Книга: Спиридов был — Нептун



Спиридов был — Нептун

Иван Иванович Фирсов


Спиридов был — Нептун


Светлой памяти родителей

Ивана Федоровича и

Лидии Ивановны, урожденной

Шереметьевой, посвящаю.

Автор.


Спиридов был — Нептун

ГРИГОРИЙ АНДРЕЕВИЧ


СПИРИДОВ


1713-1790

Когда по манию его бросал Перун

Орел в превыспренной своей отваге

Росс Турков при Чесме сжег флот в Архипелаге,

Тогда Орлов — Зевесом был,

Спиридов был — Нептун.

Г.Державин.

К портрету адмирала Спиридова.

Глава 1

ПРЕДТЕЧА

По библейскому преданию, пророка Моисея нашли в люльке, плывущей по волнам Нила. Потому и нарекли его именем «Вынутый из воды». Тяга к родным пенатам сохранилась у него на всю земную жизнь. В своей первой «Книге Бытия» Моисей явно отдает первородство водной среде: «Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да произведет вода пресмыкающихся, душу живую. ...И сотворил Бог рыб больших и всякую душу животных пресмыкающихся, которых произвела вода... И благословил их Бог, говоря: плодитесь, и размножайтесь, и наполняйте воды в морях».

Библейские легенды перекликаются с научным воззрением о возникновении жизни на Земле. Известно, что человек издревле обитал близ воды. В первых цивилизациях, Китае и Египте, Греции и Риме, важнейшим постулатом была непреложная закономерность — без воды нет жизни.

Но вода не только утоляла жажду и давала пищу человеку. Водная среда — реки, озера, моря, океаны — соединяла племена людей, их селения, народы, страны, связывала между собой острова, материки, континенты, — четыре пятых поверхности нашей планеты заняты водой. Вскоре предприимчивые люди обнаружили выгоду водных путей перед сухопутными, эти артерии стали живительными для торговли.

Поначалу люди плавали на веслах к ближним соседям. Потом морские ветры наполнили паруса отважных мореходов. На парусниках бороздили они моря и океаны, открывая неведомые земли. Следом потянулись торговые караваны, купцы привносили иные нравы, чуждые религии, происходило вначале сопоставление, а затем и соперничество духовных, моральных, военных устоев народов.

Как водится, торговля — это деньги, а где «золотой телец», там распри. Выгоду отстаивали силой, пушками, армадами кораблей, в сражениях доказывали и утверждали право своих монархов властвовать на морях. До сей поры живуч призыв: «Кто властвует в океанах, тот правит всем миром...»

Славяне испокон веков тяготели к воде, селились по берегам голубого Дуная, иссеченного порогами Днепра, полноводной матушки-Волги, Дона-батюшки. Спускались в море, воевали Византию. Это на юге. А на севере новгородцы осваивали берега Балтики, достигали побережья Норвегии, посылали морские караваны через Белое море в далекую Мангазею на востоке.

Русских мореходов знавали в Европе. Еще Александр Македонский писал «храбросердному народу, славнейшему колену русскому», обитающему «от моря Варяжского до моря Хвалинского». Примечательно утверждение английского авторитета, историка Фреда Т. Джейна столетие тому назад: «Существует распространенное мнение, что русский флот основан сравнительно недавно Петром Великим, однако в действительности он по праву может считаться более древним, чем британский флот. За сто лет до того, как Альфред построил первые английские военные корабли, русские участвовали в ожесточенных морских сражениях, и тысячу лет тому назад именно русские были наиболее передовыми моряками своего времени».

Все бы ладно, но в XII веке орды монголо-татар ринулись на Русь, надолго отсекли ее от южных морей.

В ту же тяжкую пору на севере покусились на наши земли шведы и немецкие крестоносцы. Однако их прыть остановил в устье Невы и на льду Чудского озера князь Александр Ярославич с дружиной.

Почти пять веков томилась ожиданием Русь. Великий Петр наконец-то утолил вековую жажду своего Отечества. Судьбою и своим предназначением в истории гению Петра суждено было вывести Русь к морю. Десятки лет борьбы, неимоверных усилий, лишений, тягот и жертв народа привели к желанной цели. Андреевский стяг затрепетал над водами Балтики, Черного моря, Каспия. Из-за промашки Петра на сухопутье пришлось поступиться, и надолго, плодами побед под Азовом. И все же верно подметил современник и молодой сподвижник Петра, Василий Татищев, содеянное адмиралом Романовым: «Великий флот на четырех морях в славу своей империи на страх неприятелей соорудил...»

После Петра наступило долгое лихолетье для русских моряков. Сменявшие друг друга правители предали забвению заветы создателя флота. Начали гадать, сомневаться и спорить. Зачем Петр настырно выводил Русь к морю? Для чего затеял флот? Нужен ли он державе? И вообще, надобна ли России морская мощь?

Великие дела подобны исполинам-горам, их величие просматривается лишь издалека, да и не каждому это под силу. Спустя полтора века небезызвестный немецкий философ, не питавший особых симпатий к славянам, высказался вполне определенно: «Никогда ни одна великая нация не существовала и не была способна существовать в таком внутриматериковом положении, как первоначально государство Петра Великого; никакая нация не подчинилась бы подобным образом тому, чтобы видеть, как ее берега и устья рек отторгнуты прочь от нее. Россия не могла оставить устье Невы, единственный путь для сбыта продуктов русского Севера, в руках шведов».


Успешный исход многолетней войны со шведами Петр поставил в заслугу флоту.

— Конец сей войны и мир получены не чем иным, токмо флотом. Ибо земли неприятеля никоим образом по суше достигнуть было невозможно.

Именно в морской мощи усмотрел первый русский император не только основную силу в минувшей войне, но и действенное средство внешней политики в мирную пору.

Затевая же Персидский поход, он задумал не только проторить торговые пути в Китай и Индию.

— Сам знаешь, — делился он мыслями с Апраксиным, — сколь ноет в моем сердце Азовская заноза. Нынче турок намеревается дряхлых персов разорить, посунуться схотел до Каспия. — Петр крутнул головой и продолжал: — Тому не бывать, на Каспий султана не пущу. Отсель к Астрахани и Волге прямой шлях, а там и до Урала рукой подать.

— К тому же, — он вздохнул, — Бог даст, и Азов когда-нибудь возвернем...

Отправляясь в Астрахань, он давал наказ президенту Коллегии иностранных дел, своему дальнему родичу, Гавриле Головкину:

— Отпиши Бестужеву в Стокгольм, пускай намекнет Фридерику, ныне дружбу ему предлагаем. Сие к пользе и авантажу Швеции станется, а для нас партнер супротив турок нужен в грядущем...

Успехи Персидского похода встревожили Константинополь, там даже стали поговаривать о войне с русскими. Из Швеции пришли вести о прохладном отношении короля к дружелюбию Петра. Поэтому, вернувшись в Петербург, Петр вскоре пошел на Котлинский рейд, учинил проверку эскадре.

— Рассупонился без нас Крюйс, — выговаривал он Апраксину, — готовься споро генерал-адмирал, без оглядки. Все кораблики снаряжай, пополняй припасы. Через неделю-другую двинемся в Ревель, к Рогервику наведаемся, далее пойдем к шведскому берегу. Пускай Фридерик вспомнит, с кем дело имеет. Нам союз с ним потребен, да и время риксдагу наш титул императорский уважить, до сей поры не признали.

Выход в море Балтийского флота всполошил не только шведов. В первую очередь заволновалась «Владычица морей». После разгрома шведов на море русский флот стал «бельмом на глазу» у англичан. В Данию, Францию, Пруссию полетели депеши английским резидентам усилить интриги против России. Протянулись их щупальца и в Турцию, подстрекая ее к войне с русскими...


Июльские белые ночи не дают возможности как следует выспаться сотням белокрылых чаек, примостившихся на валунах, опоясавших Ревельскую бухту. Не успело небо притемниться за Наргеном, как в противоположной стороне, на островерхих крышах кирх и построек монастыря Святой Бригитты, на восточном берегу бухты, уже играли блики восходящего солнца. Одна за другой взмывали в лазурное безоблачное небо юркие чайки, оглашая неумолчным криком все вокруг, парили, а потом, стремглав снижаясь, чиркали крыльями по неподвижной глади бухты. Но не только птицы будоражили в этот ранний час утренний покой. Повсюду в бухте, раздвигая форштевнями[1] зеркальную поверхность, поскрипывая уключинами[2], двигались из гавани десятки баркасов и шлюпок, тянувших на буксирах на внешний рейд громады кораблей. Там корабли, прихорашиваясь, распускали паруса. Утренний морской бриз расправлял их, суда начинали маневрировать, ожидая выхода флагманов и всей эскадры.

Командир 70-пушечного линейного корабля «Святой Александр», капитан-командор Петр Бредаль правил должность привычно, отдавая положенные команды, и тут же, переходя с борта на борт, следил, как быстро и точно их исполняют. В это же время он смотрел, нужный ли маневр производит корабль, вскидывал взгляд на вымпел, не заполоскал ли он, что свидетельствовало бы о появлении ветра. При этом глаза его невольно задерживались на грот-стеньге[3], где едва пошевеливался кейзер — флаг командующего Балтийским флотом. Генерал-адмирал Федор Апраксин издавна взял за правило попеременно бывать на всех кораблях эскадры. Присматривался к действиям капитанов, оценивал слаженность и выучку экипажей. В этот раз он пришел на корабль к Бредалю не один, а с младшим флагманом, адмиралом Петром Михайловым, как по заведенному издавна порядку, официально, при посещении флота, величали на кораблях государя императора...

Петр стоял на правых шканцах[4] верхнего дека[5]. Опершись руками о фальшборт, он молчаливо поглядывал на передвигавшиеся к выходу из бухты корабли. В такие редкие минуты отдохновения от повседневных треволнений и забот он в последнее время частенько предавался размышлениям. К тому же сегодня чудесное утро и красоты дремлющего моря и окрестностей бухты располагали к раздумью.

Вчера вернулся из крейсирования отряд контр-адмирала Сиверса. Слава Богу, море, вплоть до Гогланда, чисто от недругов. Из Швеции пришли первые вести, что там здраво восприняли рейд флота и одумались. Письмо от Головкина тоже радует. Вот-вот подпишут выгодный для России договор с Персией. Сейчас эскадра готовится перейти на Котлинский рейд. Там начнутся большие торжества. Будут чествовать его давнюю симпатию, московский ботик, именитого первенца флота российского... Но благостное настроение прерывали и несколько унылые всполохи... Бренная жизнь каждодневно напоминала, что на свете не все вечно и пора подумать о будущем. После долгих сомнений он наконец определился с преемником на троне, решился передать свой скипетр Катеринушке, короновать ее в Москве... А как быть с любимым детищем, флотом? Кого ставить во главе? За его спиной прохаживается неторопливыми шагами Федор Апраксин. Прошел с ним огонь и воду. Разумен и морское дело усвоил сполна. Вдобавок един, кто по совести правит службу, не хапает из казны. Да ведь староват. Седьмой десяток разменял. Сколько еще протянет? Хотя виду не подает и крепится. Или взять помоложе, Наума Сенявина. Всем хорош, смекалист, морское дело своим хребтом постиг. Лихости в бою и отваги при атаке не занимать, беспримерной храбрости капитан. Всюду поспевает, и хромота не помеха, но слабоват в корабельном строении...

Петр глубоко вздохнул. Из-за Наргена повеяло приятным холодком. Заколыхался кормовой флаг, едва заметный бриз набирал силу. А нахлынувшие мысли не давали покоя. Вот перед ним тянутся на выход корабли, а сколь среди командиров русских? Раз-два и обчелся, на одной руке пальцев хватит сосчитать. Иван Сенявин, Ипат Муханов да Никита Зотов. А все отчего? Корабли-то худо-бедно поначалу настропалились сооружать добротные за два-три лета. Исправного матроса можно в две-три кампании состряпать. Иное дело — капитан корабля. Толкового командира, ежели человек по натуре сподобен к морю, надобно пестовать десяток годков, а то и поболее. Времечко тогда было горячее, судьба державы решалась на море, а капитана ни одного. Вот и пришлось нанимать иноземцев. Кого только ни брали!.. Датчан и голландцев, немцев и англичан, норвегов и французов. Да и отбою от них не было, деньга привлекала недурная. Многие несли службу по совести, а иные прохвосты дармоедничали, пьянствовали, таких изгоняли. Другие нос задирали, кто-то обиду таил. Вона Витус Беринг, добрый, справный капитан, а заартачился, что его вроде бы обошли званием после шведской кампании. Нынче подал прошение, просит уволить от службы. Мы не неволим, кланяться не будем, скатертью дорога. Опять же с иноземцами канитель, языка не знают. Сиверс да Сандерс, вице— да контр-адмиралы, а до сей поры при себе переводчиков держат...

— Всех наверх! Паруса ставить! — прервал размышления Петра зычный голос Бредаля. Он, один из немногих иноземцев, родом из Норвегии, чисто, почти без акцента выговаривал русские слова.

Спустя мгновение-другое засвистели боцманские дудки, репетуя команду, раздался топот ног матросов, бегущих по своим местам. Одни вспрыгивали на руслени[6] и ловко карабкались вверх по вантам, другие отдавали и расправляли шкоты и булини[7] нижних парусов, третьи сноровисто разбирали снасти для подъема буксировочных шлюпок.

— Распорядись-ка, капитан-командор, подать мою шлюпку, — проговорил Петр, обращаясь к Бредалю.

— Шлюпку адмирала Петра Михайлова к правому трапу! — приложив руку к шляпе, без промедления приказал Бредаль вахтенному лейтенанту.

Петр кивнул Апраксину, направляясь на ют.

— Пора мне, генерал-адмирал, возвращаться на «Ингерманланд». Будя, у Котлина свидемся.

Внезапно у грот-мачты Петр остановился и подозвал Бредаля. Неподалеку ловко крепил шлаги фала[8] небольшого роста вихрастый черноволосый мальчуган в матросской робе.

— Никак юнги у тебя на борту? — спросил, любуясь ловкими движениями юного матроса, Петр.

— Точно, герр адмирал, — добродушно улыбнулся Бредаль, — взят из гардемаринской роты на кампанию.

— Чей малый?

Апраксин, кашлянув, опередил Бредаля:

— Сей отрок коменданта Выборга сынок. Мною к Бредалю на летнюю кампанию определен.

— Майора Спиридова малец? — Петр помнил бывалых преображенцев.

— Он самый.

Управлявшиеся со снастями матросы делали свое дело, не обращая внимания на говоривших, обтягивали, подбирали слабину у шкотов, расправляя наполнявшийся ветром парус. Но подросток, видимо, почувствовал, что разговор касается его, и мельком взглянул на собеседников.

Вчера вечером в боцманской каюте, где он обустроился, квартирмейстеры за вечерним чаем говорили, что на корабль прибыл сам император.

— А штой-то барабанного бою не слышно было? — спросил молодой подшкипер.

— А то, не положено по уставу, — пояснил усатый боцман. — На борту нашем генерал-адмирал обретается, он самый главный на флоте. А государь император токмо чин адмирала имеет. На флоте-то не на суше, свои порядки...

«Неужто тот долговязый и есть царь?» — успел подумать юнга...

— К чему юнца не определили в Навигацкую школу? — спросил Петр тем временем.

— Отец просил меня, — как бы оправдываясь, ответил Апраксин. — Здесь-то — не в Москве, в Сухаревой башне. Шибче с морем пообвыкнется и корабельному делу обучится. Уважил я своего бывшего гренадера. К тому же малец наторел в грамоте и арифметике.

— Добро, Бог ему в помощь, — согласился Петр, ступая на трап. — Из гардемаринского семени добрая поросль всходит.

Петр повернулся и поманил глазевшего на него мальчика. Тот, не мешкая, закрепил снасть и подбежал.

— Юнга Спиридов Григорий, — звонко доложил он, румянец проступил на загорелых щеках.

— Сколь же годков тебе? — начал разговор Петр.

— Одиннадцатый пошел, ваше величество, — пропел еще звонче Григорий.

Петр слегка передернул плечами.

— На корабле я тебе не царь-государь, а адмирал.

— Виноват, господин адмирал.

Лицо Петра прояснилось.

— А ты боек, сие к добру. Грамоту разумеешь?

— Псалтырь до корки чту.

— Письмом владеешь? — продолжал допытываться Петр.

— Покуда слоги выписываю.

— И то ладно, — похвалил Петр, — а цифирь ведаешь?

— Два действа разумею.

Ответы юнги, видимо, пришлись по душе Петру.

— Отпиши тятеньке, что я тобой доволен. Теперь ступай к товарищам, гляди, они без тебя не управятся.

— Справный малец, — вполголоса проговорил Бредаль.

— Сам напросился на флот, — в тон ему добавил Апраксин. — Братца его, лейтенанта, у Гренгама в шторм, ночью, снесло волной за борт, утоп. Так малый взамен его решился заступить.

— Похвально сие рвение, капитан из него может славный получиться, — сказал Петр и усмехнулся, — а может статься, и другую пользу отечеству сослужит. Вона, ведаешь, генерал-адмирал Неплюев Иван, из гардемарин, а каково скачет. Нынче с Портою вершит дела, моряки — люди смекалистые...

Проводив Петра, Апраксин направился в салон и пригласил Бредаля.

— Айда похарчим, капитан-командор, мне тоже на «Гангут» отчаливать пора.

За столом Бредаль полюбопытствовал:

— Их величество упоминало имя Неплюева. Я что-то не припоминаю такого среди корабельных офицеров.



— Где тебе ведать? По корабельному строению государь определил его запрошлым годом, а нынче он резидентом в Константинополе.

— Каким же образом нелегкая занесла туда моряка? — заинтересовался Бредаль.

Выпитое вино несколько разморило генерал-адмирала, но флагман флота обычно не кичился своим положением за обеденным столом и охотно поддерживал беседы с командирами на житейские темы. Тем более он слыл неплохим рассказчиком, как истинный моряк, иногда «травил», но подноготную Неплюева знал досконально и поэтому оживился.

Корабль немного накренился, видимо, от порыва ветра, и, чтобы не пролилось вино из переполненного бокала, Апраксин, причмокивая, пригубил его и начал рассказ.

— Сам-то Неплюев из захудалых дворян новгородских. Женился совсем молодым, да вскоре по какому-то своему обету в монастырь ушел. Жена-то второго родила без него. Мой братец в ту пору там воеводствовал. Спустя пару лет возвернулся он из монастыря и попался на глаза князю Александру Данилычу. Грамотеем слыл Неплюев, и Меншиков положил глаз на него, определил в Морскую академию, где и я его вскоре приметил. В первую же кампанию очутился он в Копенгагене, вместе с эскадрой, которой флагманом был государь. Там-то, на рейде, государь порешил отправить всех гардемарин практиковаться и обучаться языку италианскому в Венецию. Капитаны венецианские нахваливали Неплюева, лихо бился он с турками в сражениях, потом занесло его с гардемаринами во Францию и Гишпанию. Из Кадикса писали мне, просили денег на обратный путь. Возвернулись через всю Европу и прямо ко мне явились.

Апраксин прервался на минуту, отпил вина, а Бредаль заерзал, ожидая продолжения рассказа.

— Ну и я первым делом решил их экзаменовать, — Апраксин откинулся на спинку кресла, — пригласил Змаевича, а тут государь вдруг у нас объявился, с генералом Чернышевым Григорием, членом коллегии нашей, ты-то его знаешь. Государь чего-то не в духе был, глянул на гардемарин и сказывает: «Я хочу их сам на практике увидеть, а нынче напишите их во флот гардемаринами». Гардемарины-то носами засопели, а Григорий Петрович смел был и говорит государю: «Грех тебе, государь, будет — люди по воле твоей бывши отлучены от отечества и в чужих краях сносили голод и холод три годика, а ты их не жалуешь». Государь подумал и молвил: «Добро, я их сам проверю, к чему способны». Спустя неделю экзаменовал их, доволен остался. Особенно Неплюева похвалил за твердые знания корабельного строения и отменное владение италианским. Тут же пожаловал его в поручики морские и определил старшим смотрителем в Адмиралтейство. Ну, Неплюев бросился на колени и руку у государя облобызал. А государь-то оборотил руку ладонью и сказывает: «Видишь, братец, я и царь, да на руке у меня мозоли, а все от того, показать вам пример и хотя бы под старость видеть мне достойных помощников и слуг отечества».

Генерал-адмирал закашлялся.

— Распорядись-ка, капитан, чайку принести, а я докончу. С той поры Неплюев на всех приемах чужестранных министров был у государя за толмача. Запрошлое Рождество на балу государь вдруг задумался и пожаловался: «Потребен мне человек с италианским языком, послать резидентом в Царьград не знаю кого». А я рядом сидел и посоветовал: «Знаю, государь, такого, да одна беда, незнатен он и небогат». Государь глянул на меня: «Этому помочь можно скоро, но кто таков?» «Вот он стоит за твоей спиной», — отвечаю я. Государь-то и ухом не повел: «Да их много тут за спиной». Я и ткнул пальцем: «Твой хваленый, что у галерного строения», — на Неплюева показал. Государь поначалу головой покачал: «Это правда, Федор Матвеевич, что он добр, но мне хочется его у себя иметь». Но тут же еще поразмыслил государь и назначил Неплюева в Царьград. Тот опять на колени бросился, целует руку государя, а тот ему: «Не кланяйся братец, я вам от Бога приставник, и должность моя — смотреть того, чтобы недостойному не дать, а у достойного не отнять. Буде хорошо, будешь не мне, а более себе и отечеству добро сделаешь, а буде худо, так я истец, ибо Бог того от меня востребует за всех вас, чтобы злому и глупому не дать места вред делать. Служи верою и правдою!»

Апраксин допил остывший чай, встал, застегивая сюртук.

— Зачаевничал я у тебя, капитан. Вели-ка попроворней шлюпку подавать, пойду к себе на «Гангут». Да и ты не расхлобонивайся, через час-другой двинемся до Котлина...


Первую неделю августа 1723 года небо над Финским заливом напрочь затянуло свинцовой пеленой, то и дело, с небольшими перерывами, потоки дождя обрушивались на палубы кораблей. На Котлинском рейде, между островом и цитаделью Кроншлот, дугой выстроились почти все корабли Балтийского флота. По указу Петра флот готовился чествовать царский ботик, еще весной доставленный на Неву из Москвы. Сейчас это суденышко, предмет неусыпного внимания Петра, стояло на палубе специального транспорта в Военной гавани в ожидании торжества.

Утром 11 августа небо наконец прояснилось, изредка косые, скупые лучи солнца высвечивали прихорошенные, украшенные флагами расцвечивания корабли.

Еще спозаранку, до завтрака, Бредаль с боцманами, под моросящим дождиком, обошел весь корабль. То и дело перегибался через фальшборт, проверял, не болтаются ли за бортом неубранные снасти, «сопли», как звали их матросы, задраены ли все пушечные порты[9], вскидывая голову, бегло оглядывал убранство мачт, смотрел под ноги, как надраена палуба, не валяется ли на ней неубранный хлам... К полудню вся команда в парадном платье была наверху. Большая часть матросов стройными цепочками стояли на реях, ухватившись за снасти. Остальные вытянулись в ряд вдоль парадного правого борта. Офицеры, поблескивая эполетами, построились на шканцах, на юте[10] приготовились к встрече ботика барабанщики и трубачи.

В полдень к военной гавани направились флагманы на шлюпках. На головной шел генерал-адмирал Апраксин, в кильватер ему — адмирал Петр Михайлов, следом, соблюдая дистанцию, держали строй шлюпки вице-адмиралов Меншикова, Сиверса и Гордона, контр-адмиралов Наума Сенявина и Сандерса. В военной гавани они бережно спустили ботик «Святой Николай» на воду, поставили мачту и заняли в нем места. Почетное место командира по праву принадлежало Апраксину, Петр, как квартирмейстер, взялся за руль, Меншиков стоял в носу за впередсмотрящего, а остальные адмиралы сели на весла.

По команде генерал-адмирала «Святой Николай» направился к эскадре и начал обход кораблей.

Пушечные залпы сотен корабельных орудий загремели при подходе «Святого Николая» к первому кораблю. Когда ботик поравнялся с ним, звонко заиграли медные трубы, ударили дробь барабаны, приспустился кормовой флаг, громовое матросское «Ура!» встретило виновника торжества. И такая церемония продолжалась, пока в течение нескольких часов «Святой Николай» обходил все корабли эскадры. Салютом трех тысяч пушечных выстрелов приветствовала Балтика первенца русского флота. Закончив обход кораблей, Апраксин направил ботик к военной гавани, где на берегу в больших палатках продолжался праздник. В царской палатке, рядом с Петром и Екатериной, стояли флагманы Балтийского флота, корабельных дел мастера, генералитет, иноземные послы.

Первый тост произнес Петр. Откинув шторку палатки, он поднял бокал:

— Смотрите, как дедушку ноне внучата веселят и поздравляют! Здравствуй, дедушка! Потомки твои по рекам и морям плавают и чудеса творят; время покажет, явятся ли они и перед Стамбулом!

Праздновали не только на берегу. На кораблях матросам выдали, кроме «уставной», праздничную чарку вина, приготовили угощение.

Юнге Григорию Спиридову чарка не полагалась, но он не унывал, сновал среди матросов, подпевал им на баке, слушал байки.

— Видишь ты, — шутили матросы, — ноне-то мы чарку приняли во здравие дела нашенского корабельного, а ить был же на свете и прадед нашенского флоту. Потому не лишку бы и за него нам поднести винца. Мы-то не в отказ, помянули б со всей охотой...

Пожилой, весь в морщинах матрос, раскуривая трубочку, закашлялся, сверкнул белками глаз:

— А он-то в сам деле, прадед евоного ботику, являлся при прежнем государе, батюшке Петра Лексеича.

Матросы примолкли, сгрудились вокруг, вытянули шеи.

— На Воронеже-то, слыхивал я, годков пять — десять тому сподобили нашенские плотнички на реке Оке хрегат по прозванию «Орел». Так евоный хрегат порхал бишь по Волге-матушке до самого Каспия.

— Куды подевался-то? — спросили сразу сидевшие вокруг.

Рассказчик ухмыльнулся, выбивая трубочку в кадку с водой, проговорил вполголоса:

— Сказывали, пожгли его ватажники Стеньки Разина...

На берегу продолжали греметь салюты, взлетали огни фейерверков, звенели бокалы с бургонским. Работных людей, мастеровых потчевали белым вином. Пиршество закончилось под утро, Петр распорядился дам и иноземных гостей отправить в Петербург и, когда их проводили, собрал зевающих адмиралов и генералов.

— Место сие на Котлине свято для столицы, оное есть и дверь и ключ к Петербургу. Ныне здесь форты наши, — Петр повел вокруг рукой, — Кроншлот и Цитадель, батареи береговые надежны, но потребно на Котлине единую великую крепость соорудить, дабы всякого неприятеля, который с моря появится, отбить. А недруги да завистники нашему делу, видать, не скоро переведутся. Для того вскорости закладку сей крепости учиним, по осени. Сей же час желаем осмотреть все наши построенные гавани, заводы, бастионы и прочие домы.

Не откладывая, Петр размашисто, не оборачиваясь, зашагал по скользким булыжникам стенки Военной гавани...

В первый день октября во всех коллегиях и магистрате столицы читали указ императора о сборе и походе на Котлин генералитету, чиновным людям. Надлежало выйти «коллегии президентам и всем коллежским советникам по половине, а вице-президентам и другой половине советникам и асессорам остаться в коллегиях». На закладку крепости приглашались все иностранные послы и двор.

Чиновники и придворные поеживались, неделю без перерыва хлестал ливень, затопило улицы...

Несмотря на непогоду, утром 2 октября у Троицкой пристани скопилось множество судов, а на берегу под зонтами толпились приглашенные, ожидая приезда Петра и его супруги. Все знали крутой нрав адмирала Петра Михайлова. За неявку на морскую утеху не один из них поплатился штрафом, а кому-то ослушание стоило и карьеры.

На Котлин флотилия судов прибыла на второй день, дождь продолжал лить как из ведра, поэтому торжества откладывались, а приглашенные разместились в ожидании во дворце Петра, еще более богатом, громадном дворце Меншикова и домах других знатных особ.

На кораблях эскадры тоже готовились к торжествам, было предписано произвести салют при закладке крепости.

Чем занимается команда корабля на рейде, где непрерывно льет дождь, а корабль то и дело под ударами волн и порывами ветра кренит с борта на борт и он крутится из стороны в сторону на туго натянутом якорном канате?

Матросам работа всегда найдется. Часть отдыхает, сменившись с вахты, другие латают паруса, приводят их в порядок, третьи плетут из распущенных канатов кранцы, разные коврики, ремонтируют такелаж. Канониры лишний раз банят орудия, расхаживают винты для прицеливания, мало ли у них своих забот по артиллерийской части. Но в экипаже всегда сыщется несколько шустрых старослужащих матросов, которые ухитряются в такое ненастье кемарить где-то в потаенном уголке, заветном местечке, известном только своему обитателю.

В эту же пору офицеры, не попавшие на берег, проводили время за картами или, собравшись в просторной каюте, распивали бутылочку доброго вина, рассуждая о превратностях флотской службы, жизненных невзгодах и, конечно, о женщинах...

После обеда Бредаль, как обычно, дремал, но его разбудил вахтенный мичман:

— К борту подошла шлюпка с берега, видимо, прибыл пехотный офицер, под плащом не разглядишь.

— Ну так разберись и так или иначе проводи его ко мне.

Спустя несколько минут в каюте стоял пехотный майор.

— Честь имею, господин капитан-командор, майор Спиридов, комендант крепости Выборг.

Бредаль жестом указал на кресло, «Отец юнги, — сразу определил он, — сухопутчик, но чины флотские разумеет».

Оказалось, что он по службе был в Петербурге и через Апраксина получил разрешение государя побывать на торжествах и повидать сына.

— Что, отрок-то мой не шкодит? — спросил сразу отец.

— Справный малый, не трусит, за палубу не хватается, — улыбнулся Бредаль...

На Котлине Спиридов с сыном остановились у коменданта крепости во флигеле. Уложив сына спать, майор поспешил во дворец Меншикова. Там его ждали старинные приятели, братья Наум и Иван Сенявины, главный строитель кораблей Федосей Скляев, все бывшие преображенцы.

Друзья давно не собирались вместе, перебивая друг друга, вспоминали былое, годы юности, боевые походы, минувшую войну. Все так или иначе в свое время осаждали и штурмовали Выборг. Особенно гордился Скляев:

— В ту пору Петр Алексеич великую честь оказал, любимцем своим «Мункером» доверил командовать при походе к Выборгу.

Кроме звания «корабельного мастера», Скляеву царь присвоил морской чин «капитан-командор». Тот в совершенстве владел мореходным искусством.

Уже за полночь Спиридов спохватился:

— Пора мне, братцы, сынка-то пораньше взбудить надобно, не проспать бы праздник.

Скляев его успокоил:

— Не суетись, завтра с утра государь кумекать станет над чертежом новой цитадели, там у него еще вдоволь забот...

В самом деле, на следующий день, с утра, Петр был на яхте, «где делал чертеж фортеции котлинской». После обеда со свитой Петр вышагивал на месте по периметру будущей крепостной стены. Выбрав полянку, подозвал мастерового:

— Окопай ровиком квадрат, здеся закладывать цитадель станем.

Еще два дня гости томились в безделье, Петр что-то переделывал в чертежах будущей крепости, советовался с инженерами. Наконец все было готово, все собрались во дворце Меншикова, но вдруг задул сильный ветер, «морянка», нагнал воду с залива, и вода затопила место закладки крепости.

На следующий день, 7 октября 1723 года, с утра ветер начал стихать, вода пошла на убыль. Петр знал, что такое «ждать у моря погоды», и потому не мешкая распорядился:

— Начинай церемонию.

В первом часу пополудни загремели пушки Кроншлота, возвещая начало торжеств, и в эти же минуты с неба заморосил дождик, но Петр решительно зашагал к месту закладки. Около него и Екатерины, под зонтами, сгрудились придворные, напротив невозмутимо мокли под дождем военные, между ними терпеливо ежились послы и резиденты.

Среди иноземцев первенствовал французский посол Кампредон.

— Что ни говорите, коллеги, — с восхищением поглядывая на Петра, делился он своими эмоциями с датским и голландским послами, — а царь Петр — великий человек. Посмотрите, был он и барабанщиком, и плотником, из чина в чин дошел до адмирала. А каких прекрасных сухопутных и морских офицеров образовал. — Кампредон кивнул в сторону военных и перевел взгляд на корабли эскадры на рейде. — С этими судами в короткое время пересекал Балтийское море, непостижимо как быстро, с многочисленной армией...

«Тебе-то вольно хвалить Петра, ты со своей Францией далеко, — с кислыми физиономиями слушали воркотню француза датчанин и голландец, — а мы-то у него под боком. А ну, к нам нагрянет, да не по дружбе...»

Видимо, неоднозначное поведение иноземцев не ускользнуло от внимания их соседей.

— Гляди-ка, Кампредон-то развеселый, — растянул рот в улыбке Наум Сенявин, — а собратья его морщатся, видать, не в масть им ныне празднество наше.

— Купцы-то в Выборге сказывают, не такая им нынче воля, — прикрывая плащом сына, вставил Спиридов, — побаиваются, уж больно государь с Голштинией подружился, барышу ихнего убудет.

— Беда, что наших купчишек не раскачаешь. Дремлют бороды, выгоду упускают, а иноземцы-то тут как тут, — продолжил разговор Иван Сенявин, — верно государь приметил, что наши людишки ни во что сами не пойдут, ежели не приневолены будут.

Скляев не остался в стороне, переглядываясь с Кампредоном, вполголоса проговорил:

— Ныне французы к нам подбираются. Усмотрели по делу наших корабельщиков, проговаривают наш корабль в девяносто пушек купить, да жмутся по цене. Еще хвалят пушки наши да порох...

Наум Сенявин тронул Скляева за обшлаг:

— Гляди, поди началось...

Под грохот пушек вперед выступил священник... Дальнейшие события красочно запечатлел «Журнал Петра Великого»: «А во 2-м часу пополудни заложили крепость таким образом: перво был молебен с водоосвящением, и на молебне именована Кронштадт, а по молебне наперед сам Е. В. изволил положить три дернины, потом Ея Величество Государыня Императрица изволила положить три дернины, после того прочие все по одной дернине, а как положили все, то Е. В. угол отрезал, как быть больверку[11], а с Кроншлота учинена из пушек стрельба. Потом солдаты и матросы стали носить и класть дерн; а как положили в длину до указанного места, а в ширину по 8-ми дернин, тогда на том заложен солдатами и матросами был погреб, а знатным господам подношено было по бокалу хорошего вина бургонского».



...Канонада пушек цитадели Кронштадта достигла вскоре и отозвалась не только на берегах Балтики. В Париже вчитывались в донесения Кампредона, который, славословя Петра, сообщал, что он «великолепный гений, подкрепляемый зрелыми размышлениями ясного, проникновенного рассудка, чудодейственной памятью и храбростью».

Подводя итоги своим впечатлениям о стране пребывания, французский посол не лукавил: «Россия, едва известная некогда по имени, сделалась теперь предметом внимания большинства держав Европы, которые ищут ее дружбы, или боясь ее враждебного отношения к их интересам, или надеясь на выгоды от союза с ней», а все от того, что царь — «единственный монарх на Севере, который в состоянии заставить уважать свой флаг»...


Все верно подметил наблюдательный Кампредон в характере первого российского императора и его воздействии на обновление Руси. Вообще русский царь создал «флот из 60 кораблей, из которых 20 — линейные, причем ежегодно он увеличивает свой флот 150 галерами!!!»

Но взгляд француза скользил по поверхности, его глаз радовали выкрашенные борта и обтянутый исправно такелаж выстроенных на рейде кораблей. Многие из них — «Ингерманланд», «Полтава», «Нарва», «Ревель», построенные в петербургском Адмиралтействе, — отличались добротностью и превосходными мореходными качествами. Галерный флот для действий в прибрежных акваториях не имел себе подобных в Европе. Сооруженный Скляевым, по его проекту, 80-пушечный трехпалубный «Фридемакер» был сильнейшим среди европейских линкоров. И все же большинство кораблей и фрегатов Балтийского флота были закуплены в европейских странах. Сделки эти совершались тайно и скрытно, зачастую без тщательного осмотра судов, потому многие из купленных кораблей оказались на деле ветхими и непригодными для схваток с морской стихией...

На празднествах в меншиковском дворце Петр отвел в сторону Апраксина:

— Как с вояжем в Ост-Индию?

Какой моряк не грезит дальними странами? Петр тоже принадлежал к этому племени.

— Все путем, государь, фрегаты в готовности в Ревеле. Пополнить запасы — и в добрый путь. Токмо Вильстер ерошится, ждет ответа по своей записке.

— Ну-ну, пускай не ёрзает, — подмигнул Петр, — обдумать сие надобно.

Вся эта история началась, когда подписывали мир со Швецией. В Петербурге вдруг объявился шведский вице-адмирал Вильстер. Апраксин, усмехаясь, доложил Петру:

— Не от хорошей жизни сбежал Вильстер из Швеции. Повздорил с Ватрангом и прочими адмиралами, обозвал их непотребными словами. Правду ли молвит, но доказывает, что они трусливы, как зайцы. Просится к нам на службу. Клянется, что только русский царь истинный и храбрый адмирал.

Петра лестью трудно было умаслить.

— Слыхал я о нем, моряк исправный, не трус. И Крюйс выпытал где-то, что достойный капитан. Прими его покуда, пускай эскадрой командует. Возвернемся с Каспия, определимся с ним.

В «низовом походе» Петр уяснил, что путь в Индию сушей заказан, далекий и опасный.

— Снаряжай фрегаты, — распорядился он, — отправим Вильстера в Ост-Индию морем, он в тех краях плавал, дорога ему знакомая.

О приготовлениях экспедиции пронюхал посол Нидерландов, Вильде.

«В настоящую минуту, — доносил посол, — в Кронштадте снаряжаются три военных корабля. На них будут укладывать ружья, боевые припасы, с первым попутным ветром их пошлют в Испанию. Некоторые думают, что груз их назначается в Восточную Индию...»

Сейчас все было готово к отправке, но Апраксин доложил о записке Вильстера. Тот настоятельно советовал вместо Ост-Индии направиться к Мадагаскару.

— Доказывает, что в Мадагаскар плыть намного ближе и там без опаски аглицких напастей ожидать.

— Призови-ка его ко мне, — сказал Петр.

Обстоятельно разобравшись, он согласился с Вильстером:

— Готовь карты и все премудрости мореходские для навигации. Поплывешь к Мадагаскару. Капитанов на фрегаты я сам подберу. Все в секрете держи, доноси токмо мне, на худой конец — Апраксину. Срок тебе — отправиться до Рождества.

Первый вояж в неведомую страну готовили скрытно. Петр опасался: а ну как проведают нынешние недруги англичане, перетопят всех. Да и шведам палец в рот не клади, только и думки у них, как возвернуть потерянное.

Апраксин отыскал двух командиров.

— Первый — капитан-поручик Мясной Данила, ныне он «Девонширом» командует, служил у голландцев, Европу знает. Другой — капитан-лейтенант Киселев Михаила, семь кампаний отплавал в голландском флоте.

— Добро, помню их. Накажи Крюйсу, на те фрегаты впрок иметь на пушку по восемь десятков зарядов, провиант готовь месяцев на восемь. Сам проверь на фрегатах каждый парус, снасти прощупай. Чай, не к Гогланду поплывут.

— Петр Лексеич, — сомнения давно терзали Апраксина, — зима на носу, шторма не стихают. Фрегаты-то голландской постройки, повременить бы до весны.

— Не хныкай, Федор Матвеевич. Под Богом ходим, вдруг до весны не доживем. Кликни-ка мне Вильстера. Пускай доложит свои наметки.

Разложив карты, швед прочертил предполагаемый маршрут. Петр сразу же начал поправлять:

— Так негоже, каналом не пройдешь. После Зунда обойдешь Шотландию стороной. Пойдешь без флага, токмо в Мадагаскаре поднимешь, когда перед королевскими очами появишься. В гавани европейские не суйся.

— А ежели невмоготу, беда случится?

— Мотри сам, но все чтоб в секрете было. А нынче слухай и помятуй. Короля мадагаскарского, коли сыщешь, склоняй к езде в Россию. Ежели послов направит, сажай на фрегат и отправляйся к Архангельскому, а по зиме, так в Колу, там гавань не стынет.

— Не бывал я там.

— Капитан Мясной с тобой пойдет, он там бывал. О всем сказанном инструкцию получишь при пакете перед походом. Вскрывать пакет станешь, когда Зунд минуешь, тогда и капитанам объявишь...

Накануне Рождества, неподалеку от Ревеля, на рейде Рогервик, по сигналу пушки выбрали якоря фрегаты «Амстердам» и «Декронде» и, распустив паруса, отправились к Мадагаскару.

Увы, не успели отшуметь рождественские праздники, Апраксин получил весточку командира ревельского порта: «8 января пополудни в 4-м часу прибыли паки к ревельскому порту. „Амстердам“ весьма течь имеет и в великие штормы за тою течью быть на море невозможно...»

Сказались зимние передряги на Балтике, как и везде в северных морях. Фрегаты спустились до Либавы, где их прихватил жестокий шторм. У «Амстердама» разошлась обшивка в носу, вода хлынула внутрь, едва не потонули, пришлось возвращаться.

Петр поначалу разгневался, не переносил, когда его замыслы терпели неудачу. Не отходя, велел снарядить другие фрегаты, русской постройки.

— Выделишь из Ревеля «Принца Евгения» и «Крюйсер».

Но вскоре его пыл остудил Апраксин. Генерал-адмирал получил письмо из Ревеля и поспешил с докладом. Неожиданно у него появился союзник.

— Доносят мне, государь, из Ревеля. Объявился там генерал и командор шведский Ульрих. Тот самый, что пару годков назад в Мадагаскар отправился. Сказывает, якобы нет на Мадагаскаре единого правителя, а множество князьков царствуют, свара промеж их великая и междоусобица.

Петр, слушая Апраксина, закряхтел: «Вояж-то я затеял к государю мадагаскарскому, а его и в помине нет».

— Сколь достоверно Ульрих вещает?

— Он сам, государь, просится к тебе, самолично желает поведать, в каком намерении его вояж не удался.

Редко переменял Петр свои решения. Сейчас был тот самый исключительный случай. «Послание-то сочинял я королю Мадагаскара, а ну мою экспедицию там заарестуют, сраму в Европе не оберешься».

— Передай Вильстеру: фрегаты разоружить. Отбой походу.

Петр вдруг повеселел:

— К тому же вскорости мне на Москву отъезжать, коронацию обговорить с патриархом надобно. Ассамблея у тебя назначенная, чаю, в пятницу состоится?

У Апраксина отлегло на сердце. «Слава Богу, все хлопот поменьше с этим Мадагаскаром злосчастным покуда, а гляди, забудется».

— Как намечено, государь, ввечеру, в пятницу.

— Румянцева с женой не позабыл пригласить?

— Как заведено, государь, он завсегда мой гость.

Из письма Апраксина в Ревель вице-адмиралу Вильстеру:

«Его Императорское Величество указал: намеченную вашу экспедицию удержать до другого благополучного времени, понеже то время было намеченное за противными несчастиями прошло».

Возвращаясь в Адмиралтейств-коллегию, Апраксин усмехался: «Сызнова с Марией любезничать станет. Присосался к ней. Сколь годков миновало, а из сердца не отлучает. Ладно в прошлые годы. А нынче-то при супруге, да и отцу ее Андрею Артамоновичу не по себе. Как-то проговорился мне». Размышляя, Апраксин перебирал в памяти минувшее. Ибо история эта начиналась и протекала на виду генерал-адмирала с давних времен.

Когда государь назначил его воеводой Двинским в Архангельский, принимал он вотчину от Андрея Матвеева. Отца-то евонного, Артамона, в смуту стрельцы растерзали у Красного крыльца...

А государь направил Андрея послом в Европу, как раз после медового месяца. Где только не побывал тот — в Гааге не раз, в Лондоне, в Вене. И всюду с успехом. Государь хвалил его. Андрей-то по заграницам колесил семнадцать годков. Дочку любимую, Марьюшку, воспитывал отменно. Девка что надо — красавица, образована по-европейски, знает по-французски и танцует форсисто, ни одну ассамблею не пропустила. Андрея по возвращении из-за границы президентом Морской академии назначил государь, графом пожаловал. В ту пору государь и приметил Марию. Да, видно, прирос накрепко, заворожила она его, дела у них зашли далеко. Мария-то сама была не промах, флиртовала без него с красавцами офицерами. Однажды на ассамблее у Апраксина на глазах государя любезничала с кавалерами, так он ее затащил в дальнюю комнату, отхлестал по Щекам: «Ты, такая-сякая, волю себе даешь, меня в конфуз вводишь. Вот отдам тебя замуж за верного человека, он тебя взнуздает. Только меня одного должна привечать, уразумела?» Мария вся бледная, то в жар ее бросало, то тряслась...

Апраксин перевел дыхание. Он-то эту конфузию знает доподлинно, сам около дверей стоял, дабы никто носа не сунул. Ему-то что! Уже за шестьдесят, а как супругу похоронил, ни с одной бабой не якшался. А государь свое слово сдержал. Вскорости замуж Марию выдал. Муж не особо знатный, но собой видный, у государя в генерал-адъютантах состоял, Румянцев, гвардии майор. За государя голову положит без раздумья. Государь верит ему, как себе. Особенно после того, как он сына Алексея ему привез из Неаполя. Но сам Румянцев женился нехотя, имел другую невесту на примете. Да и Матвеев не желал отдавать дочь за худого дворянина. На ассамблее у хлебосольного Апраксина гостей было множество, но особое внимание, как всегда, хозяин уделял Петру. Тот беспрерывно танцевал, и только с Марией. Уезжая за полночь, он подозвал Румянцева.

— Собирайся к отъезду в Москву. Будешь командовать парадом войск в Кремле. Гвардия уже на пути в старую столицу. Тебе надобно отобрать в кавалергарды сотню молодцов, и на той неделе трогайся в путь...

В первую неделю мая 1724 года старая Москва взбудоражилась коронацией Екатерины. Торжества растянулись почти на месяц. В день коронования беспрерывно звонили колокола на Ивановской площади, замерли в строю гвардейские полки, красочная кавалькада кавалергардов сопровождала Екатерину по пути к Успенскому собору, гремел пушечный салют...

Петр остался доволен ритуалом.

— Жалую тебя генерал-майором, — здесь же на площади объявил он Румянцеву и добавил: — Готовсь, генерал-майор, в Царьград. Днями с султаном мир подпишем. Ты послом нашим звычайным по этому случаю поедешь. С турками знаком, италианским владеешь.

— Безмерно благодарен, государь. Не вновь мне бывать в тех краях, ваше величество, все сотворю на пользу моему государю и державе.

Румянцев, как всегда, благоговейно склонил голову, еще не зная, что жена его в Петербурге, второй месяц пошел, как беременна, только неведомо, от кого зачала...


Кампания 1724 года на Балтике, в отличие от прошлых лет, началась необычно поздно и вяло. Лед давно прошел по Неве, залив очистился до самого Гогланда, а корабли не торопились вооружать мачты, основывать и обтягивать такелаж. Никому неохота было переселяться пораньше на суда и вытягиваться на рейд. Хотелось лишний денек понежиться на берегу, отдалить многомесячное корабельное житье с бесконечными вахтами и авралами, штормами и непогодой. Во всем сказывалось отсутствие в Петербурге неугомонного Петра, а на флоте — всеведущего генерал-адмирала, отъехавших в старую столицу.

В классах Морской академии по заведенному Петром порядку перед кампанией экзаменовали по пройденным за зиму предметам. Бригадиры классов, как назывались наставники, гвардейские офицеры, тем временем наведывались к командиру порта, прикидывали, на какие корабли уйдут практиковаться на лето их подопечные из старших классов, но командир порта, капитан Калмыков, огорошил:

— Видать, в сию кампанию эскадра в море не отправится, только до Гогланда и Ревеля посыльные суда и дозорные фрегаты пробавляться будут. А эскадра на рейде, видимо, будет паруса сушить. Покуда никаких указаний на кампанию не поступало из Адмиралтейств-коллегии.

Григорий Спиридов томился, всю зиму ждал наступления лета, тянуло его опять на корабль и не терпелось определиться к тому же Бредалю. Зимою в классах было пусто, половина воспитанников не посещала занятий, но не по своей вине. Денег на пропитание не платили месяцами, ходить было не в чем.

— Тебе-то вольно, — завидовал Грише одноклассник Федька Минин, — твой тятенька недалече, голодать тебе не позволит, а нам-то каково? Вон и Ванька Елагин мало, что дворянского звания, а то бос и наг. Забыли его родители.

Спиридов знал, что Федька сирота. Мать его умерла рано. Отец служил стряпчим монастыря. Когда он скончался, Федька какими-то путями добрался до Петербурга. Гриша частенько помогал ему, делился куском хлеба, подкармливал. Подкармливал он и Елагина Ваню. Этот, хоть и дворянского «семени», но бедного, подмоги из дома не получал... Когда Григорий запросился на практику к Бредалю, офицер-воспитатель ехидно ухмыльнулся:

— Проштрафился твой Бредаль. В распрю вступил с флагманами. С корабля его потурили. Где-то на берегу ошивается. А на кораблики тебя отошлем, ныне туда охотников мало среди вашего брата.

До отправки на корабли Спиридова судьба вновь столкнула с адмиралом Петром Михайловым, на этот раз на берегу, в стенах Морской академии...

Знойным июльским днем в академию нагрянул внезапно государь, впервые за много лет. Следом за ним тянулись гуськом Апраксин, Сенявин Наум, Сиверс.

В полупустых комнатах гулял сквозняк, бледные, худосочные воспитанники вскочили, испуганно пялили глаза на царя.

— Где воспитанники, гардемарины? — кипел он от ярости, считая по пальцам учеников. — По кабакам шляются?!

— Государь великий, безденежны мы, — бормотал растерянно директор, капитан Нарышкин, — босы и наги они, в казармах сидят, а кто и на пропитание подрабатывает на стороне.

Если бы Нарышкин не приходился царю родственником, наверняка не миновать ему крепкой царской затрещины.

Искоса Петр бросил гневный взгляд на Апраксина.

— То так есть, государь, — смиренно опустив глаза, пожал плечами Апраксин, — казна нынче пуста, с деньгой жмется. На всем экономим, учителям не плачено за полгода.

В штурманском классе царь поостыл. Понравился четкий рапорт унтер-лейтенанта Алексея Чирикова, да и учеников было больше, но все они были одеты в затасканные, заплатанные мундиры, в стоптанных, дырявых башмаках.

— Добрых навигаторов готовишь? — кивнув на исписанную мелом доску, спросил Петр. Он знал, что Чириков одним из первых кончил академию и слыл отменным штурманом на флоте.

Покидая академию, царь распорядился начать расследовать законность расходования денег. Но моряки говорили правду. Около сотни воспитанников, установило следствие, «за босотою и неимением дневного пропитания не ходили на занятия, кто три, четыре, а кто и пять, месяцев, а многие объявили, что кормились вольною работой»...

Визит в Морскую академию вновь напомнил Петру о скудных запасах валюты.

— Сколь раз говорил купцам, — с досадой сказал он Апраксину, — надобно тщиться, по всякой возможности, свои товары на деньги продавать, нежели менять на другие товары.

— Людишки тяжелы на подъем, Петр Алексеич, — ответил Апраксин, — по старинке торговлишку ведут, да и иноземцам свою деньгу нет охоты тратить у нас.

— Верно говоришь, — оживился Петр, — давно знамо, наш товар надобно в Европу возить. Задумал я с Испанией открыть торговлю, компанию завести покуда под призором, за казенный кошт.

— Суда готовить надобно добротные, да капитанов опытных маловато, скудно у нас с ними, — вздохнул Апраксин и вдруг вспомнил о Беринге. — Сыщем. Снаряжай на первый случай три фрегата...

Не одну неделю выбирал Апраксин момент, чтобы доложить Петру рапорт Беринга. Сиверс упросил Апраксина походатайствовать за своего земляка перед государем. Потыркался Витус Беринг и опять запросился на службу. Видимо, более, чем в России, денег не сулят. Апраксин к Сиверсу относился с прохладцей. На службу его двадцать лет назад сосватал Крюйс. Сиверс служил ни шатко ни валко, тяжел на подъем. Командовал кораблями, иногда сажал их на мель. Действовал не торопясь, в боях себя не показывал, да и нерасторопен. Когда тот готовил эскадру в Копенгаген, Петр рассердился. Отписал ему, Апраксину: «Ежели бы я ведал, что так будет, лучше бы на себя взял сие дело; по-моему, надлежит вычесть у Сиверса за это из жалованья...» Если бы за Беринга не просил и Наум Сенявин, быть может, генерал-адмирал и не докладывал бы его рапорт царю, знал твердо: дезертиров обратно не берет.

Прочитав рапорт, Петр усмехнулся. У него было жесткое правило: иноземцев, которые сами уволились из русского флота, обратно не принимать.

— Каково думаешь, Беринга возвратим?

— Поразмыслить, так не стоило бы. Но капитаны нам потребны.

— Верно, в Испанию отправлять фрегаты. К тому же и на Великий океан экспедицию пора приуготавливать, проведать, сошлась ли Америка с Азией. Определим его капитаном на «Лесное», а там поглядим. — Петр чиркнул пером на рапорте.

Из указа Петра о создании компании для торговли с Испанией:

«1. Собрать компанию из торговых людей того ради Коммерц-Коллегия для сей новости дирекцию над сим и управление должна иметь, как мать над дитем по всем пока в совершенство придет.

2. Сия компания собою сперва не может дела своего исправить, для скудности денег: того ради вспоможена иметь быть, а именно кораблями и матросами от Адмиралтейства, деньгами частью из казны».


Осень, как было в прошлые годы, в Петербурге выдалась промозглая и довольно ветреная. Временами в залив нагоняло волну. Нева то и дело топорщилась, поднималась, топила берега. Несмотря на непогоду, жизнь на берегу не замедляла свой обычный ритм и даже удивительным образом везде наблюдалось ускорение. В Адмиралтействе заложили 100-пушечный линейный корабль по чертежам Петра. В Сестрорецке на оружейных заводах спешили выдать заказ фузей, ружей с новыми замками. Один за другим поднимались каменные особняки вдоль обозначившейся перспективы Невского, который начали мостить булыжником.

Всюду чувствовалось незримое присутствие направляющей властной руки венценосца. Как никогда прежде, спешил Петр завершить начатые с размахом дела. Мчался в Олонец, заезжал на железные заводы, оттуда на стройку Обводного канала на Ладоге. Заезжал и на солеварни в Старой Руссе, корпел над чертежами кораблей в модель-камере, то и дело его долговязая фигура мелькала на подмостках стапелей Адмиралтейства...

В заботах не замечал важные перемены рядом с собой. Помог случай.

Октябрьской ночью, на Лахте, как истый моряк, бросился спасать тонущих солдат, попавших в беду на море. Купель в ледяной воде обернулась напастью — дали знать, скрутили намертво старые болячки.

Отлежавшись в Лахте, неожиданно появился дома и не застал жену, уехала к своему камер-юнкеру, моложавому Виллиму Монсу. «Сколь раз мне намекал Апраксин, а я слепец оказался»...

Монса арестовали за мздоимство, приговорили к смерти и тут же казнили. Отрубленная голова долго торчала на колу...

Отношения с Екатериной изменились, исчезли прежняя сердечность и радушие, царь только внешне проявлял знаки внимания и решился на крайнюю меру — уничтожил завещание на трон в ее пользу. А болезнь не отпускала, то и дело приходилось отлеживаться. Предчувствуя неизбежность скорой развязки, торопил Апраксина отправить экспедицию на Великий океан. Еще раз просматривал отобранных людей.

Чириков вполне за вожака потянет. Штурман он отличный, на кораблях плавал. Честен и с людьми ладит.

— Все так, Петр Алексеич, — осторожно возражал Апраксин, — токмо к хозяйским делам он еще не сподручен, много не ведает, деньгу не чтет, а вояж-то тыщу людишек по Сибири за собой потянет. Да и в Охотске суда строить на голом месте сноровка надобна.

— На Беринге стоишь?

— Судачили и рядили мы с флагманами. Кроме него нет других капитанов.

— Добро, быть посему. Чирикова ему в помощники определим. Займусь я нынче же, генеральную инструкцию им сочинять...

На Крещение в Морской академии появились Алексей Чириков и гардемарин Петр Чаплин, собирали вещи, готовились в дальний путь. В модельном зале их окружили воспитанники и гардемарины. После визита царя в классных комнатах, не в пример прошлому, топили печки, занятия посещали без пропусков, физиономии воспитанников выглядели пристойно, на хлеб хватало. Все как один были экипированы в новенькие мундиры.

— Нынче отплываем мы с господином лейтенантом к Великому океану, — проговорил Чаплин, поглаживая пробивающиеся усы.

Воспитанники перешептывались: «Прошлым месяцем Чириков-то еще унтером хаживал, а нынче полный лейтенант». Поглядывали и на Чаплина, завидовали. Надо же, приметили его, лучше всех в прошлую кампанию был аттестован по штурманскому делу, споро чертил и рисовал.

— Вы тута не плошайте, штудируйте навигацию и прочие науки. Отныне великий государь, по всему видно, затеял многие вояжи, и на вашу долю достанется...


Последние месяцы Петр никого к себе не допускал. Одни покинули этот свет. Главные помощники в делах военных и иноземных, Меншиков и Шафиров, были в опале. Безудержно воровали, и царь отрешил их от должностей, а Шафирову и вовсе присудили казнь. Казнь за лихоимство заменили ссылкой.

Один Апраксин имел к царю доступ и старался поддерживать настроение его.

Накануне Рождества Петр вызвал Апраксина, протянул исписанные листы:

— Читай инструкцию Берингу.

Апраксин читал неторопливо, вслух, вполголоса:

— «Первое. Надлежит на Камчатке или в другом там месте сделать один или два бота с палубами, — читал генерал-адмирал. — Другое. На оных ботах плыть возле земли, которая идет на норд, и по чаянию (понеже оной конца не знают), кажется, что та земля — часть Америки. Третье. И для того искать, где оная сошлась с Америкой...»

— Не мешкай, отпускай людей борзо.

— Стараюсь, Петр Алексеич. Недельки через две первый отряд поведет Чириков.

— Добро, что еще у тебя?

— Не по делу, Петр Алексеич. — Апраксин непроизвольно растянул губы. — Завчера Румянцева Мария разрешилась от бремени. Отрока произвела. Как муж наказывал, твоим именем нарекли.

Глаза Петра засияли, сверкнули радостным отблеском.

— Спаси Бог и дай счастья сему младенцу...

Спустя десять дней, чтобы развеять Петра, вновь наведался к нему. Тот полулежал в кресле, кутался в шаль.

— Дозволь, господин адмирал, доложить пропозицию на предстоящую кампанию.

Петр поморщился, видимо от боли, молча кивнул: читай, мол.

— В нынешнем семьсот двадцать пятом году коликое число из Кронштадта и из Ревеля кораблей, и фрегатов, и галер в кампанию вооружить и кому флагманами на них быть и до которого места в вояж отправить поведено будет?

Кончив читать, протянул докладную записку. Петр макнул перо, чиркнул, брызгая чернилами.

— На кампанию вооружим пяток линкоров да пару фрегатов. Крейсировать им из Ревеля до Кронштадта. Флагманами назначим Сиверса да Вильстера...

Двадцать четвертого января Апраксин проводил первый отряд к Великому океану. Перед ним почтительно вытянулись капитан 1-го ранга Витус Беринг и лейтенант Алексей Чириков.

— Государю ныне невмочь... — В горле у Апраксина запершило, подкатился ком, он кашлянул, сдерживая себя. — Инструкция государя при тебе, Беринг, а ты, лейтенант, ее читывал. Исполняйте все, как предписано, о державе помните. Отправляйтесь с Богом...

Прошло всего два дня, и Петр понял, что настает его час. В минуты просветления исповедался и приобщился святых тайн, как всякий православный. Попытался написать завещание, но перо выскользнуло из ослабевшей руки.

В ночь на 28 января 1725 года Петр впал в беспамятство, и только тяжкие стоны являли окружающим его страдания...

Около постели царя, кроме священника и врачей, находились Екатерина с дочерьми, герцог Голштинский, обрученный с дочерью Петра, Анной, Апраксин. Поодаль скорбно стоял присмиревший, прощенный накануне царем Меншиков. Но он долго не задерживался в опочивальне, то и дело на цыпочках выходил в соседний зал.

В опочивальне Петра истекали последние часы жизни и царствования первого русского императора, а там, за стеной, третий день, пока приглушенно, кипели страсти...

Как часто бывает в обыденной жизни, человек еще не покинул этот свет, а близкие без зазрения совести уже начинают шептаться о дележе наследства. В данных обстоятельствах наследовать было что. Освобождался трон одной из сильнейших держав Европы.

В последние дни сердце Апраксина безотчетно сжимала горесть неминуемой утраты единственного в этом мире близкого ему по духу человека. И тут же он то и дело чувствовал на себе выжидающие взгляды присутствующих. Когда он выходил передохнуть от переживаний в зал, к нему устремлялись взоры графа Петра Толстого, Меншикова, Ягужинского, Остермана и сидевших напротив князей Голицына и Долгорукова, его брата Петра Апраксина, президента Юстиц-коллегии, фельдмаршала Репнина, президента военной коллегии.

Толстой и Меншиков, Ягужинский и Остерман держали сторону Екатерины, подталкивали к этому и Апраксина. Остальные стояли за внука царя, одиннадцатилетнего Петра, сына умершего царевича Алексея. Он по прежним устоям являлся прямым наследником...


Узаконив новый порядок престолонаследия, умирающий царь Петр не оставил завещания. Теперь все зависело от того, чья возьмет...

Раньше русские цари наследовали трон только по мужской линии. Петр сделал при жизни Екатерину, женщину, иноземку, к тому же из «подлого» сословия, императрицей, и нарушил этот порядок. Больше того, царь перенял у Запада манеру правителей обустраивать династические браки. Этим он желал скрепить военные и политические связи узами родственными.

Первый династический союз Петр заключил, выдав свою племянницу, Анну Ивановну, за герцога Курляндского.

Другую племянницу, Екатерину Ивановну, повенчал с герцогом Мекленбургеким.

Потом сына Алексея женил на племяннице австрийского императора, принцессе Брауншвейгской, Софье-Шарлотте. Подарила она, как обещала царю, внука Петра, но сама вскоре отдала Богу душу...

У Петра сватали старшую дочь Анну за испанского инфанта Карлоса, младшую Елизавету царь страстно желал обручить с наследником французского престола Людовиком XVI, но не состоялось...

Всего два месяца назад обручилась дочь Анна с принцем Голштинским, но царь взял с них подписку об отречении от всех прав на русский престол. Не хотелось отдавать трон иноземцу...

Апраксину пришлось взяться за нелегкую ношу: по праву старейшего сенатора поневоле сыграть первую скрипку. Посматривая на ерзающих в креслах соперников, одних — «из грязи в князи» и других — «родовитых» сенаторов, размышлял: «На словах-то все горой за державу, а печетесь каждый о своем. Одним выплыть, не потопнуть, другим только бы своих супротивников на дно пустить...»

Однако как ни велико горе, и еще изредка доносятся предсмертные стоны близкого человека, дело-то вершить надобно.

Апраксин поманил бродившего по залу голштинского министра Бассевича, вполголоса проговорил:

— Покличь-ка к нам Екатерину Алексеевну, токмо ласково с ней. Скажи, сенаторы наилюбезно просят.

При появлении в двери Екатерины Апраксин встал, за ним бесшумно поднялись все сенаторы. Вздрагивая, Екатерина прикрыла платком распухшее от слез и бессонницы лицо и посмотрела на Апраксина.

— Государыня... — Склонив голову, Апраксин невольно заплакал, но, сдержав себя, спросил прерывающимся голосом: — Наше горе общее, но сам господь Бог велит размыслить о будущем отечества.

Видимо, в какой-то степени Екатерина не была готова к разговору. Не отнимая платка, она ответила:

— Оставьте меня в покое, я не способна ни о чем ни думать, ни говорить, — и вяло махнула платком в сторону Меншикова, — поговорите с Данилычем, он предан мне, я полагаюсь на него и соглашусь со всем, что он скажет.

Пока Екатерина говорила, Толстой, наклонив голову, выскользнул в боковую дверь.

После ухода Екатерины споры разгорелись. Соперники препирались, продолжая доказывать свою правоту.

«А ведь несдобровать нам, ежели Петр Алексеич на трон сядет, — глядя на них, продолжал раздумывать Апраксин, — приговор-то евонному отцу и я подписывал».

Но, как водится во все времена, право на стороне сильнейшего.

В зал вернулся Толстой, а за ним вошло несколько гвардейских офицеров во главе с подполковником Бутурлиным.

«Еще кого нелегкая принесла?» — промелькнуло в голове у Репнина. Он откровенно недолюбливал заносчивого Бутурлина.

Первый заговорил Толстой:

— Неужели младенец разумно править почнет? Что смыслит он в делах державы?

— При нем регента определим, — возразил князь Голицын, — та же Екатерина Алексеевна, государыня наша, могла бы состоять, за матушку она ему будет.

«Знаем тебя, — зло подумал Толстой, — месяц-другой пройдет, и вы ее спихнете, а сами править станете».

Споривших прервал Апраксин:

— Призовите-ка сюда кабинет-секретаря государя императора.

В комнату вошел Макаров.

— Доложи-ка, Алексей Васильевич, в бумагах государя нашего, Петра Алексеевича, имеются ли его завещания или другие распоряжения?

Макаров развел руками и без размышлений ответил:

— Таковых документов в бумагах его величества нет.

Слово взял молчавший до сей поры Феофан Прокопович, близкий человек Петра, его главный советник в церковных делах. Слово Феофана весьма много значило для всех присутствующих.

— Всем доподлинно вестимо, Великий государь наш короновал на царство Екатерину Алексеевну. — В красноречии у Феофана не было соперников. — Он же заявлял в ту пору, что императрица является его преемницей. Об этом все ведают и нет сомнений в законности прав ее на престол.

Речь Прокоповича прервала барабанная дробь на дворе. Фельдмаршал Репнин распахнул окно. На плацу выстроились гвардейские полки.

— Кто посмел привести их сюда? — гневно посмотрел он на Бутурлина. — Разве я не фельдмаршал?

Бутурлин выступил вперед, с усмешкой ответил:

— Я велел им прийти сюда по воле императрицы, коей и ты повинуешься.

Спорщики стихли, знали, что гвардейцы преданы Екатерине.

Репнин прикусил язык, а канцлер Головкин высказался определенно в пользу Екатерины.

Еще раз пригласили Екатерину. На этот раз она говорила без всхлипывания, голос ее окреп. Сказав несколько слов о правах своих на престол, данных ей коронацией и миропомазанием, о несчастиях, какие могут хлынуть на Россию во время малолетства Петра Алексеевича, окончила уверением, что не намерена оспаривать его прав на престол:

— Я ему сохраню престол, как священный залог, до той минуты, в которую небу угодно будет меня соединить с тем, кого скоро у нас не станет!..

После ухода Екатерины, окинув взором соперничавших сенаторов и генералов, Апраксин понял, что настал его черед. «Пора эту свару кончать, не дай Бог, кровушкой запахнет».

— Господа сенаторы, — начал он в наступившей тишине, — в сей скорбный час для отечества, согласно воле государя нашего... — Горло давили спазмы, глотая слезы, Апраксин помедлил и, передохнув, продолжал: — В силу коронации Екатерины Алексеевны как императрицы, и присяги, ей принесенной народом, Сенатом и Синодом, полагаю провозгласить ее императрицею и самодержицей, со всеми правами, коими пользовался супруг ея...


Скупые лучи мартовского солнца высвечивали свежеструганые тесины купола деревянной церкви. Соорудили ее временно, наспех, внутри каменного острова строящегося собора, на площади крепости святого Петра и Павла. Плотники трудились день и ночь, готовили последнее прибежище скончавшемуся императору.

В день сороковин его кончины на плацу вокруг церкви замерли в каре гвардейские полки, экипажи кораблей. Хоронили царя.

Три залпа крепостных пушек возвестили о начале прощальной церемонии. Под сводами церкви разносился громовой голос Феофана Прокоповича, то и дело заглушаемый рыданиями и плачем.

— Что сё есть? До чего мы дожили, о россияне? Что видим? Что делаем? Петра Великого погребаем!

Ниже постамента с гробом Петра стоял небольшой гробик с телом только что скончавшейся шестилетней дочери царя Натальи.

Среди окружившей церковь плотной толпы сановников и военных, прижавшись к отцу, несколько испуганно поглядывал на происходящее Гриша Спиридов. В последние недели все перемешалось в его голове. В дни кончины царя занятия прекратились. Офицеры и учителя вполголоса перешептывались по углам. Отзвуки пересудов долетали и в классы. Главное, о чем рядили, сводилось к одному:

— Теперь-то что станется с нами? Благодетель-то покинул нас...

На построении читали Манифест о кончине Петра Великого, а следом Манифест о восшествии на престол Екатерины Алексеевны. Тут же, не отходя, всех строем приводили к присяге на верность новой императрице.

И теперь, слушая слова проповеди Феофана, Гриша с удивлением посматривал на стоявших вокруг сановных вельмож. Многие из них с равнодушными взорами переговаривались друг с другом, кивали и крутили головами, как бы забывая о происходящем. Лишь напротив, под громадным, с царским черным гербом, морским штандартом Петра, не шелохнувшись замерли, прощаясь с создателем российской морской мощи, флагманы и капитаны флота. Где-то в середине этой кучи Гриша заметил и краснощекую физиономию Бредаля. «Вот бы опять к нему напроситься», — успел подумать Гриша, но его помыслы прервала барабанная дробь и раскаты прощального салюта...


Вступая на трон, Екатерина дала слово продолжать все дела, начатые супругом, и объявила: «Мы желаем все дела, зачатые трудами императора, с помощью Божиею совершать». Наделенная от природы добродушием, бывшая прачка сознавала, что ей не под силу справиться даже с небольшой толикой дел, затеянных супругом. Но до Бога было далече, и она потому-то и рассчитывала на поддержку своих доброжелателей, сторонников. Сама же она, дорвавшись до власти, внезапно ощутила вкус к безраздельному правлению. Будучи женщиной ограниченной, склонной к щегольству, начала безрассудно повелевать, но, слава богу, не в делах государственных. «Любила она и тщилась украшаться разными уборами и простирала свое хотение до того, что запрещено было другим женщинам подобные ей украшения носить, яко же убирать алмазами обе стороны головы, а токмо позволяла убирать левую сторону, запрещено стало носить горностаевые меха с хвостиками, которые она одна носила, и сие не указом, не законом введенное обыкновение учинилось почти узаконение, присвояющее сие украшение единой императорской фамилии, тогда как в немецкой земле и мещанки его употребляют».

Новоявленная императрица давала волю своим слабостям, а ее сановники, как всегда водится при перемене власти, начали сводить старые счеты друг с другом.

Меншиков вступил в схватку с Петром Толстым за влияние на императрицу и начал преследовать своего смертельного врага генерал-прокурора Ягужинского. Минуло всего три недели после похорон Петра, а разгоряченный вином Ягужинский на всенощной влетел в Петропавловский собор и, обращаясь к гробу Петра, в сердцах сказал: «Мог бы я пожаловаться, да не услышит, что сегодня Меншиков показал мне обиду, хотел сказать мне арест и снять шпагу, чего я над собой отроду никогда не видел».

