Book: Дипломатия Франклина Рузвельта



Уткин Анатолий Иванович

Дипломатия Франклина Рузвельта

Уткин Анатолий Иванович

Дипломатия Франклина Рузвельта

Аннотация издательства: В монографии на основе многочисленных документальных и мемуарных материалов исследуется критический период американской истории - переход от изоляционизма 30-х годов к глобальной вовлеченности, характерной для современной Америки. В центре повествования - крупнейший политический лидер США в XX веке - президент Франклин Рузвельт, целенаправленно приведший свою страну с периферии мировой политики в ее эпицентр. Это вторая книга в серии политических портретов президентов. Книга рассчитана на преподавателей и студентов исторических факультетов и широкий круг читателей, интересующихся внешней политикой и историей США.

С о д е р ж а н и е

Введение

Рузвельт и внешний мир

"Странная война"

Дорога к Пирл-Харбору

Первый год войны

От Касабланки до "Трайдента"

Тегеран

"Оверлорд"

1945

Введение

Говоря о времени президента Рузвельта, трудно найти в истории параллель столь быстрому возвышению одного государства - от квазиизоляции до доминирования едва ли не на двух третях земной суши. Материальные предпосылки такого броска Америки к могуществу складывались многими десятилетиями: первое место в индустриальном мире было достигнуто уже в конце XIX века, затем в ходе первой мировой войны США превратились из должников европейских держав в их кредиторов. Могучий рывок в 20-е годы сменился стагнацией тридцатых, и вот, наконец, пятилетие второй мировой войны в полтора раза увеличило и без того весомый потенциал Америки.

Реализовать этот потенциал на мировой арене поколению Рузвельта оказалось непросто. В первые годы правления Рузвельт был связан изоляционизмом, боязнью своего класса, напуганного опытом Версаля, перенапрячь силы в борьбе. И европейское соперничество 30-х годов, и начало второй мировой войны были встречены в США с большой настороженностью. Ясно было, что впереди жестокая борьба, и далеко не сразу правящая элита поверила в начало "века Америки". Насколько мрачны были перспективы положения США в мире, можно судить по прогнозу Объединенного комитета начальников штабов. Этот высший военный орган США, ответственный за выработку американской стратегии, не исключал возможности поражения США в войне и даже потери ими независимости. В параграфе восьмом документа, подписанного в середине 1941 года председателем Объединенного комитета начальников штабов генералом Маршаллом и адмиралом Старком, прямо говорится о вероятности такого развития событий. "Если Германии удастся покорить всю Европу, она может пожелать затем установить мир с Соединенными Штатами на несколько лет, чтобы закрепить свои завоевания, восстановить свою экономику и увеличить свои военные силы, с тем чтобы в конечном счете завоевать Южную Америку и одержать военную победу над Соединенными Штатами. Весьма вероятно, что в течение такого периода "мира" Германия будет стараться подорвать экономическую и политическую стабильность стран Южной Америки и создать марионеточные режимы, благоприятно относящиеся к закреплению на этом континенте германской военной мощи. При этих условиях у Германии будет больше шансов разгромить Соединенные Штаты".

Паническое восприятие будущего не было всеобщим. Крупные политические силы внутри США буквально проснулись от открывающихся перспектив. В Вашингтоне постепенно стали отходить от прежнего провинциализма в мировой дипломатии.

Если говорить об объективных обстоятельствах, то этап мирового восхождения начался для Соединенных Штатов в мае 1940 года. При этом сама Америка, скованная законодательными путами изоляционизма, была относительно пассивна. По существу, путь к гегемонии в капиталистическом мире ей прокладывали соперники. В середине месяца окончилась "странная война", дрогнул западный фронт, немецкие танковые колонны прошли через бельгийскую границу, клещами сомкнулись севернее Парижа, повернули на юг и загнали правительство Петэна в Виши. Случилось необратимое. Западная Европа стала терять свое место центра мирового политического влияния. В течение трех недель рухнула французская империя, исчезли как силовые узлы мира Голландия и Бельгия, вся энергия Великобритании обратилась на самозащиту. Победа нацизма в невероятно короткие сроки изменила и политическую карту мира.

Смогла бы огромная экономическая мощь США реализоваться в политическое влияние без этого мирового катаклизма? Возможно, но для этого нужно было бы преодолевать сопротивление европейских силовых центров, пытавшихся в период между войнами модернизировать связи со своими колониальными империями. Стечение обстоятельств было как нельзя более благоприятным: одна европейская империалистическая коалиция сокрушила в 1940 году силы другой, сломав потенциальные преграды перед американской дипломатией. Экономика США встала на путь непрерывного пятилетнего расширения. Началось развертывание двенадцатимиллионной армии, строительство крупнейшего военно-морского флота, самой большой в мире военной авиации.

Но помимо объективных условий требовались и благоприятные субъективные возможности. Они связаны с именем Франклина Рузвельта, возглавившего плеяду интервенционистов в американской внешней политике именно в эти роковые годы.

Предпосылкой быстрого мирового возвышения было то, что федеральная власть под руководством Рузвельта получила необычайные полномочия и возможности. Напомним, что согласно конституционной системе США прерогативами высшей исполнительной власти наделено лишь одно лицо президент. Во времена Джорджа Вашингтона, в условиях миниатюрного федерального аппарата, президент мог осуществлять свои функции (да еще и жаловаться на скуку, как это делал первый президент). Депрессия 30-х годов и начало мировой войны показали недостаточность аппарата исполнительной власти для решения новых масштабных задач. Акт о реорганизации 1939 года способствовал созданию исполнительной службы президента, что позволило хозяину Белого дома обзавестись такими мощными рычагами власти, как бюро федерального бюджета, служба экстренного управления и отдел военной мобилизации и реконверсии. Это дало возможность правительственной машине США приспособиться к колоссальным задачам нового времени. И весь огромный аппарат федеральной власти находился фактически в полном подчинении владельца Белого дома.

Разумеется, было бы непозволительным упрощением объяснять методы расширения американской зоны влияния в мире исключительно личностными особенностями нового президента. Однако и пренебрежение ими осложнило бы понимание данного периода. Ф. Рузвельт контролировал исполнительную власть более, чем кто-либо другой в американской истории, двенадцать с лишним лет.

Централизация процесса принятия внешнеполитических решений в годы президентства Франклина Рузвельта стала беспрецедентной. Это касалось даже самых важных стратегических соображений, таких, как проектирование послевоенного мира. Один из наиболее высокопоставленных дипломатов данного периода - "ветеран" государственного департамента А. Берль пишет, что в стратегических вопросах Рузвельт не доверял практически никому: "Если и существовал план построения послевоенного мира, то он умер вместе с Рузвельтом в 1945 году".

Такое представление о Рузвельте как почти единоличном творце американской дипломатической стратегии родилось далеко не сразу. Вначале был глубокий скепсис.

Политические противники Франклина Рузвельта некоторое время пытались представить его человеком неосведомленным во внешней политике, скрывающим импровизациями отсутствие ясного видения мировых проблем. Это никак не соответствует истине. Документы и мемуарные свидетельства говорят о противоположном. Всю свою жизнь Рузвельт впитывал зарубежный опыт и традиции американского подхода к внешнему миру. Он был в высшей степени сведущим человеком, сочетая обширные знания с подлинно творческой фантазией. Его "импровизации" - отражение его стиля, продемонстрированного как во внешней, так и во внутренней политике. Нежелание связывать себя четкими обязательствами, поиски конкурирующих между собой непосредственных исполнителей - все говорило о желании Рузвельта обеспечить за Америкой наиболее широкое поле действия в час "икс", когда мировая структура станет максимально податливой и сделает возможным пересмотр прежнего "европо-центрического" статус-кво в мировой дипломатии.

То, что Рузвельт персонально решал встававшие проблемы, подтверждено многократно различными свидетелями. Несомненным авторитетом в этом вопросе является военный министр Генри Стимсон (безусловно, фигура самостоятельная и незаурядная). В дневнике Стимсона мы находим: "Он желает все делать сам". В проведении отдельных дипломатических инициатив Рузвельт предпочитал не пользоваться традиционным механизмом госдепартамента, а выбирать помощников среди лиц, обязанных ему лично и готовых напрямую докладывать о своих действиях и соображениях.

Приведем эпизод, о котором рассказывает Дж. Макгрегор Бернc. В конце 1943 года поверенный в делах в Лиссабоне Дж. Кеннан (через два года ему пришлось сыграть заметную роль в начале "колодной войны") постарался убедить свое руководство в том, что жесткое требование к Португалии предоставить аэродром на Азорских островах может антагонизировать Салазара и бросить Франко в объятия Гитлера. Прибыв в Пентагон, Кеннан участвовал в долгом и безрезультатном обсуждении проблемы со Стимсоном, Ноксом, Маршаллом и Стеттиниусом. Но Г. Гопкинс устроил ему встречу с президентом. Быстро войдя в суть проблемы, Рузвельт сказал, что напишет личное письмо Салазару. Молодой дипломат спросил, что делать с решениями комитета, из которого он только что вышел, и услышал: "О, не волнуйтесь по поводу всех этих лиц". В этом был метод Рузвельта. И он очень часто выбирал людей, занимающих не столь уж высокое место на служебной лестнице. Лояльность и прямые связи ценились им исключительно.

Под воздействием Рузвельта в федеральных ведомствах и во влиятельных общественных организациях выдвинулись сторонники активной внешней политики. И в госдепартаменте, и в совете по международным отношениям старые дипломаты ушли в тень, а новые стали мыслить категориями глобальных перемен как итога продолжительного мирового конфликта. Отметим важный момент: впервые в американской истории у руководства страны возникает невероятная умозрительная перспектива - взаимообессиливающая борьба вступивших в конфликт сил "грозит" вытолкнуть Америку на авансцену мировой политики и уже не в роли одного из равных (Версаль), а как единовластного распорядителя мировых судеб. Два обстоятельства предполагали такое развитие. Внешний мир ослабевал, теряя ресурсы, а Соединенные Штаты наконец-то оправились от депрессивных явлений в экономике, индустриальная машина Америки работала на полных оборотах.

Документы тех времен, плоды футурологических исследований госдепартамента, говорят о постановке новой для американской внешней политики задачи. Прежняя сводилась, в основном, к гибкой обороне латиноамериканского стратегического домена и азиатской колонии - Филиппин. Новая задача была связана с кардинальным переустройством мира. По мере того как война вовлекла в свою орбиту все крупнейшие государства - СССР, Англию, Китай, с одной стороны, и Германию, Италию, Японию - с другой, безопасное положение Америки, ожившие цеха ее заводов, поразительное трудолюбие ее фермеров стали фактором глобального масштаба. Американская дипломатия резко трансформировалась Рузвельтом. Неоспоримо, что в ходе войны идеи мирового преобладания прошли путь от первых "невероятных" проблесков до закрепившегося в сознании рузвельтовского окружения стереотипа.

Рузвельт уже в 1940 году отдал приказ о проведении детализированных исследований тех проблем, которые должен был принести с собой послевоенный мир. Его, несомненно, волновали открывшиеся перспективы. Глобальный вакуум - вот какой была предпосылка резкого распространения американского влияния.

Как личность, Франклин Рузвельт представлял собой загадку для современников. В его непосредственном окружении были люди, известные остротой ума и мастерством анализа. Многие среди них писали о своем времени и о лидере, составившем эпоху в американской истории. И все же мы, пожалуй, не найдем на страницах их ярких и часто вдохновенных книг убедительной для всех "разгадки" Франклина Рузвельта. Но все они согласны с тем, что жили рядом с редкостным источником энергии. В своей биографии Р. Тагвел, долгие годы наблюдавший Рузвельта, пишет: "Невероятное по натиску движение навстречу своей судьбе едва ли можно объяснить как-либо иначе, кроме как внутренней особенностью реакции на мир. Эту особенность нельзя отнести к специфике ума, к харизматичности или какому-либо другому свойству темперамента или черте характера. Она, эта особенность, заключалась в импульсивной страсти, глубоко пронизавшей его личность и наполненной первобытной энергией, контролировавшей все проявления его деятельности. Оглядываясь на путь Рузвельта, я вижу в качестве наиболее постоянной и поражающей его черты это пламя, которое всегда билось в глубине его личности. Жар, который оно генерировало, не позволял оставаться в покое, несмотря на инвалидность и, конечно же, несмотря на все, что казалось поражением; это пламя вращало турбины с почти безжалостной силой. Его источником совершенно определенно была внутренняя сила, так неодинаково распределяемая между людьми".

Человек, обладавший такой энергией, руководил Америкой в решающее для нее время, в период, когда она сделала мощную попытку отторгнуть изоляционизм, выйти на международную арену и возглавить мировое сообщество. Этой попытке, собственно, и посвящена данная книга.

Не будет большим открытием сказать, что Франклин Рузвельт видел гораздо дальше многих своих соотечественников. Уже в конце 30-х годов он осознал неизбежность мирового конфликта и то роковое обстоятельство, что США не останутся от него в стороне. В те времена исключительно сильно было влияние тех, кто полагал, что США должны ограничить свое влияние доминированием в Западном полушарии. Большинство в правящем классе, рассуждая о возможностях для США, судило по опыту первой мировой войны, когда вмешательство Америки в войну не дало ей искомых внешнеполитических дивидендов.

Рузвельт не разделял этого скептицизма. Он полагал, что формирующаяся уникальная расстановка сил в мире позволит Америке извлечь для себя значительную пользу. Он пришел к заключению, что в ходе мирового кризиса США получают возможность выбора наиболее благоприятного момента для своего броска к вершине влияния. Годы второй мировой войны нельзя понять, не учитывая той калькуляции, которая постоянно велась в Белом доме. Здесь исходили из того, что назревает важнейшее смещение в мировом дипломатическом уравнении. Возникало новое соотношение сил, основой которого, с одной стороны, было значительное укрепление СССР в Европе и Азии, с другой - превращение Соединенных Штатов в безусловного гегемона Запада. Следя за дипломатией Франклина Рузвельта, мы видим, как осуществлялся радикальный поворот в структуре взаимоотношений ведущих капиталистических стран, смыслом которого было то, что Западная Европа отдавала пальму первенства североамериканскому колоссу.

В этой книге главное внимание обращено к трудноощутимой и еще труднее выделяемой логике стратегического замысла президента Рузвельта. История поставила его у руля американской внешней политики в критическое время всемирного переворота, вызванного стремлением трех государств-агрессоров изменить соотношение сил в свою пользу. Как воспринял Рузвельт этот вызов эпохи, каков был его стратегический замысел, как сумел он повернуть корабль Америки из изоляционистских вод на основные мировые направления - эти вопросы призвана осветить данная книга.

Рузвельт и внешний мир

Мы не должны бояться ничего, кроме страха.

Ф. Рузвельт. 1933 г.

Иногда американские президенты знакомятся с внешним миром уже после занятия Овального кабинета в Белом доме. Для человека, который решительно изменил подход Америки к мировому сообществу, - для Франклина Рузвельта такая оценка не подходит. Первые воспоминания Ф. Рузвельта касаются дальних странствий - вода захлестнула их каюту, когда они возвращались из Англии. Будущему президенту было три года. Космополитическая по взглядам семья высоко ценила уклад далекого европейского мира. Состоятельные американцы тогда прокладывали дорогу, ставшую такой многолюдной в наши дни. В Европе они обзаводились связями в высшем обществе. Если посмотреть на визиты семьи Рузвельтов в 80 - 90-е годы прошлого века, то мы увидим среди их знакомых цвет английской, германской и французской аристократии. Родители Франклина - Джеймс и Сара Делано Рузвельт охотились в поместьях герцога Ратленда и обсуждали с адмиралом флота лордом Гленвильямом тему посягательства на английское морское могущество. Семилетний Франклин Рузвельт говорил об орнитологии с членами британского парламента. То обстоятельство, что будущий реформатор американской политики проехал на велосипеде значительную часть Германии и Голландии, поднимался на Эйфелеву башню, взбирался на вершину Черного леса - гору Блауэн, должно быть особо отмечено: у него не было ни ложного страха, ни ложного восхищения перед центром тогдашнего мира.



И в своем американском поместье Гайд-парк семья Рузвельтов жила новостями из-за океана. На столе лежала европейская пресса, а гости беседовали не столько о немощных деяниях президентов 70 - 90-х годов XIX века, сколько о поворотах судеб на блестящей европейской политической сцене. С пяти лет Франклина Рузвельта стали обучать немецкому и французскому языку европейские гувернантки.

Гротон - школа, которую он начал посещать осенью 1896 года в возрасте тринадцати лет, более всего походила на привилегированную закрытую английскую школу с ее первостепенным вниманием к истории, языкам и воспитанию характера. Это было своеобразное продолжение изучения Европы на американской земле. Американским аристократам внушалось, что они - граждане мира, что личные достоинства важнее примитивного национализма, что джентльмен должен исполнять свой долг, частью которого является исправление несовершенства этой грешной земли. "Патронаж" над своей страной подавался как миссия ее истинного владельца, класса имущих. Управлять следовало мудро и справедливо. Основатель Гротона Э. Пибоди поощрял питомцев обращаться в школьной газете к наиболее злободневным проблемам, искать такие решения, которые облегчили бы общее положение и сохранили одновременно привилегии элиты классового американского общества, ее права на лидерство и управление. Пятнадцатилетние подростки с серьезностью обсуждали вопросы военно-морского строительства в США, "соблазны и тяготы" империализма: нужно ли аннексировать Гавайи, желательно ли предоставить независимость Филиппинам, кто прав и кто виноват в бурской войне.

Отроческие годы Ф. Рузвельта пришлись на время торжества национализма и империализма. Выход Америки в широкий мир приветствовался европейски образованным учеником с истинно американским энтузиазмом. Этот жар виден в статьях Франклина для школьной газеты "Гротониэн". Соединенные Штаты должны взять на себя мировую роль, с изоляционизмом должно быть покончено. Не удовлетворясь идейной борьбой, Рузвельт вступил в Общество миссионеров и после окончания школы принял решение ближе познакомиться со странами, которые держали в своих руках "ключи к истории".

Годы становления политика - 1900 - 1912, в этот период окончательно формируется его личность. Аристократическая отстраненность, тщательно культивируемая родителями, стала частью его характера. К именам более чем десяти пассажиров "Мэйфлауэра" (корабля, доставившего в 1620 году в Новую Англию первых поселенцев), от которых его мать вела родословную, Франклин Рузвельт добавил еще несколько - результат собственного тщательного анализа архивов.

Не только уверенность в том, что их клан традиционно принадлежал к правящим в США, формировала характер Франклина Рузвельта. Его семья была известна радушием, уравновешенностью и внутренним миром. В отце он нашел первого друга, готового быть опекуном и советчиком. Едва ли найдется много примеров того, как отец лично учил сына катанию на коньках, езде на лошади, управлению парусом, выращиванию растений, рыболовству. В дневниках родителей с любовью и вниманием сделаны записи о каждом шаге Франклина, единственного ребенка в семье. Его вещи они тщательно сберегали, словно предвидели их историческую значимость.

Родители не удивлялись первенству сына во многих сферах жизни. В конце концов, они его к этому готовили и открыто говорили, что у сверстников мало шансов обойти их питомца. Любопытно читать записанные в материнском дневнике слова подростка: "Мама, если я не отдам распоряжений, ничего не получится". Уже в самом раннем возрасте Франклин благодаря родителям познакомился с наиболее влиятельными из современников, посетил президента Кливленда в Белом доме, а в Гротоне его окружали отпрыски властвующей элиты.

В Гарвардском университете Рузвельт был редактором студенческой газеты "Кримсон" и менеджером бейсбольной команды. Очевидцы вспоминают, что, получив очередной пост, Франклин выполнял свои обязанности с "отчаянной энергией".

Сам Ф. Рузвельт предпочитал объяснять это "горение" высокими мотивами и семейной традицией. В возрасте девятнадцати лет он написал: "От некоторых знаменитых голландских семей Нью-Йорка сегодня не осталось ничего кроме имени - они малочисленны, лишены прогрессивных взглядов и подлинно демократического духа. Одна из причин нашей жизнеспособности - возможно, главная - ее демократический дух. Возможно, мы его и не ощущали, потому что, пребывая в достатке, могли преуспевать, держа руки в карманах. Но все же наши предки знали, что для них нет извинения, если они пренебрегут общественным долгом, эта идея была привита им с рождения".

Именно в те месяцы, когда написаны эти строки, студент Гарвардского университета пришел к далекому от "ложной скромности" выводу, что его воспитание, образование, характер и образ мышления должны сделать его выдающимся американским лидером. Толчком послужило более близкое знакомство Франклина Рузвельта с дядей - Теодором Рузвельтом. Согласно записям Франклина, он "пришел в неистовство от восторга", когда дядя Теодор занял в 1898 году пост губернатора штата Нью-Йорк. Вся семья собралась при приведении Т. Рузвельта к присяге. Поклонение Франклина усилилось, когда Т. Рузвельт стал в 1901 году президентом США. Ф. Рузвельт многократно присутствовал в Белом доме при обсуждении таких животрепещущих проблем, как, например, строительство Панамского канала.

Как свидетельствуют дневники, в годы правления Т. Рузвельта к его племяннику пришло желание повторить путь родственника-президента. Выйдя из Гарварда, этого питомника правящей элиты, Ф. Рузвельт поступил в престижную юридическую контору "Картер, Ледьярд и Милберн" на Уолл-стрит. Коллегам он говорил в 1907 году, что не намерен вечно заниматься юриспруденцией, что хочет добиться общественной должности, что думает о пути, который привел бы его к посту президента страны. Уже были обозначены и вехи блистательной карьеры (прямая калька с пути дяди): законодатель штата Нью-Йорк, помощник военно-морского министра, губернатор штата Нью-Йорк, президент США.

Вопреки обычным сетованиям на превратности судьбы, Франклин Рузвельт действительно стал в 1913 году помощником военно-морского министра. В эти годы формируется его видение мировых политических реалий. Чтобы вступить в мировую политику, говорит отпрыск знаменитой семьи, Америка должна вооружиться на морях: "Мы не можем вести боевые действия с флотом Германии и дредноутами Англии, имея в своем распоряжении лишь канонерские лодки".

Равенство в военно-морских вооружениях с ведущими странами мира - вот заглавная тема рассуждений молодого Франклина Рузвельта. Он выступает за вмешательство в мексиканские дела и за жесткий курс в отношении Японии.

Нужно особо отметить, что в те годы Америка стояла на историческом переломе. То, что было бы еще десять-двадцать лет назад пустым оригинальничанием, становится во втором десятилетии XX века главенствующей политической философией когорты деятелей, занявших в годы правления президента Вильсона (с 1912 года) высоты государственной власти в Вашингтоне. В элиту "мировых политиков" входили дипломаты, военные, чиновники высокого ранга. Их объединяла идея достаточности потенциала США для энергичного выхода на мировую арену. Более того, возможным стало казаться овладение Америкой контрольными позициями на этой арене. Частью реализации концепции явилось строительство громадного военно-морского флота для того, чтобы, как определил Ф. Рузвельт, "противник не смог превзойти нас в любой удаленной части мира, нанести вред нашей торговле и разрушить наше влияние повсюду в мире". Каковы пределы видимой в то время Ф. Рузвельтом сферы влияния Соединенных Штатов? "Наша национальная оборона должна охватывать все западное полушарие, морские пространства на тысячи миль от наших границ, должна обеспечивать контроль над Филиппинами и над теми морями, по которым пролегают наши торговые пути".

Письма Ф. Рузвельта, относящиеся по времени к началу мирового кризиса 1914 года, полны презрения в адрес коллег по военно-морскому министерству. Они не замечали того, что казалось очевидным ему: возникает шанс изменить всю систему мирового соотношения сил, воспользоваться кризисом с целью завладеть контрольными международными позициями. Элеонора Рузвельт получает письма, в которых муж сравнивает государственного секретаря Брайана и военно-морского министра Даниэлса с их трехлетним сыном Эллиотом: они также не понимают значимости общеевропейской войны для Америки. В июне 1916 года Рузвельт объявляет себя "единственным человеком в вашингтонской администрации, который понимает возникающие восхитительные возможности". Считая, что правительство Вильсона теряет драгоценный политический шанс, Франклин Рузвельт организует встречу своих единомышленников, в числе которых Теодор Рузвельт, магнат Дж. П. Морган и генерал Л. Вуд. Речь шла о развертывании армии и флота до мировых пропорций и вступлении в войну при первой возможности. Последовавшее вскоре присоединение США к антигерманской коалиции сняло возникшее вокруг Ф. Рузвельта в правительстве напряжение.

Поворачиваясь от военной стратегии к международной дипломатии, Ф. Рузвельт с окончанием войны отправился в Париж, чтобы наблюдать сцену мирной конференции. На Рузвельта произвела глубокое впечатление беседа с президентом Вильсоном, возглавившим первую попытку Америки выйти на мировые дипломатические просторы. Пересекая океан, нынешний и будущий президенты США обсуждали наиболее верный путь к желаемой цели. Вильсон сумел возбудить в молодом заместителе военно-морского министра интерес к созданию международной организации - Лиги Наций, в которой США должны обеспечить свое лидерство. Нет сомнения, что Рузвельт был польщен вниманием президента, и его восхищение Вильсоном возросло еще более при виде фантастического приема, устроенного в его честь в Бостоне по возвращению из Европы. Мир, казалось, зависел от будущей Лиги Наций, а ее творец выступал триумфатором.

Вудро Вильсон был вторым - после Теодора Рузвельта - президентом, который произвел на молодого политика сильное и непреходящее впечатление. При этом если Т. Рузвельт впечатлял энергией и бескомпромиссностью, заостренным националистическим чутьем, то Вудро Вильсон открывал новые горизонты грандиозностью своих геополитических планов. Ф. Рузвельт впервые встретил американского политического деятеля, способного говорить об Америке не как об одиноком острове во враждебном мире, а как о возможном авангарде мирового сообщества. Это был большой шаг в формировании Ф. Рузвельта-политика. Отныне он видел, что отстранение от внешнего мира не может изоляционистов сенатор Лодж говорил: "Мы должны выступать сейчас и в будущем за американизм и национализм против интернационализма. Не будет безопасности для нас, не будет надежды на то, что мы сможем оказать услуги миру, если мы поступим иным образом".

А будущий президент Гардинг повсеместно повторял один и тот же мотив, ставший своего рода "символом веры" изоляционистов: "Не героизм, а замирение, не знахарское кликушество, а нормальность, не революция, а восстановление, не агитация, а урегулирование, не хирургическое вмешательство, а безмятежность, не драматизация проблем, а беспристрастное их восприятие, не эксперименты, а уравновешенность, не погруженность в международные дела, а сосредоточенность на национальных проблемах".

Сопротивляясь в 1920 году подобному "уходу в себя", выдвинутый демократами тандем Кокс - Рузвельт старался сохранить максимум "интернационалистского" потенциала, накопленного Вудро Вильсоном. Напарник Рузвельта, кандидат в президенты Дж. Кокс увещевал американскую аудиторию: "Дом цивилизации должен быть приведен в порядок. Перед нами встает роковой вопрос столетия, и нации, которые задерживаются и отстают, играют с огнем".

Ф. Рузвельт сражался за Лигу Наций даже тогда, когда ее судьба была решена. Его глубоким убеждением стало то, что Лига Наций является "практическим решением практической ситуации. Она не более совершенна, чем наша собственная конституция. Она не является антиамериканской... Посредством ее мы могли бы бросить нашу моральную силу и нашу потенциальную мощь на весы мира. Полагать, что эта цель противоположна американским интересам - немыслимо".

Но страна, ее правящий класс уже в целом покачнулись в сторону изоляции, отстояния от больших мировых дел. Поражение президента Вильсона, не сумевшего добиться принятия сенатом Версальского договора, бросало тень на его идейных наследников. Дуэт Кокс - Рузвельт, как оказалось, двигался в ложном направлении. Их противники - республиканцы Гардинг и Кулидж победили подавляющим большинством голосов. Нет сомнений, что поражение обескуражило демократов: окончилась эра Вильсона. Но Франклин Рузвельт вовсе не испытал душевной депрессии, ему казалось необычайной удачей уже само вознесение на высший национальный уровень политики, где он показал, что является продолжателем глобализма Вудро Вильсона, ведущим специалистом во внешнеполитических вопросах среди всего испытанного на международной арене клана В. Вильсона. Знание этого воодушевляло молодого Рузвельта, несмотря на поражение на выборах. Для того, чтобы сохранить шансы на будущее, ему теперь нужно было не исчезать с переднего края претендентов-демократов.

Жизнь приготовила Рузвельту необычайно суровое испытание. Баловень судьбы встретил на своем пути обстоятельства, способные лишить мужества всякого. Летом 1921 года полиомиелит парализовал его ноги, и этот свой крест Франклин Рузвельт нес мужественно до конца. Лишь знакомство с его документами позволяет представить всю степень отчаяния, потрясения и мук. Но практически никогда Рузвельтом не завладевала идея уйти в частную жизнь. Возможно, что эффект личных страданий вызвал противоположное желание искать самовыражение в общественной деятельности. После того, как частичный паралич поразил его, Франклин Рузвельт не только не оставил политического поприща, но и стремился сохранить статус политика национального масштаба. Всего лишь месяц спустя после кризиса, приведшего его к неподвижности, Рузвельт принял приглашение стать членом исполнительного комитета демократической партии в Нью-Йорке. Спустя три месяца он уже восстанавливает связи с лидерами демократической партии своего штата, перебрасывает мосты политической взаимозависимости в другие штаты.

На следующий год почти списанный со счетов инвалид принимает самое активное участие в возвращении своего политического патрона - А. Смита на пост губернатора штата Нью-Йорк, а в 1923 - 1924 годах Рузвельт энергично выдвигает кандидатуру Смита на пост претендента от демократической партии в Белый дом. Вопреки всем обстоятельствам он становится руководителем избирательной кампании А. Смита. В пылу борьбы участие Рузвельта не прошло незамеченным. Стоя на костылях, он произнес свою первую публичную речь, выдвигая перед конвентом демократической партии Альфреда Смита. Эффект этой речи был поразительный.

"Словно кто-то бросил вам дикую кошку в лицо. Галереи пришли в неистовство", - писал У. Роджерс, известнейший репортер своего времени. И хотя А. Смит, снова столкнувшись с Макаду, пропустил вперед в качестве официального претендента партии Дж. Дэвиса из Западной Вирджинии, для нью-йоркца Рузвельта это был еще один шаг к национальному признанию. Требовалось исключительное мужество, чтобы сделать подобный шаг человеку, обреченному передвигаться с костылями или в коляске.

Очередное поражение в ходе президентских выборов 1924 года, означавшее эмоциональное крушение для многих политиков демократической партии, лишь укрепило Франклина Рузвельта. Он вплотную занялся подготовкой к следующему раунду политической борьбы. Период между 1925 и 1927 годом он посвятил поиску и формулированию принципов, которые могли бы объединить "городскую" и "сельскую" фракции демократической партии, позволили бы расширить национальную базу демократов.

Рузвельт задался целью стать лучшим специалистом своей партии в области внешней политики. При этом его "осевой" концепцией было продолжение интернационализма, глобальной политики президента Вильсона, к которому он относился с величайшим пиететом, как к основателю единственно верного для Америки курса на XX столетие. В 1921 году он участвовал в создании Фонда Вудро Вильсона, средства которого предназначались для поощрения сторонников активной внешней политики США. Считая, что в стране должна быть создана новая школа дипломатов, Ф. Рузвельт стал одним из основателей "Школы Уолтера Пейджа" (бывшего посла Вильсона в Лондоне) при Университете Джонса Гопкинса. В 20-е годы Рузвельт лично корректировал учебные планы в университетах и колледжах страны, стимулируя интерес к международной арене.



В период, когда Америка демонстративно отвернулась от Лиги Наций, Ф. Рузвельт открыто и подчеркнуто выступал за членство США в этой организации. Некоторым из его друзей странно было смотреть, как молодой амбициозный политик борется за дело, вчистую проигранное мастером международной политики, каким был Вудро Вильсон. В 1923 году Рузвельт создает такой умозрительный вариант нового сообщества наций, который, по его мнению, будет более приемлем для американского народа, чем отвергнутая им Лига Наций. Ради вхождения в мировое сообщество, где индустриальная мощь США должна была сыграть решающую роль, Рузвельт предлагал выдвинуть и пропагандировать оговорки, призванные уменьшить страх американцев перед новым и неизведанным предприятием. Согласно его плану США "не могли быть вовлечены в чисто региональные проблемы", американцы "не могли быть призваны к решению задач, ведущих к использованию вооруженной силы без полного и свободного нашего согласия, выраженного посредством наших конституционных процедур". Неважно, в каком виде США примут участие в решении мировых проблем, полагал Рузвельт, важно само это участие. Главные обвинения Рузвельта против республиканцев заключались в том, что те не вели подлинно международной политики в интересах Соединенных Штатов и не принимали никакого участия в вопросах, разбираемых Лигой Наций и Мировым судом. Рузвельт, разумеется, знал, что большинство американцев голосовали против участия в этих организациях. И все же в своей статье, напечатанной в журнале "Форин афферс", он предлагал проявить "гораздо большую степень внимания и определенной официальной помощи этим организациям, чем мы оказывали до сих пор". Рузвельт шел дальше: "Мы должны сотрудничать с Лигой Наций как с первой крупной по величине организацией, направленной на поддержание мира, не вступая на почву непосредственно европейской политики, но тем не менее принимая активное, полнокровное и официальное участие во всех обсуждениях, которые могут принести пользу всему человечеству. То же самое касается международного суда". Наиболее популярное в то время требование быстрого взыскания с бывших союзников долгов получило у Рузвельта своеобразное трактование. С его точки зрения, тот факт, что Соединенные Штаты намеревались собрать 22 миллиарда долларов вместо 10 миллиардов (которые США в годы войны предоставили своим европейским союзникам) гарантировало превращение этих бывших союзников "в государства, ненавидящие жестокого и жадного сборщика налогов".

Работы Рузвельта привлекли внимание теоретиков и практиков вильсонизма. Но сближение Рузвельта со старой гвардией Вильсона не было гладким. Хранители интернационалистских принципов не без подозрения смотрели на молодого выскочку из Нью-Йорка, родственника заклятого врага Вильсона - Теодора Рузвельта, политика, который, по их мнению, мог дискредитировать "крестовый поход" Вильсона за превращение Соединенных Штатов в ведущую мировую державу. С другой стороны, для Ф. Рузвельта полностью отождествить себя с проигравшей свою партию фракцией демократов вовсе не казалось привлекательным. Поэтому, по мере прохождения 20-х годов, десятилетия "просперити", Рузвельт несколько отходит от правоверного вильсонизма. В конце концов следовало учитывать тот факт, что массы американского народа весьма решительно отвергли вильсонизм, и тот, кто посягал на верховное лидерство, должен был согласовывать амбиции с наиболее популярными взглядами своего времени. Опыт Вильсона научил Рузвельта, что для смелой внешней политики необходима твердая поддержка на внутренней арене. Без этого внешнеполитические замки строились бы на песке.

Желая утвердить свою профессиональную репутацию, Ф. Рузвельт в 1923 году опубликовал в журнале "Азия" статью на волнующую тему текущего периода: "Должны ли мы доверять Японии?" То был ответ на работы популярных в стране публицистов У. Питкина "Должны ли мы сражаться с Японией" (1921) и Г. Байуотера "Морская мощь на Тихом океане" (1922), которые в той или иной степени отстаивали идею неизбежности столкновения двух претендентов на владычество в Тихом океане. Рузвельта пугала крайность этого вывода. Он видел центр мирового развития в Европе, чье могущество хотя и было поколеблено мировой войной, но сохраняло свою осевую значимость. Именно здесь США должны были получить новые контрольные права (Лига Наций в этой связи казалась наилучшим каналом). На Тихом океане, при всей его насущной и, еще более, потенциальной важности, не решалась проблема мирового лидерства.

Поэтому Рузвельт, в отличие от своих агрессивно настроенных предшественников, в оценке американо-японской ситуации считал, что битва США и Японии не даст быстрых положительных результатов для США. Обе страны достаточно сильны для обеспечения надежной стратегической обороны. Главная ударная сила обеих стран - флоты. Но создание подводных лодок и морской авиации сделало их уязвимыми в открытом океане. Как еще могли США и Япония сокрушить друг друга? Долгая позиционная война вызывала бы лишь удовлетворение третьих сторон. А если так, если Япония неуязвима для решающего удара, тогда война с ней будет означать колоссальный и бессмысленный дренаж американских средств, будет означать завязанность в бесперспективной борьбе, скованность рук на неглавном направлении. Короче, этот путь был неправильным, и ожесточения отношений с Японией следовало избежать. Рисуя такие перспективы, Рузвельт в своей статье призывал ослабить американо-японский антагонизм, сделать возможным американо-японское сотрудничество, которое повышало бы престиж США в Азии и создавало рычаги воздействия на победоносные державы прежней Антанты.

В процессе подготовки к президентской кампании 1928 года Ф. Рузвельт опубликовал новую статью в наиболее влиятельном внешнеполитическом журнале "Форин афферс", которую он хотел бы видеть внешнеполитической платформой своего политического патрона и фаворита А. Смита. В этой статье Рузвельт утверждал необходимость для Америки возглавить мировое развитие. "В прошлом в нашей истории были периоды, когда американское руководство оказывало влияние на идеи и действия цивилизованного мира". Однако последние девять лет господства республиканцев "увы, не были таким периодом. С лета 1919 года наша страна вынуждена выслушивать обвинения, что она игнорирует необходимость конструктивного вмешательства с целью разрешения суровых проблем, вставших перед человечеством. Мы не предлагали практически ничего за исключением изолированного эпизода военно-морской конференции 1922 года". В число конкретных предложений Рузвельта входило объявление американских гарантий безопасности торгового судоходства, инициативы по созыву международных форумов по военно-морским вооружениям. Наибольшие нарекания Рузвельта вызывала европейская политика республиканцев. Узколобый подход - требование выплаты бывшими союзниками долгов - означал отчуждение самых могущественных стран мира в обмен на деньги, которые Америке, по существу, и не были нужны Но еще более жестокой и неразумной виделась поли тика Вашингтона в свете того, что одновременно федеральное правительство руководствовалось дискриминационной тарифной политикой, что значительно осложняло для европейцев выплату их долгов.

Участие в Лиге Наций, вхождение в Мировой суд, либеральное отношение к долгам европейцев, широкое и перспективное видение возможностей укрепления американских позиций в центре мирового могущества - вот что предлагал Ф. Рузвельт как теоретик демократической партии во внешнеполитических вопросах. По его мнению, во второй половине 20-х годов вновь созрели условия для попытки США внести упорядоченность в хаос мировых дел, сделать колоссальную американскую индустрию основой новой стабильности в мире.

Но в политике приходится выбирать. И Рузвельт в 1928 году стоял перед выбором - стремиться закрепить за собой положение ведущего внешнеполитического эксперта своей партии или начать движение по верхним этажам политической лестницы. Последнее возобладало, и Франклин Рузвельт, устремившись к посту губернатора штата Нью-Йорк, "повесил замок" на своих знаниях во внешней политике. Теперь демонстрировать умудренность в международных делах не только не требовалось, но и было опасным многоплемённый Нью-Йорк по-разному реагировал на внешнеполитические симпатии своего губернатора. Рузвельт на три года как бы ушел из сферы внешнеполитического анализа.

Губернатор Рузвельт ревностно соблюдал обет молчания. Так, в 1931 году он отклонил предложение высказаться в национальной печати по поводу политики президента Гувера в вопросе об уплате союзниками военных долгов и по поводу агрессии Японии в Маньчжурии. Вполне очевидно, что губернатор боялся антагонизировать влиятельную группу "поствильсоновских" интернационалистов, а еще больше - создать негативное, о себе представление у националистически настроенного большинства своей партии. И лишь выход на прямую борьбы за президентское кресло заставил его снова обратиться к анализу событий на международной арене. В январе 1932 года Рузвельт покинул укрытие. Его стимулировал влиятельный издатель Р. Херст (идеолог изоляционизма) обвинением в том, что Рузвельт находится в плену проекта вовлечения Америки во враждебную ей Лигу Наций.

Наступали решительные дни президентской кампании 1932 года. Рузвельт знал о преобладании в электорате изоляционистских взглядов, и, вопреки прежним убеждениям в необходимости всемирной политической организации и американского участия в ней, он обрушился на Лигу Наций. Второго февраля 1932 года перед нью-йоркской аудиторией он заявил, что "нынешняя Лига Наций - вовсе не та Лига Наций, которую создавал Вудро Вильсон. Слишком часто в текущие годы ее главной функцией было не создание стабильных оснований всеобщего мира, а политические дискуссии по чисто европейским национальным проблемам. В этих дискуссиях США не должны принимать участия". Это был значительный поворот во взглядах Рузвельта: прежде он выступал, по меньшей мере, за ограниченное сотрудничество с Лигой (если не за вступление в нее); теперь же он открыто высказался против участия США в работе этой международной организации.

Изменилась - в пользу наиболее популярного национального стереотипа и точка зрения Рузвельта на проблему долгов. Ранее он был более благосклонен к должникам и стремился доказать, что американский национализм уменьшал способности союзников вернуть долги. Отныне он стал говорить, что европейские страны, тратящие огромные средства на военные приготовления, вполне способны - а потому обязаны - выплатить свои военные долги Штатам.

Итак, в политике пришлось выбирать. "Корректировка" Рузвельтом своих взглядов, как и ожидалось, ожесточила старую гвардию вильсонизма в его партии. Но она привела к сближению с Херстом, которое дало результаты в решающий момент. На апогее напряжения борьбы во время конвента демократической партии Рэндольф Херст благожелательно посмотрел на переход двух крупнейших штатов - Калифорнии и Техаса под знамена Рузвельта. Биографы не щадят за это Рузвельта. "Рузвельт в прахе простерся перед Херстом.

Это унижение было существенным шагом на пути к конечному триумфу". Прежний вильсоновский интернационализм Рузвельт сохранил лишь в отношении условий международной торговли, здесь он был однозначно против установления новых тарифных ограничений и создания прочих препятствий. Ничто не вызывало у него такой ярости, как принятый в националистическом ослеплении закон Смута - Хоули, поднявший внешний таможенный тариф примерно до 60 процентов. В упоминавшейся речи 2 февраля 1932 года он охарактеризовал его как удар по мировой торговле, как удар по американскому экспорту, а, следовательно, по главным рычагам американского влияния. Рузвельт страстно призывал оставить дело возведения стен между торговыми блоками. Самая мощная индустриальная машина мира - США - страдала от этого в первую очередь. Хладнокровная калькуляция летом - осенью 1932 года заставила Рузвельта смягчить свою позицию и в данном вопросе. Он видел, что обходит своего противника из республиканской партии Гувера и боялся обращением к жгучим вопросам вызвать нежелательный кризис. Стали звучать ноты, что тариф обеспечивает защиту американской промышленности. Раздраженный Гувер именно по этому поводу назвал Рузвельта политическим хамелеоном. Но в представлении претендента-демократа "Париж стоил обедни". Прежний интернационализм, как говорил здравый смысл, не мог обеспечить большинства у избирательных урн, и Рузвельт предпочел ухватиться за более популярные воззрения.

Впрочем, не внешнюю, а внутреннюю политику сделал ФДР, как все чаще звали Рузвельта, основой своего национального мандата в 1932 году. Но те, кто знали претендента ближе, понимали, что президентом страны становится человек, обладающий необычным для американских президентов международным опытом и, главное, полагающим, что назрело время вводить корабль американского государства во все воды мировой политики. Американский капитализм обрел исключительно умелого вождя, занятого пока ликвидацией внутреннего кризиса капиталистической экономики, но, как знали его друзья, готового возглавить новую, вторую после президента Вильсона, попытку создать мир под американским руководством. Помимо прочего 28

ФДР считал, что материальная мощь Америки зависит не от высоты тарифного "забора", а от степени ее вовлечения во внешний мир, где, верил он, никто не сможет противостоять ей в прямой конкурентной борьбе.

Наблюдая и стараясь оценить Франклина Рузвельта на его пути к президентству, мы убеждаемся, что сфера внешней политики интересовала и привлекала его чрезвычайно. С сочувствием и подлинной страстью воспринимал он "дело жизни" Вудро Вильсона - попытку вклиниться в строй европейской политики, расколоть этот строй, подняться над Европой, регионом, который предшествующие пять столетий определял мировые судьбы.

Однако Рузвельт пришел в Белый дом обреченным волею обстоятельств сосредоточить свое внимание на внутренних делах. Величайшая в истории США депрессия требовала концентрации всех усилий государства. Отражая страх американской буржуазии за судьбы страны, надеясь на минимум - стабилизацию внутренней обстановки, американский конгресс выступил в 30-е годы противником вовлечения Соединенных Штатов в политические процессы за пределами своего полушария. Несмотря на то, что на Дальнем Востоке и в Европе возникали два очага мировой войны, конгресс сдерживал попытки исполнительной власти выйти всей мощью на международную арену.

Но что бы ни говорили исследователи о сверхвключенности президента Ф. Рузвельта во внутренние дела, им никогда не удастся нарисовать портрет президента-изоляциониста. Рузвельт не был таковым ни по воспитанию, ни по образованию, ни по убеждениям. И, главное, в нем всегда жил политик вильсоновской эпохи. Тогда, в 1917 - 1919 годы Америке не удалось возглавить мировое сообщество: определенные материальные предпосылки для этого существовали, но подвела, полагал Рузвельт, дипломатия. Она не была гибкой, она не предусмотрела англо-французского сближения после войны, она не сумела расколоть союзников, не смогла сыграть на противоречиях победителей и побежденных, не использовала фактор общности западных держав перед Октябрьской революцией в России. Возможность для Америки взойти на командные высоты была "отодвинута" изоляционистской буржуазией, боящейся в погоне за большим потерять имеющееся - зону влияния в Западном полушарии. Нового шанса попытаться возглавить мировое развитие на горизонте видно не было. Но этот шанс, полагал неистребимый оптимист Рузвельт, появится, и пока следовало исподволь готовиться к его приходу. Нужно было начинать с урегулирования отношений с недавними союзниками - Англией и Францией. Сохранение противоречий грозило увековечить изоляцию США. Для Франклина Рузвельта, как и для его идейного предшественника - Вудро Вильсона, путь к мировому возвышению пролегал уже в самом своем начале через укрепление связей с Англией. Метрополия крупнейшей в мире колониальной империи явно распыляла силы. Одновременно укреплять свои позиции в Африке, Индии, на границе Индийского и Тихого океанов и в Австралии Лондон уже не мог. Рах Britannica отживал уже в силу падения индустриального могущества метрополии, роста национально-освободительной борьбы колоний, укрепления доминионов, ожесточения соперников. Помочь Британии и одновременно начать процесс ее замещения на всех континентах - вот дорога, которой пошел Ф. Рузвельт еще тогда, когда разворачивалась предвыборная президентская баталия. Летом 1932 года он демонстративно заявил в интервью английскому журналисту, что, если Британия и Соединенные Штаты смогут достичь "полной идентичности своих политических и экономических интересов, они завладеют полным руководством в мире". ФДР сказал, что он готов вступить в личные контакты с английскими лидерами. И это были не просто слова. В октябре того же года, за месяц до выборов, он проинформировал английского премьер-министра Р. Макдональда, что готов встретиться с ним в период между избранием и принятием присяги. Всеобщее ожесточение, охватившее капиталистический мир в ходе кризиса 1929 - 1933 годов, стремление соперников отгородить тарифами свою зону влияния в поисках выхода из всемирной депрессии осложнило задачу Рузвельта. Он не поехал, как предполагал, в Европу между ноябрем 1932 и мартом 1933 года. Напомним, что в этот зловещий промежуток Гитлер стал канцлером Германского рейха, и ситуация в Европе приобрела новое измерение. Да и глубина американского кризиса пока связывала руки президенту.

Через четыре дня после победы на выборах Ф. Рузвельт был приглашен в Белый дом к побежденному президенту Гуверу. Проблемы военных долгов и экономического урегулирования возглавляли список наиболее неотложных международных проблем. К этому времени уже определились два главных советника нового президента в международных вопросах. Это были молодые и новые для высшего политического эшелона лица, два профессора сорокашестилетний Реймонд Моли и сорокадвухлетний Рексфорд Тагвел. Оба представляли интеллектуальную опору прежнего губернатора Нью-Йорка Колумбийский университет, оба олицетворяли опору нового президента на цвет интеллигенции. Р. Моли был специалистом в политических науках, а Р. Тагвел - авторитетом в экономике.

Приглашение на беседу с президентом Гувером, с одной стороны, было лестным. Предстояло сразу же окунуться в гущу мировой политики, воспользоваться уже проделанной подготовительной работой. Но, с другой стороны, молодая команда Рузвельта не хотела привязывать свои планы и в целом судьбу выдвинутого Рузвельтом "нового курса" к известной и уже во многом дискредитировавшей себя политике. Сам Рузвельт более всего ценил следующее достоинство руководителя - вдохновлять; ассоциировать себя с впавшей в мрачное уныние республиканской администрацией ему не хотелось. Потому-то Рузвельт и отверг приглашение своего предшественника в Белом доме принять участие в начинающейся в январе 1933 года Мировой экономической конференции совместно с гуверовскими представителями. Но получить оценку текущей политики Америки из первых уст стоило, и Рузвельт после колебаний согласился встретиться с Гувером. Беседа двух президентов состоялась 22 ноября 193.2 года. Как оказалось, негативная позиция Рузвельта в отношении международной конференции предопределила и холодный прием президента Гувера. Тот не знал, что перед ним еще более сильная личность. Рузвельт постарался соблюсти декор, но в его тоне слышался металл. Преемственности, даже по внешним признакам, у двух администраций не получилось.

Начать в полном смысле новую главу в американской дипломатической истории Рузвельту мешала не только далекая от успеха деятельность предшествующей республиканской администрации, но и все нелегкое наследие прежних лет. Спор о военных долгах казался ему абсурдом на фоне возможных по-настоящему крупных инициатив США на мировой арене. Документы говорят, что уже в начале 1933 года Ф. Рузвельт ищет "гибкий" подход к проблеме долгов. Он тайно встречается в Нью-Йорке с французским послом П. Клоделем и вырабатывает схему выплаты, подобную той, которая имела место после войны США за независимость - выплачивать основную сумму без процентов. Вся эта проблема долгов казалась Рузвельту болотом, которое нужно скорее обогнуть, чтобы выйти к магистрали конструктивной политики.

На данном этапе формируется процедура выработки Рузвельтом внешнеполитического курса, этой процедуре он будет верен до конца. Нащупывая оптимальный курс на подходе к президентским обязанностям, Рузвельт ясно показал всем, что не собирается быть пленником той или иной группы теоретиков, той или иной идейной схемы. Выслушивая череду своих советников, начиная с Моли и Тагвела, он охотно соглашался с каждым из них, но ободренные эксперты вскоре понимали, что заблуждались: президент принимал решение самостоятельно, опираясь на собственное понимание проблемы. Биограф президента А. Шлезингер отмечает: "Его излюбленной техникой было определять пределы ответственности неполно, оставлять полномочия неясными, сферы ответственности подчиненных - пересекающимися. В результате этой построенной на конкуренции теории управления часто возникало смятение и разочарование на оперативном уровне; но ни один другой метод не мог бы так надежно обеспечить в огромной бюрократической машине, переполненной амбициозными людьми, стремящимися к власти, к участию в принятии решений и власти их осуществлять, право окончательного суждения за президентом". Чтобы следовать избранной тактике, Рузвельт должен был скрывать свое подлинное мнение от самых преданных ему советников. Гансу Моргентау Рузвельт однажды сказал: "Никогда не позволяйте вашей левой руке знать, что делает ваша правая рука". Моргентау не удержался, чтобы не спросить: "Какой же рукой являюсь я, господин президент?" "Моей правой рукой, - последовал ответ, - но свою левую руку я держу под столом".

В ходе интенсивной работы на протяжении первых месяцев президентства Рузвельт выработал жесткий распорядок работы в Белом доме, и этот порядок сохранялся долгие годы.

Каждое утро, просыпаясь в своей выходящей на юг спальне, Франклин Рузвельт надевал хорошо знакомый близким старый серый свитер и располагался среди подушек, держа в руках пахнущие краской газеты. Рузвельт одновременно просматривал пять или шесть ведущих газет из Нью-Йорка, Вашингтона, Балтимора, Чикаго. Он читал их с выражением некоей мрачной решимости. Мало кто знал, как чувствителен он был к мнениям комментаторов. На поверхности об этом свидетельствовали многочисленные пресс-конференции и радиобеседы "у камелька" - Рузвельт казался безмятежным. Лишь ближайшие сотрудники знали об "агонии" этих утренних часов. В половине девятого слуга вносил завтрак, который с годами становился все более обильным. Это были самые тихие и, возможно, самые продуктивные часы президента. Он размышлял и намечал решения. Разумеется, он еще выслушает много мнений (по обыкновению, с энтузиазмом соглашаясь с каждым), но примет он то решение, которое уже почти определил для себя; теперь он лишь утверждался в своем суждении, развивая мысленно контраргументы.

Рузвельт, в отличие, скажем, от Вильсона, не был затворником, не был любителем одиночества. К нему постоянно обращались помощники, совещаясь по поводу расписания дня и подлежащих решению проблем. Его вдохновляли люди, и довольно многих он делал вхожими в его спальню в эти часы размышлений. Обычно у его ложа находились Марвин Макинтайр - секретарь по вопросам определения встреч и визитов, личный врач - Росс Макинтайр, Стив Эрли пресс-секретарь. К этим троим присоединялись Гарри Гопкинс - личный помощник, Фрэнк Уокер - помощник по общим вопросам. Рузвельт любил призывать к себе специалистов по тем или иным вопросам, причем любил делать это так, чтобы ни их коллеги, ни близкие советники не знали об этом. Комедия человеческих самолюбий забавляла его.

В десять часов слуга помогал ему разместиться в небольшом кресле-каталке, на котором довозил его до лифта, опускал на первый этаж, в Овальный кабинет. Здесь Рузвельт оставался до обеда. С двух до трех пополудни шла разборка почты и диктовка ответов на те письма, которые помощники специально отбирали для него из тысяч, получаемых Белым домом. Затем до пяти часов шли встречи и обсуждения. В пять вечера наступал "детский час" - подведение итогов дня. Коллегиальность правления сохранялась тем, что раз в неделю - в пятницу - президент собирал весь свой кабинет. По вторникам и пятницам устраивались мини-пресс-конференции для журналистов, правилом которых было не делать записей и не цитировать президента. За пятнадцать - тридцать минут Рузвельт излагал свое понимание текущих проблем избранному кругу журналистов, и те получали представление о главном направлении движения государственного корабля.

Чтобы гарантировать свой полный приоритет в решении международных проблем, в выработке внешнеполитического курса США, Ф. Рузвельт назначил в феврале 1933 года государственным секретарем Корделла Хэлла, который прошел всю лестницу выборных должностей. Он представлял штат Теннеси в палате представителей и в сенате с 1907 года, у него имелись немалые связи на Капитолийском холме. К. Хэлл родился в бревенчатой хижине первых поселенцев среди Камберлендских гор и, как "горец", обладал особой уверенностью в себе, готовностью вспыхнуть в споре. На окружающих он производил весьма приятное впечатление внешней благообразностью, мягкостью и обходительностью, манерами южного джентльмена старой школы. Он был многословен и часто видел в политике арену постепенного достижения компромисса. Его интересы концентрировались в области тарифной политики, он считал, что повсеместное поднятие тарифов объективно уменьшает возможности получить влияние, соответствующее экономическому потенциалу. Протекционистские тарифы были для него "источниками всех зол", главными причинами конфликтов и войн. Стратегической целью Хэлла было добиться поворота от повсеместного протекционистского ажиотажа к ликвидации препятствий для мировой торговли.

Рузвельт осознавал свое преимущество - это было превосходство янки северо-востока, знакомого с внешним миром с младых ногтей, - перед конгрессменом из далекого Теннеси. Кроме того, Хэлл импонировал ему верой в конечное торжество Америки, как основной экономики мира. Сыграло роль и то обстоятельство, что главный пост в правительстве традиционно передавался лояльному демократам Югу, что укрепляло позиции ФДР в партии и стране. Но Хэлл не был доверенным лицом президента и не входил в его внутренний круг. Он, по существу, отдал руль управления американской дипломатией президенту, ставя перед собой скорее практические задачи, чем грандиозные замыслы. После одной из встреч с ним Г. Стимсон записал в дневнике: "Это такой пессимист... Сегодня он был в своей худшей форме. "Все идет к черту" было выражением, которое он постоянно повторял".

Первым из заместителей Хэлла Рузвельт назначил Уильяма Филипса, своего бостонского друга еще со времен общей службы у Вильсона, когда он профессиональный дипломат осуществлял курс Вильсона в Англии и в Китае. Этим был создан очевидный контрбаланс Хэллу. Позже роль такого контрбаланса и "своего человека" в госдепе играл С. Уэллес. И все же над государственным департаментом следовало установить еще более строгий контроль. Верный Р. Моли был назначен помощником государственного секретаря по особым поручениям; самые насущные вопросы внешней политики так или иначе через Моли возвращались к Рузвельту. Правилом стало: полная спонтанность в обсуждениях, никакой спонтанности в решениях.

Рузвельт привлек в сферу внешней политики людей из разных слоев общества. Его внешнеполитические поручения выполняли наряду с профессиональными дипломатами представители академических кругов, военные, богатые донаторы предвыборных кампаний, журналисты и попросту старые друзья. Но при внимательном знакомстве становится ясным выбор того или иного участника большой дипломатической игры. Как верно отмечает американский историк Р. Даллек, в каждом назначении видны черты рузвельтовского замысла. Либеральный историк У. Додд в Берлине должен был символизировать неприятие Америкой нацистской политики. Посылка независимых по характеру, склонных к спонтанности У. Буллита и Дж. Дэвиса в СССР была связана с надеждами прервать негативную преемственность, улучшить американо-советские отношения. Позже представитель большого, бизнеса А. Гарриман и бывший адмирал Дж. Стэндли в Москве явно не играли роли дипломатов, стремящихся нравиться, они были проводниками осторожного и не склонного к сближению курса. Послы Н. Джонсон в Китае и Дж. Грю в Японии символизировали преемственность политики Рузвельта с политикой президента Гувера на Дальнем Востоке. Рузвельт надеялся, что жесткий и своенравный посол Дж. Кеннеди восстанет в Лондоне против благодушия Н. Чемберлена и его политики примирения с Германией. Когда этого не случилось, Рузвельт заменил его далеким от философии английских тори либеральным экс-губернатором Нью-Хемпшира Дж. Вайнантом.

Всегда веря в личную дипломатию и желая начать движение по пути глобального восхождения, Рузвельт очень полагался на свой опыт и искусство импровизации. Уже в марте 1933 года он предложил англичанам свой визит в Лондон, хотя было очевидно, что на этой стадии у американской стороны нет приемлемых дипломатических предложений. Получив 31 марта согласие премьера Макдональда на встречу, Рузвельт развернул фронт своей инициативы, он пригласил представителей десяти стран - Франции, Германии, Италии, Японии, Китая, Аргентины, Бразилии, Чили, Мексики и Канады прибыть в Вашингтон и обсудить экономические беды мира. Все это, имея характер предварительных мер, может интересовать нас лишь в ракурсе показа общего стремления Рузвельта глобализировать американскую внешнюю политику.

Отклика со стороны Европы не последовало. Там усмотрели в предложениях Рузвельта дань экстравагантности.

Создавшееся ложное положение не обескуражило президента. Мы уже говорили, что у Рузвельта никогда не было комплекса неполноценности в отношении европейских политиков. Опыт первых месяцев президентства встречи с премьер-министрами Англии, Франции и другими политиками старой Европы укрепили его в этом ощущении.

В Европе тоже относились к американской дипломатии без особого пиетета. В 1933 году Муссолини спросили об американской внешней политике. Он ответил: "У Америки нет политики".

С точки зрения диктатора в стране гангстеров ее и не могло быть. При всем том дуче был недалек от истины. Большой мировой политики у США действительно не было. Заметим, что в первом инаугурационном послании Рузвельта не содержалось ни слова о событиях за рубежом. Рузвельт не поддержал идеи вступления США в Лигу Наций, где преобладали Франция и Англия. Более того, США в 1933 году нанесли решающий удар по идее созыва Международной валютной конференции. США откровенно поворачивались к внутренним делам, манкируя внешними.

Коренные изменения этой пассивности Рузвельт смог себе позволить лишь несколькими годами позже, уже тогда, когда Германия перевооружилась, Япония решительно встала на путь агрессии, Испания оказалась в огне гражданской войны. В первые годы пребывания Рузвельта у власти военная система США продолжала ослабевать. У Генри Форда было больше рабочих, чем солдат в вооруженных силах США. Когда Рузвельт посетил в 1934 году остров Оаху и военные власти решили показать ему учения, им пришлось создать "потемкинскую деревню" из нарисованных танков. Даже ветераны войны собрали 25 миллионов подписей под петицией с требованием расширить изоляционистское законодательство. Полмиллиона студентов заявили, что в случае объявления конгрессом войны они откажутся служить. Климат в стране не благоприятствовал акциям за ее пределами.

Именно это и было главной сложностью для Рузвельта как руководителя американской дипломатии. В то время как его деятельная натура питала глобальные замыслы, тогда, когда он внутренне оставался верен вильсоновскому стремлению к утверждению Америки как мировой державы, правящий класс США отвергал такую политику. Фактически весь период,

начиная с 1933 года, года первой инаугурации и до 1941 года, когда японцы своим нападением на Пирл-Харбор не оставили Америке альтернативы, был периодом борьбы Рузвельта против большинства в правящем классе. Это большинство считало, что для Америки опасно выходить с новыми попытками самоутверждения, что в результате США будут, как и во время Парижской мирной конференции, отброшены назад, что новые клемансо и ллойд джорджи объединятся против Америки, снова поставят ее на место. Синица в руке ("доктрина Монро") была привлекательнее журавля в небе. В течение первых восьми лет президентства Рузвельт, по существу, лишь готовился осуществлять свои глобальные внешнеполитические намерения. И когда мы смотрим на 30-е годы, на внешнюю политику Соединенных Штатов периода господства в ней изоляционистов, мы видим подспудную, но постоянную и энергичную борьбу президента за то, чтобы забрать бразды правления во внешней политике в свои руки.

Американский конгресс, контролируемый изоляционистами, был одним из двух основных препятствий на пути глобализации американской политики. Вторым препятствием являлась Европа, создавшая своего рода единый фронт против президента Вильсона в 1918 - 1919 годах, а в 30-е годы с подозрением относившаяся к американским попыткам перевести экономическое могущество в политическое. Именно здесь, уже на раннем этапе (осень 1933 года), президент Рузвельт увидел, что, несмотря на взаимное ожесточение и явный раскол, и Германия, и ее противники с неудовольствием относятся к любым попыткам вторжения в европейские дела извне.

Верные помощники Рузвельта во внутренних преобразованиях - сенаторы У. Бора из Айдахо, Б. Каттинг из Нью-Мексико, Л. Фрейзиер и Дж. Най из Северной Дакоты, X. Джонсон из Калифорнии и Р. Лафолет из Висконсина - были категорическими противниками формирования мировой дипломатии. Они боялись вторжения на международную арену, их страшило противодействие мощным европейским державам, они опасались резких внутренних потрясений в США вследствие милитаризации страны. Оппозиция этой группы влиятельных сенаторов надолго блокировала планы президента, уверенного в международном потенциале Америки.

Нужно сказать, что грандиозный экономический кризис, пошатнувший социальные основы США, требовал в эти годы приложения всей энергии президента. Рузвельт был занят прежде всего реализацией своего "нового курса", откладывая активные действия за рубежом на более отдаленную историческую перспективу. В 1933 - 1938 годах Рузвельт не видел реальной возможности вторгнуться в европейскую политику. В самом деле, могла ли Америка с армией в 140 тысяч человек (в год вступления Рузвельта в должность) угрожать, быть арбитром, влиять на паритет в военной сфере? Гигант, потрясенный величайшим из кризисов, прилагал усилия в сфере экономической стабилизации, пытался сгладить социальные противоречия.

Стремясь увеличить расходы на внутренние программы, Рузвельт готов был еще более уменьшить военный бюджет и перенаправить деньги в экономику. На этом пути он столкнулся с начальником штаба армии генералом Макартуром. Это был трудный оппонент. В Белом доме Макартур без обиняков сказал: "Когда мы потерпим поражение в следующей войне и американский парень будет лежать в грязи с вражеским штыком в животе и вражеским сапогом на горле, я хочу, чтобы в своем проклятии он назвал имя не Макартура, а Рузвельта".

Президент побледнел и после паузы закричал: "Вы не должны так разговаривать с президентом!" Макартур был вынужден извиниться и предложить свою отставку. Рузвельт быстро пришел в себя. "Не валяйте дурака, Дуглас". Желая купить расположение строптивого генерала, военный министр Дж. Дерн на следующий день сказал Макартуру: "Вы спасли армию". (Макартур остался верен своей репутации, он не желал видеть себя укрощенным. "Меня стошнило на ступеньках Белого дома", - вспоминал он в мемуарах.)

Мир, в котором Франклин Рузвельт начал с 4 марта 1933 года представлять США, был бурным и быстро меняющимся. Европа еще оставалась средоточием главной военной и промышленной мощи, но ее составные части все более антагонизировали друг друга. Основная угроза европейскому миру с января 1933 года стала исходить от Германии во главе с канцлером Гитлером. Соседи Германии справедливо опасались роста германского могущества. Оборачиваясь к Европе, Рузвельт видел все большее ожесточение Германии, стремящейся к "равенству" в вооружениях со своими соседями. Франция, полная самых мрачных предчувствий, хотела иметь гарантии своей безопасности. Англичане, занятые укреплением внутриимперских связей, требовали общего европейского разоружения (по крайней мере ограничений на те виды оружия, которое они называли наступательным).

К Рузвельту уже весной 1933 года поступала информация, что Германия, превратившаяся из веймарской республики в третий рейх, проявляет намерения встать на путь перевооружения. Закулисные сведения были самым громким образом подтверждены 16 мая 1933 года, когда канцлер Гитлер провозгласил эту цель перед рейхстагом.

