного манипулирования в необычайно короткое время — за несколько месяцев после сентября 2001 г. — в американском общественном лексиконе созданы новые аксиомы политической корректности. Даже самые осторожные среди американцев отошли от прежних эвфемизмов типа превосходство, доминирование, лидерство, преобладание, единственная сверхдержава и, ничтоже сумняшеся, пришли к более корректному и адекватному определению места своей страны в мире: империя.

Вакуум словесного определения помогли заполнить американские историки, указавшие на то, что империю особого типа пытались создать уже организаторы первых поселений на американской земле. Ко временам пилигримов, считавших себя избранными людьми бога, чьей миссией в этом мире является построение нового общества — модели для всего человечества, восходит миф об американской исключительности. На борту корабля, стоявшего на рейде Бостона, первый губернатор Массачусетса Джон Уинтроп сделал в 1630 г. знаменитое определение страны (которую еще предстояло населить, создать и развить) для остального человечества «Город на холме», идеал человеческого развития и общежития: «И если мы не сможем сделать этот город маяком для всего человечества и фальшь покроет наши отношения с богом, проклятие падет на наши головы».

Мессианское рвение с тех пор очевидным образом проходит сквозь все течение американской истории. Отцы-основатели американской республики истово верили, что новорожденная страна, эта, по их выражению, «растущая империя», явит собой образец для всего человечества. Александр Гамильтон в первом же параграфе «Федералиста» назвал Америку «самой интересной империей в мире». Томас Джефферсон говорил об «империи свободы». Джеймс Медисон пишет в 1786 г. о задаче «расширить пространство великой, уважаемой и процветающей империи». Успех Америки в «строительстве континентальной империи прочно укрепил американскую уверенность в том, что Америка всегда может рассчитывать на полную свободу действий. Гордость за свои ценности и идеалы убедила американцев в том, что они всегда правы». Великий американский писатель Герман Мелвилл размышлял в 1850 г.: «Мы, американцы, — особенный, избранный народ, Израиль нашего времени. Мы несем на себе бремя свободы мира».

Вначале это были отвлеченные мечтания. Но с освоением континента, выходом на первую позицию в мировой экономике глобальная претензия начинает подтягиваться к реальности. На волне победы адмирала Дьюи над испанским флотом первую волну строителей империи возглавил президент Теодор Рузвельт. Отнятые у Испании Филиппины вопреки обещаниям не получили независимость, а стали американской колонией. Ставший осенью 1898 года государственным секретарем Джон Хэй поставил задачу христианизации 1200 островов Филиппинского архипелага. Америка превратилась в мировую державу, и решение международных проблем без ее участия стало практически невозможным.

В октябре 1900 г. Теодор Рузвельт делился своими «желаниями»: «Я хотел бы видеть Соединенные Штаты доминирующей державой на берегах Тихого океана». Пока Дьюи брал Филиппины, конгресс объявил об аннексии Гавайев и всего Филиппинского архипелага; одновременно военно-морской флот США овладел контролем над островами Уэйк и Гуам.

Верхний предел этой волны зафиксировал в январе 1917 г. президент Вильсон, когда заявил, что американские принципы — это принципы всего человечества. Вильсон предложил нациям мира «принять доктрину президента Монро в качестве доктрины для всего человечества».

Вторая волна накатила столетием позже. Подобно тому как победа над Испанией в 1898 г. сделала Соединенные Штаты неоспоримым хозяином Карибского бассейна, победа в 1989 г. сделала США неоспоримым мировым гегемоном. «Отныне, — пишет американский политолог Э. Басевич, — американские интересы уже не знают пределов в планетарном масштабе». Конечно, при желании можно представить дело так, что и Луизиана, и Техас, и Калифорния были навязаны (судьбой, соседями) Соединенным Штатам. Немало адвокатов той трактовки, что и в Первую, и во Вторую мировые войны Америка была вынуждена вступить. Виноват, мол, в 1898 г. кровавый кубинский диктатор генерал Валериано Вейлер, столетием позже — Милошевич, а в 2001 г. — мулла Омар. Это если считать историческую истину служанкой господствующей сегодня исторической схемы.

Миф о «неохотно принявшей на себя миссию сверхдержавы» Америке популярен. Начальник отдела планирования государственного департамента при президенте Дж. Буше-мл. Ричард Хаас так и назвал свой «опус магнус» — «Неохотная сверхдержава». Но в свое время такие творцы (и историографы) американской истории, как Теодор Рузвельт, признавали (в 1898 г.), что «конечно же, вся наша национальная история была историей экспансии». И конечно, же великой наивностью звучат слова американского историка Э. Мэя о том, что «некоторые нации достигали величия, — но на Соединенные Штаты это величие просто свалилось».

Такие определения звучат неуважением к многочисленным и талантливым строителям американской империи, таким, как госсекретарь Хэй, Т. Рузвельт, сенаторы Лодж и Беверидж, У. Тафт, Вудро Вильсон, полковник Хауз, генерал Леонард Вуд, Генри Стимсон, плеяда политиков вокруг Франклина Рузвельта, государственные секретари Маршалл и Ачесон, треугольник Ловетт-Маклой-Форестол, генерал Эйзенхауэр, камелот Кеннеди, ястребы Рейгана, готовые к выходу за пределы «холодной войны» технократы Дж. Буша-ст. («люди действия, а не размышлений», — как называл их государственный секретарь Дж. Бейкер), глобалисты Клинтона, планетарные политики Дж. Буша-мл.

Миф имперской невинности Америки пережил «холодную войну» не потому, что он исторически убедителен, а потому, что он оказался чрезвычайно полезным для эпохи бесспорного глобального преобладания США. Если это не так, то пусть кто-нибудь объяснит, что или кто угрожает стоящей на вершине современного мира Америке, выдвинувшей свои вооруженные силы в 45 стран мира, ключевых стран. Поневоле приходится делать вывод, что внешние факторы никогда не объясняли внешнеполитической экспансии Соединенных Штатов. Побудительными были внутренние причины. Президент Дж. Буш-ст. дает наилучшую иллюстрацию мемуарным утверждением, что главным итогом войны против Ирака в 1991 г. было «низвержение вьетнамского синдрома»: «Превосходно проявившие себя войска не только заслужили общественное восхищение, но и сделали бессмысленным предположение, что окончание „холодной войны“ может быть основанием для опасной демобилизации. Скорее напротив, Соединенные Штаты без лишнего шума сделали своей политикой постоянноевоенное доминирование. Наконец, операция «Буря в пустыне» сделала бессмысленными предсказания, что либо Япония, либо Германия могут вскоре обойти Америку. Соединенные Штаты вышли из этой войны как единственная сверхдержава,не имеющая более конкурентов на этот титул… Возникает новый мир, и обозначились перспективы нового мирового порядка».

Как и давний разгром устаревшего испанского флота в бухте Манилы (1898), освобождение Кувейта в 1991 г. было явлением периферийным по сравнению с теми вопросами, что неизбежно встали перед американскими вождями в Вашингтоне. В 1898 г. президент Маккинли должен был думать не о судьбе «маленьких коричневых братьев», а о том, как защитить завоеванное. В 1991 г. президент Буш-ст. тоже думал не о «малой пользе» уничтожения иракских танков, а о том, что «благодаря тому, что мы сделали, нам уже не придется использовать американские войска по всему миру. Теперь, когда мы называем что-либо объективно правильным… народы должны слушать нас».

И ныне, в начале XXI века, «в ранге держав, имеющих международное влияние, Соединенные Штаты занимают первое место, причем их отрыв от всех прочих держав вызывает к памяти преобладание Римской империи античности».


Идеи, завоевавшие Америку

Библейское «в начале было Слово» относится к Америке, может быть, больше, чем к какой-либо другой стране. Как представляется, республиканская администрация Дж. Буша-младшего зря «смущается» термина «империя». Ее предшественники не испытывали особого смущения, при его употреблении. И речь идет не об одиозных идеологах империи, таких, как президент Теодор Рузвельт, но о гораздо более близких по времени творцах внешней политики США.

Государственный секретарь администрации Д. Эйзенхауэра Джон Фостер Даллес в середине прошлого века утверждал, что все империи «насыщены великими идейными системами, они излучают такие символы веры, как „явное предназначение“, „бремя белого человека“. Мы, американцы, нуждаемся в символе веры, который делает нас сильнее, в символе веры такой силы и убедительности, которая заставила бы нас почувствовать, что нами владеет миссия всемирной убедительности, влекущая нас распространить ее по всему свету».

В указанном смысле подготовка «неоконсервативной фалангой» нового идейного обоснования американской внешней политики (и фиксация этого обоснования в сентябре 2002 г. в виде «доктрины Буша») свершилась не вследствие некой аберрации американского сознания, некоего восстания глобалистов против привычного, отрицания осевой тенденции идейной истории Соединенных Штатов. Напротив, все основные предпосылки поворота к жесткому самоутверждению, самостоятельным действиям и желание опередить потенциального противника имеют в американской политической жизни долгую и последовательную историю. Как нам представляется, наиболее внушительный обзор этой истории сделал историк из Университета Пенсильвании Уолтер Макдугал во впечатляющей книге с «говорящим» названием: «Земля обетованная, государство крестоносцев».

Имперское мировидение и «доктрина Буша» никоим образом не возникли на некой голой почве, как некий уход с идейной магистрали Америки. Напротив, долгая и богатая традиция питала подходы к ней, и мы постараемся проследить главные среди идейных предпосылок. Таковыми для Америки, которую мы увидели в Югославии, Афганистане и Ираке, являются восемь базовых долгосрочных тенденций американской истории и развития ее политической мысли.

Исключительность. Со времен отцов-основателей Америка никогда не сравнивала себя с другими государствами в твердой уверенности, что такое сравнение неправомочно по определению. Джефферсон мог быть смертельным внутриполитическим противником Гамильтона, но оба они свято и безоговорочно верили в образ своей страны как библейского «града на холме». Живущие в этом граде люди разительно отличаются от всего остального человечества своей политической и религиозной свободой. Этот град растет и однажды, согласно предсказанию Джефферсона, превратится в «империю свободы». Приведем исторически достоверный пример. 4 июля 1821 года президент Джон Куинси Адамс обратился к американской нации как стремящейся к «установлению свободы и независимости для всех на Земле». Словеса витиеватые? Но немного найдется на планете государств, которые бы так открыто и вдохновенно готовили свое видение мира «для всех на Земле».

Односторонность. Прощаясь (как президент) с согражданами, президент Вашингтон говорит, что «подлинной политикой для Америки должно быть твердое отстояние от постоянных союзов с любыми частями чужих земель». А золотое перо Томаса Джефферсона отпечатало запоминающуюся фразу: «Никаких обязывающих союзов с другими странами». Даже когда Соединенные Штаты начали в 1812 г. войну с Британией, они не пошли на казавшийся логичным союз с противостоявшей Британии Францией. Традиция жива во всей полновесности. В этом можно убедиться, когда президент Дж. Буш-младший говорит на заседании Совета национальной безопасности, что не стоит долго разводить дипломатию с союзниками. «На некой точке мы можем остаться в одиночестве. Меня это устраивает. Ведь мы — Америка».

«Доктрина Монро», провозглашенная в 1823 г., запрещала создание европейскими державами новых колоний в Западном полушарии. Едва ли Америка тех лет могла бы противостоять великим европейским державам, но принцип есть принцип: Америка провозглашала «руки прочь» всякому, кто попытался бы приблизиться к окружению растущих Соединенных Штатов, и эта традиция, это отношение к Латинской Америке как к своему заднему двору сохранилось до двадцать первого века во всей своей первозданной силе.

Экспансия. Уже в 1843 г. журналист Джон Салливэн «отчеканил» популярную фразу «явное предназначение», имея в виду территориальное распространение североамериканской республики на Запад «с целью продолжения великого эксперимента свободы и федерального самоуправления». Президент Полк, в частности, видел в доктрине «очевидного предназначения» оправдание войны с Мексикой, удвоившей территорию Соединенных Штатов. Вслед за покупкой Луизианы, войной с Мексикой и выходом к Тихому океану Соединенные Штаты оказались самым растущим в мире государством, постоянно расширяющим зону своего влияния — от покупки Луизианы до нефтяных полей иракского Киркука.

Империализм. Сенатор Альберт Беверидж призвал в 1900 г. Америку услышать голос, зовущий ее к мировому могуществу: «Внутренние улучшения были главной чертой первого столетия нашего развития; владение и развитие других земель будет доминирующей чертой нашего второго столетия… Изо всей расы бог избрал американский народ как свою избранную нацию для конечного похода и возрождения мира. Это божественная миссия Америки, она принесет нам все доходы, всю славу, все возможное человеческое счастье. Мы — опекуны мирового прогресса, хранители справедливого мира… Что скажет о нас история? Скажет ли она, что мы не оправдали высочайшего доверия, оставили дикость ее собственной участи, пустыню — знойным ветрам, забыли долг, отказались от славы, впали в скептицизм и растерялись? Или что мы твердо взяли руль, направляя самую гордую, самую чистую, способную расу истории, идущую благородным путем?.. Попросим же господа отвратить нас от любви к мамоне и комфорту, портящим нашу кровь, чтобы нам хватило мужества пролить эту кровь за флаг и имперскую судьбу». Поколение Бевериджа, Теодора Рузвельта, Лоджа объединило свои убеждения с теоретизированием Альфреда Мэхэна, требовавшего создания военных баз в Карибском бассейне, на Панамском канале, на островах Тихого океана. Эта тенденция никогда не обрывалась, менялась лишь ее интенсивность. И ныне респектабельные «Уоллстрит джорнэл» и «Нью-Йорк таймс» спокойно и уравновешенно обсуждают блага имперской роли Америки.



Интернационализм. Великими носителями этой тенденции был президенты Вудро Вильсон и Франклин Рузвельт. Вильсон ощутил сложность задачи переустройства мира в соответствии с американскими идеями сразу же после начала Парижской мирной конференции. Его партнеры отнюдь не разделяли пафоса мироустройства. «Президент, — писал Ллойд Джордж, — смотрел на себя как на мессию, чьей задачей было спасти бедных европейцев от их стародавнего поклонения фальшивым и злым богам». Европейские политики смотрели на американского президента не как на обладателя сверхъестественной мудрости, а как на распорядителя колоссальной мощи Соединенных Штатов. Стремясь искоренить изоляционизм в США и привязать страну к мировой политике, Вильсон сделал решающие шаги в направлении интернационального международного сотрудничества. Сенат США не поверил в то, что Лига Наций может быть эффективным орудием американского воздействия на мир, потому-то в этот решающий момент Вильсон лишился внутреннего политического кредита.

Современный американский историк Т. Паттерсон полагает, что президент Франклин Рузвельт ясно определил свои цели на основе либерального интернационализма: «Восстановление мировой экономики согласно принципам многосторонности и открытых дверей; помощь жертвам войны; предотвращение прихода к власти левых сил; обеспечение безопасности Соединенных Штатов посредством создания системы глобальной обороны; комбинация дружественного подхода к Советскому Союзу и сдерживания его. От образования Организации Объединенных Наций до основания Мирового банка, от создания заморских американских баз до займов по восстановлению, от пересмотра границ до изменения состава чужих правительств мы можем видеть, как американцы хотели реализовать свои послевоенные планы посредством применения силы… Американские планировщики надеялись создать капиталистический, демократический мировой порядок, в котором Соединенные Штаты, занимая патерналистскую позицию, стали бы моделью и доминирующей нацией в системе разделения мощи и сфер влияния».

Сдерживание. Основной смысл знаменитых телеграмм Дж. Кеннана можно выразить одной фразой: «Мы имеем дело с политической силой, фанатически приверженной идее, что не может быть найдено постоянного способа сосуществования с Соединенными Штатами». Кеннан дал «рациональное» объяснение поспешному созданию американской зоны влияния. После так называемой длинной телеграммы (февраль 1946 г.) Кеннана проводники экспансионистской политики получили желанное моральное и интеллектуальное оправдание своей деятельности на годы и десятилетия вперед. «Сдерживание», термин из этой телеграммы, надолго стало популярнейшим символом американской внешней политики. Чтобы «сдержать» СССР, Соединенные Штаты окружили советскую территорию базами и военными плацдармами, позади которых оставался зависимый от США мир. В это время американские (а не советские) войска находились в Париже, Лондоне, Токио, Вене, Калькутте, Франкфурте-на-Майне, Гавре, Сеуле, Иокогаме и на Гуаме.

Стремление улучшить всю планету. Герберт Гувер в начале 1920-х г. раздавал продовольствие в Поволжье, президент Франклин Рузвельт в 1944 г. создал Мировой банк и Международный валютный фонд. Трумэн выступил с Планом Маршалла. Американцы строили «лучший Вьетнам». Президент Буш-ст. обещал странам Персидского залива «гуманитарные интервенции». Президент Билл Клинтон в 1998 году не посрамил мелочностью подхода: «В наших силах поднять миллиарды и миллиарды людей на планете до уровня глобального среднего класса». Все это было обещано с самых высоких трибун и сделано в порыве «сделать мир безопасным для демократии» (президент Вильсон) — а не какую-то часть этого мира.

Вот на таком идейном основании строила неоконсервативная администрация Дж. Буша-мл. свою мировую политику после того, как сентябрьские террористы подвигли их к более активной внешней политике. Президент Дж. Буш-мл. призвал на Совете национальной безопасности через три дня после террористической атаки 11 сентября: «Это новый мир. Генерал Шелтон должен дать генералам все необходимые цели. Смотрите на часы. Я хочу видеть план — стоимость, время. Все варианты на стол. Я хочу, чтобы решения были приняты быстро».

Впервые со времени окончания «холодной войны» в Вашингтоне формируется новая глобальная стратегия ответа на вопрос, как Америка должна расположить и генерировать свои силы, с тем чтобы создать устойчивый мировой порядок. Вашингтон создал военную доктрину, дающую возможность применения Соединенными Штатами атомного оружия в нарушение всех договоренностей. Администрация Буша-мл. не ограничилась просто пересмотром ряда стратегических принципов, таких, как паритет в военной сфере и взаимное сокращение ядерных арсеналов. Известный американский военный теоретик (и практик) Р. Перл так изложил новые стратегические принципы: «США имеют фундаментальное право на необходимую защиту. Если какой-нибудь договор мешает нам воспользоваться этим правом, следует выйти из этого договора». США отвергли конвенцию по биологическому оружию, отказались ратифицировать договор о полном запрещении ядерных испытаний, не признали юрисдикцию Международного уголовного суда.


Империя или не империя?

Империя — это форма правления, когда главенствующая страна определяет внешнюю и, частично, внутреннюю политику всех других стран. Кто будет спорить, что современная индустриальная Америка не похожа на аграрный Рим античности? Но оба центра стали осуществлять обе указанные функции. А осуществление обеих этих функций неизбежно ставит задачу создания иерархического порядка, системы организованного подчинения. И опыт истории неизбежно предлагает известные формы соподчинения.

Непосредственные предтечи еще испытывали внутреннее ограничение при сравнении с империями. Многие американцы и сейчас еще испытывают дискомфорт, когда их роль в мире определяется как имперская. Соблазн легализации термина империя казался им порочным (хотя односторонность и гегемония сумели войти в оборот) — они склонны были видеть в глобальной экспансии «манифест дестини», своего рода божественное предназначение, а не имперский подъем.

Сразу после 1991 г. имели место эвфемизмы. Государственный секретарь США в администрации президента Клинтона М. Олбрайт ответила на приобретший актуальность вопрос своим определением Америки: «Нация, без которой невозможно обойтись. Она остается богатейшим, сильнейшим, наиболее открытым обществом на Земле. Это пример экономической эффективности и технологического новаторства, икона популярной культуры во всех концах мира и признанный честный брокер в решении международных проблем». Место Америки, объясняла американскому сенату государственный секретарь Олбрайт, «находится в центре всей мировой системы… Соединенные Штаты являются организующим старейшиной всей международной системы». Ее заместитель С. Тэлбот в том же ключе подчеркнул: «Если мы не обеспечим мирового лидерства, никто не сможет вместо нас повести мир в конструктивном, позитивном направлении».

Правящей республиканской администрации Дж. Буша-мл. также не хотелось бы сразу расставлять акценты и однозначно называть свою политику имперской. Характеризуя современную Америку, невозможно говорить об империи в классическом виде — эмфатически утверждает советница президента Буша по национальной безопасности Кондолиза Райс. Ее отрицание принуждения других сводится в конечном счете к утверждению, что «у Соединенных Штатов нет территориальных амбиций и нет желания контролировать другие народы». (Это сказано после войны в заливе, Косова и Афганистана — и непосредственно перед вторжением американских войск в Ирак.) Подобным же образом и президент Буш, выступая в День ветеранов, открещивался от неизбежного лозунга: «У нас нет территориальных амбиций, мы не стремимся создать империю».

От эпитета имперский открещивается ряд представителей либеральной профессуры. Так, Филип Желиков из Вирджинского университета предлагает увидеть различие: «В империях метрополия контролирует другие нации, она пишет им законы и все тому подобное. Даже если у нас „неформальная“ империя — такая, какую англичане имели в случае с Афганистаном, вы все же обнаружите, насколько иную роль играют Соединенные Штаты». Читающей публике объясняется, что термин «империя» в новое время приобрел особую популярность во время войны англичан с бурами. Потом термин совершенно запутали марксисты, а их эпигоны совсем потеряли точку отсчета. «На протяжении жизни последнего поколения люди стали определять как империализм любое влияние одной страны на другую. В этом случае термин теряет смысл, но приобретает значительное негативное звучание». Может, Соединенные Штаты просто выглядят «излишне амбициозными»? Советник президента Буша-мл. Кондолиза Райс аргументирует в наступательном духе: «Что было сверхамбициозного в том, что Соединенные Штаты сделали демократию нормой в Японии, помирили Францию с Германией? Америка распространяла ценности, которые ценила сама. Трумэн и его люди понимали, что Америка не может позволить наличие вакуума в мире». Примечательный уход от проблемы «И» — определения империи — никак не разделяется теми, кто не считает зазорным иметь смелость и называть явления своими именами, кто энергично и открыто обеспечивает идейную подоплеку односторонней политики, кто никоим образом не смущен этим термином, воспевавшимся в Америке 1900 г., уничижительным в Америке 1950 г. и вернувшим былое обаяние в Америке после 2001 г. Для таких идеологов, как Чарльз Краутхаммер, для издателя неоконсервативной «Уикли стандарт» Уильяма Кристола, для популярного ныне аналитика Роберта Кэгена — и даже для заместителя министра обороны Пола Вулфовица — в имперских орлах, в имперском влиянии, в самом слове империями ничего, что заставляло бы опустить глаза. Как написал Уильям Кристол, «если кто-то желает сказать, что мы имперская держава, ну что ж, очень хорошо, мы имперская держава».

И что дурного в слове «гегемон»? По-гречески это просто лидер. Однополярность гарантирует мир от неожиданных взрывов насилия, регламентирует прогресс, обеспечивает стабильность. В самой Америке понимание уникальности момента и несказанных американских возможностей стало всеобщим. Вашингтон ощутил себя подлинной столицей мира, имеющей свое видение оптимальной структуры мира и свое предназначение осуществлять эту миссию.

Как пишут американские политологи Дж. Чейз и Н. Ризопулос, «имперская система — будь то Римская, Византийская, Габсбургская, Оттоманская или Британская империя — идеально обеспечивала не только безопасность для своих собственных граждан, но гарантировала и осуществляла упорядоченный мир, в котором живущие за пределами собственно империи также пользовались благом существующего порядка — политического, законодательного, экономического, — навязанного имперским гегемоном». Американский историк П. Кеннеди указывает на исключительно благоприятное сочетание условий: «Глобализация американских коммерческих потоков продолжается, американская культура распространяет свое влияние, демократизация входит в новые мировые регионы… Националисты от Канады до Малайзии устрашены. Огромное число людей предвкушают распространение американского влияния».

Исследователи классической античности «могут возмущаться сравнением демократической Америки с тираническим Римом Августа и Нерона. Но сформировавшийся имперский лагерь указывает, что, как ни неожиданно это сравнение, Америка ведет себя подобно побеждающей империи». Идея империи «стала лейтмотивом редакционных статей и общим мнением специалистов на страницах американских газет». Главный редактор журнала «Ю. С. ньюс энд Уорлд рипорт» М. Закерман с великой гордостью объявил не только о пришествии второго американского века, но и о том, что человечество стоит на пороге новой американской империи —novusimperioamericanum.

Открытые идеологи империи указывают на то, что термин «империя» не имеет значения антонима понятиям республика и свобода. Среди тех, кто все более свободно оперирует этим термином, есть и умудренные историки, прежде едва ли бы согласившиеся на столь легкое употребление этого термина. К примеру, иельский историк Джон Льюис Геддис пишет: «Мы (США) — определенно империя, более чем империя, и у нас сейчас есть мировая роль».

Теоретики могут выступать за или против империи, но все они уже свободно пользуются этим термином — от политического правого фланга до левого, от Майкла Игнатьева и Пола Кеннеди до Макса Бута и Тома Доннели. Именно это и наиболее примечательно: все участники дебатов знают, о чем идет речь. А речь идет не о традиционных темах распространения капитализма по всему миру и не о новой глобальной консюмеристской культуре. Речь совершенно определенно идет о принуждающей внешней политике, об использовании вооруженных сил США на глобальных просторах, на всех материках и на всех океанах, о защите Соединенными Штатами своих интересов в глобальных масштабах.

В послесентябрьской Америке понятие «имперское мышление» сменило негативно-осуждающий знак на позитивно-конструктивный. И ныне даже такие умеренные и солидные издания, как «Уолл-стрит джорнэл» и «Нью-Йорк таймс», впервые за сто лет заговорили об империи, имперском мышлении, имперском бремени не с привычным либеральным осуждением, а как с реальным фактом исторического бытия. Изменение правил политической корректности ощутили на себе редакторы бесчисленных газет и журналов повсюду между двумя океанскими побережьями. Ведущие американские политологи триумфально возвестили, что «Соединенные Штаты вступили в XXI век величайшей, благотворно воздействующей на глобальную систему силой, как страна несравненной мощи и процветания, как опора безопасности. Именно она будет руководить эволюцией мировой системы в эпоху огромных перемен».

Открытие перестает быть открытием. Широко известный американский политолог Дж. Чейс вопрошает: «Кто смог бы отрицать, что Америка — имперская держава?» Идеальный мир, как открыто говорят американские теоретики, это такой мир, где «Соединенные Штаты доминируют в дипломатической, экономической, военной сфере и в области пользования ресурсами окружающей среды». И в сфере массовой культуры — вот впечатления американского профессора Дж. Курта от посещения им очаровательного богемского городка Кутна Гора (50 км от Праги): «Над городом и над всей Чешской Республикой распростерла крыла Американская империя со своей „мягкой мощью“ — поп-культурой. По мере того как солнце пробивается над старинными крышами и шпилями соборов, видевших еще империю Габсбургов, воздух наполняют звуки рэпа из приемников подростков, на головах которых бейсбольные кепки и джинсы „багги“… Соединенные Штаты — самая гегемонистская и имперская держава за все пять столетий, прошедших со времени открытий Колумба».

Страстной апологией исторической миссии американской империи является вышедшая в 2002 г. книга редактора газеты «Уолл-стрит джорнэл» М. Бута «Войны с целью достижения миpa: малые войны и взлет американской мощи». Квинтэссенция этой апологии американской империи: мы, американцы, не мечтали об империи, не строили ее, не проектировали ее контуры — она упала на американские плечи достаточно неожиданно, когда рухнул «второй мир», а затем когда в условиях послесентябрьской (2001 г.) общемировой мобилизации главные регионы планеты — Западная Европа, Россия, Китай, Индия (всего 144 государства) — предпочли войти в формируемую Америкой коалицию.

Взлет имперских орлов сделал классическую историю популярной наукой. Обращение к Римской и Британской империям за несколько месяцев стало захватывающим чтением, изучение латинского языка вошло в моду (даже «Гарри Поттер» переведен на латинский язык) и приобрело новый смысл. Буквально повсюду теперь в республиканской Америке можно найти статьи о положительном воздействии на мир Пакс Романум, подтекст чего не нужно никому расшифровывать: новая империя пришла в современный мир, и мир должен найти в ней признаки и условия прогресса. Парадокс эволюции американской демократии: Пакс Американа изживает (по крайней мере, для американцев) свой негативный подтекст.

Посетившие Вашингтон после Сентября иностранцы в один голос указывают на новую ментальность страны, где главное общественное здание — Капитолий, где римские ассоциации сенат вызывает не только как термин, но и как архитектурное строение, где по одной оси расположены пантеон Линкольна, обелиск Вашингтона и ротонда Джефферсона. Менталитет «римских легионов» проник даже в Североатлантический союз (жалуются англичане) ради жестких односторонних, имперских действий. Вольно или невольно готовилась Америка к этому звездному часу своей исторической судьбы. Посмотрите на архитектуру основных зданий Вашингтона, обратите внимание на название государственных учреждений: сенат, Верховный суд; не упустите факта колоссальных прерогатив принцепса, именуемого в данном случае президентом. Не упустите того факта, что согласно американской конституции внутреннее законодательство и конгресс стоят выше международного законодательства и международных институтов.

Создается «имперское» видение, оставляющее за Соединенными Штатами право определять в глобальном масштабе стандарт поведения, возникающие угрозы, необходимость использования силы и способ достижения справедливости. В такой проекции суверенность становится абсолютной для Америки, по мере того как она все более обуславливается для стран, которые бросают вызов стандартам внутреннего и внешнего поведения Вашингтона. Такое видение мира делает необходимым — по крайней мере, в глазах приверженцев этого видения — видеть новый и апокалиптический характер современных террористических угроз и обеспечить беспрецедентное глобальное доминирование Америки. Эти радикальные стратегические идеи и импульсы, как это ни странно, могут изменить современный мировой порядок так, как того не смогло сделать окончание «холодной войны».

«Мыслительные центры» столицы новой империи — Вашингтона с готовностью обсуждают стратегию односторонних действий по всему мировому периметру. Прежде республикански сдержанная «Уолл-стрит джорнэл» находит благосклонную аудиторию, когда пишет: «Америка не должна бояться свирепых войн ради мира, если они будут вестись в интересах „империи свободы“.

Самое большое превращение произошло со словом «империя». Несколько лет (даже месяцев) тому назад очень немногие осмелились бы (1) произнести это слово; (2) придать этому термину позитивный смысл. В конце лета 2001 г., готовя свою книгу к печати, профессор Э. Басевич, за плечами которого военная карьера, написал название: «Необходимая нация». К осени 2002 г. книга готовилась к изданию в гарвардском университетском издании уже под неизбежным названием «Американская империя». Об американских командующих под разными широтами говорится как о «проконсулах», а «обязательства» и угрозы Америки находят обильные аналогии с прежними мировыми империями. Вашингтон устанавливает правила, которым с неизбежностью подчиняется весь мир. И особо подчеркивается, что только сама Америка способна сделать эти правила дееспособными и обязательными для всего мира. К примеру, речь открыто идет о превентивных военных акциях, скажем, против Ирака — соответствует или не соответствует это нормам ООН, оказывается, не так уж и важно.

«Особенность нашей империи, — пишет Э. Басевич, — заключается в том, что мы предпочитаем право доступа и возможность оказывать воздействие непосредственному владению. Наша империя является как бы „неформальной, состоящей не из сателлитов и владений, а из номинально равных друг другу стран. Главенствуя в империи, мы предпочитаем пользоваться нашей властью не непосредственно, а через промежуточные институты, в которых Соединенные Штаты играют преобладающую роль, но не осуществляют неприкрытый откровенный прямой контроль (например, Организация Североатлантического договора, Совет Безопасности ООН, Международный валютный фонд, Мировой банк)“. В военных делах Америка предпочитает „соблазн принуждению“.

Все это означает, что Америка действует самостоятельно и без оглядки на других. Международные соглашения типа «протокола Киото» являются жертвами представления о неподсудности американцев никому, кроме собственных национальных учреждений. Сенат США отверг, в частности, не ратифицировал «Ковенант экономических и социальных прав», «Конвенцию искоренения дискриминации в отношении женщин», «Конвенцию прав детей», участие в Международном уголовном суде. (Даже в высшей степени лояльные к американцам англичане с великим сожалением говорят о том, что «жаль, если Америка не согласится с созданием Международного уголовного суда. Военная власть необходима для проведения международной политики». И приходят к заключению: «Исключение делается для сильных».) При голосовании против «протокола Киото» вместе с президентом Бушем выступили 95 американских сенаторов. Многие проводят линию на наличие в американской истории давней и неистребимой традиции «американской исключительности». Гарвардский профессор Э. Моравчик склонен отбросить сложные объяснения и обратиться к более простым: Америка, стабильно демократическая, идеологически консервативная и политически децентрализованная, является сверхдержавой и может обходить обязательные для всех правила и законы.

Одна в океане могущества

Мировая история подсказывает футурологии: Соединенные Штаты не преминут воспользоваться редчайшей исторической возможностью. В этом случае главной геополитической чертой мировой эволюции станет формирование однополярной мировой структуры. Америка прилагает (и будет в обозримом будущем прилагать) огромные усилия по консолидации своего главенствующего положения. С этим выводом согласны наблюдатели за пределами страны-гегемона, да и сами американские прогнозисты: «Соединенные Штаты сознательно встанут на путь империалистической политики, направленной на глобальную гегемонию. Они (США) умножат усилия, выделяя все более растущую долю ресурсов на амбициозные интервенции в мировом масштабе». Свернуть с этой дороги пока не сможет ни один ответственный американский политический деятель, любой президент должен будет опираться на массовое приятие страной своего положения и миссии. Уже сейчас высказывается твердое убеждение, что «еще не одно поколение американцев будет готово идти этой дорогой: тяжело отказываться от всемогущества».

Ч. Краутхаммер имеет все основания утверждать, что «в грядущие поколения, возможно, и появятся великие державы, равные Соединенным Штатам. Но не сейчас. Не в эти десятилетия. Мы переживаем момент однополярности». Будет ли безусловный лидер стремиться к отчетливо заявленной гегемонии? Причиной неприкрытого самоутверждения мог бы быть некий внешний вызов (скажем, массовый всплеск международного терроризма). Катализатором демонстративного гегемонизма могли бы стать несколько интервенций типа афганской — если они будут краткосрочными, малокровными и успешными. В пользу своего рода институционализации гегемонизма могло бы действовать давление американских и транснациональных корпораций, банков и фондов на правительство США с целью получения доступа к новым инвестиционным рынкам, рынкам сбыта, источникам сырья; эти организации по своей природе стремятся расширить зону предсказуемости, зону упорядоченности прав собственности, стандартов оценки банкротства, разрешения конфликтов, унификации гражданских и профсоюзных прав, женского равноправия, демократии и защиты окружающей среды — готовя тем самым благоприятную для контрольных позиций США почву.

Существуют внутри — и внегосударственные группы, выступающие против распространения наркотиков, терроризма, геноцида, преступлений против человечности и так далее. Эти группы оказывают давление на правительство США с целью активизации внешней политики, расширения зоны воздействия на законодательство иных стран с целью изменения их законов, конституций, правил поведения в соответствии с американскими стандартами.

В современном Риме определяется «ось зла», откровенно обсуждаются операции, поручаемые проконсулам. Проконсулы докладывают из провинций о завершении военной операции в Афганистане, крахе Талибана (хотя Аль-Каида и сохранила свои тайные структуры), разрушении основных палестинских структур и росте европейской оппозиции силовым действиям в Ираке. Тацит, крупнейший историк имперского Рима, почувствовал бы себя в своей тарелке. Сенаторы Маккейн (республиканский претендент в президенты США в 2000 г.) вместе с сенатором Либерманом (демократический претендент в вице-президенты США в 2000 г.) готовы обсуждать имперское строительство и всемерно помогать президенту Бушу-мл. в полицейских функциях, распространяющихся на весь мир.


Цель: терроризм

В обозрении, осмыслении и интерпретации терроризма, заставшего врасплох Америку в черном сентябре 2001 г., выделилась группа лиц, убедивших самое могущественное общество современности в том, что пассивная самооборона самоубийственна. Тогда, в 2001 г., обрел влияние тезис Чарльза Краутхаммера о том, что пассивность губительна; что «покорная международная гражданственность» Соединенных Штатов рискует погасить светоч демократии и справедливости во всем мире. Неоконсервативные идеолога обнаружили друг друга по одному кодовому определению: Америка может избежать трагической судьбы только в том случае, если сознательно сбросит с себя оковы созданных после Второй мировой войны организаций, начиная, разумеется, с ООН. Даже обращение натовских союзников к параграфу пять статута Североатлантического союза после сентябрьского нападения террористов на США вызвало гримасу неудовольствия неоконсервативной когорты. В деле обеспечения своего выживания инструменты, созданные для других целей, не помогают. Помогает новообретенная, нововозвращенная вера в себя, односторонние действия лидера.

Министр обороны США Д. Рамсфелд поставил стоящих в замешательстве союзников на место: «Проблемы определяют коалиции, а вовсе не коалиции определяют проблемы». Главной такой идеей стало нанесение предваряющего удара по странам, потенциально способным создать инструмент насилия, который может быть использован в террористических целях против Соединенных Штатов, и распространение американских ценностей по всему миру.

Наилучшим образом гегемонистский реализм характеризует увидевший свет в конце 1992 г. меморандум Пентагона, который поставил задачу «всеми силами противостоять стране или группе стран, препятствующих реализации американских интересов». Этот документ со всей прямотой призвал «не только воспрепятствовать возникновению еще одной угрозы из Москвы, но сделать так, чтобы американские союзники, особенно Германия и Япония, остались в зависимом состоянии». Несколько смущенная откровенностью постановки вопроса, ушедшая с национальной арены в 1992 г. администрация Буша-ст. постаралась представить меморандум американских военных как проходной рабочий документ. Возможно, это и так. Но идеи воспользоваться историческим шансом имеют не только отвлеченно-теоретическую, но и практическую сторону, говорящую о реальной значимости идей. А в этом — практическом отношении релевантность меморандума 1992 г. очевидна.

В конкретной практике начиная с конца 2002 г. главной целью антитеррористической борьбы стал Ирак, руководство которого стало изображаться как ничем не сдерживаемое, как находящееся на финальной стадии овладения ядерным оружием, как готовое поделиться этим оружием с террористами всех мастей. Война с диктатором Саддамом Хусейном завершится (в свете ненависти к нему населения Ирака) быстро, ворчащие союзники в ситуации начавшейся войны быстро присоединятся к возглавляемой Вашингтоном коалиции — как это было в Афганистане. Ирак станет примерной демократией, весь арабский мир будет в конечном счете благодарен Соединенным Штатам.

Примечательно, что в своих выступлениях, ратующих за дарование президенту Бушу чрезвычайных полномочий в отношении Ирака, абсолютное большинство сенаторов упоминало сентябрьскую драму Америки. Не все говорили, что правительство Саддама Хусейна — террористическое и подобно Аль-Каиде, но почти все так или иначе отразили разительные изменения в американской психике после Сентября. Ответный удар видится в такой ситуации верным ответом, если даже самоубийцами были не иракцы, а саудовские аравийцы и египтяне, если даже багдадская Баас и Аль-Каида ненавидели друг друга. Соответствующий эмоциональный настрой и чувство всемогущества породили «доктрину Буша».

2. ИДЕОЛОГИЯ ИМПЕРИИ

Новая администрация приступит к делу исходя из твердых оснований национального интереса, а вовсе не руководствуясь интересами иллюзорного международного сообщества.

Кондолиза Райс, 2000

Весь ход дебатов о месте и стратегии США в XXI веке базируется на почти априорном и достаточно популярном в Америке представлении, что «двадцать первый век будет более американским, чем двадцатый, а Вашингтон будет осуществлять благожелательную глобальную гегемонию, базирующуюся на всеобщем признании американских ценностей, признании американской мощи и экономического преобладания». Гегемония представляется представителям страны-гегемона лучшей из возможных систем мирового общежития. Американцы Р. Каган и У. Кристол убеждают читателя, что «гегемония — вовсе не проявление „высокомерия“ по отношению к остальному миру — это просто неизбежное воплощение американской мощи». Соединенным Штатам, подчеркивает профессор Техасского университета Г. Брендс, «присуще особое представление об своем предназначении улучшить долю человечества».

В ходе дебатов о степени готовности Америки «воспринять свою судьбу» неизменно выражается мысль, что США не должны уклоняться от принятого курса, не должны бояться вызова своей мощи и положению в мире. Впрочем, пока никто еще — несмотря на все предпринятые усилия, отраженные в алармистской литературе, — не смог доказать основательность и реалистичность противостояния американской гегемонии. И такой мир лучше любого, где Америка не располагалась бы на вершине. Словами авторитетных американских политологов Р. Кагана и У. Кристола, «ведомый Америкой мир — такой, каким он возник после окончания „холодной войны“, — более справедлив, чем любая из воображаемых альтернатив. Многополюсный мир, в котором мощь распределяется более равномерно между великими державами — включая Китай и Россию, — будет несравненно более опасным и более отдаленным от демократии и индивидуальной свободы». Складывается идеология, обосновывающая позитивный характер американского всемогущества. «Соединенные Штаты, — по определению советницы по национальной безопасности в администрации Дж. Буша-мл. К. Райс, — оказались на правильно избранной стороне Истории». К имперским ценностям призвало, прежде всего, так называемое «неоконсервативное» движение. Но это движение не вышло бы из маргинальной колеи, если бы идеологию мирового возвышения не оснастили своей экспертизой такие влиятельные организации политического мейнстрима, как самая влиятельная организация истеблишмента — расположенный в Нью-Йорке Совет по внешним сношениям.


Триумвират патриархов

Если обращаться к фигурам, формирующим идеологию американской империи, то первыми следует назвать имена бывшего советника президента по национальной безопасности 36. Бжеэинского, прежнего государственного секретаря Г. Киссинджера и прежнего заведующего отделом планирования госдепартамента С. Хантингтона. Все трое в свое время были выдвинуты на академическую и политическую арену У. Эллиотом, который долгое время возглавлял Гарвардский университет.(своего рода главный питомник правящей американской элиты) и в государственном департаменте президентов Кеннеди и Джонсона идейно оформлял вьетнамскую эпопею Вашингтона. Все трое — Бжезинский, Киссинджер и Хантингтон — являются поклонниками идейных построений классика геополитики сэра Халфорда Макиндера, постулировавшего необходимость для каждого претендента на всемирное влияние контроля над «евразийским центром». (На обложке вызвавшей мировой отклик книги Хантингтона «Столкновение цивилизаций» имеется восторженная рекламная оценка только двух политологических борцов — и это, разумеется, Киссинджер и Бжезинский.) Сентябрь снял для троих преграды материальному воплощению их идей.

Патриарх американской дипломатической теории и практики Генри Киссинджер давно ведет полемику с теоретическими противниками Уинстона Черчилля, доблестно (по мнению Киссинджера) проводившего имперскую политику вопреки антиимперской стратегии Франклина Рузвельта, слишком полагавшегося на создаваемую Организацию Объединенных Наций.

Киссинджер подвергает сомнению само понятие система международных отношений. По его мнению, такой системы, которую определяла бы одна, общая для всех формула, — в мире нет. Сосуществуют как минимум четыре системы. 1) В Северной Атлантике преобладают демократия и свободный рынок; война здесь практически невозможна. 2) В Азии США, КНР и несколько других региональных держав смотрят друг на друга как стратегические соперники; война здесь в принципе возможна, и сдерживает ее сложившийся баланс сил (типа европейского в XIX веке). 3) На Ближнем Востоке государства взаимодействуют так, как это имело место в Европе XVII века; здесь действуют самые различные источники конфликта — в том числе идеологические и религиозные — трудноразрешимые конфликты. 4) В Африке главенствуют этнические конфликты, отягощенные спорами из-за границ и ужасающей бедностью и эпидемиями. США действуют по-разному в каждой из этих четырех систем, и их империализм имеет в каждом случае различные характеристики. Несомненно, с точки зрения Киссинджера, благотворные.

Многочисленные статьи экс-государственного секретаря, ряд выступлений (в частности, в Королевском институте международных отношений — Лондон) базируются на той идее, что мир — его стабильность и процветание — вызывает нужду в лидере и, к счастью, лидер осознал свою историческую задачу. Киссинджер призывает помнить печальный конец альтернатив — попыток упорядоченного развития на основе стабильного баланса сил. Система баланса сил порождает соперничество и грозит конфликтом с непредсказуемыми последствиями. Г. Киссинджер указывает, что «системы баланса сил существовали очень редко в истории человечества. Такой системы никогда не было в Западном полушарии — равно как и на территории современного Китая — уже две тысячи лет. Для огромного большинства человечества и в наиболее продолжительные периоды истории империя была самой типичной формой правления. У империй нет необходимости в сохранении баланса сил. Они не нуждаются в системе международного сотрудничества. Именно так Соединенные Штаты осуществляли свою политику в Западном полушарии, а Китай во всей истории Азии».

Стабильна ли многополярная система? Сомнения на этот счет базируются на опыте многополярного мира между Первой и Второй мировыми войнами. «Коммунистическая Россия, фашистская Германия, Япония и Италия и демократическо-капиталистические Великобритания, Франция и Соединенные Штаты столкнулись в мире, который был лишен центра тяжести, и это столкновение привело к трагическим результатам». В случае соперничества примерно равных сил мир встает на грань войны, военные расходы стимулируют невиданные новшества, способные выбить оружие у праведных сил и вооружить антизападные диктатуры. Именно нацистская Германия первой создала боевые ракетные установки, реактивную авиацию, а Гейзенбергу не хватило лишь нескольких месяцев для овладения ядерной энергией. Мир не сможет более вынести еще одной мировой войны — этот базовый элемент государственной памяти сторонников однополярности требует: мир нуждается в сплоченности, в ключевом государстве, которое обеспечило бы мировой порядок. Лучшим будет мир, в котором сила, мудрость и благожелательность Соединенных Штатов Америки обеспечат заслон глобальным и региональным конфликтам, давая простор глобализации, прогрессу, мирной эволюции большинства.

(Сходного взгляда о невозможности стандартного и общего для всех определения американской мощи придерживается близкий к Киссинджеру Дж. Най, считающий, что в международных отношениях есть три уровня — военный (здесь США вне конкуренции); экономический (здесь США ведут конкурентную борьбу с ЕС, Японией и, все более, с КНР); все виды прочих трансакций — от электронных финансовых переводов до перемещения оружия террористическими организациями (здесь никто не владеет полным контролем). США проиграют свою историческую партию, если сконцентрируются лишь на одной из этих трех шахматных досок).

Второй из «имперской триады» — Збигнев Бжезинский приветствует сравнения с Римской и Британской империями (и даже с империей Чингисхана), подчеркивая, что если уж проводить параллели, то следует ради исторической истины признать: по глобальности охвата и чисто физической мощи Американская империя не имеет полнокровных прецедентов. Он открыто определил Соединенные Штаты как современного имперского гегемона, с мощью которого никто не сможет сравниться как минимум, в ближайшие двадцать пять лет. С точки зрения Бжезинского, сентябрь 2001 г. снял главное препятствие на пути реализации указанной цели — нерасположенность американского населения связывать свою судьбу с далекими и переменчивыми странами. Угроза исламского террора мобилизовала американское население в направлении имперского строительства.

В серии статей, опубликованных в неоконсервативном журнале «Нэшнл интерест» (и сведенных в 2001 г. в книгу «Геостратегическая триада»), Бжезинский призвал властную Америку блокировать «дугу нестабильности» в Юго-Восточной Европе, Центральной Азии и в анклавах Южной Азии, Ближнего Востока и Персидского залива. В качестве главной геополитической цели он определил овладение «главным призом Евразии» — обеспечение того, что никакая комбинация евразийских стран не сможет аккумулировать сопоставимые с американскими силы и в будущем бросить вызов Соединенным Штатам. Агрессивный активизм администрации Буша-мл. вызвал полное одобрение Зб. Бжезинского. Стоя обеими ногами в Персидском заливе, контролируя Саудовскую Аравию, Кувейт и, теперь, Ирак, Соединенные Штаты владеют рычагом воздействия на Западную Европу, Японию и Китай, столь зависимые от энергетической кладовой арабского мира. В мире конечных ресурсов США владеют контролем над половиной мировой нефти — фактор глобального значения.

Третий ведущий американский политолог — Сэмюэл Хантингтон дает характеристику современного состояния международных отношений, той «системы, где есть одна сверхдержава, отсутствуют значительные крупные державы и наличествует много государств меньшего калибра. При таком раскладе сил лидирующая страна способна решать важные международные проблемы исключительно собственными силами, и никакая комбинация других государств не может противодействовать ее курсу». На протяжении многих столетий такой державой был античный Рим, а в своем дальневосточном регионе — Китай. В начале XXI века Америка осталась без конкурентов.

Но в будущем традиционная геополитика уступит место противостоянию по признаку культурных различий, и чем ближе контакт между культурами, тем вероятнее конфликт между ними. Две главные угрозы имперской Америке сегодня: демографический рост исламского мира и неукротимый экономический рост Китая. Обращаясь к будущему, С. Хантингтон обозначил в качестве единственного потенциального противника Соединенных Штатов комбинацию «конфуцианско-исламских» стран. Он предсказывает (как наиболее вероятное) противостояние Вашингтона с Пекином и Тегераном.


Неоконсервативная революция

Опускаясь на порядок ниже указанных ведущих теоретиков, имперская Америка опирается на взгляды тех, кто получил национальную известность в рядах правых организаций, в строю тех неоконсерваторов, которые идейно обеспечили в свое время избрание президентом Рональда Рейгана. С тех пор такие организации, как Комитет по существующей угрозе, Фонд наследия, Американский институт предпринимательства, опираясь на такие газеты, как «Уикли стандарт» и журналы типа «Нэшнл интерест», «Комментари», «Ю.С. ньюс энд Уорлд рипорт», заняли влиятельное место на правом фланге американского академического и экспертного сообщества.

Речь идет прежде всего об идеях П. Вулфовица, Р. Перла и У. Кристола, развивающих теоретическую базу имперского правления Америки. Первый из них — Пол Вулфовиц — еще один признанный поклонник сэра Халфорда Макиндера. Вулфовиц еще в администрации Дж. Буша-ст. выдвинул ту «аксиому», что первостепенной задачей Соединенных Штатов является всемерное противостояние любым попыткам сформировать в Евразии державу или союз сил, способный когда-либо бросить вызов «островной» Америке. По его мнению, после коллапса Советского Союза Соединенные Штаты обязаны предпринять все возможное для предотвращения подъема конкурентов в Европе и Азии. 1990-е годы позволили Америке несколько отложить решение этой задачи в свете того, что Америка и без того росла быстрее своих потенциальных оппонентов. Но сегодня целью должно стать увековечение полученных преимуществ, лишение конкурентов всякого шанса уже при начале гонки. При этом Америка должна закрепить за собой все свои технологические преимущества в создании роботов, лазеров, спутников, точных приборов. Сделать так, чтобы ни одно государство, никакая коалиция государств не смогли бросить вызов мировому лидеру. Став в 2001 г. первым заместителем министра обороны, Вулфовиц приступил к практической реализации силовых основ военной политики США в глобальном охвате.

Базируясь на Американском предпринимательском институте (Вашингтон), Р. Перл возглавляет Совет оборонной политики — совещательный орган при министре обороны США, пользующийся всемерной поддержкой министра обороны Д. Рамсфелда. (В этот Совет входят, в частности, Г. Киссинджер и бывший спикер палаты представителей Ньют Гингрич — вождь так называемой консервативной революции; У. Кристол — издатель газеты «Уикли стандарт», органа неоконсервативной революции, авангарда откровенно имперского мышления.) Столичная американская «Вашингтон таймс» пишет о существовании «огромного неоконсервативного заговора поклонников Кристола» внутри администрации Дж. Буша-мл. Газета называет в качестве членов этого «заговора» заместителя государственного секретаря Дж. Болтона, министра энергетики С. Абрахама, заведующего канцелярией вице-президента Л. Либби, нескольких спичрайтеров Белого дома. Особенно активны в разработке неоконсервативного мировидения вышеупомянутый У. Кристол, Дж. Муравчик и Р. Каган — один из ведущих деятелей Фонда Карнеги. Они обосновывают традиции мирового лидерства Америки со времен отцов-основателей и особенно после «прикладного интернационализма» президента Вудро Вильсона. Базовый, обсуждаемый этими идеологами вопрос: как распорядиться редчайшей исторической возможностью практически глобального контроля? Как приложить грандиозную американскую мощь к блокированию опасных для американского превосходства тенденций в глобальном масштабе?

Сторонники закрепления американской гегемонии утверждают, что самая опасная система — биполярная: «Жесткая биполярная система обычно возникает на закате исторического цикла, и в любом случае она ведет к конфликту, изменяющему саму систему. Биполярность — не единственная причина конфликта, но она создает такую совокупность обстоятельств, которые почти неизбежно ведут к конфликту». Из этого следует, что движение к восстановлению биполярности (с любыми действующими лицами в качестве соперника США) или к монополярности следует остановить и заблокировать.

Пожалуй, до сих пор идейную схему Американской империи полнее всего — и открыто — изложил 1 апреля 2002 г. теоретик и практик — директор отдела планирования государственного департамента Р. Хаас во влиятельном американском журнале «Нью-йоркер». Для Р. Хааса «очевидной реальностью является то, что Соединенные Штаты — самая могущественная страна в неравном себе окружении». Суть доктрины видна даже из названия статьи — «Ограниченный суверенитет». Так обозначается доля прежних суверенных стран, вошедших в орбиту Америки. Лидер строит «новый мировой порядок», он относится к независимости субъектов мировой политики так: «Суверенитет предполагает обязательства. Одно из них — оградить свое собственное население от массовой гибели. Другое обязательство — никоим образом не поддерживать терроризм. Если некое правительство не может выполнить эти обязательства, тогда оно само подрывает одну из основ своего суверенитета. Тогда другие правительства, и прежде всего американское, получают право вмешаться. В случае с терроризмом это ведет к праву на превентивную самооборону ».


Мейнстрим склоняется к империи

В самом влиятельном американском журнале «Форин афферс» еще один идеолог новой — имперской касты, С. Моллаби, пишет (в статье с характерным названием «Вынужденный империализм»): «Может ли имперская Америка пойти на то, чтобы заполнить вакуум? Логика неоимпериализма слишком убедительна для администрации Буша, которая не может сопротивляться этой логике… Хаос в мире является слишком угрожающим, чтобы его игнорировать, существующие методы обуздания этого хаоса оказались недостаточными… Пришло время империи, и логикой своего могущества Америка просто обязана играть лидирующую роль». Моллаби призывает создать под руководством США некий всемирный орган, мировое агентство (следуя модели Мирового банка и Международного валютного фонда), который заменил бы неэффективную Организацию Объединенных Наций. В распоряжении этого органа имелись бы вооруженные силы, которые, борясь с хаосом, контролировали бы всю планету. Этот орган «мог бы разместить силы там, куда бы их направил руководимый американцами центральный совет».

Идея полыхнула по всему политическому горизонту. Адепт имперского активизма Р. Каплан устроил в Белом доме президенту Бушу и его окружению брифинг на тему мирового лидерства Америки и ее гегемонии. Эти идеи Р. Каплан обнародовал в опубликованной в 2002 г. книге «Политика воинов: почему лидерство требует языческого этоса». В этой работе, подлинном гимне Римской и Британской империям, одна из глав посвящена «восхитительному» императору Тиберию, чей проконсул Понтий Пилат санкционировал распятие Христа. Автор согласен, что Тиберий иногда мог быть деспотом, но он «умело сочетал дипломатию угрозы применения силы ради сохранения мира, благоприятного для Рима… В империи была положительная сторона. Она была в определенном смысле наиболее благоприятной формой мирового порядка». Обращаясь к современности, Р. Каплан с одобрением пишет, что Соединенные Штаты стали «более безжалостны в решении задач экономической турбулентности», равно как и в вопросах демографического роста развивающихся стран, в отношении к природным ресурсам этих стран.

Весной 2002 г. газета «Нью-Йорк таймс» поместила серию статей «с мыслью об империи». Редакция поправила старинную констатацию «Все дороги ведут в Рим» на более современную и верную: «Все дороги ведут в округ Колумбия». Наиболее впечатляющей представляется статья Э. Икин: «Сегодня Америка не является ни сверхдержавой и ни гегемоном; она является полнокровной империей на манер Римской и Британской империй. Таково общее мнение наиболее заметных комментаторов и ученых нации». Ч. Краутхаммер анализирует ситуацию в том же ключе: «Американский народ выходит из замкнутого пространства к мировой империи. Со времен Римской империи в мире не было подобной мировой силы, которая доминировала бы в культурном отношении, экономически и в военном смысле». Ч. Краутхаммер предлагает зафиксировать исключительность момента: «Никогда еще за последнюю тысячу лет в военной области не было столь огромного разрыва между державой № 1 и державой № 2… Экономика? Американская экономика вдвое больше экономики своего ближайшего конкурента». А в «Уолл-стрит джорнэл» М. Бут под заголовком «В защиту Американской империи» констатирует: «Мы привлекательная империя» — и дает практические советы: Вашингтону следует оккупировать не только Афганистан, но и Ирак, и «другие беспокойные страны, которые вопиют о просвещенном руководстве».

Дождавшиеся своего часа сторонники имперской внешней политики полагают, что Америка должна вести себя как активный гегемон в силу двух главных соображений: 1) она может себе это позволить; 2) если Вашингтон не обратится к силовым методам и не навяжет свое представление о международном порядке, тогда воспрянут соперники и Америке не избежать судьбы постепенной маргинализации.

Американское лидерство, с точки зрения идеологов гегемонии, существенно для разработки и сохранения процедур, обеспечивающих многостороннее международное сотрудничество, без которого едва ли можно говорить о продолжении экономического прогресса. Так полагают идеологи обеих ведущих политических партий США — республиканцев и демократов. Еще совсем недавно — в 1997 г. один из представителей влиятельного исследовательского Брукингского института, Р. Хаас, назвал свою широко обсуждавшуюся книгу о роли Америки в мире «Неохотный шериф». А ныне автор, став директором отдела планирования Государственного департамента, признается, что, печатай он свою работу сейчас, он убрал бы с обложки слово «неохотный».

Новым является не то, что Америка — единственная «сверхдержава» мира (таковой она является со времени окончания «холодной войны»), а то, что в Вашингтоне начали ощущать, осознавать отсутствие препятствий, свое неслыханное превосходство, возможность пожинать плоды своего успеха.

Сторонники, апологеты и вожди однополюсной гегемонии призывают американскую элиту воспользоваться редчайшим и бесценным историческим шансом. «Соединенные Штаты совершенно явственно предпочли бы однополюсную систему, в которой они были бы гегемоном». Поборники имперских прав энергично призывают Вашингтон возглавить мировое сообщество, прозвучало напоминание о том, что США являются «величайшим получателем благ от глобальной системы, которую они создали после Второй мировой войны. Как держава несравненной мощи, процветания и безопасности, США должны и сейчас возглавить эту систему, претерпевающую время разительных перемен».


Имперская идеология


Двадцатый век закончился с единственной выжившей моделью человеческого прогресса, основанной на неоспоримых требованиях человеческого достоинства, царства закона, ограничения государственной власти, уважения к женщинам, частной собственности, равной для всех справедливости и религиозной терпимости. Дж. Буш-мл., июнь 2002 г.


Согласно американской официальной точке зрения, миром правят три идеи — мир как наиболее предпочитаемая основа взаимоотношений между странами; демократия как наиболее релевантный способ организации внутренней политической жизни; свободный рынок как лучшее средство создания материальных богатств. Эти три идеи завоевали весь мир, став мировой ортодоксией. Фашизм и коммунизм в XX веке не смогли совладать с ними. Из этого следует «главная цель Соединенных Штатов в двадцать первом веке и основная задача американской мощи: защитить, сохранить и расширить зону мира, демократии и свободного рынка. Для достижения этих целей необходимо решить две задачи… Первая задача — поддержать международные институты и традиции, касающиеся как безопасности, так и экономики. Вторая задача — укрепить мирные процессы, демократическую политику и свободные рынки там, где они еще не укоренились — прежде всего в России и Китае, и установить их там, где их не было прежде, особенно в арабском мире».

Говоря конкретнее, официальная риторика указывает, во-первых, на непредсказуемость российского развития; во-вторых, на таящее неожиданности китайское самоутверждение; в-третьих, на опасное для всех распространение ядерного оружия. Для решения этих проблем нужен жесткий порядок, обеспечить который может, повторим еще раз, лишь одна страна в мире — Соединенные Штаты Америки. Помимо главных проблем существует бесконечная череда малых конфликтов, требующая американского внимания и, возможно, военного вмешательства.

В результате американское преобладание в мире, столь очевидно открывшееся десятилетие назад, нуждается в структуризации, в создании новых институтов, в формировании соответствующей идеологии, в проявлении того пафоса, который держал страну в напряжении все долгие десятилетия «холодной войны». Нуждается в поколении «имперских стратегов» типа Д. Ачесона и Дж.-Ф. Даллеса. Готово ли американское общество выдвинуть подобных лидеров, освятить «праведным гневом» свой идеал и курс в бурном мире, претерпевающем конвульсии модернизации, рекультуризации, нахождения собственной идентичности?

В ходе дебатов в американской политологии выделились четыре подхода к реализации американской гегемонии в двадцать первом веке.

1. Гегемонистский реализм. Если искать исторические истоки этого направления, то на ум приходит именно указанный столетней давности «универсализм» президента Теодора Рузвельта, давшего немеркнущую метафору о необходимости говорить мягко, неся большую дубину (1), и ожесточенный рейганизм 1980-х годов (2.) Такие идеологи консерватизма, как Р. Каган, считают, что реализм мирового гегемона должен идти не от идеалиста Вудро Вильсона, а от Теодора Рузвельта с его «практичным идеализмом, идеализмом без утопий, национализмом интернационального толка, вооруженным либерализмом». Главное свойство современного варианта этой философии заключается в том, что «американские националисты предпочитают махать большой дубиной и делают это сами, не прячась за спины коалиции, действуют односторонне. Они полагают, что Соединенные Штаты несут особые обязательства по сохранению мирового геополитического и морального международного порядка, который они смело называют просвещенной империей».

