Book: Счастье™



Счастье™

Уилл Фергюсон

Счастье™

Америка — всеобщий заговор с целью вас осчастливить.

Джон Апдайк

От автора

Мне хочется выразить признательность своему агенту Кэролайн Швайц за ее поддержку и энтузиазм, а также поблагодарить пресс-агента Террили Балджер: из брошенной ею мимоходом реплики и родилась идея этой книги.

Также спасибо Марку Олсону, давшему мне пристанище для работы над черновиком книги. Особая благодарность — моему выпускающему редактору Шеннон Пру за помощь и поддержку по должности и без. И, наконец, но отнюдь не в последнюю очередь, я признателен редактору Майклу Шелленбергу, который, спешу добавить, вовсе не стал прототипом моего героя Эдвина.

Caveat emptor[1]

(нечто вроде оговорки)

Эта книга — о конце света, поэтому в ней говорится о диетических поваренных книгах, гуру самосовершенствования, ползающих в канализации преступниках, переутомленных редакторах, экономическом кризисе Соединенных Штатов Америки и массовом возделывании полей люцерны. И, по-моему, один персонаж по ходу сюжета теряет палец. Это история апокалипсиса: Апокалипсиса Приятных Дней. Она повествует о смертельной чуме человеческого счастья, эпидемии теплых пушистых объятий и таинственном трейлере на самом краю пустыни…

Но могло быть и хуже. Первоначальный вариант этой рукописи заканчивался крупномасштабным вторжением армии французских канадцев в США. Честно. Однако бессердечный редактор заставил меня вырезать эту сюжетную линию, что наводит на вопрос: редакторы — необходимое зло или злая необходимость? (Не слишком ли избыточно? — Ред.)


История «Счастья™» началась два с половиной года назад, когда пресс-агент сказала кое-что насчет одного моего высказывания, а именно: авторы книг по самосовершенствованию — самые большие неудачники, которых я только встречал в писательских рекламных поездках. На что дама заметила мимоходом: «Знаете, если кто-то напишет действительно полезную книгу по самосовершенствованию, не поздоровится нам всем». Вообще-то речь шла об издательском мире, но ее слова взволновали мой к тому времени перегруженный мозг, и я понял, что все намного хуже, чем ей кажется. Если кто-то напишет полезную книгу по самосовершенствованию, даст рецепт против всех наших невзгод, изгонит все наши дурные привычки — последствия могут быть катастрофическими.

Более двух лет эта мысль обретала нынешнюю форму. Даже занимаясь другими делами и работая над справочниками и путеводителями по хоккею, я постоянно возвращался к этой единственно важной мысли, перерабатывал ее, переписывал и перекраивал. Но в какой-то момент герои устроили переворот и полностью сменили руководство. Начали диктовать мне дальнейший ход сюжета — то есть теперь я уже не отвечаю за поступки Эдвина, Мэй и других персонажей.

Эта книга — плод фантазии. Она вымышлена от начала до конца. Насколько мне известно, не бывает ни шилоидальных деревьев, ни «МК-47», ни пуль с магниевыми насадками. Однако латинские афоризмы, над которыми подтрунивает Эдвин, и приведенные здесь различные теории самосовершенствования — настоящие. Не выдуманы и «непереводимости». Некоторые перекочевали из моих собственных заметок, сделанных в Азии, но большинство взято из чудесного словаря Говарда Рейнгольда «Для этого есть слово». Вот так. Все остальное в книге — вранье. Просто помните, что «Счастье™» близко — очень близко. Не успеете и глазом моргнуть.

ЧАСТЬ I

Жизнь на Гранд-авеню

Глава первая

Гранд-авеню делит город пополам, от 71-й улицы до порта, и, несмотря на восьмиполосное движение и зеленый бульвар посередине, кажется тесной и узкой. Устремленные ввысь вертикали по обе стороны улицы — внушительные эдуардианские здания, их фасады образуют две бесконечные стены. Многие построены во время Великого Калиевого Бума конца 1920-х, в типичной для того времени манере: угрюмые кальвинистско-капиталистические черты и мрачный тяжеловесный дух. Серьезные здания. С той высоты, на которой сидят ангелы, Гранд-авеню — сама элегантность, великолепный образец архитектурного величия. Но ниже, на уровне тротуаров, все совершенно иначе — замусоренные, прокопченные шумные полосы движения забиты выхлопами и злыми такси, безумными бормочущими попрошайками и суетливыми служащими. Это мир нескончаемого гама, где гул транспорта эхом отражается от зданий, превращаясь в несмолкаемую ревущую какофонию. Здесь не бывает тишины. От шума не укроешься, не убежишь, на тебя обрушивается бесконечный вал, постоянный отзвук городского рокота. Брань богов.

Если сверху основное ощущение — визуальное, на уровне тротуаров — слуховое, то ниже, в глубинах «Петли», — обонятельное, самое насыщенное и наиболее оскорбительное. Здесь, в миазмах испарений, по бесконечной мёбиусовой ленте работы, пота, соли и грязной наживы гремят-стучат поезда. Карусель, где у лошадок эмфизема, краска облезает, а вонь изо рта и запах тела масляным водоворотом кружат в воздухе, — это и есть воздух. Тела вдыхают углекислый газ, утилизируют отходы, они спрессованы липкими клиньями — утренний час пик в метро. На самом дне города, на самом нижнем его уровне царит запах.

Эдвин Винсент де Вальв (он же Эд, Эдди или Эдуинн в студенческую пору чтения поэзии) выбирается на поверхность на перекрестке Фауста и Броад-вью, точно суслик в гигантский каньон. Дождь на Гранд-авеню пачкается еще в воздухе. Тыльной стороной руки Эдвин как-то поймал каплю и оторопел — бусинка воды была уже закопчена.

Эдвин — худой услужливый молодой человек с угловатыми движениями огородного пугала и сухой соломой на голове, которая отказывается держать пробор. Даже в модном пальто и блестящих черепаховых туфлях от «Диканни» Эдвин начисто лишен солидности. А также плотности. Он легковесен во всех смыслах, и во время этих утренних поездок его почти затаптывают. Чтобы выжить в естественном отборе часа пик, Эдвину приходится бороться — он с трудом удерживает голову над этим потопом. И никто — в первую очередь сам Эдвин — не подозревает, что вскоре на его хрупкие плечи ляжет ответственность за судьбу всей Западной Цивилизации.

Вонь прокисшего молока и стоялой мочи, въевшаяся в восточную часть улицы — даже во рту ощущается ее вкус, — приветствует Эдвина привычной пощечиной. Заезженной мелодией. Метафорой чего-то еще. Того, что гораздо хуже.

Когда Эдвин переходит Гранд-авеню вместе с толпой мятых пиджаков, влажных рубашек и тяжко стонущих кейсов, а транспорт отзывается белым шумом и тошнотворные запахи города тащатся за ним по пятам… он смотрит вверх, на уцепившееся за гребни зданий утреннее солнце, издевательское, недосягаемое и почти невидимое глазу сияние золота. И говорит себе, как обычно, на одном и том же месте, в одно и то же время:

— Я ненавижу этот ебаный город.

Несмотря на архитектурное величие и историческую претенциозность, Гранд-авеню — всего лишь скопление конторских шкафов. Их притиснули друг к другу и подровняли — неумолимо, едва ли не бесконечным рядом. В шкафах этих можно отыскать рекламные агентства, бизнес-консультантов, тайные потогонные мастерские, модных программистов, финансовые пирамиды, инвестиционные фонды, скромные мечты и большие надежды, начальство и поденщиков, пластиковые кафе и анонимные свидания, бухгалтеров, адвокатов, акробатов и хиромантов, коммерсантов и шарлатанов, системных аналитиков, торговцев косметикой и биржевых воротил. Это спортзалы абсурда и безумные балаганы несбывшихся стремлений.

Все это и многое другое есть на Гранд-авеню. Но самое главное — здесь имеются издатели, целая головокружительная череда издателей. У кого-то — лишь табличка на двери, кто-то — винтики в огромных мультимедийных империях; некоторые запускают на орбиту великие имена, а некоторые несут ответственность за Сидни Шелдона. И все они цепляются за адрес на Гранд-авеню.

Издатели просачиваются на Гранд-авеню, как личинки термитов. Сотни их таятся в лабиринте комнатенок и коридоров, что подстерегает вас за мрачными эдвардианскими фасадами: они плещутся в своем словесном болоте, взбалтывают грязь, размножаются в неволе. Здесь копятся высоченные стопки рукописей и необозримые курганы гноящейся бумаги. Здесь, сопя друг другу в затылок, дамы без макияжа и господа без вкуса к одежде острыми редакторскими карандашами черкают, черкают, бесконечно черкают многотомные излияния самого эгоистичного существа на свете — писателя.

Вот оно — брюхо зверя, изъязвленный желудок национального книгоиздания, и Эдвин де Вальв, что пересекает сейчас Гранд-авеню, направляясь в свою каморку в издательстве «Сутенир Букс Инкорпорейтед», — лишь мелкая клякса в болотной трясине.

«Сутенир Инк.» — почти на вершине пирамиды. Конечно, не чета кому-нибудь из Кабального Клана, не «Бэнтам» или «Даблдей», но все же на голову с плечами выше мелких издательств. Разумеется, Джон Гришэм или Стивен Кинг ему не по зубам, зато найдется какой-никакой Роберт Джеймс Уоллер. Раз в квартал «Сутенир» издает подробный каталог не книг, а «наименований» (это профессиональный термин, книги утоптаны до самой своей неуловимой сути) — от гастрономических причуд знаменитостей до сорокафунтовых готических романов о вампирах. «Сутенир» ежегодно выпускает более двухсот пятидесяти наименований. Окупается не более половины расходов, больше трети книг идет в убыток, а небольшой остаток приносит прибыль. На топливе этих волшебных наименований, этих редких доходных бестселлеров работает вся разветвленная система. В американском издательском мире «Сутенир» считается экономически стабильным.

Хотя основное направление «Сутенира» — нон-фикшн и жанровые романы, иногда — в основном случайно — проскакивают и подлинные шедевры: продираться сквозь утомительную и перегруженную эзотерикой скучищу настолько тяжко, что вы понимаете — вот она, Большая Литература. Именно «Сутенир» первым опубликовал «Название тюльпана»: действие этого «интеллектуального детектива» происходит в средневековом женском монастыре в Бастилле, а главный герой — средних лет математик, ставший семиотиком. Автор, средних лет математик, ставший семиотикой, ворвался однажды в «Сутенир», швырнул свой здоровенный манускрипт, словно перчатку, и объявил сие творение вершиной «постмодернистской гипераутентичности». И ринулся прочь из комнаты — навстречу профессиональной карьере автора афоризмов и основного докладчика (афоризм — пятьсот долларов, доклад — шесть тысяч). И это — несмотря или, возможно, благодаря тому, что за всю жизнь его не посетила ни одна светлая мысль. Все-таки книгоиздание — очень странная область. Как однажды сказал Рэй Чарльз: «Ни один сукин сын не угадает, что же их проймет».

Именно в этот мир, в эту постмодернистскую, гипераутентичную реальность только что вошел наш Эдвин де Вальв.

В «Сутенире» Эдвин служит уже больше четырех лет — с тех самых пор, как отказался от первоначального плана стать профессиональным бонвиваном. (Оказалось, в этой категории почти нет вакансий.) Эдвин работает на четырнадцатом этаже дома номер 813 по Гранд-авеню, в Отделе Нон-фикшн. Сегодня, как обычно, Эдвин остановился купить две чашки кофе у киоска Луи («Хот-доги и Пикули от Луи»). Большинство редакторов «Сутенира» предпочитают более изысканные и модные кофейни, но не наш Эдвин. У него грубый вкус простого человека. Да, Эдвин пьет самую обычную «Яву» Луи, а не какую-нибудь обжаренную вручную смесь из «Кафе Круассан». Этот парень любит настоящий кофе, без причуд. Он бросает деньги на прилавок и говорит:

— Сдачи не надо.

— На латте-моккаччино вам корицу или белый шоколад с миндалем? — интересуется Луи. Обслюнявленная сигара во рту, двухдневная щетина на подбородке(-ках).

Последние четыре года каждый божий день, кроме выходных, Эдвин останавливается у киоска Луи, а Луи так ни разу его и не вспомнил.

— Мускатный орех и корицу, — устало говорит Эд, — и щепотку сушеного шафрана. Пены побольше.

— Минуточку, — кивает Луи, — одну минуточку. В вестибюле 813-го дома по Гранд-авеню звуки неожиданно затихают: эхо шагов, далекий гул лифта, шорох сотни грядущих инфарктов. И все. Смолк белый шум транспорта. Смолкла городская симфония кимвалов.

Только здесь, на Гранд-авеню, можно вздохнуть хоть с каким-то облегчением.

Лишь спустя несколько лет Эдвин обнаружил, что на самом деле он работает на тринадцатом этаже. Официальный адрес «Сутенир Инк.» — кабинет 1407 — не вполне соответствовал действительности. Эдвину открылось это в лифте, когда он рассеянно заметил однажды, что в начале двойного ряда кнопок в паре стоят нечетные и четные числа (1—2, 3—4, 5— 6…), а наверху панели наоборот — четные и нечетные (…16—17, 18—19, 20—21). И только потом, мысленно пробежав по всему ряду чисел, он понял: цифра 13 отсутствует. Это все испортило и разрушило весь порядок. «Сутенир» располагался не на 14-м, а на 13-м этаже. Когда Эдвин упомянул про эту странность, редакторы не обратили внимания, только специалист по оккультизму слегка побледнел.

Держа две чашки кофе (а нам бы тут не грех поинтересоваться, для кого вторая), Эдвин плечом толкнул стеклянную дверь офиса и боком вошел в мир слов. В мир слов и лихорадочного шелеста бумаг, в мир, где оказываются выпускники филфаков — они подавали такие надежды, а теперь редактируют грамматику, испещряют пометками рукописи, черкают и мечтают, что когда-нибудь откроют окно, шагнут в него и упадут вверх, в облака, в золотую кайму света на вершине города, в самую высь, куда тянутся лишь лучи солнца… А пока им надо редактировать книги, сочинять аннотации, ходить по длинным зеленым коридорам под флуоресцентными лампами, делать фотокопии, успевать к сроку, размахивать садовыми ножницами, оскоплять прозу.

Десять минут десятого, а работа уже кипит. Люди проносятся мимо, целеустремленно спешат в никуда. Цветы в издательстве — пластмассовые, но даже они, похоже, гибнут от нехватки солнца.

Когда Эдвин проходил мимо своего жалкого загончика из картонок, склеенных скотчем, сердце упало. На столе высилась бумажная башня. Тяжелые плиты рукописей. «Самотек». Макулатура. Ненужная, непрошеная, неприятная. Здесь умирают мечты. Заявки на издание, сопроводительные письма, целые рукописи оседают толстым слоем на издательских столах повсюду. Каморка Эдвина и так вобрала в себя массу этих отложений. Что за черт? Добравшись до кабинета Мэй в конце коридора, он уже закипал. Как обычно, дверь была не распахнута, но и не закрыта. («Приоткрыта», — немедленно вмешался его экономный редакторский мозг, желая урезать предыдущее изречение под самый корень; все знают, что редакторы славятся особой нелюбовью к писательским расплывчатым отступлениям.)

— Что за черт? — сказал он, входя в комнату. — Что за кипа на моем столе? Я думал, мы взяли стажера.

Мэй подняла взгляд от бумаг:

— И тебя с добрым утром!

В контексте книжного бизнеса Мэй Уэзерхилл считалась преуспевающей — вполне современная целеустремленная молодая профессионалка с громким, однако низкооплачиваемым титулом: Заместитель Главного Редактора по Нон-фикшн, Исключая Биографии, но Включая Ангелов и Похищения Инопланетянами (хотя этим, по утверждениям многих, на самом деле должен заниматься отдел художественной литературы). Мэй была чуть пухловата, немного застенчива и самую малость привлекательна. Хотя «пухловата» — не совсем верное определение. Лучше сказать: «крупновата». «У меня не грудь, — шутила она, — а бюст. В этом отношении я — неовикторианка». То, что у Эдвина было стройно и подтянуто, у Мэй — в складочку и ямочку.

Как ни странно, Мэй, однако, не знала, что самое заметное свойство ее — не грудь, весьма пышная, а губы, красные, восковые. Такой оттенок не встречается, наверное, нигде, кроме карандашей «Крайола». Казалось, будто губы нарисованы, будто на самом деле восковые, навеки приклеенные. Во время разговора Мэй не смотрели в глаза, не в силах отвести восхищенных взглядов от губ. Лицо у нее бледное, почти до полной безжизненности, как и у большинства редакторов. Но в ее случае дело совсем не в этом. Просто Мэй Уэзерхилл создана из фарфора. Мягкого фарфора. Теплого фарфора. Но, тем не менее, — из фарфора. Прекрасного и хрупкого. Когда она смеется или просто улыбается, кажется, будто ее мысли далеко.

— Экзистенциальные глаза, — так однажды (образно) выразился Эдвин.

— Карие, — откликнулась Мэй, — ты путаешь карие глаза с французской философией.

— Возможно, — ответил он, — а может, и нет.

Мэй постоянно металась от одной диеты к другой, что долго озадачивало Эдвина. При таких экзистенциальных глазах — зачем сидеть на диете?

Ко всему прочему, Мэй обладала неуловимой субстанцией, называемой «сила». Сила окружала ее и пропитывала; такова была ее личная марка духов. Отчасти это объяснялось положением Мэй в «Сутенире», но, что важнее, она пользовалась Благосклонным Вниманием самого Издателя («а также его яйцами», по мнению одного ехидного редактора). Мэй Уэзерхилл, менеджер среднего звена, поверенная главного исполнительного директора, руководитель отдела, наняла Эдвина де Вальва на работу и столь же легко могла его уволить. В любую минуту, в мгновение ока, почти по капризу — и бог свидетель, поводов для этого Эдвин давал предостаточно. Но она его не увольняла. Никогда не угрожала ему — ни открытым текстом, ни намеком, потому что… в общем, из-за того Случая на Турбазе «Шератон Тимберленд». После которого все изменилось.



Это произошло во время книжной конференции на севере штата, когда, опьяненные шампанским и дурачествами, Эдвин и Мэй, хихикая, повалились на кровать (просто по-дружески). А потом, как несложно догадаться, шумно дыша, быстро раздели друг друга и принялись слизывать пот друг у друга с шеи (уже совсем не по-дружески). На следующий день во время нудной лекции «известного автора» (или, возможно, это был известный агент) по бедру Мэй медленно потекла струйка — «Эдова сущность», так сказать, — и она поняла: между ними уже ничего не будет прежним.

Они об этом эпизоде не говорили. Кружили вокруг да около, балансируя почти над пропастью, но никогда не произносили вслух этих слов, ставших теперь анафемой: «Шератон Тимберленд». Это стало их Аламо, их Ватерлоо, синекдохой водораздела их дружбы.

Недавно Мэй отредактировала для «Сутенира» причудливый словарь под названием «Непереводимости», где остроумно объяснялись термины, которых нет в английском языке. Целые чувства, целые понятия остались невыраженными только потому, что для них еще не придумали слово. Например, «mono-no-aware?», «печаль вещей» — по-японски это означает некое страстное чувство, которое таится повсюду за внешней стороной жизни. А, скажем, термин «mokita» на языке киривина Новой Гвинеи — «правда, о которой не говорят». Речь идет о молчаливом согласии не говорить о том, что всем известно, как, например, пристрастие к алкоголю тетушки Луизы или скрытая гомосексуальность дядюшки Фреда. Или Случай в «Шератон Тимберленд». Как и то, что Эдвин женат. Все это — «мокита». Что сближало и разделяло Эдвина и Мэй: тонкая, непроницаемая стена «мокиты».

«Он женат, он женат», — повторяла Мэй, когда понимала, что теряет над собой контроль. Когда хотелось нежно погладить его по шее. «Он женат». Чем чаще она повторяла эти слова, тем сексуальнее они звучали.

— Да, мы брали стажера. — Мэй благодарно улыбнулась, когда Эдвин поставил перед ней чашку кофе. Это была, понятное дело, не многозначительная и уж, конечно, не кокетливая улыбка — она просто говорила: «Я знаю, почему ты приносишь мне каждый день кофе. И ты знаешь, что я это знаю. И все же мне это по душе». (Улыбка Мэй многое могла выразить.)

— Почему же стажер не занимается этой макулатурой? — спросил Эдвин. — Трудно класть отказы в конверт?

— Она ушла. Мистер Мид велел ей вымыть его машину и съездить в прачечную. А она под словами «начальная должность в книгоиздании», оказывается, имела в виду что-то более творческое. Сейчас, похоже, чистит в доках загоны для скота. Говорит, разница небольшая.

Эдвин сделал глоток.

— Чертовы стажеры. Куда девалась старая добрая трудовая этика?

Сливки его мокко-латте рассвернулись — если можно так выразиться, — образовав не вполне мерзкое нефтяное пятно ненасыщенного жира. У Луи неподражаемые капуччины — если, конечно, так говорят о капуччино во множественном числе.

— Пока не найдем кого-нибудь нового, — сказала Мэй, — нам всем придется впрячься. Я собрала прошлонедельные поступления — около ста сорока рукописей и примерно столько же заявок — и разделила все между редакторами, более-менее наобум. У тебя, наверное, их с десяток, и для ответов, естественно, я распечатала тебе пачку бланков «по тщательном рассмотрении».

— Но почему мы должны страдать? Нельзя нанять дрессированного гамадрила?

— Помнишь генерала? Когда он без всякого агента просто подсунул под дверь свое предложение — цитирую — «взгляда изнутри на войну в Косово»? Помнишь, как быстро мы крутнулись?

— А, ну да, генерал. Сам Бешеный Пес Маллиган. Такое не забывается. Последняя натовская бомба еще не коснулась земли, а «Операция „Балканский Орел“» уже на лотках. Мы на неделю обскакали «Даблдей» и «Бэнтам». Это было…

— Великолепно?

— Нет, я не то слово ищу… Это было ужасно. Совершенно ужасно. Для меня «Балканский Орел» стал одновременно апексом и надиром мусорного книгоиздания.

— Апекс? Надир? Обожаю твой грязный язык. — Сказав это, она тут же пожалела. Стереть бы всю фразу клавишей возврата. — Эдвин, за работу, хорошо? Разгреби побыстрее, а то на подходе еще.

— Самотек неостановим, да? — Это была скорее констатация факта, а не вопрос.

— Точно, — ответила Мэй. — Ненужные, непрошеные мечты — клеймо цивилизации. Самотек — один из неуничтожимых элементов нашей жизни. Представь себя… ну, не знаю… Сизифом с лопатой. И не забудь: планерка в десять.

— О господи. Наш Мозгоеб уже вернулся?

— Эдвин! Ты не должен давать ему такое определение. Ты же дипломированный филолог, твой репертуар должен быть поизящнее.

— Прости. Меа culpa. Mea maxima culpa[2]. Я имел в виду: наш Говноед уже на месте?

Мэй вздохнула. Так вздыхает человек, уже отчаявшийся достигнуть недостижимого.

— Да, мистер Мид вернулся. Прилетел рано утром и собирает всех во втором конференц-зале в десять часов — ровно в десять.

— Понял. В два часа в десятой комнате.

— До свидания, Эдвин.

Он направился к выходу, но остановился.

— А почему у тебя нет самотека?

— То есть?

— Когда ты раздавала рукописи, почему не оставила немного себе? Пострадать со всеми вместе из солидарности?

— Я уже пострадала. Взяла в пятницу домой тридцать штук и десяток заявок. Сидела с ними весь вечер.

— А-а, понятно. — Эдвин сделал паузу лишь чуточку длиннее, чем нужно. Но достаточную, чтобы фраза повисла в воздухе. Чтобы подчеркнуть тот факт, что Мэй провела вечер одна, с кошкой, читая заявки и непрошеные рукописи. — Ладно, я… э-э… к себе, — сказал он. — Планерка через полчаса. К тому времени разделаюсь, наверное, с половиной.

Мэй посмотрела ему вслед. Выпила кофе. И подумала о множестве «мокит», которые заполняют нашу жизнь, придают ей форму и содержание.

Глава вторая

Эдвин де Вальв взял манускрипт с вершины бумажной башни. Под рукой лежала пачка отказов, готовых в любую минуту отправиться в путь.

Первое письмо от автора из Вермонта начиналось так: «Здравствуйте, мистер Джонс!» (Джонс — вымышленное имя, которым назывались все, если писатель звонил и требовал соединить его с «редактором по заключению контрактов». А надпись на корреспонденции «Мистеру Джонсу, срочно!» сигнализировала о том, что для данной рукописи лучшее место — стопка макулатуры.)

«Здравствуйте, мистер Джонс! Я создал художественный роман о…» Дальше Эдвин читать не стал.

От имени «Сутенир Инк.» хочу поблагодарить Вас за чрезвычайно интересное предложение. Но, к сожалению, после внимательного рассмотрения…

Эдвин взял следующую рукопись. «Уважаемый мистер Джонс, прилагаю свой роман „Луны Тхокстх-Акуогкснира“. Это первая часть трехчастной трилогии, которая…»

…после долгого обсуждения мы пришли к выводу, что Ваша книга, к сожалению, не отвечает насущным задачам издательства.

«Мистер Джонс! Мой блокбастер „Адвокат в бегах“ — стопроцентный бестселлер, гораздо лучше барахла, что пишет этот ваш крутой Джон Гришэм и по которому все с ума сходят. P.S. Я напечатал рукопись через один интервал, чтобы сэкономить бумагу. Надеюсь, вы не возражаете. :-)»

…желаем Вам найти издателя своего произведения и глубоко сожалеем о том, что не смогли пока предложить Вам контракт.

«Уважаемые господа, как мало мы знаем о техническом обслуживании холодильников, однако предмет этот имеет длинную и увлекательную историю».

…Возможно, стоило бы предложить ваше произведение издательствам «ХарперКоллинз» или «Рэндом Хаус» ? («Сутенир» уже много лет враждовал с «Харпер-Коллинз» и «Рэндом Хаус», и они постоянно переадресовывали друг другу свою макулатуру.)

«Уважаемый мистер Джонс, „Осторожно! Осторожно! Осторожно! Пригнись! Отходи!“ Раскаленные докрасна пули брызнули в голову агента Макдерьмита, привыкшего убивать не моргнув газом… Это начало моего приключенческого романа „Убить убийцу!“, набитого действием под завязку. Если хотите узнать, что дальше, придется просить у меня рукопись, тогда все сами увидите».

Но Эдвин уже вставил новый бланк «после тщательного рассмотрения» и об агенте Макдерьмите больше ничего не узнал.

Однако выражение «не моргнув газом» Эдвин не пропустил, решив повесить его на доску объявлений, куда помещали забавные вырезки и графоманские перлы. Эта коллекция была известна под названием «Стена Графоманов». Или «Перлы в навозе». Или «Из мусорной кучи». В блистательной прозе встречалось, например, такое:

Она стояла на вершине холма, ее иссиня-светлые волосы развевались на сквозняке.

И вот еще:

— Какая абсолютная белиберда, — прошипел он.

А вот классика:

Она не сказала ни слова. Лишь прикусила нижнюю губу и облизала верхнюю,

породившая бум среди редакторов: всячески гримасничая, они безуспешно пытались повторить описанный подвиг. «Неморгающий газ» агента Макдерьмита попадет на «Стену Графоманов», но и только. Эдвин вздохнул.

В каждый конверт с рукописями и заявками был вложен конверт с обратным адресом, что несколько облегчало тяжкую работу Эдвина: вскрыть, пробежать по диагонали, отбросить и вложить отказ. Полностью механизированное упражнение по литературной критике. Эдвин редко дочитывал первый абзац сопроводительного письма до конца, вообще не удостаивал вниманием то, что напечатано на ярко-розовой бумаге или матричным принтером, одними заглавными буквами или курсивом (было одно полностью и заглавными буквами, и курсивом — несомненно, в своем роде рекорд) или же с какими-нибудь невообразимыми шрифтами. В таких случаях он просто выуживал конверт с обратным адресом, вкладывал в него соответствующее «после тщательного рассмотрения» и бросал в коробку «Исходящие».

Это скорбный удел даже по макулатурным меркам. Эдвин отхлебнул холодный кофе, вскрыл последнюю рукопись — толстенную стопку бумаги в большущем конверте — и уже собирался отказать лишь на основании объема, когда в проем сунулась раздутая голова Найджела.

— Эдвин! Уже планерка. ОЗОС.

— Что за ОЗОС?

— Оторви Задницу От Стула. Босс ждет.

У Найджела должны были быть гладко зачесанные волосы и масленая улыбка, золотой зуб и ремень из змеиной кожи. Ему бы пошло. На самом деле одевался он безупречно — нарочито небрежно и вместе с тем изысканно. Из редакторов Найджел Симмс был самым обходительным, привлекательным и молодым. Но так казалось лишь составителям рейтинга (редакторам женского пола), причем только на фоне его коллег (редакторов мужского пола). В нормальном человеческом коллективе Найджел в лучшем случае выглядел бы средненько, а в этой клетке для кроликов, в категории «на одну позицию выше библиотекарей по остроумию и привлекательности» он сверкал подобно лощеному жеребцу. Эдвин ненавидел Найджела. Ненавидел по очень простым и банальным причинам. Ненавидел за то, что Найджел был отражением Эдвина в кривом зеркале, более гладкой, приятной и совершенной версией его самого. Ненавидел за профессионализм. За то, что Найджел не курил. В общем, за все.

Не то чтобы Эдвин де Вальв был неряхой. Отнюдь. Он всегда старался одеваться стильно или, по крайней мере, не слишком скучно. Одежда на нем сидела хорошо — примерно так же, как пиджак от «Армани» на вешалке. Проблемы начинались, когда ему приходилось снимать этот пиджак, или же надевать шорты с сандалиями, или — худший вариант — раздеваться при свидетелях и/или перед зеркалом. Собственная тощая фигура — сплошные руки-ноги, локти-колени — отравляла ему жизнь. Однажды Эдвин даже пережил сильный, почти нервный, полугодовой приступ бодибилдинга и белковых коктейлей, пытаясь «накачаться» и стать «мачо». Как лихорадочное помрачение рассудка. Кожу он смазывал маслом, тягал штангу и выжимал над головой невообразимые тяжести, пока не начинали дрожать ноги, спину не схватывало, а на лице не выступали комические гримасы Халка Хогана (но не с таким артистическим блеском) — и все это под ободряющую ругань тренера-кроманьонца со стероидными узлами мускулов. Несколько раз ему грозило кровоизлияние в мозг, каждый вечер он еле приползал домой — и ради чего? Да, теперь он был не тощим, а жилистым и тощим. Мускулов не прибавилось — они похудели. «Как освежеванный лемур», — вздыхал Эдвин, глядя на свое голое тело в зеркале.

Найджел Симмс выглядел как модель на заднем плане снимков в журнале мужской моды: для обложки не очень, а для фото внутри сойдет. Эдвин же напоминал хиляка из стародавних рекламных комиксов Чарлза Атласа — того, что на картинке «до». Парня, которому до скончания веков будут пинать в лицо песок.

— Еще одна. — Эдвин взглянул на последнюю рукопись в стопке. — Ладно. Я быстро.

Он вытащил ее из обертки. Толстая, не меньше двух стопок писчей бумаги, больше тысячи страниц. Господи. И ради этого гибнут деревья… Письмо (да и вся рукопись — Эдвин специально ее пролистал) оказалось отпечатано на старой машинке. Зрелище так удивило Эдвина, что его рука с бланком отказа повисла в воздухе. Он обратился к титульному листу. «Что мне открылось на горе», — написал какой-то Раджи Тупак Суаре. По всей странице — Эдвин чуть не загоготал — разбросаны маленькие наклейки с маргаритками (маргаритки, с ума сойти!), а внизу от руки приписано: «Живи! Люби! Учись!»

Эдвин фыркнул. «Живи! Люби! Учись!» В голове уже вертелся ответ: «Пошел! Ты! На хуй!» Он достал сопроводительное письмо и углубился в чтение:

Дежурному по макулатурной куче, то есть Вам — тому, кто сейчас читает мое письмо, возможно, издевается над светлым жизнеутверждающим девизом, сидя в своем офисе, в унылом и сером офисе, или, возможно, даже не в офисе, даже не в унылом и не сером — возможно, это каморка, крохотная комнатенка среди комнатенок побольше, Вы сидите там, безымянный и несбывшийся, как Ваши надежды и мечты, которые Вы заперли в этой каморке, шепчете их ночью, чтобы никто не услышал. Никто, кроме Господа. Если Он существует. А если нет? Тогда что? Пустота, лежащая в центре Вашего бытия, не остается незамеченной, она лишь придавлена, удерживается на привязи… Впрочем, Вы и сами это знаете, верно?

Сердце Эдвина еле заметно сжалось. Улыбка исчезла, по коже побежали мурашки, его передернуло. Так бывает, когда знаете, что за вами следят, и Эдвин едва не кинулся задергивать шторы и забираться под стол. К счастью, в каморке не было окна, поэтому ему не грозили ни любопытные, ни случайная пуля снайпера, ни — того хуже — вид на город.

Мой рецепт человечеству — назвать его «книгой» было бы неверно — результат семимесячного уединения высоко в горах Тибета, где дни напролет я сидел, глубоко погрузившись в медитацию, без пищи и воды. Постепенно мне открылись взаимосвязи проблем человечества и их решение. Итак, они перед Вами. Я предоставляю Вам право публикации этого важнейшего труда. Для чего моя «книга»? Она принесет счастье всем, кто ее прочитает. Она поможет похудеть и бросить курить. Излечит от пристрастия к азартным играм, алкоголю и наркотикам. Позволит людям обрести душевное равновесие. Научит высвобождать интуитивную творческую энергию левого полушария, верить в себя, обретать утешение, зарабатывать деньги, радоваться жизни, а также гармонизировать сексуальную жизнь (благодаря моему открытию Любовной Техники Ли Бока). Читатели станут более уверенными, спокойными, умиротворенными, не такими одинокими. Кроме того, «книга» поможет улучшить осанку и грамотность, придаст смысл и подарит цель жизни. В ней есть все, что нужно людям, все, чего они жаждут. Она принесет счастье всему миру.[3] Человек в маленькой серой каморке, я предлагаю тебе Свет. Истинный Свет. Искренне Ваш, Тупак Суаре.

Уважаемый мистер Суаре! Это, конечно, неподражаемо. Не знаю, кто внушил Вам мысль, что самый верный способ напечатать Вашу рукопись — оскорбить редактора такого замечательного и преуспевающего издательства, как «Сутенир Инк.». (Кстати, я сижу в просторной комнате, отделанной полированным дубом, из окна открывается вид на океан, а не в какой-то унылой серой каморке, как Вы самоуверенно утверждаете.) Я хотел было отослать обратно Ваш машинописный сборничек дурацких самонадеянных советов, но, видя, что Вы — явно сбрендивший, невменяемый, полоумный псих, я лучше Вашей рукописью подотру…

Конечно же, Эдвин этого не написал. Нет. Сунул в конверт еще один стандартный отказ, в котором мистеру Суаре сообщалось о «неутешительном решении» и предлагалось отправить данную рукопись — и, разумеется, все остальные, которые, возможно, у него имеются — в «ХарперКоллинз» или «Рэндом Хаус». «Напишите, что вас направили из „Сутенира“», — накорябал Эдвин в конце.

Однако что-то необычное было в тоне того письма. Завораживающее и зловещее, сродни страху, когда незнакомый прохожий на улице вдруг произносит ваше имя. Эдвин напомнил себе, что из горы макулатуры извлекались великие книги. И дьявольские тоже. «Энн из Грин-Гейблз» выудили из самотека. Как, согласно легенде, и «Майн Кампф». И это имя, это имя: Тупак Суаре. Где он его слышал?..

— Эдвин, давай скорее! — Мэй, казалось, еле сдерживается. — Мистер Мид ждет! Я выскочила под отвлекающим предлогом — якобы за папкой. Планерка уже идет, пошли!



Эдвин крутнулся на стуле и улыбнулся ей.

— Ого! Ты употребила в речи оборот «под отвлекающим предлогом».

— Скорее давай! Я пошла. — И убежала.

— Иду, иду. — Эдвин рылся в рукописи, пытаясь найти конверт с обратным адресом. Но его не было. Эдвин проверил упаковку, обшарил стол и даже посмотрел на полу — вдруг конверт выпал. Ничего нет. «Так ты еще и конверт не вложил? Ну и козел же ты, мистер Суаре». По издательским правилам, все рукописи без конверта с обратным адресом возвращаться не должны, но это блеф. Такие рукописи возвращали постоянно. Но не сегодня. На календаре понедельник, у Эдвина разыгралась язва, его ждет тупоголовый босс — да и сам Тупак Суаре уже порядком надоел. Эдвин запихнул раздутую рукопись и письмо обратно в упаковку, закрыл и накатом швырнул в мусорную корзину.

— И так много чести, — пробормотал он, схватил блокнот и выскочил из каморки. Вот и покончено с Тупаком Суаре. Так, во всяком случае, думал Эдвин.

Глава третья

Когда Эдвин вошел, планерка была в самом разгаре. То есть хорошие булочки уже расхватали. Он принялся копаться в жалких остатках — черника и бананы пошли в дело первыми, оставалась никого не прельщавшая гадость из отрубей, цуккини и тыквы, — и тут всемогущий мистер Мид оторвался от своего диапроектора и одарил Эдвина назидательной отеческой улыбкой:

— Эдвин! Как приятно, что ты к нам присоединился.

Мистер Мид — бэби-бумер в худшем смысле это-го слова. Ему перевалило за пятьдесят, а он все пытается — как бы сказать точнее? — хипповать. Или вроде того. Сам носит на работу джинсы, но другим не разрешает. (Как бы в знак того, что он не «застегнут на все пуговицы», что он — «мужик что надо», или какую другую хрень.) Мистер Мид лысел, и его жидкие седые волосы — говорят, крашеные, поскольку натуральная седина выглядела у него не очень естественно, — были схвачены сзади в тугой маленький хвостик, похожий «на пенис чихуахуа», по незабвенному описанию Эдвина. И как любой лысеющий бэби-бумер, мистер Мид отрастил бородку в качестве компенсации (или по рассеянности — трудно сказать). Он носил очки какой-то жуткой восьмиугольной формы, как бы стремясь показать, что их обладатель идет и ногу со временем как в области оптической моды, так и — в расширительном смысле — в политике, бизнесе и жизни. Мистера Мида Эдвин терпеть не мог. Ненавидел он многих, но особенно — мистера Мида в его вельвете, при галстуке и с вечным выражением «Я рассказывал вам об истинном духе Вудстока?» на морде. А особенно Эдвин ненавидел, когда мистер Мид указывал на его плохое поведение на работе, неаккуратность, молодость и неопытность. Да, Эдвин плохо себя ведет. Да, он неаккуратный и неорганизованный. Но зачем так глумливо это подчеркивать?

Мистера Мида звали Леон, но все знали, что он просто-напросто Леон, ударение на первом слоге — обычная показуха. Однако фамилия босса поражала Эдвина — настоящая эмблема бэби-бумера, приторная на слух, прекрасная характеристика всего поколения.

И вот когда Эдвин, дрейфуя в придавленном тупостью собрания расположении духа, ковырялся в отрубях с тыквой и старался не клевать носом от скуки — тут-то он и почувствовал, что все уставились на него и ждут, что он скажет. Напомнило ощущение от письма, приложенного к рукописи о горе (название уже стерлось с доски его сознания). Но сейчас это было уже не предчувствие.

Когда Эдвин поднял глаза, все присутствующие — Мид с покровительственной улыбкой на лице, Мэй в паническом смятении и Найджел со зловещей усмешкой, — все до единого очень внимательно на него смотрели.

— Ну? — сказал мистер Мид.

Всего-то один слог, но как тяжело и влажно он улегся на разум Эдвина. Он принялся судорожно рыться в своей кратковременной памяти, тщетно пытаясь привязать к себе то, о чем шел разговор. Блокнот бесполезен — там лишь кучерявые каракули и вдохновляющие девизы наподобие «чихуахуа» и «блабла-бла-бла». Он взглянул на Мэй. На ее лице читалось такое напряженное ожидание, будто у нее с минуты на минуту начнутся роды. Пауза уже не на сносях. Это полная программа: на подходе тройняшки, где наркоз? вызовите «скорую» кто-нибудь!

— Да? — ответил Эдвин.

Мистер Мид обнаружил непредвиденную дыру в осеннем каталоге. Уже шесть или семь лет в октябре «Сутенир» публиковал книги некоего доктора из Джорджии, известного под псевдонимом «мистер Этик»: один год — «Путеводитель по этике для каждого», другой — «Введение в этику для современного руководителя», потом — «Как вести этическую жизнь в нашем безумном запутанном мире» и так далее. (Чем больше мистер Этик преуспевал, тем длиннее становились названия, а содержание — жиже. Говорили, будто последнюю книгу он диктовал секретарше по утрам во время бритья.) Его новейшее творение — «Семь привычек высокоэтичных людей — и какие уроки жизни они могут вам преподать!» — находилось на стадии технической редактуры. Но две недели назад Этика задержала за уклонение Налоговая служба, и ему, несмотря на чистосердечное признание, грозил срок от восьми до десяти лет. Издание целой серии книг Этика по самосовершенствованию приостановлено. Но при чем тут Эдвин, непонятно.

— Мы ждем. — Мистер Мид по-прежнему улыбался.

— Ждете, сэр?

— Твоих предложений.

— Моих предложений?

— Именно, твоих предложений. Помнишь, перед моим отъездом на прошлой неделе мы немного поболтали? Я спросил, как поживает твоя тетушка, ты сказал, у нее все хорошо. Мы поговорили о том, что выход следующей книги мистера Этика откладывается. Я сказал: «Черт возьми, чем заполнить дыру в каталоге?» А ты ответил: «Не беспокойтесь. У меня на осень есть отличная книга по самосовершенствованию». На что я сказал: «Потрясающе! Расскажешь об этом, когда вернусь». А ты сказал: «Конечно!» Что, неужели ничего не помнишь?

— Но у меня нет тетушки.

— Господи, да при чем тут тетушка! Итак, чем нас обрадуешь? — Мистер Мид посуровел. Его терпение явно подходило к концу.

Эдвин с трудом сглотнул, почувствовал, как бьется пульс в висках, и дрожащим голосом вымолвил:

— Да, сэр. Я тут кое над чем работаю.

— Над чем же?

— Это… м-м-м… книга. Очень интересная. Вот с чем я сейчас работаю. С книгой.

— Продолжай, — подбодрил Мид. Найджел зловеще улыбнулся:

— Да, пожалуйста, продолжай. Нам всем очень интересно.

Эдвин откашлялся, стараясь сохранять спокойствие:

— Эта книга о том, как похудеть.

— Таких много, — сказал Мид. — В чем изюминка?

— Ну… еще она о том, как бросить курить.

— Дешевка для супермаркетов. Нам нужен бестселлер по самосовершенствованию, большой формат, мягкая обложка. Реальное мясо. А ты говоришь — похудание и курение. Меня тут не было почти две недели, и у тебя не появилось ничего приличнее?

— Нет, появилось. Там еще говорится о том, как улучшить половую жизнь. Называется это, кажется, Техника Ли Пока — или, может, Ли Бока. Настоящий переворот. Новое слово в сексе.

Мид нахмурился, но одобрительно:

— Секс. Мне нравится.

И Эдвин понял, что удача ему улыбнулась. Все пошло как по маслу: чем больше он заливал, тем больше воодушевлялся Мид, тем задумчивее хмурился и тем энергичнее кивал.

— Еще эта книга о том, как зарабатывать деньги.

— Прекрасно.

— …как самореализоваться. И достичь внутренней гармонии.

— Отлично, отлично. Дальше.

— …как поверить в собственные силы, приобрести уверенность в себе и стать более чутким, а еще там… в общем… советы для фондовой биржи. Все, что хотите. Деньги. Секс. Похудание. Счастье.

— Слушай, а мне нравится, — сказал Мид. — Универсальное совершенствование!

Сидевший напротив Найджел заулыбался зловещее некуда — вылитый Люцифер во плоти. Мистер Мид сиял. Мэй нервничала. Эдвин чувствовал, что сейчас упадет в обморок.

— Великолепно, — сказал Мид. — К следующему понедельнику, когда я вернусь, пусть книга лежит у меня на столе. (Мид пребывал в вечных разъездах — то на симпозиум поддержки книгоиздания, то на Франкфуртскую книжную ярмарку.) — Кстати, как, ты сказал, называется?

— Называется?

— Ну да, называется. Как?

— В смысле, каким будет название книги?

— Не будь таким тупым. Конечно, название книги, чего ж еще? Как ты ее назовешь?

— Она м-м-м… называется э-э… «Что мне открылось на горе».

— На горе? Не понимаю. На какой еще горе?

— На горе, сэр. На очень высокой горе. В Непале. Или в Тибете. Автору там многое открылось. Отсюда, собственно, и название.

— «Что мне открылось на горе». — Мид потер подбородок. — Нет, не то. Совсем не то. Нет блеска.

— Можно вынести в заглавие основные темы. Например: «Клевый секс, стройная фигура, большие деньги». Разбросать там восклицательных знаков, чтоб выразительнее, или даже…

— Нет-нет, слишком много слов. Длинные названия на сегодняшнем рынке не в ходу. Нужно короткое и точное. Может, один емкий образ. Или аллюзия на известный фильм. Чтоб намекало читателю на предстоящее «волшебное путешествие». Вроде «Волшебник из Страны Оз».

— Или «Вторжение бешеных стручков», — прошептал Эдвин.

— Что касается особенностей длины названия, — продолжил Мид, — «Паблишерс Уикли» за прошлый месяц напечатал обзор названий нон-фикшн. Получилось, что среднее количество слов… сколько, Найджел?

— Четыре целых шесть десятых.

— Вот-вот, 4,6. Оптимально для удачного названия нон-фикшн. Будем придерживаться этих параметров, договорились?

— А что такое, по-твоему, шесть десятых слова? — спросил Эдвин. — Отвечай, безмозглый, крашеный, облезлый, сбрендивший придурок! — Но так формулировать вопрос Эдвин не стал. — Шесть десятых, сэр?

— Именно. Имеется в виду… — Мид на секунду задумался. — Ну, как бы сокращение. Или предлог. Определенный или неопределенный. Или подожди-ка! Слово через дефис. Получается 1,6 слова, верно?

Далее последовала длинная бестолковая дискуссия на тему: артикль — это целое слово или шесть десятых?

— Вероятно, — продолжал Мид, — надо провести собственное исследование. Взять среднее количество слов в названиях из десяти последних каталогов и разделить на 0,6.

— Я сейчас же займусь этим, мистер Мид, — пообещал Найджел, лихорадочно царапая в блокноте эту белиберду. (К вечеру Мид все равно позабудет о своей просьбе начисто.)

— Отлично. И не забудь префиксы, Найджел. Не стоит их исключать. Они могут войти в эти шесть десятых.

— Выделю их в отдельную подглавку, — сказал Найджел.

— И помните: объем книги должен составлять триста восемьдесят три страницы. Таков средний показатель для современных бестселлеров. Объем следует подгонять под — сколько я сказал? триста восемьдесят три. Понятно, Эдвин?

Но к этому времени тот уже привязал веревку к стропилам и безжизненно болтался на ее конце. Мид обратился к Мэй:

— Ну как? Что ты об этом думаешь? Только честно.

— Вряд ли нам стоит тратить на это столько времени.

— Да. Ты права. Мы тратим уйму энергии, ссорясь по мелочам. — И пренебрежительно махнул на Эдвина. — И зачем он только поднял эту тему? Соберись, Эдди. Вот чего не хватает твоему поколению. Собранности. Мне вспоминаются аналекты Конфуция — они были сильно в ходу во времена моей юности. Кажется, я был тогда в Вудстоке — или в Сельме. Но отголоски до сих пор со мной. Безусловно, его лучше читать в оригинале, но суть в том, если угодно, что В любой иерархии… или нет, погодите, мне, кажется, вспомнился принцип Питера, а не Конфуций…

— Сэр? — Мэй попыталась вернуть беседу в русло реальности. — Мы обсуждали изменения в осеннем каталоге.

— Ах да, осенний каталог… Именно. Верная мысль, Мэй. Хорошо, что подняла вопрос. Итак, как известно, выпуск серии мистера Этика заморожен на неопределенное время, так что придется засучить рукава и тащить себя из болота, бла-бла-бла-бла, пенис чихуахуа.

Эдвин уже выключил назойливую болтовню — точно так же поворотом колесика глушишь белый шум проповедника-фундаменталиста. Хотя до конца планерки он просидел за фасадом спокойствия, сердце его сжималось в паническом ужасе. Попался. Сам себя загнал в угол, опечатал все выходы, запер дверь и проглотил ключ. Только один человек теперь мог его спасти: Тупак Суаре.

— …именно тогда я решил посвятить свою жизнь чему-то более важному, более высокоморальному. — Мид заканчивал очередную назидательную повесть из жизни. — С тех пор я не оглядываюсь назад. Никогда.

Эдвин еле сдержался, чтобы не вскочить на ноги, безумно аплодируя и выкрикивая: «Браво! Браво!»

Шестидесятые не умерли — они стали просто очень, очень нудными.

Когда собрание кончилось, Найджел догнал Эдвина.

— Отличная презентация, Эд. Что это? «Делает деньги, прекрасно на вкус и лечит рак»?

— Иди отлей, Найджел.

— Это будет лужа, в которую ты только что сел. Эдвин обогнал Найджела, а тот остановился и весело крикнул:

— Она, кстати, вполне здорова! Эдвин обернулся:

— Кто?

— Моя тетушка Присцилла. У нее все хорошо. Оказалось — легкая простуда. В любом случае, удачи! Похоже, твой проект намного интереснее моего.

Вот скотина.

— Чао! — И Найджел скрылся у себя в кабинете. Там, где есть вид из окна.

Эдвин поплелся к себе, бормоча под нос страшные клятвы и ругательства в духе короля Лира: «Я им покажу. Они у меня узнают». В каморке его ждала Мэй.

— Знаешь, — она оглядела стены, — никто ведь не запрещал вешать плакаты или добавлять личные штришки. Мистер Мид это поощряет. Говорит, это «воспитывает спонтанность работника». Честное слово, твой кабинетик — самый голый, самый…

— Это протест, — ответил он. — Я против цветочков, шариков, детских фото и вырезанных из газет комиксов.

— Очень по-дзенски. — Мэй села на стол, оперлась локтем о пачку рукописей, готовых отправиться в обратный путь. — Рассказывай. «Что мне открылось на горе». Из какой шляпы ты ее достал? Я про это ничего не знаю, а ведь я распределяю почту. Только не говори, что все придумал. Ведь это не так?

— Мэй, пойми. Мне больше ничего не оставалось.

— Эдвин, пошли к мистеру Миду прямо сейчас, все ему объяснишь: в минуту слабости, в приступе утренней усталости после выходных ты…

— Слушай. Я думаю, все получится. Помнишь, как ты брала меня на работу? Помнишь мое первое задание? Редактировать «Куриный бульон для жаждущего сердца» — самую успешную серию по самопомощи. Помнишь, что ты мне сказала тогда? «Не волнуйся, книги сами пишут себя. Люди присылают поучительные случаи из жизни, а так называемые авторы компонуют все эти слюни и сопли и дают броское название. А редактор лишь проверяет пунктуацию и орфографию». Раз плюнуть. И что случилось потом? Всего вторую неделю я мучился с этим «Бульоном» — вторую неделю, — и тут заявляются авторы, загорелые и скорбные, с ног до головы в золоте. И говорят: «Произошла загвоздка». Это про «Бульон» № 217: «Куриный бульон для плоских стоп». А в чем дело? «Беда. Иссякли трогательные истории о детишках, больных раком костей. Кончились поучительные случаи из жизни. Запас исчерпан». И что я сделал? Что я сделал, Мэй?

— Знаешь, не люблю, когда повествование строится на диалоге.

— Я прибежал к тебе плакаться? Сдался? Признал поражение? Нет. Я выслушал их и сказал: «Все ясно, джентльмены. Есть только один выход из положения — подделка». Порылись в архивах, взяли по два самых незапоминающихся анекдота из предыдущих двухсот шестнадцати выпусков и упаковали под заголовком: «Самая большая тарелка разогретых остатков для страдающей души». Помнишь, что было дальше?

— Да, — сказала Мэй, — помню.

— Семнадцать недель в списке бестселлеров «Тайме». Семнадцать недель, черт побери! На две недели дольше «Балканского орла». Семнадцать недель — и никто, ни один читатель, рецензент или чертов книготорговец ничего не заподозрил. Не поняли, что мы просто перемешали старый материал! И не говори, что у меня не получится. Здоровье, счастье и горячий секс? Раз плюнуть. Я все сделаю, Мэй. У меня все получится.

— Эдвин, но у тебя всего неделя. Мистер Мид ждет рукопись после возвращения, а тебе нечего показать. Совсем нечего.

— А вот здесь ты ошиблась. Кое о чем ты и не догадываешься. Есть такая рукопись! — Эдвин вышел из-за стола и театральным жестом запустил руку в мусорную корзину.

Корзина была пуста.

Глава четвертая

— Срань. — Только это слово возникло в сознании Эдвина, только оно возникло в его голове, только оно, скользнув по нёбу, сорвалось с языка. Два миллиона лет эволюции человечества, пятьсот тысяч лет существует язык, четыреста пятьдесят — современный английский. И вот из всего богатейшего наследия Шекспира и Вордсворта Эдвину вспомнилась только «срань».

Мусорная корзина была пуста. Толстая рукопись с душком самосовершенствования и лживых обещаний исчезла, а вместе с ней — надежда Эдвина на головокружительный скачок продаж, который он только что обещал мистеру Миду.

— Вот срань, — повторил он.

Это слово, как вы, вероятно, уже догадались, было одним из его любимых. Когда Мид выдал талоны со скидками на курс психотерапии (вместо рождественской премии), Эдвин именно им предсказуемо продолжил фразу «Жизнь — это поле…» Очевидно, правильный ответ что-то вроде «цветов». Но Эдвин шустро уточнил, что «цветы растут из срани, и потому, ipso facto[4], срань с логической и временной точки зрения предваряет цветы». После чего терапевт пожаловался на головную боль и закончил сеанс раньше времени. Сейчас при виде пустой мусорной корзины, представив себе все вытекающие ужасные последствия, Эдвин вновь прибегнул к этому слову.

— Вот срань-то.

— В чем дело? — спросила Мэй.

— В мусорке. Она пуста. Я сунул туда руку, а она пуста. И сейчас вот пуста по-прежнему.

— Ну да. — Мэй направилась к выходу. — Знаешь, более дурацкого фокуса я в жизни не видела.

— Да нет, ты не поняла. Рукопись лежала тут. Прямо в ней.

И тут, за гулом флуоресцентных ламп и приглушенным бормотанием мумий за стенами каморки, Эдвин услышал еле уловимый звук — скрип. Тонкий жалобный скрип — на одной слабой ноте. Эд отлично знал, что означает этот звук. Скрип мусорной тележки на шатких колесиках — он отвлекал его и доводил до белого каления всякий раз, когда — как его там? Рори! — когда уборщик Рори дважды в день опустошал мусорные корзины и вяло подметал пол.

Рори вообще отличался медлительностью, и эта черта его характера могла спасти Эдвина. Если поймать Рори, пока он не ушел, удастся спасти толстый конверте…

Ага, но на этом месте в размышлениях Эдвин уже рванул с места.

— Ты куда? — крикнула вслед Мэй.

— На поиски! — крикнул он через плечо, проносясь по лабиринту комнатушек и лавируя между зеваками. — Я иду искать!

Эдвин пролетел через комнату стучащих копировальных машин и боковой коридор, мимо общей комнаты, просквозил через обрывки сплетен, ароматы духов и затяжную редакционную скуку. Он мчался точно вспышка, взрыв энергии, стрела на предельной скорости или сорвавшаяся с цепи молния.

— Тормози на поворотах! — вопила, расступаясь, массовка. — Тормози!

Скрип усиливался, расстояние между Эдвином и Рори неуклонно уменьшалось, и, наконец, выскочив из коридора, он увидел каблук. Каблук Рори, скрывшийся в грузовом лифте. И тут сочетание выросшей скорости и сократившегося расстояния создало странный оптический эффект: когда двери лифта медленно закрывались, Эдвин оторвался от земли. Он полетел — ноги уже почти не касались пола. Оставалось только долететь до лифта, театральным жестом сунуть в двери руку, посмотреть, как они открываются, и, подбоченясь, так же театрально воскликнуть: «Отдай рукопись!» Не тут-то было. В полном соответствии с парадоксом Зенона о времени и расстоянии медленные двери лифта медленно сомкнулись как раз в тот момент, когда Эдвин чуть не врезался в них (на площадке перед лифтом до сих пор виден тормозной путь его подметок).

— Вот срань-то, — выругался Эдвин.

Ну, ничего. Несмотря на свою литературную профессию и истинно литературную душу, Эдвин ходил в кино (и часто) и прекрасно знал, что делать дальше.

Лестничный марш — поворот, лестничный марш — поворот, лестничный марш — поворот, лестничный марш — поворот, лестничный марш — поворот, лестничный марш — поворот… Когда он добрался до восьмого этажа, у него кружилась голова, дрожали колени, а сам он, несколько растерявшись, понял, что реальная жизнь отличается от экранной. Его не спасут ни редакторский эллипсис, ни прыжок в лестничный колодец, ни смена плана, где он возникает на первом этаже в момент прибытия грузового лифта. Нет. Эдвину пришлось бежать по всем проклятым ступенькам всех проклятых лестничных маршей. Это его слегка удивило. Он прекрасно знал, что книги врут, особенно книги по самосовершенствованию, но всегда почему-то считал, что в кино — все как в жизни. (В студенческие годы он тайком ходил на фильмы со Шварценеггером — в них не надо было искать скрытый смысл и причины человеческих поступков. Больше всего он любил «Конана-варвара», даже несмотря на то, что Арни цитировал там Ницше, несколько нарушая общую гармонию.) Узнай его начитанные друзья, что вместо размышлений над Т. С. Элиотом и Эзрой Паундом он не пропускает ни одного дневного сеанса, когда показывают «Конана», ему бы объявили бойкот. Или, по крайней мере, устроили интеллектуальный эквивалент головомойки. Все годы учебы Эдвин вел постыдную двойную жизнь: внешне начитанный аристократ, а в душе — грубый популист. И сейчас, во время героической погони за уборщиком Рори вниз по бесконечной лестнице, Эдвин де Вальв столкнулся с удручающей истиной: кино о Конане-варваре, возможно, не полностью отражает реальность.

Поэтому он сделал то, что и любой настоящий герой в подобных обстоятельствах: сдался. Пошатываясь, вошел на седьмой этаж — выдохнув: «Счастливая семерка», чем очень удивил секретаршу в чьей-то приемной.

— Вы откуда? — недовольно спросила она, когда Эдвин доковылял до лифта и нажал кнопку.

— С тринадцатого, — просипел он.

— Тут нет такого.

— Именно, — подтвердил Эдвин. — Именно.

Пока лифт неторопливо опускался, до Эдвина доносились средневековые скрипы и стоны цепей и блоков. Все ниже и ниже опускался он, в самые темные подвалы здания. Главное — найти Рори, и все будет хорошо, в этом он был уверен. Рори Эдвин нравился, сомнений не было. Хотя Эдвин — уважаемый редактор в крупном издательстве, он старается не зазнаваться. Изо всех сил «поддерживает контакт» с простыми трудящимися. Всегда перебрасывается парой слов с Рори, когда тот везет свою скрипучую тележку по коридору «Сутенир Инк.»: «Здорово, Джимбо! Как жизнь молодая?» (А может, он Джимбо? Нет, точно Рори. Уборщик Джимбо был где-то в другом месте.) Иногда Эдвин делал вид, что пихает его кулаком в плечо: «Здорово, старина!» — или спрашивал про хоккей. Рори очень любил хоккей на льду. Потому что однажды сказал: «Очень люблю хоккей». Поэтому Эдвин спрашивал: «Как дела у „Рейдерc“?», а Рори отвечал… что-то. Эдвин забыл, что именно. Возможно, нечто вроде «Да, брат, „Рейдерсы“ всем наподдали». В общем, обычный треп о спорте. Короче говоря, Эдвин ему нравился.

Итак, когда лифт натянул поводок до предела, настроение Эдвина заметно улучшилось. Все будет отлично. Он пихнет Рори кулаком в плечо, спросит о «Рейдерсах» и небрежно упомянет о том, как случайно положил не туда один очень важный пакет. Рори сходит и принесет его, а Эдвин в благодарность предложит: «Может, как-нибудь пивка попьем?» — и они его никогда не попьют. Так что все отлично.

Но для начала надо найти Рори. Или Джимбо.

И вот теперь Эдвин, словно герой минималистской пьесы, бродил по темным этажам. Складские помещения вели к заброшенным подземным гаражам, а те вновь выходили в грязные коридоры и пустые вестибюли. По сырым, темным, огромным помещениям разносилось эхо капели. В стены словно въелся запах серы и угарного газа. В какой-то момент Эдвин принялся насвистывать.

Крыса находит выход из лабиринта путем случайных попыток. Точно так же Эдвин неожиданно наткнулся на Склад Уборщиков и Мусорное Отделение № 3. Он уже проверил № 1 и № 2 — ничего, а номера 4, похоже, не существовало вообще, поэтому…

— Здорово, Рори, старина! Ну как там жизнь молодая?

Рори, неопрятный человек средних лет с мягким лицом, обернулся:

— Эдвин? Сверху, из «Сутёнира»?

— Точно! — Широкая улыбка.

— Запомнил мое имя, надо же. Обычно-то звал меня Джимбо.

— А, ты про это… — Эдвин фыркнул. — Ты просто похож на одного типа… мы звали его Джим. Поэтому я так тебя и прозвал. Бывают у меня странности. Подшутить люблю и всякое такое.

— Ну ясно. — Рори вытряхивал совок в большую матерчатую сумку. — Каким ветром тебя сюда занесло?

— Видишь ли, я случайно выкинул чрезвычайно важный конверт, такой толстый. От человека по фамилии Суаре. Ты вытряхиваешь мою мусорку, а мне этот пакет нужен, так что…

— Черт, я небось уже вывалил его в компрессор. Погоди-ка. — Рори шагнул к побитой приборной доске, нажал большую красную кнопку, и шум, которого Эдвин даже не заметил, внезапно умолк. — Мы пакуем мусор и закидываем в погрузочный док для перевозки. Заберись внутрь, посмотри, а я гляну в пару баков, которые еще не выгреб.

— Внутрь?..

Не менее получаса Эдвин рылся в отходах. Безрезультатно. Выбравшись в конце концов наружу — он все время побаивался, что Рори включит машину, пока он внутри, — он был весь в кофейной гуще и яичной скорлупе.

— Небось из кафетерия, — прокомментировал Рори. — Со второго этажа. Может, тебе посмотреть в контейнере побольше? Вон в том.

И снова Эдвин вдохнул поглубже и снова нырнул. На этот раз вместо помоев и кофейной гущи его встретила Смерть от Тысячи Бумажных Порезов. Это из «Сутенира», сомнений нет — стопки бумаг, пустые банки из-под чернил, которые пачкали синим пальцы Эдвина. Все пропиталось заправкой для копира (не то чтобы неприятно пахнет, решил Эдвин, однако наверняка токсин с кумулятивным эффектом).

— Елки зеленые, вы что, мусор не сортируете? Для переработки?

— По идее, должны, — ответил Рори.

Пересмотрев весь утренний мусор, конверт за конвертом, рукопись за рукописью, по колено в словах и чернилах, Эдвин признал свое поражение.

— Пересмотрел все проклятые пакеты, — сообщил он. — Ничего. Ни черта. Пропал.

— А пакет важный, да?

— Да.

— Очень?