В июле 1933 года посол США во Франции У. Буллит сообщал президенту, что французы считают войну в Европе неизбежной, а посол США в Италии Б. Лонг напоминал президенту о главном желании французов - иметь гарантии того, что США придут на помощь Франции в случае германского нападения. Рузвельт воспринимал угрозу агрессии серьезно. После встречи в мае 1933 года с президентом Германского банка Ялмаром Шахтом президент сказал Г. Моргентау, что европейские политики - "банда ублюдков" и что он видит "весьма большую возможность" войны с Германией.

Когда в октябре 1933 года Германия покинула Лигу Наций, США не могли выразить своего отношения к этому шагу на пути внутриевропейского ожесточения. Они, помимо прочего, не могли осуждать первый демонстративный жест нацистской Германии ввиду того, что сами не являлись членом Лиги. В качестве реакции на действия немцев государственный секретарь К. Хэлл телеграфировал американскому наблюдателю в Лиге Наций Н. Дэвису, что в США "широкое возмущение гитлеровским правительством совмещается с единодушным мнением, что мы не должны позволить себе вовлечения в европейское политическое развитие". Эти слова Хэлла можно определить как главную черту американской внешней политики первого пятилетия пребывания Рузвельта у власти. Провал женевских переговоров о разоружении в 1933 году совершенно лишил президента шансов на получение одобрения сената даже в таких, во многом ритуальных, вопросах, как вступление в Мировой суд. Наступила многолетняя пауза.

Главной дипломатической ареной действий Ф. Рузвельта в 30-е годы стала не Европа, а Азия. Напомним, что в марте 1933 года Япония вышла из Лиги Наций и фактически сняла с себя ограничения Вашингтонского договора 1922 года.

Формируя свою политику на Дальнем Востоке, Рузвельт полагался на посла США в Японии Дж. Грю, который учился вместе с ним в Гротоне. Грю относился к президенту несколько скептически, хотя и признавал, что у того "все же есть воспитание". Но уже через год Рузвельт получил у однокашника высшие оценки: "У нас никогда не было президента, который выказывал бы такой непосредственный интерес к дипломатической службе".

А после очередного избрания Рузвельта президентом в 1940 году Грю писал ему: "Вы ведете дела во внешней политике мастерской рукой, и я очень рад, что страна не лишилась вашего ясного видения, решимости и восхитительного мужества".

Еще не приняв присяги, Рузвельт должен был думать о том, какую позицию занять в отношении Японии, вставшей в 1931 году на путь открытой агрессии в Азии. Уже тогда существовали признаки того, что Япония не остановится в применении силы против любой препятствующей ей державы. Дж. Грю сообщал 23 февраля 1933 года, что "большая часть общества и армия под влиянием пропаганды пришли к выводу о неизбежности войны Японии с Соединенными Штатами, либо Японии с Россией, либо с обеими странами сразу". Посол передавал в высшие американские дипломатические инстанции сведения об укреплении и высокой эффективности японской армии и флота, об их самоуверенности. Дж. Грю писал в мае 1933 года: "Япония, возможно, обладает наиболее совершенной, сбалансированной, скоординированной и поэтому наиболее могущественной военной машиной в современном мире... В то же время японские вооруженные силы рассматривают Соединенные Штаты в качестве своего потенциального противника".

Япония окончательно лишилась страха перед вмешательством западных держав и США. В те дни, когда Рузвельт писал свою инаугурационную речь, Квантунская армия направила удар из Маньчжурии на запад и за две недели захватила значительную часть Северного Китая вплоть до Великой китайской стены.

Западные державы реагировали на японские военные успехи своеобразно. Двадцать седьмого февраля 1933 года британский министр иностранных дел Саймон объявил, что его правительство вводит запрет на военные поставки Японии и Китаю. Японии с ее мощной военной промышленностью этот запрет не причинил хлопот, но Китай зависел от военных поставок. Да и в любом случае английские действия обессмысливались тем, что другие страны (в первую очередь США) продолжали торговлю оружием и не собирались следовать английскому примеру. В такой конъюнктуре Лондон 13 марта 1933 года отменил свое недолговечное эмбарго. Этот эпизод привлек внимание к американской торговле оружием - прямому пособничеству агрессору.

Под воздействием обеспокоенных политических кругов в американском сенате был принят законопроект о предоставлении президенту права введения эмбарго на поставки вооружения. Но Рузвельт предпочел не воспользоваться данным ему правом. В мае 1933 года представитель госдепартамента, выступая перед сенатской комиссией по иностранным делам, заявил, что администрация не намерена предпринимать сокращение поставок оружия Японии, если это может привести к японской блокаде китайского побережья. США являлись главным поставщиком дефицитных материалов и стратегического сырья для японской военной промышленности, переживавшей бум с началом агрессии в Китае. Сразу же после вторжения японских войск в северо-восточные провинции Китая поток военно-стратегических материалов из США в Японию возрос во много раз. Несмотря на острое соперничество, представители военно-морского флота США полагали, что "не только позволительно, но и желательно продавать военное снаряжение Японии".

Американский акт об эмбарго на поставки вооружений содержал ту же вопиющую несправедливость, что и краткосрочная мера Англии: правительство могло вводить эмбарго лишь в отношении обеих воюющих сторон. Таким образом, агрессор и его жертва ставились в одинаковое положение, а помощь нужна была прежде всего необеспеченному Китаю.

Взгляды вашингтонского правительства во многом определялись донесениями посла США в Японии Дж. Грю. Двадцать седьмого января 1933 года он пишет в дневнике, что с политической точки зрения оккупация Маньчжурии японцами принесла много преимуществ. Созданное и управляемое японцами на северо-востоке Китая марионеточное государство Маньчжоу-Го будет служить бастионом на пути большевизма. (Через три дня с той же задачей "на пути большевизма" в Германии встал Гитлер.)

После бесед с китайским послом и интенсивной переписки с послом Грю чиновник дальневосточного отдела госдепартамента С. Хорнбек направил государственному секретарю в мае 1933 года серию меморандумов, главной идеей которых было предложение дать японской военной агрессии "исчерпать себя". С. Хорнбек предлагал предоставить Японии полную свободу действий с тем, чтобы "отчетливо знать ее намерения". Это был пик политики попустительства. Но аргументы американского дипломата встретили понимающий прием в высших правительственных кругах, дошли до президента. В Вашингтоне хотели знать, куда направится острие японской агрессии. В результате США ни малейшим образом не отреагировали на японскую весеннюю кампанию 1933 года в Китае. В мае посол Грю писал в японской "Джапан таймс": "Мы должны бороться за продолжение существования дружеских отношений между Японией и Соединенными Штатами... Судьба грядущей эры Тихого океана лежит в наших руках".

Со своей стороны японская дипломатия пыталась после захвата Маньчжурии улучшить отношения с США. Посол Сайто объяснял американцам, что целью Японии в Маньчжурии является восстановление закона и порядка. На страницах влиятельнейшего американского журнала "Форин афферс" премьер-министр Вакацуки доказывал, что материковая экспансия - историческая судьба Японии. Он "не видел" причин для американского противодействия естественному процессу "сближения" Японии и Маньчжурии, представляющему для Японии вопрос жизни и смерти. Но чаще всего в эти годы японцы использовали аргумент о "доктрине Монро" для Азии, по аналогии с практикой американцев в Западном полушарии. "Мир будет поделен, - писал один из влиятельных японских идеологов, - на три зоны влияния - американскую, европейскую и азиатскую доктрины Монро".

Такой передел мира не устраивал Рузвельта. Он в конечном счете отреагировал на японскую экспансию действиями на двух направлениях. Во-первых, он увеличил Тихоокеанский флот США, во-вторых, он встал на путь сближения с СССР, как потенциальным союзником в деле нейтрализации японской агрессии (и возникающей нацистской угрозы в Европе).

В июне 1933 года президент запросил 238 миллионов долларов для строительства тридцати двух кораблей водоизмещением 120 тысяч тонн. Это была самая большая программа военно-морского строительства с 1916 года. В начале 1934 года согласно закону Винсона - Трамбела США вышли за пределы тоннажа, обусловленного Вашингтонской конференцией 1922 года и Лондонским морским договором 1930 года.

Действия в направлении нормализации отношений с СССР стали важнейшей дипломатической акцией первых лет пребывания Рузвельта в Белом доме. В отличие от своих республиканских предшественников Рузвельт решил покончить с несуразицей американской политики последних десятилетий, признать величайшую страну - Советский Союз.

Впрочем, он действовал осторожно. Ему было необходимо заранее определить, не вызовет ли признание этого дальневосточного государства разногласий в правящем классе США. С первых шагов на политической арене он знал, что для эффективной политики за рубежом необходимо согласие внутри. Для крупномасштабных, амбициозных планов, которые были у Рузвельта, ему требовалась гарантия того, что энергичные меры, порывающие с традицией, не расколют внутренний фронт. Пример Вильсона, приведшего к фиаско первую попытку США утвердиться в качестве лидера западного мира, стоял перед его глазами: Вильсон не сумел выковать единства дома. Рузвельт страшился повтора, отсюда его осторожность.

Вначале следовало показать публике, что вопрос о Советской России лишь рассматривается и не решен окончательно. Втайне от общественности Рузвельт попросил сенатора Свенсона, члена комиссии по иностранным делам, начать дискуссию о смысле непризнания крупнейшей мировой державы, о том, что США теряют, не имея контактов с СССР и что они могли бы приобрести, имея такие контакты. Реакция на дискуссию позволяла судить, как воспринимают проблему бизнес, средства массовой информации, правительственные чиновники, интеллигенция и прочие группы населения. Лишь к апрелю 1933 года стало ясно, что значительная часть правящей элиты склоняется в пользу признания. Об этом говорил опрос 329 национально известных американцев, меморандум восточноевропейского отдела госдепартамента, обзор редакционных статей крупнейших газет, массовая (шестьсот семьдесят три тысячи подписей) петиция избирателей штата Массачусетс.

Но еще важнее для Рузвельта было определить, что станет означать признание СССР для того расклада международных сил, который он наследовал в 1933 году. В Германии к власти пришли нацисты, открыто отрицавшие законность Версальского договора. В Японии милитаризм взял верх над буржуазной демократией и бросился на свою первую жертву - Китай. В обоих случаях, грозящих детонированием в других регионах, Советский Союз мог бы явиться прочной основой сопротивления агрессивной ломке мирового порядка ведь и нацистская Германия и милитаристская Япония непосредственно ему угрожали.

Рузвельт всегда ценил информацию из первых рук. По просьбе президента его друг Ф. Франкфуртер, знаменитость из Гарвардской школы законоведения, наладил контакт с советскими представителями в США. Президент затребовал информацию от аккредитованных при Белом доме журналистов. В Белый дом без излишней огласки прибыл полковник X. Купер, получивший высшие советские ордена за участие в строительстве Днепрогэса.

Какие цели преследовал президент Рузвельт, встав на путь признания СССР? С одной стороны, он хотел открыть рынок этой страны для американской промышленности - бизнес оказывал определенное давление в этом направлении. С другой стороны - и это для международных позиций США было более важно он желал получить союзника в условиях резко ухудшавшихся отношений с Японией. Но эту линию своей политики американцы проводили тайно. СССР также стремился к дипломатическому сближению с США в свете прямой угрозы, возникшей с агрессией Японии в Азии, начатой в 1931 году. Но государственный департамент посчитал необходимым специально указать японцам, что дипломатическое признание Советского Союза не следует рассматривать как антияпонский шаг.

"До начала второй мировой войны Соединенные Штаты никогда не отклонялись от этой линии. Дважды в течение двух лет, в 1934 и 1937 году, американские официальные лица отвергали советские предложения о выработке совместной политики в отношении Японии и нацистской Германии", - пишет американский исследователь.

Ключевой фигурой в процессе улучшения отношений с СССР с американской стороны стал руководитель Организации фермерского кредита, а затем министр финансов Г. Моргентау. Рузвельт впервые встретил его в 1915 году, когда стремился укрепить свое влияние в среде демократической партии Нью-Йорка. Моргентау был выходцем из богатой еврейской семьи, эмигрировавшей из Германии. Это был высокий, тяжеловесный, неуклюжий человек. Его семья уже пробилась в истеблишмент. Отец Генри Моргентау служил при президенте Вильсоне послом США в Турции. Моргентау были соседями Рузвельта в штате Нью-Йорк и оказали ему политическую поддержку с самого раннего периода.

Именно Г. Моргентау и У. Буллиту, знакомым с его намерениями, поручил Рузвельт в октябре 1933 года войти в контакт с представлявшим интересы СССР в США Б. Сквйрским. Моргентау пригласил Сквирского в свой оффис и, согласно указаниям президента, объявил, что "через пять минут явится Буллит из государственного департамента и покажет вам неподписанный текст. Лицо Сквирского осветилось широкой улыбкой. Буллит появился на той стадии, которую обозначил ему президент, он сел и сказал Сквирскому: "В моей руке неподписанный документ. Его можно превратить в приглашение вашей стране послать сюда представителей, чтобы обсудить отношения между нашими странами. Мы хотели бы, чтобы вы телеграфировали содержание этого документа вашим самым секретным шифром и хотели бы узнать, приемлемо ли его содержание вашим людям... Если оно будет приемлемо, президент подпишет этот документ. Если его содержание будет неприемлемо, вы дадите мне слово чести, что этот документ никогда не станет достоянием гласности".

Рузвельт внимательно следил за настроением прессы. Государственный департамент сделал обзор трехсот газет за месячный период. Общественная организация - Американский фонд сделала обзор 1139 газет и, по ее данным, 63 процента из них выступали за дипломатическое признание СССР. В среде правительства против признания выступали государственный секретарь К. Хэлл и министр почт Дж. Ферли - их взгляды отражали оппозицию религиозных организаций.

Переговоры между народным комиссаром иностранных дел М. Литвиновым и американскими руководителями проходили в период между 8 и 16 ноября 1933 года. Решающей была встреча народного комиссара с президентом 10 ноября 1933 года. Утром состоялась часовая встреча, вечером два политика беседовали три часа, договорившись называть друг друга по имени. Обсуждались вопросы религиозной свободы, долгов и многое другое. Главное же было то, как СССР и США рассматривали свои позиции в свете возникновения в мире мощных сил, готовых к жестким решениям. Договоренность о восстановлении дипломатических отношений была обнародована 17 ноября 1933 года.

Первый посол США в СССР У. Буллит являлся необычной фигурой в среде дипломатов, рекрутированных Рузвельтом. Это был человек крайностей, довольно легко меняющий взгляды, амбициозный и подозрительный. В феврале марте 1919 года он вел переговоры с Лениным и полагал, что выработал основу новых взаимоотношений двух стран, но его выводы были отвергнуты президентом Вильсоном, что и послужило причиной ухода Буллита с дипломатического поприща. Из близкого сотрудника Вильсона Буллит быстро превратился в его активного политического противника. Рузвельт дал ему второй шанс проявить себя в дипломатии на "русском фронте".

Первые послания Буллита из Москвы в 1933 - 1934 годах говорят о советских руководителях как об "интеллигентных, софистичных, энергичных" людях, которых нельзя "убедить терять свое время с обычным дипломатом". Их восхищают только те, "кто демонстрирует первоклассный ум и широкий масштаб как личность. К примеру, они восхищаются молодым Кеннаном, прибывшим со мной". Сталин дал Буллиту гарантии безусловной доступности: "Дайте мне знать, и мы тотчас же встретимся". К слову сказать, Сталин произвел на Буллита впечатление "выносливого цыгана с прошлым и эмоциями, недоступными моему пониманию". Думается, что определенное сближение и взаимопонимание длились до тех пор, пока Рузвельт ощущал необходимость в СССР как противовесе Японии на Дальнем Востоке. В середине 30-х годов Вашингтон приходит к выводу, что с Японией он найдет модус вивенди в двусторонних контактах. Это ослабило притягательность активной американской политики на советском направлении.

Склонность Буллита к крутым поворотам проявилась наглядным образом и в данном случае. Охлаждение собственного правительства как причину ухудшения климата в двусторонних отношениях он не принимал. В то же время им чрезвычайно преувеличивалась значимость таких акций, как приглашение на VII конгресс Коминтерна делегации американской компартии "без согласования с ним" (!). Теперь, спустя всего год после очевидного улучшения отношений, он требовал их разрыва. Американский посол поощрял журналистов писать антисоветские статьи и постоянно говорил о том, что его миссия в Москве потеряла смысл. В середине 1936 года он принял предложение Рузвельта стать послом США во Франции. С этих пор он был энергичным противником улучшения советско-американских отношений: "Проблема контактов с правительством Советского Союза является частью проблемы отношения к коммунизму как воинственной вере, направленной на мировую революцию и "ликвидацию" (то есть убийство) всех в нее не верующих".

Буллит стал склоняться к мысли, что задачей США в Европе должно быть "поощрение примирения между Францией и Германией". Буллит еще появится в этой истории, и, пожалуй, самым важным периодом его воздействия на Рузвельта будут 1943 - 1944 годы, когда Рузвельт размышлял о послевоенном мировом порядке и роли в нем советско-американских отношений.

Рузвельт заменил Буллита в Москве человеком, который поддерживал его в политической жизни США со времен первой мировой войны - богатым висконсинским адвокатом, немало послужившим на федеральных постах - Дж. Дэвисом. Он прибыл в СССР в начале 1937 года. Дэвиса довольно часто рисуют уникальной наивностью, поверившей в аутентичность процессов 1937 года. Меньше обращается внимание на то, что анализ процессов не был его главной задачей. Рузвельт послал его с другой целью, более прагматической - "не передавать правительству аккуратную информацию, а завоевать доверие Сталина". И Дэвис не видел особой опасности в Коминтерне. Он полагал, что, переходя к строительству социализма в одной стране, Сталин не будет представлять никакой угрозы Америке. Он определенно антагонизировал штат американского посольства в Москве, настроенного на лад идеологической борьбы, но имел доверие президента, что в данном случае наиболее существенно. Дэвис предпочитал не совещаться с аналитиками в закрытых кабинетах, а давать пространные интервью в газетах, благожелательно освещая политику советского руководства и становясь персоной грата в ее глазах. Рузвельту было важно в период второго этапа японской агрессии против Китая (в 1937 году) наладить канал связей со страной, также ощущавшей опасность, исходившую от Японии.

Нужно сказать, что во второй половине тридцатых годов в Вашингтоне интересовались Советским Союзом прежде всего как фактором в тихоокеанском раскладе сил. Что касалось граничащей с СССР Восточной Европы, то именно в это время один из ведущих чиновников госдепартамента - А. Лейн утверждал, что "восточноевропейский регион является наименее важным регионом в мире, с точки зрения интересов США". Это высказывание особенно любопытно в свете дебатов, развернувшихся в США после 1945 года. Заместивший Дж. Дэвиса на посту посла США в Москве Л. Стейнхард писал о советском руководстве в 1940 году: "Они являются реалистами, если в этом мире вообще есть реалисты".

Среди американской элиты выделялись два подхода к объяснению советской внешней политики. Убедительно противопоставляет их американский историк Д. Йергин. Сторонники первого подхода исходили из того, что Советский Союз, как лидер революционного движения в мире, отвергал (открыто или тайно) возможность мирного сосуществования с капитализмом, был привержен неукротимой идеологической борьбе и руководствовался мессианским стремлением к мировому могуществу. Такой подход Д. Йергин называет "рижской аксиомой". Принять эту аксиому означало коренным образом усомниться в возможности дипломатического урегулирования отношений с Советским Союзом. "Рижская аксиома" идейно объясняла предвоенную враждебность СССР и США и готовила "холодную войну".

"Рижской" она называется потому, что для более детального знакомства с советской практикой и оценки внешнеполитического курса СССР государственный департамент в 20 - 30-е годы полагался на американскую миссию в Риге, столице буржуазной Латвии. Именно в этой миссии осуществлялись главные аналитические проекты, касающиеся проблем выработки американской политики в отношении Советского Союза. Именно из этой миссии исходили постоянные предупреждения в отношении "советской угрозы". Они направлялись в русский отдел государственного департамента (существовал до 1929 года, затем был введен в состав восточноевропейского отдела). Начальник этого отдела Р. Келли непосредственно контролировал работу русской секции посольства в Риге. Он выдвинул и протежировал плеяду молодых советологов, среди которых выделялись Дж. Кеннан и Ч. Болен (будущие послы США в СССР). Когорта этих деятелей полагала, что союз Америки с СССР исключен при любых обстоятельствах. (Кеннан: "Никогда - ни в то время, ни в любое другое - я не рассматривал Советский Союз как подходящего союзника и партнера, действительного или потенциального, для моей страны".)

После нападения Германии на СССР "рижская аксиома, - как пишет Д. Йергин, - претерпела потерю убедительности. В советско-американских отношениях началась новая фаза, которая привела к опыту, радикально отличающемуся от опыта советского подразделения государственного департамента в межвоенные годы. Новое представление, основанное на новых предпосылках, вышло на первый план. К тому же был создан механизм решения политических проблем в обход государственного департамента".

Рузвельт придерживался другого подхода, который отчетливее всего проявился позднее, в Ялте, и может быть назван "ялтинской аксиомой". В ее основе лежало убеждение, что роль идеологии определенно завышена, что СССР ведет себя как традиционная великая держава, стремящаяся действовать в рамках системы международных отношений, а не за ее пределами. Рузвельт, при всех колебаниях, стоял именно на этой позиции. Он не считал, что СССР представляет собой непосредственную опасность для США. Более того, Советский Союз противостоял реальным противникам Америки и в Европе, и в Азии. "Неприсутствующие" в Европе Соединенные Штаты смотрели в середине 30-х годов более внимательно на азиатскую арену. Американское посольство регулярно, через каждые две недели, сообщало в Вашингтон о состоянии японо-советских отношений. Иногда американские дипломаты демонстрировали неумеренный алармизм. Посольство, в частности, предсказывало нападение Японии на СССР в 1935 году, когда японская армия завершит свою модернизацию. По мнению посольства, японцы не станут откладывать начало военных действий на более поздний период, так как всякая отсрочка будет на руку Советскому Союзу, энергично осуществляющему свою оборонительную программу на Дальнем Востоке.

В то же время американский посол в Китае Джонсон писал в донесениях государственному секретарю, что ближняя цель японцев - создание особого режима в Северном Китае, номинально находящегося под главенством Нанкина, но управляемого ставленниками японцев. Конечная цель - "распространение контроля над Китаем, уничтожение всякой эффективной военной оппозиции в Китае, создание благоприятных для Японии условий эксплуатации азиатского материка". Коллега Джонсона в Токио посол Грю определил перспективу японского нажима как направленную на создание "огромной империи, состоящей из Маньчжурии и Северного Китая" под контролем Японии.

По мере приближения Лондонской конференции 1935 года по морским вооружениям становилось все более ясным, что японская сторона отвергает прежнее соотношение в основных классах флотов США, Англии и Японии. Японский посол в Вашингтоне уже открыто говорил, что ему не кажется справедливым это соотношение, что в ушах японцев оно звучит как "Роллс-Ройс - Роллс-Ройс - Форд". Быть скромным "Фордом" на фоне двух мощных "Роллс-Ройсов" Япония не желала. На открывшейся в Лондоне в конце 1935 года конференции Соединенные Штаты должны были решить для себя вопрос, согласны ли они на паритет с Японией. Последняя уклонилась от обсуждения вопроса, предоставив американским дипломатам "агонизировать" в одиночестве. Новый договор, подписанный в марте 1936 года Англией, США и Францией, имел мало смысла - это соглашение никак не ограничивало Японию и Италию. Япония заявила о том, что не подчиняется прежним договорным ограничениям. И когда японцы ушли с конференции, а англичане объявили о расширении военно-морского строительства, президент Рузвельт потребовал реализации самой большой для американской истории мирного времени военно-морской программы (предложено было построить, в частности, два новых линкора).

В то же время наличие возражений и у Англии, и у Японии оживляло перспективы возобновления англо-японского договора. Против этого в Вашингтоне готовы были сражаться всеми доступными средствами. В ноябре 1934 года Рузвельт приказал своему представителю Н. Дэвису "донести до сознания английских политиков мысль, что если Великобритания предпочтет сотрудничеству с нами сотрудничество с Японией, я буду вынужден в интересах американской безопасности повлиять на общественное мнение в Канаде, Австралии, Новой Зеландии и Южной Африке, решительно подводя эти доминионы к пониманию того, что их будущая безопасность связана с нами, с Соединенными Штатами". Столь страшная перспектива возымела действие, и Англия пошла на попятную. В конце концов у нее имелась общая с США заинтересованность не допускать "излишнего" усиления Японии на Дальнем Востоке.

В тот самый исторический момент, когда агрессор начал развертывать свои силы на азиатском континенте, Рузвельт пришел к выводу, что конфликт с Японией слишком дорогостоящ, цели неопределенны, цена неприемлема. Вашингтон вооружился политикой нейтралитета в качестве главенствующего подхода к Японии в середине и второй половине 30-х годов.

"Принятие законов о нейтралитете в тридцатые годы было менее всего выражением внутренних побуждений президента, это был результат реалистической калькуляции того, что он мог достичь в стране и за рубежом", - пишет Р. Даллек.

Рузвельт, подсчитав силы, согласился на пассивную внешнюю политику. "Между 1935 и 1938 годами его нежелание открыто противостоять агрессии в Эфиопии, Испании, Китае, Австрии и Чехословакии исходило не из изоляционистского импульса или желания умиротворить агрессоров, а главным образом из решимости сохранить способность воздействовать на критические по значимости явления на внутренней арене".

Хотя период 1933 - 1938 годов справедливо может казаться своего рода потерянным временем во внешней политике США, более внимательное знакомство с ним позволяет сделать иные выводы. В этот "эмбриональный" период формирования своей политики Ф. Рузвельт обозначил многие главные цели, практическая реализация которых началась позже. Именно тогда США, озабоченные созданием новой мировой структуры, признали дипломатически важнейшую политическую силу на своем горизонте - СССР. Желая зарезервировать за собой право на собственный вариант мирового распределения сил, американская дипломатия в эти годы выдвинула так называемую "доктрину Стимсона", доктрину непризнания насильственных территориальных перемен в мире. Стремясь укрепить свой тыл - Западное полушарие, президент Рузвельт постарался уверить латиноамериканских соседей (на конференции в Монтевидео в 1933 году), что США будут избегать односторонних действий в непосредственном окружении. Тому же служил демонстративный отказ от "поправки Платта", которая являлась прежде юридической основой вмешательства в кубинские дела. Отступая (фактически) перед лицом Японии в Азии, администрация Рузвельта постаралась в эти годы заложить основу более конструктивной азиатской политики: Рузвельт благословил акт Тайдингса - Макдаффи, содержавший обещание в будущем предоставить Филиппинам независимость.

Рузвельт в 30-е годы, тот Рузвельт, который с детских лет знал Европу и всегда считал, что Америка обязана потеснить европейско-японское влияние в мире, должен был вести долгую позиционную войну с конгрессом, с общественным мнением своей страны, с преобладающим отрядом правящего класса, не уверенного в возможности для США успешно утвердиться на новых мировых позициях. Рузвельт ждал своего шанса, он ждал исторической возможности, которую обещало разделение европейских сил на две коалиции.

Для того, чтобы на сей раз успешнее, чем это пытался сделать Вудро Вильсон, взломать структуру европоцентрического мира, следовало воспользоваться внутриевропейским расколом. В данном случае не было нужды, подобно Вильсону, изображать, что официальный Вашингтон нейтрален "в мыслях и действиях" по отношению к обеим складывающимся в Европе враждебным друг другу коалициям. Рузвельт не делал особой тайны из того, что недоверие к Германии сохранилось у него со времени первой мировой войны; 1918 год не ликвидировал, полагал он, угрозу Германии Европе и всему миру. Рузвельт был недоволен тем, как союзники обошлись с Германией - по его мнению, немцы избежали подлинного наказания за свои военные преступления. И приход Гитлера к власти в 1933 году обострил это чувство. Нейтральные и не участвующие в работе международных организаций Соединенные Штаты конкретными действиями не откликнулись не приход нацистов к власти. Но администрация Рузвельта дала ясно понять, что с этой Германией у нее не может быть близких и дружественных отношений. Все старания нацистской дипломатии расколоть Запад за счет улучшения отношений с США не удались

Напротив, заметно "потепление" отношения Америки в 1933 - 1937 годах к строптивым прежним союзникам - неплательщикам военных долгов - Англии, Франции, а также к скандинавским странам, Голландии и Бельгии. Большего не позволял Рузвельту изоляционистский конгресс, да и "флюидная" обстановка требовала тщательной калькуляции, прежде чем определить более решительный курс.

Важнейшим шагом, который предпринял президент Рузвельт в ответ на изменившуюся обстановку в Европе, стало, повторяем, дипломатическое признание Советской России. В США, да и в Европе, дипломатическое признание СССР воспринималось как результат внутренних американских процессов: демократы отвергли абсурдную республиканскую позицию непризнания, либералы выступили за право России на социальный эксперимент, бизнесмены хотели получить новые рынки. Все эти соображения имели определенную значимость. Но мало кто тогда видел геополитическое значение взятого Рузвельтом курса. А президент полагал, что, как и в 1914 году, Германия будет неудержима, если с Востока против нее не выступит Россия, а с Запада - Америка. И несколько удивительно то, что даже лица, хорошо знавшие о неприятии Рузвельтом нацизма, не усмотрели стратегической значимости принятого им в ноябре 1933 года решения.

В период, когда возможности для активного вмешательства в заокеанские дела были ограничены, Рузвельт сделал центром своих усилий создание "рычагов" военного воздействия на агрессоров в отдаленных регионах. Такими рычагами становились авианосцы, объединявшие морскую мощь прежних времен с ударной силой двадцатого века - авиацией. Рузвельт хотел сделать радиус их действия максимально широким. В записке, адресованной сыну Джеймсу, но предназначенной для Р. Нойбергена (позднее ставшего сенатором), Ф. Рузвельт отмечал, что оборона двух океанских побережий США должна пролегать по линии, отстоящей на "три или четыре тысячи миль" в море. С ближайшим окружением Рузвельт уже в середине 30-х годов делился той схемой, которая все более закреплялась в его сознании: США следует иметь силы, которые "передвинули" бы линию обороны страны за океаны; при этом Британские острова надо использовать как бастион Америки, как передовую базу распространения американского влияния; континентальные дружественные страны должны служить буфером между США и германо-японцами.

Задача расширения зоны американского влияния стала совпадать с задачей блокирования агрессоров Европы и Азии. Этот момент не нужно упускать. На самой ранней стадии второй попытки США выйти в мировые лидеры американское руководство совмещало "праведные и неправедные мотивы", а именно - оборону против потенциальных агрессоров и распространение своего мирового влияния. Лишь учитывая оба эти момента, мы можем понять историю сороковых годов, их первой и второй половины.

Франклин Рузвельт чрезвычайно любил глобусы и карты. Его память и умозрительные представления на этот счет были удивительны. В середине 30-х годов он все чаще начинает задумываться над картами Европы и Северной Африки. Подлинным буфером в борьбе за Европу Рузвельт считал Испанию испанские Пиренеи виделись ему естественным препятствием на пути державы, которая задумала бы захват Европы. Англия и Испания - вот две ключевые страны, получить влияние в которых Рузвельт считал необходимым в борьбе за Европу. Стратегическим предпольем в этой борьбе для США должна была стать, по мнению президента, Африка.

Рузвельт рассчитывал, что Англия, потерявшая преобладание на морях, теряющая влияние на европейском континенте и рассредоточившая свои силы в защите империи, выступит естественным союзником США. В известном смысле США будут наследовать - спустя столетие - Англии в ее стремлении к мировому доминированию. Второй из предполагаемых бастионов в Европе - Испания - был далеко не так предрасположен войти в американскую зону влияния. Подготовить ее к такой роли следовало посредством целенаправленной политики. Трудности представляло не наследие 1898 года, полагал Рузвельт, а текущая политическая эволюция Испании. Как помочь утвердиться в Мадриде дружественным силам? В ходе гражданской войны (1936 - 1939) Рузвельт все больше приходил к выводу, что победа любой из воюющих сторон не сулит увеличения американского влияния на Пиренейском полуострове.

Ф. Рузвельт желал укрепить дипломатические позиции Америки усилением ее военного потенциала. "Неодолимых" пацифистов он убеждал тем, что военно-морское строительство повлияет на занятость в стране. Министерство военно-морского флота заготовило цифры: программа строительства создает занятость представителей 125 профессий, участие квалифицированных рабочих изо всех уголков страны. Но главное, писал Рузвельт, это строительство "поставит нас вровень с военно-морским флотом Японии, которому наш военно-морской флот, возможно, уступает".

Видимо, впервые чувство, что европейские события опять роковым образом скажутся в США, появляется летом и осенью 1934 года. В июне прекратились заседания Женевских переговоров по разоружению, затем последовали фашистский путч в Австрии с убийством канцлера Дольфуса, убийство в октябре в Марселе югославского короля Александра и французского министра иностранных дел Барту. Именно об этом - и о желании вмешаться в европейскую ситуацию - говорит письмо президента Рузвельта послу США в Берлине У. Додду (август 1934 года). "Я пытаюсь увидеть какой-либо луч надежды, который дал бы мне возможность протянуть руку помощи. Но ныне пока ничего подобного не видно".

Брожение в европейской политике, шаги по формированию двух коалиций не остаются без внимания президента. В своем послании "О положении страны" на 1935 год он предупреждает соотечественников: "Международная ситуация не улучшилась... Многие старые распри вышли на поверхность, старые эмоции разбужены, возникла новая тяга к вооружению и обретению мощи".

Через месяц после этого послания Америка уже находилась в другом мире. Отстояние от планетарных дел становилось все более дорогим удовольствием. В феврале 1935 года фашистская Италия послала свои войска в Эфиопию. В марте Германия провозгласила планы создания армии в 550 тысяч человек и объявила, что вопреки Версальскому договору у нее уже имеются военно-воздушные силы. Оценивая эти события, Рузвельт писал своему послу в Риме Б. Лонгу: "Я не исключаю, что мы находимся в июне или июле 1914 года".

Мы видим, что для Рузвельта события в Европе были причиной действительно больших опасений и надежд. Под их влиянием он запросил у конгресса 1,1 миллиарда долларов на укрепление вооруженных сил - немыслимая тогда для мирного времени сумма, беспрецедентный военный бюджет. Мощные политические силы в стране восприняли это прежде всего как неоправданный риск. Левые органы печати справедливо указали на 20 миллионов американцев, стоящих в очереди за пособием - им, а не военному ведомству нужна была экстренная помощь. Ветераны первой мировой войны прошли маршем по Вашингтону в восемнадцатую годовщину вступления США в эту войну. Читающая Америка обсуждала книгу У. Миллиса "Дорога к войне: Америка, 1914 - 1917", в которой говорилось, что вступления в войну, а с этим и ее жертв можно было избежать.

Конгресс принимал нейтралистские акты, а общее настроение было не в пользу активной внешней политики. Но Франклин Рузвельт в эти месяцы апрель и май 1935 года - приходит к убеждению, что появляется шанс выйти в воды большой мировой политики. Моргентау свидетельствует, что президент рассматривал возможности того, что "Англия, Франция, Италия, Бельгия, Голландия, Польша и возможно Россия сплотятся вместе и выработают десятилетнюю программу разоружении... Они предложат Германии подписать этот пакт. Если она откажется, эти страны установят двустороннюю блокаду Германии, не позволяя ничему ввозиться или вывозиться из Германии... Мы пошлем туда нашего адмирала, который будет помогать в досмотре наших судов, чтобы не нарушать блокаду. Если это не поможет, тогда возникнет вероятие мировой войны".

Рузвельт попытался привлечь на свою сторону кадровых дипломатов и тут же обжегся. Заместитель государственного секретаря Филипс после доверительных бесед с президентом отметил в дневнике, что Рузвельт "полностью ушел с прямой дороги". Тогда президент обратился к "верным" людям, к геополитикам вильсоновского периода. В апреле 1935 года Рузвельт начал переписку с самым доверенным советником Вильсона - полковником Хаузом. Опыт Хауза, опыт первого активного участия Америки в большой политике казался Рузвельту чрезвычайно существенным.

Между тем страна шла противоположным желаемому Рузвельтом путем: 31 августа 1935 года конгресс принял Акт о нейтралитете, который запрещал предоставлять воюющим странам займы, кредиты, оружие и любые другие стратегические товары. Ныне, издалека, видно, что Рузвельт резко противился изоляционистскому законодательству. Начиная с января 1935 года он ослабил активность на арене внутреннего законодательства - чтобы получить возможности маневра в отношениях со сторонниками изоляционизма на Капитолийском холме. И лишь увидев обреченность своих усилий, Рузвельт в середине 1935 года оставил подобные занятия. Изоляционизм был явно сильнее. В Белом доме к такому заключению пришли в конце июля 1935 года. "Если мы не можем их победить, присоединимся к ним". И Рузвельт инструктировал "своих" сенаторов присоединиться к изоляционистам, чтобы иметь возможность использовать само это законодательство как своего рода "аргумент" в разгорающемся мировом споре. Одновременно ему хотелось сделать законодательные акты более гибкими. На заседании кабинета 26 июля 1935 года он пообещал поддержку нейтралистского законодательства в обмен на "свободу действий в применении эмбарго". И потерпев поражение, вынужденный подписать в сентябре 1935 года Акт о нейтралитете, Рузвельт сказал: "История полна непредсказуемых поворотов, которые требуют гибкости в действиях. Можно представить себе ситуации, в которых абсолютно негибкие положения первого раздела данного Акта могут произвести эффект, противоположный предполагаемому. Другими словами, эти негибкие положения могут вовлечь нас в войну вместо того, чтобы удержать".

В широкие круги американского общества обеспокоенность нацизмом в Европе и японской агрессией в Азии стала проникать лишь в 1937 году. Это позволило Рузвельту несколько освободиться от пут нейтрализма, от преобладающего давления изоляционистов, приступить к более активной и конструктивной политике. Начиная с 1937 года видны постоянные и нарастающие усилия Рузвельта, рассчитанные на воздействие в отношении взглядов американцев. Опасность лежит не где-то, а исходит от определенных сил. Эти силы концентрируются, находят связи между собой. Бездействие потенциальных жертв провоцирует агрессоров.

В середине 30-х годов западное крыло Белого дома было перестроено и приняло современный вид. После нескольких покушений процедура контактов с президентом стала более жесткой. В 30-е годы произошла чрезвычайная концентрация президентской власти, резко расширился ее объем. Общенациональные программы "нового курса" делали Белый дом центром принятия ощутимых повсюду мер, президент становился распорядителем многих судеб. Франклина Рузвельта восхищала эта растущая власть. Наверное, для того, чтобы как-то сократить дистанцию между собой и публикой, он приглашал к себе в утренние часы все большее число людей. При этом реже становятся его контакты с природой - что для человека, выросшего в поместье, было существенно. По сотне раз на день Рузвельт выглядывал из окна на газон и деревья южной части Белого дома, его радовала любая погода, любое время года.

Большую часть дня Рузвельт проводил в своем Овальном кабинете. Именно сюда в час подавали ланч. Президент обычно приглашал лишь одного сотрапезника. Отчасти из опыта и наблюдений, отчасти инстинктивно, Рузвельт пользовался преимуществами своего поста. Честь обедать тет-а-тет с президентом "разоружала" приглашенного. В то же время машина слухов и сплетен работала безостановочно, и президент постоянно давал ей пищу. Франклин Рузвельт являлся прирожденным мастером производить впечатление, он никогда не был одинаков и прилагал усилия безотносительно - находился ли рядом с ним посол крупной страны или почти случайный посетитель. Это искусство всегда было его мощным оружием, и он довел его до возможного совершенства. "Ни один президент, - пишет Р. Тагвел, - не имел более тонкого понимания сложного механизма человеческих отношений. Он наблюдал, как его подчиненные играли в свои собственные игры; останавливал их, когда это было необходимо; помогал им, когда это было удобно; эффективно наказывал своим невниманием, вознаграждал, делясь самыми сокровенными мыслями. Приглашение прибыть на ланч часто было одной из таких наград. Каждый член администрации знал, что Гарольд Икес, Генри Уоллес или Джесс Джонс обедают вместе с президентом и каждый думал о том, что это означает для его интересов".

По мере того как день шел на убыль и посетители требовали все больше сил для того, чтобы их очаровывать, президент начинал уставать. Между половиной пятого и пятью принимался последний из приглашенных. Рузвельт подписывал стопку неотложных, отобранных секретаршей Мисси Лихенд, документов и требовал привезти свое кресло. Президент отправлялся в бассейн и на массаж. Перед ужином приходили приглашенные на вечерний коктейль. Его подавали в Овальном кабинете. Рузвельт больше всего любил эти минуты, когда он был раскован и видел близких людей. Заботы дня, казалось, отступали, и президент не спешил давать знак к ужину. Обычно ужинали в Белом доме довольно поздно. Затем иногда президент звал своих гостей посмотреть кино или сыграть в карты - все в том же Овальном кабинете.

Со временем Рузвельт все больше привыкал работать и после ужина. Не ранее полуночи он отпускал домой помощников, а сам откидывался на подушки с детективным романом. Рузвельта спасал от нервного истощения глубокий и чаще всего безмятежный сон.

Пиком лишения исполнительной власти внешнеполитической инициативы может, видимо, считаться 1935 год, когда был принят закон об эмбарго на торговлю оружием с воюющими странами и целый ряд других ограничительных законов. Дорогу между 1935 и 1939 годом Гитлер прошел, ведя мир ко второй мировой войне. В эти годы Япония встала на путь агрессии. Соединенные Штаты медленно высвобождали свои силы для выхода на международную арену.

Именно в то время, когда Германия начала открыто отказываться от ограничений, наложенных на нее Версальским договором, Рузвельт предпринял попытки наладить отношения с этой страной. Как и Вильсон до него, он стремился выйти на главную для Соединенных Штатов - европейскую арену, устанавливая связи с обеими противостоящими сторонами: англо-французами и немцами. Правда, нужно сказать, что попытки нахождения контактов с немцами не заняли много времени. Но в этом виновата не рузвельтовская дипломатия, а сугубо враждебное отношение Германии к Америке, той стране, которая, согласно фашистской доктрине, нанесла удар в спину Германии в 1917 году и союз с которой был практически невозможен. Тем любопытнее для нас попытки Франклина Рузвельта найти подходы к Берлину на ранней стадии германского реваншизма в марте 1936 года. В этом месяце он попросил своего старого друга - известного бизнесмена С. Фуллера, имевшего важные связи в Германии, встретиться с Гитлером и министром финансов Шахтом и обсудить возможности совместного двустороннего решения экономических проблем.

Представляет интерес, что улучшение американо-германских отношений виделось Рузвельтом в своеобразной сделке за счет третьих сторон. Он просил Фуллера узнать у вождей рейха, возможно ли достижение широкого соглашения по экономическим, финансовым и торговым вопросам, основной идеей которого было бы удовлетворение желания Германии получить сырьевые материалы посредством передачи ей прав на некоторые колониальные владения. Какие именно колониальные владения - не уточнялось, но можно себе представить, что речь шла о колониях, захваченных союзниками у Германии в период первой мировой войны. Но даже Рузвельт ясно представлял себе степень сомнений Гитлера в возможности для США снова стать фактором на европейской политической арене - уж слишком очевидным было преобладание изоляционистов внутри Соединенных Штатов. Это делало бессмысленными для германского руководства попытки американской администрации установить двустороннее взаимодействие.

Своеобразным показателем того, что Рузвельт не оставлял надежды укрепить свои позиции в Европе, является его отношение к численности дипломатического персонала США в европейских странах. В то время как изоляционисты требовали максимально сократить штат посольств, Рузвельт занял диаметрально противоположную позицию. Он внял словам посла США в Англии Бингхэма, обеспокоенного тем, что отсутствие американских дипломатов в это роковое время изменения соотношения сил в Европе может дорого обойтись Америке. Рузвельт лично попросил многих дипломатов оставаться на своих постах. Пытаясь искать каналы воздействия на Германию - растущую силу европейской политики, Рузвельт не терял надежды упрочить свои позиции в Париже и Лондоне. Когда весной 1936 года стало очевидным экономическое ослабление Франции, президент Рузвельт посчитал целесообразным найти способы укрепить Францию, поддержать ее решимость противостоять Германии. В июне 1936 года французский премьер-министр Леон Блюм секретно информировал президента, что "ослабление позиции французского франка прямо ударит по союзным связям с Польшей, Голландией и Бельгией и, более того, приведет к свертыванию этих связей". Рузвельт заявил, что Европа нуждается в сильной Франции, в закрытых письмах он пообещал оказать содействие в девальвации франка для того, чтобы ситуация не изменилась резко в пользу Германии. Мы видим, что на данном этапе, несмотря на связанность своих рук конгрессом, Рузвельт все же сумел нащупать несколько болевых точек европейской политики.

Но дипломатическая разведка это одно, а реалии американской жизни и полное господство той части правящего класса, которая не считала пока возможным для Соединенных Штатов выходить на арену мировой политической борьбы, - другое. В своей европейской политике Рузвельт пришел к пониманию того факта, что спешить - означало рисковать подрубить основание всего дела достижения Америкой ключевой международной позиции. Поэтому, отражая и нежелание американского общества идти на внешнеполитические авантюры, и ненависть населения к войне как таковой, Рузвельт придерживался изоляционизма в плане того конфликта, который охватил Европу во второй половине 30-х годов. Особенно это ощутимо по отношению к гражданской войне в Испании, когда Рузвельт ничего не сделал для оказания помощи испанской республике. Даже убедившись, что она гибнет в результате нападения фашистской Италии и нацистской Германии, Рузвельт тем не менее выступил против открытого участия США в конфликте, против помощи республиканской Испании в этот трагический для нее час.

Чтобы ни у кого не было сомнения в его понимании трагизма складывающейся ситуации, президент выступил с речью в Чатокуа 11 августа 1936 года. Рузвельт пообещал сделать все возможное для предотвращения подключения Америки к внешнеполитическим авантюрам, для избежания ее участия в войне. "Я видел войну, я видел войну на земле, на море. Я видел кровь, текущую из ран. Я видел людей, задыхающихся от поражения газом. Я видел мертвых, лежащих в грязи. Я видел разрушенные города. Я видел, как сотни людей, полностью истощенных, погибают, уходя с передней линии фронта, - остаток полка в 1 тысячу солдат, которые начали атаку за 48 часов до этого. Я видел умирающих детей. Я видел агонию матерей и жен. Я ненавижу войну".

Успех этой речи, а успех был необычайным, показал Рузвельту, что страна не желает участвовать в авантюрах за границей. И потребовались еще несколько лет, в течение которых ось Берлин - Рим - Токио развязала мировую войну, чтобы Соединенные Штаты вышли из изоляции. О чем думал президент Рузвельт в августе 1936 года? Завесу несколько приподнимает обозреватель газеты "Нью-Йорк таймс" Артур Крок, которого президент пригласил провести вечер в своей загородной резиденции - Гайд-парке. Рузвельтом, по словам Крока, владели замыслы мирового масштаба: "Необходимо созвать международную конференцию глав наиболее важных наций мира".

Конечно, ему придется преодолеть внутри страны значительную оппозицию, но "если избиратели на выборах поддержат его в очередной раз, то у него будут хорошие шансы для того, чтобы реализовать эту инициативу".

Каковы были препятствия на пути созыва этой конференции? Рузвельт полагал, что самой неопределенной величиной в современной мировой политике является нацистская Германия. Поэтому тогда же в августе 1936 года он попросил своего посла в Берлине Уильяма Додда "узнать самым секретным образом, можно ли сделать так, чтобы я обратился к Гитлеру с личным секретным вопросом: определить границы германских пожеланий на протяжении, скажем, будущих 10 лет". Рузвельт стремился знать направление германских амбиций, пределы этих амбиций, что они означают для Соединенных Штатов и, в более широком плане, можно ли полагаться на Германию, если дело дойдет до созыва некоего форума главных действующих сил на мировой арене. К идее такой встречи Рузвельт подходил не только абстрактно. В эти же дни одному из своих политических знакомых он детально излагает идею "встречи глав семи великих держав". Как пишет А. Крок, президент Рузвельт находится во власти этой идеи, "он возвращается к ней очень часто, и видно, что его интересуют проблемы мирового лидерства".

С германской инициативой Рузвельта, как и можно было предполагать, ничего не получилось. Это стало ясно довольно быстро. "Как только я сделал намек по интересующему вас вопросу, - сообщает посол Додд президенту, фюрер сразу же повторил германские требования в отношении экспансии и колоний. Фюрер сказал, что не станет участвовать ни в какой мировой конференции, если не будет денонсирован русско-французский договор 1935 года". Эти донесения Додд послал 31 августа 1936 года. Он продолжал свои попытки еще в сентябре и октябре, но они лишь укрепили его скептицизм. "Стало ясно, - пишет он, - что немцев и итальянцев интересует контроль над всей Европой, а мирную конференцию они рассматривают как препятствие на пути к реализации этих планов".

Сложности, возникшие на европейском континенте, заставили президента Рузвельта искать иные направления приложений американского динамизма. Собственно, реальной альтернативой Европе была лишь Восточная Азия. Осенью 1935 года Рузвельт изложил кабинету министров некоторые свои мысли по поводу того, что Америка могла бы сделать в тихоокеанском регионе. Президент выдвинул идею созыва конференции тихоокеанских стран, которая должна была бы обсудить актуальные политические процессы в этом регионе. В частности, проблему разоружения "практически всех стран тихоокеанского бассейна, за исключением Японии, Австралии, Новой Зеландии и Сингапура. Это сделало бы Филиппины, Шанхай, Гонконг, голландскую Ист-Индию, британское Северное Борнео и другие важные места нейтрализованными". При этом президент заметил, что у него нет намерения включить в зону разоружения американские Гавайские острова, но если бы Япония настаивала, то он готов ввести в зону нейтрализации американское Самоа и часть Аляски, которая лежит ближе всего к Японии.

Рузвельт довольно долгое время не оставлял еще более масштабной идеи идеи созыва конференции ведущих стран мира, и его беседы и переписка конца 1936 и начала 1937 года убедительно говорят нам об этом. Он просит своего министра финансов Г. Моргентау сделать запрос Н. Чемберлену - британскому министру финансов по поводу возможности совместного рассмотрения глобальных проблем. И он обсуждает с окружающими степень реальности созыва конференции в весьма узком составе - пяти или шести (мы видим уменьшение первоначальной цифры) стран. "Если я смогу собрать такую конференцию, - говорит Рузвельт Моргентау, - я просто обрисую складывающуюся ситуацию перед руководителями этих государств, попрошу их удалиться в близрасположенное здание, чтобы приложить совместные усилия, и мы найдем компромисс. При этом если бы одна из стран отказалась согласиться с мнением большинства, то ей был бы объявлен общий бойкот".

Самонадеянной видится эта инициатива ныне, когда мы пытаемся оценить из исторического далека ситуацию конца 30-х годов. Ни страны "оси", ни Англия, ни Франция не были готовы к, такого рода арбитражу со стороны Америки. Разумеется, и Япония отвергала всякую попытку подобного посредничества. Но нам в данном случае важна линия рассуждений Рузвельта. Он, несомненно, увлечен идеей превратить Соединенные Штаты в главного арбитра международной арены. Напомним, что эта инициатива выдвигалась в феврале 1937 года - задолго до того, как США в ходе мирового конфликта установили прямые контакты с руководителями важнейших держав.

Проводившаяся в 1937 году дипломатическая разведка показала Рузвельту, что представители двух все более противостоящих друг другу лагерей не расположены искать развязки своих противоречий на пути компромисса. Не только новые вожди нацистской Германии, но и английские, а также французские политики выразили свой скептицизм по поводу целесообразности проведения подобных мирных переговоров.

Были и специфические пункты противоречий у США с этими державами. Так, Англия полагала, что предложения о нейтрализации ряда стран в бассейне Тихого океана не соответствуют ее интересам. Англичане, собственно, еще не выбрали, на кого они будут в будущем полагаться на Тихом океане - на США или Японию - и старались увеличить свои активы в Японии. Ясно было также, что англичане не исключили для себя возможности опираться на Соединенные Штаты как на союзника в будущем. В Лондоне видели политическую скованность американского правительства и поэтому там предложили (по тому же каналу, что создал Рузвельт, а именно - каналу контактов Чемберлен - Моргентау) добиться изменения актов о нейтралитете. В марте 1937 года Чемберлен писал Моргентау: "Правительство Его Величества считает, что величайшим вкладом Соединенных Штатов в стабилизацию обстановки в настоящий момент было бы изменение существующего законодательства о нейтралитете". Это было пустое благое пожелание. В свете связанности президента изоляционистским законодательством следует сказать, что нижайшая точка влияния Соединенных Штатов на мировые дела приходится именно на период 1937 - 1939 годов.

На протяжении первой половины 1937 года президент Рузвельт еще продолжал выдвигать новые инициативы, но уже заметно, что эта активность убывает. Рузвельт, чувствуя, что отдаляется от желательного для себя направления, предлагает несколько экзотических идей. Так, в апреле 1937 года он совершенно конфиденциально запрашивает Берлин, как отнеслась бы Германия к предложению уничтожить все наступательное оружие в мире. В июне 1937 года он пригласил Невилля Чемберлена, который к этому времени стал премьер-министром Англии, в Вашингтон для бесед с целью создания "более здравых условий в мировом сообществе".

Тогда же Рузвельт направил Джозефа Дэвиса, богатого демократа вильсоновского толка, своим послом в Москву, чтобы, как он сформулировал, "завоевать доверие Сталина". Начиная понимать, что СССР - растущая сила на международной арене, Рузвельт в июне 1937 года ликвидирует в государственном департаменте крайне антисоветски настроенный отдел восточноевропейских проблем.

Однако эти инициативы едва ли способствовали возвышению авторитета Америки в мире. Причиной была не только их надуманность, но и реалии международной жизни: США не сумели противостоять Японии в Китае. Седьмого июля 1937 года японские войска возобновили наступление на центральные районы Китая, и Соединенные Штаты даже в "войне слов" оказались неспособными произвести впечатление на мир. Государственный департамент провозгласил необходимость мирного разрешения спорных вопросов. Американская администрация в данном случае не имела в виду ничего конкретного, а это означало, что Китаю реальная помощь предоставлена не будет. Посланное шестидесяти государствам заявление госдепартамента с просьбой огласить свою приверженность мирным целям быстро вызвало положительный ответ большинства наций, в том числе Германии, Японии и Италии. Только маленькая Португалия выразила возмущение по поводу того (как говорилось в португальской ноте), что "правительство США странным образом пытается свести решение сложных международных проблем к поискам расплывчатых формулировок". Позицию португальской дипломатии можно было расценивать как угодно, но в ее ответе содержалось значительное зерно истины.

Рузвельт пытался развить свою инициативу, используя положительный ответ мирового сообщества. Он обратился к Муссолини с благодарностью за выраженное желание "мирным образом стабилизировать международную обстановку". Рузвельт говорил комплименты дуче, который уже определял Средиземноморье исключительно как "ностра маре" - "наше море" и который видел в жестах американцев лишь благоглупости.

Фиаско словесных изощрений Вашингтона стало наиболее наглядным, видимо, в августе 1937 года, когда японские войска начали полномасштабное наступление в Центральном Китае. Уместно напомнить, что в это время в Китае находилось 2300 американских солдат - в Пекине, Тянцзине и Шанхае, где располагались американские миссии, - и именно в тех местах японцы начали кровопролитные бои. Рузвельт колебался в поисках ответа от полной пассивности до малых жестов. Было объявлено о посылке еще тысячи военно-морских пехотинцев в Китай "для защиты жизни и собственности американских граждан". Как помощь Китаю это был совершенно пустой жест, да президент и не пытался представить его в качестве военной поддержки жертвы агрессии. Единственное, что еще достойно упоминания - это зондаж возможностей склонить англичан к совместным действиям по умиротворению японцев в Китае. Но и на этом пути Рузвельт, как и глава госдепартамента Хэлл, объявил о своей склонности "сотрудничать на параллельных, но независимых направлениях". Это означало, что, даже пытаясь заручиться английской поддержкой, Рузвельт не обещал собственного энергичного воздействия на японцев. У англичан были свои планы в отношении Японии, они и на этом этапе не исключали возможности сближения с ней и не выступили лидером поддержки китайского сопротивления.

Рузвельту в такой ситуации оставались лишь слова, и первое из серии сильных и памятных слов, произнесенных в период заметного ослабления позиций США в мире, было сказано 5 октября 1937 года в Чикаго. Это знаменитая речь о карантине. "Эпидемия мирового беззакония распространяется, - сказал президент. - Когда эпидемия заразных болезней начинает расширяться, люди обычно создают ту или иную форму карантина для пациентов с целью предотвращения заражения всего сообщества данной болезнью, так же должно быть сделано и в отношении сохранения мира... Мир, свобода и безопасность 90 процентов мирового населения поставлены под угрозу остальными 10 процентами, грозящими сокрушить весь международный порядок и международную законность. Разумеется, 90 процентов, те, кто хочет жить в мире в условиях законности и руководствуясь моральными нормами, которые получили почти всеобщее признание на протяжении столетий, могут и должны найти некий способ для возобладания своей воли". Данная речь была многими воспринята как показатель изменения позиции США, возникновения у американского руководства решимости противодействовать агрессорам в Европе и Азии.

Через неделю после речи о карантине заинтригованный министр иностранных дел Англии А. Иден запросил о ее "точной интерпретации". Он хотел знать, не следует ли предполагать появление возможности совместного бойкота Японии. Понимая, что Гонконг и Сингапур недолго продержатся в случае победы Японии в Китае, английская дипломатия этой осенью начинала склоняться к более решительным антияпонским действиям. В свете этого Лондон и запросил американскую столицу, в какой мере Америка "может предоставить помощь Китаю или оказать воздействие на Японию" - что было бы единственным действенным средством повлиять на агрессора. Рузвельт не откликнулся на английский запрос, он отверг всякое предположение о том, что Соединенные Штаты могут организовать конференцию в Вашингтоне. Смехотворным ныне кажется неожиданное предложение Рузвельта: пусть Бельгия возьмет на себя инициативу в этом деле. Пожалуй, Бельгия, как никто в этом мире, была далека от японо-китайского конфликта.

Но своими словами о карантине Рузвельт все же возбудил общественный интерес к проблеме. Он вынужден был в возникшей ситуации отвечать на ту критику, которая слышалась и внутри страны и извне. Двенадцатого октября 1937 года он в очередной "беседе у камина" напомнил стране: "Между 1913 и 1921 годами я лично был в самом центре мировых событий и в этот период я многому научился - что нужно делать и чего не нужно делать".

Не только в Лондоне гадали о значимости рузвельтовского "карантина". Из своего уединения бывший советник президента Вильсона полковник Хауз также запросил президента, что конкретно тот имеет в виду? Рузвельт, никогда не оставлявший письма Хауза без ответа, вынужден был пожаловаться тому, что, "как обычно, нас бомбардирует пресса Херста и других" и что в целом администрация попала в неловкое положение. Это неловкое положение проистекало из общего неблагоприятного для активной внешней политики климата в Соединенных Штатах. Между тем уже возникала фракция, которая считала, что США не могут оставаться в стороне в то время, когда открываются такие возможности для страны. Один из лидеров республиканцев-интервенционистов Генри Стимсон написал президенту 15 ноября 1937 года, что Соединенные Штаты имеют огромные интересы в Китае и поэтому должны возглавить здесь инициативу по противодействию японцам. "Мы с вами полностью согласны со Стимсоном, - сказал Рузвельт государственному секретарю Хэллу, - но мы все же пока не можем дать ему ответ".

Нужно сказать, что речь о карантине все же имела не только риторические последствия. Запросы англичан, а еще более некоторое изменение английской позиции в отношении Японии, позволили проложить первую, пока еще малоприметную тропу между Лондоном и Вашингтоном. В самом конце 1937 года, а именно 16 декабря, президент Рузвельт попросил посла Британии сэра Роберта Линсея об организации "систематического обмена секретной информацией" между американскими и английскими военными специалистами. С американской стороны последовала просьба об обмене мнениями по поводу выработки планов на случай возможной совместной блокады Японии. Президент заявил своим министрам, что Соединенным Штатам и Англии следовало бы иметь общую позицию противодействия Японии и создать линию обороны, проходящую от Алеутских островов до Сингапура. С его точки зрения, такие действия могли бы поставить Японию на колени в течение одного года. Из американских и английских дипломатических шагов видно, как постепенно возникает взаимопонимание в отношении того, что нужно делать на Дальнем Востоке. Англичане почувствовали слабость своих морских коммуникаций здесь, американцы же ощутили тревогу за свою колонию Филиппины. Разумеется, полная победа японцев в Китае сместила бы баланс сил в Азии и поставила бы под угрозу интересы обеих англосаксонских держав.

Начиная с 1937 года в Японии была развернута грандиозная программа военно-морского строительства, при этом ВМС США в Токио рассматривали, главным противником. Возглавивший военно-морской флот адмирал Ямамото видел в войне с США логический итог развития американо-японских отношений. Этот герой империалистических кругов Японии, который создал план нападения на Пирл-Харбор, в дни своей юности написал в 1901 году прошение о зачислении его в военно-морскую академию с четко определенной целью: "Ответить на визит в Японию коммодора Перри". Это был тот период в американо-японских отношениях, когда казалось, что американская сторона потеряла надежду создать в Азии оплот своего влияния, когда она не видела возможности противостоять японцам на азиатском континенте. Китай был, по существу, выдан империалистическими державами Японии. О союзе с единственно надежной силой, готовой встать на пути агрессора (и вставшей в 1937 - 1938 годах у озера Хасан и позднее на Халхин-Голе), - союзе с СССР у американской стороны планов не возникало.

Нет сомнения, что японская военщина находилась в эйфорическом периоде своего "триумфа" в Восточной Азии. Восемнадцатого ноября 1938 года американское правительство получило из Токио ноту следующего содержания: "Твердым убеждением японского правительства является то, что в свете новой ситуации, быстро складывающейся в Восточной Азии, любая попытка прилагать к сегодняшним условиям и к ситуации будущего неприменимые идеи и принципы прошлого не будет способствовать ни установлению действительного мира в Восточной Азии, ни решению насущных проблем".

Это было грубое указание на то, что соотношение сил в спорном районе изменилось, и Соединенным Штатам придется так или иначе смириться с новым положением.

В этот последний предвоенный 1938 год президент Рузвельт сделал два вывода из общего обзора мировой обстановки. Во-первых, она была, с его точки зрения, стабильна. Во-вторых, она не давала Америке особых шансов на мировое возвышение.

Первый вывод базировался на убеждении, что Германия после Мюнхена займется консолидацией своих позиций в Центральной Европе, а совокупные силы Англии и Франции (плюс союзные страны в Восточной Европе) будут уравновешивать ее в Европе в целом. Война в Испании близилась к победе Франко, а это, взятое вместе с антисоветизмом Польши и Румынии, поддерживаемых в данном случае основными западноевропейскими странами, означало изоляцию левых сил, изоляцию СССР - то, что потом получило название "сдерживание". Что касается азиатско-тихоокеанского региона, то, чувствуя опасения Англии, Франции и Голландии, военную вовлеченность колоссального Китая, Рузвельт считал маловероятным бросок Японии "против всех". Помимо прочего, Япония очень зависела от сырьевого импорта, а этот импорт шел из США и колоний западноевропейских стран. Едва ли завязшая в Китае Япония осмелится бросить вызов всем враждебным ей силам.

Второй вывод вытекал из первого. В мире не было того "вакуума", куда США могли бы направить свою бьющую через край энергию. Статус-кво не давал особых шансов на такой поворот в международных отношениях, при котором Соединенные Штаты могли бы перенять у Европы положение определяющего центра мировой политики.

Рузвельт постарался сгладить некоторые острые углы в зоне своего влияния - Латинской Америке, и эта зона, "свое полушарие", давала Америке основные необходимые для американской экономики виды сырья. В других регионах США не располагали такими возможностями для влияния.

Как последнюю агонию идеи созыва ведущих мирных держав следует рассматривать так называемый план Уэллеса, заместителя государственного секретаря, одобренный президентом 11 января 1938 года. Согласно этому плану, следовало предложить правительствам великих держав прислать своих дипломатических представителей в Белый дом для обсуждения способов снижения напряженности в мире, нахождения равных экономических возможностей для всех наций. В случае принятия ими этого предложения, Рузвельт обещал создать комиссию из девяти стран по выработке соответствующих рекомендаций. Это было отвлеченное теоретизирование. Германия и Италия все откровенней посягали на статус-кво в Европе, а Япония - в Азии. И агрессоров не интересовали надуманные вашингтонские инициативы. К началу осени 1938 года Германия поставила вопрос о Судетах во всей остроте.

Пытаясь помочь западным демократиям, Рузвельт отправил 26 сентября 1938 года личное послание канцлеру германского рейха, в котором просил воздержаться от ультиматумов и предлагал созвать конференцию "наций, прямо затронутых текущим конфликтом". Рузвельт предлагал провести ее в любом "нейтральном месте Европы".

Мюнхенская конференция - пик политики примирения - началась через три дня (29 сентября 1938 года) в узком кругу четырех собеседников: Гитлера, Муссолини, Чемберлена и Даладье - при "зияющем" отсутствии чехов и - что очень важно - без приглашения СССР. Первые ее часы доминировал Муссолини единственный, способный говорить на языках, понятных договаривающимся сторонам. Это была безумная ночь европейской дипломатии. Утром Чемберлен попросил Гитлера подписать декларацию о "желании двух народов никогда не вступать в войну друг с другом снова". Получив этот жалкий листок, Чемберлен объявил, что в нем содержится "мир на все наше время". Тем временем Чехословакия была выдана Германии. Баланс сил в Европе начал клониться в пользу "оси".

Рузвельт ошибочно полагал, что его позиция оказала воздействие на германского канцлера. Гитлер обнаружил уступчивость англо-французов, и именно это сделало его требования бескомпромиссными. Столь же тщетными явились потуги Рузвельта воздействовать на Муссолини. Тот уже давно был в одном лагере с Гитлером. Между собой два фашистских диктатора определили Рузвельта как беспомощного человека. Их не волновало отношение американского президента к еврейским погромам, начатым осенью 1938 года, когда в Германии преследованию подверглись полмиллиона евреев. Между мартом и декабрем 1938 года опросы общественного мнения в США показали увеличение числа сторонников ужесточения иммиграции с 75 до 83 процентов. Рузвельт предпочитал хранить молчание.