Консервативные политологи, в частности, группирующиеся вокруг журнала «Уикли стандарт», такие, как У. Кристол и Р. Каган (занимавшие видные места в администрации Буша), напомнили читающей публике слова патриарха американского политического реализма Г. Моргентау о том, что «человеческая природа, из которой черпаются законы политики, не изменилась со времен классической философии Древних Китая, Индии и Греции, где были сформулированы эти законы». А если это утверждение справедливо, от современных государств не следует ожидать более разумного поведения, чем у их древних предшественников.

У Америки не должно быть иллюзий относительно того, что борьба за влияние в мире перманентна и будет продолжаться. Сильнейшая держава современного мира должна постоянно думать о перспективах своей исторической эволюции, исходя из того, что международная политика всегда будет безжалостной битвой за доминирование.

А если мир всегда будет джунглями, где правила диктует сильнейший, то не следует предаваться розовым иллюзиям — напротив, необходимо крепить силовую базу могущества и, в условиях временного ослабления всех потенциальных конкурентов, определить правила международного порядка, благоприятные для гегемона. Исходя из этого постулата, весьма влиятельная группа американских теоретиков, для которых достижение мировой гегемонии стало легитимной и вдохновляющей национальной целью, приняли вариант гегемонистского реализма. Суть этого подхода американских неоконсерваторов заключается в том, что «благожелательная глобальная гегемония» Соединенных Штатов должна основываться на растущем военном бюджете, на очищении внешней политики страны от беспочвенных иллюзий, на целенаправленной дипломатической деятельности, поддерживающей союзников и наказывающей (потенциальных) противников.

Согласно известному американскому специалисту Р. Такеру, «гегемонистическая мощь Америки определяет ее особую ответственность за мировой порядок; который может быть установлен только посредством инструментов американской мощи». Вышеупомянутый «Уикли стандарт» декретирует, что внешняя политика должна иметь «три основы — военную мощь, высокую мораль и господство… Соединенные Штаты достигли нынешнего силового могущества не посредством принципа „живи сам и давай жить другим“, не пассивным ожиданием возникающих вдали угроз, а именно активным утверждением в мире американских принципов управления — демократии, свободного рынка, уважения к свободе»..Энергичная внешняя политика, не исключающая вторжений за пределами страны и интервенции, «породит, — утверждают сторонники этой школы, — уверенность в силе нашей воли, будет способствовать поддержке наших усилий внутри страны и за ее пределами».

В свете этого:

— США должны открыто стремиться к гегемонии — природа не терпит пустоты и, если миром будет управлять не Вашингтон, то центр мирового могущества просто сместится в другую столицу. Пусть лучше Америка управляет миром, чем некто другой в этом мире будет управлять Америкой.

— Внутренне склонная к анархии, международная система нуждается в разумном контроле; США ныне — единственная страна, способная осуществлять этот контроль, альтернатива — хаос.

— США просто обязаны перед своим народом и историей преградить путь любому претенденту на мировое лидерство, лишить этих претендентов средств достижения гегемонии, ослабить их силовой потенциал.

— Возможно, никто не любит гегемона, но США будут более терпимым и гуманным гегемоном, чем кто-либо другой, более сдержанным, менее агрессивным, более склонным осуществлять гуманитарную опеку.

— Возникает шанс создания лучшего мира — на основе демократических ценностей и преимуществ рыночной экономики. Этот исторический шанс не должен быть упущен.

Официальный Вашингтон продолжает сохранять военные базы в 35 странах — прежде всего в Германии и Японии, а с 1997 года начал увеличивать американский военный бюджет с низшей точки в 270 млрд. долл. до 376 млрд. долл. в 2003 финансовом году.

Развивая прежние постулаты, стратегическая мысль руководства вооруженных сил США продолжила движение в уже обозначенном направлении. К концу десятилетия в Пентагоне был создан базирующийся на прежних идеях документ под названием «Совместное видение мира — 2000», который ставит перед Соединенными Штатами грандиозную цель: «Сохранить способность победить быстро и самым убедительным образом в ряде происходящих синхронно операций, или, другими словами, сохранить доминирование по всему спектру».

В начале третьего тысячелетия американская военная и политическая элита ставит перед собой задачу «достичь такого уровня абсолютного доминирования, когда Соединенные Штаты превзойдут всех противников уже одним лишь внушением ужаса перед американской мощью, делая тем самым непосредственное ведение войны ненужным. Доминирование, предусматриваемое «Совместным видением — 2010», предполагает овладение могушеством, не виданным еще в истории человечества». Особое внимание в указанном документе сконцентрировано на угрозах, создаваемых глобализацией (американские военные говорят о них как об «асимметричных угрозах»), — терроризм, преступность, религиозный фанатизм, амбициозные политики тиранического типа, вожди анархии, возжелавшие власти и влияния ученые. Достижение доминирования в американском планировании не исключает даже угрозу использования оружия массового поражения.

В аналитической мысли гегемонистских реалистов указанные пентагоновские документы рассматриваются как программная ориентация курса США.

Вот как формулирует цели США в мире один из ведущих «практикующих» американских политологов, советница обоих Бушей (и специалист по России), идеолог республиканской администрации Дж. Буша-мл. К. Райс:

— обеспечить Америке способность военными средствами предотвратить любой силовой конфликт, сделать американскую мощь готовой сражаться за свои интересы в том случае, если сдерживание не сработает;

— расширить возможности экономического роста посредством снятия тарифных барьеров, распространения свободной торговли и стабилизации международной валютной системы;

— гарантировать прочные и тесные взаимоотношения с союзниками, которые разделяют американские ценности и готовы разделить экономическое бремя в достижении этих ценностей;

— сфокусировать американскую энергию на достижении выгодных всеобъемлющих отношений с крупными мировыми силами, особенно с Россией и Китаем, которые могут участвовать в определении характера будущего мирового политического расклада;

— решительно противодействовать государствам-париям и враждебным странам, представляющим растущую угрозу с точки зрения терроризма и вооружения средствами массового поражения.

К. Райс полагает, что «военная готовность займет в будущем центральное место. Американские технологические преимущества должны быть использованы для построения сил, более легких в перемещениях и более смертоносных по своей огневой мощи, более мобильных и гибких, способных наносить удары точно и с большого расстояния».

Приверженцы гегемонистского реализма вынуждены признать, что в конечном счете многочисленные недовольные в мировом сообществе могут восстать против гегемона и — как учит история — лишить их мирового пьедестала. Но этот тяжелый миг следует отнести как можно далее в будущее, сколь бы дорогой ни была цена этого. Несколько десятков миллиардов долларов увеличенного военного бюджета — относительно малая цена за безопасность и преобладание.

Никто в администрации президентов Клинтона и Буша-мл. не дезавуировал столь грандиозные цели. В то же время конкурирующая республиканская партия в этом отношении разделяет убеждения демократических соперников. Республиканцы Р. Каган и У. Кристол: «Целью американской внешней политики является сохранение гегемонии так долго в будущем, насколько это возможно». Овладевшие в 2001 г. Белым домом республиканцы сделали своим кредо именно эти идейные постулаты, ставшие наиболее релевантными после террористической атаки против Нью-Йорка и Вашингтона в сентябре 2001 г. Самый влиятельный американский внешнеполитический журнал «Форин афферс» задает читателям весной 2002 г. риторический вопрос: «Можно ли говорить о США как о неимпериалистической сверхдержаве?» И сам же отвечает: «Война с терроризмом фокусирует внимание на впавших в хаос государствах, предоставивших убежище нигилистическим отщепенцам — от Судана и Афганистана до Сьерра-Леоне и Сомали. Когда возникают такие угрозы, у великих держав имеется готовое оружие: империализм».

2. Умеренный реализм. Немалое число тех, кто в американской политической элите причисляет себя к реалистам, смущены прямым фактическим призывом править миром в условиях единовластной мировой гегемонии. Их не устраивает излишняя прямолинейность, их шокирует беспардонное самоутверждение, их пугает реакция других стран на неприкрытую мировую претензию. Подобная неосмотрительность, полагают реалисты — критики открытого гегемонизма, ослабит позиции США скорее всего. Реализм вовсе не равен прямолинейному движению собственным курсом. Требуется более тонкий подход.

Такие представители клинтоновского министерства обороны, как У. Перри, Дж. Най, А. Картер, призывали не забывать сути оборонных усилий Соединенных Штатов — защита Североамериканского континента (1) и Североатлантического региона (2). Им полностью вторит пришедшая к власти в 2001 г. «жесткая тройка» республиканцев: вице-президент Чейни, министр обороны Рамсфелд и его заместитель Вулфовиц. Уход с центра на периферию, перенесение центра приложения усилий на дальние страны — в ущерб подлинно значимым — отвлечет критически важные ресурсы, завяжет Америку на решение второстепенных задач, подорвет моральные и физические ресурсы. Поэтому при выработке стратегии очень важно отделить первостепенные угрозы (и задачи) от второстепенных — действуя лишь таким образом, США могут сохранить необходимые им жизненные силы. Группой теоретиков и политиков, которых мы называем умеренные реалисты, выделяются три категории угроз:

— непосредственно угрозы американскому будущему. В указанном смысле речь может идти о грядущем вызове Китая, о «веймарском» синдроме России, о распространении оружия массового поражения в направлении «государств-париев»;

— региональные войны, прежде всего в Юго-Восточной и Северо-Восточной Азии — от Ирака до Северной Кореи;

— важные международные проблемы, не затрагивающие собственно американских интересов (конфликты типа афганского, косовского; Босния, Руанда, Сомали, Гаити, Сьерра-Леоне).

Умеренные реалисты не верят в то, что в будущем рациональный и приемлемый для большинства мир возникнет благодаря распространению гуманитарных идеалов, принятию мировым сообществом общих ценностей, общего символа веры. В мире будущего по-прежнему будут править интересы, стремление к безопасности, правильная или ложная оценка ситуации. Мир будет оставаться местом разрешения споров, столкновения взаимоисключающих курсов, стремления вынести на внешнюю арену внутренние конфликты. В этой ситуации с точки зрения национальных интересов Америки было бы глубоко ошибочно становиться защитником мирового статус-кво, было бы неверно концентрироваться на конфликтах третьей категории — бесконечных локальных спорах с одновременным ослаблением интереса к проблемам первой группы. Умеренные реалисты указывают на строгую необходимость:

— обращения к внешнему миру, исходя из очередности приоритетов. В качестве иллюстрации можно указать, что представители этой школы поддерживали применение американской военной силы в Персидском заливе (ведь речь шла о стратегическом сырье), но не в необжитом Афганистане, Косове или забытой богом Сьерра-Леоне.

— Необходимой видится им выработка шкалы мер невоенного характера в разрешении неизбежных международных проблем. Экономическая помощь, вовлечение в торговый оборот, предоставление части американского рынка видятся им столь же эффективными средствами манипуляции потенциальными партнерами, как и прямое силовое воздействие.

— Очень важное положение этой школы заключается в признании ошибочности сугубо односторонней политики — в этом случае потенциал США подвергнется ненужному напряжению. Американский шериф не должен быть одиночкой. Вместо проповедей среди неверующих, утверждает Р. Хаас из Бруклинского института, Соединенные Штаты должны привлекать для поддержки своей политики союзников и нейтралов, создавать широкую коалицию своих помощников во всем мире, схожую с альянсом времен «холодной войны».

Умеренные реалисты призывают отставить безоглядность и действовать исходя из шкалы собственных ценностей. У Соединенных Штатов в этом случае есть все шансы сохранить и внутренние силы, и главенствующее положение в мире. «Если оставаться в пределах взглядов школы, „реальполитик“, — пишет Э. Эбрамс, — просто невероятно представить себе будущее, в котором своими мощными дипломатическими усилиями Америка не смогла бы собрать силы в поддержку действий, которые она считает необходимыми для себя. Более того, наше военное доминирование делает любую международную интервенцию, осуществляемую вопреки нам, очень трудной и даже практически невозможной».

Это влиятельная школа со старой традицией, и ее влияние в будущем скорее всего будет весьма ощутимым.

З.Гегемонистский либерализм. Это направление включает в себя либералов, которые не хотели бы ассоциироваться с теориями жесткого реализма и силового удержания мирового баланса. Холодная, строго себялюбивая отстраненность во внешней политике для них неприемлема. Откровенная битва за эгоистически определенные национальные интересы им претит, равно как и циничный выбор важных и неважных регионов. Но гегемонистские либералы признают, что мир несовершенен, что на пути США могут встретиться опасные угрозы и, владея непревзойденной американской мощью, следует высоко держать знамя либеральных принципов и воспротивиться посягательствам на них преступных, безответственных режимов.

Америка могуча как никогда, она расходует на военные нужды на 20% больше всех своих европейских и азиатских партнеров и союзников, вместе взятых. Если Соединенные Штаты не будут дисциплинировать мир, тогда зачем они расходуют так много средств на военные нужды? И нетрудно представить, как быстро упадет авторитет Америки, если она не будет наказывать буянов.

При этом не следует преувеличивать тягот лидерства. Либералы этого направления признают сложные реалии современной жизни, но верят в способность Америки справиться с этими проблемами без одиозного насилия. В конечном счете кто может бросить вызов Америке? Китай с его 19 стратегическими ядерными боеголовками и техникой уровня 50-х годов? Теряющая свою мощь Россия, чье военное производство ныне составляет менее 15% от уровня 1991 года? КНДР, Иран, Ирак, Сирия, Куба, чей совокупный военный бюджет не составляет и 2% американского, чья экономика в руинах, чей жизненный уровень падает?

Издатель журнала «Ньюсуик» М. Элиот отмечает: «Прежнее определение национального интереса не указывает на то, за что стоило бы сражаться сейчас по той причине, что в современном мире не существует подлинной угрозы развитым демократиям. Какие бы войны ни вела Америка в XXI веке, можно с определенностью сказать, что ни одна из них не будет напоминать Вторую мировую войну. Но многие грядущие войны будут напоминать косовский конфликт». Поэтому не следует драматизировать события и воспринимать каждое несогласное с американским выступление за угрозу национальному существованию страны. А следует градуировать угрозы демократии и свободному рынку, следует помимо страшного ядерного меча иметь достаточно гибкие конвенциональные рычаги, с тем чтобы не завышать планку очередного конфликта.

Рассуждая в том же духе, заместитель главного редактора журнала «Уорлд полиси джорнэл» Д. Риефф предлагает использовать военное превосходство Америки не для жесткого утверждения гегемонии (так остро воспринимаемой Китаем, Россией, Японией, Германией), а для наведения порядка в нецивилизованных углах, вроде Руанды и Сьерра-Леоне. Америка должна помогать там, где менее мощные державы отстают, где она может показать пример гуманного поведения, более цивилизованного морального стандарта. «Америка — это взрослый, оказавшийся на школьной игровой площадке, где жестокие подростки избивают беззащитных детей. Не имеет ли взрослый морального обязательства остановить злоупотребление силой?»

Сторонники этой точки зрения уверены, что устаревшие ооновские запреты можно нарушать ради торжества действенного гуманизма и мирового порядка. И Америка наступившего века будет проводником этих принципов. Силой, если понадобится.

Данное направление обрело значительный вес среди американских либералов, среди влиятельных политиков, связанных с международным бизнесом классом менеджеров, среди влиятельных журналистов, в среде политологов, стремящихся избежать выхода Америки на ненужную прямолинейность и агрессивность.

4. Новые либеральные интернационалисты. Они более осторожны в отношении способов реализации либерального гегемонизма. Их теоретические построения базируются на тезисе, что демократические государства значительно реже вступают в конфликты между собой, чем автократические и нелиберальные государства (особенно активен в отстаивании этого тезиса американец М. Дойл). Отсюда задача Соединенных Штатов: посредством свободной торговли и открытого рынка способствовать формированию среднего класса, который является движущей силой демократических преобразований. США должны не озираться в поисках возможного соперника, а укреплять в мире идеологию, автоматически делающую Америку лидером.

Как пишет Ф. Бергстен, «Соединенные Штаты должны либо приспособиться к новым условиям, либо вести длительные арьергардные действия, все более дорогостоящие и бессмысленные — подобные тем, которые осуществляла Британия на протяжении десятилетий после того, как их лидерство было поколеблено».

В воззрениях сторонников этого подхода слышны отголоски движения за вильсоновскую Лигу Наций и рузвельтовских мечтаний об ООН как ответе на насилие в мире, которое, с точки зрения либеральных националистов, уже не может никому принести позитивных результатов. Процесс глобализации делает войны бессмысленными и уж никак не прибыльными для все большего числа стран. «В начавшийся после окончания „холодной войны“ период, — пишет Ч.-У. Мейнс, — завоевания не могут принести с собой обогащения; напротив, они влекут за собой лишь огромные расходы. И нельзя заставить завоеванные народы согласиться со своей участью — они будут сражаться вплоть до своего освобождения… Германия, например, не стала бы богаче и влиятельнее, если бы снова попыталась захватить часть территории своих соседей».

Сторонники либерального мирового порядка полагают, что новые угрозы безопасности в мире являются общими для всего земного населения. Свободная мировая торговля будет благом для всех. И напротив: загрязнение атмосферы или всеобщее потепление климата будут общей бедой.

Обращаясь к проблеме гегемонии, сторонники либерального мирового порядка предпочли бы, чтобы США увеличивали не свой военный бюджет, а помощь нуждающимся, финансирование международного сотрудничества и охраны окружающей среды, помощь входящим в мировой рынок странам. Либеральные интернационалисты считают, что Америка морально обязана взять на себя ответственность за мировой порядок. В США это видится многими как осуществление национальной судьбы, как продолжение моральных обязательств нации. Как страна, более других заинтересованная в сохранении статус-кво, Америка всегда выиграет от введения и укрепления общих правил игры, общих сдерживающих механизмов. Успешное международное сотрудничество по правилам, а не самостоятельное плавание в бурном море меняющейся мировой политики могло бы обеспечить долговременность особого положения Америки в мире.

Такие теоретики, как Ч. Капчен из Совета по международным отношениям, утверждают, что в высших интересах Америки было бы заранее приготовиться к спуску с вершины. Было бы гораздо мудрее и безопаснее идти впереди «кривой линии истории», заранее создавая более безопасную комбинацию международных сил, чем однажды найти себя неспособным ответить на новые вызовы мировой эволюции. «Возникающая новая система потребует для своего создания еще одно или два десятилетия. Но курс Вашингтона может уже сейчас стать определяющим обстоятельством — возникнет ли многополярная система мирно или ворвется с соперничеством, которое так часто приводило в прошлом к войнам великих держав».

Обобщая рассмотрение четырех вышеуказанных направлений, следует отметить, что во всем спектре американских идеологических направлений происходит заметный отход от символа веры предшествующего поколения — безусловного уважения международных установлений и законов. Еще совсем недавно, в 1986 году, совершенно революционно и почти маргинально звучали мысли Ч. Краутхаммера о том, что «уважение суверенитета не является моральным императивом» и что «существуют ценности, ради достижения которых возможно ограничение суверенитета отдельных стран». После Косова и натовских доктринальных изменений эти мысли уже не смотрятся еретически революционными. «Сегодня мысли Краутхаммера, — пишет американский исследователь Ф. Закария, — кажутся самоочевидными, почти банальными». Такая «революция в мышлении» не может не породить внешний отклик.

То, к какому выводу пришла Америка в результате этих дебатов, обострившихся после актов террора сентября 2001 г., будет одним из самых важных обстоятельств, определяющих наступающий век. Скорее всего, на вопрос о форме, пределах и функциях гегемонии не будет дан кристально ясный ответ. Но большинство человечества на себе ощутит этот ответ. И трудно представить себе, что по зрелому размышлению Америка отвернется от мира. Реалистичнее предположить противоположное. Большинство американских идеологов соглашаются в том, что «в грядущие десятилетия соблазн и видимая полезность американского вмешательства в международные дела окажутся неукротимыми… Если теория гуманитарного вмешательства является продуктом двадцатого века, то уникальные обстоятельства начала двадцать первого века дадут многочисленные основания для практического приложения этих теорий».

М. Олбрайт так определила свое видение американской стратегии в мире: «Мы должны быть больше, чем просто мировая аудитория, больше, чем просто действующие лица, мы должны быть творцами мировой истории нашего времени. Американская мощь будет задействована для того, чтобы решающим образом воздействовать на пятьдесят процентов истории и законов нашего времени». Американскому избирателю дали понять, что уход коммунизма в историю, всеобщее торжество рыночных отношений и идей демократического устройства вовсе не означают окончание глобальной вахты США — напротив, новое время знаменует собои фантастические возможности для единственной сверхдержавы, обещает ей исторический бросок в будущее.

Хорошей иллюстрацией служит назначение открытого сторонника пренебрежения мировым сообществом — Дж. Болтона ответственным (в официальной должности заместителя государственного секретаря) за выработку политики в области контроля над вооружениями и разоружением. Даже сдержанные комментаторы заявили, что «лису назначили стеречь курятник». Болтон немедленно приступил к односторонним действиям, круша всю систему международных соглашений.

3. КОМПОНЕНТЫ ГЕГЕМОНИИ

Господствующее государство будет стремиться связать более слабые и второстепенные страны набором правил и организаций — запирая их в рамки определенного им поведения, — но при этом само останется свободным от пут, свободным от институциональных ограничений и обязательств.

Дж. Айкенбери, «После победы», 2000

Сомнений в американских возможностях не испытывает никто. Даже самые хладнокровные среди американских идеологов приходят к выводу, что «Соединенные Штаты занимают позицию превосходства — первые среди неравных — практически во всех сферах, включая военную, экономическую и дипломатическую. Ни одна страна не может сравниться с США во всех сферах могущества, и лишь некоторые страны могут конкурировать хотя бы в одной сфере».

Становление Американской империи все больше видится не как проблема физических возможностей, а как вопрос национальной психологии. Вопрос заключается не в том, сможет ли Америка нести «глобальное бремя», а захочет ли она его нести. Это бремя тяжело и весьма весомо, но и возможности американские колоссальны. Пресловутое имперское перенапряжение если и наступит, то не скоро. Мир Кеннеди и Джонсона — мир Вьетнама требовал от США военных расходов, доходивших до 9 процентов национального валового продукта. Рост военных расходов при президенте Рейгане довел бюджет Пентагона до 6 процентов американского ВНП. В 2000 г. эти расходы равнялись 3 процентам колоссального американского ВНП, а военные расходы президента Дж. Буша-мл. грозят довести военные расходы Америки до 4 процентов ВНП (до 379 или даже до 476 млрд. долл.). И это не создает для американской экономики невыносимого напряжения. Основанием однополюсного мира имперской гегемонии являются «три кита» — экономическое доминирование; военная сила; культурная привлекательность.


Экономика

У США в начале третьего тысячелетия не только самая мощная, но и самая эффективная экономика мира. Начавшийся в 1992 г. десятилетний подъем закрепил лидирующее положение американской экономики в мировом взаимообмене, в мировых финансовых учреждениях, в осуществлении международной экономической помощи. Между 1990 и 2001 годами американская экономика выросла на 27%, тогда как западноевропейская — на 15%, а японская — лишь на 9%. Доля США в мировом валовом продукте (составляющем в 2002 г. 31, 4 трлн. долл.) увеличилась между 1996 и 2002 годами с 25, 9 до 31, 2%. На пороге нового века уровень безработицы упал до фантастически низких 4%. Не будем заблуждаться, говорит президент одной из крупнейших коммуникационных компаний мира англичанин М. Соррел, «мир не глобализируется, он американизируется. Во многих отраслях индустрии на Соединенные Штаты приходится почти 50% мирового рынка. Что еще более важно, более половины всей деловой активности контролируется — или находится под влиянием — Соединенных Штатов. В области рекламы и маркетинга эта доля доходит до 2/3. В сфере инвестиций доминируют огромные американские компании: Меррил Линч, Морган Стенли Дин Уиттер, Голдмен Сакс, Соломон Смит Барни и Дж.-П. Морган». Индустриальная и финансовая активность мировой экономики в той или иной степени находится под воздействием этих гигантов американского делового мира.

Абсолютная и относительная мощь Америки достигла невиданных высот, о чем свидетельствует таблица 1.


Таблица 1. ВВП ведущих стран мира в 2002 г. в трлн. долл.


Американская империя

Источник: The World in 2003. London. TheEconomistPublications,pp.93 — 99.


США более чем вдвое превосходят в экономической сфере своего ближайшего конкурента Японию. Одна только отдельно взятая экономика штата Калифорния равна по валовому показателю Франции или Британии.

Никто не использует лучше других охватившую мир глобализацию. Именно в США идет более трети мировых прямых иностранных инвестиций. Между 1991 и 2003 годами общий объем мировых инвестиций составил 7 трлн. долл.; из них на американскую экономику пришлось более 20 процентов — американская экономика оказалась самой привлекательной для инвестирования (на идущий на втором месте Китай приходится 7 процентов инвестиций). На исследования и разработки в США идут суммы, превосходящие подобные расходы у семи других богатейших стран, взятых вместе.

Еще в 1990 г. опасения в отношении зарубежной конкуренции испытывали 41% американских производителей, а в начале следующего столетия страх почти исчез — лишь 10% опрошенных выразили свои тревоги. Страх в отношении объединенной Европы и неудержимой Японии ослаб. Теперь 85% лидеров американского бизнеса приветствуют европейскую конкуренцию. Годовой доход в расчете на каждого американца составил 38 тыс. долл. Американский бюджетный профицит в 2002 фин. г. составил более 100 млрд. долл.

Экономика Соединенных Штатов оставила далеко позади потенциальных соперников, и ныне, спустя более полувека после окончания Второй мировой войны, ее превосходство над поверженными тогда Германией и Японией убедительнее, чем когда бы то ни было. Восстановившие свою мощь страны не смогли приблизиться к показателям Америки, о чем свидетельствует таблица 2.


Таблица 2. Степень доминирования.

Соотношение валового внутреннего продукта гегемона и ближайших конкурентов (гегемон =100).


Американская империя

Источник: «Economist», June 29July 5 2002. A Survey of America's World Role, p. 8.


И американский гигант не останавливает своего движения. В 1980 году на научные исследования и разработки на Западе в целом расходовались 240 млрд. долл., из которых на долю министерства обороны США приходилось 40 млрд. долл. В 2000 фин. году расходы на исследования и разработки стран Запада составили 360 млрд. долл., и доля США в них составила 180 млрд. долл.. В 2002 г. из общей суммы мировых расходов на исследования и разработки в 652, 7 млрд. долл. на США приходились 40, 6 процента. Величайшая экономика мира является основным источником мирового технического прогресса — на США приходится 35, 8% мировых расходов на производство новых технологий. Америка инвестирует в высокотехнологичные области больше, чем вся Европа, взятая вместе. Общие американские расходы на исследования и внедрение равны совокупным расходам богатейших стран мира — остальных стран «большой семерки». (А «семерка» расходует на эти цели 90% общемировых расходов на исследования и разработки. На занимающую второе место Японию приходится 17, 6%, на Германию — 6, 6, Британию — 5, 7, Францию — 5, 1, Китай — 1, 6). И эти расходы дают весомые результаты: не менее половины новых технологий мира создается в начале XXI века в Америке (что детально показывает Совет по конкурентоспособности — аналитический центр американской индустрии, расположенный в Вашингтоне.

Более 40% мировых инвестиций в компьютерную технологию приходится на американские компании — более 220 млрд. долл. Соотношение числа компьютеров к работающим в США в пять раз выше, чем в Европе и Японии. Это дает американскому бизнесу внушительное превосходство над конкурентами. Компании «Интел», IBM и «Моторола» производят существенно важные компоненты собственно компьютерной техники. В то же время «Майкрософт», «Оракл» и «Нетскейп» обеспечивают главные мировые программы, и все они основаны в Америке, где располагаются их штаб-квартиры. Экспорт «Виндоуз» и «Лотус 1, 2, 3» постоянно растет. Основанный министерством обороны США Интернет стал глобальным феноменом, но большинство включенных в Интернет 15 000 телевизионных сетей базируются в Соединенных Штатах.

США расходуют вдвое больше средств на душу населения на информационно-технологические нужды, чем западноевропейские фирмы. Более 90 процентов сайтов в Интернете являются американскими. Американские компании являются главными поставщиками «кремниевых мозгов». В стране находится 40% общего числа компьютеров в мире. Наличие наиболее эффективного экономического организма, организационные, технические и идеологические инновации (более трети мировых патентов), совершенство индустриальной организации, доминирование в мировой валютной системе, главенствующие позиции в мировой торговле, обладание самыми мощными ТНК, возможность оказывать массированную экономическую и гуманитарную помощь внешнему миру — все это позволило Америке установить первенство в основных отраслях современной экономики. Университеты США и американский бизнес легко абсорбируют в американскую экономику талантливых иностранцев — как когда-то Римская империя.

Фактом является то, что все сторонники расширения мировой торговли, снятия барьеров, расширения экономического поля деятельности, так или иначе, входят под мантию американской технологии, американской промышленности и торговли. Сень американского орла — залог приобщения к самому богатому и софистичному рынку мира. В этом гигантский фактор американского могущества. Торговля и финансы сплачивают то, что быстро становится имперским доменом. При этом существенно следующее благоприятствующее Америке обстоятельство: там, где она нарушает каноны свободной торговли — скажем, в области поощрения своего сельского хозяйства, защиты текстильной промышленности, сталеплавильной отрасли, их главные конкуренты — западноевропейцы нарушают правила либерализма сами, и это как бы нейтрализует активную американскую торгово-промышленную самозащиту. На этой основе трудно предвидеть формирование некоего антиамериканского альянса.

Еще более жестко, чем прежде, проявил себя тот факт, что производительные силы современного мира принадлежат крупным компаниям-производителям, тем многонациональным корпорациям (МНК), полем деятельности которых является вся наша планета. В современном мире насчитывается около двух тысяч МНК, которые распространяют свою деятельность на шесть или более стран. Среди них пятьсот крупнейших имеют совокупный продукт в 21, 9 трлн. долл. (61 процент мирового валового продукта). Они контролируют капиталы в 35, 6 трлн. долл. Их ежегодные доходы равняются 810 млрд. долл. в год. На этих пятистах многонациональных компаниях заняты 84, 5 млн. человек. 93 процента их штаб-квартир расположены в США, Западной Европе и Японии. Среди 50 самых больших МНК двадцать семь — американского происхождения.

Предоставим слово «Нью-Йорк таймс»: «Только одно можно сказать об альтернативах — они не работают. К этому выводу пришли даже те люди, которые живут в условиях отрицательных последствий глобализации. С поражением коммунизма в Европе, в Советском Союзе и в Китае — с крушением всех стен, которые защищали эти системы, эти народы, испытывающие жестокую судьбу в результате дарвиновской брутальности свободнорыночного капитализма, не выработали цельной идеологической альтернативы. Когда встает вопрос, какая система сегодня является наиболее эффективной в подъеме жизненных стандартов, исторические дебаты прекращаются. Ответом является: капитализм свободного рынка. Другие системы могут более эффективно распределять и делить, но ни одна не может больше производить… Или экономика свободного рынка, или Северная Корея».

В практическом плане глобализация означает прежде всего уменьшение барьеров между различными экономиками, что способствует торговому взаимообмену. Еще три десятилетия назад торговля давала Соединенным Штатам примерно 10% их валового национального продукта — а к новому тысячелетию эта цифра перевалила за тридцать процентов.

Штаб-квартиры большинства многонациональных корпораций находятся в Соединенных Штатах. Американские компании, пользуясь уникальными геополитическими позициями своей страны, смотрят на мир как на огромное поле приложения своих капиталов, как на расширяющийся и практически бездонный рынок, как на кладовую сырья и дешевой рабочей силы. Уже сейчас удивительно большое число американских компаний переместило более половины своих мощностей за границу: «Мэнпауэр Инк.» — 72 процента мощностей за рубежом, «Жилетт» — 66 процентов, «Мобил» — 63 процента, «Диджитал эквипмент» — 61 процент, «Экссон» — 56 процентов, «Шеврон» — 55 процентов, «Бэнкерс Траст» — 52 процента, «Ситикорп» — 51 процент. Такие компании, как «Дюпон де Немур», перенесли штаб-квартиру своих научно-технических исследований и разработок за границу (в Японию.) Возник новый тип международного бизнеса — совместные исследования и разработки, общее промышленное производство, обмен лицензиями, технологическое сотрудничество, совместные научные исследования.

Наибольшие прибыли от открытия мировых границ, от глобализации мирового хозяйства получили (и получают) Соединенные Штаты. В 1997 г. на США приходились 1, 1 трлн. долл. мирового импорта и 959 млрд. долл. мирового экспорта. Производство товаров, продуктов и услуг на экспорт дало работу 17 с половиной миллионам американцев — каждому восьмому из работающих в США. Американцы владеют акциями и финансовыми обязательствами иностранных компаний на 1, 5 трлн. долл. Основой выхода глобализации в качестве главной объясняющей мировую эволюцию схемы стало бескризисное десятилетие в когорте наиболее развитых капиталистических стран, базирующееся на беспрецедентном 130-месячном росте американской экономики. Кажется, мировая экономика в данном случае нашла способ преодолеть цикличность своего развития. Америка между 1992 и 2001 годами стремительно увеличила свою треть мирового валового продукта.

Представляющий «Нью-Йорк таймс» Т. Фридмен говорит о Соединенных Штатах как о стране «получающей наибольшие возможности сформировать коалицию, которая проводит глобализацию в глобальном масштабе… Соединенные Штаты, к примеру, решают, куда следует направить капитал, информацию и военную мощь для спасения косоварских албанцев, изгнанных из Югославии в 1999 году. Именно Соединенные Штаты определяют правила, по которым работает Всемирная мировая организация, и условия, на которых в нее может быть принят Китай. Именно Соединенные Штаты сформулировали ответ Организации Объединенных Наций на действия иракского президента Саддама Хусейна. Другим странам НАТО, китайцам и русским остается лишь подчиняться, иногда очень неохотно. Соединенные Штаты и Великобритания были главными создателями правил „золотого корсета“ и системы мировых информационных супермаркетов… „Золотой корсет“ создал такую систему глобальных ценностей, которые принесли таким странам, как Соединенные Штаты и Великобритания, огромные прибыли… Америка говорит другим странам: „Вы должны принять правила „золотого корсета“ и открыть свою страну свободной торговле. Как только вы это сделаете, мы начнем экспортировать в вашу страну практически все и вам позволим экспортировать некоторые товары в Америку“. Такие обещания служат стимулом для восприятия правил „золотого корсета“.

Главной чертой глобализации, как это формулируют идеологи последних американских администраций, является открытость, характеризующая новое состояние мирового сообщества, нового порядка в мире. Вашингтон открыто декларировал, что «рост на внутреннем рынке зависит от роста за рубежом».

4. ВОЕННЫЙ АСПЕКТ

Мощь Америки покоится на колоссальном военном основании, о котором американские теоретики пишут, что «военная мощь на протяжении последних 60 лет была доминирующим элементом во внешней политике США». На долю США с уходом в небытие соперницы-сверхдержавы в конце XX века выпала феноменальная удача. Как пишет М. Уокер, «Соединенные Штаты обрели военное доминирование, равное совокупной океанской мощи Пакс Британники и военной мощи имперского Рима периода его расцвета». Армия Рима в пик имперского влияния при императоре Траяне (начало второго столетия нашей эры) имела численность менее 400 тысяч воинов. Пик численности имперской армии викторианской Британии — 356 тысяч солдат (вместе с индийскими сипаями) в 1897 г. Вашингтон контролирует гораздо более обширные пространства — он размещает 100 тысяч своих солдат в Европе, 37 тысяч в Южной Корее, 25 тысяч в Персидском заливе, 20 тысяч в Японии, по нескольку тысяч на Балканах, в Центральной Азии, в Афганистане, отдельные контингента в Закавказье и на Филиппинах, в Латинской Америке.

На протяжении шестидесяти лет Америка расходовала на военные нужды от 5 до 14 процентов своего огромного валового национального продукта. США создали триаду стратегических ударных сил, самый большой в мире военно-морской флот, превосходную авиацию и мощные сухопутные силы, размещенные в более 4, 0 странах на всех континентах.

. Окончание «холодной войны» и разговоры о «мирном дивиденде» не ослабили этого основания. Как отмечает профессор Бостонского университета Э. Басевич, «для американских мужчин и женщин в военной униформе десять с лишним лет, которые прошли со времени падения Берлинской стены, были временем интенсивной занятости». Некоторое время Вашингтон продолжает расходовать пропорционально столько же средств на военные нужды, сколько он расходовал в 1980 г. — в пике «холодной войны». А в последние два года увеличил военные расходы на 17 процентов и довел их до 379 млрд. долл. В 2003 фин. году Соединенные Штаты израсходуют на военные нужды больше, чем 20 следующих за ними по значимости держав. Из общего объема мировых военных расходов в 811, 5 млрд. долл. на долю США приходятся 36, 3 процента.


Таблица № 3. Структура вооруженных сил США


Американская империя

Американская империя

Американская империя

Источник: Smith D., Corbin M., Hellman Ch. Reforging the Sword. W., Center for Defense Information, 2001, p.62.


Но более, чем количество, важно в данном случае качество американского оружия. Американская экономика осуществила в 80 — 90-х гг. широкомасштабную модернизацию, сделавшую бремя военных расходов менее ощутимым. На фоне сокращения военных расходов другими странами военные усилия США видны особенно рельефно. Обоснование весьма просто: «Сильный имеет гораздо больше способов справиться с противниками, чем слабый, при этом сильный независим. Соединенные Штаты являются единственной страной, способной создать глобальную военную коалицию, как это было в случае с Ираком и на Балканах».

Сформировались силовые возможности глобального масштаба многочисленных и квалифицированных вооруженных сил, на основе широких и мощных союзов, разветвленной разведывательной сети, эффективной индустрии производства вооружений и воли использовать свои силовые возможности. Американская военная промышленность, поддерживавшаяся десятилетиями щедрых военных бюджетов, безусловно превосходит любые страны, стремящиеся сохранить свое военное производство, по способности быстро мобилизовать, привести в боевую готовность и переместить на огромные пространства значительные воинские контингенты. На военные исследования и разработки США расходуют в три раза больше средств, чем шесть следующих за ними в военной иерархии стран. На военные исследования Пентагон расходует больше, чем Великобритания и Германия на все свои военные нужды.

На любом историческом фоне Соединенные Штаты выглядят самым впечатляющим образом. Они вырвались вперед в сфере ядерных вооружений; никто в мире не может сравниться с военно-воздушными силами Америки. Только эта страна имеет подлинно флот всех четырех океанов. Мощь глобального масштаба включает в себя стратегическое и тактическое ядерное оружие, атакующие подводные лодки наряду со спутниками в космосе, флот двенадцати тяжелых авианосцев и несравненные силы быстрого развертывания. Соединенные Штаты безусловно лидируют в приложении коммуникационной и информационной технологии к оснащению своих вооруженных сил. Революция в военной технологии дала Соединенным Штатам несравненную военную мощь, основанную на спутниковом и прочем слежении за миром, новом поколении средств доставки, точечном использовании ударной силы. Технологии C3I (информационные системы поддерживания командования, контроль, коммуникации, разведка) держат безусловное первенство в мире.

Администрация Дж. Буша-мл. наследовала национальную военную стратегию, содержащую три компонента: «Сформировать международное окружение… Дать ответ на весь спектр кризисов… Приготовить страну к неведомому будущему». Забота о военной мощи после некоторой паузы снова вышла на первое место американской политики. Военные расходы США снова значительно увеличились и составили 40 процентов общемировых расходов. На 2003 г. запланирован военный бюджет в 379 млрд. долл. — больше, чем взятый вместе суммарный военный бюджет 15 крупнейших стран мира.

Посмотрим на соотношение обычных, конвенциональных сил США и других субъектов мировой политики.


Таблица 4. Военная мощь США, их союзников и «потенциальных противников.


Американская империя

Американская империя

Американская империя

Источники: International Institute for Strategic Studies; US Department of Defense, 2002.


И перспективы буквально завораживают американских военных и политиков: в XXI веке «Соединенные Штаты, учитывая их человеческие и естественные ресурсы, их мощь и размеры, будут играть доминирующую дипломатическую и военную роль в мировых делах, хотя это может породить недовольство и сопротивление многих стран и внутринациональных групп населения. Это недовольство может повести к противодействию, влекущему насилие… Соединенные Штаты обязаны крепить и расширять свои силы, где и когда это возможно… Все рекомендации на будущее основываются на продолжении американского вовлечения в дела других наций, на том, что американская мощь будет решающим фактором в мировом прогрессе в течение следующей четверти века».

Разумеется, содержание первоклассных вооруженных сил обходится американской казне в значительную сумму. В мире нет ныне страны, которая расходовала бы в военной сфере средства, сопоставимые с американскими, о чем говорит таблица 5.


Таблица 5. Соотношение расходов на военные нужды относительно гегемона.


Американская империя

Источник: «Economist», June 29 — July 5, 2002. A Survey of America's World Role, p.8.


Мы видим, что разрыв в военной мощи между Америкой и всем остальным миром после 1989 г. вырос феноменально. И количественно, и, самое главное, в качественном отношении. В 2000 г. окончилась фаза стагнации военных расходов США, связанная с окончанием «холодной войны», и начался подъем военных расходов. Кривая, характеризующая рост американских военных расходов, достигла 300 млрд. долл. в 2001 г. и согласно опубликованным планам достигает 350 млрд. долл. в 2002 г., 400 млрд. долл. в 2003г. г. и 450 млрд. долл. в 2006 г.1 . Прежние великие европейские страны и Япония на данном историческом этапе даже не пытаются сократить безнадежно для них расширившийся разрыв в степени военной вооруженности.

Несмотря на увеличение доли американских военных бюджетов в общемировых расходах, в США популярно мнение, что глобальное силовое превосходство обходится могучим Соединенным Штатам не так уж и дорого. Постоянно задается вопрос: «Неужели поддержание американского первенства не стоит оборонных затрат где-то на уровне 3 — 3, 5% ВНП?» Историк П. Кеннеди: «Быть номером один вследствие огромных усилий — это одно дело, но быть единственной сверхдержавой за относительно небольшую цену (3, 5 % ВНП) — удивительно».

Эти военные расходы тем легче переносятся экономикой США, чем шире объем американского военного экспорта, превышающего военный экспорт всех остальных продающих оружие держав, вместе взятых. В новый век Америка вошла как величайший производитель и торговец оружием — среднегодовые продажи американского оружия превышают 15 млрд. долл. (50% всей мировой торговли оружием — по сравнению с 26, 7% десятилетием ранее). Стимулирующим фактором является государственная программа иностранной военной помощи (FMA.) За вторую половину двадцатого века по настоящее время внешний мир получил американского оружия примерно на 0, 5 трлн. дол.. Получатели американского оружия, так или иначе, становятся клиентами США не только в военной области, — это мощный рычаг воздействия на экономику и внешнюю политику получателя военной помощи или ее импортера.


Контроль в ключевых регионах

Почти всеми словесно разделяемая теория, что № 2, 3, 4 неизбежно, так или иначе, на определенном этапе начнут группироваться против № 1, пока не срабатывает. Основные нации миpa в настоящее время не предпринимают усилий по созданию антиамериканского союза. Фактически ни одна из ключевых сторон — ЕС, Япония, Россия и даже пока Китай не вышли на тропу подлинного военного соперничества. Несмотря на все споры с Европейским союзом и КНР, «силы порядка сегодня явно мощнее сил хаоса в современном мире. За последнее десятилетие коллапс финансовых рынков произошел несколько раз, но глобальная экономика выстояла. Антиглобализационные протесты дошли до ярости, но система свободного рынка сохранилась. Террор сокрушил Международный торговый центр, но столкновения цивилизаций не последовало».

Все основные действующие на мировой арене силы пока предпочитают прильнуть к гегемону. Если некоторые из стран и наращивают степень своей вооруженности, то имеют в виду прежде всего не всемогущие Соединенные Штаты, а собственных соседей: Индия и Пакистан, Индия и Китай, Китай и Тайвань, Израиль и арабский мир. Пока почти всеобщая мудрость базируется на тезисе, что «лучше быть с сильнейшим, чем против него». Даже самые упрямые сторонники теории баланса сил, изменяя основе своего учения, признают, что в мире происходит блокирование вокруг, а не против сильнейшей державы. В Южной Азии в качестве посредника призывают Соединенные Штаты, а не, скажем, соседние Китай или Японию. Пакистан поддерживал Талибан до тех пор, пока против него не выступили США. И сейчас, в первые годы XXI века, движение под крылья американского орла превосходит тенденцию сформировать лагерь обиженных Америкой.

Любая степень реализма требует признания заглавных фактов: в начале XXI века Соединенные Штаты владеют крупными военными базами и большим числом мелких баз в 45 иностранных государствах. Соединенные Штаты владеют промерно 700 военными базами за пределами своих границ (438 — в Канаде и Европе, 186 — в Юго-Восточной Азии и Тихом океане, 14 — в Латинской Америке, 7 — на Ближнем Востоке и в Африке, 1 — в Южной Азии, 3 — в Центральной Азии). Английский журнал «Экономист»: «Америка располагает 725 военными установками за пределами своей территории, из которых 17 являются полномасштабными базами, где из общего числа 1, 4 млн. военнослужащих 250 тысяч расположены на заморских базах». Распространение американских военных баз стало элементом глобализации горизонтов американских государственных интересов, ибо, по оценке американского политолога, «как только американские войска располагаются на иностранной территории, эта территория немедленно включалась в список американских жизненных интересов».

Первый способ контролировать неведомое будущее — физически присутствовать в ключевых точках. Две из них были определены почти шестьдесят лет назад в ходе формирования доктрины «сдерживания» — долина Рейна и Японские острова. Исключительно благоприятствующими для распространения влияния США являются контрольные позиции их вооруженных сил в этих двух экономически могущественных регионах, способных бросить Америке вызов: Японии и Германии. На территории этих стран находятся американские войска, эти государства связаны с Вашингтоном обязывающими отношениями и не могут сейчас, и в ближайшие десятилетия оказать реальное противодействие. Соответственно, 7-я армия США стоит на Рейне, а Японский архипелаг контролирует огромная американская база на Окинаве. В Европе находятся 113 тыс. американских военнослужащих (4 тыс. на военно-морских кораблях.) В Азии размещаются 77 тыс. американских военнослужащих (плюс 33 тыс. на флоте). 13 тыс. американских военнослужащих размещались в районе Персидского залива (5 тыс. на флоте). «Армейские дивизии с огромным тылом в виде систем снабжения горючим, продовольствием и боеприпасами остаются твердой основой приготовления к ведению боевых действий на суше, равно как авианосные боевые группы и амфибийные соединения являются основой военно-морских сил, а эскадрильи самолетов — для авиации».

За 90-е годы численность войск для специальных операций увеличилась с 38 тысяч в 92 странах (стоимость 2, 4 млрд. долл.) до 47 тысяч в 143 странах (стоимость 3, 4 млрд. долл.) .

Американская стратегия базируется на присутствии 100 тыс. американских военнослужащих в Европе (сенатор Мойнихен: «Они стоят как римские легионы»), такого же числа в Азии (согласно т. н. докладу Ная, этот уровень будет поддерживаться в Азии еще как минимум 20 лет); 25 тыс. — на Ближнем Востоке, 20 тыс. — в Боснии; в состоянии постоянной боевой готовности 12 авианосных групп на патрулировании в нефтяной кладовой мира — Персидском заливе и в проливе, отделяющем Тайвань от материка; на авиационном патрулировании Северного и Южного Ирака, края Косово. Страна, которая сама признает, что ей никто не угрожает, содержит огромную сеть баз по всему миру и в 2002 фин. году расходовала на военные закупки на 76 млрд. долл. больше, чем военный бюджет любой другой державы. Гордон Адамc — заместитель директора Лондонского института стратегических исследований без колебаний приходит к заключению, что «ни одна страна не способна иметь (военный) бюджет, вооруженные силы, технологию, военную организацию, равные американским. Даже для взятых воедино европейских военных структур понадобились бы десятилетия, чтобы достичь американского уровня; гораздо большее время требуется Китаю для реструктурирования своей военной системы и для России для восстановления своего прежнего военного могущества».

Силовые возможности США трудно переоценить. В настоящий момент «Америка оказывает большее влияние на международную политику, чем какая-либо другая держава в истории». После десяти лет непрерывного экономического бума их валовой национальный продукт превысил 10 трлн. долл. Военная мощь страны превосходит совокупную военную мощь пятнадцати следующих за ними крупнейших держав мира. Америка входит в важнейшие союзы. НАФТА обеспечивает их преобладание и растущий вес в Западном полушарии. Североатлантический союз (6, 5 млн. военнослужащих) не имеет конкурентов на нашей планете. Американские расходы на исследования и создание новых образцов военной техники превышают 36 млрд. долл. (следующие за ними европейские члены НАТО, вместе взятые, расходуют на эти цели 11, 2 млрд. долл.). Даже самые осторожные пессимисты признают, что несказанно благоприятное стечение обстоятельств гарантирует Америке как минимум двадцать лет безусловного мирового лидерства. Что будет далее, не смеет предсказать ни один футуролог, но нет оснований не верить тому, что не прошедший, а наступающий век будет подлинно американским.

Противников пока не видно даже на горизонте. Страхи 1980-х гг., что Япония и Западная Европа развиваются быстрее, ушли в прошлое. «Во всех практических смыслах, — размышляет Р. Стил, — Америка неуязвима. Ей не грозит никакое вторжение.

У нее нет врагов, желающих ее крушения. Она не зависит от внешней торговли… Она кормит себя сама. Она имеет союзников и при этом не зависит от нихникогда не зависела от них даже в годы «холодной войны». Соединенные Штаты распространили сеть военных баз — и созданы эти базы не ради самозащиты». «Никогда со времен Древнего Рима, — пишет Ч. Мейнс,отдельно взятая держава не возвышалась над международным порядком, имея столь решающее превосходство».

В 2002 г. военные планировщики США решили важную задачу — ввели в зону американской военной ответственности все остававшиеся неохваченными регионы Земли. Впервые в истории больше не окажется ни пяди земли, которая не находилась бы в компетенции одного из региональных командований министерства обороны США — от Арктики до Антарктики. 1 октября 2002 г. в Пентагоне создается новый центр военного контроля — Верховное командование, курирующее системы раннего обнаружения, спутники системы противоракетной обороны, а также стратегические средства наступательного характера с применением как обычного, так и ядерного оружия. Создается глобальный по охвату объединенный командный центр, задачей которого является нанесение превентивных ударов, в том числе и стратегических. С созданием этого интегрированного командования наступает новая эпоха в военном контроле США над планетой.

Согласно директиве президента Дж. Буша-мл., отныне каждые 2 — 3 года американские военные планировщики будут создавать аналитический обзор под названием «Планы единого командования», в котором очерчиваются задачи, полномочия и ответственность важнейших органов военного руководства США.

В новом, полностью поделенном на секторы американской ответственности мире впервые будет создано Главное военное командование для организации обороны Северной Америки (НОРТКОМ) — вплоть до Мексики на юге и Аляски на севере. Это командование курирует также прилегающую акваторию по 500 миль в Тихом и Атлантическом океанах, зону вокруг Кубы и в целом бассейн Карибского моря.

В 2002 г. расширены полномочия Главного командования в Европе (ЕВКОМ). К уже отнесенным к полномочиям этого командования северо-востоку Африки, Израилю, Сирии и Ливану, Закавказью и части Атлантики добавлены остающаяся Северная Атлантика, большая часть Южной Атлантики и — это важное новое — Россия. Россия впервые оказалась в зоне ответственности специального регионального американского командования. «Подобный подход, — пишет германская „Франкфуртер рундшау“, — со всей очевидностью свидетельствует о том, что Вашингтон больше не считает Москву сверхдержавой, но одновременно и не рассматривает в качестве исключительно враждебного государства».

К зоне ответственности Главного командования в зоне Тихого океана (ПАКОМ) помимо прежних Китая, Индии, ЮВА, Японии и Австралии в 2002 г. отнесена Антарктида, прежде в силу своего особого статуса не входившая в чью-либо зону опеки. Командование ПАКОМ должно оказывать поддержку ЕВКОМ в вопросах сотрудничества с Россией в Дальневосточном военном округе.

Южное командование (САУСКОМ) вводит в зону своего контроля Южную и Центральную Америку. Центральное командование (СЕНТКОМ) контролирует Персидский залив, Центральную Азию, Пакистан. Сюда обращено особое внимание Пентагона, отсюда видятся наиболее реалистические угрозы. Снабжением региональных командований будет заниматься Единое командование специальных сил (СОКОМ) и Транспортное командование (ТРАНСКОМ). Специальное Объединенное командование вооруженных сил (ДжЭфСи) будет заниматься разработкой стратегии на случай вовлечения американской мощи.

В конце июня 2002 г. американское руководство приняло решение об объединении двух важнейших специальных главных командований — Командования космических сил (СПЕЙСКОМ) и Командования стратегических сил (СТРАТКОМ.) Централизация глобальной зоны контроля получила свое завершение. Под одну крышу на базе в Офшуте (Небраска) сведены все военные компоненты новой стратегической триады США, а также контроль над спутниковой системой, над ранним обнаружением и защитой США от ракетных ударов, ответственность за организацию наступательных операций на большом удалении с применением как обычного, так и ядерного оружия. Это колоссальная концентрация военной силы.

Зато в 2002 г. всемерной разработке подвергся пересмотр возможности превентивных ударов не только по недружественным странам, но и по враждебным организациям. Речь открыто идет о нанесении упреждающих ударов. Даже с применением ядерного оружия (указывается, что ряд объектов типа бункеров не могут быть поражены конвенциональным оружием). Создан и своеобразный термин: оборонительная интервенция. Право выбора рода применяемого оружия принадлежит единственно Верховному командованию США. Стирается грань между обычным и ядерным оружием.


Военные союзы

Ныне США входят в шесть коллективных военных союзов, созданных в разгар «холодной войны» в 1947 — 1960 гг.: Договор Рио-де-Жанейро (1947); Североатлантический союз (1949); Договор США с Филиппинами (1951); Договор АНЗЮС (1951); Договор США с Южной Кореей (1953); Договор США с Японией (1960.)

С перспективой на 2025 г. в США ставится задача поддержания тесных связей с союзниками по НАТО, с Европейским союзом, с Организацией по безопасности и сотрудничеству в Европе, с Организацией американских государств (ОАС), с ключевыми странами на Ближнем Востоке, Дальнем Востоке, в Азии и Африке.

Американские исследователи Р. Каган и У. Кристол подчеркивают, что «международная структура безопасности представляет собой совокупность руководимых Америкой союзов». Главный союз — с примерно равной по мощи зоной — с Западной Европой пережил осуществление своей миссии. НАТО достаточно крепка в качестве инструмента американского контроля над западноевропейским центром. Наличие силовых возможностей открыло, по словам американского эксперта Басевича, «перспективу чистого, быстрого и приемлемого решения насущных проблем, вооруженные силы стали предпочтительным инструментом американского государственного искусства. Результатом стала обновленная, интенсифицированная — и, возможно, необратимая — милитаризация американской внешней политики». Как характеризует сложившееся положение американский политолог Т. Фридмен, мир поддерживается «присутствием американской мощи и американским желанием использовать эту военную мощь против тех, кто угрожает их глобальной системе… Невидимая рука рынка никогда бы не сработала без спрятанного кулака. Этот кулак виден сейчас всем».

Полагаясь на эту мощь и наличие союзников, американские политологи делают однозначный вывод: «Соединенные Штаты являются единственным в мире государством с потенциалом глобальной проекции мощи; они способны осуществлять базирующееся на наземных плацдармах доминирование на ключевых театрах; они обладают единственным в мире всеокеанским военно-морским флотом; они доминируют в воздухе; они сохраняют способность первого ядерного удара, продолжают инвестировать в системы контроля, коммуникаций и разведки… Следует признать, что любая попытка непосредственно соперничать с Соединенными Штатами безнадежна. Никто и не пытается» .

Доктринальное обеспечение. Условия, сложившиеся в мире после 1991 г., позволили Соединенным Штатам использовать свои вооруженные силы для целей принуждения практически без риска возмездия. Используя превосходную технологию ударов по наземным целям издалека, Соединенные Штаты свели до минимума риск ответного удара по своим вооруженным силам. Соответствующую трансформацию претерпела и разработка американской военной доктрины. Министр обороны в администрации Дж. Буша-ст. У. Перри предложил концепцию «превентивной обороны», которая предполагает «обеспечение безопасности посредством диалога с региональными лидерами и реализации более жесткой оборонительной программы». Но наиболее выпукло силовую основу внешней политики США осветил неожиданно рассекреченный в 1992 г. плановый документ Пентагона: «Нашей главной целью является предотвращение возникновения нового соперника, будь то на территории бывшего Советского Союза или в другом месте, который представлял бы собой угрозу, сопоставимую с той, которую представлял собой Советский Союз… Нашей стратегией должно быть предотвращение возникновения любого потенциального будущего глобального соперника»?

Согласно определению, данному президентом Б. Клинтоном в январе 1998 г. в Национальном оборонном университете, «дипломатия и сила являются двумя сторонами одной и той же монеты». Государственный секретарь США М. Олбрайт обратилась к американским военным со словами, которые трудно трактовать двояко: «Какой резон иметь эту превосходную военную машину, о которой постоянно говорят военные, если мы не можем ее использовать?» Президент Дж. Буш-мл.: «Говоря в терминах мощи, наша страна стоит как сверхдержава в одиночестве… Вот почему мы можем проецировать мощь»1 .

В 2003 г. США расходуют дочти 40 процентов мировых затрат в военной сфере. Больше, чем 15 следующих за ними стран. Идеологи американской глобальной контрольной вахты не предвидят появления хотя бы примерно равного себе по мощи противника на мировой арене еще примерно двадцать лет. (В период между 2020 — 2025 гг. главным кандидатом на так называемое равное соперничество выйдет Китай — увеличение военного бюджета КНРвесной 2001 г. на 17 процентов придало еще больший вес этому сценарию. Постоянно и настойчиво реализуемая китайская программа модернизации военно-воздушных сил и военно-морского флота дает основания американцам предвидеть появление соперника.)

Президент Дж. Буш запросил такой темп роста военного бюджета, который позволит к 2007 г. довести его до 467 млрд. долл. Не следует забывать, что еще до террористических атак на США президент Буш выдвинул проект создания стратегического щита вокруг Америки, что в течение примерно десятилетия полностью изменит соотношение сил между ядерными державами мира в американскую пользу. «На пути к созданию такой системы отношения между Америкой и другими крупными ядерными державами, — пишет летом 2002 г. английский „Экономист“, — радикально изменятся». В частности, Вашингтон уже попросил Брюссель ликвидировать натовское командование на Атлантике — АКЛАНТ, поскольку американского контроля над регионом уже достаточно. Вашингтон по существу отказывается от совместного обеспечения морских путей в Атлантике. Америка все более опирается на собственные военные рычаги в данном регионе.

А в целом афганская операция продемонстрировала всему миру исключительные возможности военной машины США. Особенное впечатление произвели огромные транспортные самолеты и тяжелые бомбардировщики, оснащенные приборами точного бомбометания. Открылся разрыв между техническим уровнем и возможностями США и даже высокоразвитых стран Запада, не говоря уже о всех прочих государствах. Обнажился и тот факт, что не менее 60 стран предпочли быть военными союзниками Америки, что позволило министру обороны Рамсфелду утверждать, что «миссии определяют коалиции, а не наоборот». То есть провозглашенная Америкой миссия, а не выработанная огромной коалицией стратегия стала самым важным элементом системы, где США доминируют. «Неохотный шериф» превратился в решительного полицейского. Или имперского проконсула.


Исчезновение антимилитаризма

Исторически в Соединенных Штатах были сильны антимилитаристские традиции. Еще на памяти у всех подлинный общенациональный пожар, связанный с борьбой против войны во Вьетнаме. Все это в прошлом. В США исчез антимилитаризм. В основном течении американской политики в начале двадцать первого века не существует ничего, что хотя бы отдаленно напоминало антимилитаристскую партию. Нет и антимилитаристского крыла в какой бы то ни было партии общенационального значения. Во всей американской общественной жизни нет ни единственной значительной фигуры, которая выражала бы свое несогласие с перспективой американского доминирования в мире, где Америка будет единственной военной сверхдержавой «до конца времен». (Неким исключением является П. Бьюкенен, эволюционировавший из правого республиканизма в сторону скорее «крепости Америка» — своеобразной формы изоляционизма. Но на президентских выборах 2000 г. П. Бьюкенен получил менее 1 процента голосов, что говорит о маргинальности его взглядов.)

Выступая против президента Буша, лидер сенатского большинства сенатор-демократ Дэшл указал на то, что «военные расходы США превосходят военные расходы всех прочих стран, взятых вместе». Но сказал это Дэшл без малейшего осуждения и с немалой гордостью. Военное превосходство США стало для него частью «естественного порядка» — подобно тому, как Голливуд доминирует в мировом производстве фильмов. Демократы и республиканцы вотируют новые военные расходы с единственной целью — продлить как можно дольше американское преобладание в мире. Их забота — не американский милитаризм, а удовлетворение желания американцев сделать «бремя империи» минимально тяжелым для своих избирателей и — это очень важно — не привнести в дело сохранения империи человеческие жертвы.

При этом следует отметить, что исторически американским способом предотвращения военной угрозы был не уход в глухую оборону, а сугубо наступательные действия. И при президенте Клинтоне американцы искали «оборонительные рубежи» не на побережье двух омывающих Америку океанов, а в Сомали, Боснии, Колумбии, Восточной Азии. Окончание «холодной войны» еще более усилило тенденцию американского руководства искать оптимальное военное решение максимально удаленно от американской территории. «Проецирование силы» на дальние регионы стало ключевым выражением в американском подходе к своей безопасности в новом веке. Все звенья государственного аппарата США сошлись в том, что (словами П. Вулфовица) «проецирование силы должно оставаться наиболее предпочтительным способом использования американских войск».