А на другой день дала себе волю, начала дурачиться Екатерина. Рано утром весь Петербург был разбужен страшным набатом — неутешная вдова-императрица подшутила над столицей ради 1 апреля...

Воспламенившиеся придворные страсти и заботы императрицы не коснулись пока верной опоры державы — флота.

В отличие от армейских полков, давно зачехливших пушки и ружья, корабли на Балтике, Белом море, Каспии обязаны были по своему предназначению быть всегда начеку в море, а пушки держать в готовности. А ну неприятель вздумает нагрянуть, до него недалече, всего неделю ходу. Море-то не суша, дозоры держать накладно, да в шторм или темной ночью не всегда уследишь. А ответ все одно придется держать перед Богом, Царем и Отечеством.

Пока что, как и было предписано Петром, достраивались корабли в Адмиралтействе и Архангельском, начали вооружать корабли к плаванию в Кронштадте, Ревеле, Архангельском, Астрахани.

После кончины Петра воспрянули недруги в Англии, Швеции, Дании. Уж они-то ведали о распрях царедворцев в Петербурге. Это было им на руку. Особенно ликовали в Англии, там еще были свежи в памяти неудачные рейды адмирала Джона Норриса к российским берегам в минувшую войну. Пришлось ему тогда убираться восвояси. В те времена сам король Георг I послал Норрису приказ: «Атаковать русские корабли, захватить царя и держать его до тех пор, пока его войска не уйдут из Дании и Германии». Приказ короля Норрис не выполнил — этот демарш означал начало войны с Россией, а таковую должен санкционировать парламент. Английский адмирал неплохо знал британские законы. В конце войны со шведами британский посол в Швеции призывал Норриса напасть на русских без объявления войны.

«Самое главное — перехватить царя и не дать ему достичь Ревеля. Перережьте ему путь отступления! Бог да благословит Вас, Джон Норрис. Каждый англичанин будет Вам обязан, если Вы сможете уничтожить царский флот, что, я не сомневаюсь, Вы сделаете».

Лед еще не сошел, а генерал-адмирал сам проверял готовность к походу в Испанию эскадры кораблей, как было задумано Петром.

— Экипаж не в комплекте, господин генерал-адмирал, — рапортовал командир «Принца Евгения», капитан 3-го ранга Кошелев, — паруса обветшали, такелаж ненадежен, кое-где с гнильцой.

Апраксин кусал губы. Не раз докладывал Екатерине, что нет денег на снаряжение для флота. В ответ та мило улыбалась, разводила руками:

— Ежели в казне нет, не торговать же мне своими нарядами. Погоди, сыщем, я распоряжусь.

На флот, как и всюду в державе, тоже проникла зараза воровства. Тащили все, что попадется под руку: холст и канаты, железо и тес, отборный корабельный лес, который ежегодно сплавляли из глубинки по рекам. Наживались на матросских желудках. Купцам якобы платили за добротную провизию, а на суда подчас везли тухлятину и плесень.

Корабли для вояжа в Испанию снарядили все-таки добротные, послали те, которые готовили в Индию.

Коммерц-коллегия выискала товары, грузили и отправляли отряд из Ревеля. Напутствовал Кошелева Наум Сенявин:

— Ты первый в Гишпанию следуешь, гляди, флаг российский не посрами. В тех краях бывал, порядки и обычаи их знаешь. В Кадисе первым делом с нашим консулом повстречайся. А там купцы свое дело знают. С Богом тебе, попутного ветра.

Корабли поплыли в Кадис, а Апраксин надумал снарядить такую же экспедицию во Францию.

Коммерц-коллегия воспротивилась, встала в позу:

— Нам французам нет выгоды нашенские товары продавать.

Вояж стоил денег, поэтому Апраксин пошел к Екатерине.

— Ныне наши кораблики топчутся в Котлине, государыня, а морячкам плавать надобно, познавать море. Приходилось мне снаряжать суда во Францию, четверть века тому, из Архангельска. С выгодой торговали. Ныне послать было бы нелишне, вся Европа лишний раз поглядит на наши товары, флаг российский прознает.

В этот раз императрица рассудила деловито, согласилась:

— И то верно, Федор Матвеевич. Пущай и наш народ прослышит, куда российские корабли плавают.

Апраксин не уходил.

— Еще, государыня, нынче флот в море выйдет, покойный государь, — Апраксин вздохнул, перекрестился, положил перед Екатериной исписанный листок, — назначил корабликов линейных пять и два фрегата, а флагманами обозначил Сиверса да Вильстера.

Екатерина повертела листок в руках, с трудом разбирая написанное. До сих пор она так и не научилась бегло читать, а писала кое-как, с ошибками.

Неожиданно она взяла перо и стала что-то выводить. Посыпав песком, протянула листок Апраксину:

— Пожалуй вместо Сиверса отправим Сандерса.

«Хрен редьки не слаще, — выходя, глядя на корявые буквы, усмехался про себя Апраксин. — Ни тот, ни другой по-русски не смыслят, опять переводчиков к ним определяй. — А вспоминая Екатерину, вздохнул, сплюнул досадно: — Надо же, ни уха ни рыла, а туда же тянется, во флотские дела суется. Может, Сиверс насолил ей чем-нибудь?»

Корабли под Андреевскими флагами повезли товары в Европу, а эскадра на котлинском рейде под кайзер-флагом командующего снималась с якорей.

Обычно спокойный Апраксин, переходя с борта на борт, вскидывая подзорную трубу, начал волноваться:

— Черти полосатые, засиделись на берегу, што ли. Матросики носятся без толку по палубе, на баке не видать боцманов, да и офицеров раз-два и обчелся.

Отовсюду с кораблей неслись истошные крики и ругань. Апраксин взглянул за корму.

— Один «Нептун» молодцом, якоря очистил, в авангард выходит. Ну там-то Бредаль, хоть и горяч, а капитан толковый.

Апраксин усмехнулся, вспоминая, как в прошлую кампанию Адмиралтейств-коллегия за пререкания с Вильстером отстранила Бредаля от командования королем и определила на берег в Адмиралтейскую контору. Там он месяц помаялся, денег-то платили в два раза меньше...

Генерал-адмирал поманил адъютанта, мичмана Петра Лаврова.

— Доставай тетрадь, записывай. — Апраксин еще раз взглянул на замешкавшиеся корабли. — Розенгафу, Весселю, Шмидту, — перечислял провинившихся капитанов флагман, — за многие непорядки на палубах, брань среди матросов, нерадивость офицеров и боцманов объявить выговор с денежным начетом. Отдашь в канцелярию, пускай приказ строчат.

На этом злоключения не кончились. Кое-как добравшись до Красной Горки, эскадра по сигналу флагмана стала на якоря. После обеда Апраксин немного вздремнул, но не спалось. Он в одной рубашке вышел на адмиральский балкон и подставил лицо припекавшим лучам солнца. Сквозь полуденную тишину откуда-то донеслись вскрики. «Никак капитаны запировали, небось вместе съехались».

Потом оказалось, что капитаны не только гостили друг у друга, но кое-кто без разрешения флагманов съехал на берег. Глядя на них, потянулись на берег их помощники, корабли на рейде оставались под присмотром неопытных офицеров...

Генерал-адмирал вызвал флагманов, пропесочил англичанина Сандерса и шведа Вильстера. Раньше Петр сурово спрашивал за малейший проступок.

— Капитаны нынче вовсю разгильдяйствуют. Якоря не могут выбрать вовремя, канителятся, на экзерцициях в ордер баталии себя поставить на положенное место не изволят.

Флагманы, казалось, довольно безмятежно внимали Апраксину. «Почуяли, стервецы, раздолье. Рыба-то с головы гниет. Правители в столице, то в пьянстве то в разврате», — досадовал Апраксин. Но закончил без обиняков:

— О непорядках учиним приказ, с нерадивых взыщем деньгой.

Из приказа генерал-адмирала:

«Корабли непорядочно и своему командиру флагману не следуют. Понеже сего прежде мы видим на кораблях многие непорядки, при работах люди бранятся непотребно, не по делу, вижу, капитаны на берег самовольно съезжают, а корабли в худости оставляют...»

Завершая кампанию, президент Адмиралтейств-коллегии усмотрел и главное зло: «Даже в боевом строю некоторые капитаны шли не так, как по морскому искусству довлеет, как надлежит во время боя...»

В Петербурге на стапелях Адмиралтейства достраивался 100-пушечный линейный корабль «Петр I и II». Чертежи для него рассчитывал и вычерчивал сам Петр, а главным советчиком и строителем состоял Федосей Скляев. Генерал-адмирал Апраксин частенько заглядывал к нему.

Сутулую фигуру его на стенке заводского причала в вечерних сумерках Апраксин заметил издалека. Вместе с ним зашагали по мосткам на верхнюю палубу. В пустынных артиллерийских доках, протянувшихся на добрую полсотню саженей, гулко отражались звуки шагов. Год назад такого не было, до позднего вечера не смолкал гвалт мастеровых на стапелях.

— Нынче мастеровых и работных людей поубавилось вдвое, — пожаловался Скляев.

— Казна пустеет, — пожевал губами Апраксин, — деваться некуда. Воры кругом, тащат деньгу в открытую.

— А жаль, — грустно проговорил Федосей, поглаживая свежеструганые доски переборки. — Лебединая песня Петра Алексеевича. Сами аглицкие мастера хвалят. У них на верфях таких судов до сих не выделывают. А про деньгу верно молвишь, Федор Матвеич, где ей взяться? Данилыч заново хапает без зазрения. Мало того, Собакин жалится, тащит гвозди, железо, ничем не брезгует.

Вечером Апраксин наведался к брату Петру, президенту Юстиц-коллегии. В доме еще горевали по большой беде — внезапной кончине любимого сына, капитана третьего ранга Александра Апраксина.

— Скрутило его в неделю, — заливая печаль вином, ронял слезы Петр, — всех лекарей в Петербурге поднял, так и не докумекали, отчего косая его срубила.

— Все под Богом живем, — успокаивал брата Федор, — царство ему небесное. — Помолчав, скривился: — Вона, таких, как князюшка, лихоманка стороной обходит. Слышь-ка, Катерина ему мильонные долги списала, споро президентом Военной коллегии опять поставила.

Петр водил когда-то генералом полки в бой.

— Знамо, учуяли в полках силу. Под себя ее подминают. Нынче-то меж собой у них нет преграды. Вспоминают небось, как в постели валялись по молодости.

— Одного поля ягоды. Она-то из портомой вылезла, а Данилыч сам черт не разберет, из какой грязи произошел. А нынче державой верховодят. Мнят о себе без меры.

— Не к добру сие, — зевая, ответил Петр, — она-то без правоты на трон взгромоздилась, а светлейший вовсе правление переиначивает, власть его ослепила. Однако сколь веревочке ни виться...


Рождественские праздники 1726 года в Петербурге не обошлись без скандала. На одной из ассамблей, еще продолжающих иметь место, изрядно подвыпивший Петр Бредаль разбушевался. Его задела каким-то колким замечанием супруга англичанина, капитана Лоренца. Норвежец в долгу не остался, обозвал англичанку непристойным словом. За жену вступился капитан Лоренц и был публично тут же избит Бредалем. Под горячую руку получила пару оплеух и пришедшая на помощь мужу верная супруга...

Императрица повелела судить разбушевавшегося капитан-командора. Суд флагманов был скорый и приговор единогласный: «Подлежит разжалованию в матросы на три месяца».

Бредалю относительно пофартило. Три зимних месяца он отсиделся в своей квартире на матросском довольствии...

— Часом, как бы британцы за своего земляка не вступились, — шутили подвыпившие капитаны на квартире Бредаля.

И как в воду глядели. Еще снег не сошел на берегах Невы, из Лондона пришли депеши из посольства. Британское Адмиралтейство встревожено появлением в русском флоте 100-пушечного линейного корабля. Первый лорд Адмиралтейства вызвал адмирала Роджера:

— Готовьте к весне эскадру, пойдете к берегам России. Надо показать наконец-то русским, кто является владычицей морей...

После свидания с канцлером Головкиным президент Адмиралтейств-коллегии добился-таки приема у императрицы. За четыре месяца казна недодала флоту полмиллиона рублей. С этого и начал разговор Апраксин.

— Государыня, вам ведомо от Головкина, английские лорды в нынешнюю кампанию намереваются к нашим берегам отправиться. И хотя намерения их вам невестимы, но, видать, не с доброй волей.

— Так надобно встретить их подобающе. — Екатерина держала тон, но Апраксин сдвинул брови:

— Порохового зелья нынче в цейхгаузах на треть положенного, на корабликах паруса обветшали за два года, наполовину такелаж гнилой, офицерам и матросам жалованье не плачено.

Екатерина начала раздражаться:

— Ну так спроси у Меншикова, он деньгами распоряжается.

— Спрашивал, казна нынче пуста.

— Как подати соберут, все тебе будет, — закончила разговор Екатерина...

Выходя из приемной, Апраксин досадовал: «Вотчины и поместья раздаешь налево и направо, балы правишь, дворню плодишь, а служивым копейки не сыщешь. Видимо, не скоро от тебя дождешься».

Вызвал своего старинного помощника, вице-президента Адмиралтейств-коллегии адмирала Крюйса.

— Корнелий Иванович, сколь у нас не плачено по эскадрам ревельской да кронштадтской, не попомнишь?

— На круг, ваше превосходительство, тыщи две-три, не менее.

Апраксин потер переносицу.

— Многовато, да Бог с ними. Передай в контору, пускай казначей все сосчитает и мне доложит. Я из своих денег на флот пожалую. Кампания на носу, а какие вояжи без жалованья? И так офицеры нищенствуют, а матросы пропитанием положенным не довольствуются.

В конце мая командир ревельского порта прислал срочную эстафету: «У Наргена лавирует английская эскадра, двадцать два вымпела».

Наконец-то в Петербурге забегали, переполошились. Меншиков собрал Верховный тайный совет, образованный недавно взамен Сената. Как обычно, на его заседаниях вместо императрицы верховодил Меншиков. И всегда свои изречения выдавал за мнение Екатерины.

Президент Адмиралтейств-коллегии доложил коротко:

— Обе эскадры в баталии вступить не готовы. В крюйт-камерах[12] пороху вполовину положенного, провизии на кораблях треть от потребного. Добрая половина офицеров без жалованья два месяца.

Сонные лица сановников вытянулись, но Меншиков приободрил их:

— Выводи, генерал-адмирал, эскадру на рейд, покажи англичанам, сколь вымпелов у нас.

— Думаешь, Роджер о том не ведает? — насупился Апраксин. — Англицкие лазутчики поболее твоего разузнали все наши хвори.

— Так государыня порешила, — как всегда, прикрылся императрицей Меншиков.

— Весь оплот наш нынче на берегу, в цитаделях и батареях. О том я уже дал знать в Ревель. А ты свои полки изготовь, на всякий случай Кронштадт я сам проверю, — отрезал Апраксин...

Не откладывая, Апраксин вечером ушел на Котлин, увиденное не радовало. «Нашел крепость в великой неисправности, — докладывал он императрице, — а именно: батареи пушками не удовольствованы и во многих местах не готовы».

На борту флагмана «Святая Екатерина» собрался совет флагманов.

— За оборону сего места, как завещал великий наш создатель, флот должен живот положить. Посему, — Апраксин взглянул на вице-адмирала Сенявина, — тебе, Наум Акимыч, вручаю цитадель с тыщею солдат и всеми пушками, там их сотни три, не менее. Тебе, Петр Иванович, — кивнул Сиверсу, — тож тыщу солдат, две сотни пушек, оборудуй Военную гавань под оборону. Все к порядку приведите. Я останусь здесь, на эскадре, диспозицию для обороны займем, высовываться в море не будем.

В Петербурге услышали о приготовлениях в Кронштадте, переполошились. Вдобавок из Ревеля прискакал нарочный. К английской эскадре у Ревеля прислал подмогу датский король, восемь вымпелов. Морские державы прощупывали крепость морской мощи России после кончины Петра I.

Екатерина вызвала для порядка Апраксина, тот успокоил императрицу:

— Нам не след с ними связываться в открытом море. Я нынче выставил эскадру у Котлина. Ежели сунутся — отобьемся. У нас с крепостными пушками почти полторы тысячи орудий, поболее иховых почти вдвое. В Ревель я отправил с эстафетой Вильстера. Эскадра тамошняя в готовности, пушки, окромя батарей, заново расставлены по берегу. Не впервой, шведа в свое время отставили.


...В нынешнюю, четвертую кампанию, Григорий Спиридов опять попал к Бредалю, на 77-пушечный «Нептун», но загрустил было. Эскадра в море не выходила, отстаивалась на якорях. Правда, «Нептуну» повезло, две недели он крейсировал на видимости мачт эскадры, но дальше Гогланда не заходил.

Но вскоре Гриша воспрянул: у него появился интересный напарник, гардемарин Дмитрий Овцын. В академии он объявился в один год со Свиридовым, но был на пять лет старше. Сбитый, среднего роста крепыш пользовался среди однокашников уважением. Он успел два года поучиться в Москве, в Навигацкой школе, отменно знал геометрию и тригонометрию, охотно делился с товарищами своими познаниями. Навигаторские науки давались ему легко. Классный бригадир объявил ему, чтобы готовился сдавать экзамен на гардемарина. Но прошлой весной вдруг потребовались штурманские помощники для дальнего похода. Еще повелением Петра в Испанию готовились отплыть несколько судов под военным флагом. На те суда и определили Овцына. Вернулся Овцын поздней осенью и всю зиму вечерами делился с однокашниками впечатлениями о долгом плавании по четырем морям, с заходом в европейские порты, увиденным в далекой, неведомой еще для всех земле. Но разве все перескажешь! Теперь, на «Нептуне», Овцын то и дело вспоминал подробности своего первого вояжа. Грише запомнились порядки у собратьев — испанских гардемарин.

— У них в Кадисе також Морская академия, — рассказывал Овцын, — науки подобны нашим — навигация плоская и круглая, астрономия, география и протчая. Однако геодезию, как у нас, не преподносят. Житье и жалованье у них не в пример благополучней нашего. — Дмитрий, вдруг вспомнив что-то, заулыбался: — Одна строгость у них по уставу ихнему: гардемарину воспрещается жениться. Ежели ослушается, офицером ему не бывать.

Еще что нравилось в Овцыне — неистовство в штурманском деле. Много перенял у него Гриша.

— В классах, брат, одно, — прищурив левый глаз, покачивая квадрантом[13], баском говорил Овцын, — а на деле частенько через руки-ноги наука иным образом в человека входит.

Когда Гриша усваивал твердо тот или иной штурманский прием, Овцын обычно подбадривал:

— Все это тебе на пользу пойдет, а вскорости, мабуть, и на экзаменах сгодится. Чины там великие, но многое позабыли, а ты, глядишь, и подивишь их практикой.

Во время одного из галсов «Нептуна» матрос вдруг крикнул:

— На весте два паруса!

Через минуту-другую Бредаль стал на шканцах с подзорной трубой. Спустя полчаса все прояснилось.

— Англичане пожаловали! — опуская трубу, почесал затылок капитан, вскинул голову на паруса, начал командовать: — Шкоты и магерман стянуть! Булинь слева потрави! К пава-аро-оту!

Через три часа «Нептун» был на кронштадтском рейде, подошел на четверть кабельтова[14] к 66-пушечной «Святой Екатерине» и лег в дрейф. Бредаль, увидев вышедшего на палубу Апраксина, прокричал в рупор:

— На весте в семи милях два аглицких фрегата!

Апраксин поманил командира:

— Крикни Бредалю, все понято, пускай отходит к зюйду.

«Нептун», подбирая и обтягивая снасти, наполнил паруса, увалился под ветер, отошел в сторону.

Апраксин, перейдя на другой борт, без подзорной трубы рассматривал белевшие на солнце паруса англичан. Подумал немного и, хитро прищурившись, показал командиру:

— Зришь британцев? Подпусти на двадцать-тридцать кабельтов и дай одним деком бортовой залп, холостыми.

Спустя полчаса борт «Святой Екатерины» сверкнул огнем, окутался голубовато-дымчатыми клубами. Дым еще не рассеялся, а сигнальный матрос озорно прокричал с марса[15]:

— Корабли на весте ворочают на обратный галс!

— То-то, — усмехнулся Апраксин, — пошли, командир, обедать. Да изволь мне шлюпку изготовить, пойду в Петергоф к матушке-государыне.

На берегу в Петергофе Апраксина встречал встревоженный Меншиков, рядом с ним с вытянутой физиономией стоял новоиспеченный вице-канцлер Андрей Остерман.

— Что за пальба в Кронштадте, генерал-адмирал? — не скрывая беспокойства, первым делом начал разговор Меншиков.

«А ты, однако, трусоватым ныне сделался. Трясешься за мошну свою, — зло подумал Апраксин, поглядывая на шагавшего рядом с князем Остермана. — И немца, шельму, себе в подручные подобрал по делам иноземным».

— Наше дело, Александр Данилыч, аглицких отваживать, а ты сам ведаешь, они лавируют на ветре исправно, но коли порохом запахнет, на рожон не лезут.

Меншиков приободрился, переглянулся с Остерманом.

— Верно подметил, Федор Матвеич. Днями из Лондона депеша приспела. Король Георг поясняет свои намерения.

— Ну, мы-то его хитрости все ведаем, потому для острастки холостыми отпугнули.

Императрица, приветливо поздоровавшись, протянула бумагу:

— Читай, Федор Матвеевич, аглицкий король нам отписал.

Король сообщал, что его флот прислан «не ради какой ссоры или несоюзства, а только из желания сохранить мир, а то, мол, опасаемся, не есть ли угроза от российского флота».

— Поделом ему, государыня, — возвращая депешу, высказался Апраксин. — Слава Богу, сии заморские гости незваные помнят еще поступь создателя и благодетеля нашего. Пускай страшатся. — Апраксин помолчал, видимо перебирая в памяти минувшие годы. — Да токмо нам с ними ныне не след в распрю вступаться. Не готовы наши эскадры к такому делу. Ежели бы ихов король ведал про худое состояние наше досконально, глядишь и разговаривал бы по-иному...


Рождество 1727 года привнесло изменения в жизнь Григория Спиридова. На пятую кампанию его определили в гардемаринскую роту.

Собственно морской кампании на Балтике в наступившем году не предвиделось. Казна опять не отпускала денег флоту.

Сообразуясь с таким положением, бригадир, гвардейский офицер, внушал Григорию:

— Нынче практика на кораблях не состоится, но тебе и товарищам твоим озаботиться надобно предстоящей экзаменовкой, ежели гардемаринское звание заполучить желаете...

У иных людей, далеких от флотской жизни, упоминание о гардемаринах вызывает видение образов молодых людей, обычно благородных повес, втянутых в придворные интриги, несущихся на взмыленных лошадях с любовными посланиями вельможных дам, сражающихся на шпагах за честь своих возлюбленных...

Дилетантам неведомо, что в ту пору воинское звание гардемарина надо было заслужить годами упорного труда, изучением весьма сложных предметов и, наконец, показать в многолетних кампаниях на кораблях отменную морскую выучку.

Одно перечисление регламента обязательных дисциплин, установленных указом Петра I, вызывало головокружение. Начинали с арифметики, геометрии с алгеброй, тригонометрии. Далее следовали морские науки — навигация плоская, меркаторская, круглая, астрономия, география, геодезия, артиллерия, фортификация, черчение, корабельное строение и многое другое. Напоследок преподавали рапирную науку и экзерциции солдатские с мушкетами. Как-никак, морской офицер должен уметь вести матросов на абордаж. Так что забот и волнений у будущих офицеров хватало. А без звания гардемарина невозможно было получить первый офицерский чин, мичмана...

В усердных занятиях как-то незаметно начался Великий пост, наступили весенние деньки, припекало солнышко, и в коридорах зашуршали учителя и наставники, перешептывались, разводили руками. Скоро и в гардемаринской роте стало известно, что императрица занемогла, и всерьез...

Близилась вполне ожидаемая развязка. Совсем недавно, когда денег на флот не хватало, она не скупилась на потребу своих развлечений. За последний год истратила на свои прихоти более шести миллионов рублей. Екатерина процарствовала с лишком два года благополучно и даже весело, мало занимаясь делами, которые плохо понимала, вела беспорядочную жизнь, привыкнув, несмотря на свою болезненность и излишнюю полноту, засиживаться до пяти часов утра на пирушках среди близких людей...

Некогда, при Петре I, отличалась она богатырским здоровьем, выносливостью, физической силой, сопровождала царя в походах, иногда выходила с ним в море. Но теперь она превратилась в рыхлую, невероятно располневшую даму со многими хворями. Болела все чаще, неделями и месяцами не покидала спальню. В апреле она слегла всерьез. В окружении, опасавшемся за ее жизнь, с новой силой разгорелись страсти о наследнике трона. Сама Екатерина и Меншиков с приверженцами желали передать престол Елизавете, но большинство их противников стояли горой за внука Петра I, одиннадцатилетнего Петра Алексеевича.

Раздоры нарастали, Екатерина искала выход, и в один из дней на доклад к ней пришел Андрей Остерман.

— Ваше величество, я долго размышлял, как примирить ощетинившихся противников и, кажется, нашел благоприятный выход. — Вице-канцлер положил перед императрицей исписанный убористым почерком листок.

По мере того как Екатерина вчитывалась в текст, лицо ее наливалось краской.

— Как можно такое даже подумать, Андрей Иванович? — смущенно отводя глаза, проговорила она. — Мыслимо ли, Лизанька ведь тетенькой приходится Петру Алексеевичу и вдруг женить его на ей. Сие противозаконно естеству и церковному уложению.

— Сие разумный выход сберечь для вашего потомства престол, ваше величество, — бесстрастно ответил Остерман. — Что касается церкви, то по библейскому сказанию, сам Бог создал впервые Адама и Еву из одной плоти, и здесь я не вижу препятствий.

— Разумей как хочешь, Андрей Иванович, но такое сватовство я не приемлю. — Екатерина стыдливо прикрыла рукой этот проект. — А Лизаньке я и без того намерена престол передать в завещании...

Остерман откланялся, но затеи своей не оставил. Не устраивало его такое престолонаследие. Как-то не сложились у него отношения с легкомысленной Елизаветой. Главное же состояло в том, что его недавно Верховный тайный совет назначил воспитателем к Петру Алексеевичу.

И все это не без протекции ныне всесильного Александра Даниловича. Вовремя и умело находил новых покровителей Остерман. В свое время предан был Шафирову, за то, что тот вызволил его на дипломатическое поприще. Стоило Шафирову покачнуться от гнева Петра I, и Остерман переметнулся к всесильному Меншикову. Теперь он при каждой возможности старался угодить князю. Обладая верным нюхом, он заглядывал вперед: ну как престол займет Петр Алексеевич, доверие которого он успел заслужить? Но как привлечь на свою сторону Меншикова? Уж больно он противится этому, как и граф Толстой. Здоровье Екатерины тает на глазах, ухудшается с каждым днем.

Начал хитроумный вестфалец издалека, зная слабинку своего покровителя. Нередко бывал у него князь, а в последнее время зачастил.

— Негоже, князь, ежели Елизавета Петровна взойдет на престол. В большой дружбе с ней состоит граф Петр Андреевич, в силу войдет.

— Верно говоришь, — нехотя отозвался Меншиков, — а что поделаешь, не в союзники же мне напрашиваться к Долгоруким.

— Сие не требуется, Александр Данилыч, потому как возможно быть в близости с Петром Алексеичем.

— Коим образом? — Меншиков скривился в улыбке.

— Породниться с ним. Выдать за него вашу дочь Марию.

— Кто же на это согласится? — Меншиков ничего не понимал. — К тому же Марьюшка давно помолвлена с Сапегой, ты ведаешь, и дело там все обговорено.

— С графом Сапегой все уладить несложно, такие дела в Европе не новинка. На худой конец, и отступного можно дать. — Остерман наклонился к Меншикову и вполголоса заговорил о главном: — В части бракосочетания с Петром Алексеичем надлежит заручиться согласием от императрицы. Чтобы она в завещании оговорила непременно этот брак.

Остерман прищурился, глядя на оторопевшего поначалу Меншикова.

Тот потер лоб, вскочил, заходил по комнате, потом приободрился: «Ежели такое свершится, я при царе регентом стану».

— А ведь ты, ей-богу, светлая голова, Андрей Иванович...

С того дня придворные, соперники-сенаторы и «верховники», как прозвали членов Верховного тайного совета, заметили, что Меншиков теперь редкий день не навещал Екатерину. Разговоры с ней оставались неизвестными, но все понимали, что связаны они с наследием престола.

Все это время Меншиков упрашивал, уламывал Екатерину, ворошил прошлое:

— Попомни-ка, Катеринушка, — после кончины Петра I он наедине всегда обращался с ней вольно, — из портомой я тебя вознес на престол.

Екатерина бледнела, краснела, пускалась в слезы, а светлейший наступал, требовал объявить в завещании о передаче престола малолетнему цесаревичу, но с обязательным условием жениться на его князя, дочери Марии.

Екатерина не сдавалась, отстаивая право Елизаветы на трон, — какая же мать не хочет добра своему ребенку...

— Как хочешь, Данилыч, а я Лизаньку без призора не оставлю. Вона и граф Петр Андреевич так же мыслит.

«Еще бы эта стерва, Толстой, по-иному судачил», — злопыхал про себя Меншиков. От Екатерины, как обычно в последние дни, он отправлялся советоваться к Остерману. И тот, выслушав князя, порекомендовал:

— Надумал я, Александр Данилыч, чем покорить Екатерину Алексеевну. Надобно свести всех правителей с Синодом, а для поддержки недурно и гвардейских офицеров привести. Они вам подотчетны.

Через два дня Меншиков собрал в царском дворце «верховников», Сенат и Синод, президентов коллегий. Вокруг них расселись приглашенные майоры гвардейских полков. Вельможи искоса поглядывали на гвардейских офицеров, переводили взгляд на ухмыляющегося президента Военной коллегии и помалкивали...

Сообщая Екатерине о единогласном решении назвать наследником Петра Алексеевича, князь напомнил ей о прошлом:

— Посему решать надобно, Катеринушка, а то вспомни, как при кончине Петра Алексеевича гвардия перед дворцом объявилась. Гораздо все по-доброму свершить, а Лизаньку я в обиду никому не дам. Вот тебе крест, — истово крестился князь.

После Меншикова, как всегда, к матери входила Елизавета, слезно просила не уступать.

— Знаешь, маменька, сама, во что горазд князенька. Сколь раз обводил вас вокруг пальца.

— Да што поделать, Лизанька, видать, по-ихнему получится, у них силушка. Как бы с тобой худого чего не сотворили! Замуж тебя сватают за князя Карла Августа так ты не противься. Все жених — родич мужу нашей Аннушки, будете припеваючи княжить неподалеку от Голштинии. Стерпится, слюбится.

Прошла Пасха, и все поняли, что дни императрицы сочтены — она то и дело теряла сознание. Когда на пришла в себя на несколько минут, Меншиков успел подмахнуть указ о ссылке его ненавистников: Толстого, Девиера, Бутурлина. В тот же день загрохотала по булыжнику колымага, увозя восьмидесятилетнего Толстого на вечное заточение в Соловецкую обитель...

Перед самой смертью спешно составлено было завещание, подписанное Елизаветой вместо больной матери. Одного дня не дожила она до годовщины коронации.

Завещание огласили 7 мая в торжественном собрании правящих вельмож и генералитета. Первым пунктом Екатерина завещала трон Петру Алексеевичу, затем обязывала его жениться на дочери Меншикова, а Елизавету — выйти замуж за князя-епископа Карла Августа...

Занявший трон одиннадцатилетний мальчик, выросший без родителей, толком не знал, что делать на новом поприще, но кое в чем он успел себя проявить, и его эскизный портрет живо набросали иноземные дипломаты — француз и испанец, австриец и саксонец. «Собою он был очень красив и росту чрезвычайного, не по своим летам», «один из самых красивых принцев», «искусство притворяться составляет преобладающую черту характера», «он не терпит пререканий, делает, что хочет, разговаривает в тоне властелина».

По сути же, на первых порах малолетний царь был игрушкой в руках Меншикова и Остермана.

Александр Данилович с ходу крепко взял царя в свои руки. Спустя две недели Петр II явился во дворец Меншикова и попросил руки его дочери Марии, зная, что она на четыре года старше его. Помолвка состоялась тут же, а на следующий день Александр Данилович проснулся генералиссимусом и полным адмиралом.

Для жениха своей дочери он установил строгий порядок занятий, каждый день по три-четыре часа. Опасаясь влияния своих недругов, он поселил Петра II у себя во дворце. Правда, император покидал иногда вотчину князя: два дня в неделю заседал в Верховном совете, в свободные часы скакал на лошади, стрелял по мишеням. В такие часы компанию с ним разделял его гоф-юнкер, молодой князь Иван Долгорукий, юноша довольно легкомысленный и разгульный. По этой части он получил соответствующее «воспитание» у прожигающей жизнь польской шляхты. До 15 лет он жил при дворе польских королей, где его дед, а потом дядя, состояли послами. Долгорукие через Ивана нашептывали владельцу трона каверзные мысли о его правах и прелестях, которых он лишается, будучи затворником у Меншикова... Остерман тоже осторожно намекал Петру II о его подчиненном положении и начал давать ему послабление в науках.

О Меншикове же придворные говорили в открытую, что-де вот-вот он возьмет верховную власть в свои руки. Его уже на деле признавали таковым — правителем в государстве. Один генерал-адмирал Апраксин не сдавал позиции.

В начале лета Меншиков при случае показал и ему, президенту Адмиралтейств-коллегии, свою силу.

— Мишуков Захарий донес мне из Астрахани, — как бы между прочим сообщил Меншиков Апраксину и протянул депешу.

«Доношу вашей Светлости, — читал про себя Апраксин, — в Астрахань прибыл благополучно сего текущего мая двадцатого дня...»

Апраксин недовольно нахмурил брови. «Опять прохиндей Захарка козыри выставляет, другой раз обходит меня и Данилычу доносит». Давно он знает этого ловкача, почитай, с самого начала его службы. В 1710 году, при осаде и взятии Выборга, молодой поручик Мишуков знанием штурманского дела зачаровал Петра I... Тут же в Выборге он втюрился в дочку бургомистра. Не любитель откладывать такие дела, Петр I стал сватом и объявил о помолвке. Но Мишуков, видимо, вскоре поостыл в чувствах, и свадьба не состоялась. Но с той поры царь его всегда держал под рукой. Взял с собой на войну с турками. На пути войск лежали водные преграды, надо было обустраивать переправы. Прутский поход окончился крахом, но Мишукова царь пожаловал подполковником гвардии, «за участие в турецкой акции». На следующий год Захарий удостоился быть шафером на свадьбе царя, а потом угодил в «полон» к шведам. Петр I послал его сопровождать на бригантине под белым флагом генерала Горна, которого освободил из русского плена. А шведы задержали русского офицера и продержали два года вместе с судном.

Вернувшись из плена, на пиру у царя Мишуков на радостях напился и вдруг прослезился. Когда Петр спросил о причине, Захарий ляпнул с пьяных глаз:

— Не бережешь ты себя, государь, а вдруг что с тобой стрясется, на кого ты нас горемык покинешь?

— На кого же еще? — благодушно ответил царь. — Наследник у меня, царевич.

— Ох, да ить глуп он, все расстроит, — вошел в раж захмелевший Мишуков, и тут же получил затрещину от царя:

— Дурень, об этом при всех не говорят.

Минул еще год, и царь был почетным гостем на свадьбе Мишукова. Сметливый Захар женился на племяннице князя Меншикова и пошел в гору. Кончина царя не повлияла на карьеру, в чине капитан-командора Меншиков послал его в Астрахань главным командиром порта. — Потерпи там годик, заберу тебя в Кронштадт или Ревель. — Но Мишуков еще с дороги в донесении из Казани намекнул своему дальнему родственнику, что на Каспии засиживаться не намерен...

Апраксин знал об этом письме, но тогда промолчал, а теперь в сердцах сказал Меншикову, не скрывая недовольства:

— Не по регламенту твой Мишуков действует, положено по прибытии по форме мне, президенту, рапортовать.

Недавно испеченный генералиссимус полушутя намекнул:

— Нам с тобой, Федор Матвеич, неча пенять Мишукова. Он-то субординацию блюдет, старшему доносит, титлы различает.

«Вот подлец, — чертыхнулся про себя Апраксин, — доподлинно из грязи в князи. Далее-то что с ним станется, ежели с царем породнится?»

А светлейший князь с каждым днем проявлял все больше амбиций. Ни с того ни с сего Петр II возвел сына Меншикова, Александра, в обер-камергеры, наградил орденом Андрея Первозванного. Своей невесте, дочери князя, Марии, царь пожаловал орден Святой Екатерины, младшей дочери, Александре, — орден Святой Александры. Семью Меншикова теперь обслуживали более трехсот слуг.

Все бы ничего, да вмешалась матушка-природа, не рассчитал Александр Данилыч свои силенки. В конце июня он внезапно занемог, хлынула кровь горлом, и вскоре он сочинял завещание. Полтора месяца не поднимался с постели, а когда врачи разрешили ему выезжать из дома, обнаружилось, что будущий зять отбился от рук, не признает его опеки.

Развязка наступила 7 сентября, когда Остерман монотонным голосом зачитал в Верховном совете царский указ:

— «Понеже мы восприняли всемилостивейшее намерение от сего дня собственною особою председать в Верховном тайном совете и все выходящие от него бумаги подписывать собственною нашею рукою, то повелеваем под страхом царской нашей немилости не принимать во внимание никаких повелений, передаваемых через частных лиц, хотя бы и через князя Меншикова».

На другой день Меншикову запретили выезжать со двора, а еще день спустя курьер привез именной указ. Князь лишался всех «чинов и кавалерии» и подлежал высылке из столицы...


Любая власть бессильна без военных рук.

Гвардейские и армейские полки квартировали в казармах, припечатанные намертво к суше. Другое дело — флот. Кому-то взбредет в голову сыграть аврал, выбрать якоря, поднять паруса и — айда в море, ищи-свищи.

Меншиков еще собирался в дорогу, а морякам спешно привезли первый указ нового императора. Из высочайшего рескрипта Адмиралтейств-коллегии 1727 года, сентября 11: «Указали мы из той коллегии к нам в Верховный тайный совет немедленно рапортовать о подлинном состоянии адмиралтейства, флота... а о прочих высших военных чинах докладывать нам, а военных кораблей никуда без указа нашего Верховного тайного совета не посылать... а о новых делах, какие бы иногда случиться могли, о всем докладывать нам в Верховном тайном совете».

«Боязно Остерману и Долгоруким, — читая рескрипт, посмеивался Апраксин, — а ну светлейший от них улизнет в иные земли. Чаю, у него в Аглицком банке не один мильон».

Вице-президент Адмиралтейств-коллегии Петр Сиверс, похоже, даже обрадовался указу. Неохоч он был посылать в море корабли. За них надо отвечать и, глядишь, самому идти в плавание.

В коллегии не все так думали. Вице-адмирал Сенявин сердито пробурчал:

— Эскадра у Котлина ракушками обрастает, офицеров нехватка, то и дело списываются на бережок, мундиры меняют на армейские.

Он недавно вернулся из Киля, куда сопровождал принца Голштинского с женой Анной Петровной. Поход этот был единственным вояжем кораблей за пределы Финского залива в минувшей кампании.

Генерал-адмирал, выслушав Сенявина, вспомнил:

— К слову сказал, на Рождество пытать будем волонтеров наших на гардемарин, кто во что горазд. Распорядись-ка послать их покуда в Кронштадт на «Михаил» к Калмыкову на выучку. Пускай он им свое искусство через руки-ноги растолкует...

Спустя две недели в Адмиралтейств-коллегии эхом отозвалась опала Меншикова.

— Князь Урусов повестил из Астрахани: Мишуков Захарий слег за болезнью, — не скрывая иронии, сказал Апраксину тот же Наум Сенявин.

В прошлом году там же скончался его брат Иван, контр-адмирал. Поэтому каждая весточка из того края по инерции откладывалась в сознании.

— Знать, и туда принесли чайки известие о немилости к светлейшему.

В самом деле, Меншикова соперники не оставили в покое. Из Петербурга в ссылку в Раненбург он выехал пышно — полсотни конвоя, кареты и телеги растянулись на версту. В пути к Москве сначала лишили охраны, потом отобрали все ордена, в Раненбурге изъяли все драгоценности, а еще раньше конфисковали все поместья. Но этим дело не кончилось. «Полудержавного властелина» по указу Петра II выдворили в глухомань, на далекий север, в Березов, где он окончил свои дни.

Между тем юный император, почуяв свободу действий, забросил занятия, предался праздной жизни. Прежде всего он вернул ко двору своего фаворита Ивана Долгорукого и занялся с ним любимой охотой. Редкий день они проводили в столице, носились на лошадях в окрестностях Петербурга, не давая покоя егерям. Девятнадцатилетний Иван Долгорукий, завладев умом и сердцем Петра II, мгновенно возвысился, стал гвардии майором, обер-камергером, получил ордена — Андрея Первозванного, Александра Невского.

Император быстро перенимал у Ивана пагубные привычки. Как отзывался английский резидент Клавдий Рондо: «С ним государь проводил дни и ночи, он единственный участник всех очень частых разгульных похождений императора».

Смелый в суждениях Феофан Прокопович замечал, как Долгорукий «на лошадях, окружен драгунами, часто по всему городу необычным стремлением, как бы изумленный, скакал и по ночам в частные дома вскакивал — гость досадный и страшный».

В разврате Иван Долгорукий не знал предела. Князь Михаил Щербатов изложил достоверно историю князя Трубецкого, которого оскорбительно унизил Долгорукий. У Ивана «пьянство, роскошь, любодеяние и насилие место прежде бывшего порядку заступили. В пример сему, ко стыду того века, скажу, что слюбился он или, лутче сказать, взял на блудодеяние себе, между прочим, жену князя Никиты Юрьевича Трубецкого, рожденную Головкину, и не токмо без всякой закрытости с нею жил, но при частых съездах у князя Трубецкого с другими своими молодыми сообщниками пивал до крайности, бивал и ругивал мужа, бывшего тогда офицером кавалергардов, имеющего чин генерал-майора и с терпением стыд свой от прелюбодеяния своей жены сносящего. И мне самому случилось слышать, что единожды, быв в доме сего князя Трубецкого по исполнении многих над ним ругательств, хотел наконец его выкинуть в окошко, и если бы Степан Васильевич Лопухин, свойственник государев по бабке его, Лопухиной, первой супруге Петра Великого, бывший тогда камер-юнкером у двора и в числе любимцев князя Долгорукого, сему не воспрепятствовал, то бы сие исполнено было».

Молодой Долгорукий беззаботно прожигал жизнь, бесился, а его отец, Алексей Григорьевич, спешил извлечь выгоду из царского расположения. Перед отъездом двора в Москву на коронацию Петр II назначил в Верховный тайный совет сразу двух Долгоруких, Алексея Григорьевича и его родственника князя Василия Лукича, опытного дипломата. Он-то и стал вершить дела в Совете, оттеснив и Остермана и Апраксина. Остерман затаил обиду, а не склонный по натуре к интригам генерал-адмирал Апраксин даже обрадовался. Как президент Адмиралтейств-коллегии, он был вынужден сопровождать императора на коронацию, а до отъезда предстояло завершить все дела по Морскому ведомству.

Последнее время все чаще Апраксин стал бывать у брата Петра. Безвременная кончина сына Александра, капитана 3-го ранга, подкосила Петра Матвеевича, и он уже несколько месяцев не покидал дома, да и отводил душу генерал-адмирал у брата. Раньше он давал выход своим переживаниям и откровенно высказывался в беседах с царем Петром I, близким человеком ему не только по духу, но и родственным связям. Теперь находил некоторую отраду в доме брата.

— Вишь ты, — говорил он Петру, — венценосец-то еще не коронован, а себе на уме — шастает по лесам на охоте да блудом тешится, а держава скрипит по всем швам и никому дела нет.

— Мои-то столоначальники в Юстиц-коллегии никакого сраму не имут, мзду в открытую тянут и с вора и с безвиноватого, — болезненно поморщился в ответ брат, президент Юстиц-коллегии. — Учуяла сволота мою хворобу. Ты-то в Москву съедешь, и твои комиссары последнюю копейку уволокут от флота.

— Правда твоя, Петруша, — с горечью в голосе согласился генерал-адмирал, — после кончины Петра Алексеевича, царство ему небесное, вовсе обнаглели мои капитаны, особливо иноземцы. На Змаевича который донос поступил в коллегию. Да все руки не доходят. Вернусь с коронации, возьму его за грудки. А нынче забота у меня о гардемаринах, поспеть надобно экзаменацию им учинить.


Исполняя заветы Петра I, стареющий Апраксин в повседневных заботах о нуждах флота помнил о людях. Четверть века назад одержимый морем молодой царь поставил близкого ему человека, Федора Апраксина, заведовать Навигацкой школой в Москве. Еще раньше, на Плещеевом озере, вместе с царем обретал Федор первые навыки морской выучки. На Белом море, в походах к океану, в нем проснулась «морская жилка», как образно назвал маринист Константин Станюкович безотчетную страсть и приверженность человека к морскому делу.

Кем только не приходилось быть Апраксину на этой стезе: адмиралтейцем, строить корабли для Азовской флотилии, водить в бой галерный флот при Гангуте, командовать Балтийским флотом, поднимать кайзер-флаг в Каспийском море, воевать Персию.

За долгие годы генерал-адмирал усвоил непреложную истину — успех дела на море решают добротные корабли и наперво люди, которые ими управляют. Не раз приходилось ему наблюдать, как верная и вовремя отданная команда офицера приносит победу в бою, спасает корабль от гибели в схватке с морской стихией. Мало еще таких капитанов из россиян, флот только-только народился. Но первая поросль петровской предтечи уже видна.

Взять того же Наума Сенявина, прирожденного моряка. Без образования, на глазах у Апраксина, прошагал он все ступени морской службы — от матроса до адмирала. Постигал нелегкую профессию моряка природным умом, крепкой хваткой, отвагой. Десятка два кампаний не покидает палубы кораблей. Одержал над шведами первую победу в морском бою, которую царь назвал «добрым почином российского флота».

Потому Сенявина первым из флагманов назвал Апраксин для приема экзаменов. Остальные едва понимали и говорили по-русски, какие из них экзаменаторы? Выделялся среди них англичанин Томас Гордон, племянник Патрика Гордона, сподвижника Петра. За десять лет Гордон научился довольно сносно объясняться по-русски. Его-то и определил Апраксин вторым флагманом в комиссию. Кроме флагманов, экзаменаторами назначили опытных капитанов и штурманов. От Морской академии присутствовал профессор Фарварсон. К нему Апраксин относился двойственно.

Появился англичанин по приглашению Петра I еще в Москве, когда Апраксин ведал Навигацкой школой. Предмет навигации знал основательно, по его конспектам до сих пор обучались будущие офицеры. В Москве Фарварсон и его соплеменники Грыз и Гвын не ужились с талантливым математиком Леонтием Магницким, который знал не меньше англичан. Апраксин помнил, как генерал-адмирал Федор Головин говаривал, что «высоко ценит знания и личность Магницкого, который может быть приравнен только к Фарварсону, а Грыз и Гвын, хотя и навигаторами писаны, но до Леонтия наукою не дошли». Но в Петербург Магницкого не пригласили. Больше того, платили Магницкому скудно, в четыре раза меньше, чем Фарварсону. После кончины Петра англичанин начал перестраивать учебу на свой лад. Апраксин не вмешивался, но в душе оставался неприятный осадок. «Раньше-то лебезил перед императором, а нынче волю взял, никого не испрашивает, хотя учителя недовольны его переиначками».

Экзаменовали волонтеров гардемаринской роты и воспитанников Морской академии по штурманскому и констапельскому, то бишь артиллерийскому делу, спрашивали строго за корабельное управление. Какие команды подаются на руль, на мачты, что делают по ним матросы, какой маневр совершает корабль. Тут-то и сказалась практическая выучка волонтеров. Кто из них на кораблях «бабочек не ловил», а кто набивал мозоли на ладонях снастями, стремглав карабкался по вантам, разбегался по реям, «набивал» втугую паруса.

Знания оценивались простой шкалой — «знает», «часть знает» и «не знает», но спрашивали строго, без снисхождения.

Довольно многие экзаменующиеся, почти четверть, не вытягивали на положительный балл и зарабатывали унылую отметку «не знает». Таких оставляли «для повторения» на второй, а кого и на третий год.

Спиридов по списку значился одним из последних и к моменту вызова успел «перегореть». Плотно прикрыв дверь, он неторопливо вышел на середину зала, успев кинуть взгляд на длинный, покрытый зеленым сукном стол, за которым восседало более дюжины флагманов и капитанов в мундирах и преподавателей в черных сюртуках. Внятно, без видимого волнения он произнес:

— Волонтер Спиридов Григорья.

Допрос, как обычно, начал генерал-адмирал. Поправив очки, он спросил:

— Годков сколько тебе, Григорья Андреев?

— Четыре надсять, вашедитство, — отчеканил волонтер.

— Добро, — слегка растянув рот в усмешке, Апраксин кивнул Фарварсону: «приступай, мол».

Англичанин прежде всего спрашивал и оценивал испытуемых по степени знания его, «фарварсоновых» конспектов по навигации, плоской и сферической тригонометрии, мореходной астрономии. Вопросы следовали один за другим, Григорий отвечал довольно уверенно, но Фарварсон не отставал, даже вспотел, но «поймать» экзаменуемого не удавалось.

Прервал излияния профессора-англичанина Наум Сенявин. Он взял лежащий на столе квадрант для измерения высот светил и протянул Спиридову:

— Сочти-ка метку на лимбе.

Прищурившись, не отрывая глаз от окуляра, Григорий произнес с остановкой:

— Градус двадесять первый, минут четыредесять осьм с четвертью.

— Верно, — усмехнулся краешком губ Сенявин, — а поведай, коим образом к ветру судну располагаться удобнее, если на якорь становится?

— Наилучше супротив ветра, вашедитство, — без запинки ответил Спиридов.

Довольный ответом, Сенявин согласно закивал головой, а в разговор вмешался контр-адмирал Гордон, начал расспрашивать о рангоуте, такелаже, парусах. Ни один вопрос не остался без ответа.

— Коли флагман-сигнал показал: гнать неприятеля по ветру, — какие паруса надлежит ставить? — опять спросил Наум Сенявин.

— Какие ни есть, все прибавить.

Апраксин посмотрел добродушно в сторону капитанов, и те по очереди начали немудрено выспрашивать о вахте на руле, пушечных и флажных сигналах, корабельном распорядке.

Капитаны замолчали, и Апраксин спросил с хитрецой:

— В бою быть при пушках, во время хода на фордеке, как матрос, — снимая очки, удивленно поднял брови Апраксин, — где про то сказано?

— В Уставе морском его величества, блаженныя памяти отца нашего, Петра Великого.

Апраксин закашлялся.

— Верно, то наша предтеча начертал для потомков. Кто же тебе сии премудрости преподал?

Спиридов смущенно переминулся.

— Помаленьку капитаны на кораблях, а так более их благородие капитан-командор Бредаль.

— Ну, ступай.

Когда закрылась дверь, Апраксин твердо сказал:

— Знает.

Сенявин одобрительно добавил:

— Не по годам смышлен и дело знает. Добрый капитан бысть может. — Наум закряхтел: — Токмо где ему руку набивать? Флот далее Кронштадта ныне не плавает.

Ответил Апраксин не сразу, видимо размышлял.

— Определим его в Астрахань. Тамошня флотилия, почитай, круглый год под парусами. Да и Каспий с норовом, вышколит на славу.

Глава 2

ПЯТНАДЦАТИЛЕТНИЙ КАПИТАН

По весьма спорному мнению историков прошлого, президент Адмиралтейств-коллегии Апраксин после кончины Петра I, «занятый высшими правительственными делами, поставлен был в необходимость более заботиться о поддержании своего значения при дворе, нежели о пользе флота».

На деле генерал-адмирал Федор Апраксин в двух последних кампаниях поднимал свой кайзер-флаг и выходил в море и на Кронштадтский рейд для противостояния английским и датским судам. Другое дело, что с переменой на российском троне правители махнули рукой на флот и тому же Апраксину пришлось вкладывать свои деньги для поддержки мореходства. Все труднее приходилось действовать главному флагману.

С воцарением на престоле Петра II воспрянули давние противники всех реформ морской мощи Россия, князья Долгорукие. Не без их внушения царь-мальчик капризно объявил во всеуслышание:

— Не хочу гулять по морю, как дедушка.

Для правителей Верховного тайного совета это прозвучало как наставление. На деле Апраксин остался единственным защитником моряков среди сановников Совета.

Как член Верховного тайного совета, он обязан был сопровождать царя на коронацию в Москву и перед отъездом отдавал распоряжения по флоту вице-адмиралу Петру Сиверсу:

— На будущую кампанию казна денег не даст и половины потребного флоту. Береги каждую копейку. А чтоб неповадно было другим ворам, Змаевича отдадим под суд. Ты будешь главным, не потрафь, помни, как Петр Алексеевич спрашивал за каждую полушку. Не гляди, что Змаевич флагман и в присутствии Адмиралтейств-коллегии состоит.

Сиверс издавна питал неприязнь к долматинцу Змаевичу, но вида не подал:

— Все будет сделано по совести, ваше сиятельство.

Накануне отъезда Апраксин навестил брата Петра. За рюмкой вспоминали далекое прошлое, перебирали в памяти минувшие годы.

Федор заговорил о своем воеводстве на Двинском устье.

— Сменил я тогда Матвеева Андрея. Нынче заглядывал к нему, хворает. Одно — не нарадуется внуку. Зятек-то его четвертое лето в отъезде, улаживает дела с Портой да Персией.

Болезненное лицо Петра подернулось иронической улыбкой.

— Служака усердный, он-то у меня начинал, адъютантом под Нарвой. Для него главное — дело, а к бабам он неохоч был.

После посошка братья обнялись, прослезились.

— Когда-то свидимся, поклонись в белокаменной косточкам родительским, — прощался Петр.

Апраксин с сожалением и грустью покидал Петербург. Три десятка лет жизни отдал он созданию и становлению флота. Бок о бок с Петром I строил корабли, возводил бастионы Кронштадта, водил в бой полки и эскадры.

Не в пример генерал-адмиралу, с радостью собирались отъехать в старую столицу Долгорукие. Претили им все новшества на берегах Невы, исподволь подумывали, каким образом закрепить свои связи с царем. Мысли по этому поводу вынашивал отец Ивана, Алексей Григорьевич Долгорукий. Сам по себе тщеславный невежда, он добился назначения воспитателем к Петру II. С той поры основным местом пребывания юного царя, в перерывах между любовными забавами, стали охотничьи угодья в окрестностях Петербурга.

Иностранные послы свои донесения начинали с рассказа о подготовке к очередной охоте и заканчивали описанием возвращения царя с лесными трофеями.

Входивший во вкус власти молодой царь тешился забавами, его присные, забыв о долге, набивали мошну, а ковчег державы, без надежного кормчего, четвертый год дрейфовал в неизвестном направлении.


В разгар масленицы в семье коменданта крепости Выборг прибавилось хлопот. Правда, заботы были из разряда приятных.

На пороге дома неожиданно появились два гардемарина, в новенькой, с иголочки, форме.

— Приятель мой, Минин Федя, маменька, — отрекомендовал друга Григорий Спиридов всхлипывающей от радости Анне Васильевне, — прошу любить его и жаловать.

Чуть в стороне завистливым взглядом окидывал Григория и его товарища младший брат Алексей.

— Чего зенки пялишь, — пожимая руку брату, пошутил Григорий, — становись нам в кильватер, айда в Морскую академию.

— Бог с тобой, — схватила за рукав Алексея мать, — даром ваш братец, царство ему небесное, в море почил. Алешенька наш и на бережку место сыпет. Мы с Андреем Алексеичем так порешили твердо. — Мать притянула к себе покрасневшего от смущения Алексея.

— Коли так, родителям не перечь! — подмигнул Григорий брату, а Минину кивнул: — Скидывай кафтан, в доме-то тепло. А маменька нам баньку спроворит, мы подмогнем.

Отец появился поздно вечером. Ему уже сообщили о приезде сына, но он, как обычно, пока не убедился в исправности смены караула, цитадели не покидал. Собственно, майор Спиридов ждал сына со дня на день. О том, что Григорий успешно сдал экзамены, определен в гардемарины и получил назначение в Астрахань, — все это передал ему через своих людей Наум Сенявин. Не удивился он и появлению Федора Минина. Сын рассказывал ему не раз о своем товарище, оставшемся без родителей, и он одобрительно отнесся к поступку сына. Тем более, когда узнал, что оба они едут в Астрахань.

За столом отец налил им вина, приговаривая:

— Небось хмельного пробовали в столице, а то и в Кронштадте не раз.

— Какой же моряк не отведает при случае? — подмигнув Федору, ответил Григорий не смущаясь. — Нам теперича по уставу полторы чарки положено, кроме денежного довольствия.

Две недели гостили друзья-гардемарины в Выборге. Вечерами за столом отец рассказывал то, что знал о новом месте службы сына.

— Государь-то после замирения со шведами пошел в ту сторону, в низовой поход. Все чаял до Индии добраться. Без особой суеты войска тогда до Персии дошли. Флотом в ту пору верховодил граф Апраксин Федор Матвеич. Все прибыток для отечества вышел. Почитай, весь берег кавказский к нам отошел.

Вспоминал о людях, служивших там.

— Сенявин Иван Акимович, братец Наума, поехал в Астрахань за чином контр-адмирала. Чин-то получил, но там и почил.

Старший Спиридов сделал паузу, налил рюмку, помянул Сенявина и продолжал:

— Ныне там Мишуков Захарий обретается. Тож капитану похотелось чина повыше. Да, вишь, не повезло, покровитель его в опале. Правда, и Апраксин ему благоволит по старой привычке: государь-то наш Петр Алексеевич, вечная ему память, Захария жаловал, при себе держал.

Гардемарины помалкивали, изредка протягивая руку за очередной ватрушкой, когда Анна Васильевна подливала им чай.

— А так Захарий человек проворный, но без зависти. Себе на уме, в пекло не лезет.

Заканчивая разговор, отец строго сказал:

— Что вам сказывал, позабудьте. Для вас капитан-командор — начальник. Наиглавное — долг исполняйте по уставу и совести, но, упаси Бог, не угодничайте.

Прощаясь, отец напомнил Григорию:

— Не позабудь, как мы сговорились, в Москве навестить родню, хотя и дальнюю. Все равно тебе в Адмиралтейскую контору наведаться положено, прогонные деньги получить до Астрахани.

В Москву гардемарины въезжали по раскисшей под лучами апрельского солнца дороге. Оставив баулы у родственников в Зарядье, они появились в Адмиралтейской конторе на Сретенке. Обосновалась контора еще в петровские времена в Сухаревой башне.

На них никто не обратил внимания. По коридорам сновали озабоченные офицеры, чиновники. Суету объяснил стоявший у входа за сторожа словоохотливый отставной усатый матрос.

— С приездом их высокопревосходительства, графа Апраксина, вся жизнь здесь переиначилась, — вполголоса пояснил он гардемаринам, — ни тебе покоя ни днем, ни ночью. Оно и понятно, заботы великие, не то, что прежде мух ловили господа здешние.

Дежурный поручик бегло просмотрел бумаги гардемарин, шмыгнул носом:

— Ныне все начальники заняты, заходите через недельку, к тому разу и дороги подсохнут.

Он поставил на бумагах какие-то крючки, сделал запись в книге и умчался.

На выходе их опять придержал отставной матрос. Накручивая усы, важно произнес:

— Говаривал вам, недосуг нынче начальникам. — Он наклонился к гардемаринам и заговорщически прошептал: — Вскорости государя анператора на царствие будут благословлять. Стало и все по порядку должно свершиться, каждый чин свое положенное обязан исправлять.


Отставной матрос-инвалид верно подметил резкую перемену в однообразной и монотонной прежде жизни Адмиралтейской конторы в Москве. С приездом в Белокаменную Апраксина изменилось само назначение этого заведения. Забот хватало и раньше по хозяйственной части: снабжение флота парусиной и такелажем, железными поделками, пушечным зельем на Балтике и Архангельске, надзор за Навигацкой школой в Сухаревой башне, сбор денег и провианта для нужд Адмиралтейства в подотчетных провинциях, набор рекрутов в матросы.

Теперь же хлопоты носили иной характер. Из Петербурга поступали на доклад Апраксину все сколько-нибудь важные бумаги Адмиралтейств-коллегии для решения флотских дел. Здесь, в Москве, находились царь, Верховный тайный совет и все правительство.

Не успел Апраксин обосноваться в Москве, Сиверс донес о приговоре Змаевичу. Суд флагманов за растрату казенных денег приговорил Змаевича к смертной казни.

«Переусердствовал датчанин, старые счеты сводит, — сердился про себя Апраксин. — Ну-ка дело, боевого адмирала за деньги жизни лишать. Тащит-то поди каждый второй, да не все попадаются».

На Тайном совете решено было доложить царю о помиловании Змаевича. В виде наказания понизить его в звании, а деньги взыскать втройне. Петр II великодушно согласился с мнением «верховников», которое докладывал Остерман. Близилась коронация, следовало показать свою доброжелательность.

— Мне должно проявить себя добрым императором, — повторил царь заученные слова, сочиненные тем же Остерманом, при вступлении на престол, — обиженным надобно помогать, никого печальным не оставлять. Токмо куда мы этого адмирала определим?

Остерман слащаво улыбнулся:

— Генерал-адмирал Апраксин отправит его в почетную ссылку в Астрахань, ваше величество.

Без задержки из Москвы ушла депеша в Петербург: «По доносу подчиненных предан суду за пользование казенными деньгами, материалами и людьми, признан виновным и приговорен к смертной казни, но по высочайшей конфирмации помилован и только понижен в вице-адмиралы, с назначением командиром астраханского порта и велено взятое им из казны взыскать с него штраф втрое, что по исчислению составило 4960 рублей».

Не обижая Змаевича, генерал-адмирал намеревался вызволить с Каспия Мишукова. Тот, как только узнал о падении всесильного Меншикова, запросился из Астрахани.

В середине апреля, в тот день, когда гардемарины выехали из Москвы в Астрахань, Апраксин распорядился в Адмиралтейств-коллегии: «Что же подлежит до капитан-командора Мишукова и оного, когда туда прибудет вице-адмирал Змаевич, взять сюда надлежит, однако о сем доложу Верховному тайному совету».

В последнее время осмотрительный Апраксин действовал осторожно. Сказывался возраст на исходе седьмого десятка, да и знал генерал-адмирал, что Долгорукие только и ждут его промашки, чтобы свести с ним счеты. Наверняка уже не раз нашептывали царю, что он, Апраксин, одним из первых подписал смертный приговор его отцу, царевичу Алексею.

Как раз в эти дни Верховный тайный совет приговорил отобрать у Меншикова все несметные богатства и отправить его в вечную ссылку на север, в далекий Березов. А поводом стало подметное письмо, найденное 24 марта возле Спасских ворот. Там высказывалось недовольство ссылкой князя Меншикова в Рязанскую вотчину, осуждался царь и давался совет вернуть князя.

Вряд ли такое письмо сочинили союзники Меншикова. Скорее всего авторами были те, кто хотел окончательно доконать Александра Даниловича. 16 апреля 1728 года бывший всесильный князь выехал из своего бывшего поместья Раненбурга под Рязанью, в рогожной кибитке, запряженной парой крестьянских лошадей...

В Москве тем временем готовились к коронации новоявленного императора. Прибыли гвардейские полки, подчищали кремлевские площади, банили и драили пушки.

Свита и московские вельможи прихорашивались, готовили мундиры и платья, купцы потирали руки, выгодно сбывая залежалую после зимы провизию и прокисшее вино для угощения народа.

Виновник торжества, юный царь, поторапливал челядь. Ему ох как не терпелось поскорее выбраться в подмосковные леса, кишевшие дичью и зверем, и предаться любимой охоте.

К тому же у царя-подростка заиграла кровь. С кем поведешься, от того и наберешься. И, бражничая с Иваном Долгоруким, он втянулся в любовные утехи и еще в Петербурге воспылал страстью к своей любвеобильной тетушке Лизавете. Цесаревна была не только красива, но и весьма легкомысленна и, несмотря на разницу в возрасте в пять лет, ответила взаимностью. Амурные дела сразу же заметили, и французский посланник Маньин тут же известил Париж: «Царь до того всецело отдался своей склонности и желаниям, что поставил в затруднительное положение Остермана, опасавшегося оставлять наедине царя с цесаревной. Было решено, чтобы кто-либо из членов Верховного тайного совета постоянно сопровождал царя. Но от надзора старших Петр освобождался простым способом: на охоту или в загородные дворцы он приглашал только Елизавету и своего фаворита».

Обосновавшись в Москве, Долгорукие всячески старались отвлечь внимание царя от Петербурга. Там еще повсюду виднелись следы деятельности его великого деда, да и сам город жил настроем своего создателя.

На стапелях Адмиралтейства и в галерной гавани худо-бедно, но все-таки достраивали корабли, заложенные еще при Петре I, спускали на воду одну-другую галеру в месяц. А главное, по проспектам и улицам молодой столицы почти каждый день со стороны залива дули «сквозьняки» с морским привкусом, небесные странники-тучки то и дело напоминали о близости моря. Оттуда тянулись купеческие шхуны, но в любое время могли появиться и непрошеные гости.

Все это понимали Долгорукие, ярые противники петровских преобразований, удерживая царя в Москве. Они все больше уверовали вернуться к прошлым порядкам, но в их расчет не входило и сближение царя с дочерью Петра I. Это тонко подметил в своей депеше испанский посланник, граф де Лирия: «Все негодуют на князя Алексея Долгорукого, отца фаворита, который под предлогом развлечь е.и.в. и удалить его от случаев видеть принцессу каждый день, выдумывают для него новые забавы и новые выезды».

Собственно негодовал, и то втихомолку, один Остерман, опасавшийся утратить свое влияние на царя. Из «верховников» только Апраксин не ввязывался в придворные интриги. Не до того было.

Весна была в разгаре, на Балтике и в Архангельске скоро сойдет лед, а корабли вооружать нечем. Цейхгаузы пусты, нет парусины, канатов, порох на исходе, ядра не шлют заводы, нечем за них платить. Якоря для новых судов не заказаны, значит, и они будут стоять на приколе.

«Видимо, в эту кампанию эскадры в Кронштадте и Ревеле будут стоять на якорях на рейдах, — с грустью размышлял генерал-адмирал Апраксин, — дай Бог, чтобы корабли сохранить в целости. Но все же пару фрегатов надобно вооружить и держать в готовности. Не позабыть бы и про воронежские верфи. Десяток лет все стихло на стапелях, а суда-то, заложенные при Петре Алексеевиче, сиротинушки, так и догнивают без дела. Надобно их разобрать да в дело пустить. Кого же послать? Токмо Наум Сенявин справится по совести, его и направлю.

Еще тревожили Апраксина заботы о казанской верфи. Там строили гекботы, шнявы, гукоры[16] для Каспия. Каждую весну отправлялись они вниз по Волге до Астрахани.

Вспомнился вдруг Апраксину Персидский поход, последняя морская кампания одержимого морской стихией Петра I.

«Лелеял тогда задумку Петр Алексеич добраться до Индии. Вокруг Каспия все берега у персов для России отговорил. Ныне в тех местах Румянцев с турками землю делит. Он те края знает не понаслышке, чай, в Персидском походе бок о бок с Петром Алексеичем Дербент воевал. Пятый годок шастает, без семьи, без деток, сынка-то и вовсе не видел. Оно-то и понятно, не торопится Александр Васильевич в омут, отсиживается, боязно ему. Царь-то, по навету Долгоруких, имения у него прибрал к рукам, припоминает ему, как он его отца Алексея из Неаполя в Москву вызволил. Токмо Мишуков Захарка из Астрахани рвется, ему-то терять нечего».


Как сейчас, помнил Апраксин заседание Военного совета в лагере под Дербентом. Сам город сдался тогда русским войскам без боя. За пять километров от Дербента Петра встретил буйнакский хан Мутузалей, который «привел для солдат на пищу несколько десятков рогатой скотины и целовал его величеству руки, а посланные от хана хаймакского привели в подарок двух лошадей и целовали его величеству ноги».

У городских ворот дербентский наиб с поклоном передал Петру ключи от города.

На следующий день на Военном совете Петр заговорил о взятии Баку:

— Без него неча нам при Каспии делать.

Первым взял слово генерал Румянцев:

— В Баку гарнизон наш должен быть. Ежели сия крепость будет не в наших руках, то впредь такое препятствие встанет и мы на здешнем море никакой пристани не будем иметь.

— Верно мыслишь, бригадир, — похвалил Петр. — Без доброй гавани нам Каспием не совладать. Мне ведомо, что краше бухты, как в Баку, не сыскать по всему берегу, он есть ключ всего нашего дела в сих краях.

Румянцев протянул царю исписанный лист.

— Сие, господин адмирал, соображения мои паскудные о сем предмете.

Граф Петр Толстой высказался в том же духе.

— Понеже ввести маршем гарнизон в Баку, то можно почитать, уже вся Ширванская провинция будет во власти вашего императорского величества.

— Я тебе на Военном совете не величество, а генерал или адмирал, — недовольно сказал Петр.

По заведенному правилу в походах, на суше и на море он требовал обращений к нему только по воинскому званию.

— А нынче повещу тебя, что Румянцев рассуждает.

Петр взял листок.

— До Баку дорога не худа, только около тридцати верст. А далее ни корму, ни воды нет. И когда в таких местах стоять будем, то и последних лошадей поморим. — Петр взглянул на Румянцева. — Откуда прознал?

— Старики-дербентцы сказывают, да и ханы подтверждают.

— Добро, молодец, не зря деньгу казна платит. Посему будем ждать эскадру из Астрахани. Морем пойдем.

Спустя неделю море заштормило. Около острова Чечень ураганный ветер сорвал с якорей отряд судов, шедших из Астрахани. Чтобы не затонуть с грузом провианта и припасами, суда выбросились на берег. Поход на Баку отложили до весны, Петр вызвал Румянцева:

— Нас не жди, бери любой пакетбот и отправляйся в Астрахань. Оттуда верхом в Казань. Пошерсти там Адмиралтейство. К весне десятка три гекботов чтобы были в Астрахани.

Замыслы Петра исполнились следующим летом. Баку был взят десантом русских войск.

Год назад Иван Сухотин получил назначение в Астрахань и приуныл. Пять кампаний отплавал он гардемарином на Балтике. Петлял в извилистых шхерах на галерах, под парусами на пакетботах хаживал в Ревель и Данциг. Служба покуда шла без особых закорючек, произвели наконец-то в мичманы, съездил на побывку к отцу в родную вотчину в Тульской провинции, нет-нет да и подумывал о женитьбе. А тут тебе как снег на голову — отправляться в Астрахань.

Товарищи подтрунивали:

— Заделаешься пастухом, там верблюдов в достатке.

Иные приятели стращали в шутку:

— Гляди-ка, там Иван Сенявин, на что боевой адмирал, а на тебе, уморился, царство ему небесное.

Знающие люди загадочно улыбались:

— Быть там тебе под началом командора Мишукова. Он лис проворный, однако людишек не забижает. Генерально ты с ним не схватывайся.

Но с Мишуковым все обошлось, помог случай. По пути в Астрахань, в Казани, Сухотин столкнулся в Адмиралтейской конторе нос к носу с самим капитан-командором Захарием Мишуковым. Тот порадовался:

— Пойдешь со мной на гекботе до Астрахани. Будешь за старшего адъютанта.

Так и познакомились за три недели совместного плавания молодой мичман со своим флагманом.