— Да, да, — раздраженно ответил Эдвин. — Очень, очень важный. Я же ясно сказал. Его нужно найти, Рори. От него зависит вся моя карьера.

— Не знаю, смогу ли помочь. Я через час ухожу — у меня утренняя смена. Может, Дейв или Марти помогут. Их смена с двенадцати.

— Черт возьми! У меня нет времени. И тут вдруг Рори тихо спросил:

— Погоди-ка… Пакет — такой толстый, да? А на первой странице маргаритки?

— Да! — Глаза Эдвина загорелись. — Маргаритки! Где он?

— Ушел. В первом баке. Там оставалось место, и я его туда бросил.

— И?..

— Он уже небось на барже. Эдвину стало дурно:

— На барже? На барже? Какой еще барже? — Воистину, стигийская перспектива. Так и оказалось.

— Да на мусоровозке. Отходит каждый день, примерно в… — Рори взглянул на часы: — Да вот прямо сейчас.

Так Эдвин де Вальв оказался на острове Белфрай посреди гор мусора: он карабкался по нагромождениям мусорных мешков, спотыкался о кучи пластмассы, в тщетных поисках одного-единственного конверта с макулатурой среди бескрайнего макулатурного моря. Бульдозеры сгребали отсыревший мусор в овраги, выравнивая и формируя изменчивый пейзаж. В кучах копались чайки, пронзительно кричали, кружили в небе, а под жарким солнцем поднимались в воздух и подрагивали простыни тепла и влаги. Смрад стоял трансцендентный.

Мрачный до изумления Эдвин с головы до ног был покрыт яичной скорлупой, кофейной гущей, чернилами для принтеров, а теперь еще и сранью чаек. Белыми, похожими на йогурт фекалиями. «А я-то думал, что хуже не бывает. Что я уже на самом дне…»

Он позвонил Мэй из автомата в доке. Вокруг рев буксиров, визгливые крики чаек.

— Я на помойке.

— В переносном смысле?

— В обоих.

— Приезжай, бога ради. Мид тебя ищет целый день. Хотел обсудить твое «четкое» предложение.

— Скажи ему, что я заболел. Бубонная чума. Фекалии чаек. Упадок духа. В общем, не знаю, придумай что-нибудь.

— Эдвин, я не могу до такой степени выгораживать тебя.

— Знаю, знаю. — На него вдруг навалилась усталость просто невероятная. Еще утром он был счастливым человеком. Раздраженным, язвительным, измотанным, но, в общем-то, счастливым. Все шло своим чередом, или, по крайней мере, по удобной колее. Жизнь его вполне устраивала. Но с сегодняшнего утра, с того момента, как эта рукопись легла на его стол, все словно пошло наперекосяк. А тут — конец пирса, манящая глубина…

— Эдвин! Слышишь меня?

— Ну?

— Что случилось?

— Поеду домой. — Его голос был слабым и далеким. — Передай Миду, что у нее все хорошо.

— У кого?

— У моей тети. Все хорошо. Оказалось, легкая простуда.

Глава пятая

Эдвин жил на бульваре Аппер-Саут-Сентрал — посреди ряда бурых городских домов, выстроенных вдоль чахлой полоски кустарника и деревьев, покрытых наростами и облюбованных белками-курильщицами и бронхитными птицами неведомой породы. И даже здесь, даже так Эдвину с женой еле хватало средств. Они с трудом платили по закладным, с трудом цеплялись за этот адрес, одновременно элегантный и элегический.

Великий Калиевый Бум, снабдивший Гранд-авеню красивыми эдвардианскими зданиями, породил и этот район: величественные особняки, впоследствии раздробленные на доходные дома. Словно живешь в замке, владелец которого давным-давно скончался.

От парома до ближайшего метро Эдвин ехал на такси, потом по Серой ветке на север до 47-й улицы, затем пересаживался на Легкую ветку, потом на Скоростную, а дальше на линии АБВ и ЭЮЯ. Его жизнь — ежедневные поездки из пригорода в город и обратно, каждый день алфавит все тот же. Иногда хотелось выйти из круга, полететь вверх и прочь отсюда, прочь от слов, прочь из города, в страну грез. Прочь от мыслей и проблем, что неизбежно приходят с ними.

Дом Эдвина отличался от соседского только номером (668, «сосед зверя», как он сам любил говорить) и ярко-желтыми ставнями на фасаде.

Дженни — моложе, умнее и симпатичнее Эдвина — работает интернет-консультантом в брокерской компании из другого штата и почти не выходит из гостевой спальни (ныне это полностью укомплектованный виртуальный офис), перемещая туда-сюда пакеты электронной информации. Эдвин и Дженни живут в мире слов, однако разница пространств хоть и тонка, но ощутима. Эдвин имеет дело с бумагой, на которой пишут черным по белому, буквы — словно дыры, пробитые в поверхности, они являют тьму на другой стороне. Сквозь такие слова Эдвин ежедневно бредет, увязая. Слова Дженни светятся зеленым. Зловеще сияют, подобно точкам на экране радара, лучатся, мерцают и бегут по экрану монитора, скользят по телефонным проводам, просачиваются в серверы, живут в оптических кабелях.

— Слушай, ведь можно поменять настройки, — сказал как-то Эдвин. — Вместо зеленых будут черные на белом.

Но Дженни только улыбнулась:

— Мне нравится, когда мои слова светятся.

Дженни работает дома, то есть у нее — уйма свободного времени. Поэтому у кота Пуси всегда чистый ящик. Поэтому в туалете холла регулярно обновляются освежители (им никогда не пользуются, он для помета гостей). Поэтому безделушки, все эти хобби, бесконечные диеты и терапевтические курсы мета-витаминов. Жена Эдвина щедро финансирует половину местных врачей-шарлатанов.

Дженни верит. Неважно, во что, — просто верит. Любая случайность для нее — знак свыше, обычное совпадение — предзнаменование великих событий. Когда они покупали китайскую еду, она водила рукой над печеньями с предсказанием, ловя вибрации, прощупывая течение вселенной. «Да это просто печенье! — хотелось крикнуть Эдвину. — Их штампуют в Ньюарке. И пакуют в пластик, черт возьми». Но он молчал. Эдвин в глубине глубин души боялся Дженни. Она одурачила всех, но только не его. Он-то знал, что у нее внутри стальной клинок. Она — то засахаренное яблоко, о котором городские легенды и байки на Хэллоуин гласят, будто у него внутри спрятана бритва. Эдвин понимал, что напороться на лезвие — лишь вопрос времени.

И вот он опять дома. Четыре ступеньки, ключ в замочную скважину, плечи поникли. Эдвин напоминал Вилли Ломана, только помоложе и не такой представительный. (Ломан обычно не выходил на сцену в птичьем помете и яичной скорлупе. По крайней мере, не в той постановке, что видели Эдвин и Дженни. «Да это же я, — сказал потом Эдвин, — я через двадцать лет». «Ерунда, — ответила жена. — Он гораздо ниже ростом».)

Эдвин снял пальто. Потом галстук. Посмотрелся в зеркало: лицо осунулось, глаза — словно дырки, прожженные в дешевом линолеуме. «Надо было идти в писатели, — подумал он. — У меня дар к сравнениям».

Он с таким нарциссическим вниманием изучал свои попранные жизнью черты, что не сразу заметил желтую бумажку в нижнем углу зеркала. Это была самоклейка и она гласила: «Улыбнись! Ты лучше, чем думаешь».

Какого ч…

— Привет, милый! Рано ты сегодня! — Жена лилово-розовой вспышкой эластика проскочила из кухни в гостиную. Доносились слабые монотонные звуки, гипнотический напев: «И раз, и два, и три, веселее, веселее!»

Их кот — кот Дженни, — заинтригованный запахом тухлой рыбы и пищевых отходов, потерся о ноги Эдвина, урча и подергивая хвостом.

— Уроки не впрок, да? — Эдвин пнул кота по коридору. Тот заорал и исчез, просквозив среди ножек мебели серебристой рябью.

Идя по коридору, Эдвин обнаруживал на пути все больше и больше желтых бумажек — просто фейерверк мотивационных посланий. «Помни: ты настолько хорош, насколько сам считаешь! Даже еще лучше!» «Познать жизнь — первый шаг в познании любви». «Да, ты это сможешь! Да, ты это сделаешь!»

Что за черт?

Он сорвал одну бумажку. На ней бодрым почерком было написано: «Ты не забудешь похвалить себя сегодня?»

— Лю! — позвал он, входя в гостиную. (Дженни считала, что это сокращение от слова «любимая». На самом же деле — от «людоедки».) — Лю, — повторил он, — что это за хрень?

— Я не толстая? — Она качала пресс, высоко подбрасывая колени, но остановилась и посмотрела на него. Однако блестящие темно-рыжие волосы, стянутые резинкой, подпрыгивали еще долго. Какая же она толстая? Дженни стройная. Подтянутая. Ей с трудом удавалось нарастить достаточно целлюлита, чтоб было о чем беспокоиться. За это подруги не слишком ее любили. — Я так растолстела. — Некоторые любят напрашиваться на комплименты. Но Дженни за комплиментами высылала целые флоты либерийских глубоководных тральщиков.

Что же ты не спросишь, почему я весь в птичьем дерьме и от меня воняет помойкой? Тебе неинтересно, почему я так рано вернулся? Как умудрился в одночасье отправить на дно свою карьеру?

— Ты совсем не толстая, — сказал он в 327304-й раз. — Совсем не толстая.

— А как шотландка? Не толстит меня?

— Шотландка?

— Ну да, шотландка. Только честно. Что ты думаешь насчет шотландки?

— Что я думаю? Что я думаю ? Да ни хрена я о ней не думаю. Ты испортила мне жизнь. Зачем я только женился на тебе, на такой мегере, на такой стерве? — На самом деле, конечно, он так не сказал. Эдвин побаивался Дженни, поэтому ответил: — Шотландка тебе очень идет.

— Честно? Ты же не просто от меня отмахиваешься? Сегодня я просто чувствую себя толстой. Даже не знаю почему. Такое ощущение. Значит, не поправилась, точно?

Эдвин вздохнул:

— Писательница Бетти Джейн Уайли однажды сказала: «Многие люди считают, что заживут полной жизнью, стоит им лишь сбросить десяток фунтов».

— Да, — сказала Дженни, — это правда.

— Что правда? — Эдвин ответил раздраженно, хотя не собирался. — У тебя неточный синтаксис. Правда, что люди так считают, или правда, что это действительно правда и жизнь станет полной, стоит сбросить десять фунтов?

— Не знаю. И то, и другое, наверное. Вот, смотри, самоклейки. — И она протянула ему упаковку.

— Я как раз хотел спросить, что…

— Вихрь, — ответила она таким тоном, словно это все объясняло. И в самом деле: на кофейном столике с гордым видом возлежал номер журнала «Вихрь» за этот месяц. И, конечно же, на обложке заголовок: «Лучше жить лучше по самоклейкам!»

— Пишешь себе на бумажках мотивации и развешиваешь их по дому, как записки.

— Зачем?

— Чтобы стать счастливой! Попробуй.

Она протянула бумагу и ручку, но ему в голову пришла только такая мысль: «Постарайся за день никого не убить». Скорее всего, Дженни говорила о чем-то другом.

Эдвин всегда бродил по собственному дому, словно чужак по чьей-то жизни. Часто, сидя в гостиной, оглядывался в поисках чего-нибудь — чего угодно — своего. Но все вокруг отдавало Дженни: начиная с веселеньких тонов и цветочных узоров и заканчивая полированным фортепиано в дальнем углу, к которому никто не притрагивался. От Эдвина нет ничего. Он — просто квартирант.

Теперь повсюду желтели бумажные квадратики — на кухне, в столовой и наверняка в туалете. На абажуре («Экономь электроэнергию! Думай о нашей голубой планете!»), над посудомоечной машиной («Чистая посуда — ясные мысли!»), на холодильнике («Будь здоровее — станешь еще красивее!» Вот она, суть Дженни — не просто красивой, а еще красивее). Эдвин открыл холодильник и взял банку пива. А на банке — на каждой банке пива — маленькая пометка Дженни: «Точно хочешь пива? Совсем точно? Кое-кто в последнее время слишком много пьет».

С чувством огромного облегчения Эдвин понял, что, наконец, знает ответ. Точно ли он хочет пива? «Абсо-блядь-лютно». Он вскрыл банку и опрокинул ее, более-менее попав в рот. «У меня трудовая хандра», — подумал он с тоской.

Раньше Эдвин предпочитал шведский ликер и коньяк цвета красного дерева — долго смаковал их, массировал язык оттенками вкуса. Но, попав в издательский мир, где все впритирку, решив, что ему нужна «работа», он понял: придется собрать всю волю в железный кулак и спуститься на землю. Поэтому он разумно и мужественно решил пить только отечественное пиво. Прямо из банки. Как пьют настоящие американцы. (Хотя, в общем-то, он любил пиво. Предпочитал его коньяку или мятному шнапсу. Тем более это не просто пиво. Нет, что вы. «Настоящее пиво холодной фильтрации, выдержанное в буковых бочках». Правда, Эдвин не понимал, что это значит. Но этого не понимал никто.)

Дженни прибежала на кухню, когда Эдвин допивал.

— Твой день? — спросила она. — Как он?

— Мой день? Мой день… — Он вскрыл новую банку. — Наобещал с три короба, рылся в человеческих отходах, на меня насрали пернатые летучие крысы и… ах, да… и я погубил свою карьеру.

— Как? Опять? — Эдвин губил свою карьеру уже в третий раз за этот месяц.

— На сей раз точно. Придется продать закладные, поселиться в картонной коробке, отдирать засохший сыр от упаковок из-под пиццы, возить пожитки в магазинных тележках. Вот в таком духе. — Он сделал большой глоток и поморщился: — А у тебя как?

— Чудесно! Узнала про самоклейки.

Эдвин прикончил вторую банку так быстро, что носом чуть не пошла пена.

— А, ну да. Самоклейки. — Он приложил холодную банку к виску и подумал, не сбежать ли.

— Любимый, — сказала Дженни. — Ты столько пива пьешь в последнее время, что я начинаю волноваться. У одной моей подруги есть подруга, у нее знакомый гипнотизер из Виллидж, который…

— Послушай, Лю. Все нормально. Карьера коту под хвост. Меня почти уволили. Я, наверное, подхватил штук пятнадцать разных инфекций. А в остальном все чудненько. Моя жизнь — сплошной парад лимериков и счастливых, попрыгучих летних песенок. Все прекрасно. Пиво прекрасное. У нас все прекрасно. — Он сделал глоток. — Понимаешь, Лю, с одного пива полным дегенератом не станешь. Поверь, для этого нужно переключиться на что-нибудь покрепче. Беспокоиться начнешь, когда увидишь, как я хлещу «Одинокого Чарли» или «Южную отраду» прямо из бутылки. Но не раньше.

— Ну ладно. Раз ты так настаиваешь. Но… — И она сильнее, чем нужно, шлепнула ему на грудь бумажку: «Кого-то нужно обнять».

— Иди ко мне, — сказал он, обнимая ее.

— Фу… Чего мы такие пахучие?

— Это длинная история, — сказал он. — Очень, очень длинная.

Глава шестая

Ночью Эдвину снились маргаритки. Бескрайние поля маргариток до самого горизонта. Но не настоящие, а маргаритки из желтых самоклеек «поскреби-понюхай» — их разбрасывал какой-то громкий смеющийся голос. Эдвин нагнулся, чтобы их понюхать, и проснулся, задыхаясь.

— Маргаритки, — сказал он. Что-то про маргаритки. Что-то важное, и он об этом забыл.

Он лежал без сна, слушая ангельское похрапывание Дженни (она даже храпит трогательно — напоминает мурлыкание, а не вопли чаек), но снова забыться никак не удавалось, он встал, отшвырнул с дороги кота и, голый, потащился на кухню. (Честно говоря, кота на дороге не было. Но Эдвин сделал небольшой крюк, чтобы наподдать Пусе.)

Вчера, после того как Эдвин принял душ и побрился, Дженни предложила ему (а) предаться любви, (б) заняться сексом, (в) исполнить супружеские обязанности. Все было как обычно — предсказуемо, без вдохновения и несколько разочаровывало. То есть правильный вариант — (в). Где-то посреди процесса, на вершине прокисшей страсти (супружеские пары нередко могут предаваться любви, даже не замечая этого), ткнувшись носом между ног Дженни, на внутренней стороне ее бедра Эдвин обнаружил записку: «Помни — небольшие круги, и не слишком дави напрямую!»

Это еще что за хрень? Уроки куннилингуса?

И он, совершая небольшие круги языком, избегая прямого воздействия, думал о чем-то другом… о ком-то другом.

А теперь, прилипнув голой задницей с остатками любовного лоска и пота к кухонному стулу, Эдвин листал кипу «Вихрей». Особенно не вглядывался — просто изумлялся неиссякаемости «советов» и «рекомендаций». И тут его осенило: «Так! Погоди-ка… Да я и сам смогу. Это же чепуха». Он пролистал еще несколько журналов, ликование в душе росло. Тесты, похоже, обязательны для каждого номера («Насколько вы сексуальны?», «Подходит ли вам спутник жизни?», «Не тот муж?», «Не слишком ли серьезно вы относитесь к журнальным тестам? Откройте „Вихрь“, и узнаете!»). Несколько полезных статей о том, «как свести мужчин с ума», одна — «как стать неотразимой для мужчин», а еще одна — «как быть счастливой без мужчин» (журналы вообще зациклены на мужчинах и на том, почему женщинам они не нужны).

Эдвин несказанно обрадовался низкому уровню статей, примитивным идеям, болтливому стилю школьных сочинений. «Ха! Легче легкого. Пишется само собой. К черту Тупака Суаре. Сам напишу книгу по этому самосовершенствованию».

Он сгреб журналы в кучу, схватил блокнот и карандаши. Решительно сел. Было два часа ночи, город спал, Эдвин улыбался. Потянулся, хрустнул суставами и взялся за работу.

«Значит, так. Эдвин, давай подумаем. Обычно в романе девяносто тысяч слов или больше. Для самосовершенствования сойдет и шестьдесят. В крайнем случае, даже пятьдесят тысяч — широкие поля, большие межстрочные пробелы, крупный шрифт». Например, книги мистера Этика с каждым годом становились все тоньше, поэтому «Сутениру» пришлось настолько увеличить поля в последней книге, что текста оказалось едва ли не меньше, чем пустого пространства («Четкий и наглядный», — так рекламировали книготорговцам внешний вид книжки сотрудники рекламного отдела). И правильно делали. Обычных читателей никогда не смущает, что читать придется меньше. Это неизменно доказывал успех «Мостов округа Мэдисон» и «Записной книжки». Тот же принцип действует и для книг по самосовершенствованию: обещай своим читателям побольше, а спрашивай с них меньше. Для книгоиздания — почти аксиома.

— Значит, так… — проговорил Эдвин. — Что я там наобещал? Бросить курить, похудеть, улучшить секс, обрести счастье, смысл жизни, цель…

Он составил список тем, затронутых на собрании. Двадцать четыре. Отлично. По главе на каждую (хотя «счастье» можно раскрыть и во введении). Если «счастье» во введении, получается двадцать три главы. Если в целом шестьдесят тысяч слов, значит… в каждой около двух тысяч шестисот. Нормально. (Если он не напишет две тысячи шестьсот слов о том, «как обрести душевный покой» или «как узнать свое предназначение», значит, он не достоин звания наймита пера.)

— Начнем с простого: как бросить курить.

Неужели это так трудно? Сам Эдвин бросал курить раз десять, не меньше. Наверху страницы он записал название главы и жирно его подчеркнул: «Как бросить курить: первый шаг». Откинулся на спинку стула. Поразмыслил. Задумчиво почесал яйца. Понюхал пальцы. Постучал карандашом по столу. Подумал еще, пожевал карандашный ластик, перечеркнул «Как бросить курить» и сверху написал: «Как легко и быстро похудеть: современный эффективный прорыв!» Лучше начать с похудания. О том, как бросить курить, он расскажет после. С диетами проще; к тому же за все время совместной жизни с Дженни он неоднократно наблюдал ее мимолетные увлечения с первого ряда. Если бы он только смотрел внимательнее…

Спустя несколько бесплодных минут, в которые Эдвин хмурился, чесался и нюхал пальцы, было решено, что творческому процессу не повредит некоторая «помощь». «Отличить плагиат от пересказа практически невозможно, — напомнил себе он. — На мысли нет авторских прав».

Это две первые заповеди Деривативной Школы Книгоиздания, и Эдвин принялся наугад листать журналы Дженни, высматривая, что бы такое присвоить. Или, лучше сказать, «перепаковать». После десятка набегов он совсем запутался. Холестерин, похоже, — важная тема большинства статей, но Эдвин точно не знал, что это такое. Таким же важным оказалось высчитать соотношение своего роста и веса, но он не блистал в математике. (Поэтому основным предметом и выбрал литературу. В английской литературе нет фактов — одни интерпретации.) Нет. Эта сухая, насыщенная цифрами информация подождет. Эдвин начнет с чего-то более абстрактного. Более эфемерного, более сложного, где лучше всего раскроется его подлинный талант.

Ага! Статья в давнем номере «Вихря» называется «Мотивации: ключ к похуданию». Отлично. Мотивации — вещь туманная и абстрактная, их можно обсуждать, не боясь, что у тебя потребуют эмпирических доказательств. Совсем как на уроках литературы.

— Ну, Эдвин, приступим. «Похудание: первый шаг».

И он размашисто написал: «Ключ к похуданию — мотивация. Если у вас имеется мотивация сбросить вес, значит, в ваших руках ключ к решению. И действительно, мотивация — один из важнейших (если не самый важный) ключей к решению проблемы. Но как нам себя мотивировать?» Эдвин остановился, перевел взгляд на потолок. Еще немного похмурился. «Очень хороший вопрос, — написал он. — В самом деле, многие считают, что этот вопрос — самый важный ключ, который существует на свете (касательно мотивации)». И тут в ослепительной вспышке вдохновения, такой яркой, что он чуть не загоготал во весь голос, ему открылось: «Записки-самоклейки! Это прекрасный способ создания мотивации для похудания. Например, вы можете прикрепить записку к дверце холодильника. Что-нибудь вроде: „Жрать меньше надо, большая жирная свинья“».

Эдвин остановился. Перечитал последнюю фразу, понял, что за подобные эмоциональные выражения его могут посчитать бесчувственным, и вычеркнул слово «большая».

Затем встал, потянулся и решил было сварить себе кофе. Но кофеварка-латте разбудит Людоедку и половину соседей. Поэтому он быстро подсчитал количество написанных слов. Получилось около четырехсот пяти. Тогда он вернул слово «большая» — стало четыреста шесть. Из шестидесяти тысяч он отнял в столбик четыреста шесть. Осталось еще 59 594 слова. Мид вернется через неделю. Получилось, что за вчерашний день он должен был написать восемь тысяч пятьсот слов. Эдвин трижды пересчитал результат, цифры каждый раз получались разные, поэтому он взял среднее значение. Но как ни считай, перспектива безрадостная. Пока что — он взглянул на кухонные часы — за два часа написано четыреста шесть слов. Двести три слова в час. Значит (он подсчитал в блокноте), на следующей неделе писать придется сорок два часа в день, каждый день, что научно невозможно, согласно теории относительности Эйнштейна.

Эдвин отодвинул блокнот и аккуратно положил ручку.

— Я обречен, — сказал он.

Глава седьмая

— У выпускающего редактора поехала крыша, — сообщила Мэй.

Они сидели в баре О'Мэйли на Донован-стрит, среди полированного дерева и меди, наслаждаясь черным как смоль пивом и промышленно-произведенным ирландским настроением. Эдвин не пошел в редакцию — позвонил и соврал, что «сегодня поработает дома». Работать дома — значит, провести день с Дженни, а это, согласно постоянно обновляемому списку «Опасно для жизни», на пункт хуже, чем в кресле у дантиста с икотой. Поэтому он отправился в обход по барам: начал с О'Келлигана, потом был О'Тул, О'Рейли, О'Фельдман и, наконец, — как бишь его? — О'Мэйли. На Донован-стрит. Набравшийся Эдвин позвонил Мэй.

— Выпей с трупом, — промямлил он в трубку. — Не бросай мертвяка одного.

— Непременно, — сухо сказала Мэй. — Какая девушка устоит перед таким приглашением?

Но все-таки пришла. Эдвин приветствовал ее, как вернувшийся на позиции генерал: «Мэй! Мэй! Сюда!» Он был помят, но выбрит — Мэй сочла это хорошим предзнаменованием. Еще не опустился окончательно, карикатуру пока не сдали в набор. До этого не дошло. Но снова курит, заметила она. И курит не просто, а неистово. Окутан облаком сизого дыма, а перед ним в пепельнице дотлевает груда бычков медленного самоубийства.

И вот они сидели и пили, Эдвин курил, Мэй рассказывала анекдоты, он махал рукой, чтобы принесли еще пива, и над ее шутками смеялся слишком долго и слишком громко.

— Я понимаю, что выпускающим редакторам платят за въедливость, — говорила она, — но этот перегнул палку. Пометил фразу «рукописный манускрипт» как тавтологию. Потому что «манус» по-латыни к есть «рука».

— О! — сказал Эдвин. — Латынь! Е pluribus unum. Carpe diem. Dum spiro, spero![5] Выпускающие редакторы, xa! Все чокнутые. Чокнутые — точно те говорю.

И это правда. Хуже выпускающего редактора, которому слон наступил на ухо и в заднице имеется анально-ретентивный синдром (к вопросу о тавтологиях), — только юристы «Сутенира», что тщательно изучают книги, страницу за страницей, строчку за строчкой, и высасывают из них все соки. Однажды в словах «у теперешних политиков одна дурь в голове» особо анальный юрист усмотрел «намек на употребление наркотиков».

— Дурь в голове! — хохотал Эдвин. — Помнишь, Мэй? Как его там? Писателя. Как его звали?

— Беренсон.

— Точно, Беренсон. Как он взбесился, когда увидел, что фразу вычеркнули! Ворвался в нашу комнату, раскидал стулья, грозился убить юриста и любого… как он сказал?

— Кто «потревожит неприкосновенность его прозы».

— Во-во. Неприкосновенность его прозы. Ха!

Мэй нагнулась к нему:

— Слушай, Эдвин. Возьми себя в руки. Я понимаю, у тебя нервное переутомление, но…

— Я обещал книгу, а потом ее выкинул. Или наоборот. Неважно. И не просто книгу. Это была величайшая книга по самосовершенствованию за всю историю человечества. Ее ниспослали Небеса.

— Тогда нужно сказать мистеру Миду, что сделка не состоялась. Что автор просил немыслимый аванс, или вообразил о себе невесть что, или мы с ним разругались и он отнес рукопись в «Рэндом Хаус». При словах «Рэндом Хаус» у Мида обостряется паранойя, ты же знаешь, он ведь подозревает, что они переманивают наших авторов. А если они все отрицают, это лишь укрепляет его подозрения. И ты окажешься чист. На самом деле, Эдвин, — добавила она, — это всего лишь книжка.

— Нет-нет. Не просто книжка. Это мое все. Очередной провал, очередной… не знаю. — Он опустил голову. Пробормотал что-то себе под нос, затем поднял голову, сфокусировал взгляд на Мэй и произнес вдруг с такой искренней нежностью, что у нее защемило сердце: — Господи, до чего ты красивая.

— Прекрати.

— Это правда.

— Прекрати сейчас же.

— Ты красивая. Очень, очень красивая.

— А ты очень, очень пьяный, — язвительно сказала она. — Пойдем. Я отвезу тебя домой.

— Моя жена, — он качнулся вбок и выдохнул ей в шею: — Моя жена — корова.

Мэй посуровела.

— Знаешь что, Эдвин? Если ты, женатый человек, заигрываешь с одинокой девушкой, не порочь свою жену, хорошо? Это пошло.

— Но это правда, — сказал он. — Она — корова. Ужасная. — Он принялся громко и жалобно мычать — придвинувшись еще ближе, облапав ее колено. Мэй отстранилась, встала.

— Идем. Я отвезу тебя домой.

— Не хочу домой. Жена помешанная. Как в «Степфордских женах», помнишь? Такая помешанная, что будто бы нормальная. Я боюсь ее, Мэй. Боюсь ее нормальности.

— Так почему? — спросила она ледяным тоном. — Почему же ты ее не бросишь?

— Не могу, — скорбно произнес он.

— Почему?

— Я ее очень люблю.

— Надевай пиджак, — сказала Мэй. — Идем.

Когда перед домом затормозило такси, Дженни прыгала под старые шлягеры (Ван Хален и Бон Джови). Вытирая лицо полотенцем, она подошла к двери и повернула ручку замка.

— Вот и ты! — воскликнула она.

Эдвин опирался о косяк, и Мэй придерживала его, чтоб не упал.

— Он перебрал, — зачем-то пояснила Мэй.

— Да, милый? Правда?

Эдвин молчал. Лишь негромко замычал, когда Дженни повела его в дом.

— Спасибо, Мэй. Ты просто чудо.

В отличие от Эдвина, Мэй ненавидела мало кого. Но его жену она ненавидела — холодно и клинически-бесстрастно. «Если настанет конец света, цивилизация рухнет и введут военное положение, — мечтала Мэй, — в первую очередь я выслежу Дженни и убью».

Эдвин с закрытыми глазами пытался скинуть ботинки и задушевно мычал.

— Мы были в баре, — объясняла Мэй. — Вместе. Вдвоем. Он много выпил — со мной, — и я взяла такси.

На улице было темно. Мэй возвращала заблудшего мужа в лоно семьи. Дженни — она развязывала Эдвину шнурки — подняла голову.

— Мы твои должники, — весело сказала она. — А теперь баиньки, да, милый?

— My, — ответил Эдвин. — Му-у-у.

— Не пойму, что неприятнее. — Мэй стояла на крыльце. — То, что я переспала с ее мужем или что она меня совсем не считает за соперницу. Даже на горизонте.

Таксист поджидал ее, ухмыляясь тикающему счетчику.

— Ну, — спросил он, — куда теперь?

Ночь, как и весь город, раскинулась перед ней морем огней и возможностей.

— Домой, — ответила Мэй.

— Так рано? Такой симпатичной барышне? Ладно вам — ночь только началась, жизнь — тоже.

— Нет, — ответила она. — Только не моя.

Глава восьмая

В следующие несколько дней на Эдвина снизошло странное спокойствие. Спокойствие человека, принявшего свою судьбу — будь то расстрел, смертельный укол или пустые извинения и жалкие оправдания перед деспотичным боссом. И в этом глубоком экзистенциальном спокойствии он самоуверенно скользил по бурному морю. Даже грациозно. Самоуверенность и грация — вот те качества, что Эдвин теперь стремился в себе развить.

Когда Найджел упрекнул его за пропавшую рукопись («она могла бы изменить само человечество», по его глумливому определению) и спросил, не тренирует ли автор в хождении по водам, не исцеляет ли слепых и хромых, Эдвин обернулся и достойно парировал:

— Чтоб ты сдох, мудозвон. — Вот именно так — самоуверенно и грациозно: — Чтоб ты сдох, мудозвон.

— Знаешь ведь, Эдвин, как говорится: слово — не обух… — Найджел стоял у его стола, физиономия перекошена так, что это должно означать улыбку.

— Еще какой обух. Тебя когда-нибудь били полным словарем английского языка по голове? Хочешь узнать, как это?

— Да ладно, Эдвин. Нельзя уже порадоваться, что тебе грозит распад личности?

— Schadenfreude, — сказал Эдвин. Одна из «непереводимостей» Мэй: «радость при виде человека в беде». Из немецкого (ессессно). Он повернулся к Найджелу и ласково проговорил: — Очень тебе советую взять schadenfreude и сунуть себе…

— Знаешь, в чем твоя беда, Эдвин?

Тот праведно ткнул пальцем Найджелу в грудь:

— Да. Я не играю в эти игры.

— Э-э, нет. Играешь. Только плохо. Ну скажи мне, зачем ты наобещал столько ерунды? Чем ты думал? Как в прошлом году, с тем твоим хитом. Как там его?

Эдвин отвернулся:

— Оставь меня в покое.

— «Смерть бэби-бумерам, смерть!» Так, да? «Их поколение — на пороге вымирания: морщины, седые волосы на лобке, импотенция, рак простаты. Поколение „вечно молодых“ одряхлело и вызывает жалость. Эти люди лысеют, страдают от газов, становятся жирными и дряблыми». Верно? Твоя аннотация. О чем ты думал, черт побери? Да еще назвал книгу юмористической.

— А мне она показалась забавной.

— Слушай… — Найджел наклонился к Эдвину так близко, что его галстук болтался над столом. — Что я пытался тебе внушить, когда ты состряпал эту рекламу? «"Вечно молодые" могут высказаться так сами, но это им не понравится. Они не любят, когда над ними смеются». Ты послушал меня? Ничего подобного. Послал меня на три буквы, если выражаться пристойно. На три буквы. Какой ты грубиян, Эдвин.

— Книга о бэби-бумерах покупалась бы. Ее бы продали херову кучу.

— Пойми, североамериканские бэби-бумеры ставят себя выше всех. Выше своих родителей, выше нас. И когда заходит речь об их месте в истории, они теряют чувство юмора. Мы с тобой прекрасно это знаем. Все это знают.

— Ну да. Я считал, что можно пойти против течения. Проявить твердость — для разнообразия.

Ни Найджел, ни даже Мэй не ведали, что Дуглас К. Опланд, автор «Смерти бэби-бумерам», — сам Эдвин Винсент де Вальв. Он рекламировал на планерке собственную книгу, это его рукопись мистер Мид назвал «незрелой, наивной» и еще множеством синонимов слова «молодой». И даже сейчас, когда Найджел вытирал об него ноги, книга пряталась в столе — жила, трепетала, не хотела умирать. (И кто знает, сколько подобных тайных рукописей лежат в редакторских столах, тихонько дышат, ожидая своего часа?.. Может, даже у мистера Мида одна-две таких припрятаны в укромном уголке.)

— Найджел, — сказал Эдвин, — не знаю, понял ты это или еще нет, но я тебя презираю. Меня от тебя корчит.

Тот нагнулся еще ниже, галстук свисал, голос стал еще более снисходительным:

— Ты презираешь не меня, мой милый. Ты ненавидишь то, что я символизирую. Успех, которого я добиваюсь, даже когда против нас ведут нечестную игру. — «Нас» — это, конечно, означало Поколение Икс. Он говорил так, словно это благородное братство, а не демографическая масса потерянных молодых людей. — Не меня ты ненавидишь, Эдвин.

— Неправда, — улыбнулся тот, засовывая галстук Найджела в точилку. — Именно тебя.

— Слушай, если хочешь, я могу тебя выручить, когда Мид вернется, ты только… эй, что за черт?.. — Он начал задыхаться. — Чтоб тебя, Эдвин! — Придушенный затянувшимся узлом, он выдернул конец галстука, скрученный и драный, а ручка точилки спазматически завертелась в обратную сторону. — Да чтоб тебя! Пошел ты ко всем чертям!

— Ай-яй-яй, — погрозил пальцем Эдвин. — Какой грубиян…

Побагровевший Найджел, изрыгая проклятья, извлек остатки галстука из точилки:

— Это был чистый шелк!

— А теперь это чистая срань.

— Я пришлю тебе чек, — пригрозил взбешенный Найджел, выбегая из комнаты. — Можешь не сомневаться.

— Приходи! Дверь всегда открыта!

Эдвин откинулся на спинку, сцепил руки за головой и вновь изумился собственному спокойствию. Язва ведет себя прилично, голова ясная, он радуется жизни. Примерно так же, как парашютист, у которого не раскрывается парашют, наслаждается свежим ветром. «Свободное падение, — подумал он. — И я только что нашинковал галстук Найджела».

Он не удержался и захихикал.

Так прошла неделя. Эдвин набирал все больше самоуверенности и спокойствия — настолько, что почти достиг состояния сатори. Или стаза. Иногда их трудно различить. Он понимал, что скоро все рухнет и взорвется, а план Мэй («провалившаяся сделка») не годится. У любого редактора «Сутенира» план сработал бы — но не у него. Начнутся расспросы. Контрольные звонки в «Рэндом Хаус». Угрозы, обвинения, оскорбления — и постепенно — медленно — петля затянется на его шее. Мистер Мид никогда не доверял ему до конца — и понятно почему. Эдвин как-то расправился с одним особо надоевшим автором. Убил его, так сказать, намертво. Не буквально, конечно. Просто прекратил с ним отношения, а когда о нем неожиданно спросили из отдела маркетинга, сказал: «Ну… он умер». Нет. Эдвин никогда не желал убить автора на самом деле. Он мечтал когда-нибудь встретить загадочного мистера Суаре, чтобы отблагодарить его как следует. За то, что прислал эту гигантскую рукопись. За то, что вызвал этот обвал, за то, что Эдвина уволили, загнали в нищету, в картонную коробку, заставили отковыривать засохший сыр от упаковок из-под пиццы. За то, что избавил его от рутины.

До приезда мистера Мида оставались считанные дни и даже часы, и Эдвин паковал чемоданы. Убрал все со стола, стащил несколько дискет, простился с теми коллегами, чье общество мог выносить, и наоборот. (Их оказалось немного. Точнее, одна Мэй.) Найджел предоставил счет за испорченный галстук на сумму сто тридцать шесть долларов, Эдвин послушно запихнул его в трусы и остаток дня на нем просидел. Чудесное веселое время. Удалось даже запоздало извиниться перед Мэй.

— Прости, — неловко сказал он, — что лапал тебя в такси. Прости, пожалуйста. Не будь я так пьян, ни за что бы этого не делал, честное слово. Даже не пытался бы.

Странно — почему-то ее это не утешило.

— Я знаю, — сказала она. Знаю.

В пятницу после работы Эдвин пригласил ее в бар, но она почти все время молчала. Лишь вертела в руках минералку, кивала и пожимала плечами, а на краю стакана, словно раны, оставались тусклые пятна красной помады.

Глава девятая

Понедельник, раннее утро.

Эдвин сел в кровати так резко, словно в плохом фильме ужасов резко сменили план. Конечно же! Маргаритки! Он вдруг все понял — их смысл, почему они так важны, почему они снились каждую ночь с того дня, как он потерял рукопись.

5.47. Мягким зеленым светом мерцал на часах жидкий неон. Рядом спала жена, мурлыча и похрапывая, похрапывая и мурлыча, занавеска на окне качалась от легкого сквозняка, вдох-выдох, вдох-выдох: медленный вдох, длинный выдох. 5.47 утра, а Эдвину хотелось подпрыгнуть и заорать «Эврика!». Он схватил одежду и, на ходу надевая штаны, запрыгал по коридору. Маргаритки! Ну конечно! Ликуя, он выскочил на улицу. Остановился. Вернулся, пнул кота и опять выбежал наружу. Опадала мелкая морось, мягкая, словно роса, но Эдвин ее не замечал. Он помчался по умытым зарей улицам к ближайшему метро.

Когда он доехал до своей станции, душа его пела. Прыгая через две ступеньки, он взлетел к выходу, ворвался в каньон Гранд-авеню и понесся по тротуару. Пальто мантией развевалось за спиной.

— Отдай деньги, козел! — крикнул местный уличный громила, проявив некую деловую сметку: встать ни свет ни заря, чтобы трясти первую волну пассажиров.

— Пардон, — выпалил на бегу Эдвин. — В следующий раз.

Он промчался по Гранд-авеню, подскочил к дверям здания № 813 и принялся стучать ладонями в дверь, пока охраннику не обрыдло настолько, что он пошел смотреть, откуда шум. Эдвин, засветив удостоверение, вприпрыжку кинулся через холл к грузовому лифту.

Вот и Склад Уборщика и Мусорное Отделение № 3: Рори стоял к нему спиной и бросал бумагу в мусоросжигатель. Подвальный воздух уже густел от затхлых паров и серы.

— Джимбо! — заорал, подбегая, Эдвин. — Маргаритки! Откуда ты знаешь про маргаритки на обложке? Я вложил рукопись в конверт перед тем, как…

Но это оказался не Рори. Кто-то в его форме — какой-то лоботряс с рыжими волосами и острой бородкой — обернулся, сонно посмотрел и сообщил:

— Рори? Он уйти. Эдвин оторопел.

— Уйти? — Его, скорее, поразила жуткая безграмотность незнакомца, чем смысл сказанного. — Он уйти?

— Правильный.

— Правильный? Он уйти? Что за кошмарный безграмотный диалект у вас? Куда уйти Рори?

— Уйти домой.

— Домой? Сегодня он не работает?

— Сегодня нет. Завтра нет. Всегда нет. С работой всё.

— С работой всё? Что за безгра… — Тут Эдвин понял, что фраза построена правильно. — Ушел с работы?

— Правильный. Звонить сюда, сказать: «Я должен переосмыслить свои возможности».

— Так и сказал? Тип кивнул:

— Так и сказал.

Эдвин собрался уходить, толком не соображая, что же делать дальше.

— Н-да, дело плохо.

— Вы мистер Эдвин, из книжного, так?

— Так. А что? Тип рассмеялся:

— Такой, как Рори описывать, точно.

Эдвину удалось подкупить этого демонического уборщика, пообещав бесплатные экземпляры следующего выпуска «Путеводителя по дамскому либидо» (или «дрочилкиных картинок», как между собой эту серию называли профессионалы), и парень нацарапал адрес Рори на клочке оберточной бумаги. Многоквартирный дом недалеко от Гранд-авеню.

— Если бегом, десять минут.

И Эдвин побежал. Как ветер (хотя к этому времени его аллюр начал терять задор и несколько раз приходилось останавливаться от колик в боку). Дом Рори оказался обшарпанным зданием возле пустыря, огороженного ржавой металлической сеткой. Великий Калиевый Бум совершенно не затронул эти места. Район старался — хоть и безуспешно — стать пристанищем для низшего класса богемы, где художники, драматурги и прочие обломки общества на свой манер бы воплощали фантазии в стиле Джека Керуака. А затем погряз в нищете рабочего класса, с низкой квартплатой за высокий уровень преступности и жизнью от получки до получки. Злобные граффити и названия группировок расцвечивали стены, обозначая территорию, словно собачьи метки. Кто знает, невидимые границы чьих владений пересекал сейчас Эдвин, какие тайные протоколы гетто нарушал?

Сверху на него уставились темные окна. Входная дверь на несмазанных петлях открылась даже не со скрипом, а со стоном. Из патронов торчали разбитые лампочки — осколки стекла ни выкрутить, ни заменить. Тьма и плесень, больше ничего. Эдвин постучал в дверь Рори — сначала легонько, потом громче. Тишина. Когда глаза постепенно привыкли к темноте и стали различать предметы, он заметил, что на дверной ручке висит картонка. Очень простая: «Ушел на рыбалку».

Затем из теней позади выступила фигура:

— Мистер Эдвин?

— Да? — Он медленно обернулся, ожидая худшего. Лицо все еще скрывалось во мраке. Голос низкий и звучный.

— Если не ошибаюсь, вам Рори нужен?

Голос Эдвина прозвучал тонко и пискляво — почти вознесся на воздушном шарике:

— Да. Предположение верное.

— Он говорил, что вы можете прийти.

— Он скоро вернется? Когда мне зайти? В ответ — низкий смешок.

— Нет, мистер Эдвин. Он ушел.

— Ушел? В смысле, на рыбалку?

— Нет. Он ушел. Съехал на прошлой неделе. Эдвин нервно прокашлялся и подавил дрожь в голосе:

— И как его теперь найти?

— Да нет. — Снова смешок. — Его вы, мистер Эдвин, не найдете. Это он вас найдет. — Голос растворился в темноте, фигура растаяла.

Потрясенный, но все еще окрыленный Эдвин выскочил на улицу, с трудом сдерживая шаг. (На самом деле шаг его был настолько скор, что будет точнее сказать не «выскочил», а «удрал».)

И по пути пронесся мимо большой доски объявлений со свежей надписью большими жирными буквами. Рекламировался некий проект, но Эдвин читать не стал. И напрасно — текст наверняка показался бы ему интересным:

ОЧЕНЬ СКОРО! ФОНД РОРИ П. УИЛХАКЕРА ПРЕДСТАВЛЯЕТ ПРОГРАММУ «ВОССТАНОВИМ ГОРДОСТЬ ГЕТТО». ЖИЛЬЦЫ ЭТОГО ДОМА ВЫСТУПИЛИ С РЕВОЛЮЦИОННОЙ ИНИЦИАТИВОЙ: ВЗАИМОВЫГОДНЫЙ КООПЕРАТИВНЫЙ ТАЙМШЕР С ГАРАНТИЕЙ 500% ПРИБЫЛИ. НЕ ВЫСЕЛЯЮТ НИКОГО! «У НАС ВСЕ ВПЕРЕДИ!»

Когда Эдвин вернулся на Гранд-авеню, утренний час пик был в самом разгаре. Эхо белого шума транспорта рикошетом билось меж домами, а волны людей набегали и расплескивались по сигналу светофора. Пересекая авеню на углу 41-й улицы, он, как обычно в этом месте в это время, сказал:

— Я ненавижу этот ебаный город.

Сегодня — День Д. Последний акт. Мистер Мид вернулся из очередной увеселительной поездки, которую сам себе профинансировал, и ждет рассказа о «чудесной новой книге по самосовершенствованию». Эдвин должен уйти достойно. Он придумал и отрепетировал различные финалы — от возвышенного («Мистер Мид, вы меня глубоко разочаровали. Вы руководите издательством, как второсортной студенческой газетой, поэтому я считаю, что мне пора двигаться дальше») до вызывающего («Скотская рожа! Тошнотина! Плевал я на тебя! Я ухожу! Слышишь? Ухожу!»). Эдвин даже подумывал о сжатой невербальной развязке — крепко дернуть мистера Мида за нелепый хвостик, — но в глубине души понимал, что исход нужен не такой. Последуют угрызения совести, жалкие просьбы о пощаде, злорадство Найджела. Расставание с Мэй. Возможно, навсегда.

Эдвин остановился у киоска Луи выпить последнюю чашку кофе.

— Два кофе, — вздохнул он, вынимая бумажник. — Один обычный и один…

Но Луи — с неизменной обслюнявленной сигарой в зубах — не дал ему договорить:

— Как всегда?

— Да. — От радости у Эдвина чуть сердце из груди не выпрыгнуло. — Как всегда. Я буду, как всегда. Я прихожу к вам каждое утро и хочу такой, как всегда.

Луи кивнул:

— Побольше пены, мускатный орех, корица и щепотка шафрана. Конечно, сушеного.

— Спасибо, Луи. — Эдвин был тронут до глубины души. — Огромное спасибо.

— Я — Тед, парнишка. «Луи» — торговая марка. Мы — собственность «Кока-Колы».

— Все равно спасибо, Тед. Я буду скучать по тебе. Правда.

— Как скажешь, парнишка.

И Эдвину стало легко на душе. Оттого, что он работает в таком непредсказуемом городе, оттого, что Луи (или Тед) назвал его «парнишка». Оттого, что можно действовать на нервы Мэй и ненавидеть Найдже-ла. И так не хотелось, чтобы все это в одночасье рухнуло.

Он расплатился и собрался уходить. Тут-то и возник лимузин.

Лоснящийся, длинный и обсидианово-черный. Появился из ниоткуда, словно акула, и бесшумно скользил за Эдвином, пока тот шел по тротуару. Эдвин не сразу понял, что его преследуют. Он повернулся, лимузин притормозил. Тонированное стекло опустилось, и появилась рука, вся в золоте. Она поманила Эдвина.

— Рори?

— Добрый день, мистер де Вальв.

Эдвин всмотрелся. В машине сидел Рори — в дорогом костюме из итальянского шелка, рядом — ослепительная женщина с лучезарной улыбкой.

— Эдвин, не забыл мою жену, Сару? Сияющая Сара выглянула в окно:

— Приветик, Эдди!

— Сара? Простите, мы знакомы?

— Корпоративная вечеринка, — напомнил Рори. — Ты принял ее за уборщицу. Попросил вычистить пепельницы.

— Правда? Простите, не помню.

— Ну разумеется, нет. — Голос Рори звучал дружелюбно и спокойно. Он улыбался так безмятежно, что напоминал буддийские статуи. Улыбка полного покоя, полного блаженства.

— Рукопись была у тебя, — сказал Эдвин. — Все это время.

— Вот я и думал, когда же ты догадаешься. Когда, наконец, проверишь график на тот день и поймешь, что утром мусор не увозили.

— Я понял по маргариткам. Ты сказал, что видел их, но рукопись лежала в конверте. Значит, ты должен был в него заглянуть. Пока я рылся в мусоре, да?

— Нет. Раньше. Когда я увидел, что ты бежишь к лифту — я все это время держал палец на кнопке «закрытие дверей», кстати, — то понял, что ты выбросил нечто важное. — Рори рассмеялся мягким и тревожащим смехом, абсолютно (если такое возможно) лишенным злорадства. Смех этот звучал в унисон с потоками самой вселенной. — Да, пришлось тебе повозиться из-за меня, верно? Когда я наблюдал, как ты роешься в огромной куче мусора, мне было так приятно. — И снова этот умиротворенный смех.

— Но почему?

— Почему? Потому что ты не нравишься мне, Эдвин. И никогда не нравился. Ни теперь, ни раньше. И моей жене тоже. Правда, милая?

— Да, — улыбаясь по-прежнему, ответила она. — Мы тебя терпеть не можем. — Они говорили об этом, словно о некоем простом и очевидном факте. Таким тоном утверждают, например, что «небо голубое» или «дождь падает вниз, шарики поднимаются вверх».

— Вы меня ненавидите? — Эдвин был просто ошарашен.

— Мы презираем тебя. — В лимузине открылся какой-то секретный отсек, и Рори сунул в него обе руки. — Думаю, тебе это пригодится. — Он протянул через окно толстую рукопись.

Эдвард сунул в урну свежекупленный кофе и принял пачку бумаги с изумлением и недоверием. Она была уже без конверта, обмотана резинками, но по-прежнему увесистая. Те же наклейки маргариток, то же письмо свернуто и всунуто внутрь. Да, мистер Суаре, мы встретились опять…

— И поверь мне, — сказал Рори. — Ли Бок на самом деле работает. Да, солнышко?

Жена хихикнула и шлепнула его по руке:

— Ой, ну перестань.

Эдвин снова переключил внимание на бывшего уборщика с женой:

— А лимузин, одежда… Откуда все?

— Ах, это… — прищелкнул языком Рори. — Просто купили. Как только поймешь, что деньги — не математика, а, скорее, органика, и все станет на свои места.

— Но…

— Я вложил деньги в краткосрочные казначейские облигации на 4,85% и в первоклассные акции и прокрутил их до вступления в силу требования о раскрытии информации в течение суток. Прибыль вложил в несколько паевых инвестиционных фондов, основную сумму — снова в акции и обналичил средства за среднесрочный период. Затем остается лишь снова вложить прибыль и повторить все сначала. Между восточным и западным побережьем четыре часовых пояса и разница в три часа, вот я и смог прокрутить деньги несколько раз в день. Далее я получил общую прибыль с разницы во времени… и вот, пожалуйста.

— И все это за неделю?

— Нет, что ты. За пару дней. Часовые пояса, Эдвин. Все дело в часовых поясах. Представь, что твои вложения — гигантский снежный ком, который катится с одной горы на другую. Расстояние сокращается, одновременно скорость увеличивается, снежный ком растет. А достигнув наибольшей массы, останавливается. Деньги делают деньги, Эдвин. Импульс наращивает массу. Хотя я просто цитирую эту книгу. — Слово «книга» он произнес с благоговением.

— Это… это невероятно, — сказал Эдвин.

— Вовсе нет. Элементарная органическая экономика. Конечно, все изменится, как только об этом узнают. Система разрушит сама себя — как снежный ком, дорастая до огромных размеров, останавливается. Но к тому времени в основу экономики лягут уже микрокооперативные экономические циклы. А вот следующий шаг самый трудный — «заставить деньги плясать».

— Плясать? — переспросил Эдвин.

— Да. Плясать под твою дудку, а не наоборот. Деньги — катализатор, а не самоцель. Хотя я снова цитирую этого мудрого автора. Вот книга, — сказал Рори, — ты просто обязан ее напечатать.

— Безусловно. Приступлю к редактуре прямо сейчас.

— На самом деле, — продолжал Рори, — опубликуй как есть. Не меняй ни единого слова. Ни единого. Там все на месте, Эдвин. Заменишь часть — потеряешь целое.

— Не могу ничего обещать. Ты посмотри, какая огромная. Не меньше тысячи страниц.

— Ни единого слова, — повторил Рори. — Ни единого. Да, вот еще, чуть не забыл. «Рейнджерc», а не «Рейдерc», глупая твоя башка. — Он произнес это с той же безмятежностью и отстраненностью. — Прощай, Эдвин. Больше не желаю тебя видеть никогда.

Окно бесшумно закрылось, и длинный гладкий лимузин заскользил в потоке транспорта по Гранд-авеню.

— Будь я проклят, — произнес Эдвин (так оно впоследствии и оказалось).

Глава десятая

Эдвин де Вальв проскакал наверх по ступенькам и так быстро крутнул дверь дома 813 по Гранд-авеню, что сбил с ног нескольких замешкавшихся. Пробежал мимо стойки охраны и понесся к лифтам. Тяжеленную рукопись он прижимал к груди, словно младенца или дорогую сердцу мысль.

Все получилось! Он спасен. Последняя сигарета выкурена, завязаны глаза, команда «пли» прозвучала… но Эдвин Великолепный, Гудини каморок, как-то выпутался. «Никакая тюрьма не удержит меня! — хотелось кричать ему. — Я смеюсь судьбе в лицо».

Добравшись до четырнадцатого/тринадцатого этажа, он улыбался так широко, что казалось, вот-вот порвутся лицевые мышцы. Двери лифта разъехались, и он спринтерски рванул по коридору.

— Мистер Мид давно ждет тебя! — крикнула Мэй. — Ты опоздал!

— Я люблю тебя, Мэй! — воскликнул он, пробегая мимо. Из своего кабинета высунулся Найджел и постучал по часам:

— ТВЖ.

— Аббревиатуры твои достали уже, урод висячий, рукопись у меня! — И гордо воздел ее над головой обеими руками — словно обезвреженную бомбу, словно отрубленную голову врага. И проскочил в полированные двери, и оказался в просторном кабинете с прекрасным видом из окна.

— Ты опоздал. — Мистер Мид даже не поднял головы. Он сидел за столом, который широкой полосой красного дерева отделял Его Королевскую Особу от Эдвина. — А я уже собрался уезжать. На писательский семинар в Вакому. Я основной докладчик и на самолет опаздывать не могу. Ну? — Он глянул из-под своих восьмиугольных очков. Эдвин бросил рукопись на стол.

— Вот оно, сэр. Самосовершенствование, как я и обещал. Все, как я говорил.

— Господи Иисусе, она же в фут толщиной. Сколько тут страниц?

— Здесь… — Эдвин поспешно глянул на верхний угол последней страницы. — Тысяча сто шестьдесят пять, сэр.

— Господи помилуй, это не рукопись, это целая книжная серия.

— Безусловно, я буду сокращать. Оставлю только интересные куски.

— Ладно, Эдвин. — Мистер Мид отъехал в кресле назад, заложил руки за голову. — Теперь продай ее мне.

— Простите?

— Продай мне рукопись. Разрекламируй. С чего начинается? Чем захватывает читателя? На чем делается акцент? На кого рассчитана? Содержание? Стиль? Давай выкладывай.

На этом месте Эдвин медленно подошел к окну, открыл его и прыгнул в бездну.

— Сэр, я как раз этим занимаюсь. Я консультировался в отделе маркетинга, чтобы понять, как лучше ее позиционировать среди книг, ipso facto, этого жанра. Так сказать. (Сомневаешься — скажи по-латыни.)

— Ясно. Значит, говорил с отделом маркетинга, — повторил мистер Мид.

— Говорил.

— Нет, не говорил. В отделе маркетинга ничего о книге не знают. Ожидая, когда ты удостоишь меня своим визитом, я не просто гузку просиживал. Я позвонил в отдел маркетинга и поговорил с Сашей. Она ничего не знает. Как и в отделах дистрибуции, рекламы или оформления. Никто, кроме Мэй. Никто во всей редакции ничего не слышал об этой рукописи. Я уже тоже начал сомневаться. Уже думал, хочешь обхитрить старого дядюшку Леона. Да и Найджел говорил, что ты редко появлялся на прошлой неделе.

Ну да, потому что Найджел — ядовитая гноесосная жаба, у которой вместо крови желчь.

— Ну да, потому что Найджел не знает, что я работаю дома, посвящаю все свое время и ресурсы этому потрясающему проекту.

— Время и ресурсы? Тогда скажи, каковы основные темы книги?

— Темы?

— А структура? Больше случаев из жизни или статистики? Она для определенной возрастной группы или для этого жуткого «широкого круга читателей»?

— Ну, сложно объяснить в таком смысле.

— Ты ведь не читал ее, так?

— Нет, сэр. Не совсем. Не per se.[6]

Мистер Мид вздохнул, отодвинул стул и встал. Надевая пиджак, нагнулся и нажал кнопку внутренней связи:

— Стив, распорядись о машине. У меня в двенадцать рейс, я должен успеть.

Эдвин выпрямился, решив применить вариант «Скотская рожа! Тошнотина!», шагнул вперед и произнес:

— Сэр, на прощанье мне хочется сказать…

— Для начала предложи пять тысяч долларов и семь процентов с первых десяти тысяч тиража, дальше обычное повышение. Пусть будет аванс пятнадцать тысяч долларов, только не отдавай британские права или первую сериализацию. «Букингем Пресс» скулила насчет прошлых обязательств заграничных продаж, нужно бросить им кость.

— Что?

— Не расстраивайся, сынок. — Мистер Мид складывал папки в портфель. — Я не прочел и половины того, что приобрел для «Сутенира», когда сам заключал контракты. Только не забудь, что в печать ее надо отправить к середине августа. Впиши ее в план вместо книги мистера Этика. И скажи об этом художникам. Предупреди, что эскиз обложки мне нужен через две-три недели. Придется перепечатать каталог или сделать вкладыш. Мистера Этика нет, поэтому нам придется засучить рукава. — Он закрыл портфель, накинул на плечи шарф. — Слыхал? Его не выпустили под залог?

— Да, сэр. Нам очень жаль. Я всем говорил в редакции, что мистер Этик был важнейшей частью нашей…

— Ну его к черту. Придурок. Всем известно, что надо уничтожать бумажные следы, если переводишь фонды на Каймановы острова. В первую очередь смотрят в бумаги. Как бы то ни было, популярность его серии упала. Последние шесть выпусков ушли в возврат, нас уже завалило. «Барнс-энд-Ноубл», «Бордеро», даже «Amazon.com» — все отказываются. Ехидные шуточки в прессе. Джей Лено просто веселится. «Мистер Этик? В тюрьме? Ей-богу, ха-ха!» Тут ничего не поможет. Придется ставить крест на всей серии. Так что эта книга, Эдвин, должна быть на высоте.

Эдвин облизал пересохшие губы:

— Все, что в моих силах…

— Все, что в твоих силах? Этого мало. Сделай, что в силах Найджела. Или Мэй. — Он легонько хлопнул Эдвина по плечу. — Шучу, Эдди. Расслабься. Кстати, о Найджеле… я распорядился вычесть из твоей следующей зарплаты деньги за его галстук. Я сам люблю пошутить. Но, Эдвин, право же, мужские галстуки трогать — ни-ни.

И он ушел («ату его! скатертью дорожка!»), а Эдвин остался в кабинете с прекрасным видом из окна и столом из красного дерева. Взял рукопись, пролистал. Мистер Мид не посмотрел ее, даже резинку не снял. «Я ведь мог надуть его, — подумал Эдвин. — Мог принести пачку чистой бумаги с титульным листом». Уходя, выключил свет.

— Да, — сказал он себе, — век живи — век учись.

Глава одиннадцатая

— Мистер Суаре? Это вы? Здравствуйте, меня зовут Эдвин де Вальв. Я звоню насчет…

— Суаре нет. Он в пустыне или в какой-то еще дыре.

В трубке сильно трещало, будто Эдвин позвонил в другое столетие. В другое время. Другое пространство. Или на обратную сторону Луны. Или еще дальше, в городок Райские Кущи, что на юге округа Дейкоб. Изначально город назывался Соляные Копи — высушенные на солнце соляные шахты привлекли сюда инвесторов. Но отцы-основатели быстро переименовали его в Райские Кущи, дабы заполучить железную дорогу вместе с легковерными поселенцами. («Райские Кущи! Шикарное название. Это место по мне».) То есть большинство местных жителей — простаки. Этот городок, затерянный в глуши, плавился в жаре и безвестности. Пустыня — единственный непреложный факт его существования, и где-то в этой пустыне сгинул Тупак Суаре. Эдвин ушам своим не верил.

— В пустыне?

— Да. Сухая такая, бесплодная. Знаете, нет? Мистер Суаре проводит там время в медитациях и всяких мистических занятиях. Пребывает в гармонии со Вселенной. По мне, так он просто двинутый придурок.

— А с кем я имею честь разговаривать?

— Имею честь? Имею честь? Ну ты и сказанул, тоже мне, грамотей. Кто я? Джек Макгрири. Он у меня снимает жилье, вот с кем имеешь честь. Он должен мне за два месяца. Так что если ты кредитор, то разговор окончен.

— Нет-нет. Я — из «Сутенир Инк.». Мистер Суаре прислал нам рукопись, нам она понравилась, и мы хотим ее напечатать этой осенью.

Длинная пауза, сопровождаемая треском. Эдвин подумал было, что связь прервалась, но нет — голос на другом конце провода зазвучал вновь:

— Предлагаете контракт или что-то в этом роде?

— Да, именно. Давайте я пришлю мистеру Суаре по факсу стандартный договор — «рыбу», как мы его называем, — чтобы он его просмотрел и связался с нами. Есть у него факс?

— Конечно. Отправляйте в городскую библиотеку Райских Кущ. Если он не в пустыне, значит, там торчит. В первый раз вижу, чтобы человек такую чертову уйму книжек прочитал. По мне, так он просто чокнутый червяк. У меня где-то валяется факс библиотеки. Подождите.

И вот Эдвин отправил двенадцать страниц юридических заумностей и подводных камней мистеру Суаре, предложил аванс три тысячи долларов и пять процентов авторского дохода. К его большому удивлению, ответ пришел всего через несколько часов. Один листок со словами «Принимаю все как есть». Эдвин озадачился. Как есть? Это неслыханно. «Рыба» без изменений? Но в «рыбе» подразумеваются изменения. Для этого ее и придумали. В текст внесли несколько вопиющих пунктов специально для их удаления, чтобы агентам и писателям приходилось что-то требовать, а издателям — идти на «уступки». Например, печально известный пункт об опционе, согласно которому автор должен предоставить «Сутениру» две свои следующие книги, готовые и в полном объеме, а издательство полгода решает, нужны они ему или нет. Или пункт об истечении срока контракта: автор практически теряет авторские права на свою книгу даже после того, как она распродана и уценена. Или пункт, позволяющий «Сутениру» удерживать «некоторую сумму» из авторских по причине возможных возвратов книги. (В мире книгоиздания порядок таков: если товар не продается, книготорговцы возвращают его за полное возмещение убытков. Больше ни в одной отрасли подобное не практикуется.) Так как «некоторая сумма на случай возвратов» не определена, «Сутениру» иногда удавалось удержать пятьдесят процентов авторского дохода на случай простой вероятности такого возврата. Или пункт, требующий от автора вернуть аванс за 6 (шесть) месяцев, если посчитают, что произведение «не подходит с редакторской точки зрения»? Наличный аванс возврату не подлежит, но «Сутенир» все равно пытался. Или же вот такой безобидный пункт — относительно «электронных прав и других технологий, нынешних и будущих».