Через две недели после Мюнхенского соглашения, чувствуя, что дело в Европе идет к войне, Рузвельт сделал несколько замен в военном руководстве. Заместителем начальника штаба армии был назначен генерал Джордж Маршалл. На первой же встрече с ним президент, обеспокоенный мощным военно-воздушным строительством в Германии, представил программу производства в США десяти тысяч самолетов в год. Пять месяцев спустя, когда в апреле 1939 года Германия оккупировала Чехословакию, Рузвельт предложил генералу Маршаллу стать начальником штаба армии США (в обход тридцати четырех генералов-претендентов). Жена Маршалла послала президенту благодарственное письмо, которое тот хранил: "В течение многих лет я боялась, что его (Джорджа Маршалла. - А. У.) блестящий ум и необычная точка зрения безнадежно будут утеряны в обыденности традиционной жизни. То, что вы разглядели его способности и облачили его своим доверием, дает мне все, о чем я мечтала и на что надеялась".

Администрация Рузвельта, в свете общей ситуации разгула агрессоров в Европе и Азии, начала увеличивать свой военный потенциал. В январе 1939 года последовало дополнительное ассигнование полумиллиарда долларов военному ведомству. В последующие месяцы - весной 1939 года в Соединенных Штатах наконец назревает пересмотр Закона о нейтралитете. В мае госсекретарь Хэлл выразил намерение правительства позволить державам, ведущим боевые действия, покупать оружие в США. Это означало, в частности, что Китай, жертва японской агрессии, мог рассчитывать на закупки американского оружия - но поставляемого не на американских судах. Довольно неожиданно для Японии Рузвельт поручил государственному департаменту 26 июля 1939 года уведомить ее, что американо-японский договор потеряет свою силу через шесть месяцев. Поскольку импорт из США был очень важен для военной промышленности Японии, эту меру восприняли в Токио довольно болезненно. Через месяц последовало подписание советско-германского договора, а это значило, что у СССР будет больше возможностей помогать жертвам агрессии в Азии. Все это заставило Токио на время принять более примирительную позу в отношении США.

Летом 1939 года Рузвельт пошел на необычный шаг - попросил германского фюрера не вторгаться в малые страны. Как свидетельствует У. Ширер, "депутаты рейхстага взорвались от громогласного смеха", когда Гитлер торжественно пообещал не нападать на Соединенные Штаты. Сенатор Най, известный изоляционист, прокомментировал это так: каков вопрос, таков и ответ.

Информация, имевшаяся в руках президента, говорила о готовности Германии к войне. В середине июля Рузвельт пригласил лидеров конгресса в Овальный кабинет. Госсекретарь Хэлл сидел с ним рядом, когда президент заявил, что шансы англо-французов на выживание - пятьдесят на пятьдесят. Рузвельт попросил конгрессменов изменить законодательство о нейтралитете. Союзникам следовало помочь, Гитлера нужно было сдержать. "Я расстрелял всю имеющуюся у меня обойму, - сказал президент о своих дипломатических усилиях, - я нуждаюсь в новой обойме". Сенатор Бора остановил эту аргументацию: "В этом году войны не будет. Вся эта истерия сфабрикована искусственно".

Хэлл в отчаянии промолвил: "Я хотел бы, сенатор, чтобы вы оказались в моем кресле и прочли приходящие телеграммы".

В эти напряженные последние дни мира американский военно-морской флот впервые провел маневры в Атлантике. Палата представителей ассигновала 500 миллионов долларов на военные нужды. Было решено увеличить число боевых самолетов с 5,5 тысячи до 6 тысяч. Но ни один из этих самолетов не был того же класса, что немецкий "Мессершмитт-109", английский "Спитфайр" или французский "Ньюпор". Под командованием назначенного Рузвельтом в мае 1939 года начальником штаба армии генерала Маршалла было 227 тысяч солдат, имевших в основном оружие образца периода первой мировой войны. (Именно в это время Дин Ачесон сказал, что "бог опекает детей, пьяниц и Соединенные Штаты".)

Важнейшие дипломатические представители США за рубежом, такие как Буллит (Париж) и Кеннеди (Лондон), адресуют экстренные телеграммы уже только лично президенту. В свою очередь, в течение лета 1939 года Рузвельт предпринял шаги, подготовившие почву для активизации деятельности американской дипломатии, прежде всего шаги, направленные на пересмотр законодательства 1937 года о нейтралитете. Наиболее важным, безусловно, был вопрос об эмбарго на поставки вооружения; 9 августа 1939 года исполнительным приказом президента было создано Управление военных ресурсов под руководством Э. Стеттиниуса.

Летом 1939 года у Рузвельта вызрело мнение, что Германия значительно сильнее своих противников - Польши, Франции и Англии; этим, в частности, объясняются его последние лихорадочные попытки приостановить развитие германских операций. Двадцать третьего августа 1939 года Рузвельт послал королю Италии Виктору-Эммануилу письмо, в котором просил использовать все имеющееся в его распоряжении влияние для внутриевропейского компромисса. А 24-го, буквально через несколько часов, американский президент послал призыв к главам двух противостоящих держав - Гитлеру и президенту Польши Мастицкому. В этих письмах предлагалось проведение прямых переговоров, арбитража и выражалось желание Америки служить посредником в нахождении обеими сторонами взаимоприемлемого решения спорных вопросов.

Нужно сказать, что собственно дипломаты видели слабость президентской инициативы. В государственном департаменте могли только качать головой, глядя на послание королю Виктору-Эммануилу, здесь определенно знали, сколь малое влияние он оказывает на Муссолини. А американский посол в Лондоне Кеннеди охарактеризовал послание Чемберлену как ошибочный дипломатический ход. Даже один из ветеранов американской дипломатической службы, близкий к президенту А. Берль, заметил, что все эти "послания" имеют определенную черту наивности. Конечный их эффект оказался именно таков, каким его можно было предсказать. Король Виктор-Эммануил заявил, что его правительство и без того привержено делу мира. Президент Мастицкий сказал, что готов к любым переговорам. А германский фюрер не удосужился ответить на американское послание.

В этот последний час мира руководители западных держав буквально бросились к Вашингтону. Двадцать второго августа премьер-министр Франции Даладье предложил "всем странам земли послать делегатов немедленно в Вашингтон, попытаться выработать мирное решение в современной грозной ситуации". (Однако даже сам Даладье испытывал сомнения в отношении того, что Германия примет это предложение.) Из Лондона от посла Кеннеди последовали еще более экстравагантные предложения. Здесь хотели, чтобы Соединенные Штаты оказали воздействие на польское правительство, с тем, чтобы то сделало по своей воле уступки и тем самым предотвратило войну. Нужно сказать, что Рузвельт и его советники отвергли как французские предложения, так и идеи американского посла в Лондоне. Попытки организовать новый Мюнхен уже не имели цены для агрессоров. Это был не тот путь, идя по которому Соединенные Штаты могли решающим образом вмешаться в европейское развитие или оказать контрольное воздействие на Германию. В эти дни А. Берль записывает в свой дневник: "Сколь же тонка фабрика, ткань того, что мы называем современной цивилизацией".

Подтверждения этого ожидать осталось недолго.

Но в те времена, когда изоляционистская Америка, казалось, ушла с мировых фронтов дипломатии, когда ее военная сила была сокращена до нижайшего в XX веке уровня, начинается процесс, который самым серьезным образом повлияет на мировую дипломатию середины и второй половины двадцатого века. Речь идет о создании атомного оружия.

В анналах физики и политики первое совместное упоминание об атомном оружии относится к декабрю 1938 года. Мир еще не погрузился в войну, но одно сообщение из Германии вызвало беспокойство тех, кто предсказывал мировой катаклизм. Среди ученых-физиков распространилось сообщение о том, что в рейхе осуществлена управляемая ядерная реакция. Немецкие физики Хан и Штрас, видимо, сами вначале не поняли значимости своего открытия, иначе они не связались бы с переехавшим в США Л. Мейтнером. Опыты Мейтнера подтвердили теорию берлинских немцев - распад ядра урана оказался возможен. Открытие получило описание в прессе в январе 1939 года, а уже к концу этого года в научных журналах было напечатано на эту тему более ста статей. Американский историк Д. Ирвинг, исследовав материалы следствия по делу немецких ученых, пришел к двум выводам, почему немцы не создали первыми ядерное оружие. "Во-первых, потому что проектом руководили на протяжении всего времени его существования ученые, а не воинские офицеры, как в Америке;

во-вторых, в Германии упор был сделан на теории".

В то же время небольшая группа эмигрантов из Германии сосредоточилась на возможностях практического применения данного открытия в Англии и в США, хотя и чувствуя острее других исходящую от него опасность. Помимо прочего, они знали о грандиозном потенциале немецкой науки. В Германии тогда было в три раза больше нобелевских лауреатов, чем в США. В их положении оставалось бояться худшего, и поэтому среди эмигрантов проблема обсуждалась чаще всего и более интенсивно.

В июле 1939 года двое таких эмигрантов - Л. Сцилард и Ю. Вигнер обсуждали возможность того, что немцы придадут должное значение возникающей перспективе создать сверхоружие и начнут захват руды с богатым урановым содержанием в Бельгийском Конго. У них появилась идея связаться с А. Эйнштейном, который лично знал бельгийскую королеву и мог предупредить ее о роковой опасности. Но уже через несколько дней ученым стало ясно, что бельгийская королева - не тот адресат, который нужен в данной ситуации. Ныне широко известное письмо Эйнштейна Рузвельту было написано фактически Сцилардом. Этот немецкий физик покинул Германию за день до того, как нацисты перекрыли границы страны, и его любимым афоризмом было: "Не обязательно быть умнее других людей, нужно быть просто на один день быстрее большинства".

Спустя много лет Эйнштейн говорил Лайнусу Полингу: "Я сделал одну огромную ошибку в своей жизни, когда подписал письмо президенту Рузвельту с рекомендацией создания атомных бомб. Правда, существует некоторое оправдание - опасность того, что немцы сделают их".

Письмо Эйнштейна попало на стол президента далеко не простым путем. Его удалось передать Рузвельту через финансиста А. Сакса, к которому президент периодически обращался за советом. И лишь в середине октября 1939 года подвернулся удобный случай. "Алекс, о чем это?" - спросил президент о самом важном открытии своего времени. Все объяснения специалиста по финансам разбились о глухую стену непонимания. Единственное, чего добился Сакс - это приглашения к президенту на завтрак следующего дня. Весь вечер он провел в поисках наиболее весомых аргументов. Утром президент встретил его вопросом, какие новые яркие идеи владеют им. Саксу не пришло в голову ничего лучше, чем школьный пример о Фултоне, отвергнутом Наполеоном. "Это пример того, как Англия была спасена благодаря близорукости противника". Президент молчал несколько секунд, затем он вызвал своего помощника Уотсона. "Это дело требует действия".

Был создан совещательный Комитет по урану, состоявший из представителей армии и флота, под председательством Лаймена Бригса, директора Национального бюро стандартов. Заслугой Рузвельта в данном случае было то, что он не отдал новые и невероятные идеи на суд одного ведомства. Межведомственная борьба имела и положительные стороны. Перед Комитетом выступили Ферми и Сцилард. Но потребовался еще почти год, прежде чем шок европейского конфликта дал ускорение американским исследованиям.

"Странная война"

Публика еще могла рассуждать, стоит ли англичанам умирать за поляков, но президент видел важность переворота в международных отношениях: Британская империя перестала быть стабилизирующей силой в мировой политике. В то же время было ясно, что вооруженные силы США слабее польских.

У. Манчестер. 1973 г.

В половине третьего ночи 1 сентября 1939 года зазвенел телефон у постели президента. Американский посол в Париже Уильям Буллит сообщил, что Германия напала на Польшу. Первыми словами президента были: "Наконец это произошло. Боже, помоги нам всем". Сообщение Буллита показалось Рузвельту "до странности знакомым", напоминающим ему известие, которое он получил с началом первой мировой войны. "Как будто снова начинает действовать лишь на время прекратившийся процесс". Между тем война в Европе разворачивалась во всем своем континентальном объеме. Англия и Франция в силу договорных обязательств объявили войну Германии. Уведомляя о решении английского правительства, посол США в Англии добавил: "Это конец мира, это конец всему".

Уже 2 сентября в донесении государственному секретарю Корделлу Хэллу о своих беседах с французскими министрами Буллит указал на очевидность того, что в случае падения Польши Германия сможет атаковать Францию и Англию "с самыми большими шансами на успех". Американский посол в деталях извещал госдепартамент о проволочках и затруднениях в осуществлении действия франко-англо-польского союза. "По физическим причинам" требовалось время для сбора депутатов; ультиматум Лондона и Парижа Берлину вначале был рассчитан на 48 часов ожидания ответа (а не на полчаса, как этого требовал польский посол). Вечером 2 сентября польский посол во Франции, как и его коллега в Лондоне, не смог добиться приема у главы правительства.

В эти первые дни мировой войны французское министерство иностранных дел просило американский госдепартамент лишь об одном: повлиять на Советский Союз с целью дать гарантии восточных границ Польши. С этой просьбой генеральный секретарь французского министерства иностранных дел обратился к послу Буллиту во второй половине дня 7 сентября 1939 года, т. е. в те часы, когда танковые соединения вермахта подходили к Варшаве и когда - ввиду крайней пассивности Франции и Англии - Польша была обречена. В то время как люфтваффе интенсивно бомбило мирные объекты на польской земле, Буллит и французский премьер Даладье обсуждали возможную отрицательную реакцию американского общественного мнения на бомбардировки Германии французской и английской авиацией, что, по словам Даладье, удерживало его от этих "крайних" мер.

"Шокирующая манера, в которой Франция и Англия отказали в помощи Польше" (слова Буллита из донесения в Вашингтон 17 сентября), показала всю меру "солидарности" трехсторонней коалиции. В специальном послании президенту и госсекретарю 20 сентября Буллит сообщает о перспективных военных планах французского руководства. Удар через "линию Зигфрида" потребует резкого увеличения военных припасов, что делает такое наступление невозможным, во-первых, ранее весны 1942 года, во-вторых, без помощи самолетами, орудиями и боеприпасами со стороны США.

Так США стали важным фактором союзной стратегии и косвенно положили начало своему участию в мировой войне.

В госдепартаменте относительно военных перспектив англо-франко-польских союзников с первых дней царил откровенный пессимизм. Помощник госсекретаря Берль, как и заведующий европейским отделом Моффат, в своих мемуарах выявляют полное неверие в возможность обуздания Германии силами "западных демократий". А. Берль склонялся к тому, чтобы обратить все внимание на оборону атлантического побережья Америки, предоставив Францию и Англию их собственной судьбе.

Американцы настраивали свои приемники на волну Варшавы, но всего лишь несколько дней звучали полонезы Шопена. Затем эфир заполнили звуки марша "Германия превыше всего". Согласно планам германского генштаба на завоевание Польши отводился месяц. В реальности достаточно оказалось одиннадцати дней. Двадцать пятого сентября 1939 года журнал "Тайм" объяснял читателям: "В этой войне не было оккупации, это была война быстрого проникновения - блицкриг, молниеносная война".

Перед Рузвельтом встала задача определения позиции Америки в войне. В журнале "Нэйшн" было напечатано: "Является ли администрация Рузвельта нейтральной? Конечно же нет. Есть ли возможность того, что Соединенные Штаты останутся в стороне от мировой войны? Практически нет".

На ближайшей пресс-конференции Рузвельта спросили, каковы границы территориальных вод США. Он ответил уклончиво: "До тех пределов, которых требуют интересы США". Репортер настаивал: "Доходят ли они до Рейна?" Президент рассмеялся: "Я говорил только о соленой воде".

Уже в полдень 1 сентября 1939 года на заседании кабинета министров Рузвельт сообщил о намерении созвать чрезвычайную сессию конгресса с целью создания "отдушин" в эмбарго на продажу оружия; 5 сентября он провозгласил нейтралитет США в начавшейся войне; 8 сентября в стране было введено ограниченное чрезвычайное положение.

Закон об эмбарго встал, помимо Атлантики, преградой между США и их европейскими союзниками в этот критический период, и хотя президент писал английскому премьеру Чемберлену о своей надежде "отменить закон об эмбарго в будущем месяце", позиция США значительно ослабила военные возможности союзников. Законодательство о нейтралитете практически сделало бессмысленным их преимущество в Атлантике; государственный секретарь Хэлл признавал, что оно явилось ударом по Франции и Англии. Уже в начале сентября премьер-министр Даладье заявил Буллиту: "Для того, чтобы выиграть эту войну, мы должны располагать припасами разного вида из Соединенных Штатов. Некоторое время мы еще продержимся без этих припасов, но и Англия и мы, видимо, не сумеем создать достаточный арсенал амуниции и самолетов, чтобы сделать наше наступление возможным". Двадцатого сентября Буллит предупредил, что "каждый знающий факты француз" убежден, что, если не отменить закон об эмбарго, "победа Германии будет обеспечена".

Рузвельт начал закулисную борьбу за отмену закона об эмбарго. В сенате его рупором стал сенатор Бирнс. Одновременно в госдепартаменте Данн, Моффат и Сэвидж получили задание разработать альтернативу изоляционизму. Обоснование политики президента было простым: "Если Британия и Франция выиграют войну, мы будем в безопасности, если же победит Германия, существуют все доказательства того, что нам придется воевать".

Складывается впечатление, что Рузвельт в период между сентябрем 1939 года и маем 1940 года, несмотря на всю обеспокоенность возникающей в Европе угрозой, твердо верил в достаточность объединенных сил Франции и Англии для сдерживания Германии. Он хотел выждать время и удержать страну от вмешательства на этапе предполагаемого устойчивого равновесия. Но Рузвельт не мог поступить подобно президенту Вильсону и потребовать от сограждан нейтральности даже "в мыслях". Президент именно так и выразился: "Я не могу просить каждого американца оставаться нейтральным в мыслях. Даже нейтралы имеют право знать, что происходит на самом деле, знать факты. Даже нейтрала нельзя просить прекратить мыслительный процесс или сознательное восприятие действительности".

В Вашингтон в это время поступали самые различные сообщения о планах Германии. Согласно одному из закрытых докладов, который сложным путем попал в Овальный кабинет президента, министр пропаганды рейха Геббельс рисовал такую перспективу: Германия расправится с Польшей в течение нескольких дней, затем поразит Францию и Англию ударами с воздуха и в конечном счете сокрушит мощь Соединенных Штатов посредством подрывных действий изнутри и давления извне.

Идея равновесия двух коалиций главенствовала в мышлении президента, но обнаруживалась ее уязвимость. Сообщения из европейских столиц давали Рузвельту все меньше надежд в отношении сил западных союзников. Посол Кеннеди, описывая состояние дел в Лондоне, рисовал английских политиков "погруженными в депрессию настолько, что слова не могут этого передать". Через несколько дней после начала боевых действий стало очевидным, что Польша не выдержит немецкого натиска. Вставал вопрос о пересмотре нейтралистских актов середины 30-х годов. Следовало учитывать, что Германия может захватить контроль над крупнейшей зоной капиталистического мира, и Европа превратится во враждебный по отношению к Соединенным Штатам регион.

Двадцать первого сентября Рузвельт созвал специальную сессию конгресса. Он попросил представителей обеих партий выработать новое законодательство, заявив, что существующие законы лишь помогают агрессорам и что американским судам должно быть дано право перевоза грузов в Европу, т. е. право помощи воюющим странам. В конкретной обстановке это означало, что Америка готова помогать Англии и Франции. Более того, президент Рузвельт уже предпринял меры, чтобы германские торговые суда в Соединенных Штатах и латиноамериканских портах были задержаны, он позволил начать вооружение англо-французских торговых кораблей, прибывающих в порты Соединенных Штатов, поскольку им приходилось преодолевать часть океана, контролируемую германскими подводными лодками. Президент сделал проблемы войны и выработку позиции США в этом конфликте своей ежедневной заботой.

Но обстоятельства торопили Рузвельта. Вечером 30 сентября генеральный секретарь французского министерства иностранных дел Алексис Леже имел беседу с послом Буллитом, о которой тот немедленно сообщил Рузвельту и Хэллу. "Дело проиграно - Франция одна... Британия не готова. Соединенные Штаты даже не изменили акта о нейтралитете. Демократии снова опоздали".

Леже, доверенное лицо Даладье, говорил о возможном принятии германских условий. Буллит пишет, что в течение нескольких дней он избегал контактов с Даладье, ибо, полагал он, как американский посол, он "не должен оказывать влияние на вопрос о принятии ужасного решения, перед которым сейчас стоит Франция".

При всей сложности ситуации напрашивается аналогия: США в конце сентября 1939 года вели себя по отношению к Франции так же, как последняя вела себя по отношению к Польше в начале месяца. И если французский министр Бонне избегал польского посла в ожидании вотума французских депутатов, то американский посол избегал Даладье в ожидании решения американского конгресса относительно нейтралитета. В обоих случаях прикрытием бездействия служили формальные предлоги.

"Странная война" на западном фронте была так противоположна ожидаемому ходу действия, что воображаемое развитие событий подавалось американскими дипломатами в Европе столь же часто, как и реальная оценка событий. Осенью 1939 года посол Буллит, подчеркивая трудность ориентации в европейской обстановке, писал: "Почти все может случиться. Никто не знает, что именно".

В атмосфере неясности и парализовавшего франко-английских союзников страха перед будущей инициативой вермахта, направления которой они не знали, Париж и Лондон с молчаливого одобрения Вашингтона пытались переманить на свою сторону итальянского диктатора. Каждое изменение в тоне дуче через дипломатические каналы поступало, часто в Париж, в Вашингтон, где, по-видимому, также считали, что позиция Италии является ключевой в расстановке сил в Европе. Немалое внимание в американских дипломатических контактах было уделено оценке нового франко-англо-турецкого пакта.

Семнадцатого октября 1939 года посол Буллит направил Рузвельту письмо с изложением франко-британского соглашения по поводу создания в США единого центра по закупке военных материалов, оборудования, самолетов, сырья, нефти, снаряжения и продуктов питания. Эти экономические соглашения не были результатом только симпатий к союзным державам. В письме от 10 ноября Хэлл передает

Буллиту выраженную Рузвельтом заинтересованность американского правительства в сделках обоюдного характера. Теперь закупки в США обусловливались экономическими уступками французов и англичан. Возникшие коммерческие затруднения перед лицом нацистской угрозы вызвали в Париже, по словам Буллита, "удивление и замешательство". "Я чувствую, однако, - пишет Буллит в ноябре 1939 года, - что в ближайшие примерно 12 месяцев Франция и Англия истощат свои ресурсы иностранной валюты... Значительная часть германского правительства полагает, что Германии не нужно наступать на западном фронте, потому что Франция и Англия потерпят финансовое поражение... В настоящее время невозможно утверждать, что немецкие расчеты неправильны".

"Сверхконфиденциально" Буллит сообщил, что, по его сведениям, совместная англо-французская продукция авиационной промышленности равняется приблизительно семи десятым немецкого производства.

Весьма пространный ответ Хэлла содержал мало утешительного для англо-французов. Вместо запрашиваемых 10 тысяч самолетов в ближайшее время, речь шла о половине этого количества в предстоящие двенадцать месяцев, а расписание быстрого роста продукции передвигалось на 1941 год. Следовало подготовить легальные возможности ускорить процесс помощи западным союзникам.

Закон, открывавший лазейку в актах 1937 года об эмбарго, был выдвинут сенатором Питменом 2 октября 1939 года. Не лишена интереса мотивировка этого "акта помощи демократиям": "Условия, в которых находятся промышленность и трудящиеся массы в стране, ныне являются столь тяжелыми, что дальнейшее ограничение нашему экспорту приведет к банкротству значительную часть нашей страны".

В поддержку отмены эмбарго выступило мощное лобби внутри и за пределами правительства. С чрезвычайной энергией против эмбарго ратовал ставший впоследствии военным министром Генри Стимсон. Президент подписал билль Питмена 4 ноября 1939 года, "открыв этим новую главу в историю "свертывания" американского нейтралитета".

Руки Рузвельта начали понемногу развязываться. Сенат одобрил пересмотр законов о нейтралитете 63 голосами против 30, а палата представителей проголосовала за этот пересмотр 243 голосами против 181. Растущее в США понимание того, что война не может не затронуть Америку и что страна призывается историей к более действенным инициативам в Европе и Азии, изменило мнение решающего числа конгрессменов.

Но и по новому, "исправленному" Закону о нейтралитете американским кораблям запрещалась перевозка военных грузов в Европу. Несмотря на то, что предпринятый конгрессом и президентом шаг улучшал положение франко-английских союзников, это была относительная помощь. Сдвиг в американской позиции ограничивался и тем, что президент 4 ноября 1939 года определил зону запрета для американских судов - эта зона простиралась в Атлантике от Норвегии до Испании. Пока закон "покупай и вези" не стеснял неистощенную еще казну Франции и Англии, дело упиралось в тоннаж грузового флота этих стран. Провоз стратегических товаров американскими судами во Францию был возможен лишь через северную Испанию. Как пишут историки У. Лангер и Э. Глиссон, ответом на "странную войну" на противоположном берегу океана был "странный нейтралитет".

По сути дела, законодательство о нейтралитете остановилось на билле Питмена вплоть до Пирл-Харбора. Торговый флот США, фигурально выражаясь, был для "западных демократий" потоплен.

Осенью 1939 года правительственные круги США активно изучали сообщения об имевших место разногласиях между Гитлером и его генералами, о росте недовольства в Германии, о трудностях с сырьем и особенно с нефтью. Интерес Вашингтона все больше привлекала реакция Парижа и Лондона на эти процессы, их инициатива в развитии событий.

Тем временем значительное расхождение взглядов наметилось между Пентагоном и Белым домом. Военный министр Вудринг, поддерживаемый своим департаментом, отказывался принять концепцию Рузвельта и Буллита, по которой оснащение союзников самой передовой техникой якобы будет служить интересам США. Вудринг не соглашался продавать Франции военную продукцию последних моделей, видя в этом проигрыш американских вооруженных сил. Министр финансов Моргентау оптимальным считал следующее: "С точки зрения национальной обороны наилучшим для нашей страны было бы, если бы западные союзники явились сюда с деньгами и дали нам их для постройки заводов".

В Вашингтоне наблюдали за "странной войной" и взвешивали шансы. Самнер Уэллес бросает немного света на оценку ситуации в высших правительственных кругах. "Пока гитлеризм сохранял свою силу, влиятельные элементы в финансовых и промышленных кругах полагали, что доминирование в Европе Гитлера и сохранение Британского содружества наций будет находиться в неизбежном противоречии. Во Франции политический хаос предшествующих шести лет все еще сохранялся в каждой части французской национальной структуры... такое состояние дел давало мало надежд на реальное сопротивление Германии".

Пока же расположившиеся вдоль "линии Мажино" и "линии Зигфрида" германские и французские войска оставались неподвижными, изредка обмениваясь артиллерийским огнем.

В этот период уникальной исторической паузы Рузвельт с его кругозором и перспективным видением приходит к выводу, что начинается процесс резких мировых изменений. Он усматривает новые возможности для Америки, он явно хочет, чтобы в результате происходящих событий Соединенные Штаты заняли достойное их место. Для ориентации в мировой обстановке в середине сентября Рузвельт пишет премьер-министру Чемберлену: "Я был бы очень вам обязан, если бы вы лично держали меня в курсе событий". Что оказалось еще более важным для будущего, в тот же день Рузвельт попросил писать ему первого лорда адмиралтейства Уинстона Черчилля.

Мы видим, как в мировой политике возникают две линии, которые серьезным образом влияют на дальнейшее развитие американской дипломатии. С одной стороны, Берлин выказал уверенность в том, что Англия и Франция не будут сражаться за Польшу и пойдут на компромисс в случае неучастия Соединенных Штатов в войне. Впрочем, Гитлер считал, что если даже Соединенные Штаты и согласятся на активное сотрудничество с западными союзниками, то они не успеют задействовать свои производственные мощности, мобилизовать армию и придут на поле битвы слишком поздно. С другой стороны, получает оформление вторая линия - американская политика становится нацеленной на помощь англичанам и французам в создании сильной базы военной промышленности внутри страны и на постепенную подготовку к выходу в район мирового конфликта. Фактор времени приобрел решающую значимость. Если Берлин полагал, что Вашингтон в любом случае опоздает, то в Вашингтоне надеялись на то, что конфликт будет затяжным (проводились всяческие аналогии с первой мировой войной) и рассчитывали разогнать американскую индустриальную машину именно к его кульминации.

С этого времени уже нельзя говорить, что главенствующим элементом дипломатии Рузвельта являлся поиск компромисса, образование такого международного форума, где бы США либо председательствовали, либо оказывали решающее воздействие. Поэтому, когда германское руководство обратилось в сентябре и октябре к президенту Рузвельту с просьбой оказать посредничество в отношениях Германии с Британией и Францией, Рузвельт, который сам еще недавно предлагал подобное, дал отрицательный ответ. Нет сомнений, что при этом он претерпел определенную внутреннюю борьбу. В конечном счете он решил, что в сложившейся ситуации американское посредничество служило бы укреплению позиций Германии и уже ничего не давало бы США. И на поступившее 11 сентября от американского посла в Англии Кеннеди предложение, чтобы "президент стал спасителем мира" путем восстановления довоенных польских границ, Рузвельт ответил: "Народ Соединенных Штатов не поддержит никакого шага к миру, предпринятого его правительством, если это будет означать консолидацию и выживание режима, основанного на насилии и агрессии".

При этом президент осудил примиренцев в своем окружении.

Получив в начале октября предупреждение Кеннеди о том, что дальнейшее продолжение борьбы будет означать поражение Великобритании и "полный крах всего того, на что мы надеемся и ради чего мы живем", Рузвельт пожаловался Моргентау: "Джозеф Кеннеди всегда был примирителем и всегда останется примирителем, он становится препятствием на моем пути".

Следуя своей новой линии, Рузвельт в начале октября отверг предложение Берлина, а затем и бельгийского правительства выступить с инициативой проведения мирных переговоров. Он уже с чрезвычайным подозрением относился к маневрам нацистской дипломатии. Так, 7 октября, когда Гитлер объявил, что ни союзники, ни Германия ничего не получат от продолжения борьбы, Рузвельт сказал своему секретарю Макинтайру, что "никогда не пойдет на переговоры с Гитлером и Муссолини". А 12 октября, получив сообщение У. Дэвиса о желании Геринга приехать в Америку для встречи с президентом, который "мог бы восстановить мир в Европе", Рузвельт ответил, что будет рассматривать лишь официальные предложения Берлина, а возможностью закулисных переговоров всерьез заниматься не будет. И напрасно король бельгийский Леопольд писал президенту, что он "единственный человек в мире", который может предотвратить перерастание конфликта в "необратимую, горестную, долгую и ужасную войну", это уже никак не действовало на Рузвельта. Он ответил, что американские усилия по европейскому урегулированию могут начаться лишь в том случае, если возникнет перспектива реального мира.

Образование в конце 1939 года англо-французской закупочной комиссии позволило расширить продажу военной техники, сделанной в США для противников Германии. Американское военное производство в 1939 - 1940 годах увеличилось значительно благодаря инвестициям Франции и Англии. Не без этой существенной помощи американцы сумели на протяжении первой половины года с начала войны увеличить выпуск самолетов в четыре раза.

В течение осени 1939 года и в последующее время "странной войны" Рузвельт все более проникался чувством, что его прежняя калькуляция возможности равновесия и долгого германского и англофранцузского противостояния основана на неверных оценках. В последние месяцы 1939 года его послы во Франции и Англии докладывали, что англо-французы на этот раз не смогут сдержать немцев. Особенно большое впечатление производило тогда на Рузвельта превосходство Германии в воздухе. У. Буллит, посол в Париже, 18 октября 1939 года писал: "Существует огромная опасность того, что германские воздушные силы будут способны победить в этой войне прежде, чем мы сможем начать широкомасштабное производство самолетов на наших заводах".

А посол в Лондоне Дж. Кеннеди писал 3 ноября, что в английских правящих кругах возникают опасения экономического, финансового, социального, политического истощения страны, если война продлится долгое время. В декабре этого же года Буллит отмечал, что если Соединенные Штаты не предоставят союзникам на протяжении 1940 года минимум 10 тысяч самолетов, то Англия и Франция обречены на поражение. Еще более пессимистическими звучали предсказания Кеннеди, полагавшего, что теперь в любом случае Германии удастся превзойти англо-французских союзников и на поле битвы, и в экономическом соревновании. Кеннеди считал, что еще один год войны превратит всю Европу в экономические руины и сделает "готовой для прихода коммунизма или для каких-либо других радикальных перемен в социальном порядке".

В речах и записях Франклина Рузвельта начиная с ноября - декабря 1939 года звучат мрачные ноты. Он уже ставит в ранг возможного поражение Англии и Франции и думает о том, что это будет означать для Соединенных Штатов. В одном из вариантов своей речи в ноябре 1939 года Рузвельт пишет: "Если Франция и Англия будут сокрушены, наступит черед Соединенных Штатов. Но победоносные диктаторы должны знать, что для захвата какой-либо части американского континента им нужно победить еще в одной первоклассной по интенсивности войне".

Рузвельта страшили и невоенные аспекты немецкой победы. Он размышляет о том, что победа Германии нанесет удар по внешней торговле Соединенных Штатов, которая "встретит конкуренцию всей находящейся под доминированием диктаторов Европы и системы ее колоний во всех частях света". Здесь же Рузвельт указывает, что американский континент от Аляски до мыса Горн должен находиться в рамках единой военной системы. Мы видим, что мрачные предчувствия овладевают президентом, и только боязнь оттолкнуть избирателей в ходе предвыборной кампании 1940 года заставила его спрятать эту речь.

Рузвельт обсуждает необходимость оккупации Голландской Вест-Индии и укрепления ее как части американской системы обороны в Западном полушарии. Публичное выражение Рузвельтом обеспокоенности складывающейся в мире ситуацией, в которой Америке грозит вступление в войну с небольшими шансами на победу, мы находим в его послании "О положении страны" от 3 января 1940 года: "Становится все ясней, что в будущем этот мир станет более жалким, более опасным местом для жизни, даже для жизни американцев, если он будет находиться под контролем немногих".

Уже в ноябре 1939 года Рузвельт (впервые в американском внешнеполитическом мышлении) говорит об американском участии в создании нового послевоенного мира. Речь идет об интервью, данном чикагскому издателю Фрэнку Ноксу, в котором президент сказал следующее: "Германская победа будет иметь своим результатом хаос в Европе и она приведет к возможности американского участия в оформлении послевоенного мира".

В новом окружении, обозревая мир, вступивший в войну, президент Рузвельт принял решение, которое имело исключительное значение для будущего. Разумеется, в то время он не мог представить себе значимости ядерного оружия. Но он сумел задать вопрос: возможны ли теоретически атомные бомбы, а если да, то нельзя ли их создать для использования в надвигающейся войне. И уже в октябре 1939 года (второй месяц мировой войны) президент ставит проблему военного применения энергии ядерного распада. В феврале 1940 года Рузвельт санкционировал встречу ученых-экспертов и членов Комитета по урану. Речь впервые зашла о конкретных разработках, Колумбийский университет получил 6 тысяч долларов для экспериментов с ураном и графитовыми стержнями. США сделали первый шаг.

Нужно сказать, что американская элита, перенимая от эмигрантов самую эффективную военную идею, относилась к этим людям с большим предубеждением. Один из членов Комитета по урану прямо спрашивал тогда, когда Ферми фактически вооружал Америку на десятилетия вперед: "Что это за человек Ферми? Не фашист ли он? Кто он такой?" В апреле 1940 года председатель Комитета по урану Л. Бриггс запретил Сциларду и Ферми участвовать в заседаниях Комитета, поскольку там обсуждаются "секретные проблемы". После того как Комитет по урану исключил из своей работы ученых-эмигрантов, Рузвельт мобилизовал "доморощенных" специалистов. Теперь процесс поисков путей создания атомного оружия шел параллельно с другими военными проектами и находился в ведении Национального комитета оборонных исследований (НКОИ), образованного согласно приказу Рузвельта 27 июня 1940 года. Дата многозначительна - за день до этого немцы вошли в Париж, баланс сил в мире, казалось, пошатнулся в пользу держав "оси". По крайней мере, Западную и Центральную Европу отныне контролировал Гитлер. НКОИ во главе с председателем Ванневаром Бушем предстояло искать в сфере технологии противодействие триумфу нацизма в силовом центре мира.

Пятидесятилетний В. Буш, человек безупречного происхождения (внук капитана-китобоя, сын протестантского священника), был энергичным проводником политики Рузвельта. Еще год назад он являлся президентом фонда Карнеги, связанного с финансированием научных разработок. Рузвельт, периодически следивший за комитетом Бриггса, посчитал, что Буш сумеет проявить расторопность и настойчивость.

Немаловажно отметить, что при всей занятости Рузвельт находил время для знакомства с волнующим миром научных исследований. Советник Сакс информировал его о наиболее перспективных экспериментах. В марте 1940 года Сакс сообщил президенту о неподтвержденных слухах, согласно которым немцы интенсифицировали свою программу ядерных исследований. Рузвельт был и в курсе того, как идут дела в лабораториях Колумбийского университета. Разработки там велись неспешно вплоть до вступления США в мировую войну. Это объяснялось во многом "фантастичностью" перспектив создания оружия нового принципа действия. Английские физики, находившиеся в гораздо более драматической ситуации - перед лицом контролируемого Германией континента, также не продвинулись далеко в тяжелом для Англии 1940 году. Но американцы располагали более солидными материальными ресурсами. Бриггс сообщил Бушу, что получены кредиты в размере 100 тысяч долларов для экспериментов над ураном-235.

* * *

Тем временем в Европе продолжалась "странная война", французская и германская армии стояли друг против друга, и в январе 1940 года у Рузвельта, убежденного своими дипломатами в реальности победы Германии, рождаются идеи относительно возможности примирения противников. То, что вермахт пока не предпринимал активных действий, возбуждало у президента некоторые надежды. Президент понимал - и говорил, что шансы на достижение дипломатического успеха равны примерно "одному из тысячи" и для успешного осуществления задуманной операции по примирению необходима "помощь святого духа". Но все же Рузвельт, ненавидевший бездействие, стал склоняться к тому, что имеет смысл в данной конъюнктуре предпринять новые усилия. Видимо, слишком страшила президента перспектива остаться один на один с возглавляемой Германией Европой, оказаться изолированным в Западном полушарии. В соответствии с этой линией рассуждения Рузвельт предпринял три мирные инициативы.

Первая из них была связана с представителями американского бизнеса, и прежде всего с Джеймсом Муни, президентом заграничных филиалов "Дженерал моторс", имевшим тесные контакты в германских деловых кругах. Рузвельт попросил Муни связаться со своими знакомыми в Берлине и узнать, нет ли какого-либо "честного и равноправного решения" современных мировых проблем, не видят ли в Берлине хотя бы гипотетическую возможность подобного решения. Муни было поручено сказать германским визави, что у президента США нет готовых схем "мирового доминирования" и что он "не пытается встать между ведущими войну силами". Но если в Германии все же рассматривают планы некоего мирного решения, то тогда президент США готов служить посредником, готов помочь "уменьшить и взаимопримирить" противоречия двух воюющих сторон.

Двадцать второго октября 1939 года Дж. Муни прибыл из Берлина в Париж и на следующее утро явился в американское посольство. Его беседа с Буллитом, переданная в тот же день в Вашингтон, небезынтересна. Оказалось, что при посредничестве юридического представителя заводов "Дженерал моторе" в Гессе (Германия) Муни встречался с Германом Герингом. Второй человек рейха просил его побудить (через посредство американских послов в Париже и Лондоне) американское правительство выступить с идеей организации переговоров между находящимися в состоянии войны сторонами где-нибудь на нейтральной территории.

Вторая инициатива Рузвельта в эти критические месяцы была связана с приглашением, посланным 46 нейтральным странам, рассмотреть возможность обмена мнениями по поводу того мира, в котором им предстоит жить по окончании текущего конфликта. В этом обращении президент США утверждал, что "нейтралы имеют собственный интерес в исходе нынешней войны" и что их организация могла бы обеспечить условия посредничества и установления мира, где они обладали бы "равными со всеми прочими мировыми силами правами". В конечном счете нейтралы не сумели обрести нужного единства, в столицах воюющих стран их влияние не стало ощутимым.

Третья и главная инициатива Рузвельта - посылка заместителя государственного секретаря С. Уэллеса в четыре противоборствующие столицы, а именно: в Рим, Берлин, Париж и Лондон. Задача, поставленная Рузвельтом перед Уэллесом, гласила: "Узнать взгляды четырех правительств по поводу возможности заключения справедливого и постоянного мира". Президент предпринял немалые усилия для того, чтобы замаскировать подлинную значимость этой миссии. Он говорил о поездке Уэллеса, как "направленной только на ознакомление президента и государственного секретаря с существующими условиями в Европе", и пытался объяснить своему окружению, что она представляет собой лишь попытку сдержать германское наступление и дать англо-французским союзникам время для укрепления сил. Мы не можем согласиться с подобной оценкой этой миссии.

Рузвельт и близкий к нему Уэллес не питали иллюзий в отношении миролюбия нацистской Германии. Как напишет впоследствии С. Уэллес, "только одно обстоятельство могло удержать Гитлера от его устремлений: твердая уверенность в том, что мощь Соединенных Штатов может быть направлена против него". Но позиция и действия США не могли создать такую уверенность, более того, конгресс посредством принципа "покупай за наличные и вези сам" и при помощи других оговорок в ревизии законодательства о нейтралитете "сделал очевидным, что Соединенные Штаты не помогут подвергшимся нападению Гитлера странам даже в предоставлении средств самообороны". Учитывая эти объективные обстоятельства, Рузвельт хотел придать миссии Уэллеса характер попытки строго нейтральной страны уяснить на месте положение воюющих и союзных им держав, а также ознакомиться с политическими предложениями, если таковые имеются, воюющих сторон. Его турне, как подчеркивал официальный Вашингтон, не несло специфической конструктивной инициативы. Уэллес также сознательно предпринял акцию прикрытия, заявив в Риме, что не имеет при себе никаких мирных планов. Но даже тогда было ясно, что в его заявлении не вся правда. Как это видно сейчас, поездка Уэллеса обусловливалась новой концепцией Рузвельта, направленной на то, чтобы сделать последнюю попытку сблизить противоборствующие стороны и предотвратить силовое решение.

Демарш президента, однако, не получил одобрения главных европейских столиц. Так, французское официальное агентство "Гавас" в заявлении от 10 февраля выразило недовольство французского руководства американской политикой, которая заключает в себе противоречие: с одной стороны, Самнер Уэллес посещает Европу "исключительно с целью информации президента", с другой стороны, госсекретарь К. Хэлл "включился в переговоры с некоторыми нейтральными государствами относительно экономической организации послевоенного мира".

С. Уэллес встретил значительные сложности уже в первой столице - в Риме. Во время бесед с ним Муссолини был "статичен" и двигался, по словам Уэллеса, с "грацией слона. Каждый шаг казался огромным усилием. В течение нашего длительного разговора он держал свои глаза закрытыми большую часть времени и открывал их лишь тогда, когда хотел подчеркнуть значимость высказываемой им мысли". Вполне понятно, что итальянский диктатор, связанный с Германией тесными узами, не мог ощущать свободу маневра в общении с представителями Рузвельта. На Уэллеса встреча с Муссолини произвела гнетущее впечатление. Он понял, что картина из Вашингтона видится более радужной, чем реальное положение дел в Европе. Муссолини и князь Галеаццо Чиано в беседе 26 февраля 1940 года выразили убеждение, что мирные переговоры возможны при двух условиях. Во-первых, Германия удовлетворит свои жизненные интересы в Центральной Европе. Во-вторых, Италия освободится от ограничений в Средиземноморье.

Если бы Рузвельт и Уэллес знали о секретной директиве, изданной Гитлером к началу переговоров с посланцем американского президента, у них, наверно, еще более поубавилось бы первоначального энтузиазма, В ней говорилось, что у заместителя государственного секретаря не должно остаться "ни малейшего сомнения в том, что Германия полна решимости завершить эту войну победоносно". Описание Уэллесом встречи с министром иностранных дел рейха Риббентропом полностью соответствует тому, что можно было ожидать в свете директивы Гитлера. Риббентроп, собственно, не стремился узнать, с чем приехал посланник Рузвельта в Европу. В течение двухчасового монолога Риббентропа его глаза, отмечает Уэллес, "были постоянно закрыты на манер дельфийского оракула". Уэллес остался крайне невысокого мнения о германском министре иностранных дел. Он пишет: "У Риббентропа абсолютно непроницаемый ум, это очень глупый человек, редко я встречал людей, которые мне не нравились бы больше".

Вывод С. Уэллеса был таков: надежда на достижение соглашения с Германией, на примирение англо-французов с немцами чрезвычайно мала.

Встречи Уэллеса в Париже не в меньшей степени, чем римско-берлинские контакты, свидетельствовали о невозможности подлинного примирения. Во Франции главенствовало пораженчество. "Лишь в немногих местах я мог получить впечатление надежды, решимости, мужества". В своей книге Уэллес отмечает: "Опыт моих встреч в Париже в мартовские дни 1940 года имел шокирующий эффект". Описывая беседу с главой французского государства Лебреном, Уэллес упоминает шестидесятидевятилетний возраст президента Франции, говорит о банальном характере сообщенной им истории франко-германских коллизий за период его жизни, высказывает сомнение в точности излагаемых президентом сведений и подчеркивает ту деталь, что Лебрен не смог вспомнить ни одной личности на многочисленных портретах, украшавших стены Елисейского дворца.

Кроме того, Уэллес встретился с Даладье, который сообщил о готовности Франции "поделиться" с Италией в Сомали, Тунисе и Суэце. Однако ни одно французское правительство, продолжал премьер: "не удержится у власти, если речь зайдет о Корсике и Ницце. В отношении Германии единственным мирным решением может быть обоюдное разоружение. Но оно должно проходить под контролем достаточно сильной нейтральной страны, а таковой являются лишь США".

Французский премьер дал своему американскому гостю понять, что согласен на признание Данцига немецким городом, на передачу немцам Судетов и Западной Польши, но он требовал реставрации Польши и Чехословакии. "Чтобы добиться мирного решения, - заявил Даладье, - имеется лишь одно средство: великая нейтральная страна - Соединенные Штаты должна взять на себя ответственность за переговоры и организовать международные воздушные силы для полицейских целей".

Для Рузвельта в существующей ситуации такая активизация внешней политики была невозможна. Уэллес ответил, что США не возьмут на себя обязательства подобного характера, содержащие потенциальную возможность американского военного вовлечения.

Наибольшее впечатление на Самнера Уэллеса произвел Поль Рейно, тогда министр финансов. По мнению Рейно, французское правительство быстро приближалось к тому пункту, когда все его ресурсы будут брошены на закупку вооружения в США. Но и Рейно, имевший репутацию "самого твердого" в отношении Германии человека в правительстве, верил "в то, что могут быть созданы практические схемы на базе международных военно-воздушных полицейских сил". В этом французы отличались от своих союзников - англичан. Рейно сообщил Уэллесу о недавнем ночном визите к нему Уинстона Черчилля, который, хотя и был, по мнению французского министра, человеком выдающихся способностей, потерял "эластичность мышления" и требовал войны до конца. Эта заключительная нота парижских рандеву Уэллеса подчеркивает безошибочность вывода: в правительственных кругах Франции того времени не было ни одной крупной политической фигуры, отошедшей бесповоротно от политики примирения и сговора. Правящий класс буржуазной Франции мечтал еще об одном Мюнхене, но видел его осуществление только в том случае, если гарантом выступят Соединенные Штаты.

В Лондоне - последнем пункте миссии Уэллеса - еще меньше верили в возможность реальных переговоров с германским руководством. Здесь готовились к решению конфликта вооруженным путем. Уэллеса поразило то, что в Париже и Лондоне правительства, как и население, пребывали в некоем сомнамбулическом состоянии. С явным удивлением пишет Уэллес президенту, что Париж "живет нормальной жизнью", движение не прерывается в городе ни на минуту, запасы продовольствия кажутся большими и повсюду можно выпить шампанского в качестве аперитива. Наблюдая, как теплым весенним днем (было воскресенье) все лондонцы вышли в парки, и за исключением мелькавших униформ ничто не говорило о войне, Уэллес пришел к мысли, что англичане и французы не до конца понимают степень угрозы, нависшей над ними. Общий итог миссии Уэллеса, зафиксированный им в конце марта 1940 года, таков: "Не существует ни малейших шансов успешного ведения переговоров между противостоящими сторонами".

Анализ донесений посланца президента получил самые весомые доказательства в апреле 1940 года, когда германские войска вступили в Данию и Норвегию. Обе страны были быстро оккупированы. На сей раз Рузвельт постарался не откладывать с объяснением американскому народу значения этого. В первый же день немецкого наступления - 9 апреля 1940 года президент сказал журналистам: "Происшедшее заставит многих американцев думать о потенциальных возможностях этой войны".

Примерно через неделю (15 апреля 1940 года) он высказался еще более определенно: "Мы знаем, что происходящее в старом мире прямо и непосредственно касается благополучия нового мира".

Беседуя в американском обществе издателей с руководителями важнейших органов информации в стране, президент говорил о необходимости просвещать американцев в отношении того, что означала бы для Америки победа диктаторов в Европе и на Дальнем Востоке. Рузвельт дошел до того, что стал описывать возможность вторжения в Западное полушарие. Это означало, что президент осознавал не только смещение силовой оси в мире, но и растущую опасность для собственно американской территории. Ход его рассуждений становился все более конкретным. Ведь именно в эти дни нужно было решать, что делать с Гренландией и Исландией, которые являлись владениями оккупированной Германией Дании. С точки зрения Рузвельта, если бы англичане или канадцы оккупировали их, то тем самым они создали бы нежелательный прецедент, которому могли последовать японцы, захватив голландскую Восточную Индию (если бы Германия оккупировала Голландию). Поэтому Рузвельт приказал предоставить жителям Гренландии экономическую помощь. Тем самым был сделан важный шаг на пути к созданию американских баз на этих двух территориях.

Следует внимательно понаблюдать за поведением президента на протяжении апреля месяца, этого столь важного периода в европейской борьбе. Еще не был ясен исход высадки немцев в Норвегии, а Рузвельт уже отказался выступить (как того хотел на сей раз Ватикан) снова в качестве примирителя, обратиться к Муссолини за посредничеством. В конце апреля стало очевидно, что англо-французы не смогут помочь Норвегии и эта страна будет оккупирована Германией.

В дни между захватом Гитлером Дании и Норвегии и кампанией на западе дипломатический фронт переместился на юг, в Италию. Премьер Рейно сделал последнюю, пожалуй, попытку расстроить итало-германский союз. В беседе с послом Буллитом (телеграмма Рузвельту от 24 апреля) он сказал, что Муссолини знает о согласии Франции пойти на уступки в Сомали, в вопросе о Суэце и Тунисе, но он считает это недостаточным: Гитлер нарисовал ему перспективу обладания всеми французскими и английскими владениями в Средиземном море, а также частью Югославии. Даже Лаваль, сторонник союза с Италией, заметил Буллиту, что предпочтет войну с Италией разделу империи.

Во многом под впечатлением предчувствий французов и их давления президент Рузвельт обратился к Муссолини с предостережением, что "расширение сферы военных действий поведет к явлениям с далеко идущими последствиями". На фоне этой новой реальности Рузвельт сделал несколько шагов, свидетельствующих о понимании им того факта, что конфликт в Европе вступает в критическую фазу. Он приказал министру финансов Моргентау предотвратить изъятие итальянских фондов из Соединенных Штатов. Затем Рузвельт направил Муссолини секретное послание. Мучительно размышляя, как лучше выразить скрытую угрозу итальянскому дуче, президент попросил своего посла в Риме Филипса не давать Муссолини печатного текста, а изложить идеи, заключенные в нем, устно.

В этом послании президента содержалась определенная угроза Италии в том случае, если она решит присоединиться к германскому рейху. "Дальнейшее расширение зоны конфликта будет по необходимости иметь далеко идущие и непредсказуемые последствия не только в Европе, но также на Ближнем Востоке, в Африке и во всех трех Америках. Ни один человек не может сегодня предсказать с определенностью, каким будет это расширение зоны конфликта, каковы будут его конечные результаты - или предсказать, какие нации, сколь ни полными решимости они были бы сегодня отстоять от конфликта, могли найти для себя необходимым ради самообороны вступить в войну". Рузвельт, пожалуй, впервые дал понять, что Америка не останется в стороне, если конфликт примет глобальный масштаб. Сочетание увещеваний с туманными полуугрозами оказало самое ограниченное воздействие на итальянский фашизм.

Накануне решающих событий американские военные специалисты представили свой прогноз развития действий в Западной Европе. По мнению Пентагона, германское наступление на Бельгию и Голландию было бы ошибочным и обреченным на провал. Атака на "линию Мажино" явилась бы более мощным ударом со стороны немцев.

Но хотя американские стратеги считали поражение Франции и ее островного союзника возможным, они рассматривали такую возможность как отдаленную. Белый дом, Пентагон и Капитолий "не были подготовлены" к победе немцев на западе. Первые серьезные опасения возникли в американской столице после германской оккупации Норвегии. И лишь по мере того, как начало увеличиваться число признаков германской угрозы Бельгии и Голландии, президент Рузвельт потребовал от военного министерства оценки ситуации и состояния обороны страны.

Мысль о вероятности военного поражения англо-французов начала проникать по дипломатическим каналам в Вашингтон еще в декабре 1939 года. Весной 1940 года на госдепартамент и кабинет президента обрушилась лавина донесений из Парижа и Лондона, и общим их местом была просьба о помощи. Буллит, по совету французов, предложил американскому правительству продать, по меньшей мере, шесть миноносцев какой-нибудь из нейтральных стран Латинской Америки с тем, чтобы они были тотчас перепроданы Франции. Президент отверг этот план.

В Вашингтоне, делится воспоминаниями Уэллес, росло удивление по поводу европейской "странной войны", но беспокойство еще не встало в повестку дня. Исключение составлял Белый дом и его окружение, небольшая часть конгресса и прессы. Неоспоримо, что общая самоуспокоенность сознательно культивировалась; делалось ли это с целью более "мягкого" отхода от нейтралитета, или не было четкого представления о реальной ситуации, но последовавшие события имели для большинства американцев головокружительный эффект. "До тех пор, пока мы живы, эти недели мая и июня будут представляться нам кошмаром разочарования", - пишет Уэллес.

Десятого мая германская армия вторглась в Голландию и Бельгию. Вышедшие им навстречу французские силы, как и армии двух названных стран, были рассечены моторизованными частями вермахта и вскоре на севере оказались в отчаянном положении. Скорость продвижения немецких танковых дивизий потрясла всех, в том числе американских штабных генералов. Фландрия не стала для французских войск благоприятным полем битвы (их правый фланг был защищен Арденнами и "линией Мажино"), а превратилась в "мешок", куда попали их ударные силы. Такое развитие событий обнаружилось уже в ближайшие дни после начала немецкого наступления. В течение четырех дней Голландия и значительная часть Бельгии были оккупированы.

Важнейшей задачей для Рузвельта стало предотвращение вступления в войну Италии, что конечно же резко укрепило бы германские позиции и создало бы - по крайней мере для Франции, на ее юге, и для Англии, на ее ближневосточных коммуникациях, - новый фронт. Рузвельт был чрезвычайно красноречив в своем послании Муссолини, он придавал позиции Италии большое значение. "Вы, кого великий итальянский народ призвал стать своим лидером, держите в руках нити этой войны, которые могут протянуться к двумстам миллионам человеческих жизней Средиземноморья... как реалист Вы должны признать, что если эта война распространится на весь мир, то она выйдет из-под контроля глав государств, и ни один человек, не важно насколько велики его возможности, не может предсказать результатов этого конфликта ни себе, ни своему народу".

Собственно, с точки зрения сдерживания Италии это был пустой жест. Ведь Муссолини уже обещал Гитлеру начать войну в течение месяца. Но нам в данном случае важнее видеть главную линию американской дипломатии. На данном этапе она тщетно стремилась удержать Италию от вхождения в общий блок с Германией.

События в Европе заставляли американское руководство думать об укреплении собственной военной мощи. В начале мая, еще до начала решительных действий на западном фронте, Рузвельт предложил военному и военно-морскому министерствам обсудить "базовые военные планы", дать оценку своих потребностей в разворачивающейся войне. Именно в день наступления немцев 10 мая 1940 года на стол президента поступили сведения о том, чем располагают Соединенные Штаты в военной области. Военное министерство докладывало, что армия США имеет общую численность 80 тысяч человек; а на складах находится оружие примерно для 500 тысяч человек. Сравнение с армиями Европы было не в пользу США. Германские войска на западном фронте превышали численность 2 миллиона человек, и эти 140 дивизий выглядели, конечно, гораздо более внушительной величиной, чем 5 американских дивизий. Когда через неделю после начала боевых действий Германии против западных держав стало ясно, что она добивается больших успехов (немецкие войска, оккупировав Голландию, прошли через Бельгию в Северную Францию), президент Рузвельт затребовал от конгресса 1 миллиард 180 миллионов долларов на дополнительные военные расходы.

В мае 1940 года под впечатлением грозных событий в Европе в США был создан влиятельный "Комитет защиты Америки путем помощи союзникам" под председательством Уильяма Аллена Уайта. Вскоре Уайт обратился к своему старому другу Рузвельту с просьбой указать направление дальнейшей активизации деятельности организации. Президент оставил вопрос без ответа. Он не знал сам, что предпринять - об этом свидетельствуют странные колебания в правительстве в конце мая.

Специальный комитет обнаружил в США запасы военного снаряжения устраивающего союзников типа. Проблема заключалась в том, как передать его западным союзникам. Военный министр Вудринг считал, что это можно сделать путем продажи нейтральному государству и последующей перепродажи французам и англичанам, но только в том случае, если американский начальник штаба определит данное оружие как безусловно избыточное. Генерал Маршалл на этот счет заметил, что подобное он мог бы сделать, "только придя из церкви", т. е. полагал, что в критический момент битвы на Западе нельзя ослаблять американские силы. Такова была американская политика в в целом. Словесно соглашаясь помочь Франции, высшие лица в Вашингтоне поднимали вопрос об американской боеспособности в случае неудачи битвы за Францию, что служило сильным тормозом для предоставления обещанной помощи.

Посол Буллит, пользовавшийся полным доверием Эдуарда Даладье, находился при получении им первого сигнала о надвигающемся поражении. В военном министерстве, на улице Сен-Доминик, посол присутствовал при телефонном разговоре Даладье с генералиссимусом Гамеленом. Пятнадцатого мая в 7.45 вечера немецкие танковые колонны прорвали фронт и начали обходной маневр. "Итак, французская армия обречена?" - "Да, французская армия обречена". Даладье: "Ни слова никому. Я не скажу об этом даже премьер-министру". У. Буллит покинул министерство в пять минут девятого.

Французские официальные лица от премьера Рейно и ниже просили через посла Буллита ускорить сборку и отправку во Францию всех годных к боевым действиям самолетов. Все обращения шли непосредственно к Рузвельту, ординарные дипломатические каналы были отставлены, глава французского правительства лично просил американского президента о каждом авиационном подразделении. Пятнадцатого мая речь зашла уже о самых устарелых типах, о кораблях времен первой мировой войны и ранее. Минимальной просьбой Рейно было осуществить сборку уже готовых фюзеляжей и моторов в США и погрузить их на французский авианосец, способный перевезти через Атлантику примерно 70 самолетов. На это госсекретарь Хэлл ответил, что погрузить собранные самолеты в Нью-Йорке невозможно, так как "по международному праву и американским законам военный корабль не может увеличивать свою боевую мощь в нейтральных портах". На отчаянную просьбу о продаже давно устаревших моделей самолетов и кораблей (наличие большого числа которых у США было общеизвестным) Хэлл смог ответить лишь предложением обратиться к частным лицам, дав совет купить самолеты у них. "Правда, они не являются ни скороходными, ни однообразными по типу, но, ввиду отчаянной нехватки, которую вы описываете, они были бы лучше, чем ничто".

Пятнадцатого мая Уильям Буллит сообщил в Вашингтон, что, "если бог не подарит такого же чуда, как битва на Марне, французская армия будет разбита совершенно". Восемнадцатого мая Рейно через министерство иностранных дел уведомил посла Буллита о своем намерении просить президента Соединенных Штатов добиться от конгресса объявления войны Германии. Запрашивалось мнение на этот счет посла. Буллит обещал уведомить президента немедленно, но считал подобную инициативу Рейно абсолютно бесполезной ввиду официального нейтралитета США, поддерживаемого изоляционистским конгрессом. В личной беседе вечером того же дня Рейно уже не ставил вопрос столь радикально. Он просил, чтобы Белый дом выступил с публичным заявлением о том, что поражение Франции и Англии затронет жизненно важные интересы США. Рейно считал, что при любых обстоятельствах такое заявление оказало бы сдерживающее воздействие на Италию. Буллит отметил малую вероятность подобной акции со стороны президента, учитывая позицию конгресса и неподготовленность страны. Французское правительство три дня (18 - 21 мая) напрасно ждало ответа. Буллит жаловался на трудности связи с Вашингтоном. Поздно вечером 21 мая Рузвельт по телефону сказал Буллиту, что позиция правительства США остается прежней и что замечания, высказанные Буллитом Рейно, правильно схватывают ее суть. Рузвельт сообщил также свое мнение, что письменное обращение к нему Рейно нежелательно. В телеграмме Буллиту Хэлл, отражая правительственную точку зрения, назвал желание французов купить устаревшие модели самолетов "глупым".

Предчувствуя вступление в войну фашистской Италии, французы считали, что единственным препятствием этому была бы посылка военно-морского флота США в Средиземное море. Военный министр заявил американскому послу: "Будет печально, если цивилизация в мире падет из-за того, что великая Нация во главе с великим президентом могла лишь говорить".

"Участие" США в майской кампании выразилось в энергичном письме. Рузвельта (смягченном госдепартаментом) Бенито Муссолини, главной идеей которого было удержать итальянского диктатора от вступления в войну. В двадцатых числах, когда началась агония французской армии, союзные правительства обратились к американскому президенту буквально с мольбой о помощи. В эти дни Буллит предложил Рузвельту пригласить папу Римского в США для политического убежища - это, по мнению посла, могло бы сдержать Муссолини. Следующее предложение состояло в плане посылки американского флота в Грецию "с визитом вежливости"; по меньшей мере, считал посол, флот должен быть отправлен в Лиссабон или Танжер.

Двадцатого мая Даладье заявил американскому послу, что "кинжал в спину со стороны Италии был бы фатальным". Предложение французского министра заключалось в том, чтобы американский президент, совместно с главами правительств латиноамериканских стран, сделал еще один умиротворяющий жест в сторону Муссолини.

Президент Рузвельт отклонил идею на том основании, что подобные совместные действия американских государств могли бы создать у Италии впечатление, что американцы "сколачивают против нее блок". Двадцать шестого мая президент все же послал личное письмо дуче. Рузвельт предложил дуче сообщить свои пожелания в отношении Средиземноморского бассейна и обещал передать их в Лондон и Париж. Он также обещал, что союзники будут уважать любое сепаратно заключенное Италией соглашение и ей предоставят место полноправного участника за столом мирных переговоров, если она в настоящий момент не вступит в войну. В Вашингтоне, однако, не знали, в какой мере лишены смысла их действия в данном случае. Муссолини даже не. принял американского посла Филипса, вместо этого он послал краткое сообщение через министра иностранных дел Чиано, в котором заявил, что не нуждается в советах, не заинтересован в переговорах и "любая попытка помешать Италии выполнить ее обязательства" не будет рассматриваться.

Фашистская Италия сделала выбор, и хотя Рейно в Лондоне обсуждал размеры новых уступок (кондоминиум в Тунисе, расширение итальянской Ливии за счет французских колоний и т, п.), итальянские дивизии уже подтягивались к французским границам.

Двадцать девятого мая Буллит передал следующий призыв Рейно: "Сейчас или никогда для Соединенных Штатов. Если вы можете послать ваш атлантический флот в Танжер и информировать Муссолини, что вы уведомляете его уже после посылки флота, он не осмелится напасть. В противном случае он нанесет удар и всего через несколько месяцев вы будете в одиночестве стоять перед лицом объединенного нападения Германии, Италии и Японии".

Президент Рузвельт ответил, что предложенное "абсолютно исключено", ибо это влечет за собой серьезный риск для флота, у которого не будет ни одного порта в Средиземном море. Написанное Рузвельтом едва ли верно. Французских и английских баз обслуживания кораблей в Средиземном море было более чем достаточно (Гибралтар, Мальта, Тулон, Алжир и др.). Главное направление дипломатии Рузвельта в эти дни заключалось в попытке в последний момент удержать Италию от вступления в войну.

Тридцатого мая Рузвельт информировал итальянского диктатора о том, что вступление в войну Италии заставит Соединенные Штаты резко заняться перевооружением и укрепит решимость Америки оказывать военную помощь англо-французским союзникам. На этот раз дуче соизволил ответить, но в самой грубой манере. Он заявил, что решение вступить в войну уже принято и проблема американской помощи союзникам его не касается.

Но на первый план размышлений Рузвельта выходят уже не вопросы сдерживания Италии, а другие. Узнав от посла Буллита о поражении союзнических армий во Фландрии, о предстоящей неминуемой их сдаче немцам и о том, что Париж, видимо, будет оккупирован в течение ближайших 10 дней. Рузвельт все свои мысли обращает на судьбу французского флота.