Достаточно изучив Сухотина в пути, Мишуков сразу назначил его командиром гекбота и отправил в составе отряда к южным берегам Каспия в Решт.

Первое плавание по Каспию, несмотря на изнуряющий зной, пришлось по душе Сухотину. В отличие от Балтики, неделями исчезали из видимости берега, относительно ровный и постоянный ветер не изматывал команду частой постановкой и переворачиванием парусов. Ясное, безоблачное небо давало возможности всегда определять свое место в открытом море по солнцу и звездам.

Правда, частенько находили внезапные шквалы, и тогда все решало мастерство командира или штурмана и удальство матросов.

Осенью Каспий показал свой нрав в полную силу. Море штормило неделями. Крутые пяти— шестиметровые волны как щепку бросали гекбот, свирепый ветер рвал паруса, ломал мачты.

И все же первой кампанией Сухотин остался доволен, наплавался вдосталь. После Рождества его вызвал Мишуков:

— Отбери полдюжины молодцов, возьми кого подштурманом и поезжай в Казань, — прищурившись проговорил капитан-командор, — примешь там новопостроенные гекботы и пригонишь по весне в Астрахань.


После Пасхи майское солнце жарило по-летнему. Прохаживаясь по верхней палубе гекбота в свободной матросской робе, Сухотин разделся по пояс, подставив грудь ласковым лучам. Рядом, на причале адмиралтейской верфи, матросы сгружали с телеги шкиперское имущество, укладывали тюки с парусами, переносили, не путая шлаги, бухты с канатами, с грохотом сбрасывали якоря.

Из-за складских сараев показались две фигуры в гардемаринских мундирах и направились к пристани.

— Эй, служивый, — обратился к Сухотину худощавый, с пронзительным взглядом темных глаз гардемарин, — где сыскать осьмнадцатый бот мичмана Сухотина?

Сухотин глянул на свои измазанные смолой парусиновые штаны, смеясь, пристукнул каблуком по палубе:

— Сия посудина и есть бот осьмнадцатый, а перед вами персоною мичман Сухотин.

Худощавый сдернул шляпу, вытянулся:

— Гардемарин Спиридов Григорья, велено капитаном из конторы определиться к вам для следования в Астрахань.

— Минин Фетка, — в тон товарищу проговорил с хрипотцой стоявший чуть позади напарник.

Сухотин вдруг захохотал, сбежал по трапу на пристань:

— Чай, не в церкви, прикрой голову-то.

Окинул взглядом гардемаринов:

— Пожитки-то где? В конторе?

— Баулы там оставили.

— Тащите их сюда, разместитесь на гекботе. Да не позабудьте в конторе предписание взять до командира порта капитан-командора Мишукова.

Вечером за бутылкой вина по случаю встречи Сухотин вводил прибывших в русло событий, посвящал в предстоящие дела.

Ему поручено было принять в казанском Адмиралтействе два гекбота после постройки и следовать в Астрахань. Да вот незадача, на другой бот надо было определить своего подштурмана, а Сухотин намеревался идти от зари до зари.

— Благо нынче ночки-то светлые, неча время упускать, — пояснил Сухотин.

Теперь ему вышло облегчение. Второй бот поведет Спиридов в паре с Мининым, так и решили.

Иван Сухотин оказался словоохотливым, добродушным собеседником с открытой душой. Без прикрас излагал морские будни на Каспии, скучную жизнь на берегу, в ледостав. О начальстве высказывался откровенно, без боязни, видимо уверенный, что собеседники не будут наушничать.

— Мишуков Захарий, он себе на уме. Не по делу горлом не берет, семь раз отмеряет да и не выскажется по сути. Сам, мол, действуй, как знаешь, а я не в ответе. Ежели когда рисковое дело, то прибаливает. Тогда него распоряжается князенька, капдва Васька Урусов. — Сухотин отпил вина и продолжал: — А так-то капитан-командор наш спит и видит, как бы ему в столицу перебраться. Раньше-то его князь Меншиков благоволил, а ныне одна надежа на Апраксина, а тот его особливо не балует, слыхать.

Впервые слышал такие откровения Гриша Спиридов: «Видать, сей мичман не боязлив и, можно думать, рубаха-парень, — подумал он, глядя на мичмана, — но это к добру; знать, флотские держатся на Каспии не таясь, душа нараспашку».

— А что в белокаменной-то слыхать? — спросил вдруг Сухотин. — В Казани-то вещают, государь короновался, да в Петербург воротиться не спешит.

В дороге гардемаринам было некогда да и не с кем вести такие пересуды, но Спиридов ответил то, что знал:

— Бают московские людишки промеж себя: молодой государь добрый по натуре, но округ него не все доброжелатели. А так-то любы ему всякие забавы, особливо охоту на зверя да птицу уважает. Сего добра круг Москвы вдоволь.

Сухотин пьяно крутил головой:

— Коли народ молвит, то и вправду так. Токмо отечеству-то потребно для блага не одни бирюльки.

Спустя неделю оба загруженных гекбота отошли от причала и бросили якоря в заводи. Сухотин последний раз поучал гардемаринов:

— Волга не море, у нее свой норов, стремнина несет судно, поспевай румпель[17] перекладывать, а течение и руль сбивает, сноровка надобна. Кругом меляки да топляки. Ежели верховой ветер задует, помалу паруса будем ставить. Все действа проводить по сигналам: флагами ли, фальконетом, в ночи — фальшфейером.

Сухотин протянул Спиридову исчерченный листок:

— Какие сигналы, здесь все расписано.

С якоря снялись с восходом солнца по выстрелу фальконета с головного, сухотинского бота. Первым снялся с якоря бот Сухотина. Для начала Спиридов поставил на румпель Минина, а два матроса рулевых стояли рядом, присматривались.

Как и предупреждал Сухотин, плавание по реке имело свои особенности.

— На Балтике у нас путевые карты, да места все исхоженные вдоль и поперек, — заметил Минин, удерживая курс в кильватер бота Сухотина, — а здесь ни того, ни другого.

— Сам не пойму, каким чудом Сухотин форватер угадывает, — удивился Спиридов, поглядывая за корму, где пенилась кильватерная струя. — Разве вспоминает свое первое плавание.

Особенно коварно вела себя река в излучинах, когда бот резко бросало течением к приглубому берегу, и, если вовремя не переложить руль, бот мог в мгновение ока оказаться на мели.

В первые дни неловко управлялись с парусами матросы, молодые рекруты. Кроме одного сержанта, все они впервые очутились в плавании. Хотя в Казани Спиридов успел-таки поднаторить их при работе со снастями, поначалу все у них валилось из рук.

Глядя на Спиридова, как он терпеливо возится с матросами, Сухотин с сарказмом заметил:

— А ты не только словом поучай матросню, внушай и затрещиной, а которому с ленцой — и в зубы или промеж глаз вдарь. Оно так и борзо и лихо матросику запомнится.

Григорий, на удивление Сухотина, спокойно ответил:

— Человек не скотина, а и ту недолго испортить. Вразумлять поначалу словом надобно. Служители-то — вчерашние холопы, от сохи да враз на палубу их занесло.

Спиридов еще юнгой в первую кампанию присматривался к матросам, обращению с ними офицеров, боцманов, сержантов и других чинов. Видел он оплеухи, битье кулаками до крови и выбитых зубов, палками и кошками по голым спинам до крови. Все это предусматривалось петровским Морским уставом.

Однажды он наблюдал, как по приказанию Наума Сенявина пьяницу матроса «килевали»: на заведенном конце протаскивали под днищем корабля через киль от борта к борту.

Но частенько грешили начальники большие и маленькие. И эту несправедливость замечали матросы. И хотя они виду не подавали, работали исправно, но, как говорится, «без души».

Потому Григорий Спиридов взял за правило жизни: стараться воздействовать на служителей, как тогда звали матросов, прежде всего убеждением, приучать исподволь к сложным корабельным работам, а наказывать лишь нерадивых. К тому же считал зазорным вообще бить людей на пять-десять лет старше себя.

Спустя неделю Минин с удивлением поглядывал на проворство в управлении парусами, якорем еще вчера неуклюжих служителей. Удивляло и то, что его дружок Григорий и сам не чурался, помогал и показывал, как сноровисто и ловко следует перекидывать и подвязывать паруса, обтягивать ванты, крепить ходовые снасти, вязать и быстро распутывать мудреные морские узлы.

В перерывах, когда русло спрямлялось, матросы дремали на палубе, подставляли спину жгучему солнцу, любовались красотами непотревоженной человеком природы по берегам Волги.

Возле больших сел делали остановки, закупали свежее мясо. Ночами отстаивались на якорях напротив островов у Симбирска, Самары, Саратова. У Царицынского острога задержались на сутки, реку застлал густой туман. Когда он сошел, задул верховой попутный ветер. Сухотин обрадовался.

— Ставить полные паруса, на фордевинд[18] пойдем. Далее Волга прямиком шастает до самой Астрахани.

В самой Астрахани гекботы не задерживались, спустились под парусами по Кутумовой протоке к устью, где расположился военный порт. Основал его Петр I. «При Астраханском порте, — гласил указ Петра I, — для военной службы содержать Адмиралтейство и морских адмиралтейских служителей и для того построить казармы на осмотренном под строение способном месте».

Адмиралтейство размещалось в двухэтажном каменном здании, неподалеку от пристани. На причале прохаживался капитан-командор Мишуков, разглядывая, как швартуются гекботы. Ему успели доложить казаки с верховьев о появлении двух парусных судов.

Выслушав рапорт Сухотина, он перевел взгляд на гардемаринов.

— Сие, господин капитан-командор, гардемарины... — несколько развязно начал Сухотин, но Мишуков его оборвал:

— Сам не слепой, ступайте за мной, — мотнул головой, повернулся и зашагал к Адмиралтейству.

Разговор начал с расспросов, где кто раньше плавал. Мишуков досадно кряхтел. Упоминались флагманы кораблей, капитаны, его прежние знакомые. Слушал капитан-командор, а сердце ныло. «Сколь еще в этой прорве торчать? И почему Змаевич до сих пор не едет? Не спрашивать же об этом у этих юнцов».

Выслушав Спиридова, он, вспомнив прошлое, спросил:

— Не твой ли родитель в Выборге комендантом?

— Он самый, господин капитан-командор, — слегка покраснел Григорий.

— Ну-ну, примеривай свою службу по нему. Море-то видывал?

— Пяток кампаний волонтером на разных судах.

— Сие тебе завсегда доброй подпорой станет... Ступайте.

Когда дверь за гардемаринами закрылась, Мишуков спросил Сухотина:

— Што скажешь?

— Оба ремесло наше знают. Спиридов хваткий, разумен, дело у него спорится. Минин тоже проворен, путь считает верно, с квадрантом орудует споро, расчеты я сам проверил.

— Добро, погляжу их сам. Спиридов-то с ботом сладит?

— Вполне, — без колебаний ответил Сухотин.

— Молод больно, — хмыкнул капитан-командор.

— Из молодых, да ранний.


На следующий день, в воскресенье, Сухотин отпросился у Мишукова.

— Надобно гардемаринов в Астрахань свезти, пускай рассупонятся после дальней дороги.

— Тебе бы прохлаждаться только, — пробурчал Мишуков, но прогулку в Астрахань разрешил. — Быть к ночи на месте. Завтра Урусов экзаменовать станет Спиридова и Минина.

В Астрахань отправились на попутной купеческой фелюге, небольшом, но вместительном паруснике, персы везли из Ленкорани на продажу шелк и другие товары. Персы с охотой взяли русских офицеров: иногда на пути к Астрахани из камышей выскакивали проворные каюки с вооруженными молодцами и грабили купцов.


В пути Сухотин, как мог, рассказывал гардемаринам предысторию здешнего края.

— Государь император Петр Алексеич, прежде чем поход затеять, послал на Каспий Федора Соймонова да Урусова описать берега западные, промерять глубины у берега, которые фарватеры определить. Лейтенанты эти толковые карты составили и мы нынче по ним плаваем.

— Персию-то воевали чего для? — спросил Минин.

— Страна та богата шелком да пряностями. — Сухотин искоса взглянул на сидевших на корточках черноглазых купцов. — Да только наших купчишек там прежде не жаловали, притесняли, а выгоду от сей торговли иноземцы токмо получали. К тому же и турки на сей край позарились. Похотели утвердиться на Каспии.

Сухотин излагал события верно, но далеко не полно. В разгар войны со шведами, после потери Азова Петр I отправил из Астрахани полсотни судов с экспедицией поручика Бековича-Черкасского.

— Пойдешь вдоль восточного берега Каспия, разведай все места до Астрабада.

Поручик справился с заданием, составил карту от Астрахани до Астрабада, доложил.

В следующем, 1716 году, царь послал морем с поручиком большой отряд склонить к верности и подданству хивинского хана.

— Заодно проведай, какие пути ведут по суше, по воде ли в Индию.

И в этот раз поручик не сплоховал: основал Александровское и Красноводское укрепление, заложил крепость Святого Петра. Поход на другое лето окончился печально. Хивинский хан Ширгазы коварно напал на русских, и почти весь отряд погиб.

Но Петр не оставил своих замыслов. Его посланник, князь Артемий Волынский, вернувшись из Персии, обстоятельно доложил о начавшейся сумятице на юге Каспия.

— Нынче Персия вовсе дряхлой сделалась. На нее зарятся с запада турки на Тифлис и Эревань. С востока наседают афганы из Кандагара. Купцов наших повсюду бьют и притесняют. Да и персам с армяшками боязно везти товары в Астрахань. Грабят их в пути на суше и на море.

Петр молча слушал, рассматривая карту, составленную Волынским.

— Оттого, государь, — продолжал князь, — великий прибыток теряет наша держава. Мал-мала не одна сотня рублишек от одной таможни могла быть в казне нашей...

Персидский поход не только принес доход в казну, но и обезопасил границы. Западный и южный берега Каспия принадлежали теперь России. От крепости Святого Креста в устье Терека до Новой Крепости в заливе Энзели, на южном берегу Каспия, обосновались русские гарнизоны. Всего в крепостях и ретрашментах[19] расположилось полсотни тысяч человек. Скоро выяснилось, что на их содержание тратилось денег больше, чем поступало доходов. К тому же непривычный жаркий климат вызывал массу заболеваний среди солдат и офицеров. В год умирало до трех тысяч...


Трудно представить, как управлялся бы Мишуков с флотилией из восьми десятков судов, если бы у него не было под рукой такого помощника, как капитан 2-го ранга Василий Урусов. Одиннадцатую кампанию проводил тот на Каспии. И потому знал дотошно море с прилегающими берегами, все приметные знаки на островах и побережье, подводные опасности и много Других вещей, которые постигаются моряком на деле. Особенно когда он не только зрит их воочию, но и ощущает своим нутром в минуты неординарные, в мгновения, когда во мраке ночном интуитивно вдруг приказывает переложить руль или перевернуть паруса и тем избавляет судно от смертельной опасности.

Урусов первые кампании плавал на шняве «Екатерина» в паре с Федором Соймоновым. Три года занимались они гидрографией, обшарили все каспийские берега и к началу Персидского похода представили царю первую, но довольно достоверную карту этого моря. Петр похвалил обоих моряков, и они царствовали в Персидском походе. Потом Урусову и Соймонову привелось перевозить морем войска генерала Матюшкина и штурмовать крепость Баку.

В последние годы Урусов устойчиво определился в Астрахани как второе лицо после флагмана, капитана над портом. С появлением Мишукова управление всеми экипажами и судами перешло под его надзор. Ни одно назначение или перемещение людей не производилось без его ведома, так же, как и снаряжение и отправка судов в море. Потому-то при встрече и не удивил Урусова вопрос капитан-командора:

— Как мыслишь, Василь Алексеич, новичок Спиридов потянет за капитана гекбота? Для начала на «Екатерину» думаю его определить.

— Навскидку, так смышлен и в действии работящ. Надобно в море поглядеть.

— И я к тому же, — просиял Мишуков, — пройдись-ка ты с ним до Гиляни, проверишь его в деле, нам кстати и муку пора в Решт отсылать, изголодались там, поди, солдатики. Да и ты проветришься. Нынче-то в сезоне еще в море не хаживал.

«Сам-то ты другую кампанию в Астрахани, а в море до сих пор дальше Четырех Бугров не высовывался», — посмеивался про себя Урусов, слушая капитан-командора.

— Гилянь так Гилянь, — согласился он, — завтра начнем грузиться.

Узнав о походе, Спиридов сразу спросил, какой груз, каким маршрутом предстоит плавание.

— Дозвольте, господин капитан второго ранга, узнать, где раздобыть карту, предварительный путь наметить.

«Знает порядок, стервец, все, как положено», — подумал Урусов.

— Получишь у меня карты и все пособия и инструменты для подштурмана. А пойдем в Решт, ближе к берегу, вдоль островов. Исходная точка от Четырех Бугров.

Накануне выхода погода установилась на славу. Ясное безоблачное небо, с востока тянул легкий ветерок.

Матросы укладывали последние мешки в трюме.

— Лучше не примыслишь, — глядя на заходящее солнце, сказал Минин, наблюдая, как распоряжается Григорий: «Все у него к месту, загодя изготавливает, а ну-ка шторм, тогда поздно станет и до оверкиля[20] недолго».

— Прав ты, — на ходу ответил Спиридов, — нам в аккурат галфвинд[21] слева по ходу способный ветер.

Располагая курсы плавания на видимости берегов, Урусов, по заведенному им порядку, знакомил новоиспеченных командиров с обстановкой плавания на Каспии.

После того как маяк лоцманской станции на острове Четыре Бугра скрылся за горизонтом, Спиридов уверенно скомандовал рулевому:

— На румб зюйд-зюйд-вест!

Чуть переложив румпель вправо, усатый матрос выждал, когда судно устроится на курсе и доложил:

— На румбе зюйд-зюйд-вест.

— Держать так!

Экипажем «Святой Екатерины» Спиридов был доволен. Из дюжины матросов всего один первогодок, остальные старослужащие. Одного из них он назначил за боцмана и старшим канониром. На гекботе по штату не было пушек, но, кроме ружей и пистолетов, матросам и офицерам полагалось два фальконета.

— На всякий случай, — пояснил провожавший их Сухотин, — на море шастают разные лезгины да кабардинцы, купчишек обирают.

Не полагался на судне и хронометр. Вместо него выдавали уходящим в поход часы-луковицы.

Окидывая взглядом иссиня-черное, с бархатным отливом южное небо, Минин, налаживая квадрант, восхищался вполголоса:

— На Балтике такой небосвод не взвидишь. Вроде бы Господь Бог одну материю сотворил для земли, ан здесь-то она по-иному смотрится, завораживает чем-то.

— Верно толкуешь, — отозвался Спиридов, — звезды здесь алмазами сверкают, подобно хрустальным кристаллам переливаются.

Григорий вскинул голову, оглянулся за корму, разыскивая что-то на небосводе.

— Глянь-ка, вона Полярная высвечивает, рассчитай-ка широту, покуда счисление надежно. Заодно и часы твои выверим, и квадранту ошибку определим.

Урусов, облокотившись о фальшборт, зевая, прислушивался к разговору: «Вроде бы соображает по времени ладно».

— Ну, капитан, пойду я передохну, — сказал он, подойдя к Спиридову.

И только темнота скрыла волнительный румянец на щеках Григория. Впервые он слышал в свой адрес такое вроде бы казенное обращение, но ему казалось, что в душе его что-то перевернулось, и теперь в жизни наступает новая для него пора.

— Не позабудь впередсмотрящего[22] выставить, не ровен час, какой купчишка пьяненький без огней выскочит, — наставительно произнес Урусов, но тут же был несколько ошарашен.

— Вахта сия наряжена, господин капитан второго ранга, еще в сумерки...

В полночь Спиридов отпустил Минина:

— Передохни, Федя, небось умаялся за день.

Едва обозначились утренние сумерки, впередсмотрящий крикнул:

— Справа впереди земля!

Спиридов только что сверялся с картой в каюте, поднял зрительную трубу В утренней дымке, далеко, почти у горизонта темнела полоска земли.

— Должно, Тюлений остров, — зевая, подсказал сзади Минин.

— Он и есть, — согласился Спиридов, — придем на траверз, повернем на чистый зюйд. Следом за ним Чечень-остров обозначен.

В полдень миновали пустынный, поросший зеленым тростником низменный остров Чечень.

Кивнув на видневшиеся вдали склоны предгорья, Урусов пояснил:

— Устье Терека там, а южнее Аграханский залив. Ретрашмент и крепость Святого Креста.

Чем дальше к югу, тем величественнее становились горы; вершины их, опоясанные облаками, кое-где были одеты снежными шапками.

— Природа Дагестана благодатная, но народ здесь своеобычный, нас не особо жалуют. Лезгины и кумыки косятся, а за спиной и кинжалом грозятся.

Спустя два дня начались земли Ширванского ханства. У Дербента горы сплошь закрыли правую часть горизонта.

Следующими на пути, у оконечности Апшерона, лежали острова Святой и Жилой.

— За ними, у подножья гор, столица Ширвана, Баку, — чертил ногтем по карте Урусов, — бухта Удобная, а у ее входа остров Нарген. Государь именовал его так по примеру Балтики. В этом граде мне с государем и генерал-адмиралом Апраксиным быть приходилось. Встречали нас тогда ласково, а нынче По-прежнему склоняются к персам.

К входу в залив Энзели, в юго-восточном закутке Каспия, гекбот «Святая Екатерина» подошел в середине июня.

— Добрая здесь стоянка, — сняв фуражку и вытирая пот со лба, сказал Урусов, — но прежде до нее десять верст по каналу волочиться станем. — Он провел языком по пересохшим губам. — Для нас генерально водой запастись. В Реште ее из колодцев черпают, вонючая она, а до речки верст двадцать. Так или иначе, нам туда, наливаться водой не миновать. Думается, в заливе наши астраханские боты отстаиваются. На первый случай поделятся водой.

Предсказания Урусова оправдались. В заливе у причалов с убранными парусами замерли в полуденной жаре три гекбота, гукор и другие суда.

Урусов пошел с докладом к гарнизонному начальству, а затомившиеся матросы разделись по пояс и начали поднимать из трюма мешки с мукой. Скоро подъехали двухколесные арбы, запряженные буйволами.

Неожиданно у трапа появился Софрон Хитрово, общий знакомец Спиридова и Минина по гардемаринской роте. Он неделю назад пришел на гекботе из Баку.

— Доставили сюда важную персону, — сообщил он доверительно, — генерал-лейтенанта Румянцева.

— Чего он здесь позабыл? — удивился Минин.

— Самый главный от нашего государя, делит землю с персами, межу прокладывает пограничную. Вчерашним днем его экспедиция к Астрабаду направилась.

— Ну, стало, каждому свое, — рассудил Спиридов, пряча голову под растянутый тент на юте, — а светило-то печет здесь неимоверно.

— Покуда терпимо, — почесывая обгоревший нос, улыбнулся Софрон, — а вот после Петрова дня зной нестерпимый заполыхает до конца лета, не продохнешь.

— То ли день сейчас у нас в Кронштадте, — вздохнул Минин, — небось дождичек моросит, благодать, чаи гоняют, наверняка кораблики на рейде томятся...


В разгар лета на пустынном кронштадтском рейде под моросящим дождем сиротливо покачивались два фрегата — «Рафаил» и «Арондель».

Для Балтийской эскадры, как и для всего флота, наступила грустная пора. Еще весной Верховный тайный совет, несмотря на возражения Апраксина, постановил для экономии средств «корабли и фрегаты содержать в таком состоянии, чтоб в случае нужды немедленно могли к походу вооружены быть, провиант же и другие припасы, необходимые для похода, обождать заготовлять».

Решение это по делу было — и ни то и ни се. Корабли томились в гаванях, кое-как оснащенные рангоутом и такелажем, без запасов пороха и провианта. Случись, не дай Бог, внезапное нападение неприятеля, всех бы без особых хлопот перетопили.

Правда, чтобы создать видимость существования флота для соседей, Верховный совет все же разрешил два фрегата послать к Архангельску, а два держать в крейсерстве на Балтике. Для той же цели не прекращали периодически посылать из Кронштадта пакетботы в Любек и Данциг.

Один из них привез известие о кончине в Голштинии дочери Петра I, принцессы Анны Петровны. За ее телом в Киль надо было срочно послать корабли, но только с разрешения Верховного совета.

Вице-адмирал Сиверс тут же запросил Апраксина. Кроме Бредаля посылать было некого, но пунктуальный Сиверс оплошал, сообщил, что контр-адмирал Бредаль поведет отряд под своим флагом. Апраксин, получив запрос из Петербурга, ответил в тот же день, но порядок знал твердо и указал строго по регламенту: «Сего числа получил я из Коллегии адмиралтейской письмо, что против полученного указания из Верховного тайного совета для посылки в Голштинию по взятию тела Ее Высочества государыни цесаревны Анны Петровны приготовлены корабли „Рафаил“ и „Арондаль“. Разъясняю о шаутбенахте Бредале, что ему флагу своего, будучи в походе, иметь не подлежит, понеже по регламенту такому чину флаг иметь велено над 5-ю кораблями, и оный шаутбенахт определен в сей поход не для церемонии...»

Бредаль отправился в Киль с двумя фрегатами, и Кронштадтский рейд опустел совершенно...

За такими событиями обычно зорко наблюдают иностранцы, особенно соседи по морским рубежам.

«Несмотря на ежегодную постройку галер, — отзывался о флоте шведский посланник, — русский галерный флот сильно уменьшается, корабельный же приходит в прямое разорение, потому что старые корабли все гнилы, так что более четырех или пяти кораблей вывести в море нельзя. В адмиралтействах такое неосмотрение, что флот и в три года нельзя привести в прежнее состояние, но об этом никто и не думает. Последние два фрегата ушли за границу».

Верховоды на флоте все больше пеклись о своем благополучии. Вице-адмирал Змаевич, уплатив штраф, всеми правдами и неправдами отбивался от «почетной» ссылки в Астрахань и таки добился своего. С благословения Сиверса его постановили «вместо астраханского порта назначить главным командиром в Тавров для наблюдения за здешним адмиралтейством по постройке судов». Благо неподалеку случайно оказались и поместья, некогда дарованные Змаевичу...


Из Решта «Святая Екатерина» направилась в Баку. Начальник гарнизона новой крепости просил переправить в бакинский лазарет тяжело больных офицеров и солдат. Спиридов за время стоянки в Энзели убедился, что почти все офицеры и солдаты в Персии погибали не от вражеских пуль, а расставались с жизнью, пораженные лихорадкой, «животной» болезнью и другими лихоманками. За оградой крепости, на кладбище, он насчитал более сотни крестов на могилах русских воинов.

До траверза устья Куры дошли благополучно, дул ровный свежий ветер со стороны туркменской пустыни, с востока. Ближе к Баку ветер начал усиливаться, заходить к северу.

В вечерних сумерках белые барашки волн все чаще порывами шквального ветра превращались в водяную пыль. Недавно относительно ровная поверхность моря представлялась теперь взору вся изрытая впадинами, громоздящиеся курганами громадные волны захлестывали нос, перекатывались по палубе, смывая за борт все на своем пути.

Еще засветло Спиридов убрал почти все паруса, оставив один небольшой штормовой грот. Находившийся все время рядом со Спиридовым Урусов, кинув взгляд на карту, вышел на палубу и, вглядываясь в черневшие вдали очертания прибрежных гор, с приказными нотками в голосе проговорил:

— Подворачивайте к берегу, через час вернемся на прежний курс к норду. Глубина здесь хорошая, отмелей нет, а ветер у берега потише, авось и волна там поменьше.

Наступившая темнота в какой-то мере скрыла от глаз кипящий вокруг гекбота водоворот. Но у самого борта то и дело взрыхленные ветром верхушки гигантских волн белесой пеной напоминали о себе и, обрушиваясь на крошечное судно, казалось, испытывали на прочность и сам корабль, и его экипаж.

Давно перестали стонать в задраенном кубрике, раскачиваясь в подвесных койках, больные пассажиры-пехотинцы. Подвахтенные матросы без устали откачивали помпами воду из трюма и по авралу опять выбегали на верхнюю палубу.

Спиридов попеременно с Мининым следили за вахтой у румпеля. Глядя в мерцающем свете качающейся лампады на бешено крутящуюся из стороны в сторону картушку[23] компаса, рулевые с трудом удерживали гекбот на заданном румбе.

Когда подвернули на прежний курс, Урусов, глядя на безоблачное, усеянное звездами небо, посоветовал:

— За картушкой порой не угонишься. Лучше удерживать судно на курсе по звездам. По створам мачт и картушке засеките на небе ближе к горизонту звезду или планету какую и четверть часа правьте на нее по створу мачт. После выбирайте новый ориентир на небосводе. Метода испытанная.

И в самом деле, способ, предложенный князем, практически не давал осечки, но намного облегчал нервное напряжение рулевого.

Томительно тянулись ночные часы, когда раскачивающийся гекбот беспрестанно то поднимался на гребень очередной волны, то проваливался в глубокую ложбину между водяными валами.

Не по себе и жутковато было в первые часы шторма Спиридову. На Балтике он плавал на линейных кораблях и фрегатах, и в шторм там как-то чувствовалась большая уверенность в собственной безопасности. Да и экипаж на этих крупных судах был в несколько раз многочисленней, чем на «Святой Екатерине».

И все же мало-помалу у Спиридова улетучивалось, отходило куда-то в сторону и таяло за кормой естественное чувство страха. И только потом он понял, что помогло преодолению этой боязни перед опасностью — спокойствие и уверенность бывалого моряка Урусова, хладнокровие и верные действия экипажа, бывавшего и раньше в таких переделках. Видимо, и матросы почувствовали уверенность и твердость духа своего командира, потому что в какой-то момент стали проворно выполнять команды, несмотря на продолжающийся шторм.

Понемногу засветлел, обозначился горизонт на востоке. В утренних сумерках впереди по курсу замерцал слабый огонек.

— Маячок на Наргене объявился, — повеселел Урусов, — стало, мы вскорости в Бакинскую бухту якорек отдадим.


С легким сердцем возвращался Григорий Спиридов в Астрахань. За три месяца плавания он обрел себя наконец-то командиром. Пусть небольшого судна, с дюжиной матросов, но он капитанствовал. Шутка ли сказать, гардемарин, а уже вступает в схватку с морем. Раньше он держал по службе ответ за себя и, как ему казалось, небезуспешно.

Теперь иное дело, от его действий зависит жизнь всего экипажа. Правда, и раньше во время плавания он всегда во всех своих действиях и поступках не только исполнял долг, но и пекся о своих товарищах, — карабкался ли в штормовую ночь по вантам, чтобы вовремя перевернуть или подобрать паруса; до жгучей боли, а то и в кровь сбивал ли ладони, обтягивая снасти, работая с фалами; стремглав, спотыкаясь, бежал ли на бак помочь быстрее выбрать якорь и дать свободу кораблю тут же вступить под паруса.

Но ныне в походе, присматриваясь к матросам, он старался не только определить, кто на что способен, но и разгадать у каждого из них свою тайную пружину вдохновения в работе. От этого зависит удача каждого маневра судна, его, как принято говорить у моряков, живучесть, жизнь людей, его подчиненных, и в конечном итоге исполнение долга и успех каждого дела.

За минувшие месяцы Спиридов, за редким исключением, действовал самостоятельно, без подсказки Урусова. Он был благодарен опытному моряку за то, что тот не опекал его по мелочам, тем более не подменял в сложной обстановке, а лишь учил его, как старший товарищ по службе. Где, как не на море, обстановка меняется, приобретает тысячи неповторимых ситуаций. Но бывают частенько схожие события в главных направлениях развития, и тут всегда приходит на выручку опыт предыдущих кампаний, плаваний, зачастую неординарных происшествий на кораблях.

В одном Спиридов был не согласен с Урусовым. В Баку на гекбот толпой повалили купцы — персы, русские, армяне. Узнав, что судно отправляется в Астрахань, наперебой просили взять их с собой. К удивлению Григория, князь Урусов снисходительно выслушивал каждого и отобрал из них тех, кто сулил мзду побольше.

Правда, сомнения Спиридова несколько рассеял унтер-лейтенант Конон Прончищев. Он командовал шнявой, которая ремонтировалась в Баку после аварии. Его судно едва не затонуло, напоровшись штормовой ночью на каменную гряду.

Как-то перед уходом из Баку они уединились в прибрежной чайхане. Хозяин ее держал специально для русских виноградное вино. Потягивая терпкий напиток, Спиридов высказал свои сомнения в правильности поступка Урусова.

— Хоть он и князь, а деньгой, видать, не брезгует. — И рассказал о нашествии на гекбот разномастных купцов.

К удивлению Спиридова, унтер-офицер рассмеялся.

— Так он молодец, ежели выбирает из них, с кого куш поболее взять возможно. Заведено сие не нами, а спокон веков, на Каспии торговый народ за обычай имеет правило предлагать мзду капитану. А как же иначе он свой товар доставит в Астрахань? Берегом — месяц и поболее добираться станет. Да и лезгины его на пути или калмыки обчистят. А здесь полный антураж на военном судне, под охраной.

Спиридов слушал не переводя дыхания.

— Жалованье-то наше скудное, — продолжал Прончищев, прихлебывая вино, — а людям польза. А кроме прочего, и командор Мишуков каждую посудину из Ширвана или Гиляна самолично встречает. Доподлинно каждого купчишку глазами шныряет, а особливо его товар... Потом шествует в контору, а следом за ним тащат то ли ковры, то ли пряности, а вдовесок и монетой берет с каждого командира.

«Неужели и мне такая химера предстоит?» — морщил лоб, кисло улыбаясь, Спиридов, а Прончищев его как бы успокаивал:

— И при Иване Сенявине, царство ему небесное, такое действо происходило, и до него. Так что ты, брат, присматривайся да обвыкай, ежели когда думаешь отсюда выбираться. Я-то здесь седьмую кампанию, в этих краях, но особливо не жалуюсь покуда.

На пристани, в порту, гекбот в самом деле встречал Мишуков. Но вид у него был насупленный, сердитый. Не дождавшись выгрузки купцов, он ушел в Адмиралтейство, махнув рукой Урусову. Сказав вполголоса Спиридову, что следует переправить в контору, тот зашагал следом.

Возвратился он часа через два, слегка навеселе.

— Доложил капитан-командору все чин по чину. Тебе он велел передать, что утвержден ты в должности капитана гекбота, с чем тебя и поздравляю.

Спиридова от радости распирало, не знал, что положено в таких случаях говорить, только развел руками.

— С тебя нынче причитается, — продолжал в настроении Урусов, — он похлопал себя по карману. — Твоя доля здесь, не пропадет покуда, но мы ее прогуляем сей же вечер. Бери Минина, капитанов, которые в порту, и айда ко мне. Супруга в отъезде с детками, мы по-холостяцки, а денщик нам все спроворит.

Во время застолья выяснилась и причина грустного настроения капитан-командора: из Москвы дошел слух, что Змаевич не приедет ему на смену.


Когда Мишуков направлялся в Астрахань, по пути, в Казани, проведал знакомца, губернатора Артемия Волынского. Тот был на пять лет его моложе, но карьеру делал споро, не в пример ему.

Хотя Мишуков всегда был на виду и под рукой у царя, ему не везло. При взятии Выборга приударил Захарий за дочкой коменданта. Царь одобрил выбор, но Мишуков, узнав, что за невестой мало приданого, отвернул нос. На свою свадьбу с Екатериной царь назначил Мишукова шафером, вроде бы почет и царское уважение.

Каждую кампанию Захарий выходил с царем в море. Желая задобрить шведов к миру, государь освободил плененного генерала Горна, бывшего комендантом Нарвы.

— Бери бригантину, — приказал Петр I Мишукову, — отправляйся к шведам, передай мое письмо брату Карлу.

Неблагодарные шведы проявили коварство, захватили бригантину и продержали Мишукова два года в плену. Опять же вскоре женитьбой на племяннице Меншикова думал подправить дела, но вот незадача: светлейшего отрешили от власти.

То ли дело Артемий. В молодые годы неведомыми хитростями подобрался к двоюродной сестре царя Александре Нарышкиной и женился на ней. В то время как Захарий, по несчастью, находился в плену у шведов, Волынский в двадцать пять лет по заданию царя поехал послом к персидскому шаху.

Самодержец остался доволен Волынским, сделал сразу его полковником и генерал-адъютантом. После Персидского похода царь назначил его астраханским губернатором. До Мишукова доходили слухи об алчности Артемия, в Исфагани у персов он ничем не брезговал, а в Астрахани отличился.

Присмотрел в одном монастыре дорогое облаченье, усеянное сапфирами и алмазами. Выпросил его у настоятеля, якобы хотел рисунок с него сделать, да и не вернул. Потом прикинулся, я, мол, ничего не знаю, а служителя, который привозил рясу, посадил в застенок, под пыткой заставил отказаться от своих слов. Настоятеля же за клевету заковали в железо и тот до сих пор томится в астраханской темнице.

После кончины Петра I Волынский с помощью Екатерины I и ее дочери Елизаветы перебрался в Казань.

«Ему-то нынче в Казани все ближе к Москве, а мне как отсюда выкарабкиваться?» — грустил Мишуков и написал слезное письмо единственному оставшемуся заступнику Апраксину, расплакался, что ему с должниками рассчитаться надобно, семья без него бедствует. Тот был добрым душой, отозвался.

В начале ноября пришел ответ из Адмиралтейств-коллегии: «По доношению из Астрахани капитан-командор Мишуков в Верховный тайный совет о перемене оного Мишукова из Астрахани... объявить от коллегии мнение, что оного Мишукова для тамошних тяжестей, також ради заплаты имеющихся на нем долгов переменить надлежит...»

Письмо было еще в дороге, когда в Москве тихо окончил свои дни и преставился Государственного тайного совета министр, Президент Адмиралтейств-коллегии, генерал-адмирал и прочая Федор Матвеевич Апраксин...

Но это печальное известие достигло Астрахани спустя месяц, незадолго до Рождества.

Накануне получения вести из Адмиралтейств-коллегии Мишуков спросил Урусова:

— Нынче почта пришла из Ленкорани. Генерал Румянцев захворал, надобно его в Баку в лазарет переправить. У нас на ходу одна «Екатерина», более послать некого. Как мыслишь, Спиридов потянет?

— Чем он хуже других, вытянет.

— Тогда снаряжай его, день-два, припасы погрузит и пускай с Богом отправляется, покуда Каспий не разбушевался, да передай, штоб по-над бережком следовал. Ежели заштормит, укроется, но в пути не мешкать, Румянцев ждет.

Урусов вдруг вспомнил:

— Паруса надобно ему в запас выдать да якорь лишний прихватить.

Скуповат был Мишуков на экипировку судов. На половине ботов паруса пестрели заплатами. Но тут был особый случай.

— Добро, — поежился Мишуков, — да скажи Спиридову, быть ему в Баку на зимовке. За старшего начальника там Прончищев, ему и подвластен будет. Пускай суммы довольствия положенные получит по первое апреля.


Впервые Александр Румянцев побывал на берегах Босфора вскоре после прутской неудачи Петра I. Царь давно присматривался к самому молодому «потешному». После взятия Нарвы приблизил. Полтава, Выборг — всегда был под рукой.

— Поедешь в Царьград, повезешь султану ратификацию договора с ним, — резко, с надрывом говорил тогда царь, переживая за невезение у Прута, — намекни ему, что пора отпустить Шафирова и Шереметева, к тому же выпустить на волю из темницы посла нашего Толстого.

После Царьграда ездил в Данию, оповещал о мире с Турцией.

Вторично стамбульские минареты увидел три года назад. Больше года канителились изворотливые турецкие чинуши, оттягивая ратификацию договора о разграничении владений с Персией. Но смышленый Иван Неплюев перехитрил все же турок, и Россия получила добытое на берегах Каспия. Правда, пришлось поступиться Тифлисом и Эриваном, но что поделаешь, турки сумели не без труда покорить и грузин и армян. У Петра Алексеича тогда были другие заботы.

Два с лишним года провел Румянцев в странствиях по предгорьям, хребтам и перевалам Кавказских гор. Вначале с турками из Кабарды от берегов Терека промеряли новую границу до Куры. Там к ним присоединились персы. Двинулись через горы на юг, обогнули Каспий в провинциях Гилян и Мазандеран, нынешним летом закончили наконец-то обмер русских и персидских владений у Астрабада.

Все бы ничего, но после кончины Петра Алексеевича неспокойно стало на душе у Румянцева. Затрещала власть в столице. Меншиков распоясался, графа Петра Толстого, доброго друга Румянцева, который разменял девятый десяток, упек на Соловки и сам загремел в Белозерскую глушь.

Нынче, с одной стороны, приелось ему, Румянцеву, в здешних краях, почитай, четыре лета не видел семью, дочерей да сынка. С другого боку, на троне утвердился Петр Алексеич, а его отца Румянцев в свое время под конвоем привез из Неаполя к отцу, царю Петру. Что ждет его, Румянцева, в столице?

Недавно дошли слухи, что лишили Румянцева былых поместий, отобрали двадцать тысяч, пожалованных Петром Алексеичем.

В силу теперь безмерную Долгорукие вошли, давние противники деяний Великого Петра.

Надо же, и нынешний император по злой иронии прозывается Петром Алексеичем. А Румянцев состоит под началом Василия Долгорукого, командующего войсками на Кавказе. Это Екатерина Скавронская вызволила его из небытия, из ссылки, где он очутился по приговору о деле царевича Алексея. Сколь переменчива судьба!

Вскоре Петр II пожаловал князя Василия Долгорукого генерал-фельдмаршалом, назначил состоять в Верховном тайном совете. Князь теперь в Баку не сидит, бывает наездами, больше все в Москве, подле юного царя, совет держит со своими родичами, они главенствуют при дворе.

А его, Румянцева, осенью вдруг прихватила лихорадка в Астрабаде. Велел везти себя в Решт, а оттуда на почтовом пакетботе хотел добраться в Баку, но прихватил сильный шторм, укрылись в Ленкорани. Отсюда послал записку Мишукову прислать судно понадежней для переезда в Баку.

Полторы недели спустя в Ленкорани распогодилось, засияло солнце, стало жарко по-летнему. Румянцеву стало лучше, он встал на ноги, прогуливался по кипарисовым аллеям, кутаясь в бурку, поглядывая на спокойную гладь небольшого залива.

Минула еще неделя, и утром на рейде появился долгожданный посланец из Астрахани. Зеркальная гладь моря предвещала устойчивую хорошую погоду, редкую для этого времени года.

Спиридов ошвартовал гекбот у небольшой пристани, а на берегу его, нетерпеливо прохаживаясь, уже ожидал Румянцев.

Предупрежденный еще Урусовым о требовательном генерале, Спиридов в парадной форме четко представился и отрапортовал о прибытии.

Завидя гекбот, Румянцев обрадовался, понравились ему и уверенные маневры судна при подходе к берегу. Но сейчас, слушая рапорт капитана, он досадно морщился, сердито думал: «Надо же этому мокроступу Мишукову прислать какого-то мальца, в Астрахани небось десятки капитанов».

— Ваше высокопревосходительство, дозвольте положить! — отдав рапорт, звонко, без смущения, продолжал молодой капитан.

Румянцев, хмурясь, недовольно кашлянув, кивнул головой.

— Нынче на море благодать, но сие может враз перемениться. Весьма желательно нам отсюда выбраться не мешкая.

«Еще будет мне советовать какой-то гардемаринишка», — раздражался Румянцев.

— Мною отряжено полдюжины матросов для оказания всяческих пособий вашему высокопревосходительству, — продолжал напирать Спиридов.

«Пожалуй, он говорит дело, — несколько остывал генерал, — чем черт не шутит. Завтра ураган поднимется — сиди в этой дыре».

— Добро, давайте ваших молодцов, мои денщики не справятся.

Спиридов лихо щелкнул каблуками и вскинул руку...

С борта «Святой Екатерины» один за другим ловко сбежали по трапу по форме одетые шесть моряков во главе с сержантом.

«Видимо, у этого гардемарина команда настропалена». — Румянцев понемногу приходил в хорошее настроение.

Спустя три часа «Святая Екатерина» вышла в море.

Слева, со стороны гор, едва заметно потянуло ветерком. Начал давать о себе знать ночной бриз.

Взяв курс на Баку, Спиридов теперь больше тревожился за ветер, как бы он не стих. Паруса с подобранными втугую шкотами слегка наполнились бризом.

— Не горюй, — успокаивал его Минин, — сейчас три узла имеем, в полночь еще узелок прибавим, завтра в Баку будем.

Румянцев вначале, кутаясь в бурку, расположился на юте, но потом ушел в каюту.

Специально назначенный матрос только и занимался тем, что раздувал угли в самоваре. Денщик предупредил, что генерал каждую минуту требует чай, его постоянно лихорадило.

Оказалось, Спиридов тревожился зря. К полуночи ветерок посвежел, море зарябило, и гекбот прибавил ходу. В полдень следующего дня «Святая Екатерина» ошвартовалась у пристани в самой удобной части бухты, на Баилове.

Румянцев покидал борт судна с довольной физиономией и не удержался, спросил Спиридова:

— Годков-то тебе сколько?

— Шестнадцатый пошел, ваше высокопревосходительство.

— Отпишешь Мишукову, что я тобой доволен.

Рядом у причала стояла шнява Прончищева и несколько небольших шхерботов. Когда укатила пролетка Румянцева, Спиридов подошел к Прончищеву, стоящему у трапа, и довольным голосом доложил:

— Мне велено у вас зимовать, господин унтер-лейтенант.

Прончищев улыбнулся, пожал руку Григория и проговорил:

— Давай впредь, наедине без начальства, величай меня Конон Васильевичем, а тебя как по батюшке?

— Андреич.

— Так вот, Григорья Андреич, гекбот, не откладывая, разоружай, паруса просуши и укладывай в кису. — Прончищев показал на постройки на берегу: — Рангоут, такелаж и парусину отволокешь в магазины, матросы в казарму на зиму переберутся, на гекботе вахта по суткам. Уразумел?

— Точно так, Конон Васильич...

Береговые будни моряков во время зимней стоянки схожи между собой, будь то в Ревеле, Архангельске или Астрахани. Рутинную жизнь иногда разнообразит почта.

Накануне Рождества в Баку пришла московская почта. Развернув «Московские ведомости», Прончищев приглушенно начал читать:

— Одна тысяча семьсот двадцать восьмого году, ноября десятого дня, — товарищи в конторе притихли, слушая унтер-лейтенанта, — преставился раб Божий, генерал-адмирал, Государственного верховного тайного совета министр, Действительный тайный советник, президент Государственной Адмиралтейств-коллегии, генерал-губернатор княжества Эстландского, кавалер обоих российских орденов граф Федор Матвеевич Апраксин.

Окончив читать, Конон почесал затылок:

— Последняя надежа флотская Богу душу отдала. Кто ныне за нас постоит?


В Новый, 1729 год Россия вступила в непонятном, рыхлом состоянии. Что флот, сама держава плыла в туманной мгле, без определенного курса, по сомнительным форватерам, удерживаясь на плаву каким-то чудом.

Вроде бы в столицу, как и прежде, стекались ручейки налогов и податей. У финансового корыта, отталкивая друг друга, толпилась чиновная братия всех мастей, норовя зачерпнуть свою долю, прежде чем денежный поток направится дальше, к монаршему трону.

А там уже давно пересохло горло. Скоро год, как переехала власть в белокаменную, а возвращаться на берега Невы никто и не подумывал.

После коронации Петр II продолжал еще с большим остервенением разгульную жизнь. Несколько охладели его отношения с любострастной Елизаветой. Царевна сама оказалась виноватой, предпочла юнцу-императору какого-то гренадера. Увлеклась им настолько, что, когда гвардеец занемог, отправилась, якобы пешком, в Троице-Сергиев монастырь молить Бога о его исцелении....

Царский гнев оказался бессильным пресечь сердечную страсть Елизаветы, и понемногу Петр II начал охладевать к своей тетушке. Но рядом с ним был все тот же разгульный Иван Долгорукий, красавиц в Москве было немало, а главное внимание царя Долгорукие начали отвлекать на загородную охоту. Отец Ивана, Алексей Григорьевич, по натуре невежда, но преуспевал в охотничьих забавах. Исподволь он начал расставлять сети хитроумного плана, дабы женить Петра II на своей дочери Екатерине...

Глядя на отрешенную от дел верховную власть, распоясывались вельможи, пытаясь наживиться любым способом, не гнушаясь самых мерзких способов.

Со стороны всегда видней. До сих пор взгляд стороннего наблюдателя в определенной степени бесстрастен, особенно когда он обязан подавать факты, а не выдумки.

Английский дипломат сообщал в Лондон: «Царь думает исключительно о развлечениях и охоте, а сановники о том, как бы сгубить один другого».

Более определенно высказывался саксонский резидент Лефорт: «Все идет дурно, царь не занимается делами; да и не думает заниматься, денег никому не платят, и бог знает, до чего дойдут здешние финансы».

Образную панораму нарисовал этот же саксонец несколько месяцев спустя: «Когда я посмотрю, как управляется это государство теперь, мне все кажется сном в сравнении с царствованием деда. Человеческий ум не может понять, как может такая большая машина держаться без поддержки, без труда. Всякий старается спрятаться от удара, никто не хочет ничего брать на себя и молчит... Можно сравнить это государство с кораблем, терзаемым бурею, лоцман и экипаж которого пьяны или заснули. Огромная машина является игрушкой личной выгоды, без всякой мысли о будущем, и кажется, что экипаж ждет только сильной бури, чтобы воспользоваться остатками корабля».

Где уж тут было заботиться о флоте. «С удалением двора из Петербурга и при продолжающихся недостатках денежных средств флот быстро клонился к упадку и терял свое прежнее значение, — замечал историк Ф. Веселаго. — Сумма 1 400 000 руб., назначенная на его содержание, отпускалась с такими недоимками, что в 1729 году они превысили полтора миллиона рубл., и Адмиралтейств-коллегия, для выхода из стеснительного финансового положения, решилась ходатайствовать об уменьшении ассигнованной суммы на 200 тысяч, но с тем, чтобы она отпускалась вполне и своевременно. Ходатайство коллегии было уважено; она даже получила благодарность, но это нисколько не пособило делу, потому что уменьшенная сумма продолжала отпускаться с прежнею неисправностью».

Корабли стояли на приколе, а денег едва хватало на пропитание людей. Держава катилась к пропасти, а Долгорукие шли к своей цели.

Все чаще после охоты царь гостил в родовом имении Алексея Григорьевича в Горенках, неподалеку от Москвы. Обычно усталый гость бражничал с Долгорукими и нередко оставался на ночлег.

Глубокой осенью, после чрезмерных возлияний, юного царя оставили в спальне с Екатериной Долгорукой, и все свершилось.

Наутро, очнувшись, государь, не питавший особых симпатий к княжне, поступил по-рыцарски и не без воздействия Долгоруких объявил ее своей невестой.

Долгорукие торжествовали, но Алексей Григорьевич, вспоминая о помолвке дочери Меншикова, не церемонился с самодержцем и пошел дальше.

— Ваше величество, в таком случае до свадьбы надобно произвести обручение.

— Делайте, как положено, — ответил разгоряченный вином Петр.

Не откладывая, было объявлено обручение царя с Екатериной.

В канун Нового 1730 года в царском дворце собрались все Романовы, министры, генералы, иностранные послы. Во главе духовенства выступал Феофан Прокопович. На всякий случай все выходы и входы во дворце охранялись гвардейцами. В тронном зале, где происходило обручение, вдоль стен стояли гренадеры с заряженными ружьями. Едва окончился обряд обручения, Алексей Долгорукий торжественно объявил о предстоящем 19 января бракосочетании Петра II и Екатерины Долгорукой.

Меньше трех недель оставалось до заветной цели, Долгорукие возрадовались в предвкушении царских милостей. Никчемный Алексей Григорьевич замахнулся на высший чин.

— Быть мне генералиссимусом, — осклабился князь, глядя на сына, — а тебя, Иван, возведем в генерал-адмиралы, благо такого чина нет ныне ни у кого.

Сопел недовольно Василий Лукич, умудренный дипломат.

— Небось, — успокоил своего родича князь, — тебя определим первым канцлером.

— Осталось дело за малым — подвести Екатерину под венец.

Но князья судили-рядили, позабыв, а скорее всего не ведая, что фортуна водружена на колесе и положение ее зыбкое. Как на грех, вмешалось в их судьбу и божественное начало.

Спустя неделю в Москве началось Иорданское водоосвящение, попросту — Крещение.

Будущая царица Екатерина показалась у Москвы-реки народу. На запятках саней ее сопровождал, как водится, с непокрытой головой жених, Петр II.

Благоявление далось Долгоруким дорогой ценой. На другой день от природы слабый здоровьем царь захворал. Только через три дня лекари поняли, что он заражен оспой, и заявили о безнадежном его положении.

Царь метался в горячке, а Долгорукие, вдали от глаз, собрались на Совет. Князь Алексей напористо стоял на задуманном:

— Неча рассуждать, Екатерина обручена с его величеством, стало она, ежели что, и наследница.

Фельдмаршал Василий Долгорукий решительно возразил:

— Неслыханно говоришь, князь Алексей. Где видано, обрученная невеста — наследница? Кто захочет ей подданным быть? Я первый откажусь.

Алексей твердил свое:

— Хоть и не венчалась, да обручалась, подобно Екатерине Алексеевне.

Фельдмаршал был намного благоразумнее.

— Да ежели бы она и в супружестве состояла, наследницей быть не могла. Император Петр короновал свою супругу при животе своем.

Упорствовал князь Алексей:

— Мы графа Головкина и князя Голицына уговорим в Совете, а ежели не согласны будут, побьем. Ты в Преображенском полку подполковник, Иван — майор, а в Семеновском спорить не станут.

Князь Василий понимающе, но удрученно переглянулся с братом Михаилом:

— Словно ребячье вы врете. Стоит об том в полку объявить, браниться почнут гвардейцы, дворяне они. А то и прибьют. Смотри, Алексей, не погуби род наш, не дело затеял.

Рассерженный фельдмаршал с братом Михаилом покинул Совет, а оставшиеся судачили, как быть дальше. В конце концов решили составить завещание Петра II, пока он не скончался, а в нем указать, что трон передается невесте.

— Надобно духовную-то в двух экземплярах составить. Вдруг царь в сознание не очнется, так мы другую сами подмахнем.

— Каким образом? — недоумевал Василий Лукич.

Алексей хитро прищурился, переглянулся с братом Сергеем, перевел взгляд на сына Ивана.

— Ивашка-то не зря время с царем проводит. Руку-то в письме его ловко перенял, и в шутку иногда за него подписи ставил...

— Ну-ну, покажи, — оживился Василий Лукич.

Иван вытащил из кармана «забавный листок»:

— Гляньте сами, клеймо государево и моей руки слово в слово сходятся.

Василий Лукич восхищенно заметил:

— В таком разе подписывай духовную...


Накануне объявленной злосчастной свадьбы доживал свои последние часы Петр II в своем Лефортовском дворце.

Там же собрались «верховники» Тайного совета решать судьбу трона. Первым заговорил Алексей Долгорукий, успевший в минуты проблеска сознания подписать у полуслепого царя завещание. Его сразу же грубо оборвал генерал-фельдмаршал, князь Михаил Голицын:

— Ерунду предлагаешь князь! Какая царица дочь твоя? У нее нет никаких прав, а слепой государь что угодно нынче подпишет. По делу давай рассудим, кого из законных наследниц нам затвердить.

Канцлер, граф Гаврила Головкин, имел свои виды: ладил он с Екатериной Скавронской, состоял на дружеской ноге с ее дочерью Елизаветой.

— Елизавета Петровна самая верная преемница, от Петра Алексеича наследница первая.

Против выступил князь Дмитрий Голицын:

— Мать ее, Скавронская, подлой бабой была и прав на престол не имела. По закону тем паче Елизавета скипетра недостойна, ибо она зачата государем императором, царство ему небесное, до брачных уз.

Кончив говорить, он оглядел «верховников». Никто рта не открыл в пользу Елизаветы.

— Три известные особы у нас на примете, — продолжал Дмитрий Голицын, направляя рассуждения Совета в нужное русло. (Верховодить должен был по старшинству Головкин, но он за недомоганием отказался, и Голицын по праву занял его место.) — Все три сестры — царя Ивана Алексеича потомство. Одна, Прасковья, вам знакома, болезна больно, сама себе ладу не даст.

Голицын сделал паузу, и «верховники» в один голос согласились. Каждый из них знал, что Прасковью из-за хилости никто даже замуж не брал до сих пор.

— Другая, старшая, Катерина, герцогиня Мекленбургская, — продолжал Голицын, — сама по себе непротивная нам. Да супруг у нее в безрассудство впадает, и положение ее незавидное. Супруга своего сколь годков, как покинула. Людишки-то не обознают ее яко царицу державы нашей.

Едва князь примолк, поспешно заговорил Василий Лукич Долгорукий, словно стремясь опередить Голицына:

— Третья наследница — Анна Иоанновна, герцогиня Курляндская, по моему разумению, более всех достойна занять трон. Вдовая она, но молода еще. К тому же, слышно, неприхотлива и покойна. Нам сие под стать будет.

«Верховники» словно ждали такого предложеия и, молча переглянувшись, враз, без долгих раздумий, одобрили этот выбор. Даже и молчавший до сих пор Остерман неторопливо произнес:

— Весьма разумное предложение, герцогиня Курляндская — особа осмотрительная, непорочная.

Остерман всем намекал на разгульную жизнь только что скончавшегося императора. Он больше других знал о действительной жизни Анны, регулярно читал письма состоявшего при ней для досмотра гофмейстера Петра Бестужева-Рюмина, о сильном увлечении герцогини своим конюшим Бироном. Остерман явно лукавил, упоминая о непорочности герцогини.

Выслушав присутствующих, Голицын подытожил:

— Видимо, воля ваша единая, изволите пригласить на трон Анну Иоанновну. Да будет так.

Князь помолчал некоторое время, вглядываясь в собеседников, размышляя о чем-то своем. Иногда взор его задерживался, встречаясь со взглядом брата Михаила, президента Военной коллегии, фельдмаршала. В последние дни они не раз встречались, обговаривая складывающуюся ситуацию.

Дмитрию Голицыну привелось получить воспитание в Европе. Быть послом в Константинополе, губернатором, сенатором. Петр I подвергал его аресту, когда он выступил против Меншикова в споре последнего с Шафировым.

Наблюдая произвол царствующих особ, поневоле сравнивал их нравы с порядками в Европе. Там во многих странах, в Англии, Швеции, произвол монархов ограничивался законом.

Сейчас в державе менялась власть, пресеклась последняя нить наследования по мужской линии.

— ...Нынче время для перемен угодное, — размышлял Дмитрий наедине с фельдмаршалом, — надобно обдумать, коим образом безраздельное всевластие у нас на Руси образумить. Сам зришь, почем зря карают нас, без вины головы дворянские секут, лихоимство плодится, разврат.

— Верно мыслишь, — поддержал его князь Михаил, — токмо што поделать мочно?

— Надумал я, коли выберем на царство Анну, время у нас есть. Беспритязательна она, а мы ей контракт предпишем именной Верховного совета...

Сейчас наступил подходящий момент осуществить задуманное.

— Надобно бы обговорить токмо наше волеизъявление Анне Иоанновне, — начал издалека Дмитрий Голицын собравшимся расходиться «верховникам», — дворянству нашему полегчение произвести, дабы прежний произвол не повторился.

— Как так? — всполошился недоумевающий Алексей Долгорукий про себя: «Никак каверзу какую Голицын надумал?»

— А так, дабы нам воли прибавить, а мы в том подпишем в кондициях Анне Иоанновне.

— Ой ли, начать-то немудрено, — сомневался в принципе согласный Василий Долгорукий, — да удержим ли?

На удивление, «верховники» быстро согласились с Голицыным.

— Слава Богу, — оживился Голицын, — а нынче, прежде чем далее мерекать, надобно волю нашу объявить Сенату и генералитету.

В большом зале дворца давно ждали «верховники». Со всех концов съехались в Москву на бракосочетание императора генерал-губернаторы, собрался генералитет, сенаторы, придворная знать. Но вместо свадьбы ожидались, видимо, похороны. Да и собравшихся больше волновал выбор нового владельца трона.

Узнав об избрании на трон герцогини Курляндской, собравшиеся в зале стали расходиться, а «верховники» начали сочинять свои запросы к претендентке на трон.

До поздней ночи шумели и галдели, перебивая друг друга, вельможи. Некоторые из них думали о личной выгоде, но Дмитрий Голицын их останавливал. Все предложения присутствующих излагал в черновике секретарь Василий Степанов, а окончательно редактировал Остерман.

Далеко за полночь разъехались «верховники», а на следующее утро собрались в Кремле. Здесь официально было сообщено о кончине Петра II и приглашении на трон Анны Иоанновны.

Целый день «верховники» продолжали корректировать условия, названные «Кондициями», которые должна была принять и подписать Анна Иоанновна, прежде чем вступить на российский престол.

Поздно вечером Дмитрий Голицын зачитал основные пункты «Кондиций»:

«Понеже по воле всемогущего Бога и по общему желанию российского народа мы через сие наикрепчайше обещаемся, что наиглавнейшее мое попечение и старание будет не токмо о содержании, но о крайнем и всевозможном распространении православной нашей веры... такожде по принятии короны российской в супружество во всю мою жизнь не вступать и наследника ни при себе, ни по себе никого не определять. Еще обещаемся, что понеже целость и благополучие всякого государства от благих советов состоит... без оного Верховного Тайного Совета согласия:

1. Ни с кем войны не исчинять.

2. Миру не заключать.

3. Верных наших подданных никакими новыми податями не отягощать.

4. В знатные чины, как в статские, так и в военные, сухопутные и морские, выше полковничья ранга не жаловать, ниже к знатным делам никого не определять, и гвардии и прочим полкам быть под ведением Верховного Тайного Совета.

5. У шляхетств живота, и имения, и чести без суда не отымать.

6. Вотчины и деревни не жаловать.

7. В придворные чины как русских, так и иноземцев без совету Верховного Тайного Совета не производить.

8. Государственные доходы в расходы не употреблять. И всех верных своих подданных в неотменной своей милости содержать.

А буде чего по сему обещанию не исполню и не додержу, то лишена буду короны российской».

«Кондиции» подписали все «верховники», исключая хитроумного Андрея Остермана. Сославшись на усталость, он уехал домой.

Благое дело задумал Дмитрий Голицын, ограничивая самодержицу, но поскольку делалось все в спешке, оповестили об этом только верхушку правителей, сенаторов, вельмож и генералитет. Пренебрегли они закоперщиком духовного сословия, самолюбивым Феофаном Прокоповичем, не учли власти церкви над православными.

Собственно, если Дмитрий Голицын не привлек к исполнению своих замыслов Феофана Прокоповича, то у него были на это причины. Духовник был ярым приверженцем всех начинаний Петра I и всегда стоял за неограниченную власть самодержца.

А князь Голицын не утаивал свои планы от кого-либо. Накануне в Лефортовском дворце, когда канцлер граф Головкин объявил собранию о кончине императора, князь Дмитрий Михайлович Голицын встал и сказал: «Так как со смертью Петра II потомство Петра I пресеклось в мужской линии, а между тем Россия страшно пострадала от деспотической власти, чему содействовали иностранцы, в большом числе привлеченные в страну Петром I, то следует верховную власть ограничить полезными законами и поручить царствование той императрице, которая будет избрана не иначе как под некоторыми условиями».

Так что, быть может, Голицын даже оплошал, поспешив огласить свои намерения, чем ловко воспользовались недруги его и многие любители поправить карьеру в столь смутное время.

Для вручения «Кондиций» в Митаву снарядили депутатов. От Верховного совета поехал Василий Долгорукий, сенаторы выбрали моряка, одного из героев Гренгама, капитан-командора князя Михаила Голицына, генералитет направил генерал-лейтенанта Леонтьева.

Быстро оценили затеянные перемены иноземцы, им было с чем сравнивать порядки на Руси, и они были единодушны в оценке происходящих событий.

Не прошло и недели после отъезда депутации в Митаву, в Париж сообщил свое мнение посол Франции: «В настоящее время еще нельзя знать, какова будет эта новая форма правления и будет ли она составлена по образцу Англии или Швеции. Однако относительно намерений старинных русских фамилий известно, что они воспользуются столь благоприятной конъюнктурой, чтоб избавиться от того ужасного порабощения, в котором находились поныне, и поставят пределы той безграничной власти, в силу которой русские государи могли по своей доброй воле располагать жизнью и имением своих подданных без различия в составе и форме суда... В этих видах для России предлагаются различные формы правления: одни хотят ограничить права короны властью парламента, как в Англии, другие — как в Швеции; иные полагают учредить избирательную форму правления по образу Польши».

Ему вторил испанский посланник де Лирия: «План управления, которое хотят установить здесь, отнимает у ее царского величества всякую власть.

Она не будет иметь никакой власти над войском, которым будут распоряжаться фельдмаршалы, давая во всем отчет Верховному совету, и царица будет иметь в своем распоряжений только ту гвардию, которая будет на действительной службе во дворце. Она не будет иметь ни одного слуги, который бы по форме не был утвержден Верховным советом».

Кому грозили предстоящие перемены в установившемся веками самодержавном правлении? Прежде всего обладателю верховной власти, владельцу трона. Не меньшую опасность усматривали в нем и пришлые иноземцы. Большинство из них без особых забот жило припеваючи на русских хлебах.

Одним из первых почуял для себя смертельную опасность вестфалец Генрих Остерман, или Андрей Иванович, как давно укоренилось его прозвище среди окружающих. Потому-то с первых дней междуцарствия любимец покойного Петра II сказывался больным и отговаривался, что как иноземец «в такое важное дело вступать не может».

Быстро смекнул, чем грозят ему перемены в России, и бывший любовник Екатерины Скавронской, граф Рейнгольд Левенвольде.

— Переоденься в холопскую одежду и скачи во весь опор в Митаву, к герцогине. Запомни и предупреди ее на словах о том, что я тебе передам.

И таки успел ловкий немец обскакать посланцев из Москвы и предупредить герцогиню.

«Он первый возвестил новоизбранной императрице о возвышении ее и уведомил о том, что брат ему писал в рассуждении ограничения самодержавия» и советовал Анне Иоанновне подписать предложенную депутатами бумагу, «которую после нетрудно разорвать».

Не удалось упредить «верховников» гонцу от выходца из Саксонии Павла Ягужинского, который поначалу принял сторону «верховников», а потом отшатнулся от них. Его гонца схватили и заковали в железо. Но герцогиня не забудет услуг верных подданных и назначит Ягужинского кабинет-министром, возведет в графское звание, осыпет милостями и Левенвольдов.


Морозно на пустынных улицах Москвы, коренная зима дает о себе знать. Да и нет поводов к веселью, покойного государя еще не предали земле.

Возвратились депутаты из Митавы, привезли «Кондиции» с подписью герцогини, закованного в кандалы посланника Ягужинского, взяли под арест и самого бывшего обер-прокурора Сената.

Санный поезд везет без остановки в белокаменную новую владелицу трона. Но чтобы занять его, потребна присяга войска, сановного люда. Кому присягать? По замыслу «верховников», ей, императрице, и Верховному совету. Что-то будет на деле...

Всего месяц минуло со дня обручения Петра II и его невесты, а события без перерыва навились в запутанный клубок. Близилась развязка этих хитросплетений, от ее исхода зависело будущее и людей и державы, еще недавно казавшейся Европе колоссом.

Между тем, пока депутаты ездили туда-сюда, в Москве закипели страсти среди дворянства, прибывшего на свадебные торжества. Все они были недовольны замыслами «верховников». Страшило их, что среди них половину составляли Долгорукие, а их воздействие на нравы проявилось наглядно в последние два года царствования Петра II.

Собирались пока что скрытно, группами вокруг объявившихся предводителей, «обиженных» князей — Черкасского, Трубецкого, Барятинского. На их стороне оказались и «птенцы гнезда Петрова» — Василий Татищев и Феофан Прокопович. Последний вспоминал: «Знатнейшие, сиречь из шляхетства, сноситься и советоваться начали, как бы действительно вопреки верховникам хитрое их строение разрушить и для того по разным домам ночною порою собирались».

Множество великих дел совершил Петр I, но вот в обустройстве семейных дел ему явно не везло. Нескладно сложилась его личная жизнь, не сумел он дать семейного счастья ни своим детям, ни детям своего брата Ивана. Сам назначил двум его дочерям супругов и оба раза неудачно. Так случилось и с Анной.

Нелегко женщине в семнадцать лет, едва успев насладиться прелестями медового месяца, оставаться вдовой до конца своих дней, незавидную жизнь уготовила ей судьба, но и она «изменчива всегда»...

Анна Иоанновна, при всей своей ограниченности ума, ехала в Москву с вполне определенным намерением: любым путем водрузиться на троне. Дворцовые события после кончины Петра I, восшествие на престол его жены Екатерины и Петра II, свидетельницей которых она была, наяву показали, что ныне в России права престолонаследия отстаиваются прежде всего силой военной.

В канун Сретенья герцогиня Курляндская с холмов села Всехсвятского в солнечных бликах увидела купола Успенского собора Кремля. Там, почти сорок лет назад, она впервые увидела свет божий...

На другой день она жаловала батальон гвардейцев-преображенцев и эскадрон кавалергардов, прибывших для ее сопровождения. Выслушав поздравления майора Нейбуша, она многозначительно молвила:

— Усердие и верность преображенцев мне ведомы, надеюсь, и впредь вы будете опорою престола. А вам мое расположение всегда будет. Посему объявляю себя вашим полковником.

«Услышав это, весь отряд бросился перед ней на колени с криками и со слезами радости. Затем она призвала в свои покои отряд кавалергардов, объявила себя начальником этого эскадрона и каждому собственноручно поднесла стакан вина».

Сама герцогиня вина не переносила, в рот не брала, но тут случай был особенный...

Ну, что же, новоявленная самодержица сделала первый шаг в нарушение «Кондиций», присвоив себе звание полковника. Верховный совет отмолчался, и Дмитрий Голицын приехал вручить ей, как императрице, ордена Андрея Первозванного и Александра Невского.

— Государи российские всегда считаются гроссмейстерами сих орденов. Верховный тайный совет весьма благоволит вашему высочеству за подписание «Кондиций» на славу себе и нашему народу, — почтительно произнес Голицын.

— Я соблаговолила подписать пункты, предложенные вами, уверена будучи в неизменном усердии и верности вашей государю и отечеству. Я постараюсь теперь склониться только к тем советам, которые бы показали, что я ищу лишь блага моего отечества и верноподданных моих. Прошу вас помогать мне в том; пусть правосудие будет предметом попечительнейшего внимания вашего и пусть мои подданные не терпят никакого угнетения. — Анна не скрывала антипатий к «Кондициям».

Прощаясь, Анна Иоанновна напомнила, что въедет в Москву только после погребения тела Петра II.

— Иначе конфузия произойдет, торжества нарушатся.

— Сия печальная церемония состоится завтра...

Разговаривая с Голицыным, Анна неприязненно, украдкой поглядывала на стоявших за его спиной «верховников». Ей уже сообщили, что часть из них, канцлер Головкин, тесть арестованного Ягужинского, и «верховник» Остерман, по верным сведениям, только и ждут случая, чтобы занять ее сторону.

«Как не хватает мне сейчас моего верного дружка Эрнста, уж он-то придумает, как разметать этих волков. Надобно немедля снарядить к нему нарочного, пускай без промедления скачет сюда. Плевать я хотела на ихние пункты».

Правда, в Митаве Анна дала слово Василию Долгорукому — ни в коем случае не брать в Москву своего возлюбленного Бирона, но сейчас решалась ее судьба, а кроме него, она никому не доверяла.