Эдвин был ошеломлен. Мистер Суаре согласен подо всем этим подписаться — подо всем — и ради чего? Скудный аванс, жалкие авторские. Он все еще моргал от изумления, когда заметил под изначальным посланием приписку: «Все изменения в контракте должны исходить от вас, мистер Эдвин. Вы прекрасно знаете скрытые в нем подвохи. Наличный аванс возвращается по требованию? Мистер Эдвин, право же, вы думаете, я настолько глуп? Внесите изменения — сами знаете какие, — и я с радостью подпишу контракт. Живите, любите и учитесь. Тупак Суаре».

И опять, опять это чувство. Словно кто-то за тобой подглядывает через плечо, на два шага предугадывает каждое твое действие. Эдвин собрался с мыслями, глубоко вздохнул и взял контракт…

Впервые в издательской практике — и вообще впервые — редактор по своей воле вносил исправления в контракт в пользу автора. Эдвин вычеркнул вторую часть пункта об истечении срока контракта; вернул автору права на собственное произведение; убрал фразу об авансе — то есть выполнил работу агента. Даже повысил авторские и карандашом пририсовал единицу перед числом три тысячи. Несмотря на все разговоры о «партнерстве» и «сотрудничестве», когда дело доходит до обсуждения контракта, авторы и издатели — смертельные враги, причем издатели остаются всегда в выигрыше. А тут Эдвин де Вальв, младший редактор, совершает немыслимый поступок: исправляет договор в пользу автора. Странно и довольно жутко. Будто бы все неуловимо изменилось, будто фундамент издательской индустрии и укоренившейся негласной иерархии (а именно: автор находится в самом низу поленницы) дал трещину?

Эдвин больше часа вчитывался в контракт, удалял всяческие скрытые ловушки, вносил необходимые поправки. И в конце концов у Тупака Суаре оказался один из самых выгодных контрактов за всю историю «Сутенира».

— Что тут сказать? — со сдержанным уважением произнес Эдвин. — Этот тип умеет торговаться.

В небе сгущались тучи.

Глава двенадцатая

— Все рассуждают о банальности зла, — сказала Мэй, запивая салат из шпината минеральной водой. — Но никто ни слова не сказал о банальности таланта.

После работы Эдвин и Мэй зашли в «Ирландский паб и городской ресторан О'Таннера™». Эдвин поглощал в огромных количествах пиво, закусывая луковыми кольцами и жареными сырными палочками. Однако Мэй находилась во власти очередной диеты — на сей раз Опры: минеральная вода и салат из шпината.

— Банальность таланта? — переспросил Эдвин.

— Представь, тебе нравится какая-то книжка, а потом знакомишься с ее автором. Помнишь «Отчего я ненавижу украинцев»?

— Ну да. «Пламенное обвинение против менталитета пысанки».

— Да, правильно. И вот знакомишься с автором — парень с жалкой козлиной бороденкой, который выдает шутки, понятные лишь ему одному. И такое разочарование всегда. Сегодня утром, например, позвонили из отдела маркетинга. Их там просто завалило, работы по горло, поэтому мне пришлось возить по городу Нилоша Явонича.

— Правда? Великого Поэта Словакии?

— Именно. Я думаю, «Великий» — на самом деле его имя. Скорее всего, он даже в паспорте его сменил, так и написано: «Великий Явонич». На моей памяти его иначе никогда не называли. Короче говоря, я возила его на интервью, на фотосессии, на раздачу автографов в Стренде. На самом деле, я была только рада. Мне нравились его книги — «Ничтожность», «Скромность» и «Я — ничто». Когда я узнала, что у наших рекламщиков запарка, я с радостью согласилась им помочь. Во-первых, не сидеть в офисе, во-вторых, такая возможность — пообщаться с Великим Нилошем Явоничем. И вот мы встретились. Это ужасно. Шумный. Похотливый. Обидчивый. Важный. Высокомерный. Банальный. Вот я и говорю: банальность таланта. Эта тема заслуживает отдельной книги. (В любом издательстве то и дело можно услышать: «Эта тема заслуживает отдельной книги».)

— Я не пойму, а что там с рекламщиками? — спросил Эдвин. — Почему все имена у них заканчиваются на «и»? Нет, правда. У нас — Келли и Люси. У «Макмиллана» — Джейми и Марни. В «Даблдее» — Кэти и Холли. Директор по маркетингу в «М-энд-Р» — Линдси, в «Горнисте» — Терри.

— Террили, — поправила Мэй.

— Тем более. Что это? Из-за каких-нибудь предсказаний судьбы? Родители дали им такие бойкие имена, чтобы они выбрали бойкую профессию? Тут никуда не денешься, в деле рекламы без недюжинной бойкости не обойдешься.

— Да, — сказала Мэй, — как, например, у Джерри.

— Или у Ларри. Помнишь его?

Они засмеялись. Ларри был, наверное, самый улыбчивый, услужливый и неунывающий рекламщик за всю историю этого дела. Но однажды сорвался и сбросил писателей с моста Мэйнард-Гейт прямо в машине. Ларри и пару здорово подмокших авторов пришлось выуживать. А кончилось все тем, что Ларри в прямом эфире бросился на молодого писателя (тот принял его за официанта и попросил воды, щелкнув пальцами).

— Да, старик Ларри… Когда его выпустят? Сквозь смех Мэй ответила:

— Года через два, если будет хорошо себя вести. Может, попадет в ту же камеру, что и мистер Этик. Было бы забавно.

— Слушай, — сказал Эдвин. — А может, они вместе напишут о жизни в неволе. Книги о тюрьме продаются на ура, это вуайеризм такой, вроде «Слава богу, не я». Или, может, Этик и Ларри устроят Великий Побег. Выроют тоннель на свободу.

— Сомневаюсь, что они в одной камере. Разве не знаешь? У мистера Этика трудные времена. Ему грозят три пожизненных.

— Что? За неуплату налогов?

— Нет. У него во дворе нашли захороненные тела трех налоговых инспекторов, которых присылали к нему в последний раз.

— И за это дают пожизненное? Мэй удивилась в свою очередь.

— Понятно. То есть ты не знаешь, что убить налогового инспектора — уголовное преступление. Так, хулиганство, не более того. Но наш мистер Этик проведет остаток дней за решеткой.

— Вот и поделом ему. Идиот. Даже ребенок знает: не закапывай трупы у себя во дворе. Там ищут в первую очередь.

Мэй поедала третью порцию салата — шпинат, много соуса, пармезана и кусочков бекона. Эдвин не заострял внимания, хотя был уверен, что диета Опры состоит из одного шпината. Неважно. Жизнь прекрасна. На душе легко. Хотя Гранд-авеню по-прежнему оставалась каньоном отчаянья, мистер Мид — надменным хорьком, Найджел — слизняком в человеческом облике, а Дженни оставалась… в общем, Дженни. Но это все неважно. Эдвин умудрился не только найти рукопись, но и, к несказанному своему удивлению, снова сохранить работу.

— Ну и как она, твоя книга? — поинтересовалась Мэй. — «Что мне открылось на горе»? В ней правда есть все, что ты обещал?

— Конечно. Я отправил контракт мистеру Суаре по факсу, он подписал, и сегодня я начал просматривать рукопись. Очень странная. Длинная, замысловатая и, насколько я понял, без четкой структуры. Я ожидал, что в ней будут главы, как обычно — одна о курении, другая о деньгах, третья о душевном покое, и все в таком духе, — а там лишь сплошной путаный монолог, где отдельные элементы сплетаются в целое. И как раз это очень необычно. Никакой структуры — в классическом понимании, — но определенно есть поток. Все между собой связано. Доводы Суаре перетекают один в другой, поэтому непонятно, где заканчивается одна часть и начинается другая. О чем книга? О жизни. Временами ужасно: избито, поверхностно, пересыпано клише. Но иногда написано прекрасно и, можно сказать, мудро. Целые фрагменты будто бы взяты из вводного курса по самопомощи — про счастье там, про искренность… И вдруг он переключается на метафизику и дилемму человеческой сущности. Куча-мала. Кусок Нормана Винсента Пила, пригоршня Чопры, щепотка Дейла Карнеги. Все основано на индусской концепции moksha — если я правильно произношу, — то есть освобождения от дурных желаний.

— Освобождение от дурных желаний — прямо как из моих непереводимостей, — сказала Мэй.

— Похоже, да? Мокша. В основе концепции — мысль о том, что жизнь — это путешествие с одного уровня на другой. Вначале мы жаждем плотских удовольствий — это гедонистическая фаза жизни. Затем желаем материального благополучия, что называется фазой мирской суеты. Затем нам нужна слава или, если со славой не выходит, то что-то более долговечное, некое наследство. То, что можно оставить детям или даже внукам. С виду выглядит благородно, но, по мнению Тупака Суаре, это всего лишь сублимированный страх смерти. И… — Эдвин замолчал.

— Что?

— Когда я читал это место, то показалось, что здесь Суаре приподнимает свою маску. Страх смерти и желание жить дальше, например в детях. Или внуках. Донкихотская погоня за бессмертием. Одновременно грустная, героическая и заведомо обреченная. Но Суаре на этом не останавливается. Последняя фаза, до нее добираются крайне редко, — абсолютная внутренняя гармония. Просветление. Большинство же увязает по дороге в одном из «дурных желаний». Цель Тупака Суаре — помочь всем добраться до этого четвертого, последнего, уровня. Довольно-таки смело, правда? Мудрость, глубина, и ни с того ни с сего — хохма. Пять баллов! Вопросник в стиле «Космо»: на какой фазе Великого Индусского Путешествия по жизни мы находимся сейчас. Словно едешь на американских горках. Словно… — Эдвин поколебался, потому что догадка ему не понравилась, — словно читаешь бредни сумасшедшего, запертого в палате, обитой войлоком, прочитавшего уйму книг. Или… — он снова запнулся, потому что эта догадка ему тоже как-то не понравилась, — или гения.

— Сумасшедший или гений. Одно другого не исключает, — сказала Мэй.

— Или, возможно, ее написали несколько человек. Не один автор. Манера и стиль повествования периодически резко меняются. Похоже на коллаж. Небрежно склеенная композиция. Суаре перемешивает буддийскую философию морали и либертарианский капитализм. Самое странное, что получается неплохо. Главные идеи он взял, по-моему, у Карла Роджерса. Роджерс первым применил недирективную терапию, которая основана на предположении, что поведение — продукт личности, а не наоборот, как у Скиннера. По мысли Скиннера, люди — программируемые машины, вроде крыс в лабиринте. Роджерс не согласен, он считает, что поведение меняется с изменением личности. Развитие человека может быть не долгим и мучительным процессом, а происходить быстро, ибо личность подвижна сама по себе. Люди хотят богатой насыщенной жизни. Хотят реализовать себя. Хотят счастья, и эта мотивация, независимо от того, насколько она проявлена, — мощная движущая сила. Вот что лежит в основе книги Суаре. Фрейда он отвергает. По его мнению, человеческая психика — не бурлящие котлы темных подавленных желаний, а тоскующая по свободе птица. Наши сокровенные желания чисты и прекрасны. Надо лишь выпустить их на волю. В одном месте он говорит (подожди, я тут записал): «Человеческая природа существует. Она есть. Она моральна и прекрасна. Нам не нужно менять себя. Нужно лишь узнать себя и свои возможности». Карл Роджерс явно повлиял на этого человека. Но это лишь стартовая площадка. Роджерса он рассматривает совсем с другой точки зрения.

— Больше смахивает на философию, чем на совершенствование, — нахмурилась Мэй. (Нет ничего хуже книги, которую нельзя классифицировать.)

— Вот-вот, — подтвердил Эдвин. — Это философия. И психология. И физика. И похудание. Впервые вижу такую мешанину идей — умных и глупых, возвышенных и низких, настоящее сорочье гнездо. Он заимствует отовсюду, но объясняет как-то по-своему. Вот, к примеру, индусская пословица гласит: «Палец, который указывает на луну, не есть луна». Имеется в виду, что не надо путать символы веры с реальностью, которую они описывают. Статуи, иконы, пальцы не следует принимать за сам непостижимый объект, который находится за пределами слов и объяснений. Но Тупак Суаре идет еще дальше. Он пишет: «Тот же палец, что указывает на луну, ковыряется в носу».

Мэй засмеялась:

— Весьма приземленно.

— Да, приземленно. И претенциозно. И банально. Все вместе взятое и кое-что еще. В одном месте он пишет, что можно освободиться от своего прошлого, повесить табличку и сказать всему миру: «Ушел на рыбалку».

— Ушел на рыбалку?

— Именно: Ушел на рыбалку. Что может быть банальнее? А в следующем абзаце пускается в спекуляции на тему физических основ кармы и вечного равновесия энергии во Вселенной. Даже представляет духовную «всеобщую теорию поля». Здорово, да? Всеобщая теория поля. Если бы она работала, то совершила бы прорыв в науке наравне с эйнштейновской теорией относительности. То он дает трехшаговую практическую методику, как лучше организовать рабочий день, а в следующем предложении утверждает, что понятие времени — иллюзия. На одной странице цитирует Спинозу, на следующей громит кейнсианскую экономическую теорию, а дальше пишет о значении «горячих поцелуев» и «жарких объятий». Тут все вместе: мысли, советы, философские концепции. И временами она не оставляет равнодушным. Голова идет кругом. Такого я еще не читал.

— И что?

— В том-то и проблема. Большая проблема. Нельзя публиковать ее в нынешнем виде, иначе провал. Хорошо, если удастся компенсировать издержки. Она просто слишком странная. Кто ее купит? На рынке нет такой ниши — разве что люди, которым чего-то не хватает в жизни. Много таких? Половина населения?

— Даже больше, — сказала Мэй. — Все хотят что-то изменить, что-то получить. Или вернуть утраченное. Молодость. Память. Мгновение. Потерянный фрагмент мозаики. Но ты прав, эта книга чересчур многогранна для одного сектора рынка…

— И слишком эклектична для широкой продажи. Но, думаю, мы выпутаемся. Я ее просмотрю, оставлю стандартные советы по самосовершенствованию, выкину всю мистику и метафизику, разобью на главы, наполовину сокращу, придумаю броское название, интересную обложку — и ее раскупят. Нет худа без добра. Может, даже получится хорошо. Только вот сроки… За неделю я должен ее отредактировать и послать автору на одобрение. И все равно, Мэй, я думаю, что справлюсь. Все получится. — Он улыбнулся собственной решимости.

Мэй тоже улыбнулась и подняла стакан.

— Прозит!

— За меня! — И Эдвин произнес слова, оказавшиеся пророческими в свете событий последующих месяцев: — Странно вот что: некоторые части рукописи очень знакомы. Я уже говорил, что книга похожа на один большой коллаж. Словно все существующие книги по работе над собой смешали в миксере, отжали в марле и получили суть всего жанра. Даже есть раздел «Основные законы управления деньгами», и показалось это уж слишком знакомым. И тут меня осенило. Такую книгу, «Семь законов денег», я изучал в университете. Может, Суаре натаскал материал из других книжек?

— Плагиат от пересказа очень сложно отличить, — процитировала Мэй Вторую Заповедь.

— Знаю-знаю. И на мысль авторское право не распространяется. Но отчего-то стало не по себе, как раз когда я вспомнил о «Семи законах». Поэтому в перерыв я пошел в тот огромный букинистический магазин на Пятой улице. Ты его знаешь.

— «Брайантс»?

— Нет, другой, дальше. Напротив бакалеи. Оказалось, «Семь законов» уже не издают, но я раздобыл копию. Автор — некий Филлипс. И действительно, Тупак Суаре перенес кусок из Филлипса в тот раздел книги. Это очевидно.

Мэй даже привстала:

— Плагиат?

— Нет. Не плагиат. В том-то и дело — он даже не перефразировал текст. Что-то написал иначе, какие-то части перемешал и соединил, а остальное переделал. И знаешь, что получилось? Словно написано по памяти. Версия Тупака Суаре ближе к тому, как я запомнил «Семь законов денег». Память всегда что-то изменяет: одно блекнет, другое становится ярче, третье почти не меняется. Так и тут. Словно Суаре нарочно привел не саму книгу, а впечатление от нее. Возникает ощущение зыбкости. Покупателям таких книг зыбкость не нужна, они хотят, чтобы их убеждали. Им нужны только ласки, сказки, пряников связки…

— Здорово. (Мэй обожала аллитерацию. Аллитерация — ее профессиональная слабость. Бокал вина, пара неглупых аллитерационных острот — и она ваша. Эдвин получил работу отчасти потому, что на собеседовании он, на свое счастье, выдал несколько аллитераций.)

— Меня вот что беспокоит, — продолжал он. — У «Сутенира» давно не было хорошего бестселлера, еще со времен «Балканского орла». Хорошо расходится «Куриный бульон», но нет истинного шедевра. Нужен бестселлер.

— Как называлась последняя книга по самопомощи, которую ты редактировал?

— «Стань тем, кто не ты».

— Она хорошо пошла.

Даже Эдвин был вынужден согласиться, что «Стань тем, кто не ты» продается неплохо.

— Но все равно…

— Не волнуйся. Я раскрою тебе один секрет. Отдел биографий вот-вот подпишет контракт с уборщицей, которая якобы имела секс с вице-президентом и спикером палаты представителей… — Мэй выдержала театральную паузу, — …одновременно.

— О господи… Вице-президент же демократ, а спикер — республиканец.

— Знаю. Поразительно, правда? На одном скандале мы покроем все убытки. Не беспокойся из-за своей книжки. Пока мы окупаем затраты и получаем небольшую прибыль, все будет нормально. Грядущий «Секс в Капитолии» принесет миллионы.

— Да уж… Республиканец и демократ.

— Одновременно, — сказала Мэй.

— Невероятно. — Эдвин зажег спичку, закурил вторую сигарету за вечер (он пытался сократить) и глубоко затянулся. — Ну, секс хорошо пойдет, — процитировал он Первую Заповедь. — Люди не могут без него. Это своего рода голод.

И понятие (или, скорее, изображение) секса повисло между ними тяжелым влажным обещанием.

— Мокита, — тихо сказала Мэй, но Эдвин услышал. Мокита.

Глава тринадцатая

Когда он пришел домой, желтые бумажки исчезли — может, улетели на юг, словно бабочки. Теперь Дженни увлеклась фэн-шуй и весь день переставляла мебель в соответствии с географией мира духов. Поэтому голубые предметы теснились в восточном углу, желтые — в западном, а розовые — в северном. Телевизор с холодильником были неестественно развернуты — «для облегчения тока энергии», а кольца шторки для ванной стали ярко-оранжевыми. Теперь к Эдвину и Дженни должно прийти богатство и счастье. (Боги, стало быть, без ума от ярко-оранжевых колец шторки для ванной.)

Озирая весь этот разгуляй, он вспомнил, как Мэй однажды рассказывала о «Школьном тесте Брюса Спрингстина на совместимость».

— Как-то я прочитала статью о первом браке Спрингстина, — говорила Мэй. — Его жена была модной манекенщицей, звали ее Джулианна как-то. Журналисты где-то откопали несколько школьных фотографий жениха и невесты и поместили их рядом в статье. И знаешь что? В школе Джулианна не обратила бы на Брюса внимания. Она была из богатой семьи, королева школьных балов. Активистка, член студенческого совета. Мисс Популярность. Из тех, кто следит за модой. А Брюс наоборот — неуклюжий застенчивый изгой. Джулианна с озера Осу иго — там обитает все высшее общество. Далековато от фабрик и захудалых баров Нью-Джерси. Брюс и Джулианна вышли из разных миров. Учись они в одной школе, Джулианна смотрела бы на него свысока. Но они ведь поженились? Тогда я, глядя на фотографии, сказала, что их брак обречен. И оказалась права. Он ушел от нее к своей бэк-вокалистке, Пэтти Скиальфа, обычной девушке из Нью-Джерси. В школе Пэтти и Брюс отлично бы поладили.

Мэй назвала это тестом на совместимость: чем меньше общего у старшеклассников, тем меньше шансов на их счастливый брак.

— Мы навсегда остаемся старшеклассниками, — сказала она. — Просто скрываем это. Но наша суть на самом деле не меняется. Всеобщая любимица, как и неудачник, — пожизненные амплуа.

Мэй говорила общие фразы, но в ее рассуждениях был явный намек. Эдвин сделал вид, будто не обратил особого внимания:

— Да, есть о чем подумать. Что будешь заказывать? Вот это блюдо должно быть неплохим.

Он видел школьные фото Дженни, знал, что она была звездой в очень престижной школе для богатых. И понимал, что если бы встретил Дженни тогда — угреватый, очкастый верзила с книгой под мышкой, что выдавал латинские изречения и ронял саркастические шуточки, — она не удостоила бы его и взгляда. Это сломило бы Эдвина. (Хоть он и презирал одноклассников, но тем не менее жаждал их одобрения.) Школьные годы он провел в попытках добиться расположения товарищей, которые были гораздо глупее его. Это повышало его самооценку и добавляло высокомерия, но вместе с тем подчеркивало, что он аутсайдер. Когда Дженни согласилась с ним встретиться (о, чудо!), вскоре после того, как он устроился в «Сутенир», ему показалось, что его личность наконец-то оценили. А когда она рассмеялась его непринужденной остроте (которую он репетировал целый вечер перед зеркалом), когда с готовностью согласилась снова встретиться, Эдвин уже знал, что женится на ней. После первого же свидания. Женится, чтобы потешить свое самолюбие. Забыть школьное фото и сказать себе: «Вот видишь, все получилось!»

И вот что вышло. Медное кольцо зеленеет. Интерьер квартиры меняется по навязанной кем-то цветовой схеме, телевизор поставлен вдоль воображаемых энергетических линий, а сам он живет с фантомом. Дженни настоящей не кажется. Она скорее — фотография из школьного альбома. Вырезанное изображение в полный рост. Мисс Популярность.

Может, Мэй права. Может, ее теория имеет веские основания. Может, все мы остаемся старшеклассниками. В таком случае у Эдвина много общего с Брюсом Спрингстином, и он несколько сочувствует ему.

Глава четырнадцатая

В тот вечер случилось кое-что странное.

Эдвин сидел дома перед раскрытой рукописью и упорно пытался втиснуть чудовищное произведение Тупака Суаре в сколько-нибудь приемлемые рамки. Он уже определил какие-то основные темы, вырезал большинство второстепенных, вычистил наиболее абстрактные размышления, длинное замысловатое рассуждение о любви превратил в изящное резюме из семи пунктов и уже продирался через мудреный раздел «когнитивные разногласия в личности», когда наткнулся на указания о том, как бросить курить, одновременно (зловещее совпадение!) потянувшись за очередной сигаретой.


Послушай! — писал Тупак. — Послушай меня. Прямо здесь и сейчас собери все сигареты, что у тебя есть, и налей четверть стакана теплой воды. А теперь возьми одну — только одну. Это последняя сигарета, которую ты выкуришь. Прямо сейчас, в эту самую минуту. Ты бросаешь курить навсегда. Иди в туалет, выброси в унитаз остальные сигареты, но воду не спускай. Посмотри на них. А теперь на себя в зеркало. Закури последнюю сигарету. Больше ты не будешь курить. Но не смакуй ее. Ни в коем случае. Не радуйся ей. Не растягивай удовольствие. Выкури последнюю сигарету быстро. Иначе велика вероятность, что это не последняя сигарета. Ты должен выкурить ее так быстро, как только сможешь, на одном дыхании. Кури! Кури! Быстрее! Давай!


Эдвин кашлял и задыхался, быстро втягивая дым, из-за этого бумага лопнула, оранжево-красный уголек превратился в столбик.


А теперь бросай ее в стакан. Пусть размокнет. Смотри, как она там плавает, разбухшая, вода постепенно темнеет. Вот она, твоя последняя сигарета. Самая последняя. Теперь поднеси стакан к губам…


Рот Эдвина наполнился грязной водой с плавающим окурком, он не сводил глаз с зеркала. Он боролся с желанием проглотить и подавиться или выплюнуть и проблеваться. Стоял и смотрел, выполняя то, что Тупак Суаре назвал «отделением сознания от свойств личности».


Дело не в пристрастии к курению, азартным играм, перееданию или недоеданию. Это лишь симптомы дисгармонии в душе. Ваши несбалансированные свойства. Сконцентрируйтесь на том, чтобы привести их в порядок. Пусть они, одно за другим, станут на свое место.


И что-то изменилось. Что-то под самой поверхностью — там, где вены под кожей. Словно разные пласты его личности — всяческие недостатки и причуды, привычки и свойства — начали постепенно разделяться. Он почти видел это в зеркале. И если он сейчас отпустит разум на свободу, тогда процесс…

Эдвин закашлялся, выплюнул воду с окурком в унитаз, несколько раз спустил воду. Голова кружилась, словно он коснулся чего-то темного, теплого и могущественного. Прополоскал рот, умылся холодной водой, посмотрел в зеркало.

— Я — Эдвин де Вальв, — сказал он. — Я — Эдвин Винсент де Вальв, и я слишком много курю. Вот кто я.

Паника понемногу улеглась. Он едва не потерял индивидуальность, чуть было не разобрал ее на части и не потерял целое.

— Лю! Я за сигаретами! — Эдвин натянул пальто. Дженни спустилась в коридор — босиком, в махровом халате, волосы закручены в полотенце.

— Тебе на самом деле нужны сигареты? Так поздно?

— Нет, — ответил Эдвин. — Не нужны. На самом деле не нужны. Поэтому я иду.

И он ушел в темный дождливый вечер, к еще открытому магазину на углу, стремясь к никотину, к дурным привычкам.

Тем временем Дженни присела за кухонный стол. Увидела рукопись, сложила листы в стопки, затем, не задумываясь, взяла несколько страниц и принялась читать.

Глава пятнадцатая

Рукопись «Что мне открылось на горе» продолжала изводить редакторскую потребность Эдвина в упорядоченности. Одни части ее почерпнуты из древних источников, наподобие «Тибетской Книги мертвых». Другие явно взяты из современных газет.

Посреди тантрического истолкования «Камасутры», среди цветистой, влажной нью-эйджевой эротики Суаре неожиданно принялся цитировать результаты новейших исследований: доказано, что регулярный секс повышает иммунитет. «Журнал „Здоровье от природы“ приводит данные, которые показывают: у тех, кто занимается сексом не реже одного-двух раз в неделю, на 29% выше уровень иммуноглобулина — этот белок помогает бороться с болезнями». Сухие научные данные торчат зубом посреди рассуждений о «трепещущем нефритовом стебле в теплой заводи лилии». Уму непостижимо. Словно читаешь палимпсест, надписи на пергаменте, которые стирали и писали заново много раз, и остались только неясные образы. Да, именно, палимпсест, думал Эдвин. (И, как показали дальнейшие события, он был прав — палимпсест, хотя иной природы.) Казалось, будто один за другим читаешь куски из десятка разных книг, сложенных стопкой. Все равно что пытаться разом отредактировать целую библиотеку. Это какое-то… какое-то треклятое занудство, вот что это. С точки зрения редактора, рукопись «Что мне открылось на горе» попирала основные правила композиции и стиля. Но не просто попирала — переписывала эти правила заново. Не оказалось даже деления на главы. Суаре, едва переведя дух, бросался в новую тему. Никаких передышек. Текст беспрепятственно переливался со страницы на страницу. Каждая мысль была связана со следующей, образуя длинную головокружительную цепочку путаных понятий. Заброшенный розовый сад, больше шипов, чем цветов.

Эдвин решил выделить ключевые фразы, чтобы придумать названия для глав, но вскоре запутался:

1. Прошлогодний снег

2. Ушел на рыбалку

3. Иллюзия диеты (и диета иллюзии)

4. Палец показывает на Луну

5. Овладей блаженством

6. Искусство поцелуя

7. Поцелуй искусства

8. Пусть деньги запляшут

9. Введение в органическую экономику

10. Как моя мама готовит тушеную репу

И это лишь на первых ста страницах.

Пятый пункт списка («овладей блаженством») особенно раздражал Эдвина. Слово «блаженство» Суаре расставлял, как знаки препинания, текст получался интригующий и запутанный, словно поэма на едва знакомом языке. «Овладей блаженством. Блаженство — вот все, что у тебя есть. Следуй туда, куда оно ведет тебя, и веди его туда, куда ты следуешь. Следуй за ним в момент, когда оно поведет тебя, и ты поведешь его». Эдвин выразил свое редакторское недоумение в большом знаке вопроса на полях. (О чем он хотел сказать? Бред какой-то.) Чем дальше он углублялся в дебри, чем выше громоздились фразы и сложнее становился синтаксис, а доводы повторялись, тем больше Эдвин чувствовал, что его гипнотизируют. Слова привели его в ступор. Может, таинственный Тупак Суаре — на самом деле мастерский гипнотизер, психолог, ткущий искусную сложную сеть переплетенных… Эдвин тряхнул головой, вдохнул побольше воздуха и сказал себе:

— Это просто книга. И ничего больше.

На следующее утро он принялся кромсать и жечь.

Время стремительно бежало. Все, хватит с ним любезничать. (Часто на этой стадии редактуры Эдвин перехватывал волосы повязкой камикадзе и вешал над столом табличку «Пощады не будет!».) Он размахивал мачете. Вырезал целые разделы рукописи, почти не глядя. Оставил только наиболее стандартные (то есть которые покупают), а остальные выбросил. Рассуждения о курении превратил в маленькую вставку: «Полезный совет! Бросаешь курить? Не смакуй последнюю сигарету. Быстро выкури ее. Тебе не нужны приятные воспоминания о последней сигарете». К черту «дисгармонию в душе» и к черту полугипнотические упражнения по «приведению в порядок ваших качеств».

Постепенно в редакторской резне получалась легкая, приятная книжка (вполне себе полная дури), и Эдвин, как художник, чье творение обретает форму, ощущал прилив восторга. Но как редактор, он — антитворец, специалист по сокращению. Неважно. Главное, все хорошо. Возможно, «Что мне открылось на горе» повторит успех «Куриного бульона». «Всегда будь готов к успеху» — так говорил мистер Мид. Поэтому им нужна новая, улучшенная книга, на основе которой можно сделать доходную серию. Скажем, следующие произведения назвать: «Что мне открылось в небе», «Что мне открылось в море», «Что мне открылось в роще» и так далее. Но Эдвин хотел придумать более интригующее название. Кроме того, рано или поздно запас вдохновляющих мест быстро исчерпается, и тогда что? («Что мне открылось на перешейке», «Что мне открылось в тундре», «Что мне открылось в лесах средней полосы».)

— Может, что-нибудь с цветами? — предложила Мэй.

Хотя Эдвин работал дома, они решили встретиться на полпути между редакцией и его домом.

— Есть охота, — сказал Эдвин. — У О'Коннора делают отличные сэндвичи. С кошерными пикулями.

— Не могу. Я на строгой диете — творог и минеральная вода.

Мэй вычитала ее в последнем номере журнала Опры Уинфри. Эдвина так и подмывало сказать: «Зачем тебе худеть? Ты и так красивая». Но он сдержался. Иначе воцарится неловкое молчание и в их жизнь снова ворвется разрушительный образ «Шератон Тимберленд». Поэтому он переспросил:

— С цветами?

— Для названия. Что-нибудь вроде «Букет роз и личностный рост». Цветов ведь полно. «Ваза с тюльпанами», «Собираем маргаритки», «Охапка колокольчиков». Цветов тебе хватит надолго.

— А что, неплохо. Я думал о чем-то вроде «попурри» в названии. Подчеркнет неоднородную структуру книги и отразит большое разнообразие тем. От и до, так сказать.

— Придумала! «Шоколадное ассорти, которое приятно пожевать». Сделаем название от руки или даже выпишем его шелковой лентой, вставим картинку — коробка в виде сердца, а на каждой шоколадке будет написан заголовок: любовь, счастье, работа, деньги.

— Шоколад… Мне нравится, — сказал Эдвин. — Очень нравится. — Он достал пачку сигарет, заставил себя закурить, вдохнуть горький дым и не закашляться. Гадостное ощущение, но он сделал, по крайней мере, символическое усилие. Однако быстро сдался и потушил сигарету. Подкатила тошнота и ощущение чего-то маслянистого. — Шоколад, — он отпил «Гиннесса», пытаясь объединить вкус табака с теми ассоциациями, что вызывало сейчас пиво. — Прекрасно, Мэй. Просто отлично. От одной мысли у меня мурашки по коже.

И тут, неизвестно почему, на них снова обрушился «Шератон Тимберленд». Они улыбнулись друг другу, и эти улыбки были красноречивее всяких слов.

— Шоколад, — наконец, проговорила Мэй. — Шоколад для души. Вот чего жаждет читатель.

Глава шестнадцатая

Под конец марафона редакторской бойни, когда Эдвин резал, кромсал и царапал на рукописи всё менее связные примечания, зрение начало сдавать. В глаза будто насыпали песку, перед ними все расплылось и расфокусировалось. Если профессиональное заболевание писателей — «синдром клише», то у редакторов это, несомненно, «синдром замыленного глаза». Он приложил к векам лед, несколько раз умылся и даже сделал гимнастику для глаз. Ничего не помогало. Пора на боковую.

Он зевнул, потянулся и сказал вслух:

— Прекрасна жизнь редактора. Ни с чем не сравнится.

Сегодняшний процесс не обошелся без происшествий. Далеко за полночь, когда в рукописи свирепствовал могущественный синий карандаш Эдвина, самозабвенно убивая слова, он перевернул страницу и краем глаза заметил надпись с другой стороны. Написано было от руки, будто пьяная курица лапой, иначе не скажешь. «Оливер Рид умер. И мне что-то нездоровится».

Эдвин растерялся.

Оливер Рид? Это еще кто? Имя показалось мучительно знакомым. Певец? Музыкант? Может, актер? Какое он имеет отношение к рукописи? Какое он имеет отношение к Тупаку Суаре и погоне за счастьем?

Голова гудела, лоб и глаза болели от напряжения (как умственного, так и иного). Он выключил настольную лампу и, пошатываясь, отправился спать. Оливер Рид? Кто это, черт побери?

Он обессиленно забрался под одеяло, и поджидало его там нечто — нечто дикое и необузданное. Тигрица. Обольстительница. Его жена. Она бросилась на него, под него, вокруг — обволокла подобно длинному влажному языку.

— Лю, не сейчас. Я…

— Ррррр, — был ее ответ.

— Не сейчас. Не хочется. Я устал. Честно.

Ее пальцы скользнули по его груди, словно пересчитывая ребра. Она дошла до какой-то определенной точки, затем большим пальцем другой руки провела вверх по внутренней стороне его бедра и нажала. Электрический разряд, вспышка — и она уже оседлала Эдвина. Скользнула по его телу, и он, сам не зная как, оказался в ней, подчиняясь ее ритму, который напоминал трепетание мухи в паутине. Дженни делала что-то глубоко внутри, вроде встречных толчков под каким-то особым углом, отчего из всех его пор искрили молнии, а в нервах взрывались фейерверки. Она словно расплескала бренди на его тело и подожгла. Он слышал ее дыхание — вначале тихое, затем ритм ускорился, вздохи превратились в стоны, стоны в крики. Он знал, что она вот-вот кончит, чувствовал, как это приближается, а потом, в тот же миг — в тот же самый космический миг — он кончил вместе с ней. Вспышка, еще вспышка, одна за другой, практически финал музыкального произведения.

Затем Дженни соскользнула, свернулась калачиком и тут же уснула, мурлыча и похрапывая, похрапывая и мурлыча. Эдвин лежал весь мокрый и горячий и не мог прийти в себя. Его бедро все еще сотрясали легкие судороги, и сделать с этим он ничего не мог.

Дело в том, что никогда Эдвин де Вальв не испытывал множественный оргазм. Голова шла кругом, эмоции бурлили. В каком-то смысле эти ощущения пугали.

Он прислушивался к бешеному стуку сердца и судорогам в ногах и тут заметил, со странно дурным предчувствием, что постель до сих пор идеально заправлена. Простыни и одеяла ничуть не спутались. Даже не помялись.

Эдвин долго не мог заснуть.

Следующей ночью Дженни проскользнула к Эдвину под одеялом, и сексуальная атака повторилась. Следующей ночью — снова. И снова. Каждый раз — столь же страстная и возбуждающая. И каждый раз как две капли воды похож на другой. Эдвин не подозревал, что возможен механический экстаз.

Немногим позже он добрался до той части рукописи, где говорилось о технике Ли Бока: странная смесь сухой гинекологической терминологии («угол проникновения», «фрикции» и «малые половые губы») и романтических цветистых пассажей о «Песни Песней» и мистическом союзе противоположностей. Немудрено, что мозги плавились. Эдвин говорил, что от рукописи у него гудит голова, и не ошибался. (У него всегда был дар сравнения.) Идеи Тупака Суаре сводили с ума, словно пчелы в банке из-под маринада. Они изводили до безумия, и оставалось лишь два пути: принять их как непреложную истину или спастись бегством.

Но Эдвину — как редактору — эти варианты не подходили. Поэтому его глаза слезились и болели, голова кружилась, а ночи озарялись яркими вспышками мощного сексуального удовольствия.

— Милый, изучи Ли Бока, — проворковала Дженни. — Он лучше работает в паре. Женщина — мужчина. В соединении.

— Знаю, знаю, — сказал Эдвин. — Мужчины с Марса. Женщины с Венеры.

— Точно, — глаза Дженни сияли. — Но вместе они живут на Юпитере. Понимаешь?

Эдвин, конечно, не понимал. До него ничего не доходило, ничто не обретало смысла. Ни одно предложение. Все, связанное с этой книгой, казалось ему трясиной противоречий.

Как говорил Рори-уборщик: «Она похожа на трехмерные картинки „Магический глаз“. Вначале видишь только точки, а потом — щелк! — возникает фигура. Похоже на магию. Вначале сплошной хаос, и вдруг ты видишь четкое объемное изображение. Вот на что похожа книга Тупака Суаре. Вдруг все это соединяется. Одной вспышкой».

К несчастью, некоторые могут часами, до рези в глазах, пялиться на трехмерные картинки, но ничего у них не соединяется. Вот так себя и чувствовал Эдвин, исследуя словесный потоп Суаре, пытаясь привести его в более простую форму. Более безопасную.

Глава семнадцатая

Четыре следующих дня Эдвин де Вальв работал упорнее, чем предыдущие полгода. Вырезал, вырубал, уничтожал. Рукопись надо победить, словно мифическое чудовище, или хотя бы укротить, но отступать нельзя. Ни в коем случае. Итак, продравшись через дебри и оставив после себя очищенные обломки окровавленной прозы, он — несмотря на все препятствия — наконец сократил рукопись до трехсот страниц. Словесные джунгли превратились в солнечные поляны. Он разбил текст на «рецепты», «советы» и «памятки». Пометил места для рисунков и кое-где предложил разукрасить текст: тут роза, там шоколадное сердечко. Страницы пестрели редакторскими каракулями и примечаниями, но Эдвин вышел победителем. Первая партия «Шоколада для души» почти готова. Он упаковал отредактированную рукопись, отправил ее экспресс-почтой Тупаку Суаре, в Райские Кущи на стоянку трейлеров, после чего испустил усталый, но торжествующий вздох. Не было сил вопить от радости или воздевать над головой руки, однако победу хотелось отпраздновать. Он недосыпал почти неделю, его тело истощилось (во всех смыслах слова), но гори оно все огнем. Он позвонил Мэй.

Легкая выпивка плавно перешла в обед, а обед — в длинный разговор допоздна. Эдвину казалось, что гора свалилась с плеч. Что его накачали гелием и он вот-вот воспарит в небеса. Мэй улыбалась ему — широкая теплая розовая улыбка из-за бокала с вином. (Она сменила оттенок помады на более мягкий, но все той же фирмы — «Крайола».) Они составляли невероятную пару — Эдвин Вешалка для Пиджака и Мэй Розовые Губы. Сидели в полумраке, пили вино и пиво и смеялись над пустяками. Не совсем, конечно, над пустяками. Над мистером Мидом, что приблизительно одно и то же.

— Эдвин, ты его недооцениваешь. Ведь он заработал свои шрамы. Надо, отдать ему должное — он расплатился по счетам, он прошел тяжелый путь. Подумай только: целых шесть лет проверял факты для Тома Клэнси. Шесть лет! Вряд ли кто-то побьет этот рекорд. Был только один человек, который приблизился к нему, он выдержал четыре с половиной года. А кончилось все психушкой, где он издавал технические шумы и говорил длиннющие слова. А мистер Мид выжил.

Эдвин много раз слышал эту историю. Вслед мистеру Миду шептали с благоговением и почтением: «Этот человек шесть лет проверял факты для Тома Клэнси». В мире книгоиздания мистера Мида уважали не меньше, чем ветеранов Вьетнама. «Шесть лет, подумать только! Шесть лет!»

— Кстати, — спросил Эдвин, — ты что-нибудь слышала про технику Ли Бока?

— М-м-м? — Рот Мэй был набит шоколадным чизкейком. Она «разговлялась» после диеты (сельдерей и минеральная вода без газа).

— Ли Бок — это сексуальная техника. Женщина начинает, и поскольку ритм… ну… зависит от угла проникновения, оба, в общем, кончают одновременно. Это в книжке Суаре. Удивительная штука. Честное слово, «точку оргазма» можно забыть.

— О нет! — в притворном ужасе воскликнула Мэй. — Только не «точку оргазма»!

— Нет, правда. Этот Ли Бок срабатывает. На самом деле.

— Что ж, — проговорила Мэй сухо. — Это предполагает наличие партнера.

— Как раз необязательно, — слишком поспешно возразил Эдвин. — Партнер совсем не нужен. Можно и в одиночку. В книге есть целый раздел про самоудовлетворение. В общем… — он понизил голос, — про мастурбацию.

— Почему ты подумал, что мне это интересно? — холодно спросила Мэй.

— Просто… ну…

— К твоему сведению, Эдвин, десятки поклонников посвящают мне стихи. К твоему сведению, по вечерам мужчины чахнут под моими окнами. К твоему сведению, женщины чахнут под моими окнами. К твоему сведению, у меня что ни день, то оргия.

— Хорошо, хорошо. Верю. Можно без подробностей. Я понял, что ты, как высокопоставленная начальница, никогда не мастурбируешь.

— Наоборот, — беспечно сказала Мэй. — Я недавно занималась этим. И думала все время о тебе.

— Сдаюсь, — засмеялся Эдвин. Он не догадывался, не мог даже предположить, что это правда.

— Послушай, а как насчет однополых партнеров? Твой мистер Суаре о них подумал?

— В общем, да. Есть разновидность этой техники для геев. Правда, не так подробно.

Улыбка Мэй стала еще розовее.

— Ну что ж, тогда придется тебе самому проверить. Надо узнать точно, работает ли она у геев.

— Запросто. Попрошу Найджела помочь. А что, он все равно столько лет уже трахает мне мозг.

Мэй засмеялась, а Эдвин заказал еще выпивки.

— Оливер Рид. Актер. Слышала о таком? — спросил он.

— Супермен?

— Не Рив. Рид. Оливер. Английский актер, родился в Уимблдоне, 13 февраля 1938 года. Я наткнулся на него в одной из наших биографий знаменитостей. Помнишь тот грандиозный фильм про гладиаторов? Он там играл. Это его последняя работа, он умер на съемках. Где-то в Италии. А поскольку не успел сняться во всех своих сценах, его лицо приставили к чужой фигуре. На компьютере.

— Жуть какая, — произнесла Мэй.

— Оливер Рид начинал с дешевых ужастиков. Этакий анти-Супермен. Фильмы, в которых он снимался, просто кошмар, ничего достойного внимания. Где-то у меня был список… А, вот. Первая большая роль — в «Проклятии вервольфа». Потом «Два лица доктора Джекилла». Что еще? «Ночные создания», «Кровь на улицах», «Колодец и маятник». Еще он играл головорезов — в «Пиратах кровавой реки», «Шпаге Шервудского леса», «Трех мушкетерах», «Четырех мушкетерах» и так далее. Злодей в мюзикле «Оливер!» и танцор в «Лиге джентльменов». Но в основном он был второсортным героем-любовником. Голубые глаза. Томная привлекательная внешность. Скандальные интрижки со знаменитыми дамами, драки в барах и тому подобное. Боксер-профессионал и в то же время печально известный пьяница. Больше шестидесяти ролей, но, ей-богу, я вообще не помню, чтобы видел его. Странно. Насколько я знаю, он не читал книг по самосовершенствованию. Говорил, что жалеет только о том, что не опустошил все бары и не переспал со всеми женщинами планеты.

— Очаровательно. Эдвин кивнул:

— Не отличался особой чувствительностью.

— Ну и?.. — спросила Мэй. Он пожал плечами:

— Ничего. Просто… просто на обороте одной страницы Тупак Суаре кое-что о нем черкнул, наверное, случайно… но это никак не идет у меня из головы. При чем тут Оливер Рид? Какое отношение он имеет к поискам духовного просветления или обретению внутренней гармонии?

— Может, Суаре говорил по телефону, — предположила Мэй. — Многие в это время пишут что-нибудь на первом попавшемся клочке бумаги. Болтал с приятелем, а тот, к примеру, киноман, упомянул Оливера Рида, и Суаре машинально написал его имя. Не ищи скрытый смысл в авторских каракулях на обороте.

— Ты права, — сказал Эдвин. — Наверное, так и было. Просто записал. Что общего у вервольфа и доктора Джекилла с Тупаком Суаре, верно? Да? Но все равно… — Эдвин задумался. Интуитивно он чувствовал, что за этим что-то стоит, возможно, смерть Оливера Рида — ключ к разгадке истинных намерений Суаре. Но где связь? «И мне что-то нездоровится» — что он хотел этим сказать? И почему будущий гуру, который якобы не признает алкоголь, написал эти слова явно под мухой…

— Прием! — сказала Мэй. — Вызывает Земля.

— Прости. — Эдвин вернулся в реальность. — Я задумался.

— Да уж вижу. Я, конечно, не самый интересный собеседник на свете, но, раз уж мы проводим вечер вместе, не хочется, чтобы ты каждые пять минут впадал в прострацию.

— А? — Эдвин снова погружался в размышления. Мэй улыбнулась.

— Я хочу сказать, что мы хорошо понимаем друг друга. У японцев есть выражение ah-un, то есть общение без слов, какое бывает у старых друзей и… — Она запнулась. Понятие относилось также и к любовникам.

Эдвин собирался ответить, но что-то привлекло его внимание. Что-то снаружи. Ночная бригада под свет мигалок и вой сирены вешала рекламный щит. Огромный щит, а когда его прикрепили на фасад заброшенного здания, Эдвин прочитал: «Новый уникальный проект Фонда Рори П. Уилхакера!» И забыл про Оливера Рида.

— Интересно, — сказал он, обращаясь скорее к себе, чем к Мэй, — банки еще открыты?

— Уилхакер? — произнесла Мэй. — А у нас не…

— Да, работал у нас уборщиком. Как ты думаешь, — обернулся он к ней, — Первый Национальный на Салливан-стрит еще открыт?

Она посмотрела на часы:

— Думаю, да. По-моему, они работают до одиннадцати. Но только те, что занимаются депозитами и переводом.

— Отлично! — Эдвин допил пиво. — Тогда я побежал. Пока.

И умчался — даже пальто не надел, и уже в дверях сигналил рукой таксисту. Мэй наблюдала его побег с недоумением. Вечер оборвался внезапно. Она не знала, что и подумать. Было обидно. Но хуже всего — чувство вины за то, что она съела так много чизкейка.

— Что ж, — вздохнула она, — хватит с меня женских хитростей, чтобы увлечь женатого мужчину. Разумеется, — сейчас она была сама язвительность, — «мужчину» в самом приблизительном смысле этого слова.

И снова Мэй задумалась: что она вообще увидела в этом дерганом, своенравном, тощем, насмешливом маньяке? И снова ответа не нашла. (И никто никогда не находит. Настоящего то есть.)

— Еще чизкейка! — махнула она официанту, словно раненый солдат, что зовет на помощь. — И побольше!

Глава восемнадцатая

Выпрыгивая из машины перед Первым Национальным, Эдвин уже знал, как действовать. В такси он перечитал часть рукописи, посвященную органической экономике.

Свои небольшие сбережения — меньше двух тысяч долларов — Эдвин положил на новый счет, потом перевел в конвертируемые первоклассные акции, а затем в краткосрочные казначейские облигации (по 3,94%).

— Деньги поступят только завтра, — предупредила клерк за пуленепробиваемым стеклом.

— Хорошо. У меня ровно сутки, чтобы их прокрутить.

Рано утром Эдвин открыл оборотный счет. Затем вложил прибыль и обналичил все за среднесрочный период. Осторожно играя на разнице времени между Восточным и Западным побережьями, до конца недели Эдвин прокрутил свои деньги туда и обратно пять раз. В понедельник его первоначальная сумма превратилась в восемнадцать тысяч долларов. Во вторник — в сто шестьдесят семь тысяч. В среду составляла шестьсот восемьдесят. В четверг явились агенты ФБР.

Когда он неторопливо добрался до работы, его уже поджидали двое. Оба в стандартных темных очках, черных строгих костюмах, с подобающе мрачными лицами. Представители славного ФБР, чей девиз: «А нам это смешным не кажется».

— Мистер де Вальв, — начал первый, — я агент Нафиг, а это агент Нефиг. (Имена запоминать ни к чему.)

Эдвин бросил пиджак на стол и улыбнулся:

— Вы что, ходите к одному портному?

К сожалению, шутку не оценили. (См. девиз выше.)

— Довольно тесное и скромное рабочее место, — сказал один, оглядывая крохотную каморку, — для миллионера. Не находите?

Черт побери!

— Вот как? — осведомился Эдвин. — Миллион? Я подсчитывал вчера перед сном, но не был уверен, что сегодня уже набежит миллион. В арифметике я не силен, но мне казалось…

— Если быть точным, два с половиной миллиона, — сообщил агент Нафиг.

— Ха! Вот это да! Итак, джентльмены, соблаговолите минутку подождать, я только дерну кое-кого за хвостик и поколочу одного коллегу. Я мигом вернусь, соберу вещи, и мы продолжим разговор где-нибудь еще. Скажем, на борту частного авиалайнера в Южную Пасифику.

— На вашем месте я бы этого не делал.

— Сядьте, мистер де Вальв. — Агент занимал единственный в комнате стул.

— Я лучше постою.

— Как пожелаете, но имейте в виду: если вы сбежите, мы будем вынуждены открыть огонь.

Повисло молчание.

— Вы шутите?

— Мы никогда не шутим, мистер де Вальв.

— Будете стрелять?

— Будем стрелять.

— И пострадают ни в чем не повинные люди?

— Пострадают ни в чем не повинные люди.

— Ничего себе, — сказал Эдвин, — они же просто редакторы. Правда, не ахти какие, но все же… — И тут впервые с начала разговора он осознал, что, похоже, серьезно влип. Очень серьезно. Что закончить он может не на пляже в Бали, поедая охлажденную клубнику, пока слуга медленно обмахивает его большой веткой, а Найджел болтается вверх ногами над открытым мусорным баком. Сценарий может развиваться совсем по другой схеме.

— Ваш счет заморожен, мистер де Вальв. Будущие сделки блокированы, сейчас идет полная проверка.

— Я что — совершил преступление?

— Пока неясно.

Так что Эдвин подписал отказ, и его отвезли на допрос. Ему не светили ярким светом в глаза и не били резиновым шлангом, но зачем-то долго держали одного в комнате для допроса, куда транслировали мелодии из мюзикла «Кошки» в эстрадной обработке. Вряд ли это часть допроса, но как знать? Может, люди в наушниках и теннисках наблюдают за ним с той стороны одностороннего зеркала, ждут, когда расколется. «Еще не подписал? Прибавьте звук, увеличьте слащавость. Черт, если надо, включим полнотекстовый вариант».

Неожиданный капитал Эдвина завис неведомо где. Расследование может затянуться на годы, и тогда денег ему не видать. В данный момент в радиусе десяти миль от города таким же modus operandi[7] чуть ли не за ночь появилось множество свежеиспеченных миллионеров. Они проскользнули в щель, за неделю провернули состояние и теперь загребали миллионы — если не миллиарды, — воспользовавшись прорехами в банковском законодательстве. Некоторые лазейки оказались очень узкими — все равно что выпить море через трубочку. По мере наступления следователей концентрические круги вкладчиков сжались до одного человека — Рори Патрика Уилхакера. Все участники этого жульничества (если уместно такое определение) оказались друзьями, родственниками, бывшими соседями, друзьями соседей или соседями друзей Уилхакера. Целая сеть наворованных капиталов. К несчастью, когда за дело взялось правительство, большая часть денег растаяла, исчезла на офшорных счетах и в благотворительных фондах. Только за прошедшую неделю расплодилось более двухсот различных некоммерческих организаций. Все они утверждали, что борются за правое дело — по их словам, «заставляют деньги плясать». Однако ФБР и департамент по налогам и сборам им не поверили.

— Похоже на перевернутую пирамиду, — объяснил один из агентов. — Она увеличивалась, а не уменьшалась. Прирост основного капитала противоречит всем известным законам экспоненциальной функции. Будто экономическую теорию перевернули с ног на голову. И, обманув систему, сделали состояние.

— Вот как? А люди потеряли свои деньги? — спросил Эдвин.

Весьма щекотливый вопрос.

— Нет, не совсем. Как я сказал, все развивалось против правил. Они не вкладывали деньги в систему. Ничего не продавали, ничего не производили. И конечно, не снимали наличные с чужих счетов. Деньги не украли, это просто разновидность прироста. Математика тут бессильна, концы не сходятся, но очевидно…

Эдвин вспомнил слова Рори: «Деньги — органика, а не математика. Они живые. Дышат. Растут» — и рассмеялся.

— По-твоему, смешно? Да, умник?

— Нет, сэр.

— А нам это смешным не кажется, ясно?

— Я знаю, — сказал Эдвин виновато. — Я видел этот девиз над входом. Прошу прощения. Честно. Но я все равно не понимаю, какое преступление совершил. Какой именно закон я нарушил?

— Мы еще не решили. Но не советую вам выезжать за пределы штата до особого распоряжения.

Никого не арестовали и формально не привлекли к «делу Рори П. Уилхакера», и никто, кроме Эдвина де Вальва, не потерял ни цента. Поймали только беднягу Эдвина. Лишь его капитал попал в сети новоиспеченных правил. Он чувствовал, что все слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Неделю удача ему улыбалась, а потом отвернулась. Слишком многое случилось, и слишком быстро. Похоже на сумасшедшую гонку, на нежданное везение в рулетке. Но Эдвин всегда подозревал, что все кончится провалом. Так и произошло.

Вскоре правительство разработало сложные законы относительно использования каскадных счетов и правила, запрещающие «серфинг по часовым поясам», как это теперь называли. Но к тому времени уже родилось более тысячи новых миллионеров и мультимиллионеров. Легко и просто.

Эдвин словно очнулся от необычайно приятного сна о легких деньгах и неограниченных возможностях и упал на землю, в однообразную жизнь на Гранд-авеню. Ну и что? Хотя бы на миг, на краткий сияющий миг, Эдвин де Вальв стал всемогущим. Неприлично богатым. На один краткий миг он перестал быть просто редактором.

Глава девятнадцатая

Жизнь продолжалась. Работа шла своим ходом. По-прежнему крутились шестеренки и колесики. От Суаре пришел факс: «Редакторскую правку получил. Постараюсь не тянуть с ответом. Живите, любите и учитесь. Тупак Суаре».

Отдел маркетинга просчитывал рыночную нишу и разрабатывал стратегию сбыта. Художественная редакция готовила макет обложки («Шоколадные конфеты и атлас», — подчеркивал Эдвин). А Мэй взяла на работу нового практиканта — то есть разбирать бесконечные стопки рукописей больше не придется. («На собеседовании тоже пленил Мэй аллитерациями», — подозревал Эдвин.) С Ирвином не заладилось с самого начала. Главную оплошность стажер совершил, когда их представили друг другу и он отметил сходство их имен.

— Эд-вин, Ир-вин. Почти совпадают, не находите? Особенно принимая во внимание, что мы выполняем похожую работу.

— Где же похожую? — отрезал Эдвин. — Ничего общего. Ты разгребаешь плесневелые стопки ненужных рукописей. Я полирую произведения литературного искусства. Ты выгребаешь, я полирую. Совершенно разные категории, Ирвин. Лучше купи-ка мне сэндвич.

Ирвин старался изо всех сил, но не вполне соответствовал требованиям. Не валился с ног от усталости (пока еще). Дух его не был в достаточной степени сломлен (пока еще).

— Пусть поработает еще недельку. Он справится, — говорила Мэй.

Пока же ни дня не проходило без того, чтобы Ирвин не прибегал с той или иной «великой находкой», которую откапывал в макулатуре. Он даже выследил Майерса из отдела научной фантастики и, запыхавшись, выпалил:

— Я только что прочитал заявку на фантастический роман о будущем. Это потрясающе. Там совершенно неожиданная концовка. Мир полностью разрушен после ядерной войны. Но погибли не все, выжили мужчина и женщина. На последней странице он поворачивается к ней и говорит…

— Привет, меня зовут Адам, — монотонно произнес Майерс, словно цитировал по памяти.

— Ну да. А откуда вы знаете?

— Потом она поворачивается к нему и говорит: «А меня Ева». Они берутся за руки и смотрят на восход солнца.

— Точно. Вы уже это читали?

— Да, — кивнул Майерс. — Много раз. Много-много раз.

И все же практикант Ирвин оказался хорошим парнем. Правда, чуть больше, чем надо, усердным и слишком уж таким… любезным.

Все шло хорошо. Работа кипела. Все становилось на свои места. Но приехал босс и все испортил. Мистер Мид вернулся с четырехдневного издательского семинара в Антигуа. («Четыре дня непрерывного мозгового штурма», по его описанию.) Придя на работу, Эдвин увидел на стуле записку от босса: «Проверь почту». Он проверил почту и, конечно, обнаружил письмо от Мида. «Подойди к дежурному. Там для тебя записка». Так что Эдвин потащился к дежурному и взял записку: «Эдвин, жду тебя немедленно в своем кабинете. Мистер Мид».

«Хвала господу, мы живем в век информации», — подумал Эдвин. (У этой, казалось бы, бессмысленной цепочки событий была своя странная внутренняя логика. Вначале мистер Мид послал записку к дежурному, потом, на случай, если Эдвин не возьмет ее, отправил электронное письмо. Затем подумал: «А вдруг утром он не проверит почту?», спустился в его каморку и черкнул записку. Так развивались события. Ни единой течи в корабле капитана Мида.) В коридоре Эдвин встретил Мэй.

— Ты к Миду? — спросила она. Он кивнул:

— Живописный маршрут через электронную почту и дежурного.

— В таком случае будь осторожен: он читает «Файнэншл Таймс».

— Ты что… — сказал Эдвин, замедляя шаг. — Только не это…

Только не это.

— Представь, что ты в театре абсурда, — улыбнулась Мэй.

Эдвин вошел в кабинет мистера Мида ссутулившись, заранее признавая свое поражение.

— Вы хотели меня видеть, сэр?

Иногда творческую энергию необходимо стимулировать. Иногда гений нуждается в поддержке. В такие дни Леон Мид вдохновлял себя коктейлем из запрещенных ингредиентов — стимуляторы, сонники, расширители сознания, — затем смыть все это заболтанным кристаллическим метедрином, после чего сделать глоток триметила и напоследок, может быть, нюхнуть немного кокаина. Далее, когда сознание распускалось лотосом, он… в общем, обычно валился на пол, но не раньше, чем снизойдут одно-два «озарения». Сегодня был удачный день. Он довел вдохновение в крови до оптимального уровня, но отключился. Стихия бушевала в его венах, электрической дугой вспыхивала в голове, гудела с такой силой, что…

— Эдвин! Заходи, заходи. Скорее, закрой дверь. Нам нужно обсудить кое-что важное.

— Как Антигуа, сэр?

Редеющие волосы и хвостик мистера Мида выбелило солнце, лицо загорело так, что губы казались бледными.

— Тяжело. Работали дни и ночи напролет, уверяю тебя. Говорят, издательства прекрасно справляются, если пустить все на самотек. Но это совсем не так. Вот, например, я, Эдвин. Я не считаю, что книги могут издаваться без моего вмешательства.

— Конечно, сэр. Очень жаль.

— Да, мне нравится во все вмешиваться, возиться, пачкать руки.

— Я знаю, сэр. Мы часто называем вас мистер Грязные Руки.

— Да? Чудесно. Заходи, садись. Хочешь что-нибудь? Виски? Сигару?

— Прибавку к зарплате.

— Ха, ха, — сказал мистер Мид. (Не рассмеялся, а именно сказал «ха, ха» — этакое вымученное подобие смеха.) — У тебя хорошее чувство юмора. Я ценю это в моих… — он чуть не сказал «подчиненных», — сотрудниках. Теперь вот что. Ты просто отлично поработал над «Шоколадом для души», мои аплодисменты. Но я побаиваюсь, что продавцы поставят ее в другой раздел. Иногда они такие невнимательные, ты же знаешь. Могут ведь засунуть в «Десерты» или еще какую-нибудь глупость сделать. Помнишь, что произошло с «Куриным бульоном»? Его упорно ставили в «Кулинарию».

— Помню, сэр. Но если хорошо провести маркетинговую кампанию, сделать рекламу, то «Шоколад» может…

— Реклама? Маркетинг? Нет, нет. Ничего подобного.

— Простите?

— Нет, нет. В этом сезоне вся серия самосовершенствования убита. Твоим проектом я заткнул дыру в каталоге и успокоил дистрибьюторов. Так что забудь о «Шоколаде».

— Забыть? То есть?

— У меня возникла идея получше. Ты будешь вплотную заниматься нашей основной книгой на весну.

Язва Эдвина тут же напомнила о себе. И закипела бессильная ярость: забыть «Шоколад для души»?

— Да. В самолете я читал «Файненшл Таймс»…

Господи, началось.

— …и наткнулся на одну статью. Думаю, тебе тоже понравится: фьючерсы свиных желудков пошли в рост.

— Свиных желудков?

— Да. Свиные желудки расхватывают, точно горячие пирожки. И в том же номере, в том же самом номере, я прочитал другую статью — по-моему, в рубрике «Тенденции», — о том, что современных женщин все больше заботит правильное питание и похудение. Особенно зрелых женщин. А если объединить эти тенденции, что получится?

— Даже не представляю себе, сэр. Мистер Мид вздохнул:

— Вот в чем проблема твоих сверстников. Вот в чем проблема твоего поколения. Вы не видите полной картины, у вас нет панорамного мышления. Эдвин, тебе нужно учиться всесторонне подходить к вопросу. Латеральное мышление. Женщины, свинина — это же очевидно. Объедини темы в книге для полных женщин, расскажи, как есть свинину и при этом худеть. Это будет новой теорией. Назовем ее «свиной парадокс».

Наступила пауза. Длинная пауза. Настолько длинная, что скорее наступила целая эпоха, а не пауза. За это время сдвинулись континенты. С гор сошли ледники.

— Ну? — спросил мистер Мид. — Что скажешь?

— Хочу уточнить, — произнес Эдвин, — правильно ли я вас понял. Вы хотите, чтобы я — выпускник университета с магистерским дипломом по сравнительному литературоведению, чью диссертацию «Толкование Пруста через призму постмодернизма» комиссия назвала, я цитирую, «глубокой проработкой темы», — чтобы я составил книгу для жирных домохозяек, агитируя их жрать больше свинины? Ты этого хочешь? Ты, тупица, дерьма от повидла не отличаешь, самодовольный поганый хиппи! Этого? Но, конечно же, вслух Эдвин сказал лишь:

— Немедленно приступаю, сэр.

— Молодец. Да, кстати. В заметке о свиных желудках говорилось — ссылаюсь на «Таймс», пока не могу лично подтвердить эту информацию, — что в прошлом году в южном Саскачеване выдался небывалый урожай канолы.

— Канолы?