Во время своей предвыборной кампании 2000 г. губернатор Дж. Буш безоговорочно указал, что «наша нация оказалась на правильной стороне истории». По поводу вопроса о том, чтобы воспользоваться исключительно благоприятными открывшимися обстоятельствами, у обеих главных партий не было особых противоречий — потому-то вопросы внешней политики не являли собой главного предмета спора. При этом ни Гор, ни Буш не подвергали сомнению главную линию: воспользоваться историческим шансом. Победитель не подчеркивал различий в этом вопросе, а стремился их отвести на второй план. Губернатор Буш отстаивал те же идеи, но несколько более вычурно, с трудом произнося вначале слово «империя». «Америка никогда не была империей, — провозгласил Буш, выступая в Библиотеке Рональда Рейгана и отдавая долг скорее пафосу, чем исторической точности. — Мы — единственная великая держава в истории, которая имела такую возможность, но отвергла ее, предпочтя величие мощи и справедливость славе». Но тут же Буш-мл. заявил, что «построение башни протекционизма и изоляции привело бы лишь к стагнации Америки и одичанию мира». Целью является «построение мира, формируемого американским мужеством, мощью и мудростью». Посредством столетия неустанной борьбы Соединенные Штаты пришли к триумфу «своего видения свободы и индивидуального достоинства — создаваемого свободным рынком, распространением информационной технологии, осуществляемых в мире свободной торговли». Главным вызовом Соединенным Штатам является использование их мощи для консолидации уже одержанной победы».


Идейно-культурный аспект

Наиболее существенным в жизнедеятельности империи является не то, как она обустраивает внутреннюю территорию, а то, как она определяет свое внешнее окружение, какие стандарты жизнедеятельности она диктует всему миру, какой она создает «дух времени». «Культура, — как формулирует один из ведущих социологов нашего времени И. Валлерстайн, — всегда была орудием сильнейшего». Как и информация в целом. Определяемые Западом современные «буржуазные» капиталистические ценности получили преобладающую идейную значимость. «С падением коммунизма, — пишет английский исследователь А. Ливен, — альтернативные идеологии модернизации были попросту элиминированы… Правящие элиты Китая, экономические элиты России формируют мощный классовый интерес в мирном поддержании мировой рыночной экономики. В случае с Китаем это связано с зависимостью новых отраслей китайской индустрии с доступом на американский рынок».

Весь мир волей или неволей обращает внимание на то, какой видит доминирующая держава нормальное течение политического процесса, экономического развития, культурной жизни, какой она видит значимость основных жизненных ценностей. Так, римская имперская идея выразила себя прежде всего в системе законодательства, в латинском языке, в патриархальном порядке римской семьи. Базис Британской империи — в моральных нормах протестантизма, в политической лояльности трону и парламенту, в миссионерских обществах, в принципах «честной торговли на благо всем», в кодексе чести воина-администратора, в свободе мореплавания, в фри-трейде, в либеральной культуре.

Главной силой Америки в этом отношении является то, что, как пишет М. Бут, «мы — привлекательная империя». Базирование CNN в г. Атланта, штат Джорджия, обеспечивает Соединенным Штатам благоприятное для них освещение основных мировых событий. Сами американские специалисты указывают, что, владей арабы в начале 90-х годов каналом CNN, события вокруг Кувейта и Ирака (как и многое другое) получили бы иной мировой резонанс. Имей катарская «Аль-Джезира» в 2002 г. доступ к мировой аудитории, события вокруг Афганистана виделись бы несколько иначе.

Хотя английский язык является родным языком лишь 380 миллионов жителей планеты, на нем выходит львиная доля книг, исследований, газет и журналов. Это является практическим отражением того, что страны, говорящие на английском языке, производят 40% мирового валового продукта. Более 80% материалов в Интернете созданы на английском языке, который является средством международного общения в большинстве сфер, от мировой дипломатии до воздушного сообщения. Знание английского языка стало условием службы в крупнейших корпорациях и банках мира. Соединенные Штаты безусловно лидируют в критически важных секторах информационной индустрии. Электронная почта и всемирная паутина позволяют Соединенным Штатам доминировать в глобальном перемещении информации и идей. Спутники переносят американские телевизионные программы на все широты. Информационное агентство США использует эти технологии подобно тому, как прежде использовало «Голос Америки». Получая доступ к Интернету, мир получает доступ к американским идеям.

Соединенные Штаты закрепили господство в мировой науке. Лишь британские Оксфорд, Кембридж и Лондонский университет входят в двадцатку лучших университетов мира, где остальные семнадцать мест принадлежат американским университетам. За последние пятьдесят лет американцы 66 раз получали Нобелевскую премию за работы в области физики, 68 раз — в области медицины и 42 раза — химии. Мировая элита воспитывается в американских университетах, где многие тысячи иностранцев получают образование. В США учатся примерно 450 тысяч иностранных студентов. Возвратившись в будущем домой, многие из них займут влиятельные позиции в своих политических системах, облегчая возможности для распространения американского влияния. Из расходуемых в мире на посещение кинотеатров 18, 2 млрд. долл. в год (2001) на США приходится 83, 1 процента. Одно из определений американского «культурного империализма» дал известный американский исследователь Р. Стил: «Не Советский Союз, а Соединенные Штаты всегда были революционной державой… Мы построили культуру, базирующуюся на массовых развлечениях и массовом самоудовлетворении… Культурные сигналы передаются через Голливуд и „Макдоналдс“ по всему миpy — и они подрывают основы других обществ… в отличие от обычных завоевателей мы не удовлетворяемся подчинением прочих: мы настаиваем на том, чтобы нас имитировали». Даже Древний Рим с завистью смотрел на оазис культуры — Грецию, на Парфию и Персию. Америке не на кого смотреть.

Культурное влияние Голливуда повсеместно. В 22 наиболее развитых странах более 85% наиболее посещаемых фильмов являются американскими (а в таких странах, как Британия, Бразилия, Египет, Аргентина, — 100%). 44 из 50 самых успешных фильмов, когда-либо демонстрировавшихся в Германии, сняты в Голливуде. «Родители всего мира без всякого шанса на успех борются с волной T-shirt и джинсовой одежды, музыки и фильмов, видео — и компьютерных дисков, идущих из Америки и желанных для их детей.

Такова массовая культура. Она рождается сейчас, и она определенно рождена в Америке. Даже интеллектуальная и коммерческая дорога будущего — Интернет основана на нашем языке и наших идиомах. Все говорят по-американски. Дипломатия? Ничего значительного в мире не может быть создано без нас». Значительная часть мира читает американские книги, смотрит американское телевидение, носит американскую одежду, ест гамбургеры — это явление американский политолог С. Хантингтон назвал «кока-колонизацией». Примером может служить «макдоналдизация» мира. В 1996 г. в США располагались 14 тысяч «Макдоналдсов», а во внешнем мире — 9 тысяч. С тех пор зарубежные филиалы «Макдоналдса» превзошли собственно американские — ныне американская пищевая фирма «Макдоналдс» дает работу 16 тысячам ресторанов в более чем семидесяти странах.


Национальная воля

Как пишет американский исследователь Р. Эшли, «с восемнадцатого века героизируется фигура размышляющего человека, который является творцом своей истории и который знает, что мировой порядок не определен свыше, а является делом его ответственности, что ему подвластно определить мировой порядок, достичь полного знания, полной независимости в действиях и сфокусировать тотальную мощь». Идея уверенности в подвластности будущего позитивному американскому строительству является исторически центральным элементом «американской мечты» и полностью соответствует национальному видению исторического процесса. «Соединенные Штаты, — пишет У. Пфафф из „Интернэшнл геральд трибюн“, — воспринимают себя как ведущую историческую силу в период, когда другие теряют силу в турбулентной атмосфере переходного периода». Но для достижения успеха на пути лидерства требуется выполнение нескольких базовых условий. Главные среди них — наличие необходимых ресурсов, присутствие общенациональной воли, адекватная международная стратегия, восприятие общества государства-лидера как достойной имитации модели.

Соответствуют ли имеющимся возможностям государственная воля, национальная устремленность, чувство миссии в этом мире, массовое жертвенное восприятие этой особой ситуации не только элитой, но и собственно американским народом? В текущее время воля вести за собой у США, несомненно, значительно более отчетливо выражена, чем у Западной Европы или Японии. Хотя, анализируя позиции американской элиты и в целом американского общества, мы можем увидеть значительные колебания, столкновение едва ли не противоположных позиций, в общем и целом вьетнамский синдром преодолен. В результате «президент кажется готовым пообещать использовать силы НАТО повсюду в мире для предотвращения злоупотреблений в отношении гражданских прав». Вопрос силовых действий непрост для американцев, но главное — после крушения башен Международного торгового центра в стране возникло нечто вроде мобилизации к антитеррористическому «мировому крестовому походу». И хотя вопрос о применения американской силы подвержен острым дебатам в каждом конкретном случае, хотя ажиотаж «холодной войны» ушел, но пафос строительства империи в результате террористических атак 11 сентября 2001 г. в значительной мере мобилизовал американское общество. Страх перед подобными атаками в будущем дал Соединенным Штатам мощный новый мотив для глобального активизма, равно как и предлог мобилизовать за собой большинство (144) стран планеты. Старое табу на «строительство новых наций» отвергнуто, ярким примером чего является Афганистан.


Благоприятное окружение

Природа заведомо предоставила Америке большую безопасность, чем большинству крупных стран. Если цитировать Томаса Джефферсона, «Соединенные Штаты отделены природой и широким океаном от разрушительного хаоса других регионов Земли». «Происходит оживление дискуссий об Американской империи» — сегодня об Американской империи говорят и в Европе, и в Китае — и уже почти повсюду в мире.

Век американского доминирования будет еще длиннее, если они заручатся помощью главных мировых сил, если они не антагонизируют силовые центры Западной Европы и Восточной Азии. Если США сохранят организацию Североатлантического договора до 2050 г. (то есть блокируют военную самостоятельность Западной Европы), они останутся главной военной силой мира.

Ныне США предпочитают опираться на отдельных союзников. Взаимоотношения с ними критически важны для США. Список особо близких Америке стран — в таблице 7.


Таблица 7.Симпатии американцев(в %)


Американская империя

Американская империя

Американская империя

Источник: «Foreign Policy», Spring 1999, p. 109.


Сентябрьский кризис 2001 г. вызвал к жизни идею «кто не с нами, тот против нас» и строительство-создание коалиции в 144 участника во главе с Америкой.

Благоприятствующим сохранению преобладания США обстоятельством является заинтересованность практически всех претендентов на лидерские позиции — Китая, России, Британии, Франции — в дружественности Соединенных Штатов, лидирующих в финансах, торговле, технологии. Эти страны в той или иной степени фактически зависят от Соединенных Штатов. Как пишет германский исследователь Й. Иоффе, «мировой осью является Вашингтон, спицами — Западная Европа, Япония, Китай, Россия и Ближний Восток. При всем их антагонизме в отношении Соединенных Штатов их взаимодействие с ними является более важным, чем их взаимодействие друг с другом». В подобном же духе выражается ведущий американский комментатор Ф. Льюис: «Геометрия, Связывающая три западных центра мощи, представляет собой скорее прямую линию с Соединенными Штатами в центре и с Европой и Японией по обе стороны». Американцы Ч. Кегли и Г. Реймонд определили складывающуюся структуру как атом с США в центре и другими державами, вращающимися вокруг. В результате в настоящий момент Америка более гарантирована с точки зрения безопасности, экономических перспектив и будущего в целом, чем кто-либо и когда-либо с 1941 г. И ее преобладание устремлено к гегемонии.

Американские теоретики оказались правы в своей заносчивости. Ни Россия, ни Китай, ни Европейский союз, ни Саудовская Аравия не воспротивились новому силовому курсу США. И не посмеют (полагают в Вашингтоне) выступить против, если Америка обрушится на Ирак, Колумбию, Северную Корею или даже Индонезию. Более того, за рубежами метрополии империя нашла поклонников. От имени части внешнего мира в Лондоне солидная «Таймс» помещает статью гуру британского Форин-оффис лорда Рииз-Могга, в которой этот знаток официального Вашингтона представляет президента Дж. Буша-мл. в качестве «императора Августа», который полон решимости сохранить и расширить «пакс Американа». Ему вторит Р. Купер из британского Форин-оффиса в «Обсервер» под заголовком «Почему мы все еще нуждаемся в империях»: «В древнем мире порядок означал империю… Мы должны обратиться к жестким методам прежней эпохи — сила, превентивный удар, введение противника в заблуждение… Необходимость в колонизации велика столь же, как и в девятнадцатом веке… все условия для воцарения колонизации созрели. Мы нуждаемся в новой форме колониализма». (Введение к опубликованному на эту же тему памфлету написал британский премьер-министр Тони Блэр.)

Американские идеологи напоминают (в данном случае мы приводим слова американского политолога Ч. Капчена), что «даже на пике воздушной кампании НАТО против Югославии американские вооруженные силы по большей части приветствовались в большинстве стран Европы и Восточной Азии. Несмотря на спорадические критические комментарии французских, российских и китайских официальных лиц, Соединенные Штаты в общем и целом рассматривались как благожелательная держава, а не как хищный гегемон». Та же ситуация повторилась и в ходе бомбардирования и десантирования в Афганистане в 2002 г.

Особенная удача Вашингтона заключается в трудности западноевропейского наднационального строительства и в том, что Европейский союз ценит свои отношения с США и не намерен с легкостью оборвать их. У ЕС пока нет явно выраженной геополитической цели, нет жертвенной устремленности, нет желания отодвинуть на второй план социальные чаяния своего электората ради нового глобального могущества, нет единой европейской военной системы. Вожди Западной Европы не готовы к своего рода общественной мобилизации, необходимой для выхода в «свободное плавание» на капризных волнах мировой политики. Не существует ясно выраженной подлинно обще — или западноевропейской психологической идентичности. Правящие в западноевропейских странах либерал-социалисты испытывают в текущее время своего рода аллергию к геополитическому могуществу, к глобальному возвышению. Явления типа голлизма угасли. Ни Британия, ни Франция не хотят в результате интеграции становиться провинциями Большой Европы. В целом ориентированные на потребление и рост жизненного уровня европейцы пока не являют собой геополитического конкурента Соединенным Штатам. Американский аналитик Д. Риеф полагает, что «перспективы превращения единой Европы в серьезного соперника Соединенных Штатов весьма спорны… Руки Западной Европы еще долго будут связаны новыми проблемами — ее будущее связано с не обласканными историей странами Восточной и Юго-Восточной Европы, западными республиками бывшего Советского Союза и собственно Российской Федерацией… где даже такие считающиеся „благополучными“ страны, как Польша, еще очень долго не смогут встать на дорогу процветания».

Создать нечто сопоставимое с мощью американского центра — колоссальная по масштабам задача, даже если страны Европейского союза пробьют дорогу к подлинному федерализму. Сейчас борьба здесь идет за создание относительно малозначительного корпуса быстрого реагирования в 60 тысяч человек. Чтобы население стран ЕС взялось за грандиозное военное строительство, требуется очевидный для всех стимул, которого на горизонте пока не видно. И ни одна из крупных западноевропейских держав не согласна пожертвовать ради этого долей своего суверенитета. Если даже совместные вооруженные силы будут созданы, нарождающаяся военная машина ЕС встанет перед сложнейшей задачей создания космической разведки, флота грузовой авиации для перевозок вооруженных сил и техники на большие расстояния, систем воздушной дозаправки, транспортного военно-морского флота, современных систем управления боем. И даже неожиданно создав все это, западноевропейский центр будет еще десятилетия зависеть от структур НАТО, ее систем наблюдения и контроля. Для ЕС, занятой ныне абсорбцией десяти новых членов, это практически непосильная задача на довольно долгое время.

При этом американцы начинают перемещать фокус своего внимания все более на Восток, о чем свидетельствует следующий опрос населения.


Таблица 8. Ответ на вопрос «Какие страны наиболее важны для США?»


Американская империя

Источник: «Orbis»,Fall 1999,p. 628.


Мы видим, что волнующая сегодня американцев Восточная Европа уйдет на абсолютно задний план, что сократится доля внимания к Западной Европе. Но возрастет внимание к происходящему в Восточной и Южной Азии, к непосредственному североамериканскому окружению.

У Китая большое будущее, и где-то в ближайшие два десятилетия он, при условии сохранения современных темпов, может достичь и превзойти уровень американского валового внутреннего продукта. Но ему никак не достичь двух других решающих компонентов могущества — первенства в области технологических инноваций, в области военно-стратегической. Большая часть китайского вооружения безнадежно устарела и продолжает устаревать. Да и нет у Китая неоценимого американского преимущества быть окруженным слабыми соседями. Напротив, соседи Китая с тревогой следят за его ростом и, видимо, готовы будут нейтрализовать его еще до подлинного вызова Пекина Вашингтону. Сами китайские стратеги во второй половине 1990-х годов (когда экономика США неукротимо шла вперед, а Россия теряла влияние, Япония замерла, а ЕС обратилась к экстенсивным процессам) стали несколько скромнее оценивать то, что они называют своей «всеобъемлющей национальной мощью». Согласно оценкам Китайского разведывательного агентства, к 2020 г. Китай будет обладать менее чем половиной американских силовых возможностей.

При этом следует учитывать, что «следующий период экономического развития Китая, — пишет англичанин Хэмиш Макрэй, — не будет прямолинейным. Китай показал свои способности допускать ошибки, и велика вероятность того, что он будет продолжать их делать». Половина рабочей силы Китая сейчас задействована в сельском хозяйстве, и лишь небольшая часть индустрии оснащена действительно передовой технологией. На протяжении последних десяти лет Америка расходовала на технологическое обновление в 20 раз больше, чем КНР. Китай нуждается в рынке Америки, в американских инвестициях, в американской технологии. Вследствие уязвимости в отношении соблюдения гражданских прав принятие КНР в элитные мировые организации в значительной мере зависит от благожелательности Америки. Даже наиболее энергичные китайские сторонники самоутверждения сомневаются в возможности взойти на экономико-политический олимп, действуя против лидера. В Вашингтоне рассчитывают и на то, что к власти в Пекине может прийти более прозападная (скажем, «шанхайская») группа политиков, принципиально отрицающих путь конфронтации.

Россия нуждается в помощи международных финансовых организаций, в западных инвестициях, в допуске своих производителей на американский рынок, в технологическом обновлении, в соблюдении стратегического баланса, в поддержке на отдельных региональных направлениях (сдерживание расширения НАТО и т. п.). На данном этапе Россия не может не ценить благожелательности США, она не желает портить отношения с лидером Запада (за возможность улучшения связей с которым она так много отдала). Вот почему она осенью 2001 г. добровольно избрала членство в Антитеррористической коалиции.

Величайший страж мирового равновесия, многовековой борец против любой гегемонии во внешнем для нее мире — Британия молча восприняла американское возвышение в ходе и после Второй мировой войны. Лондон едва ли готов вернуться к традиционной многовековой роли в новом столетии. Британия опасается растворения в Европейском союзе и в этом плане ценит «особые отношения» с Вашингтоном, верит в американские сдерживающие Германию механизмы. Лондон нуждается и в содействии в решении североирландской проблемы. И британская военная машина следует за американской в Афганистане и Ираке. Франция видит в опоре на США крайнее средство на случай рецидива германского самоутверждения: французы не могут не опасаться остаться тет-а-тет с рейнским соседом в случае активизации германского утверждения. Франция не желает отстать от высот современного технологического развития, боится потери региональной роли в франкофонной Африке. Япония выдохлась на пороге 90-х годов. Обсуждавшаяся прежде перспектива появления азиатского гиганта «с японской головой на китайском теле» ныне неуместна.

Но даже если Европа, Япония, Китай и поднимутся в геополитическом смысле, в их интересах будет еще долго сохранять дружественность Соединенных Штатов. По мнению австралийца К. Белла, «и европейцы, и японцы, скорее всего, в обозримом будущем останутся на стороне американцев, ценя позитивные стороны союза с Америкой больше, чем любые другие международные преимущества, которые они могли бы получить, проводя независимую внешнюю политику, имея свободными руки в мировой дипломатии».

Открыт вопрос о союзнических комбинациях, создаваемых ради самоутверждения, которому США очевидным образом могут препятствовать. За последние годы неоднократно шла речь о «европейской тройке» Франции, Германии и России; о нарождающихся «особых отношениях» Германии и России, о «стратегическом незападном треугольнике» Москва — Пекин — Нью Дели; о стратегическом партнерстве Китая и России.

Наиболее мрачным своим прогнозом Национальный разведывательный совет США в декабре 2000 г. назвал «фактический геостратегический альянс» Китая, России и Индии, призванный служить противовесом американскому влиянию, на фоне краха союза между Европой и Америкой, вызванного, торговыми конфликтами и политическими разногласиями. Но и эта опасность, как и некая международная коалиция, направленная против Запада и имеющая доступ к химическому, биологическому и даже ядерному оружию, по мнению авторов доклада «Глобальные тенденции на 2015 год», будет купирована невероятной мощью Америки.

Наиболее показательна судьба российско-китайского альянса. Его стержнем являются продажи советской военной техники Китайской Народной Республике. Они повышают технический уровень китайской армии и ослабляют падение российской военной индустрии. Но технический уровень собственно российского военно-промышленного комплекса ввиду недофинансированности падает, и на определенном этапе в будущем российские, военные заводы уже не смогут поставлять в КНР сравнимую с американской технику, и это поставит под вопрос развитие российско-китайских связей, поскольку прочие основания их союза ненадежны. Торговля имеет ограниченный объем, и обе страны конкурируют за иностранные инвестиции. Все эти потенциальные геополитические противники Америки на обозримое время предпочитают сотрудничать с Соединенными Штатами, а не противостоять им. После сентября 2001 г. эта тенденция стала еще более отчетливой.

Судя по всему, значительный по силе антиамериканский альянс в начале XXI века едва ли может материализоваться (хотя, как отмечают многие, «этот мир считает несправедливой, недемократичной, раздражающей и временами вообще пугающей концентрацию такой мощи в руках одного государства, особенно в тех случаях, когда Соединенные Штаты агрессивно движутся к собственным целям»). Достижению американских целей содействует то, что Соединенные Штаты стремятся более внимательно (чем их предшественники на мировом олимпе) исходить из исторического опыта и не уподобляться прежним претендентам на гегемонию (наполеоновской Франции, кайзеровской Германии и др.).

5. ВТОРОЙ БУШ

Гегемония постулирует новые правила. Америка после победы в «холодной войне» решительно стала полагаться не на демократию мирового сообщества, не на «устаревшие» статуты и «отринутые временем» международные организации, а на свое лидерство, на свою мощь, на своих ближайших и доказавших свою — лояльность союзников. «Соединенные Штаты, — пишет советник по национальной безопасности в администрации Дж. Буша-мл. Кондолиза Райс, — играют особую роль в современном мире и не должны ставить себя в зависимость от всяких международных конвенций и от соглашений, выдвигаемых извне». Это означает, что в США возник двухпартийный консенсус относительно нежелательности полагаться на многосторонние коллективные организации, подобные ООН. Показательным является то, что Америка постаралась подчинить механизм ООН своим стратегическим интересам, используя в качестве рычага свой финансовый взнос в эту организацию.


Предвыборная кампания и первые полгода

Дж. Буш-мл. пообещал создать военную систему, адекватную новому веку, — ликвидировать перенапряжение глобальной военной системы США и осуществить адекватное финансирование — увеличить военные расходы почти вдвое на протяжении десяти лет, также предоставить военному руководству Соединенных Штатов «более четкое определение их военной миссии». (Среди серьезных претендентов на президентство в 2000 г. только П. Бьюкенен — вышедший из правых республиканцев лидер Партии реформы — с позиций «просвещенного национализма» открыто осудил американский военный авантюризм 1990-х годов и признал «квазиимперский» характер стратегии США.)

Вступив на пост президента, Дж. Буш-мл. приступил (его словами) к «немедленному и всеобъемлющему пересмотру нашей военной стратегии — структуры наших вооруженных сил, определению их стратегии, приоритетов их обеспечения… Министр обороны получит задание создать новую военную систему Америки на десятилетия вперед — замещая существующие программы новыми технологиями и новой стратегией». 16 декабря 2000 г. Дж. Буш-мл. назначил генерала Колина Пауэлла во главе дипломатической системы США. «Ястребы» республиканцев — Чейни, Рамсфелд, Вулфовиц, Армитидж, Зеллик вошли в руководство имперской Америки двадцать первого века.

Напомним, что еще в 1998 г. Рамсфелд, Вулфовиц и Армитидж послали президенту Клинтону письмо, в котором осудили «мягкотелость» политики США в отношении Ирака. Через две недели после вступления президента Дж. Буша-мл. в должность военно-воздушные силы США были брошены против Ирака, на цели в окрестностях Багдада. Одновременно президент Буш объявил, что у его администрации нет намерения вывести американские войска с Балкан. Более того. В августе 2001 г. Белый дом приказал расширить функции американских войск в Косове, Македонии и Боснии. В Македонии американские войска непосредственно стали участвовать в определении внутренней политики страны. Администрация Буша расширила американское военное вмешательство в Колумбии. Странам Андской региональной инициативы были обещаны дополнительные 882 млн. долл. американской помощи, половина которой пошла на цели помощи органам безопасности. Военную помощь получили, помимо Колумбии, Боливия, Бразилия, Эквадор, Панама, Перу, Венесуэла. И все это несмотря на то что, как признают сами американцы, «отсутствуют какие-либо доказательства того, что „План Колумбия“ принес хоть какие-либо положительные результаты».

Одновременно США отвергли Договор о всеобщем запрете ядерных испытаний, Протокол о запрете биологического оружия, договор о создании в Гааге международного суда, равно как и Киотский договор.

Тот факт, что республиканцы в 2001 г. (еще до сентября) фактически продолжили имперскую линию демократов, говорит о двухпартийной поддержке курса на гегемонию, постепенно определившегося после окончания «холодной войны». Национальный консенсус в данном случае покоится на четырех основаниях. 1. Представление о миссии Америки как авангардной силе мирового развития, создающей из хаоса порядок, чем обеспечивающей долговременность своего доминирования. И демократическая, и республиканская элиты уверены, что история имеет четкую направленность своего развития; Америка — одна среди прочих наций — и разумно, и интуитивно овладела этой логикой истории, оказавшись (любимое выражение в Вашингтоне 1990-х годов) «на правильной стороне истории». Говоря о демократическом капитализме и американском образе жизни как квинтэссенции общественно-экономического прогресса Колина Пауэлл заявил, что Соединенные Штаты стали «мотивирующей силой свободы и демократии в мире… Не существует на Земле страны, которая не ощущала бы влияния Америки… Мы связаны тысячей нитей с огромным внешним миром, с его сверхнаселенными городами, с самыми отдаленными регионами, с самыми древними цивилизациями, с новейшими стремлениями к свободе. Это означает, что все регионы Земли представляют для нас интерес; что нам необходимо вести, показывать путь, оказывать помощь каждой стране, желающей быть свободной, открытой и процветающей». Менее счастливым жителям планеты следует помочь.

2. Глобализация, направляемая Соединенными Штатами, являет миру императив открытости и интеграции. Предпринимательство (прежде всего американское) должно видеть в мире единый открытый рынок. В данном случае эйфорическое отношение к глобализации было воспринято Бушем у Клинтона самым естественным и необоримым способом. Без малейших колебаний. Успевший побывать в большом бизнесе Колин Пауэлл воспел гимны «информационной и технологической революциям, перекраивающим прежний мир, разрушающим политические барьеры, все виды препятствий на пути информации и капитала повсюду в мире». Буш поставил перед своей администрацией задачу «максимально открыть рынки в ближайшие десятилетия». Первая же инициатива администрации Буша-мл. сводилась к расширению НАФТА на соседние латиноамериканские страны (саммит американских государств в апреле 2001 г.). Равным образом Буш пел гимны глобализации уже во время первого же визита в Европу. И поставил задачу «продавать американские товары, технологию и услуги беспрепятственно на рынке в 800 млн. человек, имеющем совокупный продукт в 11 трлн. долларов».

3. Параллельно с глобальным лидерством сохранить американское преобладание во всех основных регионах планеты. Не следует полагаться на «невидимую руку» рынка, следует предпринять целенаправленные действия для жесткого сохранения порядка в самых отдаленных уголках мира. Вскоре ставший во главе отдела планирования государственного департамента Ричард Хаас открыто призвал сограждан-американцев «пересмотреть свою национальную роль в мире, отойти от нации-государства к имперской мощи… Организовать мир согласно определенным принципам, создать как минимум неформальную империю, где принуждение было бы крайней мерой». Пауэлл тотчас назвал Америку «первой универсальной нацией». А Дж. Буш провозгласил, что «прогресс свободы зависит от американской мощи». И эта мощь должна быть доминирующей во всех основных регионах Земли.

4. Императивом является военное превосходство, максимально продленное в пространстве и времени. Внимание — к новым угрозам, наиболее опасным из которых является распространение оружия массового поражения и террористические акты. Спуская на воду авианосец «Рональд Рейган», президент Буш заявил, что у США будет военная мощь, сравняться с которой не сможет никто. Эти слова не вызвали никакого удивления — и без того стало ясно, что Америка устремилась к перевооружению, позволить себе которое в современном мире не может никто. Дебаты по военным ассигнованиям свелись только к проблеме «кто больше».

В «Нью рипаблик» Л. Каштан справедливо написал, что «создание противоракетной обороны вовсе не рассчитано на оборону Америки. Оно рассчитано на мировое доминирование».


После 11 сентября

Лидеры республиканской администрации уверяют, что после сентябрьских террористических атак «выбор империализма безальтернативен, поскольку ни экономическая, ни политическая помощь не решают задачи достижения мировой стабильности». Президент Буш-мл.: «Подобно тому, как Пирл-Харбор пробудил нашу страну, террористическая атака мобилизовала Америку, и Америка будет в этой борьбе руководить огромной коалицией».

Опросы общественного мнения продемонстрировали резко возросший интерес к заграничным делам, к надобности в активной внешней политике.

На огромном основании прочувствованного всей нацией страха администрация президента Дж. Буша-мл. могла строить призыв к активизму, жертвам, внешнеполитической наступательности. Теперь можно было считать, что изжит не только вьетнамский, но и сомалийский синдром. Теперь стало возможным положиться на гигантскую силу обиженной Сентябрем Америки. И стало возможным открыто и без лишнего стеснения указать на колоссальную мощь Америки.

По поводу отказа США подписать протокол Киото об охране окружающей среды президент Буш-мл. во время визита в Европу сказал так, выступая перед американскими журналистами: «Я им сказал, что уважаю их точку зрения, но не изменю американскую позицию, потому что так будет лучше для Америки». Его пресс-секретарь подтвердил: «Значительное потребление энергии — часть американского образа жизни, который для нас — священное понятие».

В декабре 2001 г. президент Буш-мл. оповестил, что «Америка поведет население планеты к миру». Самый влиятельный американский журнал убежден: «Логика неоимпериализма слишком убедительна, чтобы администрация Буша-мл. могла ей противостоять… Наступил новый имперский момент, и логикой своей мощи Америка займет место лидера». Сразу же после сентября 2001 г. американский конгресс немедленно выделил 40 млрд. долл. на проведение всех необходимых полицейских операций против тех, кто посягнул на Америку в сентябре 2001 г.

Соответственно максимально был выдвинут вперед периметр американской военно-оборонительной системы. В соответствии со стратегией президента Буша-мл., «войны должны быть минимальными и располагаться максимально удаленно от Соединенных Штатов». Это означает, что внешняя политика США должна быть активной до степени агрессивности. При этом именно США должны решать, где, когда и как они применят свои вооруженные силы. Свобода действий получила абсолютный приоритет.

В этом же ключе стало восприниматься в США создание системы национальной противоракетной обороны. Помощник президента по национальной безопасности К. Райс подчеркивает: «Мы должны обладать такой системой, чтобы избежать шантажа Соединенных Штатов и их союзников, это средство гарантии от шантажа и сохранения свободы распоряжаться своей силой».

Теперь американцам уже ничто не мешало захватить мировое лидерство. Рядом не было интеллектуальных титанов, которые имели бы смелость усомниться в «воле провидения». Не было историка Чарльза Бирда, который утверждал, что «структура американских идей и структура их интересов совпадают с впечатляющей точностью». Не было мыслителя ранга Рейнгольда Нибура, который за несколько десятилетий до рассматриваемого американского триумфализма видел в американских вождях склонность «выступать учителями человечества», не обращая особого внимания на то, что подобное педагогическое рвение чревато всевозможными опасностями и моральным ослеплением.

На гране трагедии и продемонстрированной всей нацией решимости триумфализм возобладал. Речь президента с посланием «О положении страны в 2002 г.» прерывалась аплодисментами 77 (!) раз, каждый раз овация длилась не менее 40 секунд. Выражения «мы никогда не были сильнее, чем сегодня» стали символом дня. В этой речи президент Дж. Буш-мл. объявил: «Я не стану годами дожидаться, пока опасность материализуется». Через два дня министр обороны Д. Рамсфелд первым из официальных лиц обосновал необходимость упреждающих ударов. Выступая в Университете национальной обороны (Вашингтон), Д. Рамсфелд сказал: «Зашита от терроризма и других появляющихся угроз XXI века вполне может потребовать, чтобы мы перенесли войну на территорию противника. Лучшая оборона — это хорошее наступление». Изменилась сама атмосфера в стране. Согласно опросу NBC News в апреле 2002 г., 57 процентов американцев приветствуют военную акцию США против Ирака. Мир становится ареной поощрения и наказания, осуществляемого единственной державой. Одновременно бюджетный комитет конгресса санкционировал расходы в 64 млрд. долл. до 2015 г. на систему национальной противоракетной обороны. Прикрываясь космическим щитом, Америка намерена диктовать свою волю.

Вашингтон исходит из того, что поставленная на грань выживания, извлекшая опыт из трагедий, подобных сентябрьской атаке террористов 11 сентября 2001 г., международная система неизбежно вручит бразды правления наиболее мощной и организованной международной силе — Америке. Образ Антитеррористической коалиции у всех перед глазами. Как полагает американский исследователь Д. Риефф, «современный мировой беспорядок, крушение большого числа государств, эволюция характера боевых действий, которые приобрели дикие признаки гражданских войн и колониальных репрессий (в которых различие между военными и гражданскими жертвами исчезает), могут породить нужду в главенствующей имперской державе. Это может произойти, несмотря на предостережения защитников гражданских прав относительно того, что такая держава будет действовать исходя лишь из собственных интересов».

Такая логика базируется на том, что сползание к хаосу способен приостановить лишь Запад, ведомый своим лидером, утверждает Д. Риефф. «В настоящее время только Соединенные Штаты способны (и имеют на то волю) навязать порядок в турбулентных районах мира». Но США не должны пытаться передоверять «штабную работу» явно неэффективным партнерам — именно это губит на корню всякую эффективность в деле противостояния нарушителям мирового спокойствия. Прямо и без экивоков Вашингтон должен выразить свое предпочтение односторонним действиям перед многосторонними. С точки зрения, скажем, авторитетного исследователя Ч.У. Мейнса, «наступил коллапс многосторонности, что принуждает Америку идти своим собственным путем». Опираясь на свою мощь, Соединенные Штаты наведут должный порядок.

Индикаторами будущего поведения гегемона явилась решимость Вашингтона применить силу в Ираке, в Югославии и Афганистане, демонстрация силы в Тайваньском проливе, расширение Североатлантического союза, свержение прежних и водворение желательных США правительств на Гаити и в Панаме, вмешательство в Сомали и Руанде, навязанное решение боснийской проблемы, активизация посредничества в арабо-израильском и североирландском споре, проектирование своих интересов на основные мировые регионы, выделение враждебных государств с их последующим преследованием, вплоть до постоянного силового наказания (Ирак), экономического эмбарго (Куба), открытого давления (Иран, Северная Корея, Ливия), формулирование новой стратегической концепции НАТО, предполагающей «военные операции в нестабильных регионах» за пределами прежней зоны ответственности. США намерены и в будущем осуществлять контроль над Персидским заливом, обеспечивать свое лидерство в мировой финансовой политике, крепить свое главенство в самом большом в мире — Североатлантическом военном союзе, удерживать лидирующее положение в производстве и экспорте вооружений.

Сентябрь 2001 г. дал невиданный импульс стремлению Америки определить собственные правила международной жизни. В пяти новых странах было обозначено американское военное присутствие. Лозунг «Кто не с нами, тот против нас» подмял предшествовавшую осторожность. Война в Афганистане оказалась достаточно быстрой и успешной, чтобы воспламенить аппетит американцев, сразу же начавших искать тех, кто, по их терминологии, принадлежит к «оси зла». Опасно ли это? Исследователь из английского Оксфорда видит самую экстренную проблему современности в том, что «Америка сегодня обладает безмерной властью. Никто со времен Римской империи не обладал такой мощью, а ведь римский колосс располагался в свое время только в одной части мира. Америка обладает гораздо большей властью, чем нужно для всеобщего блага, в том числе и для ее собственного».


Проконсулы империи

Четырехзвездный генерал стал во главе американской внешней политики в двадцать первом веке. На слушаниях по его назначению он раскрыл свою внешнеполитическую философию: «Мир движется вперед под барабанный бой демократии и системы свободного предпринимательства. Коллапс коммунизма делает необходимым и коллапс всех прочих границ и препятствий на пути глобализации, революционизирующей мир. И во главе этой системы стоит Америка». Ликующий тон виден даже в оттенках. В мае 2001 г. Пауэлл признается, что «трудно избежать вхождения в состояние постоянного оптимизма и восторга».

Встал вопрос о «проконсулах», представляющих Вашингтон в дальних пределах. Если на самом верху формировать стратегию встали гражданские геополитики, то на региональные направления были призваны люди в мундирах, генералы и адмиралы, имеющие больше конкретного регионального опыта. Раскол, произведенный вьетнамской войной между гражданскими и военными руководителями, стал заживать. После операции «Буря в пустыне», пишет выдвинувшийся в государственные секретари Колин Пауэлл, «американский народ снова полюбил свои вооруженные силы».

Новое американское законодательство (особенно «Акт о реорганизации министерства обороны», выдвинутый Голдуотером — Николсом) усилило роль американских военных, подняло значимость председателя объединенного комитета начальников штабов. Расширились полномочия главнокомандующих американскими вооруженными силами на отдельных театрах потенциальных военных действий. Возникла целая когорта высокопоставленных военнослужащих, призванных охранять американские интересы на основных региональных направлениях подобно вице-королям прежних времен. Удивительно, но эти новые проконсулы сами ощутили себя схожими с «ответственными за Западное полушарие», такими, какими были генерал Леонард Вуд и Смедли Батлер в первой половине XX века. Назначенный в 2000, г. фактическим проконсулом Ближнего Востока генерал военно-морской пехоты Энтони Зини пояснил: «Это как бы возвратиться в будущее — так велика схожесть с Карибским регионом 1920 — 1930-х годов — те нестабильные страны, движимые поглощенными собой диктаторами до точки всеобщего развала». Газета «Нью-Йорк таймс» охарактеризовала Зини как военачальника, который «в значительной мере участвовал в определении военной роли США в мире после окончания „холодной войны“.

Расположившийся во главе Тихоокеанского командования США в Пирл-Харборе (CINCPAC) генерал непосредственно взял под свой контроль гигантский Тихоокеанский регион и зону Восточной Азии. Глава европейского направления (SACEUR) стал высшим ответственным за события в Европе. Центральное командование (CINCENT) со штабом в Тампе (Флорида) стало ответственным за регион Персидского залива, за Центральную Азию и даже за т. н. Африканский Рог. В Майами (Флорида) расположилось Южное командование (CINCSOUTH), недремлюще наблюдающее за всей Латинской Америкой. Столь гигантского охвата системой военного контроля не имела ни одна предшествующая империя.

(При этом генералы и адмиралы жалуются на заземленность, отсутствие стратегического видения у их гражданских коллег. Глава CINCPAC адмирал Д. Блэр: «С тоской смотрю я на внешнеполитическую интеллигенцию, никто из них не смотрит на проблемы как бы из космоса; каждый занимается тактическим мелкотемьем». Роль региональных командований возросла необычайно. Ему вторит Э. Басевич: «Каждое из командований смотрит на события в региональном аспекте, а не на двустороннем (страна со страной) уровне; в ведении дел империи значимы регионы, а не отдельные страны».)

При каждом из командований создан воистину гигантский штабной механизм, имеющий в своем распоряжении энергичных и предприимчивых офицеров, полностью осознающих уникальную сущность момента. Их постоянная задача — планирование американских ответных действий на случай неожиданных изменений на региональном уровне. Не сонные колониальные гарнизоны, а полнокровные боеготовые единицы стоят на форпостах американской империи. Штабные структуры Европейского командования США, Центрального командования и Тихоокеанского командования превосходят по численности и масштабу структуры исполнительных служб президента США. Даже в самом малом — Южном командовании численность штабных офицеров превышает 1100 человек. Между 1990 и 2000 гг. совместная сумма бюджетов четырех региональных командований выросла с 190 млн. долл. до 381 млн. долл. Бюджет каждого из региональных командований превосходит бюджет государственного департамента. Ни у одного из американских послов нет такого числа помощников и феноменальной по объему связи, не говоря уже о самолетах, вертолетах, авианосцах.

Проконсулы перестали видеть перед собой лишь боевые цели. Они мыслят в иных категориях, они «держат руку на пульсе». Вот как описывает свои задачи командующий военно-морской пехотой США в Южном командовании генерал П. Пейс: «Расширять сферу действия и поддержку стабильных демократических стран. Расширять и поддерживать уважение к гражданским правам и приверженность главенству закона. Помогать нациям-партнерам модернизировать и тренировать их службы безопасности». Тихоокеанскому командованию поручено быть «активным участником и партнером в создании безопасного, процветающего и демократического Азиатско-Тихоокеанского сообщества». Европейскому командованию поручены две фундаментальные задачи: «строить тесные отношения со странами региона и добиваться конвергенции исторических, экономических и дипломатических сил» для того, чтобы играть лидирующую роль «в направлении Европы, Ближнего Востока и Африки к демократическому развитию и стабильности в грядущие десятилетия».

Проконсулы отчетливо поняли суть своего предназначения. Так, адмирал Блэр видит свою задачу в «предотвращении возникновения многополярного мира враждующих между собой стран, стремящихся увеличить собственную силу — мир Бисмарка и Европы 19-го века». Следует создать такой мир, в котором CINCPAC мирным способом разрешало бы споры соседей. Заметим, что каждое командование имеет детализированный план чисто военных действий на случай изменения обстановки, грозящей ослаблением американского влияния. При этом все командования имеют право обращаться к правительствам в сфере своего действия через голову всех дипломатических служб. Так, адмирал Блэр в 1991 г. выступал в России, Сингапуре, Малайзии, Новой Зеландии, Австралии, Индии, Таиланде, Японии, Южной Корее, на Филиппинах.

Как мыслят проконсулы, можно узнать из мемуаров главнокомандующего войсками НАТО в Европе (и главы SACEUR) генерала Уэсли Кларка. Генерал ВВС Ролстон спрашивает Кларка, что будет, если силовое воздействие не изменит позиции Белграда весной 1999 г.: «Я ответил, что силовое воздействие сработает.

— О'кей, но все же, если оно не сработает. Что мы будем делать тогда?

— Мы будем их бомбить. Мы пройдем весь путь, — сказал я.

— А что, если и бомбардировки не сработают?

— Я думаю, что это маловероятно; но в этом случае мы сделаем что-нибудь собственно на территории самого Косова.

— Ну а если и это не даст результата? — настаивал Ролстон.

— Тогда мы продолжим свои усилия. Но я знаю Милошевича, он не хочет, чтобы его бомбили».

Неверная калькуляция американского проконсула в Европе стала очевидной для всего мира уже в самом начале массированных бомбардировок Югославии. 4 апреля 1999 г. президент Клинтон согласился со своим европейским проконсулом относительно необходимости подготовить к наземным операциям вертолеты «Апачи».


Имперская парадигма

Согласно новой парадигме, Америке следует меньше зависеть от союзников и партнеров, она сама должна создать искомый набор принципов и институтов, способных надолго сберечь статус-кво и отразить любые террористические атаки, остановить эволюцию враждебных государств и контролировать мировой порядок. Эта стратегия покоится на семи элементах.

1. Фундаментальная приверженность однополярному миру, в котором у США нет равного им конкурента. Америка не позволит никакой стране, никакой коалиции стран приблизиться к своему уровню. Президент Буш выразил эту идею, выступая в Вест-Пойнте в июне 2002 г.: «Америка обладает и намерена обладать беспримерной военной мощью — делая бессмысленными всяческие попытки соревноваться с нею и ограничивая соперничество лишь торговлей и другими мирными занятиями». США не будут стремиться к безопасности посредством умеренной реалистической стратегии баланса мировых сил, они не пойдут по пути либеральной стратегии. Америка будет столь могущественна, что ее превосходство обескуражит любое посягательство.

2. Вашингтон произвел драматический пересмотр наличных угроз. То, чего не было ранее, — сравнительно небольшие группы террористов способны произвести феноменальные разрушения. Их невозможно усмирить или запугать, их следует уничтожить. Министр обороны Д. Рамсфелд так выразился по поводу этой новой угрозы: «Есть проблемы, относительно которых можно сказать, что мы знаем то, что мы знаем. Существует неведомое, которого мы не знаем. То есть существуют явления, о которых мы знаем, что мы не знаем… Каждый год мы встречаем много неведомого». Министр имел в виду существование групп террористов, о которых ничего не известно. В их руках может быть ядерное, химическое или биологическое оружие, о котором Соединенным Штатам ничего не известно. Но в век террора ошибки у защищающихся быть не должно. Противник — это не государство, вступать в переговоры, играть в баланс сил, пользоваться стратегией сдерживания он не собирается. Угроза уничтожения требует адекватного ответа.

3. Ни о каком сдерживании не может быть и речи. Стоящие на посту ядерные ракеты никого не сдерживают. Возможность «ответного удара» просто смешна — нет достойной цели. Нет смысла бесконечно усовершенствовать ракеты. Единственный действенный выход — атака, нападение первым. Предупреждающий удар — вот необходимость нового времени. Излишние размышления и рефлексия только мешают, считает Рамсфелд: «Отсутствие очевидности не является очевидностью отсутствия средств массового поражения» (в руках противника.) Статья 51 Хартии ООН устарела. Президент Буш говорит в Вест-Пойнте: «Военные должны быть готовы к нанесению удара в любой части земного шара в течение секунд. Все нации, решившиеся на агрессию и террор, должны будут заплатить за это». Менее определенная, чем прежде, угроза требует немедленного ответа, иначе будет поздно. Узаконен «удар без сожалений».

4. Понятие суверенности подлежит пересмотру. Священность суверенитета, незыблемость границ и т. п. уходят в прошлое. Из-за того, что террористов нельзя «сдержать», США должны быть готовы к удару без дипломатических околичностей. К удару повсюду, без прежнего уважения к государственным границам. Террористы не уважают границ, так же будут поступать и Соединенные Штаты, утверждает заведующий планированием в государственном департаменте Р. Хаас: «В администрации возникает понятие ограниченности суверенитета. Суверенитет предполагает ответственность. Одна из этих обязанностей — не подвергать уничтожению собственный народ. Другая — не содействовать терроризму. Правительства ответственны за то, что происходит в пределах их государственных границ. Если правительства не могут выполнить этих обязательств, тогда они лишаются преимуществ суверенности. Другие правительства, включая правительство Соединенных Штатов, получают право на нарушение суверенитета, в частности, право на предупреждающий удар в целях самообороны.

5. Многосторонние договоры, соглашения о сотрудничестве в оборонной сфере и в обеспечении безопасности теряют прежнюю значимость. Терроризм не ждет, он не уважает юридические тонкости, ответ ему не должен быть ослаблен крючкотворством. В мире после 11 сентября нужно опираться прежде всего на собственное понимание справедливости, а потом на международные трактаты, на такие акты, как протокол Киото, Международный суд или Конвенция по биологическому оружию. США достаточно сильны и без договорной поддержки. В случае необходимости их устраивают «джентльменские соглашения» — что, собственно, и было предложено президенту Путину в Кроуфорде вместо Договора по сокращению стратегических вооружений.

6. Союзы имеют ограниченную ценность — это было очевидно уже в Косове в 1999 г., где 90 процентов боевой нагрузки пало на США. Это не означает, что следует отказаться от НАТО или Договора с Японией, но это означает, что Америка будет пользоваться союзами в меру необходимости, готовая к выполнению основной миссии собственными силами.

7. Новая стратегия не придает центрального значения международной стабильности. Полагаться на нее — подход прошлого. Миру придется смириться с американской односторонностью. Стабильность отныне не может быть целью сама по себе. Возможно, враждебность к КНДР несколько дестабилизирует положение на Корейском полуострове, но она устраивает США в глобальном подходе. Америка не собирается строить некий глобальный стабильный порядок, она намерена уничтожать своих смертельных противников. У дверей Апокалипсиса не размышляют об академической стабильности.

Жестко одностороннюю позицию занял американский конгресс. Он ослабил тенденцию обращения к международной многосторонности действий отказом подписать договор, запрещающий использование наземных мин, формирование Международного суда, запрета на все виды ядерных испытаний. Как говорит Б. Уркварт, бывший заместитель Генерального секретаря ООН, еще десятилетие с лишним назад (при президенте Рейгане) «американская сторона выдвинула крайне избирательные критерии — согласно директиве министра обороны Каспара Уайнбергера и председателя объединенного комитета начальников штабов Колина Пауэла, из которой следует, что американское участие в международных операциях возможно только тогда, когда США осуществляют контроль, когда американское общество полностью разделяет идею необходимости достижения поставленных целей при условии, что победоносное завершение операции гарантировано». Более отдаленный пример: сделка между Клинтоном и конгрессом о финансировании ООН была обусловлена компромиссом между Белым домом и конгрессом, который запретил использование ооновских денег на программы регулирования семьи.

В ходе реализации новой имперской идеологии «доктрина Буша» принесла несколько конкретных результатов:

• Прямота изложения американского курса доведена до брутальности. («Моя работа, — говорит президент Буш, — исключает раздумья над нюансами. Моя работа — говорить то, что я думаю».)

• Под давлением США Пакистан был вынужден переосмыслить свои отношения с Талибаном и организацией Аль-Каида.

• Саудовская Аравия поставлена перед фактом осмысления того, что 15 ее граждан-ваххабитов осуществили нападение на Соединенные Штаты.

• Россия, Китай и Индия, каждая из которых ведет борьбу с силами исламского экстремизма, сблизили свои позиции с американскими.

• Иран и КНДР в той или иной степени изолированы.

• Войны в Афганистане и Ираке оказались быстротечными и в основном успешными, превратив эти страны в своего рода протекторат США.

• Средняя Азия и (в меньшей степени Закавказье) оказались впервые под контролем США.

Россия смирилась с выходом США из Договора по ПРО 1972 г. и сделала шаги в направлении сближения с НАТО.


«Доктрина Буша»

Понятно, что наибольшее внимание привлекает не ажиотаж академических сторонников тезиса «не упустить исторический шанс», а государственная мудрость республиканцев Буша. Заметим, что поколение Чейни и Рамсфелда выросло в годы обличения Мюнхена, теории «падающего один за другим домино», агрессивного активизма в отношении Ирана в 1953 г., Гватемалы в 1954 г., Кубы в 1961 г., Индокитая в 1960-е годы, Ирана в 1979 г., Гренады, Панамы, Никарагуа, Африки в 1980-е годы. Это поколение «испортил» триумф в «холодной войне» и апология рейганизма от Земли до космоса. Для них, современных неоконсерваторов у власти «доктрина Буша» — логический итог эволюции победителей в «холодной войне».

«Доктрина Буша», озвученная в сентябре 2002 г. на высшем возможном форуме — в Организации Объединенных Наций (и получившая дополнительную аргументацию в ряде последующих установочных текстов), стала для обретших высшую власть в стране неоконсерваторов а lа Рамсфелд подлинным кредо Америки на этапе ее единосверхдержавности в двадцать первом веке. Примечательно, что создатели «доктрины Буша» — сам президент, советник президента по национальной безопасности Кондолиза Райc, глава отдела планирования государственного департамента Ричард Хаас и другие — настаивают на исключительной серьезности и важности этого документа. Хаас: «Важность этого документа в том, что он отражает базовые положения нашей политики». Еще один из творцов этого документа — Филип Желиков, историк из Вирджинского университета — настаивает на том, что «президент внимательно прочел каждую строку этого документа. Он лично отвечает за каждое его положение». Так было не всегда, и мы знаем, как советники президентов удалялись в солярий или розарий, чтобы породить базовые документы. Такие, как СНВ-68, такие, как главные доктринальные повороты американской внешней политики за последние шестьдесят лет. Не так было в этот раз.

Что сконцентрировало умы членов группы, заседавшей вместе с президентом, так это, по словам Кондолизы Райс, «настоятельная потребность Соединенных Штатов в создании всеобъемлющей стратегии, которая окончательно определит вызовы эры, начавшейся после окончания „холодной войны“. (В этом смысле Джошуа Муравчик из Американского института предпринимательства указал на сходство этой последней „великой стратегии Соединенных Штатов“ с ее великим предшественником — доктриной „сдерживания“.) Более пространно „доктрина Буша“ сформулирована в опубликованной администрацией президента Буша весной 2003 г. обобщающей „Стратегии национальной безопасности Соединенных Штатов“.

В предисловии к документу, определяющему стратегические цели Соединенных Штатов, президент Дж. Буш-мл. указал, что «Соединенные Штаты обрели чрезвычайно благоприятное положение страны несравненной военной мощи, которая создает момент возможности распространения благ свободы по всему миру». Главный тезис доктрины покоится на том основании, что «нам угрожают не флоты и армии, а генерирующие катастрофы технологии, попадающие в руки озлобленного меньшинства… Стратегическое соперничество ушло в прошлое. Сегодня величайшие державы мира находятся по одну сторону противостояния — объединенные общими угрозами со стороны порождаемого террористами насилия и хаоса… Даже такие слабые государства, как Афганистан, могут представлять собой большую опасность нашей безопасности, точно так же как и мощные державы». Разъясняющая «Стратегия национальной безопасности» ставит все точки над i: «Учитывая цели государств-изгоев и невозможность сдерживать традиционными методами потенциального агрессора, мы не можем позволить нашим противникам нанести удар первыми» .

Что следует сделать в первую очередь, подчеркивается в доктрине, так это «адаптировать концепцию немедленной угрозы» к техническим обстоятельствам сегодняшнего дня, к возможностям потенциальных террористов. Главный элемент доктрины немедленно попал в фокус внимания: американское руководство декларировало свое право на предвосхищающий удар. Такой удар обеспечит безопасность Соединенных Штатов, сделает противников друзьями, позволит цивилизовать еще незнакомые с демократией народы. В доктрине говорится, что Соединенные Штаты постараются улучшить работу своей разведки. А в целом «причины наших действий ясны, силы скоррелированы, дело наше справедливо».

Не все обращают внимание на то, что в доктрине от 11 сентября 2002 года Соединенные Штаты обращаются и к потенциальным противникам более традиционного характера. Они обязуются «сдерживать потенциальных противников от начала усовершенствования их военной машины, чтобы действенными методами отвратить эти державы от курса на достижение равенства с Соединенными Штатами, не говоря уже о возобладании над ними».

Строго говоря, «доктрина Буша» покоится на том основании, что наступающая, атакующая сторона имеет несомненное превосходство. Подходя шире к вопросу, перехват инициативы позволяет атакующей стороне навязать свою волю и свой способ действий потенциальному агрессору. Об этом говорится в документе — «Стратегия национальной безопасности»: «наилучшей формой обороны является хорошее наступление». Там же утверждается, что «чем страшнее угроза, тем выше стоимость риска ввиду бездействия»2 . Еще одно ключевое положение этого же документа: «Посредством нашей готовности применить силу для своей обороны Соединенные Штаты демонстрируют свою решимость поддерживать такой баланс сил, который благоприятствует свободе».

Эти идеи восходят к временам десятилетней давности скандального «меморандума Вулфовица» — тогда речь шла о «превентивном ударе». Жесткие констатации того, что «век великих держав» завершен, воспринимаются многими за пределами Соединенных Штатов как прямое предупреждение — Вашингтон не позволит довести дело до еще одного баланса сил, гонки вооружений, соперничества в традиционном духе более или менее сопоставимых сил. Не наивно ли утверждать, что «век великих держав в прошлом»? На этот счет Кондолиза Райс отвергает все оттенки: «Я думаю, трудно защитить положение, что будущее включает в себя тот тип взаимоотношений между великими державами, который мы имели между 17-м и 20-м столетиями, который привел к войне и попыткам перекроить карту мира. Все подобное может стать темой превосходных академических дебатов, но я обязана сказать, что, если вы посмотрите на характер новых угроз — распространение средств массового поражения, появление безответственных государств, угрозы экстремизма, — мы увидим, что большие державы имеют значительную долю общих интересов в предотвращении этих тенденций». Кондолиза Райс жестко настаивает на том, что реализм и идеализм не должны видеться альтернативами. Реалистическая оценка современной ситуации и мощи США должна быть предпосылкой реализации лучших из идеалов. Выступая в октябре 2002 г. в Нью-Йорке, К. Райс определила в качестве главной цели «доктрины Буша» «разубеждение потенциальных противников от попыток превзойти или даже добиться равенства с мощью Соединенных Штатов и их союзников».

«Доктрина Буша» имеет еще один важный элемент. Она обещает «поддержать свободные и открытые общественные институты на всех континентах». Представляется, что команда Буша знала, что это положение «попадет в тень» обещания наносить предвосхищающий удар. Но от этого данное положение не теряет своей значимости. Хаас немедленно выступил на общественных форумах с идеями «продвижения демократии в мусульманском мире»; государственный секретарь Колин Пауэлл обнародовал план демократизации Ближнего Востока. Хаас признал, что Соединенные Штаты долгое время были безразличны к характеру ближневосточных режимов, но достаточно неожиданно Америка поверила в то, что «демократия может быть экспортным товаром». После окончания «холодной войны» геополитический цинизм не должен более закрывать глаза американцам на характер тех политических режимов, с которыми они имеют дело.

Тень президента Вильсона, обещавшего в 1918 году «сделать мир безопасным для демократии», немедленно поднялась над официальным Вашингтоном. И как же проявила себя американская внешняя политика в новом доктринальном оформлении? Вот главные черты нового курса: вторжение в Ирак без санкции ООН и с фальшивым обвинением в наличии у иракских вооруженных сил оружия массового поражения; России предложен новый тип контроля над стратегическими вооружениями (и предложен по принципу — «соглашайтесь, или мы пойдем в будущее без вас»); Европейскому союзу на тех же основаниях предложено согласиться с игнорированием Соединенными Штатами Международного уголовного суда; Германия и Франция подверглись давлению вследствие их негативной реакции на американское вторжение в Ирак; Киотский протокол отвергнут.

Основные опросы показывают, что в американском обществе главенствуют консервативные настроения. Большинство американцев считает, что США должны оставаться мировым лидером, что они должны прибегать в случае необходимости к односторонним действиям, что мировая торговля должна расти, открывая новые возможности для американского бизнеса, что на военные нужды следует расходовать больше, что США должны создать систему национальной противоракетной обороны.


По следам прежних империй

Собственно говоря, Соединенные Штаты, когда пришел час их империи, стали действовать двумя испытанными способами:

1. Всячески сдерживать распространение софистичного современного оружия в духе договоров 1963 и 1968 годов о нераспространении оружия массового поражения и запрета на их испытания.

2. Как и англичане в Индии восемнадцатого века, Соединенные Штаты стали раздавать гарантии безопасности тем странам, которые они не хотели видеть развивающими собственные военные механизмы. Отсюда сохранение (потерявших антикоммунистический смысл) военных союзов НАТО, АНЗЮС, Американо-японский договор безопасности. Только очень наивный человек может назвать «союзом равных» эти военные блоки, являющие собой физическое воплощение гарантий безопасности, даваемых имперской страной подчиненным странам. Эти военные блоки ясно (и удобно) служат имперской Америке инструментом контроля над наиболее индустриально развитой частью мирового сообщества.

Напомним еще раз, что оба эти пункта имперского правления Америки появились на официальной теоретической «поверхности» в отныне знаменитом «Defense Policy Guidance» — «Обзоре оборонной политики», созданном заместителем министра обороны США Полом Вулфовицем в 1992 г. Этот обзор рекомендовал правительству Соединенных Штатов создать физические возможности обороны группы важнейших стран, с тем чтобы у этих стран не возникало потребности строить собственные вооруженные силы для обороны своих интересов и своей территории. США предложили своим ведущим союзникам воспользоваться американской технологией, защищающей от ракетного нападения (которую американцы развивали уже пятьдесят лет), с тем чтобы уменьшить вероятие того, что мощные западноевропейские страны или Япония встанут на путь собственных масштабных военных усилий. Защищая, я контролирую тебя.

При этом Соединенные Штаты приложили все возможные усилия для сохранения прежде всего своего военно-морского превосходства в Мировом океане — обеспечивая тем самым контроль над подходами ко всем мировым державам.

Логическим завершением этого курса стала «доктрина Буша», объявившая всему миру решимость Соединенных Штатов наносить упреждающие удары с целью разрушения военных возможностей (потенциально) враждебных стран по созданию оружия массового поражения. Альтернативой для США было отказаться от своей империи. Республиканцы Буша — Чейни не для того бились на выборах 2000 г., чтобы сдавать столь улучшившиеся после крушения Советского Союза глобальные позиции своей страны.


Суверенитет и право вето

Первый официальный документ Соединенных Штатов Америки — Декларация независимости — начинается примечательными словами: «Испытывая уважение к мировому общественному мнению, мы считаем своим долгом объяснить наши действия…» И далее Томас Джефферсон, автор декларации, объясняет, почему североамериканские колонии решили выделиться из Британской империи. Прошло 235 лет, удивительным образом изменился мир, много поворотов совершила история, но один из наиболее важных для международного сообщества произошел на наших глазах. В центре наиболее ценимых индустриальным миром богатств президент Соединенных Штатов начал войну, не испытывая ни малейшего уважения к мировому общественному мнению. И не пытаясь к этому мнению апеллировать.