В свою очередь и «верховники» лицом к лицу впервые встретились с герцогиней Курляндской, вглядываясь в ее черты, нервозно переглядывались, пытались представить себе свою дальнейшую судьбу. Знали они о ней немногое, но этого было вполне достаточно, чтобы с тревогой смотреть в будущее. «Рослая и тучная, с лицом более мужским, чем женским, черствая по природе и еще более очерствевшая при раннем вдовстве среди дипломатических козней и придворных приключений в Курляндии, где ею помыкали как русско-прусско-польской игрушкой, она, имея уже 37 лет, привезла в Москву злой и малообразованный ум с ожесточенной жаждой запоздалых удовольствий и грубых развлечений».

На следующий день после похорон Петра II Анна въехала в белокаменную под звуки колокольного звона и раскаты пушечной стрельбы. Расположившись в царских апартаментах, она по совету воспрянувшего Остермана начала принимать посланцев от недовольных дворян.

Одним из первых к ней явился генерал-губернатор Сибири князь Черкасский во главе полутора сотен офицеров. Обласканные Анной, они отправились в Верховный совет и устами бравого генерала Чернышева объявили:

— Мы не можем лучше возблагодарить ее величество за признательную милость к народу, как возвратить ей похищенное у нее, то есть единодержавную власть, которой пользовались все ее предки.

А князь Черкасский добавил громогласно:

— Да здравствует наша самодержавная государыня Анна Иоанновна!

Голицыны и Долгорукие переглянулись.

— Пойдем присоединимся к другим, и да будет так, как предопределено святым провидением, — удручающе, шепотом проговорил Василий Лукич.

Но в присутствии Анны Черкасский неожиданно переменил сказанное:

— Надобно бы собраться генералитету, офицерам и дворянству, обговорить державное устройство и буде общим мнением представить вашему величеству на утверждение.

Смекнула Анна, что затевается спор не в ее пользу, но делать было нечего, надо было тянуть время, как советовал накануне и Остерман, и только что тайно приехавший Эрнст Бирон, тем более сегодня она узнала, что гвардейцы отказались присягать императрице и Верховному совету.

— Мы не желаем, — заявили они в один голос, — чтобы предписывали государыне законы: она должна быть такою же самодержицею, как были ее предки.

Дело решил долго остававшийся в тени, обойденный «верховниками» обиженный третий фельдмаршал, князь Иван Трубецкой. Почти двадцать лет провел он в плену у шведов после поражения у Нарвы, на полях сражения не прославился, но приглянулся Петру II, который и пожаловал его высоким чином.

Вошедшие с ним в зал офицеры, оттеснив «верховников», бросились на колени и хором заговорили:

— Государыня, мы верные рабы вашего величества, верно служили вашим предшественникам и готовы пожертвовать жизнью на службе вашему величеству; но мы не потерпим ваших злодеев. Повелите, и мы сложим к вашим ногам их головы.

Не успели офицеры закончить свою тираду, вперед выступил Трубецкой, развертывая бумагу.

— Сия нижайшая петиция, ваше величество, подписана и скреплена более чем полутора сотней дворян.

Анна заранее знала от Остермана, что Трубецкой на ее стороне, и милостиво согласилась выслушать его мнение.

— Всеподданнейше просим и всепокорно просим всемилостивейше, — высокопарно начал Трубецкой, — принять самодержавство таково, каково наши славные и достохвальные предки имели, а присланные к вашему императорскому величеству от Верховного тайного совета и подписанные вашего величества рукою пункты уничтожить.

Кончив читать, Трубецкой с поклоном передал петицию герцогине, а та наигранно спросила стоявшего рядом Василия Долгорукова:

— Как, разве пункты, которые ты мне поднес в Митаве, были составлены не по желанию всего народа?

Толпившиеся вокруг офицеры радостно завопили:

— Нет! Нет!

Анна опять обратилась к покрасневшему от смущения Долгорукому:

— Так, значит, ты мя, князь Василий Лукич, обманул?

И, не дожидаясь ответа, проговорила окружающим трон офицерам и дворянам:

— Мое постоянное намерение было управлять моими подданными мирно и справедливо, но так как я подписала известные пункты, то должна знать, согласны ли члены Верховного тайного совета, чтобы я приняла предлагаемое мне моим народом?

Стоявшие рядом «верховники» растерянно переглядывались, но находившийся ближе всех Остерман, не глядя ни на кого, в знак согласия первый развел руками и послушно склонил голову.

Ему последовал Головкин, а затем и остальные «верховники».

Довольная происходящим, Анна сообразила, что требуется завершить дела так, как советовал еще Левенвольде в Митаве.

— Изволь, князь Дмитрий Михалыч, — обратилась она к Голицыну. Ее голос окреп: — Распорядись те пункты с кондициями, что подписала я в Митаве, сей же час сюда принести.

Когда Голицын принес «Кондиции», Анна попросту порвала их, о чем в протоколе Верховного тайного совета 25 февраля 1730 года появилась краткая запись: «И те пункты ее величество при всем народе изволила, приняв, изодрать».

В зале воцарилась тишина, понурили головы «верховники», за исключением Остермана и Головкина. В противоположность им приобрела уверенность новоявленная царица и тут же милостиво «обещала править государством с кротостью и прибегать к строгим наказаниям только в крайних случаях».

Первым делом приказала немедля освободить из-под стражи Ягужинского. А чтобы унизить «верховника», фельдмаршала Василия Долгорукого, распорядилась:

— А ты, князь Василий, встречай-ка Ягужинского у дверей да здесь и вручи ему обратно кавалерию[24] да шпагу.

Так в течение месяца началась и печально закончилась первая попытка ограничить всевластие самодержавия в России и хоть в какой-то степени разорвать цепи рабской зависимости от монарха.

Сколь в унизительной форме это проявлялось, видно из последнего письма «верховников» в Митаву. Графы и князья именовали себя не иначе как «Вашего Императорского величества всеподданнейшие рабы». Не смогли, а быть может, не захотели они освободиться от ярма холопского повиновения, привычного для многих поколений их предков. Проворонили свой шанс и оставили на века своим потомкам в наследство тиранию.

Зевок московитян сразу же оценил тот же французский посланник: «Русские упустили удобный случай освободиться от своего старинного рабства лишь по собственной своей ошибке и потому, что дурно взялись за дело. Так как государыня приняла и подписала „Кондиции“, предложенные ей депутатами государственных чинов, то для сохранения их на будущее время русским оставалось только согласиться между собой о такой форме государственного правления, которая соответствовала бы желаниям и интересам мелкого дворянства. Но это-то и оказалось невозможным».

Видимо, в крови славян заложен инстинкт тупого безразличия, слепого повиновения какому-либо кумиру, хотя бы и ценой вольности.

Спустя столетие об этом едко выскажется их великий соплеменник:

К чему стадам дары свободы?

Их должно резать или стричь.

Страсти вокруг российского трона поначалу мало тревожили пребывавшую в зимней спячке сонную Астрахань.

Как обычно, полсотни судов — гекботы, шнявы, пакетботы, прочие шхерботы, вмерзшие в лед, отстаивались у причалов острова Седлистого.

После очередного снегопада туда на день уходили экипажи очищать верхние палубы от снега, обкалывать лед вокруг корпусов судов и менять караульных матросов. Как правило, с экипажами отправлялись их командиры. Спиридов всегда с охотой вышагивал с матросами за несколько верст по наезженному санному пути. Рутинная жизнь в казармах приедалась, многочасовая прогулка среди снежных сугробов навевала воспоминания о кронштадтской зиме.

В конце прошлой кампании Спиридов принял новый, несколько больший по размерам, чем «Екатерина», гекбот «Шах-Дагай» и успел сделать на нем рейс в Дербент. Перевозил туда роту солдат из крепости Аграхани в устье Терека. В округе Дербента начали бунтовать даргинцы, и Румянцев перебросил туда часть войск из других мест и запросил помощь из Петербурга. Как и на «Екатерине», новый экипаж пришелся по нраву Спиридову — в море показал неплохую выучку.

В начале прошедшей кампании офицеры проводили на Балтику Урусова, а капитан-командор Мишуков так до сих пор и не сумел добиться перевода.

Теперь всеми этими делами заправлял Верховный совет, из моряков там никого не осталось, а заменивший Апраксина Сиверс сидел в Петербурге и старался покуда помалкивать.

Накануне Крещенья в устье Волги навалило снегу, и сразу после праздника две роты матросов начали расчищать дорогу к Седлистому.

Поздно вечером Спиридова огорошил Минин:

— Вскорости Москва веселиться будет, государь женится.

— На ком?

— Екатерина Долгорукая, дочерь князя Алексея, сестрица молодого князя Ивана, который ныне в почете у государя.

Григорий присвистнул:

— Вот те на, ловко Долгорукие всех обошли, утерли-таки нос Меншикову! — смеялся Спиридов.

Многие офицеры равнодушно относились к этому известию. «Авось государь-то одумается от забав, глядишь, за ум возьмется». О проделках царя с Иваном Долгоруким давно шли пересуды в Москве на базарах и в церквях. За два года докатились они и до Астрахани.

Новость эта не радовала, пожалуй, одного Мишукова. «Теперича Долгорукие всех под себя подомнут, — горевал он в раздумье, — а вдруг и Данилыча мне вспомнят? Напишу-ка я письмецо Науму. Он един у меня защитник остался».

Февраль принес неожиданную новость. В астраханских церквях служили заупокойную панихиду по скончавшемуся императору, рабу Божьему Петру.

Дремавшее общество в Астрахани встрепенулось. Повсюду гадали: «Кто же займет освободившийся престол?» Большинство офицеров убежденно склонялось в пользу Елизаветы, но опытный в таких делах Мишуков вскользь заметил:

— Годами она не вышла да и больно нраву легкого.

Отрывочные слухи из старой столицы говорили о том, что судьба трона в руках Верховного совета. «А там, поди, опять Долгорукие верх держат. Для моего расклада сие не годится», — опять хандрил Мишуков.

Потом наступило тревожное затишье, а во второй половине Великого поста пришли первые известия, что на троне воцарилась Анна Иоанновна.

Вскоре пришла эстафета: привести войска к присяге новой самодержице. В церквях служили молебны. Потом одна за другой поступали ошеломляющие известия: Верховный тайный совет распущен, Долгорукие впали в немилость, а к власти теперь приблизился Остерман и привезенные новой царицей немцы.

На этот раз вести из белокаменной не оставили равнодушным Мишукова. Узнав первые известия о падении престижа Долгоруких, он воспрянул, повеселел. «Да и Андрей Иванович меня не должен лом попомнить, я к нему всегда был доброжелателен», — вспоминал он о своих взаимоотношениях с Остерманом.

Перед самой Пасхой Астрахань взбудоражилась. Прибыл новый губернатор, князь Михаил Долгорукий.

«Вот так-то, — радостно потирал руки Мишуков, — из князи да в грязи. Давно ли ты восседал в Тайном совете? А ныне — пожалуйте в глухомань. Знать, нам это опять на руку».

Мишуков и раньше не особенно болел за вверенную службу, а теперь вовсе все внимание уделял устройству своих дел. То и дело наведывался в Астрахань, каждый раз заглядывал в губернаторскую канцелярию, пытаясь узнать новости из Москвы. Долгорукий, приняв должность, на службе и на людях не показывался, ссылаясь на болезнь, отсиживался дома.

Многое прояснилось, когда вскрылась Волга и сошел окончательно лед. Из Казани приплыл бывший камергер Петра II генерал Александр Бутурлин. Его-то Мишуков знал близко. Когда тот окончил Морскую академию, Петр I взял смышленого поручика к себе. Немало секретных заданий царя выполнил молодой поручик от флота. В последние годы все знали, что Бутурлин, самый близкий фаворит Елизаветы, стал ее камергером.

Два года не виделись они, и Мишуков сразу подметил, что Бутурлин в свои двадцать пять лет выглядит все так же моложаво. Не отличавшийся и раньше словоохотливостью, он теперь и вовсе отмалчивался. На расспросы Мишукова реагировал односложно, уводил разговор в сторону.

В свою очередь и Мишуков с некоторой опаской посматривал на собеседника.

Две недели назад Бутурлин гостил в Казани у приятеля, губернатора Артемия Волынского. Так тот только и выспрашивал о новых правителях. «Ему-то привольно, — не без зависти думал тогда Бутурлин, — дядя у него Салтыков, на посылках у Анны, словно Малюта Скуратов, все вынюхивает и высматривает». Поэтому в разговоре с Волынским был настороже.

Да и сейчас, глядя на суетливого Мишукова, не был расположен к доверительному разговору. А капитан-командор наседал:

— И все же, Александра Борисыч, неужто всех Долгоруких императрица покарала?

— Почитай, почти так, Алексея Григорьича со всей фамилией упекла в Березов, где Данилыч помер, царство ему небесное. Одного Василия Лукича покуда в Сибирь губернаторствовать отправили.

«Стало, и его в почетную ссылку переправили», — радовался Мишуков.

Бутурлин, искоса поглядывая на Мишукова, чуть было не проговорился, что все карательные действия Анна производит по подсказке Остермана. «А ну его к лешему, скажешь, потом забот не оберешься, — решил Бутурлин, — кто его ведает, что у него на уме».

— Ну а в силу-то кто нынче входит? — не отставал дотошный Мишуков.

«Все тебе знать хотца и к своей выгоде токмо», — начал раздражаться Бутурлин, пытаясь отвязаться, ответил:

— Ну, ну! Немцы, которых Наталья, жена Алексеева, приволокла из Брауншвейга. На первых ролях при дворе. А так из Митавы столь дерьма... — Бутурлин поперхнулся, закашлялся и закончил скороговоркой: — Столь немчуры наехало, ни одного русского.

— Слыхать, у них все тот же Бирон за вожака? — наседал Мишуков, намекая на прежнего любовника Анны.

— Он самый, — досадно отмахнулся Бутурлин и перевел разговор: — А что Румянцев-то, сей момент где обретает?

— Александр Иваныч на зиму в Баку оставался, а нынче где-нибудь в Ширвани или Гилянах. Ведомо мне, просится он у канцлера Головкина отозвать его. Наскучило, да и семью не видел шесть годков.

«Ты-то сам тоже молишь Бога, как отсюда убраться!» — разозлился Бутурлин.

Но капитан-командор успел задать еще важный для него вопрос:

— Скажи на милость, кто у нас верховодит ныне в Адмиралтейств-коллегии?

— Коновода, как такового, нет, — благодушно ответил, отвязываясь от надоевшего собеседника, Бутурлин, — в Петербурге за главного Сиверс покуда, а в Москве делами флотскими правит Остерман.

Вскоре Мишуков воспрянул. Из Петербурга пришла радостная весть из Адмиралтейств-коллегии: «Коллегиею приказано: обретающегося в астраханском порте капитан-командора Мишукова сменить и отправить на его место капитан-командора Кошелева».

«Видимо, Наум Сенявин пособил, не без этого», — перечитав сообщение, благодарил в душе товарища капитан-командор.

Потянулись недели томительного ожидания, а смена не ехала. В разгар лета Захарий Мишуков в который раз огорчился. Из коллегии сообщили, что Кошелев назначен в другое место, а в Астрахань пока послать некого.

В те же дни удрученный Мишуков проводил в Москву Румянцева. Наконец-то его освободили «от всех дел, обязанностей по обустройству границ с Персией и Турцией».

— Ныне с Персией переговоры учинены, — доверительно сообщил он Мишукову, — нам накладно южный берег Каспия оберегать от афганцев, люди мрут, как мухи. За мою бытность в войсках не менее тыщ двадцати померло одной пехоты, не в зачет еще сколько казаков да драгун полегло.

— Нам забот, быть может, убавится, — проговорил Мишуков.

— Определенно, капитан-командор. Флотские по-доброму до сих служат на Каспии, управляются споро. Об этом я императрице при случае доложу.

Новоявленная императрица встретила Румянцева на первый взгляд ласково. Подробно расспрашивала о делах в Персии и в Турции, поинтересовалась, как обустроено его семейство. Знала Анна всю его подноготную, особенно помнила, сколько он сил приложил, чтобы привезти царевича Алексея на суд к царю. Если бы не Румянцев, так не видать бы ей сейчас трона.

Вскоре вышел указ императрицы: «Генерал-поручика и гвардии Преображенского полка майора Румянцева пожаловали мы в тот же полк в подполковники и в свои генерал-адъютанты».

Приласкав Румянцева, она, по рекомендации Остермана, решила назначить его президентом Коммерц-коллегии.

— Румянцев, ваше величество, — советовал Остерман, — весьма деятельный человек, порядочный и неподкупный, при казне нам как раз такой человек нужен.

Второй кабинет-министр верно характеризовал Румянцева, но он знал, чего хочет и императрица. Прикрываясь честным именем, творить что угодно, тащить из казны сколько заблагорассудится.

В эти месяцы в Москве началась праздная жизнь дорвавшейся до власти Анны. «Вырвавшись случайно из бедной митавской трущобы на широкий простор безотчетной русской власти, — писал историк, — она отдалась празднествам и увеселениям, поражавшим иноземных наблюдателей мотовской роскошью и безвкусием. В ежедневном обиходе она не могла обойтись без шутих-трещоток, которых разыскивала чуть ли не по всем углам империи; они своей неумолкаемой болтовней угомоняли в ней едкое чувство одиночества, отчуждения от своего отечества, где она должна всего опасаться; большим удовольствием для нее было унизить человека, полюбоваться его унижением, потешиться над его промахом. Не доверяя русским, Анна поставила на страже своей безопасности кучу иноземцев, навезенных из Митавы и из разных немецких углов. Немцы посыпались в Россию, точно сор из дырявого мешка, облепили двор, обсели престол, забрались на все доходные места в управлении».

«Этот сбродный налет состоял из „клеотур“ двух сильных патронов, „канальи курляндца“, умевшего только разыскивать породистых собак, как отзывались о Бироне, и другого канальи, лифляндца, подмастерья и даже конкурента Бирону в фаворе, графа Левенвольда, обер-шталмейстера, человека лживого, страстного игрока и взяточника. При разгульном дворе, то и дело увеселяемом блестящими празднествами, какие мастерил другой Левенвольд, обер-гофмаршал, перещеголявший злокачественностью и своего брата, вся эта стая кормилась досыта и веселилась до упаду на доимочные деньги, выколачиваемые из народа».

Потому-то Анну и надоумили для бесконтрольного расходования средств иметь у финансов верного престолу человека. Оказалось, что все не так просто. Первый же разговор с Румянцевым на эту тему вышел нелицеприятным.

— Надумали мы в Сенате, Александр Иваныч, поставить тебя в президенты Коммерц-коллегии, — без обиняков предложила императрица.

Она ожидала или согласия, или хотя бы, как обычно делают придворные, просьбы обдумать предложение. Поэтому ответ Румянцева несколько покоробил ее.

— Ваше величество, — твердо ответил Румянцев, — я солдат, человек воинский, привык команды по артикулу исполнять и приказывать. В делах денежных ни толики не смыслю. Так что благодарю покорно за высокую честь, но попрошу уволить от сей должности.

Неожиданное предложение не застало врасплох генерала. За месяц-другой он успел присмотреться к порядкам, а вернее, к полному хаосу при дворе императрицы, где ее именем свободно распоряжались Бирон, Остерман и Левенвольде.

Деньгам счет Румянцев, конечно, вести мог и знал настоящую цену государственной копейки.

Что деньги! Ему доверялись целые народы, и земли немалые торговать приходилось у иноземцев, в Константинополе. А при разметке границ на Кавказе и в Персии сколько раз местные ханы и мурзы предлагали ему мзду, чтобы решить в их пользу разграничение земель. Ни разу не поддался их соблазну генерал. Очутившись в Москве, он с удивлением увидел, как безумно направо и налево швыряются без счета казенные деньги — на балы, маскерады, торжественные ужины и обеды с сотнями гостей. Тщеславие самой Анны проявилось на второй день после восшествия на престол. Как рассказывала Румянцеву жена, императрица велела немедля показать ей все драгоценности, отнятые у Меншиковых. Перебрав их, она решила оставить все у себя. Наглость Бирона уже доходила до предела, а приехавший по его вызову брат вел себя демонстративно вызывающе, и с ним Румянцев успел повздорить. И теперь, едва услышав о предлагаемом назначении, он без колебаний отказался.

— Быть может, Александр Иваныч, поразмыслишь? — сдвинув брови, раздраженно сказала Анна. Впервые за полгода ее царствования от ее милостей отказывались столь дерзко.

— Ваше величество, мое рассуждение окончательное, — так же угрюмо повторил Румянцев и вдруг не сдержался и в сердцах добавил: — Ваше величество, дозвольте сказать сущую правду, я не сумею угождать и выдумывать источники средств для удовлетворения роскоши. Кроме протчего мне не совсем понятны неведомые прежде порядки при дворе.

Болезненно сморщив лоб, Анна побагровела и крикнула:

— Пошел вон, мерзкий! Так-то ты на царскую милость ответствуешь!

В дверях появился встревоженный Бирон.

— Заарестуй немедля сего безумца да шпагу у него отыми, и суду его предать!

Гневный голос царицы еще долго слышал побледневший Румянцев, отстегивая в приемной шпагу. «Ну и дуреха, на Руси таких прежде не бывало», — думал он, лихорадочно соображая, как сообщить о происходящем домой, жене Марии.

Послушный императрице Сенат присудил Румянцеву смертную казнь. Императрица смилостивилась и заменила ее ссылкой с лишением всех чинов и кавалерии, велела отобрать жалованные деньги и отправить подальше, в Алатырьскую провинцию.


Узнав о злоключениях Румянцева, Мишуков искренне переживал. «Надо же, сколько на алтарь отечества сил приложил, а кара и его не миновала. Неведомо токмо, за какие такие провинности?»

Как и предсказывал Румянцев, на Каспии в кампанию 1731 года суда флотилии начали перевозить из Решта войска и амуницию в Астрахань. В южные порты не следовал ни один транспорт с солдатами и грузами.

Гекботу «Шах-Дагай» нашлась работа по нраву командиру. В самом начале навигации, явившись по вызову Мишукова, он увидел в Адмиралтействе знакомую физиономию. «Сие же наш бывший по академии наставник по штурманской части, Нагаев Алексей Иванович», — вспомнил Спиридов.

— Нынче поступаешь под команду унтер-лейтенанта Нагаева, пройдешь с ним вдоль берегов, как он укажет, опись берегов произведете, — по привычке дотошно наставлял Мишуков.

От Нагаева, как свежего человека с берегов Невы, капитан-командор пытался разузнать новости в Адмиралтейств-коллегии, надеясь хоть немного прояснить свою судьбу.

Но молодой офицер, смущаясь, разводил руками, ссылаясь на неведение, но сам охотно рассказывал о возвращении с Великого океана экспедиции Беринга и его прежнего товарища по академии Алексея Чирикова.

— Успешно они, по-моему разумению, вояжировали по Великому океану, немало открытий произвели, — единственное, о чем подробно сообщил он Мишукову. — Беринга за тот подвиг удостоили звания капитан-командора, а Чирикова чина капитан-лейтенанта.

— Какие же такие новшества обнаружили? — на всякий случай спросил Мишуков.

— Тому свидетельство общее. — Нагаев порылся в бауле и протянул капитан-командору номер «Санкт-Петербургских ведомостей».

«— Достигли они широты севернее шестидесяти семи градусов и тем самым, — растягивая слова, читал Мишуков, — изобрели, что подлинно северо-восточной проезд имеется. Таким образом, из Лены, ежели б в северной стране лед не препятствовал, водяным путем до Камчатки, а также далее до Япона, Хины и Ост-Индии доехать возможно б было; а к тому нее он, Беринг, от тамошних жителей известился, Что пред пятьюдесятью и шестьюдесятью летами некое судно из Лены к Камчатке прибыло...»

Кончив читать, Мишуков не без ехидства спросил:

— Что же за некое судно усмотрел Беринг?

— Сказывают, казаки на лодках там еще прошлым веком захаживали.

О своих впечатлениях, флотских новостях Нагаев непринужденно рассказывал на «Шах-Дагае» во время долгих стоянок у берегов, при промерах глубин и астрономических наблюдениях. От него Спиридов узнал, что Чаплина утвердили в мичманском звании, когда экспедиция была в Якутии. Нагаев нашел повод утешить Спиридова:

— Ты-то не горюй. Петя Чаплин одиннадцать кампаний проплавал гардемарином. А тебе что, еще восемнадцать годков без малого. Но Петра капитан-командор отстоял. При пришествии в Петербург настоял произвести его в унтер-лейтенанты. Нынче-то он в Москве, приход-расход экспедиции считает.

Когда Нагаев вспоминал подробности экспедиции Беринга, рядом с ним вырастала фигура подштурмана Федора Минина.

— Пленяют меня неизведанные те края, — признался он Спиридову, — хоть бы глазком повидать Великий океан.

— Поначалу тебе отсюда надо выбраться, — как бы сочувствовал ему Спиридов, — вона Мишуков сколь карабкается, а все не везет.

— Мне-то полегче, — отшучивался Минин, — Захарию-то чин великий потребен, а я и за матроса согласен.

Воспоминания о Мишукове, видимо, икнулись далеко в Петербурге. В один день, когда Волга уже покрылась тонким льдом, в Астрахань приехал капитан 1-го ранга Денис Калмыков и привез указ сменить Мишукова.

В новом капитане порта бывшие гардемарины и мичманы быстро признали своего бывшего наставника по штурманскому делу в Кронштадте, прежнего командира линейного корабля «Святой Михаил».

Ошеломленный Мишуков от неожиданности заметался, торопил Калмыкова принять поскорее дела а под конец на радостях напился так, что «море ему было по колено».

После отъезда Мишукова Каспий, казалось, все меньше волновал чиновников Адмиралтейства. На Балтике же получили указ: «Наикрепчайше подтверждалось Адмиралтейств-коллегии, чтобы корабельный и галерный флоты содержаны были по уставам, регламентам и указам, не ослабевая и уповая на нынешнее благополучное мирное время».

Видимо, эскадрам в Кронштадте и Ревеле, даже при всей их немощи, не хватало молодых офицеров, тех, кто ближе всего стоит к матросам и управляет ими.

Востребованным Адмиралтейством на следующий год среди других стал и гардемарин Григорий Спиридов. Покидал Астрахань он не один. Попутчиком оказался бесшабашный Иван Сухотин.

— Вижу, просолился ты пяток кампаний на Каспии, искоркой царской кормился. В Кронштадте-то и воблой не побалуешься, — шутил унтер-лейтенант, — а зато другого вдосталь, чинами пруд пруди. Глядишь, для тебя должностишку сыщут.

Провожая друга, Федор Минин грустил:

— Повезло тебе, Григорий, вишь, привалила удача.

— Не горюй, Фетка, авось, ежели я везучий, тропку проложу и тебя не позабудут.

— А тебе не засиживаться в гардемаринах желаю, лихолетье, видать, нынче приспевает...

Глава 3

В ЛИХУЮ ГОДИНУ

С возвращением императорского двора на берега Невы обрел свою полную силу Сенат, но верховную власть безраздельно взял в свои руки кабинет министров. Номинально первым кабинет-министром считал себя Эрнст Бирон, но на деле главенствовал Андрей Иванович Остерман.

Немалую роль в его карьере сыграл адмирал Корнелий Крюйс, взяв его к себе в секретари. Собственно, Андрей Иванович рискнул тогда отправиться в неведомую для него Россию и потому, что его старший брат уже несколько лет подвизался наставником дочерей вдовой царицы Прасковьи Ивановны. Она тогда и нарекла Генриха именем Андрея Ивановича. В ту пору познакомилась с ним и средняя дочь, царевна Анна Иоанновна.

Недолго состоял Остерман при Крюйсе. Царь Петр взял способного юношу, знающего шесть иноземных языков, в посольский приказ, и с той поры началось его восхождение на вершину власти.

При всех пороках и изъянах натуры Остермана, в глубине его души оставалось неравнодушие к делам флотским. Видимо, глубоко укоренились первые впечатления от службы у Крюйса, да и всю жизнь на дипломатическом поприще соприкасался он постоянно с боевыми делами и буднями моряков, флотом. Понимал значимость, не только для обороны, но и в делах внешней политики, морской мощи державы. Держал в поле зрения балтийские эскадры и каспийскую флотилию, озирался с грустью на азовские и крымские берега, некогда завоеванные Петром I и потерянные ныне.

После кончины Апраксина Остерман не предлагал кого-либо назначить президентом Адмиралтейств-коллегии. С одной стороны, присматривался к флагманам, с другой стороны, вице-президента, датчанина Петра Сиверса, верного кандидата, не мог переносить. Всегда он имел свое мнение, кичился, что сам царь Петр I слушался его советов, упорствовал, правда, часто по делу.

Избавиться от него помог случай. По характеру Сиверс был крутым человеком, но с открытым взглядом, не умел притворяться.

С некоторых пор сошелся Сиверс накоротке с немцем Минихом. При Петре I тот верховодил на стройке Ладожского канала. Царь его хвалил, но люди роптали: не жалел он русского мужика, костями мостили они это сооружение.

Пошел в гору Миних при Петре II, помог ему избавиться от опеки Меншикова, тот произвел его в графы и назначил губернатором Ингерманландии, Финляндии и Карелии, вице-президентом Военной коллегии.

Сразу после кончины Петра II адмирал высказался Миниху, не скрывая своей приверженности Елизавете:

— Лучше было бы, ежели престол заняла Анна Иоанновна, она герцогиня и достойна его более других, — не скрывал своих симпатий немец.

Миних прекрасно знал, кто сопутствует Анне. Да и недолюбливал он Елизавету, которая относилась к нему неприязненно.

Адмирал был совершенно противоположного мнения:

— Твоя герцогиня прав законных на престол не имеет. Корона принадлежит по праву ее императорскому высочеству, цесаревне Елизавете.

Миних до поры до времени прикусил язык, мало ли как обернется дело. Когда же узнал, что в Москве карают противников Анны и твердо стал у власти Бирон, настрочил донос на Сиверса. Остерман, казалось, только этого и ждал. Строптивого адмирала отрешили от всех должностей и сослали навсегда «в его кексгольмскую деревню». А Миних сразу стал генерал-фельдмаршалом и президентом Военной коллегии.

Взяв в руки флотские дела, Остерман по чиновничьей привычке для поправки дел образовал Комиссию, которую сам и возглавил.

Вскоре после переезда в Петербург занялся он делами экспедиции на Тихий океан. Вернулся оттуда Беринг, не все ему удалось сполна, и опять просился в новый вояж, но флагманы флотские задумали осваивать Великий океан по-иному.


Белесый заряд снежного шквала налетел внезапно и сплошь затмил и без того тусклый диск солнца. Поваливший, как из прорвы, мокрый снег спеленал бастионы крепости Петра и Павла. Непроницаемой завесой заволокло только что видневшийся берег Невы.

Застигнутые врасплох редкие прохожие съежились, нахлобучив поглубже шапки, а сновавшие по набережной кибитки и возки поневоле замедлили свой бег. Однако проезжавшие мимо Кунсткамеры легкие темно-зеленые санки, запряженные парой гнедых, понеслись еще шибче, разбрызгивая в стороны месиво воды и снега. Седок, вице-адмирал, граф Николай Федорович Головин, поторапливал кучера. Он спешил на заседание Правительствующего сената и Адмиралтейств-коллегии. Накануне засиделся допоздна у своего давнишнего приятеля вице-адмирала Наума Сенявина. Дружелюбие сблизило их давно.

По-разному сложилась морская карьера давних приятелей.

Наум Сенявин начинал простым солдатом лейб-гвардии Преображенского полка. На палубу корабля впервые ступил матросом во втором Азовском походе. С послом Григорием Украинцевым на корабле «Крепость» плавал к туркам в Константинополь. Штурмовал Нарву, Шлиссельбург, Юрьев. Отличился при абордаже шведского судна под Выборгом, за что произведен из унтер-офицеров в боцманы. Командовал шнявой «Мункер» под флагом Петра. Выполнял особые поручения царя за границей. Закупал пушки в Лондоне, перегонял купленные корабли из Голландии. В первом сражении корабельного флота со шведами у острова Эзель одержал победу, захватил в плен три корабля. Петр назвал победу Сенявина «добрым почином русского флота» и пожаловал его тогда в капитан-командоры. Потом Сенявин водил в бой эскадры...

Николай Головин окончил Навигацкую школу. Был послан на стажировку в Голландию, в английский флот, побывал в Средиземном море, на Кипре, У берегов Египта. Участвовал в стычках с шведами, крейсировал у Ревеля и Аланд. При появлении на Балтике английской эскадры адмирала Норриса, для поддержки шведов, Петр послал к нему Николая Головина.

— Когда увидишь флот английский, пойдешь к Норрису. Объявишь адмиралу письмо наше и скажешь: ежели будет приближаться к берегам российским, не остановится и не даст объяснений, то его не за приятеля примем...

Норрис восвояси убрался...

Ныне оба адмирала состояли членами Комиссии о рассмотрении флота. Роднили обоих адмиралов заботы не только дня сегодняшнего. Радели они о будущем флота. Размышляли о его участии в приращении государства российского новыми землями Сибири, прилегающими к Северному и Великому океанам, как завещал Великий Петр... На их глазах в минувшие десятилетия творились дела его по отысканию неизведанных путей на север и восток.

Император спешил и успел многое сделать. «Великий флот на четырех морях в славу своея империи сооружил, соединением морь каналами, как для войны, так и для купечества, великие пользы государству приобщил», — отметил в ту пору Василий Татищев.

Накануне кончины императора в дальний путь отправился первый отряд Камчатской экспедиции Витуса Беринга под командой его помощника Алексея Чирикова. Главная цель вояжа — отыскать пролив между Азией и Америкой.

— А ведь Беринг упустил возможность свершить оное, — с досадой сказал Наум Сенявин, — послушай он вовремя совета лейтенанта Чирикова.

— Все то верно, — согласился Николай Головин. Он до подробностей знал эту историю.

...Поднявшись вдоль Тихоокеанского побережья материка к северу и увидев, что азиатский берег повернул на запад, Беринг пригласил своих помощников Чирикова и Шпанберга.

— Можно ли утверждать, что Чукотский нос отделен проливом от Америки? Следует ли нам далее идти к северу и сколь далеко искать гавань и где лучше? Прошу в том дать мне ответ письменно и скоро...

Алексей Чириков в тот же день высказался определенно в рапорте на имя Беринга:

«Понеже известия не имеем, до какого градуса ширины из Северного моря подле восточного берега Азии от знаемых народов европейским жителем бывали, и по оному не можем достоверно знать о разделении морем Азии с Америкою, ежели не дойдем до устья реки Колымы или до льдов... того ради надлежит нам непременно, по силе данному вашему благородию е.и.в. вечнодостойныя и блаженныя памяти указу, подле земли иттить (ежели не воспрепятствуют льды или не отведет берег на запад к устью реки Колымы) до мест, показанных в означенном е.и.в. указе».

Шпанберг высказался на следующий день:

— Плыть на север только двое суток и возвратиться на Камчатку, понеже на чукоцкой земле нет гавани, дров или течения, где мы можем охранить себя в такое зимнее время.

Беринг не принял предложения Чирикова:

— А по моему мнению, лутче возвратитца назад и искать гавани на Камчатке к прозимованию...

— Возможно, будь мы на месте Беринга, так же поступили, — продолжал разговор Головин, — теперь другое. Вся надежда наша на предполагаемое предприятие.

Генерал-инспектор флота вел разговор о Второй Камчатской экспедиции. Завтра Сенат и Адмиралтейств-коллегия должны решать окончательно порядок и время отправления отрядов на север, к Ледовитому океану и на Камчатку.

Адмиралы подошли к разложенной на столе карте.

— Сколько же всего людей пойдет для изысканий? — спросил Сенявин. Он не состоял членом Адмиралтейств-коллегии и не знал всех подробностей.

— Семь отрядов, — ответил Головин и начал перечислять: — Первый должен пробиться от Архангельска до устья Оби, другой пройти морем от Оби к Енисею, третьему следовать на восток от Енисея, четвертому, — продолжал Головин, — надлежит проплыть от устья Лены к Енисею, пятый устремится к Колыме и далее на восток. — Головин провел рукой к Великому океану.

— Отряду Шпанберга предстоит обследовать берега японские к югу от Камчатки. Беринг же с Чириковым направятся вновь на север к берегам американским.

Слушая, Сенявин сомнительно покачал головой:

— Сперва ведь надобно добраться к реке по сухопутью. Построить суда, запасти провиант и снаряжение доставить, подыскать достойных людей. На то уйдут годы...

— Верно мыслишь, Наум Акимович, — лукаво прищурился Головин, — тыщи людишек, лошадей, подвод надобно токмо для доставки снаряжения. То ли дело вояж на Камчатку сподобить не по сухому пути, а морем.

Сенявин вопросительно посмотрел на товарища, а тот взял его под локоть, показал карту:

— Не однажды мысль мне приходила — снарядить два-три фрегата для похода на Камчатку. На них погрузить всех людей, имущество, провизию, припасы для экспедиции. Следовать известным Магеллановым путем — через Атлантику, кругом мыса Горн к японским островам и далее на Камчатку.

— Прибыв на место суда строить нет надобности, без промедления вояж направить к берегам американским. — Уверенный тон адмирала подчеркивал ход его рассуждений. Видимо, давно вынашивал он эти замыслы.

— Окончив все дела на тех же фрегатах, экспедиция возвратится в Кронштадт, но иным путем — обогнув Африку у мыса Доброй Надежды.

Сенявин слушал внимательно, не перебивая, и только спросил:

— Где же, Николай Федорович, людей для такого вояжа сыскать?

— В том-то и суть, что наши офицеры и матросы дальше финских шхер не плавают. Вона в аглицком, да також голландском флоте каждый год немало кораблей отправляются в Ост-Индию, дабы практику давать офицерам и матросам. Где же им учиться, как не в вояжах дальних? Кроме протчего, пора нам, россиянам, и кругом света плавать...

Свои соображения Головин решил наконец-то высказать на заседании Адмиралтейств-коллегии, куда он спешил сумрачным мартовским днем.

В прошлом, 1731 году, капитан-командор Беринг, вернувшись с Камчатки, предложил снарядить новый вояж, к берегам Америки. Как и прежде, он полагал следовать на Камчатку сухопутьем через всю Сибирь, построить там суда и плыть затем на них в Америку.

Адмиралтейств-коллегия рвение командора поддержала, но Головин имел свое мнение — отправить экспедицию к берегам Великого океана не сухим путем, а по-иному — из Кронштадта на кораблях, морем.

На заседание коллегии Остерман впервые пригласил нового советника, недавно произведенного в контр-адмиралы Мишукова. А перед этим Захарий совершил своеобразный «коордонат» по службе — резко повернул в сторону.

Из Астрахани он отправился в свою деревню и загулял там на пятнадцать месяцев. На указы из Петербурга не откликался, после чего объявился в Адмиралтейств-коллегии, пытаясь оправдать отсутствие нездоровьем.

Видимо, благодушное настроение Остермана, упоенного возвышением, и прежняя симпатия отвели угрозу. Но флагманы поступили так, как положено.

«За своевольную 15-месячную неявку на службу и за ослушание указов коллегии, постановлено: „Время, проведенное им в отсутствии, вычесть из службы и жалованье ему за оное не давать...“

Сейчас Мишуков приподымался на цыпочках, робко выглядывал из-за широкой спины контр-адмирала Дмитриева-Мамонтова, прислушиваясь к словам Наума Сенявина. За четыре года он отстал от жизни флота, и все происходящее было для него неведомо.

— Сухой путь нынче на Камчатку долог, — страстно убеждал Сенявин контр-адмирала Петра Бредаля, — два лета надобно, не менее, чтобы с обозом туда добраться.

Их окружили, прислушиваясь, члены коллегии, а Головин продолжал:

— Присовокупите сюда годика два на постройку судов, — он загнул пальцы, — да на обратный путь в Петербург. Накладно получается.

— Что же ты замыслил, Николай Федорович, — лукаво спросил Сенявин: он-то знал и раньше мнение Головина, — неужто есть другая дорога, покороче?

— Тебе-то ведомо, Наум Акимович, что морской вояж и проворней и выгодней намного, нежели сухопутьем, — ответил ему Головин, а адмирал Гордон, вторя ему, добавил:

— Расточительно тратить время попусту. На телегах плестись будем — вечно позади Европы останемся. Надобно на Камчатку под парусами плыть.

На заседании, как обычно, главенствовал вице-канцлер Остерман, всемогущий человек при императрице Анне Иоанновне. «Царь всероссийский», как успели прозвать его при дворе.

— Ее величество, — начал он степенно, — повелела нам не откладывая рассмотреть предложение капитан-командора Беринга, дабы отправить его нынче же летом на Камчатку.

Сенаторам проект Беринга, за целый год скитаний из одной канцелярии в другую, был досконально знаком. И они были готовы его одобрить.

Адмиралтейств-коллегия, пока тянулась канитель, распорядилась впрок готовить разное корабельное снаряжение для отправки с обозом. Однако теперь появился другой вариант. Об этом и докладывал Головин, излагая преимущества морского пути.

— На Камчатку из Санкт-Петербурга морем мочно отправить корабли, — горячился вице-адмирал, — они добротнее и крепче будут, нежели там построенные. Кроме прочего, морские офицеры и матросы практику смогут иметь полезную.

Остерман слушал Головина, опустив глаза, не перебивая. Возглавляя морскую комиссию, он опекал Адмиралтейство, старался во всем содействовать строительству и обустройству флота. Нередко прислушивался к советам Головина и, когда тот кончил, спросил:

— И каким же маршрутом отправятся те корабли?

— Ваша светлость, — Головин взял карту, передал Остерману. Вопрос не застал его врасплох. — От Британских островов вокруг Южной Америки, минуя мыс Горн и далее к Японии. С окончанием же экспедиции идти в Китай, мимо Индии крутом Африки. Сим же образом наши мореплаватели кругом света вояж совершат.

Члены Адмиралтейств-коллегии одобрительно зашептались. Видимо, они поддерживали Головина. Об этом высказался вице-адмирал Сенявин:

— От Кронштадта до Камчатки судам доплыть мочно месяцев за десять — двенадцать. Не более года Берингу хватит для изыскания новых земель. Ежели через Сибирь добираться, вояж затянется на добрый десяток лет.

Остерман непроницаемо молчал, безразлично глядя прямо перед собой, но адмиралтейцы напористо держались своего.

— Великий Петр, отец наш и создатель, — прервал молчание адмирал Гордон, — мыслил о дальних вояжах. Нынче немного европейских капитанов обошли вокруг света, французы и вовсе того не одолели. Российский флот хотя и молод, но пора испытать себя в тех плаваниях.

Неожиданная идея пришлась явно не по вкусу вице-канцлеру. Он никогда не спешил и не любил решать что-либо скоропалительно, особенно тогда, когда был мало сведущ в сути дела. Свое неведение он подчас тщательно и искусно скрывал от окружающих, ловко уходя от прямых ответов, а иногда попросту отмалчивался. Однако в этот раз молчание становилось непозволительным. Как часто бывало в прошлом, выручила природная педантичность, и он спросил Головина:

— А кто же поведет сию экспедицию?

— Капитан-командор Витус Беринг имеет достаточный опыт для этого, — Головин оглядел присутствующих, — а ежели понадобится, я и сам готов повести корабли кругом света. Слава Богу, плавал в заморские страны, хаживал и в Атлантику.

Остерман опустил глаза, как бы раздумывая, хотя для него этот вопрос был предрешен. «Вот так вдруг менять все планы? Когда все уже рассмотрено в коллегиях? А потом, что сулит такой вояж для императрицы, ее престижа? Океаны и десятки морей с ураганами, штормами, где вместе с погибшими, не дай Бог, кораблями потускнеет и величие государыни... В Финском заливе и то суда топнут... И чего ради? Легковесных мечтаний моряков? Заново готовить докладные записки для императрицы, обязательно переводить их для Бирона на немецкий. Нет, он не намерен подвергать риску предприятие, уже одобренное высочайше». Остерман встал:

— Монаршая воля для нас неколебима. — Он говорил тихо, но властно. — Ее величество соблаговолили избрать для подготовки вояжа сухой путь на Камчатку по сибирским трактам. Посему, господа Сенат и Коллегия, надлежит нам рассмотреть, как наилучше сие исполнить. — Вице-канцлер перевел взгляд на Головина. — А что касается вояжа круг света, граф, оставьте в том разобраться потомкам...

Монаршей волей вице-канцлер умело прикрывался во всяких щекотливых делах.

Головину следовало остерегаться всесильных временщиков, не противоречить им и быть благоразумным. Однако вице-адмиралу Николаю Головину почему-то не хотелось отдавать потомкам честь первопроходцев.

12 октября 1732 года он подал Анне Иоанновне представление «Ея императорскому величеству самодержице всероссийской» на 8 листах.

«...Дабы через оное нижеозначенное мое предложение корабельный флот к вечной славе в других морях произвести и показать в том морских офицеров достаточными морской практике умножить, дабы и впредь вечно российский флаг мог быть в состоянии по препорции патентатов, в соседстве вашего и в живущих на Балтийском море действителен был».

О чем же печется неугомонный русский адмирал? Подсчитав, что, следуя сухим путем, экспедиция Беринга займет как минимум 6 лет без малого, он предлагает: «...потребно нахожу другой способ, чтобы в будущую весну отправить отсюда в Камчатку через море два фрегата российские... через Большое море-океан кругом капа[25] Горн в Зюйдное море и между японских островов даже до Камчатки... И оный путь оные фрегаты могут учинить во время 11 месяцев или и меньше... Когда в Камчатку прибудут, могут снабдить командора Беринга и его команду материалами и припасами и способнее без всякого опасения везде ходить и выискивать всякие земли и острова будут. Когда же те суда возвратятся благополучно, то надлежит всякий год посылать на Камчатку по два фрегата. Сим способом сыщется случай быть непрестанной и преизрядной школе к обучению офицеров и матрозов. В изыскании же Америки может быть великая государственная польза...»

Множество убедительных поводов в пользу и выгоду государству от плавания кругом света для науки, коммерции и на случай войны приводит Головин. Мало того, сам стремится в это плавание.

«Для выше объявленной всего государства Российского пользе, меня представляю во оный путь следовать и быть в том предводителем, ежели другого к тому волею способного офицера не сыщется. Токмо подлежит со мною послать в помощь мне некоторых офицеров и морских служителей, которых я за потребно рассуждаю, некоторых из флоту вашего и. в. Сие всеподданнейшее мое мнение предлагаю в несомнительном уповании, что оное есть весьма нужное и важное вначале к поправлению флота вашего и.в., а потом и научению и умножению в том морских и добрых офицеров и матрозов. Надеюсь и по ревности моей к службе вашего и.в. быть сему моему вышеобъявленному нижайшему предложению впредь в вящей пользе и плоду государственному вечно...

О сем доносит вашего и.в. Всеподданнейший раб Головин».

Добрый почин Головина поддержали флагманы Балтийского флота.

«Однако, — поведал официальный источник, — неизвестно почему именно, хотя и нетрудно угадать причину, что предложение было отвергнуто». Даже для непосвященных прозрачный намек указывал на резон такого поворота событий — сие было не по нутру Остерману.

А пока, согласно решению Адмиралтейств-коллегии и указу Сената, для обследования побережья Северного Ледовитого океана и морского пути от Архангельска до Чукотского носа, направились отряды под командой унтер-лейтенантов, «славных навигаторов российских». Всего пять сотен морских и адмиралтейских служителей.

Последнему отряду предписывалось, ежели Азиатский материк отделен от Америки проливом «отнюдь назад не возвращаться, но обходить угол и придти до Камчатки».

В разное время уходили к берегам ледовитых морей первые питомцы Морской академии и всюду, где побывали они, обозначались на картах новые контуры Российской державы — моря, проливы, острова и земли...

Первым по санному пути отправился в путь унтер-лейтенант Дмитрий Овцын со шкиперами и боцманами. Провожал его новоиспеченный мичман Григорий Спиридов. Он ждал назначения и состоял при флотском экипаже. Следом за Овцыным отправился с отрядом Беринга Сафрон Хитрово и Федор Минин.

— Успел-таки ты, Фетка, — радовался за друга Спиридов, — а наставник-то наш Сухотин отставлен.

— Знаю, сам себе свинью подложил по пьянке, — сморщил досадно губы Минин. — Кто знает, сколь теперь в матрозах промается.

В конце кампании Иван Сухотин напился и повздорил со своим командиром.

Приговор суда надежд оставлял мало: «Разжаловать в матрозы за брань, будучи на корабле, своего командующего капитана Брандта, и в назывании его вором, также за безвинное битье в пьяном виде сержанта и боцмана».

— Слыхал я, Брандт и в самом деле нечист на руку, — огорченно сказал Спиридов, — а зуботычины Иван зазря не оставит.

— Авось искупит вину примерной службой, — уповал на будущее Федор Минин.


Великая Северная экспедиция, в которую отправились русские моряки, была единственным эпохальным событием в мирных буднях российского флота той поры.

«Печальное состояние флота, несовместимое с политическим положением и достоинством России» сказалось в первых стычках на море с неприятелем, вернее, с пособниками неприятеля, французами.

Десять лет после Персидского похода молчали русские пушки, если не считать отдельных стычек с афганцами в новых прикаспийских владениях России.

Как нередко бывает у новоявленных властителей и их присных, дабы отвлечь внимание подданных от распрей и разных неблаговидностей, а заодно и показать устойчивость своего положения, они ищут повод для применения силы за пределами своей державы. К тому же армия без стычки с неприятелем хиреет. Одними плац-парадами и муштрой боевую выучку войск не приобретешь, да и не проверить, на что они способны в деле.

Случай такой для только что обосновавшихся у власти правителей России вскоре приспел: рядом, на западных рубежах, разгорелась борьба за наследство среди польско-литовской шляхты.

Соседняя с Россией Полынь, как иногда называли Речь Посполитую, Польшу, со времен Петра Великого привлекала пристальное внимание Франции. Цель — иметь верного и послушного союзника для противостояния соперникам в торговле — Австрии и России. После смерти в феврале 1733 года польского короля Августа II вместо законного его наследника — сына Августа III, шляхта избрала королем ставленника Франции Станислава Лещинского, связанного родственными узами с версальским двором. Войска в Польшу для поддержки Августа III и возведения его на престол повел новоявленный генерал-фельдмаршал Карл Миних. Никто не удосужился далее подумать, что этот генерал-немец еще ни разу не нюхал пороху. Впрочем, и рассуждать-то было некому. Миних был един во всех ипостасях — и президент Военной коллегии и генерал-фельдмаршал.

Слава Богу, что поляки не в силах были противостоять, а полки в бой водил опытный генерал петровской закалки — Ласси.

Там же, где предводительствовал Миних, победы доставались дорогой ценой. Самолично, без совета с генералами, направлял войска куда ему вздумается, а свои неудачи приписывал «плохому русскому солдату». Для достижения успеха посылал батальоны на верную смерть. Гибли понапрасну сотни и тысячи русских солдат, вследствие бездарности генерал-фельдмаршала. Чтобы приукрасить свои «победы», Миних в донесениях императрице в несколько раз уменьшал потери в своих войсках. Так случилось при длительном штурме крепости Гагельберг.

В польской кампании русская армия одержала верх благодаря умелым и искусным действиям войск генерала Ласси. Варшава сдалась ему без боя, и вскоре сейм избрал королем Августа III.

Станислав Лещинский со своими сторонниками отступил к морю и закрепился у Данцига. Здесь ему на помощь пришла французская эскадра. У крепости Вексельмюнде, прикрывавшей Данциг, французы высадили двухтысячный десант.

Франция без объявления войны начала боевые действия против России. Петербург пока отмалчивался, но стало ясно, что без поддержки флота не обойтись. Миних запросил не только боевую поддержку у моряков. В войсках истощились запасы пороха, амуниции, не хватало провизии для войск, по суше путь длинный и долгий.

Только что назначенный вместо Сиверса президентом Адмиралтейств-коллегии вице-адмирал Головин не успел еще осмотреться в новой должности. Прежде, при Петре I, он служил лихо на кораблях, знал, что флот у государя на первом месте. Последние пять-семь лет все переменилось. После кончины Апраксина на моряков махнули рукой. Казна недодавала половину денег, на стапелях Петербурга, Архангельска, Казани застыли без движения сотни корпусов кораблей, фрегатов, галер, шняв и судов помельче. Для обустройства флота требуются порох и ядра, парусина и такелаж, якоря и гвозди и сотни других принадлежностей. На верфи каждую весну по рекам гнали заготовленный корабельный лес. Мастеровые на стапелях задарма работать не станут. Без матросов и офицеров корабли в море не выйдут, а им жалованья не плачено, поди, два-три месяца. Да и нехватка рекрутов и офицеров. Командиры и капитаны до сей поры сплошь иноземцы. Кого только не сыщешь среди них: датчане и норвеги, немцы и шотландцы, французы и далматинцы... Чтобы стать добрым капитаном, кроме ученья и смекалки, надобно проплавать десятка два кампаний, не менее. А флот едва народился, после Гангута минуло всего ничего, пятнадцать годков...

Миних разбушевался — «посылай к Данцигу флот».

Императрица отродясь возле кораблей не бывала, Бирон токмо в конюшнях да на псарне ночует, лопочет по-своему, разбери его. Один Андрей Иванович кумекает в делах флотских, и то глядя из окон своей канцелярии...

Лед еще не прошел по Неве, а президент Адмиралтейств-коллегии с адмиралом Гордоном план действий эскадры на предстоящую кампанию 1734 года обговаривал дотошно.

— Сам ведаешь, Томас Иванович, хотя у нас вымпелов десятка два наберется, но многие корабли пообветшали, в море не хаживали, поди, пять-шесть кампаний. А што за матрос, который шторма не спытал, грома пушек не слыхивал?

— Сие так, — согласился главный командир Кронштадтского порта.

Ему подчинялись и эскадра и все, что находилось в Кронштадте для обеспечения деятельности на море, и кто, как не он, знал нужды и заботы моряков. Племянник некогда знаменитого сподвижника Петра Великого честно отрабатывал свой хлеб на русской службе.

— Кораблям лишь бы целехонькими к Данцигу добраться, — пошутил Гордон.

— Тебе эскадру-то вести, — уловив хорошее настроение Гордона, объявил Головин. — Дело решенное, более покуда некому. Бредаль вскорости в Тавров отъедет, готовить Донскую флотилию. Змаевич там нынче десятка два прамов[26] да галер на воду спускает... С турками не миновать схватки...

— Будет исполнено, господин адмирал, — перешел на официальный тон Гордон. Недавно Головина пожаловали чином полного адмирала.

— Все указания по припасам и десанту через недельку получишь, а покуда распорядись вооружать эскадру.


Почти два зимних месяца провел Григорий Спиридов в отпуске в Выборге. В середине Великого поста приехал погостить двоюродный брат Иван, флота лейтенант. Его отец, брат коменданта Выборга, жил в небольшом поместье на Волге, неподалеку от Клина.

— Там и наша деревенька, — пояснил отец Григорию. — Издавна те деревеньки пожалованы еще при Михаиле Федоровиче нашим дедам.

Иван всю службу провел на Балтике, второй год командовал галиотом[27] «Гогланд».

— Ходим поболее кораблей и фрегатов. Куда пошлют. То в Петербург, то в Ревель или Пиллау. Иногда к Данцигу. Но нынче, слыхать, там французы объявились, панам пособляют.

— Меня на эскадру определили, мачтовым командиром, только не ведаю, на какой фрегат, — с некоторой гордостью сообщил Григорий.

— Гляди за матросами, как бы с рея не свалились, — посоветовал Иван, — сам изредка не чурайся, по вантам карабкайся. Другой молодой рекрут как лист трясется, боязно ему. А ты покажи своим примером, да и старые служители тебя уважать станут более.

— Тятенька сказывал, на тот год меня в кадеты определит. Я-то в полку записан, который год солдатом, — ввязался в разговор Алексей.

Младшему не терпелось объявить, что и он идет по стопам отца.


В середине мая на Кронштадтском рейде впервые за последние пять-шесть лет полоскались на ветру более двух десятков вымпелов линейных кораблей и фрегатов.

Томас Гордон только что отпустил командиров после первого сбора на открытом рейде, задержал только командиров фрегатов — капитанов Шлейница и Дефремери. Почти целую неделю вытягивались суда под буксирами из Военной и Купеческой гавани. Нелегко было оторвать от причальных стенок и бочек застоявшиеся в гавани посудины. За несколько лет стоянки подводные части корпусов покрылись ракушками, сквозь толщу воды просматривались длинные «сопли» водорослей. Как смогли, боцманы почистили борта и часть днища.

«Все одно „бороды“ у киля остались, знамо, и ход кораблики потеряют», — досадно сжал губы Гордон и перевел взгляд на Кронштадт. Там еще грузили осадную артиллерию, порох, ядра, другие припасы. Миних срочно затребовал пушки для осады Данцига и крепости Вексельмюнде, где высадился французский десант.

С этого и начал разговор Гордон с командирами.

— Фельдмаршал Миних прислал нарочного курьера. — В салоне спертый воздух отдавал плесенью. Адмирал встал, распахнул оконце. Ворвавшийся ветер разметал занавески, наполняя комнату свежестью и прохладой. — Войска наши обложили Данциг с крепостью, — продолжал Гордон. — Ежели бы там оборонялись одни поляки, их скоро одолели бы. Но подоспели французы. Видимо, эскадра немалая, десант высадили тыщи две. Вчера пришел купец голландский, сказывает, у Данцига добрая дюжина вымпелов.

Гордон сделал паузу, посмотрел на Шлейница, потом перевел взгляд на Дефремери. «А ведь он француз, как-то супротив своих собратьев действовать станет? Впервые забрались они на Балтику. Ранее не хаживали, интереса не было да и знали характер царя Петра. Тот сколь раз соперника французов, британцев, отваживал от берегов России. Приходилось и мне, Гордону, выступать против своих земляков. Ничего не поделаешь, присяга русскому государю на верность».

— Эскадра наша тронется не ранее завтра-послезавтра. Вам предписано подойти на видимость рейда в Данциге, определить силу французов, и не более. С французами не сходиться, на сей день у нас с ними покуда мир. Что спытаете, на полном ходу ко мне, а действовать по обстоятельствам.

Гордон взглянул на часы, встал, давая понять, что инструктаж закончен.

— Сниматься с якорей нынче, в шесть пополудни, по моей пушке.

Солнце зависло высоко над горизонтом, когда с флагмана прогремел холостой выстрел дежурной пушки.

На баках 32-пушечных фрегатов «Россия» и «Митау» в ту же минуту закружились шпили, подбирая и без того туго натянутые якорные канаты. Спустя час, распустив нижние паруса, оба фрегата, лавируя против крутого ветра, байдевинда, медленно направились на запад.

С некоторой тревогой поглядывали командиры на снующие по реям фигурки матросов. Добрая половина из них, рекруты и солдаты, неделю назад впервые ступили на палубу. Несмотря на все старания и устрашения боцманов, многие из них еще не обвыклись на корабле, испуганно жались к вантам, со страхом поглядывая вниз, где кипело море, оставляя пенистый след за кормой.

Десять дней с перерывами встречные ветры заставляли фрегаты ложиться в дрейф. К вечеру 24 мая, на переходе к Пиллау, на горизонте обозначились паруса кораблей.

Дефремери на шлюпке пришел на «Россию». Долго рассматривали они вместе с Шлейницем едва видневшиеся силуэты парусников.

— Не только вымпелов, но и самих мачт не видать, — размышлял Шлейнищ, переводя взгляд на едва наполненные паруса. — Нынче, видно, штилеет, покуда в дрейфе лежим и дымка находит. Глядишь, поутру солнышко поднимется, распогодится. Разберемся, что к чему.

К сожалению, ближе к полуночи на море опустился туман. В белесой пелене скрылись мачты «России».

Утром легкий ветерок едва успел разогнать туман и наполнить паруса, с марса крикнул сигнальный матрос:

— На зюйде четыре паруса!

«Вот тебе раз, — разглядывал в подзорную трубу корабли стоявший на вахте мичман Харитон Лаптев. — Откуда взялись? Не французы ли?»

Рядом выросла фигура долговязого Дефремери. Он выбежал на палубу без мундира, в одной рубашке.

— Подобрать все булини, стянуть шкоты втугую. На румб норд! — первым делом скомандовал он, разглядывая в зрительную трубу надвигавшиеся по корме с распущенными парусами четыре корабля. — Всех наверх! — отрывисто произнес Дефремери. — Все паруса ставить!

И все-таки, несмотря на это, дистанция между «Митау» и французами неуклонно сокращалась. Сказывалась разница в парусности и величине кораблей почти в два раза.

А в том, что это его земляки, Дефремери не сомневался. Правда, на приближающихся кораблях не были подняты флаги, но командир «Митау» слишком хорошо знал обводы и силуэты судов, сработанных на французских верфях.

Преследователи между тем разделились на две колонны и брали «Митау» в клещи с двух бортов.

Некоторая тревога, охватившая вначале Дефремери, по мере сближения с погоней сменилась благодушным настроением: «Как ни крути, у нас с Францией мир и войны никто не объявлял».

— Кораблики-то линейные, — проговорил второй лейтенант Вяземский, — на каждом по шесть десятков стволов. Выходит, сотни три пушек супротив наших трех десятков.

Видимо, по сигналу старшего, на стеньгах всех четырех кораблей появились французские флаги с трехцветной раскраской.

— Поднять флаг российский! — как бы отвечая французам, задорно скомандовал Дефремери.

Передовые корабли поравнялись с кормой «Митау». На всех них были откинуты прочь артиллерийские порты, откуда устрашающе чернели жерла орудий.

— Быть может, барабанщикам тревогу пробить? — Чихачев вопросительно посмотрел на командира.

Командир молча еще раз окинул взглядом надвигавшиеся слева и справа громады линкоров французов, ощетинившиеся пушками.

«На каждом борту у них тридцать орудий, стало, с каждой стороны у них шестьдесят, против моих пятнадцати». Но в голове лихорадочно сверлила мысль: «Как же присяга и устав морской?» Наконец мелькнуло: «Надлежит консилию иметь».

Сбросив оцепенение, не оборачиваясь, Дефремери отчаянно крикнул:

— Барабаны наверх! Корабль к бою!

Чихачев будто только и ждал команды, лихо сделал отмашку, два барабанщика уже стояли рядом с ним, наизготовившись, ударили палками. Да и весь экипаж в эти мгновения смотрел в сторону шканцев, на командира.

Почти весь экипаж впервые сталкивался воочию с неприятной ситуацией. Разве только Дефремери и усатый боцман успели в последнюю кампанию против шведов, как говорится, понюхать пороху.

Спустя несколько минут оба борта фрегата ощерились орудиями. Канониры раскладывали картузы с порохом, открывали ящики с ядрами, дергая канаты, откатывали станки с пушками, готовили банники.

— Прикажете абордажной партии раздать ружья? — с несколько наигранной веселостью спросил у командира лейтенант — артиллерист Вяземский.

— Погодите с ружьями, — вздохнул Дефремери, — призовите сюда мичманов и сами приходите, консилию держать будем.

В таких случаях по уставу было положено собирать консилиум всех офицеров. Видимо, в спешке командир позабыл пригласить унтер-офицеров. Обступив тесным кружком командира, офицеры слушали его глуховатый от волнения голос:

— Нынче любой наш первый выстрел по французу означит войну, а нам такого права не дано, — коротко объяснил Дефремери. — Потому надобно потянуть время, ежели что, кто-либо пойдет на шлюпке к французу и прояснит обстоятельства.

Закончив, командир вопросительно взглянул на головной корабль французов. Он подошел настолько близко, что различались черты лиц матросов на реях фок-мачты.

Офицеры переглянулись и скосили глаза на мичмана Харитона Лаптева. Первым по традиции высказывался он, младший.

— Ежели по уставу должно нам принять бой, токмо есть ли смысл, живота лишимся без толку.

Две короткие фразы молодого офицера оценили суть предстоящей схватки, если она произойдет.

— Другой путь, опять же по уставу сказано, — прервал тягостное молчание Чихачев, — ежели поблизости где меляка найдется. — Он тоскливо оглянулся вокруг, скользя взглядом по безбрежной линии горизонта и, задрав голову, кивнул на вымпел. — Опять же ветер потянул со стороны бережка. А то выброситься где на камни, чтобы неприятелю в руки не попасть.

— Верная мысль, — словно обдумывая и этот вариант, Дефремери, видимо, окончательно что-то для себя решил:

— Не должно нам и об матросах забывать. Сие тоже не куклы, хоть и холопы. Жизнь каждому от Бога Дана. Прошу, господа, покуда быть на своих местах.

Прежде всего, захватив штурмана, командир забежал в каюту, сверился с картой. До ближайшего берега добрый десяток миль и глубины порядочные, так что вариант с выбросом фрегата на мель отпадает. Да и французы не дураки, не отпустят же они нас восвояси. Не для того они и погоню устраивали. Замыслили пакость, видимо.

Выйдя на палубу, он увидел что на ближайшем линкоре что-то кричат матросы по-французски, размахивая руками.

— Быть может, для острастки пальнуть холостым, авось образумятся, — оглядывая угрюмые лица матросов, замерших у снастей, проговорил Чихачев.

— Ни к чему. Не следует дразнить зверя, — успокоительным тоном ответил Дефремери, — пока у них нет повода стрелять по нам.

Как бы в ответ на это с французского линкора что-то крикнули в рупор.

Прислушавшись, Дефремери понял, они требуют подобрать паруса и лечь в дрейф. «Какого дьявола я должен им подчиняться?» — раздраженно подумал командир, и в этот момент борт французского линкора окутался пороховым дымом, а через мгновение в уши ударил раскат холостого пушечного выстрела.

— Паруса долой! — сердито крикнул Дефремери, а Чихачев, сдвинув на глаза шляпу, с какой-то злой усмешкой процедил:

— Кажись, попались, как кур во щи.

За десять с лишком лет службы в российском флоте Петр Дефремери неплохо освоил язык, но всех поговорок не знал.

— Прикажите спустить шлюпку справа, — бросил он в сердцах Чихачеву, — и пришлите ко мне мичмана Войникова.

Спущенная шлюпка подошла к трапу, и Дефремери напутствовал Войникова:

— Выясните, что они хотят, и, не задерживаясь, обратно.

Прошло полчаса, и вместо мичмана пришел на шлюпке французский офицер. С некоторою наглостью он передал Дефремери, что французский адмирал требует прибыть к нему без промедления. В каком-то смятении, не распорядившись, Дефремери спустился по трапу... На полпути к французам Дефремери вдруг с тревогой увидел, как со всех четырех неприятельских кораблей к «Митау» устремились десятка два шлюпок с вооруженными матросами.

Поднявшись на борт, Дефремери первым увидел побледневшего Войникова без шпаги. Французский адмирал бесцеремонно объявил русский фрегат арестованным.

— Но Франция не объявила войну России, — растерянно начал Дефремери...

— Я беру вас призом, как морского разбойника, — довольно развязно ответил адмирал. — Стоявшие вокруг офицеры засмеялись. — И не вздумайте сопротивляться.

Дефремери было не до шуток.

— Вы не имеете никаких прав на захват силою судна дружественной Франции державы, коей является Россия.

— Мы прибыли к берегам дружественной Польши, чтобы помочь законному королю Станиславу Лещинскому.

— В таком случае вам положено нести польский флаг, состоя на службе короля польского, — на первый взгляд удачно парировал Дефремери.

Казалось, адмирал не слышал реплики командира русского фрегата.

— Флот его величества короля Франции несет положенный ему флаг и исполняет приказы короля.

Дефремери хотел что-то возразить, но, видимо, эта полемика начала раздражать адмирала, и он резко сказал:

— Ваше положение безнадежно. Извольте сдать шпагу. Иначе я возьму ваш корабль на абордаж и всем вам придется несладко.

Француз сделал паузу и самодовольно, приказным тоном, закончил:

— Слава Богу, что вы француз — обойдемся без крови. Отправляйтесь на фрегат. С вами пойдет наш караул арестовать крюйт-камеру, пушки и арсенал. Ваш офицер, — француз кивнул на Войникова, — остается у нас заложником. Мы немедля вступаем под паруса и следуем в Копенгаген.


В тот же день, где-то на траверзе острова Эзель, эскадра Гордона встретилась со спешившим ей навстречу фрегатом «Россия».

Шлейниц рассказал все, как было, о расхождении в тумане с «Митау».

— На рассвете я заметил далеко к зюйду кучу парусов, — докладывал он Гордону. — Оттуда донесся пушечный выстрел, и вскоре меня настигли два фрегата французов, но я счастливо от них ушел, поставив все паруса.

Помолчав, Шлейниц осторожно сказал:

— Мне думается, что я видел отряд французов, и ежели там оказался Дефремери, я ему не завидую.

На следующий день эскадра подошла к Пиллау. Гордон приказал выгружать на берег всю артиллерию и припасы для армии Миниха.

Эскадра крейсировала неподалеку, прикрывая выгрузку, и от проходящих купеческих голландских судов стало известно, что французы покинули бухту Данцига.

1 июня русская эскадра блокировала бухту, в которой обнаружили французский фрегат «Бриллиант» и два небольших судна.

Попытка взять «Бриллиант» с ходу на абордаж не удалась. Береговые батареи и пушки «Бриллианта» оказались более дальнобойными, чем артиллерия русских кораблей. И все же после удачной бомбардировки кораблями крепости и обстрела французского десанта на берегу показался парламентер с белым флагом. После кратких переговоров в плен русским сдался «Бриллиант», гукор и прам, плоскодонное судно с тремя десятками орудий для действий на мелководье у побережья.

Освободили из плена взятые ранее французами три галиота, и среди них «Гогланд».

Только теперь, после капитуляции неприятеля, Гордон узнал причину быстрого ухода французской эскадры из Данцига и о пленении фрегата «Митау».

С падением крепости Вексельмюнде поляки лишились помощи французов, и Данциг сдался.

Осталось загадкой, как удалось ускользнуть из блокированного со всех сторон Данцига Станиславу Лещинскому? Сухопутные офицеры поговаривали, что не обошлось без помощи Миниха. К нему под покровом ночи не один раз наведывались польские лазутчики от Лещинского...

Гордон, получив известие, что французский отряд кораблей опять направляется на восток, решил больше не рисковать и, забрав плененные корабли французов, ушел в Кронштадт. «Этот первый, после смерти Петра Великого, морской военный поход показал всестороннюю слабость нашего флота, — с грустью поведал историк. — Ветхость судов и ненадежность их вооружения во время плавания и боя выразилась множеством важных повреждений, не только в корпусе и рангоуте, но даже в станках орудий. Значительный недостаток экипажей, пополненный рекрутами, неизбежно ослаблял морскую и боевую силу флота. Наконец, в действиях начальствующих лиц, отвага и уверенность в победе, присущая морякам петровского времени, заменилась нерешительностью и робкою заботливостью избегать встречи с равносильным и даже слабым неприятелем».

Дотошный летописец, упоминая о язвах флота на Балтике, кратко, всего одной строкой, упомянул о первом в истории русского флота пленении боевого корабля. Скромность историка понятна, в противном случае следовало выволочь на свет божий всю верхушку власти, которая допустила до такого состояния вооруженную силу на море. Такая манера описания событий была и остается до сих пор присущей для придворных мужей, обслуживающих власть имущих.

Промахи и потери огорчают, но они и учат людей, как избежать повторения ошибок. Находясь с эскадрой у Данцига, Григорий Спиридов впервые ощутил дыхание войны, увидел зарницы орудийных залпов, услышал зловещий посвист пуль и звенящий визг проносящихся где-то рядом пушечных ядер неприятеля.