— Может, ты знаешь ее латинское название, Brassica campestris. Товарная культура из семейства крестоцветных. Считается, что возникла около четырех тысяч лет назад в Средиземноморье, хотя некоторые источники утверждают, что в предгорьях Гималаев. Если смешать канолу с определенными веществами, то можно получить мощную взрывчатку. Но вообще-то из нее делают масло. Съедобное масло. Заметь, Эдвин. В частности, масло для готовки. — Он многозначительно посмотрел на Эдвина. — Теперь понял?

— Что именно?

— Лучше сделать книгу о жареной свинине и похудании.

Тут Эдвин вскочил, схватил со стола нож для разрезания бумаг и несколько раз вонзил в грудь мистера Мида. Сердца там не оказалось.

— Надо все обдумать, сэр.

— Спасибо. Я знал, что на тебя можно положиться. Скажи-ка, Найджел расплатился за испорченный галстук? Кажется, он тебе задолжал.

— Да, сэр. Но он все еще не расплатился. Может, вы ему напомните?

— Конечно, не беспокойся. Ему это с рук так просто не сойдет.

— Благодарю вас, сэр.

Мэй ожидала Эдвина у кабинета мистера Мида. Она так и сияла. Мэй давно собирала анекдоты про начальника и с нетерпением ждала нового.

— Ничего интересного, — сказал Эдвин, топая мимо.

— Ну расскажи, пожалуйста. Умираю от нетерпения. Каковы симптомы последнего припадка? — Она пошла рядом с ним по коридору.

— Хочет, чтобы я взялся за книгу, которая агитирует толстых домохозяек есть побольше свинины.

Мэй застыла на месте.

— Да ты что? — рассмеялась она. — Не может быть.

Эдвин обернулся к ней:

— Это правда, моя милая. И не просто свинины, а жареной свинины. К следующей среде ждет подробный отчет.

— А как же «Шоколад для души»?

Эдвин подошел ближе и произнес низким голосом, почти прорычал:

— Мистер Мид поставил на ней крест. Просто хотел успокоить дистрибьюторов. Он не собирался ее рекламировать или делать новую серию. То есть я напрасно рылся в дерьме чаек и не спал четыре ночи. В это время наш маньяк уже сменил направление. — Эдвин повернулся и оглядел море каморок. — Это не офис. Это преисподняя с лампами дневного света.

— Встретимся у тебя, — сказала Мэй. — Все не так уж плохо.

— Нет, все плохо. Не забывай, я побывал миллионером.

И потащился по лабиринту, мимо работников и сотрудников, взаимозаменяемых и таких же беспринципных, как он.

— Ненавижу работу, — бормотал он. — Ненавижу начальство. Ненавижу это место. — Он прошел мимо Найджела. — И тебя ненавижу.

— Эдвин! — завопил тот. — Как твоя книга? Про шоколад? Скоро за ней выстроятся очереди?

Эдвин обернулся и сказал первое, что пришло в голову:

— Тираж книги Суаре сто тысяч, мы получим кучу денег.

— Это мы посмотрим. То же самое ты говорил про книгу о хиппи. Помнишь? «Смерть бэби-бумерам! Смерть!»

— Симпатичный галстук, Найджел. Дай-ка его поближе рассмотреть.

— А это видел? — Найджел показал кукиш, но ближе не подошел. — Кстати, ты все еще мне должен.

— Ты имеешь в виду пинок под зад?

— Джентльмены! Прекратите! — Мэй держала стопку папок и бумаг. — Эдвин, эти материалы тебе помогут с новым проектом. Найджел, возвращайся к работе. Хорошо?

— А он? — спросил Найджел с отвращением и искренним недоумением. — Мэй, почему ты всегда его защищаешь? Он унижает весь отдел. Почему для него ты делаешь поблажки?

— Найджел, мы ведь все повязаны, верно? — Она имела в виду «Сутенир», а тот подумал, что она говорит об их поколении, о товариществе Поколения Икс.

— Знаю, знаю. Мы должны быть едины. А вот Эдвин выставляет нас в дурном свете. — И он мрачно удалился, кипя от негодования.

— Эдвин, — сказала Мэй, когда Найджел ушел, — действительно, почему я делаю для тебя поблажки?

— Не знаю. Может, ты мной очарована? Может, восхищаешься моим скрытым благородством?

— Точно, — сказала Мэй, — все дело в твоем скрытом благородстве.

Глава двадцатая

Эдвин отказывался от задания — говорил, что он делал только книги по самосовершенствованию, а не по кулинарии, но мистер Мид пропускал его возражения мимо ушей.

— Все получится, Эдвин. Где твое панорамное мышление? Самосовершенствование. Кулинария. Как определить, где заканчивается одно и начинается другое? Границы размыты. Понятия перекрываются. Тем более что эта книга как раз по работе над собой. Я даже придумал название: «Ешь свинину, будь счастливым!»

— Так ведь жареную свинину.

— Разумеется. Но в названии нужно быть аккуратнее с описаниями. Не перегружать. Современные читатели вечно спешат. У них нет времени на длинный заголовок. Нужно делать его броским.

Тем временем Мэй завалила стол Эдвина папками, опросными листами, диетическими таблицами, комментариями и показателями продаж предыдущей кулинарной серии «Сутенира» — «Здоровый едок». (Когда выяснилось, что одно из блюд вызывает пожелтение ладоней, а другое — сильное сердцебиение, серию свернули. Но «Здоровый едок» продолжал пользоваться успехом, и его взяли за образец для будущих работ. За исключением части о пожелтении кожи и учащенном пульсе.)

— Где старые добрые денечки? — спросил с тоской Эдвин.

— В смысле, когда мы были молоды и свободны? — сказала Мэй.

— Нет. Вроде прошлой пятницы, до этого идиотского задания.

— Смотри, вот тебе список авторов по диетам и похуданию. Поговори с каждым.

Эдвин кивнул и взял список. Тут же начались трудности.

— Алло, доктор Аарон? Вас беспокоит Эдвин де Вальв из «Сутенир Букс». Я хотел еще раз поблагодарить вас за прошлогоднюю вегетарианскую кулинарную книгу. Намечается новый проект, не хотите снова с нами сотрудничать? Заинтересованы? Отлично… Диетическая книга о свинине… Нет, не исключить ее из рациона… Нет, нет. Не о заменителях. В общем, о том, как уговорить полных людей потреблять больше свинины, особенно жареной. Алло? Алло?

— Доктор Бечерман? Это Эдвин де Вальв из «Сутенир Букс»…

Так Эдвин обзвонил всех людей из списка. Столько раз он слышал, как бросают трубку, что череп его гудел, будто камертон. Один автор спросил: «Вы не из передачи „Скрытая камера“? Нет?» Дзынь!

Мэй протащила стул в комнатенку Эдвина и просматривала информацию о частных научных лабораториях — кто бы состряпал для них «результаты исследований». (Чтобы книга пошла успешно, необходимо хоть какое-то научное обоснование.)

— Сплошные отказы, — сказал Эдвин, когда последний специалист, доктор Яз, особенно выразительно бросил трубку. — Придется сфабриковать исследования. Доктор Цаймер вроде и согласился бы — он как-то поколебался, прежде чем бросить трубку, — но он никогда не подпишется под результатами. Есть списки тех, у кого поддельная докторская степень? Ну эти, эксперты?

— Конечно. Целая папка. У тебя за спиной. Эдвин взялся пролистывать биографии. Он искал кого-нибудь с внушительным набором научных степеней, чтобы напечатать их на обложке, на самом видном месте.

— Ого, — произнес он, — посмотри-ка, этот тип — магистр естественных наук, бакалавр гуманитарных и технических наук. О, да у него еще и докторская степень… Доктор философии Заочной школы штата Висконсин и Института слесарно-водопроводного дела.

Мэй оторвалась от своих папок:

— А на чем он специализируется?

— На криптозоологии. Что это такое?

— Ну… Наверное, изучает монстров. Снежный человек, Нэсси, Огопого… Что-нибудь в этом роде.

И, конечно же, прилагалась фотография этого замечательного доктора с огромным гипсовым слепком отпечатка лапы снежного человека в руках.

— Чудесное фото, — сказал Эдвин. — Выглядит очень авторитетно. Конечно, гигантский отпечаток ноги обезьяны придется вырезать. Но, думаю, этот тип нам подойдет. К тому же звучное имя: доктор Ричард Джоффри III. Если человек с таким именем советует есть побольше свинины, ему невольно веришь.

— Вот! — отозвалась Мэй. — Кажется, нашла. Эта лаборатория, по идее, может апробировать и одобрить наши рецепты жареной свинины. «Братья Карлос: Дисконтный Центр Тестирования Еды и Медикаментов». Их девиз: «С друзьями сочтемся всегда».

И где-то в это время, когда Эдвин увяз в бумагах, а Мэй в другой комнате ксерокопировала списки телефонов, позвонил дежурный:

— Мистер де Вальв? Вам сообщение от жены. «Я сегодня в настроении для Ли Бока». Я не понял, что это значит, но она просила вам это передать. И велела принять витамины.

Эдвин содрогнулся от ужаса. Он не выдержит еще одну ночь искрометного секса. Не выдержит. Это уже какой-то деспотизм.

— Да, еще в вестибюле вас ждет курьер. С пакетом. Говорит, ему велели «передать лично в лучезарные руки мистера де Вальва».

Так велеть мог только один человек — Тупак Суаре. Рукопись подоспела как раз вовремя. Он пробежится по авторским пометкам, сделает копию, известит наборщика, подтвердит заказ на печать.

— Хорошо, пусть поднимется. Мои лучезарные руки в нетерпении.

Эдвин разговаривал с братьями Карлос, когда явился курьер.

— Да, да. Это книга о здоровье. Наше издательство с именем, но для большей убедительности нужно, чтобы незаинтересованная фирма проверила наши рецепты и подтвердила… секундочку. Сюда, пожалуйста!

Курьер, велосипедный ас в блестящих облегающих шортах и хищнических очках, подошел, волоча ноги, и протянул Эдвину пакет:

— Распишитесь здесь.

Тот расписался и, придерживая плечом трубку, стал разворачивать конверт.

— Нужно обыкновенное тестирование — расстройства пищеварения, таблицы, результаты исследований. Основой диеты служит исключительно… Срань, твою мать! Извините, это не вам. Нет, основа не это… Господи, можно я перезвоню?

Эдвин положил трубку и тупо смотрел на содержимое конверта. Да, рукопись. Новая фотокопия оригинала. Он начал листать страницы. Ни следа его героической правки, ни следа обширной хирургической операции. Тупак Суаре просто выбросил отредактированный вариант и прислал чистую копию оригинала. Все правки, все пометки, все изменения структуры… ни-че-го. Все насмарку. Опять все сначала.

К рукописи прилагалось письмо:


Ну что же Вы, мистер де Вальв. Ваш самоуверенный вывод о том, что моя рукопись нуждается в редактировании, весьма неудачен. Послушайте меня, Эдвин, обратите внимание вот на что: Вы не вправе изменять ни одно слово моей рукописи, ни одно. «Что мне открылось на горе» — единое законченное целое. Его нельзя искажать. Нельзя переделывать. И ни в коем случае не исправлять ничего. Это касается названия, содержания и стиля. Публикуйте его именно в таком виде. С ошибками или странностями в грамматике и орфографии. Даже они являются важной составляющей моей книги — если угодно, моего дара человечеству. Живите, любите, учитесь. Тупак Суаре.


P.S. Если же Вы сделаете по-своему, я затаскаю Вашу задницу по судам так, что у Вас голова пойдет кругом.


У Эдвина потемнело в глазах. Кровь прилила к лицу. Он встал, подумал немного и побежал. Нужно срочно найти Мэй. Она что-нибудь придумает. В ксероксной ее уже не оказалось. Он ворвался в ее кабинет.

— Скорее! Мы имеем право редактировать книгу без авторского согласия? — Он почти задыхался. — Мне надо знать. Мы можем отвергнуть авторские пожелания?

Мэй задумалась.

— Вообще-то согласие автора требуется. Но особенно в жанрах нон-фикшн небольшие редакторские правки не требуют…

— Нет. Я имею в виду существенные правки. Пересмотр всей работы. Полную реконструкцию, понимаешь? Она возможна без согласия автора?

— Конечно. Пункт 12а нашей болванки. Дает нам право не принимать во внимание возражения, которые, с нашей точки зрения, «неприемлемы».

Желудок Эдвина свело судорогой.

— А что, если этот пункт вычеркнут?

— Тогда жди проблем. Однако есть пункт 6б, который гласит, что если автор не согласен с редакторскими правками, в таком случае он должен выплатить издателю весь аванс плюс штраф.

Упавшим голосом Эдвин проговорил:

— А что, если вычеркнут и пункт 6б? Что, если вычеркнуты оба пункта? Тогда автор может подать на нас в суд?

— 6б тоже? Ему пришлось бы не на шутку поторговаться, чтобы мы вычеркнули оба пункта. Обычно только один, смотря по ситуации. Но если вычеркнуты оба, а мы продолжаем править, то автор может подать в суд. И, вероятно, выиграет дело.

Эдвин вернулся в каморку, ноги его подкашивались. На столе лежала распакованная, свежая, чистая копия рукописи «Что мне открылось на горе». Вокруг нее повсюду высились стопками и вываливались из коробок бесчисленные противоречивые материалы для книги о свинине, которые Эдвин даже сейчас пытался согласовать. В центре, словно насмешка господа бога, покоилась кипа от Тупака Суаре.

У меня нет на тебя времени, черт побери!

Эдвин глубоко вздохнул, внутренне собрался и расправил плечи. Мистер Мид ясно объяснил, что делать в первую очередь. «Ешь свинину, будь счастливым!» — главная книга весеннего каталога. А Суаре всего лишь заполняет брешь. Так что сейчас совсем не до него.

Итак, Эдвин Винсент де Вальв принял важнейшее решение, чреватое серьезными последствиями, о котором не раз потом пожалел…

Вступает зловещая музыка.

Глава двадцать первая

— Ирвин, зайди ко мне. Прямо сейчас. — Эдвин расхаживал взад-вперед, насколько это возможно в его каморке, заваленной горами бумаги и грудами папок. Шаг, остановка, поворот. Так топчутся в клетке зоопарка спятившие белые медведи.

— Мистер де Вальв? Звали?

— Заходи. Есть работа.

— Я, в общем-то, собирался пообедать. У меня гипогликемия, поэтому мне надо…

— Потерпи, Ирвин. Нам всем приходится чем-то жертвовать. Карандаш и блокнот при тебе? Отлично. Тебе придется записывать, я буду говорить быстро. Рукопись «Что мне открылось на горе», вон та на столе, нужно загнать в компьютер. Пусть ее отсканируют, распознают и отправят наборщику. Максимально уменьшим поля, используем самый мелкий шрифт, ужмем текст, чтобы он уместился на восьмистах страницах. Отменим заказ на твердый переплет. Пустим в мягкой обложке, на дешевой бумаге, установим самую низкую цену. Тираж с семи с половиной сократим до формальной тысячи — нет, подожди, наверное, минимальный тираж три тысячи. В общем, пусть печатают по минимуму. И даже в этом случае скажи на складе, чтобы они приготовились принять нераспроданный тираж и выбросили его по истечении полугода. Эту книгу, Ирвин, ждет полный провал, поэтому мы должны максимально сократить наши убытки. Позвони Гюнтеру Брауну из немецкой фирмы «Эдельвейс Инк.», или как ее там. Они делают новое оформление и перепечатывают. Может, удастся навязать им остатки и как-то компенсировать затраты. Позвони оптовикам на Восточное побережье и скажи…

И тут появился Кристофер Смит из художественной редакции.

— Здорово, Эдвин! Я принес обложку для книги о шоколадках. Ты же срочно заказывал.

Кристофер по своему обыкновению был во всем темно-бордовом. (Он-то думал, что одевается в черное, но цветов не различал, и никто не решался ему сказать об этом.) Кристофер носил пышную бородку и затемненные очки. Настаивал, чтобы его имя писали Христофер, и всем показывал свой проколотый сосок. «Больно не было, — говорил он, — ожидаешь большего».

Кристофер подошел к Эдвину и торжественно предъявил паспарту с картинкой шоколадных конфет. Конфеты на шелковом фоне, название выписано лентой, как и предлагала Мэй.

— Вот, что вы просили вначале, — сказал он.

— Вполне прилично, — ответил Эдвин. — Боюсь, однако…

— Но потом я подумал — шелк, атлас, чулки… К чему бы это?

— Крис, извини, но планы изменились.

— Секс. Верно? Вот к чему это. Скользящий по телу шелк, вкус шоколада — это всего лишь сенсорные замены секса. А куда нас приводит секс? Верно — к смерти. И я решил — почему бы не создать нечто более рискованное и… как бы сказать… интригующее? («Интригующий» — любимое слово Кристофера. Он подцепил его на втором курсе Йоркского университета от преподавателя по дизайну. Это словечко стало его фирменным знаком.)

И он еще более эффектно продемонстрировал следующий набросок. На шелковой подушке — пирамидка гниющих черепов, из одной глазницы выползает змея. И ни единой шоколадной конфеты.

— Слушай, Крис…

— Христофер. Или сокращенно Хрис.

— Хорошо. Так вот, Хрис. Планы поменялись. Теперь другое название и обложка. Обычные печатные буквы на однотонном фоне: «Тупак Суаре. Что мне открылось на горе». И все. Ни черепов. Ни змей. Ни шелковых простыней. Обычные печатные буквы и двухцветная обложка. Ясно? Не трать на это силы. Сколько времени тебе потребуется?

— Мирского или духовного?

— Времени. Реального времени. В котором люди живут.

— Пятнадцать минут.

— Вот и прекрасно. И ни минутой больше. На обложку это максимум. Ясно?

— Вроде бы.

— Хорошо. Потому что предстоит гораздо более важная книга. Новинка по кулинарии, о жареной свинине, и мне понадобится вся твоя творческая мощь.

Кристофер кивнул, провел рукой по своей бородке, словно по вульве возлюбленной:

— Свинина, значит? Можно догадаться, к чему это.

— Мистер де Вальв! — Это был Ирвин. Его лицо побледнело, а голос дрожал. — Извините. Не хотел вас беспокоить, но мне что-то нехорошо. У вас случайно нет булочки, или сэндвича, или еще чего-нибудь?

Тут глаза его закатились, колени подогнулись, и он рухнул навзничь.


В следующий понедельник рукопись Суаре без фанфар и предварительной рекламы отправили в печать. После работы Эдвин и Мэй решили за это выпить. У них было приподнятое настроение — немцы называют его Feierabend, «особое радостное состояние, наступающее в конце рабочего дня». Что-то вроде мягкой расслабленной эйфории. У этих немцев для всего найдется словечко.

— За Тупака Суаре, — произнес Эдвин, и они подняли стаканы. — До свиданья и скатертью дорожка!

— Точно! Точно! — воскликнула Мэй.

— Знаешь что? Если департамент по налогам и сборам вернет мне когда-нибудь миллионы, в первую очередь мы с тобой поедем отдыхать. Куда-нибудь далеко, где никто не читает книг и где всегда дует теплый ветер.

— Спасибо тебе, Эдвин, за чудесное предложение, которое ничем тебя не обязывает.

Он рассмеялся:

— Пожалуйста. Если дело доходит до воображаемых даров, я чрезвычайно щедрый. Мэй, выбирай любую несуществующую вещь.

— История всей моей жизни.

— Но знаешь что? Даже если мне вернут миллионы, я не стану дергать за хвостик мистера Мида.

— Правда?

— Ага. Я лучше окуну его в бензин и подожгу. Все дело в моем скрытом благородстве, которое тебя покоряет.

— Эдвин, пойдем прогуляемся, — предложила она.

— Прогуляемся? Куда?

— Куда угодно.

Эдвин и Мэй отправились бродить по сумеречному парку, а в это время в типографии громыхал печатный станок и книгу «Что мне открылось на горе» складывали в коробки.

Откуда им было знать — да и кто мог знать такое? — что они только что выпустили в мир Чуму.

ЧАСТЬ II

Конец света

(в нашем понимании)

Глава двадцать вторая

Конец света начался с небольшой заметки на третьей странице «Таймс-Геральд».

Этот факт выплыл на поверхность ближе к вечеру, поэтому многие газеты не стали им заниматься. В «Таймс-Геральд» его сочли незначительным событием, и заметку всунули куда-то между статьей и рекламой. В глаза она не бросалась. Заголовок сообщал: «Производители табака терпят непредвиденные убытки».

После публикации «Что мне открылось на горе» прошло несколько месяцев, и хотя прямой связи между этими событиями — книгой Тупака Суаре и убытками табачных компаний — не было, Эдвин похолодел. Он прочитал заметку, стоя в обычной вечерней давке часа пик, в бесконечной карусели своей жизни. Сложив газету несколько раз, он пробегал глазами очередную бессмысленную статью… о чем? О защите окружающей среды? Экономике? Увеличении числа дезертиров в американской армии? Эдвин уже начал забывать прочитанное, когда наткнулся на заметку в нижнем левом углу.

Пресс-служба Института табакокурения подтвердила слухи о неожиданно резком снижении продаж сигарет на прошлой неделе. «Это лишь временная аномалия, которая исправится сама собой, — заявила миссис Грей, представительница института, во вторник вечером. — Беспокоиться не о чем». Она ссылалась на данные, согласно которым продажи сигарет всего за неделю упали на сорок два пункта по индексу Маршалла. Производители спиртных напитков сообщают о подобном снижении уровня продаж, тем самым подтверждая предположения о серьезных изменениях уровня потребления в этих отраслях. По мнению миссис Грей, «это неверно. Рано говорить об изменении конъюнктуры рынка. Нет причин для беспокойства. Это лишь разовый сдвиг. Мы уверены, что на следующей неделе продажи вернутся на прежний уровень или даже значительно вырастут. Это простая помеха. Незачем бить тревогу».

Обычная, банальная, ничем не примечательная новость. Но когда Эдвин добрался до конца, голова его резко откинулась назад, словно от сильного удара.

Мы не смогли связаться с президентом табачного производителя «Филип Моррис», чтобы он прокомментировал слухи о своей неожиданной отставке. По словам осведомленных источников, единственное сообщение — записка на двери его кабинета: «Ушел на рыбалку». Президент компании «Филип Моррис» не был страстным рыболовом, поэтому продолжают появляться слухи о его местонахождении.

— Господи, — произнес Эдвин. — Началось.

Он давно ждал предзнаменований грядущего конца света. Ждал неделями, с того самого дня, как Мэй мимоходом сообщила:

— Звонили от «Барнс-энд-Ноубл». Относительно книги Суаре.

— Уггмк! — Эдвин в это время жевал пончик. — Ну их к черту! — крикнул он, как только сумел проглотить (и пончик, и новость). — Так быстро мы возврата не примем. Мы отгрузили ее только неделю назад. В договоре написано…

— Речь не о возврате, — сказала Мэй. — А о заказе. Им нужны новые.

— Что, уже? — поразился Эдвин. — Они и так взяли восемьсот штук.

— А теперь им нужно еще тридцать пять тысяч. Придется допечатывать, у нас осталось всего около двухсот на складе.

— Это опечатка. Они факсом прислали? Наверное, речь идет о трех с половиной.

Мэй наклонилась, голос ее стал очень спокойным и крайне серьезным:

— Я позвонила и три раза переспросила цифру. Им нужно тридцать пять тысяч. В очереди на книгу двенадцать тысяч покупателей. Говорят, чтобы мы готовились к новым заказам. Эдвин, что-то происходит.

Отправили новую партию, а через две недели пришел факс: «Срочно: пятьдесят тысяч экземпляров книги „Что мне открылось на горе“. Суаре, Тупак. ISBN 176661313. Срочный заказ. Скорее!»

К концу недели книга заняла первое место среди региональных бестселлеров, на следующей — попала в национальный список. И тут все в «Сутенире» заговорили о ней. Крики «Победа!» и «"Рэндом Хаус" отдыхает!» разносились эхом по коридорам. Эдвина называли гением, мистер Мид подумывал о его повышении, даже Найджелу пришлось нехотя его похвалить.

— Мы такого и не ждали, — сказал он.

— А что я тебе говорил? Сто тысяч экземпляров. Она принесет нам кучу денег.

В том же месяце тираж достиг ста тысяч, а спрос все увеличивался. Книга возглавила список бестселлеров «Таймc» и сохраняла лидерство неделю за неделей. И тут-то Эдвин забеспокоился.

— Мне это не нравится, — тихо сказал он Мэй, когда они сидели в темном углу бара О'Коннора. — Очень не нравится.

— О чем ты? Расслабься, Эдвин. Эта твоя книжка — нежданный бестселлер, как «Мосты округа Мэдисон». Радуйся, пока дают, ведь это не навсегда, и ты снова вернешься к станку. А пока ты — гордость мистера Мида. Он уже поставил себе в заслугу, будто научил тебя всему, что ты умеешь. Осенью у тебя, может, появится собственный кабинет. Только подумай — никаких каморок, не надо стукаться головой о притолоку. К тому же утрешь нос Найджелу. «Что мне открылось на горе» — лучший бестселлер за всю историю издательства, поверь мне, в ближайшее время ничего подобного не будет.

— А как же твои сексуальные скандалы?

— Ты имеешь в виду женщину, которая и с вице-президентом, и со спикером?.. Оказалось, и с Элвисом тоже. В летающей тарелке.

— Ого… И что теперь, выбрасываем ее из каталога?

— Да нет. Просто из раздела биографий ее переместили в «Параллельную жизнь». Но продажи будут ниже, политические скандалы идут гораздо лучше НЛО. Пойми главное, Эдвин, — твоя книжка прекрасно продается, тебе причитаются всяческие льготы и прочие радости жизни. Ты теперь звезда «Сутенира». Наслаждайся, пока можно, ведь это все закончится. Неизбежно.

— А если нет? — возразил Эдвин. В голосе его уже слышались панические нотки. — А если она только набирает обороты? Этакий кролик «Энерджайзер» из ада?

Мэй откинулась на спинку стула, оглядела Эдвина, поджала губы и медленно произнесла:

— Мы ведь говорим о книге, верно? О книге по самосовершенствованию. Задача этой книги — помочь людям изменить свою жизнь. Вот о чем мы говорим. Просто о книге.

— Да? — прошептал Эдвин. — Ты уверена, что просто?

— Когда у тебя такие большие выпученные глаза, я и сама начинаю волноваться. Ты слишком много работаешь, вот что. Как там книга о жареной свинине? Отведал ли рекомендуемые блюда? Мне запомнился один рецепт — «жареные шкурки, вымоченные в низкокалорийном соусе». По-моему, настоящее надувательство.

— А вдруг это не просто книжка, Мэй? Вдруг это Книга? Та, которой все ждали? Избавление от проблем, слабостей, внутренних противоречий. Вдруг, а? Вдруг Тупак Суаре вывел универсальную формулу? В каждой книге есть зерно истины, но никто не видит его по-настоящему. Даже приблизительно. То есть у нас потому столько этих дурацких книг по самосовершенствованию, что ни одна не работает! Если появится эффективная книжка, я останусь без работы, к чертям собачьим!

— Эдвин, сбавь тон. Что ты кричишь-то? Давай-ка иди домой. Отдохни, или, может…

— Не могу, — его глаза блестели, — только не домой. Жена хочет меня убить.

— Жена? Убить?

— Да. С помощью секса. Это просто невыносимо — каждую ночь одно и то же. Одинаковая чудо-техника, одинаковые потрясающие оргазмы. Секс убьет меня, Мэй! Смейся, смейся… Но это правда. Она хочет убить меня. Я еще жив только благодаря ее месячным. А она все талдычит: «Прочти книгу, Эдвин. Прочти книгу. Ведь это ты ее редактировал. Прочти раздел о Ли Боке. Когда оба партнера используют одну точку, выходит лучше». Это просто какой-то культ. Точно в секту сайентологов вступила или типа того. И каждую ночь, каждую проклятую ночь. Я словно увяз. Увяз в чем-то… ну не знаю. В чем-то ужасном. Я даже не могу сосредоточиться. Заметила, как я отощал?

— Отощал? Ты всегда таким был.

— В самом деле? А что ты скажешь на это? — Он придвинулся ближе и зашептал: — У меня теперь постоянная эрекция. У меня и сейчас эрекция.

Мэй тоже понизила голос:

— Что ты мне предлагаешь с этим сделать? Эдвин невольно рассмеялся и ответил шепотом:

— Делай что хочешь, только его не трогай.

— Хорошо, не буду. Обещаю. — И продолжила обычным голосом: — Что я вижу! Ты улыбаешься? Наконец-то это снова ты, Эдвин де Вальв, мой старый знакомый, которого я терпеть не могу. Давай что-нибудь закажем. Есть хочется. Сельдерей и вода без газа не очень-то питательны.

— А что, если это та самая Книга? Что тогда?

— Господи, Эдвин. Опять ты начинаешь…

— А что, если Тупак Суаре сорвал банк? Что, если все числа, все части, все слова соединены в нужном порядке, в нужное время? Словно тысяча обезьян писала тысячу лет. А Тупак Суаре просто нажал на правильные клавиши?

— Эдвин, тысяча обезьян не писала ее тысячу лет. Тысяча обезьян будет писать ее вечность. Теоретически иногда будут случайно появляться «Гамлет» или «Унесенные ветром».

— Или «Что мне открылось на горе».

— Ты полагаешь, эту книгу написали мартышки?

— Конечно, нет. Просто чисто теоретически, если некто написал книгу, где все правильно…

— Эдвин, мартышкам еще долго над ней корпеть. Бесконечно долго.

— Вот именно! Но бесконечность включает в себя все числа. У любого события, которое произойдет — цитирую — «в одно из мгновений бесконечности», одинаковая вероятность случиться через две секунды или через миллион лет. Шансы равны. С математической точки зрения, у мартышки одинаковые шансы собрать «Гамлета» с первой попытки, равно как и с тысячной. Почему? Потому что у бесконечности нет границ, все события равновероятны. Тупаку Суаре удача могла улыбнуться и сейчас, и через миллиарды лет.

— Откуда ты все это знаешь? Я думала, ты не в ладах с математикой.

— Я и не в ладах. Просто вчера вечером смотрел «Звездные врата». Но физика там все равно достоверна. А его имя? Прочитай «Тупак» задом наперед. Что получится? Понимаешь, Мэй? Понимаешь?

— Нет, Эдвин. Не понимаю. Я понимаю только, что ты много работаешь, мало спишь и смотришь плохую фантастику.

— Ну хорошо, а как же теория хаоса? Ты знаешь, что трепет крыльев бабочки в Китае может вызвать тайфун… ну не знаю… где-то очень далеко. А гибель общества может стать результатом как незначительного события, так и серьезного переворота. Скажем, публикации на первый взгляд обычной книги. Бабочка взмахнет крыльями, и в другой части света пронесется тайфун. Теперь понимаешь?

— Знаешь, мне кажется, — философски сказала Мэй, — что надо прикончить эту проклятую бабочку. Сколько же можно вызывать тайфуны, кораблекрушения и землетрясения за сотни тысяч километров? Хочешь решить проблемы мирового порядка, вначале отыщи и раздави эту бабочку. При чем тут Эль-Ниньо? Все дело в проклятой бабочке.

— Мэй, я не шучу. Мы не знаем, какие разрушительные силы, какие серьезные события может вызвать самый обычный и незначительный поступок.

— И почему обязательно бабочка? Можно ведь придумать новую метафору. Отчего бы навозному жуку из Абердина не вызвать внезапное обострение артрита у новозеландских овцеводов? По-моему, образ «бабочки с трепещущими крыльями» давно устарел. Может, ныне арканзасская комнатная муха топит нефтяные танкеры в Мадридском море? Или…

— И чего я тут распинаюсь… — Терпение Эдвина подошло к концу. — Серьезно, Мэй. Я не шучу. У меня плохое предчувствие. В рекламу книги не было вложено ни пенни. Мы не выслали ни одной рецензии — и никто не написал рецензии в ответ. Тем не менее за неделю ее смели с полок. Как это объяснить, Мэй?

— Эдвин, ты прекрасно знаешь, что главный секрет успешной торговли — народная молва. Так книги продаются лучше всего. У тебя может быть прекрасный маркетинговый план, но отсутствие устной рекламы может разрушить лучшие рекламные разработки. Это и произошло, только наоборот. Помнишь «Небесное пророчество»? Автор не нашел дешевого издателя, напечатал за свой счет и продавал с машины у книжных магазинов…

— Но успех пришел не сразу. Понадобились годы, Мэй. А тут лишь пара недель. И никто не ездил на машине и не продавал ее повсюду. Народная молва в чистом виде. Когда книжку резко начали раскупать, Пол из отдела маркетинга провел опрос читателей. Сама знаешь, в отделе маркетинга всегда наготове, ловят последнюю тенденцию и следуют ей. В общем, Пол протестировал читателей «Что мне открылось на горе». Знаешь, что выявил опрос? Ожидания читателей оправдались на сто процентов. Сто процентов, Мэй.

— Эдвин, ты что — веришь исследованиям маркетологов?

— Я спросил Пола: «Неужели прямо сто процентов? Это невозможно с точки зрения статистики. Сколько людей ты опросил? Десяток?» «Нет, сотни. Тысячи. Мы включили опросник в последний тираж». Обычно ответы присылают процентов десять читателей, если повезет. А тут знаешь сколько? Все. Все до единого. И тут Пол говорит: «Конечно, не совсем сто процентов. Мы округлили. Если быть точным, то девяносто девять и семь десятых процента». И знаешь что, Мэй? Меня эти девяносто девять и семь десятых процента пугают больше, чем сто. Не знаю почему, но это так.

— И что, Эдвин? Значит, книга понравилась людям. Не понимаю, что тебя так тревожит. Что плохого может случиться? Люди счастливы и довольны. Что здесь такого?

— Не знаю. Но что-то здесь не так. Это ненормально.

— Счастье — это ненормально?

— Да, ненормально. Я все-таки редактирую книги по самосовершенствованию. Я в них разбираюсь. Каждый чего-то ищет, но никогда не находит. Все нуждаются в помощи. Или, по крайней мере, так думают. Я знаю, потому что сам такой.

— Что ж… — Мэй опустила руки под стол, ее голос понизился. — Может, тогда я помогу тебе справиться с эрекцией?

И крепко сжала его член, чем удивила и себя, и Эдвина.

Вихрь гормонов принес их в квартирку Мэй. Комната оказалась под стать хозяйке — повсюду эксцентричный беспорядок. Книги, кошачьи игрушки, бисерные занавески на дверях. В углу даже стояла механическая печатная машинка.

Эдвин и Мэй неистово сплелись руками, ногами и губами, а кошка осуждающе взирала на них. Все происходило так поспешно и беспорядочно, что совершенно перепуталось — они едва начали целоваться, как внезапно обнажился мягкий и объемный бюст Мэй. Она уже притянула Эдвина к себе, лаская его член, а он еще не сбросил ботинки. И теперь Эдвин — одна нога в ботинке, другая в носке — пытался удержать равновесие на коврике, который выскальзывал из-под ног всякий раз, как он делал движение вверх почти в жеребцовом экстазе. Его пальто застряло на голове, застежка часов запуталась в волосах Мэй, ее колготки обмотались вокруг лодыжек. Режиссура действа оказалась неважной. В общем, далеко не так изящно, как соитие в кино. Они скатились с футона, провели минуту страсти на стопке журналов, снова откатились на футон, неловко тычась коленями в ноги друг другу и неуклюже меняя позы. Один раз Эдвин провел языком по обнаженной плоти и обнаружил, что это его собственное плечо.

Все закончилось полнейшим изнеможением. Мэй содрогалась в конвульсиях, Эдвин обливался потом.

Они лежали частично на футоне, частично на полу, в вихре ощущений, хватая ртом воздух. Кошка удрала из комнаты, решив, что это какая-то ритуальная человеческая борьба. И кто-то в какой-то момент сбил на пол папоротник.

Как обычно, в подобные мгновения люди склоняются к религиозности.

— О господи… О боже мой…

— Боже… О боже…

— Принесу воды. — Мэй встала, завернулась в простыню и босиком прошлепала на кухню. Эдвин скинул второй ботинок. Потянулся. Подумал о Дженни и удивился, что не испытывает угрызений совести. И тут же почувствовал вину за то, что не чувствует вины.

Посмотрел вниз, широко улыбнулся и крикнул:

— Мэй! Эрекция пропала!

— Надеюсь. — Она принесла стакан холодной воды. — Держи. У тебя иссохший вид.

— Ты не понимаешь. Эрекция пропала. Я без сил. Совершенно без сил. Таким и должен быть секс! Вот я сижу здесь, мне слегка не по себе, чуть неловко и немного стыдно. Вот каким должен быть секс. А не слиянием со Вселенной. Секс с женой слишком… слишком совершенен.

— Значит, совершенен. — В голосе Мэй зазвучал холодок, но Эдвин этого не заметил.

— Да, совершенен. Все четко организовано. Чисто, аккуратно, точно. Секс с моей женой чересчур хорош, понимаешь? Секс не должен быть чистым и аккуратным. Нужно некоторое ощущение грязи и вины. Двойственность — вот слово, которое я искал. Секс должен быть двойственным. — Он отхлебнул воды. — Мне так хорошо!

Ледяное молчание.

— Эдвин, я думаю, тебе пора. Он искренне удивился.

— Почему? Я что-то не то сказал?

— Уходи.

— Но, Мэй…

— Помнишь «Шератон Тимберленд»? Помнишь? — в ее голосе зазвучали боль и гнев. — Помнишь?

— Конечно. Постоянно вспоминаю. Каждый день на работе, каждый раз, как встречаю тебя в коридоре.

— Правда? — Ее решимости поубавилось. — Я и не знала… Не представляла, что это так много значит для тебя. Что это так важно.

— Нет, не в том смысле. Это было ужасно. Я так об этом жалел. Спрашивал себя, зачем сделал эту глупость… Тогда я совсем запутался. Было то самое двойственное ощущение.

— Значит, двойственное, — сухо повторила Мэй.

Эдвина выставили за дверь, с пиджаком и ботинками в руках, штаны натянуты лишь до колен, галстук свободной петлей болтается на шее, на лице написано потрясение.

— За что? — спросил он, когда дверь захлопнулась. Было слышно, как щелкнул замок, как Мэй закрывалась, поднимала мосты, запиралась на засов.

— Мэй… — позвал он мягко. — Мэй! Ответа он не дождался.

А за стенами крепости Мэй уселась на диванчике с кошкой Чарли на коленях и раскачивалась взад и вперед, и слезы наполняли глаза и переливались через край. Снова и снова. Не из-за того, что он сказал, а из-за того, что не сказал.

Она плакала потому, что больше не будет так близка с ним, не позволит себе такой близости. Кто такой Эдвин де Вальв? Дерганый, бесчувственный редактор со степфордской женой, постоянно на грани срыва. Куда она смотрела? Как позволила себе влюбиться в подобного субъекта? О чем она думала?

Вот именно, что не думала. В том-то и дело. (Как обычно.)

Глава двадцать третья

— Помада, — сказала Дженни, и Эдвин застыл на месте. — Что?

— На галстуке. Видишь? Вот, вот и вот. Банально — муж возвращается с помадой на галстуке. — Она подошла ближе и пригляделась. — Новый оттенок, но фирма та же. Везде узнаю. Эта… как там ее… Пухленькая такая.

— Стив?

— Да нет же. Мэй. Правильно? Так что же случилось?

Эдвин сглотнул. Алиби нет. Он ничего не придумал. Стоял, словно проглотив язык, и вспоминал о следах помады на груди, полоске на спине, между пальцами ног. Он был ходячей картой супружеской измены.

— Понимаешь ли…

Но Дженни перебила, не дав Эдвину промямлить жалкое подобие оправдания:

— Так что случилось? Вы веселились на работе, и Мэй упала на тебя? Или, может, она была расстроена, ты ее пожалел и обнял, чтобы утешить?

Эдвин откашлялся.

— Да. Первое.

— Веселились?

— Да. Веселились. На работе. Именно на работе. Так и есть. Когда мы веселились… слушай, может, закажем на ужин что-нибудь? Тайское, например? Не знаю, как ты, а я голоден как волк.

— Еще бы, — сказала Дженни, на ее лице появилась знакомая лукавая улыбка. — Но прибереги немного сил.

Эдвин понял, что это значит, и сердце его упало в бездну отчаяния.

— Немного сил?

— Для Ли Бока. — Она провела пальчиком по его груди. — Давай сначала пойдем в спальню и нагуляем аппетит.

Эдвин, понурившись, поплелся за ней, словно заключенный на казнь, — и тут неожиданно вспомнил про следы помады по всему телу, эти временные татуировки на интимных местах. Их происхождение объяснить несколько сложнее.

— Потерпи еще секундочку, — сказал он. — У меня был трудный день. Я хочу освежиться.

— Хорошо. Только побыстрее. Я жду, — пропела она, а у Эдвина по коже побежали мурашки.

Глава двадцать четвертая

— Привет, Мэй. Насчет вчерашнего…

— А что было вчера? Нам нечего обсуждать. Понятно?

— Послушай, мне очень неловко. Дело в том…

— Дело в том, Эдвин, что я тебя использовала. Мне хотелось секса, а ты оказался ближайшим приличным мужиком. — Она пожала плечами. — Вот и все. — Отлично сказано: небрежно, откровенно, беззаботно. Так, как надо. Она репетировала всю ночь — она так и не смогла сомкнуть глаз. — Вот и все. Не ты использовал меня, а я тебя. — Это была ее мантра, ее заявление для прессы и зеркала. Она столько раз повторила эти слова, что сама начала в них верить.

— Правда?

— Да. Извини, но это так.

— Ясно. — Эдвин не знал, что сказать. — Я вот… тебе кофе принес. Я был…

— Вот сюда, — она указала рукой. — Поставь сюда. А теперь извини, но мне надо работать. — И она с преувеличенным вниманием принялась перебирать папки.

Эдвин сделал, как ему велели. Поставил чашку кофе на стол и уже на пороге обернулся:

— Мэй, я хочу, чтобы ты знала одну вещь. Несмотря ни на что, я всегда буду…

— Хватит. Не надо. Лучше иди. — А затем мягко произнесла одно слово, которое знаком вопроса повисло между ними: — Razliubleno.

Эдвин не пошел в свою каморку, а направился к штабелям старых изданий и в самом низу левого ряда нашел «Непереводимости» и стал искать слово, которое только что произнесла Мэй. Пролистал страницы, пробежался глазами по заголовкам статей. «Разлюблено — русское слово, означающее чувство, которое вы питаете к тому, кого когда-то любили».

Эдвин перечитал, попытался вникнуть в смысл слова и уловить подтекст и похолодел. «Разлюблено». Кого когда-то любили…

Он мог сразу же вернуться к Мэй и сказать: «Прости. Я не знал, я даже не догадывался». Мог обнять ее, поцеловать в губы, в полные губы. Прижать ее теплое мягкое тело к своему тощему и костлявому. Он мог сделать все это и даже больше, но помешали мелочи жизни.

— Мистер Мид тебя ждет! — Найджел, уперев руки в бока, стоял в дверях. — Мы искали тебя. Но в твоей родной дыре не нашли.

Эдвин поставил книгу на место. Он даже не смог разозлиться, чтобы придумать достойный ответ.

— Скажи, что я скоро приду.

— Так не пойдет. Он ждет тебя уже пять минут.

— Значит, подождет еще. Мне нужно побыть одному.

— Если бы не твоя книженция, Эдвин, тебе бы это так не сошло, — пробормотал Найджел.

Эдвин долго стоял, уставившись в стену из книг — все «сутенирские», многие он редактировал, — и думал о Мэй. О Мэй и о словах. И о значении обоих.

Глава двадцать пятая

— Этот Тупак Суаре… не нравится он мне. Затворник какой-то. — Мистер Мид действительно прождал еще пять минут и не пикнул. Сейчас он стоял у окна и смотрел на город. Обернулся — решительный, губы плотно сжаты, взгляд твердый. — Черт возьми, Эдвин. Надо что-то делать. Нам не годится отшельник. Этот фокус сработал бы для Сэлинджера, но в нашем случае доход не увеличится. Нам нужно заполучить этого Суаре, пусть рекламирует свою книгу. Продано около двухсот тысяч. Сам понимаешь, скоро продажи пойдут на спад. Придется сделать широкомасштабный рекламный тур.

Это типичное «правило наоборот», которого придерживаются продвинутые издательства: чем популярнее книга, тем больше денег вкладывают в ее рекламу. А если книга не блещет, зачем выбрасывать деньги на ветер? Какой смысл? Книга, которая меньше всего нуждается в рекламе, приносит самую большую прибыль. Эдвин вздохнул:

— Я несколько раз посылал факсы мистеру Суаре. Он еще в Райских Кущах, на самом краю пустыни. Сказал, что, если мы пришлем к нему хоть одного репортера или журналиста, он… привожу дословно: «отымеет нас по первое число».

— Эк он, — сказал мистер Мид. — Не слишком холистический подход.

— Мистер Суаре ежедневно по восемнадцать часов медитирует под палящим солнцем без еды и воды. Наверное, это сказывается. Отсюда его раздражительность.

Мистер Мид кивнул:

— Да, от пустыни так бывает. Я сам помню, как-то в ашраме, в Индии, а может, в Шри-Ланке, я постился двое суток, питался лишь галлюциногенными грибами, которые приносили монахи, поющие сутры. Можешь себе представить, я испытал…

— Сэр, мы говорили о Суаре.

— Да-да. Тупак Суаре. Не знаю, зачем ты заговорил о грибах и отвлек меня. Иногда я за тебя беспокоюсь, Эдвин. Но вернемся к нашему так называемому отшельнику, так называемому автору. Надо выманить его из логова.

— Он духовный человек. Может, сыграть на его альтруизме? Подчеркнуть, что так его слова дойдут до большего числа людей, сильнее повлияют.

— Думаешь, сработает?

— Честно вам скажу, — произнес Эдвин, — меня мистер Суаре настораживает. Все эти события кажутся мне очень странными. В этой книге есть что-то… в общем, дьявольское.

— Дьявольское? Ха! Ты у нас, оказывается, эмоционален. Видно, следует перевести тебя в отдел Романтики и Готики. (Среди редакторов считалось, что это хуже смерти, даже хуже самосовершенствования, если такое возможно.) Мне нужны предложения, Эдвин. Конкретные предложения. А не туманные предчувствия.

— Что ж, я могу послать душещипательное письмо от лица девочки, страдающей лейкемией. Раньше это помогало, помните?

Мистер Мид тепло улыбнулся:

— Ну конечно. Девочка, которая влюбилась в Уэйна Грецки. Весьма удачный ход. Но наши юристы предупредили, что больше не надо так изощряться. И все же это было так трогательно! До глубины души.

— Спасибо, — сказал Эдвин, хотя к той задумке не имел ни малейшего отношения.

— Так это ты придумал про лейкемию? — спросил мистер Мид. — Я совсем забыл.

— Успех «Сутенира» для меня — лучшая награда, мистер Мид.

— Вот и отлично, потому что если ты рассчитываешь на премию, то совершенно напрасно. Что же касается Суаре, не будем взывать к его альтруизму. Альтруизм нынче не в моде. Лучше сыграем на его основных инстинктах. Деньги, Эдвин. Надежная наличность. Презренный металл. Предложим процент от дохода за каждое его интервью. Заплатим этому типу.

Эдвин растерялся. Одно из неписаных правил книгоиздательства гласило: за интервью авторам не платят.

— Сэр, думаю, журналы и телевидение будут против. Если мы начнем брать с них деньги за интервью, это вызовет недовольство по отношению к нам, а в нашем тесном издательском мире это может серьезно…

— Эдвин, при чем тут средства массовой информации? Мы сами будем платить мистеру Суаре, скажем, пять тысяч за интервью. Естественно, неофициально. Как думаешь, он согласится?

Ответ Тупака Суаре пришел удивительно быстро. Отшельник все еще пользовался факсом городской библиотеки Райских Кущ, который обычно замедлял процесс общения. Но не сейчас.


Уважаемый мистер Эдвин. Да осияет божественный свет понимания Ваши ягодицы, когда с глубокой благодарностью Вы будете целовать Матушку-Землю (древне-непальское благословение). Надеюсь, на Гранд-авеню все идет хорошо. На Ваш вопрос отвечаю: да, я согласен. С большим удовольствием дам интервью. Я хочу извлечь из них выгоду. Нам всем надлежит искать кратчайшие пути распространения моей вселенской мудрости и космического сознания. (Примечание: вот информация о моем банковском счете. Прямые платежи — транзитный счет № 32114.) Я согласен на любое количество интервью. Вы оплачиваете каждое, верно? Мне лишь потребуется несколько дней на подготовку, чтобы настроиться на великую струну Вселенной.


И вот спустя три дня Эдвин де Вальв неожиданно удостоился беседы один на один с великим и загадочным Тупаком Суаре.

— Здравствуйте, мистер де Вальв! Вам звонит Тумак Суаре, — лился из трубки мелодичный голос. Акцент напоминал восточноиндийский.

— Ого! Какая неожиданность. — Эдвин старался не волноваться. Невольно он ощутил прилив благоговейного страха. — Спасибо, огромное спасибо за звонок, мистер Суаре. Рад, что вы смогли найти время. Я звонил, но домовладелец сказал, что вы в пустыне.

— Домовладелец? Ах да, Макгрири. В высшей степени нелюбезный человек, не так ли? Он остался глух к моей проповеди любви. Но все равно мы должны любить каждое создание, большое и малое. Даже букашек. Кроме, разве что, слишком больших. Знаете, такие, что в мусоре и всяком навозе живут. Но всех остальных нужно любить. Все нуждаются в любви, каждый в отдельности и все вместе. Любовь, любовь и еще раз любовь. Все, что нам нужно, — это любовь. Любовь — вот все, что нам нужно. Вот что открылось мне во время сегодняшней утренней медитации: каждому нужна любовь. Любовь — как вода. Она нам нужна, чтобы расти. И утолять жажду. О да, я провел в пустыне три дня и много размышлял о воде. Господи, как там было жарко! Жарко и сухо. Но когда моего слуха достигла весть о том, что вы желаете со мной поговорить, я сразу же вернулся.

— Спасибо, — сказал Эдвин. — Речь относительно Опры. Она хочет, чтобы вы пришли к ней на программу., И подумывает включить ваше творение в свой книжный клуб, а вы знаете, какая это дойная корова. В духовном смысле, конечно. Я понимаю, что вы не любите давать интервью…

— Вовсе нет. Боже мой, я, наоборот, люблю давать интервью. Особенно Опре. Такая интересная женщина. И такая знаменитая… Я смотрю ее каждый день. На прошлой неделе гостем был Уилл Смит, не видели? О, это было столь…

— Но… но я думал, вы проводили все дни в пустыне.

Молчание.

— Конечно. Я хочу сказать, что смотрел Опру по возвращении из пустыни. Вы знаете, когда я медитирую, ничто не должно отвлекать. Я записываю ее передачи, а потом смотрю. Так когда, значит, мне переведут на счет деньги?

На следующий день курьер привез в отдел рекламы глянцевую фотографию Тупака Суаре (8 х 10), ее тут же шлепнули в рекламные брошюрки, которые разослали по всей стране.

У Суаре было поразительное лицо. Некрасивое, ни капли обаяния. Но очень спокойное, почти тупое. И умиротворенное — как у настоящего гуру. В дни массовых рассылок телефоны не умолкали.

Передача Опры — трамплин для Тупака Суаре, его первое явление народу. Но далеко не последнее.

— Да, разумеется, — сказал мистер Мид. — Мы на верном пути.

И собственноручно выписал чек на сумму пять тысяч долларов в графе под туманным заголовком «Расходы на рекламу». Конечно, такой статьи не существовало. Откровенная взятка. Взятка человеку, который утверждал, будто открыл основные законы времени и мироздания. Деньги тем не менее вписывались в эту грандиозную систему. Вероятно, так будет всегда.

Глава двадцать шестая

Реакция публики оказалась невероятной. Что там битломания, которая охватила лишь впечатлительных подростков, а их чрезвычайно легко довести до безумия. Нынешнее сумасшествие оказалось менее надуманным, распространилось шире и пересекло все демографические границы. Когда в передаче Опры появился Тупак, жизнь в городах замерла. Средства массовой информации Чикаго просто захлебнулись рекламной шумихой по поводу выступления автора-затворника. В газетах и по радио обсуждали только его. Словно явился Далай Лама на пару с Иисусом Христом.

Дженни записала для Эдвина передачу Опры, и вечером они посмотрели ее вместе.

— Он прелесть, — сказала Дженни. — Просто душка.

Мистер Суаре надел простой белый хлопчатобумажный балахон — такие с незапамятных времен носят шарлатаны и гуру, — он просто излучал великолепие: на публику, на Опру, на миллионы телезрителей. Для открывателя тайн Вселенной он выглядел на удивление молодо. Растрепанные вьющиеся волосы, мягкое одутловатое лицо, казавшееся чуть крупнее, чем надо. Сияющие глаза, непринужденная, бесконечно обаятельная улыбка.

Эдвин с ужасом взирал, как Тупак невинно флиртует с Опрой, смешит и поражает публику, как Америка влюбилась в него и очертя голову бросилась в бездну слепого обожания. Он вспомнил слова Мэй о банальности зла и банальности таланта. «А он, — думал Эдвин, — объединяет в себе и то, и другое». Тупак Суаре — воплощение зла. Истинного Зла. Эдвин все больше в этом убеждался. У него не было доказательств, да они и не нужны. Он чувствовал это нутром.

— О, Эдвин, — сказала Дженни с придыханием, и лицо ее сияло, как у самого Тупака Суаре. — Он — само совершенство.

— Да, — подтвердил Эдвин. — Само совершенство. Совершенное Зло.

Глава двадцать седьмая

Две следующие недели Опра приглашала Тупака. Он стал завсегдатаем передачи — стоило ему появиться, как рейтинг взлетал до небес. Вупи уступила Тупаку центральное место, в Интернете расплодились фан-клубы и чаты, где обсуждались «послания Суаре», книги шли на ура. «Сутенир» не справлялся с объемами допечаток, поэтому пришлось заключить договоры с полудюжиной других компаний. Тупак снова вещал с экрана, изливал вселенскую любовь, излучал великолепие. Вскоре Эдвин перестал смотреть. Ничего нового: Суаре твердит свою псевдомистическую чушь, а публика наслаждается. Он просто бесконечно цитировал фрагменты своей книги, но люди все никак не могли наслушаться.

Тем временем «Сутенир Инк.» сделал удачный ход — получил лицензию на изображение Тупака (естественно, щедро ему заплатив), которое по всей стране стали шлепать на кофейные кружки, футболки и плакаты. «Пипл» напечатал биографию Тупака, затем это сделали «Тайм» и «Ньюсуик». И по-прежнему все называли его «отшельник мистер Суаре». Эдвин просто бесился. «Отшельник? — хотелось ему крикнуть у газетных киосков и перед телевизором, которые ежедневно терроризировали его изображением Суаре. — Отшельник? Да он лезет из каждой щели!»

И вот однажды произошло невообразимое. В его кабинете кипа самотека, макулатура… исчезла.

Все утро лил дождь, и Эдвин, вернувшись с обеда, напоминал унылую дворнягу — газета сырая, пиджак хоть отжимай, зонт вывернут наружу. Он потопал у порога мокрыми ботинками и направился в свое крохотное убежище.

Но замер на полпути.

— Ирвин!

Стол практиканта Ирвина стоит по ту сторону коридора, и обычно самого Ирвина не видно. Только хохолок на макушке торчит из-за горы рукописей. Он так долго уже разгребал кучу мусора, что все забыли, как он выглядит. Однако сегодня его было видно целиком. Груда рукописей исчезла, стол сверкает чистотой. Блокноты сложены по размеру, ручки и скрепки аккуратно выстроились в ряд.

— Ирвин, а где макулатура? Почтальон еще не приходил?

— Приходил. Но ничего не принес.

— Ни рукописей? Ни заявок? Ничего?

— Нет…

— Не может быть. — И без того мокрого Эдвина прошиб холодный пот. — Это очень плохо. Очень плохо.

— На самом деле, мне показалось, что перерыв к месту, — сказал Ирвин. — Всю неделю их становилось меньше и меньше. Вчера было совсем чуть-чуть, а сегодня вообще ничего.

— Ты ничего не понимаешь, — сказал Эдвин. — Макулатура — показатель общественного состояния. Пойми ты, все эти писаки — предвестники малейших его сдвигов. Они — лакмусовая бумажка, канарейка в шахте. Макулатурные авторы — наш авангард. Они нужны нам, все эти бездарные никто. Нам нужны эти несостоявшиеся души, желающие прыгнуть выше головы. Нам нужны их художественные романы и трех-частные трилогии. «Иссиня-светлые» волосы и «не-моргающий газ». Макулатура необходима обществу, понимаешь? Если она исчезнет, за ней последует остальное. И это плохо. Очень плохо.

Сушиться Эдвин не стал. Роняя капли, он помчался прямиком к Мэй. Дверь оказалась открыта, он вбежал без стука и выкрикнул:

— Тупак Суаре — жулик!

Мэй взглянула на него без малейшего интереса:

— Эдвин, уйди. Я занята.

— Мэй, самотека больше нет. Совсем нет! Понимаешь? Вот начало конца. Сегодня конец макулатуре, завтра — нашей привычной жизни. — Он сам поражался тому, как яростно звучал его голос.

— Эдвин, выйди из кабинета. У меня нет времени.

— Мэй, не мартышки написали эту книгу, а компьютер. Тупак Суаре — жулик. Программист, а не писатель. Он просто ввел в компьютер числа. Понимаешь, впечатал все подряд книги по самосовершенствованию, а остальное сделал компьютер.

Мэй поневоле заинтересовалась:

— Компьютер, говоришь?

— Вот послушай. Я зашел перекусить в гастроном, а в это время в какой-то полуденной радиопередаче брали интервью у нашего уважаемого автора. Обычная слащавая дребедень наподобие: «А как на вас снизошло прозрение…» И вдруг Тупак теряет бдительность и допускает промах. Промах незначительный, но многое объясняющий. Беседа велась о том, что красота есть во всем, — меня так и подмывало позвонить: «А что же уродство? В нем тоже можно найти красоту?» И вот один тип дозвонился и говорит: «Цифры — вот самое прекрасное творение природы». Природы, представь себе. На что Тупак отвечает: «Да, вы правы. В цифрах есть своя прелесть. По-моему, двоичная система — это космический танец красоты. Когда я программировал под „Юникс“, я часто ощущал…» И тут ведущий говорит: «Но вы же родились и выросли в деревне на севере Бангладеш, где нет ни электричества, ни водопровода?» На что Тупак говорит: «Да, я изучал программирование, когда прибыл в Америку». Ведущий: «Но ведь вы приехали в Америку только в прошлом году. А до этого жили в горах Тибета, верно?» И в голосе Тупака явно послышалась паника, он заволновался: «Верно. Я жил в горах. Я побывал во многих местах. Жизнь — это путешествие, а мы — всего лишь странники. Все страдают. Все исцеляются. Мы должны любить каждое живое существо». И далее по тексту, пошло-поехало, банальность на банальности. Никто больше не заметил этот промах. — Эдвин долго молчал. — Понимаешь, Мэй? Видишь, к чему я? Тупак Суаре — компьютерщик. Он придумал какую-то гениальную систему. Программу, с помощью которой создал универсальную книжку по самосовершенствованию. Вместо миллиона лет ему понадобился миллион байт. Или как там оно называется. Понимаешь? Потому-то он не позволил мне изменить ни слова. Потому настолько важно было оставить все как есть. Мэй, это программа. Программа создала книгу. Не космическое просветление, а компьютерная программа.

— Но рукопись набита на машинке.

— Вот именно! Потому он и гений. Возможно, он запрограммировал компьютер имитировать шрифт машинки. А маргаритки? Слюнявая пошлость. Но теперь я понимаю, какой это удачный ход. Кто заподозрит, что компьютер наклеил маргаритки на титульный лист? Грандиозно!

— Все, Эдвин. Больше не смей ко мне приходить. Ты и так отнял у меня массу времени и сил. Ты делаешь из мухи слона. И более того — не приноси мне больше кофе.

— Что?

— Что слышал. Не приноси мне больше кофе.

— Цитата из Нила Даймонда? При чем здесь кофе? Тупак Суаре считает, что установил рай на земле. Но мне-то лучше знать.

— А что, если ты не прав, Эдвин? — Мэй встала, посмотрела на него холодным жестким взглядом. — Что, если Тупак действительно спустил небо на землю? А мы сейчас живем в аду? Этот город, это здание, кабинет — может, это и есть преисподняя. Может, Американская мечта — просто ад на земле, бесконечная, непрерывная, бессмысленная погоня. Может, мы пленники адской карусели, Эдвин. Тебе не приходило это в голову? Может, Тупак Суаре предлагает нам способ остановиться и слезть с нее. Знаешь, Эдвин, Тупак Суаре — не Антихрист. И не разработчик дьявольской программы. И не злобный компьютерщик. И не святой. Он просто самый популярный в этом месяце. Его послания скоро сойдут на нет, как бывало со всеми. Это просто книга, Эдвин. А в книгах нет счастья. Поверь мне, уж я-то знаю. Хотя сейчас могу и ошибаться. Может, Тупак Суаре действительно достиг невозможного. И благодаря ему на земле воцарится рай. И я только обрадуюсь, если горя убавится.

— Ах вот как? Тогда послушай вот что! — Эдвин порылся в карманах. Достал сложенную ксерокопию и прочитал: «Это панацея от всех человеческих бед. Наконец раскрыт секрет счастья, о котором столько спорили философы!» Секрет счастья. Мэй, слышишь? Секрет счастья.

Мэй была озадачена.

— Ну и что? Ведь книга кому-то понравилась? Чем это плохо? Тебя не устраивает «панацея от всех человеческих несчастий» или «секрет счастья»?

— Ты знаешь, откуда эта цитата? Кто автор? Англичанин Томас де Куинси. Он имел в виду не «Что мне открылось на горе», а опиум. Эти слова из книги 1821 года «Исповедь английского курильщика опиума». «Чудесная панацея» в конце концов разрушила его разум, чувства и здоровье. Самосовершенствование — опиум наших дней. А мы держим монополию на рынок сбыта. Это не издательство, мы не книжками торгуем, а наркотиками.

— Господи, Эдвин, я так устала от твоей…

— Наркоманский притон, Мэй. Вот чем становится наш мир: одним большим наркоманским притоном. Мозги одурманены, ты становишься апатичным и вялым — зато полным блаженства.

— Неужели? — Мэй повысила голос. — А может, все гораздо лучше? И значительнее? Может быть, перед нами не очередная блажь, а рассвет нового сообщества. У яванцев есть слово tjotjog, что значит «уникальное и гармоничное соединение людей». Это те редкие моменты, когда люди шагают в ногу, все ладится и общество пребывает в согласии, а не в противоречиях. Всеобщая гармония, когда разные цели и желания становятся единым целым, вот что такое tjotjog. Возможно, это и происходит. Возможно, этого и добился Тупак Суаре. Направил нас всех в единое русло.

— Мэй, да перестань! Что за глупости?

— А «большой наркоманский притон» не глупости?

— Мэй, да послушай…

— С меня хватит этой чепухи. Уходи.

— Мэй…

— Сию же минуту.

Глава двадцать восьмая

— Не знаю. Может, он помер.

— Помер? — Эдвин говорил с Джеком Макгрири, неприветливым и безнадежно грубым домовладельцем Тупака Суаре. — Как помер?

— Давненько я его не видал. После прошлой передачи Опры он снова подался в пустыню. Один. Без еды, без воды. Вчера в небе кружились сарычи; скорее всего, Суаре отбросил копыта. Давно пора. Этот козел меня уже доконал.

— Но… я хотел поговорить с ним. Задать вопросы относительно книги. Вы уверены, что он умер?

— Откуда мне знать? Может, жив, может, нет. Он чокнутый.

— Вы не понимаете, — сказал Эдвин. — Это важно. У меня плохое предчувствие. Боюсь… боюсь, эта его книжка запустила череду настолько ужасных и разрушительных событий, что…

— Тебя послушать, так можно подумать, что ты о конце света говоришь.