Речь не идет о степени высокомерия и неуважения, вопрос касается более глубоких сдвигов в мировом общежитии — собственно, об основах этого общежития.

Нации, как и люди в частности, вырабатывают основы своих взаимоотношений исходя из своего опыта, чаще всего горького.

Неимоверная по свирепости Тридцатилетняя война католиков и протестантов (1618 — 1648 гг.), в которой погибли миллионы европейцев (в частности две трети населения Германии), породила всеобщую мольбу о создании механизма предотвращения крайних эксцессов подобного самоубийства человечества. Результатом этого пребывания на грани самоуничтожения стал Вестфальский мир 1648 года, породивший резонное и спасительное правило — Cuius regio, eius religio («чья власть — того и вера»). В международном праве возникло зафиксированное правило сувереннности отдельно взятых наций, незаконности вторжения во внутренние дела суверенных стран.

С тех пор три с половиной столетия в мире постоянно разыгрывается своего рода «бильярд», отдельные шары-государства сталкиваются друг с другом, кого-то кий истории загоняет в лузу, создаются союзы и коалиции, прежние противники строят совместное будущее — или расходятся навсегда, — но одно не приходило никому в голову: сломать сам шар, заглянуть в его внутреннюю консистенцию. И это понятно — ведь тогда изменяется не счет или имя победителя, а рушится сама игра.

Второе по масштабам зверств межгосударственное столкновение — Первая мировая война — породило второй шаг в защиту суверенности отдельных государств. Опасно оставлять нетронутой систему, в которой более слабые или малые суверенные страны вынуждены обращаться к могучим покровителям (Австро-Венгрия к Германии, Сербия к России, Бельгия — к Британии). Пусть суверенные страны обращаются на общий суд суверенных народов. Президент США Вудро Вильсон в знаменитых «14 пунктах» (январь 1914 г.) призвал к созданию такой организации — Лиги Наций. Лига оказалась недостаточно эффективной, в частности, потому, что Соединенные Штаты Америки в 1920 г. решили не участвовать в ее работе. Сработал «принцип домино»: без поддержки Вашингтона Лондон посчитал опасным самостоятельно помогать Франции сохранять статус-кво vis-a-vis Германии; Париж без Лондона не решился помочь Праге. В результате Гитлер въехал в чешскую столицу, и лишь Вторая мировая война восстановила австрийский, чехословацкий, польский, югославский, греческий, бельгийский, голландский, датский, норвежский, французский суверенитеты.

Чтобы воссоздать мировую организацию на более действенной основе, президент США Франклин Рузвельт предложил критическое по важности новшество: пять держав-победительниц будут в новой системе — Организации Объединенных Наций иметь право вето, то есть блокировать силовые действия других государств. И эта система, базировавшаяся на двух китах — суверенности отдельных государств и праве вето пяти постоянных членов Совета Безопасности ООН, — просуществовала до 2003 года.

Соединенные Штаты жестко и яростно защищали указанные принципы созданной по их инициативе организации. Сколь ни возмущалась советская делегация симпатизировавшим нацизму перонистским режимом в Аргентине или режимом Франко в Испании, правлением Салазара в Португалии, хунтой «черных полковников» в Греции, Вашингтон неизменно воздевал перст, ука-зуя на базовый принцип невмешательства во внутренние дела суверенных стран. И ООН продолжала функционировать. Можно критически обозреть ее опыт, но нельзя и не воздать должное той международной организации, которая защищала суверенитет своих членов и не позволяла постоянным членам Совета Безопасности ООН игнорировать мнение друг друга.


Смерть Вестфальской системы

В трагическое для американского народа время — по существу на обломках Международного торгового центра и Пентагона президент Дж. Буш-мл., выступая в конгрессе США, выдвинул в сентябре 2001 г. понятное эмоционально, но глубоко революционное и убегающее во времена Ветхого Завета положение: «Кто не с нами, тот против нас». Из солидарности, из просчета соственных интересов, по наитию, а чаще всего из автоматизма — «делай как другие», «не оставайся один на обочине» — 144 государства объявили себя стоящими по американскую сторону столь жестко проведенной линии. Невиданный по численности и мощи вошедших в него стран Антитерористический альянс просуществовал поразительно недолго — между 11 сентября 2001 г. и 18 марта 2003 г.

Сомнения в его долгожительстве существовали давно по нескольким причинам.

1. Не было создано некоего подобия Объединенного комитета начальников штабов антитеррористической коалиции или любой другой формы (форума) обсуждения общей глобальной стратегии, что, в частности, предполагало и дележ лидерских функций. Что это за союз, который в век так называемого триумфа демократии имел лишь одного лидера и распорядителя?

2. Бесспорный лидер антитеррористической коалиции смело вторгся в зоны влияния (или, мягче, особых отношений) своих же провозглашенных союзниками партнеров, не обращая ни малейшего внимания на их реакцию. Самый близкий пример — Центральная Азия и Южный Кавказ.

3. США демонстративно утвердили то положение, что их военнослужащие никогда и ни при каких обстоятельствах не будут судимы Международным судом в Гааге.

4. США после сентября 2001 г. не пожелали воспользоваться даже структурами Североатлантического союза, не говоря уже о других доброхотах. Они обратились за помощью к тем, кто им был нужен в конкретных региональных обстоятельствах: Россия, центральноазиатские страны, Пакистан. Все эти страны были использованы на период мобилизации Северного альянса и его боев под прикрытием американских бомбометаний.

5. Односторонние действия даже в ходе военных операций — отказ от Договора 1972 г. о запрете на создание противоракетной обороны национального масштаба, отказ подписать экологический т. н. Договор Киото и многое другое.

6. Выборочность аналитического суждения. Гибель миллионов христиан и анималистов, скажем, в Южном Судане — или в Руанде — не вызывает эмоций. Чего не скажешь о жертвах террора в других странах и регионах. Особенно выборочность стала видна в вопросе о гражданских правах. Между Стамбулом и Сингапуром для американцев лежит зона, где гражданские права просто не подлежат обсуждению.

Но подлинная смерть Вестфальской системы наступила с вторжением американских сил в Ирак 19 марта 2003 г. Вопрос о вторжении не был поставлен в Совете Безопасности ООН, решение было принято односторонне американским президентом.

Четыре фактора обусловили поведение Вашингтона:

— страх потерять уникальный исторический шанс безусловно возглавить мировое сообщество в качестве главной военной, экономической и массово-культурной силы, способной диктовать свои условия кому угодно;

— требование морально-психологической компенсации за сентябрь 2001 года, сложившееся в американском обществе большинство, требующее активной политики: «делайте хоть что-нибудь»;

— привлекательность того положения, когда Соединенные Штаты контролируют две трети мировых разведанных запасов нефти, безусловно необходимого и для индустриально развитых, и для индустриализующихся стран, — своего рода контроль над развитием Западной Европы, Японии, Китая, Индии;

— решение в собственном духе израильско-палестинской проблемы.

В результате человечество без всяких нюансов поставлено перед выбором: 1) жить в Американской империи, подчиняясь американским правилам и приказам; 2) попытаться найти некую форму противодействия, опираясь на прежний опыт, традиции государственной суверенности, солидарность оказавшихся в сходном положении стран, не желающих десуверенизации.


Почему согласится мир

По мнению идеологов гипердержавы (термин, применяемый французами), мир согласится на американскую гегемонию по нескольким причинам.

Во-первых, потому что ей нет альтернативы. Как формулирует американский исследователь Ч. Краутхаммер, «альтернативой однополярности является вовсе не стабильный, статичный многополярный мир. Мы живем не в восемнадцатом веке, где зрелые державы, такие, как Европа, Россия, Китай, Америка и Япония, играют в великую игру наций. Альтернативой однополярности является хаос». Идейные адепты гегемонии США уверены в том, что внешний мир будет вынужден признать благо централизованной мировой структуры, поскольку, как формулируют американцы Р. Каган и У. Кристол, «американская гегемония является единственной надежной защитой против краха мира и международного порядка».

Так думают и некоторые американские союзники. Австралиец К. Белл указывает, что «главным достоинством однополярности является предотвращение ведения войны сразу на нескольких уровнях. На широчайшем уровне (война за гегемонию, война как Армагеддон, или то, что Сэм Хантингтон называет „войны цивилизаций“) огромное преобладание мощи на стороне держав статус-кво эффективно предотвращает вызов любого рационально настроенного политика. На локальном уровне то же колоссальное преобладание будет удерживать готовую к насилию сторону — как лидеров этих стран, так и общественность. Конечно, всегда останутся вожди типа Саддама Хусейна, готовые „попробовать“ свою силу на локальном уровне, останутся страны, подобные Индии и Пакистану, — слишком большие, чтобы подвергать их давлению. Тем не менее реальность начала войны в однополярном мире меньше, чем в биполярном и многополярном». Однополярность, с точки зрения ее апологетов, способствует выработке общепонятных норм и правил.

Во-вторых, мир согласится на американское всемогущество и гегемонию не только в свете их неимитируемой мощи, но и ввиду относительной сдержанности Соединенных Штатов, стремящихся в общем и целом не злоупотреблять своим могуществом. Америка как бы следует совету К. Уолтса: «Умелая внешняя политика передовой страны требует достижения успехов без провоцирования ожесточения других государств, без запугивания их». Сила Америки, помимо прочего, в том, что она сумела не антагонизировать главных потенциальных соперников, проявить благожелательность, продемонстрировать открытый характер американских политических институтов, чувствительность к интересам других государств. В Вашингтоне как бы осознали, что неограниченная настойчивость может заставить потенциальных противников США объединить усилия: не коварный внешний мир, а ошибки самой Америки, если она ожесточится, могут подорвать основания американского главенства.

В-третьих, противостояние с Америкой попросту опасно и пока малоперспективно. «Ни одна из крупных держав не берется сегодня расходовать средства с целью противопоставления себя Соединенным Штатам. Более того, большинство среди них стремится присоединиться к лидеру. Даже если это ограничивает их возможности… Один лишь взгляд на современное распределение мощи в мире не оставляет им реалистических надежд на противостояние Соединенным Штатам».

В-четвертых, на геополитическом горизонте не видно непосредственной угрозы уникальному положению США. В теории существуют три пути «низвержения» гегемонии: возникновение контрбаланса в лице коалиции конкурирующих государств; региональная интеграция; резкий рост мощи одного из противостоящих центров. Но на ближайшее будущее чрезвычайно малореалистично предположить, что хотя бы один из этих способов обретет черты актуальности. Рассмотрим эти угрозы однополярному миру.

1. Создание противостоящей доминирующему центру коалиции — довольно сложный процесс. Сплотить коалицию, способную сконцентрировать силовые возможности, равные как минимум 50% мощи гегемона, весьма непросто. Исторически союзы консолидируют совокупную мощь за счет отказа от части собственных суверенных прав, а это всегда болезненно и на ближайшие годы малоактуально. «История международных отношений показывает, как сложно координировать союзы, направленные против гегемонии. Государства склонны к сохранению свободы своего поведения, распоряжения своими ресурсами… Государства боятся быть покинутыми своими партнерами, боятся быть вовлеченными в конфликт своими партнерами… Государства неэффективны в слиянии своих сил, и это более всего сохраняет однополюсную систему».

Все прежние коалиции — против Франции в XVII — XVIII вв., против Германии в XX в. и др. — создавались против очевидной угрозы соседям, в условиях локальной ограниченности этой угрозы, путем нахождения обеспокоенных соседей, расположенных в уязвимой близости к нарушающей баланс державе. Гораздо труднее создать союз против омываемых (и охраняемых) океанами Соединенных Штатов, отдаленных, имеющих военные анклавы повсюду в мире и мощных союзников. США готовы расколоть любую складывающуюся коалицию, они всегда постараются поддержать противостоящие складывающемуся союзу страны (как, скажем, они поддержали КНР против СССР в годы «холодной войны»).

2. Противостояние Соединенным Штатам могло бы осуществиться на основе сближения конкурентов в экономической и, особенно, в военной сфере в случае подлинной интеграции Европы, Центральной Евразии или сближения двух восточноазиатских гигантов — трех регионов, где интеграционный процесс наиболее многообещающ (ЕС), либо имеет шанс для своего воплощения в реальность (наследие России), либо его можно представить умозрительно (сближение Китая с Японией.) Но на пути этого превращения стоят труднопреодолимые национальные эгоизмы. Представить себе отказ Франции и Британии от собственного владения ядерным арсеналом и предоставление ими доли контроля над ним Германии — весьма трудно. Еще более трудно представить себе восстановление центральноевразийского полюса. «Россия продолжает падение. Государства не поднимаются быстро после такого падения, которое случилось с Россией. Для восстановления статуса международного полюса притяжения России понадобится еще одно поколение — даже если ей повезет. Для быстрого создания азиатского полюса необходимо слияние возможностей Японии и Китая. Как и в случае с Европой и Центральной Евразией, очень многое должно случиться, чтобы Токио и Пекин оказались готовыми поделиться суверенитетом друг с другом». Итак, представить себе быстрое создание центров-противовесов ныне весьма сложно.

3. Возвышение над соседями Германии, России, Китая и Японии, так или иначе, тоже означало бы собирание сил Европы, Центральной Евразии или Восточной Азии. Но прежде всего это означало бы контролирующее возвышение главенствующей в своем регионе державы. Выше мы уже касались сложностей на пути возвышения каждого из этих претендентов, если они поставят цель ограничить всевластие США. Напомним еще раз, что Япония остановила свой экономический быстрый бег довольно неожиданно в 1990 г. Германия окружена настороженными соседями, а на ее территории базируется американский воинский контингент — все это препятствует неожиданному броску.

Китаю еще предстоит осуществить огромный военный и экономический рост и реализовать качественное возвышение, преодолевая огромные трудности и множество барьеров. Речь идет как минимум о трех десятилетиях. Многие специалисты разделяют мнение 36. Бжезинского: «Нет никакой уверенности в том, что взрывной рост Китая продержится в следующие два десятилетия. Продолжение современного темпа развития потребовало бы невероятно благоприятного стечения обстоятельств — успешного политического руководства, политического спокойствия, социальной дисциплины, высокого уровня сбережений, обильных зарубежных инвестиций и региональной стабильности. Долгосрочное наличие всех этих компонентов маловероятно». Следует учитывать при этом, что и США не будут стоять на месте.

Таким образом, уникальное стечение обстоятельств налицо. Как пишет современный американский историк Э. Басевич, господство диктуют слишком соблазнительные условия. «Соединенные Штаты должны будут принять на себя суровое бремя имперского правления, что скажется не только на нашем благосостоянии, но и на нашей идентичности. Даже отрицая то, что это было нашей целью, Америка станет Римом».

В целом именно эта своеобразная нейтрализация противодействующих сил позволяет утверждать, что мир ближайших десятилетий дает США особые возможности. В будущем от дипломатического мастерства Вашингтона и его союзников будет зависеть многое, но на настоящее время ограничимся констатацией того, что большинство исследователей в США убеждены, что геополитическое окружение позволяет Америке надеяться на долгий период главенства в XXI веке.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛОБАЛЬНЫЙ ПОДЪЕМ

Как только держава достигнет всех своих целей, она будет стремиться к достижению абсолютной безопасности… Но, поскольку абсолютная безопасность для одной державы означает абсолютное отсутствие безопасности для всех других, она… может быть достигнута лишь посредством завоевания.

Г. Киссинджер, 1965

Немногие страны в мировой истории удовлетворяли условиям главенства в экономике, силовых основах, массовом идейном воздействии. В Европе Нового времени после 1500 г. трем этим условиям в некоторой степени стала удовлетворять Испания, примерно в 1620 г. — Нидерланды, Франция — в 1690 и 1810 гг., Британия в 1815 — 1890 гг. Германия дважды пыталась пробиться к лидерству в двадцатом веке, но безуспешно. После двух мировых и «холодной войны» этого положения уверенно достигли Соединенные Штаты Америки благодаря гигантским размерам экономики, эффективности рынка капитала, преобладанию в информационной сфере. А начало этого, приведшего к мировой империи пути было скромным.

1. ТРАДИЦИЯ

Не будет никаким открытием Америки указать, что Соединенные Штаты прибегали к войне ради расширения территории и новых рынков много раз. Воевали они прежде и с целью наказания террористов. Скажем, между 1801 и 1805 годами Соединенные Штаты вели борьбу против терроризма — тогда это были средиземноморские ливийские пираты — на расстоянии многих тысяч километров от американской береговой линии. На протяжении следующих ста лет единственным потенциальным противником Соединенных Штатов была имперская Британия, которая вела война войну с США в 1812 — 1814 годах. В 1819 г. Соединенные Штаты приобрели Флориду, а в 1946 г. у соседней Мексики грандиозную территорию — Невада, Небраска, Калифорния, Орегон, Техас, Вашингтон.

Немногие страны могут похвастаться такой благосклонностью фортуны: размеры страны были необъятны, а на ее границах не было сильных и агрессивных соседей. Огромная малозаселенная Канада не могла угрожать Соединенным Штатам, у Мексики опыт отношений с североамериканской республикой был самым печальным. Половина ее территории оказалась включенной в США. Не было угрозы и со стороны Латинской Америки. Более того, провозгласив «доктрину Монро», США с 1823 г. взяли под свою опеку южных соседей.

Американцы исторически никогда не отказывались от применения силы, провозглашая целые континенты сферой своих доминирующих интересов. Речь идет прежде всего о «доктрине Монро», согласно которой американцы запретили любой иностранной державе вмешиваться в дела Западного полушария. Следуя этой доктрине, президент Гровер Кливленд настоял на принятии Великобританией американского арбитража в ее споре с Венесуэлой в 1895 г. После этого эпизода Британия (несмотря на Канаду и прочие владения) отступает и перестает быть реальной угрозой для США на их континенте. Президент У. Маккинли с охотой взял Филиппины под сень американского орла, а В. Вильсон многократно вторгался в Мексику, особенно массированно в 1914-1916 годах.

Наблюдатели, строго говоря, не, видели разницы между покупкой Луизианы, аннексией мексиканских владений и польскими аннексиями Пруссии в восемнадцатом веке, территориальным приращиванием России на Кавказе, в Центральной Азии, в Сибири. Германский «Дранг нах Остен» и американское «Движение на запад» отличались только направлением экспансии. «Русские и немцы могли бы добавить (пишет американский исследователь), что они эксплуатировали завоеванные народы, а американцы по большей части уничтожали их».

Настоящее восхождение Америки к мировой гегемонии началось со времени мирового экономического спада 1873 г., когда США и Германия начали подлинное наступление на мировой рынок. Вашингтон укрепил свои позиции сохранением единства в войне с Югом и вступил на путь ускоренного развития. Между 1873 и 1914 гг. Америка превратилась в первую индустриальную силу мира по всем основным показателям. Вначале сталь, а потом автомобили стали ударной силой американской индустрии на глобальном уровне.

Три периода отчетливо просматриваются в новейшей американской истории. 1) С конца восемнадцатого века и до 1890-х годов США выступали преимущественно как торговая держава, менее значимая в военном смысле. 2) Между 1898 и 1941 годами Соединенные Штаты впервые попытались играть роль глобальной державы в военной и экономической сфере, но всего лишь как один из нескольких мировых центров. Материальные предпосылки броска к мировому могуществу складывались в течение десятилетий. По основным экономическим показателям США заняли первое место в мире уже в конце XIX века, а затем в ходе Первой мировой войны произошло превращение страны из должника европейских держав в их кредитора.

3) Со вступлением во Вторую мировую войну произошел отказ Соединенных Штатов от «изоляционизма» и переход к политике всеохватывающей глобальной экспансии. В годы Второй мировой войны в полтора раза увеличился и без того весомый экономический потенциал Америки. Промышленное производство США в годы войны выросло с 101, 4 млрд. долл. в 1940 г. до 215, 2 млрд. долл. в 1945 г. Уровень накоплений достиг астрономической суммы — 136 млрд. долл. Это обеспечивало основу для активной внешней политики. Была развернута двенадцатимиллионная армия. Участие в борьбе со странами «оси» — Германией, Италией, Японией — создавало в определенной мере благоприятный для правящих кругов политический климат внутри страны. Хозяин Белого дома получал большой кредит для проведения инициативной внешней политики. США встали на путь, который после поражения Германии и Японии, после ослабления Британской и Французской империй и саморазрушения Советского Союза привел ее к положению единственной сверхдержавы. Соединенные Штаты окончательно порвали с «изоляционизмом», встав на путь широкого участияв разрешении военных и политических проблем стран и регионов, отстоявших от их территории на тысячи километров.

Новые угрозы появились перед Соединенными Штатами непосредственно с Первой мировой войны и в последующий период. Речь идет о радикальных идеологиях слева и справа, а именно об анархизме, коммунизме и фашизме. Противостоять им пало впервые на плечи президента Вудро Вильсона, и он ответил тем, что сократил пределы либеральной демократии внутри страны и применил американские вооруженные силы в Латинской Америке, Европе и в Азии. Вторая мировая война беспрецедентно расширила интернационалистский элемент в американской внешней политике. Весь период 1914 — 1945 гг. представляет собой, по существу, тридцатилетнюю войну между Америкой и Германией за мировое экономическое первенство. Союз с Москвой позволил Вашингтону сокрушить этого своего мирового соперника, выйти на прямую, ведущую к мировому лидерству. Речь уже шла о мировом по охвату процессе, так как президент Рузвельт уже провозгласил «четыре свободы» — свободу слова, вероисповедания, от нужды и страха — мировым условием развития.

Следует отметить, что Вторая мировая война была встречена в США с большой настороженностью. Насколько мрачны были перспективы для положения США в мире, можно судить по разработанному в то время прогнозу объединенного комитета начальников штабов. Высший военный орган США, ответственный за выработку американской стратегии, в 1941 г. был далек от глобальных амбиций — не исключалась возможность поражения США, потери государственной независимости. В параграфе восьмом документа, подписанного председателем комитета генералом Маршаллом и командующим американским флотом адмиралом Старком, прямо говорилось: «Если Германии удастся покорить всю Европу, она может пожелать затем установить мир с Соединенными Штатами на несколько лет, рассчитывая закрепить свои завоевания, восстановить свою экономику и увеличить свои военные силы, с тем чтобы в конечном счете завоевать Южную Америку и одержать военную победу над Соединенными Штатами». Паническое восприятие будущего отнюдь не было всеобщим. Начиная с 1942 г. в США получили преобладание политические силы, воодушевленные открывающимися перспективами грандиозной мировой трансформации.

Сложившееся стечение обстоятельств было как нельзя более благоприятным: во-первых, одна европейская империалистическая коалиция сокрушила в 1940 г. силы другой; во-вторых, возникшая опасность позволила американскому руководству мобилизовать экономические ресурсы, военную машину страны. Началось развертывание двенадцатимиллионной армии, строительство крупнейшего в мире военно-морского флота, самой большой в мире военной авиации.

Именно здесь видны истоки глобальной экспансии. Прежнее мировоззрение перестало соответствовать реальностям, новый исторический этап требовал новых теоретических подходов. В Вашингтоне стали мыслить категориями глобальных перемен, начались поиски путей реализации новых возможностей. Отметим важный момент: борьба вступивших в конфликт сил создала для США возможность выхода на авансцену мировой политики уже не в роли одного из равных (как это было после Первой мировой войны), а при растущей экономической мощи как ведущей державе. Рассекреченные документы тех времен, и прежде всего прогнозы государственного департамента США, позволяют судить о том, что в ходе войны идея мирового возвышения прошла путь от первых проблесков до закрепившегося в сознании идеологов стереотипа новой, владеющей мировыми позициями Америки.

Авторы вызревшей в Вашингтоне новой внешнеполитической концепции исходили из двух постулатов: Соединенные Штаты в ходе Второй мировой войны окончательно «похоронили» свой изоляционизм и распространили сферу своих интересов на весь мир; для гарантии прочности новых мировых позиций Соединенные Штаты должны закрепить свой контроль над значительной частью мира. Конкретизация второго постулата и представляла собой долгосрочное планирование США. Американские стратеги определили район, «стратегически необходимый для контроля над миром». Этот район обязан был быть «открытым для господства Соединенных Штатов» и включать «помимо всего Западного полушария бывшую Британскую империю… и Дальний Восток. Таков был минимум, а максимумом была вся вселенная».

В этот период мостиком к глобальному стратегическому планированию для американской дипломатии послужило формирование особых отношений с Великобританией — имперским лидером полутора предшествующих столетий. Тесные связи с Лондоном весьма способствовали последующей американской экспансии. Было ясно, что Великобритания как равный партнер исчезла надолго, вероятнее всего, навсегда. Дни Британской империи были сочтены, доминионы обрели фактическую независимость, колонии боролись за нее. А что мог противопоставить этому историческому процессу Лондон? Как писал американский историк Р. Донован, «великие дни Британской империи ушли в прошлое. Британская экономика была в упадке, а вооруженные силы перенапряжены. Теперь уже над империей Трумэна не заходило солнце».

Процесс перехода США к политике глобальной экспансии не прошел бы столь гладко, если бы слабеющий британский лев не передал США части своего опыта. Помощь Англии Америке была широкой и существенной. Во-первых, союз с Англией позволил США весьма быстро оснастить свою военную машину. Английские военные базы посетили тысячи американцев. Рождение мощных бомбардировщиков Б-26 было бы невозможно без консультаций английских авиационных экспертов. Такие изобретения, как радар, пришли с Британских островов. Что еще важнее, американцы благодаря содействию англичан освоили использование ядерной энергии. Во-вторых, Соединенные Штаты начали создавать при содействии англичан разветвленную разведывательную сеть. Английские «учителя» помогали американцам в создании специализированных служб заграничной разведки. И, в-третьих, с английской помощью США в 1940 и 1941 годах фактически оккупировали Исландию и Гренландию, подготовили высадку на Азорских островах, на Мартинике и во многих других местах. С расширением масштабов мировой войны росли и внешнеполитические планы США. Помимо британских владений, Америка заинтересовалась колониями других обанкротившихся европейских метрополий.

Немалое число американцев, как, скажем, У. Ширер, склонны были сваливать вину на «имперский вирус» англичан, подвергавших «простодушных» американцев всем соблазнам гегемонизма, имперской политики.

Многие идеологи американской внешней политики этого периода полагали, что все несчастья мира проистекают из-за «искусственных» перегородок между государствами. Они считали, что предотвращение раскола послевоенного мира на торговые блоки, политика открытых дверей, лишенного тарифных границ обмена будут лучше всего служить интересам США как самой мощной экономической державы.

Американская внешняя политика 40 — 50-х годов отличалась большим вниманием к использованию новых материальных сил, к тесному единению процесса научных открытий и непосредственной их реализации во внешней политике. Самым важным техническим новшеством, освоенным США в 40-е годы, было использование ядерной энергии. Монополия на ядерное оружие лежала в основе могущества США. В августе 1943 г. между Рузвельтом и Черчиллем было заключено соглашение о том, что «ни одна из двух сторон не передаст информацию о бомбе третьей стороне без предварительного взаимного согласия». (При этом ученые, да и некоторые политики, предупреждали американское руководство, что атомную монополию долго сохранить не удастся.)

Обладание ядерным оружием стало рассматриваться как рычаг, способный заставить объект ядерной угрозы изменить свой политический курс, согласиться на подкрепленный атомным оружием ультиматум. В последний день 1944 г. президент Ф. Рузвельт одобрил подготовку к атомному авиационному рейду на Японию. В соответствии со взятым курсом Ф. Рузвельт ничего не сообщил об атомном оружии во время встречи с советским руководством на Ялтинской конференции.

Вторая мировая война привела к колоссальным разрушениям во всей огромной Евразии и одновременному глобальному подъему Северной Америки. По мере расширения зоны американского влияния в мире увеличивалась значимость аппарата федеральной власти, готового теперь к решению не только американских проблем. Государственная машина США за годы Второй мировой войны превратилась в гиганта. Расходы по федеральному бюджету увеличились с 9 млрд. долл. в 1940 г. до 98 млрд. долл. в 1945 г.

В ходе Второй мировой войны Соединенные Штаты приобрели датскую Вест-Индию, ставшую американскими Вирджинскими островами. Во Второй мировой войне американской территорией стали острова тихоокеанской Микронезии и многие другие тихоокеанские острова. Вашингтон выступил с инициативой создания мировой организации — Организации Объединенных Наций. Соглашения, подписанные в Ялте в феврале 1945 г., фактически дали Советскому Союзу контроль над третьей частью мира, а Соединенным Штатам — над остальными двумя третями. Этот статус-кво подвергался серьезному испытанию за неполные полсотни лет лишь трижды: берлинская блокада 1948 — 1949 гг.; Корейская война 1950 — 1953 гг.; Карибский кризис 1962 г.

Национальное богатство США (стоимость всего, чем владеют американцы, — строения, оборудование, дома, товары, земля) увеличилось с 0, 5 трлн. долл. в 1942 году до 12, 5 трлн. долл. в 1982 году. Валовой национальный продукт США увеличился с 211, 9 млрд. долл. в 1945 году до 10, 3 трлн. долл. в 2002 г.

В стране был создан устойчивый общественный консенсус по поводу американского лидерства в мире и готовности платить за это лидерство. Одна часть истеблишмента говорила об охране «факела свободы», о защите ценностей западной цивилизации (Дж. Кеннеди, Дж. Ф. Даллес, Д. Ачесон, Р. Рейган). Для не склонных к высокопарной риторике деятелей движущими мотивами внешней политики США были «осуществление мировой ответственности», исполнение выпавшей на долю США «миссии управления миром» (Г. Трумэн, Д. Эйзенхауэр, Л. Джонсон). Лидеры, заявлявшие о своей приверженности «политическому реализму», считали основной идеей американской политики создание некоего «мирового порядка», «стабильности», упорядоченной эволюции (Р. Никсон, Г. Киссинджер, Дж. Картер).

При этом США — лидер, у него есть союзники, ни один из которых не равен им. Это — первый ряд государств. У США есть союзники, которые полностью зависят от них. Это — сателлиты, находящиеся во втором ряду. Есть державы, которые не имеют формальных связей с США, но жаждут американской помощи, займов, инвестиций. Это — третий ряд. Таким образом, налицо — иерархия.


Глобализация влияния

Не повторять ошибки 1919 года, не уходить из внешнего мира, из Восточного полушария, откуда пришли две мировые войны, — этот лозунг имел свои привлекательные для американского капитала черты и пользовался известной популярностью в деловых и политических кругах страны. Но он предполагал не просто присутствие в нескольких критически важных районах, но и контроль над происходящими в них процессами. Взять на себя ответственность за порядок в этих районах означало как минимум следующее: собственные американские представления о порядке в мире возводились в абсолют; проблемы данных регионов рассматривались с меркой их соответствия американским интересам.

После победы над военными противниками в Европе и Азии следовало обеспечить контроль над территорией поверженных врагов, предвоенных конкурентов, достичь доминирования в лагере «западных демократий», противопоставить друг другу СССР и Китай. Новый президент воспринял эти цели и привнес свои методы в их достижение. Его восприятие мира зиждилось на том, что у всех международных кризисов есть вполне определенный источник — СССР, неуправляемая и непредсказуемая страна. Второй «кит» внешнеполитического кредо Г. Трумэна — абсолютная уверенность в том, что все мировые и региональные процессы имеют прямое отношение к Америке и могут получить из ее рук справедливое решение. Находясь на перекрестке двух дорог — либо продолжение союза пяти стран — главных участников антигитлеровской коалиции, при котором США пришлось бы считаться с мнением и интересами своих партнеров, либо безусловное главенство как минимум над тремя из них (Великобританией, Францией, Китаем), Г. Трумэн без долгих колебаний избрал второй путь, обещавший ему эффективное руководство западным миром и дававший надежду на то, что силовое преобладание Запада склонит к подчинению обескровленный войной Восток.

Необходимо отметить, что в это же время на политическую арену выдвигается плеяда профессиональных военных. Никогда — ни до, ни после — в США не было такой тесно сплоченной когорты высших военных и военно-морских чинов, решивших всерьез взять опеку над внешней политикой страны. Это были «пятизвездные» генералы (высшее звание в американских вооруженных силах, введенное во время Второй мировой войны) Дж. Маршалл, Д. Эйзенхауэр, О. Брэдли, Д. Макартур, Г. Арнольд, адмиралы флота У. Леги, Э. Кинг, Ч. Нимиц. Один из них впоследствии стал президентом США, другой — госсекретарем, а Д. Макартур фактически был губернатором Японии. Это были люди с необычайными амбициями, немалыми способностями, с уверенностью в том, что пришел «век Америки». Слава военных героев помогала им.

Колоссальный бросок из Западного полушария в Восточное в результате двух войн потребовал формирования новой плеяды глобально мыслящих проводников новой политики, и они появились в лице трех президентов — Франклина Рузвельта, Гарри Трумэна и Дуайта Эйзенхауэра и их помощников Дж. Маршалла, Д. Ачесона, Дж. Кеннана. Ни в один период американской истории — за исключением времени отцов — основателей республики — американская политическая арена не формировала столь глубоких характеров, такой утонченности, такого знания европейской цивилизации. Опыт этих людей, прошедших две мировые войны, великую депрессию, колоссальные социальные сдвиги первой половины XX века позволили им подняться над обстоятельствами, сформировать характер, способность обобщать разномастные явления, увидеть дальние горизонты.

В 1945 г. идея необходимости для США взять в свои руки управление значительной частью мира охватила государственный аппарат, деловые круги, лоббистов Вашингтона, верхушку реформистских профсоюзов, академическую элиту, прессу. Идея Америки, «вознесшей факел над погруженным во мрак миром», была привлекательна для многих. Президента-демократа поддерживали влиятельные республиканцы, такие, как братья Даллесы и У. Макклой, влиятельный на Капитолийском холме сенатор А. Ванденберг, представлявший элиту северо-восточного истеблишмента Г. Стимсон, лидеры республиканской партии во главе с Т. Дьюи.

Без таланта этой плеяды подъем Соединенных Штатов не был бы таким стремительным и повсеместным. Трудно не согласиться с оценкой Дж. Курта: «В этом первом поколении над центром Американской империи возвышалась группа исключительных по качествам деятелей, которые определили структуру этой империи, направление приложения ее энергии. Одновременно выдающаяся группа талантливых людей выдвинулась в главных регионах этой империи, эта группа адаптировала и прилагала американскую имперскую политику к местным реальностям своих наций». В последнем случае речь идет о Конраде Аденауэре в Германии, Сигеру Йосида в Японии, Альциде де Гаспери в Италии, Уинстоне Черчилле в Британии, Шарле де Голле во Франции.

«С приходом „холодной войны“, — пишет американский исследователь Курт в весьма консервативном журнале, — американская мощь и присутствие распространились по всему свободному миру (особенно очевидно в Западной Европе, Северо-Восточной Азии, в Латинской Америке), да и по всему миру. Но еще больше мощь и присутствие Америки распространились после окончания „холодной войны“.

Двумя самыми важными странами для Соединенных Штатов в XX веке были Германия и Япония. Именно останавливая их движение к мировому господству, Америка участвовала в двух мировых войнах. Соединенные Штаты использовали твердое основание — массовый страх перед Германией в Европе и перед Японией в Азии. Размышляя в архитектурно вычурном здании американского посольства на Манежной площади, Джордж Кеннан пришел в конце 1945 г. к выводу, что нельзя допустить попадания в руки русских трех регионов Земли: Соединенного Королевства, долины Рейна и Японских островов. Установив контроль над этими зонами, американцы методично довели дело до 1991 г. Главными вехами на этом пути были Бреттон Вудс, «план Маршалла», создание НАТО.

С тех пор американские войска размещены в Германии и на Японских островах. Соединенные Штаты овладели контролем над двумя наиболее мощными и до Второй мировой войны соперничавшими с ними индустриальными зонами — германской и японской, а также получили влияние в пределах прежних западноевропейских колониальных империй. Все это возвело США на вершину капиталистического мира, создало Вашингтону положение имперской столицы, диктующей свои условия практически всем странам за пределами мира социализма.

Созданный в 1944 г. Международный валютный фонд (МВФ) и Международный банк реконструкции и развития (МБРР) закрепили уникальное положение доллара в мире, усиливали зависимость ориентирующихся на мировой капиталистический рынок стран от США, превратившихся в гаранта этого рынка. Валюты этих стран теперь непосредственно были связаны с долларом, стабильность их зависела от стабильности американского доллара.

МВФ, МБРР и доллар давали ключи для воздействия на дружественные Соединенным Штатам и подчиненные им страны. Существовали, однако, государства, не затронутые экономическим «притяжением» Вашингтона. Прежде всего, разумеется, это относилось к Советскому Союзу, в значительной мере это также относилось к удаленным от мирового капиталистического рынка странам.

Во второй половине века американский мир строился на двух основаниях — американо-западногерманском военном соглашении, выработанном во время оккупации, и на договоре США с Японией 1951 года. Как признают сейчас американские стратеги, «советская мощь была важным, но второстепеннымесли сравнивать ее с германской и японской мощьювызовом для американской стратегии. В условиях, когда вся Япония и большая часть Германии с середины 50-х годов находились в зоне влияния США, баланс сил был настолько против Советского Союза, что Москва имела очень малые шансы выиграть «холодную войну»… Теперь, оглядываясь назад, мы видим, насколько сложным было положение Москвы; Запад должен был действительно играть бездарно, чтобы с такими картами не выиграть».

Возможно лучший исследователь современной дипломатической истории Дж. Л. Геддис пишет: «Не многие историки готовы отрицать сегодня, что Соединенные Штаты были намерены доминировать на международной арене после Второй мировой войны задолго до того, как Советский Союз превратился в антагониста». Ему вторит консультант исследовательского центра «РЭНД корпорейшн» К. Лейн: «Советский Союз был значительно меньшим, чем это подавалось ранее, фактором в определении американской политики. На самом же деле после Второй мировой войны творцы американской политики стремились создать ведомый Соединенными Штатами мир, основанный на превосходстве американской политической, военной и экономической мощи, а также на американских ценностях» .

Американская глобальная экспансия середины XX века стала опираться на две существенные, приобретенные в ходе войны основы. Первая, европейская — оккупация значительной части Германии — империалистического соперника, который бросал вызов Америке и в Первую, и во Вторую мировые войны. Вторая основа — азиатская. Это разгром и оккупация территории тихоокеанского противника — Японии. 10 августа 1945 г. государственный секретарь Дж. Бирнс заявил членам кабинета, что в Японии не будут повторены ошибки, допущенные при создании оккупационного режима в Германии. Г. Трумэн писал: «Мы хотели, чтобы Япония контролировалась американским командующим… Я был полон решимости не повторить в случае с оккупацией Японии нашего немецкого опыта. Я не хотел совместного контроля или раздельных зон».

Успешное продвижение Красной армии, освобождавшей Корею от японского ига, вызвало в Вашингтоне почти панику. Координационный комитет госдепартамента, военного, а также военно-морского министерств срочно составил рекомендации государственному секретарю Дж. Бирнсу о необходимости передислокации американских войск в Корее так далеко на север, насколько это было возможно. Это являлось сложной задачей. Из Вашингтона требовали попытаться продвинуться до 38-й параллели, что при имевшихся у США материальных возможностях было практически неосуществимо. У Советского Союза, если бы он захотел вести себя, не учитывая мнения и желаний союзника, была полная возможность продолжать движение на юг. Демонстрируя союзническую солидарность, СССР согласился с американскими пожеланиями.

На западе американцы закреплялись на Евразийском континенте, прежде всего в Германии. На востоке плацдармом для американского влияния должны были служить Китай и Южная Корея. На территорию последней прибыла 24-я армия США, и ее командир генерал Дж. Ходж, к разочарованию освобожденных от японского владычества корейцев, объявил в сентябре 1945 г., что японский генерал-губернатор и японские власти на определенное время сохранят свои функции. Созданная из коллаборационистов совещательная комиссия воспринималась населением Кореи как японский гнет. Такой урок «демократии» отнюдь не вдохновил корейцев, начались волнения, вину за которые американская военная администрация с необычайной легкостью возложила на власти той Кореи, которая создавалась севернее 38-й параллели. На американском самолете из Китая прилетел лидер правых кругов Ли Сын Ман, получивший образование в США. Он был готов выполнить любое желание своих покровителей и создать новый плацдарм для создания американской глобальной зоны влияния.

«Мы должны осознать, — убеждал Г. Трумэн конгресс, — что мир необходимо строить на силе». Выступая на церемонии спуска на воду нового авианосца «Франклин Д. Рузвельт» 27 октября 1945 г., президент заявил, что, несмотря на текущую демобилизацию, США сохранят свою мощь на морях, на земле и в воздухе. Готово было и объяснение политики милитаризации. «Мы получили горький урок того, что слабость республики (США) провоцирует людей злой воли потрясать самые основания цивилизации во всем мире». Президент имел в виду уроки предвоенного изоляционизма США.

Чтобы централизовать управление всеми вооруженными Силами страны, президент Г. Трумэн в специальном послании конгрессу 19 декабря 1945 г. рекомендовал создать министерство национальной обороны, которое объединило бы под своим командованием наземные, военно-морские и военно-воздушные силы США. К концу 1945 г. новые нужды потребовали реорганизации военных, разведывательных и планирующих органов. Были выдвинуты проекты создания Совета национальной безопасности и разведывательной организации глобального охвата. — Центрального разведывательного управления (ЦРУ.)

Треть земной поверхности была недосягаема для Вашингтона. И уже в 1945 г. государственный департамент потребовал прекратить рассмотрение вопроса о помощи СССР до тех пор, пока советская политика «не будет полностью соответствовать нашей официальной международной экономической политике». Говоря об экономических средствах воздействия (обещание займа и др.), Г. Трумэн подчеркивал, что «все козыри находятся в наших руках и русские вынуждены будут прийти к нам».

Трумэновскому руководству требовалось более или менее убедительное объяснение своей враждебности к вчерашнему союзнику. Вдохновители американской внешней политики искали необходимое идейное основание для пересмотра всех вырабатывавшихся в ходе военного сотрудничества форм американо-советских отношений. И оно было найдено. Именно в эти дни в Вашингтон начинают поступать получившие широкую известность телеграммы от американского поверенного в Москве Дж. Кеннана. Военный министр Дж. Форрестол, пожалуй, как никто другой, тщательно изучал пространные меморандумы Дж. Кеннана и более всех способствовал их распространению и популяризации, хотя и сделал из них весьма прямолинейные выводы. Нигде в телеграммах автор не говорил об агрессивности СССР, о планах завоевания мирового господства. Он писал о «традиционном и инстинктивном чувстве уязвимости, присущем русским». Советские военные усилия он оценивал как оборонительные. Но в прогнозировании этих оборонительных усилий Кеннан проявлял немалые вольности. Он, в частности, допускал возможность таких действий со стороны СССР, как захват ряда пунктов в Иране и Турции, попытки овладеть каким-либо портом в Персидском заливе или даже базой в Гибралтаре (!). Показ СССР в качестве «неумолимой враждебной силы», с которой можно разговаривать лишь языком силы, способствовал выводам Вашингтона. Основной смысл телеграмм Дж. Кеннана можно выразить его одной фразой: «Мы имеем дело с политической силой, фанатически приверженной идее, что не может быть найдено постоянного способа сосуществования с Соединенными Штатами». Это была неверная посылка, и она была положена в основу стратегии колоссальной экспансии США. Для правящего класса США было важно то, что Кеннан дал «рациональное» объяснение поспешному созданию американской зоны влияния. После так называемой длинной телеграммы (февраль 1946 г.) Кеннана проводники экспансионистской политики получили желанное моральное и интеллектуальное оправдание своей деятельности на годы и десятилетия вперед. «Сдерживание», термин из этой телеграммы, надолго стало популярнейшим символом американской внешней политики. Чтобы «сдержать» СССР, Соединенные Штаты окружили советскую территорию базами и военными плацдармами, позади которых оставался зависимый от США мир. В это время американские, а не советские войска находились в Париже, Лондоне, Токио, Вене, Калькутте, Франкфурте-на-Майне, Гавре, Сеуле, Иокогаме и на Гуаме.

В США возник довольно прочный общественный консенсус; интервенционистски мыслящая элита сумела заручиться общественной поддержкой своих глобальных обязательств. Только после войны в Корее и Вьетнаме у американского народа зародились сомнения в правомерности подобной политики. Американская элита начала строить «мир по-американски», и врагами Америки стала считать всех, кто в этот мир либо не вписывался, либо нарушил порядок вещей, устанавливаемый Соединенными Штатами.

5 марта 1946 г. государственный департамент послал Министерству иностранных дел СССР ноту, предупреждающую, что «Соединенные Штаты не могут оставаться индифферентными» к положению в Иране. США угрожали силой по поводу событий в этом регионе, отстоявшем от США на расстоянии, почти равном половине экватора. Лишь по прошествии трех десятилетий американские историки признали (заседание Американской исторической ассоциации 30 декабря 1974 г. в Чикаго), что решение проблемы стало результатом советско-иранских переговоров и соглашений, а не результатом давления Америки. Теперь достаточно ясно, что Москва определенно не хотела ссориться с Вашингтоном и готова была идти на уступки, подобные уводу советских войск из Ирана.

Под давлением президента и военных конгресс продлил акт о выборочной службе в армии до 31 марта 1947 г. Речь шла о сохранении сухопутных армейских частей. К тому же Соединенные Штаты в тот «роковой» период усилили военно-морской флот (авианосец класса «Мидуэй» был спущен на воду в 1945 г.) и военно-воздушные силы). Надо всей этой пирамидой неслыханной мощи возвышалось ядерное оружие, совершенствование которого продолжалось (испытания на атолле Бикини были назначены на июль 1946 г.).

На президента США большое влияние оказал сверхсекретный доклад «Взаимоотношения США и Советского Союза», в котором целью СССР назывались: установление дружественного Советскому Союзу режима в Греции, предотвращение превращения Турции в американского сателлита, получение доступа к ближневосточной нефти, овладение контролем над всей Восточной Европой. В докладе утверждалось, что советские вооруженные силы строят аэродромы в Восточной Сибири с целью бомбардировки США, что происходит «разработка атомного оружия, управляемых ракет, средств ведения биологической войны, создание военно-воздушных сил стратегического назначения, подводных лодок огромного радиуса действия, морских мин, расширяющих возможность эффективного распространения советской военной мощи на районы, которые Соединенные Штаты рассматривают как жизненно важные для своей безопасности».

Чтобы «защитить США», доклад требовал сконцентрировать американскую мощь в Западной Европе, на Ближнем Востоке, в Китае и Японии. Соединенные Штаты «должны быть готовы вести атомную и биологическую войны». Осенью 1946 г. представители Уолл-стрита, банкиры и адвокаты Форрестол, Патерсон, Ловетт, Макклой разработали новую, более централизованную систему управления вооруженными силами США. Был учрежден пост министра обороны, стоявшего над военным, военно-морским и только что созданным министерством ВВС. Для помощи президенту в осуществлении глобальных имперских функций был создан Совет национальной безопасности.

Идеологическое обоснование американских притязаний на мировой контроль было старо, как мир. Следовало найти антагониста и представить его виновником мировой напряженности, а собственный диктат представить как вынужденный или как благожелательное покровительство. Некий «мистер X» (им был Дж. Кеннан) в статье, помещенной во влиятельном журнале «Форин афферс» (июнь 1947 г.), призвал Соединенные Штаты «вооружиться политикой твердого сдерживания, предназначенного противостоять русским несокрушимой контрсилой в каждой точке, где они выразят намерение посягнуть на интересы мирного и стабильного мира». В изображении автора статьи Дж. Кеннана, возглавлявшего в то время отдел планирования госдепартамента, Советский Союз «движется неотвратимо по предначертанному пути, как заведенная игрушка, которая останавливается только тогда, когда встречает непреодолимое препятствие». Таким препятствием должна быть целенаправленная политика США по «сдерживанию» СССР. Но даже Дж. Кеннан не указывал, что «сдерживание» должно носить военный характер и что его нужно распространить глобально. За него такое домысливание сделали люди типа Дж. Форрестола.

В то же время «Германия и Япония, — писал Дж. Кеннан, — являют собой две главные фигуры на шахматной доске мировой политики». Активность по этим двум направлениям — европейскому и азиатскому — становится характерной чертой американской внешней политики. Осенью 1947 г. государственный секретарь Дж. Маршалл, выступая перед кабинетом, заявил, что «целью нашей политики с нынешнего дня и далее будет восстановление баланса сил и в Европе, и в Азии».

В своих комментариях к идеям, изложенным в статье «мистера X», обозреватель У. Липпман показал, каким путем будет осуществляться подобное «сдерживание»: «Эта политика может быть приведена в действие только рекрутированием, субсидированием и поддержкой однородного ряда сателлитов, клиентов, зависимых государств и марионеток».

Тогда США находились в зените своего материального превосходства над партнерами в западном мире (те были еще далеки до достижения даже предвоенного уровня и просто «мерзли той зимой от холода»). В Китае Чан Кайши еще удерживал контроль над большей частью страны. Советский Союз был занят восстановлением разрушенной экономики. Еще не все из восточноевропейских стран сделали геополитический выбор. Греция и Турция уже попали в орбиту американского влияния, что в значительной степени относилось и к шахскому Ирану. США владели монополией на ядерное оружие. Они производили половину мировой промышленной продукции, обладали половиной мировых богатств (при 6% мирового населения). Что имел в виду Дж. Маршалл, говоря о необходимости восстановить баланс в Европе и в Азии? Он мог иметь в виду лишь закрепление благоприятного для США положения на максимально долгий период.

Выступая 12 июня 1948 г. перед 55 тыс. слушателей на университетском стадионе в Беркли, Г. Трумэн заявил: «Великие проблемы мира иногда изображают как спор исключительно между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Это не так… Мы не ведем «холодную войну»… Противоречия существуют не между Советским Союзом и Соединенными Штатами. Противоречия существуют между Советским Союзом и остальным миром». Пока СССР имел относительно незначительные экономические, политические и военные интересы в «остальном мире», в то время как США уже повсюду создавали опорные пункты своего влияния! Летом 1946 г. американская и английская зоны оккупации в Германии были объединены в Бизонию — с едиными экономическими, политическими и административными органами. (Франция пыталась предотвратить или хотя бы замедлить процесс восстановления германской мощи. Она какое-то время воздерживалась от проведения совместных с американцами мероприятий в зонах оккупации.) 6 сентября 1946 г. госсекретарь Дж. Бирнс, выступая в Штутгарте, осудил советскую и французскую позиции в германском вопросе и предложил создать временное германское правительство. Глава внешнеполитического ведомства США объявил, что американские войска останутся в Германии, не ограничивая себя сроками. Важность этого поворота в американской политике трудно переоценить. США решили расположить свои вооруженные силы в центре «вакуума», созданного мировой войной, в центре индустриальной зоны капиталистического мира, на максимальном приближении к СССР, его западным границам. Этот фактор на многие годы и десятилетия вперед определил американскую политику в Европе, да и в мире в целом.

На Ближнем Востоке американские компании уже к 1944 г. владели 42% разведанных запасов нефти, в 19 раз увеличив свою долю за военные годы. Летом 1946 г. США начали укреплять свои позиции в Корее. Э. Поули, доверенное лицо Г. Трумэна, писал 22 июня президенту: «Хотя Корея и небольшая страна и, учитывая нашу общую военную мощь, наша ответственность здесь невелика, она является полем идеологической битвы, от исхода которой зависит наш общий успех в Азии». Президент заверил, что американцы «останутся в Корее так долго, сколько будет нужно». Вот выдержка из речи Трумэна 17 июля 1946 г.: «Я думаю, что наше будущее лежит, с торговой точки зрения, в тихоокеанском бассейне — и я думаю, что мы в конечном счете овладеем им». Главнокомандующий войсками США в этом регионе генерал Макартур говорил: «Ныне Тихий океан стал англосаксонским озером, и наша линия обороны идет по островам, опоясывающим азиатское побережье».

В августе 1946 г. президент Г. Трумэн послал в Средиземное море военно-морскую эскадру во главе с авианосцем новейшей конструкции «Франклин Д. Рузвельт». Остался лишь формальный шаг до объявления огромной географической зоны, непосредственно соприкасающейся с СССР, сферой жизненных интересов США. По тайным дипломатическим каналам весть о готовности США оказать Греции и Турции свое «покровительство» была доведена до греческого и турецкого правительств уже в сентябре — ноябре 1946 г.

Следует отметить тот факт, что могущество США в послевоенные годы возросло не только благодаря необычайному броску, осуществленному экономикой страны, но и ввиду того, что остальной капиталистический мир переживал тяжелый экономический спад. Наиболее весомый потенциальный конкурент в капиталистическом мире — Великобритания, центр некогда величайшей империи, находилась в состоянии упадка. Из орбиты ее имперских прерогатив выходили Индия, Бирма, Египет, Палестина, из-под политического влияния — Греция и Турция. На форпосты прежнего английского присутствия заступали Соединенные Штаты. Наиболее драматическим образом это проявилось в Восточном Средиземноморье.

21 февраля 1947 г. английский посол в Вашингтоне лорд Инверчепел попросил немедленной аудиенции у государственного секретаря Дж. Маршалла, но безуспешно — Маршалл на уик-энд покинул город. Чувствуя важность английской дипломатической активности, заместитель государственного секретаря Д. Ачесон пренебрег формальностями, взял на себя инициативу и изучил две британские памятные записки. Их смысл сводился к следующему: ресурсы Англии не позволяют ей оказывать помощь Греции и Турции после марта 1947г. Д. Ачесон оповестил Г. Трумэна и Дж. Маршалла о содержании английских посланий. Он оценивал ситуацию следующим образом: «Мы должны принять наиболее важное за период после окончания Второй мировой войны решение». В течение нескольких дней произошел обмен мнениями между Г. Трумэном, Дж. Маршаллом, Дж. Форрестолом, Патерсоном и Ачесоном, в ходе которого было решено «предпринять незамедлительные шаги по предоставлению всей возможной помощи Греции и, в меньших масштабах, Турции». Речь по существу шла не о судьбе двух средиземноморских государств, а о важном изменении в американской политике на западноевропейском направлении. К этому времени США уже закрепились в Западной Европе и проникли во многие колониальные владения европейских держав

К 1947 — 1948 годам западноевропейский регион стал зависимым от США, колониальные империи европейских стран превратились в поле деятельности американских монополий, в ряде из них расширялось американское военное присутствие. Теперь предстояла вторая стадия «операции Европа». Предстояло укрепить экономику западноевропейских стран и при их помощи установить желаемый порядок в мировых делах. Это помогло бы США контролировать Средиземноморье, Ближний Восток и Африку. Опираясь на оккупированную Японию и Южную Корею, США надеялись контролировать развитие Китая при посредничестве Гоминдана, то есть выступать «арбитром» Азии. «Договор Рио-де-Жанейро» о межамериканской обороне логически продолжал «доктрину Монро», обеспечивая американское доминирование в Латинской Америке. Оставалось лишь изолировать Советский Союз, добиваясь либо его зависимости, либо «ухода во внутренние пространства» — своеобразного оттеснения СССР от главных мировых процессов.

На встрече с ведущими представителями конгресса в Белом доме 27 февраля 1947 г. госсекретарь Маршалл нарисовал устрашающую картину того, как СССР при помощи греческих партизан овладеет средиземноморским форпостом, что сразу поставит Турцию в положение страны, «окруженной со всех сторон». По словам госсекретаря, «доминирование Советского Союза было бы таким образом распространено на весь Ближний Восток до границ Индии. Влияние этого на Венгрию, Австрию, Италию и Францию невозможно преувеличить. Не было бы данью алармизму сказать, что мы стоим перед первым из серии кризисов, которые могут распространить советское доминирование на Европу, Ближний Восток и Азию».

Казалось, что превзойти Маршалла нельзя. Однако Д. Ачесон, взяв слово вслед за Маршаллом, заявил, ни более ни менее, что со времен борьбы Рима и Карфагена мир не знал такой поляризации сил. «Если СССР преуспеет в своих замыслах, то в его руках будут две трети мировой суши и три четверти мирового населения». Напомним, что речь шла о стране, прилагавшей чрезвычайные усилия, чтобы обеспечить выживание, минимально нормальные жизненные условия своему населению, восстановить пораженное войной народное хозяйство, залечить раны. Говоря от лица сенаторов, находившихся под сильным впечатлением от речей Маршалла и Ачесона, А. Ванденберг обратился к Г. Трумэну: «Мистер президент, если вы скажете это конгрессу и стране, я поддержу вас, и, полагаю, также поступит большинство членов конгресса». Он посоветовал обратиться к стране и конгрессу с чрезвычайным заявлением, чтобы, по его словам, «вывести прижимистый конгресс из апатии».

Текст речи Трумэна готовился под общим руководством Д. Ачесона. Главная идея речи — показать, что существует задача глобального «сдерживания коммунизма», и США готовы взять на себя соответствующие обязательства. Приготовленный текст был показан Дж. Кеннану: авторы хотели, чтобы речь президента несла тот же пропагандистский заряд, что и знаменитые телеграммы Дж. Кеннана. Любопытно отметить реакцию Дж. Кеннана, ведь ему предстояло санкционировать тот курс, начало которому положил он сам два с лишним года назад. Текст попросту напугал его. В проекте выступления президента шла речь о масштабном обязательстве Соединенных Штатов помогать «всем свободным народам» в противостоянии внешнему давлению. Глобальный интервенционизм США объявлялся официальной американской политикой, при таком подходе любое американское вмешательство где бы то ни было не требовало дополнительного разрешения — индульгенция выдавалась на все случаи и навсегда. Дж. Кеннан, предвидя неисчислимые проблемы в будущем, попытался противиться глобализации греческой и турецкой ситуации. Последний предохранительный клапан попытался открыть Дж. Элси, главный автор президентских речей. Он увидел политический заряд, которым начинена речь президента. В специальном меморандуме помощнику президента по национальной безопасности К. Клиффорду от 7 марта 1947 г. Элси писал: «За последнее время со стороны СССР не было открытых действий, которые служили бы соответствующим предлогом для речи в стиле „карты на стол“.

12 марта 1947 г. президент обратился к объединенной сессии конгресса. Выступление получило название «доктрины Трумэна». Это был своего рода манифест. Глава американского правительства оговаривал перед законодателями право вмешиваться в любые процессы, происходящие в мире, если это вмешательство целесообразно с точки зрения правительства США. Оправдывалась военная помощь тем политическим силам внутри любой страны мира, взгляды и политика которых импонировали Вашингтону. Выступление послужило обоснованием массовой военной помощи проамериканским режимам. Логика Г. Трумэна была относительно проста. В небольшом историческом экскурсе президент отмечал, что Германия и Япония попытались навязать другим странам свой образ жизни и это стало основной причиной того, почему США объявили им войну. Ныне, говорил президент, появилась новая страна, стремящаяся навязать миру свой образ жизни. Такой ход событий вынуждает США принять в качестве основополагающей цели своей политики создание условий, при которых «мы и другие страны были бы способны обеспечить образ жизни, свободный от принуждения».

«Доктрина Трумэна» провозглашала, что «политикой Соединенных Штатов должна быть поддержка свободных народов, сопротивляющихся попыткам подчинения вооруженным меньшинствам или внешнему давлению». Этот постулат стал основой американской политики на грядущие десятилетия. Широковещательное провозглашение новых задач нужно было американскому правительству, помимо прочего, для того, чтобы получить поддержку общественного мнения и конгресса: сохранение глобальной зоны влияния, создание новых структур, мобилизация военных сил и резкое увеличение экономической помощи (становившейся в то время важнейшим рычагом внешнеполитического воздействия) требовали новых бюджетных расходов.

К моменту провозглашения «доктрины Трумэна» США были единственной страной в мире, владевшей ядерным оружием, они не имели конкурентов на морях — у США был самый большой военно-морской флот и несомненно наиболее мощные военно-воздушные силы. Флот и ВВС пользовались базами, расположенными во всех районах земного шара. Алармизм, содержащийся в «доктрине Трумэна», был рассчитан на расширение и без того огромного для мирного времени военного строительства. Речь шла о помощи проамериканским режимам в сумме сотен миллионов, чуть позже масштаб был увеличен, потребовались миллиарды долларов. На установление контроля над Грецией и Турцией Г. Трумэн запросил 400 млн. долл. Для Западной Европы конгресс ассигновал по «плану Маршалла» более 17 млрд. долл.

2. КОНТРОЛЬ НАД ЗОНОЙ ВЛИЯНИЯ

Мы не должны позволять силам дезинтеграции находиться без присмотра.

Г. Трумэн, 1947

В ответе на письмо Элеоноры Рузвельт, вдовы Ф. Д. Рузвельта, Трумэн писал: «Американский образ жизни не сможет выжить, если другие народы, которые стремятся следовать этому образу жизни во всем мире, не будут иметь гарантию своего успеха. Чтобы обеспечить подобную гарантию, мы не должны позволять силам дезинтеграции находиться без присмотра». Речь шла о «присмотре» за приобретенной американцами зоной влияния в мире, а она выходила на новые рубежи в Европе и Азии.

К 21 апреля 1947 г. координационный комитет госдепартамента, военного и военно-морского министерств подготовил закрытый доклад, определявший американские интересы в мире. «Важно, чтобы в дружественных нам руках находились регионы, в которых имеются месторождения металлов, нефти и других ресурсов, регионы, которые представляют собой сами по себе стратегическую ценность, имеют значительный промышленный потенциал, значительные людские ресурсы и организованные вооруженные силы, а также те регионы, которые в силу политических и психологических причин позволили бы США оказывать большее влияние на мировую стабильность и безопасность».