Президент лично продиктовал то, что можно воспринять только как предупреждение Рейно и Даладье. Фактически речь в послании шла уже о "французском наследстве", самым важным и опасным для США элементом которого являлся французский флот. "Хотя мы все еще надеемся, что нашествие будет остановлено, если все же произойдет наихудшее, мы рассматриваем сохранение французского флота как жизненно важной силы, необходимой для восстановления Франции и французских колоний, а также для полного контроля над Атлантическим и другими океанами. Это означает, что французский флот не должен быть закупорен в Средиземном море. Корабли, находящиеся в восточной его части, должны иметь возможность уйти через Суэцкий канал. Корабли, находящиеся в Тулоне, Тунисе и Алжире, должны иметь подобную возможность прохода через Гибралтар и, если худшее случится, уйти в Вест-Индию или в безопасные порты западноафриканских владений... Наконец, если немцы будут делать Франции заманчивые предложения, основанные на сдаче их флота, нужно помнить, что позиция Франции окажется сильнее, если ее флот будет переведен в безопасное место".

Для нас представляет значительный интерес то обстоятельство, что именно в мае 1940 года Рузвельт приходит к следующему выводу: прежняя защитная функция океанов начинает терять для Америки свою значимость. В своем послании конгрессу от 16 мая он сделал наибольший упор на опасность со стороны военно-воздушных сил. Президент указал, что создание боевых самолетов, движущихся со скоростью 300 - 400 и более км в час, позволяет в конечном счете ослабить функцию океанов как "адекватного оборонительного барьера". Для дипломатии США возникает новая ситуация.

Что же было в руках Соединенных Штатов в тот момент, когда Германия сокрушила французский западный фронт? Что было у американцев тогда, когда история впервые, пожалуй, поставила перед ними задачу противостоять огромной силе, господствующей в Центральной и Западной Европе? Военные специалисты доложили о критическом отсутствии противотанковых орудий и зенитных батарей. В решающем классе современных вооружений военно-воздушных силах у Соединенных Штатов насчитывалось только 160 истребителей, 52 тяжелых бомбардировщика, в стране было лишь 250 пилотов, способных сесть в истребители.

Президент ставит перед страной в послании от 16 мая задачу производить невероятное число военных самолетов - 50 тысяч единиц в год. Чем он объясняет необходимость такого резкого броска в военном строительстве? Рузвельт говорил в те дни, что одна из воюющих сторон имеет абсолютное превосходство в воздухе, и это является настораживающим фактором. Ясно, что речь идет об авиации нацистской Германии.

Это очень характерно для Рузвельта - ставить грандиозные цели. Он придавал значимость пафосу, понимал роль политического руководства как обязанного возбуждать эмоции, обязанного называть те цели, которые поражают воображение. Поставленная отметка - 50 тысяч военных самолетов в год - была фантастической для того времени, как, впрочем, и для нашего. В эти майские дни английским премьером становится Уинстон Черчилль, и он обещает своему народу лишь "кровь, труд, слезы и пот" - программу долгой борьбы, рассчитанной на истощение.

Тем временем, а именно в двадцатых числах мая, стало очевидно, что посылка военного оборудования союзникам на данном этапе все более лишается смысла, германские армии отрезали английский экспедиционный корпус, а французская армия готовилась капитулировать. Какой резон помогать им в таких обстоятельствах? Помощь должна была прийти раньше, в сложившейся же ситуации союзники просто уже не имели места приложения американскому военному оборудованию. Отчаяние союзников стало очевидным с 18 мая 1940 года, когда премьер-министр Франции П. Рейно впервые предупредил, что "война может окончиться абсолютным поражением Франции и Англии". Беседуя с послом Буллитом, Рейно выдвинул неслыханную просьбу: он попросил американского президента либо объявить войну Германии, либо декларировать во всеуслышание, что "Соединенные Штаты, защищая свои жизненные интересы, не допустят поражения Франции и Англии". Двадцать второго мая 1940 года Рейно предупредил Рузвельта, что Франция, возможно, вынуждена будет пойти на подписание сепаратного мира, который оставит Англию одну, а Соединенные Штаты вовлечет в опасное положение, сделав их уязвимыми для германской мощи.

Французский премьер-министр просил американского президента вступить в войну на этой фазе, послав атлантический флот и все военно-воздушные силы на европейский театр военных действий. Это был отчаянный крик о помощи. Если кто-то еще пытался объяснить его французской импульсивностью, то вот для сравнения аналогичные идеи англичан. Тогда премьер-министр Черчилль предсказал скорую высадку немцев на Британских островах. Вот где понадобятся американские дивизии. При этом Черчилль заметил американцам, что их помощь должна прийти без промедлений, поскольку быстрое поражение может привести к власти в Лондоне правительство, склонное обменять мировое превосходство британского флота на более выгодное мирное соглашение.

Вероятность скорого объявления войны Соединенными Штатами Германии президент Рузвельт всерьез в эти дни не рассматривал - одна лишь внутриполитическая ситуация не позволяла рассчитывать на возможность такого шага. Но и взирать абсолютно безучастно на поражение англо-французов было нельзя. Поэтому 22 мая представители администрации объявили, что винтовки, пулеметы и пушки выпуска первой мировой войны не являются пригодными для использования американскими вооруженными силами и как "балласт" могут быть отправлены англичанам. (В то время многие обсуждали характер подготовки Англии к встрече немцев: из музеев доставали пики, крестьяне готовили к бою грабли и вилы.)

В конце мая германская военная машина буквально раздавила союзные войска в Голландии, Бельгии и Северной Франции. Рузвельт наконец начинает развязывать себе руки в области военного строительства. Теперь панически настроенные конгрессмены вотировали на военные цели суммы, даже превышающие те, которые предлагала администрация. Конгресс в середине мая выделил на эти нужды 1,5 миллиарда долларов, что было на 320 миллионов больше запрошенного Рузвельтом. Наконец, 31 мая, когда Рузвельт сообщил, что "почти невероятные события последних двух недель делают необходимым дальнейшее наращивание нашей военной программы", американский конгресс проголосовал за дополнительные 1 миллиард 700 миллионов долларов. В американской армии начался процесс быстрого роста кадрового состава - с 280 тысяч до 375 тысяч человек в течение нескольких недель. Президенту было дано право призывать на активную, действительную службу национальную гвардию.

В начале июня, когда стало ясно, что Германия побеждает на западе, США стали обсуждать варианты нового геополитического окружения, и Рузвельт со всей характерной для него энергией подверг критическому анализу изоляционистские идеи "одинокого острова в море, где господствует сила". Выступая в Вирджинском университете (город Шарлотсвилл), Рузвельт заявил, что подобное существование на "одиноком острове" было бы "кошмаром, подобным существованию в тюрьме, голоду и питанию через тюремную решетку торжествующими безжалостными хозяевами других континентов". Впервые, пожалуй, Рузвельт сказал без экивоков, что лишь победа союзников "над богами силы и ненависти" может предотвратить резкое ухудшение геостратегических позиций Америки. Рузвельт заявил в этом основанном Томасом Джефферсоном университете, что Америка будет следовать одновременно двумя курсами: с одной стороны, помогать Франции и Англии и, с другой стороны, наращивать собственную мощь.

Решающее германское наступление началось 5 июня 1940 года; 9 июня последовал второй удар танковыми корпусами; 14 июня немцы вступили в объявленный свободным городом Париж.

Постараемся на этом этапе обобщить то, что позже было названо политикой создания "арсенала демократии". Неполная отмена эмбарго в ноябре 1939 года касалась лишь частных поставщиков оружия. До мая 1940 года правительство США не включалось в дело военной помощи терпящей поражение коалиции Франции и Англии. Решение об активизации роли государства в военных поставках приняли в конце мая 1940 года - но и тогда ее масштабы оказались минимальными. Вопросом этого времени явилось: могут ли военное министерство и министерство военно-морского флота предоставить союзникам определенное ограниченное число самолетов, артиллерии и амуниции. Был составлен список избыточных запасов, одобренный лично президентом. Первые военные трансакции производились без широкой огласки, что было возможно только ввиду незначительной их величины. Военный министр Вудринг, изоляционист, возглавлял в администрации Рузвельта противников немедленной помощи Франции за счет, как выражалась эта фракция, "разоружения Америки". Пентагон стал полем сражения между Вудрингом и его заместителем Луисом Джонсоном, сторонником помощи Франции, Только 3 июня генеральный прокурор США принял решение, согласно которому санкционировалась продажа части устаревшей и избыточной военной техники частным фирмам, немедленно перепродававшим ее англичанам и французам. Но и "третьеиюньское" решение не открывало ворота правительственных арсеналов. Сенатская комиссия по иностранным делам отказалась легализировать продажу правительством новых видов вооружения. И лишь 5 июня, (день финального наступления вермахта) президент Рузвельт написал близкому помощнику: "Ныне я принимаю мысль (слово "политика" сознательно не употреблялось. - А. У.), что эффективная передача военных материалов на противоположную сторону океана будет означать разгром эквивалентного количества германского военного материала это должно обеспечить помощь американской обороне на долгое время".

Ежедневно офицер секретного отдела военного министерства приносил в государственный департамент карту Франции с обозначениями продвижения германских войск. Теперь уже всем стало ясно, что ожидать затяжной войны типа 1914 - 1918 годов не приходится, сломлена не только французская военная мощь, но и воля к сопротивлению большинства французских лидеров. Уэллес вспоминает отчаянные призывы французского премьер-министра к американскому президенту и "составление единственного ответа, который президент смог сделать".

В государственных умах Вашингтона главенствовали две мысли:

1) каковы гарантии того, что французский флот не перейдет от потерпевшей поражение державы к Германии;

2) какова возможность для французского правительства продолжать борьбу за пределами Европы.

Тем, кто готов был пересечь Средиземное море и оттуда вести войну, стала внушаться идея, что в Северной Африке США помогут Франции.

Тринадцатого июня вечером Рейно сказал Черчиллю: "Наша единственная надежда на победу основана на немедленном вступлении Соединенных Штатов в войну. Президент Рузвельт должен понять это и принять ответственность".

Тогда все же решено было послать телеграмму Рузвельту: "Если Америка вступит в войну, конечная победа обеспечена". Рузвельт ответил выражением сочувствия делу союзников и обещал материальную помощь. У. Черчилль по возвращении в Лондон просил американского посла Кеннеди связаться с президентом Рузвельтом и договориться о публикации президентского послания от 13 июня. Это могло произвести впечатление, что США связали свою судьбу с союзниками. На что Рузвельт ответил категорически отрицательно: "Мое послание Рейно не предавать гласности ни при каких обстоятельствах".

Черчилль предпринял еще одну попытку, обратившись с той же просьбой в личном письме, и снова наткнулся на отказ. Президент не видел уже возможности исправить военное положение Франции.

В день вступления немцев в Париж (14 июня) Поль Рейно вручил американскому поверенному в делах А. Биддлу обращение к президенту США акт, от которого его столь усиленно отговаривали американские дипломаты. "Единственный шанс спасения французской нации заключается лишь в том, что Америка бросит на весы, причем немедленно, всю свою мощь".

Если же этого не произойдет, "тогда вы увидите как Франция, подобно тонущему, погрузится в воду и исчезнет, бросив последний взгляд на землю свободы, от которой она ожидала спасения".

Из Лондона Черчилль дважды в течение дня 15 июня призывал президента обещать свою помощь - единственный, по его мнению, способ удержать французов в коалиции. Чувствуя ахиллесову пяту окруженной океанами республики, Черчилль снова и снова повторяет предостережения относительно судьбы французского флота - преграды на пути в Америку либо моста в Новый свет. Английский премьер исподволь готовил Рузвельта к мысли о необходимости хотя бы минимального вмешательства в развитие событий.

Получив от Черчилля первый сигнал о том, что, вопреки утверждениям Рейно, во французском правительстве растет партия (во главе которой готов встать маршал Петэн), считающая необходимым начать переговоры о перемирии, Рузвельт посылает личное и конфиденциальное письмо премьеру Рейно. Помимо выражений одобрения решимости сражаться вплоть до отхода в Северную Африку, Рузвельт поднимает вопрос, ради которого, собственно, он и настаивал на срочности в доставке этой телеграммы. Упомянув, что французский флот совместно с английским "продолжают господствовать над Атлантическим и другими океанами", президент затрагивает проблему "великой французской империи" во всех частях мира. Рузвельт энергично подчеркивал, что единственным оградительным средством этой империи является французский флот. "Сила на море в мировых делах дает нам и сейчас исторические уроки". Судьба французского флота отныне более всего волнует американского президента. В телеграмме послу Кеннеди в Лондон государственный секретарь Хэлл подтверждает, что, действительно, французский флот и его будущее составляли главный предмет размышлений в момент написания послания. Именно о публикации этого письма безуспешно просил Рузвельта Черчилль.

Рузвельт обещал французам в случае продолжения сопротивления материальную помощь и соглашался сделать максимально возможное в этом направлении, но намека (пусть туманного и закамуфлированного) на эвентуальное выступление на стороне союзников в его послании не было. "Я знаю, вы поймете, что эти уверения не несут обязательств военного вмешательства". Французский посол в Вашингтоне де Сен-Кантен беседовал по поводу этого послания с Самнером Уэллесом, который объяснял бездействие правительства "неготовностью народа", упорством конгресса, неблагоприятным общественным мнением. На пути активной помощи стояли "не только республиканцы, но и влиятельные профсоюзы, определенное число недовольных демократов, всегда готовых найти почву для атаки на правительство". В ночь на 18 июня кабинет Рейно пал, главою нового правительства стал Петэн. Все французские города с населением более 20 тысяч человек были объявлены "открытыми" городами. Правительство запросило условий перемирия. Утром 18 июня немцы дали свое принципиальное согласие подписать перемирие, но продвижение их войск продолжалось. Двадцать первого июня в Компьене, в историческом железнодорожном вагоне, где Германия подписала текст перемирия в 1918 году, Гитлер вручил французским представителям германские условия перемирия. Оно вступило в силу 25 июня.

Победы Германии сместили баланс силы в опасном для США направлении. Надежда Рузвельта на долгий пат в Европе оказалась призрачной, теперь следовало искать государственный курс в гораздо более сложном мире. Вполне очевидно, что для Рузвельта столь скорое падение Франции было абсолютно неожиданным. Теперь Вашингтон не мог - как год назад - полагаться на то, что англо-французы и немцы взаимно уравновешивают друг друга. Гитлер бесспорно господствовал в западной части Европы. Поражение Англии казалось вероятным и, соответственно, угроза Америке - реальной.

Никто в той "странной войне" не мог предположить роковую слабость Франции. Напротив, ее военный авторитет был чрезвычайно высок. Поэтому крах Франции в мае - июне 1940 года имел такое шоковое воздействие на Вашингтон. Конгресс немедленно вотировал четыре миллиарда долларов на укрепление флота двух океанов, на строительство 18 авианосцев, 7 линкоров, 27 крейсеров, 115 эсминцев, 43 подводных лодок. Теперь военные и военно-морские штабы спешно пересматривали свои планы: прежде создание полномасштабного флота намечалось лишь на 1946 год - до этого времени США не намеревались иметь силы, большие, чем достаточные для господства в своем полушарии.

Первая реакция высших военных чинов на поражение Франции заключалась в двух предложениях: перевести основную часть флота в Северную Атлантику; прекратить помощь Англии. Президент принял противоположные решения. Помощь Англии будет продолжаться, флот останется в Пирл-Харборе. Через Маршалла Рузвельт передал генералам, что критику действий Черчилля он, верховный главнокомандующий, не приветствует. Оставляя флот в Пирл-Харборе, Рузвельт рассчитывал, что у японцев он будет постоянно маячить перед глазами, пусть они избирают такое направление своей экспансии, которое не приведет тихоокеанский флот в действие.

Главное: сознание того, что мировой баланс сил пошатнулся резко против Америки, привело Рузвельта к выводу, что Англию, вопреки всем призывам к "приоритету" Америки, ни в коем случае не следует бросать на произвол судьбы. Когда 17 июня министр финансов Моргентау спросил, следует ли оказывать Англии ту же помощь, что и прежде, президент ответил, что она имеет еще большую значимость.

Очутившись во враждебном новом мире, в котором Франция уже не представляла собой одну из двух защитных зон (помимо Атлантического океана) перед лицом "неистовой" Германии, Рузвельт обратил в мае и июне 1940 года особое внимание на Западное полушарие. Уже в конце мая он пришел к заключению, что после победы в Европе Германия попытается укрепиться в ряде латиноамериканских стран, постарается захватить французские и голландские владения в Западном полушарии. В свете реальной тогда возможности захвата немцами французского флота и западноафриканских баз в бывших французских колониях просматривалась следующая перспектива: обоснование немцев в одной из южноамериканских стран (предпочтительней для Берлина - в Бразилии) и получение влияния в Латинской Америке с тем, чтобы окружить Соединенные Штаты не только с востока, но и с юга. С учетом также и японского фактора Соединенным Штатам грозили три фронта. В плане подобных опасений 23 мая Рузвельт потребовал от всех латиноамериканских стран проведения секретных военных переговоров. В эти же дни президент по согласованию с государственным департаментом приказал послать тяжелый крейсер военно-морских сил США с визитом в Рио-де-Жанейро и Монтевидео. Демонстрация силы в Бразилии и Уругвае должна была показать местным прогерманским кругам степень решимости Вашингтона сохранить; здесь свою сферу влияния. Рузвельт размышлял над тем, чтобы направить еще более мощные силы в Латинскую Америку, но адмиралы не поддержали этой идеи. Так, адмирал Старк, начальник военно-морского штаба американского флота, настаивал на сохранении основных военно-морских сил США на Тихом океане. В итоге к берегам Латинской Америки послали дополнительно один крейсер и несколько эсминцев.

Военные специалисты считали, что в Западном полушарии нужно обращать внимание прежде всего на Бразилию и Мексику как наиболее важные для США страны, а затем на Эквадор, Колумбию и Венесуэлу. Следующими в списке приоритетов были центральноамериканские страны и страны Карибского бассейна. Что касается государств южнее Бразилии, то предполагалось, что американцам пока здесь не следует активизироваться. Проблема заключалась в частности в том, что латиноамериканские страны продавали на европейских рынках более половины своих экспортных товаров, и новая ситуация вынуждала их так или иначе искать подходы к Европе Гитлера. Чтобы избежать этого, США обязаны были предоставить свой рынок для этих товаров - в основном сырьевых и продовольственных. И президент Рузвельт 21 июня 1940 года выдвинул план совместного сокращения сельскохозяйственного производства, контроля над ним во всех странах Западного полушария. Этот план отнюдь не вызвал одобрения латиноамериканцев, ясно было, что США пытаются сохранить свой рынок и в то же время укрепить контроль над обеими Америками. Еще Рузвельт приказал военно-морскому ведомству и военному министерству выработать планы оккупации американских владений стран Европы, оказавшихся во власти Германии.

Во главе военного министерства становится один из сторонников активной внешней политики среди республиканцев - Генри Стимсон. Г. Стимсон был продуктом далекой эпохи Теодора Рузвельта, когда, пожалуй, впервые представители американской аристократии решили непосредственно взять власть в свои руки. Один лишь внешний вид военного министра впечатлял каждого. Он держался с подчеркнутым достоинством, и один из мемуаристов, побывавший на заседании кабинета, пишет, что впечатление "главного" произвел на него респектабельный Стимсон. Этот седовласый усатый джентльмен предпочитал, чтобы его называли полковник Стимсон. Профессиональный государственный деятель, Стимсон вошел в правительство Рузвельта в возрасте семидесяти трех лет. Он уже был военным министром тридцать лет назад - при президенте Тафте. Вершиной его карьеры являлся пост государственного секретаря при президенте Гувере в 1929 - 1933 годах. Рузвельт пригласил его и военно-морского министра Нокса в 1940 году. Стимсон правил своим ведомством твердой рукой. Он воспринимал службу как "долг гражданина", он никогда не был на выборных должностях, он имел взгляды цельной и самостоятельной личности.

С течением времени стало ясно, что Рузвельт и основные его советники в значительной мере преувеличивали реальность германской угрозы Южной Америке летом 1940 года. Как явствует из немецких документов, в то время у Гитлера еще не было планов захвата владений оккупированных им европейских стран или прямого нападения на какую-либо из стран Западного полушария. Имели место попытки укрепить свое влияние посредством экономической экспансии, финансовой помощи, поддержки прогерманских политических сил и режимов. Все же главной целью Берлина в Западном полушарии пока было не вовлечь в войну Соединенные Штаты. Как, видимо, справедливо заметил Генри Стимсон, "так называемая пятая колонна Гитлера в южноамериканских странах представляет собой лишь попытку запугать нас и отвлечь от посылки нашей помощи туда, где она была бы наиболее эффективной". Стимсон имел в виду прежде всего Англию. Рузвельт в принципе был с ним согласен, но полагал, что и опасность германского вмешательства южнее Рио Гранде достаточно велика.

Эта его убежденность крепла во второй половине 1940 года по мере того, как военные возможности Германии увеличивались. Рузвельту казалось естественным, что одним из направлений дальнейшей экспансии Германии станет Латинская Америка. Он, в частности, исходил из ставшего ему известным факта, что Гитлер, инструктируя своих военачальников осенью 1940 года, пытался выработать план захвата островов в Атлантическом океане. Данные действия расценивались как предпосылка дальнейшего политического и военного нажима на Западное полушарие. Для Рузвельта это было логичным: захватив Европу, Германия сделает Америку следующей своей целью.

Дорога к Пирл-Харбору

Мы должны внимательно наблюдать за теми, кто под звуки барабанов и кимвалов молится "изму" примирительства. Особенно мы должны иметь в виду малую группу себялюбивых людей, которые вырывают перья у американского орла, чтобы устелить ими свои собственные гнезда.

Ф. Рузвельт. 1941 г.

В предвыборной кампании 1940 года Ф. Рузвельт, вопреки собственным убеждениям, сделал - ради привлечения голосов избирателей - крупные уступки изоляционистам. В ответ на предсказание своего республиканского конкурента У. Уилки, что третий президентский срок будет означать диктатуру и войну, Рузвельт заверил "матерей Америки", что их сыновей "не отправят на иностранные войны". Разве Рузвельт не понимал, что Гитлер, Муссолини и японцы идут к переделу мира? В очередной раз непосредственные политические нужды оказались сильнее внутренних побуждений и стратегического видения президента.

Лишь поздней осенью 1940 года, получив мандат на президентство, Рузвельт вместе с высшими военными чинами приступил к обсуждению будущей стратегии. Особое значение в этом приобрел меморандум адмирала Старка от 12 ноября 1940 года. Старк рассуждал о том, что ждет Америку в случае поражения Англии: фактическое противостояние всему миру. Следовало, полагал Старк, всеми силами спасти англичан от поражения, вплоть до участия американских вооруженных сил в сухопутных боевых действиях против Германии. Адмирал считал, что для обеспечения победы Англии "Соединенным Штатам надлежит в дополнение к военно-морской помощи послать военно-воздушные силы в Европу или в Африку (или в оба эти региона), принять весомое участие в наземном наступлении". Этот план, ставивший Европу на первое место и предполагавший активные боевые действия США, произвел на Рузвельта большое впечатление.

Принимая многие идеи Старка, Рузвельт все же считал, что с открытой помощью Англии следует повременить. После обсуждений с дипломатами (Хэлл) и главами военных ведомств (Стимсон, Нокс, Старк, Маршалл) Рузвельт продиктовал 17 января 1941 года следующую линию поведения: "Армия не должна ориентироваться на агрессивные действия до тех пор, пока она не будет полностью к ним готовой; наш военный курс должен быть консервативным до тех пор, пока наша мощь не будет развернута".

С этого времени президент стал еженедельно (по вторникам) встречаться со Стимсоном, Ноксом и Хэллом для дискуссий по общей стратегии США в быстро меняющемся мире.

Четвертого марта 1941 года президенту предстояло в третий раз дать клятву на верность конституции. Во время мартовской инаугурации Рузвельта, накануне событий, приведших Америку к столь выдающемуся положению в мире, свидетелями которого мы являемся ныне, страна испытывала огромные внутренние трудности. Пройдет лишь несколько месяцев, и военная конъюнктура поставит экономику Америки на рельсы экономического бума, пока же цифры отнюдь не обнадеживали.

Во время гитлеровского блицкрига в США было девять миллионов безработных. Социальное вспомоществование получали миллионы американцев, появилось целое поколение, не знавшее здорового экономического роста страны. Весной 1941 года армейские доктора отослали домой почти половину призывников - прежде всего из-за плохого питания они не соответствовали физическим нормам. Согласно цензу 1940 года половина американских детей проживала в семьях, чей ежегодный доход не достигал полутора тысяч долларов. Четверть населения тогда еще жила на фермах, обычный доход фермера равнялся тысяче долларов в год. На трех четвертях ферм не было электричества, жгли керосиновые лампы, в стране один телефон приходился на семерых жителей, один автомобиль - на пятерых. В четверти домов не было водопровода. Средний американец бросал образование после восьмого класса. Все это в стране, население которой достигло 132 миллионов человек, быстро изменится в предстоящие четыре года войны. Тогда, когда весь мир испытывал голод и разрушения, Америка быстро укрепила свое материальное благополучие.

Готовясь к великим испытаниям, Рузвельт вынужден был значительное внимание уделять Азии.

Японская сторона с началом войны в Европе ужесточила свои позиции наступал, с ее точки зрения, решающий исторический период, когда силы потенциальных союзников США оказались сковаными в Европе, а сами американцы были далеки от готовности противопоставить японцам в Азии адекватную мощь. В Токио гораздо более открыто, чем прежде, говорили о долгосрочном планировании, о создании Великой Восточноазиатской сферы сопроцветания. Японское правительство выдвинуло тезис, что, как только "третьи державы" прекратят свое вмешательство в китайские дела, споры США и Японии в Азии будут прекращены по всеобщему согласию.

Отметим в данном случае, что на протяжении всего двадцатого века Японии удавалось играть на противоречиях европейских держав, на американо-европейских противоречиях и постепенно, шаг за шагом распространять сферу своего влияния в Азии. Тем более, преисполнились ожиданиями и предвкушениями японские милитаристы с расколом Европы на военные блоки и с началом второй мировой войны. Теперь западноевропейских стран, нейтрализовавших друг друга, можно было не опасаться, а в качестве щита и меча против Америки выступал мощный тихоокеанский флот Японии.

После поражения в боях с советскими и монгольскими войсками под Халхин-Голом в 1939 году командование японской армии переориентировалось на овладение сырьевыми богатствами Индокитая. Именно в этот период в военном министерстве Японии полковнику Ивакуро Хидео было поручено сделать оценку американского потенциала. В январе 1940 года была создана специальная оперативная группа по оценке военных возможностей США. Сугубо секретный характер работы этой группы заставил военное руководство несколько раз менять ее место расположения в Токио. Для адекватной оценки Америки использовались научные работы даже на русском и немецком языках. Руководство группы прибыло в марте 1941 года в Вашингтон, чтобы на месте проверить свои умозаключения. Наиболее отрезвляющими цифрами отчета было то, что США производят в двадцать раз больше стали, чем Япония, добывают в несколько сот раз больше нефти, производят в пять раз больше самолетов и имеют пятикратно большую рабочую силу. Ивакуро пришел к выводу, что мобилизованный военный потенциал Японии составит лишь десять процентов американского. И тем не менее военное руководство посчитало, что на региональном уровне Япония сумеет повергнуть Америку.

На строго секретной конференции в сентябре 1941 года было определено, что Япония может рассчитывать на экономический блок, включающий в себя Маньчжурию и Китай. Военные действия возможно интенсивно вести (основываясь на имеющихся резервах) в течение двух лет. Если к этому времени вооруженные силы не сумеют добиться решающего перевеса, экономика Японии будет слабеть, а американская расти - так определял перспективу доклад экспертов. Однако, завершая конференцию, начальник генерального штаба генерал Сугияма вопреки всем заключениям специалистов заявил, что вопрос о войне с США решен, и потому любые оценки, имеющие пессимистические ноты, подлежат уничтожению, что и было сделано со всеми копиями вышеупомянутого доклада. Японский милитаризм буквально культивировал самоослепление. На этом совещании была принята оценка Америки штабом японских ВМС как страны, представляющей полюс, противоположный японской цивилизации.

Несколько факторов уже предопределили столкновения Японии с США: принадлежность Токио к общей "оси" с Берлином и Римом, сепаратная политика в Китае, стремление создать закрытую Великую Восточноазиатскую сферу сопроцветания. Как писали сами японцы, "японская экспансия на азиатском континенте; и на Тихом океане так или иначе вела к столкновению с политикой Соединенных Штатов".

Пользуясь тем, что европейские великие державы заняты внутренним конфликтом, японцы в первые три месяца 1940 года усилили давление на Китай. Главное направление их удара было нацелено на то, чтобы перерезать линию снабжения, идущую через Индокитай к городу Чунцин, столице правительства Чан Кайши. В это же время, готовясь к долгой затяжной борьбе, японцы создают в оккупированной части Китая прояпонский режим со столицей в Нанкине. Президент Рузвельт категорически отказался его признать, и в качестве ответа на создание этого режима предоставил Чан Кайши еще 200 миллионов долларов в виде кредитов. Государственный секретарь К. Хэлл объявил, что Соединенные Штаты признают лишь правительство Чан Кайши законным правительством Китая.

Главная жертва японской агрессии - Китай страдал, в частности, от нехватки военного оборудования и снаряжения. Он мог рассчитывать лишь на два канала их получения. С севера шла помощь из Советского Союза, на юге западные державы прокладывали путь через Индию - Бирму. С началом войны в Европе японцы поставили себе задачу перекрыть оба пути и окончательно покорить Китай. Японские войска оккупировали Южный Китай, захватив следующий по значимости за Шанхаем Кантон, блокировали все подступы к британскому Гонконгу, захватили остров Хайнань - сторожевой пост на входе в Тонкинский залив, острова Спратли, расположенные на пути к Филиппинам, Индокитаю, Таиланду, Борнео, Яве, Сингапуру. В июне 1940 года, когда Франция была поставлена на колени, японское правительство навязало Таиланду "договор о дружбе", который "гарантировал" территориальную целостность Таиланда штыками японских войск и предусматривал взаимные политические консультации.

Видя усиление японской активности, США стали ужесточать свои позиции. В 1939 - 1941 годах американское правительство отказалось признавать территориальные изменения, произведенные посредством силы. Из американских портов шла, пусть пока незначительная, помощь борющимся с японцами китайцам. Основная помощь чунцинскому правительству оказывалась посредством предоставления займов. Целая серия таких займов позволила открыть вышеназванную "бирманскую дорогу", через которую в Китай поступали стратегические материалы. Важно, однако, помнить, что одновременно США вели широкую торговлю с Японией, которой продавали исключительно необходимые ей металлом и нефть - главные сырьевые "предпосылки" ведения современной войны. Как уже говорилось, только в январе 1940 года президент Рузвельт получил полномочия ввести эмбарго на торговлю с Японией, но примечательно, что он не ввел эмбарго - закулисно это объяснялось страхом, что в ответ Япония постарается овладеть голландской Ист-Индией, а также неподготовленностью американской стороны и ее потенциальных союзников англичан, голландцев и китайцев.

Японская милитаристская верхушка была далека от такой осторожности, тем более, что мировые события, казалось, давали ей исключительный исторический шанс. Крах Франции и Голландии делал владения этих стран в Азии "лакомым куском", первостепенной целью японского агрессора; 15 марта 1940 года министр иностранных дел Японии Арита выразил заинтересованность японской стороны в месторождениях нефти и каучуковых плантациях голландской Ист-Индии (Индонезии). Американская сторона безо всякой отсрочки через два дня изложила свое мнение. Государственный секретарь К. Хэлл напомнил об обязательствах по соглашению Рут - Такахира от 1908 года и по договору четырех держав 1922 года о сохранении статус-кво в Азии. Высказывания Ариты квалифицировались американской стороной как посягательство на сложившийся порядок.

Острая фаза дипломатической борьбы на Дальнем Востоке наступила синхронно с кризисом в Европе, а именно в апреле 1940 года. Вслед за победами немецких армий, оккупировавших Данию, последовала оккупация Англией Исландии, принадлежавшей прежде Дании, и это создало тотчас же у Японии намерение получить под свой контроль голландскую Ист-Индию. В Токио видели, что удар немцев непременно придется на Голландию, и ее крупнейшая азиатская колония стала целью дальнейшей японской экспансии. Именно тогда в качестве предварительного шага, который, по замыслу Рузвельта, должен был показать серьезность намерений Соединенных Штатов, не желавших, чтобы Ист-Индия попала в японские руки, американский флот был послан на Гавайские базы.

Когда в мае 1940 года Германия оккупировала Голландию, и голландская Вест-Индия в Карибском бассейне попала под контроль Британии, Япония тотчас же поставила вопрос о голландской Ист-Индии. Токио потребовал от голландского правительства гарантировать поставки минимального экспорта сырьевых материалов, прежде всего нефти. На этом этапе Рузвельт видел, что у Соединенных Штатов не так уж много средств для противостояния планам Японии, если она действительно решится оккупировать голландскую Ист-Индию. Поэтому в конце мая Рузвельт говорит Моргентау, что он "предпочел бы сделать что-нибудь совместное с Японией, что-то вроде общего совместного договора по поддержанию мира на Тихом океане". По прямому приказанию, президента государственный секретарь Хэлл попросил ближневосточных экспертов госдепартамента исследовать все "отношения с Японией, чтобы узнать, в человеческих ли силах найти какой-либо подход к ним, чтобы сблизиться, а не скакать навстречу, как на бешеной лошади".

Немало новых проблем принесло для США поражение Франции.

Какой окажется судьба французского государства и что будет представлять собой новый режим в неоккупированной части Франции - эти вопросы были летом 1940 года для американского правительства неопределенными и таящими в себе неожиданности. Но не характер политической власти в расчлененной Франции интересовал Белый дом в первую очередь. Поражение Франции и приход к власти правительства, готового к большей или меньшей степени сотрудничества с оккупантами, были свершившимися фактами. Наибольшую остроту приобрел вопрос, который, следуя многовековой западноевропейской традиции, следует назвать вопросом о "наследстве". Двумя основными элементами французского наследства являлись обширная колониальная империя, разбросанная на двух материках и многочисленных островах, и французский военный флот, большая часть которого стояла в гавани Тулона и близ североафриканских баз.

Господство на морях, принадлежавших ранее англофранцузской коалиции, дружественной США, ныне исчезло. Прежняя самоуверенность уступила место мрачным перспективам. Пал "французский бастион"; более того, впервые в истории США окружающие континент океаны не только потеряли значительную долю своей защитной функции, но и могли служить плацдармом - если не прямого вторжения в США, то в окружающие страны Западного полушария. По мнению ведущего американского стратега, начальника штаба американской армии генерала Маршалла, если французский флот будет присоединен к немецким и итальянским военно-морским силам, то "Германия сможет изменить ситуацию в Южной Америке в течение нескольких недель".

Еще 17 июня, т. е. в день прихода к власти Петэна и передачи через испанского посла предложения о перемирии с Германией, американский сенат принял резолюцию, в которой говорилось, что Соединенные Штаты никогда не признают переход любой территории Западного полушария от одной неамериканской страны к другой. Акция сенаторов, еще вчера призывавших оставить европейские дела самим европейцам, не нуждалась в расшифровке: любое покушение на французские колонии в Америке будет рассматриваться как прямая угроза США. Берлин и Рим тотчас же были оповещены об этом акте американских законодателей. Получив поддержку конгресса в потенциально важном вопросе, Рузвельт продолжал лихорадочную активность, направленную на смягчение опасных для США последствий Компьенского перемирия. Первым на очереди был французский флот. Телеграмму Рузвельта (о том, что, отдав флот, Франция потеряет дружбу США) передали Дарлану - вице-президенту петэновского режима, когда тот направлялся на заседание совета министров. Американский представитель вызвал с заседания министра иностранных дел Бодуэна и вручил ему копию этой телеграммы. Несмотря на свое крайнее недовольство как ее содержанием, так и тоном, Бодуэн представил ее на рассмотрение совета министров, который вынужден был принять решение не сдавать флот ни при каких обстоятельствах.

Перед президентом Рузвельтом встала проблема аккомодации к огромной величины факту: исчезновению дружественной мировой державы и возникновению на ее обломках того, что слишком уж напоминало марионеточный режим - власть по воле немцев, власть, сотрудничающая с немцами.

Посла Буллита, как посредника и связующее звено между французским и американским правительством, в середине июня 1940 года заменил Дрексел Бидл. Двадцать четвертого июня К. Хэлл передал Бидлу приказ Рузвельта покинуть Францию и через Испанию проследовать в Англию, чтобы возобновить свою миссию посла при эмигрировавшем польском правительстве. Общая оценка мировой ситуации, а не моральные соображения или солидарность с Англией, продиктовала политический курс американского правительства в отношении Виши. Летом 1940 года разрыв связей с Виши означал бы усиление прогерманского крыла вишийской олигархии и ее открытый союз с Германией, делал не только континентальную Францию, но и огромный мыс Африки потенциальным форпостом вторжения в Америку.

Оккупационные власти "терпели" присутствие американского посольства в Париже до начала августа 1940 года. Четвертого августа представитель германского посольства не без удовольствия (сообщается в телеграмме) заявил первому секретарю американского посольства Мейнарду Барнсу, что позиция американских дипломатов в Париже "несколько деликатна, так как, строго говоря, Париж отнюдь не место для иностранных дипломатов - им надлежало бы быть при французском правительстве в Виши".

Как это ни странно, но первой платой за признание Рузвельтом правительства Виши стал Индокитай. В момент крушения Франции японское правительство навязало правительству Петэна согласие на перекрытие дороги из французского Индокитая в Китай. Военный материал, предназначавшийся для Китая, попал в руки его врага. Японцы в благоприятной обстановке форсировали свой нажим. Правительство Виши пропустило в Индокитай японские военные миссии, а 22 сентября, поддержанная Германией, с которой она вступила в союз, Япония добилась от Петэна согласия на оккупацию севера Индокитая. Генерал-губернатор французского Индокитая Ж. Катру еще в июне 1940 года обратился к американскому и английскому правительству с просьбой предоставить помощь для сопротивления японцам. Отказ США и был той ценой, которую они уплатили за установление дипломатических отношений с Виши.

В Вашингтоне обсуждалась и более весомая плата. На совещании представителей госдепартамента, военного и военно-морского министерств 12 октября 1940 года К. Хэлл осветил возможность использования Гитлером французских войск в кампании по захвату Египта с Суэцким каналом, возможность немцев заставить Петэна сдать японцам весь Индокитай. Но даже в это мрачное время осени 1940 года именно первый элемент французского наследства - мощный флот, способный (если бы удалось присовокупить его к германскому и итальянскому) изменить баланс военно-морского могущества сначала в Средиземном море, а затем и в Атлантике, занимал воображение правительства США и руководства военных ведомств.

По решению британского кабинета министров 3 июля 1940 года англичане захватили все французские суда в доступных им портах. Наиболее драматические события разыгрались в Мерс-эль-Кебире, близ Орана. Французский адмирал Жансул отказался присоединиться к английскому флоту и проследовать в Вест-Индию для разоружения. Тогда вчерашний союзник предпринял массированную воздушную атаку, и большая часть французской эскадры в Мерс-эль-Кебире была потоплена. Вишийское правительство порвало все связи с правительством Англии. В письме Рузвельту маршал Петэн в самых резких выражениях осудил "эту отвратительную агрессию", для которой не может быть извинения. Но нет сомнения в том, что в Вашингтоне находили действия англичан извинительными.

Экс-президент Лебрен, указывая на ворох телеграмм из США с призывом не сдавать флот, заявил американскому послу, что Соединенные Штаты не сделали ничего, чтобы помочь Франции в ее борьбе и поэтому критика Виши в США имеет мало оправданий. Представителя США волновал лишь один вопрос, и он его изложил тотчас: "Франция может дать в руки врага оружие, которое перережет глотку ее союзника Англии". Петэн сообщил Буллиту, что каждому капитану французского флота отдан приказ потопить свой корабль в случае попыток немцев его захватить. Этот приказ подтвердил и адмирал Дарлан, который, кроме всего прочего, выразил уверенность, что "Гитлер нападет на Соединенные Штаты вскоре после овладения Англией, и оборона Соединенных Штатов окажется такой же уязвимой, как и оборона Англии".

Не все в Америке разделяли пессимизм Дарлана. В США теперь открыто готовились к войне: 19 июля 1940 года конгресс вотировал колоссальную программу строительства флота двух океанов.

На этом этапе Рузвельт был откровенно удовлетворен тем обстоятельством, что французский флот "заморожен" во французских портах и что Северная и Экваториальная Африка пока не стали зоной проникновения германских и итальянских вооруженных сил. Что касается степени сотрудничества Виши с германским военно-промышленным комплексом, то этот вопрос на данной фазе оставался в тени.

В октябре 1940 года люфтваффе предприняло новую попытку добиться господства в воздухе Британии - и немцам это начало удаваться. Временный поверенный в делах США Мэтьюз пишет из Виши в Вашингтон об ожидаемой сдаче англичанами Суэца и других возможных поражениях англичан. Эта информация влияла на франко-американские отношения. "Нейтральная" партия в Виши заняла, по выражению Мэтьюза, "циничную" позицию: "Если победят немцы, мы будем, приняв нынешние условия перемирия, в гораздо лучшем положении. Если же победят англичане, сильная Франция им нужна будет в любом случае".

Из всех французских колоний выступ французской Западной Африки, заканчивающийся Дакаром, рассматривался Рузвельтом как важнейший. Хозяин Дакара мог прервать атлантические коммуникации и, главное, максимально приближался к латиноамериканскому континенту. Это была единственная дорога в контролируемую Германией Западную Европу, здесь стояли значительные французские силы, своей покорностью Петэну исключенные из антигитлеровской коалиции. Здесь американская дипломатия параллельно с военной разведкой обнаружила уязвимое предполье Европы и развернула деятельность, прогрессировавшую с каждым днем. Интерес к Дакару возрос в правительственной среде США настолько, что 15 сентября 1940 года там был открыт американский консулат. Консул Томас Вассон получил специальные инструкции следить за деятельностью немцев на этой выдвинутой к Бразилии оконечности Африки.

Тем временем более отчетливой становилась дипломатическая позиция Виши. Двадцать четвертого октября Петэн встретился с Гитлером в Монтуаре. В переговорах наряду с прочими обсуждался вопрос о военном потенциале США. Гитлер выразил уверенность, что США не могут создать достаточно эффективные силы ранее 1942 года. К этому времени Англия будет повержена, а "мысль об американской высадке на континенте в военном смысле является чистой иллюзией".

Откликом на переговоры в Монтуаре с американской стороны послужило личное письмо Рузвельта Петэну 25 октября 1940 года: "Тот факт, что французское правительство находится под давлением, не может оправдать помощи Германии с французской стороны". Рузвельт напомнил об обещании не сдавать флот. Любое соглашение между Виши и Берлином "повредит традиционной дружбе". Рузвельт предупреждал, что сотрудничество, особенно при посредстве флота, лишит Францию: а) "помощи французскому народу в его несчастье"; б) помощи в "возвращении ее заморских владений".

Воспользовавшись поражением Франции, японское правительство оказало на нее давление с целью закрыть границы Индокитая. Оно объявило "регионы южных морей" частью японской Великой Восточноазиатской сферы сопроцветания. Единственным шансом для французов, чтобы не оказаться выброшенными японцами из Индокитая, было обращение к Вашингтону. Со своей стороны, англичане просили послать американский флот в Сингапур. И французы, и англичане полагали, что лишь такие открытые действия Вашингтона могут предотвратить полномасштабное наступление японцев на южные границы Китая, могут предотвратить закрытие всех путей Запада к китайцам, борющимся против Японии.

На этом этапе, несмотря на то, что становилась ясной неотвратимость конечного выяснения отношения с Японией, Рузвельт отказался сделать решительные шаги. Он полагал, что выходящее за рамки обычного противодействие вызовет приход к власти в Японии кругов, которые начнут битву за весь тихоокеанский бассейн. С другой стороны, как убеждал Хэлл британских дипломатов, если Англия будет продолжать приковывать к себе основные силы немцев на континенте, а Соединенные Штаты будут сохранять свой флот на Гавайских островах, то это вынудит Японию воздержаться от крайних действий. Нужно сказать, что в Лондоне не соглашались с американской точкой зрения, там видели, что британского морского могущества недостаточно в южных морях для сдерживания Японии без прямой американской поддержки. В результате англичане согласились закрыть главную морскую дорогу - дорогу через Гонконг - к чанкайшистскому Китаю. В конечном счете они были вынуждены закрыть и главную континентальную дорогу через Бирму в июне 1940 года. Все это означало предоставление Китая самому себе в неравной борьбе с японскими империалистами.

Действия англичан (которых можно оправдать, поскольку они обращались к американцам и готовы были сражаться, если получат от них помощь) вызвали жаркие дебаты в Вашингтоне. Восемнадцатого июля 1940 года ведущие деятели администрации - военный министр Стимсон, военно-морской министр Нокс, министр финансов Моргентау - обсуждали эту проблему в английском посольстве с послом лордом Лотианом. Как и можно было предположить, лорд Лотиан напомнил об отказе Вашингтона принять строгие меры против Японии, что и развязало руки англичанам. Но Лотиан пошел еще дальше, когда сказал: "В конце концов вы же продолжаете продавать авиационный бензин в Японию". Он сказал, что если Соединенные Штаты прекратят поставки нефти и англичане взорвут нефтяные месторождения в Ист-Индии, то тогда японская военная машина остановится, не имея горючего. Министр финансов Моргентау немедленно изложил английский план президенту. Моргентау говорил, что Англия будет черпать горючее из Венесуэлы и Колумбии. В то же время полное эмбарго американцев и уничтожение нефтяных месторождений в Индонезии наряду с массированными английскими атаками на германские заводы, производящие синтетическое горючее, может привести к тому, "что все дело кончится для нас миром в течение трех или шести месяцев". Рузвельт был в исключительной степени заинтересован этим планом Моргентау и обсуждал его со Стимсоном, Ноксом и Уэллесом.

С одной стороны, конфликта с Японией следовало избежать. Соображений здесь было немало, но главным из них для Рузвельта являлось то, что конфликт с Японией уменьшит англо-американские возможности нанести поражение Берлину, а с этой линией действий в мировой дипломатии связывал свою судьбу президент Рузвельт. С другой стороны, попустительство азиатскому агрессору также могло дать японцам неверные сигналы. В конечном счете именно в ключе английских предложений Рузвельт 25 июля 1940 года, после продолжительных бесед со Стимсоном, определив запасы Соединенных Штатов как имеющие объем, достаточный для 6 - 9 месяцев потребления, подписал прокламацию министерства финансов, ограничивающую экспорт нефти и металлолома.

Это решение президента вызвало сенсацию, его можно рассматривать как начало настоящего экономического давления на Японию, переход к решительным действиям. При этом борьба внутри руководства была настолько интенсивной, что утром следующего дня (26 июля) президент вынужден был несколько изменить аргументацию своего решения. Рузвельт сказал репортерам, что он не вводит "эмбарго", как говорят газеты, но, скорее, расширяет систему государственных лицензий на некоторые категории нефти и металлолома. В конечном счете первоначальное заявление президента было несколько смягчено, и собственно запрет на экспорт стал касаться только авиационного бензина и смазочных масел, а также некоторых видов металлолома. На данном этапе это устраивало Рузвельта, поскольку он показал "сильную руку" в отношении Японии и в то же время, как ему думалось, удалился из зоны риска - начала войны с Японией.

Между тем в Токио к власти пришли более воинственные силы, во второй половине июля кабинет Янаи был сменен кабинетом принца Фунимава Коноэ. В новый кабинет министров вошли такие сторонники экспансии, как Юсуки Мацуока (министр иностранных дел), генерал Хидеки Тодзио (военный министр). В своем заявлении от 26 и 27 июля 1940 года правительство Коноэ обещало найти решение того, что оно назвало "китайским инцидентом", т. е. обещало завоевать Китай и в целом "решить проблему Юга", используя более активные методы воздействия в отношении голландской Восточной Индии и французского Индокитая. Что имелось в виду, стало ясным в августе - сентябре, когда японское правительство от англичан потребовало вывести войска из Шанхая, от голландцев - обсудить экономические требования Японии к голландской Восточной Индии и от французов - признать доминирование японских интересов в Китае.

Для Рузвельта это был период неожиданных и мощных вызовов. В Европе Англия одна стояла перед захваченным Германией континентом. Теперь в Азии агрессор пошел напролом, и американцам нужно было решать, на что они готовы пойти, если желают остановить Японию. Именно с целью как-то смягчить агрессивность Японии государственный департамент подверг новой интерпретации президентскую директиву от 26 июля и объявил запрещенным видом товаров только высокооктановое авиационное горючее, что позволяло продавать бензин того качества, которым заправлялись японские самолеты. И хотя Рузвельт знал об этом и видел, что его попытка ввести хотя бы частичное эмбарго не имеет успеха, он предпочел на данном этапе закрыть глаза на подобное обстоятельство. Шестнадцатого августа, беседуя с Моргентау, президент сказал: "Мы не должны оказывать излишнее давление на Японию в это время, мы можем толкнуть ее в сторону голландской Ист-Индии".

И в решающий момент, когда в сентябре и октябре японцы потребовали от голландских властей в Ист-Индии увеличить в шесть раз годичное производство нефти в течение последующих пяти лет, государственный департамент предложил голландцам удовлетворить на 60 % требования Японии.

Но у Рузвельта были хорошие возможности убедиться в том, что его примирительные шаги не оказывают должного воздействия на японцев. В сентябре 1940 года Япония в категорической форме потребовала от петэновских властей в Индокитае права транзита своих войск, разрешения строить аэродромы и установления тесных экономических связей. На этот раз президент стал обращаться к голосам тех, кто предлагал более суровые меры против Японии. Двенадцатого сентября именно в духе энергичного противодействия японской экспансии высказался в Токио посол Соединенных Штатов Дж. Грю. Он охарактеризовал Японию как нацию, действующую предательски и не имеющую этических или моральных ценностей. Посол потребовал принятия строгих мер, если Америка желает сохранить статус-кво на Тихом океане. Дж. Грю полагал, что продажа бензина, и особенно металлолома, является прямым снабжением японской военной машины. Ответом президента на это письмо Грю (прежде более компромиссно настроенного) послужило распоряжение, данное министру финансов Моргентау 13 сентября: найти пути прекращения снабжения Японии металлоломом, не прекращая подобных поставок Англии. Когда 26 сентября стало ясно, что Англия, скорее всего, выстоит перед лицом германских военных налетов, а японцы все же выйдут на дороги Индокитая, администрация Рузвельта объявила полное эмбарго на поставки стального и железного металлолома.

Хотя указанные меры были серьезным предупреждением Японии и сказались на процессе ее военных приготовлений, Токио уже окончательно встал на путь союза с Берлином и Римом. На секретном заседании 4 сентября 1940 года премьер-министр Коноэ, министр иностранных дел Мацуока, военный министр Тодзио и военно-морской министр Иосида приняли решения, определившие территориальные притязания Японии и, соответственно, дальнейшее развитие японо-американских отношений: "Сфера, которая во время переговоров с Германией и Италией будет рассматриваться как жизненная основа для создания Великого Восточно-азиатского нового порядка, должна включать в себя: бывшие германские подмандатные острова, французский Индокитай и тихоокеанские владения Франции, Таиланд, британскую Малайзию, британское Борнео, голландскую Ист-Индию, Бирму, Австралию, Новую Зеландию, Индию и прочее, причем Япония, Маньчжурия и Китай выступят основой этого объединения".

На послевоенном токийском процессе над военными преступниками генерал Тодзио пояснил, что географическое содержание слова "прочее" зависело от складывающейся военной обстановки. Это значило, что японские самураи смотрели и на север, на советский Дальний Восток. Значило это, очевидно, что принадлежавшие американцам Филиппины также выступали в качестве претендентов на место в Великой сфере сопроцветания. Разница между северным и южным направлением японской экспансии определилась в то время, помимо прочего, тем, что на озере Хасан и при Халхин-Голе советские вооруженные силы показали свою мощь. На юге же такой преграды пока не виделось.

Более того, заключенный в сентябре 1940 года тройственный союз автоматически - в случае войны - сковывал силы США борьбой на два фронта. Находясь еще на пути к этой ситуации, США сократили свое присутствие в Азии. На дороге политического и экономического отступления США вели себя даже несколько заискивающе. Госдепартамент в мягких выражениях отмечал все более явные нарушения японцами всех прежних соглашений и неоднократно выражал готовность Вашингтона урегулировать американо-японские отношения. Американская сторона заходила так далеко, что заранее соглашалась пересмотреть действующие договоры; дипломатическое урегулирование спорных вопросов выдвигалось официальной целью. На некотором этапе, когда дела Англии казались особенно плохими (июль 1940 года), американская сторона намекнула даже (это сделал секретарь Ф. Рузвельта С. Эрли), что возможен раздел сфер влияния - "доктрина Монро для Америки и своя доктрина для Азии и Европы". Данное заявление было с восторгом встречено японцами и немцами.

Урегулирование отношений с японцами оказалось невозможным по нескольким причинам. Во-первых, они уже закусили удила, и возможности компромисса, столь желанные еще год-два назад, оказались лишь препятствием в уникальном мире 1940 года. Во-вторых, Америка уже почти удалилась из Азии де-факто, и юридическое подкрепление мало что давало в конкретной плоскости. В-третьих, с подготовкой трехстороннего пакта Япония связала себя узами лояльности с Германией и Италией и не могла быть достаточно гибкой с США. Идти на компромисс с Америкой, союзником Англии, означало косвенно поддерживать последнюю, антагониста Германии в Европе.

Путь военной экспансии теперь виделся японским действий со стороны Японии. В самом кабинете военный министр Стимсон согласился с английским предложением послать военно-морской флот в направлении голландской Восточной Индии. Противоположная фракция (а именно: американские военные и руководившие дипломатическим ведомством Хэлл и Уэллес) полагала, что посылка эскадры в Сингапур и полное эмбарго на поставки нефти только спровоцируют Японию на решительные действия в условиях, когда американские силы еще не готовы. К тому же не ясно было, как пойдет развитие германской политики, и эта неясность означала, что Америка должна быть готова к различным вариантам хода событий. Поэтому дипломаты и военные не соглашались с фракцией Стимсона, Моргентау и Икеса.

На данном этапе президент склонялся скорее к позиции сторонников энергичных действий. В беседе с министром военно-морского флота Ноксом 8 октября он сказал, что если Япония ответит агрессивными действиями на открытие англичанами бирманской дороги, то Соединенные Штаты должны будут объявить полное эмбарго в торговле с Японией. Президент шел еще дальше, он обсуждал с Ноксом возможность посылки военно-морских патрулей в морское пространство между Гавайями, Филиппинами, Самоа, голландской Ист-Индией и Гонконгом с тем, чтобы показать, какую угрозу могут представить американские корабли для разветвленной японской торговли. Именно в это время Рузвельт отказался вернуть тихоокеанский флот в Сан-Диего.

Чтобы полностью представить себе ситуацию, в которой Рузвельт вырабатывал дипломатический курс США, нужно помнить, что Англия находилась в отчаянном положении после июня 1940 года. У. Черчилль не жалел слов при описании того, что он называл "делом жизни или смерти". Британский премьер-министр уведомлял президента 18 июня, что захват Германией европейского побережья от Норвегии до Ла-Манша, добавление сотни итальянских подводных лодок к 55 германским в морях и океанах, потеря Англией половины эсминцев - все это в серьезной степени ослабило способность англичан выстоять, отразить вторжение и защитить свободу на морях. В июле 1940 года Франклин Рузвельт говорил, что шансы милитаристам единственно возможным. Поэтому американские действия не предотвратили подписания Японией трехстороннего пакта с Германией и Италией 27 сентября 1940 года. Все три подписавшие так называемый "стальной пакт" державы дали друг другу обещание взаимопомощи в случае, если кто-то будет атакован страной, в настоящее время не вовлеченной в европейский и японо-китайский конфликты. Было очевидно, что одна из главных целей этого договора предотвратить помощь Соединенных Штатов Англии в войне с Германией в Европе и гарантировать Японии создание Великой Восточноазиатской сферы сопроцветания.

Итак, чтобы иметь гарантии увеличения зоны своего влияния в Азии, Япония окончательно решила связать судьбу с выигрывающей коалицией в Европе.

Правительство Ф. Рузвельта постаралось приуменьшить значение трехстороннего договора. Госсекретарь Хэлл заявил, что пакт "не меняет существенно ситуацию, имеющую место уже несколько лет". Видимо, в этом была доля правды, но в основном К. Хэлл выдавал желаемое за действительное. Договор трех фашистских государств значительно влиял на всю мировую обстановку. По крайней мере, его подписание означало для США, что в случае своего вступления в войну они будут вынуждены вести боевые действия на двух фронтах - в Европе и в Азии. Хотя К. Хэлл определенным образом бравировал перед корреспондентами, государственный департамент в ноябре 1940 года предложил всем американским подданным покинуть страны Дальнего Востока.

"Стальной пакт" вызвал серьезные дебаты внутри правящих кругов США. Фракция сторонников энергичного курса (а именно: военный министр Стимсон, министр финансов Моргентау, министр внутренних дел Икес) потребовала "прямых действий, которые показали бы Японии, что мы имеем в виду дело, что мы по меньшей мере не боимся ее". Лондон поддержал эту фракцию тем, что объявил 11 октября о новом открытии бирманской дороги в Китай, как бы говоря, что англосаксонские союзники придут на помощь китайцам. Черчилль предложил президенту Рузвельту послать военную эскадру (как он писал, "чем больше, тем лучше") в Сингапур для предотвращения военных Англии выжить равняются "одному из трех". Но Черчилль утверждал (7 августа 1940 года), что, если даже Англия будет завоевана, ее военно-морской флот станет защищать империю, и эту решимость англичан учли в Вашингтоне.

Тринадцатого августа, преодолев сомнения и различные соображения политического характера, президент Рузвельт послал премьеру Черчиллю телеграмму, что он считает возможным немедленную передачу Англии 50 старых эсминцев, 20 торпедных катеров и 10 самолетов. В обмен просил (1) уверения (президент обещал их не афишировать) в том, что британский флот не будет ни при каких обстоятельствах сдан Германии и (2) обязательство передать Соединенным Штатам в аренду на 99 лет военно-морские и военно-воздушные базы Англии в Западном полушарии. Мы видим, что Рузвельта заботила консолидация американской мощи в Центральной Америке, в Карибском бассейне, и он считал получение английских баз необходимым для упрочения американских стратегических позиций в мире. Сделку по поводу обмена старых эсминцев на английские базы Рузвельт назвал "самым важным шагом по укреплению нашей национальной обороны со времен покупки Луизианы".

Мировая обстановка той осени 1940 года не внушала особых надежд Америке. Не связав свою судьбу с Англией, американцы все же исключали для себя союз с Германией - слишком много противоречий разделяло эти страны. А Германия шла от триумфа к триумфу. Центральная и западная части европейского континента находились под ее контролем. Обратившись к Атлантике, немцы быстро увеличили объем потопляемых судов. Англия стояла перед враждебным континентом в одиночестве. Ее промышленное производство сокращалось. Берлин прибирал к рукам Виши и наращивал давление на Франко.

Бомбардировки Лондона заставили Черчилля спуститься на десять метров ниже поверхности земли. Здесь, в спартанской обстановке, он не терял своего изумительного красноречия, председательствуя на различных экстренных советах. Из-под его руки выходили ясные и лаконичные приказы, это был действительно "звездный час" Черчилля. Когда бомбардировки достигали своего пика, он взбирался в стальном шлеме на крышу, снимал противогаз и демонстративно закуривал сигару. Но Лондон горел, и ничего, казалось, не могло спасти судьбы Англии. Все же в эти дни самых внушительных успехов немцев на западном фронте голос Черчилля многое значил для американцев: "Мы пойдем до конца. Мы будем сражаться во Франции, мы будем сражаться на морях и океанах, мы будем сражаться с растущей уверенностью и растущей силой в воздухе, мы будем охранять наш остров, чего бы это нам ни стоило, мы будем сражаться на пляжах, мы будем сражаться на месте высадки, мы будем сражаться в полях и на улицах, мы будем сражаться на холмах. Мы никогда не сдадимся".

Рузвельта восхищало многое в английском премьере. Он сравнивал даже распорядок дня Черчилля со своим. Тот просыпался довольно поздно, читал в постели донесения и телеграммы. Встав, совещался с помощниками, затем устраивал многолюдный ланч, спал пополудни, просыпался к новым спорам, затем выезжал осмотреть разрушения и за полночь диктовал, дискутировал, рассуждал. Вокруг Черчилля в эти недели сформировался тот круг советников и помощников, с которыми он прошел всю войну. Генерал Исмей возглавлял военный секретариат, сэр Джон Дил председательствовал в имперском генеральном штабе, лорд Маунтбеттен стал руководить объединенными операциями, Антони Иден взял в свои руки Форин оффис (его прежний глава лорд Галифакс стал послом Англии в Вашингтоне), финансами заведовал сэр Кингсли Вуд, внутренние дела находились в ведении К. Этли и Г. Моррисона.

До этого времени Рузвельт и Черчилль встречались лишь один раз, в годы первой мировой войны (Рузвельт говорил, что хорошо помнит эту встречу, а Черчилль - что не помнит). Но почерк друг друга им был уже знаком/Черчилль мог послать через океан телеграмму в два часа пополуночи, она поступала прямо в американское посольство в Лондоне, а оттуда через специальные шифровальные машины в Белый дом, и президент иногда получал ее, еще не успев заснуть. Тогда утром Черчилля ожидал ответ.

У двух великих держав были свои интересы. Черчилль хотел привязать судьбу Америки к Англии, он полагался на такой союз и стремился сделать его неразделимым. Рузвельт видел иные сны. Он вел себя с англичанами достаточно жестко: отклонил просьбу об эсминцах в мае - в решающие дни битвы за Францию, а в сентябре предоставил англичанам лишь несколько старых самолетов. Совершенно различным было толкование и сделки "эсминцы - базы". Английская сторона видела в ней формирование общих позиций двух наций, американская сторона хладнокровно полагала способом укрепить свои позиции в Карибском бассейне.

Черчилль знал, что для Рузвельта выход на мировую арену представляет смысл его политической жизни. В день переизбрания Рузвельта английский премьер писал: "Я молился за ваш успех... Мы вступаем в мрачный период того, что очевидно будет продолжительной и постоянно расширяющейся войной. То, что происходит, будет долго помниться до тех пор, пока по-английски говорят в этом мире".

Черчилль приветствовал Рузвельта, готового бросить вызов изоляционистам на внутренней арене и нацистам на внешней.

Переизбрание укрепило позиции Рузвельта, и теперь он мог больше сосредоточиться на стратегическом аспекте планирования, меньше обращать внимания на перипетии предвыборной борьбы, на необходимость выглядеть привлекательным для максимального числа населения еще мирно настроенной страны.

Осенью 1940 года главный вопрос, который стоял перед Рузвельтом во внешней политике, - был вопрос о нахождении новой системы отношений с основными мировыми силами. Мир изменился за последние месяцы буквально до неузнаваемости. В Западной и Центральной Европе господствовал фашизм. Англия стояла на пороге вторжения, и сомнения в том, что она выйдет из этого конфликта непобежденной, были велики. Теперь Соединенные Штаты не могли себе позволить свободу выбора, которая существовала еще несколько месяцев назад, все более актуальным становился вопрос, до какой степени должны Соединенные Штаты помогать Англии выжить. Ясно было, что если английский бастион падет, то Соединенным Штатам придется думать о защитных редутах уже в своем полушарии.

Но помощь Англии осуществлялась еще в самом медленном темпе. Это обстоятельство хорошо иллюстрируют события вокруг Дакара, развернувшиеся в сентябре 1940 года. Совместные силы англичан и "свободных французов" генерала де Голля предприняли операцию по захвату подчиненного вишийскому режиму Дакара, порта в Западной Африке, наиболее приближенного к латиноамериканскому континенту. Англичане справедливо полагали, что превращение Дакара в германскую базу создает угрозу для движения британского флота и торговых кораблей в Южной Атлантике и будет служить плацдармом для давления на Бразилию. В свете подобных соображений премьер-министр Черчилль попросил президента Рузвельта послать отряд военных кораблей в Либерию - поблизости от Дакара, чтобы тем самым указать Виши на опасность противостоять здесь англичанам. Но в это время Рузвельт, несмотря на трагические европейские события, все же считал рискованным для себя такую прямую поддержку Англии. Он инструктировал заместителя государственного секретаря Уэллеса сообщить послу Виши, что если правительство Петэна объявит войну Англии, это может стоить Франции контроля над ее колониями в Западном полушарии. Вот крайняя точка, до которой готов был дойти президент Рузвельт на данном этапе.

Тон Рузвельта стал более энергичным и жестким по отношению к Виши в октябре месяце, когда обстоятельства изменились после встречи маршала Петэна с Гитлером. В Вашингтоне не знали, до какой стадии дошел Петэн в коллаборационизме. Более всего в окружении президента боялись перехода французского флота под германский контроль. В этом случае Англия и все ее морские коммуникации становились крайне уязвимыми. Поэтому, принимая посла Петэна в Вашингтоне, президент Рузвельт предупредил, что передача французских кораблей Германии или какая-либо степень контроля над ними со стороны немцев будет "означать удар по традиционной дружбе между французским и американским народами".

К концу октября, когда, судя по всему, стало ясно, что англичане выстоят в своем противоборстве с враждебным континентом, в более конкретную плоскость перешел и вопрос об американских поставках английским вооруженным силам. Запросы англичан выросли к этому времени значительно. Они попросили Рузвельта в 1941 году поставить вооружение для 10 дивизий и уже не 14 тысяч, а 26 тысяч самолетов. Хотя эти цифры звучат фантастическими и сейчас, примечательно, что Рузвельт не отверг их, а нашел необходимым принять английские заказы. Объясняя свои действия, он прямо указал на то, что столь грандиозные военные заказы укрепят американскую экономику во всех ее секторах и по всей территории страны, и, главное, они в конце концов помогут создать такую мощную военную экономику, которая "будет служить нуждам Соединенных Штатов в любых обстоятельствах".

Через два дня после переизбрания на. третий президентский срок - 7 ноября 1940 года Рузвельт счел возможным открыто заявить, что Англия получит половину всего вновь производимого в США военного оборудования, включая и последние модели бомбардировщиков. Напомним, что англичане к этому времени заказали оружия в Соединенных Штатах более чем на 5 миллиардов долларов, а по оценкам помощника президента наличными у них было уже менее двух миллиардов долларов.

Обещание американцев помочь большим количеством вооружений, разумеется, укрепило решимость англичан сражаться. Но остро встал вопрос об оплате гигантских новых закупок, что было слабым местом Англии, которая к этому времени уже израсходовала огромные суммы на военные нужды. Самым простым и убедительным способом объяснил практическое банкротство Англии посол Лотиан, когда 23 ноября 1940 года он так обратился к группе американских журналистов: "Ну, ребята, Англия подошла к черте; ваши деньги - вот чего бы мы хотели". Первого декабря 1940 года министр финансов Моргентау доложил президенту, что у англичан нет необходимых двух миллиардов долларов для оплаты военных закупок, сделанных ими в октябре. Перед Рузвельтом оказались два пути. Можно было, конечно, позволить Англии ослабеть до крайних пределов, способствовать развалу Британской империи, а потом взять английское наследство под свою опеку; но это был опасный путь, в процесс могла вмешаться Германия и захватить контроль над распадающейся Британской империей быстрее, чем это сделают американцы. Поэтому президент избрал другой путь, а именно: изменение существующих легальных препятствий прямой помощи. Этими легальными препятствиями были закон Джонсона и закон о нейтралитете, которые запрещали предоставлять кредиты и требовали оплаты наличными деньгами всех закупок со стороны воюющих держав.

Выйдя из Вашингтона под парусами вниз по Потомаку к океану 2 декабря 1940 года, Рузвельт посвятил две недели осмыслению вопроса о дальнейшем курсе Америки в мировом конфликте и прежде всего о форме помощи англичанам. На столе у президента лежало письмо Черчилля, охарактеризованное английским премьером как "одно из самых важных писем", которые он когда-либо писал. Черчилль излагал перспективы 1941 года, какими они виделись из Лондона. Английский премьер считал, что опасность быстрого и всесокрушающего вторжения немцев в значительной мере уменьшилась. Но возникает хотя и не столь очевидная, но тем не менее смертельная угроза медленного удушения Англии путем блокады и давления с воздуха. Наиболее опасным, с его точки зрения, было "постоянное и все увеличивающееся потопление морских грузов... В 1941 году самой важной проблемой будет безопасность морских путей. Если мы не обеспечим снабжения нашего острова основными видами вооружений и припасов, если мы не сможем посылать наши армии на все вероятные театры военных действий, где Гитлер и его сообщник Муссолини должны быть разбиты, мы можем пасть, и время пришло, чтобы Соединенные Штаты завершили свои оборонительные приготовления".

Стало ясно, что премьер видит впереди длительную борьбу, реагирует на изменение мирового соотношения сил; он, собственно, готов к тому, что Британская империя уже прошла зенит своего могущества и клонится к упадку, а Соединенные Штаты получают огромный исторический шанс. Прежде всего Америке нужно было поддержать англичан, затем закрепиться на предоставляемых ими позициях, распространить свое влияние и начать решающую борьбу с державами "оси". Рузвельт полагал, что одним из результатов текущей войны будет достижение США весомого положения в мире.

В свете возникающей перспективы Рузвельт пошел на то, что в те дни называлось исключительной щедростью по отношению к англичанам. Через неделю после получения письма Черчилля (17 декабря 1940 года) во время ланча Рузвельт сказал своему министру финансов Моргентау, что главное сейчас увеличить в США производство оружия. Он просил передать англичанам, что "Америка даст пушки и корабли, в которых они нуждаются".

Рузвельт нашел выход из тупика, в который завело его прежнее законодательство и обстоятельства текущего момента. Президент решил поставлять оружие Англии по новой системе - она получила название "ленд-лиз". Популярно объясняя эту систему журналистам, он предложил аналогию с шлангом, который нужно передать для тушения пожара дома соседа. "Вы не будете его спрашивать перед этим: "Эй, сосед, мой шланг стоит 15 долларов и вы должны мне заплатить 15 долларов за него". Мне не нужны эти 15 долларов, я хочу, чтобы после тушения пожара мой шланг вернулся ко мне".

Рузвельта в данном случае не интересовала стоимость оружия, его интересовало тушение пожара, т. е. борьба с нацизмом, ослабление Германии в Европе, ослабление Японии на Востоке и создание новой системы международных отношений.

Приняв это важнейшее решение о помощи англичанам, Рузвельт в последние дни декабря 1940 года обратился к общей оценке мировой политики. Конец 1940 - начало 1941 года был временем доминирования Германии в Западной Европе, вершиной успехов ее военной машины и пиком агрессивных устремлений гитлеровского руководства и вермахта, когда германский генеральный штаб один за другим готовил планы дальнейших военных операций. Захват Швеции или Швейцарии также фигурировал в этих планах, но их значение являлось минимальным в сравнении с кардинальной дилеммой Берлина: Запад или Восток. В этот роковой час европейской и мировой истории две страны способны были, противостоять германскому удару - Англия и СССР. Но лишь одна страна могла не только обеспечить свою защиту, но и поставить нацистскую Германию на колени - Советский Союз. Планируя в конце 1940 года разбить СССР за шесть недель, Германия вырыла себе могилу. В начале 1941 года планы гитлеровского командования оставались тайной, но уже появились признаки радикальной перегруппировки.

Увидели ли в Вашингтоне перемену в планах Берлина, поняли ли, что Англия была спасена не только и не столько мужеством летчиков королевских военно-воздушных сил, сколько мощью огромной страны на востоке?

Двадцать девятого декабря Рузвельт размышлял о мировой политике, выступая по радио. Впервые, пожалуй, огромная национальная аудитория слышала его мысли менее замаскированными, чем прежде, - предвыборная кампания уже осталась за плечами. Президент объявил, что никогда еще со времен гражданской войны Америка "не находилась в такой опасности, как ныне". Сегодня, если Англия потерпит поражение, страны "оси", которые выражают свою решимость господствовать в мире, будут контролировать Европу, Азию, Африку, Австралию, огромные морские просторы, и "все мы, живущие в обеих Америках, окажемся под прицелом винтовки, заряженной разрывными пулями, как экономическими, так и военными... Чтобы выжить в таком мире, мы должны превратить себя в военную державу на основе военной экономики".

Именно в этой речи Рузвельт сказал, что Америка должна быть "арсеналом демократии". Он еще не мог говорить о непосредственных планах вмешательства США в мировой конфликт, но уже стало ясно, что Америка приближается к главным внешнеполитическим решениям в своей истории. В ежегодном послании конгрессу о положении страны 6 января 1941 года президент Рузвельт очертил три линии своей будущей политики: "Всеобъемлющая национальная оборона; полная поддержка тех народов, которые противостоят агрессии; удержание нашего полушария от превращения его в арену боевых действий".

Нужно сказать, что перед реализацией ленд-лиза американцы скрупулезно подсчитали, какими резервами располагают англичане. Выступая перед комиссией по иностранным делам американского сената, министр финансов Моргентау отметил, что "впервые в истории одно государство, одно правительство дает в распоряжение другого цифры подобного рода". Английское правительство предоставило данные, характеризующие его финансовое положение. Резервы Англии иссякали, и без системы ленд-лиза она не могла закупать вооружения у Соединенных Штатов. Мы видим элементы расчета, владевшие американскими руководителями. Теперь, когда Англия теряла свою финансовую мощь и стояла на пороге распада своей империи, Вашингтон пришел к выводу, что этот крах следует предотвратить. Рузвельт писал государственному секретарю Хэллу, что у англичан остался примерно 1 миллиард долларов наличными, дополнительно 8 - 9 миллиардов можно найти в Канаде, в Южной Америке, Африке и на Дальнем Востоке, но это означало бы критическое ослабление Британской империи.

Девятого февраля 1941 года палата представителей одобрила законодательство по ленд-лизу. Одиннадцатого марта сенат проголосовал за ленд-лиз, и он обрел права закона. Конгресс выделил в марте 1941 года 7 миллиардов долларов для масштабной помощи Англии. Сейчас видно, что откладывать это решение было бы опасно. Соединенные Штаты стали смотреть на мир новыми глазами. Президент мог теперь оказывать влияние на Британию, которая располагала силами как на востоке, так и на западе, в Европе, в Африке, Азии, на всех морях. Воздействуя на Британскую империю, США получали возможность укрепиться во всех частях света.

В это время Рузвельт создал свой так называемый военный кабинет, в который вошли военно-морской министр Нокс, военный министр Стимсон, министр финансов Моргентау, государственный секретарь Хэлл и Гарри Гопкинс ближайший личный помощник президента. Именно на совещаниях военного кабинета (часто он был даже более узкого состава, чем названный выше) Рузвельт обсуждал самые насущные проблемы своей стратегии.

Англичане получили право ремонтировать свои корабли на американских верфях. Рузвельт приказал передать им также 65 судов стран "оси" (и еще датские суда), которые были в свое время задержаны в американских портах. Для оценки определяемой президентом глобальной стратегии важно отметить его переговоры и соглашения с датским послом в Вашингтоне. Речь шла о включении Гренландии под непосредственный контроль США и о создании баз по ее защите от внешнего нападения. На это же время приходятся первые усилия американцев по внедрению в ближневосточный регион. Это произошло после того, как англичане нанесли несколько поражений итальянцам в Восточной Африке и объявили зону Красного моря не являющейся более зоной ведения боевых действий. С формальной точки зрения такое объявление означало возможность для американцев посылать невооруженные корабли всех классов для снабжения англичан на Ближнем Востоке (что позволяло англичанам переводить часть своих кораблей в Атлантический океан). В данном случае это служило и интересам Англии, желавшей сохранить в неприкосновенности свою атлантическую дорогу, и интересам американцев, впервые получивших реальную и легальную возможность проникновения на богатый нефтью, стратегически важный Ближний Восток.

В Белый дом в начале 1941 года сообщали слова Гитлера: "Скоро только мои солдаты будут стоять от Владивостока до Гибралтара". В январе заместитель государственного секретаря Уэллес передал советскому послу Уманскому сведения о подготовке Гитлером похода на восток. В эти недели генерал Уильям Донован проделал "инспекционную" поездку по Европе и Ближнему Востоку. Новый интерес Рузвельта к событиям в Европе характеризуется также тем, что 3 апреля 1941 года после жарких двухдневных дебатов с адмиралом, Старком, командующим военно-морскими силами, Рузвельт отдал приказ перевести три линкора, один авианосец и четыре крейсера с Тихого океана на Атлантический. Задача была: укрепление позиций Соединенных Штатов в Атлантическом океане и обеспечение эскортирования конвоев между Америкой и Англией. Рузвельт как бы показал, что Северная Атлантика пользуется безусловным приоритетом. События здесь в те месяцы были весьма тревожны для Америки.

Отметим факт, не всегда упоминаемый историками. Весной 1941 года англичане (и американцы) фактически проигрывали битву за Англию. В апреле 1941 года адмирал Старк писал, что ситуация в Атлантике "много хуже того, что о ней думает средний гражданин". Помощь по ленд-лизу столкнулась с яростью германских подлодок. В мае 1941 года немецкие подводные лодки потопили судов втрое больше, чем англичане могли построить на своих верфях и вдвое больше, чем на английских и американских верфях вместе взятых. Что было бы, если бы Германия не повернула на восток?

Еще в январе 1941 года Рузвельт распорядился начать в Вашингтоне секретные американо-английские переговоры для координации политики двух стран. В апреле Рузвельт сообщил Черчиллю результаты обсуждений того, как военно-морские силы США могли бы помочь Англии в Северной Атлантике. Рузвельт объявил Северную Атлантику нейтральной зоной, отдал военно-морскому флоту США приказ патрулировать эту зону и сообщать англичанам о месте расположения германских подводных лодок. Президент отдал приказ высадить американские войска в Гренландии. Через несколько месяцев он отправил воинские подразделения в Исландию и полностью оккупировал остров. Американские военные корабли начали брать в свои руки контроль над Северной Атлантикой.

Президент вел фактически "свою" войну. Конгресс не санкционировал войны с германскими подводными лодками. Но Рузвельт назвал немецкие подлодки "гремучими змеями" Атлантики и приказал военно-морскому флоту США топить их по мере возможности. Президентом были сняты практически все ограничения на торговлю с борющейся Англией.

Между тем апрель был месяцем успехов "оси". В Африке генерал Роммель в двенадцатидневной кампании отобрал все захваченные англичанами плацдармы, пересек Киренаику и вышел к границе Египта. Крит был захвачен посредством десанта с воздуха. Югославия и Греция были оккупированы. Второе лицо в петэновском правительстве - адмирал Дарлан выехал в Берхтесгаден обсуждать с Гитлером планы сотрудничества. Из Виши сообщали о готовности немцев захватить Гибралтар и сделать Средиземное море озером "оси". Именно тогда Рузвельт отдал приказ военно-морскому флоту в тридцатидневный период приготовиться для захвата Азорских островов.

Мировая война приближалась к своей решающей фазе, и посол США в Виши Леги без колебаний называет май и июнь 1941 года месяцами наибольшего нажима немцев, собиравших в единый кулак всю индустриальную мощь Западной Европы. В начале апреля немцы потребовали предоставить им контроль над морскими перевозками на средиземноморском побережье и разрешить посылку двухсот солдат и офицеров в Северную Африку в качестве "комиссии по перемирию".

К концу первой декады мая тайные источники американского посольства начали давать Рузвельту сведения, что высокопоставленные нацисты ведут речь о том, чтобы "эвакуировать оккупированные территории в Западной Европе, оставив себе Чехословакию, Польшу и Австрию, - в обмен на сговор с Англией о возврате прежних германских колоний в Африке с тем, чтобы иметь свободные руки в России".

В Виши 4 июня 1941 года Петэн сказал послу Леги для передачи Рузвельту: "Ныне Соединенные Штаты являются единственным победителем. У вас есть воздушные базы. Канада, которую ранее использовали против вас, теперь находится под вашим влиянием".

Вишийский главарь советовал США пойти на сговор с гитлеровской Германией, в противном случае Америку ждет социальная революция.

Накануне великих событий 1941 года есть смысл кратко описать положение США в быстро меняющемся мире. Было ясно, что главная индустриальная и военная мощь Европы в основном находится под контролем Германии. Гитлеру не удалось полностью присоединить лишь вишистскую Францию и Испанию в качестве активных членов своей коалиции, а также он не получил желаемого контроля над Гибралтаром и Северной Африкой.

Теряя позиции в Восточном Средиземноморье, Черчилль хотел укрепиться в западной его части, а также на островах, лежащих близ Гибралтара. В эти дни он просил Рузвельта о помощи в оккупации Азорских островов и островов Зеленого Мыса, он просил Рузвельта прислать сюда несколько американских крейсеров, что сделало операцию хотя бы номинально совместной. Уинстон Черчилль убеждал своего американского корреспондента (премьер подписывался в этих посланиях Рузвельту, как "бывший военный моряк") не ослаблять дипломатического давления на Испанию и Португалию с тем, чтобы вход в Средиземное море оставался открытым для англичан. Решительное дипломатическое поражение Англии и США в этих двух странах означало бы потерю Гибралтара, а затем и конечное поражение в Египте.

Ситуация складывалась своеобразная. Черчилль, понимая, что Рузвельт принял принципиальное для себя решение относительно помощи англичанам, увеличивает запросы. Выводя свои войска из Греции и перебрасывая их к границам Египта, англичане теперь пытаются заручиться помощью Америки для воздействия на петэновскую Францию и предотвращения занятия немцами Сирии, Марокко, Алжира и Туниса. В данном случае, поскольку англичане порвали отношения с Виши, дипломатический зондаж намерений Петэна мог идти лишь через Вашингтон. Черчилль посылает президенту Рузвельту одно послание за другим: он просит постоянного политического давления на маршала Петэна. Вхождение французских колоний в орбиту стран "оси" означало бы смещение соотношения сил в геополитическом плане в пользу государств гитлеровской коалиции.

Собственно, Рузвельт откликнулся на одну из этих просьб Черчилля. Он пообещал посредством регулярных посылок продовольствия в неоккупированную Францию, а также горючего и военных материалов в Северную Африку удержать Виши от полного вхождения в орбиту Берлина. В то же время Рузвельт не считал возможным в текущее время участие в захвате Азорских островов и в прочих действиях, которые говорили бы о необратимом переходе Америки в антигерманский лагерь. Все свое красноречие Черчилль посвящает в эти дни убеждению Рузвельта в необходимости действия. Он пишет президенту о том, что результат кампании на Ближнем Востоке окажет решающее воздействие на Турцию, на страны Ближнего Востока, на Испанию, может вовлечь их в войну против Англии, в антиамериканскую дипломатическую игру.

Пожалуй, впервые мы видим, как Рузвельт, обычно стремящийся уйти от определенных суждений, от точного обозначения своих целей, соглашается говорить о геополитике. Бросается в глаза то, что он не разделял пессимистических прогнозов Черчилля. Он писал премьеру: "Результат этой борьбы будет определен на Атлантическом океане, и если Гитлер не сможет достичь победы именно в этом регионе, он не сможет победить нигде в мире, он не сможет победить в мире в целом".

Северная часть Атлантического океана - вот зона, где, по мнению Рузвельта, решится мировая борьба. Для того, чтобы обеспечить американские позиции здесь, он предлагает расширить зону патрулирования американских судов и укрепить связи с Петэном, чтобы попытаться контролировать действия коллаборационистов Виши.

Нужно сказать, что далеко не все в американском руководстве соглашались с тактикой президента на этом этапе. Даже его ближайшее окружение, такие министры и помощники, как Стимсон, Нокс и Икес, утверждали, что предпринимаемых американцами действий в Атлантике недостаточно. Они требовали от президента перевода основной части тихоокеанского флота в Атлантический океан, патрулирования в масштабах всей океанской акватории Атлантики, охватывая зону Дакара, Азорских островов и островов Зеленого Мыса. Сейчас видно, что советники президента не представляли себе отчетливо ход мыслей Рузвельта в эти дни. Президент не соглашался перевести основную часть тихоокеанского флота в Атлантический океан прежде всего потому, что, продолжая угрожать Японии, желал направить ее энергию в северном направлении. Напомним, что 13 апреля 1941 года между Японией и Советским Союзом был заключен договор о нейтралитете. Это чрезвычайно обеспокоило президента. Он видел, что японцы еще не определили жестко направления своей экспансии, они могут начать продвижение на север или бросить силы на юг. Движение на юг означало удар по американской зоне влияния, по Филиппинам. Движение на север означало войну Японии против Советского Союза.

На протяжении почти пяти первых месяцев 1941 года президент предпочитал не высказываться по поводу того, какой будет его мировая политика. Весной этого года военный министр Г. Стимсон записал в своем дневнике: "Международная ситуация становится все более сложной... Все спрашивают, что нужно делать".

Но президент хранил ледяное молчание. К нему практически был закрыт любой доступ. Накануне самых критических событий - с 14 по 27 мая он лежал, не вставая, в постели, никого не принимал. Окружающим говорили, что у президента простуда. Но беседовавший с ним многие часы Р. Шервуд - его "теневой писатель" не заметил никаких признаков недомогания. Секретарша президента М. Лихэнд лишь улыбалась. Рузвельт был сосредоточен, он ждал великих новостей. Мы ничего не слышим от него в первые двадцать шесть дней мая 1941 года. Сейчас можно себе представить, что Рузвельт размышлял о предстоящем радикальном изменении международного положения, о возможности агрессии Германии на восток, о вероятном выступлении Японии против Советского Союза.

Лишь в конце мая Рузвельт делает очередной шаг в своей дипломатической стратегии. Как только японцы проявили желание начать переговоры с Соединенными Штатами об урегулировании разногласий, а вишийская Франция стала более активно сотрудничать с Германией в использовании ближневосточных и африканских баз, Рузвельт посчитал возможным перевести четвертую часть своего тихоокеанского флота в Атлантический океан. В новой конъюнктуре он, видимо, полагал, что японцы выбрали северное направление, а опасность сотрудничества вишистов с Германией потенциально ослабляет позицию США в Атлантике.

В конце мая 1941 года Рузвельт впервые высказывается о возможности войны с Германией. Высокопоставленному чиновнику из госдепартамента А. Берлю он говорит о "своих снах": после германской воздушной атаки на Нью-Йорк президенту приходится объявлять войну Германии. Подобные сны свидетельствовали о мыслях, владевших президентом. Он начинает подсчитывать силы, он начинает думать в рамках глобальной стратегии. В обращенной ко всей нации речи 27 мая 1941 года Рузвельт провозглашает состояние неограниченного чрезвычайного положения в масштабах всей страны. На этот раз президент прямо указал, что нацисты ведут войну с целью достижения мирового доминирования, и если "наступление гитлеризма не остановить сейчас - Западное полушарие будет в пределах досягаемости для нацистского оружия, оно будет под угрозой разрушения". Президент отметил, что недавние победы немцев делают возможной оккупацию ими Испании и Португалии, а также "атлантической крепости Дакар". Под угрозой находятся "острова, выходящие к Новому свету - Азорские острова и острова Зеленого Мыса". От них современные самолеты летят до Бразилии всего лишь семь часов. Здесь открывается мост, по которому нацистские армии могли бы пройти в Южную Америку. Возникающая ситуация создает угрозу островным владениям Соединенных Штатов и "в конечном счете безопасности самих континентальных Соединенных Штатов".

Целью Америки, объявил президент Рузвельт, является предотвратить выход армий Гитлера к Западному полушарию от Исландии и Гренландии на севере до Азорских островов и островов Зеленого Мыса на юге. "Было бы самоубийством ожидать, пока они появятся перед нашими дверьми, - заявил президент, - было бы глупым ожидать, когда вероятный противник захватит плацдарм, с которого может начать атаку". Главная задача дня - сохранение контроля над Атлантикой, где "страны "оси" предпринимают отчаянные усилия, чтобы сохранить инициативу в своих руках". Чтобы разрешить эту проблему, Соединенные Штаты должны резко увеличить программу строительства флота, а также попытаться сократить потери на дальних линиях посредством вооруженного патрулирования. Рузвельт признал, что мировой конфликт вовлекает в себя США и что США готовы войти в этот конфликт.

Президент говорил слова, которых еще никто никогда от него не слышал. "Некоторые люди могут думать, что мы еще не атакованы, пока бомбы не упали на Нью-Йорк или Сан-Франциско, но не такой урок вытекает из нацистских завоеваний: их атака на Чехословакию началась в Австрии, на Грецию - в Албании, на Норвегию - в Дании. Когда ваш враг приходит к вам в танке или на бомбардировщике и вы воздерживаетесь от огня до тех пор, пока не увидите белки его глаз, вы так и не узнаете, кто нанес вам удар. Банкер-Хилл (место, где началась война за освобождение североамериканских колоний. - А. У.) завтрашнего дня может находиться в нескольких тысячах миль от Бостона".

Американцы были предупреждены, что их безопасность начинается за океанами, и, если нужно, они направятся туда.

И в той ситуации Рузвельт был прав, высказываясь об основах безопасности США. Ибо в Берлине Гитлер говорил адмиралу Редеру о необходимости оккупировать Азорские острова, потому что "они предоставляют возможность атаковать Америку, если она вступит в войну, при помощи современных самолетов". Гитлер выразил интерес к захвату островов Зеленого Мыса "с точки зрения ведения войны против Америки на более поздней стадии". Рузвельт не знал этих слов, но он видел логику германской экспансии.

Когда мы наблюдаем за президентом Рузвельтом в этот критический момент мировой истории, мы видим его стремление подождать и оценить надвигающиеся решающие события. Никак не служит делу объяснения его поведения указание на фактор боязни неодобрения общественного мнения. Именно в мае 1941 года 68 % опрошенных среди американской публики считали необходимой помощь Англии и еще большее число - 85 % опрошенных полагали, что Соединенные Штаты в конечном счете все же вступят в мировой конфликт. Не отсутствие общественной поддержки, а желание увидеть, какие возможности появятся у Соединенных Штатов в ближайшее время, каким будет разворот мировых событий в отношениях между СССР и Германией и между СССР и Японией - вот что сдерживало президента в эти дни.

Если бы президент нуждался в убедительном предлоге для выступления против Германии, то такой предлог был у него в руках: 11 июня германская подводная лодка потопила американское судно "Робин Гуд" в Южной Атлантике, в зоне, далекой от военных действий. Гопкинс указал президенту на всеобщую очевидность нарушения международного права, на то, что Соединенные Штаты, если они того желают, могут теперь выступить со всей своей мощью. Но Рузвельт предпочел и на этот раз ограничиться лишь словесным протестом и не пошел дальше. Президент ожидал роковых поворотов в мировой истории. Мы можем с полным основанием сказать даже большее. Скорее всего на этом этапе Рузвельт желал, чтобы ничто не помешало Германии осуществить те планы, к реализации которых она была уже готова. У президента были свои источники информации, но если требовались дополнительные доказательства того, что готовится в мире, он получил их с письмом Уинстона Черчилля от 15 июня 1941 года. В этом письме указывалось: "Все находящиеся в моем распоряжении сведения говорят, что огромное германское наступление на русской границе является неминуемым".

Оба государственных деятеля - и Рузвельт и Черчилль - ожидали, что будет означать нападение Германии на СССР. Видя возможность расширения антинацистского фронта, Рузвельт все же хотел знать, устойчива ли советская сторона, может ли она отразить немецкое нападение. В этом плане уже ведший войну с Германией Черчилль показывал большую решимость помочь жертве агрессии. Вечером 22 июня английский премьер-министр в палате общин сказал: "Любой человек или государство, которое воюет против нацизма, получит нашу помощь. Любой человек или государство, которое воюет вместе с Гитлером, является нашим врагом... Такова наша политика... Из этого следует, что мы окажем любую возможную помощь России и русскому народу, и мы будем призывать наших друзей и союзников во всех частях мира занять ту же позицию и следовать ей до конца".

Рузвельт конечно же не мог занять подобную позицию, его страна не воевала, и, помимо прочего, американский президент ожидал, как будут развиваться события на тихоокеанском театре.

После получения известия о нападении Германии на СССР чиновники государственного департамента провели сутки в непрестанных дебатах. В заявлении американского дипломатического ведомства говорилось, что "коммунистическая диктатура" так же недопустима, как и "нацистская диктатура". В заявлении не было никаких патетических слов по адресу жертвы агрессии, но заканчивалось оно выводом, что США помогут русским, поскольку Германия представляет собой большую угрозу.

Через два дня президент подстраховался указанием на то, что официально советское правительство ни о чем еще не просило, и главным получателем американской помощи остается Англия. Когда на этой пресс-конференции 24 июня один из журналистов спросил Рузвельта, будет ли оказана помощь Советскому Союзу, если его самооборону признают существенно важной для обороны Соединенных Штатов, Рузвельт ответил уклончиво: "Задайте мне какой-нибудь другой вопрос".

Два главных соображения стояли на пути предоставления американской помощи Советскому Союзу. Первое исходило из прежнего антисоветизма и заключалось в том, что конфликт идет между "сатаной и люцифером", в котором Соединенные Штаты не должны принимать участие. Хотя три четверти американского населения желало победы России, все же в правящей элите еще продолжительное время господствовала точка зрения, что помогать Советскому Союзу таким же образом, как Англии, не следует. Второе препятствие отсутствие уверенности в том, что Советский Союз выстоит перед германским наступлением. В данном случае на мнение Рузвельта влияла оценка высшего военного руководства американских вооруженных сил, рассчитывавшего, что максимальный период, в течение которого Советский Союз способен сопротивляться германскому наступлению, - три месяца. Да и сам Рузвельт полагал, что "русские могут не выстоять этим летом".

И все же, с точки зрения интересов Соединенных Штатов, Советскому Союзу следовало помочь. Ведь в этом случае реализация германской экспансии, по крайней мере, осложнялась. Соединенные Штаты получали необходимое время для военных приготовлений. Рузвельт решил начать предоставление помощи Советскому Союзу, хотя и в относительно небольших объемах. Если даже СССР и не выстоит, то его сопротивление должно поглотить значительную часть людских и материальных ресурсов Германии. Поэтому уже через два дня после начала войны, а именно 24 июня 1941 года, американское правительство "разморозило" 39 миллионов долларов советских фондов в США, а на следующий день объявило, что американские корабли могут вести необходимые товары в неоккупированные советские порты.

В первую неделю войны Советский Союз запросил американцев о предоставлении военных товаров на сумму 1 миллиард 800 миллионов долларов. Предполагалось, что Советскому Союзу будет дан пятилетний кредит. Примерно 8 июля 1941 года Рузвельт принял важное для себя решение о том, что СССР должен получить помощь не только как знак расположения Соединенных Штатов, но и как существенную для длительной обороны против агрессии. Несмотря на то, что немцы продвинулись исключительно глубоко на территорию Советского Союза, Рузвельту и его окружению становилось все более ясно: Красная Армия не рухнет в первые дни, Советский Союз готов сражаться, используя свои ресурсы, и Германия не сможет быстро завершить кампанию здесь. Именно в эти дни бывший посол США в Советском Союзе Джозеф Дэвис говорил президенту, что Красная Армия еще "изумит весь мир".

Дж. Дэвис написал спустя две недели после нападения Германии на СССР меморандум: "Сталин - восточный человек, он холодный реалист, он стареет. Не исключена возможность, что он может снова "прельститься" миром с Гитлером как меньшим из двух зол. Он считает, что Россия окружена капиталистическими врагами. В 1938 - 1939 годах он не доверял ни Англии, ни Франции. Не верил он и в способность демократических стран эффективно противостоять Гитлеру. Тогда он ненавидел Гитлера и боялся его точно так же, как и сейчас. Он пошел на заключение пакта о ненападении с Гитлером не столько по идеологическим мотивам, сколько по практическим соображениям, так как это было его наилучшей надеждой на сохранение мира для России - на спасение его режима.

Поэтому чрезвычайно важно, чтобы Сталину было внушено сознание того факта, что он не "таскает каштаны из огня" для союзников, которые сейчас в нем нуждаются и которые будут такими же врагами после заключения выгодного для себя мира, как и немцы в случае своей победы. Извлекши урок из прежних ошибок, Черчилль и Иден, по-видимому, поняли это и обещали России поддержку "всеми силами".

Я не забываю, что в нашей стране есть значительные группы людей, ненавидящие Советы до такой степени, что они желают победы Гитлера над Россией. Гитлер играл на этой струне в Европе последние шесть лет, извлекая большие выгоды для себя и подрывая "коллективную безопасность". Он снова будет играть на ней, если сможет, и снова использует ее до предела при всяком зондировании нового мира со Сталиным. Это следует нейтрализовать, если возможно. Попыткам Гитлера может быть дан хороший отпор, если Сталин получит какое-то заверение, что, невзирая на идеологические разногласия, наше правительство бескорыстно и без предубеждения желает помочь ему разгромить Гитлера".

Хотя основной линией стратегии Рузвельта было держать оборону на Тихом океане и укреплять свои силы на Атлантическом, все же тихоокеанские события в период 1940 - 1941 годов привлекали самое пристальное его внимание. Ведь именно здесь в это время японцы возобновили свои активные действия против Китая и начали подготовку к более широким, более масштабным захватам. Часть событий была настолько исключительна по значимости, что невольно "путала карты" президента.

Отметим специально, что осенью 1940 года националистическое правительство Китая дало знать Вашингтону, что его силы быстро убывают, что способность противостоять Японии зависит от быстрой и значительной помощи со стороны Соединенных Штатов. Чан Кайши писал Рузвельту, что закрытие бирманской дороги в июле 1940 года поставило Китай в чрезвычайно тяжелое положение. Внутренняя ситуация в стране - неукротимая инфляция, состояние гражданской войны, слабость экономики - вела к тому, что Китай становился все более бессильной жертвой японской агрессии. В конце своего письма Чан Кайши просил американского президента поставить 500 военных самолетов на протяжении следующих трех месяцев (письмо было отправлено Рузвельту 18 октября 1940 года). Чан Кайши хотел бы видеть прибытие не только самолетов, но и американских пилотов. "Лишь только эти новые авиационные силы, отмечал он, - могли бы позволить китайцам противостоять бесспорному господству Японии в воздухе и, прежде всего, выполнить основную задачу: защитить заново открытую англичанами бирманскую дорогу".

Для того, чтобы увеличить притягательность своего предложения, Чан Кайши писал, что создание нового авиационного флота в Китае позволило бы в конечном счете сделать уязвимыми военно-морские базы Японии на захваченных японцами островах. В случае конфликта Японии с США или намерения Японии выступить против США такая способность поразить основные жизненные военные центры Японии могла бы подействовать сдерживающим образом. Это была приманка, которую Чан Кайши приберег в кульминационном абзаце своего послания президенту Рузвельту.

В ноябре 1940 года Чан Кайши пошел еще дальше. Он предложил рассмотреть возможность создания тройственного союза Соединенных Штатов, Англии и Китая. Если вступление в этот союз окажется для американцев невозможным, то от них требуется хотя бы официальная поддержка англо-китайского союза. Чан Кайши просил продать Китаю тысячу самолетов в счет кредита и при этом доставить от 200 до 300 самолетов до конца 1940 года.

Хотя Рузвельт, как уже говорилось, был намерен сконцентрироваться на Северной Атлантике, он не мог допустить полной потери Китая. В тот день (30 ноября 1940 года), когда Токио признал марионеточный режим, созданный им из китайцев-коллаборационистов в Нанкине, Рузвельт заявил о том, что он рассматривает возможность предоставления правительству Чан Кайши кредита в 100 миллионов долларов. Министру финансов Моргентау Рузвельт прямо сказал: "Для нас это вопрос жизни и смерти". Речь шла о том, что японцы, быстро добившись успеха в Азии, станут неуязвимым противником для Соединенных Штатов. Это сразу резко ослабило бы положение США в мире. Рузвельт не мог допустить такой ситуации, когда Америка становилась своего рода островом, когда и со стороны Тихого океана, и со стороны Атлантики ей грозило бы враждебное окружение.

Несомненно, что президента и его ближайших сотрудников интересовала возможность получения военно-воздушных баз, находящихся примерно в тысяче километров от Токио, и с которых можно было бы грозить японцам, не ожидая в ответ бомбардировок собственно Соединенных Штатов. Мысль о том, чтобы передать правительству Чан Кайши нескольких бомбардировщиков, получила одобрение помощников президента. "Чудесно", - ответил Рузвельт Моргентау, когда тот изложил ему план создания военно-воздушных баз в Китае, направленных против Японии. "Только бы мы нашли способ научить китайцев бросать бомбы на Токио", - заметил государственный секретарь Хэлл. В конечном счете высшее американское руководство нашло возможным выделить 100 истребителей (предназначавшихся прежде для Англии) и передать их китайцам в Чунцине с целью охраны с воздуха бирманской дороги, по которой шла военная помощь Китаю. Рузвельт считал, что эта помощь будет способом поддержать Китай как фактор в мировой политике и позволит удержать Японию от захвата столь соблазнительно беззащитных французских, голландских и английских владений, а также от движения в направлении Филиппин.

Стратегия Рузвельта в Азии заключалась в том, чтобы связать Японию на континенте в японо-китайской войне, и тем самым предотвратить расширение ее зоны влияния за счет движения на юг, за счет захвата колоний потерпевших поражение европейских метрополий, а также ослабленной войной Англии. Мир на Тихом океане нужен был ему для укрепления американских позиций в борьбе против гитлеровской Германии. Потому-то Рузвельту и пришлось по душе предложение принца Коноэ, в январе 1941 года переданное через двух американских священников (побывавших в Японии), о проведении двусторонних переговоров с целью смягчения американо-японских разногласий. Хотя президент Рузвельт и не питал особых надежд на дипломатию в данном отношении, он все же видел в ней возможность отодвинуть в будущее острую фазу выяснения отношений с этой страной. Он принял японскую инициативу положительно. Именно в свете этой общей примирительной позиции Рузвельт не ответил серьезными мерами на новый кризис в Азии, когда в феврале 1941 года поступили сообщения о начале японского движения в Юго-Восточной Азии. Речь идет о захвате японцами Индокитая. Рузвельт отверг предложение направить американскую военно-морскую эскадру в Сингапур, отказался увеличить свой тихоокеанский флот и не послал крейсера на Филиппины, что было бы явным признаком готовности американцев к более жестким мерам.

Напрасно англичане пытались вынудить Рузвельта поступить более решительно. Черчилль писал в эти дни президенту, что слабая политика в отношении Японии и неумение напугать ее "опасностями войны с двух сторон" приведут лишь к тому, что она утвердится в своей безнаказанности. Разумеется, у Черчилля были свои предложения. Он предлагал сдержать двусторонним американо-английским заявлением Японию, остановить тем самым ее движение на юг к английским владениям. Если же этого не получится, то Соединенные Штаты вынужденно окажутся в военном союзе с Англией на Дальнем Востоке, что автоматически сделает их союзниками Лондона в европейской войне. Вот эту-то опасность и видел Рузвельт, и ее он хотел избежать. Он полагал, что крупные события мировой войны еще предстоят. И у США будет время сделать свой выбор.

Беседуя с недавно назначенным послом Японии в Вашингтоне адмиралом Номурой, президент Рузвельт ограничился несколькими суровыми словами. На протяжении всего периода между февралем и июнем 1941 года Рузвельт продолжал следовать в Азии своей линии затягивания, ослабления, замедления происходивших здесь процессов. Дипломатия использовалась для того, чтобы несколько укрепить позиции Китая, связать руки японцам, подтолкнуть их в сторону от южного направления и сохранить возможность для США повернуться к Атлантике. Рузвельт поощрял надежды японцев в том отношении, что дело может окончиться без военного конфликта. В марте 1941 года он сказал послу Номуре, что "проблемы между нашими двумя странами, несомненно, могут быть решены без военного столкновения".

В апреле 1941 года Рузвельт санкционировал создание так называемой группы "летающих тигров" - американских пилотов, выразивших желание воевать в Китае. Он дал обещание послу Чунцина Сонгу распространить помощь по ленд-лизу на Китай. Первым шагом было предоставление кредита в 50 миллионов долларов. Американцы тотчас же сообщили правительству Чан Кайши, какие виды вооружений оно могло бы приобрести на эту сумму немедленно. Вскоре Китай был официально объявлен получателем помощи по ленд-лизу. В мае 1941 года китайцы начали обсуждать с американскими военными стратегические планы, составлять списки военных материалов, в которых нуждалась китайская армия. Из этого не следует, что в Китай пошла массовая помощь. Несколько десятков американских летчиков в китайском небе не были знаком решительной помощи Вашингтона Чунцину. Это являлось продолжением стратегической линии Рузвельта: удержать японцев на континенте насколько возможно, а основную энергию обратить внутри страны на развертывание военной промышленности и вовне - на концентрацию сил США в Североатлантическом регионе.

После нападения фашистской Германии на СССР важным элементом стратегического мышления в Вашингтоне стали предсказания дальнейшего поведения японцев. Двадцать третьего июня 1941 года глава дальневосточного отдела госдепартамента записал, что вероятными действиями японцев будет удар на север. Так же думал адмирал Тернер из отдела планирования штаба военно-морского флота США. В своем секретном докладе от 2 июня госдепартамент пришел к мнению, что "кажется в целом более вероятным, что Япония решит вторгнуться в Сибирь". В тот же день Чан Кайши получил "достоверную информацию", которой поделился с американцами: Япония разорвет договоры о нейтралитете и "объявит войну России". Заместитель госсекретаря С. Уэллес тотчас довел эту точку зрения до английского посла.

В Вашингтоне видели перед собой много неизвестных величин и не спешили сделать выбор. Рузвельт наблюдал за колебаниями японцев относительно северного и южного направления экспансии. Министру внутренних дел Г. Икесу он говорит 1 июля 1941 года: "Японцы ведут между собой отчаянную борьбу, стараясь решить, куда им нужно прыгнуть - атаковать Россию, атаковать южные моря (таким образом бросив жребий определенно в пользу союза с Германией) или сесть на забор и ожидать развития событий, относясь к нам более дружественно. Никто не знает, каким будет избранное направление, но нам страшно важно для контроля над Атлантикой сохранить мир на Тихом океане. У меня просто недостаточно военно-морских сил для того, чтобы действовать на обоих направлениях - и каждый малый эпизод в Тихом океане означает уменьшение числа кораблей на Атлантическом океане".

В 1967 году в США перевели и опубликовали материалы девяти закрытых конференций, состоявшихся в Токио в июне 1941 года. Решался вопрос, куда нанести удар. Сразу же было признано, что нельзя двигаться по обоим главным направлениям, северному и южному. "Империя не имеет достаточно материальных средств", - заявил министр торговли. Нужно было выбирать. "Худшим оборотом дела, - сказал начальник штаба армии генерал Сугияма, - было бы одновременное нападение на нас Британии, Соединенных Штатов и Советского Союза".

Армия предпочитала наступление на север, флот видел преимущество в ударе на юг. Сугияма высказался за выступление на севере, "если ситуация будет развиваться в нашу пользу". Но в чью пользу будет развиваться советско-германский конфликт - могло показать только время. Японские же руководители боялись упустить момент и соответствующие возможности. Поэтому главный параграф обобщающего документа, прочитанного при молчащем императоре 2 июля 1941 года, говорил о желательности предпринять меры в гарантированном направлении - "в отношении французского Индокитая и Таиланда с целью укрепить наше продвижение в южные регионы. Осуществляя эти планы, Империя не будет остановлена возможностью вовлечения в войну против Великобритании и Соединенных Штатов". Так Япония сделала выбор.

В это время американские шифровальщики совершили своего рода подвиг, найдя ключ к главному японскому шифру. Теперь американцы могли тайно следить за японскими действиями. Но то, что они узнали за кулисами, в общем и целом привело их лишь в еще большее замешательство. Японцы сделали несколько жестов, явно направленных на примирение. Сопоставление мирных предложений и военных приготовлений повергло Рузвельта в состояние нерешительности. Англичане уже почти поверили в то, что Вашингтон вскоре станет их союзником, по крайней мере в Азии. Но прошел июль, август, сентябрь - ничего подобного не случилось. Попадавшие к Черчиллю телеграммы английского посла Галифакса из американской столицы были очень обнадеживающими, но фактом оставалось то, что американцы не сделали ни единого шага в направлении конфликта с Японией. Более того, англичанам пришлось констатировать, что президент Рузвельт как никогда поддерживает идею расширения контактов и переговоров с японской стороной с целью отложить на возможно более отдаленный срок решающую стадию "выяснения отношений" на Тихом океане.

Но принц Коноэ уже не являлся определяющей силой своего правительства. Военные круги считали, что "пауза в отношениях с американцами" желательна лишь до середины октября, когда погода еще благоприятствует полномасштабным военным операциям. Для японских военных было важно предотвратить американские экономические санкции до этого времени. А на уровне высшего руководства 6 сентября 1941 года Япония сделала выбор. В ходе имперской конференции было решено начать войну против США, Англии и Голландии. Переговоры с Америкой превращались в операцию по прикрытию военных приготовлений.

Рузвельт не знал о решении, принятом в окружении японского императора, но перед ним лежали результаты опроса общественного мнения за сентябрь: 67 процентов опрашиваемых считали, что в целях предотвращения дальнейшего усиления Японии СИТА должны пойти на риск войны с ней. Эту воинственность следовало использовать. Переговоры с японцами тоже принимали характер операции по оттягиванию начала конфликта, операции по использованию времени для перевода экономики на военные рельсы. Для США все же оставалось "великим неизвестным", куда направят японцы свою энергию: на север - против СССР или на юг - против США. Рузвельт писал Черчиллю: "Я думаю, что они устремились на север". Встретившись с президентом в Белом доме, адмирал Старк предупредил эскадры на Гавайях и Филиппинах, что "начало военных действий между Японией и Россией очень вероятно".

Пятнадцатого июля 1941 года Рузвельт получил сведения, что Япония в ближайшем будущем оккупирует базы французского Индокитая в целях дальнейшего продвижения на юг. Через четыре дня Леги устно передал Петэну и Дарлану мнение президента. "Необходимо было сказать прямо, что если Япония выйдет победителем, то она будет владеть Индокитаем, если же победят союзники, то владеть им будем именно мы". Пожалуй, это было первое открытое посягательство США на Индокитай, имеющий важнейшее стратегическое значение в Азии.

После того как петэновское правительство согласилось с распространением японского оккупационного режима на весь французский Индокитай, президент Рузвельт 25 июля 1941 года распорядился "заморозить" японские активы в США. Американские активы в Японии ждала та же судьба. Через несколько дней американская миссия по ленд-лизу была послана в Китай, и началось перемещение военных материалов по бирманской дороге. Для нейтрализации действий японских бомбардировщиков США снабдили китайцев истребителями и приступили к обучению китайских летчиков.

В июле 1941 года, несмотря на то, что все говорило о подготовке Японии к активным действиям, Рузвельт обсуждает прежде всего не это, а способы укрепления в Северной Атлантике. Первым реальным действием в данном направлении была посылка 4 тысяч морских пехотинцев 7 июля 1941 года в Исландию. Важно отметить, что приказ об их подготовке был издан 5 июня 1941 года, т. е. примерно за 2 недели до начала войны Германии и Советского Союза. Хотя Рузвельт информировал конгресс о том, что он послал войска на этот остров для предотвращения захвата его немцами, было уже ясно, что Германия, бросившаяся на восток, не способна вести активные действия одновременно и на западном направлении.

Мы наблюдаем важный поворот американской внешней политики. Впервые президент Соединенных Штатов посылает американские войска с целью получения контроля над стратегически важной зоной, выходившей за пределы Западного полушария. В июле 1941 года Рузвельт одобряет следующий шаг: эскортирование американских и исландских судов в Северной Атлантике. Наибольшее удовлетворение американские действия вызвали у Черчилля, который считал, что таким образом Америка неизбежно войдет в мировую войну. Наверное, Черчилль и не знал, насколько он был прав. Вскоре после посылки войск в Исландию в высшем эшелоне американского руководства стали обсуждать возможность создания больших наземных сил, способных осуществить военные действия в любой части земного шара. Именно в июле 1941 года Рузвельт одобрил рекомендации военного министерства о расширении срока службы национальной гвардии и о призыве примерно 900 тысяч человек на активную службу.

У Рузвельта не было сомнений, что главные события войны происходят на советско-германском фронте. Десятого июля 1941 года Рузвельт принял советского посла К. Уманского - впервые за последние два года. Данная беседа помогает представить, какие чувства владели президентом и какой была его оценка возможности сопротивления Советского Союза германскому нашествию. Президент говорил Уманскому: "Если русские смогут сдержать немцев до 1 октября 1941 года, это будет большим вкладом в поражение Германии, поскольку после этой даты никакие эффективные военные операции в России не могут быть проведены, и в последующем этот фронт может сковать большое количество германских войск и техники, что обеспечит конечную победу над Гитлером".

Но пока это были лишь слова. В течение июля из американских портов в советские отгрузили товаров на ничтожную сумму 6,5 миллиона долларов. Стало очевидно, что в Белом доме испытывают слишком большие сомнения по поводу того, выстоит ли Советский Союз.

Летом 1941 года военное министерство впервые начало делать оценки того, что понадобится для поражения Германии. Обобщенный документ, известный как "Программа победы", был подписан генералом Маршаллом и адмиралом Старком 11 сентября 1941 года и передан вскоре президенту. Проекция роста американской армии оказалась удивительно точной. Программа призывала создать армию в 8 795 658 человек (на 31 мая 1943 года в американской армии было 8 291 336 человек). Датой полной мобилизации американских ресурсов называлось 1 июля 1943 года. Главным автором этой программы был генерал Ведемейер, который в 1936 - 1938 годах учился в Военной академии в Берлине.

Основные части этого плана в конечном счете попали в Берлин и создали германскому руководству необходимую перспективу. Гитлер, ознакомленный с планом, сказал 11 декабря 1941 года в рейхстаге: "В Соединенных Штатах стал достоянием гласности план, приготовленный президентом Рузвельтом. Этот план вскрывает его намерение напасть на Германию в 1943 году со всеми ресурсами, доступными Соединенным Штатам. Здесь наше терпение подошло к критической точке".

Германский контрплан был готов к 14 декабря 1941 года. Он призывал:

1) завершить кампанию на восточном фронте, даже за счет перехода к оборонительным действиям (это освободило бы более ста немецких дивизий); 2) ввести в "крепость Европу" Испанию, Португалию, Швецию и всю Францию; 3) оккупировать все северное побережье Франции и Суэцкий канал; 4) дать приоритет воздушному и военно-морскому наступлению против англо-американцев; 5) укрепить воздушную и береговую оборону.

Гитлер выразил свое одобрение 12 декабря 1941 года. Но советское наступление под Москвой сделало этот план абсурдом. Ни о какой переориентации на западное направление отныне не могло быть и речи.

Это станет ясно позднее. А летом и осенью 1941 года в Вашингтоне испытывали большие сомнения в крепости советского фронта. Нужно заметить, что через два месяца после вторжения в СССР Гитлер приказал уменьшить производство вооружений, он был уверен: дело сделано. Чтобы удостовериться в надежности советского фронта, Рузвельт решил послать в Москву своего ближайшего личного помощника Гарри Гопкинса. Его миссия была чрезвычайно важна для формирования дальнейшей стратегии Рузвельта в мировой войне. Собственно, Гопкинс сам вызвался лететь в Москву. Находясь в Англии и видя, что в Вашингтоне колеблются относительно возможности оказать действенную помощь Советскому Союзу, он 26 июля 1941 года постарался убедить президента в ее целесообразности. Гопкинс телеграфировал президенту, что поездка в Москву и беседа со Сталиным "будут означать, что мы имеем в виду деловой подход и настроены на долгое сотрудничество". Такая идея была подхвачена президентом.

Миссия Гопкинса в Москву - один из самых волнующих эпизодов дипломатической истории второй мировой войны. Президент Рузвельт посредством этого визита хотел убедиться в том, выстоит ли СССР, какова настроенность его руководства, долго ли советско-германский фронт будет сдерживать основную силу вермахта. Если Гопкинс придет к выводу о ненадежности СССР как военной силы, ресурсы Америки следовало перенаправить в другие районы; если же Советский Союз предстанет боеспособной силой - ему открывалась дорога к ленд-лизу. Рузвельт снабдил Гопкинса письмом для Сталина: "Мистер Гопкинс находится в Москве по моей просьбе для бесед с Вами лично и с теми из официальных лиц, которых Вы назначите для решения жизненно важного вопроса о том, как мы можем наиболее целесообразным и эффективным способом предоставить помощь Соединенных Штатов вашей стране".

Итак, складывалась новая ситуация: Германия "увязала" в России, Япония - в Китае. Американские силы в этой обстановке, полагал Рузвельт, следовало сконцентрировать на подходах к Европе, для чего необходимо было укрепить связи с англичанами. Решая подобную задачу, он договорился о встрече с Черчиллем у берегов Канады (Ньюфаундленд). Официальной целью встречи в бухте Арджентия была "оценка значимости происходящего в мире, отражающем нацистскую агрессию".

В эти дни Рузвельт много говорил о незыблемых человеческих ценностях. В Арджентии им с Черчиллем предстояло обозначить цели войны - и все они касались самых высоких принципов. Случайно ли это? Разумеется, мир нуждался в более светлых перспективах, чем тирания Гитлера. Складывающаяся ситуация требовала решить конкретные проблемы союза между такими разными странами, как США, Великобритания и СССР, следовало обозначить историческую перспективу их союза, их послевоенные планы. Но как раз этого Рузвельт хотел избежать. Неясность в данном вопросе устраивала его более, чем четкое проведение разграничительных линий. Именно в июле 1941 года Рузвельт настаивает на том, чтобы Черчилль "не давал обязательств относительно послевоенных мирных решений в отношении территорий, населения и экономики". Улетающему в Лондон 11 июля 1941 года Гопкинсу было дано указание исключить из повестки дня будущей встречи президента с Черчиллем вопросы послевоенного экономического и территориального устройства.

Так обозначилась линия американской дипломатии, которой президент Рузвельт держался все насыщенные событиями военные годы: не обсуждать проблем грядущего с союзниками, не связывать себе руки обязательствами, полагаться на то, что гигантская мощь США автоматически станет основой послевоенного мирового порядка, а всякие предварительные договоренности способны лишь помешать.

Именно с этой идеей - будучи готовым обсуждать проблемы сегодняшнего дня, но отказываясь связывать себя обязательствами на послевоенное будущее - Рузвельт выехал на первую встречу с премьер-министром Черчиллем к берегам Ньюфаундленда. Названная Атлантической конференцией, она началась 9 августа 1941 года.

Нет сомнений в том, что Рузвельта волновала встреча с Черчиллем. Слава последнего как журналиста, политика и военного деятеля распространялась по всему миру с начала века, и ныне, будучи уже пятнадцать месяцев премьер-министром Англии, он мог затмить собой любого политика. Для такого эгоцентрика, как Рузвельт, это было бы суровым испытанием.

Как полагает американский историк Дж. Берне, у Черчилля, наследника великой дипломатической традиции, искусного в "черной магии" дипломатии, наблюдалось "фатальное непонимание значения огромных сил, порожденных революциями в России, Китае и других местах. В сравнении с Рузвельтом, его поле зрения было далеким, но узким; он видел взаимосвязь военной стратегии и послевоенного баланса сил в Европе, но он не мог представить себе подъем народных масс Азии и Африки. Как и Рузвельт, он был импровизатором в подходе к великой стратегии, но ему не хватало всеобъемлющих принципов, которые давали бы ему общее направление и фокус в отношении рутинных ежедневных решений Рузвельта. Черчилль действовал так, как он сам однажды восхищенно написал о Ллойд Джордже: "Он обозревал проблемы каждое утро глазами, не затемненными предвзятыми мнениями, прошлыми оценками, прежними разочарованиями и поражениями", и в присущем военному времени калейдоскопе меняющихся ценностей и потрясающих событий его стратегия проистекала скорее из интуиции и проницательности, чем от долговременных, заранее установленных целей".

Британский премьер-министр представлял трудности президента и постарался избежать отчуждения на эмоциональной основе. Наблюдая за Черчиллем, Г. Гопкинс заметил: "Можно было подумать, что его возносят к небесам для встречи с богом". Премьер взобрался на борт президентского крейсера "Огаста", он был готов еще и не то преодолеть, чтобы быть представленным президенту. Нетрудно предположить мотивы Черчилля: сейчас решалась судьба Британской империи, Англии как мировой державы, и Черчилль был способен на очень многое, чтобы получить помощь.

Окружение Рузвельта на конференции "Арджентия" составляли Г. Гопкинс, заместитель государственного секретаря С. Уэллес и будущий посол США в Москве А. Гарриман. Отсутствие государственного секретаря безошибочно говорило о том, что Рузвельт лично осуществляет свою дипломатическую стратегию, не перепоручая важнейших решений другим.

Именно Рузвельт определил повестку дня переговоров - и он сузил ее практически до одного пункта: выработка общих целей борьбы со странами "оси". Примечательно, что Рузвельт хотел даже выпустить специальное сообщение, что планы на будущее не обсуждались на встрече. Пока президент собирался лишь выработать общие принципы, касающиеся "судьбы цивилизации". Никаких секретных договоров и соглашений. Изложение же принципов было необходимо для мобилизации общественного мнения в США, для создания пафоса борьбы, для формирования такого консенсуса в американском обществе, который мог обеспечить проведение далеко идущей внешней политики. Рузвельт знал, что С. Уэллес с формализмом, присущим его ведомству, уже заготовил проект совместного заявления, но этот проект вряд ли пришелся бы по вкусу английскому премьер-министру. В нем речь шла о борьбе с колониализмом и с дискриминацией в торговле - прямой выпад против торговых барьеров Британского содружества наций. Рузвельт предпочел подождать проекта Черчилля.

Английский проект был представлен на второй день конференции. Черчилль в данной ситуации, как и Рузвельт, не был заинтересован в педантичном конкретизировании. Его проект являл собой изложение общих принципов, без детальных планов совещающихся сторон на будущее. Провозглашался отказ от территориальных приращений, свобода волеизъявления народов, непризнание насильственных изменений границ, "честное и равное распределение основных ресурсов", необходимость создания эффективной международной организации, гарантирующей безопасность государств, свободу морей и всеобщее разоружение. Эти пять принципов должны были послужить основой так называемой Атлантической декларации. Находившиеся в прямой зависимости от американской помощи англичане пошли навстречу почти всем пожеланиям американцев. Но не абсолютно всем. Уже на этом этапе Рузвельт и его окружение занимают позицию, угрожающую английским интересам в вопросе о новой системе мировых экономических возможностей, об уничтожении торговых барьеров, плотно прикрывающих британскую колониальную империю. К неудовольствию англичан Рузвельт и Уэллес потребовали уничтожения "всех искусственных препятствий и контрольных механизмов... создавших такой хаос в мировой экономике на протяжении жизни последнего поколения".

Протесты англичан, для которых данное положение означало посягательство на основу единства их зоны влияния, поставили американцев в сложное положение. Дальнейшее давление было чревато взрывом, как ни зависимы были англичане. С. Уэллес советовал идти до конца, требовать "восстановления свободной и либеральной торговой политики". Рузвельт не считал, что наступил момент решительного выяснения отношений с англичанами: впереди лежало неведомое будущее, где еще предстояли взаимные жертвы. Поэтому он смягчил американскую позицию, включив в фразу о грядущей свободной торговле добавление об "уважении к ныне существующим обязательствам".

Что касается прямого призыва англичан создать "эффективную международную организацию", то подписаться под ним Рузвельт еще не был готов. Не зная, будут ли у США в этой организации достаточные надежные рычаги, он дал более широкое обязательство - на "создание широкой и постоянной системы общей безопасности".

Об опасениях, владевших Рузвельтом на данном этапе, говорит тот факт, что он с величайшей охотой принял еще одну оговорку Черчилля - между окончанием войны и созданием всемирной организации должен истечь определенный "переходный период", и постоянный международный орган будет создан "только по прошествии этого экспериментального периода". В ходе первой своей крупной международной акции периода войны президент Рузвельт твердо настаивал на ее исключительно секретном характере. Держались в тайне не только детали переговоров, но и само место проведения встречи. Мир узнал о конференции "Арджентия" лишь 14 августа, когда была провозглашена Атлантическая хартия. Через два дня президент описал репортерам совместный англо-американский молебен на палубе линкора "Принц Уэлльский". Но не детали уже были важны: те, кто был заинтересован, поняли, что президент США активно входит в мировую политику. Стало очевидно, что поражение антинемецких сил весной 1941 года не ослабило, а укрепило представление Рузвельта о том, что полностью находящийся под германским контролем европейский континент являет несомненную опасность для США, мириться с чем они могут, лишь ставя под угрозу свои существеннейшие интересы, а в конечном счете и независимость. К моменту встречи с Черчиллем Рузвельт уже пришел к заключению, что без привлечения военно-морской и военно-воздушной мощи США текущий конфликт едва ли будет решен.

Среди немногочисленных конкретных результатов Атлантической конференции следует отметить то, что президент Рузвельт и премьер Черчилль выразились так жестко в отношении Японии, как американские дипломаты не осмеливались говорить прежде: "Любое дальнейшее увеличение зоны контроля Японии в Юго-Западной части Тихого океана создаст ситуацию, в которой правительство Соединенных Штатов будет вынуждено предпринять контрмеры, даже если это могло бы повести к войне между Соединенными Штатами и Японией... Если любая третья сторона станет объектом агрессии Японии как результат указанных контрмер, президент будет намерен испросить согласие конгресса оказать помощь этой державе".

Слова сильные, не допускавшие двусмысленных толкований.

В Арджентии Черчилль настаивал на предъявлении Японии американского ультиматума с тем, чтобы как-то противостоять овладению японцами колониями поверженных европейских стран (как это было с введением японских войск во французский Индокитай). Английский премьер в самых мрачных тонах рисовал Рузвельту обстановку, которая сложится в случае агрессии Японии против английских и голландских владений в Азии: последует потопление всех английских судов в Тихом и Индийском океанах, прервутся жизненно важные связи Англии с доминионами. "Этот удар по английскому правительству будет почти решающим".

Рузвельту самому предстояло определить, являются или нет суждения Черчилля преувеличением. Разумеется, ему было ясно, что Черчилль крайне заинтересован в американо-японском конфликте - он открыто стремился к тому, чтобы американцы ужесточили свои позиции на Тихом океане. Премьер-министр желал от президента предупреждения Токио в отношении дальнейших действий японцев в Азии. Совпадало ли это с интересами США в условиях неопределенности результата гигантской битвы в Европе? Рузвельт предпочел не идти так далеко, как хотел бы Черчилль. По возвращении в Вашингтон он дал японцам понять, что США готовы обсудить с японской стороной главные разделяющие их проблемы. В эти дни Рузвельт, видимо, стремился по возможности отдалить конфликт на Тихом океане. Во время встречи в Арджентии он говорил Черчиллю: "Нужно приложить все усилия, чтобы предотвратить начало военных действий с Японией". И объяснял премьеру, что продолжать переговоры с японцами стоит хотя бы ради укрепления тихоокеанского побережья США.

В целом выводы из анализа документов конференции подтверждают личные впечатления Черчилля, который встретил в Рузвельте человека, "полного решимости". Несмотря на тот факт, что президент заранее запретил разговоры на тему о вступлении США в войну, неугомонный английский премьер не устоял перед соблазном. Уже в первый день он сказал американцам, что предпочел бы "немедленное объявление войны Америкой удвоению американских поставок". И президент не замахал руками, а ответил, что идет по довольно тонкому льду. Для объявления войны потребовались бы трехмесячные общенациональные дебаты. Вместо этого, сказал Рузвельт, он лучше "будет вести войну, но не объявлять ее... Все должно быть сделано, чтобы вызвать инцидент, необходимый для объявления военных действий". Необратимый характер и недвусмысленную интерпретацию этим словам президента придало обещание оккупировать Азорские острова.

Понятно, что англичане всячески подталкивали американцев. Так, они выступили с конкретными предложениями по предотвращению передачи Испанией и Португалией Канарских и Азорских островов в руки немцев. При этом Черчилль более чем прозрачно намекнул, что для осуществления обеих операций у англичан нет материальных средств. Рузвельт дал твердое обещание послать американские оккупационные войска на Азорские острова, если англичане сумеют заставить португальского президента Салазара "пригласить" их.

Здесь же, в Арджентии, Рузвельт начал проводить линию на резкое укрепление влияния США на морских просторах. Обсуждая состояние дел на Атлантике еще до прибытия Черчилля, он выразил намерение создать военные эскорты для защиты американского судоходства почти по всей акватории Атлантического океана. Президент лично провел на карте линию, обозначающую пространство к востоку от Азорских островов и от Исландии. В конце июля 1941 года Рузвельт обеспечил военными эскортами английские перевозки между Исландией и Америкой. Пока это делалось втайне, американское население узнало о них лишь в сентябре 1941 года. Президент приказал атаковать германские подводные лодки, даже если они обнаруживались в 300 милях от обозначенных маршрутов конвоя.

Теперь Черчилль нуждался в инциденте. Исключительно ободренный, он пишет в это время, что Гитлер поставлен перед тяжелым выбором: или пожертвовать контролем над Атлантикой "в течение шести недель", или напасть на американские корабли. Началась погоня за "инцидентом". Пока, повторяем, американская публика не знала о повороте в американской политике. Черчилль полагал, что Америку можно стимулировать показом потенциальных опасностей. Двадцать девятого августа 1941 года Г. Гопкинс получил от Черчилля письмо, которое он назвал "одним из самых пессимистических посланий" британского премьера. Черчилль писал о перспективе в 1942 году сражаться один на один с Германией, тем самым выражая сомнение в том, что СССР выстоит.

В ответ Рузвельт изложил свои взгляды, на этот раз публично. В радиообращении к стране 1 сентября 1941 года Рузвельт объявил, что, "если мы не сделаем шаг вперед в промышленном производстве и не обеспечим более надежно поступление новой продукции к полям сражений", враги Америки почувствуют свою мощь. Но "мы сделаем все возможное, что в наших силах, чтобы сокрушить Гитлера и его армию".

Одиннадцатого сентября Рузвельт обратился к американскому народу с такими объяснениями: "Гитлер знает, что для достижения решающего успеха на пути к мировому господству он должен получить контроль над морями. Он должен прежде всего уничтожить тот мост через Атлантику, который создают рейсы наших кораблей и по которому мы будем продолжать посылать орудия войны для его уничтожения... Мы не можем жить безмятежно в управляемом нацистами мире... Когда гремучая змея изготовилась к удару, не время ждать ее выпада, нужно раздавить ее... Отныне, если германские или итальянские подводные лодки или военные корабли войдут в акватории, рассматриваемые нами как зона обороны Америки, пусть они пеняют на себя".

Это было фактическое провозглашение "необъявленной войны" на Атлантическом океане.

В этот период рокового для Америки выбора президент Рузвельт постарался укрепить свои позиции внутри страны за счет действий, которые при определенном повороте событий могли представить собой угрозу гражданским правам американцев. В сентябре 1941 года Рузвельт значительно расширил функции Федерального бюро расследований. Он, в частности, предоставил ФБР право слежки за своими политическими оппонентами. Санкцию президента получила практика подслушиваний телефонных разговоров и перлюстрирования писем. Руководству ФБР было отдано распоряжение собирать информацию о "позиции отдельных групп конгрессменов в отношении внешней политики президента". Так за активизацию внешней политики, выход страны на мировую арену американский народ расплачивался своими свободами.

Тогда же начинает создаваться американская разведка с глобальным радиусом деятельности. В июле 1941 года Рузвельт назначил У. Донована "координатором информации и руководителем планирования скрытных наступательных операций". Формировались основы будущей Организации стратегических служб (ОСС). Ф. Рузвельт понимал, что за короткое время создать мировую сеть можно будет лишь с помощью мастеров в этом тайном ремесле - англичан. В США с санкции президента стала действовать английская Организация по координации политики в области безопасности. Англичане вводили американцев в курс дела, американцы расширяли базу тайных операций. Создавались рычаги долговременной тайной разведывательной работы, без которой ориентация США в незнакомом им мире была бы осложнена.

Страна под руководством Рузвельта меняла свой курс, и конгресс принял в этом участие. Семнадцатого октября 1941 года палата представителей, будучи под впечатлением известия о потоплении немецкой подводной лодкой эсминца "Кирни", пересмотрела основные положения акта о нейтралитете. Чтобы добиться подобных же действий от сената, Рузвельт обнародовал полученные разведкой секретные документы германского рейха, которые содержали планы образования на территории Латинской Америки пяти вассальных государств, планы запрета всех существующих религий. Сенат незначительным большинством (50 против 37) проголосовал за посылку товаров ленд-лиза Англии на американских кораблях. Палата представителей окончательно ревизовала закон о нейтралитете 13 ноября.

Теперь руки президента в мировой политике были развязаны.

Осенью 1941 года - время, когда немецкие войска, завершив окружение под Киевом, начинали перенаправлять свои основные силы снова на Москву была для Рузвельта периодом глубоких размышлений. Чем кончится битва на советско-германском фронте? Этот вопрос имел основное значение для принятия прочих стратегических решений. События захватывали дух. Было ясно, что рейх все поставил на карту. И на атлантической конференции несравненное красноречие Черчилля отнюдь не волновало Рузвельта более всего. Самые интересные новости привез находившийся в свите Черчилля Гарри Гопкинс. От него Рузвельт получил важнейшую для себя информацию о том, чем живет Москва, можно ли рассчитывать на долгосрочное сопротивление СССР немцам, каково настроение советского руководства. Мнение Гопкинса было однозначным: восточный фронт крепок, Советский Союз выстоит, самой эффективной является помощь, направляемая сюда. Гопкинс говорил Рузвельту об откровенности Сталина в оценке сложившейся ситуации, силе и слабостях позиций СССР. На Рузвельта произвела большое впечатление фраза советского руководителя: "Дайте нам зенитные орудия и алюминий, и мы сможем сражаться три или четыре года". По мнению Сталина, изложенному посланнику президента, "линия фронта в зимние месяцы будет располагаться перед Москвой, Киевом и Ленинградом возможно, не более чем в 100 километрах от ныне существующей линии фронта".

Хотя Гопкинс и вызвал симпатии советского руководителя, он проявил в Москве немалую жесткость. Сумеет ли СССР выстоять зимой - это следовало определить более детально. Г. Гопкинс сказал И. Сталину, что США будут посылать на советско-германский фронт тяжелое снаряжение только после того, как сделают сравнительную оценку всех фронтов мировой войны и когда советское правительство даст полную информацию о своих резервах и стратегических возможностях. Находясь в исключительно сложном положении, И. Сталин поддержал идею созыва союзнической конференции и пообещал предоставить детализированную информацию. Свою беседу с Гопкинсом он завершил призывом ускорить вступление США в войну. Более того, он призвал американцев занять часть советско-германского фронта. Он приветствовал "прибытие американских войск на любой участок русского фронта под полным командованием американского руководства". Подобная перспектива не могла не захватить Рузвельта. Советское предложение означало совместную борьбу на решающем фронте. Прими американский президент это предложение в августе 1941 года, и не было бы "агонии" 1944 - 1945 годов, когда США желали невероятного: и жертв СССР в процессе освобождения восточноевропейских стран и его одновременного "исчезновения". В 1941 году американцам предоставлялась возможность участвовать в борьбе самим, но это означало, прежде всего, нести потери.

Тогда же, в августе 1941 года, Рузвельт был полностью во власти идеи, что материальная помощь СССР может быть заменой полномасштабному людскому вовлечению США в битву на европейском континенте. Пятнадцатого августа Рузвельт и Черчилль предложили Сталину созвать конференцию высшего советского руководства и высокопоставленных представителей Вашингтона и Лондона для решения вопроса о "будущем распределении общих ресурсов". А через две недели Рузвельт указал своему военному министру Г. Стимсону, что помощь Советскому Союзу являет собой "первостепенную значимость для безопасности Америки". Стимсону предписывалось выработать рекомендации как наилучшим образом распределить имеющиеся у США припасы на период последующих девяти месяцев с тем, чтобы увеличить долю Советской России.

Хладнокровие при решении задачи, американского выигрыша в Европе за счет жертв России видно из уже упоминавшейся "Программы победы". В ней утверждалось, что "наилучшие возможности для успешного наземного наступления против Германии предоставляет поддержание активного фронта в России". Только Советская Россия обладает "достаточными людскими ресурсами, расположенными в благоприятной близости к центру германской военной мощи. Именно поэтому эффективное вооружение русских войск было бы наиболее важным шагом". В Вашингтоне не обсуждали, чего стоила Советскому Союзу "благоприятная близость к центру германской военной мощи". Там бесстрастно калькулировали, придя к выводу о необходимости предоставлять СССР военную помощь по крайней мере до 30 июня 1942 года.

В сентябре - в связи с тяжелыми поражениями советских войск под Киевом и Ленинградом - в Вашингтоне (равно, как и в Лондоне) стали возникать опасения относительно сепаратного мира на восточном фронте. У. Черчилль излагал такие опасения самым откровенным образом. ("Мы не исключаем вероятия того, что русские могут думать о сепаратных переговорах", телеграфировал Черчилль Рузвельту в эти дни.) Рузвельт ответил, что следует ускорить проведение московской конференции, он приблизил дату ее открытия 25 сентября 1941 года. На этой конференции ведущей фигурой с западной стороны был, несомненно, А. Гарриман - от него зависела выработка программы помощи СССР объемом в миллиард долларов. Уязвленный, отошедший в тень глава английской делегации лорд Бивербрук спросил после окончания конференции Сталина, удовлетворен ли он ее итогами. Тот "улыбнулся и кивнул".

Политика Рузвельта в отношении СССР даже на этом этапе, когда он полностью поддерживал нашу страну, была непростой. Бывший посол США в СССР У. Буллит предлагал президенту потребовать от СССР, находившегося в смертельной опасности, отказа от географических изменений, последовавших в 1939 году. Рузвельт не пожелал поднимать этот вопрос. В его понимании 280 советских дивизий были ничем не восполнимой силой, направленной против гегемонии Гитлера в Европе, все остальное блекло перед этим обстоятельством. Пока Рузвельт явно опасался оказывать давление на важнейшего союзника. Тем более, что он знал о шаткости собственных обещаний помощи. Г. Гопкинс говорил в это время о силе антисоветской оппозиции: "Удивительно велико число людей, не желающих оказывать помощь России и которые, по-видимому, неспособны осознать своими твердолобыми головами стратегическую важность этого фронта".

В целом Рузвельт был удовлетворен итогами московской конференции, о чем он телеграфировал 8 октября 1941 года Черчиллю. Отметим высказанную им основополагающую мысль: поскольку именно СССР несет всю тяжесть жертв, а США не могут даже обеспечить бесперебойную помощь, не следует предъявлять Советскому Союзу никаких претензий. Важнее всего сохранить его в строю борьбы.

Посылая в конгресс запрос на шестимиллиардные расходы по ленд-лизу, Рузвельт 18 сентября подчеркнул, что исключение СССР из списка получателей помощи сказалось бы на обороноспособности СССР и осложнило бы реализацию стратегии президента. Конгресс осознал стратегические нужды момента. Тридцатого октября 1941 года Рузвельт уведомил Сталина, что американские военные поставки достигнут одного миллиарда долларов, расплата по ленд-лизу последует через пять лет после окончания войны. Но, несмотря на ободряющее послание, вместо намеченных сорока одного корабля с поставками для СССР за октябрь - ноябрь, в море вышли двенадцать. На декабрь была намечена погрузка девяноста восьми судов, но только сорок девять кораблей составляли реальный объем поставок. Лишь Пирл-Харбор позволил более эффективно решать проблему открытого и закрытого саботажа. Фактом, однако, является то, что к концу 1941 года СССР получил четверть обещанных Америкой грузов.

Тем временем армия США становилась по численности сопоставимой с развернутыми европейскими армиями. Акт о выборочном наборе стал законом в сентябре 1941 года в ходе голосования в палате представителей, когда за него высказалось большинство с перевесом лишь в один голос. Это доводило армию США до 1 миллиона 600 тысяч человек.

Резонно предположить, что уже к ноябрю 1941 года Рузвельт осознавал: германское руководство не сможет долго удерживаться, чтобы не топить американские транспорты, идущие со стратегическими грузами в английские порты. Возможно, он уже желал развязки.

В той борьбе, в которую был готов вступить осенью 1941 года президент Рузвельт, неожиданно большую значимость приобрели усилия дешифровальщиков, весьма активные у всех воюющих сторон. Англичане расшифровали немецкий секретный код (сработала система, названная ими УЛЬТРА). В свою очередь немцы сумели декодировать английский код. Советские специалисты расшифровали японский код. Как оказалось, японцы "прочли" американский государственный код. Американцы нашли ключ к системе радиопередач японцев, и этот ключ, названный "Магия", позволял Рузвельту следить за внутренней борьбой в Японии, которая сосредоточилась на вопросе, в каком направлении наносить удар.

В конъюнктуре осени 1941 года и Рузвельт, и Черчилль в любом случае хотели сконцентрировать свои усилия прежде всего на Северной Атлантике, а потом уже на тихоокеанском регионе. Именно поэтому Черчилль, видя нежелание Рузвельта действовать параллельно, оставил идею послать Японии односторонний ультиматум. Рузвельт самым откровенным образом довел до сведения английского премьера, что он запросит конгресс о вооруженной помощи, если Япония нападет на английские или датские владения. Максимум, на что он пошел, было предупреждение Токио, которое не звучало ультимативно. Рузвельт попросту предупредил японского посла, что в ответ на дальнейшую военную экспансию с американской стороны последуют "различные шаги, предпринятые при ясном понимании того, что дальнейшие меры могут привести к войне между Соединенными Штатами и Японией".

Откорректированный Рузвельтом летом 1941 года стратегический план США носил название "Рейнбоу-5". В нем не было детализированных предписаний относительно того, как в точности должны действовать вооруженные силы США, но он содержал главенствующую концепцию: в случае войны с державами "оси" следовало придерживаться оборонительной тактики на Тихом океане и сконцентрировать основные силы в борьбе против европейских агрессоров Германии и Италии. В основе стратегического мышления Рузвельта лежала идея, что после победы над Германией поражение Японии будет гарантированным. Он также полагал, что тихоокеанского флота США (даже до Пирл-Харбора) недостаточно, чтобы сдерживать наступательные действия Японии, если она на них решится. Семнадцатого августа Рузвельт принимает посла Номуру и обсуждает с ним возможности встречи с принцем Коноэ на Аляске в середине октября 1941 года. В Токио была послана сугубо оптимистическая телеграмма Номуры:

"Нет оснований для сомнений в том, что президент желает поворота во взаимоотношениях в лучшую сторону".

Рузвельт, как говорят нам документы этих дней, весьма отчетливо осознавал, что не его демарши, а состояние дел на советско-германском фронте продиктует линию поведения Японии. Восемнадцатого августа он говорит послу Англии лорду Галифаксу, что "ход германо-советского конфликта, а не уважение к Соединенным Штатам" является определяющим фактором для Японии. Президент знал, что на восточной границе СССР сосредоточены лучшие японские наземные силы. И задачей Рузвельта было сделать так, чтобы на фоне вовлеченных в войну и теряющих силы СССР, Британии, Германии и Японии максимально отдалить время вступления в войну Америки. Маховик американской военной промышленности делал свои первые мощные движения, и Рузвельт надеялся достичь наибольшей амплитуды в час реального ослабления воюющих сторон. Отсюда примирительные жесты (прямо противоположные ожидаемым Черчиллем) в отношении Японии.

Японское правительство тоже было не прочь "потянуть" время, требующееся для выбора и скрытного накопления сил. Двадцать восьмого августа премьер-министр Коноэ ответил, что необходимость во встрече остра как никогда. Он "высоко оценил" примирительный тон Рузвельта и выразил заинтересованность в "проведении вместе трех или четырех дней".

Один из ведущих военно-морских экспертов, руководитель отдела планирования адмирал Старк советовал президенту не реагировать на захват японцами Индокитая. В конечном счете реакция Рузвельта на действия японцев в этом регионе заключалась в замораживании японских вкладов в США. Практически это означало, что с данного времени Япония не могла закупать нефть, сталь и прочие необходимые товары. Поставленная в сложные условия, Япония между августом и ноябрем 1941 года, возможно, и пошла бы на компромисс, но должно было случиться маловероятное - отход США от позиции, занятой после оккупации Индокитая. И совсем невероятно, чтобы Рузвельт уступил по главному интересующему японцев вопросу - поддержке Китая.

В октябре военная партия окончательно возобладала в Японии. Премьер-министр Коноэ подал в отставку, чувствуя себя неспособным хотя бы несколько ослабить давление на Китай, "что единственно могло бы спасти от кризиса японо-американской войны". Новый премьер - генерал Хидеки Тодзио был настроен на решительные действия, воспринимая переговоры как ширму в своих военных приготовлениях.

Хотя замещение принца Коноэ на посту премьер-министра было грозным знаком, президент Рузвельт предпочел не делать преждевременных шагов. Пятого ноября он обсуждал ситуацию в Азии с высшим военным руководством генералом Маршаллом и адмиралом Старком. Участниками встречи владела мысль, что время работает на Соединенные Штаты.

"К середине декабря, - говорили Маршалл и Старк, - военно-воздушный и подводный флот Соединенных Штатов, расположенные на Филиппинах, превратятся в убедительную угрозу для любых японских операций к югу от Формозы", а к весне 1942 года американская военно-воздушная мощь "может превратиться в решающий фактор сдерживания Японии в операциях к югу и западу от Филиппин... В любом случае не следует предпринимать неограниченной наступательной войны против Японии, поскольку такая война в огромной степени ослабит объединенные усилия на Атлантике, направленные против Германии, наиболее опасного врага". На заседании кабинета министров 7 ноября Рузвельт, как записал в дневнике Г. Стимсон, призвал присутствующих "сдерживать свои нервы и стараться сохранить хорошие отношения" на переговорах с японцами.

Рузвельту приходилось преодолевать противодействие со стороны дипломатов и части военных. Двадцать первого ноября государственный секретарь К. Хэлл предложил президенту выступить с идеей трехмесячного перемирия в Китае. Зондаж реакции Чан Кайши показал, что это будет воспринято в Китае как откровенное американское предательство. Рузвельт отверг инициативу главы своего дипломатического ведомства. Двадцать седьмого ноября 1941 года Хэлл сказал военному министру Стимсону, что "передает дело в руки армии и военно-морского флота".

Благодаря расшифровке японского кода президент Рузвельт знал, что 4 ноября 1941 года министр иностранных дел Японии информировал посла Номуру о решении Токио предпринять "последнее усилие" в попытке найти базис отношений с Соединенными Штатами. Телеграмма следующего дня из Токио гласила, что взаимоотношения двух стран находятся "на грани обрыва". Как объяснял позднее Хэлл, "для нас это означало, что Япония уже привела в движение колесо своей военной машины". Также посредством расшифрованного кода американское руководство узнало, что в Китае японцы решили предпринять действия, рассчитанные на то, чтобы сбить с толку американцев и англичан ("перемещения отдельных воинских частей мы назовем эвакуацией; но ни о какой эвакуации не может быть и речи").

Чтобы выиграть время для нападения (до него оставались уже считанные дни), японцы послали в Вашингтон нового уполномоченного - Сабуро Курусу, который вместе с Номурой 18 ноября предложил американской стороне следующее: Япония выводит войска из Индокитая, а Соединенные Штаты ослабляют экономические санкции против Японии. Двадцатого ноября японская сторона выдвинула на переговорах план из пяти пунктов: Япония и США не предпринимают перемещений вооруженных сил в Юго-Восточной Азии за исключением французского Индокитая, где Япония сохраняет свободу рук в действиях против Китая; Япония выведет войска с юга Индокитая на север; американское и японское правительства сотрудничают в торговом обмене с голландской Ист-Индией; обе стороны восстанавливают прежние торговые отношения; Соединенные Штаты не вмешиваются в японо-китайские отношения.

Японцы утверждали, что причина кризиса - американская помощь Китаю и американское эмбарго. Единственная уступка, на которую они соглашались, перевести войска из Южного Вьетнама в Северный, если американцы помогут Японии наладить снабжение сырьем из голландской Ист-Индии, возобновят торговые отношения, предоставят Японии необходимую нефть и воздержатся от таких "мер и действий, которые препятствуют восстановлению общего мира между Японией и Китаем".

Госдепартамент выдвинул свои контрпредложения: Япония выводит все войска из Китая и Индокитая и налаживает отношения с правительством Китая в Чунцине, подписывает многосторонний пакт о ненападении, гарантируя территориальную целостность всех государств региона. Американские контрпредложения призывали "уважать территориальную целостность всех наций". Взамен США обещали торговое соглашение, размораживание японских резервов, стабилизацию иены.

Рузвельтом владела мысль по возможности оттянуть конфликт. Он надеялся через полгода значительно нарастить американскую военную мощь. В соответствии с этой генеральной линией он поручил 17 ноября государственному секретарю Хэллу изыскать возможности заключения шестимесячного торгового обмена и возобновления японо-китайских переговоров. Шифровальщики тем временем читали "магический" код и докладывали президенту о последних распоряжениях имперского руководства. Из Токио сообщали 22 ноября 1941 года, что японской делегации поручено продлить переговоры в Вашингтоне до 29 ноября, но не позже. "После этого события должны развиваться автоматически". Двадцать пятого ноября Рузвельт анализировал с Хэллом, Ноксом, Стимсоном, Маршаллом и Старком складывающуюся на Тихом океане ситуацию. Президент предупредил о возможности неожиданной атаки японцев. Обсуждался вопрос о том, как заставить конгресс объявить войну Японии, если та нападет на английские или голландские владения. Впоследствии Рузвельт говорил Сталину и Черчиллю, что, "если бы не нападение японцев", у него были бы "большие трудности в деле вовлечения американского народа в войну".

Судя по всему, Рузвельт ожидал удара, но ожидал его совсем не там, куда нацеливались японцы. Утром 26 ноября 1941 года военный министр Г. Стимсон сообщил президенту о перемещении японских транспортных кораблей к югу от Тайваня. Рузвельта взволновала эта новость, он посчитал, что под прикрытием переговоров японцы шлют подкрепление своему экспедиционному корпусу в Индокитае. На заседании военного кабинета 28 ноября перемещения японских военных транспортов были оценены как угроза "Британии в Сингапуре, Нидерландам и нам на Филиппинах".

Создается впечатление, что в то время, в конце ноября - начале декабря 1941 года, президент Рузвельт еще не пришел к окончательному выводу о своем курсе в предстоящих событиях. Одно просматривается определенно - его желание "потянуть" время, отложить момент окончательного решения на возможно поздний период. Более или менее отчетливо мысли президента передает его беседа с английским послом лордом Галифаксом 1 декабря. Черчилль требовал от своего посла заставить американцев действовать быстрее и энергичнее. Это была трудная задача.

Рузвельт пообещал послу, что, в случае японского нападения на английские и голландские владения, "мы будем в одной лодке", но его интересовало, что станет делать Лондон, если японцы нападут на Таиланд или укрепятся в Индокитае с прицелом на бирманскую дорогу, соединяющую западные державы с Китаем. Обе стороны на этой фазе своих отношений уклонялись от определенных ответов, причем Рузвельт (в этой беседе, а также 3 и 4 декабря) постоянно обещал англичанам "помощь", но эти обещания требовали уточнений, какого рода помощь имеет в виду американский президент.

Обе стороны договорились, что пошлют предупреждение Токио, но пошлют раздельно и - на этом настаивал Рузвельт - только после того, как японское правительство объяснит все обстоятельства предпринимаемых им действий. Надо ли лишний раз повторять, что стратегия "воздержания" диктовалась, видимо, общей неясностью мировой обстановки. Немцы дошли до Москвы, и весь мир замер, ожидая решающих событий этой битвы. Победа или поражение одной из сторон, несомненно, в самой большей степени воздействовали бы на Японию. Президент Рузвельт стремился выступить на том этапе войны, когда американская мощь имела бы явно решающее значение.

В Токио же на имперской конференции 1 декабря 1941 года, проходившей в обстановке исключительной секретности, было решено начать войну с Америкой в лучших самурайских традициях XX века, как это было в Порт-Артуре в 1904 году и в Маньчжурии в 1931 году - без формального объявления войны, без предварительных деклараций. Американским Порт-Артуром в данном случае должна была стать гавайская база Тихоокеанского флота США Пирл-Харбор. В Вашингтоне Курусу и Номура осуществляли дипломатическое прикрытие, а японские авианосцы уже двинулись к Гавайям. Госсекретарь Хэлл продолжал настаивать на "фантастических" требованиях - уходе японцев из Китая. Империалистическая Япония не мыслила себе такого отступления, свой подлинный ответ она готовила втайне.

Что называется "без пяти двенадцать" Рузвельт обратился 6 декабря 1941 года к японскому императору. В этом послании концентрация японских войск в Индокитае была охарактеризована как "порождающая чувство глубокой обеспокоенности" ввиду угрозы Филиппинам, голландской Ист-Индии, английской Малайе и Таиланду, а заодно и мирным отношениям Японии и США. Только увод японских войск мог бы разогнать сгустившиеся над Тихим океаном "темные облака". Своим гостям в Белом доме Рузвельт сказал по этому поводу: "Сын человеческий только что послал обращение к сыну бога".

Конфликт назрел, и не ясно было лишь то, где и когда он разразится. Г. Гопкинс предложил Рузвельту нанести удар по Японии первыми. "Мы не можем сделать этого, - ответил президент. - Мы мирная страна и мы демократия". Позднее Г. Стимсон объяснил сенатской комиссии по расследованию обстоятельств войны, что, "несмотря на риск нападения японцев, мы, желая иметь поддержку американского народа, хотели получить полную определенность в отношении того, кто первым нанес удар".

Сейчас достоверно известно, что Рузвельт в эти дни изучал опросы общественного мнения, суждения редакторов ведущих газет. Детализированный опрос за ноябрь венчался таким заключением: американцы полагают, что "после шторма солнце никогда не светит так ярко, как до него". Несмотря на явные надежды на победу в мировом конфликте, примерно 70 процентов американцев полагали, что после войны наступят тяжелые времена, связанные с безработицей, ростом цен, падением заработной платы. Никто не мог сказать определенно, оправданы эти предположения или нет. Ясно было, что конфликт потребует больших жертв. Нет сомнения, что в отличие от многих своих сограждан Рузвельт думал не только о них, но и о редком историческом шансе, который получала Америка в том случае, если она возглавит победоносную коалицию.

Оценивая азиатского противника Америки, следует заметить, что к началу 40-х годов только недалекие люди могли говорить, что Япония обессилена долгой войной на континенте, что у нее третьеразрядные военно-воздушные силы и "бумажный флот". Япония была мощным империалистическим хищником. К концу 1941 года она решилась на финальную схватку за господство над Тихоокеанским бассейном. Она ринулась в войну против страны, чье население вдвое превосходило ее собственное и чья экономическая мощь была больше японской в десять раз. Ее правящая клика руководствовалась несколькими соображениями: события в Европе доказывают правильность выбора ею Германии как союзника; Германия, полагали японцы, близка к победе над СССР; Англия уже перенапрягла свои ресурсы, превосходство над войсками англичан и их союзников из доминионов было пятьдесят к одному в пользу японцев; США не смогут развернуть свои силы до 1943 года, к этому времени они будут изолированы, а их флот потоплен.

В Токио предполагали, что в час пополудни 7 декабря 1941 года посол Номура передаст госсекретарю К. Хэллу состоящую из четырнадцати параграфов ноту. Однако Номура попросил государственный департамент об отсрочке встречи до 1 часа 45 минут. Его шифровальщики запоздали с нотой, объявляющей состояние войны. К. Хэлл, благодаря декодированию японского шифра, уже знал, что ему предстоит услышать, и согласился ждать сколько угодно. Император Хирохито включил свой коротковолновый приемник.

В это время - в 1 час 5 минут вашингтонского времени первая эскадрилья японских бомбардировщиков увидела Северную часть крупнейшего из Гавайских островов - Оаху, на южном побережье которого размещалась база Тихоокеанского флота США Пирл-Харбор. Командир эскадрильи, глядя на плотное скопление судов, подумал: "Разве американцы никогда не слышали о Порт-Артуре?". В 1 час 10 минут вашингтонского времени были открыты бомболюки. Летчики помнили огромную модель Пирл-Харбора, построенную на северном побережье Японии еще в октябре. По радио, нарушая запрет о молчании, прозвучало: "То-то-то", это означало трижды повторенное "Атака". Первая волна в 182 самолета пошла на цели с разных углов.

В гавани находилось 90 кораблей Тихоокеанского флота США, в том числе восемь линкоров, два современных тяжелых крейсера, шесть легких крейсеров, тридцать миноносцев, пять подводных лодок. Уверенность японцев в успехе своей внезапной атаки была такова, что в эфир понесся сигнал "Тора, тора, тора" - трижды повторенное слово "Тигр". Это было заимствование из китайского эпоса. Пословица гласила: "Тигр может рычать вдалеке, на расстоянии трех тысяч миль, но он обязательно вернется домой". Император Хирохито услышал этот сигнал и пошел спать. Ценой потери 29 самолетов японцы вывели из строя пять линкоров, три эсминца, авианосец, тральщик, 200 самолетов. Три минуты спустя после начала бомбардировки Пирл-Харбора контр-адмирал П. Беланджер получил извещение: "Воздушный рейд на Пирл-Харбор. Это не маневры". Так началась война на Тихом океане, схватка Японии и США.

В Вашингтоне Рузвельт узнал о нападении, когда ел яблоко и раскладывал марки. Через час с лишним после атаки на Пирл-Харбор посол Номура и специальный посланник Курусу, запыхавшись, прибыли в государственный департамент. К. Хэлл заставил их пятнадцать минут ожидать приема. Текст он знал, все это было спектаклем, и реакция госсекретаря была соответствующей: "За пятьдесят лет пребывания на общественных должностях я никогда не видел документа более насыщенного грязными фальсификациями и искажениями". Когда Номура попытался открыть рот, Хэлл указал пальцем на дверь и пожелал: "Приятного дня, джентльмены".

В Токио министр иностранных дел Того вызвал к себе 8 декабря посла США Грю и вручил ему копию ноты, которую Номура не сумел вовремя передать госсекретарю Хэллу. Английский посол Крейги получил позднее точно такую же копию. Атака на Пирл-Харбор закончилась уже несколько часов назад.

Император обратился к нации со словами: "Святые духи наших имперских предков смотрят сверху на нас. Мы полагаемся на лояльность и мужество наших подданных и надеемся, что задача, поставленная нам нашими предками, будет осуществлена".

Премьер Тодзио заявил по радио, что американцы спровоцировали японское выступление. В императорском рескрипте о начале войны с США говорилось, что целью боевых действий является создание зоны мира и стабильности в Восточной Азии и защита этого региона от американо-английской эксплуатации. Эта тема сделалась основной в пропагандистской войне японских милитаристов. Во главе Великой Восточной Азии ставилась Япония - лидер во всех сферах: от военной до экономики и культуры. Вокруг нее группировались (по японской идее) благодарные сателлиты, зависящие от Токио в большей или меньшей мере.

Нападение на Пирл-Харбор буквально наэлектризовало США. Адмирал Хэлен заявил, что теперь на японском языке будут разговаривать только в аду. Но в 1941 - 1945 годах по-японски говорили во многих странах Азии, японская экспансия была быстрой и кровавой.

В японских вооруженных силах к декабрю 1941 года насчитывалось около 2,5 миллиона человек, ВМС Японии состояли из 10 авианосцев, 10 линейных кораблей, 37 крейсеров, 110 эсминцев, 63 подводных лодок. ВВС подчинялись преимущественно флоту, не будучи выделены в особый род войск. У Японии было более 5 тысяч самолетов, из них 575 - на авианосцах.

В это же время в вооруженных силах США служило 1,7 миллиона человек. В военно-морских силах в целом насчитывалось 6 авианосцев, 17 линейных кораблей, 36 крейсеров, 220 эсминцев, 114 подводных лодок, в ВВС США - 13 тысяч самолетов. Но значительная часть американских вооруженных сил была прикована к Атлантике. Собственно на Тихом океане японскому агрессору противостояли совместные силы американцев, англичан и голландцев - 22 дивизии (400 тысяч человек), около 1,4 тысячи самолетов, 4 авианосца с 280 самолетами, 11 линейных кораблей, 35 крейсеров, 100 эсминцев, 86 подводных лодок.

Первый день войны с США принес японской стороне ощутимые результаты. На рейде Пирл-Харбора тонули американские линкоры, на взлетных полосах Манилы горели самые современные бомбардировщики США в Азии - Б-17.

Хотел ли Рузвельт войны с Японией? Многие серьезные исследователи отвечают на этот вопрос положительно. Так, Дж. Кеннан пишет: "Если бы ФДР был полон решимости избежать войны с японцами любым способом, он осуществлял бы американскую внешнюю политику совсем иначе, вовсе не так, как она проводилась в то время. Он не сделал бы, например, японскую политику в Китае пунктом таких противоречий - японцы так или иначе готовились здесь отступить, и американское воздействие было малоэффективно. Он не пытался бы удушить японский военно-морской флот недостачей нефти. И он постарался бы занять твердую и реалистическую позицию в отношении японцев".

Президент Рузвельт заявил конгрессу, что дата 7 декабря "будет всегда датой позора", поскольку Япония начала неспровоцированную атаку в то время, когда японская делегация по своей же просьбе вела мирные переговоры в Вашингтоне. На следующий день после Пирл-Харбора сенат признал состояние войны 82 голосами (никто не высказался против), палата представителей - 388 голосами против одного. США вступили во вторую мировую войну.

Еще за несколько дней до Пирл-Харбора эпическая битва изоляционистов и интервенционистов парализовала планы мобилизации всех ресурсов. Спектр политических сил в стране был чрезвычайно пестрым, исполнительная власть вела перманентную борьбу с капитолийскими законодателями, не было той элиты, которой вскоре предстояло посягнуть на мировое лидерство. Наступивший 1942 год создал необходимый сплав политиков, бизнесменов и военных. Изоляционизм был отброшен, интервенционизм получил монополию, удерживаемую им по сию пору.

В основании новой американской политики лежало спрессованное после 7 декабря 1941 года единство американского народа, полного решимости энергично преодолеть внешнеполитические проблемы страны. Лишь основываясь на нем, можно было смело посылать сотни тысяч солдат за океаны, организовать бум в военной промышленности, долгое время нести "тяжесть имперского бремени". Президент Ф. Рузвельт, увидевший необычайные перспективы для возвышения страны, постоянно опасался за крепость той поддержки, которую администрация щедро получила непосредственно после японского нападения, и целенаправленно укреплял это единство. Через два дня после Пирл-Харбора он обратился к населению, ориентируя общенациональные усилия на длительный исторический срок: "Каждый отдельно взятый мужчина, женщина и ребенок являются соратниками в этом самом крупном предприятии американской истории".

Присоединимся к мнению известного историка Дж. Л. Гэддиса, который считает главной идеей американской дипломатии в рассматриваемый период переход от "континентализма" к "глобализму". Поражение Франции и японское нападение на Пирл-Харбор показали недостаточность гегемонии США в Западном полушарии, недостаточность "континентализма". Потерпели крах аргументы изоляционистов, что события за двумя океанами никогда не затронут жизненные интересы и безопасность США. Вместо прежнего стереотипа, вышел новый, сформированный на основе "глобалистского" консенсуса сил, определяющих ведущую точку зрения правительства США: "главные американские послевоенные интересы ныне заключаются не только в обеспечении преобладания в Западном полушарии, но и в предотвращении попадания Восточного полушария в зону контроля одной потенциально враждебной державы". Данный переход в видении безопасности США произошел при президенте Ф. Рузвельте. Это была своего рода революция в американской дипломатии.

Частью довольно значительного изменения дипломатических позиций США в это время является гораздо более серьезное отношение к новым возможностям науки. Это изменение имело самые далеко идущие последствия.

Вскоре после нападения Германии на СССР американцы получили от англичан копию секретного доклада "Об использовании урана для создания бомбы". В нем говорилось о возможности использовать в качестве сырья плутоний - тогда, создаваемые бомбы будут достаточно компактны для применения их при помощи авиации. Предсказывалось, что бомбу можно будет создать в течение двух лет. Ванневар Буш, докладывая 16 июля 1941 года Рузвельту об английском документе, не присоединился к их оптимистическим временным наметкам. Он сообщил президенту, что "многое в этом направлении сделано в континентальной Европе", и "одно определенно: если такое взрывчатое вещество будет создано, оно окажется в тысячи раз мощнее всех существующих взрывчатых веществ".

Рузвельт заключил для себя, что если английская физика делает такие выводы, то от более мощной - германской физики можно ждать еще большего. Темп американских работ над атомным проектом стал убыстряться. Девятого октября 1941 года - время, когда немцы начали первое наступление на Москву, - в Белом доме состоялось совещание Рузвельта, вице-президента Уоллеса и В. Буша. Его результатом было создание Отдела научных исследований и разработок, одной из функций которого стало "давать советы президенту относительно политики в области изучения ядерной реакции". В новый орган вошел президент Гарвардского университета Дж. Конант и представители военных - военный министр Г. Стимсон и начальник штаба американской армии генерал Маршалл. "Связным" между созданным в рамках Отдела комитетом С-1 и президентом назначили вице-президента Уоллеса. Это был тот самый момент, когда военных непосредственно подключили к проекту, хотя круг "посвященных" был чрезвычайно узок, о чем можно судить по новым обязанностям вице-президента. Рузвельт категорически настаивал на строгой секретности.

Отметим важное обстоятельство. Рузвельт передает руководство проектом создания атомной бомбы военному министерству. У историка складывается впечатление, что уже тогда Рузвельт приходит к твердому выводу о возможности успеха в достижении поставленной цели. События на фронтах безрадостны, а президент оптимистически настроен. Возможно, что быстро приспосабливающийся к обстоятельствам Рузвельт уже думал о дипломатических возможностях Америки, вооруженной атомной бомбой. На упомянутом октябрьском (1941) совещании обсуждался вопрос о роли ядерного оружия в послевоенном мире. Рузвельт сказал, что единственная страна, с которой он может поделиться секретом, - Англия. Сказано это было, судя по всему, не только из желания таким образом гарантировать себе друга и союзника. Английские физики начинали делать давно ожидавшиеся от них успехи, и Рузвельт предложил Черчиллю объединить усилия.

Со своей стороны англичане сразу же пошли навстречу американцам. Уже в 1940 году они пообещали "общий обмен секретной технической информацией с Соединенными Штатами в области исследования ультракоротких радиоволн". Речь шла прежде всего о радаре, но ядерные исследования уже затрагивались этим соглашением.

Часть имперски мыслящих англичан была против "излишней" зависимости от США. Первоначально патронирующий английские исследования МАУД - Комитет по научным исследованиям полагал, что атомная энергия "слишком важна для будущего, и поэтому работа должна проводиться в Англии". Но другая часть ответственных за проект исходила из того, что ресурсы Англии ограничены и это не позволит ей создать бомбу в ходе войны - отсюда обращение к гигантской индустрии Штатов. В конечном счете большинство указанного комитета высказалось за совместные исследования. Рузвельт, уловив момент "слабины" англичан, написал 11 октября 1941 года письмо Черчиллю, предлагая объединить усилия: "Кажется желательным, чтобы мы поскорее начали обмен идеями, касающимися того, что изучает ваш Комитет МАУД и Организация доктора Буша в нашей стране".

Движение на горизонте науки стало ощутимым для Рузвельта, когда в октябре 1941 года директор Отдела научных исследований Ванневар Буш доложил президенту, что параллельно работающие англичане считают возможным создание атомной бомбы на основе урана-235. Были налажены контакты с англичанами. Рузвельт пообещал, что если в течение шести месяцев перспективы станут определенными, он подключит к делу всю мощь, все технологические и индустриальные ресурсы Америки.

Исследования велись в нескольких центрах: в Колумбийском, Вирджинском, Чикагском, Калифорнийском университетах, в лабораториях компании "Стандард ойл" и в других местах. Как ясно сейчас, еще не имея никаких доказательств осуществимости атомного проекта, президент Рузвельт бросил на это дело десятки миллионов долларов. Для него речь шла о самой большой стратегии.

Первый год войны

Рузвельт, безусловно, играл на амбициях людей, как артист на струнах музыкального инструмента.

Дж. Бирнс. 1946 г.

Использование Рузвельтом тихоокеанского флота в качестве фактора, сдерживающего японскую экспансию, оказалось ошибкой. Рузвельт думал, что флот в Пирл-Харборе стоит олицетворением американской мощи и напоминанием о ней. С точки зрения японцев же, избравших южное направление агрессии, он стал рифом, препятствующим их продвижению, который следовало взорвать. Именно такой была логика командующего японским флотом адмирала Ямамото - он полагал, что наличие армады американских кораблей на Тихом океане и бомбардировщиков Б-17 на Филиппинах является главной помехой для проявления силы Японии.

Возможно, Рузвельт недооценивал степень японского внимания к американским военным приготовлениям. По американским оценкам, готовность США к войне будет достигнута ориентировочно в апреле 1942 года, и в Токио делали примерно такие же заключения. Начальник штаба военно-морского флота адмирал Нагано заявил на имперской конференции 6 сентября 1941 года: "Военная готовность Америки увеличивается огромными темпами, и нам будет трудно справиться с нею. Поэтому следует сказать, что для Империи было бы опасно оставаться пассивной и позволить событиям развиваться своим ходом".

В то же время атака на Пирл-Харбор дала Рузвельту неожиданный шанс. Еще за день до нее президент с грустью говорил о том, как трудно придется ему выбивать согласие на объявление войны у конгресса, если японцы нападут на Филиппины. Теперь же ему было обеспечено национальное единство.

Когда министр военно-морского флота позвонил Рузвельту и сообщил об атаке на Пирл-Харбор, президент в замешательстве смог сказать лишь "Нет!". Он вызвал Хэлла, а после его ухода пребывал в глубоком молчании восемнадцать минут. Никто не знает, о чем думал президент. Но он сконцентрировался и начал диктовать первые тексты стенографисткам. Уже через несколько часов он работал с обычной эффективностью - позвонил по трансатлантическому телефону Черчиллю, встретился с лидерами конгресса, приказал установить охрану вокруг оборонных заводов, занялся с генералом Маршаллом оценкой военных возможностей страны.

Назначенный званый вечер не был отменен. Но кресло президента пустовало: Рузвельт задержался в Овальном кабинете. Беседуя с С. Уэллесом, он одновременно диктовал предстоящее завтра объявление войны. Издалека был слышен его голос:

"Вчера, запятая, седьмого декабря, запятая, тысяча девятьсот сорок первого года, тире, является датой позора, тире, Соединенные Штаты Америки были внезапно и преднамеренно атакованы военно-морскими и военно-воздушными силами Японской империи, точка. Абзац".

Лишь в половине первого ночи заметно изможденный Рузвельт попросил принести сэндвичи и пиво. Напротив Белого дома, в Лафайет-сквере, несколько человек пели "Боже, покровительствуй Америке", но большинство стояли молча. Белый дом впервые за многие десятилетия не был освещен. Улицу, проходящую мимо западного крыла Белого дома, перекрыли. Никогда она уже не будет открыта для свободного движения. В подвале Белого дома специалисты-инженеры продумывали систему подземных ходов на тот случай, если столица подвергнется бомбардировкам. Охрана Белого дома была удвоена. На соседних домах устанавливали зенитные пулеметы. Выходящего из Белого дома Маршалла спросили о деталях происшедшего в Пирл-Харборе. "Мы сейчас все в тумане", был ответ.

Сохранилась история, которой верят по сию пору. Дородная женщина в Чикаго спросила мальчика - разносчика газет, почему шум. "Война", - ответил мальчик. "Это я понимаю, но с кем?" Вопрос был не так глуп. Рузвельт знал, что на США напали на Тихом океане, но продолжал наращивать американские силы в Атлантике.

Как свидетельствует Элеонора Рузвельт, 7 декабря 1941 года, "несмотря на все беспокойство, Франклин выглядел более безмятежным, чем на протяжении долгого предшествующего периода". Министр труда Ф. Перкинс также отмечает признаки облегчения после недель и месяцев неопределенности: на лице президента она прочитала "выражение спокойствия". По телефону Черчилль выражал свое удовлетворение. Позже он напишет: "Иметь Соединенные Штаты на нашей стороне было для меня величайшей радостью... Теперь я знал, что Соединенные Штаты погрузились в войну по переносицу и будут в ней до конца. Итак, мы победили в конце концов!.. Гитлер обречен. Муссолини обречен. Что касается японцев, то они будут стерты в порошок... Я пошел к кровати и спал сном человека спасенного и исполненного благодарности".

Восьмого декабря президент Рузвельт выступил перед конгрессом: "Соединенные Штаты Америки были внезапно и предумышленно атакованы". Рузвельт постарался сделать объявление войны кратким и выразительным. Его мысли лежали уже по другую сторону прежнего мира: страна входила в коалицию великих держав, которым суждено было сокрушить фашизм и установить новый политический порядок. Но входила она достаточно осторожно - Рузвельт не помянул в своей речи Германии и Италии (хотя на этом настаивал такой влиятельный член его кабинета, как Г. Стимсон).

Выступая чуть позже по радио перед нацией, президент Рузвельт назвал войну, в которую вступила Америка, "наиболее потрясающим предприятием в нашей американской истории". В эти первые дни самой популярной темой рассуждений президента было, что США воюют "не ради завоеваний, не ради места в мире, но за мир, в котором все дорогое для этой нации будет сохранено для наших детей". Президент скользил взглядом по карте, а из Лондона к нему по телефону прорывался Черчилль.

Наступала новая глава американской дипломатической истории.

И все же Пирл-Харбор путал планы Рузвельта. Вся его предшествующая стратегия была направлена на то, чтобы придать первоочередную значимость североатлантическому региону. А теперь конгресс СИТА объявил войну Японии, в то время как Берлин молчал. Если Германия и Италия не выразят прямыми действиями свое отношение к изменению обстановки на Тихом океане, тогда Америке придется переориентироваться на Дальний Восток. Германская пресса с восторгом описывала масштабы американских потерь, но Гитлер молчал. Ясно было, что он хотел видеть Японию воюющей с Советским Союзом. Если же та предпочла нанести удар на юг и связать руки англосаксам, это тоже, с точки зрения Берлина, было ценным приобретением. Но следовало ли поддерживать Японию всеми силами, учитывая, что сама она так и не решилась нанести удар по советскому Дальнему Востоку?

Действовал быстро в эти нестерпимо долгие дни только Черчилль. Пополудни 8 декабря британский премьер чувствовал себя вполне в своей тарелке. С трибуны палаты общин он ярко обрисовал путь Японии к войне на Тихом океане и закончил свою блестящую речь впервые вполне оптимистически: "Теперь на нашей стороне по меньшей мере четыре пятых населения Земли. Мы ответственны за их безопасность и их будущее".

Обе палаты британского парламента единодушно проголосовали за объявление Японии войны.

Но Берлин молчал. На традиционную пресс-конференцию в Белый дом журналистов теперь пускали медленно, служба безопасности тщательно проверяла входящих. Рузвельт не знал, какими мыслями он может поделиться с прессой в этот час смятения, стратегической неясности. Новости пока лишь обескураживали. Президент сообщил репортерам, что атакована крупнейшая американская база на Филиппинах - Кларк-Филд. Он призвал нацию к единству, но не мог сказать ни слова о самом главном: как США будут стремиться овладеть контролем над новой ситуацией. Вечером, выступая по радио "у камина", президент Рузвельт сказал, что у него для американской нации есть лишь плохие новости: "Мы потерпели серьезное поражение на Гавайях. Наши силы на Филиппинах претерпевают лишения... Сообщения с островов Гуам, Уэйк и Мидуэй противоречивы, но мы должны быть готовы к потере всех трех этих выдвинутых вперед позиций".

Президент не мог ждать сообщений из Берлина. Обращаясь к американцам, он сказал, что на протяжении многих недель Германия убеждала Японию, что, выступив, та получит "полный и постоянный контроль надо всем тихоокеанским регионом. Это их простая и явная большая стратегия... Ей нужно противопоставить подобную же большую стратегию. Например, мы должны понимать, что успехи японцев в борьбе против Соединенных Штатов помогают германским операциям в Ливии, что германские победы на Кавказе неизбежно являются поддержкой Японии в ее операциях против голландской Восточной Индии, что германское нападение на Алжир и Марокко открывает путь нападению на Южную Америку и Панамский канал".

Но Берлин продолжал молчать. Как сейчас определенно известно, сообщение о начале тихоокеанского конфликта было не единственной важной новостью для Гитлера. Именно в эти дни его армии, почти достигшие Москвы, стремительно откатывались в результате советского контрнаступления. Главной задачей было остановить отход ударных сил вермахта. Итоги битвы под Москвой уменьшали шансы на участие Японии в войне против СССР, но Гитлер стремился извлечь из нового обстоятельства - японского вступления в войну - максимум. Он надеялся, что Япония свяжет США в тихоокеанском регионе, давая Германии большие возможности в Европе, таким образом, Японию нужно было поддержать. Помимо прочего, Германия ничем не могла помочь Японии на Тихом океане. Следовательно, рассуждал Гитлер, объявление войны Америке не будет означать дренажа столь необходимых ресурсов. И, как отмечало окружение фюрера, даже в этот момент провозглашения союзной солидарности он не без презрения говорил о желтых, возомнивших себя равными белым. Что касается Америки, то нацисты всегда рисовали ее иудаизированной и смешанной с негроидной расой.

Все эти обстоятельства и соображения сфокусировались в речи Гитлера перед рейхстагом 11 декабря 1941 года. Узнав о Пирл-Харборе, Гитлер 8 декабря покинул Вольфшанце и отправился поездом в Берлин. В принципе, он мог игнорировать трехсторонний пакт, нарушать свое слово ему уже приходилось. Да и потом, если следовать тексту этого пакта буквально, Германия и Италия должны прийти на помощь Японии только в случае нападения на нее. Пирл-Харбор никак не был случаем такого нападения. Так и советовали некоторые приближенные, лишь Риббентроп колебался в выборе позиции. Большинство не хотело иметь США открытым врагом, их у Германии было достаточно.

Между 8 и 11 декабря 1941 года в Берлине шли ожесточенные споры. Согласно найденным в Нюрнберге документам, Гитлер сказал, что "главной причиной" объявления войны Соединенным Штатам было то, что те "уже топили наши корабли. Они стали мощным фактором в этой войне и своими действиями они уже создали ситуацию военного характера". Многие американцы с большим основанием считали действия Гитлера глупостью колоссальных пропорций: "Наконец-то наши враги с неподражаемой глупостью разрешили наши дилеммы, заставили отбросить сомнения и колебания, объединили наших людей для долгой и тяжелой работы, которую требовали наши национальные интересы".

Гитлер посвятил речь вечером 11 декабря отличию своих взглядов от взглядов Рузвельта. Он начал с иронии в адрес того, "кто так любит балагурить у камина, в то время как наши солдаты сражаются среди снега и льдов, кто является главным преступником в этой войне". Гитлер заявил, что он считает Рузвельта "таким же сумасшедшим, каким был Вильсон... Вначале он вызывает войну, затем фальсифицирует ее причины и одевается при этом в одежды христианского лицемерия". В этой речи было много оценок и сравнений. "Величиной с целый мир дистанция разделяет идеи Рузвельта и мои. Рузвельт происходит из богатой семьи и принадлежит к классу, чьи дороги в демократиях облегчены. Я был ребенком в маленькой, бедной семье и должен был пробивать себе путь трудом и изобретательностью". В мировой войне у Рузвельта была приятная работа, а Гитлер мерз в окопах; после нее Рузвельт вошел в число верхних десяти тысяч, а Гитлер спустился на дно бедности. От сентиментальностей фюрер быстро перешел к делу: Германия воюет за свои права.

"И она обеспечит себе эти права даже если тысячи Черчиллей и Рузвельтов вступят в заговор против нее... Сегодня вечером американский поверенный в делах получил паспорта".

Весь состав рейхстага вскочил на ноги, слова вождя потонули в овациях. Между тем человек, от которого зависели судьбы Германии, сделал еще один роковой шаг к своей гибели. Объявление войны Соединенным Штатам означало, что все ресурсы этой огромной страны будут направлены на дело победы над агрессорами. Получив из Берлина объявление войны, Рузвельт послал письменную просьбу в конгресс, и тот признал состояние войны между США и Германией.

Итак, Соединенные Штаты вступили в мировую борьбу. Колебания и сомнения остались позади. Теперь перед президентом Рузвельтом стояла новая и необычная задача. Нужно было включиться в коалиционную войну и сделать это так, чтобы участники коалиции признали американское лидерство.

Война вторглась в быт Белого дома. Окна закрыли плотные темные шторы. Яркое внешнее освещение погасло. Охрана была удвоена. В соседнем здании министерстве финансов - начали создавать крупное бомбоубежище, но Рузвельт воспринял эту идею скептически. В дни, когда радио приносило одни лишь огорчительные новости, Рузвельт казался невозмутимым. В условиях крупнейшего международного кризиса он стремился взглянуть поверх обыденности, поверх дежурных новостей. Начинается новая дипломатическая борьба. Рузвельт желал стать главной победной силой. И до и после он часто говорил о покере. Теперь, в канун 1942 года, он начал игру с самыми большими ставками и твердо надеялся ее выиграть. Для этого выигрыша было необходимо последовательное осмысление текущей обстановки и реалистическое планирование.

Премьер-министр Черчилль, нет сомнений, искренне приветствовал нового могущественного союзника. Но также несомненно и то, что Черчилль всеми силами стремился избежать участи младшего партнера. Девятого декабря 1941 года Черчилль предложил президенту встретиться в Вашингтоне, "чтобы обсудить общий план ведения войны". Один из представителей британского имперского штаба осмелился посоветовать Черчиллю "не заглядывать в глаза" американцам, на что премьер ответил с особенным выражением лица: "Так мы говорили с Америкой в период ухаживаний; теперь, когда она находится в гареме, мы будем говорить с ней иначе".

Никогда не испытывая сомнений в себе, президент Рузвельт принял вызов. Премьер-министру Черчиллю было послано приглашение прибыть в Вашингтон и остановиться в Белом доме. Вашингтон внешне не напоминал столицу воюющей державы. Автомобили блестели хромом и скапливались в уличных пробках, витрины магазинов сверкали как никогда привлекательно, в городе все спешили на званые вечера и вечеринки. Речь Черчилля перед объединенной сессией конгресса лишь добавляла пикантности пиру среди мировой трагедии.

Но Рузвельт был вне этой суеты. Он послал в конгресс военный бюджет небывалого объема: 109 миллиардов долларов - никто нигде и никогда не расходовал в год столько на военные нужды. Крупнейшие корпорации распределили между собой заказы. "Боинг" стал готовиться к выпуску Б-17 ("Летающая крепость"), а позднее - Б-29 ("Сверхкрепость"); "Консолидэйтид" производила Б-24 ("Либерейтор"); "Норт Америкен" - П-51 ("Мустанг").

Английская делегация высадилась в Хэмптон-Роудсе, и через несколько часов второй этаж Белого дома превратился в штаб двух величайших держав Запада. Спальней Черчиллю была определена комната напротив кабинета Г. Гопкинса, ближайшего советника президента. Эти трое - Рузвельт, Черчилль и Гопкинс провели несколько дней почти не расставаясь. Персонал Белого дома видел, как Черчилль подвозил коляску с президентом к лифту. Зато президент покорно ждал, когда Черчилль выспится после обеда.

Накануне рождества, 22 декабря 1941 года, два ведущих участника антигитлеровской коалиции начали секретные переговоры. "На поверхности" лежало обсуждение объединяющих документов, прежде всего "Декларации об общих целях". Сутью же первого тайного дипломатического диспута периода войны было определение того, "кто есть кто" в коалиции, каково направление стратегического планирования, каковы цели войны. Общий документ, опубликованный в первый день нового, 1942 года, назывался "Декларация Объединенных Наций". Рузвельт постарался избежать слов "военный союз". С самого начала он, подобно президенту Вильсону в 1917 году, стремился дать понять, что Америка не считает себя жестко связанной союзническими обязательствами. Он желал лишь следующих договоренностей: не заключать сепаратного мира и рассматривать фашистскую "ось" как единое целое.

Большой интерес представляют конкретные проблемы, обсуждавшиеся на этой конференции, получившей название конференция "Аркадия". Речь шла о выборе стратегии, о том, как будет осуществляться союзное командование, кто и как будет создавать стратегические ресурсы и как они будут распределяться.

Одно из наиболее острых опасений Черчилля касалось выбора основного противника. Он опасался, что президент Рузвельт будет настаивать на приоритете обращения к азиатскому члену "оси". Немалое число людей в США считали первостепенной задачей наказание Японии, ориентацию на тихоокеанский бассейн. Черчилль боялся этого как ничего другого. Взятые в отдельности английские силы были, с его точки зрения, недостаточны для энергичных действий против половины Европы, оккупированной Германией. Однако уже через несколько часов обсуждений Черчилль успокоился. Рузвельт в своей глобальной стратегии исходил из той идеи, что США должны принять первоочередное участие в боевых действиях там, где в конечном счете определяется мировой расклад сил, т. е. в Европе. Победа или поражение именно Германии решали судьбу Америки - этого принципа Рузвельт придерживался твердо. Но если принцип и был определен, то оставалось крайне неясным, как он будет реализован. К обсуждению данного вопроса оба лидера приступили уже в первый вечер своей встречи.

На этом этапе дискуссий (когда Рузвельт пригласил, помимо Гопкинса, еще Хэлла и Уэллеса, а ряды англичан пополнили Бивербрук и Галифакс) Черчилль был в превосходной форме. За дни перехода через Атлантику он проиграл с группой своих помощников немало вариантов, и теперь его красноречие покоилось на основательном знаний предмета. С точки зрения английского премьера, если немцы стабилизируют советско-германский фронт, они постараются усилить "крепость Европу". Возможна оккупация Испании и Португалии, а также выход на североафриканские рубежи. Следовало подумать о реакции западных союзников на подобное смещение центра внимания Берлина. Черчилль предложил свой вариант действий англо-американцев на этот случай. План назывался "Джимнаст", и он предполагал высадку десанта американских войск в Марокко, в районе Касабланки. Англичане же синхронно начали бы наступление в Северной Африке с востока, со стороны Египта, и оба союзника, в случае удачи, встретились бы в Тунисе.

К определенному удивлению Черчилля, впервые имевшего возможность долго и без помех обсуждать с американцами наиболее насущные проблемы мировой войны, президент Рузвельт не нуждался в помощи, разъяснениях, советах. Было ясно, что вопросы союзной стратегии обдумываются им давно и серьезно. Исходя из своего анализа, Рузвельт высказал мнение (полностью разделенное Черчиллем), что "жизненно важным является остановить немцев в северо-западной Африке и на островах, выходящих в Атлантический океан". Именно эти территории, полагали оба лидера, мог Гитлер взять под прицел в любой момент, и именно они осложняли Соединенным Штатам возможности подойти к европейскому континенту с юго-запада.

Но Рузвельт не останавливался на важности Северной Африки. Как убедился Черчилль, Рузвельта интересовала прежде всего судьба Европы как таковой, а не маргинальные успехи на периферии. На второй день обсуждений, заручившись экспертными мнениями военного министра Стимсона и начальника штаба американской армии Маршалла, он призвал не уходить "на обочину", а держаться ближе к жизненным центрам Европы. Рузвельт предложил оккупировать американскими войсками Северную Ирландию, освобождая тем самым английские войска для действий, реально затрагивающих боевую мощь вермахта и его сателлитов. Было видно, что Рузвельта беспокоит главное направление удара. Президент не хотел бросать американские войска в зыбучие пески Ливии. Черчилль аргументировал свой план тем, что в антигитлеровскую коалицию войдут французы Северной Африки, что рухнет согласие между Берлином и вишийским режимом.

Однако на американцев эти аргументы производили уже слабое впечатление.

На данном этапе и возникает различие двух стратегий. Американцы, а среди них в этом плане наиболее активны были Стимсон и Маршалл, стремились сосредоточить силы против эпицентра мощи Германии. Все прочие действия американская сторона рассматривала как отвлекающие внимание, как побочные и нежелательные. Американцы помнили еще авантюру Черчилля в Дарданеллах во время первой мировой войны. Они желали концентрации сил на решающем рубеже. Это сразу определяло Европу как главенствующий театр (что англичане одобряли), но в Европе американцы стремились направить силы именно против жизненных центров рейха (этому англичане противились).

Рузвельт и его окружение чувствовали критическую значимость переживаемого времени. Только сейчас, а не ранее (но и не позже) США предоставлялась возможность создать тесный союз с Великобританией и зарезервировать для себя главенство в нем. По мнению Рузвельта, строить такой союз было проще, начиная с тихоокеанского бассейна - здесь американские позиции и интересы выглядели заведомо предпочтительнее, чем в Северной Атлантике, где Англия вела войну уже два с половиной года. На совещании высших военных представителей (происходившем в здании Федеральной резервной системы одновременно со встречей на высшем уровне) генерал Маршалл заявил своим английским коллегам, что потрясающие японские военные успехи на Тихом океане не будут остановлены, если не возникнет эффективный союз антияпонских сил: "Я убежден, что должен быть назван единый военачальник для всего театра военных действий, которому подчинялась бы авиация, наземные силы и флот".

Маршалл не исключал того, что таким главнокомандующим мог стать англичанин (все же англичане участвовали в конфликте крупными силами), но этот главнокомандующий должен был отчитываться перед контрольным органом, перед военным советом в Вашингтоне.

Мы подходим к моменту, когда президент Рузвельт начинает заниматься непосредственно мировой стратегией, и на данном этапе важно определить тот стиль, который, сложившись в эти недели, станет доминирующим на все последующие годы военного конфликта. Нужно сказать, что компетентность и способности президента поразили всех. Так, заместитель государственного секретаря и наиболее доверенное лицо президента в госдепартаменте С. Уэллес указывает на исключительную "инстинктивную" способность Рузвельта к "восприятию принципов геополитики".

Отметим, что президент встал на путь личной дипломатии. Он получал информацию от многих людей, но главные решения принимал сам, без детального обсуждения, без привлечения специалистов, без диспутов и столкновений мнений. Президентский стиль на конференции "Аркадия" уже проявился достаточно отчетливо. Был ли Рузвельт готов к этой миссии? Годы учений, годы службы в военно-морском министерстве, исключительная образованность в истории и географии способствовали выработке естественных качеств лидера во внешнеполитической сфере. Здесь мы видим резкий контраст с его стилем в сфере внутренней политики. Когда Франклин Рузвельт подходил в 30-е годы к экономическим и социальным проблемам, он много и охотно учился, широко пользовался советами специалистов - экономистов, историков, социологов, и никогда не скрывал этого. Но в начавшейся в декабре 1941 года выработке глобальной стратегии своей страны он уже не обращался к "учителям". Круг посвященных был здесь чрезвычайно узок, принятие решений замыкалось на президенте.

Если Рузвельт в определенном смысле и учился, то его учителем в эти месяцы и дни являлся Уинстон Черчилль.

Когда У. Черчилль прибыл в Вашингтон на конференцию "Аркадия", он захватил с собой часть карт из знаменитой подземной "комнаты карт", которую можно назвать нервным центром Британской империи. Рузвельт проявил к "мини-комнате карт" чрезвычайное внимание и после отбытия английского гостя создал на первом этаже западного крыла Белого дома свою "комнату карт". На ее двери было написано "вход воспрещен", и действительно, здесь хранились самые большие американские секреты. Например, послания Черчиллю, Сталину и Чан Кайши направлялись через армейские службы связи, а ответы поступали через военно-морские каналы. Только в "комнате карт" содержался полный текст этой важнейшей переписки. Рядом лежала книга, называемая Рузвельтом "книгой магии" - послания противника, прочитанные американскими дешифровалыциками. Секретарь президента Г. Тьюли писала, что босса нельзя было оторвать от карт и сводок, он был к ним привязан "как утка к воде". Президент охотно посещал эту комнату, где быстро переставлялись флажки и где направление ударов на всех фронтах обозначалось, по меньшей мере, дважды в день.

Одной из особенностей дипломатии Рузвельта была интенсивная личная переписка с ведущими политическими фигурами своего времени, прежде всего с Черчиллем, Сталиным, Чан Кайши. А началось это так. На одиннадцатый день второй мировой войны Рузвельт послал письмо первому лорду адмиралтейства Черчиллю. "Дорогой Черчилль. Ввиду того, что я занимал подобный вашему пост в (первой) мировой войне, я должен сказать Вам, как обрадовало меня Ваше возвращение в Адмиралтейство... Я приветствовал бы Ваше согласие держать меня в курсе событий лично".

Эти строки способствовали активному обмену информацией между Рузвельтом и Черчиллем, ставшему одним из главных каналов осуществления рузвельтовской дипломатии. В их более чем 1700 посланиях содержался анализ дипломатической обстановки, итоги обсуждения стратегии ведения войны, дискуссия о будущем мире.

Рузвельт и Черчилль волею обстоятельств стали крупнейшими деятелями дипломатии своего времени. Напрашивается их сопоставление. Многие, близко знавшие их, утверждают (как, в частности, врач Черчилля - сэр Чарльз Уилсон, будущий лорд Моран. - А. У.), что их объединяла только совместно ведшаяся война, что их союз был "браком по расчету". Общей виделась лишь очевидная человеческая незаурядность и исключительная погруженность в себя. Исследователи предпочитают говорить об их отношениях не как о "дружбе", а как о "партнерстве". Так, историк Дж. Лэш вынес это определение в заглавие своей книги: "Партнерство, которое спасло Запад". Но во взаимоотношениях этих двух политиков было много и личных эмоций. Черчилль, будучи на восемь лет старше Рузвельта, являлся членом британского кабинета в то время, когда Рузвельт еще выпускал студенческую газету. К моменту их личного сближения он уже четыре десятилетия находился в центре британской и мировой политики, но обращался к Рузвельту всегда с подчеркнутым пиететом: "Мистер президент", тогда как послания Рузвельта начинались обращением "Уинстон". Рузвельт с завистью говорил о литературном таланте Черчилля. "Кто пишет Уинстону речи?" - таким был первый вопрос Рузвельта Гопкинсу, вернувшемуся из Лондона в начале 1941 года.

Черчилль так впервые представил Рузвельта в своей "Истории второй мировой войны": "У меня сложилась сильная привязанность, которая росла с годами нашего товарищества в отношении этого крупнейшего политика, на протяжении почти десяти лет утверждавшего свою волю на американской политической арене и чье сердце, казалось, отвечало столь многим импульсам моего сердца".

Заметим осторожность Черчилля. Он не пишет о великом вожде западных демократий, о превозмогшем немыслимое инвалиде, об идеологе "нового курса" и т. п. Черчилль лаконично выразился лишь о "крупнейшем политике". Стиль Рузвельта очень отличался от стиля Черчилля. Последний, если верить мнению Морана, был мало обеспокоен эффектом своих речей, это был своеобразный способ самовыражения. Напротив, Рузвельт всегда думал прежде всего о том действии, которое возымеют его слова на массу населения. Его метафоры всегда были рассчитаны не на историческое красноречие, а на непосредственный импульс к действию.

В отличие от Рузвельта Черчилль иногда взрывался. На второй квебекской конференции (1944) он прервал поток нескончаемых историй Рузвельта: "Что вы хотите от меня? Чтобы я встал на задние лапы как ваша собака Фала?" Американский дипломат К. Пендар принимал президента и премьер-министра в Марракеше и, сидя между ними, старался сравнить. Хотя Черчилль был мастером застолья, доминировал именно Рузвельт. Присутствовавший на этом же ужине А. Гарриман вскрывает одну из причин их разногласий: Рузвельт "указал на рост национализма среди колониальных народов. Он сказал, что Черчилль во многом колонизатор из девятнадцатого столетия". Черчилль немедленно со всем красноречием доказал присутствующим, что "новый курс" в Марокко не имел бы успеха. Свидетели понимали, куда поворачивается ход истории. Так, Гарриман чувствовал, что в американо-английских отношениях после высадки в Северной Африке и конференции в Касабланке наступает новый период. Англия будет лишь слабеть, Америка - увеличивать свой мировой вес. Думая о взаимоотношениях двух великих людей, Гарриман отметил:

"Рузвельт всегда испытывал удовлетворение от неудобств других людей. Я думаю, справедливо было бы сказать, что он никогда слишком не беспокоился по поводу сложностей других людей".

Но именно утром следующего дня, провожая Рузвельта, Черчилль сказал консулу К. Пендару: "Не говорите мне, когда взлетит самолет президента. Это заставляет меня слишком нервничать. Если что-нибудь случится с этим человеком, я этого не переживу. Он - самый верный друг; его видение превосходит горизонт всех; он - величайший человек, которого я когда-либо знал".

Это был самый большой комплимент президенту Ф. Рузвельту.

Однако все это произойдет более чем через год. Пока же в декабре 1941 года лидеры Америки и Британии лишь искали способы совместного планирования. В конечном счете на конференции "Аркадия" США приняли решение подойти к эпицентру глобального конфликта с фланга. Трамплином для европейской кампании должна была стать Северная Африка. Рузвельт предложил высадить американский десант в районе Касабланки и двинуться в сторону англичан, воюющих в Ливии.

Почему Рузвельт избрал североафриканский регион? Историки отмечают три основные причины. Первая - предотвратить оккупацию этого региона Германией, усиливавшей в тот момент нажим на Виши и склонной получить плацдарм, выходящий к Атлантике. Вторая - расчет на помощь французов, жертв недавнего германского нападения. Третья и, видимо, главная причина заключалась в том, что захват Северной Африки позволял за счет относительно небольших жертв получить выход к европейскому региону. Отсюда удобно было следить за главными, решающими мировыми событиями, имея при этом возможность воздействовать на них в критический момент.

В эти дни, действуя в характерной для него импровизационной манере, Рузвельт создал Объединенный англо-американский комитет начальников штабов (ОКНШ). От США в него вошли: от армии - генерал Маршалл, от военно-морских сил - адмирал Кинг, от авиации (до того времени еще не выделившейся в отдельный род войск) - генерал Арнольд. Председателем ОКНШ стал генерал Маршалл. Объединенный комитет призван был координировать действие вооруженных сил Америки и Англии.

Личный врач Черчилля лорд Моран с грустью записал в дневнике: "Американцы добились своего, и война отныне будет вестись из Вашингтона. Они поступили бы более мудро, если бы не толкали нас так бесцеремонно в будущее".

На том этапе Черчилль не мог противостоять американскому нажиму ситуация в Европе была очень тяжелой, в Африке и Азии англичане отступали. Приходилось действовать в пределах возможного. Уступкой со стороны американцев явилось предоставление поста главнокомандующего в азиатско-тихоокеанском регионе английскому фельдмаршалу Уэйвелу. Но под его номинальное командование попали неуправляемые в своей исключительной удаленности и несвязанности друг с другом войска в голландской Ист-Индии, на Малайе, Филиппинах, Новой Гвинее, Бирме, Соломоновых островах, Фиджи, Самоа. В то же время он обязан был координировать основные решения с Вашингтоном.

Рузвельт поднимает знамя, выпавшее из рук президента Вильсона в 1920 году. В качестве главной задачи американской дипломатии он полагает создание мировой организации, чью деятельность он безусловно надеялся держать под своим эффективным контролем. На повестке дня стояли неотложные вопросы войны, но Рузвельт в конце 1941 года не пожалел сил и стараний, чтобы обозначить рамки такой организации и ее общие принципы. Декларация принципов служила первым шагом дальнейшего дипломатического конструирования. В течение недели не затихал телефон, связывающий Вашингтон со столицами двадцати шести стран. Участие СССР обсуждалось Рузвельтом с только что прибывшим в Вашингтон новым послом - М. Литвиновым. Рузвельту очень хотелось иметь отдельную подпись Индии, но в этом вопросе Черчилль встал на дыбы. Само название "Объединенные нации" пришло к президенту в самом конце работы. Он вкатился в покои Черчилля в коляске, и премьер-министр, только что принявший душ, нашел новое название более впечатляющим, чем прежнее ("Ассоциированные нации"). Черчилль тотчас же извлек из своей бездонной памяти строки Байрона, воспевавшего "меч объединенных наций" будущего.

Вечером первого дня 1942 года президент Рузвельт, премьер-министр Черчилль, посол СССР М. М. Литвинов и китайский посол Т. Сунг подписали в кабинете Ф. Рузвельта документ под названием "Декларация Объединенных Наций". Рузвельт поставил свою подпись первым, вторым это сделал Черчилль, третьим Литвинов, четвертым Сунг. У каждого из подписывающих декларацию было свое представление и о целях "Объединенных наций" и о будущей структуре организации. Уже на том этапе Рузвельт был согласен обсуждать мировую стратегию лишь с Черчиллем. Такое состояние дел в выработке общей позиции не устраивало многих. Пожалуй, первыми это выразили китайцы. Генералиссимус Чан Кайши получал звание верховного главнокомандующего союзными войсками на китайском фронте, но он немедленно изъявил свое желание участвовать в выработке большой союзной стратегии. Чтобы ослабить остроту проблемы, президент Рузвельт потребовал от министра финансов Моргентау в январе 1942 года выделить правительству Чан Кайши полмиллиарда долларов в виде займа. Но глава гоминдана ответил, что это не заменяет участия в выработке мировой стратегии.

И все же главной проблемой формируемой Рузвельтом политики было место и прерогативы Советского Союза. Англия уже показала достаточную степень покорности, она целиком зависела от помощи американцев, и даже попытка Рузвельта заручиться подписью Индии под Декларацией Объединенных Наций не поссорила его с Черчиллем. Но место СССР в создаваемой мировой организации отнюдь не было определенным. Вечером 1 января 1942 года президент и премьер-министр обратились к самой сложной для них теме - России. Радио в последние дни приносило сообщения о жестоких боях на советско-германском фронте, об отступлении германских войск под Москвой. Черчилль вспомнил те дни, когда руководил английской интервенцией и белые армии вплотную подошли к Туле. "Я прощу их теперь, - сказал Черчилль, - в пропорции к числу убитых ими гуннов. "Простят ли они вас?" - откликнулся на слова Черчилля Гопкинс. "В пропорции к числу танков, которые я пошлю", - ответил Черчилль".

Вмешательство президента в эту беседу достойно внимания. Ведь он начинал формировать отношения, которым суждено было быть критически важными еще многие десятилетия спустя. Рузвельт сказал, что русские никогда не простят интервентов. По его мнению, создать союз с СССР и сохранить его будет сложно. Даже в условиях крайней опасности для самого существования Советского Союза трения между "востоком" и "западом" в антигитлеровской коалиции были ощутимы. Одно желание СССР добиться признания своих предвоенных границ вызывало возражения на западе. При этом сознательное или инстинктивное желание англичан столкнуть СССР и США было довольно заметно. В декабре 1941 года советское правительство предложило английской делегации, во главе с министром иностранных дел Иденом прибывшей в Москву, заключить соглашение о признании довоенных советских границ. Иден отказался пойти на это, мотивируя свою позицию просьбой президента Рузвельта не заключать соглашений о послевоенном урегулировании в Европе без консультаций с американской стороной.

Если англичане и американцы с раздражением воспринимали предложения о восстановлении quo ante bellum в то время, когда СССР стоял на пороге национальной катастрофы и практически в одиночестве нес всю тяжесть борьбы с Германией, то можно было себе представить, как возрастет требовательность западных держав в менее критических для них обстоятельствах. В действиях Черчилля в данном случае видно было долговременное стратегическое планирование. Он сообщал Идену в Москву: "Никто не может предсказать, каким сложится баланс сил и где будут стоять победоносные армии в конце войны". Напомним еще раз, что именно СССР сковал силы Германии и ее европейских союзников, и если Черчилль даже на этом этапе, когда решалась судьба Британской империи, предпочитал судить цинично, то при более благоприятном для него раскладе сил следовало ожидать ужесточения подхода в отношении СССР.

Впрочем, в те времена английский премьер еще не чуждался сомнений. Он даже поручил Идену обсудить возможность посылки английских войск на Кавказ, вопросы участия английских дивизий в боевых действиях на юге советско-германского фронта. Но уже вскоре Черчилль отказался от этого предложения.

Первым крупным шагом Рузвельта в его политике в отношении СССР было приглашение советской стороны к войне с Японией. В середине декабря 1941 года американский президент предложил собрать в Китае конференцию представителей гоминдановского Китая, США, Англии, Голландии и СССР с целью выработки общего подхода к войне на Тихом океане. В советском ответе содержались как пожелания успехов борющимся против Японии силам, так и просьба "уточнить" цели подобной конференции. В дни битвы за Москву открытие еще одного фронта едва ли могло быть привлекательно для СССР, но Советское правительство не отвергло полностью идеи созыва конференции. Нам важно отметить, что американская сторона делала подобные предложения без всякого учета смертельной опасности, нависшей над СССР.

Рузвельт был не одинок в попытке вовлечения СССР в войну на Дальнем Востоке, когда решалась судьба советской столицы, да и страны в целом. Командующий американскими войсками на азиатском театре военных действий генерал Макартур слал в Вашингтон предложения "соблазнить" СССР возможностью "решающего удара" по Японии в момент, когда та сверхвовлечена в операции на юге. Рузвельт снова предложил обсудить союзную стратегию борьбы против Японии, на этот раз на уровне послов США, Англии, Китая и СССР в Москве. И опять советское руководство по понятным причинам отвергло американскую инициативу.

Обсуждая с Черчиллем в первый день 1942 года проблемы союзных отношений с СССР, Рузвельт сказал, что Сталин возглавляет "очень отсталый народ", и это, мол, многое объясняет. Рузвельт не предложил СССР (как Англии) создать что-либо вроде Объединенного комитета начальников штабов. И в то же время, когда СССР практически в одиночестве противостоял Германии, президент Рузвельт был занят прежде всего утверждением своего лидерства в союзных с Британской империей усилиях, созданием механизма совместных американо-английских действий, укреплением личных контактов с Черчиллем. Такова была первостепенная задача его военной дипломатии в первые месяцы участия США в мировой войне.

В январе 1942 года Рузвельт приложил все силы, чтобы заручиться дружественностью Черчилля. Через него он рассчитывал получить рычаги воздействия на Канаду, Австралию, Голландию и многие силы в Западной Европе. Черчилль вспоминает: "Мы жили вместе в Белом доме как большая семья, в атмосфере доверия и отсутствия формальности... У меня возникла большая симпатия, постоянно возраставшая по мере нашего совместного труда, в отношении этого великого политика".

В свою очередь, Рузвельт был в высшей степени удовлетворен установившимся между ним и Черчиллем контактом.

Но не будем верить обоим политикам на слово полностью. Уже тогда, в начале 1942 года, обнаружились серьезные противоречия в перспективном планировании, в видении послевоенного мира. На этом этапе Рузвельт находился под впечатлением книги некоего Луиса Адамиса "Выход в обе стороны", в которой рисовалась волнующая американских руководителей картина: после войны США оказывают экономическую помощь Европе, платой за что будет укрепление позиций США в остальном мире. Рузвельт устроил ужин в узком кругу, во время которого вождь британского империализма мог познакомиться с автором идей, подрывающих мощь этого империализма. Рузвельт постарался показать Черчиллю, что в США велик потенциал антианглийских настроений (война за независимость, война 1812 года, жестокость англичан в Индии, англо-бурская война): в случае сепаратных действий англичан этот потенциал может стать преобладающей политической силой. С самого начала формирования англо-американского союза Рузвельт хотел ясности в том, где находится "капитанский мостик" этого союза. И он вовсе не хотел, чтобы англичане за счет американской помощи укрепили свои имперские позиции.

В начале февраля 1942 года президент предупредил Черчилля, что сохранение системы имперских преференций "ослабит единство целей союзников и нанесет вред как вашим интересам, так и нашим". Рузвельт желал полностью снять внутренние ограничения на экономическом фронте - только тогда американская экономика сможет показать всю свою мощь. Необходима "экономическая демократия". Рузвельт говорил Черчиллю во время январской встречи: "Народы всего мира будут обрадованы, когда узнают, что мы организовываем демократический послевоенный мир".

Хотя Черчилль получил от президента некоторые заверения в том, что ослабление внутренних связей Британского содружества наций не станет первостепенной целью американской внешней политики, у него на этот счет оставалось все меньше иллюзий.

В долгосрочных планах Рузвельта особое место отводилось Индии. Он поднял этот вопрос в беседах с Черчиллем во время конференции "Аркадия". Реакция премьер-министра была такой, что, по утверждению Черчилля, американский президент никогда больше напрямую не касался этой проблемы. Рузвельт потребовал несколько позже от своих дипломатов в Лондоне прозондировать вопрос о будущем Индии. В ответ поступили заверения, что позицию Черчилля невозможно изменить ни на йоту. И тем не менее Рузвельт не отступал от своего.

Именно в эти ранние месяцы участия США в войне он пишет Черчиллю, что в сложной конфигурации внутрииндийских сил, где мусульмане севера с трудом находили общий язык с индуистами Индостана, лучшим решением, возможно, была бы опора на прецедент из американской истории - на Статьи конфедерации. Создание подобной конституции позволило бы Индии достичь большей автономии. Все же 10 марта 1942 года, когда японские войска взяли Рангун и Рузвельт снова, ссылаясь на опыт Американской конфедерации между 1783 и 1789 годами, предложил создать временное правительство доминиона в Индии, которому вменялось бы в обязанность через шесть лет сформировать постоянное индийское правительство, Черчилль, не давая прямого негативного ответа, указал на историографическую сложность сопоставления различных веков и народов. По мнению Г. Гопкинса, ни одно предложение Рузвельта Черчиллю "на протяжении всей войны не вызывало такого гнева, как обсуждение американцами проблемы Индии".

Но Рузвельт старался использовать критическую военную ситуацию для того, чтобы решить чрезвычайно важный вопрос своей геополитики, своей дипломатии: ослабить Британскую империю в ключевом звене, заручиться твердыми позициями и влиянием в Индии, огромной азиатской стране. И поэтому, презрев такт и этикет, Рузвельт снова писал Черчиллю весной 1942 года: "Если нынешние англо-индийские переговоры окончатся крахом... и Индия будет завоевана Японией, что будет крупным военным и военно-морским поражением нашей стороны, реакция американского общественного мнения едва ли может быть преувеличена".

Черчилль в частном порядке сообщил Гопкинсу, что он скорее подаст в отставку, чем пойдет на попятную. О президенте он писал, что тот "все еще находится умственно в периоде войны за независимость и думает об Индии как о тринадцати колониях, борющихся против Георга III". Он, Черчилль, не для того возглавил правительство, чтобы председательствовать при распаде Британской империи. Он напрочь отверг аналогию со Статьями конфедерации как не имеющую ценности. В этот момент высшего напряжения, когда вся судьба Британской империи была поставлена под вопрос, политические эксперименты были совершенно неуместны.

В Лондоне могли агонизировать по поводу возможностей предотвращения распада империи. В Вашингтоне же на этот распад откровенно рассчитывали. Вопреки жесткой позиции, занятой Черчиллем, Рузвельт послал в Нью-Дели своего личного представителя - бывшего заместителя военного министра Луиса Джонсона, известного тем, что он основал и возглавил массовую "правую" организацию - Американский легион. Было ясно, что Джонсон не специалист по улаживанию колониальных споров, и было ясно, что этот американский шовинист решает стратегические задачи своей страны. Американцы особенно усилили давление на Лондон во второй половине февраля 1942 года, когда японская армия захватила Сингапур и довольно быстро начала продвигаться через Бирму к Индии. В Вашингтоне стали считать момент наиболее благоприятным для изменения статуса Индии, получения ею новых прав в рамках Британской империи. Члены комиссии по иностранным делам американского сената провозгласили: "Единственный способ привлечь народы Индии к борьбе - это сделать так, чтобы они сражались за Индию. Мы должны потребовать, чтобы Индии была предоставлена автономия".

Один из сенаторов предложил прекратить помощь Англии по ленд-лизу до тех пор, пока Лондон не предоставит Индии независимость.

Понимая, насколько чувствителен Черчилль в этом вопросе, Рузвельт все же передал ему через посла Гарримана просьбу "подумать о новых отношениях между Британией и Индией".

Наиболее категорическим образом Рузвельт выразил свое желание фрагментировать Британскую империю и выделить Индию как новую единицу в азиатской политической игре тогда, когда японские военные корабли ворвались в Индийский океан и вторжение японских армий в Индию казалось лишь вопросом времени. Тогда, в апреле 1942 года, президент Рузвельт послал Черчиллю телеграмму, из которой явствовало, что "тупиковая ситуация создана нежеланием английского правительства предоставить индийцам права самоуправления". Телеграмма поступила к Черчиллю в три часа утра 12 апреля 1942 года, когда он в своей загородной резиденции Чекерс разговаривал с Гопкинсом. Британский премьер заявил, что если Рузвельт станет продолжать давление по данному вопросу, то он уйдет в отставку, но английское правительство все равно будет следовать прежней линии.

Поскольку японское продвижение в Индии было приостановлено, и Лондон всеми силами стремился сохранить "жемчужину" своей имперской короны, дело оставили на будущее. Черчилль же, понимая трагическую сложность момента, обещал откликнуться в конструктивном духе. Теперь мы знаем, что в высшем кругу английских политиков состоялось рассмотрение вопроса и было решено после войны предоставить Индии статус доминиона.

Пока союзные лидеры в Вашингтоне обкатывали машину совместных действий, с фронтов поступали определенно обескураживающие сообщения. Особенно потрясали вести из Азии. Император Хирохито объявил своим предкам, что он начал войну с варварами и начал ее успешно. Десятого декабря 1941 года 400 японских солдат морской пехоты десантировались на побережье американского острова Гуам (Марианские острова), и после трехчасового боя 430 военно-морских пехотинцев США сдались. А через несколько часов отборные части японцев высадились на главном острове Филиппин - Лусоне, в его северной части. Американцы предпочли без боя переместиться на юг.

Сразу после Пирл-Харбора началось воздушное и наземное наступление на Гонконг. В южном Таиланде генерал "тигр" Ямасита, быстро увеличивая плацдарм, двигался к дороге, соединяющей Бангкок с Сингапуром. Около ста американских самолетов было разбито японской авиацией во время налета на филиппинские базы.

Япония овладевала контролем над воздушным пространством огромной азиатско-тихоокеанской зоны. В небе не было истребителей, равных японским "Зеро", а бомбардировщики "Мицубиси" вовсю использовали свой китайский опыт. Основные аэродромы американцев и англичан либо были разгромлены, либо находились под постоянным прицелом.

Токио стремился завладеть контролем также и над морскими просторами. Пирл-Харбор явился первым крупным шагом в этом направлении. Второй был сделан у берегов Сингапура. Самолеты разведки увидели крупнейший британский корабль региона - "Принц Уэльсский", водоизмещением 35 тысяч тонн, и линкор "Рипалс" на юго-востоке от Индокитая, на повороте к Таиланду, где японцы производили крупномасштабные десантные операции. Десятого декабря сотня лучших японских пилотов атаковала оба корабля. Первым затонул "Рипалс", вторым - через сорок две минуты - "Принц Уэльсский", о котором Черчилль писал И. В. Сталину, что он способен потопить любой японский корабль.

Теперь перед Японией встала задача осуществить контроль над материком и островами. На Филиппинах под началом генерала Макартура находилось 112 тысяч американцев и филиппинцев. На Малайском полуострове англичане собрали 137 тысяч солдат. В голландской Восточной Индии к бою были готовы 60 тысяч человек. Все эти силы стали жертвой японцев в течение ближайшего времени: Сингапур был взят через десять недель, Ист-Индия - через тринадцать недель.

Выступая на закрытой сессии палаты общин, премьер У. Черчилль заявил после этих событий, что Япония оказалась сильнее в море, на суше и в воздухе - повсюду на дальневосточном театре военных действий и что "сила, ярость, искусство и мощь Японии намного превосходят все, что можно было предвидеть".

Согласно союзническим планам предполагалось, что действия против Японии будут возложены главным образом на США.

Намечалось остановить японскую экспансию в середине 1942 года, а затем блокировать Японию и начать войну на истощение.

Японские войска сражались с небывалым фанатизмом. Западные, в частности американские, обозреватели ранее судили о них по опыту продолжительной войны в Китае, где японцы так и не сумели нанести решающих ударов. Недооценка военно-морских, военно-воздушных и сухопутных сил Японии дала результаты в конце 1941 и в 1942 году. Японцы ошеломили американцев своей мобильностью, упорством, самопожертвованием, технической оснащенностью. К концу декабря 1941 года японские десантные силы приблизились к коралловому атоллу Уэйк, находящемуся на пути клиперов с Гавайских островов к Филиппинам, и после кровопролитного боя взяли в плен примерно полторы тысячи американцев.

Американцев изумляло то, что японцы нарушают все устоявшиеся принципы ведения военных действий и везде достигают успеха. Одиннадцатого декабря малайская армия японцев достигла соглашения с таиландским правительством, объявила Бангкок свободным городом и обрушилась на английские аэродромы; 15 - 16 декабря пали два британских протектората - Саравак и Бруней; 18 декабря под прикрытием дыма от горящих нефтехранилищ японцы форсировали пролив и ворвались в Гонконг. Между 23 и 25 декабря японские части высадили десант в Лусоне, бомбардировали Рангун в Бирме, продвигались на голландском Борнео.

Восемнадцатого января 1942 года Япония, Германия и Италия разграничили сферы своих военных операций. "Подведомственной" зоной Японии становились "водные пространства к востоку от 70 градусов восточной долготы до западного побережья американского континента, а также континент и острова Австралия, голландская Восточная Индия и Новая Зеландия - расположенные в этих водах", плюс доля евразийского континента восточнее 70 градуса восточной долготы. Предполагалось, что, если США и Англия уведут все свои ВМС на Атлантику, Япония пошлет туда часть своего флота.

В случае же концентрации американцев и англичан на Тихом океане немцы и итальянцы придут на помощь своему союзнику.

Позиция американцев на Филиппинах была отчаянной. Перед лицом высадившихся японских войск под командованием генерала Хомма американцы быстро отступили, генерал Макартур вынужден был признаться "обороняемым" им филиппинцам, что он будет сражаться лишь на полуострове Батаан. Отошедшие на этот полуостров американские войска оказались зажатыми в кольце осады. Генерал Макартур избежал плена только благодаря побегу в Австралию. Он не верил, что Вашингтон согласился на гибель небывалого в американской истории контингента войск. Такое начало войны могло подорвать престиж Ф. Рузвельта как верховного главнокомандующего. Д. Макартур встретил в Вашингтоне оппозицию, которую возглавлял его прежний подчиненный - генерал Эйзенхауэр, ближайший сотрудник начальника штаба армии генерала Дж. Маршалла.

В самом начале войны с Японией генерал Эйзенхауэр подготовил для Дж. Маршалла доклад, в котором говорилось, что спасти американский контингент на Филиппинах невозможно. Германия должна быть целью номер один, а эффективные операции на Тихом океане нужно отложить до 1943 года. Максимальное, что можно сделать до этой даты - сохранить Австралию. Представители военно-морских сил, по существу, согласились с этим анализом. Они могли послать на Филиппины несколько подводных лодок, но Батаан был обречен, и стратегическая инициатива в ближайшее время перехвачена быть не могла.

В январе 1942 года десантные войска японцев захватили нефтяные месторождения Борнео, главные порты Борнео и Целебеса были теперь в их руках. Они высадились и в Новой Гвинее - территории, находившейся под юрисдикцией Австралии, и взлетные площадки Рабаула стали отправной точкой наступления японцев на Австралию.

Четырнадцатого февраля 1942 года гордость Британской империи крепость Сингапур сдалась. Шестидесятитысячная японская армия взяла в плен 130-тысячную английскую армию - такого унижения Великобритания еще не переживала.

Шестнадцатого февраля Суматра - остров, больший чем Калифорния по площади и вдвое больший по населению, был захвачен десятью тысячами японцев. Через три дня воздушному налету "героев Пирл-Харбора" подвергся австралийский порт Дарвин. Президент Рузвельт приказал Макартуру возглавить оборону Австралии. Макартур уже знал, что 20 тысяч британских солдат сдались японцам в Бирме. Двадцать пятого февраля фельдмаршал сэр Арчибальд Уэйвел, командующий союзными войсками в Индонезии, покинул свою штаб-квартиру и удалился в Индию. Эскадра, в которую входили американские корабли, была потоплена в Яванском море. Это стало крупнейшей морской битвой со времен Ютланда (1916), и в ней японцы не потеряли ни одного корабля, уничтожив пять крейсеров противника. Началась подготовка к высадке войск в Австралии. Подобного хода войны на Тихом океане президент Рузвельт никак не ожидал.

В Новой Зеландии были мобилизованы уже все мужчины моложе шестидесяти пяти лет, а премьер-министр Австралии сделал официальное предупреждение, что японского вторжения можно ждать со дня на день. В Вашингтоне командующий военно-морским флотом США на Тихом океане выдвигал серьезные аргументы против сдачи этих двух британских доминионов, и Рузвельту пришлось телеграфировать Черчиллю: "Ситуация на Тихом океане очень серьезна".

Шестого января 1942 года Рузвельт предстал перед объединенной сессией конгресса с традиционным посланием "О положении в стране". Перспектива создания невиданной доселе военной машины была поистине захватывающей. Согласно, планам президента, США уже в 1942 году должны были выпустить 60 тысяч самолетов (среди них 45 тысяч боевых), а в 1943 году довести общее число собираемых на конвейерах самолетов до 125 тысяч. Число танков для 1942 года - 25 тысяч, для 1943 года - 75 тысяч. Тоннаж спускаемого со стапелей флота должен был равняться в 1942 году 6 миллионам тонн, а в 1943 году - 10 миллионам тонн. Военного строительства в таких масштабах мировая история не знала ни до, ни после. В середине января 1942 года Рузвельт создал Совет военного производства, что означало невероятную для Америки централизацию руководства экономикой. Восемь членов совета могли принять практически любое решение, касающееся ресурсов США. Военные программы президента на 1942 год стоили 56 миллиардов долларов - беспрецедентная для Америки сумма за всю ее историю.

Президент призвал к войне до победного конца. "Этот конфликт не может завершиться компромиссом. Никогда не было - и не может быть - успешного компромисса между добром и злом. Только полная победа удовлетворит сторонников терпимости, достоинства, свободы и веры".

Первые два месяца 1942 года характерны тем, что в это время Белый дом превратился в подлинный командный пункт не только с точки зрения выработки единой стратегии, но и регулирования экономической жизни страны и ее военных усилий. Изменился и сам облик резиденции президента. Выезды были огорожены цепями, появилась караульная служба. На крыше президентского особняка установили зенитные орудия, хотя трудно было себе представить, откуда, с какого аэродрома мог вылететь самолет, чтобы поразить Белый дом. Исчезла обычная вереница туристов, посещающих левое крыло дворца, для сотрудников ввели пропуска, а президенту запретили обедать за пределами Белого дома.

В эти самые тяжелые, с точки зрения положения на всех фронтах, первые недели и месяцы 1942 года начинается под руководством Рузвельта строительство той колоссальной зоны влияния, которую американцы имели в своих руках к концу войны.

Даже поражения способствовали распространению американского влияния, В дни быстрых побед японцев австралийское правительство решило, что полагаться на Лондон означает вскоре стать зоной японской оккупации. И, минуя Черчилля и английского главнокомандующего в азиатском регионе Уэйвела, австралийский премьер Дж. Куртан обращается прямо к Рузвельту. Он просит американского президента, во-первых, оградить северное побережье Австралии, во-вторых, помочь основным силам австралийской армии, сконцентрированным в Малайе. "Армия в Малайе должна получить защиту с воздуха, иначе произойдет повторение Греции и Крита". Падение Сингапура означало обрыв всех связей Австралии с метрополией. Австралийский премьер на следующий день объявил во всеуслышание о независимости Австралии от Лондона в военной сфере: "Я хочу со всей ясностью сказать, что Австралия смотрит на Америку, свободная от всех уз, традиционно связывавших ее с Соединенным королевством".

Эйзенхауэр, возглавлявший отдел планирования военного министерства, считал задачу сохранения трансокеанских связей с Австралией чрезвычайно важной; он предлагал послать туда войска, создать американские базы и именно там построить "азиатский редут". Эти стратегические соображения нашли поддержку военного министра Стимсона, полагавшего, что для Америки важно укрепиться в двух ключевых азиатских регионах - в Китае и в Австралии. Базируясь на них, США могли бы начать контрнаступление против Японии. Подобный план гарантировал американское преобладание во всей огромной Азии в целом. Сообразно с данными стратегическими построениями Рузвельт пообещал австралийскому премьеру - хотя это ставило его в довольно неловкое положение перед Черчиллем - военную помощь и покровительство.

Но такой шаг способствовал бы в перспективе закреплению присутствия США на юге тихоокеанского бассейна. Чтобы получить плацдарм на востоке этого бассейна, следовало найти рычаги воздействия на Китай. Нужно сказать, что одной из особенностей стратегического видения Рузвельта была исключительная и далеко не всеми разделяемая вера в боевую мощь Китая. Во время конференции "Аркадия" Черчилль пытался указать на шаткость данного представления, но, как пишет премьер в воспоминаниях, Рузвельт возражал самым энергичным образом. Президент спрашивал его, какой будет мощь пятисот миллионов китайцев, если они достигнут уровня развития Японии и получат доступ к современному оружию? Черчилль отвечал, что будущее в тумане, а его заботят обстоятельства текущей войны. И в мощь Китая он верит гораздо меньше. Рузвельт не хотел превращать китайский фронт - далекий и труднодоступный - в один из главных фронтов войны, но уже твердо решил сделать ставку на Китай в послевоенном мире. Ближайшей задачей было сковать здесь максимум японских войск и в то же время не допустить развала китайского фронта.

Уже в декабре 1941 года Рузвельт благосклонно реагирует на просьбу Чан Кайши о помощи и организовывает рассмотрение запросов своего китайского союзника на конференциях в Чунцине и Сингапуре. Возможно, Рузвельт не без удовлетворения взирал в это время на ссору Чан Кайши и англичан (генерал Уэйвел допустил лишь одну китайскую дивизию к охране бирманских коммуникаций, англичане конфисковали все поставки по ленд-лизу, скопившиеся в Бирме). Президент хотел воспользоваться этими осложнениями с целью показать Чан Кайши, что у того нет союзника лучше, чем США. Еще на конференции "Аркадия" он сумел убедить Черчилля сделать Чан Кайши верховным главнокомандующим союзных сил в Китае, Таиланде и Индокитае, создать единый союзный планирующий орган в Чунцине и установить регулярные связи между штабом Чан Кайши и союзными штабами в Индии и юго-западной части Тихого океана. Так Рузвельт готовил чанкайшистский Китай к роли регионального гегемона, зависимого при этом лишь от одного надежного покровителя Соединенных Штатов. "Все эти инициативы, - убеждал Рузвельт Чан Кайши, позволят вам оказывать влияние на формулирование общей стратегии ведения войны на всех театрах".

В период ссоры китайцев с англичанами Рузвельт назначает американского генерала Дж. Стилуэла командующим американскими войсками в Китае, Индии и Бирме, а также начальником штаба при Чан Кайши. Здесь виден дальний прицел. Американцы получали прямой канал воздействия на своего фаворита в Азии. Многое теперь зависело от способности Стилуэла занять контрольные позиции в Китае. (О нем Рузвельту говорили как о талантливом армейском генерале, но не было ясно, проявит ли он свои таланты в дипломатии.)

Лишь по прошествии многих лет мы начинаем осознавать, какое значение имел Китай в мировой дипломатической стратегии Рузвельта. Опираться в Азии на величайшую страну, сковать динамизм Японии, создать противовес СССР в Евразии - таков был замысел Рузвельта, когда он с энтузиазмом говорил о китайском потенциале.

В отличие от Рузвельта, у Черчилля не было особых ожиданий, связанных с китайским фактором. После Пирл-Харбора генералиссимус Чан Кайши широким жестом предоставил "все китайские ресурсы" для общего дела - победы над Японией. Но у Черчилля этот жест не вызвал воодушевления, так как он знал, что пока не Китай предоставляет помощь, а Китаю предоставляется помощь. Он видел также имперские амбиции Чан Кайши. Так, когда глава гоминдана предложил выделить две китайские дивизии для защиты жизненно важной бирманской дороги, Черчилль отверг это предложение. Он опасался, что защитники Бирмы могут впоследствии закрепиться в ней.

Черчилль наметанным глазом оценил американскую ориентацию на Китай и уже тогда, в начале 1942 года, пришел к заключению, что Рузвельт в данном случае многое желаемое выдает за действительное и -в целом упрощенно рассматривает китайские возможности. С точки зрения английского премьера, ошибочным в глобальной стратегии Рузвельта было то, что он "придавал Китаю значимость, почти равную Британской империи", и легковесно приравнивал возможности китайской армии к боевой мощи СССР.

С января 1942 года Рузвельт все более решительно ставит на Китай, как на одну из четырех величайших сил в послевоенном мире. Черчилль по возвращении из Вашингтона пишет, что главное, поразившее его в американской столице открытие, "было Китаем". Уезжающему в Китай Стилуэлу Рузвельт сказал: "Передайте Чан Кайши, что мы намерены возвратить Китаю все потерянные им территории".

Рузвельт отныне стремился всеми возможными способами внушить Чан Кайши, что Китай занимает центральное место в его стратегии.

Повышение стратегической значимости Китая сопровождалось соответствующей американской помощью. В начале 1942 года китайцы в Чунцине получили заем в 50 миллионов долларов. Нужно отметить, что почти все американские эксперты выказали скепсис в отношении экономической значимости этого займа, но Рузвельту нужен был символ. Даже посол США К. Гауе говорил, что займа в 10 миллионов долларов было бы достаточно - все остальное все равно пойдет в липкие руки окружения Чан Кайши, в руки "ретроградным, жаждущим лишь собственного обогащения элементам". Для борьбы с неистребимой коррупцией фантазия Рузвельта произвела нечто новое: он предложил Чан Кайши выдавать американские деньги непосредственно в руки китайских солдат. Министру финансов Моргентау он объявил: "Пока эти ребята воюют, они будут получать свои деньги, а не будут воевать - никаких денег".

Делу укрепления Китая (и позиций США в нем) должно было служить и принятое в это время Рузвельтом решение о создании воздушного моста, ведущего к практически окруженному союзнику. Напомним, что с падением Рангуна и потерей бирманской дороги изоляция Чунцина стала почти абсолютной. Идя на издержки и жертвы, Рузвельт распорядился открыть воздушную дорогу через Индию.

Увеличивая значимость Китая, Рузвельт вводил его в круг четырех важнейших союзников. Весной 1942 года в стратегическом мышлении Рузвельта четкие контуры приобретает концепция "четырех полицейских" (США, СССР, Британия и Китай). В беседе с известным противником американского изоляционизма А. Свитсером он обрисовал будущую систему: "Четыре полисмена создадут столь мощный союз, что ни один агрессор не осмелится бросить ему вызов. Нарушителей сложившегося мирового порядка прежде всего подвергнут карантину, а затем - если они продолжат свои подрывные действия - мировые полицейские начнут репрессии: бомбардировка по одному городу в день до тех пор, пока агрессор не откажется от своих замыслов".

Примерно то же самое президент Рузвельт говорил Молотову в мае 1942 года. Тогда Рузвельт пришел к убеждению, что все остальные страны - кроме "четырех полицейских" - должны быть полностью разоружены. С этих пор и до Тегеранской конференции, где Рузвельт изложил свою идею Сталину, схема четырех полицейских, доминирующих в разоруженном мире, была заглавной в американском стратегическом планировании. Американские историки (в данном случае Р. Дивайн) приходят к выводу: "Концепция Рузвельта о доминировании больших стран оставалась центральной идеей в его подходе в вопросе о будущей международной организации на протяжении всей второй мировой войны".

В марте 1942 года американцы и англичане по предложению Ф. Рузвельта разграничили сферы ответственности - мир делился на три зоны. В районе Тихого океана стратегическую ответственность брали на себя США (Ближний Восток и Индийский океан - Англия; Атлантика и Европа - совместное руководство). В Вашингтоне под председательством Ф. Рузвельта (заместитель Г. Гопкинс) был создан Совет по делам ведения войны на Тихом океане, куда вошли представители девяти стран. То был инструмент, рассчитанный на распространение американского влияния в регионе как в ходе войны, так и по ее окончании.

Тем временем дела в сфере "американской ответственности" шли далеко не удовлетворительно. Судьба Явы была предрешена, а 8 марта пала столица Бирмы Рангун. Накануне в Токио состоялось заседание высших руководителей страны, на котором был принят документ "Основные принципы будущих операций". Вожди милитаристской Японии пришли к заключению, что войну следует вести в той же агрессивной и молниеносной манере, но Япония должна избежать перенапряжения своих сил, она должна консолидировать уже захваченные территории. Определились линии основных боевых действий: для армии - бирманский фронт с выходом на равнины Индии; объединенные силы армии и флота овладевают контролем над Гвинеей и Соломоновыми островами с целью изолировать Австралию от США; флот адмирала Ямамото разворачивается против американского флота в Тихом океане. У японцев были основания верить в успех - до сих пор захват чужих территорий опережал плановые установки примерно на месяц.

В апреле 1942 года авианосцы и линкоры адмирала Нагумо, известные операцией против Пирл-Харбора, опустошили Бенгальский залив, заставив англичан уйти к Африке. От Мадагаскара до Каролинских островов Япония осуществляла военно-морской контроль. Двадцать второго января 1942 года премьер-министр Тодзио заявил в японском парламенте: "Нашей целью является осуществить военный контроль над теми территориями, которые абсолютно необходимы для защиты Великой Восточноазиатской сферы".

Нужно специально отметить, что японское командование не могло выделить дополнительные сухопутные силы для борьбы на Тихом океане и в Юго-Восточной Азии, так как значительная их часть стояла у советских границ. Японцы выжидали переломных событий, здесь надеялись выступить после "решающих побед" Германии. Так СССР оттягивал силы, облегчая положение США на Тихом океане. В Вашингтоне пока ставили скромные задачи: "удержать то, что мы имеем, отбив любые атаки, на которые способны японцы". Но и эти задачи до сих пор не были выполнимы.

Генерал-майор Кинг пришел к выводу, что его семидесятитысячные американо-филиппинские войска на Батаане не могут принести пользы в боевых действиях и, нарушая приказ оставленного Макартуром за главнокомандующего генерала Уэйнрайта, сдал их японцам. На Батаане были захвачены в плен или погибли в марте 1942 года 112 тысяч человек - это на шесть тысяч больше, чем все потери американцев в первую мировую войну. Для военнопленных американцев начался ад японских лагерей. Японское руководство поощряло зверства своих солдат, полагая, что сами они будут панически бояться плена противника и поэтому станут сражаться с отчаянием обреченных.

Японцы старались мобилизовать силы местных коллаборационистов и сознательно культивировали антиамериканизм и общую ненависть к Западу, что было не так уж трудно, учитывая колониальное прошлое завоеванных японцами народов. Токийское радио в начале 1942 года возвестило, что "когда англо-американское сопротивление будет сокрушено, Япония приступит к созданию на Востоке зоны Сопроцветания и Сосуществования в Азии". Япония предполагала завершить оккупацию Австралии и Новой Зеландии в 1942 году. В правящих кругах царило единогласие относительно того, что Англия скоро капитулирует, а США и Канада вынуждены будут подписать в Лондоне сепаратный мир, по которому все завоеванное японцами станет их законной собственностью, там разместятся военные гарнизоны и установится японская администрация.

По-настоящему ответила Америка на действия жестоких и победоносных по сию пору японцев утром 18 апреля 1942 года. С расстояния 668 миль к востоку от Токио, базируясь на двух американских авианосцах, эскадрилья из шестнадцати бомбардировщиков Б-26 под командованием полковника Дж. Дулитла осуществила воздушный рейд на Токио. Японцы не ожидали налета авианосной авиации, имеющей ограниченный радиус действия. Дулитл на собственном самолете миновал императорский дворец, который ему было приказано не бомбить, и сбросил "груз" в самом центре густонаселенных кварталов Токио. Шестнадцать бомбардировщиков в общем и целом причинили непропорционально большой ущерб, попав в закамуфлированное нефтехранилище, повредив авиазавод фирмы "Кавасаки" и многое другое.

Это был удачный маневр американских вооруженных сил в войне против Японии. Впервые японцам показали, что и они уязвимы.

Налет на Токио заставил японское руководство ускорить осуществление планов консолидации Великой сферы сопроцветания. Новые приказы требовали: завершить разгром американцев в Коррехидоре, захватить Новую Каледонию с целью перерезать каналы общения между США и Австралией, оккупировать остров Мидуэй, лежащий на пути к Гавайским островам, заставить остатки Тихоокеанского флота США вступить в решающую битву с японским флотом. Здесь мечтали о новой Цусиме.

А в Вашингтоне смотрели не в прошлое, а в будущее. Весной 1942 года американские ученые увидели реальные перспективы работы по атомному проекту. Девятого марта В. Буш заявил Рузвельту: "То, что мы создаем, очевидно, гораздо более эффективно, чем мы предполагали в октябре прошлого года". В Америке соизмеряли возможное германское продвижение в этой сфере с тем, что становилось известным о прогрессе англичан. А их прогресс был в 1941 - 1942 годах существенным. Следовало предположить, что и у немцев дела идут не хуже. Все это стимулировало американские исследования, заставляло удваивать темпы. В марте 1942 года В. Буш впервые обозначил окончание работ 1944 годом.

Подобная сверхоптимистическая оценка говорила о том, что создание ядерного оружия встало на реальную почву. Рузвельта это удовлетворяло как ничто иное. В том же марте 1942 года Рузвельт написал Бушу записку, в которой требовал, чтобы программа "продвигалась вперед не только по собственной внутренней логике, но и учитывая фактор времени. Это чрезвычайно существенно". Английские партнеры-соперники планировали свои работы так, чтобы результат был использован в процессе войны. Теперь и в узком кругу американского руководства говорили о необходимости сделать атомное оружие фактором уже в ходе текущих боевых действий. Здесь укоренилось убеждение, что германские физики лидируют, обгоняя американцев на два года, и судьба мировой войны должна решиться в этой гонке.

В период поражений весной 1942 года Рузвельт показал силу своего духа в известном выступлении по радио по поводу дня рождения Дж. Вашингтона. "Мы многое потеряли, и у нас будет еще много потерь, прежде чем изменится направление прилива. Мы, американцы, были вынуждены уступить, но мы вернем свое... С каждым днем мы наращиваем наши силы. Скоро мы, а не наши враги, пойдем в наступление; мы, а не они, выиграем решающие битвы; и мы, а не они, заключим мир". Нации нужны были эти слова. Рузвельт понимал их значимость, именно после названной речи он говорил, что величайшей ошибкой для него было бы выступать слишком часто и обесценить свои слова, превратить их в риторику. Он определил для себя норму: не чаще одного выступления по радио в пять-шесть недель.

Судьба мировой войны тогда, весной 1942 года, зависела не от чьих-то слов, а от состояния дел на советско-германском фронте. У президента Рузвельта было достаточно отчетливое представление об этой исторической аксиоме. Но он хотел вмешаться в события на европейском континенте на решающей стадии, чтобы с минимумом потерь получить максимум стратегических приобретений. Среди ближайшего окружения президента возникли две фракции. Одна выступала за ускорение открытия боевых действий на решающем фронте; вторая полагала, что самую сложную работу должны сделать русские, а американцам надо уловить момент пика обоюдного ослабления на восточном фронте.

Лидерами первой фракции были военный министр Г. Стимсон, председатель Объединенного комитета начальников штабов Дж. Маршалл и глава Отдела военного планирования генерал Эйзенхауэр. В процессе своей работы Эйзенхауэр пришел к выводу: "Если мы намерены сохранить Россию в строю воюющих стран, спасти Ближний Восток, Индию и Бирму, мы должны начать воздушные бомбардировки Западной Европы и как можно скорее вслед за бомбардировками высадиться в Европе".

Сходные наступательные позиции занимал Генри Стимсон. В письме президенту он отмечал: "Единственный способ получить инициативу в этой войне - взять ее. Мой совет таков: как только главы штабов завершат свое планирование, вы должны послать их в качестве наиболее доверенных лиц, чтобы убедить Черчилля и его военный кабинет в необходимости выполнения американских планов... Нужно со всей силой приступить к передислокации войск для конечного вторжения не позднее сентября".

Становилось ясно, что через несколько месяцев немцы снова начнут наступательные действия на советско-германском фронте. Рузвельт надеялся, что его советский союзник выстоит, но готовился к худшему. Стимсон и Маршалл представили президенту план действий на случай коллапса советско-германского фронта. Согласно идеям автора этого плана Эйзенхауэра, западные союзники должны быстро подготовить 48 дивизий и 5800 самолетов на случай необходимости в экстренных действиях на европейском континенте до 1 апреля 1943 года. Если же события потребуют более быстрого вмешательства, то предлагались массированные воздушные налеты и рейды на европейское побережье Атлантики.

Если советский фронт не выдержит в 1942 году, то предполагалось вторгнуться на континент осенью, задействовав от восемнадцати до двадцати одной дивизии. Само сосредоточение этих войск должно было быть реализовано к осени 1942 года (на случай быстрых и неожиданных перемен на советско-германском фронте) и окончательно завершено в апреле 1943 года (если обстоятельства благоприятствовали бы такой затяжке). Критическое планирование (осень 1942 года) исходило из двух вероятных поворотов: немцы добиваются решающего превосходства; СССР наносит Германии сокрушительные удары. Первого апреля 1942 года Стимсон и Маршалл предстали со своими планами перед президентом. Все трое пришли к твердому заключению, что главной задачей на данный момент является поддержка Советского Союза. Стратегическая обстановка требовала не только помощи в снабжении, но и операций с целью отвлечения части главных сил немцев на восточном фронте.

Именно тогда Рузвельт поставил задачу "десант через Ла-Манш и создание второго фронта" главной в своей военной стратегии. Генри Стимсон записал в дневнике, что решение Рузвельта сделает 1 апреля 1942 года "приметной вехой войны".

Президент считал необходимым уведомить англичан. В тот же день он решил послать в Лондон Гопкинса и Маршалла. Президент писал премьер-министру: "То, что Гарри и Джордж Маршалл скажут вам, отражает мое глубокое убеждение. Необходимо создание фронта, который ослабил бы напряжение, оказываемое на русских. Наши народы достаточно мудры, чтобы видеть, что русские сегодня убивают больше немцев и уничтожают больше их материальных ресурсов, чем наши страны взятые вместе.

Даже если полный успех невозможен, эта цель должна быть главной".

Черчилль, известный прямотой своих суждений, на этот раз предпочел не спорить с президентом. Более того, он одобрил его идею, о чем Гопкинс и Маршалл уведомили Рузвельта. Но мы знаем сейчас, что, давая принципиальное согласие, английский премьер имел перед собой совсем другую шкалу военных приоритетов и его стратегическое видение значительно отличалось от концепции Рузвельта. Он стремился к успеху на европейской периферии, выступал за относительно небольшие операции, предполагал полностью задействовать силы Советской Армии, чтобы самим вмешаться в события на этапе резкого ослабления немцев. Когда американские посланцы докладывали в Вашингтон о согласии Черчилля с их планом, премьер-министр думал о том, как предотвратить отход от Британской империи четырехсотмиллионной Индии, как уберечь путь в Индию через Ближний Восток, как сохранить жизнеспособность империи. В Европе же, считал Лондон, достаточно будет обеспечить десант и сопутствующие операции в Северной Норвегии. Сепаратная стратегия англичан была вне поля зрения Рузвельта. Он заручился формальным согласием Черчилля по идее второго фронта и считал этот участок своих союзнических усилий освоенным. Следующим этапом его инициативы было нахождение понимания с Советским Союзом. Рузвельт пишет письмо Сталину, в котором выражает сожаление, что огромные расстояния мешают им встретиться. Если в следующем году такая встреча будет возможной, то хорошим местом для нее была бы Аляска. Но суровая реальность не позволяет откладывать согласование стратегических целей. Необходим посредник, который пользовался бы доверием главы советского правительства. Рузвельт предложил Сталину послать В. М. Молотова для обсуждения "очень важного военного предложения, предполагающего использование наших вооруженных сил с целью помощи критически важному западному (советско-германскому. - А. У.) фронту". Советский ответ последовал через неделю: Молотов прибудет в Вашингтон "для обмена мнениями" по организации второго фронта в Европе в ближайшем будущем.

У Рузвельта было неистребимое убеждение, что любые противоречия нужно и можно разрешить в непосредственном общении, во встрече с глазу на глаз. Он делился соображениями по этому поводу с Черчиллем: "Позвольте мне быть грубо откровенным, я думаю, что смогу договориться со Сталиным на персональной основе лучше, чем ваш Форин оффис и мой государственный департамент. Сталин ненавидит манеры всех ваших высших чиновников. Он думает, что я вызываю большую симпатию, и я надеюсь, что он будет продолжать думать таким образом".

Положение на советско-германском фронте в мае 1942 года обнаруживало признаки того, что начинается летнее немецкое наступление. Министр иностранных дел СССР В. М. Молотов прибыл в Лондон, чтобы заключить договор, признающий предвоенные границы СССР, но военная обстановка стала изменяться ощутимым образом, и советская сторона проявила гибкость предложила как минимум заключение совместного трехстороннего договора о взаимной безопасности между СССР, США и Англией сроком на двадцать лет (не упоминая в нем о границах). Сталин телеграфировал Черчиллю: "Я уверен, что данный договор будет иметь величайшее значение для укрепления дружественных отношений между нашими двумя странами и Соединенными Штатами".

Это был хороший момент для сплочения, которое гарантировала бы мирное послевоенное развитие.

Для СССР в данной ситуации речь шла о выживании, и, безусловно, важнейшим было добиться от союзников открытия второго фронта в 1942 году. Благодарность за такую помощь стала бы бесценным основанием для послевоенного сотрудничества. Но западные державы в этот критический час отнюдь не обнадежили своего вставшего на грань национальной катастрофы союзника. "Грязная работа" пала на Черчилля. Он указал Молотову, что у англо-американцев нет достаточного количества десантных судов. Молотов прямо заявил о возможности поражения. Но и тогда Черчилль не снял своих возражений против открытия второго фронта в 1942 году.

Молотов прибыл в Вашингтон 29 мая 1942 года далеко не в лучшем настроении. Советские войска терпели поражение под Харьковом и в Крыму. В Лондоне Молотов ощутил внутреннее нежелание Черчилля приступить к решающим операциям на континенте в текущем году.

Советская сторона не могла не испытывать неудовлетворения по поводу затяжек в американских военных поставках. Столь нужный и ценимый Рузвельтом персональный контакт установить оказалось непросто. Первая встреча, на которой присутствовали посол Литвинов, госсекретарь Хэлл, Гопкинс и два переводчика, была далекой от сердечности. Языковой барьер, усугубляемый паузами перевода, ослабил главный элемент "шарма" президента - его речь. Видимо, и линия разговора, избранная Рузвельтом, не была оптимальной. Рузвельт начал с идеи выработки советско-германской договоренности по поводу обращения с военнопленными обеих сторон. Учитывая тогдашнее официальное отношение советского руководства к попавшим в плен офицерам и солдатам как к предателям, это была едва ли удачная тема беседы. Молотов абсолютно исключил для своего правительства официальные переговоры с Берлином по вопросу о военнопленных. Рузвельту осталось только присоединиться к мнению Молотова - он упомянул об американских солдатах в японском плену, умирающих от голода, поскольку японский рацион абсолютно недостаточен для белого человека. Разговор шел о побочных вопросах, не приближаясь к стратегическим проблемам, и, боясь дурного старта, Гопкинс предложил прервать встречу ради отдыха советского комиссара внешних сношений.

Вечером Рузвельт мобилизовал свои силы. Он широкими мазками нарисовал картину послевоенного мира, в котором произойдет всеобщее разоружение, Германия и Япония окажутся под эффективным контролем. Мир будет обеспечен минимум на двадцать пять лет, и уж по крайней мере на время жизни поколения Рузвельта - Сталина - Черчилля. После войны возможность возникновения нового агрессора будет пресекаться совместными действиями США, Советского Союза, Англии и, вероятно, Китая, чье вместе взятое население превысит миллиард человек. Беспомощную Лигу Наций заменит организация, во главе которой встанут четыре указанных "полицейских". Рузвельт развивал также тему распада колониальной системы. Прежние колонии будут взяты под международную опеку, а затем, подготовившись к самоуправлению, получат независимость.

Атмосфера советско-американских переговоров несколько потеплела.

Утром следующего дня Рузвельт постарался развить успех. По его просьбе генерал Маршалл и адмирал Кинг выразили готовность дать американскую оценку мировой войны, но перед этим президент хотел узнать советскую точку зрения. То, что услышали американцы, свидетельствовало о том, что Молотов не намерен питать иллюзий. Он дал жесткую и реалистическую оценку положения на советско-германском фронте. По его мнению, предстоящим летом Германия могла здесь бросить в бой столько сил, что возможность поражения Советской Армии исключить нельзя. Стратегическое положение Германии укрепилось за счет захвата Украины, являющейся житницей и источником сырьевых материалов. На Кавказе немцы могут захватить месторождения нефти. Надежда для советской стороны заключалась в том, что американцы и англичане создадут второй фронт и отвлекут в 1942 году примерно сорок немецких дивизий. В этом случае СССР смог бы или нанести Германии в 1942 году поражение, или сместить общий баланс таким образом, чтобы открылась такая перспектива. Основные усилия следовало приложить именно в 1942 году, потому что к 1943 году Германия сумела бы извлечь выгоды из своего господства в большей части Европы, и задача СССР усложнилась бы многократно.

Молотов повернулся прямо к президенту, желая знать, какова позиция США в отношении открытия второго фронта.

Вопрос не застал Рузвельта врасплох, президент думал над ним все предшествующие дни. Но он предпочел, чтобы Молотов услышал ответ от менее софистичных политически, более прямолинейных военных. Полагает ли генерал Маршалл, что президент США может пообещать советскому руководству открытие второго фронта в текущем году? Начальник штаба американской армии ответил утвердительно. Тогда без оговорок президент США попросил передать главе советского правительства, что можно ожидать открытия второго фронта "в данном году". Это было серьезное обещание, данное в самой серьезной обстановке, и никакие дополнительные комментарии генерала Маршалла и адмирала Кинга о сложности концентрации войск не могли наложить тень на безусловно данное обещание. Тонус советско-американских переговоров повысился.

Во время обеда Молотов рассказал о встрече с Гитлером и Риббентропом, "двумя самыми отвратительными людьми", с которыми ему "приходилось иметь дело". Рузвельт провозгласил тост за мастерское руководство страной, осуществляемое Сталиным, с которым президент надеялся встретиться. Во всех этих славословиях над присутствующими витало важнейшее: США обещали вступить в борьбу в Европе в текущем году. Рузвельт не предоставил разъясненений, как, где, когда, какими силами это будет осуществлено, но он дал исключающее двусмысленность согласие. По тону обсуждений и комментариев военных каждый читатель документов этих дней может прийти к заключению, что речь шла о высадке через Ла-Манш, а наиболее вероятным временем виделись август - сентябрь 1942 года. Обращаясь к предшествующему стратегическому планированию Рузвельта, следует сказать, что он, собственно, повторил в присутствии Молотова тот вывод, к которому пришел ранее, когда размышлял об акциях, необходимых в случае значительного ухудшения положения на советско-германском фронте. В текущий момент немцы рвались к Волге и Кавказу, ситуация носила все мыслимые черты экстренности.

Несмотря на то, что Молотов считал импорт таких "невоенных" товаров, как рельсы, исключительно важным для предстоящих сражений, президент сократил их поставки Советскому Союзу на две трети, мотивируя свое решение необходимостью быстрого и полного снабжения Англии как предпосылки создания второго фронта. В последний вечер визита Рузвельт сказал Молотову, что подготовка к открытию второго фронта заставит США сократить поставки по ленд-лизу с 4,1 до 2,5 миллиона тонн грузов в 1943 году. В исторической перспективе видно, что США ускользнули от несения подлинного союзнического бремени в самое критическое для СССР время. Это не могло не наложить отпечаток на общее состояние советско-американских отношений, на формирование видения будущего в Москве и в Вашингтоне.

Рузвельт также отметил, что каждый транспорт, отправляющийся в Англию, приближает открытие второго фронта. Оправдывая свою репутацию скептика, Молотов задал вопрос, оказавшийся пророческим: "Что будет, если США сократят свои поставки Советскому Союзу и при этом так и не откроют второй фронт?" Рузвельт и в этом случае сказал, что американские штабные офицеры уже обсуждают практические вопросы высадки на континенте. Не ограничившись личным приватным обещанием, данным в ходе секретных переговоров, президент включил его в публично оглашенное коммюнике: "В ходе переговоров было достигнуто полное понимание в отношении неотложных задач создания второго фронта в 1942 году". Рузвельт обозначил год вопреки сомнениям некоторых своих ведущих военных авторитетов и кунктаторской тактике Черчилля. Рузвельт твердо обещал то, что он имел в виду. Нужно ли говорить, что советский представитель покидал Вашингтон в приподнятом настроении. Он огласил коммюнике с обещанием Америки на сессии Верховного Совета СССР.

У президента, как ясно сейчас, были сомнения в отношении излишней легкости в подходе к проблемам, вплотную вставшим перед СССР. Через несколько дней он размышляет с лордом Маунтбеттеном о бессмысленности посылки в Англию миллиона американских солдат, если произойдет крушение советского фронта - десант во Франции станет невозможным. Черчилль же в эти дни предвидел возможности союзной высадки во Франции только в том случае, если победы Советской Армии деморализуют немцев.

* * *

Со вступлением США в войну встала проблема их отношений с организацией "Свободная Франция", штаб-квартира которой находилась в Лондоне, получившей определенную степень признания со стороны английского правительства. Госдепартамент вынужден был рассматривать этот вопрос 27 декабря 1941 года, когда британский посол Галифакс обратился к американскому руководству с просьбой позволить представителям этой организации присутствовать на встрече Рузвельта и Черчилля с эмигрантскими правительствами. С. Уэллес, выслушав посла, ответил: "К сожалению, в движении "свободных французов" нет выдающегося человека, который обладал бы качествами инициативного руководителя и умел бы воодушевлять".

Но главной причиной было - совершенно очевидно - желание американцев устранить возможные трудности во взаимоотношениях с правительством Виши.

Государственный департамент без особых размышлений избрал Виши, а не "Свободную Францию" представляющими интересы французского народа. Собственно, об этих интересах тогда можно было говорить лишь абстрактно, американское правительство скорее руководствовалось соображениями тактического преимущества связей с коллаборационистами Виши, позволявшими им проникать в Северную Африку. В канун нового, 1942 года, Рузвельт послал Петэну дружественное письмо, указывающее на желательность сохранения дипломатического канала Вашингтон - Виши. Шестнадцатого января 1942 года Петэн засвидетельствовал получение новогоднего послания Рузвельта. Этот обмен любезностями означал, что вступление США в войну не изменило французской политики Америки, что дела здесь обстоят "как прежде", за исключением ряда нюансов.

В письме послу Леги 20 января Рузвельт вносит "коррективы": правительство Петэна должно понять, кто "его лучший друг" и что в слово "Франция" президент вкладывает смысл "французская колониальная империя". После этих широких обещаний Рузвельт переходит к главному: "Сопротивление французов германскому или итальянскому нападению на саму Францию или на часть ее колониальной империи будет рассматриваться президентом как нормальная и естественная реакция. Такому сопротивлению Соединенные Штаты окажут не только моральную, но и материальную поддержку всеми имеющимися в их распоряжении военными и военно-морскими средствами".

Точка зрения президента Рузвельта, логичная и последовательная, имела только один, но существенный для французов изъян: те из них, которые в рядах "Свободной Франции" уже взялись за оружие, не вошли в поле видения президента, им не предоставлялась ни физическая, ни моральная поддержка.

Вывод напрашивался сам собой: Вашингтон решил играть "картой" Виши до тех пор, пока это возможно; он считал желательным сдержать французский коллаборационизм, но закрывал глаза там, где не мог его предотвратить. Прагматическая позиция американского президента сразу же вступила в противоречие с его моральными принципами (декларируемыми многократно) и сравнительно медленно, но верно - в противоречие с лучшими силами французского народа, презревшими режим сотрудничества с Гитлером.

Уже довольно скоро Рузвельту пришлось говорить о Виши как о прямом пособнике гитлеровской коалиции. В телеграмме 6 февраля 1942 года из Виши сообщалось о помощи французских транспортов (шедших под флагом Виши) войскам Роммеля в Ливии.

Десятого февраля 1942 года Рузвельт направил Петэну первое резкое по тону письмо. "Если я не получу официальных заверений в том, что французская военная помощь не будет предоставляться Германии, Италии и Японии... я буду просить адмирала Леги о возврате в Соединенные Штаты". Хотя это письмо и носило характер предупреждения, оно было все же непоследовательным и содержало массу оговорок. Президент предупреждал лишь о "военной" помощи это была главная оговорка, он грозился отозвать Леги, "чтобы рассмотреть дальнейшую политику" и т. п. Ответное объяснительное письмо вице-президента Дарлана не содержит требуемых Вашингтоном обязательств. Из неофициальных источников Леги узнает о сотрудничестве Виши не только с Германией и Италией, но и с Японией, использующей французский флот в Индокитае. Мэрфи из Алжира сообщает о переправке поставляемого американцами бензина германо-итальянским войскам. Рузвельт уже договаривается с Леги, что "вызов для консультации" должен будет послужить предлогом отбытия американского посла из Виши.

Во французской политике Рузвельта все более значительное место занимает французская Северная Африка. С точки зрения мировых событий 1941 года, Северная Африка была окраиной, но с американских позиций северо-западный выступ Африки образовывал предпольную зону. В этом ракурсе для американского руководства Алжир, Марокко и Тунис приобретали значение большее, чем могли придать данному району численность его населения и природные ресурсы. Американское военное командование по достоинству оценило возможности названных стран как стратегической базы господства в Средиземноморье и дороги на европейский континент. Кроме того, контроль над этой зоной означал перекрытие пути к оконечности Африки, где расположен Дакар, ближайшая к американскому побережью территория. Это заставляло Пентагон с особым тщанием следить за действиями немногочисленных немецких и итальянских военных миссий во французской Северной и Западной Африке, прилагать легальные и нелегальные усилия для создания здесь проамериканских опорных пунктов.

Подобную задачу военное министерство могло выполнить, лишь объединив все усилия американской государственной машины и (с высокой санкции президента Рузвельта) призвав себе на помощь дипломатические службы госдепартамента.

Роберту Мэрфи, профессиональному дипломату, было поручено осуществление американских планов во французской Африке. Когда Мэрфи прибыл за инструкциями к Рузвельту, он увидел на столе президента огромную карту северо-западной Африки. Рузвельт проявил чрезвычайный интерес к североафриканским делам, о чем Мэрфи пишет в мемуарах: "Политика правительства Соединенных Штатов в отношении французской Африки стала личной политикой президента. Он был ее инициатором, он ею руководил и защищал вплоть до той поры, когда осенью 1942 года французская Северная Африка стала первым значительным полем битвы американцев с немцами".

Мэрфи стал "личным представителем" президента, получил право обращаться к нему непосредственно, и это позволяло ему занять особое место в иерархии госдепартамента. Прерогативы Мэрфи должны были активизировать деятельность американских служб, это объяснялось стратегической важностью Северной Африки в военном плане.

Более всего в США боялись, что французское руководство Северной Африки отвергнет пункт об активном американском контроле над поставками.

Практически поставки означали американскую инфильтрацию в Северную Африку. Видимо, скорое согласие на это условие французов вызвало в Вашингтоне вздох облегчения, и 26 февраля 1941 года принципиальная договоренность с французским губернатором - генералом Вейганом была достигнута. США обязались поставлять в Северную Африку бензин - без чего остановилась бы вся самоходная техника - и ряд других важных товаров. Американская инспекция взамен получала право контроля над портами, где происходила разгрузка, и соответствующими железными дорогами. Плата за эти перевозки и товары осуществлялась за счет французских фондов, находившихся под контролем американского правительства. Посол Леги называет соглашение Мэрфи - Вейгана "ударом с нашей стороны". Мэрфи, по мнению Леги, "заложил основу для успеха в этом районе, когда американские силы высадились здесь в ноябре 1942 года".

Американское правительство интересовало согласие Вейгана на расширение американского "контролирующего поставки" персонала. Военное и военно-морское министерства немедленно подключились к проекту. Речь тотчас же зашла о новых "дипломатах", которые и были отобраны в течение нескольких недель из числа военнослужащих, а также гражданских лиц, наиболее компетентных в знании французского языка и пригодных к выполнению предназначенной им деликатной миссии.

Соединенные Штаты в поисках человека, на которого они могли бы положиться в определении будущей судьбы Франции, долгое время видели такового в генерале Максиме Вейгане. Двенадцатого января 1942 года Генри Леверич, второй секретарь американской легации в Лиссабоне, прибыл в Виши с тем, чтобы передать секретные устные инструкции Рузвельта. Посольство должно было предложить Вейгану возвратиться в Северную Африку и принять здесь командование при полной военной и экономической поддержке США. Письмо Леги с отчетом об этой секретной операции "убило все надежды на этот счет". Вейган вежливо отклонил предложение. Он назвал себя "частным лицом, не имеющим официального статуса" и совершенно лояльным к Петэну.

Ситуация на южном фланге советско-германского фронта все больше настораживала западных союзников, в том числе Рузвельта и его окружение. В письме от 19 июня 1942 года, подписанном министром Стимсоном и одобренном начальниками штабов, обсуждалась возможность поражения СССР. Встревоженный Рузвельт 20 июня приказал генералу Маршаллу и адмиралу Кингу приготовиться изложить свои соображения по поводу того, что следует сделать, если Советская Армия начнет общее отступление в июле и возникнет угроза сдачи немцам Москвы, Ленинграда и Кавказа в августе. Президент желал знать, что могут сделать вооруженные силы США для "оттягивания" германских дивизий с русского фронта.

Видя начало наступательных операций немцев на советско-германском фронте, Рузвельт ощущал необходимость в консультациях с главным союзником Черчиллем. За день до приезда в Вашингтон Черчилля, 17 июня 1942 года, Рузвельт указал своим высшим военным руководителям - Стимсону, Ноксу, Маршаллу, Кингу, что, если даже второй фронт не будет открыт в текущем году, следует сделать что-либо в помощь русским. Вопрос приобретал критическое звучание. "Если русские продержатся до декабря, союзники будут иметь преимущественные шансы выиграть войну, если же они "свернутся", шансов на победу будет меньше половины".

Выбор встал между высадкой в Европе, высадкой в Северной Африке в начале сентября и посылкой американских войск на помощь англичанам в Египте и Ливии. Только Стимсон и Маршалл отстаивали идею высадки во Франции, но и они вскоре почувствовали, что Рузвельт отказался от нее.

Президент встретил на машине (он сам сидел за рулем) своего английского союзника близ взлетной полосы, они объехали Гайд-парк, стараясь ускользнуть от опеки секретной охраны. Хотя оба политика не прекращали обсуждение мировых проблем, главный эпизод встречи произошел после обеда, когда Рузвельт пригласил Черчилля в свой небольшой кабинет. Англия не готова к высадке на континенте в 1942 году.

Премьер мотивировал свое мнение отсутствием ресурсов, изъянами планирования, крепостью германской обороны. Вечером президентский поезд помчал глав двух правительств в Вашингтон. Утром следующего дня Черчилль использовал в поддержку своей схемы действий падение Тобрука, пленение войсками Роммеля двадцатипятитысячной английской армии. Сутью происходящего в дипломатии было то, что Черчилль возглавил движение в сторону от "второго фронта". Он утверждал, что высадка во Франции обернется неизбежной катастрофой, не поможет в конечном счете русским, приведет к репрессиям немцев против французов и заставит отложить главные операции 1943 года. "Ни один ответственный английский военачальник не был в состоянии предусмотреть такие планы на сентябрь 1942 года, которые имели бы хоть какие-то шансы на успех... Есть ли такие планы у американских штабов?"

Дискуссии следующего дня - 21 июня 1942 года - дали ответ на вопрос президента: большая операция, затрагивающая немцев, в 1942 году и "второй фронт" в 1943 году. Обсуждалась (правда, в несколько неопределенных тонах) и возможность - на крайний случай - высадки во Франции в 1942 году. Наиболее эффективным средством помощи были признаны бомбардировочные рейды.

Если следить за тем фехтованием аргументами, которое происходило между Рузвельтом и Черчиллем, то позиция президента выглядит почти безукоризненной. Он настаивал на том, во что верил и что считал необходимым: неотложная высадка в Европе, помощь СССР, где гитлеровские войска после взятия Харькова устремились к Дону и Волге. Но детали иногда важнее главного. Рузвельт соглашался с посылкой танков не в Англию "трамплин" высадки в Европе, а на Ближний Восток.

Обратим внимание на то, что в критической для СССР обстановке конца июня 1942 года американская сторона оказала немедленную помощь не ему, а Англии, чье поражение при Тобруке было скорее громким, чем существенным. В итоге 300 новейших американских танков типа "Шерман" и 100 крупных самоходных орудий получил английский союзник, охраняющий "сонную артерию" своей империи, а не Советский Союз, подошедший к пределу сил. Дипломатия Рузвельта в данном случае сделала выбор, и этот выбор имел свой отзвук в будущем.

Характерна реакция нескольких ближайших сотрудников президента. Когда Рузвельт предложил рассмотреть возможность приложения крупных американских сил в пространстве между Тегераном и Александрией, возмущенный председатель Объединенного комитета начальников штабов генерал Маршалл заявил: "Это такой уход от всего, планировавшегося прежде, что я отказываюсь обсуждать новые планы, по крайней мере, в это время ночи". Маршалл демонстративно покинул зал.

Стимсон и Маршалл полагали, что поведение Рузвельта в данном случае безответственно ("он говорит с фривольностью и с тем отсутствием ответственности, которое свойственно лишь детям"). Между Рузвельтом и американскими военными обозначился серьезный раскол. Маршалл и Кинг в июле 1942 года объявили планируемую высадку в Северной Африке недостаточной компенсацией отказа от "второго фронта". Именно для того, чтобы выйти из тупика и предотвратить создание мощной оппозиции своим планам, Рузвельт послал Маршалла, Кинга и Гопкинса в Англию для согласования рабочих планов с англичанами. Там, полагал президент, талант Черчилля и массированная мозговая атака английских военных авторитетов ослабит их особую позицию. Перед отъездом, во время нескольких встреч 15 июля 1942 года, Рузвельт дал им понять, что союз с англичанами абсолютно существен и доводить дело до угрозы разрыва не стоит. Позицию "забрать игрушки и уйти" он осудил. Он твердо пообещал военным высадку во Франции в 1943 году, и кроме того, "чрезвычайно важно, чтобы американские войска вступили в бой уже в 1942 году" (имелась в виду Северная Африка). Все это остудило генералов и адмиралов.

Инструкции Стимсону, Гопкинсу и Кингу содержали двусмысленность. Отправляющейся в Лондон группе было дано указание отстаивать идею высадки во Франции в текущем году, но если такое развитие событий "окажется окончательно и определенно выходящим за рамки общей картины", следовало определить другое место приложения американских сил в 1942 году.

Как и можно было предвидеть, американская делегация встретила противодействие англичан и, не имея за спиной безусловной и непоколебимой решимости президента отстаивать именно европейский вариант, была вынуждена пойти на паллиатив. В качестве такового все чаще стала рассматриваться высадка союзных войск в Северной Африке. Получив от Гопкинса сигнал, что англичане не прочь подождать и с Северной Африкой, Рузвельт, наконец, "показал когти"; он потребовал, чтобы работа по выработке планов началась немедленно, а сама высадка состоялась не позднее 20 октября 1942 года.

Идея высадки в Северной Африке была, по существу, предрешена. Только здесь американские солдаты могли в данное время вступить в противоборство с немцами. Посылая высших военачальников в Лондон, Рузвельт, помимо прочего, совершал своего рода "революцию" в военной дипломатии: американцы еще могли идти на уступки британской внешнеполитической стратегии, но отныне и далее они ясно показывали, что английские военные и политические возможности несопоставимы с американскими, и отныне (сделав последние уступки) Вашингтон будет определять ход мировой битвы. Рузвельт изложил это Черчиллю в мягкой форме. В письме от 27 июля 1942 года он пишет:

"Я не могу не выразить того мнения, что прошедшая неделя представляла собой поворотный пункт всей войны, и теперь мы вступаем на наш путь плечом к плечу".

Согласием на изменение стратегического приоритета он зарабатывал очки в отношениях с англичанами, но терял их в общей европейской политике. Рузвельт был волен более активно помочь СССР в период Сталинграда. Рузвельт мог принять более деятельное участие в освобождении западноевропейских и восточноевропейских народов. Президент не сделал этого в 1942 году, порождая для себя проблемы 1945 года.

Не открыв фронта на европейском Западе, союзники нарушили свое слово в критический для СССР момент. Немецкие войска захватили Севастополь, вошли в Ростов, они стояли у порога Кавказа и на подступах к Сталинграду. Несколько месяцев назад Рузвельт резко сократил военные поставки Советскому Союзу, объясняя это подготовкой к высадке в Европе, потребностями открытия второго фронта. Одновременно англичане перестали посылать конвой в Мурманск. Большие потери, писал Черчилль, "ставят под угрозу наше господство над Атлантикой". Именно тогда, в конце июля 1942 года, Сталин в ярости ответил Черчиллю, что войны без потерь не ведутся, что Советский Союз несет неизмеримо большие потери. "Я должен еще раз подчеркнуть, - писал Сталин, что Советское правительство не может терпимо отнестись к переносу открытия второго фронта в Европе на 1943 год".

Нельзя сказать, что Рузвельт не осознавал, какой ущерб наносит новое англо-американское решение союзнической солидарности. Он говорил Черчиллю о том, в какой "сложной и опасной ситуации оказался Сталин. Я думаю, мы должны попытаться поставить себя на его место. Мы не можем ожидать ни от кого, чья страна отражает вторжение, некоего общемирового воззрения на войну".

Благодарный президенту Черчилль, которого в это дни более всего заботила охрана ближневосточных позиций, вызвался изложить новую точку зрения западных союзников Сталину. Он вылетел в Москву из Кипра 10 августа 1942 года.

Вместе с Черчиллем в этот, пожалуй, наиболее критический период войны в Москву прибыл человек, которого Рузвельт решил сделать главным связным между собой и советским руководством - новый посол Аверелл Гарриман. В своих мемуарах Гарриман свидетельствует, каким шоком для советского руководства была измена союзниками данному ими слову.

Сталин вручил Черчиллю и Гарриману памятную записку, в которой говорилось, что решение открыть второй фронт было окончательно подтверждено во время визита Молотова в Вашингтон, что советское командование осуществляло планирование операций летом и осенью 1942 года исходя из того, что на западе континента будет открыт спасительный второй фронт. Америка и Англия нанесли удар по своему главному союзнику, полностью поглощенному невероятным напряжением войны в решающий момент. Будет ли у Запада моральное право становиться в судейскую позу тремя годами позже? Лишь признавая, что разрыв ослабил бы общие усилия, Сталин после горьких упреков приступил к рассмотрению планов союзнической высадки в Северной Африке. Американцы и англичане пообещали интенсифицировать бомбовые налеты на Германию.

И как часть "извинения", и как выражение стратегических союзнических планов, президент Рузвельт послал в эти дни телеграмму Сталину: "Мы должны выставить наши силы и нашу мощь против Гитлера в ближайший возможный момент". Трудно представить себе, как подействовали бы на самого Рузвельта подобные утешения, будь американские войска задействованы в битве, подобной сталинградской, и во время бесед с коалиционным партнером он получал бы такие же обескураживающие известия, как и Сталин из Сталинграда в августе 1942 года. Рузвельт должен был понимать, что измена слову в критическое время отражается на доверии к партнеру сейчас и в дальнейшем. Действия в роковой момент бросали тень на будущее.

Нет сомнений, что летом 1942 года президент Рузвельт много думал об исторической перспективе. Он очень ограничил круг тех, с кем откровенно обсуждал проблемы будущего. Наиболее доверенное лицо тех лет - Гарри Гопкинс писал в июне 1942 года: "Мы попросту не можем организовать мир вдвоем с англичанами, не включая русских как полноправных партнеров. Если ситуация позволит, я бы включил в это число и китайцев".

В этих нескольких фразах основа стратегического замысла Рузвельта. В мире будущего не обойтись без СССР, эта страна будет играть слишком большую роль, чтобы игнорировать ее на мировой арене. Меньшее, чем на равный статус, русские не согласятся. Важно сделать так, чтобы США имели достаточное сдерживающее СССР и позволяющее преобладать в мире влияние. Его можно достичь за счет двух факторов: поддержки клонящейся к дезинтеграции Британской империи и опоры в Азии на Китай как противовес Советскому Союзу.

Рузвельт практически никогда не давал окончательную словесную картину желаемого будущего. Но все его стратегическое планирование 1942 - 1945 годов шло согласно этой схеме. И уже в 1942 году Рузвельт понимает, что русские едва ли будут чувствовать справедливость и равенство в отношениях с США, если именно на их долю падет основное бремя мировой войны.

Что касается Индии, то Рузвельт ощущал необходимость разрешения этой проблемы, но избегал (в частности, это видно из его письма, направленного Чан Кайши в июле 1942 года) оказывать давление на Лондон с целью предоставления Индии независимости. В его мире будущего не было Индии как мировой державы. Специалисты по Индии предупреждали Рузвельта, что Махатма Ганди уже обвиняет Америку в пособничестве британскому империализму. "Эта тенденция, - писал Ганди, - ставит под вопрос ваше моральное лидерство в Азии и, следовательно, способность Америки осуществлять свое влияние в деле приемлемого и справедливого урегулирования в послевоенной Азии".

После ареста англичанами в августе 1942 года Ганди и других лидеров Индийского национального конгресса Чан Кайши, который стремился опереться на Индию, чтобы поднять вес Китая в Азии, послал Рузвельту телеграмму с просьбой повлиять на действия англичан. В ответ президент США заявил, что ни он, ни Чан Кайши не имеют права навязывать свою точку зрения англичанам. Он объяснял эту позицию необходимостью сконцентрировать все силы для борьбы против азиатского агрессора - Японии.

Итак, Индия не рассматривалась Рузвельтом в качестве надежной опоры американского влияния в послевоенном мире. Собственно, у президента были немалые сомнения и в отношении Китая. После пяти лет войны и без того слабая экономика Китая пришла в полный упадок. Его армия едва удерживала оборонительные позиции. У США не было удобной и гарантированной дороги снабжения их главного союзника в Азии. Чтобы изменить положение, Рузвельт предпринял ряд мер для консолидации американского влияния в этой стране. Начальник штаба вооруженных сил гоминдановского Китая американский генерал Джозеф Стилуэл был назначен командующим американскими войсками практически везде в Азии - в Китае, Индии, Бирме. Генерал Ченнолт руководил добровольческой воздушной армией. Недостаток ресурсов уменьшал значимость американского военного присутствия, но Рузвельт твердо надеялся, что со временем мощь американцев и, соответственно, их влияние в Китае будут расти.

Складывается впечатление, что в целом ситуация лета 1942 года, отчаянная для сил, ведущих прямую борьбу со странами "оси", не могла в некоторых своих аспектах не нравиться президенту Рузвельту. На его глазах Вашингтон становился подлинной мировой столицей. Гордый британский премьер откликался по первому зову. Посланец из Москвы просил об открытии второго фронта. Руководители Китая слезно умоляли о военной помощи. Вожди индийского движения за независимость просили о поддержке их чаяний. Ничего этого не было еще год назад. Рузвельт явно входил во вкус мирового лидерства, стал привыкать быть "всеобщей надеждой", дарователем спасения, источником неоценимой помощи, факелом моральной и физической поддержки.

Чтобы удержать и закрепить растущее влияние на четырех континентах, Рузвельт нуждался в надежной связи с ними. Именно эту связь поставили под угрозу немцы, когда весной 1942 года начали топить гигантское количество кораблей (в месяц - общим водоизмещением до 800 тысяч тонн). В Берлине уже калькулировали, что при таком объеме потерь связь США с неоккупированными частями Европы, Африки, Азии и с Австралией вскоре почти прекратится. Адмирал Редер так и говорил Гитлеру в марте 1942 года: нужно топить не менее 600 тысяч тонн в месяц, чтобы связь США с Англией была полностью прервана. Гитлер, прежде несколько скептически относившийся к возможностям подводных лодок, был приятно поражен.

Адмирал Дениц собрался посылать дополнительные подводные лодки (у немцев готовилась новая серия исключительно эффективных подлодок "шноркель") в Атлантику. Его остановил Гитлер, объявив, что не океанские маршруты, а зона к северу от Норвегии будет "зоной судьбы" для рейха. Дениц доказывал, что всего десяток подводных лодок сможет остановить поток американских перевозок, но Гитлер повторил: лучшие подводные лодки пойдут в Северную Скандинавию. Пути снабжения СССР интересовали его гораздо больше, чем выживание Англии.

У американцев не было эффективных средств обороны на морях, и свою надежду Рузвельт возложил на то, чтобы строить на верфях кораблей больше, чем Германия будет топить в океане. Посредством огромных усилий, полностью используя стандартизацию производства кораблей, американцам удалось совершить невероятное. Судно типа "Либерти" создавалось на конвейере за шестьдесят с небольшим дней. Г. Кайзер, проектировщик многих американских плотин, нашел еще более рациональную схему. В марте 1942 года он, получив верфи в Калифорнии и Орегоне, сократил срок строительства "Либерти" до сорока дней и вскоре построил сухогруз "Джон Фиг" водоизмещением 10 тысяч тонн за двадцать четыре дня. К концу года американцы начали покрывать свои потери на морях. Для укрепления каналов связи и для распространения американского влияния в мире это была одна из наиболее важных побед.

Летом 1942 года главной задачей становилось уже не собственно производство, а адекватное распределение продукции крупнейшей в мире экономики по всем тем многочисленным фронтам, которые так или иначе затрагивали американские интересы. Вотированные конгрессом в первые десять месяцев 1942 года 160 миллиардов долларов начали давать весьма ощутимые результаты.

Готовясь к дипломатическим выяснениям отношений с союзниками и, главное, к послевоенной реконструкции мира, президент Рузвельт, начиная с 1942 года, стал полагаться на такие рычаги, каких никогда прежде не было в руках американцев. После Пирл-Харбора конгресс снял все ограничения на численность вооруженных сил, и армия США возросла до беспрецедентных размеров. Уже в январе 1942 года Рузвельт определил в качестве цели на конец года доведение численности армии до 3,6 миллиона военнослужащих. Весной 1942 года президент приходит к выводу, что такая армия для глобальных операций недостаточна, он планирует создать в текущем году пятимиллионную армию. Его главные военные советники идут еще дальше. Генерал Маршалл предлагает в 1943 году довести численность армии до девяти миллионов человек.

Часть советников рекомендовала Рузвельту не заглядывать слишком далеко вперед, ограничить планирование примерно годом. Эти "жрецы осторожности" исходили из того, что важнейшие стратегические обстоятельства будущего еще не определены. Так, весной 1942 года во влиятельных кругах Вашингтона сильны были сомнения в отношении того, вынесет ли СССР летнее наступление немцев. Рузвельт полагал, что возможно также резкое ухудшение положения США на Тихом океане, считал реальным захват Германией Северной Африки. Не будучи уверенным во многих факторах мировой политики, Рузвельт на практике отверг соблазнительное долгосрочное планирование. В военном производстве и выработке планов оптимальным сроком "предвосхищения событий" стал для него период в один год. Именно по такой системе работали основные ведомства Вашингтона.

Тем временем оформлялись рычаги связей с союзниками. Во время декабрьской (1941) встречи с Черчиллем президент договорился о создании Объединенного совета распределения военных материалов с отделениями в Вашингтоне и Лондоне. Были созданы также органы распределения морского транспорта, сырьевых материалов, промышленной продукции, продуктов питания. Рузвельт старался сохранить их двусторонний англо-американский характер. Бесспорно, необъятные просторы величайшей колониальной империи с ее неистощимыми ресурсами привлекали его. Тесно сотрудничая с англичанами, американцы, по существу, перенимали их опыт и их позиции. С точки зрения статуса наиболее привилегированного союзника у Англии не было конкурентов. Когда правительство Чан Кайши попыталось превратить дуумвират в триумвират, эти поползновения были отвергнуты на том основании, что, находясь в отдаленном и плохо связанном с внешним миром положении, Китай не может быть членом "клуба", главной задачей которого является мировое распределение ресурсов. Тесное двустороннее американо-английское блокирование едва ли создавало полезный прецедент для будущего "коллективного" мироустройства.

Начиная с 1942 года, безусловно, главным экономическим рычагом Рузвельта становится ленд-лиз. У администрации был годичный опыт связей с союзниками. Белый дом уже ощутил значимость этого орудия американской внешней политики и внутреннего роста. Здесь произошла значительная централизация. Военное министерство теперь безоговорочно забрало контрольные функции у прежних гражданских планировщиков гуманитарной помощи. Но и в гражданских, и в военных отделах администрации ленд-лиза продолжалась борьба, в основе которой было разное представление об американских приоритетах, разногласие в определении важнейших союзников. Нет сомнения, что проблема отношения к Советскому Союзу вызывала самые противоречивые суждения. Часть политиков и военных или не считала СССР способным выстоять, или не видела в нем настоящего союзника. Это создавало дополнительные сложности в практике экономического оснащения СССР при помощи американских поставок. Трудно сказать, насколько Рузвельт контролировал ситуацию.

Согласно советско-американским договоренностям, США должны были поставить к 1 апреля 1942 года 42 тысячи тонн стальной проволоки, а поставили лишь 7 тысяч; нержавеющей стали - 22 тысячи тонн вместо 120 тысяч, холодного проката - 19 тысяч тонн вместо 48 тысяч и т. п. Президент сказал, что только англичане оказались еще более ненадежными союзниками. "Они обещали предоставить в распоряжение русских две дивизии и не предоставили вовсе. Они обещали им помощь на Кавказе. И не оказали ее. Все обещания, данные англичанами русским, оказались невыполненными... Единственная причина, почему мы до сих пор ладили с русскими, заключается в том, что мы пока выполняли свои обязательства..."

Это для середины 1942 года была очень некритичная оценка практики ленд-лиза в СССР.

Лишь в июле - августе 1942 года американские поставки приблизились к намеченным цифрам. Итак, понадобился год - и какой год - чтобы американская помощь стала реальным фактором войны.

Следует сказать, что Рузвельт переживал своего рода критический период, связанный с тем, что противники на всех фронтах теснили великую коалицию, и переломить эту тенденцию никак не удавалось. В Атлантическом океане германские подводные лодки грозили изолировать Америку от основных полей сражений в Европе. В Тихом океане японцы, несмотря на большие потери у острова Мидуэй, не сбавили скорости своего продвижения на юг и на восток, к Австралии. В ходе войны летом установилось некое динамическое равновесие, но никто не мог дать гарантии, что маятник качнется не в пользу стран "оси". Именно в это время Рузвельт принимает решение "прощупать пульс Америки". В сентябре, в течение двух недель, он покрывает почти 15 тысяч километров, посещая в основном оборонные заводы. Размах военного строительства вдохновил его. Репортерам, "задним числом" узнавшим о поездке президента, он сказал, что моральное состояние нации находится "на самом высоком уровне. Люди очень восприимчивы к необходимости поднять военный дух". Только национальный консенсус позволял Рузвельту проводить активную внешнюю политику.

Выступая по радио в день Колумба (12 октября), Рузвельт отметил "простой факт, что американский народ един как никогда прежде в решимости выполнить свою работу хорошо". Американский народ понимал, что ведет справедливую войну, он готов был идти на жертвы и лишения, он давал большой кредит политике Рузвельта. В такой обстановке Рузвельт смог понизить призывной возраст с двадцати до восемнадцати лет.

Осенью 1942 года, в дни осмысления своей тайной поездки по стране, Рузвельт начинает проникаться идеей конечной победы коалиции, которую он надеялся возглавить. Английскому королю Георгу он пишет в середине октября 1942 года: "В целом ситуация для всех нас осенью 1942 года лучше, чем она была прошлой весной, и хотя на протяжении 1943 года мы еще не достигнем полной победы, события повернулись в положительную для нас сторону, в то время как страны "оси" достигли пика своей эффективности".

С этим мнением тогда едва ли были согласны в Берлине. Германские войска вошли в пригороды Сталинграда. Из своего бетонного бункера в Виннице Гитлер требовал "сконцентрировать все возможные людские резервы и захватить в максимально короткое время весь Сталинград и берега Волги". Но дни превращались в недели, а шестая армия генерала Паулюса так и не завладела Сталинградом. Напряжение было таково, что и в Белом доме, и в Кремле октябрь 1942 года называли самым критическим временем всей войны.

Историческая истина вынуждает сказать, что в этот самый суровый час для СССР его союзники - американцы и англичане застыли в выжидательной позиции. Стало ясно, что обещанный второй фронт в Европе открыт не будет. Уэнделл Уилки, политический соперник Рузвельта, говорил тогда в Москве, что невыполнение решения об открытии второго фронта порождает "страшный риск". Между тем замену операции в Европе Рузвельт и Черчилль нашли в идее высадки в Северной Африке.

Эта идея появилась уже довольно давно. Повышение американского внимания к Северной Африке видно из составленного в декабре 1941 года доклада стратегической службы "Проблема германской оккупации Северной Африки". В докладе указывалось, что даже в случае решительного отпора североафриканских войск нацистскому вторжению запасы обороняющихся должны истощиться на десятый день военных действий. В Вашингтоне рассматривалась возможность немецкого удара через Испанию и Сицилию. Захват Северной Африки укрепил бы тылы Роммеля и мог бы коренным образом (полагали в Вашингтоне) изменить стратегическую ситуацию в этом регионе.

Однако вступления немецких войск во французские колонии Северной Африки не последовало. С течением времени "удивительные" причины германского бездействия, неиспользования выгодной ситуации в Северной Африке стали ясными даже для апологетически настроенных авторов. "С тех пор мы узнали из германских источников, что поражение нацистов в России было более сокрушительным, чем представлялось в то время. Оно потрясло вермахт до оснований и пошатнуло само нацистское руководство. В таких обстоятельствах Гитлер едва ли мог позволить глубоко вовлечь себя на другом фронте".

В этом лежит причина отказа стран "оси" от вторжения в Тунис. С другой стороны, именно поэтому стало возможным то, что в конце декабря 1941 года Рузвельт и Черчилль говорили о высадке в Северной Африке как о реальной операции, требующей лишь разработки. Двумя месяцами ранее об этом плане не могло быть и речи. В вашингтонских беседах американского и английского лидеров обозначалась важность включения крупных французских сил в войну. С этого времени в коалиционном англо-американском планировании Франция вновь занимает место - вначале объекта, а затем и субъекта мировой политики.

Американская сторона приступает к активному этапу формирования сети просоюзнических организаций во французских колониях. После инспекционного турне по Северной Африке посланный президентом полковник Эдди вернулся в Вашингтон и в течение июня 1942 года дал показания заинтересованным военным органам. В частности, он предстал перед Объединенным комитетом начальников штабов. В отчетах Эдди дается обзор работы американской разведки (пользовавшейся дипломатическим прикрытием) с января по июнь 1942 года. За полгода во французской Северной Африке была создана цепь подпольных радиоточек, главными среди которых были станции в Касабланке, Тунисе, Алжире и Оране. Информация направлялась в Танжер и на Мальту. Эдди докладывал, что разведкою контролируются около пяти тысяч европейцев в Марокко, около десяти тысяч мусульманского населения здесь же, более одиннадцати тысяч европейцев в Алжире плюс десять тысяч местного населения.

Доклад Эдди произвел определенное впечатление, но стало ясно, что американская разведка встретила непредвиденную трудность. Речь идет о выборе французского лидера, который мог бы встать во главе готовых сражаться французов и в то же время пользовался бы доверием и благожелательностью американской стороны. Такого лидера долго искал Мэрфи, за появлением потенциальных претендентов внимательно следила военная разведка. Личный представитель Рузвельта Д. Макартур посетил уединившегося в своем поместье на юге Франции Вейгана и предложил ему возглавить сепаратистское движение французов, союзных с США, - но безрезультатно. В мае 1942 года глава службы стратегической разведки в западном Средиземноморье полковник Сольберг встретился с де Голлем. В Вашингтон последовало отрицательное мнение о лидере "Свободной Франции".

В ореоле славы дважды беглеца из немецкого плена (в первую и вторую мировую войну) на французской сцене довольно неожиданно возник "независимый" от Виши военный деятель, офицер с очень высоким положением во французской военной иерархии - генерал Жиро. После законспирированных контактов с ним американцы пришли к заключению, что, по-видимому, перед ними искомая фигура. Политические претензии Жиро распространялись лишь до требования предоставить ему, французскому генералу, пост главнокомандующего союзных сил (после высадки) в Северной Африке. Никаких претензий на защиту французских государственных интересов в широком смысле от Жиро не исходило, и это устраивало Вашингтон.

Пыл американской агентуры был несколько охлажден Объединенным комитетом начальников штабов, который в это время передал весь контроль над проведением операции "Торч" генералу Эйзенхауэру и рекомендовал отстранить французских лидеров от обсуждения конкретных вопросов стратегического значения. По мысли американских генералов, они должны были занять свои посты уже после решающей фазы высадки, чтобы играть вспомогательную, а не первостепенную роль. Это сразу ставило их в зависимое положение исполнителей американских приказов.

Когда Р. Мэрфи прибыл в Вашингтон 31 августа 1942 года, он увидел, что Северная Африка получила почти полный приоритет в работе военного и внешнеполитического ведомств правительственного аппарата. Его тотчас же принял Рузвельт, с ним беседовали госсекретарь Хэлл, заместитель госсекретаря Уэллес, военный министр Стимсон, начальник штаба армии Маршалл и другие высокопоставленные особы. "Рузвельт был более ответствен за принятие плана африканской операции, чем кто-либо другой". Восстановление французской империи и политическое признание французских властей не соответствовали тому курсу, которым следовала американская сторона в своих взаимоотношениях с французами. Среди французских организаций не было четкого понимания американской позиции, и это привело впоследствии к недоразумениям, противоречиям и столкновениям.

Подспудные антагонизмы проявились позже. Осенью 1942 года политические разногласия еще крылись за военной стороной дела, за подготовкой к операции "Торч". Мэрфи ознакомил Рузвельта с кандидатурами генерала Жиро и его протеже в Алжире - генералом Мастом. Чтобы проведение политических решений проходило по американскому плану без затруднений, Рузвельт в середине сентября назначил Мэрфи советником по гражданским делам при главном военном исполнителе операции "Торч" - генерале Эйзенхауэре. Высшим командным офицером экспедиционного корпуса 12 октября был отдан приказ, в котором значилось, что после высадки "гражданская администрация будет полностью под американским контролем". Как видим, французские и американские планы кардинально расходились в главном пункте - в вопросе о политической власти. Необходимая американцам политическая фигура была найдена в лице генерала Анри Жиро. "Проблема французского лидера" казалась наконец-то решенной.

В ночь с 22 на 23 октября 1942 года на небольшой вилле на алжирском побережье состоялась необычная американо-французская конференция. Британская подводная лодка высадила на берег заместителя Эйзенхауэра генерала Кларка с сопровождающими его офицерами. Возглавляемая Кларком и Мэрфи американская делегация провела переговоры с лидерами антивишийских сил Северной Африки - генералом Мастом и полковником Ван Экке. Кларк и Мает обнаружили единство в мнении о необходимости скорой высадки. Подлинный спор, однако, разгорелся по вопросу о верховном командовании. Американская сторона соглашалась отдать верховный пост французам, но - в неопределенном будущем. Мает требовал немедленного занятия этого поста генералом Жиро. Поскольку многое зависело от мнения отсутствующего Жиро, договорились окончательно решить вопрос при его участии. Практически (имея в виду полную оторванность Жиро от осуществления плана "Торч") это означало временную победу американской стороны, не поступившейся постом Эйзенхауэра. Следует также сказать, что американцы не ознакомили французов со своими конкретными планами. Были утаены день высадки и место десанта войск. "Встреча в Шершеле была одной из самых неудачных конференций войны, - признается Мэрфи, из-за того, что французские участники переговоров не знали о важнейших деталях союзных планов".

Оправдываясь, американская агентура впоследствии часто ссылалась на "невероятную трудность условий" и, главное, на "отсутствие контакта и взаимодействия между двумя фундаментально консервативными - ввиду обстоятельств и традиций - силами, англо-американцами и французским верховным командованием".

Упомянутая конференция была последней дипломатической прелюдией к ноябрьской высадке. Политические просчеты американцев очевидны. Важнейшие вопросы - о французской поддержке высадки, о дальнейшем сотрудничестве, о верховном командовании были отложены, оставлены на волю потока событий. В это время под давлением американцев Жиро пошел на компромисс, который был возможен лишь после его главной уступки - отказа от претензий на высший военный пост. В конечном счете, как докладывал в Вашингтон Эйзенхауэр, "Жиро признан возглавляющим все усилия по предотвращению фашистской агрессии в Северной Африке, признан в качестве главнокомандующего всех французских сил в этом районе и губернатора французских североафриканских провинций". Эйзенхауэр сохранил титул главнокомандующего всех союзных войск. Спустя несколько часов началась операция "Торч".

Рузвельт не мог следить за всеми деталями приготовлений своих дипломатов в Европе, потому что катастрофические для США события происходили в Азии.

В начале мая 1942 года остатки американских войск на Филиппинах сдались японцам. Их было ни много ни мало, а двадцать тысяч человек со всей амуницией. Возможно, что это наиболее унизительный для США момент во всей второй мировой войне. Каскад японских побед продолжался безостановочно примерно до 8 мая, когда удача и везение императорских войск наконец встретили настоящее американское сопротивление. Началось заметное в истории войны на Тихом океане сражение в Коралловом море. Оно происходило в окруженном рифами водном пространстве между Новой Гвинеей, Соломоновыми островами, Новыми Гебридами, Новой Каледонией и северо-восточным побережьем Австралии.

Дешифровка японских радиосообщений дала командующему Тихоокеанским флотом (после Пирл-Харбора им стал адмирал Нимиц) сведения о том, что японцы собираются высадить десант на Новой Гвинее и захватить Порт-Морсби, главную австралийскую базу в этом регионе на подходе к собственно Австралии. Оставалось сделать засаду. В нее вошли тяжелый крейсер "Лексингтон" и авианосец "Йорктаун". В направляющуюся к Порту-Морсби японскую эскадру входили два тяжелых авианосца "Цуйкаку" и "Сойкаку", а также легкий авианосец "Сохо".

Встреча двух эскадр пришлась на 8 мая 1942 года. Лучшие японские асы, отличившиеся в Пирл-Харборе, имели на этот раз частичный успех: "Лексингтон" был потоплен, но поднявшиеся с его палубы бомбардировщики и авиация "Йорктауна" заставили японскую эскадру отступить, неся потери в самолетах и поврежденных судах. На фоне прежних очевидных японских побед это было определенное изменение тенденции. Японцы еще владели преимуществом в истребительной авиации - их модели "Зеро" превосходили американские. Но общий план захвата Новой Гвинеи был сорван - первая удача США в борьбе с Японией. В стратегическом плане наметился перелом: эра "безнаказанных" японских побед приблизилась к концу. Для США это означало, что верфи и доки двух побережий будут иметь больше времени для демонстрации того, во что американцы свято верили - технического и индустриального превосходства Штатов.

Ареной следующего этапа в борьбе США и Японии за Тихий океан стал Мидуэй, на котором находился американский аэродром. Этот остров, одиноко лежащий в северо-западной части Тихого океана примерно на трети пути между Пирл-Харбором и Токио, был важен для американской воздушной разведки, осуществлявшей облеты океана, а также ввиду своей радиостанции, перехватывающей депеши японцев.

Японцы намеревались захватить Мидуэй с тем, чтобы подступить в августе 1942 года к Гавайям, а затем оккупировать Панамский канал, блокировать с моря Калифорнию, заставить США покинуть Австралию, свернуть планы посылки войск на европейский театр. В Токио надеялись, что в процессе осуществления этого плана рухнет американо-английский союз, совместное японо-германское давление заставит правящие круги США отвергнуть президента Рузвельта. Наиболее оптимистические расчеты не исключали возможности присоединения США к странам "оси".

Битва за Мидуэй - своеобразный водораздел между сплошным триумфом японцев в первые месяцы и последующей затяжной войной на истощение, в которой США с их индустрией и ресурсами получили предпочтительные шансы. Мидуэй стал первой победой США на Тихом океане.

Япония выступила на захват крохотного Мидуэя с невиданными для военно-морской истории силами. Флот адмирала Ямамото состоял из восьми авианосцев, десяти линкоров, двадцати одного крейсера, семидесяти миноносцев и пятнадцати крупных подводных лодок - не считая вспомогательных судов. На палубах авианосцев стояли 352 истребителя "Зеро" и 277 бомбардировщиков.

Соединенные Штаты располагали лишь тремя авианосцами, восемью крейсерами, четырнадцатью эсминцами и двадцатью пятью подводными лодками соотношение один к трем в пользу японцев. Неоценимым преимуществом американской стороны было знание военного кода японцев - это давало ключ к пониманию их замыслов и действий. В радиограммах японцев в качестве цели захвата фигурировало некое АФ. Адмирал Нимиц полагал, что речь идет о Мидуэе, а в Вашингтоне считали, что так обозначены Гавайские острова. Тогда Нимиц послал ложную телеграмму о том, что на Мидуэе вышел из строя пункт дистилляции воды, и японские радиограммы отметили, что на АФ намечается нехватка пресной воды. В результате все американские силы были заранее брошены к Мидуэю.

Когда утром 4 июня 1942 года японские самолеты направились к острову Мидуэй, его значительно усиленный за две предшествующие недели гарнизон уже ждал атаки. Радары указали на приближающиеся самолеты. Пятнадцати американским бомбардировщикам Б-17 был отдан приказ направиться к идущим с северо-запада японским авианосцам. Остальные американские самолеты поднялись в воздух ожидая атаки. В десятиминутной ожесточенной схватке ценой потери двух "Зеро" японцы вывели из строя двадцать два американских истребителя. Ликвидировав слабое заграждение, "Зеро" предоставили поле деятельности 106 бомбардировщикам. Пятитысячный гарнизон острова испытал на себе ярость самураев, но, подготовленный к налету, сохранил боеспособность.

А тем временем увеличившийся отряд американских бомбардировщиков приближался к японским авианосцам. Задача была ясна и опасна: или авианосцы пойдут ко дну, или США лишатся сил на Тихом океане с соответствующими дальнейшими перспективами. Между 7 и 10 часами утра семьдесят восемь американских бомбардировщиков на низкой высоте обрушились на те самые авианосцы, чья авиация осуществила налет на Пирл-Харбор. Результаты были плачевны - 48 самолетов рухнули в океан, не нанеся урона японским кораблям. Но эти жертвы были не напрасны. Перегруженные самолетами и занятые подготовкой ко второму налету на Мидуэй авианосцы адмирала Нагумо позволили трем американским авианосцам - "Энтерпрайз", "Хорнет" и "Йорктаун" приблизиться к японскому флоту. С палуб американских авианосцев взмыли более семидесяти бомбардировщиков, и почти все они нашли могилу в Тихом океане. Но уверенный в окончании налета Нагумо приказал перевооружить свои бомбардировщики торпедами - против неведомо откуда взявшихся американских кораблей.

Японский адмирал полагал, что уже все самолеты противника задействованы в бою. Но он фатально ошибся. Когда на палубах японских авианосцев производилась громоздкая операция перевооружения самолетов, в небе неожиданно появились семнадцать старых бомбардировщиков с "Йорктауна" и тридцать два с "Энтерпрайза". В течение шести минут японский флот понес исключительные по значимости потери - были потоплены четыре ударных авианосца "Кага", "Акага", "Сорю" и "Хирю". На такую удачу американцы раньше просто не могли рассчитывать.

В результате битвы у Мидуэя японский флот потерял половину своих авианосцев, 55 процентов своей авианосной ударной силы. (За все оставшееся время войны Япония сумела построить лишь пять авианосцев.) Такого страшного удара императорская Япония еще не знала.

Возможно, не менее важной для Японии была потеря на палубах тонущих кораблей почти половины авиационных асов, показавших свою квалификацию в Китае, на Пирл-Харборе, Малайе и Яве. Потеря кораблей и пилотов серьезно затормозила тот безумный порыв, в котором японцы между декабрем 1941 и июнем 1942 года овладели контролем над огромной зоной Восточной Азии. Была создана предпосылка для мобилизации американских сил.

Но императорское окружение, признавая силу нанесенного удара, не потеряло решимости. Наиболее приближенный к императору Хирохито маркиз Кидо записал в дневнике: "Император сказал, что удар нанесен тяжелый, но, несмотря на сложившиеся обстоятельства, он приказал начальнику штаба военно-морских сил Нагано продолжать боевые действия и обеспечить, чтобы моральное состояние войск не ухудшилось. Он подчеркнул, что не хочет, чтобы будущая тактика военно-морских сил была пассивной".

Война на Тихом океане вошла в фазу некоего равновесия, причем время было не на стороне японцев. Обе стороны видели перед собой годы ожесточенной борьбы и готовились к ней. Император Хирохито после Мидуэя приказал конструкторам создать новое поколение самолетов и другого вооружения и быть готовыми к его массовому выпуску к концу 1944 года.

Создавалось впечатление, что японцы утверждаются в своей сфере надолго. Возводились монументы завоевателям Сингапура и Манилы, создавалась сеть школ по изучению японского языка в завоеванных странах, выискивались марионетки-квислинги. Было образовано специальное Министерство Великой Восточной Азии.

Двадцатого августа 1942 года в Токио прибыли репатриированные из США сотрудники японского посольства во главе с Номурой и Курусу. Они обрисовали подлинную реакцию населения США на Пирл-Харбор, рассказали о мобилизации американской экономики. Хирохито подолгу беседовал с ними и капитаном Йокояма Исиро - главой японской разведслужбы в США. Ситуация, как стали понимать в императорском дворце, требовала крайней централизации власти, избавления ото всех потенциально пацифистских сил. Первого сентября 1942 года Тодзио к двум своим портфелям (премьер-министра и военного министра) добавил третий - министра иностранных дел - вместо колеблющегося Того.

Показателем усиления интереса Рузвельта к азиатскому театру военных действий было назначение командующим военно-морскими силами США адмирала Э. Кинга, известного своим исключительным вниманием не к официально объявленной "арене номер один" - Атлантике, а к Тихоокеанскому бассейну. Фокусом борьбы на Тихом океане стал Гвадалканал, где американцы отразили четыре японских наступления и около которого произошло семь морских сражений.

В ночь на 12 октября американцы одержали первую победу в морском сражении: были потоплены тяжелый крейсер "Фурутака" и три миноносца. А в бою 25 октября американцы хотя и потеряли свой предпоследний авианосец "Хорнет", но вывели из строя японские авианосцы "Азуихо" и "Сойкаку", а также тяжелый крейсер "Тикума".

Эти потери навели императорский двор на мрачные мысли. Двадцать седьмого октября император Хирохито признал: "Наше второе наступление провалилось". В этот же день Хирохито лично инструктировал нового японского посла в Риме заверить выступающий в качестве посредника Ватикан, что японские армии могут при определенных условиях уйти из Китая, а японские требования в Юго-Восточной Азии будут, в случае заключения мира, минимальными.

Нельзя сказать, что в Вашингтоне была восстановлена уверенность. Президент Рузвельт в полной мере осознавал значимость исчезновения из окружающих Гвадалканал вод американских авианосцев. Он требовал посылки подкреплений к военно-морским пехотинцам на Гвадалканале. По его приказу американцы 30 октября начали свое второе наступление против японцев, оказавшихся на острове. На Гвадалканал был отправлен вице-адмирал Хелси, давший американским войскам отныне знаменитые инструкции: "Убивайте японцев. Убивайте японцев. Продолжайте убивать японцев".

Приказы противоположной стороны звучали примерно в том же духе, и напряжение достигло своего пика.

В Вашингтоне в системе госдепартамента обсуждается в декабре 1942 года проект, предусматривающий создание в будущем в Тихоокеанском бассейне системы опеки под руководством американцев. Борьба с Японией стала видеться в ракурсе достижения возможности доминирования США в гигантском регионе.

Но для доминирования в этом регионе абсолютно необходимо было укрепление американских позиций в Китае, а Рузвельт к середине 1942 года стал ощущать, что теряет рычаги воздействия на Чан Кайши. Посланный в Бирму для командования двумя китайскими армиями американский генерал Стилуэл не сумел найти общий язык с китайцами. Дело было не только в его личных особенностях. Рузвельт хотел из Вашингтона направлять основные действия своего азиатского партнера, а тот проявил вкус к самостоятельности, понимая, что в свете японских успехов у американцев нет альтернативы опоре на гоминдановскую столицу Чунцин. Словесно Чан Кайши давал Стилуэлу простор для любого вида планирования, для самых смелых операций. Но в реальной жизни Чан Кайши блокировал все основные наступательные планы американского генерала, которые должны были щедро оплачиваться кровью китайских соседей. Их отношения быстро перешли в открытую вражду. Командующий американской авиацией в Китае генерал Ченнолт говорил, что генералиссимус с охотой поставил бы Стилуэла к стенке. Со своей стороны, Стилуэл отзывался о китайском генералиссимусе не иначе как о "земляном орехе", он жаловался, что Чан Кайши полностью связал его инициативу. Стилуэл объяснял свои поражения в Бирме вмешательством Чан Кайши.

Перед Рузвельтом встал более широкий вопрос о месте Китая в союзнических усилиях в целом. После решения генерала Маршалла передать авиацию, первоначально предназначавшуюся китайцам, для защиты Индии, генералиссимус Чан Кайши "взорвался" и заявил: "С Китаем обращаются не как с равным союзником, подобным Англии и России, а как со слугой... Когда я был в Индии, Ганди сказал мне: "Они никогда по своей воле не будут обращаться с индийцами как с равными, почему они не допускают Вашу страну даже к штабному планированию?"".

Все более чувствуя свою значимость для отступающих перед ударами японцев союзников, Чан Кайши к лету 1942 года отошел от прежнего "униженного" тона в диалоге с Рузвельтом. В мае генералиссимус предупредил президента, что без существенной помощи союзников "китайское доверие к ним будет полностью поколеблено", последует крушение китайского фронта, находящегося в критическом положении.

Рузвельт, несмотря на сложность общего положения, постарался помочь китайскому союзнику, в котором видел одну из главных опор своего послевоенного мира. Он возвратил отобранные у Стилуэла авиационные части, обратился к англичанам с просьбой защитить от японцев бирманскую дорогу. В своих беседах по радио Рузвельт неустанно превозносил китайскую армию, хотя славословие ее успехов требовало воображения. Важнейшим был следующий пассаж: "В будущем непобедимый Китай будет играть достойную его роль в поддержании мира и процветания не только в Восточной Азии, но и во всем мире".

Рузвельт гарантировал Чан Кайши место в Тихоокеанском военном совете. (Удовлетворение Чан Кайши было бы меньшим, если бы он знал, что Рузвельт писал об этом предложении своему послу в Лондоне Вайнанту: "Тихоокеанский военный совет создан преимущественно для распространения информации по поводу прогресса операций на Тихом океане - и, во-вторых, дает мне шанс осчастливливать всех возможностью заниматься болтовней".)

Настойчивость Чан Кайши, желавшего отнять у Стилуэла прерогативу распоряжаться поставками по ленд-лизу в Китае, еще больше обострила отношения между генералиссимусом и американским генералом. Рузвельт категорически отказался подчинить Стилуэла Чан Кайши. Он утвердил программу ограниченной помощи чунцинскому режиму, но война входила в такую стадию, когда он не мог дать большего своему азиатскому союзнику. В этот момент перед Рузвельтом лежал доклад Объединенного комитета начальников штабов, в котором (конец августа 1942 года) указывалось, что "моральное состояние Китая является очень низким. Китайцы находятся под грузом пяти лет военных действий, они чувствуют разочарование в отношении того, что война на Тихом океане не принесла им поддержки". Доклад Объединенного комитета не исключал возможности крушения Китая.

Нужно отметить, что первые глубокие размышления Рузвельта о мире будущего, о послевоенной системе международных отношений относятся именно к середине 1942 года. Тогда им было принято как аксиома то положение, что будущий мир нельзя будет сохранить без союза с СССР и Англией. Проблемы границ СССР

и имперских притязаний Лондона не кажутся в этот момент Рузвельту непреодолимыми. Когда летом Ганди и Чан Кайши обратились к нему с просьбой о предоставлении независимости Индии, он призвал их отложить дело ради "общей борьбы против общего врага".

Начиная с этого времени изобретенный в начале мировой войны американскими планировщиками термин "большая территория" стал условным названием для той части мира, где американское индустриальное могущество не встречало бы внешних препятствий. Этот район мира должен был быть, по оценке известного теоретика международных отношений Н. Чомского, "открыт для капиталовложений, для репатриации прибылей, иными словами, открыт для господства Соединенных Штатов. Для того, чтобы американская экономика могла развиваться без внутренних перемен, - а именно это требование было ключевым вопросом во всех дебатах того времени - без какого-то бы ни было перераспределения доходов или власти, без изменения структуры, минимальная территория, определенная программой исследований войны и мира как стратегически необходимая для контроля над миром, включала все западное полушарие, бывшую Британскую империю, которую англичане начали ликвидировать, и Дальний Восток. Таков был минимум, а максимумом была вся вселенная".

Вообще говоря, ответ на вопрос, каковы географические параметры "большой территории", постоянно изменялся по мере того, как текли сороковые годы.

Первые определения "большой территории" относятся к периоду лета 1940 - лета 1941 года. Они включали в себя два элемента: один традиционный, другой абсолютно новый в определении "жизненно важных" интересов США. Первый элемент - Западное полушарие, второй - Британская империя. Нетрудно представить себе, что провозглашать особое отношение и особые права на компоненты обширной Британской империи в этот период было не так уж трудно. Англия противостояла державам "оси" в одиночестве. Ее коммуникации были уязвимы. Речь шла уже не только о сохранении Британской империи, но и собственно о существовании Англии как независимого государства. Понятно, что Англия была восприимчива к давлению извне, тем более со стороны потенциального союзника - США. Ведь именно на вовлечение в войну Америки уповал У. Черчилль, он был готов уплатить немалую цену за американскую поддержку. В такой обстановке американские стратеги включили Британскую империю второй составной частью "большой территории".

В момент, когда США вступили в войну, две страны ощущали соприкосновение - отнюдь не всегда дружественное - интересов в глобальном масштабе. Ареной номер один может быть назван Китай, где Англия к 1942 году была доминирующей державой, а позиции и интересы США были значительно слабее. Арена номер два - Средиземноморье, где англичане доминировали, а интересы США были совершенно незначительными. Ареной номер три служил юг тихоокеанского бассейна, где еще недавно Австралия и Новая Зеландия были покорны Британии, а в 1942 году задумались над переменой ориентации (что и произошло через несколько месяцев).

Впервые в своей истории Соединенные Штаты получили необычайные - и довольно легко достижимые - внешнеполитические возможности, без преувеличения, глобального масштаба.

Если в 1939 году Ф. Рузвельт "возлагал" на Англию задачу "спасения цивилизации", то в 1942 году он и его помощники, видя ценность союза с Англией, уже предусматривали главенство в дуэте Соединенных Штатов. "Чемберлен, - пишет английский историк Д. Рейнольдс, - предвидел такой ход событий, и его внешняя политика была частично направлена на избежание подобной ситуации: будучи однажды разбуженным, спящий гигант неизбежно превратит своего английского союзника в карлика".

И хотя, находясь под прицелом гитлеровцев, англичане приветствовали принятие Америкой роли мировой державы, они уже предчувствовали неизбежное: рост могущества США за счет, в частности, западноевропейских союзников.

Разумеется, в тот критический период никто из находящихся у кормила власти в США не прибегал к циничным выражениям о дележе английского наследства. Но смысл американских планов в отношении Британской империи от этого не менялся. С развертыванием в 1941 году масштабов мировой войны внешнеполитическое планирование США пошло по линии расширения "большой территории". Постепенно в нее начали входить помимо фрагментов Британской империи части других обанкротившихся европейских метрополий. В "территорию" была включена голландская Ист-Индия (Индонезия) на азиатском направлении и бывшая датская территория Исландии на подступах к европейскому побережью. Особый этап планирования наступил с "отчуждением" вишийского режима. Лишившись иллюзий относительно коллаборационизма Виши, приняв решение сделать Северную Африку плацдармом наступления в Европе, американское руководство к 1942 году пришло к важному заключению. Франции предстояло занять после мировой войны скромное положение средней европейской державы, а наиболее стратегически важные из ее колоний были включены в "большую территорию". Три региона этой империи вызывали особый интерес Рузвельта Северная Африка; Западная Африка - ближайшая к южноамериканскому континенту часть африканских владений Франции (район Дакара); французский Индокитай.

В Атлантике к 1942 году стратегия "большой территории" предполагала определенную степень контроля над Исландией, Азорскими островами, островами Зеленого мыса и Дакаром. В Исландии уже находилась бригада морской пехоты США. Эти четыре тысячи морских пехотинцев - первый контингент вооруженных сил США в Европе, где американское военное присутствие стало с тех пор постоянным.

В этот критически важный для США период перехода от изоляции к вовлеченности глобального масштаба своеобразным мостиком для американской дипломатии послужило формирование особых отношений с Великобританией, имперским лидером полутора предшествующих столетий. Необычная форма отношений - на которую Лондон пошел вследствие смертельной угрозы самой национальной независимости - явилась трамплином для американской экспансии. Процесс освоения глобальной роли Америки не прошел бы столь гладко, если бы слабеющий британский лев не передал ей доли своего опыта, не поделился своими знаниями, не оказал поддержки.

Помощь Англии Америке была широкой и существенной. Прежде всего, Соединенные Штаты начали создавать под руководством английских учителей "глаза и уши" империи, разветвленную разведывательную сеть. "Интеллидженс сервис" стоял у колыбели как внутренней контрразведки, так и глобальной сети шпионажа. Федеральное бюро расследований под руководством командированного английскими органами безопасности У. Стивенсона стало приобретать, помимо прежних функций тайной полиции, функции контрразведки, причем деятельность ФБР была расширена на заграницу, и уже вскоре глава ФБР Э. Гувер ставил себе в заслугу предотвращение пронацистских переворотов в Боливии и Панаме. Английские "учителя" убедили американцев в необходимости создания специализированных служб заграничной разведки. Эмбрионом Центрального разведывательного управления (окрепшего во второй половине 40-х годов) стала Организация стратегических служб (ОСС).

Во-вторых, необычный (несанкционированный до 1942 года конгрессом) союз с Англией позволил США весьма быстро оснастить свою военную машину. Без английского участия это был бы более длительный, более дорогостоящий и менее эффективный процесс. Англию и ее базы по всему миру посетили многие тысячи американцев, воспринявшие многовековой опыт имперской державы, страны, которая уже два года вела современную войну. Рождение, скажем, мощных "летающих крепостей" - бомбардировщиков Б-26 было бы невозможно без консультаций английских авиационных экспертов. Американцы благодаря англичанам получили главные военные секреты мировой войны, такие, как радиолокация и использование ядерной энергии. Научно-исследовательский комитет США направил своим представителем в Англию президента Гарвардского университета Дж. Конанта.

В-третьих, готовность к сотрудничеству находящихся под смертельной угрозой англичан позволила начать "освоение" территорий, контролирующих значительную часть мирового океана, подходы к важнейшим в стратегическом отношении зонам. С английской помощью США оккупировали Исландию и Гренландию, подготовили высадку на Азорских островах, на Мартинике и во многих других местах.

Так критическое состояние Британской империи было вольно и невольно использовано Ф. Д. Рузвельтом для превращения США в первую державу Запада. Лето 1942 года, видимо, является самой низкой точкой для стран антигитлеровской коалиции. Европа почти целиком находилась в руках нацистов, а в Азии японцы устремились к Индии и Австралии.

Рузвельт и Черчилль на встрече летом 1942 года немало часов посвятили "трубочным сплавам", как согласно английскому коду назывался проект военного использования атомной энергии. Именно в эти дни, видя реальную опасность дезинтеграции Британской империи, Черчилль согласился на главенство американцев в атомном проекте. В июне 1942 года Рузвельт поручил военному министерству взять проект в свои руки. Здесь в рамках корпуса армейских офицеров был создан особый отдел, перед которым стояла задача осуществить крупномасштабные разработки и исследования в наглухо отгороженных от внешнего мира лабораториях и на полигонах. Свое название проект "Манхеттен" получил в августе 1942 года. Рузвельт определенно знал, что германские физики идут той же дорогой, и судьбы войны во многом зависят от научных успехов. Дж. Конант, в общем и целом, как и Рузвельт, оптимист по натуре, определил, что немцы, возможно, на год опережают американцев, тогда как даже "трехмесячное отставание было бы фатальным".

В конечном счете проект "Манхеттен" обошелся в 2 миллиарда долларов. Было построено тридцать семь испытательных установок в одиннадцати штатах США и в Канаде. В реализации проекта участвовало примерно 120 тысяч человек (такие оценки давал Р. Патерсон Г. Стимсону 25 февраля 1945 года). С целью централизовать организационные усилия Рузвельт назначил бригадного генерала Лесли Гроувза главным ответственным за реализацию проекта "Манхеттен". Он руководил всеми задействованными силами и средствами. С точки же зрения президентского участия важно обратить внимание на то, что военный министр Г. Стимсон был ведущей фигурой в администрации, курирующей проект. Те или иные действия президент с этого времени осуществлял только через него. Разумеется, у Стимсона было много других обязанностей, но эта сфера стала одной из основных в его деятельности.

Отношение Рузвельта к проекту "Манхеттен" говорит о том, что главным инструментом создания искомой системы международных отношений в будущем он считал атомное оружие. Рузвельт, полагает американский историк М. Шервин, "думал, что бомба может быть использована для создания мирного мирового порядка, он, по-видимому, считал, что угроза ее применения более эффективна, чем любые возможности международного сотрудничества". И, по мнению Рузвельта, хотя мир будут контролировать "четверо полицейских", лишь два из них - США и Англия - станут владеть атомным оружием.

Решающим днем в германском подходе к атомному оружию было 6 июня 1942 года, когда нобелевский лауреат физик Гейзенберг встретился с министром военных запасов А. Шпеером, близким к Гитлеру, и доложил ему о ходе исследования в области использования урана. Он сказал, что Германия определенно имеет необходимые знания для получения атомной энергии из урана. Теоретически возможно создание атомного оружия. Впереди технические проблемы: нахождение критической массы, исследование цепной реакции; Шпеер пришел к выводу, что работы следует продолжать, но в меньшем масштабе. В этом Шпеер прямо повторял Гитлера: он, будучи на данном этапе уверен в победоносном для себя окончании войны, приказал закрыть все проекты, касающиеся новых видов оружия, за исключением тех, которые будут готовы к полевым испытаниям в течение шести недель.

Во время Нюрнбергского процесса Шпеер сообщил, что Гитлер говорил с ним о возможности создания атомной бомбы. Шестого мая 1942 года Шпеер поставил перед фюрером вопрос о судьбе всего атомного проекта, он предложил назначить Геринга главой имперского исследовательского совета, чтобы придать делу необходимую важность. Но Гитлер не решил этот вопрос ни тогда, ни на новом обсуждении - 23 июня 1942 года. Он показал свою заинтересованность, но не был убежден в достижимости цели. Речь шла о трех-четырехлетней программе. В конце концов Шпееру было приказано направить исследования на создание уранового мотора для танков или надводных лодок, после чего Гитлер потерял интерес к проблеме. Но Рузвельт и его окружение не знали об этом.

От Касабланки до "Трайдента"

Страны "оси" знали, что они должны выиграть войну в 1942 году или они потеряют все. Мне нет нужды напоминать вам, что они не выиграли войну в 1942 году.

Ф. Рузвельт. 1943 г.

Президент становится все больше и больше центральной фигурой в глобальной войне, источником инициативы, власти и, конечно, ответственности.

У. Кассет. 1942 г.

В ходе первого этапа развертывания мировой стратегии детализированное перспективное планирование американцев сосредоточивалось в государственном департаменте. Уже в 1941 году в нем был создан отдел специальных исследований, руководимый Лео Пазвольским. С вступлением войны в кульминационную фазу Рузвельт "приблизил" планировщиков к Белому дому, поднял значимость планирования. Именно в это время он ставит во главе специального президентского Комитета по послевоенной внешней политике государственного секретаря Кордела Хэлла. Данный комитет имел уже сложное бюрократическое строение. Его составляли пять специализированных подкомитетов, в которые входили как правительственные чиновники, так и привлеченные извне специалисты. Подкомитеты породили немалое число докладов, но вся эта прогностическая и футурологическая литература воспринималась Рузвельтом лишь как подсобный "склад идей". Президент придавал деятельности комитета далеко не первостепенное значение, это было, с его точки зрения, побочное ответвление дипломатического планирования. Наряду с исполнительной властью планированием внешней политики занимались отдельные комитеты конгресса. Сухопутные войска, военно-воздушные силы и военно-морской флот также обращались к анализу дипломатических проблем.

В 1942 году, когда обозначились первые признаки возможной победы, внешнеполитическим планированием стали заниматься и в академических кругах. Здесь высказывались идеи, заинтересовавшие хозяина Белого дома. Профессор Йельского университета Н. Спайкмен опубликовал книгу "Американская стратегия в мировой политике" (1942), в которой обратился к новому для США геополитическому видению. Северная и Южная Америка - это по существу два острова в океане, общая площадь которых равняется лишь трети Евразии и население которых составляет лишь десятую часть ее населения. До сих пор безопасность США зависела от баланса сил в Европе и Азии. Поддержанием этого баланса весь девятнадцатый век и значительную долю двадцатого занималась Англия, позволявшая США реализовывать свое влияние в Западном полушарии посредством "доктрины Монро". Этот баланс был нарушен с выходом России из войны в 1917 году и с победами Германии в 1940 году. Вторая мировая война, по словам Спайкмена, поставила вопрос: "Будут ли Соединенные Штаты великой державой, пользующейся влиянием в делах Старого света, или они станут буферным государством между могущественными империями Германии и Японии?"

Директор Института международных исследований Йельского университета Ф. Данн выражал сходные идеи. По его мнению, "наиболее важным фактором, с точки зрения американской безопасности, является то обстоятельство, кто будет владеть контролем над побережьем Европы и Азии". США должны обеспечить контроль за собой. "Если это побережье попадет в руки одной или нескольких стран, враждебных Соединенным Штатам, результатом будет такое окружение, которое поставит Америку в чрезвычайно опасное положение вне зависимости от того, какой будет величина ее армии и флота".

Аналогичные мысли высказывала группа молодых американских политологов, среди которых выделялся У. Фоке с книгой "Сверхдержавы: Соединенные Штаты, Британия и Советский Союз - их ответственность в отношении мира" (Нью-Йорк, 1944) и Р. Страус-Хюпе, автор исследования "Баланс завтрашнего дня: мощь и внешняя политика Соединенных Штатов" (Нью-Йорк, 1945).

Ведущим публицистом, распространявшим идеи академических ученых, был У. Липпман, выступивший в 1943 году с чрезвычайно популярным трактатом "Внешняя политика США - щит республики". Он критически оценил прежнее "неучастие" американцев в глобальной дипломатической борьбе. Прежде американцы "как ленивый богач" слишком беспечно смотрели "на основания своей национальной безопасности как на нечто, что ниже их достоинства". Но теперь они должны прозреть: "Стратегическая оборона Соединенных Штатов не ограничивается трехмильной зоной вокруг американских берегов, она протянулась через два океана ко всем трансокеанским землям, откуда может быть начата атака по морю или по воздуху".

Последующие пятьдесят лет американская дипломатия руководствовалась именно этим принципом.

* * *

Помощник Рузвельта Хассет записал в своем дневнике в конце 1942 года: "Президент становится все больше и больше центральной фигурой в глобальной войне... Он спокоен и собран, находится в наилучшей форме по мере того, как первый год участия в войне приближается к концу. Его темперамент неизменен, боевой дух высок, и он всегда готов пошутить или рассмеяться. Он может заснуть при любой первой попавшейся возможности - бесценное качество для человека, чье бремя так велико. Об этом бремени он не упоминает. У него нет желания быть мучеником, живым или мертвым".

А время требовало мужества и высшей концентрации энергии.

В сентябре 1942 года немцы вышли к Сталинграду и предгорьям Кавказа. Рузвельт видел, что весы истории заколебались. Он просил Черчилля продолжать отправку конвоев на севере, хотя бы небольшими партиями, он обещал советской стороне увеличение поставок авиационной техники. В октябре он объяснял Сталину, какие меры принимаются для увеличения объема поставок через Тихий океан и Персидский залив. И лишь в конце осени 1942 года Рузвельт приходит к выводу: "Русские собираются продержаться этой зимой, и мы должны энергично осуществлять планы помощи им"!

Только к началу 1943 года американская элита ощутила, что мировой конфликт, возможно, разрешится уже в обозримой перспективе и что США будут первыми среди победителей. Начинают выходить книги, посвященные организации послевоенного мира. Те, кто помнил первую - вильсоновскую попытку США возглавить мировое сообщество, постарались связать ее с текущей, второй. В самом конце 1942 года вице-президент Г. Уоллес заявил по национальной радиосети, что в 1920 году не Вильсон потерпел поражение, а весь противостоящий ему мир. Уоллес спешил хотя бы теоретически оснастить будущую мировую организацию рычагами вооруженного воздействия. Таковыми ему виделись прежде всего международные воздушные силы. В начале 1943 года кандидат от республиканской партии в президенты У. Уилки опубликовал книгу "Единый мир", в которой призывал создать "совет Объединенных Наций - единый совет по выработке единой военной стратегии, в котором все нации несли бы бремя". В течение двух месяцев в США был продан миллион экземпляров этой книги. Это было время, когда приветствовались самые смелые предложения. Так, известный газетный магнат - полковник Маккормик выдвинул такой план: Шотландия, Уэллс и все британские доминионы должны стать штатами США.

Рузвельт в разворачивающейся эйфорической обстановке оставался достаточно сдержан. Но и он выдвинул для широкого обозрения несколько идей, казавшихся ему самыми существенными. Как уже говорилось, он был убежден, что главные страны-победители (США, СССР, Англия, Китай) станут осуществлять в мире контрольные полицейские функции. Должна быть создана мировая организация, она заменит злополучную Лигу Наций. Но Рузвельт чрезвычайно не хотел на данном этапе обсуждать специфику всего того, что порождала победа. В обращении к конгрессу "О положении страны" он сказал: "Мы должны посвятить себя большим целям и не заземлять обсуждение вопроса в спорах о методах и деталях".

У Ф. Рузвельта на протяжении всей его политической карьеры прослеживается стремление не связывать себя преждевременно данными обязательствами, не ограничивать поле своего маневра заранее жестко очерченными схемами. Рузвельт был мастер импровизаций. Он с охотой подходил к решению очередного клубка проблем, ему нравилось искать "верную нитку". Ничто не импонировало ему больше, чем спонтанное формирование новых комитетов, групп плакирования, координационных центров. Это не значит, что у него не было своего видения мира, что он отвергал "забегание в будущее", но он крайне не любил выставлять свои предпочтения. Лидер должен быть загадкой. Разгаданный политик уже не лидер - окружение может двигаться самостоятельно в указанном направлении. Поэтому в месяцы, когда идеологи американского капитализма возликовали, увидев на горизонте перспективу победы, самые большие плоды которой достанутся Америке, капитан правительственного корабля предпочел не распространяться о своих конкретных планах, о своем прогнозе политического будущего мира. Окружение получило лишь основные идеи.

Мы не должны в данном случае забывать, что Рузвельт был верным последователем Вудро Вильсона, что, еще баллотируясь на пост вице-президента, он превозносил Лигу Наций. Все его прошлое говорило об интервенционизме. С изоляционистами он мог вынужденно заключить компромисс, но его мировоззрение покоилось на глобальных основах. Уйти в "американскую скорлупу" казалось ему предательством дела всей жизни. Не имея возможности ввести страну в Лигу Наций, он выступал за членство в Мировом суде и за сотрудничество с отдельными ведомствами Лиги Наций. Сама Лига перестала устраивать Рузвельта в 30-е годы (по внутренним и внешним соображениям). Будучи политически скован, он сделал все, что смог: заключил межамериканское оборонительное соглашение, предложил "карантин" для агрессоров, накануне войны отчетливо выказал свою симпатию к американо-английскому протекторату над международными делами. С началом войны союзные связи с Англией оказались недостаточными, и Рузвельт делает важнейшую коррекцию в своих взглядах. Он включает в число мировых "гарантов" СССР и Китай. К периоду начала национальных дебатов о мировом будущем Америки именно эта схема главенствовала над прочими.

Не провозглашая грандиозных концепций мироустройства, Рузвельт ежедневно принимал решения, продвигающие вперед реализацию именно его варианта. Была издана такая программа производства вооружений, стратегических материалов и международного распределения продовольствия, по которой можно судить о наличии серьезных предпосылок для наступления "века Америки", когда сильнейший член мирового сообщества опирался бы на помощь трех союзных мировых "полицейских" и контролировал мировое развитие.

Разумеется, место СССР в будущей системе имело большое значение. Советская Россия выходила из войны самой мощной силой в Евразии. И Рузвельт уже видел истоки тех трудностей, которые могут сорвать американо-советское сотрудничество. В комиссии по иностранным делам американского сената сенатор от штата Мичиган А. Ванденберг ревностно защищал идеи польской эмиграции, влиятельной в Мичигане и соседних пяти штатах. Какой будет советско-польская граница? Возможен ли возврат к границам 1939 года? Требование именно этой границы способно было подорвать схему "четырех полицейских". С одной стороны, Рузвельт знал, что люди типа Ванденберга однажды уже сорвали планируемую президентом Вильсоном Лигу Наций, с другой стороны, он ну