— Именно, — сказал Эдвин. — Если вы вдруг увидите мистера Суаре, передайте, пожалуйста, от меня пару слов.

Джек тяжко вздохнул:

— Валяй. Что передать?

— Скажите мистеру Суаре, что я его раскусил.


Первой рухнула табачная промышленность. Упала подобно гигантскому мамонтовому дереву — внешне величественному, а внутри трухлявому. Гиганта подкосила неизлечимая сухая гниль, и эта первая жертва стала предвестником последующих событий. Продажи сигарет упали больше чем на семьдесят процентов. Миллионеры разорялись. «Временная аномалия, которая исправится сама собой» вызвала биржевые волнения. Продается! Продается! Продается! Те руководители, которые не выбросились из окон, оставив на тротуаре маслянистые следы с запахом никотина, просто… ушли. По всей Америке акулы бизнеса покидали свои кабинеты, словно пораженные некой заразной формой болезни Альцгеймера. «Ушел на рыбалку», — гласили записки. Ушел на рыбалку.

Выросла популярность газет и журналов. Самодовольные авторы, обманщики нового образца (не будем называть имен, но один из них Джордж Уилл) с важным видом принялись стряпать статьи о том, что, как они и предсказывали, Америка практически за ночь избавилась от табачной зависимости, причем благодаря чистейшей силе воли, а не каким-то там налогам или ограничениям. Представители правого крыла говорили, что эти события подтверждают их точку зрения о священной ценности личного выбора. Представители левого крыла (точнее, среднего — у Америки нет настоящего левого крыла) стояли на своем: вот он, результат многолетней государственной политики, — да такой эффектный! И все им поверили.

Были организованы специальные команды, которые отмывали никотиновые пятна, оставшиеся от руководителей табачных компаний; быстро обанкротились производители табличек «Не курить»; но в основном последствия оказались не столь масштабными, как предсказывали, или боялись, большинство аналитиков.

Затем волна докатилась до производителей алкоголя и нелегальных наркотиков. Кокаина, гашиша, ЛСД. Спрос упал. Это же случилось и с менее серьезными товарами. Снова началась паника. Газеты писали теперь о «радикальном изменении парадигмы в области расходов», но комментаторы все равно не связывали эти перемены напрямую с книгой Тупака Суаре. С их точки зрения, «Что мне открылось на горе» — не причина, а «часть» тенденции. Некоторые называли книгу «последней каплей», «катализатором перемен», но утверждали, что предпосылки возникли раньше. (Теперь они даже рыскали по архивам в поисках этих предпосылок.) Комментаторы заговорили о новой Америке, о новом мировом порядке, о новом потребителе.

И как ни странно, в этот период экономической неопределенности — «время великих грядущих перемен», заявил серьезный хмурый президент по поводу гибели табачной и алкогольной отраслей — пошла на спад и уличная преступность. Конечно, еще можно было найти выпивку или пристрелить случайного прохожего, но дело явно шло на убыль — причем очень быстро. Наркоманы зачитывались книжкой Суаре. Пополнялись группы «Анонимных алкоголиков». Закрывались наркологические центры.

— Черные дни настали, — сказал сотрудник отдела информации одного из крупнейших государственных реабилитационных центров, пользовавшихся большой популярностью. — Мы вынуждены свернуть почти всю нашу деятельность в связи с отсутствием клиентов. Воистину, черные дни.

И через какое-то время некоторые стали подумывать о мести.

Глава двадцать девятая

Эдвин Винсент де Вальв вел машину жены большей частью силой сквернословия. Он ругал и проклинал эту маленькую ленивую двухдверную тварь каждый раз, когда выжимал сцепление и рывками продвигался по бульвару Саут-Сентрал. Вскоре он расширил границы своей злобы и осыпал проклятиями пешеходов, домашних животных и даже кусты. Эдвин ненавидел машину Дженни, ненавидел самодовольство жены и, конечно же, терпеть не мог ее котяру. Слишком уж наглая (машина то есть; котяра же огромный, перекормленный, чрезмерно холеный и ленивый). Желтая машинка Дженни не умела рвануть с места. Ползла еле-еле и не могла взреветь. А Эдвину нравились ревущие машины. И вся она была какая-то дурацкая, даже клаксон. Особенно клаксон. Скажем, тебя подрезали, ты ударяешь по нему кулаком, но его веселое «би-би» совершенно не выражает твои чувства: «Ах ты, сукин сын! Би-би». Все настроение ломает.

Сегодня движение оказалось не столь оживленным, сцепиться было не с кем. Обычно по дороге в супермаркет подстерегают примерно шесть летальных исходов, четыре серьезные травмы и, по крайней мере, один кулак перед носом. Сегодня улицы спокойны. Ни намека на пробку. Солнышко светит, птички поют. Многие люди просто гуляют, что особенно обидно, ведь когда в воскресенье, в четыре часа дня, на середине повтора отличной передачи «Кто тут босс?» женушка посылает вас за шамбалой… елки-палки, просто хочется продираться через пробки, чтобы хотя бы найти оправдание своему раздражению. Однако на улицах — как на коммерческом канале: тишь да гладь. Солнце просвечивает сквозь листву, парочки гуляют, держась за руки. Эдвин заглушил мотор перед торговым центром «Холистический Эмпориум солнечной, здоровой и радостной пищи» (прежде он назывался «Эконом»). Стоянка практически пуста, зато магазин переполнен. Никто не спешит, все спокойно выбирают товары, сдачу не выхватывают, неторопливо идут к выходу. Смотреть противно.

— Живи, люби, учись! — напутствовал охранник с растрепанной бороденкой, когда Эдвин с пакетом натуральной, собранной вручную шамбалы выскочил на улицу.

Какая-то машина стояла вплотную к его автомобилю, мотор не выключен. «Странно, — подумал он. — Стоянка ведь пустая, зачем парковаться рядом со мной?» Из машины вылезли трое в шелковых костюмах и встали, сложив руки на груди.

— Эй! — крикнул Эдвин. — Вы облокотились на мою машину.

Тут появился еще один — с улыбкой на веснушчатом лице, в светлой тенниске, свитер с нарочитой небрежностью наброшен на плечи.

— Привет. — Он шагнул навстречу. — Вы Эдвин де Вальв, верно? Как делишки? Денек шикарный, правда? Прямо-таки жить хочется.

У Эдвина екнуло сердце.

— Разве мы знакомы?

— Я — Джей, как с ди— или О-. — Протянулась рука. Радостное пожатие. — Я, что называется, внештатный ангел-хранитель.

— То есть как? Улыбка стала жестче.

— То есть я — то, что называется «внештатный ангел-хранитель». — Последовало неприятное молчание. Тип смотрел Эдвину в глаза. — Ну, хватит обо мне. Лучше о вас поговорим. Эдвин де Вальв. Женат. Детей нет. Работает в «Сутенир Инк.»… о котором сейчас только и говорят. Живет в доме 668 по Саут-Сентрал.

— Что все это значит? Откуда вы меня знаете?

Улыбчивый человек с веснушчатым лицом и острым взглядом посмотрел через плечо Эдвина.

— Слушайте, Эд… можно вас так называть? Пойдем, поговорим в более укромном местечке. Скажем, на заброшенном складе в порту, где никто не услышит ваших жалобных криков о помощи… — Он хлопнул Эдвина по плечу. — Не парьтесь, Эдвин. Я, вероятно, пошутил. — И понизил голос: — Быстро в тачку.

Они придерживали дверцу. Эдвин было отступил, но один из головорезов шагнул ему за спину, и он натолкнулся на огромную глыбу из мышц, обтянутый шелком холодильник. Головорез положил ему руку на плечо — тяжелую опасную руку.

— Ты никуда не пойдешь, друг мой.

Эдвин перевел дыхание. Согнулся, проскользнул под его рукой и побежал, ничего не соображая, прямо в тупик. Черт! Переулок рядом с Эмпорием здоровой пищи упирался в металлическую сетку. Словно соль особо дурацкого анекдота.

Молча и неторопливо подошли головорезы, словно финал известен, а они просто доигрывают сценку.

— Предупреждаю, — сказал Эдвин, когда его окружили. — Меня чуть тронь — и я весь в синяках.

Глава тридцатая

Очнулся Эдвин в темноте.

Потное лицо пылало, на голове мешок из грубой ткани; он повертел головой, пытаясь его стряхнуть. Мешок не стряхивался. Эдвину стало жутко.

Шаги. Приглушенные голоса. За шею дернули, мешок убрали с головы. Эдвин растерянно заморгал. Впереди — ряд слепящих огней, за ними в полумраке силуэты. Где-то близко шумело море, он чувствовал его запах. Вокруг высились ящики. Он пошевелился — руки оказались связаны за спиной. Попытался заговорить, но в горле пересохло.

— Где я? Взрыв хохота.

— Видал? Это первое, о чем спрашивают. «Где я?» Помнишь, как мы обрабатывали Колоне? Привязываем к его груди клинкерные блоки, уже нахлобучиваем на голову целлофановый пакет, а он все твердит: «Где я? Где я?» Будто это имеет значение.

Новый взрыв смеха. Из тени выступил веснушчатый. Взгляд полон неискренней жалости и сочувствия.

— Мистер де Вальв, примите мои извинения за столь банальное использование тяжелых предметов. Я сторонник более гуманных мер, но жизнь диктует свои правила. Так трудно найти хороших помощников. Особенно сейчас, когда всех понесло исправляться. Сигарету?

— Я… пытаюсь бросить.

— Похвально. Курить вредно. — Веснушчатый зажег сигарету, сделал глубокую, почти трансцендентную затяжку и бросил окурок на пол. Выпустил смертоносное сизое облако. Затем небрежно сунул руку в карман, словно за ручкой, и достал неизменный предмет. Приставил дуло к виску Эдвина. — Скажите, Эдвин, вы азартный человек?

Тот ответил слабым голосом:

— Не особенно. Иногда покупаю билеты мгновенной лотереи, но… — Голос его окончательно угас.

Веснушчатый кивнул:

— Тоже сойдет. Потому что ваши шансы выйти отсюда живым с целыми руками и ногами практически равны нулю. — Он убрал пистолет в кобуру и спросил: — Ну как, теперь закурите?

Эдвин кивнул, онемев от ужаса. Веснушчатый почти нежно сунул Эдвину в рот сигарету и чиркнул спичкой о ноготь большого пальца.

— Развязать его? — спросил кто-то.

— Эдвин, знакомьтесь. Это один из моих младших коллег: Сэм Змей по прозвищу Змий. Он молодой, ненасытный, из тех парней, кому хочется всем доказать свою силу. Так что не злите его.

Вперед выступил Сэм — нервный тип, страдающий тиком и показной удалью.

— Убить его медленно или быстро, по-обычному или спецметодом?

Веснушчатый вздохнул.

— Пока просто развяжи веревку, Сэм. Прикончим его позже. Не все сразу. — Он покачал головой и улыбнулся Эдвину, словно говоря: «Дети малые…»

Сэм развязал веревку, Эдвин потер запястья и огляделся, пытаясь сориентироваться. На заднем плане в клубах дыма смутно виднелись чьи-то силуэты.

Впереди них полукругом молча сидели на стульях четверо мужчин — лица скрыты в тени.

Веснушчатый склонился к уху Эдвина так близко, что пахнуло вонью табака и перегара.

— Мистер де Вальв, книга под названием «Что мне открылось на горе» — ваше детище? Не лгите, мы все знаем.

— Я ее редактировал, да. И это все. Вам, скорее всего, нужно обратиться к самому автору. Я с огромным удовольствием дам его адрес, может, даже карту нарисую. Он проживает в Райских Кущах, сразу за… нет, минуточку, он оттуда съехал. Сейчас он занимается постройкой убежища неподалеку от Боулдер-Сити, где-то в горах. Вам нужно с ним разбираться, а не со мной.

— К сожалению, мистера Суаре двадцать четыре часа в сутки охраняет целая армия тренированных телохранителей. А вы, — тут он невольно фыркнул, — разъезжаете на желтенькой «шеветт».

— Это машина жены.

— Мистер де Вальв, из-за вашей книги некоторые люди понесли огромные убытки. Упали продажи сигарет. Алкоголь больше не покупают. Резко сократилось потребление наркотиков. Каждый из этих джентльменов пострадал из-за ваших действий. По-звольте, я их представлю. Слева направо: мистер Дэ-вис из Центра изучения табакокурения, мистер Брот-ман из Комиссии по вопросам спиртных напитков, мистер Ортега представляет Колумбийский картель и Программу по культурному обмену.

— А тот… последний джентльмен?

— О, это мистер Вентворт. Возглавляет сеть реабилитационных центров для наркоманов и алкоголиков. Сами понимаете, ему так же, как и остальным, необходимы человеческие пороки. Мистер де Вальв, вы должны возместить этим джентльменам многомиллионные убытки.

— Еще не поздно принести свои искренние извинения?

Тут вмешался Сэм:

— Эй, ты! Не умничай. Ты хоть понимаешь, где находишься? Я Сэм Змей по прозвищу Змий. Я сожру твое сердце, придурок.

Наступила долгая и мучительная пауза. Эдвин так и ерзал; он понимал, что лучше помолчать, но не выдержал:

— Слушайте, это, конечно, ерунда, но во мне говорит редактор. Если ваша фамилия Змей, зачем еще и прозвище Змий? Получается тавтология, понимаете?

Очнулся Эдвин привязанным к столу, прямо в глаза светила яркая лампочка.

— Где я? — спросил он.

— Мистер де Вальв, — сказал веснушчатый. — Если не будете прямо отвечать на мои вопросы, Сэм откусит вам палец за пальцем. А потом Льюис возьмется за пальцы на ногах.

— Слышь, ты… — раздался голос Льюиса. — Почему мне всегда ноги?

— Послушайте, — сказал Эдвин. — Поверьте, от меня ничего не зависит. Я абсолютно ничего не решаю. Я мелкий винтик огромного механизма. Приостановить печать или изъять книжку из магазинов не в моих силах. Скорее всего, вам нужен Леон Мид. Откусывайте пальцы ему, а не мне. Он ответственный, он принимает решения. А еще, может, вам будет интересно захватить и помучить парня по имени Найджел. Он тоже редактор, но более влиятельный.

Вздох.

— Ваши попытки очернить друзей жалки и противны.

Эдвин пожал плечами.

— Я тоже так считаю. Но согласитесь, что мне оставалось? Прошу вас, мы ведь можем как-то договориться, и…

— Время пришло, мистер де Вальв.

— Нет, нет, нет, господи, нет… (На самом деле фраза прозвучала одним безумным воплем: «Нетнет-нетгосподине-е-ет!») Моя смерть ничего не исправит. Но если я останусь в живых, то смогу кое-что сделать. Я смогу убедить мистера Мида изъять книгу из продажи. Отзовем все экземпляры, отменим погрузки, прекратим печать. Клянусь, я все остановлю. Послушайте, мой труп вам ни к чему. А живой, да к тому же под угрозой смерти, я помогу. Пожалуйста, позвольте вам помочь.

Веснушчатый прервал допрос и быстро что-то обсудил со спецами по курению и алкоголю. Приглушенные одобрения, хмыканья и неясное бормотание, а потом:

— Мистер де Вальв, мы согласны дать вам неделю. И все. У вас неделя, чтобы уговорить мистера Мида остановить печать этой… этой книги. Чтобы изменить ситуацию. И предупреждаю: мы знаем, где вы живете. Знаем, как зовут вашу жену. Знаем даже, как зовут вашего кота.

— Нет-нет. Только не кота. Пожалуйста. Только не Пусю. Все, что угодно, только не трогайте кота — даже для того, чтобы меня припугнуть. Не убивайте его, ради бога, хотя это, конечно, был бы знак, что вы беретесь за дело всерьез. Только не кота, умоляю.

— Хе, хе, хе, — сказал Сэм. (Или что-то в этом роде.)

Глава тридцать первая

— Эдвин, почему так долго? Где ты был целых два дня? Шамбалу хотя бы принес?

Эдвин, шатаясь, вошел в дом; он до сих пор дрожал и был сам не свой. Его выбросили из машины где-то на границе штата, два дня он ехал автостопом и спал в дренажных трубах.

Дженни оглядела его:

— Что случилось-то?

— Меня выкрали, избили и на полном ходу выбросили из машины.

— Ужас какой! Кстати, пока не забыла, я пригласила на обед наших соседей, Элис и Дейва. Поэтому быстренько приведи себя в порядок, они скоро придут.

Эдвин удивленно взирал на жену — она ничего не поняла: броня защищала ее от малейшего ветерка. Он удивленно взирал на эту особу, ту женщину, на которой женился.

— Лю, я говорил, что теперь моя жизнь в руках мафии? Хотя не совсем мафии. Это производители алкоголя и табака и руководитель центра реабилитации наркоманов. Мне осталось жить всего неделю. Они засунули меня в багажник, все время били по голове чем-то тяжелым и бросили у границы штата.

— Милый! — произнесла она, словно разговаривая с туповатым ребенком. — Ты мне это уже рассказывал, не помнишь? — Она сделала пируэт и принялась придирчиво рассматривать свой зад в зеркале. — Я не толстая?

Глава тридцать вторая

Если на некоем участке некоего шоссе в некоей местности Страны Байю ранним пасмурным утром в понедельник вы остановитесь и внимательно прислушаетесь, то, кроме кваканья лягушки-быка и завывания ветра в шилоидальных деревьях, услышите, как кто-то скребется. Легкий, еле уловимый звук. Он такой слабый, что его можно и не услышать. Но если пройти через виноградники и леса, поросшие испанским бородатым мхом, приложить ухо к влажному торфу, закрыть глаза и прислушаться, из глубин до вашего слуха донесется звук. Кто-то скребется.

Неизвестно, кто прислал доктору Аластару экземпляр «Что мне открылось на горе», неизвестно, с какой целью — посмеяться или просто подарить от всей души. В любом случае, затея не удалась. Доктор Аластар (возможно, вам он известен под именем «мистера Этика») страшно разозлился. Сначала швырнул ее в стену камеры. Затем поднял и снова швырнул. Потом пнул и помочился на нее. После чего поджег. (Честно говоря, книга, облитая мочой, горела не очень хорошо. Хотя ему удалось слегка подпалить обложку). Наконец, в грандиозном и символическом финале наш доктор сломал корешок и спустил эту здоровенную книгу в унитаз. Во всяком случае, попытался. Книга застряла в трубе, а когда доктор спустил воду, содержимое канализации вылилось наружу. Очень плохо, потому что теперь надо звать охранника со шваброй, мыть камеру, и сантехника, чтобы тот вытащил, прочистил и снова замуровал трубу.

Авария не вызвала особого восторга у охранника, и он, будучи человеком немногословным, выразил свое неудовольствие делами, а не словами. Он повозил мокрой тухлой тряпкой по физиономии мистера Этика.

— Скучаешь по своим говяшкам? — спросил он. — Не хватает, а? Не нравится?

Ночью, когда взошла бледная луна и ее голубой свет излился на Страну Байю, бедный доктор, лежа на койке, предавался бурным фантазиям на тему мести.

Завтра понедельник, а это значит десять часов вкалывать в цепях с другими заключенными, потом макраме, различные искусства и ремесла. Мистер Этик ненавидел тюрьму. Терпеть не мог ходить в связке с другими заключенными. Не выносил душ из пожарного шланга. Испытывал отвращение к бесконечным образовательным сеансам и терапии групповыми объятиями. Так он лежал, злой на весь свет, проклиная судьбу, пока не услышал тихое «бульк» — такой звук бывает, когда дергаешь струну банджо. Перевернувшись на бок, мистер Этик вперился в темноту. Наконец глаза привыкли, и он увидел, как под трубой его унитаза образовалась капля — и упала. Бульк!

Мистер Этик подполз, нагнулся и обнаружил источник. Когда он потрогал место, где труба замурована в стену, оказалось, что шпаклевка еще сырая. Он пощупал основание унитаза. То же самое. Уплотнитель не успел схватиться — так же как и цемент, соединяющий замененные блоки. Штукатурка мягкая, будто камамбер. Мистер Этик неслышно хохотнул. (В ходе судебного разбирательства выяснилось, что сантехник вместо моментально застывающего раствора использовал смесь старой дешевой штукатурки с резиновым клеем.)

Мистер Этик — мужчина невысокий, скорее даже миниатюрный, но отнюдь не слабак. Он навалился и сдвинул спиной весь унитаз. Шланг вывернулся, но, остался на месте. (Если бы он оторвался, разлив канализационных вод привлек бы внимание охранников, которые при обходе оказались бы в луже. Но впервые за долгое время удача улыбнулась мистеру Этику.) Он пополз назад, набил одежду под одеяло — если вдруг в камере зажгут свет, — скользнул внутрь, под кожу тюремного здания, и был таков.

Крепко цепляясь за трубу, он проелозил вниз, а затем горизонтально по сточным трубам тюремного кишечника. Вода течет вниз, рассудил мистер Этик, рано или поздно тюремные отбросы сливаются в болото или в контейнер для переработки. И действительно — по мере спуска трубопровод становился шире, к нему подходило все больше труб. Единственными источниками света служили оранжевое сияние контрольных лампочек и крошечный фонарик для чтения в зубах мистера Этика. Фонарик ему выдали по разрешению надзирателя. Лампочка из твердого пластика светила плоховато, но в сырых промозглых тоннелях тюрьмы «Филоксум 901» она была редкой удачей — словно ангельский перст, указующий путь.

Итак, наш доктор Роберт Аластар (он же мистер Этик, он же осужденный на три пожизненных) скользил, полз, пробирался к свободе. Последнюю часть пути он копал руками. (Трубы исчезли в нездорово зеленой, отвратительной на вкус луже, и мистер Этик решил сделать подкоп вбок.) Сырая земля легко поддавалась, он протиснулся в лаз и, наконец, выскочил наружу — в предрассветную тьму, словно теленок, родившийся под луной.

Отплевываясь и откашливаясь, доктор стер с лица черную грязь. Вдалеке слышалось журчание; он пошел на звук и оказался в воде. Солнце плеснуло на небо бледно-розовым, а мистер Этик, словно совершая обряд крещения, обливал себя водой снова и снова, смывая грязь, землю, саму тюрьму.

— Так-так-так. Никак добрый доктор…

Мистер Этик замер в воде. Обернулся и тут только понял, что за ним наблюдают. Кто-то сидел на берегу. Удочка вертикально закреплена, леска безжизненно лежит на воде залива.

— Бубба? — произнес мистер Этик.

Бубба, один из самых гнусных тюремных охранников, пристально смотрел на него.

— Очень интересно, — сказал он.

Минуту, целую мучительную минуту мистер Этик стоял по колено в воде, глядел на охранника и отчаянно пытался решить, что делать. Понятно, что Буббу нужно прикончить, но как? Этот накачанный амбал в два раза его больше. С налоговыми инспекторами проблем не было. Доктор пристукнул их собственными портфелями. Как ни странно, соседи пришли помочь закапывать тела. «Налоговый инспектор, говоришь? Отлично. Схожу за лопатой».

А вот с Буббой куда сложнее. Может, вырвать удочку и, словно копьем, пронзить ею охранника…

— Ну как, — кивнул мистер Этик, отвлекая внимание, — клюет?

— Не. Смотрю, как летают светлячки и плещет зубатка.

— Давненько не видал тебя в тюрьме. Бубба кивнул:

— Да уж. Больше не стану там работать. Однажды взял и решил уйти на рыбалку.

— Вижу-вижу.

— Нет, не рыбу ловить. На рыбалку. Вот здесь, — и он стукнул себя в грудь. — Ушел на рыбалку в своей душе.

— Понятно. Ладно, приятно было поговорить. Мне пора. Меня, понимаешь, условно освободили.

— Правда? — спросил Бубба. — Ты же вылез из той дыры на берегу. Не похоже на освобождение. Я бы сказал, что смахивает на побег.

— Нет-нет, что ты. Это не побег. Я просто… понимаешь, взял отпуск. Ушел на рыбалку.

Бубба задумчиво кивнул. Повертел удочкой.

— Док, пообещай мне кое-что.

— Все, что угодно.

— Обещай после отпуска, когда выправишь все шестеренки своей жизни, вернуться в тюрьму. Обещаешь? Даешь слово?

— Конечно.

— Честно?

— Я никогда не лгу. Я же мистер Этик, в конце концов.

Бубба широко улыбнулся:

— Доверие нужно дарить, а не требовать. Страница сорок семь. И это истинная правда. Правда с большой буквы. Может, тебе денег дать? Или подбросить куда-нибудь?

Мистер Этик поколебался, не зная, до какой степени искушать судьбу.

— Хорошо бы денег и добраться до города. И еще чистую одежду.

— Ладно, — сказал Бубба. — Схожу за грузовиком. И знаешь, прости меня за обыски всех отверстий тела, за бессистемную жестокость. Надеюсь, без обид.

— Брось. — И мистер Этик процитировал то ли Спинозу, то ли Фому Аквинского: — Кто старое помянет, тому глаз вон.

— Куда ты теперь? — спросил охранник, когда они шли по берегу реки.

— Да знаешь, надо встретиться кое с кем, — ответил мистер Этик. Встретиться с неким издателем в некоем офисе некоей компании на Гранд-авеню, оставившей мистера Этика с носом. Отмщение грядет.

Глава тридцать третья

Эдвин все-таки оказался рисковым человеком. Но не проницательным игроком. Дело в том, что все свои надежды он связывал с прогнозами маркетологов. Вся его жизнь теперь зависела от мудрости отдела маркетинга, что лишь подчеркивало глубину его отчаяния. (Исследования маркетологов немногим надежнее гадания по куриным потрохам.) Если Эдвин не убедит мистера Мида остановить издание книги, жить ему осталось неделю. Убедить он не смог. Слишком поздно. «Сутенир» уже зарегистрировал больше десятка побочных продуктов и сходных названий. (Эдвина удивлял и настораживал тот факт, что мистер Суаре отказывается писать новые книги. «Нет, боже упаси. Пусть великую картину наполнят сияющие слова других искателей. Пусть другие продолжат крестовый поход. Мне по-прежнему полагается пятнадцать процентов с продаж, верно? Это валовой доход по прейскуранту, так?»)

Книга «Что мне открылось на горе» породила целую индустрию тиражирования. Нечто вроде непобедимого сказочного зверя или тысячеглавого чудища. Если бы Эдвин пошел к мистеру Змию и компании, вооружившись внушительными графиками и сложными диаграммами продаж, если бы убедил, что популярность книги идет на спад, он бы остался жив и почти невредим. Потенциальные убийцы должны были на это купиться. «Итак, джентльмены, интерес к этой книге ослабевает. Мода прошла. Все снова хорошо!» Графики стали бы доказательством того, что жизнь Эдвина имеет ценность. И все это он решил, опираясь на слова ребят из отдела маркетинга.

А началось с небрежной реплики в кафетерии («Рейтинг книги Тупака Суаре должен когда-то пойти на спад»), затем последовала рабочая гипотеза («Скорее всего, рейтинг Суаре упадет со дня на день»), потом авторитетное предположение («Продажи книги „Что мне открылось на горе“ начали падать. Несомненно»).

Остались только формальности — графики и таблицы, подтверждающие резкое падение продаж. Отдел маркетинга как раз изучал этот вопрос, Эдвин все взвесил и сказал себе: «Может, получится». Он уже репетировал речь, с которой выступит перед мистером Змием и компанией, когда они его снова схватят: «Джентльмены, обратите внимание, этот график на экране…» (И про себя отметил: «Не забыть захватить экран для презентаций».)

Но дальнейшие события развивались не по плану.

Все началось, как часто бывает, с легкого щелчка: щелчка в сознании, когда замечаешь второстепенную, казалось бы, несущественную деталь, которая при более внимательном рассмотрении вдруг вырастает в чудовищную проблему. С Эдвином это произошло так: он пришел домой усталый (как обычно), пнул кота (как обычно; Пуся каким-то образом ускользнул от целого взвода убийц-мафиози), осушил банку пива (как обычно) и проковылял в гостиную, где увидел (как обычно) жену, которая встретила его обычным приветствием — а именно:

— Я не толстая?

— Нет, — вздохнул он. — Прекрасно выглядишь. — И только он собрался в душ, как его осенила догадка о страшных последствиях ее заявления. Он обернулся: — Слушай, почему ты спрашиваешь? Как ты можешь вообще такое спрашивать? — В голосе зазвучала паника. Дженни заморгала:

— О чем это ты, злючка-колючка? — И состроила свою обычную гримаску: наморщила нос, трогательно надула губы, но это не помогло.

— Дженни, зачем ты все время спрашиваешь одно и то же? Ты же прочитала Тупака Суаре. Про самореализацию и про то, что, смирившись со своей внешностью, принимаешь собственную индивидуальность. Про жизнь в согласии с телом, а не в борьбе с ним. Про то, что ты должна определить свой собственный вес, который для тебя удобен, а не тот, что диктует мода. Черт побери, Дженни, почему ты все равно спрашиваешь? Разве тебе важно, как ты выглядишь? Отвечай! — Эдвин уже орал во весь голос. Он прекрасно знал ответ и предвидел ужасные, далеко идущие последствия.

— Эдвин, — сказал она, — успокойся. Я еще не дошла до этого раздела. Собираюсь, но все никак. Сначала я прочитала Ли Бока и как лучше организовать свой день. И рецепты тушеной репы, но не дошла до диет, похудения и всего такого. Собираюсь, но нет свободного времени.

— Нет свободного времени? Да у тебя одно свободное время! Тебе платят за безделье!

— Я как раз думала устроить завтра выходной. Дочитать книгу. Чего так расстраиваться?

Эдвин побрел в коридор, у него выступил холодный пот.

— Копуши, — бормотал он. — О них-то я и не подумал. Я покойник. Мертвец. Меня убьют, разрежут и скормят рыбам, или что у них там сейчас в моде… Все. Конец. Я покойник. — Он повторял эти слова то ли как мантру, то ли как причитания: — Я покойник. Я мертвец.

— Может, хватит? — Дженни, делая наклоны в прихожей, наблюдала за удрученным супругом. — Только настроение мне портишь.

— Мэй, — пробормотал Эдвин. — Надо поговорить с Мэй.

Он выскочил из дома, словно спасался от пожара. Пробежал семь кварталов, всю дорогу до отеля «Девониан», где стояла в ожидании вереница такси. Прыгнул в первую машину, выкрикнул адрес Мэй и добавил:

— Только побыстрее!

— Хм. — Водитель обернулся, на губах блаженная улыбка. — Поток времени не помогает и не противоборствует нашим желаниям. Он существует независимо, окутывая нас своим теплом.

Глаза Эдвина расширились от злобы:

— Почитываете Тупака Суаре?

— Да, есть такое. — Водитель показал книгу — до тошноты знакомая обложка, дешевое двухцветное оформление, скучный шрифт «Вердана», — и глаза его лучились банальностью. — Перевалил за половину. Просто откровение…

— Слушайте-ка, — сказал Эдвин, — если вы не хотите, чтоб я засунул ее вам в глотку, тогда перестаньте цитировать и жмите на педаль, черт побери.

— Вон из машины.

— Что? Да как вы смеете?..

— Вон из машины. Тому, кто оскорбляет Тупака Суаре, нет места в моей машине. Вон отсюда, живо!

Наконец нашелся водитель, не читавший Тупака Суаре («Все хочу, да времени нет»), и лишь когда стемнело, такси остановилось у дома Мэй. Эдвин принялся давить на кнопку звонка гораздо сильнее, чем нужно.

Мэй собиралась пить чай — и только чайник начал посвистывать, ворвался Эдвин, размахивая руками и отчаянно жестикулируя:

— Все еще хуже, чем я предполагал! Намного хуже.

— Эдвин, больше так не делай, пожалуйста, — сказала Мэй, обнимаясь с кошкой, теплой урчащей грелкой, обернутой мехом. — Я могла быть не одна.

— Но ведь ты одна.

— Да, но могла…

Наступила неловкая пауза. Он предполагал, что она одна. Так и вышло. Sola et casta. Одинокая и целомудренная.

— Эдвин, у меня много работы. — На столе лежал нерешенный кроссворд и раскрытая телепрограмма. — Так что тебе лучше уйти.

— Мэй, послушай. Мы на краю пропасти. На самом краю. Поезд вот-вот сорвется с обрыва. Если не спрыгнем на рельсы, нас ждут большие неприятности. Слышишь? Большие неприятности!

Чайник уже громко верещал, Эдвин, в общем, тоже. Мэй опустила пакетик в чашку, налила кипяток и строго спросила незваного гостя:

— Ты тоже хочешь чаю?

— А? Да, конечно. Раз уже готов…

— Прекрасно. Тут на углу есть кофейня. Сходи туда, попей чайку, поговори сам с собой, ведь ты становишься настоящим уличным сумасшедшим. Только избавь меня от этого.

— Мэй, копуши! О них я не подумал. Понимаешь? Это те, кто купил книгу или кому ее подарили, но они еще не прочитали ее. Эта книга стоит на миллионах книжных полок. Настоящая бомба замедленного действия! Она может взорваться в любой момент. Крах табачной и спиртной индустрии по сравнению с этим ничто. Это лишь начало. Тираж ведь — десять миллионов! Так что сейчас пока еще цветочки.

— Эдвин, на какую букву еще тебя послать, чтобы ты понял?

— Мэй, всему наступает конец. Обществу, стране, экономике. Всей нашей жизни. Из-за чего? Из-за Тупака Суаре и компьютерной формулы счастья. Ты говоришь: «Книга приносит счастье. Что в этом плохого?» Мэй, вся наша экономика построена на человеческих слабостях, дурных привычках и неуверенности. Мода. Фаст-фуд. Спортивные машины. Технические новшества. Сексуальные игрушки. Центры похудания. Борьба с мужским облысением. Частные объявления. Религиозные секты. Профессиональные спортивные команды — вот он, суррогат жизни! Парикмахерские. Кризис среднего возраста. Ненужные покупки. Вся жизнь состоит из сомнений и неудовлетворенности. А если вдруг люди станут счастливыми? Довольными жизнью? Все застопорится. Вначале это коснется Америки, а потом и всего Запада. Эффект карточного домика в глобальных масштабах. Конец истории.

— Значит, Фукуяма прав, — ответила Мэй. — Всё? У меня есть дела и поважнее.

— Например? — выкрикнул Эдвин. — Что может быть важнее?

— Выдворить из квартиры бывшего свихнувшегося любовника.

Эдвин готов был разразиться новой тирадой, но осекся:

— Бывшего?

— Мне что, вызвать полицию? Чтобы выписали ордер на арест? Чтобы…

Он страстно поцеловал ее — как в кино, когда в музыке крещендо, а волны бьются о первозданный берег первозданного мира. Он целовал ее страстно и долго, затем отступил назад, как Эррол Флинн, чтобы растаять в ее глазах.

— Убирайся, — сказала Мэй. — Сейчас же! И если еще сунешься, тебя арестуют.

— Но…

— Я все сказала!

Нет, для кино это слишком.

«Мы всю жизнь строим замки на песке — и проводим остаток своих дней в ожидании, что кто-нибудь их разрушит. Мы надеемся, что их разрушат. Мы живем вчерашним днем. Мы не видим самих себя, мы видим лишь придуманный образ…»

Мэй Уэзерхилл сидела у настольной лампы и театральным шепотом читала пустой комнате: — Один поэт написал:

Раз уж равенства в чувствах достичь нельзя,

Пусть более любящим буду я[8].

Этот поэт был глупцом. В любви нет понятий «более» или «менее». Есть только потребность, желание и душевная боль. Почему мы снова и снова выбираем не тех?.. Почему решаем выбрать не того человека?.. Не потому ли, что в глубине души мы любим свою печаль и свои промахи? Я дарую вам блаженство. Не страсть, искрящуюся и обжигающую, а блаженство. Чистое блаженство. Вечное блаженство.

Мэй всмотрелась в зеркальце, впервые за все время увидела себя и ощутила, как медленно отделяются и исчезают наслоения иллюзий.

Что-то изменилось. Запульсировало под кожей, словно кровеносный сосудик.

Глава тридцать четвертая

Следующими жертвами Тупака Суаре стали центры похудания и залы бодибилдинга, за ними — магазины спортинвентаря и чудо-средства по восстановлению волос. Никто не заметил, как буквально за ночь с телеэкранов исчезла реклама всяческих домашних тренажеров. Обладатели лысин вняли совету Суаре («Не просто смиритесь с лысиной, а восхищайтесь ею!») и перестали втирать в кожу бесполезные снадобья, начесывать на плешь длинные пряди-мутанты, взбивать волосы, укладывать их муссом, пытаться скрыть свое облысение мужского типа. И таких оказалось относительно много. Продажи книги «Что мне открылось на горе» достигли 45 миллионов экземпляров, снижения популярности не предвиделось. Это был уже не просто каприз моды, даже не чудо. Книга, словно ураган, землетрясение, тайфун смела за ночь целые отрасли. Уцелели единицы.

Досталось и фаст-фуду. Люди научились отличать детскую потребность в любви от сиюминутного орального удовлетворения разогретыми пирожками с сыром и «говядиной» (кавычки на «говядине» поставлены суровой редакторской рукой), и спрос на них упал. По всей Америке закрывались «Макдоналдсы» и «Кентуккские жареные цыплята». Некоторые быстренько сориентировались и остались на плаву благодаря салат-барам и вегетарианским соевым лепешкам. Но далеко не все.

Странно, однако американцы не сразу расстались с лишними жировыми отложениями. Отнюдь. Вместо этого — цитируя Тупака Суаре — «трансформировалось» само понятие прекрасного. Книга изменила базовые человеческие представления, перевернула систему ценностей, составлявшую основу человеческой личности. В книге подчеркивалось, что неуверенность, привычки, недостатки и слабости — не отдельные проблемы, а, скорее, симптомы чего-то более глубокого: когда представление о себе и самооценка не гармонируют с окружающим миром. Согласно Суаре, «надо все поставить с ног на голову». Если научиться с помощью воображения и других техник псевдогипноза «переустанавливать» основу личности, то все станет на свои места.

Разумеется, тучные худели. Но большинство просто-напросто приспособили свои мысли и представления к собственному телу, а не наоборот. Тупак Суаре перевернул все вверх тормашками. Люди больше не переживали из-за внешности. Они с ней сроднились. Наверное, впервые за всю историю американцы успокоились на свой счет. Косметика перестала пользоваться спросом, универмаги пустовали. Дорогая парфюмерия подешевела и пылилась на полках. Журнал «Джи-Кью» переключился на тему «как взлелеять счастье». Суровые модели Калвина Кляйна стояли на улицах с плакатами «Думай о вечном».

К этому времени преимущество было явно на стороне Тупака Суаре. Под его натиском первыми сдались социально-устремленные горожане (вся их жизнь держится на различных модных придурях, а поскольку придури исчезли, они лишились опоры). По иронии судьбы, благодаря медленному распространению книг провинция держалась дольше всех. Сотни маленьких городишек жили как прежде, лишь смутно представляя себе переворот, сотрясающий крупные центры. Чем прогрессивнее был город, тем быстрее он сдавал позиции. Сиэтл пал почти сразу. Толедо же сотрясали только отзвуки бури — поначалу. Мода сдалась без боя. Люди освободились из-под ее ярма. Или, если точнее, стали носить все подряд. Газеты — те, что еще не закрылись, — назвали этот стиль «как попало», хотя, по правде говоря, это был вовсе не стиль. А нечто противоположное. Надевали первое, что попалось в шкафу, что оказалось под рукой. Любая ткань любого цвета на любой случай. В общем, ходили практически в повседневной домашней одежде.

Центр моды перекочевал из городов в отдаленную провинцию. Американские модницы потянулись в городки наподобие Верхней Калоши, штат Северная Дакота, и Хряк-Ривер, штат Айдахо. Только там еще можно было встретить мужчину в одинаковых носках или причесанную и накрашенную женщину. Такая глухомань и стала последним оплотом американского инстинкта прихорашиваться.

В любом обществе покупателей книг — совсем немного. Но эта часть населения очень влиятельна, в том-то и беда. Эти люди, которых писатель Робертсон Дэвис называл духовенцией, читают ради удовольствия. Не профессиональные критики, ученые или студенты, которые читают потому, что надо, а именно ценители книг как таковых. Настоящие читатели. «Духовенция» — двигатель всех общественных переворотов, об этом знает любой удачливый тиран. Толпа науськанных крестьян, сметающая старый порядок, — всего лишь миф; настоящие революции затевают интеллигенты. Лишь когда прежний строй начинает рушиться, появляются толпы с вилами, готовые на подвиги. «Гневная толпа» — это реактивная сила во всех смыслах. Именно читатели провоцируют перемены в обществе — к лучшему или худшему. Поэтому книга Суаре, взяв штурмом интеллигенцию, поразила самое сердце общества. Или, точнее, голову.

Но это было только начало.

«Сутенир» наводнил рынок «сопутствующей продукцией» — комиксами, блокнотами с цитатой на каждый день, календарями, аудиокнигами. Теперь послание Суаре дошло до совсем другой группы людей — тех, кто не читает. Тут сыграли роль радиопередачи, публичные чтения, дискуссионные группы книжных клубов, образовательные циклы, телевизионные спецвыпуски, киберпространственные мультимедийные издания.

— Боже правый, — произнес Эдвин, осознав масштаб бедствия. — Это просто воздушный десант!

Но при всем желании противостоять стихии было невозможно. Джинна не засунешь обратно в бутылку, зубную пасту — в тюбик. Не убьешь чудовище, не прополешь сад от триффидов. Творение Суаре и его бесчисленные коварные отпрыски повсюду запустили свои щупальца. Страна Эдвину напоминала величественный особняк, гордый образец людского тщеславия и показного потребления, обвитый лианами, которые постепенно душили его.

Америка превратилась — или превращалась — в Счастливию. В Бездумию. Валиум Наций. По всей стране не осталось ни одного безопасного уголка. Даже в самом «Сутенир Букс»…

Глава тридцать пятая

— Черт возьми, Найджел, где твой поводок… то есть галстук? Ты отлично знаешь, как у нас принято одеваться. — Мистер Мид выглядел крайне раздраженным.

В понедельник на обычную утреннюю планерку — как оказалось, последнюю в жизни Эдвина — Найджел Симмс явился в выгоревшей серой безрукавке и желто-зеленых тренировочных штанах.

В комнате для совещаний было мрачно и пусто. Мэй взяла выходной, сообщив, что хочет побыть одна, большинство же сотрудников давно покинули издательство. Табличку «Ушел на рыбалку» первым повесил Пол из отдела маркетинга. Многие последовали его примеру. В «Сутенире» остался лишь костяк сотрудников, столь немногочисленный, что практикант Ирвин быстро вырос до редактора отдела научной фантастики и тут же одобрил футуристический роман под названием «Я — Адам, ты — Ева» (что малость подпортило эффектный конец, не находите?).

Но не это важно. В области сбыта творилось что-то небывалое. Скоропостижно и без предсмертных судорог скончались целые жанры. Вместе с центрами похудания и косметологическими клиниками исчезли романы. (Подобно диетам, модным тенденциям и липосакции, роман — сама концепция романа — основан на безответном желании. А как раз оно постепенно исчезало.) Литературу по развитию бизнеса никто не покупал. Плохо шли книги о путешествиях. Редко кто интересовался разделом «Кулинария».

А что же книги о спорте? Грезы болельщиков (в основном мужского пола) больше не нуждались в воплощении профессиональными спортсменами, которые играли в детские игры на искусственном покрытии. Книги о спорте списывали грузовиками. По всей стране профессиональные команды боролись за выживание, падение посещаемости матчей отразилось на продажах увесистых томов «Звезд футбола», «Легенд гольфа» и «Героев боулинга». При этом, кстати, по всей стране стали больше заниматься спортом. Теперь во дворах просто перекидывались мячиками, как на картинах Нормана Рокуэлла. Процветали игры без правил, без структуры. Без смысла, без состязания. Болельщик с пеной у рта, помешанный на цифрах и щедрой компенсации собственных недостатков, оказался на грани вымирания. Испуганные команды сокращали бюджеты и одна за другой объявляли о банкротстве. Наряду с профессиональными клубами гибель грозила и некогда прибыльному жанру спортивной журналистики. Эвтаназия была лишь делом времени.

Зато нарасхват шли книги по садоводству. Как и биографии знаменитостей, но только типа «Такой разный Тупак Суаре»: подсевшие на низкопоклонство бывшие кинозвезды с тупой радостью вещали о том, какой пустой и бессмысленной была их жизнь, пока они не «открыли» рецепт счастья от Суаре. Эти сочинения, больше напоминавшие показания, а не биографии, были всего лишь ничтожным проявлением мощи Тупака Суаре. Деньги лились в «Сутенир» рекой, но практически весь доход так или иначе приносила книга «Что мне открылось на горе».

Даже надувательскую книгу мистера Мида о жареной свинине предусмотрительно переименовали — теперь она называлась «Ешь свинину, будь счастливым! Рецепты Тупака Суаре». Издательство превратилось в конвейерную ленту Тупака Суаре, оно вновь и вновь комплектовало разнообразные «прозрения» и «космические принципы» в читательскую наживку удобного размера. Не один разозленный конкурент ворчал, что издательству стоит переименоваться в «Тупак-Букс». И это была горькая правда.

Продажа прав на книгу приносила больше дохода, чем вся продуктовая линейка учебников. Великобритания приобрела права на издание «Что мне открылось на горе», и в Соединенном Королевстве продажи уже ползли вверх. Послание Тупака заворожило канадцев (как франко-, так и англоговорящих). Переводы печатались в немецких, французских, итальянских, испанских типографиях. Готовились переводы на японский, корейский и мандарин. Не отставали даже австралийцы.

Конечно, не все проходило гладко. Некоторые переводчики забросили работу на середине, оставив после себя на разных языках советы «Уйти на рыбалку» и «Обрести блаженство». В «Сутенире» сменилось четыре парижских переводчика, прежде чем французскую версию отправили в типографию. Тем не менее продажа прав на книгу за рубеж оказалась золотоносной жилой, гигантским источником денег. И деньги эти стекались отовсюду. Бухгалтерия едва справлялась с таким потоком.

Учитывая все вышесказанное, можно предположить, что мистер Мид стал несказанно счастливым человеком. Ничего подобного. По мере поступления радужных результатов продаж он все больше и больше мрачнел.

Но что можно сказать об Эдвине, который сидит за столом совещаний, с легкой улыбкой на губах, с хитрым насмешливым взглядом? Почему у него столь независимый вид? Разве не должен с него лить градом пот? Разве не должен он ерзать на стуле? Ведь должен он хотя бы понервничать в последний день своей жизни.

Неделя, которую дал ему веснушчатый социопат, истекала назавтра, но Эдвин не только не изменил ситуацию (не сделал даже символической попытки) — наоборот, спрос на книгу продолжал расти с еще более угрожающей скоростью. Прогнозы отдела маркетинга оказались в корне ошибочными (как странно!). Продажи и не думали падать. Конвейер не останавливался, отпечатанные книги загружали в машины. И это была лишь верхушка айсберга, который подстерегал рассекающий волны т/х «Экономик», оркестр беспечно играл, а тучи сгущались…

Так почему же Эдвин де Вальв улыбался? Отчего смотрел на всех — между прочим, в последний раз — с такой кроткой мечтательностью? Может, потому, что он, приговоренный к смерти, примирился со своей судьбой? Или, как герой одного романа Камю, познал «ласковое равнодушие Бытия»? Может, он готов храбро предстать перед смертью? Нет. Только не наш Эдвин. Как раз наоборот. Он твердо, как никогда, намерен быть хозяином своей судьбы. Но почему же он улыбается? А потому, что знает то, чего не знают ни мистер Мид, ни Змий, ни Найджел, никто. Утром, уныло притащившись на работу, он обнаружил на столе конверт. Короткое письмо уведомляло о том, что казначейство США возвращает все его пропавшее состояние. За несколько судебных слушаний в данном деле не смогли обнаружить состава преступления. По закону это — его деньги. И по рекомендации беспристрастной комиссии из трех судей Эдвину де Вальву собираются выплатить всю сумму.

Итак, во вторник, в 8 утра Эдвин станет миллионером. Конечно, последняя волна инфляции, когда рынок сотрясался от «изменения спроса», за месяц сократила сумму почти на тридцать процентов, но все равно оставалось достаточно. Более чем достаточно, чтобы исчезнуть, обосноваться где-нибудь подальше, сменить имя и паспорт. Вызвать к себе Мэй (когда он отправит деньги за границу, заметет следы, уничтожит улики, сожжет мосты и покончит с прошлым).

Вот почему улыбался Эдвин де Вальв. Вот почему не ерзал и не дергался. Мысли его витали далеко; он представлял встречу с Мэй на просторном белом пляже под чистым голубым небом. Вот она, манящая свобода.

Мистер Мид, однако, не предавался мечтам. Руководитель самого преуспевающего издательства в истории Америки сидел с очень недовольным видом. И за неимением достойной мишени или веского повода он обратил весь свой гнев на Найджела. На его потрепанную серую безрукавку и желто-зеленые тренировочные штаны. Мистер Мид был оскорблен до глубины души: старший редактор лучшего американского издательства явился на работу в таком неряшливом виде — и даже галстук не надел!

— Я жду, — произнес мистер Мид. — Не хочешь объясниться?

Найджел одарил его мягкой беспечной улыбкой:

— Одежда — всего лишь тонкая завеса. Мы должны видеть суть вещей.

— Мне плевать, завеса это или нет. По правилам компании требуется галстук. Так что пока я не повязал его тебе между ног…

Примерно в этот момент Эдвин вернулся на землю из приторно-романтической страны грез и взглянул на своего заклятого врага. Неприятное зрелище. Глаза Найджела оказались… опустошенными. Другого слова Эдвину на ум не пришло. Ни гнева, ни злобы, ни хитрости. Ни личности. Такой же пустой счастливый взгляд был у Рори-уборщика. Такие же пустые благостные взгляды он все чаще встречал на улицах. Он вспомнил «Анну Каренину» и осознал всю глубину толстовской мысли. Все несчастные несчастливы по-своему, а счастливые похожи друг на друга.

Найджел стал одним из Счастливых. И это не просто светлое мгновение в непредсказуемом, хаотичном мире. Он испытывал глубокое экзистенциальное блаженство. Словно бушующее море души внезапно успокоилось.

Найджела Симмса не стало. Он растаял подобно Чеширскому Коту, осталась лишь улыбка. Найджел пропал. Вместо него оказалась лишь легкая туманная оболочка. Раньше, узнав о его гибели, Эдвин ощутил бы восхитительное чувство Schadenfreude, но это неживое существо, переполненное блаженством, не вызвало в нем ничего подобного. Эдвин скорее почувствовал некоторый Schadenfreude наоборот: «Печаль при виде счастья другого».

— Найджел, я задал вопрос. — Терпение мистера Мида подходило к концу. — Пока ты работаешь на меня, пока ты работаешь в «Сутенире», для тебя существуют определенные нормы поведения. Если ты думаешь…

— Что вы? — Найджел одарил всех той же обезоруживающей безмятежной улыбкой. — Я больше не работаю здесь, мистер Мид. Я ухожу. Далеко.

В эту минуту Найджел олицетворял собой гибель Западной Цивилизации. В нем отразилось и воплотилось множество веяний и культурных влияний: гель для волос, отбеливатель для зубов, электрощипцы для волос в носу, алхимический подход к парфюмерии, сшитые на заказ костюмы, пинцет для бровей, пена для бритья, увлажняющие кремы, маникюрные наборы, журналы мод — весь этот сложнейший многоуровневый образ жизни. От Найджела зависели целые индустрии. А теперь читатель журнала «Джи-Кью» превратился в улыбку и пустой взгляд, стильная одежда—в безрукавку и старые треники… в этом было что-то трагичное. Потому что если отбросить обычные стенания по поводу современного потребителя, безнравственной рекламы, обезличивания и т. д. и т. п., прежний Найджел Симмс олицетворял извечную человеческую мечту. Стремление вперед. Тщетное (однако необходимое) желание самореализации; жажду стать сильнее, богаче, быстрее, привлекательнее. Великую Химеру Самосовершенствования, которой никто не достиг, но тем не менее она тысячи лет вдохновляла человечество.

В отличие от модного и холеного дуралея Поколения Икс, Найджел теперь представлял собой падшего героя, персонажа греческой мифологии. Прометея нашего времени. Даже Эдвину стало жаль, что он уходит.

— Найджел, подожди… Насчет галстука и точилки…

Найджел воздел руку и помахал ею — так буддийский монах пытается перейти через дорогу.

— Это прошлое, Эдвин. Забудь. Не нужно извиняться.

— Извиняться? Ты мне должен сто сорок баксов. Верно, мистер Мид?

— Да, — подтвердил тот. — Верно. Он тебе должен. Не волнуйся, Эдвин. Я вычту эту сумму из его жалованья — из последнего жалованья.

— Спасибо, — произнес Эдвин. — Я вам очень обязан.

И он ухмыльнулся, думая вызвать хоть какую-то реакцию или надеясь, что под этой личиной прячется прежний Найджел. Но нет. Ни намека. Перед ними стоял робот. Хоть и счастливый, но все равно робот.

Найджел неторопливо собрал бумаги, обвел взглядом полупустую комнату и немногочисленных коллег, застывших в ожидании, прислушался к своему сердцу, выпустил на волю чувства и спросил Эдвина:

— Можно, я обниму тебя?

— Можно, я спущу тебя в шахту лифта? — ответил тот, но было уже не смешно. Возникло ощущение, будто пытаешься бороться со щенком, теплым и пушистым.

Найджел отвернулся и тихо вышел из комнаты. Повисла долгая печальная пауза.

— Ну и черт с ним, — сказал наконец мистер Мид. — Без него лучше.

И планерка продолжилась — шуршанием бумаг, приглушенными голосами.

Эдвин больше не видел Найджела.

Глава тридцать шестая

Когда совещание наконец увяло — длинные неловкие паузы, нескончаемые жалобы мистера Мида на то, что мало народу и нет свежих идей, — Эдвин пошел к себе, собрать оставшиеся вещи. Он не известил мистера Мида об уходе и не хотел никому об этом говорить. Оглядел свою каморку, похожую на клетку, в которой больше четырех лет работал, строил планы и кипел, — и ощутил легкую, почти незаметную грусть. Забирать особенно нечего: ни картинок на стенах, ни растений в горшках, ни памятных вещиц. Только серебряная зажигалка «Зиппо» — прошлогодний подарок мистера Мида сотрудникам на День Благодарности Сотрудникам. (Эдвин пошел к торговцу, чтобы тот ее оценил, и оказалось, что это гонконгская подделка, к тому же плохого качества. Тем не менее работала исправно.) Эдвин сунул в карман поддельную «Зиппо», еще раз огляделся и вздохнул. Забрал степлер и пару шариковых ручек — стащить что-нибудь напоследок было чем-то вроде корпоративной традиции — и ушел. В коридорах раздавалось эхо его шагов. А шаги тонули в тишине.

Эдвин покинул здание номер 813 по Гранд-авеню и направился к ближайшей станции метро, но вскоре остановился. Наклонил голову и прислушался. И услышал то, чего никогда не было на Гранд-авеню — тишину. Обычный поток машин, желтая вереница такси, волны пешеходов (их намного меньше обычного) переходят улицу по команде светофора. Но уже не так много машин, кинетической энергии, хаотичного движения. Ни брани, ни гудков, ни постоянного белого шума — он эхом растворился в тумане и унесся в небеса. Гранд-авеню притихла, и тишина была мягкой и обволакивающей, словно мех. Или обитый шелком гроб.

Эдвину стало нехорошо. Слава богу, что он уходит, что покидает это место. Раньше он терпеть не мог адскую Гранд-авеню, теперь же оплакивал ее уход. Изменились даже граффити. На магазинах вместо названий банд и бессвязных ругательств — цитаты из Тупака Суаре: «Живи! Люби! Учись!»… «Обрети блаженство».

— Это все не мое, — сказал Эдвин.

Пора отсюда бежать. Забрать деньги, открыть счет за границей, сменить имя. Пора убегать. Эдвин — не сволочь, он оставит денег Дженни на безбедное житье. Даже напишет трогательную записку, в которой объяснит причину ухода. (Но только не «Ушел на рыбалку».) Начнет новую жизнь в новой стране, далеко отсюда. Напишет Мэй. Найдет место, куда Тупак Суаре еще не проник, место, где ругаются, жалуются, волнуются и смеются — не блаженно, а от всей души. Ищут, ошибаются, снова ищут. Там, где-то за горизонтом, отчаянно и самозабвенно дерутся, трахаются, напиваются и курят. Как в скверном фантастическом романе Ирвина. Он повернется и скажет: «Я — Эдвин». А она ответит: «Я — Мэй. Если снова ко мне полезешь, придется тебя арестовать».

Эдвин шагал по тихим тротуарам Гранд-авеню, будто Чарлтон Хестон в фильме «Человек Омега»: одинокий, бдительный, живой. Луи больше не предлагал хот-доги и пикули — и даже латте-моккаччино. Теперь Луи (он же Тед) занимался терапией объятьями. За улыбку и двадцать пять центов он выйдет к вам и крепко-крепко обнимет. Объятия Луи пользовались большим спросом. Выстраивались очереди, в ладони у каждого четвертак.

— В двух кварталах отсюда тоже ларек с объятиями, — услышал Эдвин. — Но мне больше нравится Луи. Он обнимает лучше всех!

В конце концов Эдвин окончательно отказался от метро и решил промочить горло у О'Келлигана. Но паб оказался закрыт. Конечно же. На входной двери висела бумажка с надписью… впрочем, вы и так знаете какой.

— Вот срань, — произнес Эдвин в пространство. Паб О'Мэйлли тоже был закрыт. Заведение О'Шеннона превратилось в центр сбора волонтеров. На фасаде паба О'Тула красовалась реклама: «Оздоровление и терапия счастьем — методика Тупака Суаре!» Эдвин побрел дальше, мимо статуи Джеральда П. Джеральда, вдохновителя Великого Калиевого Бума 1928 года, вдоль ограды Королевского Парка: перемены застигли его врасплох, он уже отстал от жизни. Заходил в один бар за другим, но утешения так и не нашел.

— Бар? — удивилась девушка, когда он постучал в дверь. — Что вы, нет. Мы продаем натуральную вегетарианскую здоровую пищу.

Эдвин взглянул на эту веселую симпатичную девушку и мгновенно распознал все тот же застывший взгляд и обворожительную улыбку.

— Так почему же вы еще здесь? — поинтересовался он. — Вам скорее полагается возделывать поля люцерны.

Широкая ослепительная улыбка:

— Откуда вы знаете? Мы с моим парнем завтра уезжаем. Только там не люцерна, а кукуруза. Мы открываем свой некоммерческий фермерский кооператив. Чтобы дать возможность молодежи…

Не дослушав ее, Эдвин ушел. Странник в странной стране. Наплевать. Завтра в это время он будет лететь в самолете.

— Псст, парень! Выпивку ищешь? — окликнул его старик из полумрака переулка. (Он действительно сказал «псст».)

— Чего надо? — как-то слишком грубо спросил Эдвин. — Тебе подать мелочь? Или обнять? Обойдешься. Принимаю только в кабинете.

— Нет, мне объятий не надо. Тем более от такого сопливого хама.

Эдвин заметно повеселел. Грубость? Разве она еще здесь водится?

— Вижу, парень, тебе нужно выпить.

И тут внимание Эдвина привлек знакомый звук. Он услышал многообещающий перестук и перезвон бутылок, а когда зашел в переулок, его взору предстал целый мини-бар: «Джонни Уокер», «Южная отрада», «Носорог-альбинос», «Золото Кокани». Даже ящик «Одинокого Чарли».

— А я думал, что большинство уже не пьет, — удивился Эдвин.

— Большинство — да. Но большинство — это далеко не все. В порту огромное количество этого добра, склады забиты, оптовые партии пылятся. При теперешнем уровне дурных привычек этого надолго хватит. На многие годы. Еще у меня есть сигары и обычные сигареты, первоклассный кокаин, пара старых номеров «Джи-Кью» и «Максима».

— Елки-палки! — Эдвин полез за бумажником. Он запасся сигаретами, купил спиртное и приобрел даже парочку больше не издающихся журналов для мужчин. И когда, совершенно счастливый, он зашагал дальше, ему было Видение. Видение столь ясное и впечатляющее, что он чуть не разрыдался. Новое меньшинство — бунтари, целая субкультура несчастливых — загнано в подполье по всей стране и вынуждено существовать в теневом царстве черного рынка и тайных рукопожатий. Подземный мир тех, кто не захотел проститься с дурными привычками, кто твердо (и благородно) отказался «обрести блаженство». Видение вдохновило его: группа маргиналов, пыл которых не угасает все грядущие годы смуты. На душе полегчало, он приободрился, и тут — тут его схватили. Снова.

— Какого черта? Вы обещали неделю!

Сэм Змей по прозвищу Змий осклабился. Эдвин растянул губы в ответ. На заднем сиденье машины было тесно, тонированные стекла скрывали происходящее от внешнего мира. По бокам Эдвина сидели двое помощников, и один ткнул ствол ему под ребра.

— Тэк-тэк. Что у нас тут? — Змий вытащил у Эдвина контрабандные сигареты и спиртное. — Забавно, а?.. Выпивка и курево.

— Вы же сами дали неделю, черт возьми! — Эдвин искренне огорчился. Мафия не держит слово. Что за дела?

— Неделя прошла, — сказал Змий. — Мы взяли вас в воскресенье. Продержали два дня…

— Вот именно! И отпустили во вторник.

— Ну да. Сегодня понедельник, вот и неделя. Эдвин был вне себя от возмущения:

— Неделя будет во вторник, а не сегодня. У меня еще день.

— Нет… — Змий размышлял вслух. — Это получается восемь дней. Считаем: вторник, среда, четверг… — Он принялся загибать пальцы, но это оказалось нелегким делом, потому что пары пальцев ему недоставало.

— Прошлый вторник не считается.

— Считается. Почему нет?

— Смотрите, — сказал Эдвин. — Если в пятницу вы кому-то говорите «Увидимся через неделю», разве вы встречаетесь в следующий четверг? Конечно, нет. Для обычного человека «через неделю» значит «в тот же день через неделю». Так что ждите до завтра.

Змий нахмурился, ища поддержки у помощников, но их нанимали явно не за умственные способности, так что помочь ему они не могли.

— Еще один день! — вскричал Эдвин. — У меня еще один день!

— Ладно, — согласился Змий. — Я понимаю, чего вы так дергаетесь. Хорошо… свободны, у вас еще двадцать четыре часа. Но все равно придется сломать вам палец или что-нибудь еще.

— За что? Потому что не желаете признать свою ошибку? Конечно, не желаете, вы же все-таки человек. Послушайте, Змий, нет ничего постыдного в том, чтобы сказать: да, накладочка вышла. Я ошибся. Все мы несовершенны. Итак, завтра начинаем заново, идет? Новый день, новый старт. Что скажете, громила?


В палате первой помощи госпиталя Сан-Себастьян Эдвину на большой палец наложили гипс и дали пузырек сильного болеутоляющего (доктор убеждал его блокировать боль в уме, по методу Тупака Суаре, но в ответ услышал: «Обезболивающее, блядь, и побыстрее, не то я вас прикончу!»).

И вот, одурманенный, с распухшим багрово-черным пульсирующим пальцем — который после обработки Змия стал воистину «большим», — Эдвин, пошатываясь, вернулся к себе… в пустой дом.

«Пустой» не в смысле «никого нет», а в смысле «ничего нет». Потрясенный Эдвин долго стоял, окаменев. Все исчезло. Ни мебели. Ни занавесок. Ни портьер. Даже — он заглянул на кухню — треклятого холодильника и треклятой плиты. Дженни его обчистила.

Появился Пуся, мяукнул растерянно и потерся о его ноги. У Эдвина не осталось даже сил как следует наподдать ему.

— Все забрала, — повторял он, словно это как-то могло смягчить удар. — Все.