При обстреле крепости Вексельмюнде он впервые увидел, каким образом матушка-природа на море рушит планы моряков. Обстреливать крепость приходится только на якорях. Для маневра не хватало акватории бухты, и глубины моря не позволяли безопасно приближаться к крепостным стенам Поэтому обстрел кораблями велся с якорей. Но мало стоять на одном якоре. Ветер переменчив, волна неустойчива, корабль «ходит» туда-сюда на якорном канате. Бывает, что, не успеет прогреметь первый залп, как корабль, развернувшись, через пять минут уже смотрит на цель носом или кормой, и все пушки молчат, не будешь же стрелять в море понапрасну. Приходилось заводить с кормы вспомогательный якорь и разворачивать корабль бортом к цели. Но и тут зачастую крутая волна раскачивала корабль и не давала возможности вести прицельный огонь. И все же русские канониры ловчились, приспосабливались и таки заставили крепость капитулировать.

За всеми боевыми маневрами своего корабля внимательно приглядывал мичман Спиридов. Частенько приходилось ему бежать на бак и покрикивать на матросов, вымбовками[28] вращающих шпиль, на который медленно навивался якорный канат, разворачивая корабль в ту или иную сторону.

Присматривался молодой мичман и к действиям на пушечных деках канониров, старался понять, как офицеры-артиллеристы улавливают нужный момент и громко командуют: «Пали!»

На корабле Григорий познакомился и подружился с почти однолетком, мичманом Алексеем Сенявиным. Слово за слово, и Спиридов вспомнил рассказы отца о взятии в свое время Авборга.

— Не твой ли тятенька при штурме Выборга отличился? — спросил у своего нового товарища Спиридов.

— Как-то сказывал, все не упомню, — краснел Сенявин.

Он был на три года младше Григория, нигде раньше не обучался и сразу попал в эту кампанию на корабль мичманом. Многие офицеры косились на него с завистью. Как же, по протекции императрица пожаловала его с братом сразу в мичманы. Но Григорий знал по отцу о тяготах службы и утешал Алексея:

— Стало, отечеству немало добрых дел сотворил твой тятенька, ежели его заслуги ее величеством пожалованы таким образом.

Почти всю кампанию Алексей Сенявин был помощником у Спиридова по заведованию мачтой, и совместный труд сблизил их надолго.

В свободные минуты делились впечатлениями о происходящем. Спиридову казалось, что не всегда правильно действует командир, иногда коверкает слова, приходится переспрашивать.

— Нынче у нас на эскадре капитаны сплошь немцы да британцы с датчанами, — с некоторой грустью говорил он товарищу, — да и флагман наш не прытко к неприятелю стремится, а кораблей-то и пушек у нас поболее, чем у тех французиков, которые наш фрегат увели.

Сенявин с ним в этом соглашался, но и подбадривал:

— Погоди, и наши капитаны в силу войдут. При царе Петре не плошали, неприятеля отыскивали не в пример теперешним командирам.

Еще до начала блокады Данцига вся эскадра переживала за неудачу с «Митау». Слухов ходило немало. Никто толком не знал, как произошло все на самом деле. Несколько приоткрылась завеса после капитуляции Вексельмюнде. В тот же день Григорий узнал еще одну новость. Среди наших призов в устье Вислы оказались три кронштадтских галиота, плененных французами. Название одного из них, «Гогланд», сразу напомнило Спиридову о двоюродном брате.

Через день-другой Иван Спиридов сам отыскал Григория, рассказал, что случилось.

— Гордон-то нам велел прощупать поляков и французов у Данцига, а по делу никакого ордера не выдал: то ли вступать в схватку с французами, то ли одних поляков пошерстить. За старшего определили нам Лаптева Дмитрия. Он хваткий, порешил в бухту пробраться, до самой крепости. Проведать, какие батареи на берегу.

Иван говорил не спеша, посматривал на совсем юного мичмана Сенявина, однокаютника Григория.

— Не твой ли батюшка Наум Сенявин, вице-адмирал? — не утерпел спросить Иван, прерывая рассказ.

— Он самый, — не смущаясь, досадно повел плечами мичман. Он уже привык к подобным вопросам, и они, видимо, ему порядком приелись.

— Сие, пожалуй, нелишне, в нашу-то лихоманку, все ведаешь, какая ни то подпора, — рассуждал бесхитростно Иван, а Сенявин ему отрезал:

— Не пьющий я особливо. Видимо, кто своей головой не обходится, тому сие и надобно для стойкости.

— Ну так мы светлой ночью пробрались в самую бухту, — как ни в чем не бывало продолжал Иван, — под носом ихнего адмирала, где веслами подгребли к самому устью Вислы. Высмотрели батареи, назад повернули, он, видать, нас увидел прежде. Фрегат ихний поперек встал, ветер в ту пору стих, а у нас по две пушчонки трехфунтовых. Да мы бы и не сплошали, да незадача: акватория-то нам незнакома, впервые там, и карт под рукой не было. Слыхали, что меляки там сплошь, вот на одну и напоролись. Все три галиота враз в песок и втюрились. Как ни тужились, с мели не сошли. Фрегат подошел ихний, дюжина шлюпок окружила. Так мы паруса и спустили.

По приходе в Кронштадт Ивана посадили под арест, «за потеряние галиота», но вскоре выяснилось, что за ним вины нет, и он заслужил «оправдание от полона».

В конце осени Россия и Франция разменялись плененными судами и экипажами. Чувствовалось отсутствие твердой руки у кормила державы. Французов даже не упрекнули за произвол на море.

Над Дефремери и всем экипажем «Митау» состоялся суд. Судили всех: «и помянутого капитана Дефремери, и лейтенантов Чихачева и Вяземского да мичмана Лаптева по силе Морского устава книги 5-й главы 10 по артикулам 73 и должности капитанской по 90, да книги 5 главы 90 по артикулу же 146, казнить смертью». Многие вины объявлялись всем, «ибо от них никакого при том нашествии и при абордировании сопротивления не учинено; к тому же с консилиума на оные корабли послан с того фрегата офицер, а потом и сам он, Дефремери, оставя команду и не поручив никому, на теж корабли поехал».

Повинны были и унтер-офицеры, штурмана и боцманмат, «кои при нападении неприятельском хотя повелевания командирского не слыхали, а и собою не противились и командирам своим о том не предлагали».

Рядовые служители, канониры обвинялись в неисполнении долга, «хотя нашествия неприятелей, то есть едущие вооруженные боты и шлюпки видя ж и не противились, за что по силе вышеозначенного 73 пункта и подлежали ж с жеребья 10-й повешены быть».

Одно смягчало вину Дефремери — отсутствие инструкции от адмирала, как действовать при встрече с французами. Экипаж в какой-то степени оправдывала нерешительность командира. Даже все ружья остались под замком в арсенале.

Приговор гласил однозначно: «Надлежит ему, Дефремери, и лейтенантам Чихачеву, Вяземскому и мичману Лаптеву учинить по сентенции смертную казнь, для того что по нашествии на них французскими кораблями и при абордировании никакого противления им не было, в сем они должность свою при том важном деле весьма пренебрегли», «унтер-офицеров понизить в матрозы, а рядовых 18 человек наказать шпицрутенами».

Смертную казнь офицерам потом заменили разжалованием в матросы. Но и этот смягченный приговор долго не конфировала императрица, так он и остался неутвержденным.

Видимо, флагманы в Адмиралтейств-коллегии, а быть может, и вице-канцлер Остерман чувствовали и свой недосмотр и оплошность, отправляя эскадру в плавание к берегам Речи Посполитой без каких-либо наставлений.

Одна позиция — армия на суше. Всюду границы разных держав обозначены. Ежели перешагнул запретную черту, за ней всегда неприятель.

Другое дело — на воде. В открытом море не прописаны рубежи, и только флаги встречных судов обозначают, кто друг, кто недруг. Но и тут можно изловчиться, поднять не свой, а ложный флаг и хитростью выиграть время. А повезет — выйти победителем. Ведь оных не судят.


В Кронштадте военный суд разбирался с неисполнением присяги и нарушением устава моряками, а по соседству, в царских покоях Петербурга, изнывала от безделья императрица Всея Руси. По свидетельству Миниха: «В досуженое время не имела она ни к чему определенной склонности. В первые годы своего правления играла она почти каждый день в карты. Потом проводила целые полдни, не вставая со стула, в разговорах или слушая крик шутов и дураков. Когда все сии каждодневно встречающиеся упражнения ей наскучили, то возымела она охоту стрелять кого заблагорассудится, стреляли из окна в мимо пролетающих ласточек, ворон, сорок и тому подобных».

Освоившись с новой для нее ролью императрицы, Анна убедилась в прочности своего положения и все больше и больше уклонялась от государственных обязанностей.

— Государыня у нас дура и резолюции от нее никакой не добьешься, и ныне у нас герцог что захочет, то и делает, — откровенничал в узком кругу вошедший в силу Артемий Волынский.

Дошло до того, что Анна издала указ, по которому подпись трех кабинет-министров приравнивалась к подписи ее, императрицы.

Вошел в силу Бирон и творил что и как хотел. «Герцог и герцогиня Курляндские... пользуются таким фавором, что от их сумрачного взгляда или улыбки зависит как счастье, так и бедствие целой империи, т. е. настолько, насколько зависит первое от благосклонности, а второе от немилости, — сообщала свои впечатления в Лондон леди Рондо. — Здесь, впрочем, так мало людей, которые не могли бы подвергнуться немилости, что весь народ находится в их, т. е. Биронов, власти. Герцог очень тщеславен и вспыльчив... часто чувствует к одному и тому же лицу такое же отвращение, как чувствовал прежде расположение, он не умеет скрывать этого чувства и высказывает его самым оскорбительным образом... Он имеет предубеждение против русских и выражает это перед самыми знатными из них так явно, что когда-нибудь это сделается причиною его гибели».

Между делом услужливые царедворцы нашептывали Анне, что настала пора свести прошлые счеты. Давно затаила она неприязнь к Дмитрию Голицыну, одному из «верховников». Нашелся повод, и князь сам «подставился» по незначительному случаю. Ему перевалило за семьдесят лет. Анна лично творила «вышний суд», который приговорил престарелого князя к смертной казни. И на этот раз императрица смилостивилась: «И хотя он, князь Дмитрий, смертной казни и достоин, однако ж мы, наше императорское величество, по высочайшему нашему милосердию, казнить его, князя Дмитрия, не указали, а вместо смертной казни послать его в ссылку в Шлиссельбург и содержать под крепким караулом».

На какое-то время страсти вокруг трона в Петербурге улеглись, недовольные вельможи внешне поутихли, и первый кабинет-министр Остерман решил испытать фортуну на южных рубежах.

Слава Богу, что правительница России не обращала внимания на внешние дела и не мешала проводить свою линию Андрею Остерману. А планы обрусевший вестфалец, протеже Великого Петра, задумал обширные: мало того, чтобы осуществить несбывшиеся мечты своего покровителя, где-то в тайниках души он мечтал и превзойти его в завоеваний выхода в Черное море.

Едва утихомирились поляки, Остерман призвал двух президентов Военной и Адмиралтейств-коллегии. Помнил и чтил заветы преобразователя России — о двух руках потентата. В какой-то мере облеченный большой властью, не страдавший пороками алчности, подобно Бирону, первый кабинет-министр чувствовал себя вольготно и действовал без помех, когда судьбы державы решались в сражениях дипломатических и военных.

Только что получил он обнадеживающее донесение из Константинополя от посланника Алексея Вешнякова: «Страх перед турками держится одним преданием. Теперь турки совершенно другие, чем были прежде. Все как будто предчувствуют конец своей беззаконной власти, и да сподобит всевышний Ваше величество ее искоренить».

Поэтому и разговор с Минихом и Головиным Остерман начал с главного:

— Нынче хан Каплан-Гирей, набегая в Кабарду, вторгся в наши земли и разорил их, тем повод нам выдал войска наши в Крым двинуть.

Слушая кабинет-министра, Миних довольно потирал подбородок.

— Видимо, войну Турции объявим? — Миних давно лелеял задумку, где бы после успеха под Данцигом применить свои познания.

— Не угадал, фельдмаршал, — буркнул Остерман и положил руку на карту. — Осенью направишь корпус генерала Леонтьева в Крым, войну османам объявлять не станем. Крымцев, мол, наказываем. Но сие токмо прелюдия.

Остерман выжидающе помолчал, оглядывая собеседника.

— Ранней весной двинемся в Крым всей силой с двух сторон. По Днепру и Донцу начнем с Азова, ключ от моря. Всюду без морской силы не обойтись.

Остерман перевел взгляд на Головина.

— Тебе ведомо, Змаевич на Дону изготовил пушечных прамов полсотни и галер столько же. В Брянске для подмоги на Днепре и у моря, на верфях замешкались. Надобно там теребить Дмитриева.

Остерман, как всегда казалось, непроницаемо хранил безразличие на лице, но все же едва заметно улыбнулся краешком губ, сказал:

— Начнем штурм Азова, тогда и войну объявим Порте. А там, с божьей помощью, и Черное море у басурман отвоюем.


Понт Эвксинский, как называли Черное море древние греки, издавна служил связующей акваторией для торговых связей и ареной борьбы народов.

Во времена Рюрика киевский князь Олег воевал на судах Царьград, Константинополь, столицу Византии. Нашествие османских турок навсегда отрезало этот благодатный край от европейских стран. Но поскольку Стамбул, переиначенный турками из Константинополя, лежал на важнейших торговых путях между Европой и Азией и здесь пребывал турецкий султан, все европейские державы посылали сюда своих лучших дипломатов.

Отправляя к султану Ивана Неплюева, царь сохранил за ним все привилегии морского офицера. Вначале за успехи пожаловал чином капитана первого ранга. Апраксин чтил заветы Великого Петра, Неплюев стал при нем капитан-командором, а затем и шаутбенахтом, то есть контр-адмиралом. Того ни прежде, ни после Неплюева не случалось в дипломатических апартаментах Коллегии иностранных дел.

В прошлом, 1735 году Неплюев стал прибаливать и запросил отзыв для лечения. Вместо него резидентом назначили Алексея Вешнякова. Передавая ему дела, Неплюев вводил его в курс дела:

— Послы Швеции да Франции испокон, сколь помню, ужами вьются перед турками, дабы нас, россиян, отсель выжить. Более того, ночью спят и во сне видят, как бы подлость нам какую свершить. Натравливают султанских чинов, визиря да рейс-эфенди[29] супротив нас, дабы те всякие подлости в уши султану нашептывали.

Неплюев долго, не один день терпеливо объяснял тонкости интриг, заводимых недругами России.

— Им што, втравить султана супротив нас в войну, а самим, хотя бы тем же шведам, позариться на наши северные земли. Когда в Польше свара заварилась с Лещинским, шведы да французы каждодневно науськивали турок супротив нас.

Вешняков хорошо помнил и знал всю подоплеку этих интриг по переписке с Коллегией иностранных дел, где он тогда служил.

— Особо, Алексей Андреевич, опасайся происков Вильнева, француза. Он воду мутит каждый год. Сам ведаешь, крымский хан за Кабарду вступился, калмыков возбуждает против нас, а Вильнев все прошлые лета подстрекал рейс-эфенди. Покуда Лещинский из Данцига не сбежал, Вильнев только и мечтал, как бы турки войной на нас пошли.

Прощаясь, Неплюев кивнул в сторону южной окраины. Где-то там, среди минаретов, высились крепостные стены Едикуле, мрачного Семибашенного замка.

— Меня-то беда миновала, в Едикуле не привелось отсиживаться, как графу Толстому, Шафирову да Шереметеву генералу. Гляди, остерегайся, но и не падай духом, ежели беда какая приключится. Россия о тебе помнить будет, завсегда вызволит.

Даже зимой обширная бухта Золотого Рога необычно живописна. Над зеркальной гладью носятся неугомонные чайки, чиркая крыльями по воде. Вдоль длинных причалов торгового порта Галаты выстраиваются сотни больших и малых судов из Дальних морей и океанов. Венецианские, испанские, африканские купцы, торгаши Ост-Индской компании и степенные британцы, французы и генуэзцы — кого только не встретишь на пристанях и в торговых рядах. Изредка, словно диковинки, мелькают и русские купцы, потеющие в засаленных кафтанах.

Прохаживаясь вдоль бесконечно длинных торговых рядов, резидент Вешняков воочию убеждался, как наживаются на торговле и султанские таможенники, и левантийские, греческие, генуэзские и прочие купцы.

Такие прогулки Вешняков совершал обычно с утра, а отдохнув, в послеобеденное время, ближе к вечеру, отправлялся коротать время в гости к австрийскому посланнику.

В последнее время его все чаще вызывают в Порту[30], главный дворец, и встревоженный рейс-эфенди в очередной раз высказывает тревогу о походе русских войск в Крым. Приходится каждый раз ловчить, изворачиваться, ссылаться на то, что Крымский хан нарушает границы России, и к тому же он не является подданным султана, а лишь его союзник.

Каждый такой визит Вешняков вынужден обставлять для ублажения турок подарками. Для рейс-эфенди обязательно пару-другую соболей, для чиновников рангом пониже — и подарки поскромнее.

Быстро промелькнули для Вешнякова первые месяцы в Стамбуле. Ранней весной нагрянула беда, которую предвидел Неплюев. В первых числах апреля во дворе русского посланника появился турецкий чиновник. Без обычных церемонных поклонов он сухо передал секретарю посольства приглашение для резидента.

— Великий визирь ожидать будет его в Диване[31].

Когда чиновник скрылся, встревоженный секретарь направился к Вешнякову.

— Сие неспроста, Алексей Андреич, — за многие годы старый служака до тонкостей знал обычаи и нравы турецкого этикета. — Положено вас в Порте принимать, а Диван означает принижение.

Слушая секретаря, Вешняков думал о другом. Вчера прискакал запыленный гайдук из Киева, привез весьма срочный пакет. В последнее время каждый раз, распечатывая почту из Петербурга, Вешняков ловил себя на мысли, что наконец-то все определится, пришла ожидаемая резидентом нота с объявлением войны. Вчера это волнение улеглось разом, и как-то полегчало на душе: в конверте оказалась та самая бумага.

Теперь Вешняков мог лишь гадать, известно ли о ноте великому визирю. Так или иначе — семь бед, один ответ. Присланную бумагу вручать надо сегодня.

— Мне ведома причина, — просто ответил Вешняков секретарю, — ты наряди-ка со мной переводчика и канцеляриста. Сам оставайся здесь. Вскрой все архивы, все, что тайное и не должно туркам попасть в руки, предай огню. Нынче я передам визирю весточку о войне с турками.

Соблюдая все церемонии, в сопровождении гофмейстера, чауш-паши, переступил Вешняков порог большого зала Дивана. Вдоль стен сидели на шелковых подушках министры, щеголяя друг перед другом богатством тюрбанов и сверкающими алмазами и сапфирами на кольцах. Как обычно, великий визирь сидел в углу на расшитой золотом софе.

Не успел Вешняков развернуть ноту и с поклоном передать ее визирю, как тот резким движением руки остановил его и что-то произнес по-турецки.

— Он говорит, что вы все время его обманывали, русские лживы, и сейчас, когда вы опять будете его одурачивать, русские полки штурмуют Азов и вступают на земли Крыма.

Выслушав переводчика, побледневший Вешняков молча, с поклоном протянул визирю ноту.

Тот небрежно вырвал ее из рук резидента и, не глядя, передал толмачу. Когда тот зачитал главное, о чем шла речь, о войне, визирь вскочил и, гневно раздувая ноздри, гортанно закричал, указывая рукой на дверь.

Вешняков правильно истолковал красноречивый жест визиря и, пятясь, вышел из зала. Вслед ему неслись крики, которые он понимал без перевода:

— Аллах да покарает неверных!

В приемной зале чауш-паша загородил дорогу и бесцеремонно протянул руку в сторону:

— Вам придется подождать здесь указания высокочтимого султана о вашей дальнейшей судьбе.

Решение султана объявили вечером, перед заходом солнца.

С этой ночи потянулись долгие месяцы томительного пребывания Вешнякова в сырых подземельях Семибашенного замка.


Гнев великого визиря объяснялся просто. В эту кампанию 1736 года русские полки безусловно брали верх над турками.

Корпус фельдмаршала Петра Ласси наглухо обложил гарнизон Азова, с моря доступ к крепости преградили суда Донской флотилии контр-адмирала Петра Бредаля. Турецкие линейные корабли, фрегаты и галеры с помощью и припасами маячили на горизонте. Мелководье мешало войти им в устье Дона. Перегружать подмогу на мелкие гребные суда турецкий адмирал не решался. Разведка донесла, что на подходе к устью ощетинились на судах три сотни орудий русской флотилии. Вступать с ними в схватку мелким судам было бессмысленно.

Целый месяц ожидал в раздумье капудан-паша, в конце концов несолоно хлебавши увел турецкую эскадру. Потери оказались мизерными.

В середине июня Азов капитулировал. Войска потеряли менее двухсот человек убитыми, флотилия Бредаля — два десятка.

На противоположном фланге успешно развивали наступление корпуса Миниха. Днепровская армия в мае подошла к Перекопу. Отряд генерала Леонтьева отправился занимать важную крепость Кинбурн на подходе с моря, а основная сила успешно штурмовала и овладела укреплениями Перекопа. Пехота и казаки вступили в Крым, татарская конница отчаянно сопротивлялась, пытаясь контратаковать русских, но все ее попытки были отбиты. Вскоре на западе, у Евпаторийского залива, пала крепость Гизлев, а спустя десять дней войска без сопротивления вошли в столицу ханства Бахчисарай. Все, казалось, содействовало успеху, но подвела непривычная жара и засуха. Казачьи лошади остались без корма, люди изнывали от жажды, начались повальные болезни. Миних ожидал подкрепления и содействия от Донской армии Ласси, но там только в конце лета овладели восточным берегом до Таганьего Рога. Продвижение на запад приостановилось из-за недостатка провизии, фуража и десантных судов Донской флотилии.

Миних решил не рисковать, приказал подорвать укрепления Перекопа и отойти на зимние квартиры в Украину.


Кампания 1737 года началась необычно рано. Положение России в ту пору было не совсем завидным. Персия, нарушив обязательства, заключила договор с Турцией. Австрия, на первый взгляд союзница, всячески затягивала вступление в войну с Турцией. Слишком прыткими казались ей продвижения русских полков к берегам Черного моря.

Боевые стычки начали татары. Озлобясь за летние неудачи, крымская конница по зимнему льду перешла Днепр, опустошила украинское междуречье между Ворсклой и Псёлом.

Миних собрал генералитет, ставил задачи, пригласил и Головина.

— Армия на Днепре пойдет к морю штурмовать Очаков, а после двинется к Бендерам.

Генералы поглядывали на карты, а Миних подмигнул Ласси, хотя втайне и завидовал его славе и авторитету среди солдат и офицеров.

— Ты, фельдмаршал, будешь воевать Крым. Пройдешь по-над берегом к Перекопу и двинешься дальше.

Фельдмаршал Миних строго посмотрел на Головина:

— Твоих морячков, адмирал, что-то не видно на Днепре. Не знаю, как под Азовом, а мне прошлым летом подмоги с воды не было видно. Накрути хвосты Дмитриеву-Мамонову.

— Хвосты лошадям крутят, фельдмаршал, — огрызнулся президент Адмиралтейств-коллегии, — от Брянска суда летят не на крыльях, а кругом пороги на Днепре.

— То дело не мое, а без судов мне виктории не сотворить, — пробурчал недовольный Миних.

Среди молчания раздался успокоительный смешок Ласси:

— Не могу нахвалиться на тезку Бредаля, всюду поспевает, и мне подспорье от него весомое...

— Верно говоришь, Петр Петрович, моряки нас на суше никогда не подводили, — поддержал старого приятеля генерал Румянцев. С морем его не раз сводила служба в прошлом, при Петре I.

Год назад Остерман настоял, чтобы Миних взял себе в помощники Александра Румянцева. Два года назад, по его же, Остермана, ходатайству, Анна назначила опального генерала сначала казанским губернатором, а потом в Астрахань. Остерман знал, что Румянцевы в своей деревне жили очень скудно, жена его, Мария, продала все свои драгоценные украшения, чтобы как-то продержаться. В успехах же незадачливого Миниха в прошлую кампанию больше «повинен» был Румянцев. Что касается упущений в Днепровской флотилии, то виноватых здесь сыскать было трудно.

Создавал верфи в Брянске еще Петр I, когда задумывал после Персидского похода отвоевать у турок Причерноморье. Да не успел свершить задуманное, и верфи забросили. Потом Остерман велел начать строить суда, но бумаги — дело мертвое. А суда строили мастера неопытные, на скорую руку, иногда на глазок, не зная броду.

Весной Дмитриев повел отряд из 350 судов вниз по Дунаю на помощь войскам Миниха для переправы через реку. И тут-то только прояснилось, что поперек Днепра скалистые пороги не пропускают глубокосидящие дубель-шлюпки и кончебасы[32].

Мастерили суда вслепую, не было ни твердой руки, ни светлого ума сверху, а только в канцеляриях писали циркуляры, на место никто не выезжал да и не болели за морскую мощь державы, как прежде.

Большая часть судов разбилась на порогах, но армию Миниха, семьдесят тысяч, все-таки переправили у Переволочны через Днепр. Войска через месяц подошли к Очакову. Оказалось, до сих пор Днепровская флотилия не доставила осадную артиллерию и провизию. Миних разбушевался на моряков, но решил взять Очаков с ходу. Отбив вылазки турецкого гарнизона, русские штыковой атакой, штурмом овладели крепостью. Как обычно, Миних в донесении втрое увеличил потери неприятеля и на столько же сократил собственную убыль в войсках.

В донесении он высказал то, о чем мыслил Петр I (собственно, и наступали войска по следам петровского фельдмаршала Шереметева). «Я считаю Очаков, — доносил Миних, — наиважнейшим местом, какое Россия когда-либо завоевать могла и которое водою защищать можно. Очаков пересекает всякое сухопутное сообщение между турками и татарами крымскими и буджакскими, и притом держит в узде диких запорожцев, из Очакова можно в два дня добрым ветром в Дунай, а в три и четыре в Константинополь поспеть, а из Азова нельзя. Поэтому слава и интерес Ее Величества требуют не медлить ни часу чтоб такое место утвердить за собою... В Брянске суда надобно достраивать и послать туда искусного и прилежного флагмана и мастеров, взять в службу старых морских офицеров из греков, которым Черное море известно; на порогах при низкой воде осенью большие каменья подорвать, чему я велю сделать пробу. От состояния флотилии и от указа Ее Величества только будет зависеть, и я в будущем году пойду прямо в устье Днепра, Дуная и далее в Константинополь».

Все верно излагал Миних и замах сделал завлекательный, аж до Царьграда, но только «смотрел на флот, как на перевозочное средство, а не как на самостоятельную боевую силу». Не хватало широкого кругозора, понимания коренных интересов России на Черном море.

Императрица его донесение и в глаза не видела, попало оно первым делом к Остерману. Канцлер сделал выговор Головину:

— Прав Миних в одном: ему без помощи на воде не обойтись. Перемени-ка ты Дмитриева-Мамонова.

— Некем, никого не осталось, — пожал плечами Головин, — один Сенявин при мне, самому потребен.

— Ну, ну, и пошли Наума, он совладает.

Приехав в Брянск, Наум Сенявин снарядил шлюпку и двинулся вниз по Днепру. За ним двинулись восемьдесят дубель-шлюпок. Через месяц они опоясали другой лиман у крепостных стен Очакова. Поспели как раз вовремя. От Гаджибея показалась турецкая эскадра галер. Завидев русскую флотилию, турки остановились, а затем скрылись за горизонтом.

Наум Сенявин взялся за перестройку. Верфь в Брянске прикрыл, и суда начали строить ниже порогов, у Хотицы.

— Не зря здесь запорожцы ладили свои чайки и хаживали аж до Босфора, — посмеивался Наум Сенявин, посматривая иногда на карте в сторону Азова: «Как-то там у Бредаля?»


Ласси не напрасно хвалил моряков. Он даже гордился, что они с Бредалем понимают друг друга с полуслова.

В то время когда Миних покрикивал на работных людей с лопатами у ладожского канала, генерал Ласси с десантом не раз переправлялся в Швецию, бил шведов, обратил их в бегство и гнал чуть ли не до Стокгольма. В те времена зародилось у Ласси дружелюбие с Апраксиным, Михаилом Голицыным у Гренгама, не раз взаимодействовал он и с Бредалем.

Потому-то и в нынешней кампании армия Ласси без раскачки двинулась на запад. Недавно произведенный в вице-адмиралы, Петр Бредаль, приняв на 320 лодок 14 пехотных полков, направился к реке Кальмиус. Караван из нескольких отрядов растянулся от Азова до устья реки на десятки миль. Всюду не поспеешь, но под рукой у Бредаля появился добрый помощник, капитан 3-го ранга Петр Дефремери. Он сам напросился с Балтики в гущу вооруженных схваток на юге России, и Бредаль без раздумий взял его к себе.

Еще одна немаловажная перемена произошла в окружении у командующего Донской флотилией. Бредалю положен был по штату адъютант. В понятии штатских, да и некоторых военных людей, такая должность ассоциируется обычно с образом какого-то лица, исполняющего лакейские действия. На самом деле, латинское происхождение этого слова объясняет его основную функцию как помощь.

Действительно, в придворных кругах, где должности адъютантов весьма часто занимали даже генералы, их обязанности сводились в основном к оказанию различных услуг царственным особам.

Боевым командирам адъютант прежде всего служил не только помощником, но и заместителем. Он должен был знать назубок не только все предстоящие действия в подчиненных его начальнику войсках, но и быть сведущим в замыслах своего командира. В свою очередь, незаурядный начальник всегда посвящал адъютанта в свои планы, особенно перед боевыми схватками с неприятелем. В бою всякое может случиться, и адъютант каждый миг должен был быть готов заступить на какое-то время на место своего командира.

Далеко не каждому офицеру приходилась по плечу такая должность, да и начальник выбирал себе помощника по нутру.

Прошлую кампанию у Бредаля состоял флигель-адъютантом мичман Спешнев, офицер исправный, но нерасторопный, не всегда и все схватывал на лету и мог быстро и грамотно воплотить в циркуляры и донесения мысли адмирала. А от этого иногда зависели и успехи дела, а зачастую и жизнь людей. Да и сам Спешнев просился отпустить его на строевую должность, на корабли, поближе к матросам.

И тут Бредаль вспомнил своего юного питомца. Встречал как-то мельком зимой в Кронштадте смекалистого мичмана Григория Спиридова. Спросил о нем у Мишукова.

— Из молодых, да ранний, — усмехнулся Мишуков, — море любит, дело знает, порядок уважает.

— А как эпистолы маракует?

— Читывал я его цидульки, слог понятный и краткий...

Так совпало, что Григорий Спиридов покидал Кронштадт одновременно с Алексеем Сенявиным.

Вместе с братом они получили назначение на Днепровскую флотилию, к Науму Сенявину.

— Батюшка нам холку натрет, — чесал затылок Алексей, прощаясь со Спиридовым, — он родственных уз не признает, а спрашивает по строгости, вдвойне...

Вице-адмирал Бредаль не ошибся в выборе. Ни на один шаг теперь в походе он не отпускал от себя Спиридова. Да тот и сам нутром быстро уловил общий настрой своего начальника и настырно вникал в способы и методы решения им разнообразных задач в морском деле, успех которого теперь в какой-то мере зависел и от его, Спиридова, способности и добросовестности.

Почти все приходилось делать на ходу. Флот неотступно двигался к Геническу, прикрывая левый фланг армии Ласси со стороны моря. А турки в этом году подготовились не в пример прошлой кампании.

Сопровождая флотилию, вдали постоянно маячили один или несколько линкоров в окружении фрегатов и других судов для действий на мелководье. Турки только и ждали удобного момента, чтобы напасть на отбившиеся русские суда. Вскоре случай подвернулся. Флотилию Бредаля на пути к Геническу захватил жестокий шторм. Один из ботов под командой матроса первой статьи Афанасия Патрушева ночью отстал от флотилии и был занесен к неприятельскому, крымскому берегу.

Когда рассвело, стоявший на носу наблюдателем матрос первым заметил неприятеля.

— По носу, никак, басурманский каюк! — крикнул он немедля Патрушеву.

В несколько томительных мгновений Афанасий оглядел берег, горизонт.

— Правый борт, все пушки товсь!

Матросы встревоженно смотрели на командира — у турецкого фрегата втрое больше орудий да и калибр в два-три раза превосходит.

Через несколько минут, едва бот развернулся, вокруг него поднялись всплески от ядер первых залпов турецкого корабля; в утренней тишине послышались гортанные голоса возбужденных турок, предвкушавших легкую добычу.

— Затаись, залп не давать, пушки все на правый борт. — Патрушев пристально смотрел на приближающийся корабль.

Турки, считая, что дело сделано, прекратили огонь, приближаясь к борту, спустили паруса...

Внезапно вся лодка сверкнула пламенем, окуталась дымом. На палубу фрегата посыпались ядра, там начался пожар. Раздались проклятия раненых турок. Тем временем бот Патрушева, сделав еще два метких залпа, быстро, на веслах уходил от фрегата.

— Навались, братцы, навались! — Афанасий весело посматривал на удаляющийся фрегат, где кричали турки, поглядывая на обмякшие от безветрия паруса...

Выслушав доклад Патрушева, Бредаль расцеловал его и, подмигнув Спиридову, произнес:

— Сочиняй, мичман, сей же час приказ, надобно молодцов отблагодарить.

В тот же день на флотильских ботах и других судах огласили приказ Бредаля:

«...Матроса I статьи Патрушева за верныя и ревностныя к службе Ея И. В. перед неприятелем добрые поступки и для их и прочих смотря на то приохочиванье пожаловал его Патрушева в комплект в квартермейстеры и к награждению Ея И. В. милости не в зачет по окладу против матроза I статьи, без вычету за четыре месяца выдать денежного жалованья, а бывшим с ним на лодке матрозам II статьи, каждому за два месяца».

В конце июня пятьсот судов Бредаля вошли в пролив у Гнилого моря Сиваша. Ласси с Бредалем осмотрели на лодке окрестности. Ласси хитро щурился на солнцепеке.

— Хан ждет меня у Перекопа, а мы его проведем. — Фельдмаршал вскинул руку вдоль уходящей косы Арабатской стрелки.

— Наводи-ка, Петруша, направной мост из твоих посудин, — продолжал он, — мои солдатики споро перетащат пушки, и двинемся мы в Крым.

Сказано — сделано. Спустя десять дней армия Ласси двинулась в Крым, а горизонт закрыло распущенными Парусами. Запоздало объявилась турецкая эскадра, линкоры, фрегаты, галеры. Открыли пальбу по судам Бредаля, а они ушли на мелководье и ядра шлепались в воду, не причиняя вреда. К вечеру разыгрался сильный шторм, половину лодок Бредаля выбросило на берег. Адмирал приказал снять пушки, соорудить батарею на мысу.

Турки бросились было высаживать десант, но кинжальный огонь отогнал их от берега, и вскоре турецкая эскадра, убедившись в бесплодности своих усилий, ушла в море. Турки решили отыграться у Азова.

Ласси, отправляясь навстречу спешившему от Перекопа войску хана Фетха-Гирея, посетовал Бредалю:

— Азов без прикрытия должного остался, надобно оборону тамошнюю подкрепить. Доносят мне, турок на море объявился. Заодно и болезных солдатиков у меня прихватить десятка три-четыре, амуницию лишнюю забрать.

— Добро, — согласился Бредаль и подозвал Спиридова: — Изготовь сей же час приказ. Мичману Рыкунову на первом мортирном боте следовать к Азову, сопровождать дюжину лодок. — Бредаль на минуту замолк, размышляя. Путь дальний, плыть в одиночку. — Старшим, укажи, пойдет каптри Дефремери.

Оповестив Дефремери и Рыкунова, Спиридов принес приказ на подпись Бредалю.

— Молодцом, ловко ты прописал Дефремери на все случаи. Позови его ко мне, а потом пускай на приказе подпись учинит, от нее не отвертишься.

Выйдя от Бредаля, повеселевший каптри читал приказ в канцелярии:

«Неприятелю, каков бы он силен ни был, отнюдь не отдаваться и в корысть ему ничего не оставлять. Впрочем, имеете поступать по регламенту и по прилежной своей должности, как честному и неусыпному капитану надлежит».

Дефремери лихо расписался и пошел, посвистывая, к пристани. Вечером мортирный бот отошел от причала, на выходе его поджидала дюжина лодок.

— Паруса поднять! — кивнул Дефремери боцманмату Рудневу и повернулся к недовольному мичману Рыкунову: — Не горюй, мичман, принимай команду, а на лодки передай — весла на воду, пускай в кильватер пристраиваются.

До Федотовой косы отряд добрался благополучно. Вечерело, ветер стих. Оглядывая горизонт, Дефремери заметил на юге одинокий парус.

— Не по душе мне эта холстина, — передавая зрительную трубу Рыкунову, промолвил каптри. — Передай на все лодки: уходить по-над камышами на вест и пробираться к Азову по способности.

Коротка летняя ночь, к рассвету ветер посвежел, только бы и сниматься с якоря, но не спавший всю ночь Дефремери помрачнел:

— Вишь, обложили нас, как медведя в берлоге.

В предрассветной мгле вдали грозно ощетинился пушками линейный корабль, а в обе стороны от него дугой, веером рассыпались парусники и галеры.

— Не осилить нам такую громаду, — протяжно вздохнул Рыкунов, но его перебил каптри.

— Значит так, шлюпки немедля за борт, на них всех раненых, остальным в воду и на берег, в камыши, уходить подалее. — Дефремери говорил громко, вся команда на верхней палубе замерла. — Кто по доброй воле, пускай остается. А сей же час канонирам снарядить мортиры и порох на палубу до крюйт-камеры насыпать.

Не прошло и получаса, на воде зашлепали веслами шлюпки: держа над водой ружья, уходили к берегу матросы, оглядываясь на осиротевший первый мортирный бот. На его борту замерли на мгновение, как бы прощаясь с товарищами, каптри Дефремери, боцманмат Руднев и безымянный матрос. А турки тем временем подошли к боту на пистолетный выстрел и, заметив, что судно опустело, не стреляли.

И вдруг борт русского судна опоясался огневым залпом мортир.

— Алла!!! — завопили турки на всех галерах и с яростью ринулись к боту на абордаж.

Замерли на берегу матросы, сдернув мокрые шляпы. Вначале взметнулось над ботом белое облачко порохового дыма, следом сверкнуло яркое пламя и все враз загрохотало...

«И тогда загорелся весь бот и видели-де, что он, капитан Джефремери, упал на том боту в огне, и конча на том боту он капитан Джефремери и боцманмат и матрос сгорели, а бот начало рвать».

Так, не сдаваясь врагу, уходили из этой жизни русские моряки, так смыл своей кровью некогда позорное пятно своего прошлого офицер русского флота, француз от рождения, капитан 3-го ранга Петр Петрович Дефремери.

Помянув погибших, продолжали исполнять свой долг моряки. Для Спиридова боевые будни начинались каждодневным напряжением, неделями без сна и отдыха. К тому же Бредаль, повидав в деле Спиридова, обрадовался, что не ошибся. Распознав в нем истинного моряка, опытный адмирал умело направлял молодого мичмана не только выверенными галсами, но и стремился, чтобы Спиридов почаще следовал нехожеными фарватерами. Спиридов, в свою очередь, внимательно присматривался к опытному командиру. Бредаль имел в распоряжении только малые суда с небольшой артиллерией, приспособленные для действий у побережья. Однако против большого корабельного флота турок — линейных кораблей, фрегатов, галер — он искусно использовал маневр и постоянно держал неприятеля в напряжении.


Турция, казалось, уже сожалела, что ввязалась в войну с Россией. На Днепре русские овладели крепостями Очаков и Кинбурн, их суда вышли в Лиман, в Крыму терпел поражение хан Фетха-Гирей. А тут еще вступила в войну с Турцией и Австрия, по договору с Россией.

В разгар лета у Миниха появились турецкие парламентеры, запросили перемирия. Миних вызвал своего расторопного адъютанта, майора Манштейна:

— Снаряжай нарочных в Петербург и в Крым к Ласси. Мы теперь на коне, турки у нас в ногах.

Смолкли на время пушки, заговорили дипломаты. Остерман отряжал на переговоры с турками Петра Шафирова и Ивана Неплюева.

Пятнадцать лет назад вице-президент Коллегии иностранных дел Шафиров тянул из «грязи» Остермана, подталкивал по служебной лестнице. Теперь роли переменились, но Остерман выдерживал почтительный тон.

— Османы тебе, Петр Павлович, ведомы не понаслышке, — начал степенно Остерман, — но нынче они к нам на поклон: в Немирове их депутация ждет тебя.

Остерман протянул Шафирову полномочную грамоту.

— Надлежит нам спросить у них сполна, тут все указано и на том тебе стоять твердо.

Остерман не столько излагал, теперешние нужды России, сколько заботился о грядущем.

— Надлежит нам переделать все прежние договоры с турками, для спокойствия земли Кубани и Крыма, от Дона до Дуная, должны к нам отойти, отныне по Черному морю суда наши свободно плавать будут.

Были и другие претензии. Но Остерман, упоенный военными успехами, проглядел коварство турок и их подстрекателей — французов и англичан.

Протянув канитель два месяца, турки, собравшись с силами, отогнали австрийцев, прервали переговоры и возобновили военные действия.

Следующая кампания на Днепре началась печально. Разразилась чума, и одной из первых ее жертв оказался Наум Сенявин. Моровая язва косила людей на ходу. Из ста тысяч от чумы погибло не менее трети.

Ввиду явного, двойного, превосходства турок Миних не форсировал Днепр и отошел к Киеву, флотилию по Днепру повел Мамонов, которого в пути тоже сразила чума.

В Азовском море турки намертво блокировали мощной эскадрой и отрезали от моря флотилию Бредаля у Федотовой косы. После долгих раздумий Бредаль приказал снять и перевезти на берег все пушки и припасы, а суда в конце концов пришлось взорвать, чтобы они не достались врагу. Армия Ласси, оставшись без поддержки и питания с моря, покинула Крым и ушла на Украину. Одержать верх над турками без флота оказалось невозможным. К тому же Австрия, втайне от союзной России, пошла на мировую с турками, а воевать в одиночку было бессмысленно.

Так уж получилось, что полномочным представителем России на мирных переговорах с турками в Белграде оказался ярый недоброжелатель русских — ловкий француз маркиз де Вильнев. Он сделал все, чтобы Россия осталась «на бобах», несмотря на жертвы, 100 тысяч россиян, потерянных за время войны.

Посол Франции в Стамбуле Вильнев, сверх ожидания в Париже, добился того, чтобы Россия опять лишилась возможности содержать в Черном и Азовском морях военный и торговый флот. Жалкие крохи — Азов со срытыми укреплениями — вот и все, что получила Россия. Мечты Остермана развеялись по ветру...

Смолкли пушки, в Азов степями, по суше тянулись обозы с орудиями, амуницией, больными матросами.

Заканчивая свое пребывание в Азове, захворавший Петр Бредаль диктовал донесение императрице, описывая последние будни Азовской флотилии: «Того же числа в ночь работу нашу окончили, мы с степи обрылись и сделали кругом себя ретраншемент, а лодки притащили к самому берегу, на мель, так что какое б от них неприятельского флота сильное нападение не было, опасности не признавается. Июня 19-го числа по ордеру генерал-фельдмаршала Ласси отправился сухим путем в Азов, понеже в здоровье весьма слаб нахожусь, також и для исправления В.И.В. дел. А тамо более для меня дел не касалось, ибо лодки притащены к самому берегу и сколько возможности моей было, как В.И.В. всенижайший верный слуга, со усердием, не жалея жизни моей, исполнил и диверсию противу неприятеля учинил, и оный неприятель со всем своим противу наших лодок великим флотом, атакировав, стоит и милостью Божию и счастием В.И.В., хотя они и сильные нападения чинили, однако никакого вреда они нам сделать не могли. А во отбытие мое команду над всеми морскими служителями и над лодками поручил от флота капитану Толбухину, а над прочими бригадиру Лукину и ему, капитану Толбухину, велел быть под главною командою у него бригадира Лукина.

А сего июля 3-го дня прибыл в Азов и ныне здесь обретаюсь».

По прекращении военных действий Бредаля вызвали в Петербург. Сопровождал его, как положено, адъютант.

Три года не был в столице Спиридов. Бывшие однокашники и друзья делились новостями, спрашивали о стычках с турками на юге.

Одна из первых новостей ударила обухом по голове.

— Овцын-то ныне в матросах, сказывают, Беринг его приютил.


Пять лет назад Овцын добился назначения в Великую экспедицию. Ему доверили обследовать морской путь от Оби до устья Енисея.

Три навигации пытался лейтенант Дмитрий Овцын пробиться из Обской губы к Енисею, и каждый раз непроходимые торосы преграждали дорогу. Не хватало продовольствия. Среди экипажей матросов свирепствовала цинга, не миновала она и командира. Но невзирая, что он страдал «цинготною болезнью, так что ни на которую ногу приступить не мог» и имел «животную и грудную болезнь, отчего и харкал кровью», Дмитрий Овцын упрямо пробивался сквозь льды на восток. Зимою Овцын спускался по Оби в Березов. Здесь он сблизился с ссыльными Дологорукими — князем Иваном, его женой Натальей и сестрой Екатериной Алексеевной — опальной «нареченной невестой» Петра П.

В их компании появился тобольский подьячий Осип Тишин, друживший с Иваном. Зачастил он из Тобольска, приглянулась ему Катерина. Как водится в глухомани, пьяное застолье обыденно. Захмелев, Иван частенько высказывался опасно:

— Нынче фамилия наша и род наш совсем пропали, а все это разорила... наша теперешняя императрица, так ее мать.

Тишин урезонивал его:

— Для чего такие слова говоришь?

— А ты что, донести хочешь? Тебе же голову и отсекут.

Тишин прикинулся своим, выведывал сокровенное у Ивана:

— Я-то не донесу, а пристав Петров настрочит на вас.

Иван ухмыльнулся:

— Майор Петров давно наш и нами задарен.

Исподволь Тишин стал домогаться Екатерины Долгорукой и предлагал ей сожительство. Та отвергала притязания и пожаловалась Овцыну.

Флотский офицер поступил по-рыцарски: вместе с приятелем жестоко избил подьячего. Затаив злобу, Тишин начал строчить доносы...

Для начала по инстанции испробовал майора Петрова, а тот промолчал. Тишин настрочил извет сибирскому губернатору. В Березове появился капитан Ушаков, втерся в доверие к Долгоруким, все выведал.

Ушаков уехал, а в Березов нагрянул караул, взяли под стражу 60 человек. Всех повезли в кандалах в Тобольск. Там-то судьба и свела Овцына с узниками...

Наконец-то лето 1737 года выдалось на редкость теплым, и два бота Дмитрия Овцына на всех парусах устремились вперед. Через месяц мореходы вошли в устье Енисея... Задача отряда была выполнена... Пополнив запасы, Овцын поднялся до Новой Мангазеи. Вскоре он поплыл вверх к Енисейску, а второй бот под командой лейтенанта Федора Минина на свой страх и риск отправился обратно.

— Нынче мне сообщили про неудачу Харитона Лаптева на Таймыре. Потому вместе со штурманом Стерлеговым возьмешь бот «Обь-почтальон» и отправишься на север.

Минин, не задерживаясь, отправился в устье Енисея, а Овцын выехал с докладом в Петербург. В Тобольске ему объявили указ «ея величества императрицы всероссийской», взяли под стражу и отправили в Петербург. На допросах лейтенант держался стойко, потребовал очной ставки с доносчиком. Адмиралтейств-коллегия отозвалась, что он «честный офицер» верный ея величеству слуга». Только это и спасло Овцына. Его разжаловали в матросы и сослали в Охотск, где Беринг взял его в адъютанты...

А между тем в Тобольске под пытками Иван Долгорукий не только сознался в своих словоизлияниях Тишину, но вспомнил о грехах восьмилетней давности. Сам рассказал, как сочинил подметное завещание Петра II, кто науськивал его из Долгоруких.

Прочитав показания молодого Долгорукого, императрица всполошилась, вспомнив свои страдания.

— Доставить всех Долгоруких в Шлиссельбург, — велела она Бирону, — да расспроси-ка ты их поприлежней, выведай всю подноготную.

Начальник канцелярии тайных розыскных дел генерал Андрей Ушаков у фискальных дел состоял с петровских времен, что требуется добыть у подследственных для правителей, знал наверняка и действовал сноровисто.

Осенью 1739 года Анна учредила для проформы «генеральное собрание», которое подтвердило за несколько часов приговор следователей, одобренный императрицей.

Ивана Алексеевича приговорили колесовать с отсечением головы, трем князьям вынесли приговор полегче, сразу отсечь голову, двух князей, Василия и Михаила, Анна Иоанновна помиловала — упекла до конца дней в Шлиссельбург.

За всеми делами недалекой императрицы просматривалась жестокая натура ее фаворита. Он безжалостно устранял всех, кто хоть как-нибудь мог в будущем стать на его пути.

С опаской поглядывал он на племянницу императрицы, дочь ее старшей сестры Екатерины, принцессу Анну Леопольдовну.

Несколько лет назад Анна Иоанновна задумала выдать ее замуж за принца Брауншвейгского Антона-Ульриха. Тогда же принца вызвали в Петербург и обвенчали с принцессой Анной. Еще не закончилась война на юге, а в Петербурге состоялась их пышная свадьба.

У герцога Курляндского появились реальные соперники, поэтому алчный Бирон стремился урвать побольше. «Бирон был так же жаден, как и жесток. У него была страсть к роскоши. Располагая бесконтрольно русской казной, можно было удовлетворить какие угодно вкусы. Казалось, ему было и этого мало. С небывалой жестокостью и врожденным презрением к человеческой личности он прибегал для удовлетворения своей жадности к зверским мерам. Он буквально грабил. Его доверенный, еврей Липман, которого Бирон сделал придворным банкиром, открыто продавал должности, места и монаршие милости в пользу фаворита и занимался ростовщичеством на половинных началах с герцогом Курляндским... Бирон советовался с ним во всех делах. Липман часто присутствовал на занятиях Бирона с кабинет-министрами, секретарями и президентами коллегий, высказывал свое мнение и давал советы, всеми почитательно выслушиваемые. Самые высокопоставленные и влиятельные лица старались угодить этому фавориту, который не один раз ссылал людей в Сибирь по капризу. Он торговал своим влиянием, продавая служебные места, и не было низости, на которую он не был бы способен». По неведомым причинам персону Липмана до сих пор историки обходят стороной...

После окончания войны с Турцией честолюбивый Миних возомнил себя победителем и чуть ли не спасителем России. Остерман посмеивался про себя: «Пускай тешится призрачной славой, только бы не овал нос в мои дела». А первого кабинет-министра заботили турецкие проблемы. В Белграде были подписаны предварительные условия мира, надлежало их ратифицировать. Остерман наметил послать в Стамбул генерала Румянцева, но завязавшаяся интрига с Артемием Волынским отсрочила отправку генерала.

Два года как императрица назначила вторым кабинет-министром Волынского. Весьма по нраву пришелся ей бывший конюший, потом обер-егермейстер. Немало усилий потратил он, организуя то охоту на птиц, зайцев, кабанов, то травлю волков и медведей. Верховная езда и уход за лошадьми сблизили его в какой-то мере и с Бироном, до поры до времени.

Отличавшийся прямолинейностью и грубостью, новый кабинет-министр начал рассказывать императрице, что «некоторые приближенные к престолу стараются помрачить добрые дела людей честных и приводить государей в сомнение, чтобы никому не верить».

Своих высказываний и взглядов на засилье немцев Волынский не скрывал от своих конфидентов, доверенных лиц. Среди них оказались и два моряка флота — капитан Александр Хрущов и вице-президент Адмиралтейств-коллегии Федор Соймонов.

Один из конфидентов, трусоватый по натуре князь Черкасский, предостерег Волынского:

— Остро писано. Гляди, ежели попадется в руки Остермана, то он тотчас узнает, что против него.

Читал эти высказывания, посмеиваясь и отмалчиваясь, Бирон, а сам доложил Анне о своеволии князя Волынского.

— Такую мудрую и умную императрицу наставляют, будто малолетнего государя.

Бирон и Остерман усмотрели в Волынском опасного соперника и ждали случая, чтобы его устранить, а тот сам дал повод. Как-то под горячую руку попал ему придворный пиит Тредиаковский, и князь его «бил по щекам и жестоко бранил». Поэт пришел с жалобой к Бирону и у него застал Волынского. Князь вытолкал поэта, а затем избил его палками. Тредиаковский пожаловался императрице.

Та колебалась, но Бирон настоял проучить Волынского:

— Либо ему быть, либо мне.

Сначала приставили караул к Волынскому и назначили следственную комиссию из семи генералов, и среди них Румянцева.

Следствие велось быстро и приняло новый оборот после признаний дворецкого князя, Кубанца. Ему-то князь доверял, как самому себе. Многое было правдой, но был и оговор. Волынский якобы мечтал о престоле. Хвастался древностью фамилии, хотел привлечь к себе гвардейских офицеров. «Замыслы хотел привести в действие тогда, когда погубит Остермана», — доносил дворецкий.

Узнав о показаниях Кубанца, Волынский произнес:

— Нам, русским, не надобен хлеб: мы друг друга едим и оттого сыты бываем.

По приказу Анны князя пытали, поднимали на дыбу, били палками. Многие грехи он признавал, но главного признания не добились — Волынский на корону не покушался. И тем не менее расправа была зверской: Волынскому вырезали язык и затем четвертовали, Хрущову и Еропкину отсекли головы, Соймонова били кнутами и сослали в Сибирь на каторгу.

Во время следствия к Румянцеву наведался сын из Сухопутного кадетского корпуса. С шести лет был он зачислен в солдаты, последние годы воспитывался дома в Алатыре вместе с сестрами. Год назад отец, возвратясь из опалы, определил Петра состоять при посольстве в Берлине, надумал пустить его по дипломатической линии, но, видимо, что-то не получилось. Любимец отца, пятнадцатилетний капрал выглядел не по годам бесшабашным и обратился с необычной просьбой:

— Дружок у меня, батюшка, закадычный, подпоручик Обресков Алексей, — Петр зашмыгал носом, — сдуру женился тайком, а ныне не ведает, как от жены избавиться, дура какая-то навязалась.

Румянцеву вдруг вспомнилось прошлое, как его самого царь подвел под венец.

— Ну, так что же, пусть выкручивается.

Сын просяще посмотрел на отца:

— Ежели все объявится, ему одна дорога — в солдаты. А ты-то не можешь его где пристроить к себе, чаю, едешь далече? Там забудется, быть может.

«Хитрый, стервец», — не подавая виду, подумал генерал.

— Так и быть, приводи его поскорей ко мне.

— А он здесь, батюшка, в проулке дожидается.

«Вот стервецы, все предугадали».

— Зови своего неудачника, — не сдержал улыбку Румянцев.

Спустя два дня подпоручик Алексей Обресков в составе свиты Румянцева выехал в далекий Стамбул, где ему предстояло провести не один десяток лет.


Расправившись с Волынским, Бирон, Остерман и Миних торжествовали победу, никто, казалось, не мешал им править державой по своей прихоти.

Как-то не обращали они особого внимания на сварливую пару — Антона-Ульриха и Анну Леопольдовну, но пришел срок, и в конце лета 1740 года герцогиня разрешилась от бремени. На свет появился мальчик, которого не без умысла нарекли Иоанном, в честь предка, отца императрицы.

С появлением младенца императрица выразила твердое намерение объявить Иоанна законным наследником. Наследнику исполнился месяц, а владелица трона вдруг занемогла. Бирон всполошился: а вдруг она скончается? Прощай его всевластие?

Помог Остерман, которому тоже грозили неприятности.

— Надобно тебя регентом объявить в завещании, — посоветовал он Бирону.

— При живых родителях? — опешил вначале Бирон.

— По закону императора Петра Алексеича, воля самодержца непоколебима. Каково он назначит, так и поступать верховному правлению.

— Ты мастер, тебе и перо в руки, сочиняй, — согласился Бирон, и добавил: — Я твоих заслуг не забуду.

Соплеменники совещались, а императрица стала таять на глазах и через два месяца очутилась на смертном одре.

Долго не хотела Анна Иоанновна объявлять Бирона регентом, но за несколько часов до кончины под нажимом Бирона и Остермана, глядя угасающим взором на своего верного любовника, глухо спросила:

— Надобно ли это тебе? — и тут же подписала завещание, назначив наследником младенца Иоанна, а при нем до совершеннолетия регентом Бирона.

На выходе из покоев императрицы Остермана ждали вельможи. Первым из них подошел адмирал Головин и в упор спросил Остермана:

— Желаем знать, кто наследует императрице? И каково управление будет?

Не впервой было Остерману уходить от прямых вопросов.

— Молодой принц Иоанн Антонович.

Все прояснилось на другой день. «18 октября 1740 года, когда все вельможи собрались во дворец» Остерман по-своему объявил им о кончине императрицы. Вышеупомянутое духовное завещание было прочитано; войска стояли под ружьем; герцог Курляндский был признан регентом России, а принц Иван императором. Все сановники подписали присягу в верности, к которой были затем приведены гвардейские войска, коллегии и проч. согласно с обычаем, установленным в России...»

Слушая Остермана, растерянно покусывали губы и переглядывались чета брауншвейгской фамилии, бывшая герцогиня Мекленбургская Екатерина-Кристина, собственно, и приняла православие и имя Анна, чтобы наследовать со своим мужем российский престол, но императрица ее обошла, и больше того, даже не доверила регентство над родным сыном.

Неподалеку скривил в гримасе лицо явно удрученный Миних. После окончания войны он спал и видел себя в мундире генералиссимуса, а вышло все по-другому. Опять Бирон вознесся, но надолго ли? В гвардейских полках, стоявших напротив, он улавливал заметное глазу колыхание рядов, кое-где по двое, по трое переговаривались офицеры, да и солдаты, почти сплошь дворянские дети, вертели головами туда-сюда.

Миних знал настроение людей в полках, там давно косили глаза на немцев, окружавших Бирона. А судачили примерно об одном.

— Что-де мы сделали, что государева отца и мать оставили, — рассуждал поручик Преображенского полка Петр Ханыков со своим собеседником сержантом Алфимовым, — они-де, надеюсь, на нас плачутся, а отдали-де все государство регенту! Что-де он за человек? Лучше бы до возрасту государева управлять государством отцу его, государеву, или матери.

Алфимов соглашался:

— Это бы правдивее было.

Спустя несколько дней Алфимов встречался с Шуйском Михаилом Аргамаковым, который в сильном подпитии, рыдая говорил:

— До чего мы дожили и какая нам жизнь? Лучше бы-де сам заколол себя, что мы допускаем до чего, и хотя бы-де жилы из меня стали тянуть, я-де говорить то не перестану.

Преображенцы были готовы перейти от слов к делу, «учинили бы тревогу барабанным боем», к ним присоединились бы другие солдаты, «и мы бы-де регента и сообщников его, Остермана, Бестужева и Никиту Трубецкова, убрали». Среди гвардейцев выискались доносчики, преображенцев схватили, начали пытать.

А фельдмаршал Миних ходил из полка в полк, приглядываясь к офицерам, прислушиваясь к глухому говорку сержантов и солдат, у него зрели свои планы. Знал он и о недовольстве среди многих вельмож, обойденных Бироном. Но больше всех горевали родители младенца-императора. Бирон не стесняясь отстранял постепенно их от власти. Дошло до того, что он под благовидным предлогом посадил под домашний арест принца Антона-Ульриха, мужа Анны Леопольдовны.

— Я хочу избавить вас от народного гнева, — лицемерно объяснял Бирон, — ваши нескромные речи вызывают недовольство людей.

И тут же Бирон отстранил его от всех должностей в армии. Анне он передал, что от его, Бирона, воли зависит выслать ее с мужем вообще из России в Германию.

Все это знал Миних и решил побеседовать наедине с Анной. Та разрыдалась.

— С кончиной императрицы я и мой супруг подверглись величайшим оскорблениям и обидам со стороны Бирона. — Принцесса не скрывала своих планов. — Мы уже подумываем, не уехать ли нам из России. Если это произойдет, я надеюсь на вашу помощь, чтобы нам забрать и сына.

Миних нашел, что настало время действовать:

— Не открывали ли свою душу кому-либо, кроме меня?

Вся в слезах, с растрепанными волосами, Анна Леопольдовна отрицательно вертела головой.

— Тогда, ваше высочество, доверьтесь мне, — Миних понизил голос, — я присягал вашему сыну, моему государю, и мой долг защищать вас от произвола регента.

— Каким образом? — растерянно спросила Анна.

— Я избавлю вас и Россию от тиранства Бирона и арестую его.

Пораженная Анна замолкла, а Миних успокоил ее:

— Положитесь на меня и ни одной душе, даже вашему супругу, не рассказывайте о нашей беседе.

Минуло всего три недели регентства, и поздним вечером 8 ноября, как обычно бывало, Миних ужинал у Бирона вместе с графом Левенвольде и уехал ближе к полуночи.

В три часа ночи, как было условлено, в покоях Анны Леопольдовны появился Миних с группой офицеров-преображенцев и попросил:

— Ваше высочество, подтвердите ваши прежние слова.

О дальнейших событиях рассказывал сын Миниха: «Когда офицеры вошли, то она вещала, что она надеется на них, как на честных людей, что не отрекутся, малолетнему императору и его родителям важнейшую окажут услугу, состоящую в том, чтобы арестовать герцога, которого насильствия сколько им ненавистны, столько и известны. Почему и просит она все, что от фельдмаршала приказано будет, Доброхотно исполнять и уверену быть, что их верность без награждения оставлена не будет. Наконец обняла она отца моего, допустила офицеров к руке и Желала им благополучного успеха.

После сего пошел он с ними в кордегардию, взял и 30 человек с караула с тремя офицерами и направил стопы свои прямо к Летнему дворцу, в котором регент тогда находился. Когда они подходили к первому посту Летнего дворца, граф отправил Манштейна вперед предупредить часовых, что фельдмаршал идет с конвоем принцессы Анны Леопольдовны, которая и сама следует за ним в карете, дабы сообщить регенту известия чрезвычайной важности для всей России, и чтобы их пропустили.

Граф отправил своего адъютанта подполковника Манштейна прямо в спальню герцога. Дверь оказалась не запертой ни на замок, ни на задвижку. Манштейн вошел с двадцатью гренадерами, немедленно в постели схватил герцога, заявив, что пришел арестовать его и отвезти в Зимний дворец. Герцогиня стала звать караул, но Манштейн заметил, что караульных с ним довольно. Герцог пытался было сопротивляться, но подоспели гренадеры. В борьбе они разорвали рубашку герцога и вообще обращались с ним грубо. Одолев его, ему завязали руки и заткнули рот. И он, и герцогиня вынесены были на улицу почти в рубашках; когда же герцогиня услыхала, кто привел отряд, она разразилась страшным восклицанием: «Я скорей поверила бы, что всемогущий Бог умер на небесах, чем такой услуге от фельдмаршала». Впрочем, видя, что арестованные почти наги, с постелей сняли два одеяла и набросили на них. Их затем посадили в карету фельдмаршала и пленными привезли в караульную комнату Зимнего дворца».

Как и положено, на следующий день было объявлено об аресте Бирона и всех его присных. В предрассветных зимних сумерках на Дворцовую площадь двинулись гвардейские полки, толпами валили возбужденные горожане, довольные концом правления деспота, державшего страну в страхе. На площади жгли костры, распивали вино из бочек, вельможи присягали новой правительнице.

Во дворце сочиняли очередной манифест, ссылаясь «волеизъявление» народа. «И поэтому принуждены себя нашли по усердному желанию и прощению всех наших верных подданных духовного и мирского чина оного герцога от регентства отрешить».

Посыпались и награды. Остермана пожаловали чином генерал-адмирала, Миниха назначили первым министром, а генералиссимусом стал сам принц Антон-Ульрих. Миних был в обиде и сетовал, что этот чин принадлежит по праву ему. Но новые правители не без умысла устранили Миниха от первой роли в военных делах, опасаясь, как бы он не покусился на права.

Не прошел и месяц, как декабрьской ночью санный обоз увез в далекую Сибирь, в Пелымь, трех братьев Биронов с семействами. Начальник караула подпоручик Шкот, среди прочих сопроводительных бумаг, имел «Инструкцию из кабинета ея императорского величества» о строительстве специальных «хором с острогом» для содержания Бирона.

Чертежи для «особых хором» тщательно изготовил собственноручно фельдмаршал Миних. Старался генерал-фельдмаршал, корпел над схемами и не подозревал, что по злой иронии в недалеком будущем ему самому суждено провести в этих хоромах двадцать лет.

Проводив Бирона в ссылку, Миних посчитал себя уязвленным, начал игнорировать генералиссимуса — Антона-Ульриха. Правительница Анна велела Минину совещаться со своим супругом по всем делам и выдерживать субординацию. Анну Леопольдовну поддержал и Остерман:

— Фельдмаршал, ваше величество, не сведущ в делах политики ни внутри, ни вне державы. Он всю жизнь солдатиками да экзерцициями верховодил. Да и то не всегда с толком. Первым министром ему быть несподручно.

— Ты-то что предлагаешь? — рассеянно спрашивала двадцатитрехлетняя правительница, у которой на уме только и вертелись мысли о предстоящей встрече с другом сердца, саксонским посланником графом Динаром, который примчался в Петербург по ее вызову.

— Потребно разделить все дела нашего кабинета на три департамента. Миниху вменим в обязанность только дела военные и свой каждый приказ в армии, представлять на утверждение вашему супругу, генералиссимусу.

В эту пору Миних захворал и ничего о проделках Остермана не подозревал. Когда тщеславный вояка появился на службе и узнал о своем положении, то сгоряча объявил Анне, что уходит в отставку, подумав: «Авось одумаются, куда они без меня денутся?»

Правители только этого и ждали. На другой день Анна подписала указ об отстранении Миниха от «военных и статских дел».

Остерман вздохнул свободно, он сам побаливал и иногда неделями сидел дома, прикованный к постели...


Выпросив себе звание генерал-адмирала, Остерман сразу стал заметной фигурой по военным делам. Весь военный флот теперь переходил официально в его подчинение. Хотя он ни одного дня не провел на палубе корабля как военный моряк, не знал толком ни одной команды, которые приходилось слышать в молодости, когда он состоял секретарем при вице-адмирале Корнелии Крюйсе, все же интерес к морскому делу у него сохранился до сих пор.

С одной стороны, ему, канцлеру по иноземным делам, частенько приходилось соотносить свои действия с возможностями и силой военного флота. Так сложилось за десятилетие проходившего у него на глазах действа императора Петра Великого, то ли в многолетнем споре со шведами на Балтике, то ли на юге, у Черноморья. Так произошло и недавно, когда французы вмешались на море в спор за «польское наследство», а на подступах к Черному морю не без его, Остермана, наущения Россия отстаивала свои права у турок.

По-другому смотрелся теперь Андрей Иванович и среди правителей.

После генералиссимуса у него был военный чин, равный генерал-фельдмаршалу. В новом качестве ой, в разгар лета, вызвал президента Адмиралтейств-коллегии к себе домой. Теперь в покоях Остермана адмирал Головин, соблюдая субординацию, почтительно слушал генерал-адмирала, но тот был настроен благожелательно.

— Ты уж не пеняй, Николай Федорович, что я тебя потревожил к себе в дом, ноги не двигаются, присаживайся. — Кивнув на бумаги возле кресла на столике, озабоченно продолжал: — Нынче по всему раскладу шведская сторона затевает супротив нас войну, неймется им, мнят земли свои возвернуть от Выборга до Риги. Потому знаешь, у нас в Кронштадте да Ревеле силенок маловато, а в Архангельске готовых корабликов дюжина.

«Знает все, прохиндей, — беззлобно подумал Головин, — сосчитывает все по своим бумагам».

— Надобно определить туда знающего адмирала и привести эскадру в Кронштадт. — И, упреждая ответ собеседника, Остерман продолжал: — Видимо, кроме Бредаля, некого послать.

— Он единый, — согласился Головин, — Гордон не в счет, едва ноги волочит, Мишукова не миновать флагманом здесь, в Кронштадте, определять.

— Ну так ты и распорядись не мешкая: Бредалю к Архангельску отправиться, а Мишукова отряди в Кронштадт. Небось на здешней эскадре не ахти какое состояние, — закончил аудиенцию Остерман.

Предусмотрительный генерал-адмирал, взявший в свои руки все заботы о флоте, действовал теперь можно сказать, без оглядки на правительницу. По его указанию на стапелях Адмиралтейства закладывали новые корабли, фрегаты, галеры. В кронштадтских арсеналах пополняли запасы пороха и пушечных припасов, срочно подвозили недостающий комплект рангоута, такелажа, шили новые паруса.

Перемена власти начала сказываться и в повседневных флотских буднях. Адмиралтейств-коллегия восстанавливала несправедливо обиженных флотских офицеров. Одним из первых оказался Дмитрий Овцын.

«Понеже написанному по делам тайной канцелярии, — гласило постановление Адмиралтейств-коллегии, — из морских лейтенантов в матросы Дмитрию Овцыну по премории той же канцелярии велено прежний чин отдать и о написанном его Овцына по-прежнему поручиком к капитан-командору Берингу указ от коллегии отослать».

Чтобы показать шведам боеготовность кронштадтской эскадры, Остерман распорядился Головину отправить три фрегата к Архангельску.

— Шведы непременно эти фрегаты не раз увидят, пускай знают, что в Кронштадте не спят моряки.

— И то правда, — согласился приболевший Головин, — в эту кампанию одни пакетботы почту развозят.


Действительно, кронштадтская эскадра третий месяц стояла без движения на рейде. Как и в прошлую кампанию, в море раз в неделю снаряжали фрегат для крейсерской службы: а вдруг объявятся непрошеные гости.

Прошедшим летом шведы начали задираться на море. Пакетбот «Новый курьер» совершал обычный почтовый рейс из Любека в Кронштадт, у острова Гогланд его нагнала шведская шнява и потребовала пустить паруса и остановиться для осмотра.

— С какой стати, обнаглели шведы вовсе, — закипел командир пакетбота лейтенант Непянин, — флаг поднять, барабанить тревогу, пушки к бою. У нас их вдвое менее, но потягаемся.

Обстановка оставалась пока внешне спокойной, хотя на купеческих судах, пришедших из Стокгольма, судачили о том, что шведы готовятся к войне.

В середине лета, как часто бывает в Финском заливе, с запада набежали облачка, закрыли солнце, потянулись вереницей серые тучи, и скоро моросящий дождь пеленой окутал чернеющие громады кораблей на Кронштадтском рейде.

В уютной каюте одного из них собрались за нехитрым застольем четыре молодых офицера, братья Сенявины и Спиридовы. Григория Спиридова приехал навестить брат, поручик Алексей, и они решили скоротать время у Сенявиных. Благо Алексей не был знаком с Сенявиными, а тут представился случай. Тем более, что они вот-вот распрощаются. На днях Алексей отправлялся с полком под Выборг, а Григорию Спиридову объявили предписание: следовать с вице-адмиралом Бредалем в Архангельский порт.

За бутылкой вина разговор вначале не клеился. Не мудрствуя, Григорий предложил помянуть отцов — недавно в Клину, в своей захудалой деревеньке, скончался премьер-майор Андрей Спиридов.

— Царствие им небесное, родителям нашим, — по праву старшего по возрасту произнес Григорий. — Верой и правдой отечеству служили. Хором знатных не нажили, но честью своей николи не поступали.

Спиридов-старший, ухмыляясь, спросил брата:

— А коим образом, ты, Алешка, ноне меня обскакал? Гляди, другой чин офицерский жалуют тебе, а служишь менее моего.