20 августа 1947 г. состоялось совещание высших чинов государственного департамента и военных ведомств США под председательством заместителя госсекретаря Р. Ловетта. Председатель прямо заявил присутствующим о том, что в мире образовались две коалиции. Новый советник госдепартамента Ч. Болен указал на неизбежность столкновения Запада и Востока. Складывалось впечатление, что в условиях ядерной монополии Соединенные Штаты устраивал конфликт скорее на ранней стадии, чем на поздней. И Болен говорил об этом без чувства особого сожаления. Его речь не могла быть воспринята иначе, как признание неизбежности третьей мировой войны: «Не существует практически никаких шансов на то, что какие-либо из проблем в отношениях между двумя мирами могут быть разрешены, до тех пор пока не разразится кризис… Если судить по текущим показателям, этот кризис вызреет значительно раньше, чем это ожидалось… Речь идет не о нескольких годах, более вероятно, что это вопрос месяцев… Кризис несет в себе очень реальную опасность возникновения вооруженного конфликта». Следовательно, вооруженным силам США в ожидании нового мирового кризиса надлежало повысить боевую готовность.

В этот период США могли широко использовать экономические средства воздействия при решении региональных проблем.

Стратеги глобальной экспансии не без основания полагали, что в опустошенном войной, потерявшем прежние отлаженные экономические связи капиталистическом мире экономическое воздействие США будет особенно эффективным. В докладе координационный комитет госдепартамента и военных служб в качестве рычага расширения влияния США выдвигал следующее: страна должна экспортировать товаров на 7, 5 млрд. долл. больше, чем импортировать. Правительству США предлагалось так скоординировать американскую торговлю, чтобы подлинно важные регионы попали под плотную экономическую опеку Соединенных Штатов. В случае, если существенные для «национальных интересов» США страны не смогут покупать американские товары ввиду отсутствия необходимой валюты, американскому правительству рекомендовалось идти на предоставление крупномасштабной экономической помощи. Материальные потери будут малозначительны по сравнению с приобретаемым влиянием, говорилось в докладе.

Летом 1947 г. было создано Центральное разведывательное управление (ЦРУ), в функции которого входило проведение тайных операций на самом широком уровне, что было нововведением в американской внешнеполитической практике. В годы войны против держав «оси» действовало относительно небольшое Управление стратегических служб (УСС.) В мирное время разведывательные функции традиционно осуществлялись дипломатическими представителями США. Новый этап, этап резкого расширения внешнеполитической деятельности, потребовал поставить разведку на гораздо более масштабную основу. Нельзя сказать, что создание ЦРУ не вызывало дурных предчувствий как в правительстве, так и в стране в целом. Против него выступал поначалу даже государственный секретарь Дж. Маршалл. Отчасти беспокоясь за позиции своего ведомства, отчасти страшась появления на американской политической арене неподконтрольного органа, получавшего необычайную власть в государстве, Дж. Маршалл счел нужным предупредить об этом президента (меморандум от 7 февраля 1947 г.): «Мы должны действовать очень осторожно, поручая сбор и оценку поступающей из-за рубежа информации иным (кроме государственного департамента. — А. У.) организациям… Власть проектируемого агентства кажется почти неограниченной». Во время слушаний в конгрессе США задавались вопросы, не создаст ли администрация «гестапо» для американского народа. Главный сторонник мощной разведслужбы — Дж. Форрестол успокаивал законодателей: «Задачи Центрального разведывательного управления определенно ограничены целями за пределами этой страны, исключение составляет лишь координирование информации, полученной другими правительственными ведомствами».

Преобладающее большинство вашингтонских политиков было уже во власти миражей мирового влияния, и трезвые голоса их не останавливали. Согласно внесенному на рассмотрение конгресса 26 февраля 1947 г. Акту о национальной безопасности, объединявшему деятельность военного и военно-морского министерств под единым командованием, предлагалось и создание Центрального разведывательного управления. Пройдет четверть века, и люди из ЦРУ будут, в частности, прикрывать действия никсоновской администрации против штаб-квартиры демократической партии в Уотергейте. В 1947 г. проблемы закрепления американского империализма на мировых позициях поглотили внимание тех, кто голосовал за тайные службы, способные обернуться против них самих. Задачу ЦРУ американские законодатели определили как помощь Совету национальной безопасности в деле сбора зарубежной информации и ее оценки. Но уже в этом первоначальном определении функций ЦРУ были весьма многозначительные оговорки: «Осуществлять функции и обязанности, связанные с разведывательными данными, затрагивающими национальную безопасность, защищать источники получения разведывательных данных и методы их получения».

Выход ЦРУ на международную арену начался в декабре 1947 г. На заседании Совета национальной безопасности 17 декабря 1947 г. был принят документ под кодовым обозначением СНБ-4-А («Совет национальной безопасности-4-А»), назначивший директором ЦРУ контр-адмирала Хилленкоттера и давший ЦРУ инструкцию начать секретные операции против СССР. Первые действия ЦРУ были поистине «невинны» — приобретение радиостанции, печатных прессов, создание базы в Западной Германии. Между декабрем 1947-го и июнем 1948 г. определяется роль управления как орудия внешней политики. В меморандуме Совета национальной безопасности от 18 июня 1948 г. СНБ-10/2 обозначалась задача создания в рамках ЦРУ так называемого отдела социальных проектов, целью которого было ведение таких тайных операций, как политические подрывные действия и экономическая война. Период развертывания тайной заграничной деятельности ЦРУ пришелся на 1949 — 1952 годы. Расходы на тайные операции возросли с 4, 7 до 82 млн. долл. в год. За это время численность служащих увеличилась с 302 до 2812 человек в Соединенных Штатах и до 3142 агентов за пределами страны.

Список лишь тех из закулисных действий ЦРУ, которые были названы в 1976 г. официальной комиссией сената США по расследованию его деятельности, свидетельствует о глобальном характере активности главной американской тайной службы уже в начальный период своего существования. В первое послевоенное десятилетие это была борьба с повстанцами Хукбалахап на Филиппинах; поддержка чанкайшистских войск, нашедших убежище в Бирме; свержение премьер-министра Ирана Мосаддыка; свержение президента Гватемалы Арбенса. А впереди были гораздо более громкие дела, о которых рядовой американец узнал лишь в 1976 — 1977 годах, после расследований специальной сенатской комиссии: участие в покушениях на жизнь Лумумбы и Ф. Кастро, содержание 30-тысячной армии в Лаосе, свержение правительства Альенде в Чили и многое другое.

Что же касается обещания ограничить свою деятельность заграничными территориями, то и здесь цена, которую заплатил американский народ за контроль над огромной зоной влияния, оказалась немалой. Была учреждена цензура над средствами коммуникации, используемыми американскими гражданами. Трем крупнейшим американским телефонным компаниям — «Радио корпорейшн оф Америка глобал», «ИТТ Уорлд комьюникейшнз» и «Вестерн юнион интернэшнл» в 1947 г. была поручена «инспекция» переговоров и почтовых отправлений американских граждан. Эта практика была прекращена в результате общественного возмущения после уотергейтского скандала 15 мая 1975 г. как нарушавшая четвертую поправку к конституции. ЦРУ проникло во многие массовые американские организации, в том числе в профсоюзы, церкви, университеты, объединения промышленников. В условиях бесконтрольности и безнаказанности управление официально организовало отдел внутренних операций, ареной деятельности которого были собственно Соединенные Штаты. Внешняя экспансия обернулась созданием в стране климата политического экстремизма, организацией политических преследований внутри страны. В 1976 г., разбирая злоупотребления ЦРУ, сенатская комиссия пришла к выводу, что сознательная расплывчатость формулировок, отсутствие строгих правил и рамок в принятом конгрессом в 1947 г. законе позволили ЦРУ проникнуть в сферу, которую многие американские политики не хотели бы отдавать под контроль тайных служб.


Судьба Европы

Воссоединение Германии, ее демилитаризация и нейтральный статус не вписывались в стратегическую концепцию Г. Трумэна, добивавшегося зависимости от США ключевых мировых регионов, а не их нейтрализации. Поэтому уже в самом начале дискуссий, 15 апреля 1947 г., Дж. Маршалл заявил И. В. Сталину, что различия в подходе двух стран к решению германской проблемы непреодолимы.

Давление, оказанное американцами на английскую делегацию в Москве, обеспечило достижение совместной американо-английской договоренности об объединении подконтрольных им ресурсов в Германии и укреплении экономического потенциала их зон оккупации. Верховному комиссару США в Германии генералу Л. Клею был отдан приказ приступить к экономическому укреплению объединенной американо-английской зоны — Бизоний. Главной заботой дипломатии Трумэна — Маршалла становится обеспечение долговременной зависимости от США «жизненно важного» центра Европы — Германии и Австрии, «средоточия большого количества профессионально подготовленного населения, резервуара громадных человеческих и промышленных ресурсов». Была создана специальная группа планирования политики во главе с Дж. Кеннаном, которой давалось распоряжение найти путь укрепления американского влияния в западноевропейских странах. Главный рычаг воздействия — экономический, помощь предоставлялась безвозмездно и в большом объеме. Группа подготовила соответствующий поставленным задачам документ довольно быстро — к 23 мая 1947 г. Это и явилось основой «плана Маршалла».

Доклад группы планирования политики предусматривал экономическое восстановление Западной Германии. Чтобы помощь вчерашнему врагу не вызвала сопротивления со стороны общественности Соединенных Штатов, требовалось оказать содействие и другим западноевропейским странам, которые должны были выдвинуть программу собственного экономического восстановления и развития (предоставив США полный отчет о текущем состоянии своей экономики). Америка бралась финансировать все «предприятие». 5 мая 1947 г., выступая в Гарвардском университете, госсекретарь Дж. Маршалл широковещательно огласил «план спасения Европы». Оставался вопрос, который нужно было решить с минимумом потерь. Объявить, что помощь предназначается лишь западноевропейским странам, значило бы слишком очевидно разделить Европу таким образом, что ни у кого не оставалось бы сомнений относительно инициатора этого раскола. Поэтому госсекретарь не очертил круг стран, которым США собирались оказать экономическую помощь. Он указал, что помощь предназначается «некоторому числу, если не всем европейским нациям». Документы того времени проясняют картину. Они не оставляют сомнения в том, что включение СССР и стран Восточной Европы в программу помощи было немыслимо для США. Ведущими деятелями администрации это исключалось абсолютно. Американским донорам нужно было предоставить сведения о структуре советской экономики, открыть двери для американских компаний, передать американцам значительную степень контроля над внутренними экономическими процессами в Советском Союзе. Было ясно, что СССР не согласится с подобными условиями. Ясно было и то, что правительство Трумэна заведомо шло (и особенно этого не скрывало) на «отсечение» Западной Европы от Восточной, на противопоставление этих регионов друг другу.

Советский Союз отправил делегацию высокого ранга в Париж в июне 1947 г. на трехстороннюю — совместно с англичанами и французами — конференцию по обсуждению «плана Маршалла». Советская сторона предложила изменить процедуру оказания помощи: каждая страна представила бы списки необходимых ей товаров, и США действовали бы на основе двусторонних соглашений со странами-получателями. Это предложение было отвергнуто, и советская делегация покинула совещание. Такие же причины отказа от помощи по «плану Маршалла» были и у стран Восточной Европы. Соединенные Штаты могли теперь консолидировать тех, чьи экономические системы были открыты для их влияния.

Шестнадцать стран Европы приняли американскую помощь. Первым пожеланием правительства Трумэна было видеть их более тесно сплоченными между собой. Страны западноевропейского региона образовали Комитет европейского экономического сотрудничества. В него вошли Англия, Франция, Италия, Голландия, Бельгия, Люксембург, Дания, Греция, Португалия, Норвегия, Австрия, Ирландия, Исландия, Турция, Швеция и Швейцария. В конце 1947 г., выступая по радио (трансляция шла на всю страну), Дж. Маршалл заявил, что «политический вакуум» в Европе — результат закончившейся войны — должен быть заполнен посредством объединения сил западноевропейских стран, создания западноевропейского сообщества. США делали первый шаг в направлении поддержки западноевропейской интеграции, делали его с легким сердцем, рассчитывая на свои мощные позиции в Западной Европе. Американское руководство выступило в поддержку процесса, который не имел гарантированных для США перспектив. Восстановление западноевропейского центра силы было выгодно США в краткосрочной перспективе, чего нельзя было с полной определенностью сказать о долгосрочной.

19 декабря 1947 г. Трумэн направил конгрессу специальное послание о «плане Маршалла», предлагая предоставить западноевропейским странам между апрелем 1948-го и июнем 1952 г. 17 млрд. долл. безвозмездной помощи. Г. Уоллес назвал этот план «глобализацией доктрины Монро». Акт об экономическом сотрудничестве с другими странами, включавший в себя «план Маршалла», был представлен конгрессу в марте 1948 г. Обоснование необходимости принятия этого закона было найдено с завидной легкостью: Советский Союз, говорилось в этом акте, «разрушил независимость и демократический характер целого ряда наций Восточной и Центральной Европы. Именно этот жесткий курс действий и ясно выраженное намерение распространить его на оставшиеся свободными нации Европы создали нынешнюю критическую ситуацию в Европе». Изображать СССР эпицентром мирового экспансионизма стало обычным приемом американской дипломатии. В программном документе Совета национальной безопасности — СНБ-7 от 30 марта 1948 г. о внешней политике СССР говорилось в апокалипсических тонах: «Советский мир расположен от реки Эльбы и Адриатики на западе до Маньчжурии на востоке и охватывает одну пятую поверхности земной суши». Под предлогом мнимого «советского экспансионизма» США активизировали свой подлинный экспансионизм.

Как оценивают «план Маршалла» современные американские историки? По их мнению, он «служил национальным интересам Соединенных Штатов… Европа (Западная. — А.У.) стала зависимой от американской помощи, менее способной сделать свой собственный выбор. Часть американских фондов была использована для продления западноевропейского доминирования над колониальными владениями. Программа была осуществлена, минуя механизм ООН и созданную в рамках ООН Экономическую комиссию для Европы, где ее осуществление дало бы менее антагонизирующий эффект. «План Маршалла» образовал глубокую пропасть между соперниками. Он породил ограничения на торговлю между Востоком и Западом». В конечном итоге экономическая помощь уступала место военной, и уже к 1952 г. на 80% помощь США Западной Европе носила военный характер.


Вторая фаза расширения влияния

В процессах 1945 — 1948 годов США как бы осваиваются в послевоенном мире. Они спокойны за будущее своей глобальной зоны влияния: их безусловная ядерная монополия и производственные мощности являлись залогом успеха. В эти годы не было заметно стремления к блокостроительству, США надеялись осуществить необходимые военно-политические планы собственными силами. В 1948 — 1952 годах наступает вторая фаза. Во-первых, одних экономических рычагов для поддержания имперского статуса оказалось недостаточно; во-вторых, собственных военных сил для «наведения порядка» в мире не хватало. В поисках выхода из создавшегося положения США приступают к созданию Североатлантического блока и заключению союза с Японией.

Создание Североатлантического союза, крупнейшего и наиболее важного для США, происходило в два этапа. На первом этапе США поддержали формирование западноевропейской военной группировки — подписание в 1948 г. Брюссельского пакта Англией, Францией, Бельгией, Нидерландами и Люксембургом. На втором этапе администрация Г. Трумэна начала интенсивные консультации с послами стран, подписавших Брюссельский договор, о расширении западноевропейского пакта и включении в него таких далеких стран, как США и Канада. Заметим, что создание военного блока крупных европейских держав ранее всегда вызывало в Вашингтоне озабоченность. На этот раз, напротив, подписание Брюссельского договора пятью странами Западной Европы было встречено в американских верхах в высшей мере сочувственно. Почему? Да потому, что при мощи США, их ядерной монополии, их военных и экономических позициях в Западной Европе им уже не приходилось опасаться западноевропейской военной группировки. Соединенные Штаты интересовали возможные масштабы помощи со стороны этой группировки в их антисоветской политике. Объединенный комитет начальников штабов весной 1948 г. предложил заключить военный союз со странами Брюссельского договора и создать единое центральное командование во главе с американским военачальником. Комитет заявил, что «граница между Западной и Восточной Германиями на Эльбе является американской границей»2 . Так, все пространство западнее Эльбы автоматически объявлялось подконтрольным США. Экономическому освоению этого фактического протектората должен был содействовать «план Маршалла», а военному — создание единой с Брюссельским пактом военной системы. Эта двойная цель требовала беспрецедентного изменения политического курса, невиданного в американской истории размаха военного строительства за пределами США. (Объединенный комитет начальников штабов предлагал увеличение американского военного контингента в Западной Европе с 12 до 80 дивизий3 . Такой рост весьма показателен — ведь армию подобного масштаба США имели лишь к концу Второй мировой войны.)

Перед подписанием договора о создании НАТО администрации Трумэна предстояло преодолеть значительную оппозицию и внутри страны. Во-первых, на протяжении 150 лет правительство США придерживалось традиции не заключать военных союзов со странами других континентов в мирное время. Во-вторых, курс на модернизацию и милитаризацию Западной Европы вел в конечном своем развитии к возрождению могущества Германии, той страны, которая развязала в XX веке две мировые войны. В-третьих, создание военного блока означало для американского общества, американских налогоплательщиков новое бремя, которое несла с собой гонка вооружений.

Столкнулись старые страхи и новые опасения. «Традиционалисты» указывали на мудрость прощального послания Дж. Вашингтона, предостерегавшего против «союзов». Некоторых пугала та цена, в которую обходилось содержание НАТО, стоимость военных расходов, а также политическая плата за это полномасштабное вовлечение Америки в европейские дела. А что потом, где пределы? Если США признали состояние дел в Европе «жизненно важным» для национальных интересов США, то где та граница, за которой кончаются эти «жизненно важные» интересы? Распространяются ли полицейские функции США на весь мир? Если нет, то на какие его регионы? До каких пределов готова Америка рисковать, угрожая военным вмешательством? Картина была неясна для всех, включая сторонников политики блоков и самых влиятельных ее критиков. Некоторые полагали, что «излишние» обязательства при вступлении в блок скуют мощь США, лишат их мобильности. Одновременно сильны были опасения, что имеющие огромный дипломатический опыт европейцы постараются извлечь максимум полезного для себя из союза с США, не компенсируя их ничем. Высказывали, недовольство в связи с тем, что Соединенные Штаты «завязнут» в европейских делах, ослабляя свои позиции в других регионах мира.

У противников тесного военного союза с Западной Европой было немало вопросов к сторонникам курса на такой союз. Нельзя ли ограничиться «планом Маршалла»? Зачем закреплять раскол западной и восточной частей Европы? Нельзя ли яснее определить смысл военных гарантий, военной вовлеченности США в сугубо европейские цели? Ведь есть же единственная в мире атомная мощь США — нужны ли дополнительные, размещенные в Западной Европе дивизии? Наиболее откровенным выразителем этих опасений стал сенат США. Ряд сенаторов из оппозиционной республиканской партии, наиболее видными из которых были Тафт и Лодж, возглавили лагерь критиков официального курса. Сенатор Тафт публично усомнился в целесообразности противостоять Советскому Союзу в регионах, отдаленных на десятки тысяч километров от США и в то же время непосредственно соприкасающихся с советскими границами. Сенатор Лодж желал знать, последует ли за НАТО создание новых проамериканских блоков, окружающих СССР. Ряд сенаторов открыто задавались вопросом, зачем нужно создавать региональные блоки, если существует ООН и США почти доминируют в этой международной организации, имея поддержку большинства в Генеральной Ассамблее.

В поисках путей преодоления оппозиции министр обороны Дж. Форрестол высказал соображение, что наилучшей для демократов тактикой в преодолении внутренней оппозиции было бы «предоставить инициативу республиканцам, с тем чтобы президент немедленно ее подхватил». Правые республиканцы откликнулись на этот призыв. В июне 1948 г. ведущий оратор по внешнеполитическим вопросам сенатор А. Ванденберг внес в конгрессе США резолюцию, поощряющую «прогрессирующее развитие региональных и других коллективных соглашений», рассчитанных на укрепление военной мощи США. Эта резолюция была принята сенатом 11 июня 1948 г. 64 голосами против 41. В конечном счете большинство в правящем классе Америки пришло к той точке зрения, что военный союз с Западной Европой необходим, что западноевропейская «помощь» понадобится США в проведении антисоветского курса и для осуществления контроля над обширными просторами колониальных стран.

Создание блока НАТО было поддержано в США тремя политическими силами — военными, госдепартаментом, лидерами республиканской партии. Первых и вторых олицетворял генерал армии Дж. Маршалл, перешедший с поста председателя объединенного комитета начальников штабов на пост главы госдепартамента. Профессиональных дипломатов представлял Р. Ловетт, бывший юрист с Уолл-стрита (возглавлявший госдепартамент в качестве первого заместителя госсекретаря в периоды отсутствия Дж. Маршалла). А. Ванденберг, председатель комиссии по иностранным делам сената, обеспечил поддержку политике блоков со стороны законодателей. На решающей стадии строительства НАТО, в начале 1949 г., обсуждались в основном три вопроса: 1) должен ли будущий договор касаться лишь военных проблем, если он будет иметь политическое значение, то какова будет его степень; 2) какие страны должны войти в проектируемый военный союз; 3) каковы должны быть обязательства стран-участниц.

Сторонники создания НАТО пытались убедить народ США, что Западная Европа должна стать для США новым полем приложения американских капиталов, форпостом американских вооруженных сил. Сенатор Коннэли прямо заявил: «Атлантический пакт является логическим продолжением принципов „доктрины Монро“. Другие апологеты трансатлантического союза вели свои рассуждения от противного: что будет, если Америка „покинет“ Западную Европу? А. Гарриман утверждал, что произойдет ее переориентация на Советский Союз, что в Западной Европе победят идеи нейтрализма. Сторонники Североатлантического договора утверждали, что создание НАТО не приведет к гонке вооружений, что не возникнет вопроса о предоставлении американской военной помощи западноевропейцам». Приверженцы идеи создания атлантического блока давали обещание ограничить действие договора двадцатью годами, не пренебрегали дезинформацией, шли на различные уловки и победили. Сенат проголосовал за ратификацию Североатлантического договора 84 голосами против 13 Америка порвала с полуторавековой традицией, заключила военный союз в мирное время, устремила свои военные ресурсы в регион, расположенный по другую сторону Атлантики. День подписания президентом Г. Трумэном Североатлантического договора, 4 апреля 1949 г., — веха в истории американского подъема к вершинам мирового могущества.

С подписанием Североатлантического договора США — самая сильная страна Запада — легально, юридически взяли на себя функции охранителей существующего порядка в Западной Европе и во всех зависящих от нее частях света. Западноевропейские метрополии еще владели в 1949 г. административным контролем над Африкой и половиной Азии, над третью земной суши. Их подчиненная роль в НАТО давала Соединенным Штатам ключи к доминированию не только в Западной Европе, но и на обширных пространствах бывших колоний западноевропейских союзников. От Бельгийского Конго до Французского Индокитая появилась новая сила, охраняющая тот порядок вещей, который устраивал США. Членство Италии, затем Греции и Турции выводило НАТО за пределы Северной Атлантики. Участие в блоке фашистского режима Салазара никак не соответствовало официальной цели союза — «защите демократии». «Союз равных» — было бессмысленным определением, поскольку США ни в какой форме не намеревались уступать свои позиции главенствующей державы. Обещание не вооружать Западную Германию оказалось грубым обманом: прошло всего лишь несколько лет, и началось деятельное создание бундесвера.

Однако окончательное и быстрое решение задачи военной консолидации Западной Европы оказалось не столь простым. Лишенные прежнего влияния, но намеревающиеся сохранить свои колониальные империи, Англия и Франция все же не желали создания в Европе такой ситуации, когда перевооруженная Западная Германия устремится снова к гегемонии. Впервые в послевоенный период Англия и особенно Франция выступают против американского варианта решения германского вопроса как части глобальной схемы американского господства. С 1949 по 1955 г. продолжалось упорное сопротивление различных слоев французского общества политике перевооружения Западной Германии. Однако эта борьба была обречена. Перевооружение ФРГ в конечном счете зависело от США, а не от Франции, но сопротивление французской стороны замедлило этот процесс.

Чтобы ни у кого не оставалось сомнений в решимости США обеспечить свое господство в Европе, администрация Г. Трумэна стала размахивать (впервые с такой откровенностью) «атомным мечом» перед своим союзником военных лет. 15 июля 1948 г. Совет национальной безопасности принял решение о посылке двух групп бомбардировщиков Б-29 (самолеты этого класса бомбили Хиросиму и Нагасаки) для размещения в Англии. Размещение носителей атомного оружия в Европе могло расцениваться — и расценивалось — однозначно: атомный рычаг применялся против страны, «не вписавшейся» в американскую зону влияния. Министр обороны США Дж. Форрестол в своих дневниках пишет о трех целях, которые преследовала отправка американских самолетов Б-29 в Англию. Во-первых, американской общественности хотели показать, «насколько серьезно правительство оценивает текущий ход событий». Во-вторых, эта операция должна была «приучить англичан» к присутствию на их земле американских военно-воздушных сил. Третья цель — приучить и всю Западную Европу к американскому военно-воздушному присутствию..

Итак, первым из непосредственных последствий создания НАТО было размещение в Европе американских бомбардировщиков — носителей атомных бомб. Вторым — перевооружение Западной Германии. В кратчайший срок, за шесть недель сентября — октября 1949 г., отдел операций и планирования американской армии разработал программу перевооружения Западной Германии, а объединенный комитет начальников штабов одобрил ее. Закрепление США в Западной Европе с 1947 (провозглашение «доктрины Трумэна») до 1952 г. (завершение «плана Маршалла» и создание интегрированной военной системы НАТО) — первостепенное по значимости мероприятие в глобальном распространении влияния США. Действовали американцы быстро. Быстрота несла с собой и известную поверхностность. Военная зависимость от США навязывалась Западной Европе как гарантия от несуществующей «угрозы с Востока». Американские военные базы еще не означали прямого доступа США к западноевропейским политическим каналам. Стратеги американской внешней политики просмотрели возможности создания более прочной взаимосвязи североамериканского и западноевропейского регионов, им не удалось затронуть корни западноевропейского сепаратизма, который в будущем выступил против тоталитарного американского руководства на Западе.


СНБ-68

Чтобы в условиях усложнившейся международной обстановки скорректировать внешнеполитическую стратегию, президент Г. Трумэн 30 января 1950 г. потребовал от государственного департамента и министерства обороны «сделать общий обзор, осуществить общую оценку внешней и военной политики США в свете потери Китая, овладения Советами атомной энергией и перспектив создания водородной бомбы»1 . После более чем трехмесячной аналитической работы доклад лег на стол президента. В совете национальной безопасности он получил наименование СНБ-68. Этот важный документ американской внешнеполитической стратегии требует внимательного рассмотрения.

В нем перечислены четыре возможных варианта курса внешней политики США в будущем. Первый — продолжение в общих чертах политики 1945 — 1950 годов. Второй — агрессивный курс, предполагавший превентивную войну против СССР. Третий рекомендовал свертывание заокеанских баз и обязательств, возвращение в Западное полушарие, проведение политики укрепления Северной и Южной Америки, некий вариант создания обособленной «крепости Америка». Четвертый предлагал развитие военного потенциала США и союзных капиталистических стран, подключение возможностей союзников к наращиваемому американскому арсеналу.

Авторы доклада скептически относились к действиям по прежнему образу и подобию (первый вариант.) С их точки зрения, он не смог препятствовать созданию атомного оружия в СССР и победе китайской революции; продолжение прежней политики низвело бы США с доминирующих позиций на второстепенные. Второй вариант — наиболее непредсказуемый по последствиям — был трудноосуществимым. Превентивная война против СССР таила большие неожиданности, особенно в условиях наличия у СССР собственного ядерного оружия. Третий вариант был неприемлем для сторонников активной внешней экспансии. Сдача всех заокеанских позиций не казалась привлекательной для тех, кто всерьез рассматривал вариант ведения превентивной войны против Советского Союза, для тех, кто желал воспользоваться ослаблением западноевропейских метрополий и стремился к закреплению США в Азии и Африке. Вся логика рассуждений авторов СНБ-68 вела к выводу о приемлемости лишь четвертого варианта.

Это — курс на быстрое увеличение стратегической мощи США параллельно с укреплением военного потенциала главных союзников. В конечном счете он стал генеральным направлением американской внешней политики с 1950 г. и до конца 60-х годов. Творцы СНБ-68 выступили за долгосрочную программу американского вооружения (в ходе которой США должны были оставить СССР далеко позади), за помощь союзным державам повсюду в мире, за усилия по более жесткому контролю над мировым развитием, дабы избежать провалов, подобных китайскому. По существу этот документ впервые в практике американской внешней политики без обиняков и оговорок обосновывал полицейские функции США повсюду в мире. Именно СНБ-68 нес в себе зародыш будущих войн в Корее и Вьетнаме, двух крупнейших войн второй половины XX века.

Как один из основополагающих документов послевоенной внешней политики США СНБ-68 был значительным «шагом вперед» по сравнению с «доктриной Трумэна». В нем не признавалось иных географических границ, кроме границы Восток — Запад. Самое главное в этом документе — нарочитое изображение мира в черно-белых тонах. Колоссальные ресурсы Америки ставились на защиту существующего порядка; любая перемена регионального масштаба — будь то изменение ориентации одной из «периферийных» стран, отказ от предоставления американцам баз или просто политические колебания в правительстве какой-либо далекой страны — воспринималась сугубо в контексте американо-советского противоборства, как победа или поражение той или иной стороны. При такой постановке вопроса любое изменение в мире могло привести в действие силы, способные стать носителями общего ядерного конфликта. Возникал соблазн все мировые перемены объяснить подрывной деятельностью врагов Америки, посягающих на ее мировое влияние. Задачей США стало не более и не менее, как предотвращение перемен в мире. Такой курс неизбежно влек за собой приведение в действие вооруженных сил США в ситуациях, не только крайне далеких от защиты национальных американских интересов, но и вовсе не имеющих к этим интересам отношения.

В документе указывалось, что Соединенные Штаты при их богатстве могут позволить себе расходы на военные нужды в размере 20% валового национального продукта страны, то есть 50 млрд. долл. в год. Нелегко было заставить американского налогоплательщика заплатить такую немыслимую для мирного времени сумму. Документ СНБ-68 предрекал, что к 1954 г. Советский Союз создаст ядерные силы, достаточные для уничтожения США. Указывалось, что впереди Америку ждет «неограниченный период напряженности и опасности», предотвращение которых потребует от американцев осуществления «смелой и массированной программы». Лишь такое напряжение усилий могло поставить США в «политический и материальный центр, в то время как другие свободные нации будут вращаться на разных орбитах вокруг них». Такая откровенная постановка вопроса ликвидировала все идеалистические мотивы, всю риторику американской пропаганды, и поэтому президент Г. Трумэн определил документ как сугубо секретный. Позже в мемуарах он писал, что СНБ-68 «означал огромные военные усилия в мирное время. Он предусматривал удвоение или утроение бюджета, значительное увеличение налогов, введение различного рода контрольных мер. Он означал огромную перемену в нашем обычном образе действий в мирное время».

Чтобы привести в действие программы глобальной активизации и мирового контроля, зафиксированные в меморандуме СНБ-68, американской администрации объективно необходимо было обострение международной обстановки — только в условиях кризиса можно было преодолеть оппозицию внутри страны, заставить конгресс раскошелиться, свести на нет силу пацифистских элементов американского общества. Как писал американский исследователь С. Амброуз, «в июне 1950 г. президент Трумэн отчаянно нуждался в кризисе, который позволил бы доказать американскому народу, что он (президент. — А. У.) и демократическая партия вовсе не «мягки» по отношению к коммунизму, что они готовы к распространению сдерживания на Азию, к укреплению позиции Чан Кайши на Тайване, сохранению американских баз в Японии и, главное, готовы перевооружить Америку и НАТО». Идея глобальной вовлеченности лучше всего выражена в следующей фразе СНБ-68: США должны быть готовы «встретить любой новый вызов быстро и без колебаний». При этом географические рамки этого вызова не оговаривались, что и подразумевало его глобальность.

В июне 1950 г. Г. Трумэн, реализуя фактически идеи меморандума СНБ-68, принял решение большой важности. 7-му флоту США был отдан приказ занять позиции в проливе, отделяющем Тайвань от материка. Это означало, что Соединенные Штаты при определенном повороте событий готовы принять вооруженное участие в Китае на стороне чанкайшистов. Одновременно президент США официально дал обещание предоставить помощь контрреволюционным силам на Филиппинах и в Индокитае.

Оплотом американского влияния на азиатском континенте была Южная Корея, целиком зависимая от Соединенных Штатов. Объединение Кореи было приемлемо для США только в виде перехода Северной Кореи под юрисдикцию южнокорейского режима. На выборах весной 1950 г. сторонники Ли Сын Мана получили 48 из 120 мест в южнокорейском парламенте. Тем не менее США, вопреки воле южнокорейцев, полностью поддержали Ли Сын Мана — им нужен был покорный режим. Будь администрация Г. Трумэна последовательной в соблюдении буржуазно-демократических принципов, она должна была бы неизбежно прийти к выводу, что в Китае и в Корее она оказалась связанной с политически обреченными фигурами. Но в условиях значительного расширения сферы внешнего влияния, провозглашенного в меморандуме СНБ-68, имперского психоза внутри страны, трезвый подход, предполагающий компромисс, с учетом всех обстоятельств стал рассматриваться как отступление, как предательство (так он маккартистами и назывался). Чувствуя твердую американскую поддержку, их сателлиты в Сеуле заняли жесткую позицию в вопросе об объединении страны. В начавшихся боевых действиях в июне 1950 г. они твердо рассчитывали на помощь Вашингтона. Для правых в США нужен был полигон силовой дипломатии. Без начала войны в Корее, утверждал один из помощников Д. Ачесона, осуществление идей СНБ-68 было бы крайне сложным. Возникшее в связи с корейской войной обострение положения на Дальнем Востоке превращало имперские планы из мечтаний экстремистов в конкретную внешнеполитическую повестку дня.

После начала военных действий на Корейском полуострове президент США заявил о распространении действия «доктрины Трумэна» на тихоокеанскую зону. В официальном заявлении правительство Соединенных Штатов сообщило, что готово вооруженными силами «предотвратить любое распространение коммунизма» в Азии. Американское правительство объявило о расширении военной помощи своему французскому союзнику, стремившемуся подавить войну за национальное освобождение в Индокитае, о предоставлении военной помощи реакционному правительству Филиппин, боровшемуся с демократическим движением Хукбалахап. 7-й американский флот получил приказ «предотвратить любое нападение на Тайвань» (то было по существу прямым вмешательством США в гражданскую войну в Китае). Что касается войны в Корее, президент США объявил, что он «приказал воздушным и морским силам осуществить прикрытие войск (южно)корейского правительства и оказать им помощь».

Трумэн заявил 4 октября 1952 г.: «Мы сражаемся в Корее для того, чтобы нам не пришлось воевать в Уичите, в Чикаго, в Новом Орлеане или в бухте Сан-Франциско». Так получил грандиозное распространение тезис о тотальной внешней угрозе. Это был первый случай, когда глобальное распространение политического влияния и сопутствующих политических обязательств США вызвало необходимость в крупномасштабных военных действиях. США пошли на такой шаг, они показали готовность заплатить высокую цену за беспрецедентное расширение зоны своего влияния.

Возможно, американское правительство не предполагало, что цена поддержки их южнокорейского сателлита будет столь огромной. Быть может, в Вашингтоне вначале верили в несложную для американцев операцию, приводящую по существу к массированной бомбежке. За такие ошибки США жестоким образом были наказаны. Первоначально внутри страны не вызвало массовой оппозиции вмешательство американских вооруженных сил в дела государства, столь отдаленного от американских берегов. Имперская психология, самонадеянная уверенность в праве устанавливать порядок по собственному разумению стали к началу 50-х годов характерной чертой американской национальной действительности. В век торжества идей национального суверенитета США встали на пути национальных революций, расплачиваясь за это жертвами в Корее, а потом во Вьетнаме.

Уверенность в безусловном преобладании американской техники, американского организаторского гения, американской воли была в середине XX века характерна для США. Уже через два дня после приказа Г. Трумэна о бомбежке северокорейских объектов в Вашингтоне стало ясно, что «стерильные» методы абсолютно неэффективны. 30 июня 1950 г. был отдан приказ послать в Корею американские войска, расположенные на Японских островах. Началась подготовка к созданию корпуса вторжения и в самих США.

Громогласные заявления о союзнических обязательствах, коллективизме, консультациях и т.п. оказались фикцией. Вашингтон принимал все главные решения без каких бы то ни было консультаций с союзниками и даже без их оповещения. Там, где США попытались прикрыться именем международных организаций, их лицемерие обнажилось сразу же. Американский главнокомандующий генерал Д. Макартур значился как «командующий войсками Объединенных Наций», однако он никогда не получал никаких приказов, кроме приказов объединенного комитета начальников штабов США, и не знал никакого контроля, кроме того, который исходил из Вашингтона. Даже формальные донесения в ООН, по собственному признанию Д. Макартура, подвергались цензуре госдепартамента и министерства обороны США.

Соединенные Штаты поставили половину из воевавших против КНДР вооруженных сил (т. е. больше, чем собственная армия южнокорейского режима и контингента западных союзников), 80% военно-морских, 90% военно-воздушных сил. Весьма беспардонное обращение США с Организацией Объединенных Наций достигло своего апогея, когда военное командование увидело возможность нанести северокорейским войскам серьезный удар. До 17 августа 1950 г. представители США в ООН говорили лишь о помощи южнокорейскому режиму. В этот же день американский представитель У. Остин открыто заявил, что США распространяют свое «политическое планирование» не только на южную, но и на северную часть Корейского полуострова. Из Вашингтона генералу Макартуру было приказано двигаться вперед до тех пор, пока, «по вашему мнению, действия сил, находящихся ныне под вашим командованием, дают основания верить в возможность успеха». Учитывая солидарность СССР и КНР с КНДР, можно сказать, что это была санкция на действия, чреватые весьма серьезными последствиями.

Корейская война стала своеобразным рубежом в жизни американского общества. Экстремизм во внешней политике породил реакцию внутри страны.

На волне имперского угара, считая свою победу в Корее обеспеченной, Соединенные Штаты ранней осенью 1950 года приняли решение об укреплении своих позиций повсеместно. 12 сентября 1950 г. государственный секретарь США Д. Ачесон поразил английского и французского послов предложением создать западногерманскую армию в составе 10 дивизий. Громкие протесты двух главных союзников по НАТО были напрасны. США демонстративно послали в Европу четыре свои дивизии, подвергли союзников массированному политическому давлению с целью интеграции их сил под американским командованием. В декабре 1950 г. главнокомандующим объединенных натовских сил. в Европе стал американский генерал Д. Эйзенхауэр.

Однако вопреки ожиданиям идеологов и стратегов внешнеполитического курса США война в Корее не принесла быстрого успеха. Китайская сторона дала понять, что не потерпит американского военного присутствия на реке Ялу, служащей границей между КНР и КНДР. Были сделаны предложения о начале мирных переговоров. Делегация КНР прибыла в Нью-Йорк 24 ноября 1950 г. для того, чтобы дипломатическим путем предотвратить конфликт. Если бы США стремились к миру, к переговорам, к компромиссному решению проблемы, они не должны были упускать такую возможность. Но США не желали возвращаться к «миру равных». Вашингтон сделал ставку не на переговоры, а на силовое решение. Утром того же дня, 24 ноября, генерал Макартур начал генеральное наступление против северокорейских войск. Англия и Франция открыто выразили возмущение. Французское правительство обвинило Вашингтон в том, что Макартур «начал наступление в указанный час с целью сорвать переговоры». Английский журнал «Нью стейтсмен» указал, что Макартур «действовал вопреки всякому здравому смыслу». Делегация КНР покинула Нью-Йорк.

Китайский и солидарные с ним народы соседних стран грубо и однозначно были поставлены перед выбором — либо отступить перед американской вседозволенностью, либо оказать помощь попавшим в беду соседям. Корейская Народно-Демократическая Республика не была изолированным государством — она опиралась на помощь и поддержку СССР и КНР. КНДР была оказана как политическая, так и военная помощь, что полностью изменило военную ситуацию. Из атакующей силы войска Макартура превратились в отступающую на юг лавину. С тех пор больше никогда уже в Вашингтоне с официальных трибун не говорили об освобождении столиц, «находящихся за железным занавесом держав». В декабре 1950 г. была продемонстрирована ограниченность американской мощи. Советский Союз и КНР оказали КНДР необходимую в этой ситуации помощь.

Стратегам глобального американского господства, тем, кто все предшествующие годы наблюдал за постоянным и безостановочным распространением влияния США, поражение наступавших против северокорейских войск американских дивизий, дошедших почти до границы с КНР на реке Ялу, представлялось трагедией. На пресс-конференции 30 ноября 1950 г. американский президент призвал к всемирной мобилизации против коммунизма. Он заявил, что генералу Макартуру могут быть даны полномочия использовать атомное оружие.

Предельно напуганные союзники пытались удержать США от опасного шага. Английский премьер-министр Эттли в декабре 1950 г. прибыл в Вашингтон, требуя от президента Трумэна, госсекретаря Ачесона и только что назначенного министра обороны Маршалла гарантий того, что слепая ярость, авантюризм или . уязвленная имперская гордость Вашингтона не приведут к применению американскими вооруженными силами атомного оружия. Американская сторона в переговорах с англичанами привела рассуждение, позднее названное «принципом домино». Если американцы уйдут из Кореи, уверял президент Трумэн, «тогда следующими на очереди будут Индокитай, затем Гонконг, потом Малайя». Америка, потерпев поражение в одном месте (Корея), думала не о судьбе Кореи, не о цене понесенных потерь, а о возможной утрате других сфер влияния.

К. Эттли буквально умолял американских руководителей переключиться на более позитивную политику в Азии. Ничто не может быть опаснее, говорил он, чем отчуждение азиатских государств от Запада. На это Д. Ачесон отвечал, что «ослабление Соединенных Штатов было бы определенно более опасным явлением» США стремились решить вопрос о своем влиянии в освобождавшихся от колониального ига районах отличным от западноевропейских метрополий путем, даже иногда противостоя им. Согласно мнению Д. Ачесона, посылка американских войск в Корею «вывела рекомендации меморандума СНБ-68 из сферы теории» и превратила его выводы в цифры военного бюджета, который уже в 1953 г. достиг 52, 6 млрд. долл., что было значительным ростом по сравнению с 17, 7 млрд. долл. в 1950 г. Расширение американской военной мощи было внушительным: значительно возросла армия; создано тактическое ядерное оружие; еще четыре армейские дивизии были развернуты в Европе, теперь их там насчитывалось шесть; создан новый реактивный бомбардировщик Б-52 в 1952 г.; осуществлен взрыв ядерного устройства в октябре 1952 г.; в 1954 г. была испытана водородная «супербомба». Соединенные Штаты увеличили свое заокеанское присутствие. Они получили базы в Южной Аравии, Марокко и договорились об их создании в фашистской Испании, начали проводить в жизнь планы по перевооружению Западной Германии. В 1951 г. США, Австралия и Новая Зеландия образовали блок АНЗЮС. Были резко расширены тайные операции ЦРУ.

Особенностью развернутой президентом Трумэном «холодной войны», обеспечившей идеологическое обоснование внешнеполитической экспансии, было отсутствие четких установок в отношении того, насколько далеко пойдет Америка, отстаивая свои имперские интересы. По существу, в ходе наступления генерала Макартура на север от 38-й параллели США оказались перед выбором: либо быть последовательными в своих глобальных притязаниях идти до конца, либо отступить, опасаясь катастрофических последствий такого курса. После весьма мучительных колебаний администрация Г. Трумэна решила повернуть вспять. В Корее американцев ждали жертвы невиданных масштабов, но и они были бы невелики по сравнению с потерями, которые могли бы понести Соединенные Штаты, если бы было принято предложение генерала Макартура о переходе «к открытым действиям» против союзников Северной Кореи. В Корее Макартур в начале апреля 1951 г. превысил полномочия и должен был уступить свое место представителю более осторожной внешнеполитической стратегии.

Спор между президентом — олицетворением высшей власти — и сверхэнергичным генералом, претендовавшим на то, что он лучше понимает интересы Америки, принял размеры общенационального спора. Генерал сделал попытку обратиться к американским законодателям через голову своего прямого руководителя по военной иерархии — главнокомандующего американскими вооруженными силами, которым, по конституции, является президент США. 5 апреля 1951 г. в палате представителей было зачитано письмо генерала с призывом радикально пересмотреть внешнюю политику страны. В качестве первоочередной задачи он провозгласил «воссоединение Кореи», в качестве следующей — возвращение Чан Кайши на континент, борьбу против коммунистов в Китае. Вот его мнение: «Здесь, в Азии, коммунистические заговорщики решили сделать ставку на победу в мировом масштабе… Здесь мы ведем борьбу военными средствами, в то время как дипломаты воюют лишь при помощи слов». На эти предложения генерал Брэдли — председатель объединенного комитета начальников штабов — ответил, что распространение войны на Китай означало бы ведение «не той войны, не в то время, не в том месте, против не того врага». Взгляды двух генералов отражают диапазон мнений по вопросу проведения экспансионистской политики. Один генерал говорил о повсеместном приложении мощи США, второй — о выборочности, приоритете, необходимости более экономного и осторожного приложения сил Соединенных Штатов.

Результатом нагнетания истерии, культивирования имперской идеологии явилось то, что, согласно опросу общественного мнения, более 70% американцев — трое из четверых — поддержали точку зрения Макартура. Понимая, чем чревато подобное положение, правящие круги встали на путь изоляции Макартура. Генерал был отстранен от командования американскими войсками в Корее. Это был первый случай, когда непосредственный исполнитель американской политики был «большим империалистом», чем представители верховной власти.

Наиболее близок к точке зрения Макартура был помощник государственного секретаря Дин Раск (в будущем — госсекретарь). В мае 1951 г. он заявил, что Чан Кайши «наиболее аутентичным образом выражает интересы огромных масс китайского населения»1 . Официально китайскому Народу была обещана помощь в случае, если он встанет на путь «низвержения коммунистической тирании». Результатом американской экспансии становился глобальный конфликт.

Одним из первых, кто «пришел в ужас» от перевода абстрактных схем в конкретную плоскость, был политический обозреватель У. Липпман. Он рассуждал так: если политика, предлагаемая Д. Раском, будет воплощена в жизнь, «то администрация ввергнет себя в фантастически сложное положение. Она (администрация. — А. У.) связала вопрос о поражении красного Китая в Корее с вопросом о выживании. Режимы не ведут переговоров о собственном выживании. Подобные вопросы решаются лишь в результате тотальной победы». Сторонники крайних взглядов в правящих кругах Америки после ухода Макартура в отставку оказались в меньшинстве. 10 июля 1951 г. Соединенные Штаты начали переговоры по вопросу о перемирии в Корее.

Под воздействием корейского урока определилось общее направление пути американской экспансии в мире на ближайшие годы: осуществлять продвижение в глобальных масштабах, допускать конфликты в периферийных зонах, но избегать прямого столкновения с СССР; избегать прямых переговоров с СССР и КНР, не прилагать усилий к улучшению двусторонних отношений с ними; игнорировать мнение союзников, укрепить американское главенство в блоках. В начале 50-х годов США приступили к созданию крупнейшего в мире военного потенциала как ядерных, так и обычных вооружений. Именно с тех лет началось военное строительство, ритм которого не ослабевает. Страна, никогда не имевшая крупной армии в мирное время, стала создавать армию глобального масштаба.

Чем стала Америка в ходе этих преобразований? Редактор мемуаров Дж. Форрестола У. Миллис так оценивает итоги деятельности трумэновской администрации: она оставила после себя «колоссально раздутый военный истеблишмент, несоизмеримый ни с чем, что мы имеем в мирное время… Она вызвала к жизни огромную и, очевидно, навсегда созданную военную индустрию, теперь целиком зависящую от правительственных контрактов. Министерство обороны стало, бесспорно, величайшей индустриальной, корпорацией в мире; огромные военные корпорации, такие, как „Дженерал моторс“, „Дюпон“, лидирующие авиационные концерны заняли монопольные позиции, которые, по-видимому, подняли новые вопросы юридического и конституционного устройства государства».

У покидавшего в 1952 г. Белый дом Г. Трумэна, видимо, были свои основания верить в то, что он заложил самый прочный базис американского могущества в мире. Американские капиталовложения в Западной Европе, Латинской Америке и Канаде были неслыханными по масштабам. Вооруженные силы США закреплялись на всех континентах. Проектировалось новое поколение стратегической авиации. Принципы «изоляционизма» были окончательно похоронены. Создание глобальной зоны влияния США имело глубокие последствия для американского общества. Прав американский историк А. Шлезингер, указавший на то, что своими действиями во время корейской войны президент Трумэн «драматически и в опасной степени расширил сферу полномочий будущих президентов, их возможность вовлекать нацию в большие войны».

Дипломатия Трумэна — Ачесона требовала от граждан готовности к жертвам во имя «высших интересов страны». Но кто мог точно определить эти интересы? Если «холодная война» была все же войной, то почему же не производилась мобилизация? Если же «холодная война» не была войной, то чем оправдывать нагнетание ненависти и страха в отношении Советского Союза? Если атеистический Советский Союз был непримиримо враждебен христианскому миру, то почему же это всполошило, скажем, не Ватикан в первую очередь? Активисты типа генерала Макартура, обвинявшего президента Трумэна и его окружение в нерешительности, полагали, что к предстоявшей борьбе следовало готовиться максимально эффективно. Самую высокую цену за имперское преобладание, пожалуй, пришлось заплатить американской интеллигенции, для которой период маккартизма, совпавший с годами устремившегося вверх американского влияния, стал временем молчания, годами морального и интеллектуального обособления в собственной стране.


Структурное оформление

Период 1953 — 1960 годов был временем структурного оформления огромной американской зоны влияния в мире. США наращивали военный потенциал и укрепляли уже имеющиеся структуры — НАТО, американо-японский договор. В Западной Европе под эгидой американцев восстановила свои позиции Западная Германия — самая мощная индустриальная сила региона. Под американским влиянием находился Южный Вьетнам, в зону притяжения США попали Пакистан, Таиланд и даже далекий Лаос. Начался бурный рост Японии, что в тех условиях объективно укрепляло позиции Америки в Азии.

Благоприятным для американского внешнеполитического активизма был относительный консенсус (согласие) в среде правящей элиты. На еще большую высоту были возведены ореол имперского строительства и идея особой ответственности Америки за мировые судьбы. Лишь опираясь на это относительное внутреннее согласие, американское руководство могло планировать те или иные международные комбинации, обеспечивающие укрепление мощи Америки. В рассматриваемый период еще не была написана ревизионистская историческая литература, которая появилась через 10 лет и способствовала порождению сомнений в верности курса, нацеленного на конфронтацию с СССР.

Одним из мотивов, побудивших генерала Д. Эйзенхауэра баллотироваться на пост президента США, было опасение, что этот пост займет сенатор Тафт, чьи взгляды Эйзенхауэр считал «изоляционистскими», ослабляющими процесс имперского строительства. Д. Эйзенхауэр занимал пост главнокомандующего войсками НАТО в Европе с февраля 1951 г. Он непосредственно участвовал в процессе укрепления американских позиций в Западной Европе и надеялся заменить подорванную западноевропейскую мощь американской на периферии, на огромных территориях западноевропейских колоний. Менее всего в это время Эйзенхауэр хотел видеть в Белом доме человека, который тормозил бы растущее глобальное возвышение США. Как военный деятель он был одним из активнейших распространителей в мире американского влияния, и идеи «благожелательной, либеральной, великодушной и в то же время крепко стоящей на ногах» Америки были ему близки. Он воевал за эти принципы, теперь ему предстала возможность определять национальную стратегию из Вашингтона. В политике администрации Г. Трумэна генерала не устраивала расточительность, жертвы, понесенные в Корее, и огромные непроизводительные материальные траты, ослаблявшие американскую метрополию.

В поддержке западноевропейского капитализма при помощи «плана Маршалла», перевооружения западноевропейских армий Д. Эйзенхауэр видел те колоссальные расходы, внешнеполитический эффект которых часто не соответствовал объему затраченных американцами денег и усилий. Поэтому главой государственного департамента был назначен кумир правых республиканцев — Джон Фостер Даллес, обещавший еще большие успехи во внешней политике при меньших людских и материальных затратах. Эйзенхауэру и Даллесу претила «любая мысль о возвращении в пределы наших границ, это безусловно повело бы к катастрофе для США» (из письма Эйзенхауэра Даллесу 20 июня 1952 г.).

Во время предвыборной кампании 1952 г. кандидат в президенты от республиканской партии Д. Эйзенхауэр обещал миллионам избирателей распространить принципы, близкие американизму, не только на зависимых от США территориях, но и на территориях, не входивших в сферу их влияния. И Европе, и Азии было обещано «освобождение порабощенных народов». Республиканцы обещали вести более активную, более гибкую политику, чем их предшественники — демократы. Выборы 1952 г. принесли поражение демократам, заведшим страну в корейский тупик. Немалую роль в победе Д. Эйзенхауэра сыграло обещание прекратить войну в Корее, стабилизировать военный бюджет, быть более осмотрительным и избегать авантюр в далеких регионах.

Управление внешней политикой, выработку стратегии взяли на себя в январе 1953 г. помимо Эйзенхауэра братья Даллесы, один из которых, как уже говорилось, возглавил государственный департамент, а второй — Центральное разведывательное управление. Глобальный размах имперских притязаний новой администрации виден уже из инаугурационной речи Эйзенхауэра, произнесенной им 20 января 1953 г.: «Воспринимая защиту свободы, как и саму свободу, в качестве единого и неделимого понятия, мы с одинаковым вниманием и уважением относимся ко всем континентам и народам». Новоизбранный президент спешил сообщить всему миру, что не оставит никого своим вниманием. Для американских политиков слова Эйзенхауэра означали обещание не останавливаться на достигнутых результатах и продолжать проникновение во все новые области «политического вакуума». Это был значительный поворот в стратегической концепции республиканской партии — ее элите было определенно и твердо сказано, что всякие идеи о сокращении обязательств, об определении ограниченной зоны влияния, о возвращении к концепции «крепость Америка» являются химерой и диаметрально противоположны курсу, которым намеревался идти первый президент-республиканец после 20 лет пребывания на этом посту демократов.

На государственного секретаря Джона Фостера Даллеса глубокое впечатление произвела мысль известного английского историка А. Тойнби о том, что без наличия внешней угрозы цивилизации клонятся к упадку и умирают. Следовательно, для сплочения американского общества, для «здоровья нации» было необходимо в прямых, сильных, ясных выражениях указывать американцам, где и кто ограничивает их всевластие в мире. Риторику Даллеса, всегда окрашенную антикоммунизмом и антисоветизмом, нужно рассматривать с учетом вышесказанного. Он не стеснялся в выражениях, не думал дважды, когда не колеблясь называл нейтральность в существующем мире аморальной. Во время первого же телевизионного выступления государственный секретарь показал карту, на которой от Восточной Европы на западе до Камчатки на востоке и Вьетнама на юге очертил территорию «открытых врагов Америки». Явная провокационность, желание обострить международную обстановку, предельно поляризовать мир четко просматривались в заявлениях главы внешнеполитического ведомства США.

Республиканское руководство нуждалось во внешнем «раздражителе», во внешней угрозе, лишь тогда Вашингтон мог объяснить свою претензию на гегемонию более убедительным образом. Сам Даллес признавал: «При проведении наших программ через конгресс мы должны демонстрировать очевидность международной коммунистической угрозы. В противном случае наши программы были бы урезаны». Если бы не было указаний на внешнюю угрозу, союзники «могли бы прийти к мнению, что опасность позади и поэтому нет необходимости продолжать тратить большие суммы на оборону… Страх делает задачу дипломатов легче». В дуэте Эйзенхауэр — Даллес последний оправдывал экспансионистскую политику, выступал в 50-х годах этаким носителем высоких моральных ценностей, непримиримым к варварству не подчиняющегося Америке мира: «Соединенные Штаты не могут быть пассивным созерцателем того, как варвары захватывают и бесчестят колыбель нашей христианской цивилизации…».

Президент, когда его просили более конкретно обрисовать американские интересы в мире, оказывался большим материалистом и называл прежде всего экономические мотивы: «Минимум наших требований — это обеспечить нам возможность свободно торговать с теми областями, откуда мы получаем сырьевые материалы, жизненно важные для нашей экономики». Для страны, которая к началу 50-х годов установила те или иные связи почти со всеми западными странами (по меньшей мере на уровне торговли частных американских фирм и создания их филиалов), такое заявление означало легализацию вмешательства в дела всего капиталистического мира.

Но не только экономические обстоятельства вынуждали Эйзенхауэра проводить имперскую политику. В нем всегда были живы опасения, что основная масса американского населения поймет, что несет ему имперское господство, осознает тяготы платы за имперское преобладание, и у американцев возникнет желание отказаться от поддержки такого курса. И при любом удобном случае президент Эйзенхауэр доказывал, что назад пути нет, что от доминирования, от лидерства не отказываются, что история не простит, если американцы упустят свой шанс на лидерство в этом «хаотическом» мире. Все это потребовало от республиканцев значительных усилий по выработке своей стратегии на ближайшие годы. С этой целью летом 1953 г. была проведена серия встреч стратегов и идеологов республиканцев в «соляриуме» Белого дома. Специально созданные группы специалистов разрабатывали вначале три, а потом четыре варианта политики США во внешнем мире.

Первая группа, которую возглавил Дж. Кеннан, моделировала продолжение стратегии «сдерживания» примерно в том варианте, в котором его осуществляла администрация Г. Трумэна, то есть создание военных блоков, применение силы в кризисных ситуациях уже на ранней стадии, отказ от диалога с нарочито обозначенными противниками. Вторая группа предлагала такой вариант «сдерживания», при котором Соединенные Штаты не оставляли «белых пятен», туманных неясностей и самым четким образом проводили границу своего влияния в мире с одновременным громогласным уведомлением всех, кого это интересует, что нарушение этих самозванно указанных Америкой границ будет наказано вплоть до применения ядерного оружия. Третья группа прорабатывала вариант «освобождения», то есть расширения пределов американского влияния за счет подрыва, ослабления и свержения демократических правительств в Восточной Европе и Азии. Здесь речь шла о выборе и сочетании средств психологической войны, экономических санкций, политических инициатив и прямых подрывных действий с целью «вернуть» восточноевропейские страны. Четвертая альтернатива, получившая минимальное внимание, предлагала переговоры с СССР, поиски путей договоренности, возможности компромисса. Группе, которая разрабатывала этот вариант, указали на то, что время в данном случае работает против Америки. США могли рассчитывать, указывал Дж. Ф. Даллес, на гарантированное преобладание над СССР в стратегической сфере лишь на протяжении ближайших двух лет. Избранная в результате сравнения проектов и предложений линия поведения США в мире получила название «Нью лук» (новый взгляд). Она представляла собой своеобразный гибрид первых трех вариантов. В конечном счете участники обсуждения в «соляриуме» пришли к подтверждению базовых принципов меморандума СНБ-68 с некоторыми модификациями. «Новый взгляд» отражал стремление сочетать два элемента: сохранение мирового контроля и проведение «более здравой» бюджетной политики. То есть мировая империя при меньших расходах. На эйзенхауэровскую концепцию управления огромной американской зоной влияния в мире воздействовали, с одной стороны, традиционная политическая философия республиканской партии, а с другой — корейская война. Философия республиканизма учила, что нужно прежде всего поддерживать порядок дома (что понималось как отход от расточительности, от неоправданно раздутых бюджетных расходов демократов). Корейская война учила, что наземные сражения в Азии отличаются от прежнего, преимущественно европейского, опыта США. В частности, роль выигрыша пространства и значение коммуникаций здесь резко отличались от хрестоматийных представлений американских военных, воспитанных на опыте двух мировых войн. Президент Эйзенхауэр считал, в отличие от воззрений своего предшественника в Белом доме, что объединенный комитет начальников штабов не должен рассчитывать на постоянное расширение ассигнуемых средств, что неограниченные траты могут нанести удар по основе американского могущества — американской экономике.

При Эйзенхауэре бюджет министерства обороны был немыслимо огромным для Америки мирного времени, но все же относительно не столь большим, как при Г. Трумэне. Он увеличился за восемь лет пребывания республиканцев в Белом доме довольно незначительно — с 40, 2 млрд. долл. в 1953/54 финансовом году до 47, 4 млрд. долл. в 1960/61 фин. году (что означало уменьшение доли военных расходов в валовом национальном продукте с 12, 8% в 1953/54 фин. году до 9, 1% в 1960/61 фин. году). Доля военных расходов в общих доходах федерального правительства также уменьшилась — с 65, 7% в 1953/54 фин. году до 48, 5% в 1960/61 фин. году.

Одно из главных средств расширения американского влияния в мире Д. Эйзенхауэр видел в торговле: «Самым мощным инструментом дипломатии является торговля». Им была создана в 1953 г. комиссия по внешнеэкономической политике, которой вменялось в обязанность искать экономические рычаги осуществления американской стратегии. Американский экспорт увеличился с 15 млрд. долл. в 1953 г. до 30 млрд. долл. в 1960 г..

Вывод, сделанный Д. Эйзенхауэром из корейского опыта, состоял в признании более выгодным не непосредственное вмешательство вооруженных сил США для защиты своих имперских интересов, а действий с помощью союзов. Особенностью глобальной дипломатии Эйзенхауэра стало обращение к блокостроительству как средству укрепления зоны влияния. Содержание одного американского солдата в течение года обходилось в 3515 долл., в то время как содержание одного пакистанского солдата стоило 485 дол., одного греческого — 424 долл. Имело ли смысл держать «дорогие» американские войска там, где их функцию могли осуществлять пакистанцы? Вашингтон стал в значительно большей, чем прежде, мере полагаться на систему союзных связей. Такой подход позволял экономить на американских долларах и американских солдатах. Он, с точки зрения Д. Эйзенхауэра, создавал подлинную систему глобальной зоны влияния и систему иерархических связей, при которых западный мир оказывался бы более тесно связанным американским лидерством, а не американским «всеприсутствием».

Развивая идеи меморандума СНБ-68, администрация Эйзенхауэра заявляла, что задачей США является не только отражение различных угроз, но постоянная, долговременная защита повсеместных глобальных интересов США. В число таких интересов президент Д. Эйзенхауэр вводил сохранение лидирующего экономического положения США (1) и обеспечение экономических интересов американской промышленности во всем огромном внешнем мире (2).

3. ВОЕННОЕ СТРОИТЕЛЬСТВО

В 1953 г. на пути в Корею, которую собирались посетить в поисках выхода из войны Эйзенхауэр и Даллес, их ждала встреча в Гонолулу с адмиралом А. Редфордом, оказавшим заметное влияние на формировавшуюся в Вашингтоне внешнеполитическую стратегию. Военный моряк Редфорд был поклонником авиации, которую считал главной ударной силой в конфликтах будущего. Став при Эйзенхауэре председателем объединенного комитета начальников штабов, адмирал внес в имперское видение Вашингтона убеждение в том, что относительно недорогим путем — перемещением расходов с нужд армии на нужды авиации, стратегической и авианосной, более решительной угрозой использования несомого стратегической авиацией ядерного оружия — Соединенные Штаты обеспечат эффективный рычаг воздействия на СССР, надежный контроль над союзниками. Взгляды Редфорда соответствовали и базовым посылкам республиканизма, и опыту корейской войны. Реакцию правящего класса на такие стратегические расчеты определил американский журналист и историк Д. Хальберштам. «Новый блестящий и одновременно недорогой „мир по-американски“ — что могло быть лучше?»

В те годы в США главным средством доставки ядерного оружия стратегического назначения были бомбардировщики межконтинентального радиуса действия — «Б-52». Они обеспечивали американскому руководству возможность не зависеть от заокеанских аэродромов, от союзников и сателлитов.

Президент Эйзенхауэр имел в руках оружие, отличное от того, на которое мог рассчитывать президент Трумэн. Ядерный арсенал США за несколько лет был увеличен многократно, ядерное оружие 50-х годов было в тысячи раз мощнее атомных бомб второй половины 40-х годов. К 1955 г. число бомбардировщиков, способных нанести удар по СССР, достигло 1350 единиц. Боевой груз атомных бомб стандартного бомбардировщика стратегической авиации во времена Эйзенхауэра был эквивалентен по разрушительной силе совокупному объему всех боеприпасов, сброшенных союзной авиацией на Германию за Вторую мировую войну. Согласно секретному стратегическому плану Эйзенхауэра — меморандуму Совета национальной безопасности 162/2, в случае конфликта с СССР или с КНР «Соединенные Штаты будут рассматривать ядерное оружие пригодным к использованию наравне с другими вооружениями».

Казалось, что создание межконтинентальных носителей ядерного оружия — стратегических бомбардировщиков вело к изменению взгляда на смысл баз за тысячи и десятки тысяч километров от США. Однако наряду с созданием огромного воздушного флота стратегической авиации Вашингтон не только не пришел к выводу о ненужности далеких, выдвинутых к границам СССР баз, но, напротив, интенсифицировал в 50-х годах их строительство. Очевиднее, чем прежде, стало и то, что для Вашингтона вовлечение государств в американскую зону влияния было важно само по себе, а не только как создание плацдарма для воздействия на противника. Привязывание к себе десятков других стран стало методом увеличения сферы влияния, источников сырья, рынка сбыта, места приложения капиталов.

Сказанное не означает, что антисоветский аспект потерял свою роль во внешнеполитической стратегии США. Опасаясь, что в дальнейшем свобода действий США на мировой арене будет ограничена техническими достижениями СССР, президент Эйзенхауэр, как стало известно позднее, не исключал даже превентивной ядерной войны. 8 сентября 1953 г. он писал государственному секретарю Даллесу: «В нынешних обстоятельствах мы должны были бы рассмотреть, не является ли нашей обязанностью перед грядущими поколениями начать (подчеркнуто президентом. — А.У.) войну в благоприятный, избранный нами момент». Не было в истории США периода, когда возможность обращения к атомному оружию обсуждалась бы в столь конкретной плоскости. Администрация Эйзенхауэра демонстративно послала в 1953 г. бомбардировщики — носители атомного оружия в Корею. В 1954 г. Эйзенхауэр, выступая перед лидерами конгресса, говорил, что в то время разрабатывались планы «нанести по ним (по противнику. — А.У.) удар всеми средствами, имевшимися в нашем распоряжении». Весной 1954 г. американцы предложили французам применить атомную бомбу против вьетнамских войск, окруживших в Дьен-Бьен-Фу французские войска. Наиболее близко Эйзенхауэр и его окружение подходили к идее использования атомного оружия во время двух кризисов: в 1954 — 1955 годах и в 1958 г.

Интересно проследить логику рассуждений государственного секретаря Даллеса, считавшегося среди республиканцев самым большим авторитетом в международных делах. В 1958 г. он говорил, что ради сохранения за чанкайшистами островов Куэмой и Матцу следует применить атомное оружие. Утрата этих островов якобы будет грозить США потерей влияния во всей западной части Тихоокеанского бассейна — в Японии, на Окинаве и Филиппинах, а также якобы повлечет за собой вхождение в зону «чужеродного» влияния Южного Вьетнама, Лаоса, Камбоджи, Таиланда, Бирмы, Малайи и Индонезии (Даллес — Эйзенхауэру 4 сентября 1958 г.). Президент Эйзенхауэр считал, что применение атомного оружия, возможно, наилучшим образом разрешило бы берлинский кризис 1958 — 1959 годов. Видела ли администрация Д. Эйзенхауэра риск возникновения ядерной войны в случае применения американской стороной атомного оружия? Да, видела. По поводу предлагаемой атомной бомбардировки островов Куэмой и Матцу госсекретарь Даллес сказал: «В случае применения ядерного оружия возникнет сильная массовая неприязнь к США в большей части мира… и даже риск всеобщей войны должен быть принят» (Даллес — Эйзенхауэру 4 сентября 1958 г.).

Даже один из главных зачинателей «холодной войны» — Д. Ачесон был обескуражен готовностью республиканской администрации идти на риск мирового конфликта из-за подобной причины: «Это была бы война без друзей и союзников и по вопросу, который администрация не представила своему народу и который не стоил и одной американской жизни». Фактом остается, что ни одна предшествующая и ни одна последующая администрация США не выражали публично такой готовности защищать свои позиции, используя столь страшное и разрушительное оружие.

Как мы знаем сейчас, на внутренних обсуждениях американское руководство выражало неверие в способность Советской России применить ядерное оружие. В высшей степени секретном документе «Базовые основы политики национальной безопасности», принятом американским руководством в начале 1955 г., говорится: «Пока Советы не уверены в своей способности нейтрализовать воздушные ядерные силы возмездия, имеющиеся у США, мало смысла предполагать, что они начнут всеобщую войну или действия, которые, с их точки зрения, подвергнут опасности политическую власть и безопасность СССР» (СНБ-5501, 7 января 1955 г.). Но в открытых выступлениях деятели администрации обличали эту готовность.

Важно отметить следующий аспект проблемы. До прихода к власти республиканцев в американской политической элите господствовало мнение, что у США должно быть в руках атомное оружие максимальной мощности. С созданием атомного оружия у СССР эта точка зрения некоторое время преобладала, но с приходом к власти Д. Эйзенхауэра произошел определенный поворот в американском стратегическом мышлении. С одной стороны, Вашингтон в случае возникновения конфликтной ситуации готов был прибегнуть к крайним мерам — применить ядерное оружие. С другой стороны, он хотел бы пойти на это лишь в последний момент и в самом ограниченном объеме — по возможности используя не самые крупные ядерные боезаряды. Руководство США приняло решение о создании менее мощного" — тактического ядерного оружия. (И лишь постепенно в условиях наличия подобного оружия у потенциального противника аксиомой стала самоубийственность применения атомного оружия вообще.)

Президент Д. Эйзенхауэр склонялся к мысли, что миниатюризация атомного оружия, по меньшей мере, служит целям повышения удельного веса США в среде союзников (прежде всего в Европе), где основу союзных войск НАТО могло бы составить тактическое ядерное оружие, и тогда не понадобилось бы увеличение контингента американских войск. В значительно большей, чем их предшественники, мере президент Эйзенхауэр и его окружение стали полагаться на «дешевое» (в противовес дорогому — содержанию огромных армий) оружие — ядерное. За восемь лет пребывания Д. Эйзенхауэра у власти возрос темп развития ядерных изысканий, создания ядерного оружия на стратегическом и тактическом уровне.

Налицо факт, что при президенте Эйзенхауэре США встали на путь своего рода интеллектуальной игры с воображаемым противником, на путь рационализации заведомо иррационального: проецирования своих действий в условиях чисто гипотетических представлений о реакции противоположной стороны. Важно отметить, что создание и крупномасштабное развертывание тактического ядерного оружия ознаменовало тот этап эволюции американской стратегии, когда вера в возможность повсеместного присутствия достаточного числа американских «легионов» от Арктики до тропиков в свете корейского опыта потускнела и было отдано предпочтение концепции замены воинских контингентов самым изощренным и страшным оружием, мощность которого подбиралась к проецируемым обстоятельствам регионального конфликта. США перешли к массовому производству тактического ядерного оружия как удобной замене крупного военного присутствия и как средства бюджетной экономии.

Восьмилетний опыт, однако, возымел частично свой отрезвляющий эффект на руководителей, которые не исключали возможности обращения к ядерному оружию в конфликтных ситуациях. Рассматривая скептически в октябре 1960 г. доклад группы по изучению возможностей ведения ограниченной войны, президент Эйзенхауэр пришел к мысли о «нереалистичности» его выводов на том основании, что «мы, к сожалению, были так прикованы к ядерному оружию, что единственной практически осуществимой мерой стало использование его с самого начала без проведения разграничительной линии между ядерным и обычным оружием». Правительство Эйзенхауэра так никогда и не определило разграничительную линию между применением обычного и ядерного оружия.


Блокостроительство

Как уже говорилось, вторым важнейшим элементом американской внешнеполитической стратегии 1953 — 1960 годов был упор на блокостроительство, на создание такой системы взаимоотношений, при которой к США были бы привязаны договорными соглашениями десятки стран в различных регионах. Являясь военным и политическим стержнем этих комбинаций, США надеялись варьировать свое влияние в этих блоках, манипулировать ими, сохраняя и укрепляя тем самым собственный потенциал. В меморандуме Совета национальной безопасности СНБ-162/2 открыто говорилось, что Соединенные Штаты должны «оплачивать свои чрезмерные военные расходы с помощью союзников»; Соединенные Штаты нуждаются в людских и экономических ресурсах союзников. «Отсутствие союзников или утрата их привели бы США к изоляции и изменили бы мировое равновесие до такой степени, что поставили бы под угрозу способность Соединенных Штатов к победе в случае всеобщей войны». Подчеркивая значение военных союзов, государственный секретарь Даллес в программной статье, опубликованной в журнале «Форин афферс», поставил военные союзы в списке приоритетов выше стратегических ядерных сил. (Напомним, что ко времени прихода Д. Эйзенхауэра к власти существовала система военных союзов, привязавших к США сорок одну страну. Это — Договор Рио-де-Жанейро (1947 г.), Североатлантический договор (1949 г.), пакт АНЗЮС (1951 г.), договоры с Японией и Филиппинами.)

Президент Эйзенхауэр считал, что для администрации Трумэна был характерен некий «атлантический перегиб», политика, основанная на лозунге «прежде всего Европа». В этом сказалось типично республиканское обвинение в адрес администрации Г. Трумэна в «потере» Китая, в неудачной стратегии в Корее. Как объяснил своим слушателям в Миннеаполисе Эйзенхауэр 10 июня 1953 г., «не существует арены слишком отдаленной, чтобы ее игнорировать, не существует свободной нации слишком скромной, чтобы о ней можно было позабыть». Он писал 29 марта 1955 г. Уинстону Черчиллю, соратнику периода Второй мировой войны: «Мы достигли точки, когда каждый шаг назад должен рассматриваться как поражение западного мира. Более того, такой шаг должен рассматриваться как двойное поражение. Во-первых, отступая, мы даем непримиримому противнику нового рекрута. И затем каждое такое отступление порождает в сознании нейтралов мысли о том, что мы несерьезны, когда обещаем нашу поддержку народам, желающим остаться свободными».

Это означало тотальный подход к защите и расширению интересов и устремлений американской внешней политики. Основной упор дипломатии Эйзенхауэра — Даллеса делается на Азию, где США в 1955 г. создали блок СЕАТО, практически (хотя формального соглашения подписано не было) стали членом военного союза СЕНТО, а также подписали двусторонние договоры с Южной Кореей (1953 г.), Тайванем (1955 г.) и Ираном (1959 г.). При Эйзенхауэре в значительной мере изменился тон союзнических соглашений, подписанных Соединенными Штатами. Эти соглашения стали больше походить на легализацию включения договаривающейся с США страны в зону глобальной американской опеки без ложной риторики предшествующих лет о «равенстве и военной взаимопомощи». Теперь больше говорилось об опеке, «зонте» США над новыми «союзными странами». В Вашингтоне теперь смотрели на союзников не как на важное приобретение в противоборстве с СССР (для этой цели больше подходило строительство стратегических бомбардировщиков), а больше как на средство расширения сферы американского влияния. Последнее президент Эйзенхауэр выразил следующим образом: «Развить внутри различных зон и регионов свободного мира собственные силы для поддержания порядка, охраны границ, обеспечения основы стабильности».

Англия, Франция и другие метрополии уходят из своих разбросанных по миру колоний, а США, используя свои экономические и военные возможности, берут под свою опеку местную элиту и заручаются влиянием в этих странах. С целью расширения своего влияния американская дипломатия оказывала давление на нейтральные страны. В любой период своей истории, начиная со времени получения американскими колониями независимости и вплоть до победы над Японией, Соединенные Штаты склонны были приветствовать достижение прежней колонией независимости. Но со второй половины 40-х гг. Америка начала смотреть на эту проблему иначе. Первостепенную важность приобретал вопрос: попадет ли новое государство в орбиту влияния США или пойдет независимым путем? Нейтрализм как основа внешней политики вызвал весьма жесткое сопротивление США. Государственный секретарь Даллес объявил, что нейтральность является «устаревшей концепцией», что нейтральное поведение в мире, возможно «лишь в совершенно исключительных обстоятельствах», что нейтрализм «аморален и является близорукостью».

3 апреля 1954 г. государственный секретарь Даллес и председатель комитета начальников штабов Редфорд на встрече с лидерами конгресса постарались заручиться помощью конгресса для замены французского влияния в Индокитае. Президент Эйзенхауэр требовал от французов в качестве платы за военную помощь обещания немедленно уйти из Индокитая. (Наиболее «радикальное» решение предлагал начальник штаба военно-воздушных сил США генерал Туайнинг: сбросить на осаждавших Дьен-Бьен-Фу вьетнамцев три небольшие атомные бомбы2 .) В июле 1954 г. французы покинули Вьетнам. Президент Эйзенхауэр полагал, что в случае проведения во всей стране выборов Хо Ши Мин получит 80% голосов избирателей. В июле 1954 г. политики и военные предполагали высадку войск в Хайфоне, короткий марш-бросок на Ханой и операции местного значения для подавления локальных очагов сопротивления.

Сенатор Рассел возглавил оппозицию планам адмирала Редфорда. На слушаниях в сенате Рассел и его сторонники своими вопросами поставили адмирала Редфорда в тупик, поскольку тот не мог убедительно аргументировать эффективность разрешения индокитайской проблемы за счет ударов с воздуха. Государственный секретарь Даллес на вопрос, консультировался ли он с союзниками и кто из этих союзников готов послать своих солдат в Индокитай, ответил, что подобные консультации не имели места. Оппозиция сумела убедительно доказать необоснованность проектов индокитайского решения, выдвинутых Даллесом и Редфордом. Начальник штаба генерал Риджуэй охладил пыл сторонников тотального давления тем, что на основе изучения местных условий в Индокитае представил цифры, которые ошеломили буквально всех. Для достижения военной победы требовалось от полумиллиона до миллиона солдат, то есть в США должна была быть объявлена мобилизация в больших масштабах, чем в период корейской войны.

После падения Дьен-Бьен-Фу (7 мая 1954 г.) генерал Риджуэй ознакомил со своими выкладками военного министра, министра обороны и самого президента. Цена, которую предстояло уплатить за контроль над Индокитаем, была слишком велика. Американское руководство тогда предпочло «списать со счетов» Северный Вьетнам и консолидировать оставшуюся под своим руководством южную часть Вьетнама. Президент Эйзенхауэр должен был принимать во внимание мнение западных союзников: те предпочитали, чтобы США выполнили свою миссию в одиночестве, от оказания помощи они воздерживались. США интенсифицировали поиски союзников. К сентябрю 1954 г. им удалось сформировать региональный блок СЕАТО — Организацию Юго-Восточного договора в составе Англии, Франции, Австралии, Новой Зеландии, Пакистана, Таиланда и Филиппин. Сенат США проголосовал за вступление США в эту организацию большинством голосов — 82 против 1. Предполагалось, что СЕАТО станет «охранителем» Юго-Восточной Азии, тем самым решая для США и вьетнамскую проблему. На риск одностороннего вмешательства в дела Северного Вьетнама США не пошли. В отдельном протоколе, принятом под нажимом американцев, говорилось о контроле, который СЕАТО должен осуществлять над прежним Французским Индокитаем — Камбоджей, Лаосом и южной частью Вьетнама. Сам факт создания мощного европейско-азиатского блока под руководством США в те годы увеличивал возможности Вашингтона для удержания под своим влиянием этого самого удаленного от него региона.

Итак, после Северной и Южной Америки, Европы и Дальнего Востока зоной «жизненных интересов» США была объявлена Азия. Создав СЕАТО, США имели крупный региональный блок (после НАТО и пакта Рио-де-Жанейро.) Помимо Сайгона, важной опорой внешней политики США в Азии оставался Тайвань. Ситуация, когда США бросили всю свою мощь на поддержку тайваньского режима, вызывала немало вопросов. В частности, президента Эйзенхауэра однажды спросили, что предприняли бы Соединенные Штаты, если бы в 1865 г. руководители Южной конфедерации и остатки ее армии переправились на Кубу, откуда под прикрытием британского флота осуществляли бы рейды против Флориды. Д. Эйзенхауэр отказался отвечать на вопрос, сославшись на то, что аналогия не точна.

В США все чаще стали говорить о теории «домино» (любимая метафора Д. Эйзенхауэра), согласно которой потеря Вьетнама, Тайваня и даже еле заметных на карте Азии островов Куэмой и Матцу могла привести к возникновению «серьезной опасности» для региона, находящегося под американским контролем, состоящего из островных и полуостровных позиций в западной части Тихого океана. По мнению Вашингтона, Япония, Южная Корея, Тайвань, Филиппины, Таиланд и Вьетнам, Индонезия, Малайя, Камбоджа, Лаос и Бирма в этом случае, «вероятно, полностью попали бы под коммунистическое влияние» (написано Даллесом и отредактировано Эйзенхауэром в 1958 г.).

Здесь таилась опасность. В январе 1954 г. в связи с инцидентами на находящихся в прибрежной полосе КНР двух небольших островах Куэмой и Матцу президент обратился к конгрессу с просьбой предоставить ему полномочия «использовать вооруженные силы Соединенных Штатов таким образом, каким президент посчитает необходимым». Без малейших дебатов палата представителей одобрила такую резолюцию (409 голосами против 3). В сенате эта резолюция была принята 85 голосами против 3. Пожалуй, никогда в американской истории конгресс не вручал президенту таких полномочий, которые могли означать военные действия против великой державы — Китая, у которого был договор о взаимопомощи с СССР.

К середине 50-х годов «изоляционисты», пацифисты, враги интервенционизма ушли в историческую тень. Конгресс штамповал резолюции, подобные вышеприведенной, что свидетельствует о следующем. Во-первых, внутри страны благодаря маккартизму создался такой климат, когда выступать против инициативной внешней, политики стало попросту невозможно. Во-вторых, для американских политиков стало уже немыслимым ограничивать «жизненно важные интересы» США узкими рамками Западного полушария. Идея американской ответственности и широкого распространения американских интересов завладела сознанием большинства американцев.

Суммируем обстоятельства, которые благоприятствовали распространению американской зоны влияния. Достаточно высоким был ритм роста американкой экономики, о чем свидетельствовали цифры ВНП. Резко увеличился объем американских инвестиций в Европе, Канаде, Латинской Америке. Американская помощь, значительная в этот период, «покупала» элиты многих средних и малых государств. Поставки оружия военным режимам и военным министерствам десятков государств шли сплошным потоком — важный в то время рычаг воздействия США на ряд европейских и на многие латиноамериканские, азиатские и африканские государства. Сформировалась система союзов (НАТО, СЕАТО, Багдадский пакт, Договор Рио-де-Жанейро, АНЗЮС. американо-японский договор). В международных валютно-финансовых организациях США доминировали полностью. Технологическое превосходство Соединенных Штатов было более чем ощутимо. Итак, стратегический компонент, крепость собственной экономики и ее технологическое превосходство, экономическая помощь и прямые инвестиции — вот те основания, которые позволяли США приобретать новые зоны влияния.


Стратегическая монополия

Свою дипломатическую стратегию Дж. Ф. Даллес публично назвал «балансированием на грани войны». Объяснения самого госсекретаря были таковы: «Нужно рассчитывать на мир, так же как и учитывать возможность войны. Некоторые говорят, что мы подошли к грани войны. Конечно, это так. Способность подойти к грани без вовлечения в войну является необходимым искусством… Если вы стараетесь уйти от этого, если вы не желаете подойти к грани, тогда вы проиграете. Мы должны были смотреть прямо в лицо этой опасности… Мы дошли до грани и заглянули в лицо этой опасности». Такое внешнеполитическое поведение было возможно лишь в короткий период 50-х годов, когда Соединенные Штаты владели монополией на ядерное оружие и средства его доставки, прежде всего имеется в виду исключительно мощная стратегическая бомбардировочная авиация (равной которой в течение нескольких лет в мире не было). Кроме того, США владели аэродромами по всему периметру границ потенциального противника, а сами были неуязвимы для ответного удара. В этой ситуации можно было попытаться «заглянуть в лицо мировой катастрофе», потому что пока это была бы катастрофа преимущественно для стран, которых США считали своими врагами.

Но постепенно в мире все сильнее начали действовать иные факторы. Создание в Советском Союзе межконтинентальных баллистических ракет подвело черту под исторической особенностью американского геополитического положения — неуязвимостью территории США. С этого времени начался новый период в американском стратегическом мышлении. В Вашингтоне осознали, что угроза применения ядерного оружия становится смертельно опасной. Браваде начала 50-х годов, легкости манипулирования ядерным оружием, мышлению, опирающемуся на возможность «массированного возмездия», был положен конец. Появление в Советском Союзе сил сдерживания нанесло психологическую травму американскому истеблишменту. Если внутриполитическая обстановка в стране в первой половине 50-х годов характеризовалась поисками внутреннего врага, каковым маккартисты видели любого реалиста, то во второй половине десятилетия в стране широкое хождение получают утверждения об отставании США в различных сферах.

Правящая элита обратилась к исследовательским центрам, стремясь точнее определить параметры новой ситуации. Во множестве случаев рекомендации центров лишь нагнетали тревогу. Типичным в этом отношении был широко рекламировавшийся доклад Фонда Форда, подготовленный группой экспертов во главе с Р. Рейтером в 1959 г. Доклад Гейтера, обсуждавшийся в самых высоких сферах американского правительства (вплоть до президента), утверждал, что Советский Союз обладает 4500 реактивными бомбардировщиками, 300 подводными лодками дальнего радиуса действия, прочной системой противовоздушной обороны. Утверждалось далее, что в СССР имеется потенциал расщепляющихся веществ для 1500 ядерных зарядов и что к 1959 г. Советский Союз будет иметь 100 межконтинентальных баллистических ракет, каждая из которых будет оснащена мегатонной боеголовкой.

Главный вывод доклада Гейтера состоял в том, что к концу 60-х годов военные расходы СССР могут «вдвое превысить американские». В документе рекомендовалось создать следующие средства защиты американской зоны влияния в мире: 1) резко увеличить производство межконтинентальных баллистических ракет; 2) значительно ускорить создание стратегических ракет на подводных лодках; 3) создать ракеты среднего радиуса действия и разместить их в Европе; 4) рассредоточить базы стратегической авиации; 5) обеспечить эффективность систем раннего оповещения; 6) создать общенациональную сеть бомбоубежищ. Комиссия Гейтера оценила стоимость всей программы в 44 млрд. долл., ее осуществление должно было быть завершено через пять лет. Так было положено начало крайне стойкой иллюзии — о возможности «купить Америке безопасность».

Другая группа идеологов американской империи, финансируемая Фондом братьев Рокфеллеров и возглавляемая малоизвестным тогда профессором Г. Киссинджером, пришла к выводам, сходным с заключениями комиссии Рейтера. В целом начало ракетно-ядерной эпохи породило явление, которое в дальнейшем стало постоянным элементом внешнеполитического анализа в США. Речь идет о своего рода психологической западне, в которую попали творцы американской внешней политики и в которую они стали вовлекать своих сограждан, рассуждая приблизительно так: мощная соперничающая держава — СССР — обгоняет Америку с ужасающей скоростью, бездействие вскоре приведет к краху.

В 1959 г. начальник штаба американской армии генерал М. Тэйлор демонстративно вышел в отставку и опубликовал книгу «Ненадежная стратегия», где обратился к своим соотечественникам с предостережением: «Примерно до 1964 г. Соединенные Штаты будут, вероятно, значительно отставать от русских по числу и эффективности ракет дальнего радиуса, если только не будут предприняты героические усилия». Отныне и впредь алармизм, запугивание собственного населения «необратимым отставанием» и «окнами уязвимости» стали характерными чертами американской политики экспансии и поддержания американского влияния в мире. Если в 1946 — 1956 годах пропагандистским обоснованием внешней политики была борьба с коммунистической угрозой, то после 1957 г. (год запуска советского спутника) в стране стал назойливо звучать рефрен об отставании США в развитии науки и техники, об опасности поражения из-за самоуспокоенности и политической слепоты. Приписываемое Советскому Союзу число межконтинентальных баллистических ракет было намеренно преувеличено, и стратегические позиции США вовсе не ослабли до нуля (как, скажем, о том писал М. Тэйлор). Соединенные Штаты с их армадой бомбардировщиков, мощными и разветвленными политическими союзами, крупнейшей индустриальной базой вовсе не были похожи на того обессиленного глиняного колосса, чьи дни — «если не обратиться к героическим усилиям» — сочтены.

Окружение Д. Эйзенхауэра твердо придерживалось принципа, что если бороться по всем предлагаемым направлениям, не считаясь со стоимостью новых программ, то можно перенапрячь риальную основу американского могущества — экономику США. С точки зрения Д. Эйзенхауэра, аналитики типа Р. Гейтера и Г. Киссинджера недооценивали значение систем передового базирования, окружавших советские границы со всех сторон. Д. Эйзенхауэр вместе с Даллесом полагали, что создание национальной сети бомбоубежищ может ударить по атлантическим связям, заставит натовских союзников думать, что последствия своих внешнеполитических действий США попытаются пережить в бетонированных бункерах, принося в жертву союзников в Западной Европе. Экономисты (а к их оценкам в Вашингтоне в те времена прислушивались особенно внимательно) полагали, что быстрый незапланированный рост военных расходов резко ускорит инфляцию, уменьшит кредитные возможности, заставит ввести некоторые экономические ограничения, то есть ударит по экономической жизни Америки. Поэтому президент Эйзенхауэр прямо поддержал лишь некоторые из предлагавшихся в докладе Гейтера мер: производство межконтинентальных баллистических ракет и размещение ракет средней дальности в Западной Европе. Однако общий уровень военных расходов сохранялся в пределах 44 — 46 млрд. долл. По прошествии многих лет американские историки сошлись во мнении, что этих военных расходов для сохранения позиций США в мире было более чем достаточно .

Стратегические установки республиканцев тех лет, как уже говорилось, требовали смотреть на дело «шире» и прежде всего беречь «здоровье экономического организма страны». Когда президенту Эйзенхауэру сообщили, что промышленность страны в состоянии производить в год 400 межконтинентальных баллистических ракет класса «Минитмен», он ответил: «Почему же не сойти с ума окончательно и не запланировать создание силы в 10 тысяч ракет?» Пройдет лишь 20 лет, и в арсеналах США будет находиться именно 10 тыс. ядерных боезарядов стратегического назначения.

К чести Д. Эйзенхауэра следует сказать, что он не поддался наиболее паническим настроениям. Да и нужно было совсем потерять голову, чтобы поверить в стратегическое отставание в условиях, когда США прямо .или косвенно контролировали огромные пространства, когда они имели в качестве союзников наиболее развитые страны мира, когда промышленный потенциал США не знал себе равных. Президент Эйзенхауэр не пошел на крайнее увеличение военного бюджета, отверг планы значительного увеличения обычных вооруженных сил, не поддержал сторонников массового строительства бомбоубежищ.

Остро ощущая ослабление значимости еще вчера казавшейся непререкаемой мощи, президент Эйзенхауэр постепенно приходил к выводу о возникающем стратегическом пате. Видимо, Д. Эйзенхауэру потребовалось немало личного мужества, чтобы, обращаясь к американскому населению, к тем налогоплательщикам, чьи деньги, предназначенные на военные цели, государственный аппарат обещал обратить в неоспоримое американское первенство, объявить, что технический прогресс в этой сфере привел к возникновению ситуации, в которой использование ядерного оружия попросту уничтожило бы мир. Это было по существу признанием того, что в политике США произошел важный сдвиг. Неподвластные американскому воздействию СССР и другие социалистические страны до середины 50-х годов воспринимались как объективно существующие препятствия расширению американского влияния, но как препятствия временные, шаткие, подверженные нажиму извне. Создание Советским Союзом собственного ядерного оружия изменило взгляды на возможность запугивающего воздействия США и их союзников на неподконтрольную часть мира.

Ослабление — даже в глазах американских стратегов — политического веса американского ядерного потенциала показало, что попытки силового нажима на СССР в ходе «холодной войны» и даллесовского «балансирования на грани войны» становились бессмысленными как средство политики. Возможно, что одним из последствий этого и стало решение Д. Эйзенхауэра согласиться на встречу на высшем уровне с советскими руководителями. Это был важный поворот в американской внешней политике, ее стратегии и перспективах. Лобовое давление, продолжайся оно в дальнейшем, должно было выдвинуть вопрос о готовности США встать перед угрозой ядерной войны. Отсюда решение пойти на переговоры с теми официальными противниками США на мировой арене, переговоры с которыми были отвергнуты в конце 40-х годов. Альтернативой переговорам был лишь ядерный тупик.

Женевская встреча в верхах в 1955 г. знаменовала определенное изменение в подходе США к проблеме отношений с Советским Союзом. То, что после ужесточения американской политики в 1948 — 1954 годах стало возможным вести диалог, означало конец надеждам на силовое решение взаимоотношений с Востоком — интенсификация давления на СССР стала опасной, следовало искать иные пути. Женевская встреча породила так называемый «дух Женевы», говорящий о возможности более нормальных, мирных отношений главных мировых сил.


Борьба за развивающиеся страны

Огромные территории, которые еще совсем недавно на политической карте мира окрашивались однообразными цветами — преимущественно британской и французской колониальных империй, стали освобождаться от колониальной зависимости. США встали на путь расширения своего влияния, за овладение позициями былых империй в «третьем мире», за приобретение при помощи новых, неоколониальных методов наследства Западной Европы. Их задачей стало заменить западноевропейское влияние американским, предотвратить отход молодых государств, где проживало две трети всего человечества, от ориентации на Запад, ввести десятки новых государств в орбиту своего влияния.

Как это ни парадоксально, администрация Д. Эйзенхауэра в общем и целом не сразу осознала значимость происходившего исторического поворота в судьбах стран Азии и Африки. До середины 50-х годов Д. Эйзенхауэр еще надеялся, что процесс деколонизации можно будет отсрочить или замедлить на несколько десятилетий, если, к примеру, западноевропейские метрополии пообещают полную независимость своим колониям через 25 лет и откроют их для сильнейшей державы Запада. Тогда колонии, полагал Эйзенхауэр, могут согласиться на тот тип отношений, которые сложились у США с Пуэрто-Рико. (Напомним, что после американо-испанской войны Пуэрто-Рико вошла под юрисдикцию США, но не получила права штата.) Однако ускорение процесса деколонизации уничтожило эти иллюзии. Полная независимость стала важнейшим лозунгом национально-освободительных движений. Для Вашингтона настала пора принятия серьезных решений. Лично Д. Эйзенхауэр полагал, что, поскольку западноевропейские страны настроили против себя лучшие, творческие влиятельные силы внутри стремящихся к независимости колоний, на Америке лежит обязанность подготовить переход контрольных функций к США.

Госсекретарь Даллес выразил в этой связи опасение, что новые страны не увидят различия между Западной Европой и Америкой: «Многие из них (освободившихся государств. — А.У.) думают прежде всего о возможных посягательствах на их права со стороны Запада, о котором они знают по непосредственному опыту». Полагаться на помощь старых колонизаторов, их клиентов, дискредитировавших себя компрадоров все более стало казаться Вашингтону делом обреченным. В конечном итоге Соединенные Штаты избрали четыре параллельных метода, направленных на овладение влиянием в новых государствах.

Во-первых, было усилено психологическое воздействие — пропаганда американского образа жизни, привлекательности связей с Америкой. Эта пропаганда велась путем создания информационных центров, приглашения части молодежи для обучения в американские университеты, увеличения радиопередач, распространения печатной продукции. Во-вторых, была значительно увеличена экономическая и военная помощь освободившимся странам. Ее получали прежде всего те государства, которые доказали свою военно-политическую приверженность США, — Тайвань, Южная Корея, Филиппины, Пакистан, Иран, Саудовская Аравия. В-третьих, создание совместных военных блоков США, некоторых других держав Запада и развивающихся стран. В-четвертых — военное вмешательство. Степень его была различна: от тайных операций ЦРУ (раскрытых во всех деталях лишь многими годами позднее) до прямого военного воздействия. Примеры деятельности ЦРУ — свержение премьера Мосаддыка в Иране и президента Арбенса в Гватемале. Другой пример — высадка американских войск в Ливане в 1958 г.

Но все это давало лишь половинчатые результаты. В случае с Ираном и Гватемалой ЦРУ смогло добиться определенного успеха, но активность в направлении, к примеру, Кубы и Индонезии оказалась не только малоэффективной, но и контрпродуктивной. Приверженцы Америки типа Ли Сын Мана в Южной Корее и Нго Дин Дьема в Южном Вьетнаме не могли служить привлекательным примером для движений за национальное освобождение, а их полицейские режимы, зависимые от американской помощи, не стали моделью для молодых стран. В идеале американская сторона хотела бы видеть во главе молодого государства некоего буржуазного либерала, который постарался бы скопировать американскую политическую систему внутри своей страны, получал бы некоторую экономическую «помощь» Америки, с готовностью и благодарностью принимал бы в своей стране американские инвестиции и филиалы американских компаний, платя за это лояльностью Соединенным Штатам на международной арене. Умозрительно вариант либерального и ориентирующегося на США лидера казался достижимым, но в реальной жизни к власти в молодых государствах приходили революционеры, борцы за свободу, люди, далекие от восхищения Америкой и от либерализма буржуазного толка. Это обострило для США в 50-х годах проблему формирования отношений с развивающимися странами.

В один из критических периодов современной истории, когда политическую независимость получили около 50 новых государств, те режимы, которые пошли в фарватере Вашингтона, отнюдь не задавали тона в борьбе за национальное освобождение. Мощные экономические рычаги США оказались недостаточными для подавления или уменьшения упорной приверженности молодых государств делу защиты национального суверенитета. Порицание нейтральности как «аморальной» осложняло расширение американской глобальной зоны влияния.

В конце 50-х годов такие лидеры развивающихся стран, как премьер-министр Индии Дж. Неру и президент Египта Г.А. Насер, возглавили движение консолидации сил развивающихся стран и их невмешательства в межблоковую политику. Образование зоны неприсоединившихся (тогда они предпочитали называть себя нейтральными) государств поставило США в новую историческую ситуацию. В экономической области прямо и косвенно нейтральные страны зависели от США (являясь пленниками сложившейся системы валютно-финансовых и рыночных отношений), но в политической сфере произошло их отстранение и отчуждение от американского центра влияния. Вначале реакция Вашингтона на внешнеполитическое поведение Индии, Бирмы, Индонезии, Египта, Сирии была открыто резко отрицательной. Нейтрализм был назван «аморальным»: США весьма жестко обращались с «аморальными» партнерами в лице развивающихся стран. Когда стало ясно, что силовой нажим не изменит ориентации этих стран и не интегрирует их в зону зависимости от США, американская дипломатия так или иначе смирилась с фактом существования движения неприсоединения.

В мире преобладающего экономического, военного и политического превосходства США стали появляться удаляющиеся от Америки величины, как крупные (такие, как Индия), так и меньшие по масштабу, но столь же стойкие. Особенно это касалось арабских стран, Индии, стран Юго-Восточной Азии, некоторых африканских (Гана, Египет) и азиатских (Индонезия, Бирма) государств. Было положено начало процессу, который в 60-х годах породил «Группу 77» и движение неприсоединения, в 70-х годах активизировал ОПЕК и борьбу за новый международный экономический порядок. Так, в результате серьезных просчетов американской дипломатии Египет — крупнейшая страна арабского мира — вышел в 1955 — 1956 годах из орбиты влияния США. Американцы «перегнули палку» в подходе к строительству жизненно важной для Египта Асуанской плотины. (Сенаторы из южных штатов не могли себе представить, зачем Соединенным Штатам помогать египтянам в строительстве плотины, которая поможет египетскому хлопку конкурировать с американским.) В Вашингтоне утверждалось, что эксплуатация сложного оборудования ГЭС не по силам примитивным египтянам. Одна из причин американского просчета заключалась в том, что Вашингтон не мог себе представить, что у американцев в этом деле могут быть конкуренты. Отказ Египта признать режим Чан Кайши привел к окончательному (июль 1956 г.) отказу США помочь Египту в строительстве Асуанской плотины. Это довольно быстро привело к утрате американского влияния в значительной части арабского мира. Чтобы поправить дела, вернуть Ближний Восток в зону своего влияния, а также чтобы «заменить» потерявших (после авантюры 1956 г.) влияние в регионе Англию и Францию, администрация оказала нажим на конгресс, и в январе 1957 г. была провозглашена так называемая доктрина Эйзенхауэра, которая давала президенту право вмешиваться в дела стран Ближнего Востока всеми средствами (включая военные), в случае если какое-либо правительство региона обратится с просьбой о помощи. Соединенные Штаты именно в этот период начали укреплять связи с Саудовской Аравией, делая на нее ставку как на свою опору в Персидском заливе. В апреле 1957 г. США постарались создать блок трех арабских монархий — Саудовской Аравии, Иордании и Ирака. В попытке укрепить свое влияние в восточной части арабского мира Соединенные Штаты 14 июля 1958 г. высадили в Ливане свой военный десант. Но эта операция показала ограниченные возможности чисто силового подхода и вызвала раскол в самом американском руководстве. Объединенный комитет начальников штабов требовал оккупации всего Ливана, но политическое руководство США понимало риск подобной акции. Президент Эйзенхауэр отдал приказ ограничить зону оккупации Бейрутом и прилегающим аэропортом.

Важно отметить еще одну черту событий на Ближнем Востоке летом 1958 г. Англичане, закрыв глаза на недавний неудачный суэцкий «опыт», бросили свои войска в Иорданию, чтобы оградить британские нефтяные интересы в Персидском заливе, и предложили американцам (высадившимся в Ливане) принять участие в этой операции. Борьба в американских верхах на этот раз тоже была весьма острой, многие хотели вернуть арабские страны в зону своего влияния, используя силу. Лишь после долгих дебатов президент Эйзенхауэр отказался от предложения англичан.

На Кубе в 1959 г. победила революция во главе с Фиделем Кастро. Никогда еще в американской истории XX века из орбиты американского влияния не выходила страна, расположенная столь близко от США. Вначале в Вашингтоне выдавали желаемое за действительное, усматривая в Ф. Кастро еще один вариант вождя — близкого к идеалу просвещенного, либерального, проамерикански настроенного деятеля. Но самостоятельность поведения правительства Ф. Кастро быстро разочаровала Белый дом. Начались поиски американской альтернативы. В результате дело «налаживания» отношений с Кубой было быстро передано ЦРУ, которое приняло решение убить Ф. Кастро и оказать всемерную поддержку контрреволюционной эмиграции, остаткам войск свергнутого диктатора Батисты. Это и предопределило конечное поражение американских попыток возвратить Кубу в сферу своего влияния. По престижу американской внешней политики был нанесен серьезный удар. Вашингтон не мог долго терпеть эти «унижения», результаты чего обнаружились во всем объеме при президенте Дж. Кеннеди во время подготовленной ЦРУ высадки контрреволюционеров на Кубу в апреле 1961 г.

4. ПОДХОД КЕННЕДИ—ДЖОНСОНА

При Эйзенхауэре возросло общее число государств, с которыми США имели соглашения о военных союзах, их стало 45. Президент Эйзенхауэр считал, что дело укрепления позиций Америки в мире в период его правления находилось в надежных и опытных руках. «Если, учитывая наше положение в мире, мы будем заменены людьми с меньшим опытом, меньшим престижем и без уз знакомства и даже дружбы, какие есть у нас с Фостером (Джоном Ф. Даллесом. — А.У.) со многими лидерами мира в различных его частях, тогда возникает вопрос: что будет дальше?» (Запись в дневнике Эйзенхауэра, помеченная январем 1956 г.) Политические противники Д. Эйзенхауэра думали иначе. Идеологи оппозиции стали появляться как на стороне тех, кто считал его политику излишне рискованной, так и на стороне тех, кто считал эту политику малоэффективной.

Важно отметить возникновение явления, невозможного в прежние годы, для которого была характерна быстрота развития экспансии: формируется идейная оппозиция «тотальной вовлеченности» — первая линия критики американской внешней политики. Так, известный и влиятельный сенатор Рассел начиная с середины 50-х годов стал излагать мысль о том, что Америка приблизилась к опасной грани, когда становится очевидным предел ее материальных возможностей.

Но все более влиятельной во второй половине 50-х годов начала становиться вторая линия критиков и противников внешнеполитического курса Д. Эйзенхауэра. На пике могущества Америки в ее правящем классе появилась группа политиков, призвавших «не дрейфовать к неоизоляционизму», а, напротив, более активно использовать «дарованные судьбой» возможности Америки. В ходе предвыборных президентских кампаний самым простым способом завоевания престижа и влияния становится требование более энергичной внешней политики. Пожалуй, первой кампанией такого рода была кампания демократов в 1956 г., когда они обвиняли республиканского президента Эйзенхауэра в пассивности, приведшей к тому, что половина Индокитая была окончательно потеряна для Запада, где США выглядели «бумажным тигром», что НАТО встала на путь упадка. Спустя четыре года Дж. Ф. Кеннеди повторил эти обвинения с удесятеренной силой. Важно отметить начало процесса: от одной избирательной кампании до другой средством привлечения избирателей на свою сторону стало обещание блюсти интересы внешней экспансии наиболее эффективным образом. Судьба Америки, ее влияния в мире стала частью предвыборных баталий. Внутри правящих кругов возникла влиятельная группа сомневающихся в способности «медлительного и консервативного» Д. Эйзенхауэра быстро найти подход к нарождавшимся молодым государствам. Нацеливаясь на борьбу за президентское кресло, сенатор Кеннеди указывал правящему классу Америки: «Мы позволили коммунистам лишить нас положения, принадлежащего нам по праву… Мы оказались в положении защитников статус-кво, в то время как коммунисты изображают себя авангардной силой, указывающей путь к лучшему, более яркому и смелому образу жизни». В предвыборной кампании 1960 г. противники курса Эйзенхауэра сделали акцент на «недостаточности» усилий США во внешнем мире, считая, что Америка «теряет темп», что она ставит под удар свое положение лидера капиталистического мира, что необходимы мобилизация ресурсов, новые внешнеполитические средства, правильное использование необъятных технологических возможностей США. Не один Кеннеди стремился обрести национальную известность путем обоснования необходимости новых усилий. Сенатор Л. Джонсон делал упор на интенсификацию американских усилий по освоению космического пространства. Сенатор Г. Джексон утверждал, что мощь Америки зависит от количества атомных подводных лодок; сенатор С. Саймингтон стоял за увеличение числа стратегических бомбардировщиков Б-52. В конечном счете Дж. Кеннеди продемонстрировал свой «грандиозный стиль» тем, что выдвинул программу перевооружения на всех участках стратегической мириады.

(При этом заметим: США превосходили СССР по числу ядерных средств доставки в 10 раз, валовой национальный продукт США троекратно превосходил объединенный западноевропейский и японский, десятки новых государств лишь «стучались в двери» ООН.)

Осевая идея выступлений Дж. Кеннеди — мобилизация ресурсов для движения вперед: «Я начал эту кампанию (борьбы за пост президента. — А.У.) на том единственном основании, что американский народ испытывает недовольство нынешним ведением нашего национального курса, народ обеспокоен относительным спадом в проявлении нашей жизненной силы и падением престижа, наш народ имеет волю и силу сделать так, чтобы Соединенные Штаты начали движение вперед». Кумирами Кеннеди были президенты Вильсон, Ф. Д. Рузвельт и Трумэн, «потому что они привели нашу страну в движение, поскольку только так может Америка видеть наблюдающий за ней мир». «Мы находимся, — говорил Кеннеди (цитируя Э. Берка), — на самой видной сцене», Америке принадлежит волна будущего, ибо «это будущее и Америка — одно и то же».

Приход Дж. Кеннеди к руководству демократической партией означал ослабление того ее крыла, которое связывало свои идеалы и планы с традицией, идущей от Франклина Рузвельта. Отличительной чертой либералов группы Э. Рузвельт — Э. Стивенсон — Ч. Боулс было признание, что не имперское могущество, а выживание Америки является целью национальной политики; что в мире существует сила, более мощная, чем все секреты Пентагона, — национально-освободительное движение, способное изменить политическую картину мира; что Соединенным Штатам следует признать реалии в китайском вопросе; что не менее опасной угрозой, чем коммунизм, являются для Соединенных Штатов сдвиги в освобождающихся от ига колониализма странах. Противники этой группы, возглавляемые Д. Ачесоном, усматривали в ее взглядах «предательство американских идеалов». С их точки зрения, люди типа Э. Стивенсона предпочитали ООН Соединенным Штатам, гуманные благоглупости — национальным интересам США, «банальную идеалистическую морализацию» — здоровому чувству американизма, сомнительную благожелательность новорожденных наций — связям с сильными западноевропейскими союзниками, «мировое общественное мнение» — реальным интересам США в мире.

Близкая к идеям Д. Ачесона новая волна идеологов внешнеполитической экспансии начала подниматься примерно с 1957 г. Главной отличительной чертой ее программы было требование привести американское влияние в мире в соответствие с колоссальным американским потенциалом. Эти новые стратеги глобальной вовлеченности Америки вышли из цитаделей северовосточного истеблишмента, университетов, традиционно поставлявших лидеров правящей элиты, исследовательских центров — «фабрик мысли» Северо-Востока. Они были уверены в себе, в своей компетентности и нисколько не сомневались в своем превосходстве над консерваторами маккартистского периода, над республиканскими политиками-бизнесменами администрации Эйзенхауэра, которым приходилось туго в споре со светскими, энергичными и эрудированными представителями клана Кеннеди. Близко наблюдая «новых людей», скептически настроенный заместитель государственного секретаря Ч. Боулс позже писал: «Они ищут случая показать свои мускулы… Они полны воинственности».

Для плеяды, возглавляемой Дж. Кеннеди, неверие в способность Америки решить любую проблему и направить развитие мира в нужное русло означало измену главным американским принципам, недооценка мощи США (военной, экономической, политической), внутренней стабильности метрополии, основанной на национальном консенсусе, отсутствии реальной оппозиции политике расширения влияния, веры в особое предназначение Америки. Осторожное маневрирование, свойственное политике Д. Эйзенхауэра, стало казаться преступным пораженчеством. Тем самым оно (с точки зрения Кеннеди) как бы ставило предел распространению американской мощи в мире. Президент Кеннеди считал, что пассивность, свойственная республиканской администрации, может лишить США стратегической инициативы, вызвать у союзников и подопечных стран волю к самоутверждению.

Дж. Кеннеди указал на чрезвычайность переживаемого периода: «Поток событий (выдвинувших Америку вперед. — А.У.) иссякает, и время перестает быть нашим союзником». Мощь Америки должна была быть использована быстро, активно, эффективно и немедленно. Даже при решении задач местного значения следует добиваться успеха ценой привлечения всех ресурсов, находящихся в американском распоряжении. Президент Кеннеди выразил кредо своей администрации в инаугурационной речи: «Пусть каждая нация вне зависимости от того, желает она нам добра или зла, знает, что мы заплатим любую цену, вынесем любое бремя, перенесем любые трудности, поддержим любого друга, выступим против любого врага ради обеспечения торжества свободы». Даже делая скидку на неизбежную высокопарность риторики, следует сказать, что это было огромное обещание. Ни одна страна не может вынести «любое бремя», «заплатить любую цену». И США брали на себя рискованное обязательство судить о том, кто нуждается в их поддержке.

Годы правления Эйзенхауэра порицались за самодовольство, за отсутствие чувства ответственности, за массовый уход в собственные мелкие проблемы, за безразличие к «всемирным задачам» США. Готовность охранять имперские интересы стала приравниваться к патриотизму. С точки зрения Кеннеди, обязанность идеологов его администрации — «выработать убедительное идейное обоснование делу поддержки и укрепления нашего общества в критическое время». Поэт Роберт Фрост во время инаугурации Джона Кеннеди объявил, что наступают великие новые времена, аналогичные эпохе римского императора Августа. Даже поэт-демократ не остался безразличен к пафосу имперского блеска и желанию видеть Вашингтон «великим Римом новейшего времени». «Волнение охватило страну, — писал журналист и историк Д. Хальберштам, — волнение охватило по меньшей мере ряды интеллектуалов, разделявших чувство, что Америка готова к переменам, что власть будет отнята у усталых, мыслящих как представители торговой палаты людей Эйзенхауэра и передана в руки лучших и самых способных представителей нового поколения».

Двумя характерными чертами практической реализации более активной политики были: 1) концентрация власти в самом близком окружении президента (а не делегирование ее министрам, как это было, скажем, в годы Эйзенхауэра); 2) повышение значимости военного фактора в решении политических, экономических и социальных проблем эпохи. Президент Кеннеди не верил в способ правления путем долгих заседаний и принятия расплывчатых меморандумов. С его точки зрения, бюрократия могла погубить даже такую великую идею, как «американская империя». В начале 50-х годов в государственном департаменте служили 150 чиновников, а когда Дж. Кеннеди пришел в Белый дом, внешнеполитическое ведомство насчитывало 20 тыс. человек. Кеннеди полагал, что главные решения эйзенхауэровского периода были приняты не в ходе многочасовых заседаний СНБ, а в ходе коротких встреч ведущих политиков в Овальном кабинете президента. Поэтому штат госдепартамента и СНБ он посчитал необходимым сократить. Госдепартамент лишался своего прежнего значения. Центр дискуссий и принятия политических решений сместился в четыре основных института: Белый дом, где этим занимался аппарат советника по национальной безопасности М. Банди; госдепартамент — там был задействован традиционный штат госсекретаря Д. Раска; министерство обороны, где готовились разработки стратегами во главе с Р. Макнамарой; объединенный комитет начальников штабов, где председательствовал генерал М. Тэйлор. (Именно эта «команда» оставалась на своих постах и при президенте Л. Джонсоне, формулируя основные политические концепции для правительства на протяжении всего восьмилетнего периода пребывания у власти демократов.)

Специальный помощник президента по проблемам национальной безопасности приобрел при Кеннеди большой вес — и надолго. Этому способствовало назначение на этот пост Макджорджа Банди, деятеля, выдвигавшего свой план реализации мирового лидерства США. Бывший декан Гарвардского колледжа М. Банди олицетворял веру в то, что хорошо налаженное управление политикой — хладнокровный, скрупулезный анализ, учет всех действующих факторов, осведомленность, проницательность и интуиция, воображение и логика — поднимет американское лидерство в мире на неслыханную дотоле ступень. Специальный помощник президента создал свой «мини-госдепартамент», состоящий из скорых на суждение и решение экспертов, тесно связанных с министерством обороны и Центральным разведывательным управлением.

Президент Дж. Кеннеди убеждал свою страну, что «без Соединенных Штатов блок СЕАТО падет завтра же. Без Соединенных Штатов не будет НАТО. И постепенно Европа сползет к нейтрализму и апатии. Без усилий Соединенных Штатов по осуществлению проекта „Союз ради прогресса“ наступление враждебных сил на материк Южной Америки давно бы уже имело место». Дж. Кеннеди неустанно говорил о США как об оплоте мирового статус-кво. С его точки зрения, ослабление после Второй мировой войны германского и японского центров мощи «вытолкнуло» США на авансцену мировой истории, позволило распространить свое влияние в глобальном масштабе. С тех пор главной внешнеполитической целью США стало сохранение такого положения в мире, когда «ни одна держава и никакая комбинация держав не могли бы угрожать безопасности Соединенных Штатов. Простой центральной задачей американской внешней политики является сохранение такого положения, когда никакой блок не может овладеть достаточной силой, чтобы в конечном счете превзойти нас».

Такая цель означала, что США не могут допустить возникновения силы (или комбинации сил), равной американской, что США готовы пойти на крайние меры ради удержания такого порядка в мире, каким он сложился в 1961 г.

У. Ростоу подготовил в 1962 г. целый том теоретического обоснования американской внешней политики под названием «Базовые цели национальной безопасности», где говорилось: «Крупные потери территории или ресурсов сделают более трудным для Соединенных Штатов осуществление задачи создания благоприятного для себя окружения в мире. Такие потери могут генерировать пораженчество среди правительств и народов в некоммунистическом мире или дать основание для разочарований внутри страны (тем самым увеличивая страхи, что США могут в панике начать войну); и это сделало бы более сложным поддержание баланса военной мощи между Востоком и Западом». Отсюда прямая постановка задачи: «„Американским интересам отвечает такое развитие международных отношений, когда страны Евразии, Африки и Латинской Америки развиваются по линиям, в целом соответствующим нашим собственным концепциям“.

Дж. Кеннеди и его советники не были удовлетворены системой блоков, уже созданных во времена Д. Ачесона и Дж. Ф. Даллеса. Для усиления влияния им казалось необходимым подкрепление военных блоков экономической зависимостью, своеобразным повторением в глобальных масштабах «плана Маршалла». Администрация придавала большое значение более чем миллионной американской армии, обеспечивавшей влияние США за пределами страны, но призывала также дополнить военное влияние «дипломатическими усилиями, деятельностью органов информации, программами обмена всех видов, помощью в образовательном и культурном развитии, контактами с другими народами на неправительственном уровне, помощью в программировании экономического развития, технической помощью, предоставлением капитала, использованием дополнительных средств, новой политикой в отношении торговли и стабилизации цен на товары, а также множеством других мер, способных в значительной мере затронуть ориентацию людей и общественных учреждений». (Из меморандума У. Ростоу «Базовые цели национальной безопасности».) У. Ростоу предлагал особое внимание обратить на Аргентину, Бразилию, Колумбию, Венесуэлу, Индию, Филиппины, Тайвань, Египет, Пакистан, Иран и Ирак. В случае «закрепления» своих позиций в этих странах США контролировали бы территории, на которых проживало 80% населения Латинской Америки и половина населения всех развивающихся стран. (У. Ростоу — Дж. Кеннеди, 2 марта 1961 г.)

Администрация Дж. Кеннеди выдвинула несколько региональных экономических проектов, наиболее заметным среди которых был план помощи Латинской Америке «Союз ради прогресса». Латинской Америке предоставлялась американская помощь в размере примерно 20 млрд. долл. на период 10 лет. Для оказания влияния на другие развивающиеся страны создавались так называемый Корпус мира, который стал инструментом экономического и идеологического воздействия, и Агентство международного развития, располагавшее фондами для финансирования региональных проектов.

Важным отличием Кеннеди от Эйзенхауэра было отсутствие осторожного отношения к государственным расходам. Как уже говорилось выше, Д. Эйзенхауэр при полной поддержке консервативных и умеренных республиканцев отказывался увеличивать бюджет Пентагона на требуемую военными сумму из-за опасения подорвать экономическую базу США, стабильность доллара. Кеннеди претил подобный подход. После избрания он поручил дать оценку возможности крупных государственных расходов одному из своих экономических советников — П. Сэмюэлсону. Тот, к удовлетворению президента, пришел к выводу: «Расширение государственных программ может только помочь, а не помешать здоровью нашей экономики». Другой советник президента — У. Хеллер убеждал президента, что в его руках «достаточно ресурсов, чтобы создать великое общество внутри страны и осуществить великие проекты за ее пределами».

Президент Кеннеди с удовлетворением воспринял такого рода советы. В марте 1961 г. он заявил конгрессу: «Наш арсенал должен быть таким, чтобы обеспечить выполнение наших обязательств и нашу безопасность; не будучи скованными спорными бюджетными потолками, мы не должны избегать дополнительных трат там, где они необходимы». (Л. Джонсон сделал последний логический шаг в этом направлении. Он говорил в июле 1964 г.: «Мы — самая богатая нация в мировой истории. Мы можем позволить себе расходовать столько, сколько необходимо… И мы именно так и будем поступать».) Итак, Америка готова была «заплатить любую цену» за тот курс внешней политики, который она считала необходимым.

Существенно отметить также следующую особенность стратегии демократов Кеннеди — Джонсона. Они полагали, что социалистический мир в том виде, в каком он существует в Европе и Азии, представляет собой долгосрочное историческое явление. Другое дело — огромный развивающийся мир. Освободившиеся страны представляли как угрозу зоне влияния США, так и возможности расширения этой зоны. Предвидя определенную стабильность на линии конфронтации двух систем в Европе, Кеннеди готовился встретить десятки потенциальных конфликтов в зоне развивающихся стран, где, по его мнению, решалась судьба и глобального противоборства двух социальных систем.

Характерной чертой перемен в Вашингтоне, осуществленных в начале 60-х годов, было новое, повышенное внимание к средствам дипломатического воздействия, которые все активнее применялись в качестве инструментов политики. Проект меморандума Совета национальной безопасности от 18 февраля 1963 г. аргументирует необходимость в будущем «контролируемого и постепенного применения совокупной политической, военной и дипломатической мощи». Прежняя, чисто военная охрана союзных, зависимых, находящихся в пределах американского влияния государств стала со времен Дж. Кеннеди более активно, чем прежде, дополняться привлечением дипломатических методов.

Итак, главными элементами внешнеполитической стратегии США при президенте Дж. Кеннеди стали ускоренное военное строительство (1), консолидация союзников (2), стремление закрепиться в развивающихся странах (3), мобилизация средств дипломатии, предполагавшая начало диалога с потенциальными противниками (4). Рассмотрим эти особенности курса демократов в 60-х годах.


Военный аспект

Концепция Кеннеди предусматривала быстрое наращивание ракетно-ядерных вооружений, с тем чтобы оставить далеко позади СССР и еще многие годы действовать, не опасаясь стратегического вызова потенциальных противников. Стратегическое превосходство должно было стать твердым основанием всей внешней политики США. Министр обороны США Р. Макнамара требовал доведения числа МБР до 950, объединенный комитет начальников штабов — строительства 3000 межконтинентальных баллистических ракет. Это были фантастические цифры, не все они были одобрены, но военное ведомство США получило за первую половину 60-х годов невиданные дотоле средства. Военный бюджет был увеличен на 13% за период между 1961 и 1964 годами (с 47, 4 млрд. до 53, 6 млрд. долл.). К 1967 г. число межконтинентальных баллистических ракет было увеличено в пять раз (с 200 единиц, имевшихся во времена Эйзенхауэра, до 1000). При Кеннеди был построен подводный флот, состоявший из 41 атомной подводной лодки типа «Поларис», способный осуществить запуск 656 ракет стратегического назначения. 600 стратегических бомбардировщиков составили военно-воздушные силы созданной при Кеннеди стратегической триады.

Выступая перед редакторами и издателями агентства ЮПИ в 1967 г., Р. Макнамара объяснил мотивы грандиозного стратегического строительства следующим образом. Когда администрация Кеннеди пришла к власти, Советский Союз обладал «очень небольшим оперативным арсеналом межконтинентальных ракет», но СССР имел, мол, возможность «очень существенно увеличить этот арсенал», и эта-то гипотетическая возможность была взята за основу национальной стратегии США. У американской стороны, признает Р. Макнамара, «не было никаких доказательств того, что Советы в реальности планируют полное использование этих возможностей». Отталкиваясь от этого априорного и надуманного аргумента, Соединенные Штаты пошли на колоссальное развитие стратегических сил. Внешнюю политику администрации Кеннеди можно понять, лишь учитывая тот факт, что во время его президентства создавалась гигантская военная машина, происходил грандиозный стратегический бросок, опираясь на который амбициозный американский президент хотел укрепить позиции Америки в мире.

Уже осенью первого года пребывания Дж, Кеннеди в Белом доме (1961 г.) американские спутники-разведчики подтвердили, что Соединенные Штаты в очень значительной мере опережают СССР по числу межконтинентальных баллистических ракет. США признали этот факт в октябре 1961 г. Тем не менее исключительный по масштабам рост стратегических вооружений был начат и осуществлялся с невиданной интенсивностью. Видели ли проводники американской имперской политики, что стратегический рывок Америки не окажется безнаказанным, что он не пройдет бесследно, что он вынудит к развитию вооружений и противостоящую сторону? К. Кейзен, сотрудник Совета национальной безопасности, близкий к М. Банди, убеждал президента Кеннеди, что «отсутствие великодушия будет иметь неизбежным следствием вынесение гонки вооружений на более высокий уровень. В мире ракет и термоядерных боеголовок больший арсенал оружия не добавляет больше безопасности». Однако президент Кеннеди не видел альтернативы этому способу укрепления американских позиций. Он продолжал делать расчет на выигрыш в гонке вооружений, он верил, что сверхусилия, прилагаемые Соединенными Штатами в сфере ядерных вооружений, еще долгое время не смогут быть повторены никем в мире. В 1967 г. Макнамара признал, что Советский Союз не имел намерения вступать в ракетно-ядерную гонку и, с его точки зрения, удовлетворился бы соотношением сил 1960 г., когда США имели значительное превосходство.

Готовность воздействовать на процессы в Евразии, Африке и Латинской Америке предполагала более широкий выбор средств, чем эскадрильи стратегической авиации и авианосцы. Лишь обычные вооруженные силы могли быть применены на раннем этапе «обороны» американских позиций в каждом конкретном случае. Уже в 1961 г. под влиянием поражения в заливе Кочинос президент Кеннеди увеличил вооруженные силы США на 300 тыс. человек, мобилизовал 158 тыс. резервистов и солдат национальной гвардии, создал шесть дивизий резерва, готовых к быстрой мобилизации. В наиболее важную зону влияния — Западную Европу были посланы дополнительно 40 тыс. американских военнослужащих. Дж. Кеннеди желал иметь полный набор средств для сохранения и расширения американского влияния — от стратегических ядерных сил до эффективных тайных служб. Вашингтон увеличил число регулярных армейских дивизий с 11 до 16. Спешно разрабатывалась стратегия «двух с половиной войн» — когда США могли бы вести две полномасштабные войны в Европе и Азии и одну, «половинную», в любом другом месте.

Для решения последней задачи создавались специальные части, готовые вести боевые действия скрытно и в самых необычных условиях, на отдаленных рубежах мировой зоны влияния США. В военных колледжах страны произошло нечто прежде невообразимое: для лучшего знакомства с потенциальным противником здесь стали изучать книги Мао Цзэдуна и Че Гевары. В докладе Пентагона от июля 1962 г. говорилось о необходимости выработки «программы действий, рассчитанных на поражение коммунистов без обращения к опасностям и террору ядерной войны; программы, направленной на подавление подрывных действий там, где они уже возникли, и, что еще более важно, на предотвращение возможного их возникновения. Другими словами — это стратегия как терапии, так и профилактики». Соединенные Штаты бросали вызов всем силам, влиявшим на изменение международной обстановки. Важно отметить, что США стали готовиться к борьбе против национально-освободительных движений, обучая для этого небольшие группы войск, учитывая особенности тех районов мира, где такая борьба могла бы развернуться.

Американское руководство нуждалось в таком идейном обосновании, которое убедило бы американцев в необходимости «заплатить любую цену» в борьбе с народами, вставшими на путь национального самоопределения. Пропагандистская машина Кеннеди — Джонсона пошла по линии, начатой их предшественниками — демократами времен Г. Трумэна: обозначения внешнего врага в лице Советского Союза. «Холодная война» была охарактеризована Дж. Кеннеди как «борьба за первенство между двумя идеологиями: свобода вместе с Богом против безжалостной, безбожной тирании». Вся сложная система международных отношений была утрированно сведена к противоборству США с «силами зла» в лице Советского Союза. Угрозу американской империи демократы двух разных поколений описали в сходных выражениях. Президент Кеннеди: «Во всех пределах мира нам противостоит монолитный и не знающий жалости заговор, который направлен на распространение сферы влияния путем преимущественно подрывных действий». «Отражая коммунистическую угрозу», президент Кеннеди стремился перегруппировать силы американского империализма, привести в систему то, что подпало под американское влияние в 40 — 50-х годах. Примитивный и ложный подход искажал сложную картину бытия. В «вопросе вопросов» — как приспособить мир к Америке или приспособиться к мировым переменам — американская сторона занимала «активную» позицию. Освободившиеся страны должны были с точки зрения Вашингтона развиваться в желательном для США русле либо в противном случае встретить противодействие США. Кеннеди в 1961 г. полагал, что Соединенные Штаты достаточно сильны, чтобы диктовать свою волю этим государствам. Однако ход истории внес коррективы в подобное самомнение. Вехами его были Плайя-Хирон, Карибский кризис и Вьетнам.

У администрации Кеннеди было желание добиться быстрого успеха в решении «кубинской проблемы», с переориентацией страны, находившейся в 90 милях от их территории. Еще в ходе предвыборной кампании 1960 г. Кеннеди призывал к «серьезному наступлению» на Кубу. Впоследствии Дж. Кеннеди проклинал экспертов из Центрального разведывательного управления и объединенного комитета начальников штабов, предсказывавших восстание населения против Фиделя Кастро сразу же после высадки кубинских контрреволюционеров, поддерживаемых американцами. Позднее он объяснял: «Неодобрение им плана вторжения было бы воспринято как признак слабости, что явно не соответствовало общей линии поведения администрации». События показали, что влияние США в мире может ослабнуть не только от бездействия, но и от непродуманной активности. Серьезным испытанием президентского варианта стратегии глобальной экспансии стал так называемый Карибский кризис (октябрь 1962 г.).

Напомним, что в ответ на размещение американских ракет средней дальности близ советских границ — в Турции, Италии и Англии (ракеты «Юпитер») Советский Союз по согласованию с правительством Кубы начал установку там сходных ракет. Это вызвало пароксизм страха у американского руководства. В ходе этого кризиса Вашингтон показал себя готовым на все, включая ядерный конфликт. Готовность администрации Кеннеди пойти на риск ядерной войны должна была предполагать, что установка этих ракет меняет стратегический баланс между США и СССР. Но как согласовать с этой оценкой мнение ЦРУ и объединенного комитета начальников штабов, выраженное еще до начала Карибского кризиса, что американские ракеты среднего радиуса в Турции и Италии не влияют на общий стратегический баланс? Даже тайно созванный совет«исполнительный комитет» Совета национальной безопасности пришел к выводу, что ракеты на Кубе не меняют стратегического баланса.

Советник и главный составитель речей Кеннеди — его биограф Т. Соренсен оценивал ситуацию таким образом: «Не вызывает сомнений, что эти размещенные на Кубе ракеты, взятые сами по себе, на фоне всего советского мегатоннажа, который мог бы обрушиться на нас, не меняли стратегического баланса фактически… Но баланс мог бы существенно измениться по своей видимости; в вопросах национальной воли и мирового лидерства такие видимости влияют на реальность». Как пишет по этому поводу американский историк С. Амброуз, «самый серьезный кризис в истории человечества разразился по вопросу о видимости. Мир подошел вплотную к тотальному уничтожению из-за вопроса о престиже».

Один из высших чинов министерства обороны США предложил президенту Кеннеди забыть о ракетах на Кубе, игнорировать их, так как они не представляют собой дополнительной угрозы Америке и не нарушают общего баланса, благоприятного для США. Дж. Кеннеди ответил, что обязан действовать, в противном случае против него будет возбужден процесс импичмента — лишения президентского поста. Президент выступил по национальному телевидению 22 октября 1962 г. и объявил о блокаде Кубы (предложение, отстаивавшееся Р. Макнамарой). Все это показывает, что американская правящая элита находилась в состоянии невероятного опьянения своей мощью. То были достаточно короткие годы упоения всемогуществом. Вслед за событиями на Плайя-Хирон Карибский кризис положил начало процессу отрезвления. Он имел определенное просветительское значение — содержал момент приближения к пониманию истины ядерного века: в современном ядерном конфликте не может быть победителей, и дипломатия должна помнить, что ее ошибки могут иметь фатальные последствия. Столкнувшись с угрозой ядерной катастрофы в октябре 1962 г., Кеннеди осознал, что подобную цену не стоило платить даже за глобальное влияние. Отнюдь не разделяя идеи изоляционизма и ограничения притязаний, Дж. Кеннеди все же пришел к выводу, что абсолютное отстаивание превосходства повсюду может вовлечь США в ядерный самоубийственный конфликт, привести к национальной катастрофе.

Исторические уроки стали давать свои результаты. Стало предельно ясно, что «кризисное регулирование является слишком опасным делом и события могут развиваться слишком быстро». В 1963 г. была установлена прямая линия связи между Белым домом и Кремлем. В том же году Соединенные Штаты пошли на важный шаг — ограничение испытаний ядерного оружия. Договор об ограничении испытаний означал, что американская сторона увидела ту реальность, которую она прежде откровенно игнорировала: увеличение количества ядерных боезарядов не укрепляет безопасность США. Американская сторона предприняла беспрецедентные шаги: поддержала вместе с Советским Союзом в ООН резолюцию, запрещавшую размещение ядерного оружия в космосе, подписала соглашение о продаже СССР зерна. Особенно существенное значение имел заключенный в Москве в августе 1963 г. США, СССР и Великобританией Договор о запрещении ядерных испытаний в атмосфере, космическом пространстве и под водой, ставивший реальную преграду на пути совершенствования ядерного оружия, оберегавший экологическую среду и в целом служивший целям взаимного доверия. В речах президента прозвучали идеи, означавшие, что в понимании американским руководством своих интересов появился важный новый элемент: слепая враждебность к СССР может в кризисной ситуации погубить и глобальную зону влияния, и саму Америку.

Возглавляемый Дж. Кеннеди круг политиков на рубеже 1962 — 1963 годов как бы открыл для себя тот все усложняющийся мир, в котором прямолинейные силовые действия могут дать необратимые негативные результаты. Пройдя через период самоуверенности и силовой дипломатии, он обрел опыт и публично усомнился в универсальном значении американского образа жизни для мира, где большинство населения «не являются белыми… не являются христианами… и ничего не знают о системе свободного предпринимательства или подлинном юридическом процессе». На своей последней пресс-конференции президент проявил понимание сложности осуществления опеки над огромными территориями развивающихся стран: «Эти страны бедны, они настроены националистически, они горды, они во многих случаях радикально настроены. Я не думаю, чтобы угрозы, исходящие с Капитолийского холма, приносили те результаты, на которые мы часто надеемся… Я думаю, что это очень опасный, лишенный равновесия мир. Я думаю, что мы должны сосуществовать с ним».

Одним из наиболее важных выводов из Карибского кризиса было осознание опасности распространения ядерного оружия. В начале 60-х годов ядерным оружием обладали четыре державы — СССР, США, Англия и Франция, на подходе к ядерному порогу находилась КНР. Дальнейшее распространение ядерного оружия сужало зону действия Вашингтона, с одной стороны, и грозило возможностью превращения обычных конфликтов в ядерные — с другой. США приложили в 1962 г. значительные усилия, чтобы замедлить развитие ядерных программ Англии и Франции, тех союзников, на которых Вашингтон мог оказать давление. Дж. Кеннеди увидел еще одну особенность ядерного века: распространение ядерного оружия грозило подорвать исключительное положение самих США в этой области.

5. ПЕРВАЯ ПРОИГРАННАЯ ВОЙНА

В 60-х годах западноевропейский сепаратизм только зарождался, американские союзы были крепки, стратегический арсенал — на невиданной высоте. Самую большую проблему представлял в тот период процесс развития «третьего мира», эволюция недавно освободившихся стран, радикализация обстановки в Азии, Африке и Латинской Америке. Становление новых государств было принято за некую опасность, за отход от естественного порядка вещей. Активное противодействие неугодным процессам началось у американцев с вовлечения в чрезвычайно удаленный от США Лаос, о котором А. Шлезингер сказал, что «если это и не кинжал, направленный в сердце Канзаса, то все же это ворота в Юго-Восточную Азию».

Впоследствии расследование, проведенное конгрессом США, и разоблачения журналистов показали, что превращение мирного Лаоса в «бастион свободного мира» на деле отдавало его территорию в руки Центрального разведывательного управления США. Бюрократический аппарат и даже местная авиалиния во второй половине 50-х годов содержались за счет ЦРУ. К моменту вступления Дж. Кеннеди в должность президента ЦРУ посредством субсидируемой им армии Фуми Носавана стремилось ликвидировать нейтралистские элементы в стране. Администрация Дж. Кеннеди постаралась найти американское решение проблем развития этой страны.

В мае 1961 г. президент Кеннеди решил довести понимание важности Лаоса как форпоста Америки в Юго-Восточной Азии до сознания широкой американской общественности. «Безопасность всей Юго-Восточной Азии будет поставлена под угрозу, если Лаос потеряет свою независимость. Его безопасность связана с безопасностью всех нас. Я знаю, что каждый американец хотел бы, чтобы его страна выполняла свои обязательства». Дж. Кеннеди использовал созданную в стране на протяжении предшествующих полутора десятилетий атмосферу согласия «заплатить цену» за мировое влияние, даже если предстояло вмешательство в дела самых отдаленных стран с совсем непохожей на американскую культурой. Как показало будущее, «вторжение» в проблемы Юго-Восточной Азии стало дорогостоящей авантюрой.

После возвращения из Индокитая вице-президент Л. Джонсон в 1961 году сообщил президенту следующее: «Судьба Юго-Восточной Азии определяется здесь. Нам нужно решить, должны ли мы помогать этим странам до пределов наших возможностей или „выбросить полотенце“, оставить этот регион и отойти на наши оборонительные линии к Сан-Франциско, вернуться к концепции „крепость Америка“. Выводы Л. Джонсона о необходимости укреплять именно дальние рубежи поддержали люди из окружения президента Кеннеди. Хотя очевидным было, что опорой США в Азии являются базы в Японии, на Окинаве, Тайване и Филиппинах, руководство США посчитало невозможным для своего престижа допустить поражение Нго Дин Дьема в Южном Вьетнаме.

Почему американцы во Вьетнаме пошли на крайние меры? В подготовленном в 1962 г. для президента аналитическом документе Совета национальной безопасности говорилось: «Значительные потери территории или ресурсов сделают для США более сложным осуществление цели создания того вида мирового окружения, какое они желают, породят пораженчество среди правительств и народов в некоммунистическом мире и вызовут разочарование внутри США». Америка не имела права проигрывать, не имела права отступать, что могло привести к подрыву национального самосознания американского народа и веры в США союзников — высокомерие здесь достигло своего пика. Такая посылка привела к нелепой и страшной в своей трагичности ситуации: вдали от американских берегов Соединенные Штаты сконцентрировали почти все, что могли, стремясь к самоубийственной цели — «ни за что не уступить», хотя отступление в данном случае означало лишь признание за вьетнамским народом того права, которое американцы считают первым и самым священным для себя, — права самоопределения.

На ранней стадии конфликта во Вьетнаме, когда взвешивалось, во что обойдется для США участие в нем, цифры не казались имперским политикам внушительными. Госсекретарь Раcк подсчитал, что для подавления освободительного движения в Греции пришлось потратить 50 тыс. долл. на каждого партизана. Во Вьетнаме, заявил госсекретарь, «ради достижения победы следует израсходовать любую сумму денег». В ноябре 1964 г., на относительно еще ранней стадии войны, У. Ростоу писал: «На этом этапе истории мы являемся величайшей державой в мире — если будем вести себя как величайшая мировая держава». В 1965 г. Р. Макнамара указал объединенному комитету начальников штабов, что при планировании операций не следует думать об экономии, что «суммы на Вьетнам неограниченны. Ни при каких обстоятельствах отсутствие денег не должно быть препятствием».

Впоследствии президент Л. Джонсон полностью разделит эти взгляды: «Самое процветающее общество на Земле может позволить себе расходовать сколько угодно». При Кеннеди США сделали первые шаги по пути военного вовлечения США во Вьетнам. Полномасштабным становится оно при Джонсоне. Представители военно-воздушных сил заверяли, что месяц интенсивных бомбардировок территории ДРВ приведет к победе. Советник по национальной безопасности М. Банди пришел к выводу, что достаточно будет трех месяцев бомбардировок. 2 марта 1965 г. американские бомбардировщики нанесли удар по плотинам в Демократической Республике Вьетнам. На традиционных встречах по вторникам со своими главными помощниками президент Л. Джонсон лично определял цели для бомбардировочной авиации.

Американская сторона игнорировала попытки решения конфликта мирным путем. Летом 1964 г. с обращением о созыве международной конференции по Вьетнаму выступили СССР, ДРВ, КНР, Франция, Лаос, Национальный фронт освобождения Южного Вьетнама и генеральный секретарь ООН У Тан. В ответ американцы увеличили контингент своих войск с 16 до 21 тыс. Дальнейшее увеличение уже могло быть квалифицировано как ведение войны, а не просто «посылка советников». В августе 1964 г., воспользовавшись сфабрикованным предлогом — имевшим якобы место неспровоцированным нападением северовьетнамцев в Тонкинском заливе на американские корабли, президент Л. Джонсон получил от конгресса «карт-бланш» на эскалацию военных действий во Вьетнаме. Конгресс давал главе исполнительной власти полномочия принять «все необходимые меры» для «отражения любого вооруженного нападения» на американские вооруженные силы. Так называемая Тонкинская резолюция единогласно была принята в палате представителей (за нее проголосовали 416 членов палаты, голосов против не было). В сенате за резолюцию было подано 88 голосов, против — два. Путь к эскалации был открыт. Аргументы просты: если США потерпят поражение во Вьетнаме, то начнется быстрый упадок американского влияния в мире, дезинтеграция сферы влияния, что грозит появлением множества «вьетнамов» на периферии американской зоны. По словам У. Ростоу, «если мы не сокрушим противника здесь, то вскоре будем вынуждены встретиться с ним в Таиланде, Венесуэле и других местах».

Стоимость войны во Вьетнаме увеличивалась быстро и вскоре стала ощутима для бюджета богатейшей страны капиталистического мира. Военные расходы на операции во Вьетнаме составили: 9, 4 млрд. долл. в 1965/66 фин. году; 19, 7 — в 1966/67 фин. году; 22, 4 млрд. долл. в 1967/68. Социальные программы «великого общества» (системы внутренних реформ, предусматривавшихся Л. Джонсоном) были принесены в жертву вьетнамской войне, результатом чего явились невиданный разлад в стране в конце 60-х годов и инфляция, которая за период 1968 — 1978 годов увеличила вдвое стоимость жизни в США.

К 1967 г. на Вьетнам было сброшено больше взрывчатых веществ, чем в ходе всей Второй мировой войны в Европе. В 1965 г. американская авиация сделала 25 тыс. бомбовылетов, оставив на вьетнамской земле 63 тыс. т бомб, в 1967 г. — 108 тыс. вылетов, 226 тыс. т бомб. Начиная с июня 1965 г. американские войска вели войну против патриотических сил в Южном Вьетнаме. Численность армии США во Вьетнаме достигла 125 тыс. На пресс-конференции, проходившей 10 июля 1965 г., президент Джонсон заявил, что предела количеству американских войск, необходимых для победы во Вьетнаме, нет. Вьетнам нельзя было терять потому, считали в Вашингтоне, что это якобы могло повлиять на целостность глобальной американской зоны влияния и систему зависимых от США стран. При самых различных обстоятельствах президент Л. Джонсон не уставал напоминать соотечественникам, что «мы с 1959 г. не потеряли ни одной союзной нации». Американская элита в порыве самоослепления действительно решила «заплатить любую цену» за свои позиции на узкой полоске Азиатского материка. Заметим, что до второй половины 60-х годов расширение зоны американского влияния, американских обязательств рассматривалось Вашингтоном как естественное и практически не встречало оппозиции внутри страны. Начиная со второй половины 60-х годов в правящих кругах стало созревать убеждение в необходимости различать существенное и второстепенное, выделить действительно первостепенные по значимости для США регионы, форпосты и отделить их от зон, значение которых менее существенно. Вьетнам способствовал развитию этого процесса, как ничто иное. Уже в 1968 г. государственный департамент начал «неблагодарную» работу по определению более и менее важных для США районов мира.

Америка бросила на решение вьетнамской проблемы огромные материальные силы. Численность войск в 1968 г. значительно превысила 500 тыс. Главный вопрос, вставший перед американским руководством, состоял, по определению известного американского историка Р. Такера, в выборе — «империя или обычная нация». Л. Джонсон выбрал первое, и в середине 60-х годов с ним было согласно большинство американцев. Это большинство еще верило в имперскую роль Америки, в необходимость охранять все аванпосты. Сомнения охватили президента Л. Джонсона в феврале 1968 г., когда главнокомандующий американскими войсками во Вьетнаме генерал Уэстморленд в дополнение к находящейся в его распоряжении более чем полумиллионной армии запросил еще 206 тыс. солдат. Лишь с помощью семисоттысячной армии обещал Уэстморленд «усмирить» Вьетнам. Но для этого нужно было призвать на действительную службу резервистов. Возникла необходимость в мобилизации в ситуации, когда непосредственно территории США никто не угрожал.

Важно отметить, что в середине 60-х годов Соединенные Штаты стали «охранять» свою безмерно растянутую зону влияния с отчаянной решимостью. Наиболее наглядным образом это проявилось во время событий в Доминиканской Республике весной 1965 г. Здесь произошел политический переворот, в результате которого к власти пришли силы, которые в Вашингтоне рассматривались как враждебные. Оценив ход политических событий в этой стране как неблагоприятный для американского влияния, президент Л. Джонсон 28 апреля 1965 г. отдал приказ американским войскам высадиться в Санто-Доминго. Это было нарушением международных правовых норм, в частности устава Организации американских государств. Но это была защита имперских интересов США, какое бы пропагандистское прикрытие ни выдвигал Л. Джонсон.

Годы вьетнамской войны способствовали политическому отрезвлению широких масс американского народа. Но отрезвление шло медленно. Большинство американского общества поддерживало войну во Вьетнаме, по меньшей мере, до февраля 1968 года. (На протяжении нескольких месяцев, до национального вьетнамского праздника Тет, вооруженные силы США прилагали огромные усилия по овладению контролем над Южным Вьетнамом. В США возникла уверенность, что перелом наступил, «дело сделано». Однако с наступлением праздника Тет Фронт национального освобождения Южного Вьетнама широким наступлением опрокинул все надежды интервентов и их пособников.) Парадокс, но президент Джонсон считал, что в проведении своей вьетнамской политики он нажимает на тормоз, а не на акселератор. Лишь потери, понесенные во Вьетнаме, фиаско 1968 г. да потрясающие свидетельства очевидцев, журналистов и политиков, выступивших критиками вьетнамской авантюры, вызвали крах экспансионистской психологии. В умах ряда американских стратегов просветление началось уже в 1966 г. Выступая перед комиссией по иностранным делам американского сената, Дж. Кеннан утверждал: «Наш престиж в глазах мира будет больше в том случае, если мы решительно и мужественно отойдем с неразумных позиций и не будем упорно преследовать экстравагантные и ничего не обещающие цели».

По мере того как США все больше увязали во Вьетнаме, круг политиков и советников, поддерживавших президента Джонсона, уменьшался. Один за другим уходили наиболее приближенные советники Кеннеди, либералы, профессора северо-восточных университетов. За ними потянулись старые приверженцы Джонсона. Даже у таких самоуверенных и хладнокровных деятелей администрации, как Р. Макнамара, война во Вьетнаме начала вызывать в 1966 — 1967 годах серьезную озабоченность. За безоговорочное продолжение войны во Вьетнаме выступали только «ястребы» типа братьев У. и Ю. Ростоу. К марту 1968 г. Л. Джонсон оказался изолированным в собственной партии, в кругу прежних единомышленников, и вынужден был 30 марта 1968 г. заявить о своем выходе из политической игры, об отказе баллотироваться на президентский пост во второй раз. Он совершил ошибку, направив огромные американские ресурсы к цели, достижение которой не укрепляло, а ослабляло США.

Исходя из опыта войны во Вьетнаме, конгресс США принял Акт о прерогативах в военной области, обязавший президента США давать отчет о действиях в срок, не превышающий 30 суток после вовлечения вооруженных сил США в военные действия.

Так сработал инстинкт самосохранения, так более дальновидные идеологи американской экспансии хотели обезопасить себя.

Почему американцы не пришли к выводу о необходимости выхода из Вьетнама раньше? Почему в американской политической стратегии исчезла гибкость? Ответ сложен, если обращаться к деталям, и относительно прост, если указать главное. В Вашингтоне откровенно боялись, что поражение США во Вьетнаме будет означать непоправимый удар по американскому влиянию во всем мире, потрясет всю систему внешнеполитических связей США. Со слепым упорством лучшие умы американской правящей элиты поставили себя, свои политические судьбы и огромный американский арсенал на защиту простой идеи. Зона влияния США в мире, если не будет расширяться, — начинает уменьшаться. Страх перед нисхождением, закатом, перед эпохой исторического отступления вызывал у вашингтонских стратегов готовность идти на немыслимые усилия.

Следует сказать также следующее. Никогда американская дипломатия не отличалась такой стойкой верой в то, что в основу внешней политики США положены научные методы, как в 60-х годах. В Пентагоне в 1966 г. был создан отдел системного анализа, целью которого было учесть все возможные факторы, избежать непредвиденного поворота событий, держать процесс проведения внешней политики под постоянным контролем. Наукообразная фразеология о математически точном восприятии мира и выборе оптимальной реакции на перемены в нем чрезвычайно характерна для времени Кеннеди и Джонсона. Технократы типа Р. Макнамары обращались к компьютерной технике. Образ ученого-дипломата, доктора наук — министра, известного историка — советника стал приметой тех лет. Президенты Кеннеди и Джонсон, несомненно, гордились образованностью своих министров. Питомцы Гарварда и Массачусетского технологического института относились к «простецким» методам анализа своих предшественников, людей Трумэна и Эйзенхауэра, как к топорным. Имперская политика в 1961 — 1968 годах приобрела вид упражнения в интеллектуальной игре, требовавшей учета всех факторов, качественных параметров и количественных оценок, нахождения оптимального и беспроигрышного решения.

Сложные методы подсчета в главных своих выводах по существу затемняли простой факт: мир не удовлетворен существующим положением, народы требуют справедливости, своего права на самостоятельное развитие и готовы ради торжества этого права пойти на жертвы. В случае с Вьетнамом Вашингтон недооценил значение международной солидарности с борьбой вьетнамского народа за независимость. Ошибкой дипломатии Вашингтона в 60-х годах была переоценка американских возможностей в мире. Формально США готовы были ради обороны своей мировой зоны влияния вести «две с половиной войны» — одну в Европе, против СССР, одну в Азии, против КНР, и «половинную войну» в любом другом месте земного шара. На практике даже война во Вьетнаме (та «половинная» война) оказалась для Америки непосильной.

6. ОТ ВЬЕТНАМА ДО РАСПАДА СССР

Первый детант

Американское могущество в конце 60-х годов было исключительно велико. ВНП США достиг в 1969 г. 930 млрд. долл. — почти вдвое больше, чем у государств крупнейшей зоны капиталистического мира — Западной Европы. 42 государства были связаны с США договорными отношениями. За пределами территории Соединенных Штатов были размещены 302 крупных и 2 тыс. менее значительных американских военных баз. Численность американских войск в 1969 г. достигала 3, 5 млн., треть которых находилась за пределами США. Военный бюджет страны равнялся 75 млрд. долл. В Европе находились 300 тыс. американских солдат, на Дальнем Востоке — 100 тыс., в основном в Японии и Южной Корее. Таким образом, «пояс развитых стран был под контролем США».

Но все более возрастающим становилось действие трех сдерживающих рост гегемонии США факторов: 1) Советский Союз достиг стратегического паритета с США; 2) поражение во Вьетнаме показало опасность одинакового (по интенсивности приложения американской мощи) подхода ко всем, ближним и дальним, существенным и второстепенным, подпадающим под американское влияние районам; 3) союзники начали отход в сторону восстановления своего урезанного в 40-х годах суверенитета.

Рассмотрим указанные факторы и постараемся оценить их воздействие на американские правящие круги. Первый фактор — утрата глобального стратегического превосходства над СССР. К концу 60-х годов в стратегическом арсенале США находилось более 2 тыс. носителей стратегического оружия. В их число входили 1054 межконтинентальные баллистические ракеты, 656 баллистических ракет на подводных лодках, 540 бомбардировщиков межконтинентального радиуса действия. Ценой значительных усилий СССР, находясь под прицелом указанного американского арсенала, сумел создать такое же количество носителей ядерного оружия. Между двумя великими державами возникло состояние относительно устойчивого паритета в военной сфере. Отныне Соединенные Штаты были вынуждены действовать на международной арене с учетом этой реальности. Вместо открытого провозглашения курса на достижение превосходства над СССР президент Р. Никсон вынужден был говорить о «достаточности» имеющихся у США стратегических вооружений, о допустимости состояния паритета с Советским Союзом. Общественное мнение в стране, пережившей вьетнамскую авантюру, было настроено неприязненно по отношению к планам Пентагона. В период между 1970 и 1977 годами вооруженные силы США были значительно сокращены, что явилось следствием прекращения вьетнамской войны. Число эскадрилий ВВС уменьшилось с 169 в 1968 г. до ПО в 1974-м. Число армейских дивизий за это время сократилось с 23 до 16, число судов и подлодок ВМС — с 976 до 495. Доля военных расходов в валовом национальном продукте США уменьшилась с 8, 2% в 1969/70 фин. году до 5, 2% в 1976/77 фин. году.

Второй фактор — поражение во Вьетнаме. При президентах Кеннеди, Джонсоне и Никсоне Южный Вьетнам был частью сферы влияния США. Стремление народа этой страны выйти из зависимости рассматривалось американскими правящими кругами как посягательство на внешнеполитические прерогативы США. Такой взгляд на эту проблему содержал две существенные ошибки. Во-первых, происходившие внутри Вьетнама процессы были восприняты американским руководством как результат вмешательства внешних сил. Во-вторых, Южный Вьетнам был фактически приравнен по своей «ценности» для американских позиций в мире к наиболее близким союзникам. Комментатор «Нью-Йорк таймс» Р. Стал подверг критике подобный подход: «Элементарным правилом игры в силовую политику является то, что вы можете здесь выиграть, а там проиграть, но вы никогда не должны путать крупные фигуры с пешками». Полумиллионная американская армия на протяжении нескольких лет пыталась решить политическую проблему — «умиротворения» Вьетнама техническими средствами — интенсификацией бомбардировок, созданием «стратегических поселений», применением тактики «выжженной земли». А проблема была не технической, а политической: вьетнамский народ желал самоопределения и не мирился с диктатом.

Поражение во Вьетнаме служит своеобразным поворотным пунктом в послевоенной политике США. Американский исследователь Р. Барнет говорит об этом следующим образом: «Вьетнамская война, конечно, была ошибкой, но не была несчастным случаем… Вьетнамская война имела уникальные итоги не потому, что американская политика фундаментально отличалась от той, которая позволила подавить партизанское движение в Греции в 1949 г. или сокрушить Доминиканскую революцию в 1965 г., но потому, что победа над вьетнамцами составила бы такую цену, уплатить которую Соединенные Штаты не смогли». Поражение во Вьетнаме послужило тяжелым уроком для Вашингтона и показало, что концентрация сил в одном, относительно небольшом районе отвлекла внимание от прочих более или менее охваченных американским влиянием регионов. Произошло заметное ослабление внимания Вашингтона к Латинской Америке — традиционной сфере «американских интересов» еще со времени провозглашения «доктрины Монро». Президент Л. Джонсон уменьшил значимость программы президента Кеннеди «Союз ради прогресса» — не пошел на интенсификацию экономического и культурного вовлечения США в дела Латинской Америки.

Ближневосточному региону Вашингтон уделил пристальное внимание лишь в ходе кризиса июня 1967 г. (когда Израиль в ходе шестидневной войны взял под свой контроль часть территории Сирии, Египта и Иордании). Необходимость положить конец позорной вьетнамской войне довлела над Белым домом. Президент обещал американскому народу выйти из войны «с честью». Американское руководство готово было пойти на многое, ведь недовольство в стране ставило под вопрос внутреннее единство, без которого невозможна была активная внешняя политика. Претендент Никсон стал сокращать контингент американских войск, но увеличил бомбардировки. Г. Киссинджер полагал и убеждал президента, что «сопротивление Северного Вьетнама имеет свой предел». Список еженедельных потерь американцев стал сокращаться, численность потерь гражданского населения Вьетнама — увеличиваться, а проблема тупика, в который зашли США, оставалась прежней.

Американская дипломатия, чтобы избежать новых «вьетнамов», приняла ряд важных, перспективных решений. Во-первых, президент Никсон потребовал от политических деятелей изменить главенствующую со времен Кеннеди концепцию и выделить приоритетные для США зоны в мире. Постепенно стала пробивать себе дорогу идея, что не все части американской зоны влияния в мире равнозначны для метрополии. Начался процесс выделения союзников «первой категории», действительно «жизненно важных» — опоры зоны американского влияния. Уже в июле 1969 г. президент Р. Никсон самым решительным образом отказался от обещания, которое давал Дж. Кеннеди, — помогать «всем и повсюду». Г. Киссинджер как бы имитировал стиль инаугурационного обещания президента Дж. Кеннеди — излагая при этом противоположные по смыслу идеи, — когда писал: «Соединенные Штаты будут участвовать в обороне и развитии своих союзников и друзей, но Америка не может и не будет составлять все планы, определять все программы, осуществлять все решения и брать на себя всю оборону свободных наций мира… Наши интересы должны определять наши обязательства, а не наоборот».

Выражением новой оценки стратегической ситуации в мире, возможностей США поддерживать свое влияние явилась так называемая доктрина Никсона, основные пункты которой содержались в выступлении президента на острове Гуам 25 июля 1969 г. Главная идея этой доктрины заключалась в том, что страны, находящиеся в сфере влияния США, делились на две категории. В отношении первых Р. Никсон обещал «обеспечивать щит ядерной мощи США». Это касалось наций, «союзных с нами или тех, чье выживание мы считаем жизненно важным для нашей безопасности». К этим странам относились государства западноевропейского региона, Япония, Австралия и Новая Зеландия, Израиль. Что же касается прочих стран американской орбиты влияния, то «мы обеспечим им военную и экономическую помощь, которая соответствует нашим договорным обязательствам. Но мы будем ожидать от нации, которая находится под угрозой, что она возьмет на себя преимущественную ответственность за обеспечение людской силы, необходимой для ее обороны». Это была уже новая политическая философия. Не весь мир, а лишь развитые зоны капиталистической системы объявлялись жизненно важнымиради преобладания в них США были готовы воевать. Огромная же масса развивающихся стран по существу объявлялась лишь зоной желательного американского доминирования,

В те самые месяцы и годы, когда Америка втягивалась во вьетнамскую авантюру, а потом остановилась и начала медленную деэскалацию, угроза зоне американского глобального влияния начала исходить не только со стороны национально-освободительных движений, подобных вьетнамскому, но все более со стороны прежде близких союзников. Набирал силу процесс самоутверждения ближайших союзников США, он был подготовлен более быстрым, чем в США, индустриальным развитием Западной Европы и Японии. До конца 60-х годов объединенная экономическая мощь Западной Европы и Японии была меньше американской. На рубеже 60 — 70-х годов наступает качественно новый этап — два конкурирующих с США центра (каждый из которых создает свою собственную систему зависимых государств, т. е. свою зону влияния, западноевропейские государства — в Средиземноморье и Африке, Япония — в Восточной Азии) стали по совокупным экономическим показателям превосходить американскую мощь.

В «период Вьетнама» — между 1964 и 1972 гг. — в Азии колоссальным по силе соперником американского экономического влияния стала Япония, а на Западе вырос экономический и политический соперник в лице Европейского экономического сообщества. Этот процесс превращения союзников в конкурентов происходил в период увеличивавшейся зависимости США от внешнего мира. В 1970 г. они экспортировали товаров на 27, 5 млрд. долл., к 1977 г. эта цифра возросла до 121, 2 млрд. долл. Американские фирмы находили более выгодным вывозить капиталы за пределы США: общая сумма прямых инвестиций за рубежом составляла 75, 5 млрд. долл. в 1970 г. и 149, 8 млрд. долл. В 1977 г.

В декабре 1969 г. ЕЭС приняло решение об увеличении Сообщества, что привело в последующем к принятию в «Общий рынок» Англии, Дании и Ирландии. Были также приняты решения об ускорении процесса интеграции, переходе ее в новые области. 1 января 1973 г. западноевропейская «шестерка» превратилась в «девятку». Страны «Общего рынка» превосходили США по населению и приближались к ним по объему совокупного валового продукта.

Япония в 1969 г. обошла по объему валового национального продукта Западную Германию, выйдя на второе место в капиталистическом маре. Восстановление мощи Западной Германии и Японии привело к лишению США привилегированных позиций, на которых держалась Бреттон-вудсская система, созданная в 1944 г. Экономическая и валютно-финансовая система США уже не могла быть абсолютной опорой и гарантом всей системы международных отношений. «У нас нет золота, — жаловался советник президента Никсона, — мы лишились рычага воздействия на союзников».

В октябре 1972 г. лидеры стран ЕЭС поставили перед собой задачу создания политического союза. Французы сняли свои возражения против вступления в ЕЭС Англии, и Сообщество декларировало свою готовность создать систему политического единства. Впервые за послевоенный период в капиталистическом мире у США появился конкурент, примерно равный им по основным параметрам — демографическим, экономическим, частично политическим и военным. Вокруг значительной части Западной Европы возникла новая «граница» — единый таможенный тариф «Общего рынка», стимулировавший импорт ближайших соседей на рынки девяти стран ЕЭС, а не далеких Соединенных Штатов. Индустриальный центр западного мира — промышленность Соединенных Штатов — стал встречать на пути своего проникновения в Западную Европу ограничения в виде таможенных барьеров ЕЭС. Более того, «Общий рынок» вовлекал в свою орбиту страны Средиземноморья и Африки, усложняя доступ на новые рынки развивающихся стран для американских компаний. Парадоксально, но не со стороны Востока, а из расположенного рядом со штаб-квартирой НАТО координационного центра ЕЭС в Брюсселе стала исходить угроза действий, подрывающих позиции США в мире. Экономическая и финансовая опора американского влияния — Бреттон-вудсские соглашения стали под натиском возрожденной Западной Европы анахронизмом. В одностороннем порядке США в 1971 г. отказались от них, прекратив обратимость доллара в золото и введя налог на импорт. Г. Киссинджер назвал эти действия «декларацией экономической войны другим индустриальным демократиям».

Отмечая, что «новая Европа девяти была привержена теперь целям не только экономического, но и политического объединения», Г. Киссинджер пришел к выводу: «Эта экспансия и укрепление западноевропейского единства указывали на окончание фактического американского преобладания на Западе, которым был характерен период с 1945 г. За исключением двух сверхдержав, западноевропейская экономическая и потенциальная военная мощь была теперь больше, чем у любого другого региона на Земле. Это единство было обречено на выработку своего собственного облика, своей собственной позиции». Г. Киссинджер не был уверен в дружественном отношении находящегося в процессе становления мирового центра — Западной Европы. Он считал утраченными иллюзиями «веру поколения выдающихся американцев в обеих политических партиях, которые считали гарантированным то, что объединенная Западная Европа облегчит наше глобальное экономическое бремя, продолжая в то же время следовать нашему политическому руководству. Они помнили лишь бессильную Европу конца 40-х годов, полностью зависимую от Америки в плане экономической помощи и военной безопасности. Они забыли, что Европа изобрела концепцию суверенности, что в Европе государственное искусство столетиями совершенствовало философию национализма, что нежелание европейских стран подчинить периферийные интересы более широким целям было главной причиной двух катастрофических мировых войн в этом столетии. Многое изменилось с 1945 г., и я всегда сомневался в том, что (Западная) Европа объединится с целью разделить наше (курсив Г. Киссинджера. — А.У.) бремя или что она согласится играть подчиненную роль, как только обретет возможность утвердить свои собственные взгляды».

В результате действия указанных факторов созданная в 40 — 60-х годах система внешнеполитического воздействия США начала давать сбой: под влиянием негативного опыта, прежде всего вьетнамского, было расколото согласие большинства американского населения платить любую людскую и материальную цену за глобальный интервенционизм, за контроль над далекими заокеанскими странами; союзники и сателлиты не только отказались поддержать США в авантюрах, подобных вьетнамской, но усилили свой сепаратизм, активизировали поиски своей собственной линии в мировой политике; экономика США показала пределы своих возможностей, особенно это относилось к «бюджетному здоровью» страны; вьетнамская война резко увеличила государственный долг и создала предпосылки невиданной в послевоенное время инфляции.

Как теоретик внешней политики США, Г. Киссинджер отличался от предшественников тем, что не считал теории «кризисного реагирования» лучшим ответом на чрезвычайные проблемы, стоящие перед США. Кризисные ситуации он рассматривал как отражение и проявление более глубоких процессов; задачей интеллектуальной элиты считал такое обслуживание внешнеполитических интересов США, при котором усилия направлялись бы на создание базовых мировых структур, благоприятных Америке, а не на шлифовку методов процесса принятия решений в обстановке конфликта. Он писал: «Соединенные Штаты должны базировать свою внешнюю политику на предпосылках, аналогичных тем, которые другие нации исторически избирают для проведения своей политики. Доля в мировом валовом совокупном продукте, представляемая нашей экономикой, уменьшалась на 10% с каждым десятилетием: от 52% в 1950 г. до 40% в 1960, до 30% в 1970, до 22% в 1982 г. … Оставаясь еще сильнейшей, но уже не превосходящей других нацией, мы должны были серьезно отнестись к мировому балансу сил, ибо если бы он обратился против нас, это могло бы оказаться непоправимым. Теперь мы уже не могли ждать, когда угроза появится перед нами во всем объеме, теперь мы должны были увеличить наши ресурсы за счет новых концепций».

Г. Киссинджер придерживался той точки зрения, что причинами неудач в стратегическом планировании предшествующих администраций были утеря широкого исторического видения текущих процессов, неумение мыслить в масштабах долговременного процесса. Прагматикам в Белом доме, занятым текущими кризисами, не хватало воображения, видения цели, к которой нужно стремиться, умозрительной модели желательного для США мирового порядка. Импровизации не могли заменить долгосрочных, целенаправленных, целеустремленных усилий. Самые удачные тактические находки не компенсировали отсутствия концептуального осмысления взаимоотношений США с внешним миром. В результате бюрократия, энергичная в решении непосредственных задач, но близорукая в отношении перспективного осмысления своих действий, сделала внешнюю политику США цепью несвязанных решений, а не рядом последовательных, целенаправленных усилий по реализации общего генерального плана.

Дипломатия, убеждал Г. Киссинджер, должна меньше полагаться на «финальное» оружие и больше проявлять творческую активность по созданию условий, максимально благоприятных для влияния США в мире. Эта позиция противостояла сугубому прагматизму всей многочисленной когорты политиков и профессоров периода Кеннеди — Джонсона. Предпосылкой выработки новой внешнеполитической концепции было убеждение Р. Никсона и его ближайшего окружения в том, что установившееся после Второй мировой войны в мире двухполюсное равновесие, основанное на противоборстве двух систем — не оптимальная схема. Интересам США, полагали они, лучше служила бы более сложная система — многополярный мир, в котором США более эффективно могли бы приложить свою мощь. Г. Киссинджер писал по этому поводу: «Двухполюсный мир не дает перспектив для нюансов; приобретение одной стороны означает абсолютную потерю для другой стороны. Каждая проблема оказывается приобщенной к процессу выживания. Малые державы раздираются между просьбами о защите и желанием избежать доминирования со стороны великих держав… В наших долговечных интересах создать более плюралистический мир». Статус-кво в мире, по мнению Киссинджера, должны вольно или невольно охранять не только ближайшие союзники США, но и их крупные политические противники. В более сложном мире ответственность за мировую стабильность, устраивающую США, объективно должна быть распределена между пятью вызревшими к рубежу 70-х годов центрами — США, Западной Европой, Японией, СССР и КНР. По мнению Р. Никсона, «пять великих держав будут определять экономическое будущее мира, а поскольку экономическая мощь является ключом к другим видам могущества, они будут определять будущее мира».

Многополюсная система, с точки зрения идеологов группы Никсона — Киссинджера, давала большие возможности для создания «мирового порядка» (это выражение, часто употреблявшееся республиканцами Р. Никсона, характеризует более жесткую, более регламентированную мировую структуру). Одним из новых элементов в этой структуре должна была стать объединенная Западная Европа. В отличие от традиционных атлантистов Г. Киссинджер в своих работах уже в середине 60-х годов считал, что тесно сплоченная западноевропейская группировка должна быть целью американской внешней политики. Позже (в 1968 г.) Г. Киссинджер определил как автономный и японский центр современного капитализма. В первом же президентском докладе о внешней политике США говорилось: «Никакой стабильный и прочный международный порядок недостижим без вклада нации, население которой составляет более 700 миллионов человек», (имелся в виду Китай). Р. Никсон пришел к идее полезности для США признания КНР еще до своего избрания президентом, в разгар вьетнамской войны. В 1967 г. он писал о том, что «в далекой перспективе мы просто не можем позволить себе навсегда исключить Китай из семьи народов». Таким образом, возникла схема «пятиугольного мира», той желанной структуры, являясь частью которой США надеялись ослабить разрушительный бег времени, замедлить скорость мировых перемен, еще на одно поколение удержаться на главенствующих мировых позициях.

В новом пятиполюсном мире стало бы, по мнению Киссинджера, более вероятным достижение искомой стабильности не как результата столкновения интересов, а как результата увеличивающейся склонности «к взаимной сдержанности, сосуществованию и в конечном счете сотрудничеству». Избрание в качестве желаемой модели пятиполюсного мира было значительным изменением в американской внешнеполитической стратегии. Проводников американской политики в этом контексте интересовало уже не «реформирование» мира по американскому образцу, а стабильность мировой системы — значительная перемена глобальных приоритетов. Более реалистичным стало определение собственно американских интересов. В декабре 1969 г. Г. Киссинджер объявил, что «мы будем судить о других государствах, включая коммунистические страны, исходя из их действий, а не на основе анализа их внутренней идеологии». Во время визита в феврале 1972 г. в Пекин президент Р. Никсон провозгласил: «Нам важна не внутренняя политическая философия нации. Важно то, какова политика этой нации в отношении мира, в отношении нас».


Стратегический паритет

Если предшественники хотели иметь превосходство над Советским Союзом по всем параметрам, то Р. Никсон выдвинул концепцию «достаточности». Лишь такое развитие стратегического планирования США позволило СССР и США зафиксировать примерный паритет центральных стратегических систем. То была дань реализму, и она сразу же оказала оздоровляющее влияние на всю систему советско-американских отношений. Президент Никсон говорил: «Наша цель состоит в том, чтобы иметь уверенность, что Соединенные Штаты обладают достаточной (подчеркнуто нами. — А.У.) военной мощью, чтобы защитить свои интересы и поддержать те обязательства, которые администрация сочтет существенными для интересов Соединенных Штатов во всем мире. Мне кажется, достаточность была бы лучшим термином, чем превосходство». Основание для такого подхода было: отчаянный рывок Кеннеди — Джонсона в 1961 — 1967 годах не дал США долговременного стратегического превосходства, СССР достиг паритета на высоком уровне; эксперты республиканской партии с помощью цифр убедительно показывали, что даже экстренные усилия не дадут США «безоговорочного превосходства», но поставят бюджет, да и всю экономику США в напряженное состояние.

На почве более здравого отношения к потенциальному противнику США заняли позиции, позволившие заключить первый договор об ограничении ядерных вооружений. По прошествии полугода пребывания у власти представители администрации Р. Никсона заявили о готовности начать переговоры с СССР, и они начались 17 ноября 1969 г. в Хельсинки. После двух с половиной лет переговоров удалось найти почву для обоюдовыгодного компромисса. Обе стороны, согласно бессрочному Договору об ограничении систем противоракетной обороны (подписан в Москве 26 мая 1972 г.), отказались от дорогостоящего и дестабилизирующего строительства систем противоракетной обороны.

Вторым важным шагом, сделанным в мае 1972 г., было заключение Договора об ограничении стратегических вооружений — ОСВ-1, согласно которому ограничивалось число стационарных пусковых установок МБР и пусковых установок баллистических ракет на подводных лодках. Договором и временным соглашением (сопутствующим договору) юридически закреплялся принцип равной безопасности в области наступательных стратегических вооружений. Поистине капитальные изменения произошли в стратегии глобальной экспансии: империализм США признал равной себе по силе и статусу другую державу — Советский Союз.

Разумеется, противостояние не окончилось. В декабре 1975 г., согласно единому интегрированному плану № 5, ядерные силы США и их союзников по НАТО были распределены для поражения 25 тыс. целей на территории СССР и его союзников по Варшавскому договору. Военный бюджет США на 1975 г. знаменовал собой конец тенденции первой половины 70-х годов — сокращения американских военных расходов в реальном исчислении и положил начало новому периоду их роста. США (как бы говорили эти явления) постепенно отказывались от схем, порожденных вьетнамским фиаско, схем «более прочной» мировой структуры. Экс-президент Никсон переживал фиаско в Калифорнии, у себя дома, а его ведущий теоретик Киссинджер становился все более уязвимой мишенью критиков надуманных схем.


Отчуждение Западной Европы

В феврале 1973 г. президент Р. Никсон пригласил английского премьера-консерватора Э. Хита в Вашингтон, надеясь увидеть продолжение тех «особых отношений», которые связывали его с предшественником — премьером-лейбористом Г. Вильсоном. Самое худшее, с точки зрения американского президента, заключалось бы в синхронном выходе вперед двух тенденций: ориентированного на ограничение внешней активности американского изоляционизма и западноевропейского протекционизма. Чтобы избежать этих опасностей, Р. Никсон предложил создать общие американо-английские группы по координации американо-западноевропейских целей и внешнеполитической стратегии, а также выдвинул идею созыва встреч на высшем уровне главных индустриальных стран Запада.

К удивлению американцев, Э. Хит не придал значения идее совместных американо-английских исследовательских групп, а обсуждение американо-западноевропейских отношений предложил отнести на будущее, когда будут созданы единые западноевропейские политические институты. «Он хотел, чтобы на наши вопросы (Западная) Европа давала ответы как единое целое», — пишет Г. Киссинджер (курсив Г. Киссинджера. — А.У.). Такое проявление самостоятельности Англии, поставившей связи с ЕЭС выше договоренностей с США, обеспокоило Вашингтон. Но еще более болезненно американская сторона восприняла новую линию самого опекаемого прежде партнера — ФРГ. В данном случае границы американскому влиянию в Европе ставила выпестованная американцами Западная Германия, прежде полностью зависимая от США, а к 1973 г. — вторая после США держава капиталистического мира. С точки зрения Г. Киссинджера, причиной переориентации канцлера ФРГ В. Брандта было его убеждение в том, что «достижение германского единства или по меньшей мере частичное преодоление внутригерманского раскола не могло быть достигнуто посредством беспрекословного подчинения Америке и НАТО».

Изменение западногерманской позиции происходило на фоне уже устоявшегося, подчеркнуто самостоятельного курса Парижа. Напомним, что Франция в 1967 г. вышла из военной организации НАТО, именно она открыла двери ЕЭС перед Англией. Париж официально осудил вьетнамскую авантюру США и первый — после визита президента де Голля в Москву в 1966 г. — встал на путь нормализации отношений с СССР. Почувствовав уменьшение своего влияния в Лондоне и Бонне, американская сторона попыталась компенсировать потери на французском направлении, постаралась улучшить состояние дел в американо-французских отношениях. Но во Франции, после очередной победы голлистов на выборах в Национальное собрание, президент Ж. Помпиду назначил на пост министра иностранных дел своего личного советника М. Жобера, который стал одним из главных действующих лиц во время «выяснения атлантических отношений» 1973 — 1974 годов. М. Жобер оказался вторым по значению противником американской политики в Западной Европе после Ш. де Голля.

Главные державы Западной Европы взяли курс на ограничение американского влияния в сфере их деятельности и интересов. «Окончилась эпоха, — признал Г. Киссинджер, — определенная решениями, принятыми поколение назад… Главные среди новых реальностей: возрождение Западной Европы и ее интеграционное развитие; стратегический баланс Восток — Запад; превращение Японии в мировой центр, с которым атлантический мир не может не считаться. Эти факторы произвели драматическую трансформацию на Западе — перемена, представляющая самый глубокий современный вызов государственному искусству Запада… В Соединенных Штатах десятилетия глобального бремени вызвали, а разочарования войны в Юго-Восточной Азии акцентировали ослабление решимости поддерживать всемирное вовлечение на основе господствующей американской ответственности».

Наступила пора нового перераспределения ролей, определения задач Западной Европы и США как важнейших доминирующих регионов капиталистического мира. Западноевропейским государствам предлагалось подписать «новую атлантическую хартию», в которой значилось бы, что «Соединенные Штаты имеют глобальные интересы и глобальную ответственность. Наши западноевропейские союзники имеют интересы региональные». В этом многие западноевропейцы сразу же увидели «соль» выступления Киссинджера: Западной Европе предлагалось публично признать ограниченность своих мировых притязаний западноевропейским регионом.


Развивающиеся страны

Движение неприсоединения и «Группа 77» сплотили пестрый лагерь развивающихся стран, а Организация стран — экспортеров нефти стала лидером наступления «третьего мира», когда объявила в 1973 г. эмбарго на поставки нефти ряду развитых капиталистических стран, прежде всего США. Целью многих развивающихся стран стала борьба за установление нового международного экономического порядка (НМЭП), на что Соединенные Штаты отреагировали выдвижением тезиса о том, что руководители развивающихся стран требуют экономических улучшений не для своих народов, а для удовлетворения своих политических амбиций. В январе 1976 г. министр финансов США У. Саймон обрушился на «фальшивых богов тех, кто желает установления нового международного экономического порядка», — экспроприации иностранной и вообще частной собственности, объединения экспортеров однородных продуктов. В обсуждении стратегической линии взаимоотношений с развивающимися странами судьба международного экономического обмена была прямо связана с судьбами главенства в мировой системе США. Заместитель министра финансов Дж. Парски объявил об этом публично в речи перед сан-францисским советом по мировым проблемам: «Если по политическим мотивам пойти на уступку с требованиями о создании новой экономической системы, то будет совершенно, невозможно, исходя из экономических оснований, оправдать наше желание сохранять нашу систему в будущем».

Противники уступок развивающимся странам по существу объединились вокруг тезиса, что «неимущие нации хотят равенства с имущими нациями, не собираясь при этом проходить весь процесс развития». Их главные аргументы против соглашений с развивающимися странами были основаны на том положении, что уступчивость этим государствам будет означать крах всякой системы международной законности, растущий неоправданный волюнтаризм со стороны правительств развивающихся стран, готовых якобы порвать все прежние экономические соглашения и действовать сугубо в эгоистической манере. Новый экономический порядок будет, по их мнению, означать по существу беспорядок.

Большинство в правящих кругах Соединенных Штатов не устраивал сам подход, когда целью развивающихся стран объявлялось производство к 2000 г. 25% мировой промышленной продукции. Представители США официально заявляли, что они против подобных наметок, что они «настроены скептически в отношении полезности ставить перед собой формальную цель», потому что «не существует надежного, научно обоснованного базиса, согласно которому может быть определена конкретная цифра, определение глобальной цели лишь затемнит особые нужды большинства серьезно заинтересованных стран… Правительство Соединенных Штатов не имеет возможностей гарантировать, что их частный сектор может достичь определенной цели. Наше правительство не имеет — и не желает иметь — подобного вида контроля над нашим частным сектором».

Соединенные Штаты возглавили усилия Запада по «отражению» натиска развивающихся стран с первых месяцев 1974 г., когда Вашингтон взялся за задачу координации общей позиции стран — членов Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР). Пример тому . — вашингтонская энергетическая конференция, созванная в феврале 1974 г.

В Западной Азии крупнейшей ошибкой администрации Р. Никсона была исключительная опора на «самый стабильный режим» — шахский Иран, которому с 1972 г. стали продаваться все виды оружия, за исключением стратегического. Ошибка этой ориентации стала очевидной для всех с падением режима шаха в 1979 г. На Среднем и Ближнем Востоке США не сумели занять более или менее прочных позиций в среде арабских стран (за исключением таких стран, как Саудовская Аравия), что осложнило реализацию американских интересов в этом районе после войны 1973 г. В Восточном Средиземноморье поддержка, оказывавшаяся американцами правительству «черных полковников» в Греции, стимулировала в 1974 г. волнения на Кипре, следствием чего были высадка на острове турецких войск и общее ухудшение греко-турецких отношений.

Республиканская администрация оказалась «не готовой» к распаду португальской колониальной империи, что привело к потере американских позиций в бывших португальских колониях — Анголе и Мозамбике, образованию линии так называемых прифронтовых государств, расположенных на границах с ЮАР, готовых оказать помощь черному населению ЮАР в борьбе против режима апартеида в Южной Африке и враждебных американскому влиянию.

Указанные события стали проявлениями таких революционных преобразований в мире, которые никак не соответствовали схеме «раздела обязанностей» между пятью мировыми политическими полюсами — схеме, лелеемой теоретиками во главе с Г. Киссинджером. Полагаем, что емкую и в целом верную оценку курса республиканцев дал американский историк Дж. Геддис: «Киссинджер стремился к философскому углублению американского подхода к мировым делам: концентрироваться на строительстве стабильного международного порядка между сверхдержавами, а уже потом приступать к различным кризисам повсюду… Только на этом пути, думал он, могли быть достигнуты необходимая пропорция и чувство направленного движения, исчезнувшее из недавней американской внешней политики. Оказалось, что достижение перспективы требует жертвы в отношении деталей: сверхупрощение является платой за более широкое видение».

Итогом правления республиканцев Никсона — Форда была беспрецедентная со времен Ф. Рузвельта концентрация власти в руках президента и его ближайшего окружения за счет принижения роли таких традиционных центров влияния, как аппарат госдепартамента и Пентагон. С точки зрения внешнеполитических позиций США была заплачена большая цена: значительное отчуждение ключевых союзников, потеря контрольных позиций в зоне «потенциальных вьетнамов» — освободившихся государств, которые были ранее объектом, а теперь становились субъектом мировой истории.

Резкая критика модели пятиполюсного мира, в строительстве которого главные усилия приходились на американо-советский участок американской дипломатии, началась еще в то время, когда Г. Киссинджер только обосновывался в государственном департаменте. В первой половине 70-х годов оформились две школы критики: одна выступала за смещение фокуса отношений на западноевропейских союзников и Японию, вторая — за отказ от разрядки и обращение к увеличению собственной мощи Америки. Первая школа, сконцентрировавшись в основном вокруг «трехсторонней комиссии», фактически подготовила приход к власти Дж. Картера. Вторая школа, ориентируясь преимущественно на Комитет по существующей опасности, готовила почву к приходу в Белый дом Р. Рейгана.


Трилатерализм президента Картера

Начиная с 1973 г. в США получает все большее влияние идеология трилатерализма (союза трех центров капиталистического мира — США, Западной Европы и Японии). Стратегия трехсторонности противопоставила «пятиугольную» структуру мира, нереалистичную с точки зрения трилатералистов, «естественному» союзу развитых буржуазных демократий, посредством которого США на десятилетия вперед смогут продлить свое преобладание, сохранить свои позиции в мире. В 1973 г. создается главенствующее звено трилатерализма — так называемая трехсторонняя комиссия, в которую вошли по 70 представителей от США, Западной Европы и Японии. С точки зрения этой влиятельной группы политиков в США, увлечение Р. Никсона и Г. Киссинджера схематизмом, худшим сортом «реальполитик», привело к ослаблению важного элемента, на котором зиждется внешнеполитическое влияние США, — идейной солидарности развитых буржуазных демократий. Дж. Картер построил свою критику киссинджеровской дипломатии именно на основе осуждения «аморальности» тайной дипломатии 1969 — 1976 годов. Выступая в чикагском Совете по международным сношениям 15 марта 1976 г., Дж. Картер призвал отойти от практики вручения прерогатив ведения государственной политики одному изолированному лицу, от сверхцентрализации в проведении американской внешней политики: «Наша внешняя политика стала тайной, все ее детали и нюансы ныне известны, возможно, лишь одному человеку (имелся в виду Г. Киссинджер. — А. У.) … Поскольку мы передоверили осуществление нашей внешней политики, мы утратили нечто критически важное в нашем подходе к другим народам мира».

Дж. Картер открыто обвинил Р. Никсона и Дж. Форда в том, что они способствовали ослаблению мощи Америки: «Наша страна более не могущественна, нас более не уважают». Став президентом, Дж. Картер недолго раздумывал над выбором первого эшелона руководителей для своей администрации. Из своего джорджийского поместья в Плейнсе он разослал приглашения 23 коллегам по «трехсторонней комиссии», и на четыре года в США установилось правление идейных единомышленников, видевших в восьмилетнем правлении предшественников неудачную попытку построить умозрительный мир (да еще такой, где СССР и КНР были бы равны Западной Европе и Японии, да еще при этом и подчинялись бы благожелательной опеке США).

Новый президент выделил двух экспертов-трилатералистов — С. Вэнса и 3. Бжезинского, поручил им руководство двумя ведущими центрами выработки стратегии (госдепартамент возглавил С. Вэнс, Совет национальной безопасности — 3. Бжезинский) и в дальнейшем стремился найти равнодействующую идей этих двух своих помощников. Разумеется, в ряде важных положений два эти деятеля были едины, но по существенным пунктам конкретной политики обозначились разногласия, и тогда президент выступал арбитром. Такая система просуществовала почти до конца правления демократов, лишь за несколько месяцев до этого С. Вэнс вышел в отставку (из-за несогласия с посылкой вооруженного отряда в Иран).

Пришедшие к власти демократы принципиально не верили в возможность успеха за счет неожиданного маневрирования и рискованных комбинаций. «Мир, в котором США диктуют свою волю большинству развитых и развивающихся стран, — писал 3. Бжезинский, главный идеолог администрации Картера, — приходящийся на 50-е годы, неповторим». Глобальное всемогущество уже невозможно, целью Америки становится не абсолютное доминирование в нем, а «сделать мир более близким по взглядам к нам» и «предотвратить создание положения, когда Америка оказалась бы в одиночестве». 3. Бжезинский стремился определить оптимальную стратегию для Америки путем обращения к более широкой исторической панораме. Он напоминал, что если в 1900 г. среди 12 крупнейших по населению стран мира значились шесть европейских держав (Россия, Германия, Австро-Венгрия, Великобритания, Франция и Италия) и две колонии (Индия и Индонезия), то к 2000 г. среди 12 наиболее населенных стран мира развитый капитализм будет представлен лишь Соединенными Штатами и Японией.