Цветная душистая бумажка с запиской лежала посреди гостиной. Но он и так знал, что в ней написано.«Дорогой Эдвин, я решила уйти от тебя». Эдвин оглядел пустую комнату. «Спасибо, дорогая, я и без тебя это понял».


Я отправляюсь навстречу счастью и открытиям. Я продала все наше так называемое имущество, чтобы собрать денег на путешествие. (Эдвин, ведь это всего лишь вещи. Помни: не мы владеем имуществом, это оно владеет нами.) Да, Эдвин, для меня настало время перестроить свою личность в соответствии с более духовными принципами. Я не очень понимаю, что это значит, но все равно хочу этого добиться. Я решила стать наложницей Тупака Суаре. Я позвонила Ему вчера поздно вечером (его домашний телефон я нашла, в твоем компьютере) и предложила свое сердце и душу. В ответ Он сказал, что все мы должны сбросить тела и стать единым целым с самой жизнью. Спросил мои размеры, чтобы суметь правильно отделить внешнюю скорлупу от истинной внутренней красоты. Я ему понравилась. Он попросил прислать фото по факсу. (Я послала то, где я в красном купальнике, из нашей поездки в Акапулько. Думаю, на ней хорошо видно мою сущность.) Я так волновалась, но, к моей радости и облегчению, Он милостиво разрешил присоединиться к Его «священной команде Богинь», как Он поэтично выразился. Эдвин, надеюсь, ты меня поймешь. Сейчас мое место рядом с Великим Учителем. Прости. Хотя все равно я тебя никогда не любила. Ничего личного, но это правда. Кстати, я продала все твои костюмы бродячим музыкантам. (Пять долларов за штуку, мне ведь сейчас деньги как нельзя кстати. Спасибо.) К сожалению, не могу взять с собой в Великое Путешествие нашего Пусю. Ну и черт с ним, ведь у Просвещенного аллергия на кошачью перхоть. Но я знаю, ты о нем позаботишься. Вы оба так привязаны друг к другу.

Твоя Дженнифер

P.S.: Про Мэй я все знаю. И всегда знала. Просто мне было все равно.


Эдвин с письмом в руке тяжело опустился на пол. Сломанный палец ныл. Да, он завтра получит больше миллиона долларов, но все уже пошло кувырком, его жизнь лишилась опоры. Жена присоединилась к свите Тупака Суаре, сам он под прицелом, большой палец сломан, вещи проданы странствующим уродцам, а он собирается бежать из страны. Один.

Несмотря на свои бурные фантазии, он прекрасно понимал, что, возможно, никогда больше не увидит Мэй. Он отправил бы ей тайное послание, попросил бы приехать к нему, но неизвестно, согласится ли она. Он может потерять ее навсегда. Вот чувство, которое охватило Эдвина, — чувство утраты. Можно бы составить целый список утрат — если бы, конечно, Змий не сломал ему большой палец на правой руке. («Только не правую! Чем я буду писать?» Затем хруст, крик и неискреннее извинение: «Простите, мистер де Вальв, таковы правила».) Эдвин потерял почти все. Жену. Дом. Лучшего друга (так и хотелось сказать «единственного» друга).

— Одни мы с тобой остались, — скорбно произнес он, поглаживая Пусю. — Только ты и я. — Что может быть хуже?

А ночью, когда Эдвин, приняв болеутоляющее и алкоголь, растянулся на полу в гостиной, когда он задыхался и метался в бреду, когда над спящим городом взошла луна, Пуся нассал ему в ботинки.

Dulce domum. «Дом, милый дом».

Глава тридцать седьмая

На границе округов Бичер и Бауэр, на полупустынном шоссе, затерянном посреди болот, где царит резкий запах, летают полчища комаров с залива и растут нежно-зеленые лозы назареянского винограда, стоит единственный нарисованный от руки указатель: «Оружейная лавка Бичер/Бауэр и центр семейного досуга». За счет причудливого административного деления это местечко на берегу залива оказалось практически недоступным, и его облюбовали как матерые торговцы контрабандным оружием, так и любители-энтузиасты. Из-за недавнего случая в детском саду, когда стреляли из титановых штурмовых винтовок с бронебойными пулями, в округе Бичер запретили торговлю упомянутыми боеприпасами: нет пуль, нет и хулиганов. (Лозунг законодательной власти: «Убивают бронебойные пули, а не дети с неустойчивой психикой».) Однако округ Бауэр действовал в несколько ином направлении. Оружие запретили, но почему-то забыли про патроны: нет штурмовых винтовок, нет и нападений.

Вроде бы все гладко, но торговцы оружием быстро заметили лазейку и воспользовались ею. И вот в темных влажных дебрях, прямо на границе двух округов, выросла оружейная лавка. С одной стороны продаются бронебойные пули («исключительно для спортивного отдыха»), а с другой соответствующие скорострельные штурмовые винтовки («идеальны для охоты на белок»).

В этой лесной глуши книг, в общем-то, не читали. Правда, в последнее время местная учительница и супруга пастора судачили о каком-то малом по имени Тупак, но неграмотность и высокий процент межродственного скрещивания оберегали местных жителей от лишней информации. Поэтому, когда в оружейной лавке появился человечек с бегающими глазами, никто его не узнал. Никто не сказал: «Слушайте, а я видел ваше фото на обложке. Вы — мистер Этик!» Но нет. Ему удалось проскользнуть неузнанным.

— Чем-нибудь интересуетесь? — спросил здоровяк в обтягивающей майке. (Цвета мертвой плоти, чрезвычайно подходящей для данного места. Когда восемь лет назад он купил ее на местной ярмарке оружия, она была ярко-оранжевая, но со временем краска выцвела, майка села, а живот вырос.)

— Оружием, — сказал мистер Этик. — Которым можно убить человека.

— Минуточку, мистер, — сказал продавец (в строгом соответствии с законодательством округа о контроле оружия). — Я не имею права продавать спортивное стрелковое оружие, если заподозрю, что вы используете его для уголовного преступления.

— Ну хорошо. Тогда дайте снайперскую винтовку для охоты на белок.

— Ладно. Какого размера белка?

— Ну, примерно человеческого.

Продавец снял со стены предмет своей гордости и славы: гибрид арбалета и гранатомета.

— Эта штука нарасхват у наших заядлых спортсменов.

Человечек нахмурился:

— Дороговато, наверное.

— Совсем нет. Наш распространитель в Галвестоне обанкротился — главный управляющий все бросил и ушел на рыбалку, — поэтому мы распродаем эти вещицы со скидкой, всего за семь тысяч четыреста долларов. Конечно, нужны еще боеприпасы. Они по ту сторону красной линии на полу.

— Боюсь, мне это не по карману. Есть что-нибудь надежное, но менее хитроумное?

— На какую сумму?

Человечек вывалил на прилавок содержимое карманов. Несколько монет, двадцать пять центов, вытрясенных у ребенка, который собирал их на улице для Детского фонда ООН. Мистер Этик обругал про себя местных жадюг: до чего скудные пожертвования, просто позорище.

Здоровяк за прилавком пересчитал деньги.

— Так, сорок два доллара восемьдесят один цент. Негусто. Но ничего, у меня для вас кое-что есть.

Он нырнул под прилавок и достал длинный металлический ящик армейского образца, грязно-зеленый и пыльный.

— Вот, — сказал он. — Отдам за сорок баксов. Трафаретные буквы были явно кириллицей. R в зеркальном отражении и заглавные буквы. Советские.

Глава тридцать восьмая

Эдвин не закрыл входную дверь и оставил полный пакет еды для Пуси.

Именно в это утро Эдвин де Вальв собирался уйти со сцены. Именно в это утро он собирался исчезнуть. Он быстро шел по улицам, залитым солнцем, к ближайшему банку, но тот еще не открылся. Эдвин разработал подробный план и сейчас собирался привести его в действие. Первый шаг — перевести миллион с лишним на несколько разных счетов (хитрый отвлекающий маневр). Затем, не теряя времени, поехать на такси в аэропорт и сесть на ближайший рейс за границу. Неважно куда. Лучше решить на месте. Если пункт назначения продумать заранее, позже кто-то сможет просчитать его действия. Нет, все должно быть совершенно случайно. Итак, ближайший международный рейс — все равно, в Стамбул или в Сингапур. Затем повторить этот шаг — снова улететь куда-нибудь ближайшим рейсом. Преследователей он направит по ложному следу и, когда убедится, что все чисто, а наличность при себе, примет окончательное решение. И лишь тогда свяжется с Мэй. (Таинственное романтическое послание он уже продумал до мелочей.)

К тому времени, когда банк открылся, за Эдвином выстроилась небольшая очередь, и он в порыве великодушия и хорошего настроения после вчерашней наркотический хандры пропустил вперед пожилую даму:

— Проходите, пожалуйста.

— Большое спасибо, — ответила та. — Как мило с вашей стороны.

Из-за этого единственного благородного порыва Эдвин потерял все…

Работала только одна кассирша (за последнее время штат сократился), и пожилая дама представила ей чрезвычайно запутанную цепочку сделок. Время тянулось бесконечно. Эдвин ждал.

А когда, наконец, милая старушка закрыла сумочку и зашаркала к выходу, любезности Эдвина уже как не бывало.

— Глупая старая перечница, — пробормотал он, подходя к окошечку. — Я хотел бы открыть четыре связанных краткосрочных счета, с одним и тем же паролем, но с отдельным транзитным счетом. И побыстрее, пожалуйста.

Кассирша, уже измученная и вымотанная, устало вздохнула и застучала по клавишам. На экране появилась информация о счете Эдвина.

— Как именно вы хотите разделить доллар сорок семь, сэр?

Не будь Эдвин столь ошарашен услышанным, он, возможно, заметил бы нотку сарказма, возможно, оценил бы язвительность, возможно, увидел бы в кассирше родственную душу. Вместо этого он пробормотал:

— Но… но как же так… Сегодня утром должно было поступить больше миллиона.

— Миллион, говорите? — Кассирша явно не поверила, но тем не менее просмотрела сегодняшние операции. — Вы правы. Сегодня утром на счету ничего не было, но ровно в 8.07 положили 1.800.611,47 доллара.

Эдвина захлестнула волна радости и облегчения.

— Слава богу, — сказал он. — Так вот… я хотел бы разделить эту сумму на четыре разных…

— А в 8.22 деньги сняли.

— Как сняли?

— Сумму округлили до десятков.

— Что вы сказали? — Хотя он прекрасно слышал ее слова.

— Денег нет. У кого-то был доступ к вашему счету. Деньги сняли, все подчистую. Не знаете, кто это может быть?

— Знаю. Моя жена. Бывшая жена.

Кассирша окинула его сочувственным взглядом, поджала губы:

— Да, они это умеют.

Эдвин отошел от кассы. Его вестибулярный аппарат вертелся подобно гироскопу. Ему казалось, что он вот-вот упадет в обморок или его вывернет наизнанку. У него не было запасного плана, тайного пути для отступления. Единственная ценность — кредитные карточки, но денег там кот наплакал. В любом случае, с помощью «Дайнерз Кард» или «Дяди Визы» не оплатить перелеты с континента на континент. (На самом деле все было гораздо хуже. В то утро «Виза Корпорейшн», сославшись на «существенные изменения в схемах выдачи потребительских ссуд», представила документы о банкротстве.)

Эдвин сел на стул для посетителей и согнулся в три погибели. «Все будет нормально, — твердил он себе. — Все получится». Но не убедил никого, и в первую очередь — самого себя. Может, вступить в какой-нибудь кооператив, сменить имя на Лунный Свет, всю жизнь скрываться, пропалывать турнепс и собирать лен?.. «Думай, старик. Думай». И только ему пришла мысль, что хуже просто некуда, как стало еще хуже. В окне, которое выходило на улицу, он увидел знакомую черную машину.

— Черт! — Не выпуская машину из виду, он бочком пробрался к кассирше и прервал ее посреди сделки: — Простите, у вас есть запасной выход?

Конечно же, нет. Не для посетителей. Поэтому Эдвин отошел назад и с разбега прыгнул. Одним махом перескочил через перегородку, бумаги разлетелись, стулья опрокинулись. Немолодой охранник неуклюже завозился с кобурой, но безуспешно. Эдвин уже бежал к служебному выходу. С разбега распахнул дверь — скорее, в стиле Дона Ноттса, а не Ван Дам-ма — и выбежал на стоянку во дворе. Он огляделся в поисках пути к отступлению, когда за спиной взвизгнули шины. Из-за угла на полной скорости вылетела машина и резко вывернула наперерез Эдвину. Путь отрезан, позади только стена.

Тонированное стекло медленно опустилось. Из окошка выглядывал главарь социопатов собственной персоной, веснушчатый тип с холодным взглядом и фальшивой улыбкой.

— Вы мне дали двадцать четыре часа! — в ужасе завопил Эдвин. — Змей обещал двадцать четыре часа! У меня еще целый день.

— Эдвин, подойди-ка сюда.

— Нет! Змей обещал двадцать четыре часа! Так нечестно!

— Эдвин, я хочу тебе кое-что дать.

— Естественно. Пулю в затылок. Спасибочки, я пас. Двадцать четыре часа! Мы с ним договорились.

Но рука продолжала его манить, голос по-прежнему звучал мягко и слащаво. В последний раз так было, когда Эдвину вернули рукопись. Но что ждало его теперь — неизвестно. Он, словно напроказивший школьник, нерешительно шагнул вперед.

— Эдвин, дай руку.

Нет, только не палец.

— Пожалуйста, не надо. Во имя господа… Я редактор, мне нужны все пальцы. Лучше вывихните палец на ноге или дерните покрепче за волосы.

Но веснушчатый не собирался ломать Эдвину кости. Вместо этого протянул руку и мягко положил что-то ему на ладонь. Потом зажал его пальцы в кулак.

— Пока, Эдвин. Мне понравилось тебя мучить, но я отправляюсь в путешествие. Прощай. Живи, люби, учись. И прости за палец.

Он уехал, оставив Эдвина с колотящимся сердцем и дрожащими ногами на служебной стоянке, залитой лучами утреннего солнца.

Эдвин разжал кулак, опустил взгляд. На ладони покоилась маленькая маргаритка.

Глава тридцать девятая

Здание казалось пустым, словно все вымерли. Эдвин шел по некогда шумным лабиринтам «Сутенир Инк.» мимо некогда переполненных комнатенок, словно по заброшенному съемочному павильону. Трудно поверить, что «Сутенир» теперь — самое крупное и преуспевающее издательство в мире, его доход превышает доходы многих небольших государств. Одних наличных хватило бы на несколько революций в странах Латинской Америки. Компания купалась в деньгах.

Но никого не было видно. Эдвин слышал о городах-призраках, а тут — издательство-призрак. Комнаты пустуют. В коридорах тихо. Флуоресцентные лампы жужжали неправдоподобно громко. Козни, сплетни, зависть, злоба, смех — исчезло все.

Мистер Мид, Король «Сутенира», сидел ссутулившись в своем кабинете, спиной к двери. Со стаканом в руке, растекшись по креслу, он созерцал через окно крыши домов. Когда вошел Эдвин, он даже не обернулся.

— Чего еще? — буркнул он.

— Это я, Эдвин. Принес заявление об уходе. Мистер Мид неопределенно махнул рукой:

— Положи на стопку к другим.

Эдвин направился к выходу, но остановился:

— Вот еще что, сэр. Идите вы на хуй. Мистер Мид резко обернулся.

— Что? — взревел он. — Что ты сказал?

У Эдвина поубавилось решимости. Он не предполагал такого поворота сюжета.

— Я сказал… в общем, идите на хуй, сэр… Я увольняюсь.

— Ха, ха! Прекрасно. Это лучшее из того, что я слышал за последнее время. Ну-ка, Эдвин, придвинь стул. Давай выпьем.

— Вы слышали, что я сказал?

— Конечно, конечно. Что будешь? У меня тут… А что у меня, собственно? Джин «Буддлз», «Сантьяго Ред», какое-то бренди. Осталось немного «Калуа». И мерзкое китайское пойло. Подарок тайваньских распространителей. Много лет уже стоит. На вкус — микстура от кашля, но, черт их возьми, пробирает знатно.

— Давайте джин.

— Что с пальцем? Почему бинты?

— Долгая история, сэр.

— Ладно, неважно. Вот что тебя вылечит. — Он протянул Эдвину стакан. Мистер Мид не был пьян, даже не захмелел. Правда, день только начинался.

— Эдвин, поосторожнее с желаниями, ведь они могут сбыться. Твое здоровье! Skoal! До дна!

Они выпили, и мистер Мид тут же снова наполнил стакан Эдвина.

— Настали черные дни, Эдвин. Черные, черные дни.

— Но вы своего добились, сэр. Вы превратили «Сутенир» в самое мощное издательство на Земле.

— Нет. В самое мощное издательство его превратил Тупак Суаре. Я лишь наблюдатель. Гардеробщица в борделе. Я просто улыбался и отрывал билетные корешки.

— Сэр, но вы повергли своих врагов. «Даблдей», «ХарперКоллинз», «Рэндом Хаус» — все сдохли. «Сутенир» стоит на самой вершине навозной кучи. Вы добились своего, сэр.

Мистер Мид швырнул на стол перед Эдвином весенний каталог. Звук напоминал пощечину.

— Видел наш каталог? — спросил он. — Видел? Эдвин полистал брошюру. Сплошной Тупак Суаре: поваренные книги, календари, аттестаты. «Как правильно жить: советы от Тупака Суаре», «Домашний ремонт и солнечная энергия: способ Тупака Суаре», «Тупак Суаре для христиан» и то же самое для иудеев, скептиков и язычников. Темы, содержащиеся в основной книге, были необычайно многогранными, совершенно разные идеи предназначались совершенно разным людям, но автор мягко привел их всех к одной, исчезающе малой точке, к блаженству и банальностям. Подловить Тупака Суаре — все равно что пытаться прибить к стенке желе; какой бы силы ни был удар, что-то важное все равно ускользнет.

Учение Тупака даже «вертикально интегрировали» — приспособили ко всем возрастным группам: «Тупак Суаре для пожилых и поживших», «Тупак Суаре для подростков», «Тупак Суаре для беременных школьниц, живущих с родителями» (с подзаголовком: «Это не ошибка — ты никогда не ошибаешься!»). Было даже руководство для родителей: «Тупак Суаре для младенцев». Некогда безобидные детские книжки тоже оказались заражены: «Гарри Тостер и сюрприз Тупака Суаре». Книжки-раскраски, основанные на принципах «Что мне открылось на горе». Даже состряпали «духовные детективы» — прожженный сыщик вычисляет, какой «великий космический принцип жизни» нарушен, а в конце читатели усваивают некий важный жизненный урок.

— Книжные магазины превратились в огромные оптовые склады Тупака Суаре, — продолжал мистер Мид. — В поставщиков счастья.

— Я не понимаю. Разве эта шумиха вокруг счастья не выгодна вам? Разве недавно вы не зарегистрировали сам этот термин?

Мистер Мид кивнул:

— Зарегистрировал. Теперь «счастье» пишется со значком ™, и за каждое его употребление «Сутенир» получает авторские отчисления. Конечно, для устной речи это не пройдет, но когда это слово употребляют в смысле Тупака Суаре — то да, счастье теперь наша торговая марка. Мы монополизировали рынок. Заметил? Осталось очень мало книжных магазинов. Теперь они именуются «Центры Счастья™» и завалены исключительно книжками Тупака Суаре и его тематическими выпусками. Забавно. Мы в свое время шутили на тему, чем отличается «книга» от «предмета в форме книги». Так вот, книг почти не осталось. «Сутенир» сейчас издает лишь предметы в форме книги. Все они связаны с этим счастьем™, все тут же раскупаются, все приносят огромные деньги… У нас денег куры не клюют.

— Тогда что же вы такой угрюмый?

Мистер Мид выпил коктейль из «Калуа» и китайского сиропа от кашля, поморщился.

— Ты читал эту книжку? «Что мне открылось на горе»? Читал?

— Я ее редактировал, сэр. Помните?

— Знаю. Но ты читал ее? Только честно. (Вопрос вполне резонный — обычное дело, когда редактор не вчитывается или особенно не задумывается над содержанием книги.)

— Читал. С начала до конца и наоборот. Я изучил ее вдоль, поперек и вверх тормашками.

— Почему же ты не стал безмятежным и умиротворенным, почему не пребываешь в гармонии со Вселенной?

Эдвин об этом как-то не задумывался.

— Честно говоря, не знаю. Может, у меня иммунитет. А может, потому что я ее редактировал. Сами знаете, каково это, сэр. Восприятие редактора отличается от восприятия нормальных людей. Он видит структуру, синтаксис, литературные приемы; перед ним все обнажено. Все равно что смотришь на здание, а видишь чертеж. Словно глядишь на рентгеновский снимок. Я вижу скелет. Дефекты. Я вижу, как построена книга. Вижу швы и несущие балки. Трюки, ужимки, выверты. Словно истинный волшебник наблюдает, как мнимый ясновидящий хладнокровно дурачит людей. Меня Суаре не одурачил, потому что я его увидел насквозь. Я одноглазый король в стране слепых. Может, поэтому на меня чары не действуют. — Он сделал большой глоток. — А вы, сэр? Вы читали ее?

— Конечно. Несколько раз. Честно говоря, не понимаю, из-за чего такой ажиотаж. Низкопробная стряпня, смесь нью-эйджевого бреда и обычных банальностей. Кстати, ты очень плохо ее отредактировал. Господи, читаешь, будто черновик. Но знаешь, что меня больше всего разозлило? Просто вывело из себя? Раздел о мужском облысении. «Не просто смиритесь с лысиной — восхищайтесь, радуйтесь ей». Прочитав этот пассаж, я понял, что Тупак Суаре — просто козел. Эдвин, с облысением не надо мириться. Лысина — признак старения. Как морщины, пигментные пятна, седые волосы. Знаешь, у меня артрит. Мне пятьдесят четыре, а руки уже превращаются в крючья. Пальцы не гнутся, суставы узловатые, будто дешевая древесина. Я едва держу ручку. У меня артрит, я лысею, и мне это совсем не нравится. Почему? Потому что это постоянное досадное напоминание о смерти. А ее, друг мой, не следует приукрашивать. Со смертью не надо «мириться». И уж конечно, черт возьми, не «восхищаться» ею.

— Настанет ночь — спокойно не ложись в кровать, — произнес Эдвин. — Сражайся, не давай дню угасать.

— Дилан Томас. Очень к месту, Эдвин. Может, тебя перевести в редакцию поэзии? (Да, есть отделы похуже, чем самосовершенствование и любовные романы.) «Спокойно не ложись в кровать…» Забавно, — произнес мистер Мид. — Все язвили в адрес тех, кто делал себе зачес. Ты видел таких — отращивают волосы с одной стороны и зачесывают жирные пряди через лысину. Смотрится смешно, и мы их высмеивали. Но причины таких зачесов далеко не смешны. Ни в малейшей степени. Эти люди так отрицают приближение смерти. Результат, конечно, дурацкий, но сам порыв, сами внутренние мотивации очень серьезны. Это по-своему печально и даже где-то поэтично. Можно сказать, почти героически. Но эти чудаки исчезли, заметил? — Мистер Мид откинулся на стуле, с недоумением покачал головой. — Не понимаю. Мне эта чертова книжка показалась просто дурно написанным сюсюканьем. Чего я не заметил?

— Ничего, сэр. Вы просто из тех трех десятых процента. По опросу отдела маркетинга, книга понравилась девяносто девяти целым семи десятым процента читателей. В разгар любой эпидемии болеют не все сто процентов. Значит, вы просто оказались невосприимчивы. Даже если книга попадет в каждый американский дом, всегда останутся эти упрямые три десятых процента, которых зараза не коснется. Цифра вроде небольшая, но только для Штатов это около девяноста тысяч. Даже смертельный вирус убивает не всех.

— Вирус? По-твоему, это вирус?

— Иногда мне так кажется.

— Нет, это не вирус. А как раз то, на что книжка, собственно, и претендует. Панацея. Никого ведь не заставляли ее читать. Сами захотели. Таков рыночный механизм — комбинация свободной воли, стадного инстинкта и вечной погони за быстрым кайфом. Вирус, говоришь? Нет. Совсем нет. Намного хуже. Лекарство. Лекарство от всех современных бед; лекарство от всех современных проблем — настоящих или придуманных. Смешно, однако люди, подобные нам с тобой, возможно, тайно влюблены в свои болячки. Это не вирус, Эдвин. Это рецепт. Плохо лишь то, что лекарство хуже болезни. Да, осторожнее со своими желаниями, Эдвин… — Он поднес стакан к губам, но тот оказался пуст. — Осторожнее с желаниями.

— Мне пора, сэр.

— Хорошо. Жаль, что ты уходишь, Эдвин, но я тебя понимаю. Теперь тут не работа, а тоска зеленая. Мэй Уэзерхилл тоже сегодня уволилась. Она у себя, вещи собирает. Зайди к ней, не забудь, она просила. Эдвин поколебался.

— Сэр… я хотел попросить вас кое о чем.

— Мэй ушла. Ты ушел. Найджел… кто знает, где он теперь? Остались только я да Нед из бухгалтерии. Все давно ушли. А работают здесь только добровольцы. Представляешь? — Мистер Мид издал громкий резкий смешок. — Люди, принявшие учение Тупака Суаре, работают добровольцами. Художественная редакция, отделы планирования, распространения… все работают бесплатно, за спасибо. Мы не только получаем самые большие прибыли за всю свою шестидесятилетнюю историю, но к тому же никому не платим. Здорово, да? Помнишь Ирвина? Практиканта? Я его сделал начальником отдела научной фантастики, а он уволился через неделю. Повесил эту глупейшую записку насчет рыбалки… ненавижу. Что, нельзя просто уйти? Без всех этих трогательных прощаний?.. Так вот, Ирвин уволился, привесил записку, а через два дня явился. Теперь выполняет ту же работу, но бесплатно! Представляешь? Идиот.

— А Нед? Почему он до сих пор не ушел?

— Нед? Из бухгалтерии? Он обожает складывать числа. Говорит, бухгалтерия — это «блаженство». Ну и черт с ним, я оставил его в платежной ведомости. — Он встал, сделал очередную вылазку к бару. — Еще джина?

— Нет, спасибо. Надо еще Мэй перехватить. Но я хотел вас кое о чем попросить.

— О чем?

— Вы сказали про огромные прибыли, денежные запасы и небольшие расходы. А поскольку я содействовал этому благосостоянию, то, может… в общем, не полагается ли мне единовременное выходное пособие? Чтобы начать новую жизнь.

— Премию?

— Да, вроде последней зарплаты. В свете того, что я сделал для «Сутенира»…

— Что? С ума сошел? Я тебе не денежный мешок. Я дарил тебе в прошлом году «Зиппо»? Дарил? Что за неблагодарность… Убирайся к черту, надоел.

Эдвин вздохнул:

— Хорошо, сэр.

«Зря все-таки не сказал про „скотскую рожу“ и не дернул за хвост», — думал он, выходя из комнаты.

Глава сороковая

Мэй действительно собирала вещи. Повсюду — на столе, на шкафу — стояли картонные коробки, лежали фотографии ее кошки, теснились упакованные папоротники.

— Эдвин, — увидев его, произнесла она. — Хорошо, что зашел. Я хотела попрощаться.

Но он пришел не прощаться, а сгрести ее в объятия и увезти с собой. Словно Конан из Каморки.

— Нет, — ответил Эдвин. — Никаких прощаний. — И, набрав в легкие побольше воздуха, он прыгнул со скалы: — Мэй, давай вместе уедем отсюда. Я хочу быть с тобой. У меня ничего нет — ни работы, ни денег. Будущее мрачно, палец в гипсе, и я два дня не мылся. Меня преследует мафия, меня бросила Дженни и забрала все мои вещи. Я не знаю, что будет завтра, — но я хочу быть с тобой. Только с тобой. Мэй, давай вместе уедем!

Она повернулась и посмотрела на Эдвина — так, словно видела его впервые.

— Слишком поздно, — мягко сказала она.

— Понимаю, — кивнул Эдвин. И после долгой паузы произнес: — Ты уверена?

— Да, Эдвин. Слишком поздно.

Он печально повернулся, совсем не в стиле Богарта. Прощание получилось скомканным и неловким.

— До свиданья, Эдвин.

— Погоди-ка!.. — Он резко обернулся. — Погоди секунду!

— Что?

— Губы! — крикнул он. — Где, черт возьми, твои губы?

— А что такое?

— Твои сочные красные восковые губы! Где они? И… глаза! Где печаль? Мечтательность? А тушь? Тени? И где, черт возьми, твои губы? — И тише, с нарастающим ужасом: — Ты кто такая, и что ты сделала с Мэй?

— Эдвин. — Ее голос был спокоен и тих, взгляд странно безмятежен. — Косметика — маска, я уже из нее выросла. Наконец-то я позволила себе быть собой.

Эдвин изумленно отступил, тыкая пальцем в воздух, скривившись, как персонаж из «Вторжения похитителей тел»:

— Ты… ты читала эту книжку?

— Наконец-то я счастлива, Эдвин. Я научилась жить в согласии с собой. Словно вся моя жизнь шла кувырком, а теперь я обрела равновесие. Я нашла блаженство.

— Нет… — Это слово он произнес так, словно давал клятву Небесам. — Я не позволю этому случиться. Только не ты.

— Живи, люби, учись, — сказала она.

— Ни за что!

Он схватил ее за плечи, вытолкнул из кабинета и потащил к лифту.

— Куда мы? — Голос ее оставался спокоен и безмятежен, словно ее и не пытались похитить.

— Мэй, ты просто обязана дать мне последнюю возможность.

Лифт доставил их на первый этаж, и Эдвин поволок Мэй через вестибюль на улицу, а на тротуаре неистово замахал, подзывая такси.

— Нам не о чем говорить, Эдвин. Твои слова на меня не подействуют, потому что я теперь перешла в пространство без слов.

Но он все равно впихнул ее в такси, велел шоферу выехать за город — «только быстро», — и они развернулись, спустились к порту, затем въехали вверх на эстакаду Каллахан. Ехали долго, в полной тишине и с тягостным ощущением развязки.

— Эдвин, — мягко сказала Мэй. — Смотри, море. В нем отражается небо, потому оно такое ярко-голубое.

— И все время выбрасывает на берег презервативы и использованные шприцы, — ответил Эдвин.

— И чертово колесо. Видишь чертово колесо? В парке на Кэндл-Айленд? Видишь его силуэт, вон там? Как красиво!

— Мэй, оно ржавое и старое. А Кэндл-Айленд — безвкусное и выпендрежное местечко, там полно дешевых побрякушек и мелких жуликов. Мир не светится волшебством. Мир светится печалью.

Она смотрела в окно, на проплывавший мимо парк развлечений.

— Я приходила сюда в детстве с папой. Он покупал мне розовую и нежную сахарную вату. Она тут же таяла во рту. — И, обернувшись к Эдвину, произнесла: — Мне так не хватает папы. Интересно, где он сейчас? Я вспоминаю ту сахарную вату, она таяла в руках.

Они проезжали мимо ворот парка, и тут перед Мэй предстала ужасная картина. Настолько ужасная, что она не поверила своим глазам. Замок и цепь на воротах. И табличка «Закрыто». Мэй едва не утратила свое блаженство.

— Когда? — спросила она.

— На прошлой неделе, — ответил Эдвин. — Без всякого предупреждения. Оказывается, счастливым не нужны грошовые восторги или безвкусные развлечения. Их нельзя одурманить фейерверками или каруселями. Им незачем играть со смертью или стрелять в тире за игрушку, набитую опилками.

Мэй молчала. Она просто закрыла глаза, зажмурилась так крепко, что выступили слезы; она думала о сладкой вате, о неуловимом вкусе воздушного сахара, тающего во рту, тающего в памяти.

— Я так счастлива, — сказала она. — Так счастлива. Очень счастлива.

Эдвин попросил водителя остановиться у первого попавшегося мотеля — искать заведение, однако, пришлось довольно долго. Большинство тех, что поплоше, захирело — окна и двери заколочены, стоянки заросли сорняками. Но мотель «Синяя птица» еще работал: длинная вереница дверей вдоль гравиевой дорожки и линялая вывеска «ЦВЕТНОЕ ТВ», а под ней другая — «КОНДИЦИОНЕР ВОЗДУХА», синими буквами, с которых свисают сосульки. Четверть века назад эта вывеска была ярким маяком современности, сейчас же стала древностью наподобие пещерных рисунков палеолита. «Цветное ТВ»? Оно разве когда-то было другим?

Когда, хрустя гравием, такси остановилось перед главным входом, возникла некоторая неловкость.

— С вас семьдесят один пятьдесят. С чаевыми восемьдесят, — сказал смуглый коренастый таксист. Он явно не читал раздел книги Тупака Суаре о духовной нищете людей, требующих деньги у других.

Эдвин откашлялся.

— Вас случаем не устроит «Дайнерс Кард»? Нет? — И он неловко, чуть менее по-конановски, взглянул на Мэй. Несмотря на обретенное блаженство, та рассмеялась абсурдности ситуации:

— Давай-ка внесем ясность. Ты хочешь, чтобы я заплатила за собственное похищение?

— Да нет, я просто слегка на мели.

Мэй достала деньги и протянула водителю.

— Живите, любите, учитесь, — ласково произнесла она.

— Как скажете, дамочка. (Из-за счастья™ таксист уже лишился супруги и четырех членов семьи, и дармовые слоганы восторга у него не вызывали.)

Распрограммирование Мэй Уэзерхилл началось с пригоршни шоколадок и прочувствованной мольбы. Эдвин ушел, заперев Мэй одну в комнате, а когда вернулся через час, она сидела на полу, скрестив ноги, и дышала в унисон со Вселенной. В комнате находилась мебель из ДСП, протертые покрывала и что-то вроде плесневелого ковра. В этой обстановке медитация Мэй казалась еще нелепее, чем на чертовом колесе.

— Мэй! — вваливаясь, крикнул Эдвин. — Я с умом потратил твои денежки. Смотри! Конфеты. Для желудка, а не для души. Да здравствуют лишние калории! Вкусные и бесполезные источники чувства вины. Вот чем питается Америка! Лишними калориями. Мы состоим из пустых калорий. — И он вывалил на кровать шоколадные батончики «Марс», а затем рассыпал на простыни «Смартис», словно свадебные подарки острова Бали. — Это еще не все! — Он развернул веером глянцевые журналы. — «Космо»! «Вихрь»! «Еженедельный ежемесячник для женщин»! Взгляни на эти старые журналы. Посмотри, чего ты себя лишаешь. Мода, макияж, отношения. Вот статья о похудании, а на следующей странице… ха-ха… рецепт шоколадного чизкейка с двойной сливочной помадкой. Мэй, тебе просто не устоять! Разве не здорово? Шаг вперед — два назад. А вот спортивные журналы, тут статьи о богатых, быстрых, сильных, о тех, кто воплотил мои детские мечты. И можно воображать, что я какой-нибудь Железный Джон, хотя на самом деле я обычный служащий в сером костюме[9]. Я не имею значения. Я — никто! Ты знаешь, какая пустота у меня здесь? — Он стукнул кулаком себя в грудь. — Ты понимаешь, какие мы придумали механизмы самообмана? Понимаешь, как мы цепляемся за них, как пытаемся забинтовать дешевой марлей свои покалеченные души? Вот мы какие, Мэй! Вот она, печаль в сердце всех вещей. Mono-no-aware. Вот что делает нас людьми — не блаженство, а глубокая печаль.

— Нет, — сказала Мэй. — Я не согласна. Мир должен быть не таким.

— А вот хрен! — вскричал Эдвин. — Миру-то все равно. От реальности никуда не денешься. Нельзя просто закрыть глаза и поверить, что нет ни старости, ни смерти, ни разочарований. Есть, Мэй. Хотим мы того или нет. Жизнь — это череда проблем, но она дается один раз. Мы не можем себе позволить ее проспать, потому что второй попытки не будет. Dum vivimus, vivimus! Будем жить, пока живется.

Но Мэй была из тех немногих людей, кто способен ответить Эдвину ударом на удар, словом на слово, термином на термин, и его латынь она парировала своей «непереводимостью».

— Kekau, — ответила она. — Индонезийское слово. Значит «пробудиться от кошмара». Но сейчас происходит нечто совершенно другое. Мы пробуждаемся не от кошмара, а к мечте. Мир наконец-то просыпается. Становится сказкой. Доброй-доброй сказкой. Воздушной и сладкой, словно… — Она запнулась.

— Словно сахарная вата, — подхватил Эдвин. — Приторной и иллюзорной. Мир воздушного сахара. Вот до чего хотят нас довести.

— Не довести. Пробудить.

Эдвин один за другим кинул на кровать еще несколько журналов.

— Смотри, я нарыл старые журналы со сплетнями о знаменитостях. Помнишь, что такое сплетни? Эти журналы битком набиты скандалами и душещипательными историями. Можно ощутить и жалость, и негодование к совершенно незнакомым людям! — Он поднял над кроватью потрепанный чемодан. Внутри звякнуло стекло. — Виски. Джин. Гашиш. Сигареты. Даже… — и он жестом фокусника извлек металлическую палочку, — …помада.

Но Эдвин все меньше походил на волшебника и все больше на коммивояжера, исчерпавшего запас трюков. Автоматически схватил с телевизора листок.

— Ха-ха! — провозгласил он, к этому времени его «ха-ха» стали заметно натянутыми. — Что у нас тут? Порнуха! Тринадцатый канал, домашнее видео. Теперь можно пожить чужой интимной жизнью. Заплатить и поглазеть, как в течение десяти минут незнакомые люди веселятся так, как нам не светит за всю жизнь! — И он включил платный канал. Появилась дрожащая картинка нездорового зеленого оттенка. — Порнуха, Мэй! Люди используют друг друга. Вот смысл жизни.

Сияющая девушка и кудрявый мужчина, оба в белых купальных халатах, лучезарно улыбались в камеру.

— Вот, смотри, — обрадовался Эдвин. — С минуты на минуту начнется акробатический, абсолютно немотивированный секс.

Раздался голос диктора:

— Следующий сюжет: бывшие порнозвезды делятся своими сокровенными чувствами.

— Что? — Эдвин едва не поперхнулся. — Бывшие порнозвезды? Бывшие?

Девушка отбросила назад длинные светлые волосы, которые из-за плохого изображения казались болотно-зелеными:

— Я прочла книжку Тупака во время съемок моего последнего фильма, сиквела «Соси рядового Райана», и подумала: «Вот это да! А он соображает…»

— Нет! — завопил Эдвин. — Хватит болтать. Раздевайся!

Но ей, безмятежно улыбаясь, уже вторил молодой человек:

— Последний раз я снимался в «Не себя я чувствую сегодня», и хотя этот фильм обладает несомненными художественными достоинствами, я чувствовал…

— Чувствовал? — вскрикнул Эдвин. — Не чувствуй. Не думай. Делай. Давай же! — Он уже бурно жестикулировал. — Вы оба позорите человеческую сексуальность! Постыдились бы людям на глаза показываться!

Медитативное блаженство Мэй было разрушено окончательно. Она поднялась, поправила простую голубенькую юбку (эту юбку в стиле «как попало» она достала из шкафа утром).

— Все, Эдвин, я пошла. Я дала тебе последнюю возможность, и напрасно. Тебе нечего мне предложить, лишь старые журналы и затхлый сигаретный дым. Все это… — она обвела взглядом комнату, — прошлогодний снег. Я выросла из этого. Я изменилась, Эдвин. Мир изменился. Брезжит новый день.

— Новый день? И что это будет за мир? Ни души. Ни смеха. Настоящего смеха. До колик в животе и до темноты перед глазами. На небесах и в раю, Мэй, не смеются. Нас ждет мир, который позабыл, сколько печали в настоящем смехе. Слезы и смех — две стороны одной медали. Их не разделишь. Nemo saltat sobrius! «Здравомыслящие не танцуют». Так в восемнадцатом веке сказал Джеймс Босуэлл, но эти слова актуальны и сейчас. Нам нужны пороки. Нам нужна пушистая сахарная вата, ведь жизнь печальна, коротка и мимолетна. Почему мы так любим играть в кого-то? Почему нас пленяет всякая ерунда? Да потому что эти мелочи просто необходимы. Не абсолютное блаженство придает жизни смысл, а все эти дурацкие мелочи.

Но Мэй его больше не слушала, Эдвин с таким же успехом мог говорить со своей тенью. (Что, в общем-то, он и делал.)

— Мэй, я не знаю, в чем смысл жизни, но точно знаю, что самые важные слова человеческого языка — это «Вот если бы…» и «Может, когда-нибудь…» Наши ошибки и несбывшиеся мечты. То, о чем жалеем, и то, чего жаждем. Вот что делает нас такими, какие мы есть.

Он ждал ответа. Проблеска надежды. Но напрасно.

— Эдвин, мне жаль тебя.

Она сняла дверную цепочку и вышла — навстречу солнечному свету и блаженству.

Подавленный и побежденный, Эдвин улегся на усыпанную пороками кровать. Если бы он только догадался ее догнать, развернуть к себе и поцеловать… Она ждала этого. Ждала и не оттолкнула бы. Ни сейчас, ни вообще. Скорее всего, ответила бы страстным и отчаянным поцелуем, как утопающий ловит ртом воздух. Но мы об этом никогда не узнаем.

Это лишь догадка, поскольку Эдвин позволил ей уйти. Позволил вызвать такси, позволил одной ждать на обочине, закрыв глаза, под теплым осенним солнцем. Ждать чего-то — или кого-то.

Глава сорок первая

На экране телевизора в мотеле «Синяя птица» появилось знакомое лицо. Лицо из прошлого, и Эдвин застыл от удивления. Благодаря спутнику на «Канале Тупака Суаре: Сплошное Счастье™ Круглые Сутки» (раньше он назывался «Сеть Жаркого Секса: Сплошной Трах Круглые Сутки!») возникла физиономия Рори-уборщика (он же Рори — финансовый гений). Приятный ведущий с пустым счастливым взглядом и вялой, почти апатичной улыбкой сказал:

— Итак, мистер Уиллхакер… или, если позволите, Рори…

От его почтительности Эдвина затошнило.

— Мошенник! — крикнул он телевизору. — Мошенник!

Рори рассуждал о нынешних проблемах в сфере экономики, которые назвал «перестройкой», а не «катастрофой».

— В каждом кризисе содержатся зачатки новых возможностей, — безмятежно вещал он. — Мы стали свидетелями поворотного момента мировой истории, превосходящего по значению даже промышленную революцию. Из этого грандиозного переворота, этого великого перелома расцветет новый экономический порядок, словно цветы после ливня.

— Словно грибы, — завопил Эдвин. — Ядовитые грибы из вонючего дерьма!

— Минуточку, — прищелкнул языком ведущий. — Безработица растет, федеральные запасы сведены к нулю, а некогда великие отрасли…

— Подождите, — Рори поднял палец. — Я против слова «великий». Почившие отрасли должны были умереть. Ведь деньги существуют не сами по себе. (Эдвин моментально распознал афоризм из книги Тупака.) Они неотделимы от сферы морали, честные они или нет. Работорговля была преуспевающей развитой отраслью. Но разве стоит оплакивать ее исчезновение? С экономической точки зрения, она — из разряда «великих». Порочные индустрии — будь то производство табака, алкоголя или модной одежды — ушли в прошлое. На смену приходит новая реальность, в ее основе любовь, а не алчность и соблазн. Теперь счастье должно стать источником богатства, а не наоборот. Это всегда было роковой ошибкой — раньше мы думали, что с помощью денег можно обрести счастье, на самом деле все наоборот. Мы копили все больше и больше вещей, все больше материальных благ и думали, что так в нашей жизни появится смысл. Это всегда было нашим основным заблуждением.

— Вы говорите о конце эпохи соблазна. Имеется в виду соблазн в библейском смысле? Может, мы забываем уроки Эдема? Возвращаемся в океаническое состояние, состояние слепой веры, предшествовавшее первородному греху? (Ведущий, бывший католический священник, в поисках блаженства устремился на телевидение.)

— Греху? — переспросил Рори. — Что для вас грех? Для меня это лишь симптом душевного неблагополучия. Последствия греха могут быть ужасны, но сам по себе грех — плод непонимания. Если мы знаем, что такое добро, и правильно его понимаем, мы сделаем все правильно. Правильно с моральной точки зрения. В этом смысле соблазн — будь то экономика или личная жизнь — всегда вызов. Вот вам пример. Когда я работал инженером-смотрителем в высоченной башне, где располагались тысячи офисов, мне представилась роковая возможность раздавить человека, которого я, мягко говоря, недолюбливал.

— Вы употребляете глагол «раздавить» в переносном смысле?

— Нет, что вы. Я хотел раздавить его физически. Он залез в пресс для мусора, что, как вы понимаете, не соответствует правилам безопасности. Стоило мне нажать на кнопку, и все…

Эдвин похолодел. Ведущий засмеялся:

— Вы одолели соблазн?

Рори улыбнулся — с такой же невозмутимой улыбкой он когда-то сказал Эдвину: «Я всегда тебя ненавидел» — и продолжил:

— О, соблазн был велик. На самом деле я подбросил монетку — выпал орел. Поэтому он остался жив.

Эдвин сглотнул. По его шее катился холодный пот.

Подбросил монетку ? Вот так оно все случилось? Да нет, Рори шутит, конечно.

— Я не шучу, — сказал Рори. — Но для меня это был важный урок. В принятии нравственных решений — то же касается экономики — не стоит полагаться на случай. Не доверяй свою душу монетке. Таков мой девиз. Не доверяй свою душу монетке.

В ответ на эту банальность ведущий важно кивнул, словно Рори сформулировал теорию относительности.

— Бесподобно! Просто бесподобно. Теперь мне понятно, почему в Белом доме так разволновались из-за экономической дестабилизации. Они случайно не обращались к вам за помощью или советом? (По тону было ясно, что ведущий знает ответ.)

— Да. Сегодня звонил личный секретарь президента. И сказал: «Мистер Уиллхакер, требуется ваша помощь».

Эдвин смотрел на экран с нездоровым любопытством — так наблюдают за неизбежной автокатастрофой. Может, это сон? Рори П. Уиллхакер (он же Джимбо, он же Уборщик из преисподней) — личный советник президента США? Рори П. Уиллхакер диктует экономическую политику Белому дому?

Начались звонки в студию.

— Мисс Звездный Свет из города Бойс, штат Айдахо. Мы вас слушаем.

Хлынули восторги. Все звонившие желали Рори спокойного сердца и твердой руки. Или наоборот. Неважно; пожелания лились сплошным потоком, а поток превратился в дурманящее расплывчатое пространство. Эдвин постепенно впадал в ступор…

И тут вдруг, откуда ни возьмись, порыв свежего ветра — дозвонился слушатель, который неожиданно забросал гостя обвинениями и здравыми суждениями. Великий Рори констатировал смерть свободного предпринимательства и разъяснял микро-кооперативную экономику будущего, основанную на добрососедских отношениях.

— Это даже не абсурд! — орал обладатель хриплого голоса и здравого ума. — Это полный провал! Вы хотите сказать, что благосостояние нашей страны будет зависеть от того, стираем ли мы соседское белье и приносим ли им завтрак в койку? У нас что, все успокоительным объелись? Наука остановилась, вы это понимаете? Или вам плевать на все? Прогресс медицины, поиски, исследования — вместо них теперь религиозный нью-эйджевый бред. Пустые мозги, пустые колледжи и университеты. Конец образованию, искусству и литературе. В нашей стране больше нет разногласий, значит, нет и дебатов. Мы живем в грязи, и это вы называете прогрессом? Это шаг назад, а не вперед! Ваш так называемый гуру, Тупак Суаре, этот гнусный мошенник, пользуясь всенародной глупостью, подсунул вам свою благостную бредятину, и чем скорее мы…

Тут ведущий прервал его:

— Спасибо за звонок, мистер Ренди. Да пребудут с вами мир, любовь и спокойствие. — И добродушно улыбнулся: — И не звоните нам больше, вы, ничтожный скептик.

— Credo quia absurdum, — сказал Эдвин. — Верую, ибо нелепо.

Таков девиз всех основных религий, вопль Нового времени, гимн движения самосовершенствования. И со дня на день станет девизом США. Credo quia absurdum. Возрождение средневекового теологического учения. Ренди прав: это шаг назад. Скачок назад. Последние пятьсот лет развития, мысли и прогресса; Ренессанс; Просвещение; трудные уроки идеологических войн двадцатого столетия; победа над догмой: грандиозные успехи здравоохранения и медицины — все это вот-вот канет в Лету. В основе лучших проявлений человеческой природы лежит героическая неугомонность, поиск, желание чего-то нового, чего-то большего, будь то настоящая любовь или далекая звезда на горизонте. Именно надежда на счастье, а не его обретение, вдохновляла людей на безрассудство и победы. Безрассудство и победы не исключают друг друга. Отнюдь.

А теперь с зелено-голубого дрожащего экрана Рори П. Уиллхакер просвещал народ. Откинувшись в кресле, с самодовольной улыбкой, он пустился в длинное рассуждение о будущем денег. Большая часть этой речи состояла из высказываний Тупака Суаре. («Поймите, что все теории денег изначально неверны, ибо пытаются с помощью геометрии чисел описать изменчивое движение. Деньги — это непрерывный поток, не энергия, не материя, а нечто среднее. Попытка вывести формулу — все равно что запечатлеть на фотографии прыжок гепарда. Вы не ухватите движение».) Также звучали перлы из творений последователей гуру, в частности из книги «Новая экономика: деньги и финансы — от Тупака Суаре!» («Я вижу будущее, и там все небольшое. Небольшое и сильное. Канул в прошлое приоритет Корпорации перед Потребителем. Мы на пороге эры микроэкономики и самоокупающихся кооперативов, идеального сочетания капитализма и альтруизма».)

И все в том же духе. Дурманящая паутина убаюкивала слушателя, он начинал верить, а затем полностью принимать. Может, смена парадигмы действительно произошла. Может, привычному порядку наступил конец. Может, Тупак Суаре прав. Может… Эдвин тряхнул головой. Нет, к чертям собачьим! Он сходил в уборную, умылся, посмотрел на свое лицо в зеркало — мутное и позеленевшее (и лицо, и зеркало) — и принялся вслух повторять фразу, в истинности которой был уверен до конца:

— Тупак Суаре — жулик. Это я достал из макулатуры его толстенную дерьмовую рукопись, благодаря мне он прославился. Без меня Тупак Суаре остался бы никем. — Эдвин посмотрел себе в глаза и внезапно осознал значение этих слов. Внутри все сжалось от вины и отчаяния. — Без меня Тупак Суаре остался бы никем.

Из комнаты донесся смех. Знакомый и мелодичный. Эдвин тут же встрепенулся.

— Святой? Ну что вы! — произнес голос. — Конечно, не святой. Мои достижения весьма скромны. Я обычный человек со скромными способностями.

Тупак Суаре — собственной персоной — игриво скромничал и жеманно хихикал. Дьявол во плоти. Эдвин бросился в комнату, сел на кровать и принялся наблюдать, как творец разрушения улыбается, смеется и беззастенчиво кокетничает с аудиторией — с огромной телеаудиторией, покоренной его остроумными ответами и приятными комментариями.

Тупак победил. И теперь он торжествовал.

Хуже всего то, что в эту самую минуту жена Эдвина неслась к священному убежищу где-то в заснеженных горах, в самом сердце Америки. А деньги Эдвина неслись на раздувшийся банковский счет Суаре. Он отнял у Эдвина все: жену, деньги, карьеру и будущее. С этим еще можно смириться. Но Тупак — чудовище, которое Эдвин своими руками спустил с цепи, — уничтожил Мэй Уэзерхилл, высосал из нее жизнь и печаль, опустошил и превратил в обычную заурядность. И вот за это он ответит.

Когда его Королевская Дородность хихикала на очередном интервью, а миллионы телезрителей млели от восторга, у Эдвина де Вальва родилась мысль. Она возникла очень быстро, словно давно уже витала в воздухе и ждала, когда же Эдвин обратит на нее внимание. Такая простая, прекрасная, чистая и героическая мысль, что он почти заплясал от радости.

— Тупак Суаре должен умереть. — Вот такая, настоящая идеалистическая мечта, единственно важная мысль родилась в голове обезумевшего экс-редактора в захудалом мотеле вблизи парка развлечений на Кэндл-Айленд: Тупак Суаре ответит за Мэй. Тупая Суаре должен умереть.

Глава сорок вторая

Пристань, сумерки.

— Считай, что он уже мертв. Все просто.

— И сколько это… сколько возьмете за работу?

— Пятьдесят. Сейчас тридцать, остальное потом.

Все в «Сутенир Инк.» знали, что Леон Мид держит под рукой некоторое количество денег на тот случай, если вдруг придется бежать из страны. Знали, что мистер Мид годами снимает деньги с пенсионного фонда «Сутенира» и пополняет некоторыми суммами счета в зарубежных банках нескольких наобум взятых стран.

Эдвин де Вальв решил позаимствовать часть этих денег — тем более среди них были и его собственные пенсионные накопления. Он явился под конец дня — вахтер медитировал, охранники вкушали пастилу, — и, соврав что-то, поспешил к лифтам. Несмотря на внешнее спокойствие, сердце его бешено колотилось, пока он поднимался в лифте на якобы четырнадцатый этаж и шел по темным коридорам «Сутенира».

Кабинет Мида был заперт, но Эдвин оказался к этому готов — из рукава легко выскользнула фомка и легла в его ладонь. Вначале он решил взломать дверь, но быстро оставил свои попытки и принялся колотить по ручке, отчего по коридору эхом разносился громкий лязг. Пот заливал глаза, руки тряслись, но Эдвину удалось раздолбить дерево вокруг металлического корпуса, просунуть пальцы и вынуть замок. Дверь распахнулась.

Эдвин подскочил к столу из красного дерева, включил лампу и стал шарить по ящикам, ища предмет, похожий на ключ. Ключа не оказалось, но Эдвин и не ждал, что будет легко. Надо подумать. Надо перехитрить мистера Мида.

Все знали, где спрятан сейф, — за огромной картиной Уорхола с изображением суповой банки, что висела прямо за баром. (Шедевр представлял собой искусную подделку, о чем в первую очередь свидетельствовала ошибка в слове «Кэмпбеллз». Как ни странно, ценность работы из-за этого только возросла. Получается, что подлинники стоят гроши, а вот настоящие подделки — раритет.) Эдвин терпеть не мог эту идиотскую банку и решил из мести врезать по ней кулаком, но кто мог подумать, что холст окажется таким прочным? Он лупил изо всех сил, но на полотне остались только несколько вмятин, да и то едва заметных. Это в какой-то мере отражало суть взаимоотношений поколения Эдвина с поколением Мида. Но довольно об этом. Хватит и Уорхола, и кэмпбелловского супа. Эдвина ожидало дело поважнее.

У сейфа сложный кодовый замок с таймером. То есть без автогена или пароля тут нечего делать. Эдвин вытер пот со лба, глубоко вздохнул и произнес:

— Включай мозги. Все получится. Ты сможешь. Мистер Мид не отличался фантазией. Так что код должен быть несложным. «Вудсток» — Эдвин набрал слово на панели, повернул диск и дернул ручку. Нет. «Мир». «Любовь». «Уотергейт». «ЛСД». «Дети цветов». Нет. У Эдвина быстро иссяк запас слов, связанных с бэби-бумерами. «Самомнение». «Напыщенность». «Завышенная самооценка». Нет, все напрасно. Хотя куда уж хуже теперь? Сегодня днем, наконец-то, принесли почту (штат почтальонов сократился, и они теперь ходили только дважды в неделю). Эдвин получил исковое заявление о продаже дома. Дженни продала его за гроши и теперь собиралась открыть в нем какой-то Центр Восхождения на Радугу. И затем, собравшись с духом, Эдвин вскрыл другой конверт, украшенный маргаритками. В нем оказались документы, заполненные розовой шариковой ручкой, с улыбающимися рожицами над «й», и брошюра «Развод по любви: отпусти и подрасти [мы все когда-нибудь полюбим эту остроумную игру слов], советы от Тупака Суаре». «Все понятно, — подумал Эдвин, — меня кинули по клонированной брошюре».

Вспомнив эту слащавую бракоразводную процедуру и легальную кражу имущества, Эдвин рассвирепел и накинулся на сейф. Треснул фомкой по наборному диску, расколол корпус, но ничего не добился, кроме отдачи в локоть и резкой боли в запястье.

— Да чтоб тебя! — завопил он. — «Иисус Христос — Суперзвезда»! «Элеонор Ригби»! «Вьетнам»! Чего тебе надо?

Он набирал слово за словом, дергал за ручку, но все бесполезно.

— Попробуй «постмодернистские изыски», — посоветовал мистер Мид.

Перепуганный Эдвин обернулся. В комнате стоял бывший начальник.

— Вот срань, — сказал Эдвин.

— Это все, что ты можешь сказать в свое оправдание? Лишь «срань»? — Мистер Мид остановился и поднял фотографию в рамке, которую Эдвин уронил, роясь в столе. Затем язвительно проговорил: — Значит, решил выкрасть свои премиальные?

Эдвин стиснул в руках ломик.

— Мне нужны деньги, мистер Мид, и я не уйду без них. Если что, мне придется вас ударить.

— Это угроза? Ты мне угрожаешь? Врываешься в мой кабинет, как мелкий воришка в дурном детективе, и думаешь, что можешь угрожать мне?

Эдвин всегда считал, что Леон Мид только прикидывается таким бравым малым, а на самом деле трус. Но тот с мрачной решимостью направился к нему и ни на миг не сбавил шаг. Эдвин поднял ломик, словно бейсболист биту. По голове? По плечам? По колену?

— Мистер Мид, честное слово. Ведь мы одни. Свидетелей нет.

— Вот именно, — ответил тот, и на губах его играла жесткая усмешка. — Свидетелей-то нет.

Эдвин сглотнул, фомка начала выскальзывать из потных ладоней.

И тут по глазам ударила яркая вспышка. Комната осветилась. В дверях стоял человечек с безумным взглядом, пальцы прижаты к выключателю. Он стоял и вопил:

— Месть!

Мистер Мид обернулся ко второму нежданному посетителю:

— Боб?

Человечек театрально шагнул вперед, поднял автомат и навел его на мистера Мида.

— На самом деле, — произнес Эдвин, — мне кажется, это читается «Бубба».

Человечка это остановило. Он глянул на бирку, пришитую к рубашке:

— Что? Это? Это не мое. Мне дал ее… — Он хотел сказать «друг», но прозвучало бы как-то натянуто. — …бывший коллега. По тюрьме. Да, это я! Доктор Роберт Аластар! Более известный как мистер Этик!

— А я вас не узнал, — сказал Эдвин. — На фото вы кажетесь куда внушительнее.

— О да. В последнее время я здорово исхудал. В этих ваших тюрьмах строгого режима возмутительно плохо кормят. Минуточку… я чего-то хотел… А, да. Месть! Месть! Ты предал меня, Лёон, послал меня на смерть. А я вернулся свершить акт возмездия. — Он подошел ближе и приставил дуло к голове мистера Мида.

К изумлению Эдвина, тот не вздрогнул, не уклонился, не пал на колени с мольбой о пощаде. Вместо этого взял со стола сигарету, как ни в чем не бывало щелкнул «Зиппо», закурил и с удовольствием затянулся.

— Шкловский В. Б., «МК-47», — сказал он. — Широко использовался на владивостокском фронте. Караульная служба и мотопехота советской Красной Армии. Стреляет очередями, пули усовершенствованного калибра. Последний завод, выпускавший «МК-47», закрылся на афганской границе в 1982-м. Вскоре эти автоматы списали, признав ненадежными. Боб, это антиквариат. Более того — советский антиквариат. То есть десять шансов к одному, что он даст осечку или взорвется тебе в лицо. Боб, ты ведь уже пробовал стрелять из него, правда?

Мистер Этик сощурился:

— Блефуешь.

— Думаешь?

— Месть! — завопил мистер Этик и нажал изо всех сил на курок.

Раздался взрыв. Патронник лопнул, оглушив мистера Этика, всю комнату засыпала шрапнель. Взрывная волна ударила Эдвина, мистер Этик зашатался.

— Я шесть лет проработал у Тома Клэнси, придурок! — взревел мистер Мид, глядя, как оглохший и одуревший горе-убийца качнулся и рухнул на пол.

Затем спокойно и молча мистер Мид забрал у Эдвина фомку. Сел на стол и, качая головой, обвел взглядом жалкую картину: коварный бывший сотрудник пытался совершить кражу со взломом; сбежавший преступник, он же бывший автор, катается по полу, держась за уши и всхлипывая; испорчена панельная обшивка и дверной косяк кабинета, урон минимум на пять тысяч.

— Итак, начнем с тебя, Эдвин. Ты пришел меня ограбить. Зачем?

Уставший и разбитый Эдвин решил, что лгать не имеет смысла.

— Хочу заказать убийство Тупака Суаре.

— Серьезно? Правильно ли я тебя понял: ты явился за моими деньгами, чтобы нанять убийцу для моего самого популярного автора?

— Да.

— Ясно. — Мистер Мид положил ломик на колени, словно школьный учитель указку. — Только не заказывай Бобу. Из него что убийца, что неплательщик налогов.

Мистер Этик сел на колени. Он по-прежнему зажимал уши, но рыдания почти утихли. По лицу текли слезы унижения и бессильного гнева.

— Будь ты проклят, Леон!

— Как только ты умудрился сбежать из тюрьмы строгого режима? Мои поздравления, Боб. Слышишь меня? Или повторить громче?

— Да, да, — произнес тот убитым голосом. — Слышу. Просто… просто это несправедливо.

— Очередное мудрое прозрение от мистера Этика, — сказал мистер Мид. — Мир несправедлив. Браво. С нетерпением жду продолжений. Возможно, ты заметил: как ни странно, небо голубое. Предметы падают преимущественно вниз. Богачи могут делать все, что хотят. Политики лгут. А…

— Довольно, — мягко прервал его Эдвин. — Вы победили, к чему покровительственный тон? Вам явно нравится то, что случилось.

— О да, — ответил мистер Мид. — Нравится. Но не то, о чем ты подумал. Мне нравится, что не все гладко в Счастливии. Что мир — по-прежнему гадкий и грязный. Так и должно быть: редакторы мечтают убить авторов, авторы — издателей. Это, — он задумался, подбирая слово, — это вдохновляет.

Мистер Этик медленно поднялся на ноги.

— Так ты не сдашь меня копам?

— Копам? Боже упаси. Скорее, прочитаю новую глупость от Тупака Суаре. Лучше скажи, ты по-прежнему предпочитаешь светлый коньяк ореховому бренди? Да? Что за мещанство. Ну-ка… — И он, держа в одной руке ломик, оглядел бар. — А, вот он. «Олсон». Лучший норвежский коньяк из подземелий Осло. Что скажешь?

Эдвин и мистер Этик переглянулись. Каждый пытался оценить обстановку, но никто не хотел делать первый шаг.

— Спасибо, я не буду, — как-то слишком небрежно сказал Эдвин. — Я, пожалуй, пойду. А вы посидите, поговорите о былых деньках, расскажете друг другу пару историй из жизни. Может, напьетесь и расчувствуетесь. Увидимся как-нибудь. — И он направился к выходу, сунув руки в карманы и разве что не насвистывая.

— Не торопись, — сказал мистер Мид. Эдвин замер на полпути. — Ты не сказал мне сколько.

— Что?

— Сколько нужно? Сколько с тебя запросили?

— За убийство Тупака Суаре? Пятьдесят тысяч. К сожалению, не хватает самую малость.

Мистер Мид кивнул.

— И как это с точки зрения этики? Ты считаешь, что поступаешь правильно, заказывая убийство всеми любимого автора?

— Я не разбираюсь в этике. Но считаю, что это правильно. — Эдвин не понимал, к чему тот клонит.

— А давай спросим специалиста. Что скажешь, Боб?

Мистер Этик сутулился над бокалом коньяка, держа его обеими руками, и не слышал вопроса.