— У нас в полку так положено по артикулу. Ежели провинности нет и труса в атаке не явишь, представят завсегда. Мне под Ставчанами супротив турок повезло. И пуля и ятаган миновали. Тогда меня Миних и пожаловал.

— Вишь ты, — добродушно заметил Сергей Сенявин, — а у нас флотских покуда не выйдет да вакансия не сыщется, очередного чина не получить.

Напоминание о Минихе, уволенном в отставку, вызвало у мичманов скептические улыбки, мол, немцы живут по букве, и тот же Миних в прошлую кампанию против турок не раз ругал моряков понапрасну.

— Сие мне не ведомо, — смутился Алексей, — токмо разные иноземцы бывают, как и наши русские... Взять того же Ласси, о нем солдаты добром отзываются, а ежели про Кейта, Манштейна, Тотлебена — ни одного слова хорошего не услышишь. Одно понятие, за деньгу служат.

Все почему-то заговорили о том, что иноземцам платят жалованье больше и исправно, а вообще многие из них приезжают в Россию из-за выгоды.

— Не все, конечно, — высказался Алексей Сенявин, — такие, как Бредаль, за совесть служат, а возьми на нашей эскадре, что Кенеди англичанин, что немцы Герценберг да Сниткер и другие отбывают номер, да и только.

— Ты верно молвишь, — поддержал вдруг Григорий товарища, — промышляют токмо на Балтике и в Архангельске, а в глухомани на Каспии я ни одного немца не встретил.

— А то, что выгоду имеют в России, так вона жид Липман, помню, батюшка покойный не раз сказывал, такую власть обрел, выше Бирона вознесся. Все вельможи у него в услужении состояли. Более того, Бирона-то в Сибирь упекли, а Липман по-прежнему при дворе верховодит как ни в чем не бывало. — Алексей Сенявин досадно отмахнулся, разливая вино.

Разговор перешел незаметно на недавние события. Судачили по-всякому, но сходились в одном мнении: несмотря на смену правителей в Петербурге, по сути обыденная жизнь не изменилась.

Казалось бы, и ненавистного всем Бирона от власти отрешили, и Миниха оттерли в сторону, но ничего нового, ободряющего в житье-бытье не наблюдалось. По-прежнему за подписью полугодовалого младенца-императора исходили указы с характерным иноземным привкусом. Оно и понятно, сочинителем этих предписаний являлся не кто иной, как Остерман, игравший теперь первую скрипку при дворе.

Из покоев правительницы, матери императора, слышались первые повелительные нотки ее фаворита, саксонского посланника, Линара. Чем-то напоминали они прежние выкрутасы Бирона. Как обычно, во все времена правители воображали, что они все делают во благо подданных и уж тем-то неведома подноготная происходящего действа за кулисами придворной сцены. И как всегда заблуждались.

Обо всем происходящем сетовали среди петербургской публики и в солдатской среде, без утайки переговаривались мастеровые на стапелях верфей Адмиралтейства и в Кронштадте, с подначками перешучивались на баке, у «фитиля», во время перекуров матросы императорского флота. Отзвуки подобных пересудов залетали, конечно, и в распахнутые оконца офицерских кают.

Серое небо совсем нахмурилось, над головой по палубе затопали матросские башмаки, забарабанил дождь. Прощаясь, друзья, как водится, подкрепились «посошком».

— Стало быть, разъезжаемся мы покуда, — сожалел Алексей Спиридов.

Он поднял глаза к подволоку, прислушался к монотонному перестуку дождя и опять вернулся к наболевшему:

— А над нами-то сызнова немцы, Брауншвейги. По весне вышел указ, четыре сотни немцев в полки наняли, а наших гвардейцев две сотни уволили, боязно им А гвардейцы-то Елизавету Петровну жалуют.

— Не знаю, как в пехоте, а у нас правит их соплеменник, — в тон Алексею проговорил его тезка, Сенявин, — великий адмирал Андрей Иванович Остерман. Но, други мои, не забывайте, что на этом свете все не вечно, авось и лихая година сгинет. К тому же и Елизавета Петровна еще не молвила своего слова.

Глава 4

ДЩЕРЬ ПЕТРОВА

Гвардия в свое время поддержала Анну Иоанновну в занятии престола. Но именно гвардейцев недолюбливал и опасался ее фаворит Бирон. В противовес петровской лейб-гвардии, чтобы уменьшить ее влияние, он создал третий гвардейский полк — Измайловский. В этот полк брали солдат в основном «из лифляндцев и курляндцев и прочих наций иноземцев». Курляндский герцог задумал обновить всю гвардию и настоял перед императрицей:

— Лучше, государыня, в тех полках гвардейских солдат брать не из дворян, а из подлых сословий да крестьян. Меньше склоняться станут на крамольные умыслы.

— Пожалуй, ты прав, Эрнст, передай-ка Миниху, пускай указ сочинит, — согласилась без раздумий царица.

Она и сама боязливо косилась на гвардейцев, а ну очнут воду мутить. Не так давно отправила на плаху прапорщика Барятинского. Так тот похвалился в открытую, что гвардейцы-де цесаревну Елизавету любят, ей верят и умереть готовы, ежели она наследницей желает быть.

От кругов придворных, разобщенных завистью друг к другу, соперничеством за престол, преображенцы и семеновцы разнились сплоченностью и славными петровскими традициями товарищества и солидарности. В то же время они отличались от прочих армейских полков духом преторианства. Служба при дворе, частые караулы в царских покоях позволяли им постоянно видеть жизнь властителей изнутри, с изнанки, частенько выступали они невольными свидетелями неприглядного поведения монархов и вельмож. Сменившись с караула, гвардейцы развязывали языки в казармах, при попойках, судили и рядили о виденном и слышанном, нравах и порядках в царских дворцах. Волей-неволей они становились как бы безмолвными соучастниками наблюдаемых событий. У них притуплялось чувство благоговения перед блеском и мишурой придворной знати. Их не ослепляли увешанные орденами генералы и царедворцы, не удивляла пышность великосветских приемов.

Но близость к монархам иногда оборачивалась бедой.

Молоденький преображенец Петр Панин стоял однажды на посту во внутренних покоях императрицы. Как иногда бывало, на солдата нашла зевота, а в этот момент мимо проходила не отличавшаяся красотой Анна Иоанновна. Панин напрягся, чтобы побороть зевоту, но рот все-таки скривило гримасой как раз в тот момент, когда Анна Иоанновна поравнялась с гвардейцем. Каждый мнит о себе, но и зная свою ущербность, старается скрыть это от окружающих. Невольную ужимку молодого солдата вспыхнувшая от гнева монархиня приняла на свой счет. Панина немедля сняли с поста, посадили на гауптвахту и тут же отправили на войну с турками в походный полк армии Ласси, в Крым.

Подобные выходки царствующих особ создавали своеобразный климат в, гвардии, далеко не в их пользу.

Прекрасно была осведомлена о настроениях у преображенцев и семеновцев Елизавета. В противовес грубой и надменной Анне Иоанновне она компанейски общалась с гвардейцами, казармы которых располагались неподалеку от ее Летнего дворца, привлекала она солдат красотой и доступностью, простотой обхождения и веселостью. Когда верховники избрали на престол Анну, гвардейцы между собой толковали:

— Жаль государыню цесаревну, как мимо нее эту Анну избрали, хоть плачь. И взором она любезна, и дщерь Петрова, а какова-то будет новая государыня?

— Эта государыня уж больно груба лицом.

Произвол Бирона, несмотря на репрессии, вызывал все большую неприязнь не только в гвардии, но и в простонародье. Не мог не заметить этого и адъютант Миниха Манштейн: «До некоторой степени можно извинить эту сильную ненависть русских к иноземцам, в царствование Анны все главнейшие должности были отданы иноземцам, которые распоряжались всем по своему усмотрению, и весьма многие из них слишком тяжко давали почувствовать русским власть, бывшую в их руках. Немало людей лишились здоровья, языка, а то и жизни за предосудительные разговоры о близости Анны и Бирона, о том, как он ее знатно штанами крестил».

Вспоминали, сожалея, гвардейцы и петровские времена. Хоть и грозен был царь, но в сознании россиян остался «справедливым и заботливым и пекся о благе народа», не давал спуску «обидчикам».

Собственно, гвардейцы пошли за Минихом низвергать Бирона, в надежде, что престол займет Елизавета. Но фельдмаршал-немец и не помышлял об этом.

А Елизавета, следуя традициям отца, не чуралась гвардейцев. Угощала их вином при посещении охотно приходила крестить солдатских детей, за что гвардейцы, подвыпив, называли цесаревну запросто кумой.

Неприятно был удивлен Миних, приехавший поздравить Елизавету с Новым годом, «когда увидел что сени, лестница и передняя наполнены сплошь гвардейскими солдатами, фамильярно величавшими эту принцессу своей кумой».

Недолюбливала высокомерного и честолюбивого фельдмаршала Елизавета со времен Анны Иоанновны. Тогда Бирон поручил ему не спускать глаз с великой княжны, и теперь, став первым министром, он продолжал шпионить за ней.

Елизавета не могла простить Миниху и арест своего камер-пажа Шубина, сильного увлечения великой княжны, которому она посвятила свои стихи:

Я не в своей мочи огонь утушить,

Сердцем болею, да чем пособить?

Что всегда разлучно и без тебя скучаю

Легче б тя не знать, нежель так страдать

Всегда по тебе.

Вовремя ее тоску развеял красавец-певчий из украинской капеллы, Алексей Разумовский. А Шубин до сих пор томился в безвестности на каторге в Сибири и рассчитывать на чью-либо помощь ему не приходилось.

Собственно, рядом с Елизаветой, при воцарений на престол Брауншвейгов, не оказалось сколько-нибудь влиятельного человека. Кроме верного друга Разумовского, Елизавете импонировали лишь ее одногодки братья Александр и Петр Шуваловы и муж двоюродной сестры Михаил Воронцов. Люди довольно неглупые, они разделяли с неуемной цесаревной забавы, маскарады и поездки за город на прогулки охоту. Подпевали вместе с ней в церкви, в голосистом хоре украинских казаков. В зимние вечера увлекались постановками трагедий в любительском театре. И все же эти прекрасные сотрапезники не имели каких-либо связей при дворе, не обладали влиянием среди военной среды, не были столь знатны и богаты.

После кончины Анны Иоанновны, среди праздных увеселений, Елизавета, все чаще оглядываясь на прошлое, задумывается о грядущем. После множества любовных приключений, она, кажется, нашла верного друга. В ее сердце накрепко обосновался Алексей Разумовский. И хотя она ранее зареклась не выходить замуж, теперь подумывала иначе. Но не это волнует кровь цесаревны в последнее время. Что ждет ее, дочь Петра Великого, в будущем?

Так или иначе, как-то ладно все же устраивалась судьба у всех преемников ее отца на престоле, у всех была прочная опора при дворе для восхождения на трон российский.

Матушка, царство ей небесное, опиралась на всемогущего Меншикова. Ее племянника, Петра Алексеевича, вела твердая рука корыстолюбивых князей Долгоруких и ловкого интригана, ненавистного ей Остермана. Верховный тайный совет возвел на трон герцогиню Курляндскую Анну.

Теперь случилось прежде необычайное. Миних с сотней-другой гвардейцев свергнул Бирона и воцарились Брауншвейги. Правда, она, Елизавета, знала, что Миних, уговаривая гвардейцев на переворот, упоминал также ее имя, государыни цесаревны, терпящей его, Бирона, утеснения. Пожалуй, случай с Бироном открыл ей глаза на верный путь.

Она уже разменяла четвертый десяток лет жизни, недалек и «бабий век», и в глубине души уже решилась испытать судьбу, получить то, что положено ей, прямой наследнице Петра I, по праву — возможность править державой. А что такое власть, она насмотрелась. Беспрекословно повелевать людьми, решать их судьбы по своему усмотрению, а главное — никогда не испытывать недостатка в средствах, в деньгах.

«У кого власть, тому и всласть», — усмехалась Елизавета, размышляя о грядущем.


Наступивший Новый, 1741 год привнес в устремления великой княгини нечто новое. Оказалось, что российский трон и все, что происходит вокруг него, находится под неусыпным вниманием европейских держав. Англия, Франция, Швеция — эту троицу объединяло общее: ослабить Россию, низвести ее до положения второстепенной державы. Англия имела большие интересы в развитии торговли с Россией, — перепродавая русские товары, английские купцы завышали цены в три-четыре раза. Но чтобы держать эту выгоду в своих руках, британцы лелеяли мечту разрушить морскую мощь России, ее флот. Франция задумала оторвать русских от союза с ее давней соперницей, империей Габсбургов. Швеция же не скрывала своих намерений вернуть себе земли, утерянные после Северной войны.

Шведский посол, барон Эрик Нолькен, и сделал первый ход в преддверии затеваемой многоходовой и сложной интриги европейских держав в борьбе за право в будущем через своих ставленников влиять на политику России. Ставки в замышляемых кознях были высоки — русский трон в обмен на сговорчивость его владельца.

Анна Иоанновна еще доживала последние дни, а из Стокгольма послу Нолькену поступила депеша, предписывавшая срочно выискать среди русской верхушки людей, способных захватить власть. Следует передать им, что Швеция готова выступить армией для их поддержки в обмен на возвращение шведских земель на Балтике. Депеша предлагала Нолькену действовать в союзе с послом Франции, маркизом де Шетарди.

Нолькен неплохо знал обстановку в Петербурге, сразу взялся за дело и пригласил личного врача цесаревны, лейб-медика Германа Лестока.

Француз Лесток четверть века обитал в России, за любовные проделки при дворе Петра I успел побывать в пятилетней ссылке. Мать Елизаветы, Екатерина I, назначила его своим доктором, а затем опытного не только в медицине доктора взяла к себе и цесаревна. Именно он, Лесток, десять лет назад доверительно советовал Елизавете бороться за престол, но как-то равнодушно отнеслась к этому двадцатилетняя ветреница. В свои пятьдесят лет доктор был известен как самый ветреный человек в мире и наименее способный что-либо сохранить в тайне. Другой отличительной чертой, как и у многих смертных, была страсть к деньгам.

После первой же встречи со шведским послом, получив соответствующий задаток, Лесток все доверительно рассказал Елизавете:

— Ваше высочество, Нолькен желает с вами объясниться наедине по весьма важному делу.

Цесаревна рассмеялась:

— Какую мзду ты получил от Нолькена, чтобы уговорить меня?

— Во всяком случае, он не обидел меня, но дело касается вашей персоны.

— Пожалуй, обговори с ним удобный час, да чтобы затемно и без провожатых. Сам ведаешь, соглядатаи караулят меня.

На первой же встрече Нолькен объявил Елизавете о желании шведского короля помочь ей занять на законных основаниях престол, как наследнице.

— Что же будет нужно с моей стороны? — без обиняков спросила Елизавета.

— Ваше высочество должны обещать вернуть шведской короне прежние земли.

— Коим образом?

— Вы должны, ваше высочество, подписать сей документ.

Нолькен протянул Елизавете свернутый в трубку лист бумаги.

— «Я поручаю и разрешаю господину Нолькену, чрезвычайному посланнику шведскому при русском дворе, — медленно, по слогам, нараспев и запинаясь, начала читать Елизавета, — ходатайствовать от моего имени перед его величеством королем и королевством шведским об оказании мне помощи и необходимого содействия для поддержания моих неотъемлемых прав на всероссийский престол, основывающихся на моем происхождении и на завещании покойной императрицы Екатерины, блаженные памяти моей родительницы...»

Елизавета на минуту остановилась и пожала плечами: «Вроде все правильно, меня ни к чему не обязывает».

— «Я обещаю, в случае, если Провидению, прибежищу угнетенных, угодно будет даровать счастливый исход задуманному плану, не только вознаградить короля и королевство шведское за все издержки этого предприятия, но и представить им самые существенные доказательства моей признательности»

Вторая половина документа заставила Елизавету задуматься: «Если я нынче же поставлю свою подпись, то шведы свяжут меня по рукам и ногам». Она протянула бумагу Нолькену.

— Я в согласии принять сии предложения. Думаю, моего слова будет достаточно.

Такой ответ явно не удовлетворил посланника. «Однако принцесса не так уж глупа и себе на уме», — подумал он, а вслух сказал:

— И все же для короля Швеции ваша подпись необходима.

Но как ни упрашивал Нолькен, Елизавета документ не подписала.

О начале переговоров с цесаревной Нолькен сообщил Шетарди, и тот отнесся к этому скептически.

— Мне кажется, эта особа не та фигура, — высказался француз и посоветовал Нолькену воздержаться от ставки на Елизавету.

В очередном донесении в Париж он высказал свое мнение о Елизавете: «Страсть к удовольствиям ослабила у этой принцессы честолюбивые стремления; она находится в состоянии бессилия, из которого не выйдет, если не послушается добрых советов; советчиков же у нее нет никаких, она окружена лицами, неспособными давать ей советы. Отсюда необходимо происходит уныние, которое вселяет в нее робость даже относительно самых простых действий».

Соглашаясь с Шетарди, министр иностранных дел Франции Жан Амело все же поручил своему послу уверить принцессу Елизавету в следующем: «Если король найдет возможность оказать ей эту услугу и она захочет доставить ему средства к тому, то может рассчитывать, что е. в. доставит удовольствие содействовать успеху того, что она может пожелать, и ей следует вполне положиться на добрые намерения е. в.».

И вскоре тот же Амело, не желая уступать первенство в заговоре шведам, наставлял Шетарди: «Вы понимаете все основания, побуждающие нас желать, чтобы эта принцесса имела возможность чувствовать признательность к нашему королю за успех своих планов».

После Крещения взбудораженный Лесток, не скрывая радостного настроения, как обычно, без доклада, ворвался к Елизавете.

— Маркиз Шетарди просит ваше высочество очно свидеться с ним. — Лесток выдержал паузу и добавил: — По той же материи, что и Нолькен с вами, ваше высочество, речи заводил.

«Знать, и Франция вынюхивает, чем поживиться может, но мне-то все равно, наиглавное — монету них заполучить», — размышляла, слушая доктора Елизавета и ответила:

— Мы с ним нынче на маскараде свидимся, а по той материи с ним токмо ты будешь сноситься в каких потаенных местах. Дабы сие в тайне сберечь. Благо ты с ним одних кровей.

Елизавета не зря тревожилась. Приболевший ногами Остерман теперь редко покидал свой дом, отлеживался в постели, но все, что творилось при дворе знал достоверно через своих агентов. Не прошло мимо него и донесение о слишком частых уединенных беседах Елизаветы с Нолькеном и Шетарди на придворных балах.

Остерман вызвал своего аудитора Барановского и распорядился:

— Нынче же наряди своих сыщиков безотлучно присматривать за домом цесаревны Елизаветы Петровны. Всех, кто входит, выходит, на заметку брать, хоть мужеска, хоть женская персона. Да и сама ее высочество куда изволит съезжать и как изволит возвращаться. Особо присматривай, когда французский посол приезжать будет во дворец цесаревны. Об нем рапортовать немедля.

Затеянная в Петербурге интрига привлекла пристальное внимание и на берегах Темзы, в министерстве иностранных дел. В самом начале весны министр Гаррингтон поручил послу в Петербурге, Эдуарду Финчу, довести до дружественного Британии правительства Анны Леопольдовны следующее: «В секретной комиссии шведского сейма решено немедленно стянуть войска, расположенные в Финляндии, усилить их из Швеции. Франция для поддержки этих замыслов обязалась выплатить два миллиона крон. На эти предприятия комиссия одобрена подвигнута известием, полученным от шведского посла в Санкт-Петербурге Нолькена, будто в России образовалась большая партия, готовая взяться за оружие для возведения на престол великой княжны Елизаветы Петровны и соединиться с этой целью со шведами, едва они перейдут границу. Нолькен пишет также, что весь этот план задуман и окончательно улажен между ним и агентами великой княжны с одобрения и при помощи французского посла маркиза де ла Шетарди; что все переговоры между ними и великой княжной велись через француза-хирурга, состоящего при ней с самого детства».

После визита посла Остерману пришлось подняться с постели. Перед уходом Финча Остерман без обиняков попросил посла:

— Вы можете сослужить большую службу государыне Анне Леопольдовне, ежели сумеете заполучить в гости Лестока да угостить его как следует винцом. Мне ведомо, он горазд задарма выпить. А там, глядишь, и проговорится.

С принцем Брауншвейгским Антоном-Ульрихом у Остермана сложились дружелюбные отношения на почве взаимной неприязни к Миниху. Выслушав сообщение из Лондона, принц поделился своими опасениями:

— Я также имею сведения о довольно частых интимных встречах цесаревны с Шетарди и Нолькеном. Вряд ли здесь играют роль любовные страсти, Елизавета имеет иной вкус. Но более меня тревожит, что некоторое время тому назад в дом ее наведался Миних. У него, как ни говори, сохранились связи с гвардейцами.

Остерман встревожился не на шутку:

— В таком случае заговорщики могут использовать и отставного фельдмаршала. Надобно упредить их замыслы.

Генералиссимус Антон-Ульрих вспомнил о своей должности.

— Я немедля отдам распоряжение следить за ним днем и ночью. Как только он выйдет из дома вечером и направится к великой княжне, я прикажу схватить его живым или мертвым.

Остерман уехал несколько успокоенный, но спустя две недели ему сообщили, что Нолькен вдруг начал готовиться к отъезду.

«Видимо, не зря пятки смазывает, — подумал Остерман, — стало, шведы войну затевают».

И в самом деле, Нолькен получил депешу из Стокгольма: срочно покинуть Петербург, но перед отъездом заручиться подписью цесаревны под обязательством перед шведской короной.

Прощальная встреча ни к чему не привела. Елизавета не захотела преждевременно связывать себе руки, не зная, что ждет ее впереди. Да и шведы жадничали, не давали денег ей для подкупа и угощения гвардейцев.

В противоположность Нолькену, французы не поскупились дать задаток. Сумма была невелика, да, как говорится, «дорого яичко ко Христову дню».

Передав через Лестока Елизавете две тысячи ливров, Шетарди делился далеко идущими планами с министром Амело: «Русский без волнения взирает на опасности, которым себя подвергает. Он умирает с истинным геройством. Однако он никогда не имеет мужества выполнить план, который, как ему известно, должен привести его к смерти, в случае его обнаружения, если только он не будет увлечен толпой и ясным сознанием, что тайна их уже выдана. В том случае, если бы проложить путь к престолу принцессе Елизавете, можно быть нравственно убежденным, что претерпенные ею страдания, равно как и пламенная любовь к своему народу, отдалят ее от иностранцев и поселят в ней полное доверие к русским. Как по собственной склонности, так и уступая желанию народа, она немедленно удалится в Москву. Вследствие хозяйственных забот, которым вельможи питают особую склонность и которым они предадутся тем рачительнее, что они не занимались ими уже много лет, флот останется в пренебрежении, и постепенно Россия, как увидят, обратится опять к прежним основным взглядам, которые желали водворить Долгоруковы в царствование Петра II, а впоследствии Волынский, и которые существовали до воцарения Петра I. К этим соображениям можно прибавить еще некоторые частные. Принцесса Елизавета ненавидит англичан, она любит французов».

О чем мечтают французы? Для того чтобы отбросить Россию назад, в первую очередь надо лишить ее флота, закрыть морские ворота в Европу.

Да и науськивая Швецию против России, в Париже, по донесениям Шетарди, предполагали, что Балтийский флот русских давно обветшал, эскадры в море не выходят и шведы без особых хлопот появятся у стен Петербурга.


Анну Леопольдовну с некоторых пор начали именовать «величеством».

9 августа 1741 года в Адмиралтейств-коллегию поступил «Указ из кабинета Ея И. В.: „Понеже получена из Стокгольма подлинная ведомость, что корона шведская, наруша имеющий вечного мира трактат, минувшего июля 24 дня против всероссийской империи войну действительно объявили, и о том в Стокгольме в народе публиковано и шведские войска и корабли, и другие военные суда к действам военным уже готовы... надлежит из той Адмиралтейств-коллегии во флот и прочие места при Балтийском море, и у порта Архангельского при внезапном неприятельском нападении не токмо надлежащий отпор, но и над оным при помощи Божией и поиски чинить и поступать как с неприятелем“.

Зачитав указ, адмирал Головин с грустью взглянул на Захара Мишукова и Василия Урусова, расположившихся напротив него. Два контр-адмирала — вот и вся консилия. Поредели ряды флагманов, мало кого это волнует. Отдали Богу душу Наум Сенявин и Дмитриев-Мамонов, бит плетьми и сослан в Сибирь Федор Соймонов, в Архангельске Бредаль готовит корабли для перегона на Балтику, в Кронштадте недавно скончался Томас Гордон.

— Не стерпели шведы, трех недель не дотянули до двух десятков лет, — прервал молчание Головин, — Ништадтский мир порушили. Ведомо мне, что корабельная эскадра ихова неподалеку от Фридрихсхамна на якорях отстаивается, а галерный флот там же в гавани укрылся. Видать, не особо рвутся в баталию. Лазутчики сказывают, хворь у них в экипажах. Однако нам все одно без промедления надлежит оборону занять наикрепчайшую, столица-то под боком.

Головин кивнул Мишукову.

— Ты, Захар, сей же час отправляйся в Кронштадт. Подними по тревоге все кораблики, кои можно, на рейд выволочи для устрашения неприятеля. Генерала Любераса настропали все батареи крепостные на фортах изготовить для боя и держать в готовности. Наперво накажи убрать все вехи сигнальные с фарватеров, да с той ночи затушить все огни маячные на островах и по берегу.

— Недурно бы и цепями фарватер загородить, — важно вставил Мишуков.

— Канительно, это и к осени не управимся, — саркастически ответил Головин, — а вот пару-тройку посудин ветхих притопить на фарватерах, пожалуй, стоит. Поищи в гаванях пару гнилых купчишек и затопи их на ходовом пути. Шведы наверняка туда не сунутся.

Посматривая на Мишукова, президент Адмиралтейств-коллегии размышлял: «Староват становится Захарий, но хорохорится, подумывает, как бы отсидеться в гавани. Самому мне бы отправиться в Кронштадт» небось и он так подумывает». И, словно отвечая на немой взгляд Мишукова, проговорил:

— Постарайся все произвести досконально, а мне нынче недосуг. — Головин скривил в улыбке рот: — Правительницею велено быть на великом торжестве. В субботу провозглашается обручение ее любимицы Менгден с небезызвестным графом Динаром.

Мишуков понимающе кивнул, насмешливо переглянулся с Урусовым.

История эта тянулась уже много лет. Едва появившись при дворе Анны Иоанновны, семнадцатилетняя принцесса Мекленбургская еще до замужества втюрилась по уши в саксонского посланника Морица Линара. Связь их зашла так далеко, что могла расстроить все планы императрицы о будущих наследниках престола. Пять лет назад по ее требованию саксонский посланник был отозван. Теперь же, добравшись до власти, 23-летняя правительница Анна Леопольдовна немедля вытребовала своего возлюбленного ко двору. Придворные вельможи со страхом поеживались. Им явно мерещился новоявленный Бирон, на роль которого недвусмысленно намекала правительница. Для того чтобы хоть как-то сгладить пересуды о постоянном присутствии в своих покоях Линара, она решила женить его на своей верной подруге недалекой фрейлине Юлиане Менгден.

Обручение прошло на славу, и Линар укатил в Саксонию улаживать свои дела перед свадьбой.

А Головин верно подметил нерасторопность шведов в Финском заливе. Они явно не торопились показать свой воинственный пыл на море. Да и на суше шведские генералы действовали вяло, чем не преминул воспользоваться главнокомандующий русскими войсками фельдмаршал Ласси.

Стремительным ударом русские войска разгромили шведов под Вильманстранд, овладели этой крепостью и пленили генерала Врангеля. Шведы отошли и начали собирать силы. К ним прибыл новый главнокомандующий фельдмаршал Левенгаупт. Он велел подбросить в расположение русских полков прокламацию о намерении шведов «избавить достохвальную русскую нацию, для ее же собственной безопасности, от тяжкого чужеземного притеснения и бесчеловечной тирании и представить ей свободное избрание законного и справедливого правительства».

Шведский король, вроде сочувствуя русским, откровенно намекал на поддержку Елизаветы.

Все «возмутительные» листки доставили в Петербург. Всполошились Антон-Ульрих и Остерман. Встревоженный больной канцлер велел на руках отнести себя к правительнице.

— Ваше величество, несомненно готовится против вас злой умысел, надобны срочные меры.

— Ах, бросьте, граф, ваши фантазии, — весело ответила взбалмошная и беспечная Анна, — лучше посмотрите, какой чудесный наряд придумали портные для моего сына!

Остерман знал, что правительница под влиянием Линара давно не расположена к нему, но не до такой степени.

Прошла неделя-другая, и Анна получила известие от британского посла Финча о замыслах Елизаветы свергнуть ее с престола. Спустя несколько дней, в ночной час, правительницу потревожило письмо обер-гофмаршала Левенвольде — ей серьезно угрожает заговор Шетарди и Лестока с целью воз вести на престол Елизавету. Заставило встрепенуться наконец-то благодушную Анну сообщение из Бреславля — верные люди предостерегали ее, также советовали немедля арестовать Лестока.

Вечером 23 ноября 1741 года, как часто бывало на куртаге[33], за карточным столом у правительницы собрались приближенные вельможи, генералы, иноземные послы. В разгар игры шел обычный светский разговор, но в паузе Анна, посмотрев на Елизавету, вдруг спросила:

— Что это, матушка, слышала я, будто ваше высочество имеет корреспонденцию с армией неприятеля и будто доктор ваш ездит к французскому посланнику и с ним разные фикции в той же силе делает?

Ни тени замешательства или растерянности не появилось на лице Елизаветы. Лишь легкий румянец выдал некоторое смущение, но ответ был скорым и твердым:

— Я с неприятелем отечества моего никаких альянсов и корреспонденции не имею, а когда мой доктор ездит до посланника французского, то я его спрошу, а как он мне донесет, то я вам объявлю.

— Ну, гляди, матушка, сделай спрос, а то, не ровен час, доктора вашего и заарестовать недолго.

Прерванная игра возобновилась, а когда Елизавета вернулась в свой Смольный дом подле Преображенских казарм, где ее поджидал Лесток, на лице ее не было обычной беспечной улыбки.

— Худы наши дела, — вздохнула, раздеваясь, Елизавета, — все домыслы наши известны правительнице.

Трусливый от природы, побледневший Лесток, выслушав Елизавету, пробормотал:

— Что-то предпринять надобно без промедления, каждый час дорог.

По пути домой Елизавета многое передумала. Опереться-то не на кого, да и советчиков и верных друзей раз-два и обчелся, все решала сама.

— Поезжай-ка к себе, выспись, да и мне надобно сил набраться. Поутру поезжай к Разумовскому, да Шуваловым с Воронцовым Михайлой. Повести, как стемнеет, я их в гости жду. Делай сие скрытно, платье-то перемени, не мне тебя учить, от посторонних глаз прячься.

Среди бела дня, не таясь, к Елизавете нагрянула семерка верных встревоженных преображенцев.

— Матушка наша, нынче поутру указ объявлен от фельдмаршала. Спешно сбираться всей гвардии в поход. Днями к Выборгу выступаем.

«И здесь упреждают меня, — поморщилась Елизавета, — единой моей опоры надумали меня лишить».

— Передайте своим дружкам, в одночасье им быть настороже. В ночь к вам наведаюсь. Да накажите сержантам с вечера высмотреть все про караулы в покоях регентши.

Видимо, проснулась в беззаботной и разбитной Елизавете отцовская жилка решимости и отваги в горячую пору.

Посоветовавшись поздно вечером с братьями Шуваловыми, Разумовским и камер-пажом Воронцовым, Елизавета начала действовать.

— Преображенцы мне поведали, у регентши нынче караулы по обычаю расставлены, без призора особого. Дабы не привлекать внимание, поедем, Михайла, на твоих санках к преображенцам.

Цесаревна подумала минуту-другую и продолжала, поглядывая на братьев Шуваловых и Разумовского:

— Вы за полночь около Зимнего будьте, думаю, все спроворим к тому часу. С собой Лестока прихвачу, он мастер рубликами одаривать преображенцев.

Елизавета перевела дух, молча подошла к образам, помолилась. Алексей Разумовский помог ей одеть кирасу и проводил до саней.

В Преображенском полку Елизавету уже ждали. «В ночь с 24 на 25 ноября, — вспоминал впоследствии опальный фельдмаршал Миних, — эта велика принцесса прискакала в казармы Преображенского полка и, собрав своих приверженцев, сказала им: „Ребята, вы знаете, чья я дочь, идите за мной!“

Все было условлено, и офицеры и солдаты, узнав, его от них требуют, отвечали: «Матушка, мы готовы, мы их всех убьем».

Принцесса великодушно возразила: «Если вы хотите поступить таким образом, то я не пойду с вами». Она повела этот отряд прямо в Зимний дворец, вошла в комнату великой княгини, которая была в постели, и сказала ей: «Сестрица, пора вставать».

Приставив караул к великой княгине, ее мужу принцу Брауншвейгскому и сыну их, принцу Ивану, она возвратилась в свой дворец, находившийся возле Летнего сада, и в ту же ночь приказала арестовать меня, моего сына, графа Остермана, вице-канцлера графа Головкина, обер-гофмаршала графа Левенвольде, президента Коммерц-коллегии барона Менгдена, действительного статского советника Темирязева и некоторых других; все мы были отправлены в крепость.

В ту же ночь принцесса Елизавета была признана императрицей и самодержавной российской государыней всеми сановниками, прибывшими в ее дворец, перед которым по ту сторону канала собралась многочисленная толпа народа; гвардейцы же заняли улицу и кричали «ура!».

Наутро Елизавета в открытой коляске отправилась в Зимний дворец, где была провозглашена императрицей и где все принесли ей присягу. Все совершилось тихо и спокойно и не было пролито ни одной капли крови; только профессор академии Гросс, служивший в канцелярии графа Остермана, застрелился из пистолета, когда его арестовали».

Фельдмаршал кратко поведал динамику событий. Другие очевидцы рассказывали, как по пути к Зимнему Елизавета, чтобы не поднимать излишнего шума, вышла из саней и пошла пешком, но двигалась медленно, начала отставать, а солдаты шли быстро — подгонял крепкий мороз. Тогда гвардейцу подхватили ее, посадили на плечи и внесли в Зимний дворец.

Упоминая об аресте брауншвейгской фамилии, Миних не упомянул, что Анну, ее мужа и сына сначала доставили во дворец Елизаветы у Марсова поля, а затем новая императрица сразу же милостиво согласилась отпустить их домой, о чем она сообщила в Манифесте 28 ноября 1741 года: «...из особливой нашей природной к ним императорской милости, не хотя никаких причинять им огорчений», всю фамилию велела отправить на родину в Германию.

К исходу ночи Елизавета обосновалась в царских апартаментах Зимнего дворца. Пока составляли Манифест и присягу, она распорядилась камергеру Петру Шувалову:

— Поезжай-ка, Петр Иванович, к Шетарди, взбуди его и пускай ко мне прибудет. Потом извести фельдмаршала Ласси, чтобы не тревожился.

Спросонья французский посланник ничего не понял. Только вчера он отправил депешу в Париж, где уведомлял, что Елизавета может прийти к власти только с помощью шведов, которыми верховодят французы.

«Если партия принцессы не порождение фантазии (а это я заботливо расследую, обратившись к ней с настойчивым расспросом), вы согласитесь, что весьма трудно будет, чтобы она могла приступить к действиям, соблюдая осторожность, пока она не в состоянии ожидать помощи (от Швеции). Партия эта слишком многого хочет и выказала бы вполне свою несостоятельность, если бы потребовала для обнаружения своих действий, чтобы шведы были в Петербурге».

Теперь же все вдруг изменилось, значит, он опростоволосился, и Шетарди помчался во дворец поздравлять с восшествием на престол новую императрицу.

— Повести Левенгаупта, дружок, — сказала ему Елизавета в ответ на приветствия, — хочу мир со ведами заключить. Нынче незачем кровь людскую зря проливать.

Шетарди в этот же день направил гонцов к шведам, а поздним вечером засел строчить донесение королю Людовику XV. Надо срочно поправить свое положение.

«Ваше величество, два обстоятельства, мало значащие сами по себе, только что ускорили наступление переворота, который, возвратив Россию самой себе и побудив ее вернуться к своему естественному состоянию, может иметь следствие весьма большой важности для службы вашего величества. Действительно, меньшая резкость со стороны Правительницы при разговоре, происходящем у нее в понедельник с принцессой Елизаветой, могла бы отсрочить на некоторое время проявление недовольства этой принцессы».

Словно и не было вчерашнего сообщения, Шетарди подробно описал события минувшей ночи, а закончил льстивой похвалой королю: «Удовольствие, бывшее всеобщим, еще усилилось вследствие надежд на близкое заключение мира, вызванное чтением Манифеста, который повелено было объявить гвардейцам и который Швеция недавно распространила. Этим надеждам предаются тем сильнее, что нет теперь никого среди ли знатных или простых людей, кто бы не считал восшествие на престол принцессы Елизаветы и прекращение тиранического господства немцев причинами, наиболее способными склонить В. В. к доставлению мира России».


Перемена власти сказалась незамедлительно. Не успели добраться по морозцу на службу адмиралтейцы, a в коллегии уже объявился посланец от Головина, прапорщик Раков.

Запыхавшись, он слово в слово передал Мишукову наказ адмирала:

— Его светлость адмирал и президент граф Николай Федорович Головин, приказал оной коллегии объявить:

Первое. Ежели будут какие о чем приказы от генерал-адмирала, то тех приказов не слушать.

Другое. Чтоб в Адмиралтейской крепости изготовить для пальбы сто одну пушку и следовать пальбою, когда с Петербургской крепости пальба будет.

Выслушав прапорщика, Мишуков вызвал секретаря:

— Сие продиктует прапорщик, а ты внеси запись в журнал, как положено. — Захар Мишуков поглядел на своих коллег — вице-адмирала Пущина и генерала Зотова. — Слыхали? Отныне Остерман нам не указ. А мне ныне, видимо, не миновать в Кронштадт отъехать. К присяге государыне Елизавете Петровне все тамошние экипажи приводить.

После полудня в Адмиралтейств-коллегии появился навеселе президент.

— Нынче весь двор и гвардия присягнули государыне, без единого выстрела заняла по закону престол Елизавета Петровна. Весь Петербург, почитай, доволен и празднует сие торжество.

Головин минуту помолчал, поглядывая на советников, прищурился. После отставки Остермана он теперь становился единоличным главою российского флота.

— Государыня изволила объявить о некоторых милостях. Доктора Лестока определила директором коллегии Медицинской. Воронцова, Шуваловых пожаловала камергерами. Распорядилась вернуть из ссылки Долгоруких, и нашего Федора Соймонова, других невинно пострадавших. — Головин сделал паузу и продолжал: — Над Остерманом, Минихом, Левенвольде и иже с ними повелела учинить следствие за их злодеяния.

Мишуков закашлялся. Он почувствовал в голосе Головина новые начальственные нотки. Хотя ему, знавшему Елизавету с пеленок, перемена власти была явно на руку, но к Головину все же следовало обращаться с большим почтением.

— Я имею намерение, ваше превосходительство, отправиться в Кронштадт, дабы подготовить крепость и эскадру к присяге.

— Верно, вице-адмирал, мыслишь, — похвалил Головин, — к вечеру и манифест государыне, и присяга изготовлены будут, а ты в ночь и поспешай, чтобы к утру на Котлине быть.

Мишукову отнюдь не хотелось мерзнуть ночью в дороге в непроглядной тьме, еще в полынью угодишь. Головин уловил настроение незадачливого флагмана:

— Добро, дождись рассвета, но, чур, не проспи.

Тут же Головин распорядился отправить толкового офицера курьером в Архангельск.

— У Бредаля эскадра немалая изготавливается к походу на Балтику. Да и контора там порядочная адмиралтейская с верфями, дабы смуты какой не допустить.


Как только первые заморозки прихватили осенние хляби, Григорий Спиридов, не дожидаясь санного пути, на тарантасе отправился к новому месту службы.

За неделю было время поразмыслить. Не так велик у него стаж службы, но, слава Богу, второй десяток скоро завершится. На Балтике освоил азы флотской жизни, на Каспии. Не раз испытывал себя в схватках с морем, понюхал пороху, принял боевое крещение на берегах Азова. Что-то ждет его на новом месте, в Северном море? Как ни приятно и поучительно быть рядом с Бредалем, но адъютантска работа связывала руки, а тянуло испытать себя без опеки. Хотя и здесь Григорий не раз распоряжался без ведома Бредаля, на свой страх и риск, и начальник не упрекал его, а, наоборот, одобрял такую инициативу своего адъютанта.

От Холмогор Григорий поплыл на рыбацком гукоре. Двина покорила его размашистым характером, величавым видом, стремниной неоглядных вод. Впервые услышал об изменчивом нраве северной реки. Рыбаки отчалили без задержки:

— Инда проспишь, у Архангельского-то водоворот крутить почнет. Речка-то вспять ливом снизу пойдет.

— Как так? — удивился Григорий.

Рыбаки переглянулись с усмешкой.

— Впервой-то в этих краях? Ну, так знайте, господин хороший, Двина-то наша вспять от устья ливом два раза за день-ночь всходит. Волна-то с моря лодьи да короби несет снизу вверх, до самого Архангельского.

Едва рыбацкий гукор миновал последнюю излучину, Спиридов издали увидел справа по ходу лес мачт у длинного причала. «А пожалуй, купчишек здесь не менее, чем в Кронштадте».

Словно читая его мысли, рыбаки не без горделивости пояснили:

— Нынче иноземные купчишки наполовину подались к себе, река-то через неделю-другую станет, остатные тоже не сегодня-завтра отчалят.

Бредаль не скрывал удовлетворения от приезда своего адъютанта:

— Сей день располагайся, осмотрись, к вечеру в канцелярию загляни. Поутру пойдешь со мной в верфи в Соломбалу. А далее по делу вникать будешь, забот у меня, брат, невпроворот.

Еще в Петербурге, перед отъездом, Головин дал строгий наказ:

— Сим летом спускай на воду остальные линейные корабли. В зиму достроишь их, а как лед сойдет, выходи в море, поведешь эскадру в Кронштадт. Здесь каша заваривается, со шведами войны не избежать.

На Соломбальской верфи у причала и на якорях окачивались четыре линейных корабля, четыре фрегата и другие новопостроенные суда. На стапелях готовили к спуску еще два линкора.

На этих кораблях и бывал каждый день Бредаль, поторапливал подрядчиков, покрикивал на приказчиков и мастеровых, ругал командиров строящихся кораблей:

— Мать вашу растак, — не стесняясь, распекал вице-адмирал, — намедни конопатку палубы не починали, так и сей же час не почато.

— Конопатчиков нехватка, ваше превосходительство, — оправдывался капитан 52-пушечного «Благополучия», Кейзер.

— Сам бери мушкель и конопать. — Бредаль через плечо кивнул Спиридову: — Заметь, с подрядчика штраф червонец, а Кейзеру выговор в приказе. Знаю я ту нехватку, получили деньгу и пьянствуют.

После верфи Бредаль обходил спущенные на воду корабли, которые вооружались и достраивались на плаву, делал замечания, распоряжался об оснащении пушками, проверял подготовку экипажей, тоже частенько чертыхался.

— Сам видишь, — откровенничал он с адъютантом, — матросов нехватка, рекрута обучать не один годок надобно, да не у причала, а в море. А нам по весне в поход идти. Сочини бумагу в коллегию, загодя сверься, каких людей нехватка по всем судам.

Первую неделю Спиридов крутился как белка в колесе, понимал, что дорог каждый день. В мороз и холод много не наработаешь.

В Галерной гавани столкнулся неожиданно с капитаном Сухотиным. Обрадовался, что он опять в лейтенантах.

— Где пропадал-то? — поинтересовался сразу Спиридов.

— История долгая, — ухмыльнулся Иван и накоротке рассказал, что недавно вернулся из экспедиции, обследовал с лейтенантом Малыгиным Северный путь в Карском море, до устья Оби. Тут же пригласил Григория:

— Заглядывай в воскресенье, перескажу тебе о наших однокашниках, а ты мне петербургские новости поведаешь.

Как и договорились, встретились на квартире у Сухотина, неподалеку от Немецкой слободы. Спиридов пришел не с пустыми руками, принес две бутылки бургонского, в Петербурге это было редкостью.

— Здесь питье в достатке, — рассматривая этикетки, сказал Сухотин, — токмо ты зря тратишься, у меня этого добра вдосталь. Я ведь холостякую до сих пор.

Рассказывая о себе, коротко пояснил, что звание ему вернули через пару лет.

— Адмирал Головин за меня вступился, императрица смилостивилась, после того определили по доброму своему согласию командиром дубель-шлюпки в паре со Скуратовым для поисков прохода на восток в Карском море.


— С Овцыным-то встречался? — вспомнил о товарище Спиридов.

— Погоди ты, — разлил вино по кружкам Иван, — все по порядку. Первыми из наших по ложному доносу под стражу взяли Муравьева Степана да Павлова Михаилу. Ты-то Муравьева должен помнить, он в твои годы в академии учителем был.

— Помню, как же, плоскую навигацию нам штудировал, — без раздумий ответил Спиридов.

Пригубив ром из кружки, Сухотин неторопливо продолжал:

— Взамен Муравьева, стало быть, Малыгина Степана определили, а нас с Алешкой Скуратовым к нему приписали в отряд на дубель-шлюпках. За два лета мы вкруг Ямала до Обской губы добрались, поднялись по реке до Березова. Овцына-то там не застали. А Долгоруких помню, как сейчас, Ивана да сестру его Катерину. Токмо с ними не якшался.

— Малыгина-то я встречал нынешним летом в Кронштадте, капитанствует он на «Архангельске», а с Дмитрием-то что сталось? — не отставал Спиридов.

— Муравьев-то с Павловым нынче в матросах хаживают, достоверно знаю, а Овцына к себе Беринг зачислил, на Великом океане он сейчас. Давай-ка здравия пожелаем нашим приятелям безвинно страждущим.

Собеседники чокнулись, и первым заговорил Сухотин:

— Как там, в столице-то, каково новые правители? Что в Кронштадте?

Спиридов был откровенен:

— Перемен заметных не видно. Сменили Миниха на Ласси. Сие по делу. На сухопутье шведу бока помяли. — Спиридов бросил взгляд на притворенную дверь и заговорил вполголоса: — Братец мне сказывал, самолично подметные письма Левенгаупта читывал. Шведы молвят, что идут войной для помочи русским, иноземных правителей изгнать и на престол посадить Елизавету Петровну...

— Те-те, — присвистнул Сухотин, — мудрят шведы, воду мутят, словно мы без них не разберемся. Здесь тоже людишки кругом бают, иноземцам больно много всяких поблажек, наш же купчишка от того страдает.

— А в Кронштадте все тихо да мирно, — продолжил Спиридов, — даром, что война объявлена. Мишуков свою натуру показывает, носу не высовывает. Тебе-то его нрав знаком. Даром, что и шведы не тревожат. У них, видимо, тоже не все ладно...

— Знамо, Захарий живет по присказке «не тронь меня». — Сухотин, позевывая, посмотрел на темное оконце. — Оставайся-ка, брат, у меня ночевать дворе-то морозно, тащиться тебе не одну версту, извозчиков-то здесь скоро не сыщешь.

Зима объявилась на Двине своевременно, к Покрову. Первые ночные заморозки, как обычно в этих местах, совпали с отлетом последних стай журавлей. В начале октября слегка подмораживало берега на мелководье, в речных заводях и на озерах. Утром на Покров день стылая земля оделась белым пушистым ковром. Было безветренно, в ночной тишине бесшумно опускались снежинки, сплошь укрывая белой пеленой все кругом. Только черневшая промоина реки напоминала, что зимняя пора еще не пришла. И в самом деле, первый снег скоро растаял. И все-таки спустя три недели ледостав сковал Двину, и ранние морозы возвестили о наступлении зимы. Появившись по зимнему первопутку, заезжие ямщики принесли первые известия о переменах в Зимнем дворце. Вскоре к Бредалю явился и утомленный дальней дорогой гонец из Адмиралтейств-коллегии, доставил Манифест новопровозглашенной императрицы и текст присяги.

Вести из Петербурга переполошили Архангельск. Забот хватило на неделю. Сперва приводили к присяге офицеров, потом строили на плацу все экипажи, читали Манифест, кричали «ура», палили из пушек, приводили вместе с моряками к присяге и местный гарнизон.

Спиридов радовался вдвойне. Курьер с Манифестом привез указ о производстве его в лейтенанты. Первым поздравил Спиридова, вручая эполеты Бредаль:

— Твоя марка поднялась нынче весомо, до командира фрегата един шаг. — И добавил, смеясь. — Токмо по возвращении в Кронштадт.

Все прошло без задоринок, служивым выдали по лишней чарке и двугривенному. Потом Бредаль спохватился:

— У Колы-то в Катерин-гавани зимует «Пантелеймон» с фрегатом, — вводил он в курс дела Спиридова, — заготовь сей же час копии Манифеста и присяги. Отошли их завтра в Колу, капитану Люису.

В Архангельске после торжества по случаю присяги оживились русские купцы, иноземцы несколько присмирели, их лавки в Гостином дворе закрывались теперь с заходом солнца. Да и в тавернах заметно поубавилось заморских гостей, отсиживались по квартирам. Теперь прибытие каждого нового человека из столицы вносило разнообразие в монотонную жизнь припортового города. Вести о переменах то и дело будоражили людей. После Рождества иноземцы в Архангельске приуныли. Стало известно, что Остерман и Миних приговорены к смертной казни, но императрица их помиловала и отправила в ссылку.

Спустя несколько дней очередная новость всполошила народ. В Петербурге отслужили благодарственный молебен в честь прибытия 14-летнего принца Голштинского Карла Петра, сына покойной Анны Петровны, дочери Петра Великого. Елизавета твердо решила объявить его наследником престола и начала присматривать ему невесту. Состоялся молебен и в архангельских церквях.

Обычно официальные дворцовые известия объявлялись Манифестами, указами, которые оглашались во всех приходах. Теперь, прослышав про воцарение Елизаветы, прихожане недоумевали промеж себя:

— Прежний-то малютка-анператор куда делся?

Скоро все разъяснилось.

Ямщики принесли на языке: из Петербурга, в сторону Риги, направился длинный обоз под конвоем гвардейцев, он увозил из России на родину всю брауншвейгскую фамилию — свергнутого младенца императора Иоанна Антоновича с его родителями.

Зима подходила к концу, нет-нет в солнечные дни с черепичных крыш домов богатых архангельских купцов стучала капель. В эту пору прибавилось забот у адъютанта Главного командира порта. Пришла депеша из Петербурга. Три месяца перемирия и переговоров со шведами оказались только затишьем. Для мира Швеция требовала ни много ни мало как вернуть ей все земли на берегах Балтики, утвержденные за Россией по Ништадтскому миру.

Отъезжая в конце февраля 1742 года в Москву, на коронацию, Елизавета распорядилась дать отпор шведам на суше и на море. Для действий на Балтике флагманом назначили Мишукова. В подкрепление ему должна была прибыть, совершив плавание вокруг Европы, архангельская эскадра.

В первую неделю марта Бредаль созвал командиров.

Один за другим появлялись в назначенный час в канцелярии Спиридова офицеры. Как обычно, раньше всех прибыл аккуратный британец, младший флагман, Вилим Люис, за ним потянулись командиры линкоров — Кейзер, Николас. Последними шумной компанией ввалились моложавые командиры фрегатов — Мордвинов, Нагаев, Путилов.

Спиридов, как всегда, занял место в углу, вести протокол. Такие встречи многому учили молодого лейтенанта. Расширялся кругозор, откладывались в сознании разные случаи из морской практики, промахи одних командиров, сметка и лихость других.

— Ея императорское величество всемилостивейше указала, — неторопливо начал разговор Бредаль, — корабельный флот в предстоящую кампанию вооружить к походу на шведов. Нам, Архангельской эскадре, со всеми кораблями идти на Балтику. — Бредаль перевел взгляд на сидевших с краю командиров спущенных на воду двух линкоров. — Велено нам вас дожидаться, ан работ у вас невпроворот, поспешайте. Вникайте во все дела подрядчиков и мастеровых, мне других забот немало. Зелья, ядер, пушек нехватка. Рекрут не поставляют, а канониров в экипажах недостача более трехсот.

Три весенних месяца пролетели мельком. Двина очистилась от льда только в начале мая. В июне Бредаль понял, что строящиеся линкоры до осени готовы не будут. Вице-адмирал переселился на 52-пушечный «Леферм» и поднял на нем свой флаг. Спиридову наступило некоторое облегчение. Отныне меньше писанины исходило из канцелярии флагмана. Многие приказания и распоряжения передавались флажными сигналами. В начале июля на фалах флагмана обозначилась команда: «Командирам прибыть в полдень к флагману».

На этот раз Бредаль был немногословен:

— Через неделю учиню смотр готовности эскадры. Следующим утром снимаемся с якорей. На случай разлуки первое рандеву для сбора у Кильдюина, другое на траверзе Нордкапа.

19 июля 1742 года эскадра снялась с якорей. Накануне выхода Бредаль, как положено, повестил приказом командиров о возможной встрече с неприятелем и порядке вступления с ним в бой. Предусмотрел он и замену себе: «Ежели я буду убит, за флагмана вступить капитану Люису, ежели и с ним случится смерть, за флагмана быть капитану Николасу».

Умудренный боевой адмирал не исключил встречи с врагом, но море приготовило эскадре суровые испытания.

Впервые после долгой стоянки вышли в совместное плавание архангельские корабли. Обычно такие отряды должны мало-мальски иметь хотя бы одну-две тренировки, чтобы проверить подготовку командиров и экипажей к длительному походу, их взаимопонимание в плавании. У Бредаля не было такой возможности, но он надеялся, что опытные капитаны его не подведут.

Белое море миновали благополучно, потом задули противные ветры. На подходе к Кильдюину в середине августа внезапно нашел густой туман, а через несколько часов, когда он рассеялся и корабли показали свои места, Спиридов с тревогой доложил флагману:

— Не показывает себя «Счастливый».

Бредаль вскинул подзорную трубу, еще раз осмотрел утопавший в дымке горизонт, перевел взгляд на сгрудившиеся по обе стороны корабли, закашлялся. «Еще не хватало забот, как-никак 60-пушечный корабль. — Невеселая усмешка скользнула по лицу флагмана, — Вот тебе и счастье».

— Передать по цепочке: «Иметь строй кильватера по ордеру. Курс вест-норд-вест».

Бредаль кивнул командиру:

— Прибавь парусов, выходи в голову. Дай пушку для внимания.

Через минуту с борта флагмана прогремел холостой выстрел. На фалах, расправляясь на ветру, затрепетали флаги, расторопные сигнальщики репетовали приказ флагмана.

К полудню ветер усилился, на гребнях волн появились барашки, рулевые с трудом удерживали корабли на заданном курсе. Спиридов то и дело поднимал подзорную трубу, считая за кормой корабли. Солнце катилось над горизонтом, видимость была неплохая, но старый боцман, знавший эти места, окинув взглядом оранжевую полоску на западе, пробурчал:

— Быть шторму великому.

Чем ближе к Нордкапу, тем круче становились громады волн, посвист ветра в подобранных парусах навевал невеселые мысли. Спустя сутки корабли уже не держали строя, а кое-как выбирались по генеральному курсу, частенько меняя галсы, так как ветер зашел к западу.

«А пожалуй, с Каспием не сравнить», — подумал Спиридов, глядя на свинцово-черные пропасти между гребнями волн, куда то и дело проваливался «Леферм». — «Там-то волна была круче, но поменее валяло гекбот, а здесь корабль о полсотни пушек кидает словно щепку».

Все кругом кипело и стонало. Угрожающе скрипели мачты. На наветренном борту звенели туго натянутые ванты. Боцмана с тревогой докладывали о течи в днище корабля. Спустя сутки начали ломаться железные крепления корпуса, кницы, кое-где лопнули ванты, и мачты могли не выдержать напора ураганного ветра даже при штормовых парусах. Еще день-два такой трепки, и эскадра, сойдясь с неприятелем, не устоит.

— Все корабли и фрегаты подняли сигналы «имею великую течь в трюмах», — доложил флагману Спиридов.

Невыспавшийся, в мокрой шинели, заросший щетиной Бредаль, молча выслушав адъютанта, глянул за корму, скользя по мокрой палубе перешел на другой борт. За сорок лет службы он всегда принимал единолично решения в боях с неприятелем и схватках с морем. Хотя петровский устав неукоснительно требовал от флагмана «никогда не дерзать чинить без консилии письменной под лишением чина».

«Шторм идет от зюйд-веста, стало быть, за Нордкапом океан вовсю на нас обрушится», — подумал Бредаль и поманил Спиридова.

— Передай с пушкой на корабли и фрегаты. Курс зюйд-ост, через час лечь в дрейф. Командирам прибыть к флагману по способности.

Мнение командиров на консилиуме было единодушным. Под угрозой потери кораблей следует прервать поход. Как требовал Морской устав, чинила «консилию письменно» и подписались все капитаны.

Из «Журнала Адмиралтейств-коллегии»: «А как оные корабли к компании не поспели и еще корабль „Счастливый“ отстал в тумане около Кильдюина так же столь крепкие противные ветры и эскадра в последние штормы претерпела разные повреждения, то по всем оным причинам решились возвратиться назад, для зимовья в Катерин-гавани. Вследствии сего вся эскадра, следуя вице-адмиральскому кораблю, спустилась от ветра, пошла к Кильдюину».

Через несколько дней в Катерин-гавани, у Колы, показался корабль «Счастливый». В шторм у него лопнули ванты, сломало грот-мачту и половину крюйс-стеньги и унесло их за борт. Вместе с собой мачта уволокла четырех матросов.

Оставив на зимовку в Катерин-гавани из-за недостатка провизии часть кораблей, Бредаль поспешил в Архангельск, чтобы успеть войти в Двину до ледостава. Больше всего его тревожило положение на Балтике: «Как-то там приходится бедолаге Мишукову?»


Бредаль беспокоился напрасно. Виной тому были, как ни странно, шведы. Из-за большого некомплекта офицеров и матросов и недостатка продовольствия в море вышла только часть флота, да и она избегала встречи с нашими кораблями.

Зато отличился галерный флот на Балтике. Он всюду поспевал: в озерах и прибрежных районах за наступающими войсками Ласси, перебрасывал пехоту в нужные места, доставлял боевые припасы и продовольствие, увозил раненых. Только к Выборгу галеры доставили 10 тысяч войск. Именно от Выборга Ласси повел в наступление 25-тысячный корпус по берегу Финского залива. Шведы ожидали мирного исхода схватки, отступали без сопротивления. Следуя за ними, русские войска быстро дошли до Гельсингфорса, обошли шведские укрепления и отрезали шведам путь к отступлению, принудив к капитуляции весь 17-тысячный шведский корпус. За эти промахи король отстранил и отозвал Левенгаупта, и спустя год его казнили.

Успешно наступая вдоль побережья, вместе с галерным флотом, Ласси опасался внезапного нападения шведской эскадры из Финского залива на галерную эскадру, а без ее поддержки наступление войск было немыслимо. Поэтому он посылал курьеров к Мишукову, требуя атаковать и отогнать шведов. Адмирал Головин каждую неделю посылал Мишукову курьеров, требовал искать неприятеля и атаковать. Но Захарий Мишуков был верен себе. «Мишуков, командуя флотом, — повествует историк, — равносильным неприятельскому, выказал удивительную нерешительность и пользовался всеми возможными обстоятельствами, чтобы не встретиться с шведским флотом, который с такою же настойчивостью старался уклониться от русского. Приводимые Мишуковым обстоятельства его действий в большинстве случаев были очень неудовлетворительны. Так, например, исполнение требования фельдмаршала, чтобы флот подошел к Гельсингфорсу одновременно с армией и отрезал шведам сообщение с морем, Мишуков объясняет бывшим тогда „попутным ветром“, при котором после трудно было бы отойти от финского берега. Прогуливаясь по морю с одного места на другое, он, видимо, уклонялся от столкновения с неприятельским флотом, который был не сильней высланной с ним эскадры. Донесения его в Адмиралтейств-коллегию были темны, уклончивы, неопределенны, несмотря на приказания со стороны президента коллегии о высылке плана действий вверенного флота, он оставался нем на всякие его требования».

После долгого молчания Мишуков наконец-то представил донесение.

В конце августа «Мишуков вручил рапорт Адмиралтейств-коллегии, в котором, прикрываясь именем Государыни и ее секретным предписанием, избавлявшим его от посылки отчетов, решительно уклонился от представления известий, а затем не сделал ни одного выстрела до окончания кампании, но представил радужный доклад, заслужив благоволение императрицы».

«Стервец, — чертыхался Головин, — знает, что Елизавета в белокаменной, пользуется ее прошлым расположением. Как же, знает императрица, что Мишуков сидел рядом с ее матерью на свадьбе с Петром I, помнит симпатии отца и матери к Мишукову, не раз пользовалась услугами Захария».


Видимо, Елизавета Петровна пребывала в ту пору в белокаменной в самом благодушном настроении. В свое время, став императрицей, она дала обет безбрачия. Для этого было немало причин. Вероятно, она предпочитала быть императрицей, нежели супругой и находиться в подчинении мужчины, главы семьи. Не исключала она и свое подозрение на бесплодие. За два десятилетия интимной жизни она ни разу не забеременела. Так что исключалась вероятность подарить наследника престолу, и, казалось, брачные узы будут для нее лишь бременем.

И все же одно дело — публичные высказывания, другое дело — жизнь.

А быть может, свои обещания Елизавета высказывала для отвода глаз от своего страстного желания все-таки соединиться тайным браком с любимым человеком.

Более десяти лет назад подле нее очутился украинский голосистый хлопец Алешка Розум. Шли годы, он потерял голос, стал бандуристом, но по-прежнему оставался на ролях первого возлюбленного. Теперь уже обер-гофмейстер стал фаворитом не цесаревны, а императрицы.

Сердцу, даже коронованной особы, не прикажешь, тем паче, что Елизавета почувствовала твердую опору своей власти со стороны православной церкви. Святые отцы не скупились на похвалы новоявленной императрице за избавление от владычества иноверцев. Большое впечатление произвела проповедь новгородского архиепископа Амвросия во время недавней коронации Елизаветы: «И коеж большее может быть великодушие, как сие: забыть деликатного своего полу, пойти в малой компании на очередное здравия своего опасение, не жалеть за целость веры и отечества последней капли крови, быть вождем и кавалером воинства, собирать верное солдатство, заводить шеренги, итти грудью против неприятеля...»

Глубокой осенью, вдали от Петербурга, в подмосковном Перове, в сельской церкви венчалась Елизавета Петровна с Алексеем Разумовским, а следом неподалеку, в церкви Вознесения, в Барашах, по сему поводу, как заведено, отслужили благодарственный молебен.

Не забыла Елизавета и о наследниках. Спустя несколько недель голштинский принц Карл Петр принял православие и при крещении был наречен Петром Федоровичем.

Перед отъездом в Петербург она вызвала Александра Румянцева. Недавно он вернулся из Стамбула, где успешно завершил переговоры и подписал мирное соглашение с Турцией.

— Ведаешь, Александр Иванович, шведы, видимо, сами не рады, что затеяли войну, не в ихову пользу дело складывается, да и нам не к чему людскую кровушку проливать.

Вслушиваясь в певучий голос императрицы, Румянцев схватывал по привычке основную мысль: «Никак, со шведами к замирению склоняется».

— Тут французы в посредники набиваются, но мы без них обойдемся. Свяжись-ка сам со шведами конфиденциально, ты с ними якшался, да и мастак в этих делах. К миру их склони, а мы тем временем силушку свою покажем.

Румянцев покидал покои императрицы в хорошем настроении. «Возьму-ка я и Петрушку с собой пущай к дипломатии приобщается, а не то свихнется, загулял молодец, одни девки на уме».


В наступающей кампании 1743 года шведы, видимо, надеялись взять реванш. Для переброски в Финляндию готовился корпус отборных войск. Из Стокгольма вышла гребная флотилия с десантом войск, направляясь к Аландским островам. Эскадра парусных кораблей под командой адмирала Утфалля покинула главную базу Карлскруну и взяла курс к Гангуту. Но Ласси решил опередить шведов.

— Намереваюсь нынче же, ваше величество, — докладывал он Елизавете, — погрузить на галеры полков пехотных девять, десять гренадерских рот да две сотни казаков и с Божьей помощью направиться к Гангуту, а оттуда к берегам шведским.

— Пытаешь славу у моего батюшки отнять? — лукаво улыбнулась Елизавета. — Тебе-то берега шведские знакомы издавна.

Елизавета намекала на успешный десант Ласси в Швецию накануне Ништадтского мира.

— Одно, матушка-государыня, беспокойство. По прошлой кампании галерный флот служил исправно. Эскадра Мишукова же пребывала в бездействии, и на мои просьбы Мишуков не соизволил даже откликнуться.

— Успокойся, фельдмаршал, нынче Мишукова я отставила, флот в море поведет Головин, а я ему наказ дам.

Елизавета сдержала слово, и впервые за четверть века на палубу военного корабля ступила нога царственной особы.

Четвертого мая адмирал Головин поднял свой флаг на линкоре «Святой Петр» на Кронштадтском рейде и отправил курьера к императрице — флот корабельный готов к походу. Курьер вернулся в ту же ночь.

— Ее императорское величество соизволили известить, что прибудут для смотра седьмого мая.

В полдень 7 мая борта кораблей кронштадтской эскадры окутал пороховой дым. На флагмане и всех кораблях в парадной форме выстроились экипажи для встречи приближающейся яхты под штандартом императрицы.

— Слава Богу, — окидывая взором цепочку кораблей, Головин вытер вспотевший лоб, — кажись, все пушки целы и в них мыши еще не обжились.

Елизавета под звуки оркестра, дружные крики «ура!» легко поднялась на палубу «Святого Петра». Выслушав доклад Головина, помахивая веером, прошла вдоль строя экипажа, поглядывая на лощеную белую палубу, блестевшие на солнце стройные мачты и ослепительно надраенную повсюду медяшку.

Остановившись на шканцах, видимо довольная увиденным, звучно, чтобы слышали в строю, проговорила:

— Вели, адмирал, выдать за добрую службу молодцам-матросикам по рублю из моего кошта.

В салоне флагмана, прихлебывая холодный квас, Елизавета спросила:

— Что-то нынче корабликов маловато у нас в Кронштадте?

— Докладывал я вашему величеству, что прошлым годом из-за непогоды не пришла из Архангельска эскадра Бредаля.

Императрица понимающе кивнула, а из-за спины Головина прозвучал с хрипотцой едкий голос Мишукова:

— Самолично Бредаль отставил свой поход.

— Как так? — поморщилась Елизавета. — Ослушаться указа?

Головин недовольно поморщился: «Черт дернул эту перечницу за язык».

— Бредаль, матушка государыня, строго по уставу Морскому поступил, после консилии с капитанами.

Но Елизавета, видимо, решила показать характер.

— Все одно. Призови-ка ты сюда Бредаля да учини следствие, разберись, что к чему.

На следующий день эскадра направилась в Ревель, соединилась с находящимися там кораблями и взяла курс на Гангут. Обнаружив шведскую эскадру, Головин созвал консилиум командиров.

— У шведов сил поболее, чем у нас, перевес в два корабля линейных да тройка фрегатов.

Флагман испытующим взглядом обвел сидевших за столом и на диванах. Большинство из них иноземцы. Наверное, десяток лет не нюхали пороху.

— Не глядя, что пушек у шведов поболее сотни на две, предпочитаю атаковать неприятеля. Как ваше мнение?

Один за другим поднимались командиры. Ответы были неоднозначны:

— Быть по сему!

— Невозможно газардовать! Подождем подкрепления галерами.

«Более половины супротив атаки, трусят, подлецы, рисковать», — явно недовольный флагман повернулся к сидевшему в углу адъютанту:

— Занеси в протокол мое особое мнение: «Неприятель может усилиться прибытием к нему военных кораблей. Некоторые изволили объявить, что оное над неприятелем действо немалому газарду подлежит, а понеже к войне никогда без газардирования военных действий не бывает, того ради при атаке газарду с обеих сторон миновать невозможно».

И все-таки Головин, вопреки консилиуму, встретясь со шведским флотом 8 июня, не отошел, а вступил с ним в перестрелку. Видимо, шведы не стали испытывать судьбу. Медленно увалившись под ветер, шведский адмирал разошелся мирно, без потерь с обеих сторон, с русской эскадрой. Все же Головин выполнил свою задачу, заставил шведов покинуть Гангут, а в это время наш галерный флот с войсками прошел мимо Гангута и начал готовиться к высадке на берега Швеции. Но 18 июня поход отставили. Из Або, на Аландских островах, от Румянцева пришло известие, что подписаны предварительные статьи мирного договора.

Эскадра вернулась на Кронштадтский рейд, и первым к флагману наведался Петр Бредаль.

— Чем заслужил я немилость императрицы? — сразу же спросил он Головина.

Адмирал нахмурился, ответил не сразу.

— Сам не ведаю, какая вожжа попала под нее, недовольна была твоим отсутствием, Мишуков масла подлил, велено тебя от должности отстранить. Поезжай домой, пиши подробную реляцию. Мне-то все ведомо, приходилось в океане полоскаться, ан советчик Мишуков дальше Борнхольма носа не высовывал, а напраслину возводить мастак.

— Воля ее величества, только уверен, и нынче Люису не сладко придется. Кораблики-то новехонькие, необкатанные, экипажи неслаженные.

Бредаль как в воду глядел. Архангельская эскадра опять у Нордкапа попала в жестокий шторм, корабли разбросало. Часть из них из-за сильных повреждений опять вернулась в Колу, остальные поодиночке кое-как добрались до Ревеля. Последним, в ноябре, бросил якорь на Кронштадтском рейде флагманский корабль Люиса «Святая Екатерина». На его борту после двухлетней разлуки вернулся на Балтику Григорий Спиридов.

Докладывал о прибытии Люис Мишукову. Адмирал Головин повздорил с Елизаветой, отказался в сентябре вести флот к берегам Дании для устрашения давнего соперника.

— На море, матушка-государыня, шторма осенние починаются, эскадры наши не ахти, не выдержат ураганов.

Елизавета разгневалась, а Головин не уступил, отпросился подлечиться и в самом деле приболел.

Мишуков сразу ошарашил Люиса:

— Велено императрицей вас привлечь к суду за неудачное плавание Беломорской эскадры. Извольте быть под следствием и все досконально объяснить.


Елизавета с некоторым волнением ожидала подписания мирного договора со Швецией: как-никак первая вооруженная схватка с неприятелем только что занявшей трон новоявленной императрицы. Потому-то она с нескрываемой радостью встретила весть о заключении мира. Швеция подтвердила за Россией все права по Ништадтскому договору и, кроме того, к России отходила часть территории Финляндии.

Известие о подписании договора докладывал императрице восемнадцатилетний капитан Петр Румянцев. Отец послал его с докладом с умыслом. Умудренный генерал знал, что посланца ждет царская милость. Но даже Александр Румянцев поразился щедрости Елизаветы.

— Жалую тебя, капитан, в полковники, — закончив читать донесение Румянцева, на радостях проворковала Елизавета.

Такого знака внимания не помнили в прежние времена.

— Глянь-ко, повезло несказанно мальцу, — завидовали усатые армейские майоры и подполковники.

Не преминул вспомнить об этом и Алексей Спиридов, вернувшийся с полком на зимние квартиры.

Вскоре после Рождества в доме Сенявиных опять встретились братья.

— Ишь-ты скакнул, стервец, — беззлобно высказался Алексей в разговоре, — на десять годков с лишним меня младше, а обскакал на два ранга.

— Не печалься, Олешка, — успокаивал Григорий брата, — авось и тебе выпадет перед очами царскими предстать и свою награду получить.

— А по мне, лучше вовсе не знать расположения очей царских, — добродушно заметил Сергей Сенявин, — вона Брауншвейги-то, слыхать, скоро годок в Риге загостились да теперь за крепкой стражей пребывают.

Младший Сенявин отчасти был прав. Императрица уже долгое время не выпускала из России семью малолетнего императора. Она даже сожалела, что обещала отпустить Брауншвейгов на родину.

Прошло лишь полгода после их отъезда из Петербурга, как попался камер-лакей Александр Турчанинов. По пьянке завел с ним разговор приятель, прапорщик-преображенец Петр Квашнин, о недавних событиях:

— Эдак вы, братцы, сыграли игрушку.

Турчанинов скривил рот в гримасе, обошла его милостями государыня.

— Делать-то што, коли сделалось?

Квашнин за словом в карман не полез:

— Собрать бы партию человек в пятьсот, да и делу конец. Имею на примете верных людей.

— К чему все это?

— А к тому, — в пьяном угаре развязал язык Квашнин, — принц Иоанн-то — законный наследник, его еще покойница императрица Анна Иоанновна прочила на престол. А нынешняя-то не наследница, лейб-кампания ее за чарку винную таковою соделала.

Думы о возможном перевороте не оставляли приятелей. Они начали исподволь намекать друзьям, уговаривать их на смуту. Среди них оказались вице-сержант Ивинский и каптенармус Парский. Они-то не без задней мысли и задали коварный вопрос Турчанинову:

— Куды девать-то государыню-императрицу да принца Петра Федоровича?

— Где увижу их при деле-то, то и заколю собственноручно, быть бы токмо прынцу Иоанну анператором, а принцессе Анне — правительницею.

Ивинский и Парский вскоре сделали донос. После следствия и пыток всех били кнутом, у Турчанинова вырезали язык и рвали ноздри и сослали ослушников в дальние остроги.

Вскоре Елизавете доложили о «вредных» умыслах мелкопоместных Лопухиных, воспрянувших после смерти Екатерины Скавронской. С сожалением вспоминали они Анну Леопольдовну, которая «была к ним милостива». Скрытно переписывались они с офицерами охраны в Риге, надеясь на возвращение Брауншвейгов к власти. Нити тайных замыслов, как показало следствие, тянулись к австрийскому двору и Фридриху II.

Судьба Брауншвейгов определилась, им суждено было навсегда остаться в России. Елизавету обуял страх за свое грядущее.

В ту пору Елизавета замыслила, чтобы основательно закрепить престол за Петром Федоровичем, женить его. Невесту, по примеру отца, следовало искать за пределами России, но весьма скудный пасьянс имела она в своем распоряжении. До сих пор не забывала своего первого и единственного нареченного князя епископа Любского Карла: «Императрица Елизавета, — повествует историк, — несмотря на позднейшие увлечения своего шаткого сердца, до конца жизни хранила нежную память о своем так рано ушедшем голштинском женихе и оказывала внимание его племяннице с матерью, посылая им безделки, вроде своего портрета, украшенного бриллианта и в 18 тыс. тогдашних рублей. Такие подарки служили семье штеттинского губернатора, а потом прусского фельдмаршала немалым подспорьем в ненастные дни жизни. А затем Екатерине много помогла ее фамильная незначительность. В то время петербургский двор искал невесты для наследника русского престола, и дальновидные петербургские политики советовали Елизавете направить поиск к какому-нибудь скромному владетельному дому, потому что невестка крупного династического происхождения, пожалуй, не будет оказывать должного послушания и почтения императрице и своему мужу».

Повелела императрица посланнику в Дании барону Корфу прислать портрет племянницы бывшего жениха, Софьи Августы Фридерики. Она ей сразу понравилась, тем более, что о ней восторженно отзывался тогда в письме к Елизавете прусский король Фридрих II: «Я могу поручиться в их достоинствах. Молодая принцесса, при всей живости и веселонравии, которые свойственны ее возрасту, одарена отличными качествами ума и сердца». Как же не хвалить Фридриху II дочь его подчиненного генерала! Знать бы Елизавете, что в ту же пору Фридрих II наставлял мать принцессы, Иоганну Елизавету, как добиваться совместно с Лестоком свержения своего противника вице-канцлера Александра Бестужева-Рюмина и проводить нужную ему политику. Многое предвидел проницательный прусский король, и не зря, как заметил историк, «цербстская княгиня, как и большинство мелких владетельных особ Германии в то время, боготворили Фридриха II, его глазами смотрели на политические дела и его желания принимали за подлежащие исполнению приказами. Она не сомневалась, что эти желания благотворны, раз они высказаны Фридрихом II».

Получив от русской императрицы изрядную сумму на расходы, принцесса, имея в гардеробе четыре платья, с матерью в жалкой карете двинулась в путь В Риге их встречали пушечными залпами, боем барабанов, литавр, звуками труб. Мать принцессы поразилась: «Мне в мысль не приходит, что все это делалось для меня, бедной, для которой в иных местах едва били в барабан, а в других и того не делают».

На плечи гостей камергер Нарышкин накинул собольи шубы и пригласил в роскошные сани. И в те же дни неподалеку, из крепости Динамюнде, конвой увозил в вечную ссылку в северный край, в Холмогоры, малолетнего бывшего императора Иоанна VI и его родителей.

Между тем Елизавета ускорила процедуру семейного устройства наследника. Летом 1744 года принцесса Софья Ангальт-Цербстская приняла в Москве православие и стала именоваться Екатериной Алексеевной.

На другой день в Успенском соборе она обручилась с Петром Федоровичем и получила титул императорского высочества.

Церемония была весьма торжественной, в присутствии Сената и Синода и придворных чинов. Один канцлер Бестужев-Рюмин не разделял радости присутствующих. Размышляя о заключенном брачном союзе, он пророчески заметил: «Супружество между великими принцами весьма редко или паче никогда по истинной дружбе и склонности не делаются, но обыкновенно по корыстным видам такие союзы учреждаются, и весьма надежно есть, что король прусский в сем обширные виды имел и что он недаром с оным так поступил».

Проницательный вице-канцлер не только обменивался со своими единомышленниками мнениями, но и действовал. Умудренный дипломат на своем веку пережил немало встрясок. Пестованный Петром I на дипломатическом поприще, твердо проводил он линию Петра I во внешних делах, добивался сближения в первую очередь с морскими державами Англией и Голландией, чем заслужил особую немилость Франции и Фридриха II.

Отправляя вновь Шетарди в Россию, в Париже не стеснялись.

— Главное — заполучить Бестужева любыми средствами, предложить ему для начала пятнадцать тысяч ливров в год, — наставлял Шетарди министр Амело, — такова воля короля.

Не скупился на подкуп и Фридрих И, стараясь привлечь Бестужева на свою сторону. Его посол получил для этого кредит в 20 тысяч экю, а в последнем послании Фридрих прямо наказал послу: «Главное условие — условие в нашем деле — это погубить Бестужева, ибо иначе ничего не будет достигнуто. Нам нужно иметь такого министра при Русском дворе, который заставил бы императрицу делать то, что мы хотим. В случае, если вице-канцлер удержится на своем месте, вы должны употребить все старания, чтобы Бестужев изменил свои чувства и свой образ действий относительно меня; для приобретения его доверия и дружбы придется израсходовать значительную сумму денег. С этой целью уполномачиваю вас предложить ему от 100 000 до 120 000 и даже до 150 000 червонцев, которые будут доставлены вам тотчас, как окажется в том нужда». Но подкуп не удался, а козни французов и немцев упредил вице-канцлер. Ему удалось распознать шифрованную почту Шетарди, где француз весьма нелестно отзывался о Елизавете.

Выбрав момент, Бестужев 5 июня в Москве разложил перед Елизаветой несколько десятков расшифрованных донесений Шетарди в Париж.

По мере чтения лицо Елизаветы побледнело, изменилось до неузнаваемости: «Как, мой лучший друг казался таким подлецом?! Ну, погоди, мерзавец!»

Словно читая мысли Елизаветы, Бестужев положил перед ней заготовленный указ начальнику канцелярии тайных розыскных дел генералу Андрею Ушакову.

— «Повелеваю вам, — шевелила губами, читая по слогам, Елизавета, — к французскому бригадиру Шетардию немедленно поехать и ему именем нашим объявить, чтобы он из нашей столицы всемерно в сутки выехал».

На сердце Елизаветы отлегло, она схватила перо и тут же подписала указ.

— Завтра штоб сего поганца духа в Москве не было. — И тут же улыбнулась краешками губ: — Пора тебе, Алексей Петрович, канцлером быть.

Бестужев, слегка покраснев, молча поклонился.

— Пойдешь, вели ко мне кликнуть Румянцеву Марию.

Бестужев про себя чертыхнулся, но вида не подал. С давних пор недолюбливал он их чету, соперничал с генералом Александром Румянцевым на стезе дипломатии. Гофмейстерина оказалась неподалеку, в соседних покоях, и, войдя танцующей походкой, поклонилась в реверансе Елизавете.

— Все порхаешь, Мария, — усмехнулась Елизавета, — надумала я тебя пристроить к нашей невестке, новоявленной Екатерине Алексеевне.

Румянцева недоуменно подняла брови.

— Будешь моей доверенной при ней для надзора, вроде опекунши. Молода она, да из ранних. Все примечай да мне отчет делай каждодневно. Особливо присматривай за ее матушкой. Она, слышно, с Фридрихом в близости.

Гофмейстерина понимающе кивала головой, а императрица встала и поманила ее.

— Нынче собирайся, со мной поедешь, — Елизавета понизила голос, — охота мне на Малороссию поглядеть, песенники там забавные, сказывают, — вздохнула, — да в Киеве на Лавру полюбоваться.

Опустив глаза, Мария понимающе улыбнулась подумала: «Как же, знамо, тебя Алексей Розум погостить пригласил».

— Передай заодно муженьку, — вдруг огорошила ее Елизавета, — штоб приструнил сынка. Загулял молодой полковничек не в меру, за мужними бабами волочится. Докладывают мне, весь двор им недоволен, не в меру распоясался. Видать, в твою масть вышел.


Исполняя указ, ранним утром в доме Шетарди появился генерал Ушаков в сопровождении караульных гвардейцев. Заспанному слуге коротко бросил:

— Подымай с постели своего маркиза.

Слуга заупрямился:

— Ваше превосходительство, нездоров он.

— Знаем его болезни. Исполняй, как сказано.

Поднятый с постели Шетарди сначала недоуменно возмущался, но Ушаков перебил его и, зачитав указ, протянул ему стопку бумаг.

— Ежели изволите сомневаться в наговоре, прочтите ваши письма в Париж своему министру.

Растерянный француз, бегло взглянув на бумаги, побледнел, стыдливо закрыв их рукой, и вернул Ушакову.

— Так что, сударь, извольте собирать багаж и к вечеру под караулом следуйте к границе, ни в каком месте не задерживайтесь. Из дома никуда не отлучаться и никого не принимать. Для того с сей минуты будете состоять под караулом.

Узнав о высылке Шетарди, затаился и прусский посланник, а Лесток извлек для себя выгоду, получая теперь двойную мзду от французов и Фридриха II, взамен обещания воздействовать на Елизавету, для того, чтобы любым способом вывести Бестужева из игры.


В белокаменной плелись придворные интриги, кипели дипломатические страсти, а на Кронштадтском рейде, как и на других морях, все замерло, совершенно заштилело, безмятежная пелена благодушия и беспечности окутала корабли.

Тому было несколько причин. Одна из них — отъезд правителей и двора в Москву.

Очутившись на троне, Елизавета поначалу объявила о возрождении принципов политики своего отца, но на деле вскоре отпустила вожжи правления и предалась своим прежним забавам, лишь время от времени лениво посматривая на компас, чтобы узнать, куда плывет держава.

Ослабление государственного поводка сразу нее сказалось на динамичной жизни флота, а другим проявлением определенного застоя в мирной жизни флота стало наступившее безвластие в Адмиралтейств-коллегии.

Повздорив с Елизаветой, отошел от дел ее президент Николай Головин. К тому же он сильно занемог и уехал подлечиться за границу.

По старшинству флагманов в Коллегии его место занял Захар Мишуков. Склонный к спокойной жизни и служивший по принципу «тише едешь, дальше будешь», адмирал Мишуков за всю минувшую кампанию ни разу не выводил эскадру в море.

Почувствовав послабление Адмиралтейств-коллегии, ожили на берегу казнокрады, мздоимцы, усилилось воровство. Еще пять лет назад, в бытность Остермана, царский указ довольно метко и иронически обрисовал плачевное состояние Морского ведомства. Там пояснялось, что начальник, совершивший злоупотребления, «яко невольник, всякому своему подчиненному принужден будет терпеть, манить, потакать и всячески пакостные их дела, кражи и воровство, елико возможно, попускать или закрывать, боясь того, чтобы на него самого доносить не стали... а плуты и хищники охотно все по его фарватеру следовать станут... понеже обыкновенно то чинится по древнему присловию: за что игумен, за то и братия».

Нынче эта «братия» на берегу ожила и тащила все что плохо лежало. Равнодушно взирал на творившиеся безобразия Мишуков, ничего не замечая, а чтобы окончательно обезопасить свою репутацию — не дай бог на море сильно заштормит, дряхлые корабли не выдержат, пойдут ко дну, — приказал в разгар лета закончить кампанию, ввести корабли в гавани, разоружить для зимней стоянки. Подобного бывалые моряки не помнили.

В полдень 11 августа 1744 года еще звучал на рейде звон «рынцы», а «на флагманском корабле „Святой Александр“ спустили вице-адмиральский флаг, и все суда стали тянуться в гавань». Так кратко оповестили о конце кампании строки в шканечном журнале[34] Кронштадтской эскадры.

Кому как, а матросам все полегчало. Одно дело — нужная канитель без движения на якорях, на рейде. Каждодневные рутинные работы, которые всегда найдут свирепые служаки-боцманы: пересучивать и обтягивать в который раз такелаж, латать дыры на изношенных парусах, плести из концов разные коврики, маты, кранцы, драить и без того блестевшую медяшку, конопатить и скоблить скребками палубу. Да мало ли на корабле надобных, а иногда не совсем потребных действий! Существовали и наиболее неприятные, а подчас и тяжелые занятия, куда боцманы посылали обычно нерадивых или попавших под «горячую руку» безвинных матросов — отбивать ржавчину с якорь-цепи в якорном ящике, при свете мерцавшей лампадки или чистить вонючие трюмы от грязи, гнили, под писк шныряющих вокруг крыс, непременных корабельных спутников.

Только и вносили разнообразие в матросские будни на рейде байки и перекуры после обеда и перед сном на баке у «фитиля», специальной кадки с водой, в середине которой зажигался по команде ночник. Матросу испокон запрещалось иметь спички.

Так что, когда эскадра укрывалась на зимнюю стоянку в гавани, матросы облегченно вздыхали Берег-то совсем рядом, рукой подать. Два десятка лет прошло с момента основания крепости, а на Котлине уже обозначились улицы, обосновались слободки — купеческая на западе и «работных» людей мастеровых и отставных матросов на «горе», к востоку. Теплыми вечерами с берега доносились звонкие голоса девок, бабьи перепевки.

С наступлением зимы матросы переселялись на берег, в казармы, и для них начиналось сухопутное житье.

Более «привилегированная» служба была у матросов экипажей кораблей, строящихся в Петербурге, на стапелях Адмиралтейства. До момента спуска на воду матросы жили в береговых казармах, не испытывая всех неудобств, связанных с корабельным бытом, не подвергаясь тяготам морского образа жизни.

Поневоле, в какой-то степени, оказался в таком положении и лейтенант Григорий Спиридов, назначенный после окончания кампании на строящийся на Адмиралтейской верфи 60-пушечный линейный корабль. Устроился он на квартире у брата Алексея, и ранней весной к ним наведались из Кронштадта Сенявины.

— Гостили мы с Серегой у матушки, — объяснил Алексей, — и прослышали, что ты обосновался на берегу.

— Не впервой, — ответил Григорий Спиридов. — Чаешь, запрошлым годом в Архангельском також дожидался, как и ты, спуска на воду судна.

— Побывали и мы в такой катавасии, всего три недели, а потом пересели на фрегат и в Кронштадт перешли.

— Добро, вам повезло, враз проскочили вкруг Европы, — ухмыльнулся Григорий, — а мне так дважды в переплете быть пришлось. Поначалу с Бредалем завернули оглобли у Нордова Капа, а после с Лювесом канителились там же, в бурю. «Нарген» тогда на меляке киль переломил, так меня Лювес досылал к нему все проведать.

— В Северном море шутковать редко выпадает, — вздохнул Алексей и вдруг вспомнил: — Тебе кланяется Овцын. Нынче он с Серегой на яхты определен.

— Как же так, он ко мне не зайдет? Немало ему выпало мытариться при Бироне-то. А так он малый славный и в мореходстве силен.

— Сказывал нам про вояж вместе с Берингом, тяжко им пришлось, едва выжили.

Друзья помянули мореходов, не вернувшихся из великой Северной экспедиции.

— У тебя-то как, скоро ли со стапелей сойдете? Что капитан? — прервал молчание Сергей Сенявин.

— Капитан дело знает, а сноровку море покажет, одно слово, Воин.

— Какой такой Воин? — удивился брат.

— Именем таким его нарекли родители — Воин Римский-Корсаков, стало быть, каперанг. Строг, но по справедливости, матросы его жалуют, не хапуга.

— А тебе-то матросики в любви, чаю, не объясняются? — смешливо подмигнул Алексей Сенявин.

Григорий, усмехаясь, почесал затылок.

— Боцмана ведают, что все по совести. А так я на затрещины скупой. Прежде надобно с боцмана спрашивать, ежели матросы где по незнанию упустят. И нерадивым я спуску не даю. Одно внушаю им: на море в ответе один за всех и все за одного.

Григорий взял со стола пустую бутылку, прищурился, глядя через нее на тусклое окно, молча перевел взгляд на брата. Алексей, не говоря ни слова, вынул из комода два штофа. Слегка захмелевшие с мороза молодые офицеры заулыбались:

— Так-то по нашему, по-флотски, — откупоривая бутылку, проговорил Григорий, а брат обиделся.

— Ты армейцев не забижай, наши гренадеры хлебосольны не менее ваших воев морских.

— Ну, ну, будь по-твоему, — разливая вино по бокалам, примирительно согласился старший брат и вопросительно взглянул на Сенявиных:

— Што в Кронштадте-то?

— Зима она всюду со снегом, обыденно, — ухмыльнулся старший Сенявин, Алексей. — Матросня на кораблики хаживает почти через день. Стряхивает снежок с палубы да ледок с рангоута скалывает. В Рождество наведывался Захарий. С командиром порта обходили экипажи, матросики морозились почти полдня, на ветру. У вас в столице какие новости?

— По совести говоря, мне каждодневно на стапелях в Адмиралтействе с матросами больше о деле толковать приходится. Мастеровые иногда кое о чем проговариваются. Елизавета со двором вернулась из белокаменной, взялась за прежнее, сплошь балы да танцы. Вона, Алексей сказывал, — кивнул Григорий на брата, — в Москве-то с ней болезнь случилась, но, видимо, сиё впрок не пошло.

Еще со времен Анны Иоанновны так сложились отношения братьев Спиридовых и Сенявиных, что в разговорах без посторонних они откровенно, без пышных титулов, упоминали царственных особ, вельмож и придворных.

— А что, новоявленный великий князь, принц голштинский, от оспы вовсе оправился? — продолжал начатый разговор Сергей.

Спиридовы пожали плечами, молча переглянулись, а старший Сенявин пояснил:

— Нам нынче матушка все придворные сплетня пересказала. Женщины, они охотницы до всяких пересудов.

— А что с принцем-то стряслось? — в один голос спросили Спиридовы.

— Его с невестой императрица с собой в Киев прихватила. Надо же наследнику показаться людям, заодно и свои будущие вотчины обозреть. А на обратном пути принц где-то оспой заразился. Слава богу, вызволили его, да только, говорят, с лица он плохо выглядит, весь в буграх, — с охотой рассказывая, Сергей озорно подмигнул, — невеста-то его вида не подает, но в душе, наверное, переживает. Смазливая, сказывают, девица. К тому же принц-то, слух прошел, чудаковатый малый. Семнадцатый годок пошел ему, а он куклами да солдатиками игрушечными забавляется...

— Да матушка еще поведала, — перебил Сергея брат, — будто императрица вскорости оженит его на нареченной невесте. Видимо, надеется — женится, переменится. Ежели сие правда, то повеселится на свадьбе-то народ. Ну и мы пожелаем, чтобы сие торжество мимо нас незамеченным не проскользнуло.

Друзья чокнулись, отпили вина, и Алексей Спиридов прервал молчание:

— А пожалуй, и вправду празднество затевается. Наш полковник давеча вдруг объявил, что всей гвардии новые мундиры почали шить. Нынче швальни[35] допоздна без роздыху корпят.

Матушка Сенявиных, вероятно, соприкасалась с весьма достоверными источниками в придворных кругах. В середине марта 1745 года все коллегии получили указ императрицы с повелением без промедления начать подготовку к свадебным торжествам. Военной коллегии надлежало готовить к празднику войска для приветствий, артиллерию для салютов.

Но в таких домах, как у Сенявиных, знали далеко не все дворцовые тайны. Наследник, Петр Федорович, заигрывал не только с куклами.

Гофмейстерина Румянцева прилежно исполнял обязанности, не гнушаясь иногда подглядывать в замочную скважину и подслушивать под дверями. Разузнала она, что наследный князь влюбился в фрейлину императрицы, дочь сосланной в Сибирь статс-дамы Лопухиной.

— Мало того, ваше величество, — докладывала Румянцева императрице, — князь поведал нареченной невесте об этом.

— Дурень какой-то, — без особого удивления выслушала новость Елизавета.

— Так он еще и добавил, что женится лишь по вашей воле.

— Еще что? — раздраженно спросила Елизавета.

— Родительница Екатерины довольно часто бывает в доме Лестока, а к ней захаживает прусский резидент Мардефельд, — добавила гофмейстерина.

— Опять Фридрих козни строит, — недовольно поморщилась Елизавета, — видимо, сию родительницу выпроводить домой надобно, а князя женить поскорее следует.


Адмиралтейств-коллегия получила особые указания об участии флота в предстоящих церемониях. Отдельно оговаривалось повеление всем вельможам первых четырех классов «Табели о рангах» завести богатые платья и кареты. А кроме того, экипировать в нарядные камзолы слуг и иметь «персонам» первого и второго класса на каждую карету по два гайдука, от восьми до двенадцати лакеев, по два скорохода и два егеря.

Прочитали указ в Адмиралтейств-коллегии и флагманы. Мишуков приуныл: шутка ли ему обзаводиться новой каретой, обшивать новым платьем дюжину слуг-бездельников. Хотел было отговориться у императрицы от присутствия на свадьбе, но раздумал. Из-за границы сообщали, что адмирал Головин совсем плох здоровьем и вряд ли долго протянет, а он, Мишуков, первый претендент в президенты Адмиралтейств-коллегии. А вскоре Елизавета сама напомнила о себе.

Обычно все дела по морской части Мишуков докладывал через всесильного вельможу Петра Шувалова, который «был человек умный, быстрый, честолюбивый...»

Неожиданно в первый весенний день в Адмиралтейств-коллегии появился камергер, посланец от императрицы.

— Ее величество требует вас немедля к себе, — объявил он растерявшемуся Мишукову.

«Что бы сие значило, — перебирал он в уме возможные причины экстренного вызова, — эскадры в Ревеле и Кронштадте стоят во льду, с ними ничего худого не стряслось, воровства особого за прошлые месяцы не выявилось. Слава Богу, что я на службе оказался, не отлеживался дома».

С Мишуковым императрица по привычке обращалась на дружеской ноге, бесцеремонно:

— Каталась я вчерась на санках вдоль Невы и приметила в Адмиралтействе на стапелях великий корабль. Готов ли он к спуску?

Слушая Елизавету, вице-адмирал лихорадочно старался вспомнить строящиеся корабли в петербургском Адмиралтействе, куда он наведался последний раз перед Рождеством. Десяток припущенных снегом стапелей он в полутьме обошел наскоро по морозу, сделал выговор за неубранную щепу и стружку и, не разглядывая корпуса судов на стапелях, уехал домой. Только и запомнил из доклада начальника верфи, что к весне готовится к спуску 60-пушечный корабль.

— Видно, ваше величество изволили заприметить корабль о шестидесяти пушек. Так он к лету на воду должен сойти.

— Тебе видней, а я зрела тот, который супротив шпица.

Мишуков согласно кивнул головой, боясь попасть впросак, а в душе недоумевал, не понимая чему клонит разговор императрица, а Елизавета продолжала:

— Ведомо тебе, приобщаю я к делам державы нашей поросль молодую, князя Петра да его невесту Вспомни-ка моего батюшку, царство ему небесное, он завсегда праздники устраивал, когда корабли в Неву спускали.

— Совершенно справедливо вспомнили, ваше величество. Благодетель наш схождение каждого судна на воду торжеством отмечал с великим весельем.

Елизавета улыбнулась.

— Так вот и я надумала показать нашим наследникам, как мы чтим дела по морской части и блюдем святые заветы создателя нашего. Пускай знают, не позабыли мы его заветы и обычаи.

Вздохнув, Елизавета привстала.

— Заговорилась я с тобой. Делай все, как наилучше, а ежели что потребно, у Петра Ивановича справляйся.

Передав Шувалову содержание разговора с императрицей, Мишуков сразу же посетовал:

— Для успеха предприятия денег потребно. На скорое завершение всех поделок на стапеле, само собой. Особая статья — расходы на торжества. Чаю, кроме прочего, на палубе столы накроем в завершение, для праздничного застолья.

Сметливый Петр Шувалов, слушая Мишукова, прикидывал в уме, что от предстоящих расходов на его долю отвалится немалый куш.

Из дворца Мишуков отправился в Адмиралтейство. Еще по дороге, увертываясь от залетавшей в санки из-под копыт лошадей слякоти, он вспомни наконец-то, о чем вела речь Елизавета: «Да ведь это корабль Римского-Корсакова! Его еще Головин перед отъездом сосватал на новую постройку».

В конторе главного строителя Адмиралтейской верфи поднялся переполох. Сонную послеобеденную тишину нарушило появление Мишукова. Кряхтя с непривычки, карабкался он дощатыми трапами на верхний ярус стапелей. Впереди, показывая дорогу, уверенно переступал, балансируя по гнувшимся доскам, Римский-Корсаков. За вице-адмиралом, придерживая его под локоть, вплотную шествовал капитан-лейтенант Тынков и тянулась цепочкой свита корабельных строителей, подрядчиков, чиновников Адмиралтейства. Осмотрев верхнюю палубу, Мишуков спустился в батарейный дек и ужаснулся. Ступить было некуда, тут и там вместо настила палубы на десятки метров чернели пропастью нижние помещения, а на поперечных связях корпуса, бимсах, лежали внаброс доски.

Выругавшись, Мишуков коротко пояснил:

— Кровь из носу, а корабль к началу лета должен быть на плаву. Ее величество повелела и сама присутствовать будет.

Вице-адмирал окинул взглядом присутствующую свиту и пояснил:

— Наиглавное, штоб палубы настелить, пушки в портал для салюта выставить, все медяшки надраить, деревяшки подкрасить, где положено. Остальное доделаем после на воде.

Спустившись со стапелей, Мишуков вопросительно посмотрел на Римского-Корсакова.

— Так что, ваше превосходительство, офицеров некомплект. Я, Тынков да лейтенант Спиридов. Боцманов и унтер-офицеров нет вполовину, матросов на две трети.

— Экипаж до комплекта получишь на неделе, — заверил Мишуков. — Управляйся покуда с теми, кто налицо. Помни, кроме ее величества, весь двор на тебя глаза пялить будет. Такого торжества давненько не было. Не осрами флот.

Обещанных людей Мишуков, как это и делалось раньше, снял с других кораблей, адмиралтейцы также перебросили десятки плотников, конопатчиков, ковалей с соседних стапелей, и они, как мухи, облепили со всех сторон громадину корабля от киля до верхней палубы. Не смолкали перестуки конопатчиков и плотников до позднего часа. Благо солнце с каждым вечером все дольше зависало над горизонтом. Близилась пора белых ночей.

В конце мая Мишуков вместе с Петром Шуваловым доложили императрице о готовности корабля к спуску и торжествам по этому случаю.

Выслушав с рассеянным видом Мишукова, Елизавета обратилась к Шувалову:

— Все ли у тебя готово, Петр Иванович?

— Как указано, ваше величество, стол будет накрыт на полсотни персон на палубе судна.

— Пожалуй, многовато, но оставь так, — согласилась императрица и, помолчав несколько, произнесла: — Завтра день у меня расписан, а послезавтра с Богом приступим к сей церемонии.

— Позвольте покорнейше просить ваше величество, — вкрадчиво напомнил Мишуков, — по сему случаю обозначить имя новопостроенному кораблю положено.

— Знаю, знаю, не позабыла ваши моряцкие порядки, — насмешливо отозвалась Елизавета, — на торжествах доведу, а впрочем, вам выкажу. — Елизавета, вздохнув, почему-то вдруг перекрестилась и продолжала: — За веру нашу Христову жизни не по жалела Святая Варвара Великомученица, потому порешила именем ее нарекать сей корабль. Да святится имя ее. Токмо, чур, не обмолвитесь кому. Сама об этом поведаю свету.

Мудрые греки в древности делили людей на три категории: живых, усопших и тех, кто плавает в море. Этим поверьем они подчеркивали особую стать рода человеческого — моряков.

Далеко не каждому дано от природы и натуры связать свою судьбу с морем. А те, кто ступил на эту нелегкую стезю, то ли по призванию, то ли по охоте собственной плывут разными фарватерами.

Кто-то лелеет открыть неизведанные земли, проложить для потомков новые пути-дороги в океанах, кому-то по душе служба на купеческом бриге, бороздить моря с целью выгодно купить-продать товар. Другие лихие моряки-сорвиголовы ищут наживы в пиратстве, грабежах беззащитных дикарей, разбое на море. Третьи, военные моряки, защищают интересы своего отечества в морях и океанах. У последних две грани переплетаются в профессии, а вернее, пересекаются беспрерывно.

Одна, чисто военная обязанность по долгу службы, — в морских баталиях отстаивать правоту своих суверенов. Вторая, не менее значимая, но романтическая — постоянно схватываться с морской стихией и стараться победить, иначе — дорога на тот свет. Кроме того, в этой грани заманчивые возможности — побывать в разных странах, пообщаться с незнакомыми народами, увидеть иной, непривычный уклад жизни, насладиться красотами диковинной природы. Всего не перечислишь.

В отличие от сухопутных собратьев, морские офицеры и в мирную пору стоят на страже морских рубежей, частенько являют силу державы далеко от родных берегов, служат весомым, а иногда и решающим аргументом с мощью своих кораблей в дипломатических перипетиях.

Не менее привлекательна для них и возможность лицезреть, а иногда и общаться с великими мира властелинами своей и иноземных держав.

В юные годы Григорий Спиридов виделся с Великим Петром, в лихую годину правители о флоте позабыли, не до того было... Новоявленную императрицу он наблюдал лишь однажды, издалека, на Кронштадтском рейде. Предстоящая церемония предвещала нечто особенное и волновала...

Едва первые лучи майского солнца позолотили Адмиралтейский шпиль, распахнулись ворота. Под барабанный бой на набережную в парадной форме во главе с офицерами выступил экипаж корабля Римского-Корсакова. Капитан 1-го ранга повел команду на торжественный спуск своего корабля.

Накануне вечером он вместе с офицерами обошел все помещения корабля, осмотрел все устройства для спуска почти стосаженной громадины на воду. На корабле для спуска оставалась только часть команды с боцманами, во главе с лейтенантом Свиридовым. Командир остановил свой выбор на Свиридове потому, что знал его прежнюю службу в Архангельске, где лейтенант не раз обеспечивал сход со стапелей новопостроенных судов.

Заранее матросы были расписаны у швартовых канатов, буксирных канатов, изготовлены якоря для немедленной отдачи.

— Наиглавное, — предупредил Спиридова командир, — не допускать сноса корабля течением, да и ветер шальной может запарусить корму. Будешь на баке, с меня глаз не своди. Ежели что, немедля отдавай якорь, будем буксировать к причалу шлюпками. Да не позабудь про мою отмашку, дать команду канонирам, когда государыня на палубу вступит. А так матросы во время трапезы на правых шканцах, чтоб носа не показывали. Харч принимать, нужду справлять на батарейном деке.

Тем временем, боясь опоздать, приглашено придворные и иноземные послы начали съезжать пораньше.

Гостей встречал Мишуков, в раззолоченном мундире, со шпагой, в белых перчатках. Вельможи и их супруги рассаживались в креслах на специальном помосте, устланном коврами под навесом. Посредине помоста на возвышении, обитом парчой и бархатом, стояло позолоченное кресло для императрицы.

Елизавета прибыла в полдень в сопровождении жениха и невесты, Петра и Екатерины, братьев Разумовских и Шуваловых, канцлера Бестужева. Устроившись поудобней в кресле, императрица, запрокинув голову, обмахиваясь веером, окинула взглядом исполинский корабль, скользнула взором по замершим у подножия стапель-блоков в строю матросам, притихшим придворным и, сложив веер, кивнула Мишукову:

— Начнем, пожалуй.

Как-то само собой присутствующие машинально повернули головы к судну, и в царившей мертвой тишине раздавались лишь короткие выкрики мастеров-корабельщиков. Затем враз послышались глухие удары множества кувалд по железным стержням-чакам, один за другим рассыпались сложенные из брусьев стапель-блоки и вся тяжесть корпуса постепенно передалась на уложенные под днищем брусья-полозы, наподобие салазок. Но вот выбиты последние, концевые дубовые клинья из-под полозов, и исполин нехотя, чуть заметно для глаза, тронулся с места и, набирая скорость, заскользил по наклонному фундаменту к урезу воды. Задымились смазанные бараньим жиром полозья, провожая судно до береговой черты.

Вздыбилась пеной Нева под срезом кормы, корабль, слегка покачиваясь, еще скользил по подводки части стапеля, но уже никакая сила не могла удержать его стремительного движения вперед, в родную стихию.

Загрохотали пушки на берегу, заиграли оркестры, матросское «Ура!» слилось с «Виват!» присутствующих. На корме корабля затрепетал на ветру Андреевский стяг, борта окутались пороховым дымом, новорожденный давал о себе знать ответным салютом.

Несмотря на свежий ветер с залива и довольно приличную волну, корабль с помощью швартовых канатов и буксировки шлюпками вскоре подтянули к причальной стенке Адмиралтейской верфи, закрепили втугую швартовы и установили специально изготовленную по этому случаю сходню-трап, покрытую коврами.

Первой на нее ступила, поддерживаемая Мишуковым, императрица. Едва ее туфелька коснулась палубы, корабль содрогнулся от бортового залпа. Опять заиграла музыка, выстроенные вдоль борта матросы прокричали семикратное «Ура!», а Римский-Корсаков отдал по полной форме рапорт царственной особе.

Пока свита поднималась по сходням, сновали слуги, перетаскивая на шканцы закуски и напитки, довольная, но разомлевшая Елизавета в сопровождении Мишукова медленной походкой направилась к носу корабля. Мягко ступая по ковровой дорожке, с любопытством рассматривая блестящие на солнце лакированные мачты, дотрагиваясь до надраенных медных поручней, она остановилась передохнуть на полпути.

Полуденное майское солнце начинало припекать, и потому затихающий западный бриз, который приносил с залива бодрящую свежесть моря, был как нельзя кстати. Подставив лицо его освежающим порывам, императрица, откинув ниспадающую прядь светло-каштановых волос, чуть опустила ресницы, не подозревая, что на нее устремлены две пары любопытных глаз.

На противоположном борту, в тени мачты, только что поднявшись из люка, приостановились капитан-лейтенант Яков Тынков и Григорий Спиридов. Проверив, все ли в порядке на камбузе, где готовили праздничный обед для матросов, и убедившись, что батарейной палубе канониры стоят наготове у пушек с зажженными фитилями, они выскочили на минуту-другую глотнуть свежего воздуха. И тут же невольно оказались неподалеку от императрицы.

Елизавета стояла к ним боком, и на фоне лазурного неба четко обозначились характерные черты профиля ее лица.

В памяти Спиридова вдруг всплыли воспоминания о Петре I и его внешности. Какое-то неуловимое сходство с отцом было в облике императрицы. В свои тридцать пять лет она поражала окружающих красотой и величественной осанкой. Сравнивая, Спиридов сразу подметил, что государыня, как и отец, высокого роста, немного полноватая для своего возраста, но, судя по грациозности позы, видимо, не испытывала от этого какого-либо стеснения. Стройность фигуре придавала и узкая талия. Овальное лицо с невысоким лбом, лучистыми голубыми глазами оттеняли взметнувшиеся дугой, как у отца, черные брови.

«Вот форштевнем она, пожалуй, не в родителя, — усмехнулся про себя Спиридов, — носик-то у нее более на морковку походит».

Размышления прервал негромкий, но строгий голос подошедшего сзади командира:

— Будет зенки пялить на государыню, ступайте к батареям, застолье вот-вот начнется. А ты, Спиридов, не проворонь мою отмашку, по первому тосту во здравие ее величества. Чти по пальцам, двадцать один залп, чтоб как в копеечку.

Празднество, по праву хозяина, открыл Захар Мишуков, провозгласив тост за здоровье императрицы Елизаветы. Все встали, корпус корабля затрясся от орудийного салюта, едкий пороховой дым окутал палубы, запершило в горле, закашлялись придворные, кричавшие «Виват!».

Следом Елизавета предложила здравицу в честь виновника торжества и нарекла его именем «Святой Варвары Великомученицы». Далее праздник продолжался по церемонии, заведенной со времен Петра I. Как обычно после первых тостов, гости, присмотревшись к соседям-сотрапезникам, старым знакомцам, обменивались впечатлениями, сообщали новые придворные новости и сплетни, заводили пересуды.

Справа от Елизаветы сидел наследник трона князь Петр Федорович. В свои семнадцать лет выглядел он неважно. Продолговатое лицо его резко выделялось на фоне краснощеких, лоснящихся физиономий окружающих. Осунувшееся, со следами оспин и болезненным оттенком, оно было равнодушным и явно не отражало царившего вокруг веселья. Отсутствующим, бесстрастным взором наследник скользил поверх голов гостей за столом, изредка обменивался малозначащими фразами с сидевшей рядом невестой и только при обращении к нему императрицы виновато морщился, изображая улыбку. Лишь во время залпов корабельных пушек он немного встряхнулся, щеки слегка зарумянились.

По сравнению с ним, невеста, как теперь ее величали, «Ваше высочество», Екатерина Алексеевна, выглядела красавицей. Непринужденно обмениваясь взглядами и короткими репликами с окружающими, она то и дело посматривала на императрицу. Минувший год многому научил ее. Пребывание в этой прежде далекой, незнакомой и, как ей поначалу казалось, дикой стране заставило ее поразмышлять о своем будущем. Полтора года назад по пути из Риги она впервые задумалась об этом, когда услышала от матери слова кумира княгини цербстской, короля Фридриха II: «Из всех соседей, — рассуждал тот, — русская империя заслуживает наибольшего внимания, как соседка самая опасная: она сильна, она близка. Будущие правители Пруссии должны будут искать дружбы этих варваров».

Собственно, тогда Екатерина впервые и ощутила нежданный подарок судьбы. Она, как говорят, улыбнулась ей в самом начале жизненного пути. Из захудалой прусской принцессы она может возвыситься до роли супруги императора Российского, пока... Потом она узнала от матери, как сравнительно безболезненно менялись владельцы трона в этой стране с помощью бесшабашных офицеров-гвардейцев, нужно только завладеть их симпатиями и хорошенько угощать, а для этого нужны деньги...

А сейчас, будучи от природы весьма привлекательной, княгиня завораживала собеседников своей рассудительностью и вместе с тем обходительностью, доброжелательством и, конечно, веселым нравом. При этом Екатерина то и дело посматривала на совершенно прежде незнакомое сооружение — корабль. Она знала, что отец императрицы, царь Петр, был одержим морским делом. С интересом кидала она взоры и на моряков, иногда пробегавших неподалеку.

Вот один из них, молодой симпатичный офицер, подошел к капитану и, наклонившись, что-то сказал вполголоса. Командир доложил, видимо, об этом адмиралу, а тот в свою очередь, привстав, сказал императрице:

— Ваше величество, матросики только что приступили к обеду и первоначально подняли свои чарки с пожеланием вам здравия.

Слегка захмелевшая Елизавета по-доброму улыбнулась, повела глазами. Окружающие, да и сидевшие далеко по краям стола, приумолкли.

— Неладно получается, Захарий, — певуче проговорила императрица, — позабыли мы верных подданных наших. — Продолжая улыбаться, она минуту размышляла, как поправить дело. — Вели-ка нынче же от меня матросикам поднести по две чарки каждому. — Подумав еще немного, добавила: — да объяви им, изъявили мы всякому из них пожаловать по рублику в честь праздника.

За столом одобрительно зашумели, Римский-Корсаков поманил стоявшего в ожидании Спиридова.

— Слыхал повеление государыни? Без промедления исполняй да повести экипаж о милостях ее величества.

В это время Елизавета подняла бокал:

— В похвалу нашему флоту Российскому!

Наперебой загалдели, оживились гости за столом, и веселье продолжалось. Но прошло еще немного времени, и наступила заминка. Присутствующие вельможи и их спутницы ощутили неудобство от естественной потребности. Дамы воспользовались салоном и помещениями гостеприимного командира, а мужской половине пришлось путешествовать по кораблю на бак. Не всем пришлась такая процедура по душе, привыкло избалованное племя придворных к бытию, не ведая никаких житейских невзгод. Некоторые вельможи стали тяготиться понемногу трапезой, и, на их радость, вскоре и Елизавета с непривычки утомилась и, как положено, первая покинула «Великомученицу Варвару».

При сходе императрицы с корабля опять гремели залпы салюта, оповещая жителей Петербурга о завершении торжеств в Адмиралтействе.

На другой день в «Журнале Адмиралтейств-коллегии» появилась лаконичная запись: «28 мая вновь построенный со штапеля на воду спущен 60-пушечный корабль при высочайшем присутствии Ея И.В. и их Высочеств государя великого князя и государыни великой княгини; при том же изволили быть принцесса Ангальт-Цербстская и принц Голштинский и при том наименован оный корабль „Свята Великомученица Варвара“... По спуске того Ея И.В. и их Высочества со многими числа гостей изволили на означенный корабль шествовать, на котором были приготовлены богато убранные столы с кушаньями и напитками». Чиновник, заполнявший Журнал, видимо, окончательно запутался в иерархии иноземных прозвищ и назвал мать Екатерины принцессой, впрочем, так частенько величали придворье княгиню.


Не прошло и месяца, как Мишуков первым поздравил Римского-Корсакова с присвоением нового чина.

— Милостиво соизволила матушка государыня пожаловать тебя в капитан-командоры, приглянулся ты ей. Гляди, не заносись. Велено твоему кораблю с прочими судами присутствовать на церемонии бракосочетания их высочества князя великого. Готовсь помаленьку, «Варвару»-то опять волочить на камелях[36] через невский бар[37]. Да приведи судно в наилучший вид, вдруг государыня возжелает с тобой повидаться. Да не мне тебя поучать.


До Петра I на Руси царствующие особы выбирали себе в жены, как правило, девиц из среды единоверцев и соплеменников. Нарушил эту традицию Петр I, он же и установил, по примеру Европы, порядок заключения брачных союзов, исходя из интересов правящего лица, владельца трона, и интересов державы, сочетая одно с другим.

Елизавета спешила с бракосочетанием наследника не только потому, что хотела избавить его от дурных привычек и образумить. Основная цель: поскорее закрепить свою династию на троне, заиметь новорожденного наследника.

Внушала эту мысль Екатерине исподволь и ее надзирательница Румянцева. Внешне княгиня воспринимала такие намеки благосклонно, но в душе царило равнодушие. Не таким ее уже в какой-то степени сложившейся натуре представлялся будущие супруг. Но что поделаешь, для себя она уже сделала однозначный выбор, несмотря на все недостатки и расположение духа своего нареченного. «Ввиду его настроения, — вспоминала Екатерина впоследствии, — он был для меня безразличен, но не безразлична для меня была русская корона». А жениха тем временем «обхаживал» и наставлял по супружеским обязанностям драгунский офицер, специально определенный к Петру Федоровичу. Своими уроками супружеской жизни он откровенно делился с невестой: «Жена не смеет дыхнуть при нем, вмешиваться в его дела, и, если только она захочет открыть рот, он приказывает ей замолчать, что он хозяин в доме и что стыдно мужу позволять жене руководить собою, как дурачком».

Резва умом была Елизавета по части выдумок разных увеселений. Банкеты при дворе чередовались с куртагами, их сменяли балы и маскарады, на которых императрица пристрастилась появляться в гвардейском мундире. Вечерами убивали время в картежной игре или посещали театр. В летнее время частенько катались по Неве на яхтах.

Затевая свадьбу, Елизавета распорядилась выдать всем придворным жалованье за год вперед — гулять так гулять, чтобы было что вспомнить. Церемонию бракосочетания надлежало праздновать 10 дней.

Начались торжества в конце августа. Три дня разъезжали по улицам столицы герольды в сопровождении отрядов гвардейцев и драгун. Гремели литавры, звучали трубы, народ извещался о знаменательном событии. Маршировали войска, тренируясь к параду, подвозили несметное число холостых зарядов к пушкам, повсюду суетились фейерверкеры, снаряжая праздничные огневые потехи.

Последние недели сбился с ног Мишуков. Шутка ли, императрица желала своей персоной участвовать в празднествах на воде. Мало того что в Неву пришли из Кронштадта корабли и яхты, 24 галеры вытянулись на якорях цепочкой от Адмиралтейства Петропавловской крепости, так Елизавета, видимо вспомнила давние традиции отца.

— Вели-ка, Захар, спустить на воду ботик наш, «Дедушку русского флота», да снаряди его как требуется, пройдусь-ка я на нем по Неве, людям покажуся.

— Исполнено будет, ваше величество, — подобострастно ответил Мишуков, чертыхаясь про себя: «Ботик-то, почитай, два десятка лет на воду не спускали, поди, рассохся весь, опять забота».

Свадебные торжества начались ранним утром 21 августа. В 5 часов, ни свет ни заря, загрохали пушки на берегу и на судах, по сигналу начали строиться войска шпалерами от Зимнего дворца до Казанского собора, где намечалась главная церемония бракосочетания, венчание.

О происходивших впоследствии событиях по хронологии велись краткие записи в «Журнале Адмиралтейств-коллегии».

«21 августа производился салют с крепости и стоящих на берегу войск в строю по случаю бракосочетания Их императорских Высочеств. С корабля, яхт и галер салютовано из всех пушек. В начале 5-го числа для шествия Ея императорского величества поставленные по реям люди кричали 11 раз „виват“, били в барабан и играли на трубах, потом расцветились флагами. В 7 часу палили с корабля их 61, потом из 51 пушки. В 9 часов подняли на корабле, яхтах и галерах фонари».

Матросы долго любовались фейерверками на берегу, ночи-то стояли светлые, спать не хотелось. Но боцманы поблажки не давали, заставили брать койки, многие устраивались на верхней палубе, командир разрешил.

Когда матросы угомонились, Спиридов постучал в каюту командира.

— Дозвольте, ваше превосходительство, взять ялик, сходить на яхту, командир тамошний — приятель мой.

— Овцын? — спросил Римский-Корсаков. — Это, который в матросах у Беринга хаживал?

— Он самый, — без тени смущения ответил Григорий.

— Добро, сходи, проведай товарища, к восходу солнца будь на борту.

Спиридов обрадованно козырнул. Он знал, что Мишуков на время праздников запретил офицерам сходить на берег.

Овцын встретил радушно, сразу же потащил в каюту, устроил застолье из нехитрых корабельных запасов.

Выпили по рюмке-другой, вспоминали друзей, однокашников. О себе Овцын говорил нехотя, больше вспоминал о Беринге и товарищах, оставшихся навсегда на Командорах.

— Чирикова-то помнишь? — спросил он. — Молодец он, пожалуй, не менее Беринга сотворил при вояже. До сей поры в Енисейске застрял, но, я слыхал, разрешил Сенат ему в столицу отъехать, слаб здоровьем стал, чахотка его одолевает.

Спиридов сочувственно вздыхал, молча крутил головой, а Овцын продолжал:

— Что поделаешь, такова наша судьбина моряцкая, кто-то должон быть впередсмотрящим из нас, а ему первому океан в морду хлещет, того и гляди, за борт смоет.

И все-таки Овцын не сдержался, когда Спиридов завел речь о происходящих шумных церемониях на берегу:

— По правде, мне сии прихоти дворовые противны до мерзости. С той самой поры, когда отведал ни за што ни про што дыбу. — Овцын отпил вина и с усмешкой закончил: — Слава Богу, Елизавета хотя одумалась, кровушку людскую жалеет, казнь смертную запретила.

Спиридов слушал молча, не перебивая, а когда Овцын выговорился, заметил:

— Ты на меня положись, отводи душу без утайки.

— Не знал бы тебя, не откровенничал. У тебя-то душа наша, моряцкая. А так-то мне терять неча, в адмиралы не мечу.

Днем на «Варваре» появился нарочный от Мишукова. Прочитав записку, Римский-Корсаков поморщился:

— Куда же тянуться, ежели у нас осадка полтора десятка футов?

— Велено передать на словах, — заговорил нарочный, молодой мичман, — нынче шлюпка послана вверх по течению, — он вскинул руку по направлению стоявшей в полукабельтове яхты Овцына. — Промеривают Неву до самого монастыря, вешками для вас фарватер обозначат.

В обед командир собрал офицеров в салоне.

— Приказано нам перейти к Невскому монастырю. Государыня там на ботике шествовать изволит, нам благоволить будет. Оттуда вслед за ботиком спустимся, как велено, на якоря станем. До монастыря кабельтов не менее десятка четыре, на верпах[38] перетягиваться, ежели без перерыва, суток трое, а то и четверо займет. Начнем безотлагательно, вечером. Благо ночи светлые, а погода добрая.

На берегу народ веселился, а для экипажа «Варвары» потянулись беспрерывной чередой авральные работы, до седьмого пота. На воду спустили все шлюпки, изготовили три верпа. Для обслуживания шпиля[39] подобрали боцмана, самых крепких матросов. Сначала на шлюпку спустили первый верп и, огребая против течения, завезли его вверх по Неве на длину якорного каната и сбросили в воду. Удерживаясь на верпе, выбрали основной, становой якорь, а потом шпилем же начали выбирать канат завезенного первого верпа. «Варвара» медленно потянулась вверх против течения. Удерживаясь на этом якоре, с корабля спустили и завезли второй верп и, удерживаясь на нем, выбрали первый и начали завозить его вверх по течению. Сменяясь каждые полчаса, матросы вымбовками вращали шпиль и метр за метром корабль двигался навстречу течению. Экипаж трудился в две смены, работы хватало всем. Офицеры командовали на шлюпках, следили за положением якорей, несли, как положено, вахту.

Командир изредка спускался передохнуть в каюту, оставляя за себя Тынкова или Спиридова.

— Глядите в оба за якорями. Не ровен час, верп поползет, на мели очутимся, — предупреждал Римский-Корсаков, — позора не оберемся. Ежели что, становой якорь отдавать немедля.

На четвертые сутки «Варвара», бросила становой якорь против колокольни Невского монастыря. Кроме вахты, вся команда мертвецки заснула.

Следом на верпах подтянулась яхта «Анна», вверх по течению, шлепая веслами, медленно прошли и выстроились колонной на якорях 24 галеры.

Одна из них вела на буксире в Обводной канал ботик, его встречали, как было заведено. «Буксировала галера ботик „Дедушка русского флота“, — появилась очередная запись в „Журнале Адмиралтейств-коллегии“. — Для него били в барабан и играли на трубах».

Тот же «Журнал» кратко повествовал о дальнейшем развитии событий:

«30 августа в 12 часов на корабле поднят молитвенный флаг. Слышны были на берегу пальба из 61 пушки. В исходе 1-го часа с Невского монастыря палили из всех пушек. Посланы все гребные суда в Невский монастырь. В начале 4-го часа вышли из Невского канала ботик и за ним 20 гребных судов. Когда оный пришел против корабля „Варвара“, то с того кричали „Ура!“ 7 раз, а с ботика, на котором находилась Ея И.В., ответствовано 1 раз, потом опять кричали с корабля 3 раза и салютовано из всех пушек. По окончании пальбы поднят на ботике штандарт. Тогда с корабля, яхт и галер салютовано по 7 пушек и расцветились флагами. С ботика ответстовано из 3-х пушек и оный пошел в сопровождении галер вниз по реке. Корабль и яхты, спустя флаги, стали спускаться вниз по реке».

«Варвара» стала на якорь против Летнего дворца. Официально церемония бракосочетания подходила к концу. Но разгулявшиеся гости продолжали веселиться. Еще три недели экипаж «Варвары» поглядывал на сверкавшие зеркалами окна дворца, откуда вечерами начинала доноситься бравурная музыка, не смолкая до утра. Наконец-то, видимо, дворовая публика притомилась.

«30 сентября при отъезде Ея И.В. из Летнего дворца в Зимний дворец, салютовано с корабля и яхт, а по прибытии Ея И.В. в Зимний дворец с крепости и Адмиралтейства по 51 пушке. Корабль и яхты следовали к Зимнему дворцу и против оного легли на якорь и, став на шпринг, салютовали из 21 пушки». На следующий день командир «Варвары» получил приказание из Адмиралтейств-коллегии: «Спуститься вниз, швартоваться у причальной стенки Адмиралтейской верфи, разоружиться и стать на зимнюю стоянку».


Рядом, по соседству, в Зимнем дворце, начинались будни семейной жизни их Высочеств. Испытав прелести первых дней брачного союза, Петр Федорович заскучал и внезапно порадовал супругу известием, что влюбился в фрейлину императрицы Kapp. Но, видимо, вскоре наскучили и любовные страсти и великий князь придумал новую, довольно оригинальную забаву.

После свадьбы императрица поселила новобрачных рядом со своими покоями. Как водится, ее продолжал навещать любимый фаворит Алексей Разумовский, пожалованный год назад титулом графа. Ничего не подозревая, Елизавета миловалась с возлюбленным, а в это время за стеной хихикал от восторга Петр Федорович. Он додумался просверлить в стене отверстия и спокойно наблюдал за происходящим в будуаре Елизаветы. Мало того, он предлагал взглянуть на альковные тайны и кое-кому из своих приближенных, но те благоразумно отговаривались зная, чем кончаются подобные развлечения. Вскоре о проделках племянника проведала именитая тетушка и разгневалась не на шутку. Первой пострадала и получила отставку Мария Румянцева. Ее отстранения давно добивался канцлер Бестужев-Рюмин. В одном он был признателен Марии Румянцевой. Гофмейстерина неустанно наблюдала не только за Екатериной, но и за ее мамашей. А цербстская княгиня вела переписку с Фридрихом II, то и дело навещала прусского посланника, почти каждый день шепталась по углам с обер-гофмейстером Петра Федоровича, голштинцем Брюммером, к ней запросто захаживал лейб-медик Лесток. Канцлер прекрасно знал, что вся эта компания состоит на жалованье у французского короля и Фридриха и ждет не дождется, когда его свалит. Поэтому он с облегчением вздохнул, когда узнал, что Елизавета повелела выслать настырную «муттер» Екатерины из столицы и спровадить ее в Голштинию.

К этому времени Елизавета под влиянием канцлера и личной неприязни проникалась все большим недоверием к действиям Фридриха II. Король, попирая все договоры, развязал войну и напал на Австрию и Саксонию.

Имея довольно сильную армию, он выиграл несколько сражений у обеих стран и успешно наступал на столицу Саксонии. Еще до свадебных торжеств Бестужев встревоженно докладывал императрице:

— Ваше величество, коль более сила короля Прусского умножится, тем более для нас опасности будет, и мы предвидеть не можем, что от такого сильного, легкомысленного и непостоянного соседа нашей империи приключиться может.

Елизавета, занятая свадебной суетой, как часто бывало, отмахнулась.

— Будет, Алексей Петрович, нынче у нас праздники великие, сам знаешь, потом мы и Фридрихом займемся.

Но канцлер не отступал и сочинил императрице обстоятельный доклад о, коварстве и наглости прусского соседа, побуждаемого «наущениями и деньгами Франции». «Интерес и безопасность империи, — докладывал он, — всемерно требуют такие поступки, которые изо дня в день опаснее для нас становятся, и ежели соседа моего дом горит, то я натурально принужден ему помогать тот огонь для своей собственной безопасности гасить, хотя бы он наиглавнейший мой неприятель был, к чему я еще вдвое обязан, ежели то мой приятель есть».

Едва закончились празднества, канцлер напомнил о себе.

— Государыня, ежели мы сторону Саксонии не возьмем, Фридрих растерзает оную в пух и прах, а держава наша дружбу и почтение союзников потерять может.

Елизавета в этот раз уступила.

— Ты думаешь, сама я Фридриха жалую, что ли? Передай Разумовским да Шуваловым, Ласси и Репнину, заодно и Мишукова извести, быть у меня послезавтрева. Сам-то ты и речь держать первым станешь. Не позабудь и Воронцова пригласить.

Спустя месяц фельдмаршал Ласси начал сосредоточивать в Лифляндии и Эстляндии 60-тысячное войско, чтобы весной начать наступление на Кенигсберг. Фридрих, узнав о планах России, начал переговоры о мире с Австрией и Саксонией.

Мишукову было предписано с началом кампании вывести в море весь наличный флот.

— Покажись Европе, повести, что флот у нас не токмо для увеселений служит, — полушутя произнесла на осеннем совещании Елизавета.

Еще лед не сошел, а в Кронштадте и Ревеле начали вооружать эскадры. Готовился к кампании и корабль Римского-Корсакова. Как только прошел лед по Неве, «Варвара» вышла по полной воде к устью и сумела без камелей миновать бар и первой отдала якорь на Большом Кронштадском рейде.

В гордом одиночестве проболталась на рейде «Варвара» более трех недель. Кронштадтская эскадра, по сложившейся за последние годы традиции, раскачивалась не торопясь. Последние кампании эскадра ни разу не выходила в море и даже не вытягивалась на рейд, а отстаивалась в гавани.

С отъездом Головина за границу управление флотом на деле прекратилось. Старший из флагманов, Мишуков, в своей деятельности переключился на внешнюю, показную часть морского ведомства. Улавливая настроение императрицы, он занимался тем, что старался заслужить похвалу Елизаветы, используя ее мимолетные капризы и расположение духа. Особенно усилилась эта сторона его деяний, когда пришло известие о кончине адмирала Головина. Прошлую кампанию функционирование флота на Балтике свелось к подготовке и проведению церемонии бракосочетания. Для успеха этого дела в первую очередь оснащались и комплектовались экипажи судов для демонстрации на Неве морской выучки. Свелась же эта длительная процедура, по сути, к бесчисленным салютациям, фейерверкам, иллюминациям и многократным приветствиям расставленных по реям матросов, посредством своих натруженных глоток кричащих «Ура!» и «Виват!».

В ту пору, когда «Невская флотилия» разыгрывала представления на воде, Кронштадская и Ревельская эскадры были предоставлены сами себе.

Корабли и фрегаты, не имея должного ухода, ветшали, паруса на них прели и загнивали. Значительную часть экипажей откомандировали на Невскую флотилию, а оставшиеся моряки, не имея практики в море, утрачивали свои навыки. Усугубилось это положение с кончиной Головина, когда флотская жизнь пошла на самотек, ибо Мишуков, ожидая продвижения по службе, отлынивал, а Елизавета почему-то не торопилась ставить его во главе Адмиралтейств-коллегии.

Исполняя повеление императрицы, Захар появился ранней весной в Кронштадте и сразу же захандрил. Большинство кораблей и фрегатов были укомплектованы лишь наполовину, добрую треть судов требовалось ремонтировать, о выходе в море в ближайшие недели нечего было и думать. Искать виноватых оказалось пустым занятием.

«Главное, — размышлял Захар, — выпроводить какой ни есть флот в море, а там разберемся, что к чему, только бы кораблики не утопли. Слава Богу, хоть войны-то не предвидится». Прикрываясь наказом императрицы, он прежде всего напирал на подрядчиков, обещая расплатиться осенью, мобилизовал всех плотников и конопатчиков с Галерного флота из числа служителей. Оттуда же он распорядился отослать в Кронштадт всех матросов и канониров, годных к строевой службе. Кое-как залатав прорехи, Мишуков поднял свой флаг на 66-пушечном корабле «Императрица Анна», в середине лета вывел эскадру на внешний рейд и отправился в плавание. Почему-то распорядился перевести на «Анну» лейтенанта Спиридова.

Не успели еще последние фрегаты сняться с якорей, как начался ералаш в строю эскадры. Это, собственно, было и немудрено. Половина командиров впервые повели суда в море, не имея самостоятельных навыков, подчас не зная элементарных сигналов, часть из судов то и дело рыскала, не держала строй, видимо, и рулевые потеряли навыки без практики.

То и дело с борта флагмана гремели раскаты пушек с позывными провинившихся кораблей, которым Мишуков выражал неудовольствие.

В Ревеле флагману поступила в подчинение еще одна эскадра, и на выходе из Финского залива за кормой «Императрицы Анны» на несколько миль растянулась кильватерная колонна из 25 линейных кораблей, 4-х фрегатов, 2-х бомбардирских кораблей и других мелких судов.

Спускаясь по ветру вдоль берегов Эстляндии к выходу из залива, эскадра мало-помалу обретала пристойный вид, и на подходе к Рогервику Мишуков несколько успокоился.

Стояла чудесная погода, легкий бриз с правого борта способствовал удержанию судов на курсе и со стороны казалось, что морская армада русских представляет собой грозную силу. Навстречу то и дело попадались купеческие шхуны, и толпившиеся вдоль бортов матросы с уважением взирали на откинутые артиллерийские порты с торчащими из них черными жерлами многочисленных пушек.

Шкипера на шхунах, раскуривая трубочки, удивлялись:

— Видимо, у русских после царя Петра опять появился достойный флот.

Иноземные моряки не подозревали, что у русских судов нет доброй половины ядер к этим самым пушкам, пороха хватит, дай Бог, на один выстрел, а в артиллерийских деках, в случае схватки с неприятелем на три орудия придется по одному канониру. Благополучно достигнув бухты Рогервика, где-то траверзе Гангута, флагман поднял сигнал: «Поворот последовательно на обратный курс». Убедившись, что сигнал отрепетован всеми кораблями, фрегатами и прочими судами, Мишуков кивнул командиру «Императрицы Анны»:

— Исполняй!

В ту же минуту сигнальные матросы, ловко перебирая фалы, спустились вниз, убирая флажный сигнал, а на руль полетела отрывистая команда вахтенного лейтенанта Спиридова:

— Руль лево на борт! На румб ост-норд-ост!

Накренившись на правый борт, «Анна» начала медленно описывать циркуляцию, а тем временем десятки матросов забегали по вантам, разбегаясь по реям, отдавая одни и подбирая другие снасти, переворачивая паруса с одного борта на другой.

Подняв подзорную трубу, Мишуков силился разглядеть в далекой дымке береговую черту. Подозвав командира, он ухмыльнулся:

— Чаю, нынче местные немцы нас узрели. Небось гонца отрядили к Фридриху сородичи. Пускай похвалятся нашей силенкой на море.

Передав подзорную трубу командиру, Мишуков поманил Спиридова:

— Все примечал на походе, узрел прорехи нашенские?

— Они всякому знающему моряку приметны, ваше превосходительство, а рыбам еще и днища, бороды поросшие, видны. Не одну кампанию у стенки на приколе стоят суда.

«Стервец правду режет, за словом в карман не лезет», — слушая Спиридова, рассуждал Мишуков, но потакать было не в его привычке.

— Видать, твой командир вожжи потравил на «Варваре», а зря. Передай ему, когда возвернешься ступай, правь вахту.

У острова Наргена эскадра легла в дрейф. Мишуков вызвал младшего флагмана, контр-адмирала Люиса.

— Заступай за флагмана. Завтра, как условлено сражение примерное. Я на берегу буду подле ея величества. Да гляди в оба, дистанцию выдерживай меж судами не менее кабельтова. Не дай Бог сцепятся, сраму не оберешься. Порох береги, две-три пушки с борта пали, не более.

Накануне в Ревель, берегом из Петергофа, пожаловала Елизавета, пожелала полюбоваться на морскую баталию. Для обозрения предстоящего «сражения», ближе к выходу из бухты, на холме у монастыря Святой Бригитты, соорудили специальную палатку.

В полдень с востока и запада навстречу друг другу двинулись две эскадры. Сближаясь на контркурсах, они открыли пушечную пальбу. Пороховой дым стелился по воде, поднимался лениво кверху, окутывая корабли, виднелись только верхушки мачт. В это время солнце спряталось за набежавшую точку, потянуло свежим ветерком, море зарябило.

«Не ко времени, — тоскливо подумал Мишуков, поглядывая на запад, — свалка почнется, бушприты[40] поломают».

Но все обошлось, тучи пронесло без дождя, пороховой дым постепенно рассеялся, часть его достигла берега, и сквозь это марево картинно смотрелись расходящиеся контркурсами, удаляющиеся друг от друга две кильватерные колонны только что окончивших «бой» эскадр.

— Слава Богу, не разучились еще наши матросики своему ремеслу, — довольным тоном произнес Елизавета, возвращая подзорную трубу соседу, генерал-кригс-комиссару, князю Белосельскому. В последнее время он все чаще докладывал императрице по морским вопросам.

— Стараются наши мореходы не ударить лицом в грязь, — в тон Елизавете, искоса бросая взгляд на Мишукова, льстиво вторил князь, давно променявший корабельную службу на береговую жизнь.

— То-то ладно, — зевнула Елизавета, — как-то в деле себя покажут.

Возвратившись на эскадру, Мишуков перенес свой флаг на «Варвару» и, отправив эскадру Люиса в Ревель, повел свои корабли в Кронштадт.

На этом, собственно, кампания 1746 года и завершилась. Один за другим покидали внешний рейд корабли, втягиваясь в Военную гавань, занимая свои штатные места у бочек[41], разоружались и готовились к зимней стоянке.

Как только первые морозы стянули льдом гавани, на квартиру к Спиридову нагрянули Сенявины.

— Холостякуешь? — озорно спросил с порога Сергей. — А наш Олешка, — кивнул на разрумянившегося брата, — вскорости тебя на свадьбу позовет, в Рождество под венец пойдет.

Спиридов от удивления привстал с тщательно заправленной кровати и отложил в сторону книгу.

— Жениться не все веселиться, — с улыбкой протягивая руку Алексею для поздравления, проговорил Григорий и едко прищурился. — Насмотрелся я прошлым летом на возлюбленную княжескую чету воочию, не позавидую ни одному, ни другому.

— Я тоже слыхал нечто подобное, но ты-то рядом ошивался, как они? — полюбопытствовал Алексей.

Спиридов почесал переносицу, пожал плечами.

— Сидели рядышком, а глядели в разные стороны. Он-то худосочный, будто лимон выжатый, а невеста, вертихвостая бесстыдница, гляделками постреливала вокруг.

— Небось и в тебя метила? — засмеялся Сергей.

— Было дело, — не смутился Спиридов, — Но меня, брат, сии пульки отскакивали, как горох. К тому же она, видимо, себе цену знает, себе на уме. Нынче-то они в другом вкусе, может быть, и притерлись.


После свадьбы минуло полтора года, но семейные отношения у супружеской четы до сих пор не ладились. Петр на своей половине каждый день возился с солдатской амуницией, в одиночестве маршировал в прусских гренадерских касках, а когда надоедало, затаскивал к себе пажей и слуг, заставлял их подражать войску, а себе отводил роль полководца. В Ораниенбауме для него соорудили крепость. Забыв о супружеских обязанностях, он неделями пропадал там, забавляясь экзерцициями, и тогда «в первый раз высказалась страсть его высочества к военному устройству роты из придворных кавалеров и прочих окружающих великого князя».

Полное равнодушие супруга породило у Екатерины плохо скрываемое раздражение. Она, естественно, при своем характере старалась отвлечься от грустных мыслей чтением книг, тщательно штудировала с учителями русский язык, попутно изучая французский, но при всем том не избегала фамильярничать с придворными кавалерами.

После отставки Румянцевой и высылки ее матери Екатерина осталась без присмотра, и это беспокоило императрицу, которая высказала свои опасения канцлеру:

— Алексей Петрович, надумай что-либо для князей великих, а то, гляди, от рук отобьются.

— Я и сам о том размышляю, ваше величество, есть у меня по этому поводу соображения.

Скоро на стол Елизаветы легла сочиненная Бестужевым инструкция.

— Сперва, ваше величество, надобно взамен Румянцевой кого-либо определить в наставницы к молодой княгине, для нее и обязанности определены.

И то верно, о свадьбе позабыли, а молодая о наследнике не думает. Поэтому канцлер, прежде всего вменил и обязанности «знатной дамы» главную задачу: заботиться о приращении великокняжеской семьи. Ей надлежало всячески способствовать «брачной поверенности между обеими императорскими высочествами». Пикантная роль дамы состояла в том, чтобы внушить Екатерине мысль о важнейшем ее предназначении для интересов державы, «дабы желанный наследник и отрасль императорского дома получена быть могла». Проницательный канцлер обнаружил у Екатерины любвеобильность и склонность к интригам. Поэтому даме следовало «всегда неотступно за нею следовать» и пресекать флирт. Запрещалось Екатерине вмешиваться в «здешние государственные и голштинского правления дела». Переписываться с иноземцами разрешалось только через Коллегию иностранных дел.

Особые статьи инструкции касались наставника великого князя. Немало пороков и свойственных ему, Петру, дурных наклонностей перечислил Бестужев. На некоторые следовало обратить внимание в первую очередь. Частенько Петр смеялся, гримасничал во время богослужения в храме, непочтительно относился к членам Синода. Ему предписывалось вести себя благочинно, «гнушаясь всякого небрежения, холодности, индифферентности».

И вновь супругам напоминают о их долге. Екатерина должна вести себя так, чтобы «сердце его императорского высочества совершенно к себе привлекши каким бы образом с ним в согласии жить». А Петру к жене «в присутствии дежурных кавалеров, дам и служителей что-либо запальчивое, грубое или неправое словом или делом случалось».

Долгое чтение пространного сочинения канцлер утомило Елизавету.

— Все, пожалуй, ты дельно придумал, так вот и хочу я приставить к молодой княгине свою старшую гофмейстерину Марьюшку Чоглокову. Ты уж растолкуй ей, что к чему, а я с ней по-своему, по-женски объяснюсь, — сказала Елизавета, прощаясь с Бестужевым.

Но Елизавета не ограничилась надзором за молодоженами. Она использовала каждую возможность повлиять на Петра для приобщения к государственным делам. Из столицы Голштинии, Киля, приехал в Петербург австрийский наместник, штатгальтер, принц Август для переговоров с Елизаветой. Императрица попросила его воздействовать на своего незадачливого сородича. Не один месяц маялся принц со своим дальним родственником и убедился в его никчемности.

— Ваше величество, — огорченно делился он своими впечатлениями с императрицей, — ваш подопечный наследник мне кажется неисправим, и ему больше всего нравится забавляться со слугами и манекенами, чем готовить себя к предназначенной роли в будущем.

— И все же, ваше высочество, я прошу вас употребить еще немного усилий, как-никак, а вам с ним общаться проще, чем мне, — с обворожительной улыбкой попросила Елизавета.

Принц не мог отказать, но его тяготило долгое отсутствие в своей вотчине, а ведь предстоял долгий, через половину Европы, обратный путь.

— Сие мы вам облегчим, — заверила императрица, — снарядим для вас судно и морем доставим быстрехонько в Голштинию.

— Ну разве так, ваше величество, я польщен вашей благосклонностью и повинуюсь вам.

Князь Белосельский в тот же день получил указание от императрицы:

— Снаряди-ка судно какое добротное для вояжа морем гостя нашего, принца Августа. Как он востребует, тогда его и отправишь, да чтоб побыстрей доставить к месту, домой.

Беседуя с Белосельским, Елизавета взгрустнула. Вспомнила вдруг, как после кончины отца она мечтала отправиться морем в далекую Голштинию со своим нареченным, князем Карлом Людским, да видно не судьба, скоропостижно тогда, перед самым венчанием, подхватил где-то оспу жених, в одночасье отдал Богу душу. Потом провожала в ту же Голштинию любимую сестрицу Аннушку, отвозил ее морем, как сейчас помнит, Наум Сенявин. Спустя годик с небольшим встречала фрегат с цинковым гробом, в котором лежала покойная Аннушка. Привез эту печальную поклажу тогда Бредаль. Что-то не видать его, где-то запропастился...

Спустя два дня Белосельский вручил старшему флагману Высочайший указ: «Когда потребно будет его любви Августу принцу и статгальтеру голстинскому при его восприятом намерении отсюда в Киль отъехать, то дать ему от нашей Адмиралтейств-коллегии фрегат, именуемый „Россия“, с принадлежащим экипажем, на котором он куда переехать мог, а между тем ныне оный фрегат изготовить».

Кампания еще не начиналась, и Мишуков, понимая, что с указом, самой императрицей подписанным, шутить не стоит, отправился в Кронштадт.

Вместе с командиром Кронштадтского порта, по сути командующим эскадрой, контр-адмиралом Люисом, на шлюпке перешел к фрегату «Россия», который, как и все корабли, отстаивался на бочке.

У трапа адмиралов встретил несколько растерянный боцман. По шканцам навстречу, на ходу застегивая сюртук, спотыкаясь, с сонной физиономией бежал командир, лейтенант Якушкин. Молча выслушав рапорт. Мишуков прошелся по верхней палубе, заглянул в офицерские каюты, откуда выскакивали, вытягиваясь в струнку, полуодетые офицеры: мичманы, унтер-лейтенанты, боцманмат. Из кают несло прелым, нестираным бельем, на столах стояла немытая посуда с остатками пищи, на палубе валялись разбросанные сапоги, какой-то хлам. Пока Мишуков осматривал каюты, на верхней палубе затопали сапогами матросы, заливались трелями боцманские дудки. На палубе слышались зычные голоса боцманов. Кидая косые взгляды на суетившихся матросов, Мишуков с Люисом в сопровождении командира спустились в батарейный дек, прошли в корму к крюйт-камере. У закрытого на замок люка стоял, как положено, часовой.

— Сколь пороху? — впервые заговорил Мишуков, обращаясь к Якушкину.

— Половина положенного по табелю, — с каким-то облегчением выдохнул командир.

— И то ладно, — направляясь к трапу, повеселев, сказал Мишуков, — у других и этого нет.

На верхней палубе Мишуков минуту-другую смотрел на матросов, которые ловко перехватывали концы, обтягивали втугую ванты, и зашагал на корму. Возле штурвала он остановился, кивком велел открыть путевой компас. Глянув на картушку, он хмыкнул и посмотрел на Якушкина:

— Небось с осени не поверяли девиацию[42]?

— Когда же выверять, — ухмыльнулся командир, — с бочек-то еще не снимались.

— С картами как? Докуда доплывешь? — не отставал Мишуков.

— До Рогервика, а там за флагманом в кильватер пойдем.

Больше вопросов Мишуков командиру не задавал и у самого трапа коротко обронил:

— Наводи порядок.

В конторе порта флагман Люиса не распекал, так как знал, что на других кораблях дела обстоят не лучше. Жалованье офицерам не плачено за три месяца, харч у матросов скудный, сухари подчас гнилее, мясо подпорченное. Казна денег недодавала, а к тому же и воровали кому не лень.

— Времени у нас в обрез, — пояснил Мишуков, — с этими офицерами нечего и думать отправляться в Голштинию с принцем. Завтра с утра вызови ко мне с «Варвары» Спиридова и разыщи на эскадре лейтенанта Прончищева.

Утром оба офицера, предстали перед адмиралом. Судя по выражению лица, Мишуков остался доволен их видом. Разговор начал без предисловий:

— Пойдете оба на «России». Ты, — Мишуков ткнул пальцем в Прончищева, — за капитана. А тебе быть за первого лейтенанта, — Мишуков перевел взгляд на Спиридова, — будешь первым помощником командира. — Флагман посмотрел на невозмутимые физиономии офицеров и продолжал: — Путь неблизкий, к тому же пойдете с важной персоной, принцем Августом из Голштинии. Так повелела матушка государыня. Отвезете их высочество в Киль.

Мишуков встал и, прохаживаясь по комнате, продолжал:

— Помню вас обоих по Каспию, потому и доверяю. — Мишуков остановился перед Спиридовым. — Румянцев тебя нахваливал за умение и обхождение. В этот раз придется вам потесниться, свои каюты принцу уступите, офицеров к боцманам на переход разместите.

Небольшую паузу прервал Прончищев:

— Дозвольте, ваше превосходительство, как срочно сие состоится?

Мишуков недоуменно поднял брови.

— Сей же час вам на судах своих должности сдать, а завтра поутру взять предписание у командира порта и отправиться на фрегат. Примите свои должности, и днями прибудут другие офицеры взамен нынешних. Экипажу аврал объявите, неделю срок вам, чтоб фрегат, подобно игрушке, блестел.

Когда за офицерами затворилась дверь, Мишуков повернулся к Луису:

— Ты, Вилим Фомич, пошуруй по магазейнам и цейхгаузам, такелаж там, краски, лаку, прочего раздобудь. Заодно покумекай, кого из мичманов и унтеров на «Россию» определить. Указ Адмиралтейств-коллегии днями будет.

Мишуков сдержал слово — не прошло и двух дней, нарочный доставил в Кронштадт депешу Адмиралтейств-коллегии: «По именному указу 20 числа повелено для отъезда принца Голстинского приготовить фрегат „Россия“, немедля вооружить. Коллегиею приказали на фрегат „Россия“ определить офицеров, командиром за капитана, флота лейтенанта Конона Прончищева, лейтенанта Григория Спиридова, за унтер-лейтенантов, мичманов, Ивана Селиванова, Джемса Юнга, мичманов же Федора Плещеева, Ивана Тузова Среднего, имеющихся на том фрегате командира лейтенанта Якушкина и других офицеров снять и определить на другие суда».

«Новая метла» сработала надежно. Полторы недели экипаж денно и нощно скоблил, драил, вычищал, подкрашивал, подкачивал фрегат и его оснастку. Осмотрев «Россию», контр-адмирал Люис искренне восхитился. Впервые за тридцать лет честной службы в русском флоте англичанин убедился в умельстве русских моряков, когда они с душой возьмутся за дело. «Пожалуй, ничуть не уступит „Россия“ пригожестью ни одному королевскому корвету», — окидывая взглядом верхнюю палубу, мачты, такелаж и новенькие, аккуратно подобранные и увязанные белоснежные паруса, размышлял Люис. Он распорядился не задерживаясь пополнить припасы и выходить внешний рейд.

— Там доделаете, что не успели по мелочам, — пояснил он Прончищеву, — не дай Бог, завтра принц пожалует.

Но опасения Люиса оказались напрасными. Видимо, что-то удерживало Августа на берегу, и «Россия» три недели «болталась» на рейде, «ходила» под всеми ветрами на якорном канате, вращаясь на все 32 румба.

После отъезда командира порта и его похвалы Прончищев предоставил притомившейся команде заслуженный отдых.

А потом потянулись к фрегату одна за другой баржи и транспорта. Подвозили новенькие мундиры для матросов, заменяли подпорченную прошлогоднюю солонину, перегружали ящики с деликатесами и вином для высокой особы.

Вечерами солнце долго катилось по горизонту и лишь где-то к полуночи ненадолго скрывалось в морской пучине. Матросы коротали время в «травле», на баке, в перекурах возле кадки с водой, мичманы обитали за кружкой вина то в одной, то в другой каюте, а командир со своим помощником, радуясь свободному времени, вспоминали службу, начиная с гардемаринской поры, припоминали товарищей, кого-то с грустью поминали.

О службе на Каспии говорили тепло, перебирали в памяти разные случаи, друзей, сослуживцев. Не забыли и Мишукова.

— Не везет Захарию, — усмехаясь, простодушно сказал Спиридов, — из кожи вон лезет, чтобы государыня его отметила. А она вроде и замечает, но подле себя Белосельского привечает. Генерал-кригс-комиссар хотя и хлебнул службу флотскую, но, по моему мнению, более говорлив, а на рожон, ради пользы для флота, не лезет.

Прончищев согласно поддакивал, но разговор перевел.

— Овцыну-то Димке тож не фартит. Служака будь здоров, а вот спотыкнулся, поди, на царевой неприязни, до сих оправиться не может.

Спиридов был такого же мнения.

— Сколь знаю, ему на Ледовитом океане пришлось помаяться вместе с Феткой Мининым, да и у Беринга едва от косой уберегся. А прошлой осенью виделся с Чириковым, у того кровь горлом идет, сказываются прошлые вояжи на Великом океане.

— Я тоже его повстречал, собирался отъехать на Москву, назначили его в тамошнюю Адмиралтейскую контору, заведовать, авось хворь пройдет.

Прончищев не спеша отпил из глиняной кружки вина, с грустью проговорил:

— У меня в тех вояжах брательник мой двоюродный голову сложил. Да не токмо сам, а следом в могилу и супруга его молодая сошла.

— Она-то как там очутилась? — сочувственно спросил, удивляясь в то же время, Спиридов.

— Долгая, брат, история, — вздохнул Прончищев, видимо вспоминая прошлое. — Из калужских мест мы, Прончищевы. Васенька покойный, — Конон перекрестился, — как и мы, в Морской академии уму-разуму набирался, а раньше в Москве, в Сухаревой башне обучался, в школе Навигацкой. В Тарусе, где он прежде обитал, по соседству в своем имении Кондыревы жили, у них свой дом в Москве был. Вася-то еще малолетком к ним захаживал в дом, там и забавлялся с двумя девчушками да их братцем. К одной из сестренок, Танюшке, привязался, и та к нему не без внимания. Десяток лет жили порознь, а как в вояж Васе отправляться, под венец пошли. Татьяна, как ее ни отговаривали, увязалась с ним к Ледовитому океану.

Прончищев помолчал, глядя в распахнутое оконце, где на водной глади, отражаясь, протянул красномедные полосы лучей заходящего солнца.

Спиридов разлил по кружкам остатки вина из штофа.

— Сам знаешь, каково с бабой на дубель-шлюпке странствовать по морю. Но та все стерпела, стойкая оказалась. На Таймыре цинга Васю доконала, похоронили его, а спустя неделю и Татьяна слегла и не встала. Так и погребли их рядышком.

Конон и Григорий помянули их, и Прончищев закончил рассказ:

— Сие все мне поведал Челюскин Семен, он самолично обоим глаза закрывал и схоронил. Ты-то его не знаешь, он нынче яхтой придворной «Елизавета» командует.

Немало еще историй вспоминали лейтенанты, коротая время на рейде.

В конце июня с берега сообщили, что гость прибудет не сегодня-завтра. Событие это кратко отметили в «Журнале Адмиралтейств-коллегии»:

«27 июня прибыл на фрегат из Ораниенбаума на Кронштадтский рейд принц Август, штатгальтер Голштинский. Фрегат снялся с якоря и пошел в море».

Середина лета на Балтике обычно славится хорошей погодой и отсутствием штормовых дней. Установившаяся жаркая погода способствовала в этот раз и устойчивому ходу фрегата на одном и том же курсе, подолгу, в течение одного-двух дней, и развитию наибольшей, в 7-8 узлов, скорости. Такое относительно спокойное плавание без частой перемены галсов не изнуряло экипаж авралами для перекладки парусов, а вахтенным мичманам давало возможность, отстояв вахту, почитать французский роман в тени парусов. Прончищев же со своим помощником, чередуясь, не покидали верхней палубы, ни на минуту не оставляя фрегат без присмотра.

Пассажир, принц Август, вел себя достаточно пристойно, не досаждая, как часто бывает, глупыми просьбами и не требуя особого внимания. Ему впервые пришлось совершать плавание на военном судне. Голштиния в ту пору не имела такого дорогостоящего атрибута государева, как военный флот, в чем и сказывалась ее слабость в противостоянии с извечным соперником — Данией. Быть может, поэтому, несколько поднаторев в русском языке, принц проявлял интерес к устройству фрегата, его пушкам, не раз спускался на артиллерийскую палубу. Однажды Прончищев распорядился зарядить орудие и принц собственноручно запалил фитиль, а командир в это же мгновение оттащил его за рукав в сторону от громыхнувшей пушки, когда она откатилась с грохотом назад.

И все же море в средних широтах редкое лето обходится без штормов. Спустя неделю после выхода из Финского залива, когда слева скрылись берега Лифляндии, около полуночи, береговой бриз сменился встречным противным ветром, задувшим с юга.

Теперь фрегату для продвижения по генеральному курсу каждый час пришлось менять галсы, лавировать против ветра и встречной волны.

К утру ветер зашел к западу, небо затянуло рваными, мрачноватыми тучами. Вспененные волны, глухо ударяясь о наветренную скулу форштевня, окатывали своими всплесками всех находившихся на верхней палубе, заставляя вахтенных мичманов, то и дело поглядывая на паруса, отдавать новые команды, а стоявших на руле матросов, напрягавшихся до предела, удерживать фрегат на заданном румбе.

Шторм задержал фрегат на целую неделю. Лишь у берегов Померании ветер начал затихать, постепенно возвращаясь к прежнему направлению южных румбов.

В полдень 17 июля «Россия» салютовала пушками столице Голштинии. Крепостные орудия Киля отвечали двумя выстрелами больше. Прончищев заранее известил коменданта о присутствии на борту именитого пассажира.

Тепло прощался принц с командиром и офицерами, приглашал погостить в его родовом замке:

— Посмотрите родину вашего будущего государя.

Прончищев, не раздумывая, согласился.

— Все одно, — пояснил он Спиридову, — неделю-другую уйдет, чтобы судно в порядок привести, припасы пополнить, водой запастись. Спешить особо некуда, да и матросам не грех проветриться на бережку. В Кронштадте-то все девки перепробованы.

Гавань Киля была забита купеческими шхунами и бригантинами. У причалов они стояли ошвартованными в два-три ряда, борт о борт.

— Наших-то рассейских не видать ни одного, — окидывая взглядом гавань, с огорчением посетовал Спиридов, — боязно купчишкам свою мошну в рисковые дела суживать. Иноземцы-то давно освоились, выгоду свою не упускают...

Спустя два дня Август пригласил офицеров побывать в его родовом замке, прислал за ними две кареты. По пути моряки разглядывали немецкие деревни с ухоженными, чистенькими домиками, обязательными цветниками под окнами. Невольно сравнивали с курными избами мужиков у себя на родине, бездорожье и непролазную грязь в деревнях. Удивляло и отсутствие необработанных земель, каждый клочок был чем-то засеян.

— Знать, землица-то здешняя в цене, да и харч в тавернах дороже, чем у нас, — судачили офицеры.

Поразил и замок Августа. Сложенный из грубо обработанных каменных глыб, окруженный высокой крепостной стеной, он казался несколько мрачноватым. Внутри удивляли многочисленные помещения с низкими сводами и узкими окнами-бойницами, обставленные без излишней роскоши, самым необходимым. В величественном просторном зале горел камин, видимо, и летом солнце не прогревало полностью отсыревшие за зиму стены.

Стол для гостей блистал серебром и дорогой посудой, но после застолья моряки не ощутили привычного чувства сытости...

За три недели стоянки офицеры посетили почти все припортовые таверны, которые вечерами обычно были заполнены до отказа.

Прончищев и Спиридов, да и другие офицеры чтобы развеяться, выбирались подальше от гавани. Здесь брали подороже, но было уютно и спокойно.

— А девки здесь чистюли, не чета нашим кронштадтским, — заключил Прончищев, — проворны, да и гульдены свои отрабатывают по совести.

Спиридов согласился, но добавил, смеясь:

— Да и цену себе набивают не в пример нашим.

Дорога домой всегда кажется короче. И в самом деле, обратный путь фрегат проделал за неделю и в конце августа бросил якорь в Ревельской гавани, а еще неделю спустя обосновался наконец в родных пенатах, на Кронштадтском рейде.

— Пожалуй, для нас кампания завершилась, — перелистывая шканечный журнал, подвел итоги Спиридов, докладывая Прончищеву, — наконец-то и мы в морях порезвились помаленьку, как-никак, а полторы тысячи миль за кормой оставили.

Вступая на престол, «дщерь Петрова» пять лет тому назад громогласно объявила о возвращении к порядкам, установленным ее родителем.

Новоявленная императрица повелела «все (состоявшиеся при Петре I) указы и регламенты наикрепчайше содержать и по ним неотложно поступать, кроме тех постановлений, которые с состоянием настоящего времени несходны и пользе государственной противны».

Питали надежды и моряки, воспрянувшие и ожидавшие, что воцарение Елизаветы возродит флот и он опять приобретет подобающую значимость «другой руки» военной силы державы. Но шло время, а перемен к лучшему на флоте не замечали. Разве что заменили расцветку флагов, да в Адмиралтейств-коллегии и около нее началась свара между адмиралами, усилившаяся после кончины Головина.

Новопостроенные суда, едва сойдя со стапелей, начали давать течь, гнилой такелаж не держал в шторм рангоут, а паруса то и дело рвало по швам, при таком состоянии, едва эскадры выходили в море и их прихватывала штормовая погода, угроза аварий и катастроф заставляла флагмана немедленно отправлять поврежденные суда в ближайший порт да еще выделять сопровождение. Так, собственно, и поступил, руководствуясь уставом, Бредаль, но его отстранили и до сих пор не определили его виновность. На кораблях не хватало до половины экипажей, а кормили их как-нибудь. Доходило дело до того, что «в свежий ветер слабосильная и малочисленная команда не могла поднять свой якорь, чтобы вступить под паруса и приходилось обрубать канат».

О таком положении на кораблях докладывали командиры, посылали рапорта флагманы, но все это вязло в паутине равнодушия вельмож и сановников, плотной стеной толпившихся вокруг трона. «Хотя и находилось немало людей сведущих, — замечал историк, — добросовестно преданных своему делу и отличавшихся честной служебной энергией, но это были только отдельные искры живого огня, тлевшие среди омертвевшей массы; в общем ходе служебного механизма замечалась вредная вялость; все двигалось неохотно, рутинно, как будто под влиянием толчка какой-то давно исчезнувшей силы».

У флагманов Адмиралтейств-коллегии иссякало терпение.

— Доколе же позволительно не уважать наше мнение? Пятый годок не дождемся ответа на наши просьбы к ее величеству. Пять же годков остановлено производство офицеров в чины на флоте. Нынче на плавающих кораблях и половину положенных по штату офицеров не сыщешь.

Подобные разговоры не раз возникали в здании увенчанном Адмиралтейским шпилем. Наконец даже весьма осторожный Мишуков отважился заявить своим коллегам:

— Нынешнее состояние флота повелевает мне обратиться до канцлера. Для того, ваши превосходительства, прошу поразмышлять и петицию сочинить безотлагательно.

Бестужев принял просьбу Мишукова с некоторым неудовольствием. Развернув лист с представлением коллегии, он вполголоса читал:

— «Весь флот и Адмиралтейство в такое разорение и упадок приходят, что уже со многим временем поправить оное трудно будет и теперь уже весьма близкая опасность все те несказанные императора Петра I труды потерянными видеть...»

Бестужев поджал губы, скатал листок, но Мишукову не вернул.

— Попытаюсь при случае, я сам третью неделю на четверть часа не добьюсь свидания с ее величеством.

Ответа флагманам пришлось ждать четыре года...

Знать бы вице-адмиралу, что самым верным ходатаем перед императрицей давно состоит ее любимая фрейлина Мавра Егоровна Шувалова. В свое время, женившись на ней, сделался всесильным при дворе и Петр Шувалов. А ветреница Елизавета продолжала искать усладу, как и прежде, в развлечениях, изредка чередуя их с постами и богослужением. По натуре своей она была весьма набожной. Далеко не все ее приближенные знали о существовании интимного алькова императрицы. По соседству с ее покоями находилась маленькая, невзрачная келья без окон, вся от пола до потолка увешанная иконками тлеющей круглые сутки лампадкой. Здесь в сокровенных беседах с Богом находила отраду, по сути, одинокая, незамужняя, бездетная женщина.

Свое благочестие Елизавета подкрепляла и мирской деятельностью. Вступив на трон, запретила открывать кабаки и торговать по воскресеньям, жертвовала деньги на постройку церквей и монастырей. С особым пристрастием совершала паломничество в Троице-Сергиев монастырь, помнила о его спасительной роли в судьбе отца. Не забывала и свою колыбель подле Москвы, Коломенское. Поэтому, проводя время в забавах на берегах Невы, нет-нет да и наезжала в белокаменную, вспомнить молодость, посмотреть на старину.

Так случилось и на исходе осени 1748 года. Отправив наконец-то в ссылку надоевшего ей интригами Лестока, не без воздействия Бестужева, Елизавета объявила придворным о поездке в Москву. Обычно в таких случаях она отбирала себе и попутчиков. На этот раз в их число угодил и князь Белосельский.

Последовал Высочайший указ Адмиралтейств-коллегии: «Указали Мы генерал-кригс-комиссару, князю Белосельскому ехать ныне за нами в Москву, того ради повелеваем».

Любитель к перемене мест, князь обрадовался, засуетился, предвкушая возможность отвлечься от столичной рутины.

— Кто у нас в Москве в конторе главенствует? — первым делом спросил он Мишукова.

«Хорош же ты гусь, ежели не ведаешь, что там полгода нет предводителя», — подумал Мишуков.

— Пусто там место. Прежде был капитан-командор Чириков, да помер весной.

— Так что же не определите кого-либо? — разражаясь, спросил князь.

— Не вижу надобности, — неприязненно ответил Мишуков. — Дел там не густо, и унтер-офицер справится, а так сию канцелярию прикрыть следует, денег на обустройство плавающих кораблик недостает.

Белосельский заартачился:

— Мне там быть с государыней, все случиться может. Прошу посему назначить, как положено по штату, не откладывая.

«Хочешь перед Елизаветой выпендриваться» — не без зависти подумал Мишуков, но вида не подал.

— Будет там контора с людьми. Вона князь Волконский не при деле, ему в помощники Спиридова определим. «Варвара» все одно на рейде пасется две кампании.

— Который Спиридов, что принца сопровождал в Киль? — видимо, таких офицеров Белосельский держал в памяти.

— Он самый.

«Слава Богу, — отдуваясь подумал Белосельский, — офицеры толковые».

— Только не откладывайте сие, они должны упредить нас с государыней и встретить должным образом.

«Будто нет там губернатора, градоначальника да полицмейстера», — смотрел вслед поспешившему уйти князю Мишуков.


Вся жизнь военного человека строго регламентируется, начиная с момента вступления на военную службу и до его отставки. Исключение может наступить лишь в случае смерти в бою, а для моряков и в схватке со стихией. Случается нередко, что кончина наступает и вследствие смертельного недуга, как это произошло с Алексеем Чириковым.

С 12-летнего возраста связал он свою жизнь с морем и флотом. В молодые годы, по повелению Петра 1, отправился в дальний вояж с Берингом. Вернувшись из первого плавания к берегам Америки, Алексей Чириков начал готовить вместе с Берингом повторный вояж на Великий океан, а также Великую Северную экспедицию.

Мишукову не были известны подробности тех тягот и лишений, которые испытали русские мореходы, всеми делами в то время в коллегии ведал Головин. К нему-то и поступил рапорт Чирикова, когда он вернулся, изможденный и обессиленный, из второй экспедиции.

«И от природы я был некрепок, — излагал Чириков свою просьбу, — а от вышеупомянутой болезни еще и ныне совершенно не освободился, и с ног цинготные знаки не сошли, также и зубы не все укрепились, ибо, как в самой тяжести той болезни, то все зубы тряслись чють держались, отчего ныне наибольшую чувствую в себе слабость и затем впредь в экспедиции быть весьма неспособен. За долговременную бытность мою в экспедиции дом и деревни, которые имею, хотя и небольшие, без призрения разорятся, и ежели еще удержан буду в экспедиции, то и вконец разорятся, и впредь уже приехать будет не к чему, и жить мне и моей жене и детям будет негде, и пропитаться не от чего».

Перечитывая рапорт Чирикова, граф Головин, владелец не одной тысячи душ крепостных, конечно, не предполагал, что дворянин Чириков имеет в своем подворье всего-навсего два десятка таковых особей. Но Головин принял близко к сердцу беспокойство своего собрата моряка-подвижника за судьбу домочадцев и добился разрешения Сената выехать Чирикову в Петербург. В столице Чириков появился уже после кончины Головина и представил обширный проект освоения земель, открытых русскими моряками.

Знакомясь с предложениями мореплавателя, обычно сдержанный в оценках Мишуков удивился:

— Посудите, сколь печется о благе отечества сей молодец! Прежде прочего на открытых землях Америки следует крепость соорудить и приводить тамошние народы ласкою в подданство державы Российской.

Много своеобразных предложений впервые выдвинул моряк-следопыт для освоения новых земель, но все они пока томились в канцеляриях, некоторые успели перекочевать в архивы, а самого автора уже не было в живых. Соприкоснуться с его судьбой довелось и лейтенанту Спиридову.

Нехотя собирался к новому месту службы Григорий Спиридов. Распоряжению начальства он подчинился беспрекословно, но внутренне протестовал. За четверть века сроднился он с флотской службой, прикипел к морю. На Балтике и Каспии, Азовском или Белом морях — всюду просыпался и засыпал, вслушиваясь в рокот прибоя или перекатываясь на койке в штормовую погоду в каюте на корабле, ощущая на губах соленый привкус.

— Как же так, — сетовал он, прощаясь с офицерами «Варвары Великомученицы», — всю жизнь, поди, под ногами палуба, а нынче с тараканами воевать да сверчков слушать?

— Знать, на виду у начальства, — утешали товарищи, — не печалься, не в Казань же тебя за лесом отправляют. Глядишь, и чином пожалуют, вона Чириков, царство ему небесное, схлопотал в белокаменной капитан-командора. А «Варвара» все одно паруса на рейде сушит.

— Так он болезный был чахоткою, а я-то во здравии, совестно...

Брат Алексей тоже ублажал:

— Не горюй, передохнёшь от сутолоки моряцкой, заодно к матушке по пути заглянешь. Поклонись ей, подарочек я ей припас, шаль китайчатую.

— Постараюсь, не знаю, как начальник мой, Волконский. Мы, правда, с ним у Бредаля в Донской флотилии не однажды вместе хлеб-воду делили.

Назначенный главным в конторе лейтенант майорского ранга, были в ту пору и такие звания, и в самом деле не позабыл прежнюю службу со Спиридовым. Когда добрались до Клина, он отпустил его.

— Поезжай к своим, Григорий Андреич, покуда метели не видать, послезавтра к яму вернуться, — без обиняков сказал Белосельский, когда ямщик поставил санки у почтовой станции, — глядишь, лошадьми разживусь.

Еще в пути Спиридов сговорился с ним и сразу же поехал к себе, в небольшое сельцо Еросимово, верстах в десяти от Клина.

Не ожидавшая сына мать расплакалась от внезапной радости.

— Не чаяла я, сынок, с тобой повидаться, хвораю, помирать собралась.

Как мог успокаивал Григорий мать, а сам едва сдерживал слезы. Последний раз он виделся с матерью, когда еще был жив отец. Постарела она с тех пор, сгорбилась. Передав подарки, не откладывая, засветло, придерживая бережно мать под руку, сходил Григорий с ней в церковь. Храм, как обычно в будни, был закрыт, но батюшка, увидав их, сразу же заторопился, одеваясь. В нетопленом храме зажег лампады, помянул в молитве усопшего раба Божия Андрея. Григорий с матерью поставили свечки, помолились. Мать пригласила батюшку к себе по случаю приезда сына. Собственно, батюшка был единственным человеком, с которым она хоть изредка отводила душу в беседах после церковных праздников.

После скромного застолья, которое все-таки затянулось до полуночи, так как батюшка оказался словоохотливым собеседником, все время откладывал «посошок», Григорий проводил его до дома.

— Что в столице-то? — спросил на прощанье раздевший батюшка. — Наследник, наслышаны мы, не особо почитает нашу веру православную?

Спиридов озадаченно ухмыльнулся: «Глухомань, а все божьи слуги ведают». Ответил, что знал:

— Слухом, батюшка, земля полнится. Сказывают, в храмах Петр Федорович, их высочество, кренделя выписывает во время богослужения, чуть не петухом поет.

— Не к добру сие, — закашлялся, прощаясь, батюшка.

Утром не спавшая почти всю ночь мать благословила сына и, прощаясь, плакала, прижимаясь к нему.

— Пора бы тебе, Гришенька, невестушку приискать. Вон Олешенька второй год женат, внуками меня в письмах радует.

— В море, матушка, одни русалки водятся, — пошутил сын. — Олешке-то сподручней, на берегу их, девок, хороводы. Обещаю, ежели попадется где в московских проулках, своего не упущу...

В Москву Волконский и Спиридов приехали солнечным полднем. У Тверской заставы начинали строить горки и балаганы к Рождеству. Князь предложил заехать сначала в контору, а потом вдвоем отправиться к его родственникам.

— Разместишься покуда со мной, а там видно будет, — уговаривал он Спиридова, но получилось по-другому.

В Адмиралтейской конторе, в Сухаревой башне, их встретил оставшийся за старшего майор Безобразов. Он сразу же обрадовал Спиридова:

— Я вам комнатку приискал, неподалеку, на Сретенке, у вдовой генеральши. И плату она обещалась брать умеренную.

Потянулись конторские будни. Первую недели Волконский ездил представляться градоначальнику, полицмейстеру. Все они суетились перед приездом императрицы, наскоро познакомились с новы директором Адмиралтейской конторы. Спиридов начал знакомство с посещения Русских, Арифметических и Геометрических классов. Размещались они здесь же в, Сухаревой башне, комплектовались преимущественно из обедневших дворянских семей, иногда из так называемых «однодворцев», имевших во владении всего по одному крестьянскому двору. Принимали в эти классы и сыновей «из дьяков и подьячих и других сословий» в возрасте от 10 — 12 до 20 дет. Объяснялся такой «разнобой» и по сословиям, и по возрасту тем, что дворяне, особенно состоятельные, с неохотой отдавали своих чад в морскую службу, полную опасностей. Дворянские дети, закончив школу, направлялись в Петербург, в Морскую академию. Из остальных сословий выходили неплохие писаря, чиновники, секретари в разные конторы Морского ведомства.

Как ни странно, в классах было тепло, «школяры» одеты, обуты, с сытыми физиономиями.

— Сие заслуга прежнего директора нашего, Леонтия Магницкого, царствие ему небесное, — искренне сожалели, вспоминая последнего своего начальника, учителя и добавляли: — Еще бескорыстно проявлял заботу о нашем заведении капитан-командор Чириков, да жаль помер весной без времени, хворый был, здоровье потерял в дальних вояжах.

Вскоре начались Рождественские праздники. В отличие от Петербурга, в Москве народные гулянья привлекали жителей не только состоятельных кварталов, но и большие массы простолюдинов с окраин. Глядя на разношерстные толпы гуляющих подле Красной площади и на Лубянке, на Новинском, неподалеку от Арбата, и на Девичьем поле, Григорий Спиридов с большим удивлением встречал среди ремесленников и ямщиков, прислуги и кухарок именитых князей и помещиков с семьями, бродивших парами богатых щеголей и благовоспитанных дам с мужьями, титулованных городских чиновников и офицеров. Они, как и все гуляющие, покупали пироги, пили сбитень и вино на площадях у палаток и веселились от души.

«Пожалуй, большинство московских бар и барынь, — размышлял Григорий, разгуливая по праздничным улицам, — еще не вознеслись над народными обычаями и не чуждаются простого люда, как сие уже привилось в столице». Заметил он среди разгуливающих и часто попадающихся, чинно следующих семействами людей вполне зажиточных, но отличающихся от окружающих более скромными манерами и некоторой застенчивостью, особенно сопровождающих их девиц. Он как-то спросил об этом у Волконского, который бывал часто в Москве в гостях у родственников.

— Сие обычное явление, — пояснил князь, — состоятельные да и средней руки помещики в зиму стараются вывезти своих дочерей в Москву, на смотрины. Авось приглянутся кому, в поместьях-то молодых людей не сыщешь. А ты что, брат, никак кого приглядел?

— Покуда, Иван Владимирович, на горизонте таковые не просматриваются, но ежели покажутся, тебе первому сообщу, — шутливо ответил Спиридов.

У него с Волконским, несмотря на разницу в положении, сложились вполне приятельские отношения. Сейчас, первые недели, Волконский большую часть времени находился у Белосельского.

Елизавета после приезда в Москву поселилась, как и раньше, в своем Марлинском дворце, в Немецкой слободе. По заведенному обычаю, начались увеселительные развлечения, балы, приемы, маскарады, разъезды. Белосельский всюду следовал за императрицей, и при нем безотлучно находился Волконский, а все дела в конторе вершил Спиридов.

Накануне Крещения в Сухаревой башне появилась заплаканная вдова капитан-командора Алексея Чирикова. Безобразов доложил, что она уже называлась не один раз.

— У покойного капитан-командора жалованье, сами знаете, было не ахти. В дальних вояжах более десяти лет пробыл. Чтобы семью обеспечить, в долги вынужден был забраться. Вдова его поведала: более шести тысяч рублей за ним долгу осталось. Отослал я ее прошение в Адмиралтейств-коллегию, ответов покуда нет, — рассказал майор.

Что мог ответить исстрадавшейся женщине лейтенант Спиридов, едва начавший осваиваться в закоулках бумажной бюрократии? Так или иначе, он по долгу службы обязан был ее выслушать, а по мере своей совести что-либо посоветовать.

— Бедствуем мы, — всхлипывала вдова, — Алексей Ильич по чести и душевности каждому способствовал нуждающемуся, в помощи не отказывал. А нынче я с пятью детками мыкаюсь, который день на хлебушек копейки не сыщешь. Долги с нас вычитают, далее-то как жить?

Спиридов знал, что долги может простить только верховная власть.

— Единственно, что могу посодействовать в вашей беде, советую подать челобитную матушке-государыне, токмо она в силах разрешить дело о невзыскании долгов.

Глядя на расстроенную горем женщину, Спиридов и сам сопереживал, знал, что и эта ее просьба может затеряться в бумажном ворохе канцелярий и оставить челобитчика вообще без ответа.

Между тем Адмиралтейств-коллегия слала запросы о пошивке парусов на московской фабрике, изготовлении в московских швальнях матросских мундиров и шляп, о наборе рекрутов для флота. Все это были необходимые для деятельности флота мероприятия, но они тянули за собой ворохи бумаг, к которым флота лейтенант не тяготел.

Морозными вечерами он пристрастился к чтении книг, которые прихватил с собой из Петербурга.

Все больше удивляла его мудрость мыслей, заложенных Петром I в статьи Морского устава. Штудировал главы, в основном касающиеся капитана и лейтенантов, вникал в обязанности артиллеристов и штурмана, лекаря и комиссара... Глядишь, когда стезя приведет командовать кораблем, поздно будет листать страницы Устава, надлежит отдавать распоряжения. К какой истинный моряк не мечтает стать капитаном, а быть может, и флагманом?

Но частенько, вчитываясь в некоторые постулаты, касающиеся флагманов, Спиридов восхищался заботой создателя флота о нравственном облике тех, кому будет вверена его судьба.

Статья третья «О качестве власти адмиральской» имела весьма примечательный раздел, который наводил на размышления не только о военном деле, но и заставлял взглянуть по-иному на окружающую житейскую действительность. А начинался этот абзац, как оказалось потом, библейским изречением: «И понеже корень всему злу есть сребролюбие, того для всяк командующий Аншеф должен блюсти себя от лихоимства и не только блюсти, но и других от онаго жестоко унимать и довольствовать определенным...»

Вчитываясь в эти слова, Спиридов вспоминал ненасытное стяжательство Меншикова и других вельмож в прошлом, при Петре и Екатерине, обогащение Бирона и пришлых немцев, когда «вся эта стая кормилась досыта и веселилась до упаду на доимочные деньги, выколачиваемые из народа» при Анне. А нынче чем лучше тот же Петр Шувалов или Бестужев, у которых то и дело появляются роскошные дворцы неизвестно на какие деньги? Добром сие не кончится. Рыба с головы гниет, воруют и на флоте, начиная с флагманов и кончая квартирмейстерам.

Наводили на раздумья и следующие, продолжаете главную мысль положения: «Ибо многие интересы Государственные чрез сие зло потеряны бывают. И такой командир, который лакомство велите имеет, не много лучше изменника почтен быти может; понеже онаго неприятель (хотя оный и верен) посторонним образом подарит и с прямого пути счесть легко может». Здесь-то Петр приравнивает без обиняков мздоимцев и воров к предателю державы, У Григория нет в этом сомнений.

Впечатляли Спиридова и заключительные слова этого раздела: «Того ради всякому командиру надлежит сие непрестанно в памяти иметь и от онаго блюстися. Ибо может таковым богатством легко смерть или бесчестное житие купить».

Суров был с хапугами Петр, но и милосердие в этом случае преступно, рассуждал флота лейтенант, припоминая казнь князя Гагарина, приговор смертной казни Змаевичу за хищения.

Перечитывая эту страницу устава, Григорий нет-нет да и прикладывал каждый вершок ее толкований к своему пути на флотской стезе за четверть века службы на море. Нет, не мог вспомнить ни одного случая переступления той незримой черты в его действиях и поступках, за пределами которой была бы замарана его честь. Оставалось немногое — сказать самому себе в подтверждение своих жизненных принципов: «Так держать, Григорий, на заданном совестью румбе!»

Как и во всяком деле, с которым соприкасался ранее Спиридов, он приучил себя во всем досконально разбираться: учился ли вязать в малолетстве морские узлы, на память знал, по какому случаю применяют каждый, присматриваясь к ходу и крену корабля, уяснял, как зависят они от силы и направления ветра, практикуясь с квадрантом, выспрашивал у штурманов самые надежные способы расчетов наблюдений солнца и луны, с канонирами высматривал наивыгодные углы наклона орудий для дальнобойности стрельбы.

Перечитывая первую строку статьи из петровского устава, он силился вспомнить, откуда взято знакомое библейское изречение, листал «Книгу книг» и не находил ответа. Пришлось обратиться к помощи священника из соседнего храма Троицы в Листах. В этой церкви Григорий присутствовал на всех богослужениях, сюда приводили на молитву школяров из Сухаревой башни, а священник относился к Свиридову весьма благожелательно.

Батюшка выслушал внимательно Григория и тут же, не заглядывая ни в какие святцы, поглаживая пушистую бороду, степенно начал пояснять:

— Сие изречение из первого послания Апостола Павла к своему соученику апостолу же Тимофею, и приводится в Новом Завете, во главе «О ложном и истинном богатстве».

Слушая батюшку, Спиридов удивлялся памятливости собеседника и, видимо, твердым знаниям богословия, а тот в свою очередь поинтересовался:

— А по какому поводу вам пришло на ум сие мудрое высказывание?

— Оно приводится императором Петром Великим в его книге «Устав Морской», — пояснил Спиридов.

— Воистину мудрейший умом был государь наш Великий, царство ему небесное, и в этом, в заботах о своем детище, флоте, уберегал его от заразы, ибо любовь к деньгам — ловушка для слабых духом и приведет их в конце концов к погибели.

Прощаясь, батюшка, видя любознательность молодого офицера, посоветовал:

— Заглядывай, сынок, почаще в Библию, в ней кладезь премудрости народной неисчерпаемый.

Кроме Устава и Библии, Спиридов с интересом и не без внимания вникал в нехитрые советы и рекомендации «Книги об эволюции или об экзерциции флота на море». С ее автором, Семеном Мордвиновым, впервые столкнулся он в самом конце службы на Каспии, потом встречался с ним в Кронштадте, тот командовал кораблем. Офицеры отзывались о нем с уважением, рассказывали, что он в молодости, еще при Петре, служил пять лет волонтером во французском флоте.

Старался Григорий не отставать и от новостей в белокаменной и вестей из столицы. Каждую неделю бегал в книжную лавку возле Почтамта на Мясницкой, покупал «Ведомости».

Солнце все больше времени зависало над горизонтом, зима заканчивалась. На площадях и лужайках Москвы сооружали балаганы, разбивали палатки торговцы, стучали топоры плотников, вырастали горки для катания на санках, любимой забавы и простого народа и состоятельных москвичей. Близилась масленица, или, как еще ее называли по старинке, сырная неделя. Любопытствовал, поглядывая на эти приготовления, и Григорий — в Кронштадте такого не увидишь. Ему уже начинала претить нудная канцелярская работа, и он все чаще подумывал, как бы поскорее с ней распроститься и снова окунуться в корабельную жизнь, не подозревая, что в его бытии скоро откроется новая глава...

Видимо, в Кронштадте потребовались знающие офицеры, и в преддверии зимы пришло предписание Волконскому и Спиридову возвратиться в Петербург. На этот раз они ехали врозь: Григорий Спиридов увозил из белокаменной молодую жену.

Все произошло как-то неожиданно и в то же время случилось как бы само собой.

В разгар масленицы, гуляя, как обычно, в флотском мундире и накинутой на плечи шинели, он забрел в Охотный ряд, где с ледяной горы с шумом и гамом, то и дело съезжали на санках в основном молодые люди, частенько валились в снег, хохотали, отряхивались и опять бежали на горку, чтобы скатиться вниз.

Будь у него санки, Григорий и сам с удовольствием ухнул бы в снежный сугроб ради озорства. На него поглядывали со смехом девицы, о чем-то перешептывались, хитро улыбаясь. Видимо, их интересовал незнакомый им флотский мундир, а быть может, и его владелец.

Внимание его привлекла одна пара, обладатели изящных санок: невысокая, молоденькая, шустрая голубоглазая девица в ладной беличьей шубке и такой же шапочке каталась вместе с подростком, совсем еще мальчиком, одетым в короткий, подпоясанный казакин.

Мало-помалу переступая, Григорий подвинулся к подножию горки и вдруг у самых его ног с размаху врезались в сугроб те самые санки. Их седоки повалились набок, барахтаясь в снегу. Невольно Спиридов шагнул к девице, подал ей руку и, поддерживая за талию, помог подняться. Смущенная девица покраснела, поправляя юбки и отряхивая с них снег.

— Не ушиблись? — кашлянув, спросил Спиридов.

Довольно миловидное создание, заправляя выбившиеся русые пряди, молча покрутило головой, а сзади раздался нетерпеливый голос мальчика:

— Ты что, Анютка, поспешай!

Он потянул девицу за юбки и побежал к горке.

Пока Спиридов поправлял мундир и осматривался, эта пара успела скатиться и за спиной раздался знакомый мальчишечий голосок:

— Господин офицер, сестрица приглашает вас прокатиться.

Теперь пришла очередь несколько смешаться Григорию. «В столице так не принято, но не идти же на попятную», — мгновенно решил он.

Сбросив шинель, он передал ее мальчугану и шагал к лукаво улыбающейся, переступавшей с ноги на ногу девице, ожидавшей в нескольких саженях от них.

Штиблеты вязли в снегу, поэтому представляться пришлось без привычного пристука каблуков, легким поклоном:

— Григорий.

Девица на мгновение растерялась, но тут же, бросив санки, развела обеими руками широкие юбки и чуть присела в реверансе:

— Анна. — Ее черноватые, в отличие от волос, бровки вопрошающе взметнулись.

«Сие мне уже известно», — ухмыльнулся про себя Григорий, без раздумий схватил санки и направился твердым шагом к ступеням, по которым с веселым галдежом взбирались люди на ледяную гору, не обращая на них никакого внимания.

С десяток раз съехали они с горки. Санки подскакивали на бугорках, перестукивали на стыках досок, иногда ходили юзом. Управляя санками, Григорий придерживал Анну за плечи. Она, видимо, не испытывала каких-либо неудобств и не проявляла неудовольствия, когда временами Григорий крепко стискивал на поворотах ее маленький, крепко сбитый торс.

Не прошло и часа, как они уже вместе тащили санки на гору, обмениваясь взглядами и переговариваясь. Анна успела рассказать, что приехала в Москву из Ярославской губернии с родителями, братом и младшей сестренкой погостить у дяди, который живет на Басманной. О Григории она смогла узнать только, что он моряк, служит в Кронштадте и в Москве — житель временный. Григорий, поглядывая искоса, отыскал мальчугана в толпе на пригорке и возле него отца с матерью и младшей сестренкой.

Закончив катание, Анна подошла к своим, и Григорий представился.

Отец Анны, средних лет, с добродушной улыбкой, поглаживая небольшую бородку, тоже отрекомендовался:

— Нестеров Матвей Иванович, из поместных дворян мы.

Григорий вызвался проводить Анну, и у калитки дома Матвей Иванович любезно предложил:

— Не откажите, прошу к нам, чайку с мороза откушать...

С того дня жизнь Спиридова потекла по новому руслу. Объяснились они с Анной в середине Великого поста, и тут же Григорий просил у отца ее руки. Скромную свадьбу сыграли в мае. Молодым отвел дядя светелку в своем двухэтажном доме на Басманной, и летние месяцы для них пролетели, «как ветром сдуло».

После Нового года Анна расставалась с Москвой и родными: Волконского и Спиридова отозвали в Петербург.

В Адмиралтейств-коллегии произошли перемены. «28 декабря слушано от адмирала, тайного советника, сенатора, князя Голицына сообщение, в котором объявляет изустный указ Е.И.В. о определении флота капитана Софрона Хитрово в Москву, в контору Адмиралтейских дел, которого он о приеме дел и команды ордеровал, а советника, князя Волконского, лейтенанта Спиридова и майора Безобразова отправить в Санкт-Петербург».

— Погляди-ка, — сказал Волконский, читая указание коллегии, — слава Богу, у нас наконец-то верховный начальник объявился. Как ты думаешь, кто?

Спиридов недоуменно пожал плечами.

— Князь Голицын Михал Михалыч, слыхал про такого? — поинтересовался Волконский.

— Слыхал краем уха, а каков он, не ведаю, — опять пожимая плечами, ответил Спиридов.

Старинный княжеский род Волконский знал неплохо.

— Начинал он службу при Великом Петре, я знаю достоверно, был в деле при Гренгаме, потом впал в немилость при императрице Анне, нынче в фаворе при дворе, министром пребывал, послом в Персию отъезжал, недавно ни с того ни с сего в адмиралы пожалован, — припоминал Волконский и закончил: — В годах он и в море десяток лет не хаживал.

Спиридов рассудил о перемене вполне определенно:

— Поживем — увидим, чем сия новинка для флота обернется...

Возвратившись после Рождества в Петербург, Спиридов разместил жену на первое время у Сенявиных. Дома их встретил младший брат, Сергей.

— Захворал я по осени, — виновато улыбаясь, объяснил он, — потому нынче и отпуск взял, а супруга пускай хоть до весны у нас живет, не в Кронштадт же ее зимой везти.

— Недельки через две-три обустроюсь и заберу, — возразил, посматривая на Анну, Григорий Спиридов, — пускай сразу прелести нашенского житья-бытья познает, быстрей обвыкнется.

Наскоро выпив чаю, он поспешил на Невский, в книжную лавку. Последние годы Григорий все свободное время проводил за чтением. В Кронштадте была всего одна книжная лавка, книги и журналы поступали туда редко, особенно зимой по бездорожью, поэтому, бывая в столице, он находил время побывать во многих книжных лавках.

Продавец сразу предложил ему небольшую книжицу.

— Полюбопытствуйте — нашего российского просветителя Михаилы Ломоносова похвальная речь государыне нашей.

Еще в бытность на «Варваре Великомученице» Спиридов захаживал в Морскую академию и там слышал имя Ломоносова, единственного ученого человека из русских в расположенной неподалеку академии наук.

Уложив отдыхать уставшую с дороги жену, Григорий, уединившись с Сергеем, расспрашивал о новостях в столице и в Кронштадте, а сам с интересом, открыл купленную брошюрку и прочитал на титуле.

— «Слово похвальное ея величеству государыне императрице Елисавете Петровне, самодержице всероссийской, говоренное ноября 26 дня 1749 года».

«Пожалуй, витиевато, но весьма благозвучно», — подумал Спиридов и спросил Сергея, слышал ли он что-нибудь о речи Ломоносова.

— В Петербурге до сей поры об этом толкуют, в особенности, кто помоложе, — ответил Сергей оживленно, — ассамблея Академии состоялась в прошлом году, там Ломоносов и речь держал. Мне говорил Алексей, в той риторике сказывает Ломоносов и про флот, но сам-то я не читывал.

На первых страницах автор, естественно, воспевал самодержицу, а потом воздал должное ее отцу. В свое время, четверть века назад, Спиридов слушал, еще юношей, Феофана Прокоповича и теперь, вчитываясь в напечатанные строки, машинально подумал, что слог Ломоносова в чем-то созвучен с речами Феофана. А вот и первое упоминание заслуг: «Представил бы я Петра именем великого... море новым флотом покрывающего... повелевая устроить полки ко брани и выходить флоту в море, осматривая строящиеся корабли, исправляющиеся суда и среди моря со дна восстающие пристани и крепости».

«Кратко весьма, но верно», — думал Спиридов, листая страницы, где Ломоносов прославлял Елизавету, наследницу дел Петра I. И здесь он не преминул упомянуть о прозорливости императрицы в морском деле.

«Флот готов к покрытию вод Балтийских, что в военныя приуготовления успевают, — сие все войну, от России наносимую, предвозвещает, но показует премудрость прозорливыя нашей Героини. Искусный мореплаватель не токмо в страшное волнение и бурю, но и во время кротчайшее тишины бодрствует, укрепляет орудия, готовит парусы, наблюдает звезды, примечает перемены воздуха, смотрит на восстающие тучи, исчисляет расстояния от берегов, мерит глубину моря и от потаенных водою камней блюдется».

Перечитывая ломоносовские рассуждения, Спиридов удивлялся не принятому восхвалению императрицы, а глубине знаний автора в мореходстве.

— Ломоносов, я погляжу, не менее мичмана сведущ в нашем деле, — закрывая книжицу, поделился он своим мнением с Сергеем, — а что князь Голицын, каково распоряжается? На флоте что о нем говорят?

— Покуда слышно — перепалка в Адмиралтействе, — ответил Сергей, — а в Кронштадте о нем ни слуху ни духу с десяток годков с лишком.

Прежде всего назначение князя Голицына — «высочайшее повеление иметь ему над флотом главную команду» — обернулось недовольством и сварой среди членов Адмиралтейств-коллегии, подогреваемых Белосельским и Мишуковым. Кто бы мог подумать и предположить о таком легкомыслии Елизаветы! Ладно, при Петре I. Голицын тогда, поднабравшись опыта за девять лет службы в голландском флоте, проявил себя в Гренгамском сражении. А потом его носило по «ухабам» на берегу, Анна Иоанновна отправила подальше от столицы, губернаторствовать в Астрахань. С воцарением Елизаветы фортуна повернулась к нему лицом, императрица с уважением относилась к последнему отпрыску древнего княжеского рода, верно служившего престолу на протяжении веков. Награды одна за другой украшали его грудь, почести и звания прибавлялись с каждым годом. Но флагманы флота, подзуживаемые Мишуковым, открыто роптали, не желая быть под началом у семидесятилетнего старца. И все же Елизавета настояла на своем, отправила Белосельского в Москву, а остальные понемногу утихомирились.

При новом высоком начальстве огорошило Спиридова первое назначение: его определили командовать придворными яхтами.

Петр I своеобразно прививал жителям Петербурга любовь к морю. Для начала он запретил строить мосты через Неву, принуждая всех, в том числе и вельмож, переправляться через реку в лодках. Больше того, издал указ, чтобы никто не смел в летнее время плавать на веслах, а только под парусами и наконец, учредил так называемую «Невскую флотилию». Всем зажиточным домовладельцам и достаточным людям розданы были безвозмездно парусные и гребные суда с тем, чтобы они содержали их в полной исправности и являлись бы по первому требованию к сборному пункту у крепости, где и поступали в распоряжение «невского» адмирала Потемкина. Государь сам участвовал в этой затее и предпринимал больше переходы к Шлиссельбургу или Кронштадту; неопытные мореходы выбивались из сил, борясь с морским ветром и волнами; окончание же похода заключалось веселым пиром в Летнем дворце, который задавал сам Государь.

Известно, что Петр показывал пример окружающим, брал с собой в море, в походы, правда небольшие, жену, детей, близких родственников. Со временем это вошло в привычку и стало традицией: царствующим особам совершать прогулки по морю. Для таких целей строили специальные прогулочные суда, яхты. Еще в бытность Петра, по его чертежам построили «золоченую» яхту «Елизавета», которая до сих пор находилась в строю. Кроме нее, для нужд царской семьи содержались еще две яхты. Они-то и составляли отряд придворных яхт, над которым стал начальствовать Спиридов. Назначение этих судов было и остается до сих пор необычным для военных кораблей, отсюда и порядки для них существовали особые. Подчинялись они только распоряжениям непосредственно царствующих особ или их приближенных. Содержание матросов было несравненно лучше, чем на флоте, а служебная лямка не обременяла. Другое лето яхты всю кампанию не снимались с якорей, и неделями экипажи изнывали от безделья. В это лето зачастили дожди, и поэтому матросам скучать не приходилось. Как только тучи затягивали небо на западе, боцман гонял их по реям, чтобы за минуту-другую отвязать паруса и, не замочив, спрятать. Отвязывали паруса и на ночь, вдруг утром пожалуют их величество и их высочества, попробуй быстро управиться с мокрыми, тяжелыми парусами.

Спиридов разместился на «Елизавете», у Семена Челюскина. Командир яхты был на десять с лишком лет старше Спиридова, но до сих пор ходил в мичманах. Сказалась прежняя служба в штурманах, их в ту пору не особенно жаловали. Вечерами засиживались, припоминали своих друзей по прежней службе. Спиридов больше прислушивался к рассказам Семена о странствиях по берегам и льдам Северного океана.

— Сперва-то Беринг послал меня в Екатеринбург, загодя присмотреть за выделкой якорей и другого железа. Отъехали мы тогда вместе с Овцыным, он в Казань за парусиной отправился, — начал издалека Челюскин.

Не один вечер пересказывал он, как взял его с собой в отряд земляк, Василий Прончищев, из Якутска отправились на север, вниз по Лене на дубель-шлюпке «Якутск», добрались до океана и зазимовали. Весной начали обследовать неизвестные острова, описывать побережье Таймыра.

— Тогда-то Василий и приболел цингой, а к осени совсем плох стал и помер, а следом и женка его верная, Татьяна, салютовали мы им и погребли подле друг друга. После я команду принял, довершил опись Таймыра.

Долго еще вспоминал Семен, как продолжал вместе с Харитоном Лаптевым в течение двух лет вояжировать по берегам Ледовитого океана, и в итоге составили точную карту полуострова-гиганта.

Вспомнил Челюскин и об Овцыне.

— Дмитрий-то нынче по заслугам и по совести оправдан. Второго ранга капитан, возместили ему и жалованье за прошлые годы, только за деньги здоровья не купишь, прихварывает он частенько.

Спиридов вспомнил их последнюю встречу, печальные глаза Дмитрия на исхудавшем, утомленном лице.

Для Спиридова вменялось иногда бывать на берегу, в Ораниенбауме, договариваться о провизии, налаживать снабжение яхт водой, узнавать, нет ли каких указаний от Адмиралтейств-коллегии. Общаясь с придворными и обслуживающей челядью, он поневоле узнавал дворцовые новости. Спустя месяц он уже знал, что императрица в последнее время все больше выражает недовольство взаимоотношениями четы наследников. Минуло пять лет их супружеской жизни, а желанный продолжатель династии так и не появился на свет. Да и как ему быть, когда супруги, по существу, живут порознь, у каждого свои интересы, свои взгляды на жизнь, противоположные цели в будущем. Если беспечный Петр Федорович знал, что престол ему достанется так или иначе, то его супруга все чаще задумывалась о своей незавидной участи. Ее проницательный ум начинал искать наиболее благоприятный выход из того унизительного положения, в котором она оказалась...

Вскоре Спиридову привелось пообщаться наяву с царствующими особами. Во второй половине июля затяжные дожди прекратились, за неделю установилась жаркая погода, и однажды Спиридова вызвал генерал-адъютант Петр Шувалов, давно пожалований Елизаветой в графы.

— Ее величество изъявило желание завтра совершить небольшой променад по морю. Изготовьте все, как положено, и будьте поутру у пристани. Провизию и напитки загрузите сего же дня. Вам подадут их к пристани.

— Позвольте узнать, ваше сиятельство, сколько персон предполагается к прогулке? — почтительно спросил Спиридов.

— Дюжины полторы, не менее, да прислуги дюжины две наберется. Имейте в виду, что ее величество будут сопровождать их высочества.

Далеко за полночь сновали шлюпки между пристанью и яхтой. Часть прислуги осталась ночевать на борту яхты. Матросы носились как угорелые, все понимали, что такие визиты могут обернуться и немилостью. Для салютов на яхте с каждого борта торчали по две пушчонки, возле них копошились канониры.

Едва взошло солнце, на первой шлюпке перевезли всю прислугу. Кареты с императрицей показались у пристани только к полудню. На первой шлюпке разместилась императрица и великокняжеская чета. Рядом с Елизаветой все время находился довольно молодой человек, миловидный и обходительный. «Видимо, это и есть новая симпатия Елизаветы, о которой мне давеча проговорился гвардейский офицер», — подумал Спиридов.

Камер-юнкер Иван Иванович Шувалов, которого впервые видел Спиридов, в свои двадцать три года лишь прошлой осенью был замечен императрицей и по «случаю» этому пожалован первым придворным званием.

Правда, раньше племянник Петра Шувалова не раз попадался на глаза великой княгине Екатерине. «Я вечно находила его в передней с книгой, — вспоминала Екатерина, — я тоже любила читать, и вследствие этого я его заметила; на охоте иногда я ним разговаривала; этот юноша показался мне умным и с большим желанием учиться, он также иногда жаловался на одиночество, в каком оставляли его родные; ему было тогда восемнадцать лет, он был очень недурен лицом, очень услужлив, очень вежлив, очень внимателен и казался от природы очень кроткого нрава».

Но томившейся без внимания своего супруга Екатерине, как заметил во время прогулки Спиридов, видимо, был далеко не безразличен другой камер-юнкер, молодой красавец и, наверное, балагур и повеса. Его то и дело подзывал к себе великий князь, они о чем-то переговаривались, поглядывая в сторону фрейлин, и хохотали...

В самом начале прогулки, когда яхта, отсалютовав императрице, снялась с якоря, Елизавета поманила к себе Спиридова:

— Погода, капитан, благодатная, пройдемся до Красной горки, но так подгадай, чтобы к вечеру быть нам в Петергофе: нынче у нас званый бал.

Благожелательный тон и несколько фамильярное обращение свидетельствовали о том, что императрица, по-видимому, помнила расторопного офицера с «Варвары Великомученицы», который не раз попадался ей на глаза в прошлом году в Москве. С любопытством бросала на него взоры и великая княгиня, ей тоже запомнился этот подтянутый офицер, с чисто русской физиономией, проницательным взглядом карих глаз, обрамленных темными ресницами.

Полуденное солнце заставило всех дам расположиться в удобных креслах в тени растянутого на шканцах тента. Они с интересом следили за сноровистыми действиями матросов, без суеты, но быстро и ловко выполнявшими распоряжения своего начальника. Из мужчин подле Елизаветы за ее креслом безотлучно находился камергер Шувалов. Его же дядя, Александр Иванович, с великим князем и его камергером прохаживались по противоположному борту, то и дело подзывая слугу с напитками.

Продолжая приглядывать за гостями, Спиридов подошел к стоявшему рядом с рулевым Семену Челюскину, который уверенно управлял судном.

Кивнув на молодцеватого камергера, он вполголоса спросил у Челюскина:

— Что за птица?

Не отрывая внимания от оживленных движений матросов, посматривая за борт на вспененную поверхность моря, Семен мельком взглянул на камергера и, наклонившись к Спиридову, негромко, чтобы не услышал вахтенный рулевой матрос, ответил:

— Князь Сергей Салтыков, недавно сосватал фрейлину государыни.

«А Семен, видать, здесь всю придворную свиту знает, который год с ними в море прогуливается», — пришло на ум Спиридову, и он перенесся мыслями в видневшийся в дымке Кронштадт: «Как-то там Анютка, который месяц носит?..»


На исходе осени у Спиридовых друзья отмечали радостное событие: на свет появился первенец, мальчик. Нарекли его в честь деда Андреем. Весной по заведенному порядку на предстоящую кампанию назначали командиров кораблей. Достигли цели неоднократные просьбы Спиридова отставить его от придворных яхт. «15 апреля Адмиралтейств-коллегия приказала учинить следующее, на нижеописанных кораблях и фрегатах быть командирами... на бомбардирском, на „Самсоне“, Григорию Спиридову».

Впервые бомбардирские корабли построил Петр I для действий против осажденного Азова. С той поры в составе русского флота постоянно находились эти военные суда. С крепким корпусом, относительно небольшой осадкой, вооруженные тяжелыми и дальнобойными мортирами, они были незаменимы при обстреле береговых укреплений и крепостей.

С некоторым волнением ступил на палубу «Самсона» лейтенант Спиридов. Впервые его встречала как положено, командой «Смирно!». Он принимал такие почести и раньше, когда правил «за командира» на фрегате «Россия» или на придворных яхтах, но то были суда для парадов и развлечений.

Теперь вымпел на грот-мачте свидетельствовал что он командует боевой единицей флота. «Самсоном» новый командир доволен, спущен на воду всего полтора года назад, сто футов длины с лишком, десяток пушек, две мортиры, в море теперь у него один начальник — флагман эскадры. Нынче он один в ответе за корабль, за каждого матроса. Спрос с них будет строгим, но справедливым, боцманам запретит пускать в ход линьки, а затрещины раздавать в крайнем случае — по делу и только нерадивым и лентяям. Чего греха таить, матрос матросу рознь. Один проворный, сметливый, другой недотепа да еще и с ленцой...

В предпоследний майский день Спиридов простился с женой и сыном. Они проводили его до калитки; Анна опять была в положении.

— Ежели что, повести немедля Сенявиных и дай знать братцу в Петербург, — еще раз напомнил Спиридов жене.

Шестую кампанию на Балтике не гремели пушки, разве что бывшие противники салютовали при встрече холостыми. И все же, когда соединенная эскадра покинула Ревельский рейд и направилась к Дагерорду, к берегам Лифляндии, флагман, как и в военную пору, выслал вперед дозорные корабли, две бомбарды, «Самсона» и «Юпитер», старшим в дозоре назначил Спиридова.

В отличие от армии, флот обязан хотя бы раз кампанию выходить в море, давать практику экипажам, где появилось немало рекрутов — новобранцев ни разу не бывавших в море, не испытавших, что значит в штормовую погоду, когда корабль волна кладет с борта на борт, карабкаться по вантам, подбирать или распускать в это время паруса и выполнять другие работы на палубе и в деках.

Кроме морской практики, флот обязан был демонстрировать соседям, приморским державам, свою мощь и готовность постоять за свои интересы. Поэтому такие выходы в море продолжались месяц-полтора, эскадра стояла половину времени на каком-либо далеком рейде, например у Тагалахта, как и было в этом плавании.

В конце июля корабли возвратились к своим портам в Ревель и Кронштадт и начали готовиться к зимовке. «Самсон» готовился втянуться в гавань, но нарочный, прибывший на шлюпке, передал командиру указание: срочно прибыть в контору командира порта.

«Кажется, на походе „фитилей“ не получал, на рейде никого не обидел», — перебирал в памяти Спиридов события последних дней, укрывая голову капюшоном от хлынувшего дождя.

В конторе начальник канцелярии, пожилой секунд-майор, порывшись в папках, достал бумагу и, откашлявшись, размеренным голосом зачитал:

— Коллегиею приказано учинить следующее, — остановившись на минуту, окинул Спиридова подобревшим взглядом и продолжал: — В капитан-лейтенанты возвести из лейтенантов Григорья Спиридова...

Поманив его, секунд-майор протянул перо и сказал:

— Извольте, новоиспеченный капитан-лейтенант, учинить роспись в объявлении вам указа Адмиралтейств-коллегии.

Открыв двери, Анна сразу почувствовала необычное настроение мужа. Обняв ее за плечи, он привычно крепко расцеловал жену, подошел люльке с уснувшим малышом, развернулся и смешно проговорил нараспев:

— Представляюсь, сударыня, по случаю возведения моей особы в ранг капитанский! По сему случаю я немедля отправляюсь за шампанским и Алексеем Сенявиным!


Жизнь военного моряка и в мирную пору полна непредсказуемости. Казалось бы, какие тут сюрпризы, особенно зимой. Море сковано ледяным панцирем, вмерзшие в лед корабли дремлют, укрытые от снега брезентовыми полотнищами, экипажи в береговых казармах размеренно, без авралов, день ото дня набираются сил к предстоящей летней кампании.

Но таким, относительно безмятежным, флотское бытие могли себе представлять моряки, пожалуй, только в Ревельской и Кронштадтской гаванях, поглядывая лунной ночью на безжизненные корпуса своих кораблей.

Между тем даже в лютые морозы в далеких казанских лесах артели валили отборную корабельную сосну, разделывали стволы, перетаскивали и волочили их к урезу рек, чтобы по весеннему половодью сплавить к Адмиралтейским верфям. А там, на стапелях в Петербурге или на Соломбале в Архангельске, не смолкали круглый год перестуки топоров, звон пил, гулкие удары кувалд по раскаленному железу, сопровождаемые монотонными звуками чекмарей, специальных деревянных молотков, которыми конопатчики намертво вгоняли пеньку в пазы обшивки корпусов судов.

На стапеля каждый день вместе с рабочими приходили экипажи, которым предстояло вести эти суда к месту назначения. Как обычно, людей не хватало, особенно офицеров.

Зимой в Адмиралтейств-коллегию поступил срочный доклад командира Архангельского порта с просьбой прислать толкового помощника командиру на 66-пушечный линейный корабль. Весной предстояло отправить его в Кронштадт.

Старший флагман Мишуков, долго не думая, предложил:

— По всем статьям подойдет командир «Самсона» Спиридов, он с Люисом прежде перегонял оттуда корабли.

Сказал — отрезал, какое ему дело до забот Григория Спиридова...

Приказ есть приказ, и Спиридов отправился в дальнюю дорогу. По пути завез Анну с детьми к брату Алексею. Тот размещался в небольшой квартирке в Измайловских казармах.

— В тесноте, не в обиде. Чаю, перетерпим до лета, а там полегчает, глядишь, и ты подоспеешь, — успокоил Алексей.

— Как знать, — вздохнул, глядя на жену, Григорий, — ежели море взбунтует наподобие прошлого раза, так и на зиму в Коле отстаиваться не пришлось бы.

Лето 1752 года на Севере выдалось в меру теплым, большей частью море выглядело безмятежным на всем переходе от Архангельска до берегов Норвегии.

Очередной рапорт командира Архангельского порта коротко гласил:

«Сего июня 5 дня корабли 66— и 54-пушечные отошли от причала и следуют на выход к бару. 9 июня выведены на рейд и велено следовать с первым попутным ветром».

О прибытии первого корабля сообщил рапортом же Главный командир Кронштадтского порта: «Августа 31 дня, как доносит капитан Озеров сего августа 28 о прибытии к здешнему порту от г. Архангельска 66-пушечного корабля под командою капитана Озерова, отправился 1 июля, 27 июля прибыл в Копенгаген и как для налития воды и за противным ветром стоял по 13 августа. К Ревелю прибыл 18 августа и стоял по 24 августа, а 28 августа прибыл благополучно».

Озеров остался доволен своим помощником.

— Знающий, расторопный, службу правит с особенным радением, — доложил Озеров свое мнение командиру Кронштадтского порта контр-адмиралу Люису...

Через пару дней Григорий отпраздновал возвращение с братом, распили бутылочку рома. Этого вина привез из Копенгагена Григорий целый ящик.

Премьер-майор Алексей Спиридов знакомил брата со столичными новостями, пересказывал армейские будни и начал разговор с вопроса:

— Манштейна-то не позабыл?

— Который адъютантом у Миниха состоял, а после сбежал к Фридерику?

— Он самый, — подтвердил Алексей, — нынче он у короля, поговаривают, в генералах ходит. Государыня-то требует его вернуть, как он за измену по суду к смертной казни приговорен. А Фридерик не дурак, такую птицу выпускать. Манштейн, поди, всю подноготную не токмо про войска ведает, а всех придворных Фридерику наизнанку выворачивает.

— А я в Холмогорах, когда ехал туда, слыхал, — Григорий оглянулся на распахнутую дверь в соседнюю комнату, где шумели дети и женщины, и понизил голос, — Брауншвейги-то в тех местах под стражей состоят, сама-то правительница давно померла, а ихний отпрыск врозь с отцом содержится под караулом.

Алексей, видимо что-то вспомнив, продолжал рассказ:

— Изловили прошлым месяцем злого умышленника, чуть было государыню в конфуз не ввел. Зубарев его кличут, подал прошение самолично в руки государыне, якобы руду знатную добыл в Исети, по золоту и серебру. Челобитную и руду ту перепроверили и оказалось, что все сие воровство, а сам-то тобольский купчишка — первый вор.

Григорий недоумевал:

— Что ж тут диковинного, мало ли на Руси мазуриков?

— А за него поначалу поручился Ломоносов Михайла, слыхал такого?

— Быть не может! — удивился Спиридов старший.

— В том и закавыка, — смеялся от души Алексей, — тот плут подменил у этого ученого мужа камушки и обвел его вокруг пальца. Добро, все он сам и признал в Сыскном приказе свои проделки. Вишь, схотелось ему деревеньку отхватить с крестьянами для заведения своего дела.

Заметил Григорий и некоторую перемену в Анне. Жена стала как-то по-особенному прислушиваться к каждому его слову, не торопилась высказаться, когда их мнения не совпадали. В то же время она выглядела побойчее прежнего и стала более словоохотлива.

За первым же чаепитием в кронштадтской квартире, уложив детей, заговорила о событиях на женской половине:

— В Петербурге, Григорий Андреевич, только и слышно про ветреницу Катерину, жену Петра Федоровича, как она муженьку рога наставляет.

Григорий вначале оторопел, ни таких оборотов речи, ни подобных выражений никогда не слышал от жены. «Знать, поднабралась ума у петербургских кумушек», — добродушно подумал он и с любопытством поддержал беседу:

— Кто же такой смельчак сыскался?

— Капитан гвардейский, твой тезка, Гришка Орлов. Бабы толкуют, красавец неписаный и своего не упустит.

— И где ты такие сплетни собрала? — беззлобно спросил Григорий.

— Измай