3. Бжезинский считал главной задачей американского руководства устранение негативных для мирового капитализма последствий ослабления Западной Европы, что помогло бы сохранить на долгое время уникальные условия, так возвысившие Соединенные Штаты после окончания Второй мировой войны. Было бы исторической слепотой, полагал он, ставить во главу угла отношения США с СССР. Не отсюда исходит угроза Америке. «Угроза, перед которой стоит человечество, — это не советская угроза, а глобальная анархия». Эпицентр явлений, ослабляющих относительное могущество Америки в мире, подрывающих американскую имперскую систему, по мнению Дж. Картера и 3. Бжезинского, сместился в развивающиеся страны, и главной линией мирового противодействия стала ось Север — Юг.

Американская политика, направленная на сохранение влияния Америки, должна быть инициативной и энергичной. «Нет никакой возможности избежать принятия активной, широкомасштабной американской внешней политики, направленной на решение проблем, внутренне присущих возникшему деколонизованному и политически пробудившемуся миру. В то же время именно ввиду того, что американская мощь относительно уменьшилась, становится все более необходимым, чтобы Америка все более тесно сотрудничала со своими главными друзьями вопреки политически привлекательному внутреннему давлению в пользу протекционизма и односторонности», — утверждал 3. Бжезинский. В этом тезисе заключается сущность политической стратегии администрации Дж. Картера. У США, взятых отдельно, недостаточно сил, чтобы справиться с исторической тенденцией, уменьшающей относительную мощь США, да и Запада в целом. Способ для сохранения их влияния был усмотрен администрацией Картера в объединении сил трех центров — США, Западной Европы и Японии. Сущность подхода нового правительства к американской внешнеполитической стратегии заключалась в более конкретном, чем при республиканцах, определении жизненно важных зон для США.

Доктрина «трехсторонности» — трилатерализм представляет собой попытку американского руководства разработать ответ на вызов, брошенный им коренными процессами мирового развития. В наиболее детализированном виде теоретическая основа стратегии администрации Дж. Картера представлена в документе, подготовленном для президента в апреле 1977 г. Все члены мирового сообщества были разделены на три категории по степени интереса, который они представляли для США. В первую группу вошли «ближайшие друзья в индустриальном мире». Во вторую — образовавшиеся после деколонизации государства, в третью — страны, социальная система которых противоположна капиталистическим государствам. Степень приоритетности внешнеполитических задач была определена по следующей шкале:

— наладить координацию развитых капиталистических стран для выработки общего подхода к негативным для Запада явлениям международной жизни (прежде всего в вопросе выработки экономических связей Север — Юг);

— ослабить скорость распространения средств обретения могущества: замедлить процесс передачи атомных электростанций, реакторов и прочих ядерных объектов, сократить экспорт вооружений из зоны развитых государств в сферу развивающихся стран;

— ускорить решение проблемы «потенциальных вьетнамов»: вывести американские войска из Южной Кореи, добиться договоренности с правительством Панамы по вопросу о статусе Панамского канала и американского присутствия в его зоне, наметить пути ослабления конфронтации ЮАР и соседних африканских стран, попытаться добиться контроля над кризисом на Ближнем Востоке.

Дж. Картер призывал переместить американские усилия со «сверхувлеченности» диалогом Восток — Запад на те направления, где США могут эффективнее использовать свои внешнеполитические возможности, прежде всего на сплочение развитых западных демократий, объединение сил Запада.


Политика в отношении СССР

В официальном списке внешнеполитических приоритетов демократической администрации отношения с СССР всегда находились на третьем месте — после укрепления связей с союзниками и формирования общей линии Запада в отношении развивающихся стран. Этим подчеркивался отрыв от курса предшественников — Р. Никсона и Дж. Форда, которые якобы излишне акцентировали связи с СССР, расходовали американскую энергию на том направлении, где у США нет рычагов воздействия, убедительных козырей, эффективных дипломатических каналов. Трилатералисты постарались свести дело отношений с СССР только к военному, более того, военно-стратегическому аспекту, отводя всему спектру отношений с СССР третьестепенное в своем стратегическом видении место.

Стратегическое планирование в отношении СССР осуществлялось при президенте Дж. Картере в двух плоскостях. В одной — американское правительство признало паритет и подписало Договор ОСВ-2, фиксирующий примерное равенство стратегических арсеналов двух великих держав. В другой плоскости американское руководство упорно искало пути оптимизации своей военной машины, осуществляло модернизацию своих стратегических сил, с тем чтобы в случае конфликта обладать преимуществом и дать понять потенциальному противнику, что это преимущество весомо и неоспоримо.

1. Администрация Картера в общем и целом восприняла доктрину «гибкого реагирования» — главенствующую военную доктрину США 60 — 70-х годов с теми поправками (перенацеливание на военные объекты), которые привнес в нее в середине 70-х годов Дж. Шлесинджер. В общем и целом стратеги периода Дж. Картера были едины в том, что существует примерное военно-стратегическое равенство и что это равенство следует сохранять. От первого своего теоретико-аналитического документа («Президентский обзорный меморандум № 10», весна 1977 г.) до последнего (послание министра обороны Г. Брауна конгрессу 19 января 1981 г.), — администрация признавала, что существует стратегический паритет, что этот паритет долговечен, что сломать его крайне сложно, если не невозможно.

Первый указанный документ, «Президентский обзорный меморандум № 10», был результатом президентского задания межведомственной группе в рамках Совета национальной безопасности об анализе глобального военного баланса и соотношении сил СССР — США. Его главная идея — имеет место равновесие, оно устойчиво. Согласно расчетам, представленным в меморандуме, ни одной из двух стран ни при каких обстоятельствах не удастся избежать второго, ответного, удара. Обмен ядерными ударами будет означать уничтожение трех четвертей экономики каждой из сторон. Людские потери, по приводимым расчетам, составят в СССР ИЗ млн., в США — 140 млн. Всеобщая ядерная война будет означать конец исторического развития для обеих стран. Во втором упомянутом документе, послании Г. Брауна конгрессу за три дня до ухода его с поста военного министра, указывалось, что возможность достижения одной из сторон стратегического превосходства — опасная фикция, ситуация взаимного гарантированного уничтожения сохранится на весь обозримый период.

При таком подходе (базовая идея которого гласит, что от ситуации равенства никуда не уйти) создавались предпосылки договорной фиксации военно-стратегического паритета. К лету 1979 г. был достигнут компромисс, зафиксированный в Договоре ОСВ-2, подписанном советской и американской сторонами в Вене 18 июня 1979 г. Подписание этого договора означало, что администрация Дж. Картера считала исторически необходимым найти определенные ограничения в ходе гонки стратегических вооружений, что она потеряла веру в возможность силовым путем или путем технологических прорывов обойти СССР, поставить его перед ситуацией преобладающей мощи, заставить его корректировать свой внешнеполитический курс ввиду стратегического превосходства США. Договор ОСВ-2, каким он был подписан в Вене, мог бы стать отправной точкой изменения самоубийственных силовых основ внешнеполитического планирования.

США вынуждены были ограничить себя в численности баллистических ракет с разделяемыми головными частями не (более 1200 единиц), в численности крылатых ракет (не более 3000 авиационных крылатых ракет, новые носители не могли переоборудоваться из существующих транспортных самолетов). Общее число носителей ядерного оружия фиксировалось цифрой 2250. Согласно протоколу к Договору ОСВ-2, запрещалось развертывание крылатых ракет наземного и морского базирования дальностью свыше 600 км. Встреченная администрацией Дж. Картера оппозиция, а затем и изменение соотношения сил в самой администрации воспрепятствовали ратификации Договора ОСВ-2, он так и не получил силы закона. Однако договор не стал фикцией, обе стороны — СССР и США заявили о том, что будут соблюдать его положения до тех пор, пока на нарушение его положений не пойдет противостоящая сторона.

2. Примирение с идеей равенства с кем бы то ни было всегда было сложной задачей для США, где все послевоенное поколение выросло в обстановке безусловной веры в неограниченное американское превосходство во всем, не говоря уже об области технологии. Поэтому признанию реальностей в мире сопутствовали попытки выйти из «заколдованного круга», суметь получить первенство, достичь недостижимых граней, обеспечить превосходство на любом рубеже. В годы президентства Картера эти попытки шли параллельно с признанием факта примерного равенства. В самом начале деятельности администрации Дж. Картера было принято решение о создании средств поражения космиче-. ских объектов — спутников. Известно, что спутники обеспечивают информацией СССР и США, что позволило, помимо прочего, выработать соглашения ОСВ-1 и ОСВ-2, проверяемые национальными средствами. Подготовка к поражению этих критически важных контрольных устройств не могла интерпретироваться иначе, чем подготовка к созданию ситуации возможности первого удара. В июне 1977 г. президент Дж. Картер принял решение о переоснащении межконтинентальных баллистических ракет «Минитмен-3» новыми многозарядными боеголовками МК-12А, что сразу значительно увеличивало стратегический потенциал США. Эта сторона политики Дж. Картера в области ядерных вооружений нашла наиболее полное выражение в определяющем цели ядерного поражения в СССР так называемом «Едином интегрированном плане распределения целей» (СИОП-5Д.) Согласно этому плану, число целей в СССР увеличивалось с 25 до 40 тыс. Помимо прочего увеличение числа целей оправдывало наращивание американского ядерного арсенала.

Такое оснащение военной машины США могло быть достигнуто лишь за счет значительного увеличения военных расходов. Первый годовой военный бюджет при Картере равнялся 113 млрд. долл., последний — 180 млрд. долл. Администрацией Картера были ускорены работы над новыми стратегическими и обычными вооружениями. Наиболее существенные среди них: качественно новые по своим боевым данным ракеты подводных лодок «Трайдент-2», новые межконтинентальные баллистические ракеты MX. Первый же военный бюджет демократов (на 1977/78 фин. год) давал дополнительные 450 млн. долл. на разработку крылатых ракет и самолетов-носителей. Было запланировано создание 14 подводных лодок типа «Огайо» до 1989 г. (три лодки в два года).

Продолжалось наращивание обычных вооружений. Согласно заданию, данному президентом Картером 20 февраля 1977 г. межведомственной группе по анализу советско-американских отношений и существующего глобального стратегического баланса, президентская директива № 18 определила рост обычных вооруженных сил США на последующие годы: число сухопутных дивизий было увеличено с 13 до 16. США постарались укрепить свои военные позиции прежде всего в развитых западных странах. Впервые почти за 20 лет произошло увеличение американского контингента в Западной Европе (на 20 тыс. человек), увеличены были и силы, расположенные в США и предназначенные для переброски в Западную Европу. На сессии совета НАТО в мае 1978 г. была принята пятнадцатилетняя программа военного роста НАТО. Речь шла, прежде всего, о примерно 100 программах общей стоимостью около 90 млрд. долл.

Итак, с одной стороны, администрация Картера признала стабильность стратегического паритета и пошла на подписание Договора ОСВ-2, его фиксирующего. С другой стороны, наращивание обычных и ядерных вооружений не могло быть интерпретировано иначе, как стремление изменить этот паритет в свою пользу. В период президентства Картера советско-американские отношения еще определенное время развивались как бы «по инерции», но лишенные трилатералистами прежнего внимания (1977 — 1979 гг.), а затем, в последний год правления Дж. Картера — после вхождения советских войск в Афганистан — эти отношения значительно ухудшились.


США и союзники

Главная идея основополагающего президентского меморандума от 30 апреля 1977 г. звучала так: «Привлечь Западную Европу, Японию и другие развитые демократии к политической кооперации посредством институционализации консультативных взаимоотношений и таким образом осуществить широкую макроэкономическую координацию в направлении стабильной и открытой валютной и торговой системы»1 . Объединительная стратегия Дж. Картера включала в себя военный, экономический и социальный компоненты.

Первый компонент включал в себя программу укрепления военных связей и развертывания ракетно-ядерных вооружений. Основной задачей США стало осуществление долгосрочного планирования и укрепления позиций в блоке НАТО, повышение его значимости. В 1978 г. была принята — впервые в истории Североатлантического союза — пятнадцатилетняя программа модернизации НАТО. Под давлением американцев союзники были вынуждены согласиться на ежегодное 3-процентное увеличение своих военных бюджетов на протяжении последующих пяти лет. В декабре 1979 г. Совет НАТО принял решение о размещении в Европе 572 американских ракет средней дальности.

Одной из главных идей военно-объединительной стратегии Вашингтона между США и Западной Европой стало обеспечение взаимодополняющего производства оружия, а также движение в направлении стандартизации вооружений в рамках Североатлантического союза. Экономия военных бюджетов требовала прекращения дублирования при разработке и производстве одинаковых по назначению видов вооружения, так как «отсутствие стандартизации в НАТО вело к потере 30 — 40% эффективности программы вооружений натовских армий и 10 — 15 млрд. долл. ежегодно из-за параллельности научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ».

Атлантической консолидации было придано особое значение ввиду резкого расширения и американского, и западноевропейского рынков оружия, появления в связи с этим возможностей сблизить военно-промышленные комплексы США и западноевропейских стран. Стоимость производства вооружений к моменту прихода Дж. Картера к власти у западноевропейских членов НАТО составила в 1976 г. примерно 40 млрд. долл. Расходы на закупку вооружений в США были в том же году в два раза больше — 77 млрд. долл.

Основой второго, экономического, компонента политики сближения США с Западной Европой и Японией было снижение взаимных барьеров на пути торговли в ходе крупномасштабных переговоров, так называемого «раунда Токио», в рамках Генерального соглашения по тарифам и торговле (ГАТТ.) Цель — создание более тесной экономической взаимозависимости. Администрация демократов придавала особое значение намеченному на 1977 — 1979 годы финальному этапу «раунда Токио» (так назывались переговоры между США, Западной Европой, Японией по вопросу товарообмена капиталистического мира, достигшего 1, 3 трлн. долл., которые начались в 1973 г. в Токио — отсюда название — и были направлены на сокращение взаимных препятствий торговле, таких, как тарифы, и др.). Интерес к нему был обусловлен тем, что американская экономика все больше ориентировалась на внешний рынок. В начале 70-х годов доля торговли в валовом национальном продукте США составляла всего 4%, а в конце 70-х годов — около 10% ВНП. К тому времени восьмая часть занятых в американской промышленности рабочих производила продукцию, которая шла на экспорт, третья часть обрабатываемых земель давала сельскохозяйственную продукцию, которая продавалась за границами США, и в целом вклад экспорта в валовой национальный продукт страны стал составлять в конце 70-х годов 200 млрд. долл.

Администрация Картера стремилась к тому, чтобы использовать это расширение торговли между развитыми западными странами и сблизить экономику всех трех центров. Ради достижения этой цели США пошли на компромисс с Европейским экономическим сообществом. США в марте 1979 г. согласились с требованиями западноевропейских стран в отношении большего «открытия» рынка США западноевропейским товарам, а также дали обещание отказаться от автоматического ввода компенсационных пошлин в случае открытого субсидирования западноевропейскими странами своего экспорта. Вашингтон в результате подписанного в 1979 г. соглашения предоставил льготы наиболее уязвимым отраслям экономики ЕЭС, таким, как электроника, телекоммуникации, железнодорожное оборудование.

Достигнутый компромисс заключался в том, что после введения новых, выработанных в ходе «раунда Токио» правил США с 1 января 1980 г. снизят к 1988 г. свои тарифы на 30%, а ЕЭС — на 25%. США согласились с тем, что ЕЭС будет иметь более высокие тарифы — 9, 8% по сравнению с 8, 3% у США. Главным были не отдельные детали соглашения, а то, что была отодвинута угроза взаимного ожесточения: «Соглашение увело нас с дороги разрушительного протекционизма на путь больших экспортных возможностей». Цель подписанного в финале «раунда Токио» соглашения заключалась в том, что оно, по крайней мере на некоторое время, уменьшило угрозу возобладания протекционизма в торговых взаимоотношениях трех центров капиталистической конкуренции. Но Соединенным Штатам не удалось изменить основную направленность торговых потоков (для Западной Европы США перестали быть торговым партнером № 1) и ослабить решимость западноевропейского и японского центров окружить себя зоной преференциальной торговли. Прежде всего это относилось к ЕЭС. Одновременно с переговорами «раунда Токио» Европейское экономическое сообщество в течение 18 месяцев (начиная с июля 1978 г.) вело переговоры с блоком 57 развивающихся стран Африки, бассейнов Карибского моря и Тихого океана. Подписанная в итоге так называемая вторая Ломейская конвенция (31 октября 1979 г.) дала им льготный допуск на западноевропейский рынок, что, по сути, означало раздел развивающихся стран на сферы влияния. Страны «Общего рынка» вопреки пожеланиям и воле Вашингтона не желали совместного американо-западноевропейского подхода ко всей совокупности отношений с развивающимися странами. Создание зоны зависимых торговых партнеров — в основном поставщиков сырья на западноевропейский рынок — укрепляло как экономическое, так и политическое влияние ЕЭС в избранном регионе развивающегося мира. Создание относительно прочно оформленного союза по линии Западная Европа — Африка на основе особой экономической политики, финансовых соглашений, капиталовложений в «ассоциированных» странах стало подталкивать и США не к «ровному» курсу в отношении всей массы развивающихся стран, а к поиску фаворитов, зон влияния. Это резко ослабило экономический компонент объединительной политики Дж. Картера среди развитых западных стран.

Одним из наиболее важных элементов построения глобальной зоны влияния для США с 1944 г. (Бреттон-вудсские соглашения) было положение доллара. Напомним, что на этапе ослабления своих позиций, в 70-х годах, Соединенные Штаты манипулировали долларом, перейдя от состояния его твердого соотношения с золотом (до 1971 г.) к плавающему курсу. Правительство Дж. Картера в известной мере поощряло падение курса доллара в 19771978 годах, так как это улучшало торговые позиции США на внешних рынках и ослабляло позиции конкурентов, которые в 70-х годах начали активнее осваивать американский рынок. Однако такая политика не укрепила в результате американских позиций, более того, она вызвала объединение между собой конкурентов США против доллара.

Тормозом в распространении американского глобального влияния стал и сепаратизм ЕЭС в области валютной политики. В Брюсселе 4 — 5 декабря 1978 г. на сессии Европейского совета было принято решение о введении Европейской валютной системы (ЕВС) и в будущем единой расчетной единицы. Созданная в марте 1979 г. ЕВС предполагала определенные потолки колебаний обменного курса валют стран «Общего рынка». С тех пор основные валюты западноевропейских стран (кроме английского фунта) оказались связанными единым курсом колебаний. Этим заложена основа создания в будущем валютной зоны, конкурирующей с американской. Впервые в послевоенный период доллару был брошен практический вызов. В США создание Европейской валютной системы вызвало значительное беспокойство.

Таким образом, экономический компонент картеровской стратегии консолидации союзных и зависимых стран дал лишь частичные результаты. В тарифном соглашении 1979 г. мы видим компромисс, негативной частью которого для США является сохранение за Европейским экономическим сообществом права расширять зону своего влияния в развивающихся странах путем политики преференций. В валютной сфере Дж. Картеру не удалось подключить Западную Европу к политике укрепления доллара. Вашингтон не сумел предотвратить формирования сепаратной валютной политики ЕЭС.

Одна из главных причин неудачи трилатералистской политики Дж. Картера, целью которой было укрепление экономического влияния Америки в зоне развитого капитализма, состояла в серьезном отставании США от других развитых капиталистических стран в области повышения производительности труда, темпы прироста которой в 1968 — 1978 годах составили в среднем за год только 1, 5 %, почти в два раза меньше, чем в предшествовавшие 20 лет.

К экономическому компоненту картеровской политики укрепления глобальной зоны влияния следует отнести программу замедления передачи в «незрелые» регионы той техники и технологии, которые быстро уравнивают силовые возможности развитого капиталистического «треугольника» и огромной массы развивающихся стран. В первую очередь это относилось к передаче ядерной технологии и торговле оружием (Дж. Картер провозгласил 19 мая 1977 г. программу ограничения продажи обычного оружия развивающимся странам). В поисках новых структур, закрепляющих американское влияние в мире, правительство США стремилось максимально «политизировать» ежегодные встречи семи ведущих капиталистических стран, была выдвинута идея превращения экономических встреч в верхах в стратегические встречи в верхах.

Третий компонент политики, направленный на сближение зоны развитого индустриального общества, основанного на выборной демократии и свободном рынке. Осью американской внешней политики, публично утверждал президент, являются защита и распространение гражданских прав всех народов Земли. Дж. Картер и его сторонники стояли за отделение «развитой» части мира от «незрелой», где парламентаризм еще не вылился в устойчивые формы. В первые три года правления Картера союзники реагировали на развернутую американцами кампанию в основном риторически. Но с ужесточением после декабря 1979 г. курса Вашингтона, как реакции на введение Советским Союзом военного контингента в Афганистан в декабре 1979 г., наступил этап, когда союзникам было предъявлено требование принять более жесткие меры в отношении СССР. Вашингтон ожидал проявления солидарности прежде всего от всех основных политических центров Западной Европы — Лондона, Бонна, Парижа. Эти три столицы продемонстрировали в своем отношении к силовому курсу Вашингтона значительное расхождение и в оценках, и в подходах к нему. Наиболее приближенной к американскому «эталону» была политическая линия Лондона, который, отчасти находясь в оппозиции к остальным странам Европейского сообщества, отчасти вследствие остаточных элементов своих «особых отношений» с США, продемонстрировал большее, чем у соседей, стремление к демонстрации атлантической солидарности. Правительство М. Тэтчер было склонно к усилению жесткости в своей политике. Если Англия продемонстрировала наибольшую солидарность с курсом Дж. Картера, то Франция поддалась американскому давлению в наименьшей степени. Творцы американской внешней политики не учли полностью то обстоятельство, что при президенте В. Жискар д'Эстэне разрядка в Европе принесла Франции упрочение ее экономических и политических позиций, позволила увеличить широту маневра французской дипломатии, давая возможность западноевропейской «девятке» вести более самостоятельную политику.

Франция стремилась заручиться поддержкой самой мощной экономической державы Западной Европы — ФРГ, которая в конце 70-х годов попыталась найти курс, идущий как бы между линиями Англии и Франции, допуская колебания то в ту, то в другую сторону. Одна из причин этого — военная зависимость ФРГ от США. Будучи в отличие от Парижа и Лондона более ограниченным в своих инициативах в рамках военного союза (на территории страны располагались полмиллиона натовских солдат, бундесвер подчинялся натовскому командованию), Бонн более чутко реагировал на различные инициативы из Вашингтона, поддерживая на сессиях совета НАТО позицию США. С другой стороны, в Бонне не могли не учитывать, что возвращение к «холодной войне» лишило бы ФРГ благоприятных экономических возможностей, вызвало бы негативные внутриполитические последствия. Западная Германия должна была иметь в виду, что в случае рецидива «холодной войны» под угрозой оказались бы ее разветвленные связи с Восточной Европой, торговля с которой в 1979 г. составила 7, 5 млрд. долл. — четверть торгового оборота ФРГ. Западногерманскими экономистами весной 1980 г. было подсчитано, что бойкот СССР обошелся бы ФРГ в 16 млрд. марок прямых убытков. 500 тыс. западных немцев работали над выполнением заказов из стран Восточной Европы. Не менее важно и следующее обстоятельство. С обострением мировой политической обстановки, несомненно, были бы нарушены планы Бонна возглавить ЕЭС. Будучи экономически наиболее мощной страной этого объединения, ФРГ уступала в военно-стратегическом отношении Франции и Англии, и если вперед вышли бы соображения военно-политической, а не экономико-политической мощи, то задача достичь лидерства в этом блоке была бы для Бонна осложнена.

Видя опасность, которую несет в себе жесткая линия Дж. Картера, Западная Германия вскоре после наступления в декабре 1979 г. обострения в советско-американских отношениях заняла позицию, близкую к французской, осудив спонтанный, непредсказуемый, импульсивный и опасный характер американской дипломатии. Бонн призвал к более точному определению атлантических обязательств. Отражая господствующие настроения, западногерманский журнал «Штерн» писал: «Наш союз с Америкой отнюдь не глобальный военный союз: такой был бы не под силу Федеративной Республике. Как легко может установить всякий, кто потрудится еще раз прочесть Североатлантический договор, это — региональный союз, ограничивающийся Европой и североатлантическим пространством. Мы не обязаны оказывать помощь за пределами района, охваченного Североатлантическим договором, и какие-либо американо-советские столкновения за пределами этого района не означают автоматического применения этого договора». Такая позиция означала, что Вашингтону не следует искать поддержки Бонна в попытках воздействия на Советский Союз, в осуществлении контроля Запада над ближневосточным регионом, в расширении сферы действия Североатлантического договора за пределы Европы. Просчет руководства Дж. Картера заключался в том, что оно верило в «автоматическое» воздействие фактора западного единства.

В общем и целом в Вашингтоне приняли желаемое за действительное и игнорировали саму возможность того, что у Западной Европы может быть иной, отличный от американского угол зрения на политику разрядки, на характер отношений с Востоком. Администрации Картера пришлось убедиться, что западноевропейские страны с большей заинтересованностью относятся к принципам, выраженным в хельсинкском Заключительном акте. Вернуть Европу к временам «холодной войны» означало бы для западноевропейских стран превратить европейский регион в арену конфронтации, сворачивания контактов, нежелательного ожесточения. Для Вашингтона же достигнутая в 70-х годах определенная стабилизация в Европе была вопросом более второстепенным, чем упрочение связей с развитыми капиталистическими странами, на которые Вашингтон смотрел как на средство укрепления позиций США в мире.

Крайности американской внешней политики, принявшей глобальный размах в 40-х годах, уже тогда ощущались в Западной Европе, которая не пошла за Соединенными Штатами ни в Корее, ни во Вьетнаме. Карибский кризис 1962 г. оказал на нее глубокое воздействие и показал, с какой легкостью США идут на конфликт. В этих трех исторических эпизодах западноевропейские страны трижды столкнулись с опасностью возникновения ядерной войны и осознали, что в любом из этих кризисов первой жертвой была бы Европа. Очевидно, в Западной Европе более отчетливо понимают, что третья мировая война — если ее развяжут — будет для этого континента последней. Осознание этого отразилось в конкретной политике. Страны Западной Европы намного раньше США (которые пошли на улучшение отношений с восточноевропейскими странами лишь в начале 70-х годов, при президенте Никсоне) встали на путь разрядки с СССР. В середине 50-х годов, когда Америка вела войну во Вьетнаме, генерал де Голль интенсифицировал политику разрядки, а вскоре другие руководители крупных западноевропейских стран приобрели более значительный — в сравнении с США — опыт связей с Востоком. Они стали дорожить ими, и попытки США разрушить их вызвали лишь разногласия между союзниками.

Многократно большая, чем американская, торговля Западной Европы с СССР и его восточноевропейскими союзниками явилась важной опорой связей Восток — Запад, тормозом на пути следования Западной Европы за менее связанными с восточноевропейским рынком Соединенными Штатами, для которых разрыв с СССР и странами социалистического содружества оказался бы экономически значительно менее существенным. Объем торговли Западной Европы с социалистическими странами к 1980 г. превысил 15, 8 млрд. долл. — в несколько раз больше, чем объем соответствующей торговли США. «Западноевропейцы, — писала „Нью-Йорк таймс“, — ведут выгодную торговлю с Востоком и опасаются, что новая „холодная война“ положит конец контактам между людьми и снова создаст напряженную обстановку: на полях прошлых битв в Европе». «Сеть экономических сделок и гуманитарных контактов создает для западноевропейцев ставки, не существующие для американцев, так что Западная Европа ощутила солидные основания для отмежевания от американской позиции.

Согласно опросу общественного мнения, проведенному Институтом Гэллапа в апреле 1980 г., большинство населения ФРГ, Англии и Франции было настроено против поддержки США в возрождении ими политики «холодной войны» по отношению к СССР: «Блага разрядки, очевидно, настолько велики для западноевропейцев, что мы (американцы. — А.У.) просто не можем рассчитывать на их поддержку против русских где-нибудь еще в мире».

США попытались повести за собой западноевропейских союзников так, как это было возможно лишь четверть века назад, не размышляя особенно над их собственным видением происходящего, над их собственными проблемами и интересами. Пренебрежение, проявленное Соединенными Штатами к консультациям с союзниками, к их интересам, привело к обратному результату — оно дало западноевропейцам возможность для проведения независимой политики.

Показателем того, что США не смогли достичь трехстороннего единства по выработке отношения к Востоку, может служить такой пример. Президент Дж. Картер послал канцлеру ФРГ Г. Шмидту перед его визитом в СССР в июне 1980 г. письмо, в котором пытался буквально запретить обсуждать в Москве вопросы размещения в Западной Европе американских ракет средней дальности. 21 июня 1980 г. президент Картер, госсекретарь Э. Маски и 3. Бжезинский встретились в Венеции (где проходило совещание глав правительств семи ведущих стран Запада) с канцлером Шмидтом, министром иностранных дел Геншером и послом ФРГ в США фон Штаденом. Не президент США, а западногерманский канцлер выступил в роли инициатора «выяснения отношений». Он указал на то, что ФРГ «не пятьдесят первый американский штат». Невозможно представить себе подобный диалог между президентом Эйзенхауэром и канцлером Аденауэром или между президентом Дж. Кеннеди и канцлером К.-Г. Кизингером. Шмидт обвинил американских руководителей в попытке диктата, в необузданном высокомерии, в гегемонистском посягательстве на суверенные права их союзника. Г. Шмидт охарактеризовал «инструктивное» письмо Дж. Картера как оскорбительное. В определенном смысле эта последняя с участием Дж. Картера встреча в верхах была концом политики трилатерализма 70-х годов, концом попыток «сверху» продиктовать общую позицию. Превращение двусторонних отношений в подсобный инструмент для укрепления американских позиций в мире оказалось малоэффективным.

Следующий вышедший из сферы влияния Вашингтона процесс — укрепление левых сил в ряде западноевропейских стран. Возможности США и прежде имели определенный предел, но все же прямая поддержка христианских демократов в Италии и режима «черных полковников» в Греции, оказание помощи режимам Салазара в Португалии и Франко в Испании раньше давали известные результаты. Во второй половине 70-х годов после массовых разоблачений деятельности ЦРУ и дискредитации оплачиваемых США проамериканских сил возможности Вашингтона уменьшились. На встрече лидеров Запада американский президент предпочел проводить обсуждение вопроса о возможности вхождения в состав итальянского правительства коммунистов с такими лидерами «стабильных стран», как канцлер ФРГ. Получило ясные очертания явление: для борьбы с левыми силами в Европе Соединенным Штатам уже не хватало собственных рычагов давления, необходима была помощь. Это, разумеется, сместило акценты, сделало роль США как гаранта статус-кво в Западной Европе более опосредованной. Возможности (а соответственно и влияние) США в западноевропейских делах уменьшились, что сразу же сказалось на эффективности попыток консолидировать развитые капиталистические страны как способа сохранения глобального превосходства США.

Вашингтону пришлось убедиться в том, что в Западной Европе, в отдельных ее странах, сильны блоки левых сил (что являлось значительным контрастом по сравнению с США), и эти силы умеют отличать гегемонистские интересы США от жизненных интересов западных стран. Это определенное различие во внутренней политической ситуации между США и Западной Европой ранее практически не имело значения для межгосударственных отношений западного мира, но к концу 70-х годов заняло видное место при определении позиций США и Западной Европы.

Препятствием в реализации западноевропейской политики США помимо вышеуказанных объективных обстоятельств был недостаточный учет Вашингтоном изменения соотношения сил внутри Европейского экономического сообщества. Главным событием в политической географии Западной Европы во второй половине 70-х годов стало закрепление тесных союзнических отношений между Францией и Западной Германией. Ушли в прошлое страхи Парижа, что вступление Англии нейтрализует (а то и вовсе ликвидирует) инициативы президента III. де Голля и канцлера К. Аденауэра, начавших в 1963 г. процесс франко-западногерманского сближения. Англия не только не стала в ЕЭС первым партнером Бонна (и это даже при лейбористах, более близких западногерманским социал-демократам, чем голлистско-республиканская коалиция во Франции), но, напротив, во многом переняла прежнюю роль Франции, роль стойкого охранителя национальных прерогатив. По негладкому пути западноевропейской интеграции Европейское сообщество пошло, ведомое франко-западногерманским тандемом, тогда как Англия превратилась в хронического «замедлителя» интеграционных начинаний. Французское и западногерманское руководства не только нашли общий язык, но сумели выработать определенный механизм координации политики своих стран. «Именно подъем Франции и Западной Германии, — писала лондонская „Файнэншл таймс“, — привел к изменению равновесия сил в Атлантическом союзе».

На глазах у осуждавшей «сепаратные связи» как тормоз на пути трилатерализма администрации Дж. Картера укреплялась не имеющая особых — кроме консультативных — каналов связи, но весьма явно ощутимая «ось» Париж — Бонн. Сближение этих стран активизировало процесс западноевропейской интеграции, увеличило удельный вес западноевропейского центра капитализма. Взятые вместе, эти две страны стали самыми крупными импортерами сырья из развивающихся стран (за исключением нефти) и главными поставщиками промышленных товаров и финансовой помощи в развивающиеся страны, важным торговым партнером восточноевропейских стран и арабского мира.

Франко-западногерманский альянс создал ту «кристаллическую структуру», которая до определенной степени гарантировала ЕЭС от развала в период замедления темпов интеграции (валютной, экономической, военной, политической). Это явление (придание связям Бонна и Парижа роли «оси» «Общего рынка») было оттенено упадком влияния главного атлантического союзника в Европе, на которого, несомненно, рассчитывали в Вашингтоне, — упадком влияния Англии.

В своих отношениях с третьим силовым центром — Японией американская дипломатия также предприняла своеобразное наступление. В лице премьер-министров Такэо Фукуды и Масаеси Охиры они встретили более сговорчивых, чем прежде, партнеров, готовых подготовить для Японии в рамках «треугольника» более значимое место. Но японская сторона предпочитала не выдвигать «рискованных» инициатив и пряталась за спинами западноевропейских союзников США. А поскольку последние больше стремились к самоутверждению, чем к сознательному планомерному сближению, Япония не поддержала американский курс на сближение «треугольника» развитых капиталистических стран.

В целом, как показала историческая практика, политика администрации Дж. Картера не дала особых результатов в аспекте укрепления мировых позиций США. Во-первых, определенной ошибкой трилатерализма Дж. Картера было восприятие Западной Европы как «увязшей» в противоречиях интеграции. Проще говоря, от стран западноевропейского блока в Вашингтоне не ждали собственных инициатив. Американские политики уже привыкли к перманентной стагнации интеграционного процесса на европейском Западе. Тупик на пути политической интеграции ЕЭС давал основания для суждений о том, что в Западной Европе и впредь будут ожидать направляющих инициатив из американской столицы. Как оказалось, это было ошибочное предположение. Хотя ход политической интеграции действительно замедлился именно в конце 70-х годов в Западной Европе весьма резко выросло политическое самосознание, здесь не только перестали взирать на заокеанских лидеров с прежней покорностью, но, более того, стали смотреть на Вашингтон после Вьетнама и Уотергейта как на весьма шаткий «капитанский мостик», откуда все чаще стала открываться искаженная перспектива мирового развития.

Во-вторых, в Вашингтоне определенно переоценили степень лояльности правящих кругов западноевропейских стран. Здесь господствовала та точка зрения, что колебания, пережитые капиталистической системой в период кризиса 1974 — 1975 годов, послужат надежным основанием для стремления «держаться вместе». До определенной степени эти ожидания оправдались, но далеко не в полной мере. Атлантические союзники действительно сгруппировались в таких коллективных акциях, как общий курс на переговоры с развивающимися странами (конференция Север Юг), однако по ряду других проблем западноевропейские лидеры видели в собственных политических действиях более эффективный подход, здесь стали искать более окупаемые средства внешней политики.

В-третьих, американское руководство, судя по всему, преувеличенно оценило такие объединяющие институты западного мира, как Международный валютный фонд и Международное энергетическое агентство. Общее ослабление экономических позиций США в мире, «болезнь» доллара, возросшая зависимость от импортируемого сырья — все это поколебало доминирующее положение США в этих организациях.


Администрация Картера и развивающиеся страны

В отношениях со странами «третьего мира» администрация Картера исходила из основных идей, требующих после создания единого фронта Запада активного обращения к развивающемуся миру. На парижской конференции Север — Юг в 1977 г. государственный секретарь США С. Вэнс заявил, что «должна быть создана какая-то новая международная экономическая система Эта система должна обеспечивать равенство; должна обеспечивать развитие; но прежде всего она должна обеспечивать справедливость. Мы готовы помочь созданию такой новой системы».

Основными итогами конференции по международному экономическому сотрудничеству (так называемый диалог «Север — Юг») были решения о создании общего фонда для сырьевых материалов и специальная программа помощи объемом 1 млрд. долл. для особо нуждающихся стран. Главные же вопросы, такие, как индексация цен, отношение к заграничным инвестициям и филиалам заграничных компаний, остались нерешенными.

Правительство Картера объявило, что произведенный им «анализ выявил растущее значение слаборазвитых стран для интересов Соединенных Штатов» и что главными являются три причины: 1) без «третьего мира» не решить проблем роста народонаселения, стабильности экономического роста, нераспространения ядерного оружия, достаточного производства продуктов питания и энергии; 2) развивающиеся страны являются крупным торговым партнером США (четверть американской торговли); 3) развивающиеся страны имеют для США стратегическое значение (доступ к проливам, портам, авиабазам и т.п.).

Главным тезисом политики администрации Картера стало требование дифференцированного подхода к развивающимся странам. По словам С. Вэнса, «развивающийся мир — это в действительности несколько миров: страны ОПЕК с их довольно крупными финансовыми излишками и способностью полностью оплачивать техническую помощь; такие страны „верхнего яруса“, где происходит быстрая индустриализация, как Бразилия и Мексика; такие страны со „средним доходом“, как Доминиканская Республика или Тунис, которые все еще нуждаются в помощи на льготных условиях, и страны с низкими доходами, например, страны Сахеля, которые финансируют свои программы в значительной мере благодаря льготной помощи».

Правительство демократов увеличило ассигнования на программы помощи и другие мероприятия, направленные на увеличение влияния в «третьем мире». Показательна программа бюджета 1978 г. Президент испросил ассигнования на сумму 8, 4 млрд. долл. Из них на двустороннюю помощь — 1, 7 млрд., для международных финансовых институтов — 3, 5 млрд., для так называемой помощи по обеспечению безопасности — 2, 7 млрд., для программы развития ООН и Организации американских государств — 282 млн. долл. Эти цифры говорили о возросшем внимании Вашингтона к проблеме развития «„третьего мира“. При этом была видна тенденция увеличить значимость контролируемых Западом международных финансовых институтов — туда пошла почти половина выделенной суммы. Акцент был сделан на политическом аспекте: вторую по величине статью занимает „помощь по обеспечению безопасности“, а иначе — привязка развивающихся стран к военным блокам Запада и американской военной промышленности.

Те же ассигнования, которые без обиняков называются военной помощью, составили в 1979 г. 838 млн. долл. Они безвозмездно предоставлялись на чисто военные цели. В США была принята новая программа подготовки военных кадров для развивающихся государств. По этой программе готовились офицеры из 40 стран, на которых Вашингтон возлагает надежды как на оплот своего влияния в развивающемся мире. Согласно этой новой программе, акцент сознательно был перенесен с целей чисто военной подготовки на более широкие задачи — управление ресурсами данной страны, формирование тесных идейных связей с США. Так готовился дополнительный рычаг американского влияния в «третьем мире», пригодный к использованию в ситуации социальных сдвигов.

Доведя свои субсидии международным финансовым институтам, занимающимся помощью развивающимся странам, до 3, 5 млрд. долл., американское правительство решительно отбросило видимую беспристрастность середины 70-х годов. Так, оно решительно выступило против займов семи конкретно названным странам — Кубе, Вьетнаму, Лаосу, Камбодже, Анголе, Мозамбику и Уганде, что явилось разительным контрастом с декларативными заявлениями американских государственных деятелей (в данном случае С. Вэнса) о том, что «Соединенные Штаты должны избегать попыток навязывать этим институтам политику, могущую подорвать их международный характер».

Американские законодатели выделили дополнительные ассигнования в поддержку Международного банка реконструкции и развития на 1977/78 фин. год — 1, 9 млрд. долл., увеличение на 70%. Такова была демонстрация приверженности США этим инстатутам как инструментам влияния на «третий мир». Способствовали ли американские программы сближению с «третьим миром»? В ноябре 1977 г. после четырехнедельных заседаний, в которых участвовали 106 стран, развивающиеся страны решили прервать переговоры о создании международного фонда для стабилизации международных рынков сырья, поскольку, как они заявили, некоторые богатые страны не хотят согласиться с основными их предложениями об этом фонде. Так закончилась крупнейшая при президенте Картере инициатива в отношении развивающихся стран в целом. Развитые страны и развивающиеся резко разошлись по вопросу о форме и функциях указанного фонда — главного пункта «интегрированной программы по сырью», предложенной Конференцией ООН по торговле и развитию (ЮНКТАД) для регулирования продажи основных видов сырья и цен на них. Стороны, Север — Юг, не сошлись по главным вопросам: источникам создания указанного фонда; должен ли этот фонд финансировать программы разностороннего развития экономики и повышения производительности труда, а также буферные запасы сырья.

Западный лагерь во главе с США предложил крайне умеренный план объединения взносов отдельных организаций по сырью и передачи средств от группы стран с активным сальдо странам, нуждающимся в наличных деньгах.

С точки зрения США, такие международные институты, как Международный банк реконструкции и развития и Программа развития ООН, в состоянии выполнить намечаемые в развивающихся странах задачи. Развивающиеся страны, однако, высказали сомнения в эффективности уже существующих институтов, в действенности уже принятых программ. Так, представитель Пакистана в ООН Икбаль Акхунд заявил осенью 1977 г., что положение ухудшается, на нашей стороне усиливается разочарование, а в индустриальных странах усиливается тяга к протекционизму».

Столкнулись две линии. США стали оказывать давление на своих западных партнеров, чтобы создать общий фронт против «третьего мира». Ради этого они пошли даже на то, чтобы предоставить Латинской Америке (зоне их традиционных предпочтительных интересов) равные условия с азиатскими и африканскими развивающимися странами. Западноевропейские страны со своей стороны, опасаясь в грубой форме противопоставить себя Вашингтону, тем не менее (по линии ЕЭС) предпочли создать преференциальный союз с 60 развивающимися странами Африки, Вест-Индии и Океании, а в отдельности искали партнеров, богатых минеральным сырьем. В результате несовпадающих американской и западноевропейской линий поведения в «третьем мире» сила американского подхода была ослаблена.

В результате ужесточилась позиция США. Были приняты протекционистские меры. Обещанные соглашения о поставках товаров странам — поставщикам сырья заключены не были. Громкая риторика в Вашингтоне о том, что нужно предотвратить «надвигающуюся с юга бурю», не могла скрыть того факта, что уровень экономической помощи развивающимся странам не достиг первоначальной цели президента Картера — увеличения ее к 1982 г. вдвое.

В Вашингтоне сделали несколько демонстративных шагов оптимизации аппарата экономических связей с «третьим миром». При администрации Картера произошла реорганизация главного правительственного органа, имеющего дело с развивающимися странами, — Управления международного развития. Основной целью было добиться большей эффективности выполняемых программ, направленных на создание в развивающихся странах влиятельного буржуазного слоя, гарантирующего прозападную ориентацию данной страны. США в 1977 — 1980 годах упорно блокировали процесс пересмотра общей системы экономических связей. И на этом фронте трилатерализм потерпел поражение. Наиболее очевидно это выразилось в конфликте между США и Ираном, в ослаблении американских позиций в среде развивающихся стран в целом.


В ходе реализации американской глобальной стратегии в 1977 — 1980 годах Соединенным Штатам предстала не статичная, подкошенная экономическими и финансовыми неурядицами, пораженная инфляцией и массовой безработицей, податливая зона средних и малых государств, отказавшихся от права голоса в глобальных решениях, а, напротив, осознавший свои силы западноевропейский и японский центры капитализма, потрясенные экономическими испытаниями, но видевшие в них не фатальную неизбежность циклического развития, а во многом результат излишне тесной привязанности к заокеанскому колоссу, не создавшему надежного единого экономического фундамента. В итоге даже 3. Бжезинский, упорный в своих предубеждениях, должен был признать невыполнимость осуществления трилатералистской концепции: «Администрация Картера пришла к выводу, что пути Соединенных Штатов и (Западной. — А. У.) Европы постепенно разошлись начиная с 60-х годов. Частично это была естественная эволюция, результат того, что союзники полностью оправились от эффекта Второй мировой войны и обрели ряд интересов, параллельных нашим, но различающихся во многих важных отношениях…Уотергейт и война во Вьетнаме внесли свой вклад в трудноощутимый процесс культурной деамериканизации Западной Европы, когда Америка уже не казалась более волной будущего и моделью для подражания. Угасание культурной притягательности Америки косвенным образом внесло свой вклад в угасание политического преобладания Америки». Различным было отношение к разрядке напряженности в Европе, к оценке ситуации на Ближнем Востоке и по ряду других вопросов. В американской администрации имели даже место страхи в отношении того, что сепаратизм Франции при президенте В. Жискар д'Эстене оживит великодержавные традиции в Западной Германии.

Итак, стратегическая линия США встретила в процессе своей реализации определенные трудности. В ходе ряда кризисов, особенно ощутимым среди которых для американского руководства был захват американских заложников в Тегеране и их пленение в течение 44 дней, Соединенные Штаты увидели, что союзники не готовы прийти к ним на помощь.

Внешнеполитические поражения Дж. Картера стали результатом во многом его собственных стратегических просчетов, невыполненных обещаний и обязательств. Он обещал уменьшить американское военное присутствие за границей, но увеличил это присутствие на 29 тыс. человек (с 460 тыс. в 1976 г. до 489 тыс. в 1980 г.). США выступили сторонником нераспространения расщепляющихся материалов, но стали продавать обогащенный уран даже странам, подписавшим Договор о нераспространении ядерного оружия. Администрация Картера обещала уменьшить военные расходы, но увеличила их только между 1981 и 1982 фин. годами на 14, 5%. Вашингтон объявил о сохранении продажи оружия в развивающиеся страны, но увеличил экспорт собственного оружия с 8, 3 млрд. долл. в 977 году до 15, 3 млрд. долл. в 1980 г.

Выступая проводником защиты гражданских прав, администрация демократов оказала таким государствам, как Аргентина, Бразилия, Гватемала, Индонезия, Иран, Марокко, Филиппины, Южная Корея, Тайвань и Таиланд, за период 19761980 годов военную помощь на 2, 3 млрд. долл. и продала им оружия на 3, 7 млрд. долл. Желая укрепить американскую зону влияния посредством опоры на «зрелые» демократии, правительство Дж. Картера не нашло ни верного пути, ни готовности союзников укрепить опоры глобального влияния США.

Дж. Картер в конечном счете ощутил на себе воздействие таких укрепившихся в конце 70-х годов организаций правых в США, как Комитет по существующей опасности. Члены этого комитета считали, что схемы Картера — благоглупости, что трилатерализм — обреченная идея, что положиться можно лишь на американскую мощь, а не на колеблющихся союзников (Картер) и не на схемы сближения с потенциальными противниками (Никсон.) Колоссальная по интенсивности идейная и психологическая кампания правых, снабжаемых идеями из таких «мыслительных» центров, как «Фонд наследия», Американский предпринимательский институт, Гуверовский институт войны, мира и революции, в начале 80-х годов привела к значительному изменению политического климата внутри США, что благоприятствовало возвышению правых сил, сторонников энергичной обороны международных позиций Америки, защиты американской экспансии в мире.

7. АДМИНИСТРАЦИЯ Р. РЕЙГАНА: ВОЗВРАЩЕНИЕ К БИПОЛЯРНОСТИ

Из избирательной кампании 1980 г. победителем вышел кандидат в президенты от республиканской партии, бывший губернатор штата Калифорния Р. Рейган. Первые шаги в политике он сделал в 1964 г.в том году, когда в США сформировалась консервативная группировка, возглавляемая сенатором-республиканцем Б. Голдуотером, считавшая, что президент Л. Джонсон слишком мягок по отношению к коммунистическим странам, к союзникам, к поднимающим голову развивающимся странам. Р. Рейган получил известность, пропагандируя идеи Голдуотера. В борьбе за президентское кресло в 1968 г. Р. Рейган, тогда уже губернатор крупнейшего штата — Калифорнии, уступил Р. Никсону.

Губернатор Рейган стал объединять вокруг себя политические силы, стоящие на правом фланге республиканской партии. Сторонники Рейгана опирались на разработки нескольких «мозговых трестов». Главные «фабрики мысли» правых, как уже говорилось — «Фонд наследия», а также Американский предпринимательский институт, Гуверовский институт войны, мира и революции при Стэнфордском университете, Центр международных и стратегических исследований при Джорджтаунском университете. Неоконсерваторы с Запада нашли связи с консерваторами в столичных кругах и на Атлантическом побережье. «Консервативная тяга» способствовала выдвижению идеологически однородного состава для выполнения наиболее ответственных миссий.

Годы борьбы Р. Рейгана за власть пришлись на время войны США во Вьетнаме. Он и его единомышленники никогда не соглашались с признанием вины Америки, не признавали ошибочности «сверхвовлеченности» США в Юго-Восточной Азии и активно боролись со взглядами «пораженцев». Если практики в лице Никсона, Форда и Картера и теоретики в лице Киссинджера и Бжезинского признали (в той или иной степени) поучительность вьетнамского опыта как подтверждающего «неправомочность усилий США на периферии», то группа Рейгана полагала, что о поучительности этого опыта можно говорить только в том смысле, что 700 советников в 1961 г. и 500 тыс. солдат в 1968 г. было мало. Нужно было в 1961 г. сразу же обрушиться на Лаос и партизан в Южном Вьетнаме всей мощью. При этом, с их точки зрения, полезно было бы выдвинуть ультиматум тем странам, которые оказывали помощь Демократической Республике Вьетнам.

Начиная с середины 60-х годов Р. Рейган был апологетом той политики Америки, которую она проводила во Вьетнаме. Еще будучи претендентом на пост президента, он заявил: «Мы осуществляли во Вьетнаме благородную миссию». Уже став президентом, он объявил, что пораженцы «не дали американским войскам добиться победы». В инаугурационной речи 20 января 1981 г. президент Р. Рейган не преминул почтить память тех-, «кто пал на рисовых полях Вьетнама».

Сторонники Рейгана по принципиальным соображениям отказываются признать «аксиомы» политики Никсона — Форда — Картера: факт ограниченности американских ресурсов, важность переговоров, пользу диалога с потенциальными противниками на основе равенства. Президент Рейган принадлежит к тем, кто в отличие от большинства правящей элиты США не прошел «вьетнамский урок», не согласился признать ограниченность мощи США в быстро изменяющемся мире. «Его мир — это мир 1952 года, — писал обозреватель X. Смит о Рейгане. — Он видит мир в черно-белых тонах».

В администрации Р. Рейгана сплотились те, кто хотел бы за счет наращивания жесткости в отношении потенциальных противников и игнорирования интересов развивающихся стран создать альтернативу «сползающей» с вершины могущества Америки, возродить стратегию, основанную на увеличении военного арсенала США и силового курса на международной арене. Часть стратегов республиканской администрации вышла из созданного в середине 70-х годов Комитета по существующей опасности — правой организации, поставившей своей задачей борьбу против процесса разрядки, Договоров ОСВ-1 и ОСВ-2, за новое американское самоутверждение в мире. Члены комитета заняли до 50% вакансий в высшем эшелоне администрации.

В формировании внешнеполитической стратегии Р. Рейган выработал свой собственный стиль. В отличие от своих предшественников он не стремился вникнуть в детали политического курса, он определял лишь общую стратегию, давал подчиненным общую «философию». При этом он не доверил конкретную реализацию этого курса кому-либо из своих помощников. Напротив, отличительной чертой президентства Р. Рейгана стало отсутствие деятельного творца внешнеполитического курса страны, роль которого при Р. Никсоне и Дж. Форде играл Г. Киссинджер, а при Дж. Картере — 36. Бжезинский.

При отсутствии «проводника» стратегического курса шла борьба между несколькими центрами планирования — государственным департаментом (возглавляемым А. Хейгом, а затем Дж. Шульцем), министерством обороны во главе с К. Уайнбергером, Советом национальной безопасности (утратившим часть своего прежнего престижа), кругом ближайших советников президента (Э. Миз, У. Кларк, М. Дивер, Д. Риган, Р. Аллен, Р. Макфарлейн). Президента устраивало это распыление прерогатив и власти. В целом на посты, имеющие решающее значение для выработки и реализации внешнеполитической стратегии, были назначены люди, ключевым качеством которых стала степень приверженности Рейгану, лояльности по отношению к президенту. Президент лично возглавил процесс пересмотра внешнеполитических концепций.

Сторонники Рейгана полагают, что из-за «демагогических трюков» демократов и либералов всех мастей американская капиталистическая система утратила свой былой ореол достойного подражания примера и стала чуть ли не обличаемым злом. Р. Рейган и его окружение подчеркнули ту мысль, что именно бизнес, сектор частной собственности дал Америке атрибуты мировой державы. Р. Рейган нарочито «идеологизировал» место Америки в мире и указал развивающимся странам, что только повторение пути капиталистического развития означает прогресс. С точки зрения консерваторов рейгановского толка, ложная самокритичность вашингтонских космополитов привела к дискредитации государственного устройства, конституционной системы США, а это нанесло удар по международному влиянию Америки1 . Между тем, несмотря на все недостатки, именно политическая структура США, считает окружение Рейгана, является высшим достижением политического прогресса, образцом общественного устройства. Государства, не склонные видеть в Соединенных Штатах образец для подражания, стали изображаться Вашингтоном враждебными.

По мнению правых республиканцев, так называемый «вьетнамский синдром», многолетняя разоблачительная деятельность либералов привела к застою внешнеполитической деятельности США. Особенно энергично была обыграна правыми республиканцами неудачная авантюрная попытка, предпринятая предшествующей администрацией, по освобождению американских заложников в Иране 24 апреля 1980 г. Было организовано мощное психологическое давление на американский народ с целью изменить его восприятие мировых событий, дать власть тем деятелям, которые обещали ликвидировать бессилие Америки. Второй психологический прием, примененный сторонниками Р. Рейгана, — широковещательное утверждение о том, что возникла якобы опасность разрыва в уровнях стратегических вооружений. По их мнению, если позволить обстоятельствам развиваться своим путем, то возникнет «окно уязвимости» — бессилие США перед советской военной мощью. Дальнейшая пассивность, утверждали они, приведет к быстрой потере Соединенными Штатами престижа мирового лидера, ответственной державы, покровителя своих союзников.

Были поставлены две крупные задачи: увеличить экономический потенциал США и увеличить их военную мощь. В соответствии с этим в экономике был выдвинут ряд инициатив, получивших название «рейганомики» (мероприятия по «высвобождению» резервов американского капитализма, по стимуляции американского экономического потенциала). Во внешней политике были осуществлены отход от картеровской «уважительности» к союзникам, поворот к опоре на собственные возможности. Ради достижения американского превосходства администрация Р. Рейгана предпринимала попытки возродить «холодную войну», встала на путь ужесточения международных отношений до степени двусторонней поляризации мира.

Главное отличие взглядов президента Р. Рейгана от его предшественников — Дж. Картера, Дж. Форда и Р. Никсона — заключается в оценке возможностей США в мире. Предшественники придерживались точки зрения, которую можно назвать «пессимистической». Они полагали, что процесс уменьшения внешнеполитических возможностей США — объективный процесс, который можно замедлить, но не повернуть вспять. Р. Никсон и Г. Киссинджер, Дж. Картер и 3. Бжезинский не только отмечали падение относительного веса США в мире, но и признавали неизбежность продолжения этого процесса в будущем. Их кредо было сходно со следующей оценкой положения, данной госсекретарем С. Вэнсом: «Наша относительная экономическая мощь в мире неизбежно уменьшилась, частично вследствие восстановления и процветания пораженных войной индустриальных стран, частично потому, что другие страны либо проделали трудный экономический подъем в мире современной экономики, либо потому, что они обладают редкими и важными естественными ресурсами. Мы тоже внесли лепту в: наш относительный экономический упадок, растранжирив часть своего экономического капитала, позволив нашим заводам и оборудованию в ключевых отраслях стареть по мере того, как мы во все возрастающей степени стали обращаться к экономике сферы обслуживания. Мы пренебрегли фундаментальными исследованиями и разработками как в военной, так и в гражданской сферах».

Для сторонников Р. Рейгана подобный пессимизм был неприемлем. Отличительная черта находящихся ныне у власти правых республиканцев заключается в том, что они верят в перелом указанной тенденции, в то, что падение международного веса Америки можно остановить, что можно значительно укрепить американские позиции в мире. Для достижения этой цели, с их точки зрения, необходимы планомерные и сознательные усилия, и прежде всего отказ от фаталистического восприятия ослабления американской мощи. В инаугурационном заявлении Р. Рейган поклялся крепить экономическую мощь США: «Перефразируя Уинстона Черчилля, можно сказать, что я не для того дал клятву сейчас, чтобы председательствовать при распаде сильнейшей экономики мира».

Для увеличения, внешнеполитических возможностей США нужно следовать двум основным, с точки зрения сторонников Рейгана, положениям.

1. He следует излишне полагаться на понимание, благожелательность и склонность к сотрудничеству внешних сил. Можно использовать помощь союзников, но видеть в этом лишь вспомогательный фактор: у союзников немало эгоистических интересов, и прежний опыт говорит, что в решающих испытаниях они предпочитают отсидеться в стороне (Корея, Вьетнам, Ближний Восток и т. п.). Можно идти по пути договоренностей с потенциальными противниками, но нельзя на этих договоренностях основывать глобальную политику страны.

2. Военно-политическая мощь США огромна, для ее активизации требуется ослабить сдерживающий «вьетнамский синдром». Нужно, чтобы нация поверила во всемогущество своей страны, до Вьетнама никогда не знавшей военных поражений. «Эра сомнений в себе окончена. Американцы снова желают быть первыми, — заявил президент Рейган, — мы действуем с целью восстановить уверенность в американском руководстве посредством более энергичной защиты американских идеалов и интересов». Увеличение доли военных расходов в валовом национальном продукте всего лишь на 2 — 3% позволит обновить стратегические силы, вернуть военно-морскому флоту возможности контроля над Мировым океаном, модернизировать контингент обычных сил. Согласие на паритет с СССР означает пораженчество. Переговоры с Советским Союзом можно действенно вести лишь по завершении «броска» в стратегических вооружениях, что практически означало паузу в несколько лет.

Эти два постулата легли в основу курса, которому администрация Р. Рейгана упорно следовала все годы пребывания у власти. Правые силы заявили о своей готовности еще один раз испытать «исторический шанс» Америки: полагаясь на мощь страны, попытаться изменить условия внешнеполитической задачи — не приспосабливаться к меняющимся обстоятельствам, а сконцентрировать усилия на увеличении собственной мощи и попытаться изменить негативные внешние факторы.

Руководство США выдвинуло программу базовых стратегических целей, достижение которых должно было привести к укреплению позиций США в мире в целом — как в противоборстве с миром социализма, так и внутри капиталистической системы:

— нарушить стратегическое равновесие в мире посредством интенсивных усилий в военном строительстве; обеспечить вооруженным силам США возможность ведения продолжительного ядерного конфликта с реализацией американского преобладания на всех уровнях;

— отойти от принципов равенства в отношениях с Советским Союзом, занять положение «диктующей» стороны, сделать переговоры ареной конфронтации; постараться ослабить позиции СССР в «стратегическом уравнении»; консолидировать все имеющиеся силы; постараться оказать давление на советскую экономику; восстановить гегемонию в военных союзах, укрепить единовластие США в них, добиться приобщения союзников к открытому антисоветскому курсу Вашингтона;

— содействовать дифференциации развивающихся стран, поддерживать страны, представляющие собой опору США в «третьем мире»; закреплять связи с основными поставщиками сырья, активнее используя для этого продажу обычных вооружений и экономическую помощь;

— найти возможность сближения с КНР, не подрывая при этом связей с Тайванем, не ослабляя союза с Японией и «стимулируя» Китай на внутреннюю трансформацию в сторону капиталистического пути развития.


Последние годы биполярности

Утрированная враждебность к СССР «упростила» стратегическое видение Вашингтона в годы пребывания Р. Рейгана в Белом доме. Критерием дружественности той или иной страны по отношению к США стала не степень приближенности ее строя к идеалам буржуазной демократии, а степень антисоветизма ее политики. Р. Рейган и его окружение с января 1981 г. начали выводить на первый план анализа любой региональной ситуации фактор советско-американских отношений. Рейган утверждал, что «Советский Союз стоит за всеми происходящими беспорядками. Если бы не он, в мире не было бы конфликтов».

Американское руководство стало внедрять антагонистическое видение мира, резко противопоставлять США и СССР. Как пишет американский исследователь Р. Шиэр, «на поверхность всплыла целая клика сторонников „холодной войны“ из числа неисправимых „ястребов“ и „новых ястребов“, чьи симпатии никогда не были на стороне усилий в области контроля над вооружениями при правительствах Никсона, Форда и Картера. Члены этой группы категорически отвергают мирное сосуществование с Советским Союзом… Вместо этого они ищут возможности конфронтации». Страны социализма характеризовались в необычайно мрачных даже по американским стандартам тонах. Никогда со времен Г. Трумэна в Белом доме не делали столь много резких заявлений в адрес СССР.

Создание ситуации стратегического преобладания над СССР занимало центральное место в стратегии и военном строительстве администрации Р. Рейгана. Ломка стратегического паритета и достижение Соединенными Штатами военного преобладания виделись предпосылкой оказания политического давления на социалистические страны. Предприняв значительное увеличение своего военного потенциала, республиканская администрация попыталась решить несколько задач:

— достижение превосходства по основным показателям в военной области;

— укрепление позиций американской дипломатии на двусторонних переговорах с СССР и на мног