— Что? В ушах еще звенит.

— Этично ли убивать Тупака Суаре?

— По обстоятельствам, — задумчиво ответил мистер Этик, но тут же воодушевился. — Зависит от того, какой точки зрения вы придерживаетесь — кантовской или прагматической. «Верши правосудие, даже если ад торжествует» — или «Великое добро для великих масс». Несомненно, мистер Суаре осчастливил много народу.

Все молча обдумали его слова.

— В этом вопросе я согласен с Кантом, — сказал Эдвин.

— Я тоже, — сказал мистер Этик. — Надо прикончить этого мудака. Я внесу лепту в твой смертоносный фонд. У меня… — он порылся в карманах и обнаружил пригоршню мелочи, — восемьдесят девять центов. Может показаться, что этого мало, но количество денег нужно соизмерять с моральным вкладом. Это ведь все, что у меня есть.

— Итого, — сказал Эдвин, подсчитывая, — нужно еще где-то сорок девять тысяч девятьсот девяносто девять долларов и десять центов. Десять центов я наскребу. Остальное… как вы, мистер Мид?

Тот очень долго молчал. А когда наконец заговорил, то, как обычно, начал издалека.

— Роберт Льюис, — сказал он и снова замолчал. — Роберт Льюис. Так звали пилота «Энолы Гей». Капитан Роберт А. Льюис. Этот человек сбросил бомбу на Хиросиму 6 августа 1945-го. И знаете, какова была его первая реакция? Знаете, что он сказал, увидев слепящий свет и клубящееся облако? Он сказал: «Господи, что мы наделали?» Примерно так я себя и чувствую. Я опубликовал книгу Тупака Суаре, разрекламировал ее, как только она стала бестселлером, я переоформлял и перепродавал сотни ее разновидностей. А теперь думаю: «Господи, что мы наделали? Что мы выпустили в мир?» И теперь вы просите меня присоединиться к вашему крестовому походу. Помочь вам избавиться от Тупака Суаре. — Лёон последний раз затянулся и погасил сигарету в черепаховой зеленой пепельнице, украшенной золотыми листьями. — Давайте. Давайте прикончим его.

От радости Эдвину хотелось подпрыгнуть и завопить, но хорошее воспитание взяло верх, и он предпочел важно кивнуть.

Всеобщее внимание переключилось на сейф за мини-баром.

— Значит, код — «постмодернистские изыски»?»

— Нет, — сказал мистер Мид. — «Дети слов». Слов, понимаешь?

— А… — Эдвин сделал вид, что ему смешно. Вот он, фиглярский юмор бэби-бумеров, — с ним ничто не сравнится.

— Но сейф я не открою, — продолжал Мид. — Пятьдесят штук? С ума сошли. Что я вам, денежный мешок?

Эдвин растерялся:

— Но я думал…

— Хотите действовать, действуйте сами. Эдвин, принеси-ка выпивку. Я вам сейчас кое-что покажу. Это лучше денег. — Мистер Мид провел рукой по боковой панели, отыскал потайную «точку оргазма» и нажал на нее. Сейф открылся, и он продолжал:

— Помните «Балканского орла»? А Бешеного Пса Маллигана?

— Да, конечно. Генерал. Что с ним?

— Где-то в Айове прослушал курсы Тупака Суаре «Как перестать сердиться и начать жить». Сменил имя на Чуть Раздраженного Пса Маллигана. Конечно, не так звучно, но что поделать. В общем, до своего блаженного слияния с мирозданием генерал в знак благодарности сделал мне небольшой подарок. — Мистер Мид протянул обе руки в сейф и достал нечто холодное, блестящее и смертоносное — «Атку-17». Новое поколение самообороны. Всевозможные примочки. Разрывные пули с магниевыми насадками. Прибор ночного видения. Лазерный прицел. Просто наводишь и стреляешь. Высокая технология для любителей. Между прочим, Клэнси позеленел бы от зависти, узнай он, что в моем распоряжении такая штучка. Эта пушка, — мистер Мид бросил презрительный взгляд на мистера Этика, — рассчитана на дураков. Стрелять может любой идиот. И нужно быть полным придурком, совершенным…

— Хватит уже! Я понял тенденцию, — сказал мистер Этик.

— И кто же совершит подвиг? — поинтересовался Эдвин.

— Бросим жребий, — ответил Мид. — Тупака прикончит проигравший… или победитель, это как посмотреть. Лично я хотел бы его пришлепнуть, но не могу. Артрит, — и он показал свои шишковатые пальцы.

— А у меня сломан большой палец, — быстро сказал Эдвин, демонстрируя бинты.

— Да брось ты, — вмешался мистер Этик. — Не большим же пальцем курок спускать… К тому же ты молодой и проворный. Я выставляю кандидатуру Эдвина.

— Да? — сказал тот. — А кто сбежал из тюрьмы? Только ловкач на такое способен.

— Верно, — подтвердил мистер Мид. — Тут он прав, Боб.

— Но ведь я не смог убить тебя, Леон. Вот вам лишнее доказательство, что я не подхожу. Я сказал бы, «от каждого по возможностям». От Леона — оружие, от меня — этическое обоснование, от Эдвина требуется лишь молодой задор. Априори ясно, что война — удел молодых.

— Дискриминация по возрасту, — горько констатировал Эдвин. — Может, лучше я возьму на себя этическое обоснование?

— У тебя мало жизненного опыта, — сказал мистер Этик. — Мудрость приходит с возрастом, Эдвин. Нужен широкий взгляд на вещи, что, увы, напрочь отсутствует у нынешней молодежи.

Мистер Мид не выдержал:

— Давайте тянуть этот проклятый жребий. Эдвин и мистер Этик обменялись мрачными взглядами и кивнули.

— Прекрасно, — сказал мистер Мид. — Все готово. Но прежде, Эдвин, будь так добр, объясни, что случилось с моей подлинной подделкой Уорхола?

Глава сорок третья

Высоко в горах, где снег ложился на еловые лапы и прозрачный морозный воздух окутывал дальние вершины, Тупак Суаре сидел в своем убежище… и ковырял в носу. Он просунул указательный палец глубоко в ноздрю и пытался выудить влажный мягкий катышек.

Тупак Суаре — вовсе не Антихрист. И не злой гений. При ближайшем рассмотрении он оказывался весьма приветливым типом, хоть, как вы знаете, и погубил Западную цивилизацию. Жил в просторной роскошной хижине с видом на горную долину. (Хотя, возможно, редактор должен поставить слово «хижина» в кавычки — на самом деле это большой комплекс сообщающихся домов в псевдо-деревенском стиле, а не просто хижина.) Тупак также владел половиной расположенного внизу города и большей частью окрестных гор. Он не помышлял о роли Мессии и культе собственной личности, который так быстро возник из-за книги, — поначалу не помышлял. Но все же он был человеком, то есть не устоял перед лестью и соблазнами, как и любой на его месте. (При условии, что этот любой — похотливый развратник с тягой к кожаным фетишам.) Когда на него обрушился шквал писем, в которых поклонницы предлагали свою «космическую чувственность», разве он вправе был отказать им в подобном Счастье™?

Тупак Суаре, как и большинство самопровозглашенных гуру, оказался на удивление примитивен, когда дело дошло до удовлетворения его прихотей и капризов. Много секса и лести подчиненных — вот и все. Он долго ломал себе голову, но ничего интереснее так и не придумал.

По правде говоря, Тупаку уже надоела компания красоток, заполонивших его жизнь, он устал от «счастливого священного гарема» и постоянных мелочных капризов его обитательниц. Особенно это касалось новенькой, назвавшейся Счастливым Солнышком.

— Я просветленная? Просветленная?

— Да, — отвечал он устало, в четырехсотый раз за день. — Ты просветленная.

— Правда? Ты правда так думаешь?

— Да, конечно. Ты абсолютно просветленная.

— Просто сегодня такое чувство, что я не очень просветленная.

Конечно, она привезла наличные — наверняка стащила у мужа, — не очень много, меньше двух миллионов, но все равно приятно. (В месяц только на еду у него уходило намного больше. Деньги, которые она, очевидно, украла у мужа, Тупак сложил в общую кучу. Почти каждый день кто-нибудь приносил то «Ролекс», то чемодан с рубинами. Все это порядком надоело.)

— Я просветленная? Просветленная? Правда?

Так продолжалось неделю. Наконец Тупак предложил ей сходить на Опасный Хребет «на поиски прозрения».

— Это далеко в лесу, — сказал он. — Просто иди, а для лучшей концентрации закрой глаза. Там на меня впервые снизошло просветление.

— Я думала, это было в Тибете.

— Тибет, Колорадо… Какая разница?

Но она, увы, не желала отходить от его великолепия ни на минуту. Ни на одну секунду.

— Ты не против, если я схожу в туалет?

Нелегко быть Верховным Просветленным Духом Вселенной. Нелегко быть Самым Почитаемым Мыслителем Своего Времени. Приходится постоянно быть наготове, иметь про запас умную фразу; избегать выражений вроде «фиг знает» или «не врубаюсь». Он часто размышлял над тем, сталкивались ли сэр Исаак Ньютон или Альберт Эйнштейн с подобными трудностями. Давила ли на них эта «обязанность всегда быть в образе».

Но и плюсов было немало: деньги, слава, неумеренное бахвальство и постоянное внимание прессы. Он с удовольствием давал интервью и знакомился со звездами. Первый раз у Опры при виде благоговейной толпы поклонников у него закружилась голова, а однажды он оказался в одной гримерной с… впрочем, неважно. А сейчас знаменитости жаждали с ним познакомиться. Иногда поздно вечером, когда все уже спали, Тупак Суаре бродил по коридорам своего огромного поместья и размышлял: «Почему мне так грустно и печально? Чего не хватает? Вот если бы… Может, когда-нибудь…»

Он часто вспоминал детство (которое прошло отнюдь не в Бангладеш; он вообще с трудом выговаривал это слово) и особенно скучал по беззаботным студенческим денькам. Может, стоило получить степень по компьютерам? В конце второго курса он ходил на лекции по «Юниксу» и его поразило совершенство двоичной системы. Заворожила и пленила четкая последовательность единиц и нулей, и/или, из которых складывалось бесконечное число сложных форм. Из всего, что довелось испытать Тупаку, это чувство было ближе всего к просветлению.

И вот, стоя под луной и ковыряя в носу, он вздыхал: «Может, не стоило бросать компьютеры…»

После того как Тупак построил это горное пристанище и купил расположенный внизу город, ему захотелось создать оборудованную по последнему слову техники компьютерную учебную сеть, рассчитанную на единственного пользователя — себя самого. В лекционном зале он поставил самые мощные компьютеры, какие только можно купить. Только они достались ему бесплатно. Их подарил… как бишь его? Придурочный такой очкарик со скверным запахом изо рта. Как его?.. Прислужник, который всегда мыл ему ноги. Билл? Билли? Точно, Билли Гейтс. Тупак попросил, чтобы тот дал ему несколько советов, может, научил бы пользоваться чатами. (Почти все чаты были посвящены Тупаку Суаре, и можно узнать что-нибудь интересное, подписавшись чужим именем.) Но Билли, поклонившись, воспротивился: «Нет-нет-нет. Я не могу вас учить. Вы не должны марать ваши божественные персты в скверне Интернета».

Поэтому Тупак его выпорол.

Что оказалось большой ошибкой. Известие о том, что Тупак выпорол Билли Гейтса (да к тому же содержит гарем и слишком часто выступает по телевизору) вызвало немедленный язвительный отклик М.

Его краткое письмо повергло Тупака в ужас:


Мистер Суаре, что-то вы разошлись в последнее время. Вы бы хоть частично прикрыли свои мерзкие делишки. Помните, я знаю вашу тайну. Мне известна вся правда. Я сделал вам имя, я же могу и низвергнуть вас. Поэтому кончайте свою дребедень, или я лично поднимусь и спущу вашу дряблую задницу с горы. Это не угроза. Это обещание.

Искренне ваш, М.


Тупак струхнул не на шутку, отменил намеченные выступления по телевизору и собрал пресс-конференцию, где всенародно объявил:

— Не называйте меня Просветленным. Я просто написал книгу. Книгу по самосовершенствованию.

— Да, о Просветленный, — вторили ему собравшиеся.

А теперь еще и это: глубоко в носу что-то застряло, и как он ни старался, выковырять не мог. «Все этот проклятый ежедневный маникюр! В носу ковырять невозможно…» Хуже всего, что, когда его выбранил М., он разогнал все восточное крыло лакеев, и под рукой не оказалось никого, кто бы прочистил ему нос. Приходилось самому. Да, мир несправедлив.

Высоко над горным убежищем, в подлеске, прятался Эдвин де Вальв.

Руки дрожали, сердце колотилось, он привинчивал к «Атку» прибор ночного видения и регулировал объектив. Справиться с учащенным дыханием оказалось нелегко. Как получилось, что Эдвин де Вальв, скромный редактор, прячется в колючих лесных кустах, собираясь шлепнуть макулатурного писателя, которого сам и выудил однажды из безвестности? Очень просто. Эдвин вытянул короткую спичку.

— Ну вот и ладушки, — сказал мистер Мид.

— Все правильно! — завопил мистер Этик. Эдвин потребовал тянуть жребий три раза, но снова проиграл. Затем они попробовали «камень-ножницы-бумага», «три карты» и «раз картошка, два картошка». С тем же результатом.

— Ладно, — зло произнес Эдвин. — Согласен. Но вы меня прикроете.

Три дня они добирались до Колорадо, еще два — до уединенного горного лагеря гуру. Этик и Мид обороняли позицию в местном мотеле — из тех, что еще не закрылись, а Эдвин, вскинув оружие на плечо, приготовился к нелегкому путешествию.

— Не волнуйся, — успокоил мистер Мид. — Если что пойдет не так, положись на нас. Верно, Боб?

— Еще бы! — ответил тот, оглядывая мини-бар. — Мы с тобой. Гляди-ка, кешью!

Они проводили Эдвина до тропы и пожелали ему «легкой дороги», «удачи» и выдали множество других напутствий.

Эдвин де Вальв потащился в гору, а Мид и Этик вернулись в мотель.

— Я тебе рассказывал о своей юности? — спросил мистер Мид по дороге. — Про то, как в студенческие годы работал на карнавалах?

— Так ты лохов разводил? — удивился мистер Этик.

— Да. Ловкость рук, «три карты», наперстки, все как положено.

Эдвин прокладывал путь к дому гуру через снег и сосновые ветки, ноги и плечи болели от напряжения. На его счастье, команда первоклассных телохранителей давно прониклась «посланием» и основную часть времени упорно стремилась обрести блаженство. Эдвин с шумом прокрался мимо охранника, сидящего по-турецки в будке и тихонько напевающего «Аум Суаре».

«Если бы ты мог вернуться в прошлое, ты убил бы Сталина, будь у тебя такая возможность? — спрашивал себя Эдвин. И отвечал: — Даже не задумываясь». Эдвин де Вальв убил бы Сталина, даже не задумываясь. А Тупак Суаре — Сталин нового времени. Он сбросил нейтронную бомбу любви, его надо остановить. В глубине души Эдвин был уверен, что прав, но все же его терзали сомнения. Одно дело — философские измышления, совсем другое — нажать на курок.

Эдвин всматривался в оптический прицел.

— Не промажешь, — убеждал его мистер Мид. — Рассчитано на идиотов.

В зыбком зеленом мире прибора ночного видения стены и окна высокогорного жилища гуру то расплывались, то вновь сплывались. Эдвин исследовал стену внутри комнаты и разглядывал интерьер, когда в фокусе вдруг появилось четкое лицо Тупака Суаре. От неожиданности у Эдвина перехватило дыхание. Усилием воли он заставил себя успокоиться, навел на лицо лазерный прицел и медленно опустил палец на курок.

Тупак, ковыряя в носу, ходил взад-вперед, но Эдвин умудрился не упустить его из виду. Так пума следит за своей жертвой. «Вот и все». Он глубоко вздохнул. Подумал о Мэй. И в паузе между ударами сердца нажал на курок.

Боковое окно разлетелось на сотни осколков. Из головы Тупака Суаре брызнула кровь и осколки кости, гуру завалился набок и упал.

За взрывом наступила тишина. Эдвин прильнул к прибору ночного видения и ждал. Ничего не произошло. Гуру лежал у журнального столика, в стене позади него виднелась дыра от пули. Если пуля прошла навылет сквозь голову, у Тупака нет шансов выжить. (Мистер Мид объяснил, что на вылете эти пули разрываются, а образовавшийся вакуум вытягивает за собою плоть.) Значит, все кончено. Тупак Суаре мертв, Эдвин уже хотел щелкнуть предохранителем, перекинуть ружье через плечо и ускользнуть в ночь, когда уловил краем глаза… некое движение. Кто-то спешил на помощь? Нет. Хуже. Намного хуже.

Тупак Суаре с трудом поднялся на ноги, ревя, словно раненый бык. Он поднял руку и с ужасом посмотрел туда, где был палец. Из пятерни хлестала кровь. От страха и боли Тупак резко вдохнул воздух, и отстреленный указательный палец крепко застрял в ноздре.

— Боде бой! Бобогиде гдо-дибудь!

Эдвин запаниковал и, не целясь, выстрелил еще три раза. Пули угодили в медные зеркала и вазы эпохи Мин, воздух наполнился лепестками роз и брызгами, Тупак, гнусаво причитая, побежал.

— Вот срань!

Эдвин скатился по склону, не заботясь о том, чтобы остаться незамеченным, и ударом ноги распахнул дверь во дворик. «Урод недобитый, не мог просто помереть?» Парализованный страхом Тупак скрючился в углу.

— Жто бам дадо? Жто бам дадо?

Эдвин задыхался. Сердце бешено колотилось, пот заливал глаза.

— Простите, — сказал он. — Но я вынужден вас убить. — Он теребил ружье. Не такой представлялась ему встреча с Тупаком. — Простите. Я должен.

Эдвин уже готов был разметать во все стороны священное мозговое вещество Тупака Суаре, Посланца Любви, Апостола Блаженства, но заметил дергающийся палец, застрявший в ноздре. Позорная смерть для мужчины. Не раздумывая, он протянул руку и вынул палец из носа гуру, а затем неумело обернул его кисть обрывком занавески.

— Зажмите тут, — сказал он. — Кровь идет не так уж сильно. Может, жаром от взрыва прижгло рану. Вряд ли в пальцах есть артерии, все не так уж плохо.

— Спасибо. — Голос Тупака дрожал.

— Вот видите? — Кровь почти остановилась. — Держите так, только руку поднимите, и все будет нормально.

Тупак мужественно улыбнулся сквозь слезы.

— Ладно, — всхлипнул он.

— Вот и хорошо. А теперь придется вас убить.

— Нет-нет-нет, ради бога, нет. Хотя бы скажите, кто вы?

— Я… в общем, ваш редактор.

— У меня есть редактор?

— Из «Сутенира». Забыли? Мы пару раз говорили по телефону о вашей книге.

Лицо Тупака прояснилось.

— Эдвард? — спросил он.

— Почти. Эдвин. Надеюсь, это не испортит вашего мнения об отношениях автора и редактора, которые должны строиться на взаимном доверии, но… — Он сделал шаг назад и вскинул винтовку. — Прощайте, Тупак.

— Но я тут ни при чем! Это даже не моя книжка! Эдвин замер.

— Я так и знал. Компьютерная программа, да? Вы вроде злого колдуна. Вы запрограммировали компьютер так, чтобы он машинописным шрифтом напечатал сотни страниц рукописи.

— Нет-нет, — запричитал гуру. — Я не гений. Я не писатель. Я актер.

— Актер?

— Меня зовут Гарольд Т. Лопес. «Т» — это Томас. Пожалуйста, не убивайте меня. Я закончил актерские курсы Общественного университета трех штатов. Я никогда не был в Бангладеш. Прошу, не убивайте меня.

Эдвин опустил ружье.

— Вас зовут Гарри?

Гуру шмыгнул носом и кивнул.

— Если не вы написали эту книжку, то кто?

Гарри Лопес (он же Тупак Суаре, он же Повелитель Вселенной) лихорадочно рылся в ящике стола, а Эдвин сидел рядом, с «Атку-17» наготове. Рука Гарри пульсировала от боли, грубо наложенная повязка мешала держать бумаги, но он очень старался. Перед лицом смерти человек мобилизует все ресурсы.

— Вот, — сказал Гарри. — Видите? Мое резюме, а вот фото 8х10. Снимок неудачный, я тут выгляжу фунтов на десять толще, чем есть. Видите? Вот где я снимался. Вот где я играл на сцене, а это — наш режиссер. Можете позвонить ей, она все подтвердит.

Эдвин не верил своим глазам. Действительно, резюме Тупака Суаре.

— Тут написано, что вы «идеально подходите на роли смуглых преступников романского происхождения и/или любовников». — Он приподнял бровь.

— Так считает мой агент, — смутился Гарри.

— Вы и вправду танцуете чечетку и играете на саксофоне?

— Нет. То есть не совсем. Каждый немного приукрашивает резюме, так ведь?

Эдвин положил резюме на стол и задал единственно важный вопрос:

— Кто такой Тупак Суаре? Кто настоящий Тупак Суаре?

Ответ оказался неожиданным.

— Тупака Суаре нет, — сказал Гарри. — И никогда не было. Это обман. Вас надули, Эдвин. Меня взяли дублером — и только потому, что ваш босс начал платить за интервью. Я должен был общаться с прессой, давать интервью, продвигать книгу, чтобы читателям было кого обожать. Тупака Суаре не существует. Это просто роль, на которую меня взяли.

— Кто, Гарри? Кто вас взял? Гарри глубоко вздохнул:

— Один тип в Райских Кущах. Его зовут Джек Макгрири.

Эдвин откинулся на спинку стула.

— Макгрири. Что-то знакомое. Не он хозяин вашей квартиры?

— Нет, — ответил Гарри. — Я увидал его впервые в театральном агентстве Силвер-Сити. Я работал в театре, играл пантомимы на одного актера, в экспериментальных пьесах, например в одной деконструк-тивистской, она строилась только на звуке «My». Ее очень хорошо приняли, особенно альтернативная пресса. Местное художественное сообщество восторгалась ею, словно…

— Гарри, у меня ружье, не забывайте.

— Простите. На чем я остановился?

Эдвин издал нечто среднее между вздохом и рычанием:

— Театр в Силвер-Сити.

— Ну да. Этот мистер Макгрири пришел и спросил, хочу ли я разбогатеть и жить в огромном особняке. Я ответил «да» — по вполне понятным для актера причинам. Это ведь роль на всю жизнь. Тогда он спросил, смогу ли я сыграть пьесу на тему восточноиндийской мистики. Моя мать — итальянка, отец — мексиканец, поэтому я сказал: «Вряд ли. Я ничего не знаю про Индию». Но мистер Макгрири ответил: «Не беспокойся. Помнишь Арчибальда Белани? Голубоглазого англичанина, который убедил весь мир в том, что он туземный старейшина по имени Серая Сова? Много лет водил всех за нос. Люди видят только то, что хотят». Ну я и согласился. Никаких проб, никаких звонков. Пожали руки и поделили доход, так сказать. Наняли меня перед первым интервью Опры. — Гарри подошел ближе, сел и умоляюще взглянул на Эдвина. — Поверьте, не думал я, что все так закончится. Поворот сюжета оказался неожиданным. Вначале большую часть денег я платил бывшим друзьям. Ну понимаете, подкупил однокашников… потом давал взятки моим университетским преподавателям. Но когда они прочли эту книгу, то начали возвращать мне деньги. Говорили, что я гений, хотя я объяснял, что к этой книжке не имею никакого отношения. Заучил лишь несколько ключевых моментов.

— Да, — сказал Эдвин. — Я видел, как вы фонтанировали заученными наизусть откровениями.

— Мне очень жаль, — сказал Гарри. Искренне сказал. Он заерзал в кресле, продолжая держать руку на весу. — Я не такой уж плохой человек — просто я плохой гуру. Поймите, это работа. То есть я просто играл. Я все ждал, когда меня подловят, но не дождался. Им нравится быть в дураках. Они предпочитают жить в иллюзии. Ведь я даже не смог правильно подделать акцент. Я прошел только вводный курс по диалектам и не изучал восточноиндийские разновидности. Я освоил дюжину вариантов кокни и все английские акценты, но на первом курсе у нас не было пакистанского или хинди… А на втором вместо этого я изучал компьютеры. Поэтому мистер Макгрири решил, что для Тупака Суаре подходит богом забытая деревенька на севере Бангладеш, вряд ли ее кто-то знает. С акцентом у меня были большие трудности. Обидно, ведь с ирландским все в полном порядке. Правда. У меня четверка с плюсом. Хотите послушать? «У акчьорра из гьоррода Дьюблина оказаллась каррьерра загьюблена…»

— Лимерики оставьте для поклонниц, — сказал Эдвин.

— Но я их прекрасно читаю, — искренне возразил Гарри.

— Ружье, Гарри. Помните?

— Да, — выдохнул тот и поник.

— Ваша оценка по диалектам меня не интересует, ясно?

Гарри растерянно опустил глаза.

— То же самое сказал мистер Макгрири, но не так вежливо. «Ты болван. Кто поверит итало-мексикано-американцу с ирландским акцентом да еще по имени Тупак Суаре?» Все время по голове меня лупил. Нехороший человек. Ему самому нужно обратить внимание на ребенка внутри себя.

— Где он сейчас, этот мистер Макгрири?

— По-моему, до сих пор в Райских Кущах. Эдвин поднялся.

— Спасибо, Гарри. Рад был познакомиться. Извините за палец.

— Знаете что, — сказал Гарри. — Будьте поосторожнее в Райских Кущах. Он хитрый.

Глава сорок четвертая

Мэй Уэзерхилл взяла себе имя Сахарная Вата, и ее, словно кисею теплым осенним ветром, носило из коммуны в коммуну, пока она не бросила якорь среди любвеобильных братьев и сестер северной Обители Счастья™ (Сто седьмой филиал Общины Онейда).

Дни сменялись днями, время словно исчезло. Не было ни календарей, ни часов, ничто не делило мир на дни и минуты. Не было унылого утра понедельника, ни веселого пятничного вечера, ни воскресного одиночества.

Мэй бродила по садам пряных трав, знакомилась и занималась любовью с людьми в белых одеждах, похожими друг на друга как близнецы, и улыбалась до онемения лица и сердца. Она ощущала, как ее мир постепенно обретает равновесие и покой. Вела беседы, похожие как две капли воды. Одно сияющее лицо сменялось другим, но разговоры велись прежние. Никто не язвил. Не сплетничал. Никто никогда не плакал — но и не смеялся до слез и колик в животе. Ни смеха. Ни слез. Рай на земле, в истинном смысле слова. Все соглашаются друг с другом, перепархивают от одной группки к другой. Никто ничего не знал про Мэй, но все искренне ее любили. Теплое солнце, чудесные люди: святые любящие вегетарианцы в простых грубых одеждах. На порогах разбросаны цветы, прялки бесконечно крутились вечерами, а вечера длинные, сумерки золотистые. Все сословное и застойное исчезает…[10]

И Мэй была счастлива. Безмерно счастлива. Жизнь стала безмятежной и спокойной, и она, глядя в зеркало, больше не видела неполноценную личность, набор недостатков и изъянов. Она практически не видела себя. Но это неважно. На седьмой день Сестры Счастья™ убрали все зеркала, изгнав одним простым деянием из жизни гордыню, неуверенность и суету.

Возможно, именно близость турбазы «Шератон Тимберленд» начала подрывать спокойствие Мэй. Каждый день она ходила босиком на рынок мимо пустого, вьюнком поросшего отеля и, проходя, шептала одно имя — имя, которое ее по-прежнему смущало, бесило, влекло и раздражало: «Эдвин де Вальв». Отсутствие Эдвина бросалось в глаза, создавало темную рябь под верхним слоем ее спокойствия, рождало опасные водовороты и неожиданные течения, угрожающие опрокинуть все.

Дни сменялись днями. Росли травы, рушился отель. Жизнь Мэй завернулась лентой Мёбиуса: бесконечное повторение одного и того же дня, неизменные улыбки.

И вот однажды пришло письмо. Словно камнем разбило витраж, проникло под видом блаженства и счастья™. «Слава Тупаку Суаре!» — крупными буквами вывела на конверте дрожащая, но решительная рука. (У Эдвина палец еще не зажил, и ему трудно было писать ровно.)

Письмо оказалось таким же дрожащим, но чувства выражались решительно. Дерзкое и ясное, сверху большими печатными буквами нацарапано: МАНИФЕСТ ДЛЯ МЭЙ. А дальше:

Теперь я знаю, что здесь не так. Дело не в курении, косметике или обжорстве. Все гораздо глубже. Главный вывод из всей философии Тупака Суаре: ему недоступна обычная радость.

Радость — не состояние бытия. Это действие. Радость — это глагол, а не существительное. Ее нет отдельно от наших поступков. Радость по природе своей мимолетна, а не постоянна. Mono-no-aware. «Печаль всего сущего». Печаль наполняет все, даже радость. Без нее радости не существует.

Радость — это наши действия. Радость — это пляски без одежды под дождем. Радость — языческая, абсурдная, она пронизана вожделением и печалью. В отличие от блаженства. Блаженство наступает после смерти.

Я уезжаю. На юг, в пустыню, на последнюю битву. Чтобы спасти всех нас от счастья. Чтобы в мир вернулись радость, боль и порочные удовольствия.

Я спасу мир, Мэй… А потом приду за тобой.

Надпись внизу страницы была жирно подчеркнута и помечена восклицательными знаками: мбуки-мвуки!!!

И тут впервые за долгое-долгое время Мэй засмеялась. Громко расхохоталась от всей души. Мбуки-мвуки! Одна из непереводимостей, которая на языке банту означает: «Сбросить одежду и плясать голым от радости». То есть действовать, радоваться жизни, буянить.

Мэй представила себе пляшущего под дождем голого Эдвина — огородное пугало, что забавно размахивает тощими руками, приветствуя пороки. Она все смеялась и смеялась. Эдвин. Ее Конан. Ее творец бессмысленных великих поступков пляшет голым под дождем. Мбуки-мвуки!

— Сахарная Вата, к тебе можно?

Мэй испуганно обернулась. Ее окликнула одна из Сестер Вечного Счастья™, пожилая дама с большими глазами лани. Вид у нее был встревоженный. Весьма встревоженный.

— Я слышала, как ты смеялась… Мы все это слышали. И я должна заметить, это неправильный смех. Не тихий безмятежный смех того, кто един со Вселенной. Я бы даже сказала, что он прозвучал немного зло.

Мэй засмеялась еще громче.

— Он и есть злой. Очень злой. — С этими словами она сбросила с плеч Покрывало Блаженства, аккуратно сложила и протянула его сестре. — Мне уже достаточно счастья.

— Боже правый… Что случилось? Разве ты не счастлива здесь?

— Да, — ответила Мэй. — Счастлива. В том-то и дело.

Итак, Эдвин готовился к последней битве между силами блаженства и порока, а в это время Мэй Уэзерхилл собрала вещи и бодрым шагом покинула сад через Ворота Счастья™.

И ни разу не оглянулась.

ЧАСТЬ III

Рагнарёк

Рагнарёк — слишком непонятно. — Ред.

Естественно, непонятно! Это «непереводимость». Оставьте как есть, черт побери!! Не править!

У.Ф.

Глава сорок пятая

Когда Тупак Суаре появился на публике без пальца, по всей стране его преданные последователи тоже принялись отрезать себе указательные пальцы. Это считалось «знаком сопричастности», «символом верности». Разве сам Тупак Суаре не писал, что один и тот же перст указует на луну и ковыряет в носу? И вот он, Великий Учитель, вовсе изъял этот палец из уравнения. Это означало, что отныне больше нет ни «я», ни «ты», ни посредников, ни «указующих перстов». Лишь простое и непосредственное постижение истины, мгновенное просветление. Это казалось воплощением дзенского коана.

Подобная интерпретация исходила вовсе не от Тупака. На славе гуру паразитировали, но тем не менее процветали ученые и толкователи, которые объясняли и комментировали каждый его шаг. Тупак (для большинства по-прежнему Тупак) ничего не сказал по поводу отрезанного пальца. Он не любил, когда ему напоминали о случившемся, а когда в порыве обожания какой-нибудь облеченный властью последователь предлагал сохранить палец как «символ самоактуализации», гуру прогонял его палкой. В конце концов ему осточертела эта шумиха, и он спустил свой палец в сортир.

Он устал от роли гуру и уже обдумывал план побега. Вначале публично отречься от собственной святости — всеми принятой, но так и не подтвержденной. Это обычная книжка, черт возьми. О том, как похудеть и перестать беспокоиться, как наладить сексуальную жизнь и поднять самооценку. И все. Книга по самосовершенствованию. Почему Америка все превращает в религию? В жесткую догму?

На следующее утро Тупак Суаре собрал чемоданы. Вещей оказалось немного, все должно поместиться в отделении для ручной клади. Натуральные небеленые хлопчатобумажные халаты вызывали у него аллергию, а массивную золотую сантехнику в ванной выломать не удалось. Он взял с собой пару сувениров, несколько внушительных пачек купюр и карту Голливуда («Вот где сияют звезды!»). Прощаться было не с кем — он нажил достаточно последователей, но ни одного друга. Гарри (именно так его теперь будут звать) в последний раз обошел покинутый дом.

— Так ни разу и не спустился в город, — произнес он. — А ведь я его владелец, черт возьми.

Глава сорок шестая

Эдвин де Вальв жал на газ.

Верх машины был опущен, мотор гудел, и разметка шоссе пунктиром бежала навстречу, словно желтая азбука Морзе, гипнотизировала его. Рядом сидел хозяин автомобиля.

— Называй меня Леон, — великодушно предложил он. Эдвин кивнул.

— Как скажете, мистер Мид.

К несчастью, даже при открытом верхе из машины не выветривалась вонь эвкалиптового масла и семян канолы. Дело в том, что мистер Мид экспериментировал с новым сомнительным средством от облысения, и остатки его шевелюры блестели от этого снадобья. Энергично втирайте в голову три раза в день во время еды. Да, с тех пор, как все мужчины приняли свою лысину (и возрадовались ей), «чудодейственные новинки» исчезли, однако мистер Мид нашел бутылочку тонизирующего средства на складе старой аптеки. «Берите, сколько хотите, — сказал продавец. — За все беру одно объятие». В ответ мистер Мид стукнул его кулаком по голове: «Когда я захочу пообниматься, то попрошу об этом». И вот, в постоянной масляной борьбе с неизбежным облысением, он регулярно обливался этим составом.

— Это не подделка со змеиным ядом, — настаивал он. — Она действительно оживляет подкожные фолликулы.

— Как скажете, мистер Мид.

Под задним сиденьем прятался обезумевший Пуся, который пережил годы презрения со стороны Эдвина и несколько бандитских покушений, а теперь жалобно подвывал. На самом же сиденье растянулся не кто иной, как мистер Этик. Он лелеял надежду «забить насмерть того типа, что явил миру Тупака Суаре». («С точки зрения этики не будет особым грехом расчленить этого Макгрири, причем медленно», — сказал он чуть раньше. На что Эдвин заметил: «Мы никого не будем расчленять. Во всяком случае, если он станет на нашу сторону».)

Трое крестоносцев — лысеющий бэби-бумер, тощий иксер и бессердечный доктор философии — надели одинаковые темные очки, облегающие ультра-хиповые. Небо покрыто тучами, свет в глаза не бьет, но что за путешествие без темных очков?

— Черт, а мы неплохо выглядим. — Мистер Мид изучил свое отражение в боковом зеркале. (Он, конечно, говорил о себе по-царски — «мы».) В машине был еще один пассажир, если не физически, то, по крайней мере, духовно. На приборной доске, куда эквадорские водители автобусов помещают изображения Девы Марии, находился старый, чуть смазанный полароидный снимок Мэй Уэзерхилл, сделанный мимоходом: она, слегка пьяная, улыбается, глаза закрыты, красные губы ждут поцелуя, но никак не дождутся.

Цивилизация осталась далеко позади. Покатые холмы разлинованы кукурузными полями и просевшими амбарами. Мимо проплывают безымянные городки, пустыня все ближе и ближе.

На редкость бессодержательная беседа перескакивала с предмета на предмет. В какой-то момент мистер Мид, по своему обыкновению, пустился в рассуждения о потерянном идеализме шестидесятых:

— Вудсток — основополагающее событие современности.

Мистер Этик рассмеялся с заднего сиденья:

— Да уж конечно. Подростковый гедонизм выставляется напоказ как совесть общества. Об чем бибикали? Революция кооптировалась, не успев начаться.

Мистер Мид повернулся к Эдвину и пояснил:

— Боб, видишь ли, — бывший марксист.

— Бывший? — мистер Этик приподнялся. — Я до сих пор он. И вот что я вам скажу. Марксизм — больше, чем идеология. Он был религией. Да, сейчас он слегка устарел, но раньше будоражил мир. Капитализм против Диалектического Материализма. Вот были деньки, друг мой.

— Так вы коммунист? — поразился Эдвин. — Настоящий живой комми? — Для его поколения это все равно что живой кроманьонец.

— Самое забавное, — продолжал мистер Этик, — что у обеих систем одинаковые принципы. И у капитализма, и у коммунизма. Их главный постулат: жизнь — это конфликт, борьба. Обе системы основаны на понятиях смуты и неравенства. Только одна этим упивается, а другая осуждает, но для обеих это данность. Они похожи больше, чем можно подумать. Но сейчас… меня терзают некоторые сомнения.

— Какие? — спросил мистер Мид.

— Может, Счастье™ — то, что нам надо? Может, именно к этому мы столько шли? Не социалистический рай, не капиталистический культ корысти, а просто прекращение конфликта? Конец смутам? Вдруг именно это ждет нас в конце пути? Непатентованная Америка. Разбавленная и однородная. Счастливая, искренняя, ласковая. Бескровная.

— Неужели мы за это боролись? — спросил мистер Мид. — Все эти годы? Все эти столетия?

— Может быть, — ответил мистер Этик. — Может быть, таков финал истории.

И они погрузились в ностальгические воспоминания, печальные и приятные.

— Я скучаю по прежним религиям, — признался Этик. — По самодовольству, по жестким и замкнутым идеологиям. По ханжеству. По ощущению избранности. Репрессиям, жестокости, заседаниям по росту сознательности. — Он тоскливо вздохнул и посмотрел на холмы за окном.

Наступило молчание, неловкое молчание. Они ждали, сделает ли Эдвин свой вклад в общее ностальгическое настроение. Но что он мог им противопоставить? Что мог предложить? Каков следующий логический шаг после Карла Маркса и Вудстока?

— «Остров Гиллигана», — сказал Эдвин. — Повторные показы. «Остров Гиллигана» как история общества. Как артефакт. Джинсы «Джордаш». Пэт Бенатар и пышные волосы. Потеря невинности и страх СПИДа одновременно. Эх, если бы вернуть золотые деньки конца восьмидесятых — начала девяностых!..

Эдвин ждал, что его, как обычно, высмеют: «Сынок, о чем ты? Вот мы в свое время делали историю!». Но ощутил их поддержку, а не пренебрежение.

— Да, Счастье™ всех нас сделало динозаврами, — сказал мистер Этик.

Они мчались вперед: бывший коммунист, бывший хиппи, бывший иксер. Три поколения, потерянные и брошенные на произвол судьбы, пересекали бескрайнюю пустыню, усеянную поверженными героями: Стейнбеком, Керуаком и Рыцарем Дорог.

— Как случилось, что ты — экс-иксер? — поинтересовался мистер Этик.

— Я был членом этого братства, — ответил Эдвин, — но все они стали для меня слишком чувствительными и глобально-озабоченными, и я выпал из строя. Так сказать, меня отлучили от стада. Потеряв чувство юмора, иксеры потеряли все. Потеряли главное, что в лучшую сторону отличало их от бэби-бумеров: цинизм, свободный от идеологии, иронию, грубую честность.

— Милости просим, — сказал мистер Мид. — Так всегда бывает. Однажды ты перерастаешь свое поколение. Или оно тебя.

Глава сорок седьмая

Библиотека была гордостью Райских Кущ. Построенная во времена расцвета города, до того, как соляные копи обанкротились, она, со своим величественным куполом и позеленевшей медной крышей, была украшением округа. Благодаря ей город прозвали Изумрудным. Хотя на самом деле это был, скорее, городишко, и на крышах лежала медь, а не изумруды. Итак, библиотека стала местной достопримечательностью; а когда возводили ратушу и семинарию, их тоже решили покрыть зеленой медью, к летним торжествам 1897 года. Проблема в том, что новые крыши оказались бурыми, как пенни, — ни намека на величественную зеленую патину старых зданий. Это вызвало смятение среди членов городского совета — они уже несколько месяцев рекламировали Райские Кущи как город, знаменитый своими «великолепными зданиями с зелеными крышами».

Когда узнали, что кислота ускоряет процесс старения меди, а у человеческой мочи как раз нужная кислотность, накануне парада горожане проделали героическую работу. Доблестные мужчины — как рабочие, так и коммерсанты — объединили усилия и, периодически подкрепляясь в кабаке легким пивом (выдержанным в буковых бочках), провели мочеиспускательный марафон. После этого медь и вправду приобрела желанный благородный зеленый оттенок, а празднование Дня Независимости прошло без сучка и задоринки. Радостные толпы собрались на Главной улице, полюбоваться орошенными мочой крышами, и будущее виделось им, словно сияющий мираж, заманчивый и такой близкий.

Но, увы, ожидания славного лета 1897-го не оправдались. Исчерпались запасы соляных шахт, лопнул мыльный пузырь недвижимости, и закрылась железнодорожная линия «Бертон». Власти перенесли главную ветку дальше на восток, к побережью, а жители оказались в бесконечном водовороте тоскливых «вот если бы» и «может, когда-нибудь». Ежегодно сокращались масштабы празднования Четвертого июля, в конце концов оказалось, что участников парада больше, чем зрителей.

В последующие годы ситуация практически не менялась: больше участников парада, чем зрителей. Жизнь обходила городок стороной, мелькая где-то вдалеке, на телеэкранах и в радиорепортажах, а в Райских Кущах за пять лет так и не удосужились организовать парад на Четвертое июля. Только сдоба и традиционный поджаренный на палочках зефир. (Раньше День Независимости отмечали жарким по-венски, но в один прекрасный день муниципалитет объявил о банкротстве, и бюджет урезали.)

Мэрия Райских Кущ незаметно растратила всю казну — так высыхает лужа, пока на нее никто не смотрит. Городскими финансами занялась администрация округа, обычные церкви закрылись, вместо них появились заклинатели змей и сладкоречивые баптисты, что выслеживают унылых жителей унылых мест, жаждущих духовности. Или хотя бы развлечься нехитрыми самодельными проповедями.

Теперь главная улица, широкая и пустая, тянется мимо заколоченных магазинов и пустых стоянок. В трещинах тротуаров растут сорняки, а посреди дороги лежат разомлевшие от солнца псы. Такое вот место. Если собака приляжет поспать на проезжую часть, ей ничто не угрожает. Машины ездят медленно и редко, и водители, скорее всего, просто объедут псину: пускай себе спит. (Частенько они знают и хозяина, и даже кличку.) На улицах Райских Кущ ни души. Для полной картины не хватает лишь перекати-поля. Зато сколько угодно его современных аналогов: ветер играет с целлофановыми пакетами, они шуршат по переулкам, пачкаются в пыли, застревают в заборах.

— Боже милостивый, — произнес мистер Этик, когда Эдвин сбавил скорость. — Город-призрак.

Не совсем. Несколько магазинов все же работали, в том числе — старая пыльная бензоколонка с ржавой, лениво поскрипывающей на ветру вывеской.

Эта бензоколонка словно явилась из другой эпохи. В стареньком пузатом холодильнике стояли бутылки «Фрески».

— «Фреска»? — удивился мистер Мид. — Ее разве еще выпускают?

Причем у этих бутылок не было отвинчивающегося колпачка. Приходилось открывать о прилавок.

— Добро пожаловать в Райские Кущи, — приветствовал их хозяин. Этого человека явно сработали из запчастей. Острые торчащие уши, крохотные глазки, и лицо без подбородка плавно переходит в отвисшую шею. Глаза разные. И к тому же один выше другого. (Что неудивительно. В этих местах — мировой центр практического кровосмешения, где мужчина говорит: «Познакомьтесь, это моя жена и сестра», а рядом стоит всего одна женщина.)

— Если зазвучит тема из «Освобождения», я сматываюсь, — прошептал мистер Этик.

— Я тоже, — сказал мистер Мид. — Первые же признаки банджо или содомии — и ходу отсюда.

Но, несмотря на все вышесказанное, владелец бензоколонки оказался замечательно талантливым. На досуге почитывал старые учебники по алгебре, говорил по-испански и на двух венгерских наречиях, а однажды исключительно из разного хлама соорудил амфибию. (Если бы поблизости имелся водоем для испытания механизма, достижение больше бы впечатляло. Может, все-таки он дитя инцеста…)

Обитатели Райских Кущ любят говорить, что живут на самом краю пустыни, хотя на самом деле четкой границы между, скажем, полупустыней и полностью безводной пустошью не имелось. Конечно, для жителей Силвер-Сити этот городок находился «там, в пустыне». Райские Кущи мерцали от зноя, волны сухого воздуха перекатывались с крыши на крышу, а прогретые красные пески трескались и шелушились, словно обожженная солнцем кожа.

— Дождя с полгода нет, — продолжал владелец заправки. — Когда в последний раз пошел дождь, земля была такой сухой, что прямо стонала от облегчения. Конечно, в переулках началась слякоть, и много обуви там позастревало, зато на пару дней распустились цветы, поэтому все это к добру.

— Наверняка. — Эдвин прижал холодную бутылку «Фрески» к разгоряченному лицу. Если бы не вязкий осадок на дне, он вылил бы на себя содержимое и встряхнулся, как мокрый пес.

К прилавку, сверкая своей самой неискренней улыбкой, подошел мистер Мид:

— Здорово, дружище. Мы ищем моего приятеля по университету. Зовут Макгрири. Случаем не знаешь, где его найти?

Человек недоверчиво сощурился:

— По университету, говоришь?

— Точно. Мы с ним старые знакомые.

— Да? И сколько ж тебе лет? Старине-то Джеку все восемьдесят. Вырос в годы Великой депрессии, воевал за морем. Высадился на нормандском побережье, один из первых. Три раза был ранен, но его штопали и отправляли назад. Освобождал Европу. Вы что, вместе штурмовали нормандские пляжи?

— Я разве сказал «мои приятель по университету»? — Мистер Мид рассмеялся. — Я хотел сказать «приятель моего отца». Они вместе сражались. Оба герои.

— Интересно… — Глаза хозяина бензоколонки так сузились, что превратились в щелочки. — Говорят, Джека с позором демобилизовали, вытурили за то, что занимался контрабандой патронов из военного магазина. Семь месяцев тюряги за спекуляцию, он с позором ушел со службы. Вам нужен этот самый Джек Макгрири?

Мистер Мид подался вперед и хрипло проговорил:

— Может, Джек и наделал ошибок, но для меня он остается героем.

— В самом деле? — не поверил хозяин.

Пока мистер Мид все больше увязал в неуклюжих попытках дипломатично обхитрить местного жителя, Эдвин бродил по унылому магазинчику, дивясь выцветшим упаковкам и пыльным ценникам. Старые пупсы-голыши рядом с почтовыми открытками 1940-х годов в рамках-подставках, которые больше не вращались; на полках лежали карбюраторы и тут же в родной целлофановой упаковке — восьмидорожечные кассеты Машиниста Вилли. А затем, когда он рассматривал упаковки гвоздей разной длины и старые свечи зажигания, что-то привлекло его внимание. Он поднял голову и уперся взглядом в потускневшую выцветшую рекламу жевательной резинки «Красная Семерка». Эдвин не мог понять, что такого в этом плакате с загнутыми уголками, выцветшем от солнца и возраста. Он хорошо помнил «Красную Семерку». Ее перестали выпускать, когда он учился еще в начальной школе (кажется, Красная Краска № 7 вызывала врожденные дефекты у лабораторных крыс), хотя в странах третьего мира она продавалась до тех пор, пока изготовителя не поглотила «Ригли».

При чем тут «Красная Семерка»? Что такого в этом плакате? И тут он понял. Внизу плаката выцветшие буквы рекламной фразы. «Красная Семерка» продавалась упаковками по две за цену одной, и слоган, набранный разномастными буквами, гласил: «Твоя упаковка суперароматной резинки! Два пузыря в одном!» Эдвин похолодел. По коже побежали мурашки — так бывает, когда вы перешагиваете могилу, и тут ветер шуршит в траве. «Твоя УПАКовка СУперАрматной РЕзинки». Тупак Суаре! Вот оно! Разгадка близка.

Эдвин вернулся к прилавку и шепнул мистеру Миду:

— Пойдемте отсюда.

Но тот уже настолько завяз в паутине лжи, что никак не мог выпутаться.

— Значит, — говорил владелец магазина, — инструктор кузена твоего отца по строевой подготовке разыскивает Джека Макгрири, чтобы исполнить последнюю волю и завещание анонимного дарителя, а вы действуете от его лица?

— Да, да, черт возьми, — отвечал мистер Мид. — Ну так где он?

На Эдвина внимания не обратили, и он, вздохнув, перевел взгляд на конфеты и дешевые безделушки вдоль кассового аппарата (допотопного, где каждая цифра появлялась в отдельном окошке). И там, рядом с конфетной жвачкой и пластиковыми вертушками, он увидел наклейки в картонной коробке. Маргаритки. Десять центов штука.

— Я почти не вижу Джека. Он здесь не бывает. Эдвин перевел взгляд на продавца:

— Джек Макгрири тут завсегдатай. Бродит, высматривает и как-то купил пригоршню этих наклеек.

Человек за прилавком замолчал. Обернулся и посмотрел на Эдвина:

— Откуда ты знаешь про цветочки?

— Где он? — спросил Эдвин.

— Я не особенно жалую Джека, — ответил тот. — Как и все остальные. Но мы его терпим, так было и так будет, и не позволим, чтобы тут ошивались всякие пронырливые кредиторы. У меня под прилавком хорошо смазанная двустволка двадцатого калибра. Если вы сейчас же не уберетесь, я застрелю вас за нарушение владений. — Он сделал ударение на слове «застрелю».

Мистер Мид фыркнул:

— За нарушение владений в общественном месте в рабочее время не убивают.

— А у нас убивают. Муниципальное распоряжение 7701. Убирайтесь, пока я не разозлился. — И он потянулся рукой под прилавок.

— Хорошо, хорошо, — сказал мистер Мид. Они ретировались, входная дверь за ними захлопнулась. — Куда теперь? — спросил мистер Мид.

— В библиотеку, — ответил Эдвин.

Библиотека, построенная из песчаника в величественном поздневикторианском стиле, оставалась главной архитектурной достопримечательностью округа, хотя некогда внушительная площадь превратилась в жалкий клочок бурой травы вокруг давно не функционирующего фонтана. С парковых скамеек, утопших в высоких сухих сорняках, облезла краска, словно при неизлечимой экземе. На садовой дорожке раскрошился бетон, а ступени библиотечной лестницы стерлись. Но все же здание не потеряло своего великолепия за все эти годы.

Внутри было пыльно и темно, и, по контрасту с обжигающим солнцем на улице, если не прохладно, то хотя бы не жарко. Библиотекарша, высокая тонкогубая дама с душком серы и адского пламени, пряталась за стопками старых книг; пришлось ее выискивать.

— Есть кто-нибудь?

Тишина. Они видели, как дама пригнулась, делая вид, будто не слышит. Может, не заметят и уйдут.

— Простите за беспокойство, но мы бы хотели…

— Библиотека закрыта.

— На табличке написано: «Открыто».

— Ну и что? — отрезала она. — Библиотека закрыта. Работает только утром, это все знают.

«Где-то я видел ее, — подумал Эдвин. — „Американская готика“. Она стояла рядом со стариком с вилами».

— Мы ищем Джека Макгрири, — сказал мистер Мид.

Ее суровое недовольство сменилось лукавым любопытством.

— Мистера Макгрири? Опять что-то натворил?

— Возможно, — ответил Эдвин.

Дама просияла, разве только в ладоши не захлопала.

— Я так и знала! Я знала, что ему это с рук не сойдет.

— Что не сойдет? — переспросил Эдвин. — О чем это вы?

— Его прошлое. Он — сквернослов. Совершенно не воспитан. Ему нельзя доверять, это все знают. Агнес застукала его в «Экон-Еде», когда он ел сардины прямо из банки. Представляете? Притащил с собой открывалку в магазин.

— Мы не насчет сардин, — сказал Эдвин.

— Нет? — Она была явно разочарована.

— Нет. Нам нужно его найти, и мы думали, вы нам поможете. Он ведь частенько бывает здесь.

— Да уж частенько, — неодобрительно проговорила дама. — Почти каждый божий день. Выдернет книжку то тут, то там, всю систему нарушает, увозит их домой под солнцем, в своей раздолбанной тачке. Ее он тоже стащил из «Экон-Еде». Сегодня утром приходил. Сбросил груду книг, все просроченные, на полях эти ужасные каракули. Сколько раз я предупреждала его, чтобы не писал в книжках, а он отвечает: «Да ладно, в этой ужасной дыре все равно больше никто не читает». Он, конечно, сказал не «ужасной», а по-другому. Не буду произносить вслух. Он невозможный сквернослов.

Мистер Этик оглядел стеллажи — трехэтажные полки, ржавеют старые стремянки на колесиках. Затхлый воздух пахнет плесенью. Все заполнено словами и пронизано мыслями. Не библиотека, а склад потерянных сочинений.

— Новых поступлений нет с 1920-х, — с неуместной гордостью заметила библиотекарша. — Большая часть книг — дарственный фонд 1894 года. Сюда приезжали ученые из университета в Фениксе, составлять каталог нашей коллекции. А этот мистер Макгрири все читает их и читает. Они слишком ценные, чтобы их читать, понимаете? Многие — первоиздания. Некоторые стоят не меньше тысячи долларов. Тысячи, только подумайте.

— В самом деле? — произнес мистер Этик. — И которые же из них?

Что-то насторожило Эдвина.

— У вас только старые книги? Новинок нет? Мистер Макгрири только старые читает?

— Нет, что вы. Он читает все подряд. Почем зря ругает нашу внутреннюю систему выдачи книг. Он всегда заказывает книги из главного отделения и жалуется, когда не приходят. Совершенно невыносимый человек. Настолько пресытился, что как-то на выходных объездил всех городских букинистов. Привез в своем ужасном пикапе коробки книг. Столько книг, вы не представляете! Ни за что не догадаетесь каких.

— По самосовершенствованию, — сказал Эдвин. — Коробки книг по самосовершенствованию. Я мог бы составить список: «Сила позитивного мышления», «Простая жизнь в сложном мире», «Бизнес по-буддистски», «Забытая дорога»…

Библиотекарша отпрянула.

— Не знаю, как они там назывались, но да — по самосовершенствованию. Все до единой. Груды книг. Но вы-то откуда знаете?

— Я знаю мистера Макгрири лучше, чем вы думаете, — ответил Эдвин. Ему все больше казалось, что он слышит собственное эхо. А вдруг Джек — просто осколок его отражения, вдруг все это время он преследовал свою тень?..

— А я вот что знаю, — сказала библиотекарша. — Джек Макгрири — совершенно ужасный человек. Почти каждую неделю ездит в Силвер-Сити. Якобы сдает анализы, но мы-то знаем, чем он занимается. — Она перешла на торжественный шепот: — Распутничает и пьет. Да, распутничает и пьет. У него низменные страсти. Когда он сюда приходит, я боюсь за себя, просто боюсь. За себя и за свое целомудрие. Частенько он сидит здесь все утро, горбится над какой-нибудь непонятной книгой. Когда мы вдвоем, наедине, я словно в ловушке. У любой разыгрались бы нервы. Он… от него исходит что-то животное. А теперь простите, но я разволновалась не на шутку. Это от жары. Я просто плавлюсь. Пойду домой, полежу.

Вперед, ослепительно улыбаясь, шагнул мистер Мид — он снова напустил на себя городскую вальяжность, как и на бензоколонке. Сейчас, однако, это сработало. Библиотекарша приняла его покровительственный тон за лесть.

— Мисс, не в моих правилах докучать даме, — начал он, — но, быть может, вы нам поможете? Мы ищем мистера Макгрири. Для его же блага. У нас только адрес почтового ящика, а когда мы пытались прозвониться ему с мобильника, оказалось, что его номер недоступен.

— Да, — сказала она, — телефонная станция его отключила. Как раз на прошлой неделе.

— За неуплату?

— Нет. За дурацкие звонки. Он названивает членам Торговой палаты и морочит им голову своими идеями. Директору банка тоже. У нас только один банк, понимаете ли, а мистер Макгрири грозится открыть счет в другом месте. Тут ходят слухи.

— Какие слухи?

— О его деньгах. Будто он хранит деньги в матрасе. Будто он на самом деле миллионер. Будто он продал душу дьяволу. Представляете? (В Райских Кущах дьявол считался решающим козырем. Крыть эту карту было нечем. Если Джек Макгрири в сговоре с дьяволом, этим все сказано.)

— Его адрес? — спросил мистер Мид довольно невежливо.

— Ах да. Он живет на трейлерной стоянке, через дорогу от старой конторы «Компаскора». Его сложно не найти. Там только один трейлер. Остальные давно уехали.

— Скажите, — спросил Эдвин, — вы не слышали о книге «Что мне открылось на горе»?

— Я не читаю книги, — твердо сказала библиотекарша. — Чтение — для праздных умов.

— Полностью с вами согласен, — улыбнулся он.

Глава сорок восьмая

«Он живет на стоянке трейлеров, через дорогу от старой конторы „Компаскора“. Его сложно не найти».

Но им удалось. «Старая контора „Компаскора“» оказалась заколоченным строением из шлакоблоков с жестяной крышей, отличительной особенностью которого было полное отсутствие характерных черт. Ничего себе ориентир. (Сами рельсы давно убрали, но от них остался невидимый след — через центр города тянулся длинный прямой шрам пустоты.)

— Старый «Компаскор»? — удивился старик, ковылявший на костылях по Главной улице. — Вы мне что, голову морочите? Громадная была компания. Все знают, где старый «Компаскор». Кстати, они больше не страхуют. Закрылась, вот уж семь лет как. Где находится? Старый «Компаскор» то есть? Рядом с аптекой. Это ж как дважды два.

Эдвин вздохнул/зарычал, сдерживаясь с большим трудом:

— И где старая аптека?

— Да рядом со старым «Компаскором».

Ну еще бы. Тут Эдвин выскочил из машины, перешел улицу и избил калеку его же костылем до потери сознания.

— Мы ищем стоянку трейлеров, — на самом деле сказал он. Старикан артачился:

— Стоянку трейлеров? Ее давным-давно нет. Там только тронутый Джек Макгрири. Нелюдим, с нами не общается. Совсем замкнутый. Не нашего круга он. Думает, что лучше остальных. Выскочка. Если Джек Макгрири думает, что он такой великий и могучий, то пусть тогда…

Эдвин вздохнул:

— Так куда нам ехать?

— …А еще Джек твердит школьным опекунам, что нельзя проводить в школе богослужения, ведь школы «по природе своей должны быть мерзкие». Ну и что, по-вашему, это значит?

— Мирские. — Эдвин снова вздохнул. (В Райских Кущах он очень часто вздыхал. Так действует на людей этот город.) — Наверняка он сказал «мирские».

— Проклятый атеист, скажу я вам. Если нужен Джек — пожалуйста. На том углу свернете на Вязовую, — (на Вязовой улице не оказалось ни одного вяза), — потом на Дубовую, — (то же самое), — потом на Проезд Океанского Бриза (ни того, ни другого, ни третьего; вместо проезда обычная гравийная дорожка). Увидите пустой участок и вагончик. Это логово Джека. Будьте осторожны, Макгрири — опасный тип. Он бузотер. Бузотер и выскочка. Как-то на городском собрании разошелся и потребовал у Эллена объяснить, куда он девает процент с пенсионного фонда городских рабочих. Я говорю ему: «Сядь, Джек, никому это неинтересно». Знаете, что сказал этот двинутый? Говорит мне…

Эдвин поспешно нажал на газ, из-под колес вырвалось сухое облако пыли.

— Убийство в целях самозащиты, — сказал с заднего сиденья мистер Этик. — Если прибьешь говорливого старого козла, то присяжные равного с тобой сословия тебя оправдают.

Эдвин взглянул в зеркало заднего вида. Старикан все еще разглагольствовал в пыли.

— Может, ты и прав, Боб. Может, ты и прав.

Глава сорок девятая

Серебристый трейлер плавился на жаре, в металле отражался слепящий ультрафиолет солнца пустыни. Указатель, выцветший почти до невидимости, гласил: «Парковое сообщество „Прекрасный Вид“», но кроме «одинарного» вагончика никаких признаков стоянки, теперешней или бывшей, полукочевой или оседлой. Посреди замусоренного двора располагался ржавый пикап без амортизаторов, к дальнему столбу косо протянут шнур удлинителя. Куда ни глянь — ровная коричневая линия горизонта.

— Как тут можно жить? — прошептал мистер Мид. Его лицо вспотело, голос осип. — В металлическом трейлере на солнцепеке? Там же, должно быть, как в печи.

Эдвин выключил мотор, машина прокатилась еще несколько метров и замерла. Тишина. В вагончике никакого шевеления, никто не отодвинул занавеску, никто не скрипнул дверью.

— Может, ближе подъехать? — предложил мистер Этик, оценивая расстояние от машины до двери.

Эдвин выбрался наружу и, заслоняясь ладонью от солнца, присмотрелся к вагончику. Этик и Мид последовали его примеру. За кадром тихо зазвучала тема из фильма «Хороший, плохой, злой».

— Смотрели «Дикую банду»? — спросил Эдвин. — Поставил Сэм Пекинпа. В конце кучка ковбоев идет по центру улицы на последний бой. В общем, как и мы. Давайте воплотим художественные замыслы Пекинпа в жизнь.

— А их всех не убили в конце? — поинтересовался мистер Этик.

— Тихо! — воскликнул мистер Мид. — Видели? Боковое окно, вон то. Занавеска дернулась. Только что… вон, опять! Опять, видели? — Он понизил голос: — За нами следят.

Он расправил плечи и выступил вперед, держа высоко над головой «Что мне открылось на горе». Этот замусоленный экземпляр ехал с ним из города, и сейчас мистер Мид держал его примерно так, как восточные европейцы выставляют амулеты и зубки чеснока, дабы отогнать опасность. Или нечисть.

— Мистер Макгрири! — гулко раскатился в пустоте его голос. Кричать в бесплодной пустыне — все равно что в безвоздушном пространстве: ничто не отражает звук, поэтому он растворяется в тишине. Ни гор, ни эха. — Мистер Макгрири! Можно переговорить с вами? Мы — ваши поклонники. Нам понравилась ваша книга!

Последовал незамедлительный и неожиданный ответ — грянул выстрел, и книжка в руке мистера Мида взорвалась. В воздух вспорхнули обрывки.

— Господи помилуй! — мистер Мид бухнулся на колени, а мистер Этик головой вперед нырнул на заднее сиденье. Эдвин непроизвольно отскочил, но держался молодцом. Не побежал и не спрятался.

— Сукин сын нас убьет! — завопил мистер Мид и, пригнув голову, кинулся на переднее сиденье. Одно дело смотреть в проржавевшее дуло советского автомата, а другое — встретиться со злым гением в его собственном дворе.

— Поехали! — крикнул он. — Живо, живо, живо! Эдвин с отвращением обернулся и посмотрел на две съежившиеся в машине фигуры.

— Мистер Мид, если бы он хотел, он бы вас уже шлепнул. Он целился в книгу.

— Плевать! Хватит. Ради всего святого, садись и поехали!

— Я знал, что вы трус, — сказал Эдвин. (Презрение вылетело, словно плевок.)

— Мы уезжаем, — бросил мистер Мид. — Немедленно. Вопрос закрыт.

— Неужели? А вот вам новость: ключи-то у меня, — Эдвин звякнул ими в воздухе. — Никуда не едем. Мы закончим то, что начали.

Снова повернувшись к блестящей обшивке вагончика, он глубоко вздохнул и выпрямился. Рубашка прилипла к спине, с волос капал пот, но он заставил себя успокоиться.

— Мистер Макгрири! Меня зовут Эдвин де Вальв. Я редактировал вашу книгу. Мы еще разговаривали по телефону, помните?

Молчание. Тишина действовала на нервы, от жары кружилась голова, еще немного, и начнутся галлюцинации. Он шагнул вперед… и пуля взметнула фонтан песка в нескольких дюймах от ступни.

— Запасные ключи! — крикнул мистер Мид. — Под задним половичком, Боб. Ну-ка!

Мистер Этик переполз на водительское сиденье, скрючился под приборной доской, повернул зажигание и включил задний ход.

— Эдвин, — крикнул он, — мы за подмогой! Держись, мы вернемся!

— Стой! — Эдвин побежал следом, но мистер Этик погнал машину задним ходом сквозь пыль. — Вернись! Вернись, бессердечная тварь!

И они уехали. Эдвин остался один, спрятаться было негде. Он повернулся, поднял руки и принялся ждать выстрела. Но выстрела не последовало. Вместо этого из глубины вагончика раздался низкий рокочущий звук. Сдавленное хихиканье превратилось в смех, а затем в громкий раскатистый гогот. «Это последнее, что я услышу? — подумал Эдвин. — Смех безумного Мефистофеля? И все?»

Пот ручьями стекал по телу, пропитал штаны под ремнем, заставлял морщиться, соленая пелена застилала глаза. Эдвин сделал шаг, другой. Медленно-медленно. А затем рванул с места, пригнулся и помчался (вернее, поскакал), петляя, к входной двери.

— Не стреляйте, — крикнул он. — Я сейчас войду, и я безоружен. Не стреляйте!

Ах, но это не совсем так — оружие, конечно же, у него было. Маленький пистолет с патроном в патроннике и снятым предохранителем прикреплен липучкой к внутренней стороне правой икры.

— Я к вам с добрыми намерениями! — прокричал Эдвин. Он говорил неправду.

Дверь распахнулась в удушливую тьму, пропитанную едким запахом пота и табака.

— Джек! — окликнул Эдвин.

Он ожидал, что его встретят дуло в лицо и безумный пылающий взгляд. Вместо этого перед ним оказалась комнатушка, заваленная… книгами. Коробки с книгами высились повсюду. Единственным свободным местом были софа с мятыми простынями и потертыми линялыми подушками да просевшее кресло с пледом, рваное по швам, вокруг, словно после взрыва, валялись хлебные корки и стаканчики из-под кофе. Всюду коробки и книги. Книги и коробки. А посреди всего этого, в полумраке стоял Джек Макгрири.

Оружие — какая-то охотничья винтовка — лежало на кухонном столике, заваленном утварью, грязными тарелками — и опять же книгами. Джек был в майке, перед ним стояла бутылка «Южной отрады» и треснувший стакан. Луч света из окна освещал сбоку его лицо. Лицо медведя. Лицо боксера. Тяжелая челюсть, квадратный подбородок, сломанный нос, щетина. Глаза смотрели на Эдвина сквозь стекла полуочков для чтения, которые придавали этому человеку странный эксцентричный вид. Неровно постриженные белые волосы взлохмачены, словно он только встал после беспокойного сна. К стакану и бутылке виски тянулись огромные ручищи, будто руки каменщика: корявые разбитые суставы, тяжелые пальцы, загрубевшая кожа. У гуру или писателя таких рук не бывает.

Через много лет, когда детали забылись, в памяти Эдвина остались не глаза (холодные, каменно-серые) и не внушительная фигура (под два метра и весом не меньше трехсот фунтов). Нет. Запомнились именно руки, огромные тяжелые ручищи.

Голос Джека оказался хриплым и низким.

— Так-так-так. Эдвин де Вальв. Редактор и профессиональный мудила. Наконец-то нашел меня.

— Добрый день, Джек.

— Выпьешь? Эдвин кивнул.

— И себе налейте. Выпить перед смертью.

Но Джек не двинулся с места. Прищурясь, глядел на Эдвина так, словно хотел прервать его существование одной лишь силой воли.

— Чего явился?

— Потому что все знаю. Про Гарри Лопеса. Про весь это фарс. Черт, я даже пытался убить Гарри. — Скрытую угрозу Джек пропустил мимо ушей.

— И что, он мертв?

— Нет, к сожалению, — сказал Эдвин и мысленно измерил расстояние от руки с бутылкой виски до курка винтовки, прикинув, успеет ли он нырнуть, выдернуть пистолет, эффектно перекатиться через плечо и, возможно, сказать пару выразительных прощальных фраз, стреляя в широкую грудь. — Вы, вероятно, слышали, — продолжал Эдвин. — Гарри завязал с ролью «просветленного учителя» и отрекся от своей божественности. Что ж, жалеть тут не о чем, актер из него неважный. Великим трагиком его никак не назовешь.

— Точно, — Джек хрипло хохотнул. — Бэрримора из него не вышло. Слыхал его шотландский выговор?

— Нет. Меня он порадовал… точнее, навязал мне свой ирландский.

— Один хрен. Славный малый, приятный паренек. Но не орел.

— Что касается вашей книги, Джек… На прошлой неделе ее тираж достиг шестидесяти пяти миллионов. Не считая бесчисленных побочных изданий, выдержек и аудиозаписей. Шестьдесят пять миллионов, Джек. И это не предел. Творится что-то небывалое, мы такого еще не видели. Вначале, когда книгу только стали раскупать, я сказал себе: «Возможно, это очередное „Небесное пророчество“». Но все оказалось гораздо серьезнее.

Джек засмеялся. Смех его был шершавым, словно холст, — словно этот холст разорвали пополам.

— Ну да, «Небесное пророчество». Представление идиота об умной книжке.

— Послушайте, Джек. — Эдвин сделал еще шаг. Словно играл в смертельный вариант игры «Можно, мама?». Можно сделать еще малышовый шажок? Ты не спросил: «Можно, мама ?»

— Не двигайся. — Левая рука Джека легла на винтовку, а правой он одновременно и молниеносно опрокинул в рот бутылку «Южной отрады». — Я владею обеими руками одинаково. Иногда полезно.

— Ладно вам, Джек, мне можно доверять. Я ведь ваш редактор. Отношения редактора и автора должны строиться на доверии.

— Так это ты, придурок, хотел назвать мою книгу «Шоколадом для души» или еще каким-то дерьмом.

— Ну да. Но потом я осознал свою ошибку, я понял, что не прав. И все напечатали так, как было. Не изменили ни слова, ни запятой, как вы хотели. Я выполнил ваши пожелания, Джек, — а все почему? Потому что я честный человек.

— Козел ты. Просто у тебя не осталось выхода. По своей непроходимой глупости ты вычеркнул из контракта строчки, разрешающие издателю любые вольности. Как я смеялся. Где еще найдешь такого болвана? Такого мудака?

Эдвин скорчил рожу, которую при желании можно было принять за улыбку.

— Да, вы меня просто насквозь видите. Я идиот, верно. Но хочу узнать одну вещь… («Пока вы живы», — чуть не вырвалось у него.) Как вам это удалось? Вывести эту совершенную формулу? Ведь все работает, Джек. Всё. Упражнения по выработке уважения к себе. Похудение. Как бросить курить. Даже Ли Бок. Как, Джек? Я должен это знать.

— Ли Бок? — Джек подавился сигаретным дымом и отхаркнул мокроту. — Видишь ли, — прохрипел он, — Ли Бок — это сокращение от Лилы Бокенмайер. Была у меня знакомая шлюха в Луизиане, когда мы там стояли. После войны. Знала всякие разные штучки, эта Лила, но в книжке — ее коронная. Нечто вроде фирменного знака. Лучшие двенадцать баксов, что я потратил в жизни. Черт, с тех пор прошло… сколько?… пятьдесят, шестьдесят лет, а то и больше. Я слышал, она в доме престарелых во Флориде. Вышла замуж, у нее дети, внуки. Жила в пригороде. До сих пор получаю от нее открытки, но ум помутился. Болезнь Альцгеймера. Или, может, от старости. Так вот, когда я писал книгу, я собирался вставить туда «уникальную сексуальную методику», а Лила всегда была в этом деле на высоте. И просто ради экзотики назвал ее Ли Бок. Этакий мистический дух восточной тантры.

— А как же Ли Бок для гомосексуалов? Джек пожал плечами:

— Все любят думать, что относятся к той или иной субкультуре, но наши тела — и мозги — устроены одинаково. Сходство важнее различий. Я просто провел аналогии.

Он выбросил окурок в кастрюлю, стоящую в раковине; раздалось легкое шипение. Когда глаза привыкли к темноте, Эдвин четче разглядел лицо Джека. Незаметными шажками приблизившись еще немного, он разглядел паутину красных прожилок, избороздивших нос старика, — свидетельство горького пьянства и еще более горькой жизни.

Джек Макгрири оглядел коробки и хлам, тяжко вздохнул:

— Кто бы мог подумать, что в таком тесном вагончике помещается столько барахла…

На стене виднелись светлые квадраты — там раньше висели картинки, но сейчас все они лежали в коробках. Джек поднял пачку бумаг, похожих на вырезки из журналов (на самом деле страницы из редких книг, он вырезал их перочинным ножом) и бросил в картонную коробку.

— Лет сорок назад я приехал на эту стоянку трейлеров, тогда здесь яблоку негде было упасть. Трейлеры стояли четкими прусацкими рядами, блестели под солнцем. Тогда еще никаких озоновых дыр не было. Они были новшеством, как спутник в космосе. Конечно, Райские Кущи уже тогда стали сонной дырой, прямо в летаргию впадали, но я не думал, что городишко настолько опустится. Год от года мельчал, хотя, казалось, куда уж мельче. Ссыхался, как мумия.

— Вы тут родились? Джек кивнул:

— Да. Прыгнул прямо в руки финской акушерки, звездной ночью, под молодой луной. Так, по крайней мере, говорила мама. Пару лет прожил в Силвер-Сити. Служил на военном флоте, потом в торговом. Учился в университете Феникса по «солдатскому биллю» — пока не прознали мое происхождение и не выперли. После одной неувязочки вернулся в Бельгию.

— Спекуляции.

— Слыхал, значит? Эдвин кивнул.

— Академическая карьера пошла коту под хвост. Досадно, конечно, мне ведь нравилось учиться. Любил читать, размышлять. Любил крутить мысли в голове, смотреть на них с разных сторон, с каких только мог. Я изучал физику, бухгалтерское дело, литературу, философию и много чего еще. Брался за любой предмет, который мне нравился.

— И в конце концов оказались здесь, в этой жалкой дыре. Почему? Как так получилось?

— Ты не смотри, что я скромный отшельник. Я за свою жизнь сделал больше, чем ты бы за десять. Воевал в Бангкоке и Гуаякиле. Меня искалечили и как небоеспособного отправили в Австралию. Я пил с королями и шутами, аферистами и красотками. Побывал во всех часовых поясах и почти на каждом континенте. Я даже не помню, откуда у меня некоторые шрамы. Я валялся пьяным в трущобах и на тропических курортах. Ездил автостопом, снимал чужих жен, навил петель вокруг земного шара больше, чем Магеллан. Но всегда возвращался сюда. Тут мой дом. — Он оглядел темную душную каморку. — Всегда возвращаюсь. Я вроде заключенного, которого отпускают на день под честное слово.

К этому времени Эдвин уже проскользнул к кухонному столику и даже ненароком сдвинул дуло Джековой винтовки на другой край. Сев у столика, он небрежно положил руку на ногу, подергал липучку, дотронулся до пистолета. Просто проверить. Коснулся рукояти, гладкой и манящей.

— Вы не ответили на мой вопрос: как вам удалось вывести формулу счастья? Вряд ли в Тибете, я полагаю.

Джек рассмеялся:

— Я говорил, что в Тибете? По-моему, в Непале. Впрочем, какая разница.

Эдвин подался вперед и понизил голос:

— Я думал, вы создали сложную компьютерную программу. Или что вы злой гений, который устроил массовый гипноз, этакий Распутин самосовершенствования. Что верно?

— Я забыл тебе налить.

Джек выудил наименее грязный стакан из раковины, обтер майкой, плеснул в него виски. Эдвин не возражал. Подавив отвращение, он выпил залпом. И по-мужски пискнул:

— Хорошо пошла.

— Старик мой арендовал небольшую ферму, — сказал Джек. — Остров Сент-Килда, Гебриды, он оттуда родом. Гранитные острова-призраки у черта на рогах. Оттуда происходят пять фамилий, моя — одна из них. Все разъехались с острова еще в 1920-х. Осталась пара каменных домов, кладбище да поле безымянных могил. Старик мой подался в Америку за лучшей жизнью. Подался с другими, набился целый пароход разных Макгрири, и все они хотели наняться в угольные шахты Кейп-Бретона. Отец искал работу на побережье, прошел угольные залежи до самых Аппалачей, был наемным рабочим, работал в соляных копях, осел здесь — такой вот переход. От черного угля к белой соли — в этом мой старик. Бедный мой старик. Уголь въедается под ногти, а соль — под самую кожу. «Мы солью потеем, — говаривал он. — Не забывай об этом». Соль он называл «основой жизни». Влюбился в мою мать, и они тут поселились. Вкалывали всю свою невзрачную жизнь. Их похоронили на кладбище, на восточной окраине. Рядом. Могилы прикрывала тень, но несколько лет назад от голландки погибли все деревья, и там солнце палит, никакого укрытия. А ведь оба они из более прохладных земель, что самое обидное. Мать из Скандинавии. Она рассказывала про снег, какой он на ощупь и на вкус, как становится водой в руке. Белый и чистый. Основа жизни. «Как соль?» — спрашивал я. А она резко отвечала: «Нет. Не как соль. Совсем другой».

Джек взял очередную сигарету, оторвал фильтр, поискал спички. Он хотел было включить газовую конфорку, но Эдвин щелкнул своей псевдо-«зипповской» зажигалкой. Джек прикурил молча, даже не кивнул в знак благодарности. Вся комната была пропитана осадками сигаретного дыма, которые ложились на все поверхности бурым лаком, патиной запаха, маслянистой пленкой.

— Райские Кущи, — продолжал Джек, — гиблое место. Мой старик работал на железнодорожном складе, дослужился до начальника склада и тут же начал строить дом своей мечты. Весьма внушительный. Высокое здание, ставни, широкая лестница, в каждой комнате библиотека. Но тут на севере разразился этот Великий Калиевый Бум, вся экономика дрогнула, а линию Бертон закрыли в самом расцвете. Перенесли рельсы на восток, за холмы, к побережью, и мой старик все потерял. Работу. Дом. Все. Он только успел заложить фундамент. Все его мечты стали дыркой в земле, заросшей травой и полевыми цветами. После смерти матери он брал меня туда и показывал, где должна быть лестница, где веранда… Он рисовал в воздухе и рассказывал о том, чего нет, будто бы действительно там стоял дом. Он выжил из ума, мой отец… И вот появляешься ты и спрашиваешь, как получилась эта книга. Она вышла из Райских Кущ. Вот отсюда. — Он крест-накрест положил руки на обширное брюхо. — Из моего нутра. Из всех прочитанных книг, всей пролитой выпивки, всех проигранных драк, всех пропущенных ударов. Каждый из нас — набор перекрестных ссылок. Каждая женщина, которую я соблазнил, каждый мой обман, грех и победа. Каждое мелкое достижение и каждый крупный провал. Все это кипит внутри, а когда мы умираем, то уносим с собой мириады. Уолт Уитмен, кстати. «В нас мириады».

— Помню, — почти прошептал Эдвин. — Уитмен. «Я противоречу себе? Прекрасно, значит, противоречу себе — я большой, во мне мириады».

— Хочешь знать, в чем секрет книги? Нет никакого секрета. Я просто сел и напечатал. Всю книгу целиком написал на одном дыхании, ничего не исправлял и даже не перечитывал. Я знал, что книга по самосовершенствованию может принести кучу бабок. Знаешь, зачем я ее написал? Да ради денег.

— Почему же вы не вложили их в краткосрочные казначейские векселя и не провернули их по часовым поясам?

— А что, сработало? — спросил Джек.

— Еще бы. Люди сделали на этом миллионы.

— Вот елки-палки… А я просто в очереди стоял за социальным пособием и сочинил памфлет про государственные банковские правила. Лазейки ведь очевидны. Любому молокососу ясно.

— Но ведь для книги нужны исследования… Да, большая часть ее — переработка других книжек по самопомощи, но не главная мысль ее и не то, как она выстроена. Чтобы написать такую книгу, нужно быть специалистом. Годы исследований, глубокое знание человеческой психики. Я думал, что имя на обложке — псевдоним, за которым скрывается коллектив авторов или что-то в этом роде.

— Может, ее написал Фрэнсис Бэкон, — ответил Джек. — Или НЛО. Или ангелы. «Сутенир» ведь печатает кучу этого дерьма. Да, мне нашептали это ангелы. Вернее, коллектив ангелов. Прямо в летающей тарелке. С водоискательными рамками в задницах.

— Я не редактирую книги про НЛО, — сказал Эдвин. — Только по самосовершенствованию.

— Один хрен. Нет, не было коллектива авторов. Я писал тут один в своем трейлере. Просто съездил в Силвер-Сити, накупил дешевых книжиц. Привез коробку и пару недель продирался через наставления, внушения, увещевания, поучения и мозговой онанизм. «Вы не виноваты». «Возлюбите самого себя». «Вы особенны и уникальны — как и все другие». Я скрежетал зубами и вращал глазами так, что увидь ты меня — решил бы, что я эпилептик. Хуже книг я в жизни не читал. Просто чудо, как вся эта дрянь до сих пор не превратилась в самопародию. В общем, прочитал я столько, сколько смог переварить, а потом сел и сварганил собственную версию. Чего не знал, то выдумал. На все про все несколько дней. Неделя, самое большее. Как я говорил, переписывать и не думал. Я знал, что мою книгу купят, в том-то и дело. Я просто давал то, что люди хотели слышать, — и все в одной книжке. Бумага, кстати, у меня еще осталась. Купил оптом, две тысячи листов за полцены в Фениксе. Повисла пауза. Долгая, долгая пауза.

— И все? — недоверчиво спросил Эдвин. — Просто сели и напечатали?

— Да. Без всякого плана. Печатал, пока не заболели запястья, потом голова, и я бросил.

— И вы бросили… — Эдвин никак не мог до конца осознать эти откровения. (Если откровения вообще можно «осознать» до конца.) Не такого он ожидал. Вместо Лекса Лютора, скрывающегося в тайном бандитском логове, перед ним предстал всклокоченный писака, накачавшийся «Южной отрады», который написал книгу «ради денег».

— Что самое интересное, — Джек неожиданно усмехнулся, — я послал ее только в «Сутенир». Это был не обстрел, а одиночный выстрел. Я просто не мог себе позволить рассылать в разные места. Накупив все эти дурацкие книжонки, я едва наскреб на марку.

— Но почему к нам? Почему именно в «Сутенир»?

— Да потому, что вы печатали мистера Этика. И я решил — раз вы издаете такое дерьмо, то издадите все, что угодно. Ваши запросы невысоки.

— Мистер Этик только что был здесь. Мы вместе приехали. Если что, он должен был меня прикрыть.

— Правда? — спросил Джек. — Мистер Этик? Это он книжкой размахивал?

— Нет, это другой. Который удрал, а меня оставил погибать.

Джек просиял.

— Серьезно? Черт возьми, здорово. Эх, он тоже был у меня на мушке. Вот кого надо было шлепнуть, сделать доброе дело для литературы. Английский язык сказал бы мне спасибо. Слог у него отвратительный, а уж содержание… Банальное введение в популярную психологию и самодовольный нарциссизм. Этика? Ха. Извратил само слово. Аристотель, наверное, в гробу перевернулся. Этика — не выбор между добром и злом. Это выбор между серым и серым. Между двумя равно желанными, но взаимоисключающими возможностями. Свобода или безопасность? Смелость или комфорт? Самоанализ или блаженство? Столбец А или Б? Мистер Этик, придурок хренов. Нет, надо было его шлепнуть.

Джек разлил по новой и заставил Эдвина с ним чокнуться.

— За печатное слово! — он поднял стакан. — За персонажей, что существуют лишь на страницах книг, но не знают об этом. За тех, кто существует лишь в книге, но тем не менее живет, дышит и не хочет уходить.

— За нас. — Эдвин был сбит с толку и слегка встревожен.

— За нас, — сказал Джек. — Скажи-ка, Эдди, — ведь все дело в маргаритках?

— В маргаритках?

— Они привлекли твое внимание. И ты выудил меня из макулатуры. Все дело в маргаритках, да?

— Нет, что вы! Конечно, нет. Маргаритки — это кошмар. Невыносимо слащавые. На самом деле я выбросил вашу рукопись, Джек, даже не рассмотрев. И только потом…

— Ну еще бы… — Джек явно ему не поверил. — Все дело в маргаритках. Я так и знал. Не зря я потратил те семьдесят центов.

— Но, черт возьми, Джек, вы разгромили кейнсианскую экономическую теорию на восьми с половиной страницах. Без подготовки такое невозможно. Профессора и министры в панике звонили мне и говорили, что вы подорвали основы их верований.

— А, это… На самом деле кейнсианская теория вмешательства в рынок несостоятельна. Это всем известно. Рынок функционирует вопреки, а не благодаря кейнсианской политике. По-моему, это очевидно.

— Вы изучали экономическую теорию?

— На кой она нужна, эта экономическая теория? Это все равно что изучать карты Таро. Экономика — не наука, это колдовство, принятие желаемого за действительное, ряженое в методику. А король-то голый. У него даже плоти нет. Это мираж. Разрушить современную кейнсианскую теорию так же тяжело, как разрушить сказку. Все равно что сказать: «Вообще-то свиньи не живут в домах, ни из соломы, ни из хвороста или кирпичей». Я писал книгу по самосовершенствованию, а не трактат по экономической теории, но тут по «Общественному ТВ» показали документальный фильм. Я смотрел краем глаза, пока печатал. Что-то о Джоне Мейнарде Кейнсе. Старый пердун, что он понимает? Редкостный придурок. Поэтому я быстрень-ко напечатал о нем главу, указал недостатки и противоречия его теорий.

— Вы сокрушили теорию Джона Мейнарда Кейнса после документального фильма по «Общественному ТВ»? — Недоверие Эдвина быстро переросло в смятение.

— Не совсем. Сигнал пропал, и я пропустил последнюю часть. Тут нет кабеля, только эта вешалка на ящике, поэтому изображение периодически пропадает. Ловить могу только «Общественное» и парочку местных программ Силвер-Сити.

— Вы сокрушили теорию Джона Мейнарда Кейнса после фрагмента документального фильма по «Общественному ТВ»?

— Верно. Плеснуть еще? Эдвин ошалело кивнул:

— Да, пожалуй. Пожалуй, надо выпить.

Он так же залпом влил в себя виски, ощутил, как ноги и руки начало покалывать от подступающего опьянения, и умоляюще спросил:

— А «Семь законов денег»? Я изучал их в университете. Читал, перечитывал, делал выписки, прорабатывал основные постулаты, сравнивал с другими теориями. Вы же не могли просто…

— «Семь законов денег»? А, ну да. Прочитал в сортире. Так, пробежал по диагонали. Мистические выводы не стоят и выеденного яйца, но основной посыл здравый. Вот я и вставил еще главу, очередную пригоршню хлама. А что?

— В общем, — выпив порцию виски, Эдвин утерся тыльной стороной ладони. — В общем… — Но язык его уже не слушался. Да, к этому времени он фактически потел «Южной отрадой», его поры источали виски, ощущения поплыли. — В общем, хватит. Вы, мистер Макгрири, — обманщик и жулик. Вы хуже Сталина. Ваша книга нанесла невообразимый урон близким мне людям — близкому мне человеку. Печаль исчезла из глаз моего лучшего друга. И вы за это ответите! — Он нагнулся, принялся вслепую искать пистолет, привязанный к ноге, но от резкого движения его накренило, и он рухнул головой вперед на край стола, потом на пол. Проклятый кривой палец, где его прежняя проворность? Эдвин тщетно боролся с липучкой (кто бы мог подумать, что она держит так прочно), когда что-то холодное и гладкое коснулось его головы. Это было (конечно же) дуло Джековой винтовки.

— Дам тебе хороший совет, — сказал Джек. — Можешь даже записать: если собираешься нападать, то вначале стреляй, а потом уже пей. В обратном порядке у тебя все шансы здорово напортачить.

— Такого бы никогда не случилось у Старски и Хатча, — горько произнес Эдвин.

— Редактируй себе книги, — сказал Джек. — Пусть другие геройствуют.

Отобрав пистолет и обыскав молодого человека на предмет новых неожиданностей, Джек заставил его сесть на прежнее место и выпить еще.

— Я не сержусь, — сказал он. — Я уже потерял счет людям, которые за все эти годы пытались меня убить.

Эдвин помрачнел — от стыда у него, как полагается, съежились яички — и ничего не ответил. Он молча уставился на столик.

— Зачем ты хотел убить беспомощного старика? — спросил Джек. — Мне семьдесят восемь лет, я живу в трейлере, у черта на куличках. Объясни, зачем?

— Потому что вы убийца, — бросил Эдвин. — То, что вы совершили, то, что сделала ваша книга, — это убийство. Массовое убийство.

— Да ну? И как же ты догадался?

Эдвин поднял голову и, не дрогнув, посмотрел Джеку в глаза.

— Кто мы, Джек? Что мы? Мы ведь не просто тело. Не просто имущество, деньги или социальный статус. Мы — личности. Мы — это наши слабости, причуды, заскоки, разочарования и страхи. Если все это убрать — что останется? Ничего. Лишь счастливые человеческие оболочки. Пустые глаза и приветливые лица. Вот что я вижу теперь. До Райских Кущ это не дошло — пока нет. Но дойдет, не сомневайтесь. И что тогда? Где спрятаться от счастья™? Люди начнут говорить одинаково, улыбаться одинаково, думать одинаково. Индивидуальных черт остается все меньше. Люди растворяются. И все из-за вас, Джек. Вы убийца.

Последовала долгая натянутая пауза, затем Джек произнес:

— Я не убийца. Я лишь преуспел там, где потерпели неудачу Томас Мор, Платон, святой Августин, Шарль Фурье, Карл Маркс и, как бишь его… Хаксли. Я создал не утопию — не выдуманный мир, которого не существует по определению, — а эйтопию. Первый слог от «эйфории», что по-гречески означает «хорошо». Эйтопия здесь и сейчас. И не отрицай, что мир благодаря мне стал гораздо приятнее.

— Приятнее, но не лучше. В том-то и дело. Теперь, когда мы познакомились и я увидел, какой вы на самом деле, уже неважно, убью я вас или нет. Ваши дни сочтены. Вы, со своими пятнами никотина на пальцах, запахом перегара изо рта и грубым манерами, вы — анахронизм, Джек. Вам нет места в новом мировом порядке. Для новой всемирной сияющей Религии Счастья™ вы — еретик. Лишний.

— Ха. Всего-то? И это все, чем ты хотел меня напугать? Так знай, я давно уже анахронизм. А что случится со всеми вами, мне все равно. Плевал я с высокой колокольни. После меня хоть потоп. Я умру, и мир для меня умрет. И наплевать мне, каким станет будущее — унылым, горьким или умащенным и сияющим. После моей смерти все умрет.

— А вы мне тут не тыкайте своим солипсизмом!

— А-а, — Джек был приятно удивлен. — Солипсизм. Заметил-таки. Знаешь свое дело.

— Конечно, знаю! — вскричал Эдвин. Он встал, простирая руки. — Я — редактор! Я все знаю! Голова моя битком набита ненужной информацией, я спать от нее не могу. Голова гудит от мыслей, беспрестанно гудит. Nemo saltat sobrius, Джек! Nemo saltat sobrius.

— Джеймс Босуэлл, — откликнулся Джек. — «Здравомыслящие не танцуют».

— Точно! Мир потерял своих пьяных танцоров. Остались одни объятья и бесконечные песни у костра, но больше нет диких пьяных плясок жизни. И все из-за вас.

— Нет. — Джек, похоже, впервые рассердился по-настоящему. — Это не моя вина. Я дал людям то, чего они хотели: не свободу с ее бременем ответственности, а защиту. Защиту от необходимости думать. От самих себя. Я знаю, что нужно людям, — не свобода, а счастье. А эти понятия часто исключают друг друга. Я покажу тебе кое-что.

Он достал полупустую коробку, порылся в ней и достал фотокарточку в рамке. На фото молодой человек (где-то 1973 год) с забавными бачками и в нейлоновой рубашке. Смотрит в объектив с нескрываемой враждебностью.

— Аллан, мой сын, — сказал Джек. — От первого брака. Когда жена меня бросила, ему было двенадцать, он рос в Силвер-Сити, потом в Фениксе. В конце 1960-х — начале 1970-х стал совершеннолетним. Почему я был уверен, что книгу раскупят? Из-за Аллана. Он прошел через психоделические наркотики, трансцендентную медитацию и транзактный анализ. Каждое направление поп-культуры, каждое дурацкое повальное увлечение — он все перепробовал. И что? Теперь работает в Кливленде, в страховой компании — кормится человеческим страхом смерти и будущего — и постоянно меняет психотерапевтов. Аллан не аномалия, он в авангарде. Он даже прошел курс воспоминания о прошлых жизнях. Оказывается, он был королем, представляешь? Почему-то никто не вспоминает, что был безграмотным крестьянином, сдохшим от чесотки и зарытым в болоте. Что ты. Все мы особенные, если не в этой жизни, то уж в прошлой. Аллан, оказывается, страдает всеми современными недугами. Один терапевт нашел у него синдром хронической усталости, другой — расстройство от недостатка внимания со стороны взрослых. Весьма противоречиво, нет? На сеансах гипноза он вспомнил, что в детстве я грубо с ним обращался. Это чушь собачья. И он бросил бы меня за решетку, если бы психотерапевта не вывели на чистую воду. Эти липовые подавленные воспоминания тем не менее все еще имеют для него значение. «Даже если это и неправда, — сказал он, — ты все равно за них в ответе». Потом он написал мне эту эгоистичную Декларацию Независимости — в сорок пять лет, представь себе, — где назвал меня плохим отцом и заявил, что наконец-то позволил себе состояться и все такое прочее. Я ответил ему, что он козел ебаный. После этого о нем ни слуху ни духу.

— Но какое отношение это имеет…

— Не перебивай, — сказал Джек. — Ты же хотел знать, откуда взялась эта книга. Благодаря Аллану, моему сыну. Пару лет назад у них родился ребенок. Когда я приехал посмотреть на внука, Аллан вышел из комнаты. «Не хочу быть с тобой в одной комнате», — сказал он. Но затем вернулся и понес, что я его толком не растил, я виноват, что он развелся и что… в общем, во всех его неудачах, крупных и мелких, виноват не он. Я уже говорил, что Аллан не аномалия. Таких большинство. Поэтому когда я решил написать книжку и заработать кучу денег, я подумал: а какое дерьмо купил бы мой сынок? Какое успокоительное послание придется ему по вкусу? Что сейчас в ходу? Что принесет больше всего денег? Тогда появился Тупак Суаре и «Что мне открылось на горе».

У Эдвина заболел желудок. От «Южной отрады», жары или услышанного? Возможно, от всего сразу, но общее воздействие оказалось тяжким. Обострилась язва, тело стало горячим и липким.

— И все? — спросил он. — Вот так кончится мир — не взрыв, а теплые пушистые объятия?

— Эдвин, взгляни фактам в лицо. Время скандалистов миновало. Грядет Век Приятности, с этим ничего не поделаешь. Причина не во мне, я лишь подтолкнул то, что есть. Книга просто вовремя появилась. Она не опередила свое время, она появилась вовремя.

— Zeitgeist, — сказал Эдвин. — По-немецки это…

— Я знаю. Да, ты прав. Я уловил дух времени. Наш Zeitgeist. Апокалипсис после Рида. Возвращение в Эдем. Наш белый флаг капитуляции.

— Кстати, Рид, — встрепенулся Эдвин. — На обороте одной страницы есть пометка. Об Оливере Риде. Почерк корявый, словно вы писали пьяным.

— Может быть.

Джек предложил Эдвину выпить, но тот отказался.

— Сигарету?

— Пытаюсь бросить. — Эдвин повертел «Зиппо», посмотрел на Джека и спросил: — Одно не возьму в толк. Оливер Рид — как он сюда вписывается?..

— Никак, — ответил Джек. — В том-то и дело. Во взгляде Эдвина читалось недоумение.

— Когда-нибудь, — начал Джек, — будущие антропологи докопаются до сути нашего времени, восстановят наши ошибки и промахи и, несомненно, установят точную дату нашего поражения: 2 мая 1999 года. День смерти Оливера Рида.

— Этого второсортного актера? Но почему?

— Оливер Рид — не просто актер, он Последний Скандалист. После него все покатилось в тартарары. За Олли! — Джек поднял стакан, обращаясь не к Эдвину, а к пустоте. Затем повернулся и сказал: — Ты знаешь, как он умер? Знаешь, где?

Эдвин покачал головой. Какая разница?

— Оливер Рид умер на Мальте — он перепил моряков английского военно-морского флота. Влил в себя десяток пинт пива и дюжину порций рома, после чего пил с матросами «Камберленда». Он ставил и ставил им выпивку, но они не выдерживали. Сдавались и уходили, шатаясь. А Оливер Рид умер победителем. Умер на полу в баре, а на прощание, как последний привет, оставив матросам счет: больше семисот долларов. Что называется, посмеялся последним.

— Вы знали его? Оливера Рида?

— Ну, как сказать… Видел однажды, в Маниле. Вышибалы хотели вытурить его из публичного дома, и я выволок Олли из потасовки. Мы вместе бродили до рассвета, пели, и смеялись, и пили всю ночь. Мы общались только одну ночь — он тоже заставил меня заплатить, больше сорока баксов. В ту ночь мы пили за смерть. За ту, которая везде найдет. За старуху с косой. «За смерть, — сказал Олли, — чтобы жить было интереснее». Я спросил, боится ли он смерти, и он ответил: «Да». Только и всего. «Да». Прошло время, и мне попалась какая-то идиотская биография, где приводились его слова: «В смерть я не верю, потому что мы будем жить в других, в их памяти, в наших детях и внуках». Он был семейный человек, несколько раз женился, обожал своих детей. Но он был слишком большой — понимаешь? Больше самой жизни, и боялся смерти. «Лучше сгореть, чем сгнить, — говорил он. — Я хочу умереть в пьяной драке, а не в палате для раковых больных». Понимаешь, Олли ухватил жизнь. Схватил ее за глотку. Тряс, пока не пошла горлом кровь. Одна дама, кажется, Гилэм ее фамилия, написала: «Глаза его переполняла синева, а душу тоска». Думаю, она права. Он был слишком большой, мир его просто не выдержал.

Эдвин молчал. Он уже не знал, кто с ним говорит, Оливер Рид или Джек; образ актера из другой эпохи, словно дым, заполнил комнату.

— Оливер Рид умер, — сказал Джек. — И мне что-то нездоровится. Той ночью в Маниле я перепил, перессал и перешутил Оливера Рида. Если бы снова повторить ту ночь…

Стакан Джека опустел. Эдвин молчал. Что тут скажешь? Он — лишь зритель на параде. Или похоронной процессии.

— Ностальгия, — сказал Джек. — Последнее пристанище конченых людей. Той ночью в Маниле мы уделали этот городишко. Олли был словно буйный слон, пиджак дырявый, в глазах странная безумная радость. Лыка не вязал. Свою тень вызывал на кулачный бой. Весь облился ромом и предлагал руку и сердце местным шлюхам. Вытащил я его из очередной потасовки и говорю: «Олли, ты смутьян хренов». А он: «Ничего подобного. Я не смутьян. Я скандалист. Это совсем другое. Смутьяны превращаются в священников, политиков или социальных реформаторов. Вмешиваются в жизнь людей. Скандалисты не суются в чужие дела. Они безумствуют, и орут, и радуются жизни, и грустят, что она такая короткая. Скандалисты вредят только самим себе, а все потому, что слишком любят жизнь и не хотят ложиться спать». — Джек надолго замолчал. Налил себе еще, но не выпил. — Они слишком любят жизнь и не хотят ложиться спать.

— Джек, насчет книги…

— Знаешь, у него на члене был вытатуирован петушок. На самом деле. А однажды он трахался посреди главного корта Уимблдона. Конечно, уже после игры. Он первый сказал с экрана: «Пошел на хуй», знаешь об этом?

— Да, — неожиданно тихо сказал Эдвин. — Знаю.

— А знаешь, что Оливер Рид открыл тайну жизни? Эдвин покачал головой.

— Да, это правда, — сказал Джек. — Открыл тайну жизни. Хочешь узнать? — Эдвин молчал, и Джек продолжил по памяти: — Вот тайна жизни по Оливеру Риду: «Не пей. Не кури. Не жри мяса. Все равно сдохнешь». Вот скажи мне, что ты, бледный сосунок, можешь к этому добавить? Предельно честные слова, не находишь?

Но Эдвину нечего было добавить, и Джек это знал. Снаружи доносился рев мотора — все ближе и ближе. Жара в трейлере стала просто невыносимой. Эдвину казалось, что вот-вот он лишится чувств или просто вырубится.

— Твои дружки, — сказал Джек, выглянув в окно. — Вернулись-таки.

Эдвин кивнул. Он встал, хотел что-то сказать, но передумал. Не смог подобрать слова.

— Подожди, — сказал Джек. — Пока ты не ушел… — Что?

— Возьми, — Джек запустил по столу пистолет. — Забирай и делай что хочешь. Мне уже все равно. — Он демонстративно повернулся к Эдвину спиной и принялся складывать бумаги в очередную коробку.

Эдвин ощутил тяжесть пистолета в ладони. Посмотрел на широкую дразнящую спину Джека Макгрири и подумал: «Все так просто. Никому он не нужен. Его хватятся дай бог через несколько недель. И он превратится в мумию, вяленое мясо, анахронизм». Эдвин поднял пистолет, прицелился и прошептал:

— Пиф-паф! Ты убит. Опустил пистолет и вышел.

Джек не обернулся. Лишь пробормотал под нос:

— Трус.

Глава пятидесятая

А снаружи, под палящим солнцем…

Мистер Этик остановил машину позади трейлера — подальше от окна и прицельного огня.

— Эдвин! — крикнул мистер Мид. — Сюда! Ты жив, слава богу!

— Да, — сказал мистер Этик. — Мы так волновались, верно, Леон?

— Волновались. Очень сильно.

Эдвин заметил у обоих по бутылке утоляющей жажду «Фрески» и спросил:

— А мне захватили что-нибудь холодное попить?

— Нет. Прости, из головы выскочило.

— Мы так волновались, что думать не могли. Верно, Боб?

— Точно, Леон. Совершенно вылетело из головы. Эдвин открыл дверцу машины:

— Ладно, черт с ним. Поехали.

— Ты застрелил его? Поставил на колени? Как все было? Что он говорил? — посыпался град вопросов.

— Он под два метра ростом и сделан из железа, — ответил Эдвин.

— Так ты убил его?

— Нет, он был уже мертв, когда я вошел. Поехали.

— Правильно, — сказал мистер Этик. — Прыгай назад и двинули. — Он подался вперед, чтобы Эдвину было удобнее пролезть.

— Мне тоже не терпится убраться из этой дыры, — сказал мистер Мид. — В этом городишке совершенно нечего делать. Как тут вообще можно жить?

Эдвин замер на полпути.

— Вы правы, — сказал он. — Совершенно правы. — Он вылез из машины, посмотрел на трейлер. — Вы правы.

— В чем дело? — спросил мистер Мид. — Садись, пока этот псих не открыл стрельбу.

Мозаика сложилась. Все стало понятно.

— Вы правы. — Эдвин слегка улыбнулся. — В Райских Кущах делать нечего. — И зашагал к трейлеру.

— Куда тебя несет? — завопил мистер Мид.

— Возвращаюсь, — ответил Эдвин. — Чтобы победить.

Так начался второй раунд.

Глава пятьдесят первая

Джек Макгрири передвинул несколько коробок и развалился в кресле, попивая из бутылки и обмахиваясь книгой по метафизике. Вентилятор взбалтывал влажный воздух, серая майка Джека покрылась пятнами пота. Когда Эдвин вошел, тот поднял голову.

— Забыл что-нибудь? — спросил он. — Никак свои яйца?

— Сколько вам еще?

— Что сколько?

— Сколько они вам дали? Старик слегка изменился в лице:

— Виски в башку шибануло? Ты вообще о чем?

— О врачах. Сколько они вам дали?

Джек смотрел на Эдвина с выражением крайней досады. Тот хорошо понимал, что ошарашил его.

— Ну так сколько?

— Пошел ты на хуй, отвяжись от меня.

— Год? Полгода? Неделю?

— Ты слышал? Я сказал: пошел на хуй, отвяжись. Но Эдвин остался на месте.

— Сколько, Джек?

Тот насупился, посмотрел на него с ненавистью, граничащей с уважением, и, наконец, произнес:

— Кто их разберет? Врачи — кучка придурков. Ни хрена они не знают. Может, неделя. Может, год. Когда начнет прогрессировать, это дело нескольких дней. Перед тобой Иов собственной персоной. Я пережил все чирьи, напасти и проверки верой, которые посылает нам Господь в своей беспредельной жестокости. И пока держусь. А почему? А не «потому что», блядь, а «вопреки».

— Все началось где-то полтора года назад, да? И когда вы узнали, решили написать книгу, чтобы заработать деньги. На долгий срок. Библиотекарша ошиблась. Вы не распутничали и не пьянствовали в Силвер-Сити, а делали то, что и говорили: сдавали анализы.

— Распутничал и пьянствовал? Это Ребекка сказала? Ха! Для моих лет это комплимент. — Он поднялся с кресла, будто морж, будто король, и медленно произнес: — Что именно тебе нужно? Мои извинения? Покаяние?

— Что вы сделали с деньгами? — спросил Эдвин, хотя прекрасно знал ответ.

— Растратил! — крикнул Джек. — Безрассудно пустил на ветер. Просрал. Ничего нет. Ха!

Эдвин улыбнулся:

— А вот и нет. Сейчас ваши авторские составляют сто пятьдесят миллионов, не меньше. Вы не могли их потратить — только не в Райских Кущах, в этом тупике вашей жизни. Даже не купили новый трейлер. Нет, вы не растратили деньги. Совсем нет. Вы знали, что умираете, и стали откладывать. Но зачем? — Эдвин обошел стопку коробок, покачал головой. — Забавно. Мы сидели тут больше часа, спорили, как два талмудиста, и мне даже в голову не пришло, что вы уезжаете. Собираете вещи. Куда, Джек? В Силвер-Сити, я прав? Собираетесь умереть там?

— Так-так-так. Ишь, какой ты у нас умный. Только не суйся своими грязными крысиными лапками к моим денежкам. Не выйдет. — Джек потянулся к винтовке, но Эдвин его опередил, схватил ружье и осторожно отложил в сторону.

— Я знаю, где ваши деньги, Джек.

Эдвин нашел коробку с фотографиями, отложил изображение Аллана в клешах и достал снимок смеющегося карапуза. С пушистыми волосами, улыбкой до ушей и глазами Джека.

— Ваш внук?

Джек наблюдал за ним с возрастающим подозрением.

— Оставь в покое внука.

— Увы, — улыбнулся Эдвин, — это не в моих силах. Он уже втянут во все это.

— Если ты намерен грабануть старика, ты не туда пришел. Можешь перевернуть все вверх дном. Денег нет. Ни цента. Не веришь? Давай проверь.

— Джек, я вам верю. Я знаю, где деньги. Не здесь. На счету в банке, может, в Силвер-Сити, сто пятьдесят миллионов на имя — как зовут вашего внука?

Джек обмяк, из голоса исчезла угроза.

— Бенджамин. Бенджамин Мэтью Макгрири. Сейчас ему шесть лет, это старая карточка.

— Толковый мальчишка? Джек кивнул:

— Будь здоров соображает, паршивец. И там не сто пятьдесят миллионов, а почти триста.

Эдвин пожал плечами.

— Миллионом больше, миллионом меньше, какая разница… — Он сел на стул. — Давайте, может, выпьем еще?

— Пошел ты к черту.

— Со льдом, пожалуйста. Адское пекло.

Джек что-то проворчал, направился к старому холодильнику, отколупал немного от ледяной шубы в морозилке (он никогда специально не замораживал лед) и бросил по куску в стаканы. Вылил туда остатки «Южной отрады».

— Глядите-ка, — поразился Эдвин. — Целую бутылку уговорили. Ваше здоровье!

Но Джек не притронулся к своему стакану.

— Хотите оставить внуку наследство, — сказал Эдвин. — Сделать ему сюрприз через много лет после смерти. На восемнадцатый день рождения…

— На двадцать первый, — сказал Джек. — Пусть подрастет, не дам я пацану в руки триста миллионов, обойдется.

— Тоже верно. В общем, вы хотите что-то ему оставить. Чтобы он сказал: «А дед, в конце концов, был неплохим человеком». Чтобы он помнил вас еще долго после вашей смерти. Это совсем не то, что вы мне навесили на уши: «После моей смерти умрет весь мир».

— Триста миллионов. Ему не придется ни на кого горбатиться. Езжай куда хочешь, делай что хочешь. Пусть парень покоряет мир.

— Нет, — сказал Эдвин. — Ему нечего будет покорять. Маленький Бенджамин унаследует огромное состояние — и все. Потратить-то будет не на что, и хуже всего — радости от денег не будет. Джек, почему мы такие, какие есть? Почему у нас самая большая, жадная и мощная страна в истории человечества, которая всех прижимает к ногтю, ест «биг-маки» и считает калории? Все дело в погоне за счастьем. Не в самом счастье. А именно в погоне.

— Послушай, — сказал Джек, но Эдвин не слушал.

— Какими были первые письменные документы? Первые записанные слова, первое, что важно было записать? Список покупок и военные отчеты. Вот что впервые нацарапали на глиняных дощечках и папирусе. Когда шумеры начали излагать жизнь словами, когда принялись вести записи о мире людей, они составили списки. Списки вещей, имущества. И великих деяний. С этого-то момента и начинается история: выявление затрат и права хвастунов. Первые писцы, первые литераторы писали не о самоуважении и общении с внутренним миром. Они не писали: «Каждый из нас особенная личность». Нет. Они писали о смерти королей и накоплении богатств. Собственность, гордость, грандиозные мечты. Вот что делает нас людьми. А вся эта эпидемия самосовершенствования и любви к себе, которую мы выпустили в мир, все подорвала. «Что мне открылось на горе» — преступление против человечества.

— Почему? — спросил Джек. — Потому что все сработало? И люди на самом деле избавились от имущества? Книга обещала счастье и принесла его. Люди счастливы. Вот и все.

— Нет, — сказал Эдвин. — Все хуже. Намного хуже. Они не просто счастливы — им ничего не нужно. Знаете, что происходит, Джек? Конец приключениям. Вы это хотите оставить в наследство: пресную жизнь?

— Когда Бенджамин получит эти деньги, он сможет…

— При чем тут деньги? Хотите, чтобы ваш внук рос в мире без приключений? Да? Finis coronat opus, Джек! «Конец — делу венец». Последний поступок человека подводит итог его жизни. Finis coronat opus! — Он прокричал три последних слова, будто хотел ударить ими воздух. Будто слова могут что-то изменить.

Джек молчал. Эдвин поднял стакан, подержал лед во рту. Язык онемел от пропитанной виски прохлады. Он думал о Мэй, ее безжизненных губах, пустом взгляде и ждал ответа, понимая, что сейчас все может измениться.

Ответа не последовало, Джек болтал в стакане остатки виски и смотрел в пространство. Затарахтел холодильник, компрессор нарушил тишину.

— Чего ты хочешь от меня? — спросил он наконец. — Как теперь всю эту пакость исправить?

— Писать, — ответил Эдвин. — Писать новую книгу. Не ради денег, а по велению сердца. Пусть это будут просто записки. Без фантазий и подсластителей. Без колыбельных песенок. Без блаженства. Ошеломите читателей. Расскажите, чему вас на самом деле научило бессмысленное приключение длиною в жизнь. Расскажите о человеческой глупости. О хаосе, о шлюхах, крыльях бабочки и невидимых особняках, заросших сорняками. О соляных копях, угольной пыли и смерти скандалиста. О том, как трахались, пили, прожигали жизнь и не получали от этого радости. О том, как вам страшно, что придется умирать. Об Оливере Риде. О Бенджамине. Обо всем.

Джек поразмыслил, затем произнес:

— Ты печатай, а я буду диктовать. Бумага там. Машинка под той кучей белья.

Под словом «белье» подразумевались «грязные вонючие тряпки». Эдвин осторожно разгреб майки и перепутанные носки — так убирают токсичные отходы — и, сдвинув в сторону останки стейка, обнаружил клавиатуру. Провел пальцами с одного боку машинки, затем с другого. Удивился и развернул ее, чтобы поближе рассмотреть.

— Что-то не пойму…

— Осёл, нет тут кнопки «вкл». Она механическая. Вставляешь бумагу и печатаешь. Высокие технологии. Печатай когда угодно. Даже без электричества. Даже при свечах. Батарейки не нужны.

— Правда? — Эдвин был искренне изумлен.

Быстро и нетерпеливо объяснив, как заправлять бумагу («Слова идут прямо на бумагу, — удивлялся Эдвин. — Так странно!») и передвигать каретку в конце фразы, Джек встал, сложил руки на груди и громким низким голосом продиктовал:

— Как стать несчастным. Тупак Суаре.

Эдвин напечатал название.

— Первая страница, первая строка. Счастье, по Платону, — высшая цель жизни. Но Платон был засранцем и переоценивал важность человеческого счастья…

И дело пошло. Джек диктовал, Эдвин печатал. Всю ночь. Снаружи тени удлинились, солнце зашло, в пустыне становилось все прохладнее. Боб и Леон уснули в машине — они были не настолько трусливы, чтобы совсем бросить Эдвина, и не настолько храбры, чтобы штурмовать трейлер и спасать его. (Они думали сменять друг друга на часах, но мистер Этик — поразмыслив о природе альтруизма — решил, что лучше поспать.)

Бледно светила изъеденная солью луна, Райские Кущи дремали, по Главной улице медленно дрейфовали целлофановые пакеты, Джек диктовал, Эдвин печатал. Пальцы Эдвина болели, запястья сводила судорога, голос Джека садился, оба накачались дешевым виски но, невзирая на боль, продолжали. Они работали всю ночь, заполняя словами тьму, пока небо не осветил первый розовый луч. А они все продолжали. Страницу за страницей. Слово за словом.

Глава пятьдесят вторая

«Как стать несчастным» в мгновение ока стала бестселлером, и, хотя ее тираж значительно уступал «Что мне открылось на горе», эффект оказался столь же ошеломляющим. (У «Сутенира» теперь было две торговые марки: Счастье™ и неСчастье™, и деньги по-прежнему текли рекой.) Горячо ожидаемое продолжение книги Тупака Суаре пользовалось огромным успехом. Многие бывшие почитатели осудили автора за предательство собственных идей. На него наложили фатву, за его голову назначили вознаграждение, щедрость которого вывела из подполья сотни одаренных убийц.

Бедный Гарри Лопес, ныне мишень бесчисленных покушений, твердил о своей невиновности. «Я — актер! — умолял он. — Тупака Суаре не существует!» Но толпы его не слушали и скандировали: «Еретик! На виселицу!» Гарри вынужден был скрываться, истратил огромное состояние на круглосуточный надзор за своей персоной и на вооруженных (но безграмотных) телохранителей. По всей стране в Обителях Счастья™ образовались непримиримые политические фракции. Появились раскольники, в холистических коммунах начались распри, множество полей люцерны затоптали. Участились драки. Бригада Счастья™ встретила грудью напор Союза Несчастья™, в штате Вермонт беспорядки достигли своего пика, когда в коллективном объятии один человек в белых одеждах пырнул ножом другого.

— Этот козел прикоснулся к моей книге, — объяснил он, когда его повалили на землю.

Большой популярностью стали пользоваться футболки и наклейки на бамперы с надписью: ПЛАТОН — ЗАСРАНЕЦ, и тут же появились футболки противников: ПЛАТОН — ЭТО КРУТО! Борьба внесла заметное разнообразие и в граффити банд-конкурентов.

— По крайней мере, обсуждают философские вопросы, — несколько неуверенно комментировал события один профессор. — Это лишь начало.

Взлетела популярность высшего образования. Равно как потребление спиртного и наркотиков. Многие бывшие наркоманы счастья™, брошенные своим гуру, стали искать блаженства в глянцевых журналах, дискотеках и случайных связях.

Мистер Этик сбежал в Доминиканскую республику (а ФБР шло по его следу), где написал «пособие для чайников» «В розыске: этика для беглецов в бегах, которые спасают свою жизнь». Эдвин де Вальв получил неблагодарное задание отредактировать эту чрезвычайно тонкую книжицу (едва ли больше тридцати тысяч слов — и это при полях размером со взлетную полосу и шрифте, каким обычно печатают заголовки ко Дню победы). Мистер Этик разозлился на редакторские пометки («А вам не кажется, что „беглецы в бегах“ — тавтология?»), и его задержали в аэропорту, когда он прилетел в Штаты, чтобы убить Эдвина. В багаже нашли заряженный пистолет.

Следующей весной «Сутенир Инкорпорейтед» выпустил сатирическую книгу молодого анонима «Смерть бэби-бумерам! Смерть!». Критики — в большинстве своем лысеющие пятидесятилетние мужчины — назвали ее «наглой», «легковесной» и «незрелой».

Затем шли домой и плакали в подушку. Но это неважно. Книга провалилась. Она пылилась на полках месяцами, а свои дни окончила в уцененных коробках, разрушив тем самым скрытые литературные притязания Эдвина де Вальва.

Мистер Мид попробовал пересадку волос, они не прижились, и теперь голова у него и лысая, и в шрамах. Но ничего. Он начесывает длинные пряди с боков наверх и на лоб. Последний раз его видели на «главной» издательской конференции на Вайкики — он загорал на пляже.

А как Мэй? Как Эдвин? И самое главное — как Мэй и Эдвин?

К сожалению, у них ничего не вышло. Почему? Все дело в капусте. Вареной капусте. У итальянцев есть выражение — «cavoli riscaldati», что значит «разогревать капусту». Иными словами, пытаться возродить прежнюю любовь — все равно что подавать на стол подогретую вчерашнюю капусту. Разогретая капуста — безвкусное неаппетитное месиво. Ничего не выйдет. Так и получилось в нашем случае. Мэй Уэзерхилл ушла из «Сутенира», сейчас она — главный редактор «Ки-Вест Букс». Летает первым классом и даже умудрилась переманить нескольких популярных авторов у мистера Мида. Сейчас «Сутенир» отсылает макулатуру в «Ки-Вест».

— Хочет войны? Она ее получит! — вопит мистер Мид.

А что же Эдвин?

Он по-прежнему работает в «Сутенире», по-прежнему редактирует, по-прежнему недоволен, по-прежнему строит тайные планы и по-прежнему мечтает все бросить. Порой получает открытки от Мэй, полные иронических комментариев и небольших общих секретов, но даже их дружба стала скорее ностальгией. Они частенько видятся на презентациях или книжных выставках, и между ними всегда вырастает стена неловкости. Грустное молчание. Они утонули в море мокиты. Эдвин спас мир и потерял лучшего друга.

Здесь не будет концовки «жили они долго и счастливо». В том-то, я считаю, и суть.

ПОСТСКРИПТУМ

На горе

Эдвин Винсент де Вальв, в мятом галстуке, с портфелем в руке, выскочил из метро на перекрестке Фауст и Броад-вью, точно суслик в огромный каньон.

Утро еще раннее, но уже погрязло в трясине усталости и городской скуки. День намечался жаркий и сонный — в такие дни даже таксисты равнодушны. Они, конечно, могут вас обругать, но сразу ясно, что не от души. Вам кажется, их мысли где-то далеко — высоко, в кайме городского горизонта, где солнце насмешливо блестит золотом на крышах, вечно манящее, вечно недостижимое.

По команде светофора Эдвин перешел Гранд-авеню и подумал, как обычно в это самое время на этом самом месте: «Ненавижу этот ебаный город!»

В его кабинете (бывшем кабинете Мэй, что до сих пор хранил ее тепло) ждала стопа рукописей. Эдвин сел и принялся за сизифов труд, которым была его жизнь. Последний стажер выдержал всего шесть дней, и гора макулатуры выросла, как никогда.

Здравствуйте, мистер Джонс. Я прислал художественный роман — первую часть трехчастной трилогии, где все повествование ведется от лица семейного тостера…

Уважаемый (-ая) сэр (мадам). После внимательного рассмотрения…

Эдвин почти управился с первой стопкой, когда заверещал телефон. Звонила врач из больницы Силвер-Сити.

— Можно поговорить с мистером де Вальвом? — спросила она.

У Эдвина сжалось сердце.

— Насчет Джека? — Он ждал этого звонка, а когда наконец дождался, к его удивлению оказалось, что ему страшно гораздо сильнее, чем он думал. — Он уже?..

— Нет, но мы перевели его в Феникс. Он написал, что вы его ближайший родственник. А если дословно, «прямой наследник, который не получит ни тощего цента моих денег». Так написано в анкете. Мистер де Вальв, болезнь начала прогрессировать. Поражены печень и гортань, болезнь вызвала коллапс капилляров, отвечающих за…

— Простите, но я не понимаю медицинских подробностей. Перестаньте, прошу вас.

— Правый глаз ослеп, левый видит очень плохо. Вот срань.

— То есть он… Он может читать?

— Нет, он практически слепой.

— Значит, он умер.

Докторша подумала, что плохо расслышала:

— Нет, не умер. Но, боюсь, ему недолго осталось. Он просил не звонить вам, но это наш долг. Ваш отец может не дожить до утра.

— Он не отец мне, — начал было Эдвин, но вместо этого сказал: — Значит, больница в Фениксе. Можете дать адрес?

Самолет приземлился, когда солнце уже садилось. Пассажиры проталкивались через терминал, волочили чемоданы, спотыкались на эскалаторах и огрызались друг на друга самым непросветленным образом. Эдвин прилетел налегке, быстро пробрался сквозь толпу к «Выходу для прибывших пассажиров» и мимоходом подумал: «Потрясающее выражение: выход для прибывших».

Такси обошлось в полсотни баксов, госпиталь располагался аккурат на другом конце города. Эдвин торопливо прошел через главный вестибюль, в антисептическую тишину южного крыла здания. Персонал называл это отделение «крылом смертников».

— Джек Макгрири? — спросила дежурная сестра. — Он ваш отец?

— Да. Наверное. Где он?

— Первый этаж, сто вторая палата. По коридору вторая дверь слева. Подождите! — Эдвин уже бежал по коридору. — У вас только десять минут!

— Вот и хорошо. Больше мне и не надо. Я просто приехал попрощаться.

И пожелать доброго пути. И поблагодарить. И передать привет Оливеру Риду. И сказать что буду скучать. Что всегда буду помнить. И еще целую кучу избитых и таких важных банальностей.

Но палата оказалась пуста.

Сбежал. Свисают оторванные ленты осциллографа, откинуты простыни, открыто окно. Мерцающий телевизор отбрасывает голубоватое эхо на кровать, звук выключен.

— Ушел, — произнес потрясенный Эдвин. — Сбежал.

Он медленно вернулся к медсестре.

— Мистер Макгрири исчез.

— Опять? Простите ради бога. Он то и дело сбегает. Мы следим за ним, а он постоянно пытается улизнуть. Я сейчас за ним пошлю. Известно, где он. На горе.

— На горе?

— Так он ее называет. Когда ваш отец впервые приехал на анализы, примерно два года назад, он поднимался на гору каждый день, просто сидел там и, наверное, размышлял. Ему как раз поставили диагноз.

— На горе?

— Да, за госпиталем. Она не очень высокая, но с крутым подъемом. Мы объясняли мистеру Макгрири, что нагрузки ему противопоказаны. Твердили тысячу раз, но он не слушает.

— На горе.. Это и вправду гора? Она улыбнулась.

— Да нет, обычный пригорок. Возвышение за стоянкой, вы, должно быть, проезжали мимо. Там скамейка, навес, пара столов для пикника. Это не гора, конечно, но поскольку рельеф у нас равнинный, с вершины открывается чудесный вид. На долины, городские огни, звезды, холмы вдалеке. Хорошее место. Мы до сих пор называем его Горой Джека. — Она засмеялась, но, вспомнив, что речь идет о неизлечимо больном, добавила серьезно: — Без всякой иронии.

— Понимаю. Даже если с иронией, ничего страшного, — улыбнулся Эдвин. — Не нужно никого посылать. Я сам найду Джека.

Подъем оказался крутым. Узкая извилистая тропка бежала сквозь заросли колючек и кактусов. Эдвин запыхался, когда наконец добрался до вершины.

Тихий вечер. Ветерок, что поднимается с долин, приносит запах далеких полей. Внизу, словно открытые внутренности транзистора, мерцают городские огни. Солнце зашло, луна еще не появилась, в небе еще остался мягкий сюрреалистический отсвет вечерней зари.

Джек Макгрири сидел, сгорбившись, на скамейке, подставив лицо ветру. Рядом прислонил палку. Эдвин услышал его тяжелое прерывистое дыхание. Так дышит человек, несущий тяжкую ношу.

Когда Эдвин подошел, Джек не обернулся. Так молча и сидел, лицом к ветру.

— Джек, это я, Эдвин.

— Чего тебе? — Но опухоль сделала его некогда сочный баритон слабым и хриплым.

— Пришел попрощаться.

Джек кивнул, щурясь на темнеющий пейзаж. Повисло долгое молчание. А затем, словно мимоходом, старик обронил:

— Не такой уж и поганый этот мир, верно?

— Да, сэр, — сказал Эдвин. — Совсем не такой уж поганый.

Джек снова кивнул.

— Вот и хорошо. А теперь иди на хуй, оставь меня в покое.

Эдвин, растерявшись, открыл было рот, но Джек остановил его жестом.

— Но, Джек, послушайте…

— Ты слышал, что я сказал? — Старик всматривался в тускнеющий свет. — Иди на хуй, оставь меня в покое.

— Справедливо, — отозвался Эдвин.

После чего повернулся и, смеясь, пошел к тропинке. Он смеялся громко и раскатисто, от всей души. Смеялся, пока не заболело лицо и не онемело сердце. Пока перед глазами не помутилось от слез.

Примечания

1

Да будет покупатель бдителен (лат.) — Здесь и далее примечания переводчика

2

Моя вина, моя величайшая вина (лат.).

3

Слово «счастье» несколько раз подчеркнуто шариковой ручкой. Внизу письма — новая россыпь маргариток.

4

В силу самого факта (лат.).

5

Из многих единое. Лови день. Пока дышу, надеюсь (лат.).

6

Само по себе (лат.).

7

Способ действия (лат.).

8

Уистан Хью Оден. Более любящий. Пер. Елены Тверской.

9

«Железный Джон» — мифопоэтическое мужское движение, зародившееся в 1980-х годах; главной задачей современности считает обретение мужчинами утерянных ими базовых мужских ценностей, которые можно обрести на пути духовного поиска. Манифестом этих мужчин можно считать книгу поэта Роберта Блая «Железный Джон» (1990).

10

«Все сословное и застойное исчезает, все священное оскверняется, и люди приходят, наконец, к необходимости взглянуть трезвыми глазами на свое жизненное положение и свои взаимные отношения». К. Маркс. Манифест коммунистической партии.


home | my bookshelf | | Счастье™ |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу